Aser (Sandr) Dees

Сын Солнца и Тени

Глава 1: Пробуждение во львиной шкуре

«Самый опасный человек

в мире — это историк, оказавшийся

не в том времени»

Пробуждение было не из приятных. Жара, запах благовоний, кожи и пота. Как будто попал в какой-то индийский храм во время праздника. Глаза упорно не хотели открываться, а в голове стоял гул похмелья, того самого, славного, после которого кажется, что черепную коробку кто-то аккуратно выскоблил тупой ложкой. Доносилась музыка — что-то томное, с дребезжащими струнами и монотонным бубном — и голоса, и громкий, раскатистый смех, слишком громкий для моей несчастной головы. Хорошо, что с каждой минутой в голове все прояснялось, туман рассеивался, и я смог наконец-то открыть глаза и посмотреть, куда это меня занесло на этот раз. Конференция в Дубае? Корпоратив, загулявший не в ту степь?

Картина, которая открылась, заставила мой, уже почти прояснившийся мозг, на секунду снова зависнуть в синем экране смерти.

Я сидел во главе стола. Не современного полированного, а длинного, низкого, грубо сколоченного из темного дерева, на котором стоял настоящий лес золотых и серебряных кубков, чаш, блюд с фруктами, лепешками и чем-то, напоминавшим жареное мясо. Вокруг — полно людей. Много людей. Все они были определенно персидской наружности — смугловатая кожа, темные, густые волосы и бороды у мужчин, выразительные черты лиц с крупными носами и губами. И одежда... О, боже. Это были не просто халаты, а настоящие шедевры. Парча с золотыми узорами в виде грифонов и львов, легкие, воздушные ткани с меховой отделкой, тяжелые шерстяные плащи с золотыми застежками в форме животных. Женщины носили яркие длинные платья, их волосы были красиво уложены и украшены золотыми лентами. На них были ожерелья из лазурита и сердолика. Свет от множества масляных ламп и факелов, воткнутых в стены, был настолько ярким, что казался почти осязаемым и слепил глаза.

«Реконструкторы», — первая мысль была успокаивающей и идиотской. «Очень богатые и безумно дотошные реконструкторы». Но запах — вот что вышибало эту версию напрочь. Запах не просто «пота», а немытого за долгие недели пути человеческого тела, смешанный с густым ароматом сандалового дерева и мирры, с кисловатым душком прокисшего вина и жира от жаровен. Нельзя заставить людей, особенно богатых, хотя бы несколько часов сидеть в такой духоте.

Мой язык прилип к небу. Я хотел воды. Рядом с моей правой рукой стоял массивный золотой кубок, украшенный гравировкой — царь на колеснице, преследующий львов. Внутри плескалось темно-красное вино. Не думая, я схватил его и сделал большой глоток. Вино ударило в голову — терпкое, густое, с явной ноткой смолы и пряностей. Настоящее. Очень настоящее.

— Вижу, наш наследник Кambujiya пришел в себя после пятого кубка сидонского! — раздался рядом хриплый, веселый голос.

Я обернулся. Рядом, чуть ниже, сидел мужчина лет сорока пяти, с лицом, обветренным и иссеченным шрамами, как старая карта. Его борода, черная с проседью, была заплетена в несколько мелких косичек. На нем был самый роскошный наряд из всех — темно-фиолетовый кафтан, через плечо перекинут плащ из, черт побери, настоящего леопардового меха. Глаза, темные и пронзительные, смотрели на меня с отцовской насмешкой и... ожиданием. В этих глазах читалась привычка командовать континентами.

**Каmbujiya.** Камбуджия. Древнеперсидское имя. Сердце в груди заколотилось так, будто хотело выпрыгнуть и спрятаться под стол.

— Он просто копил силы, Арташaтa, — отозвался другой голос, молодой и звонкий, слева от меня. — Чтобы еще немного послушать твои истории. Каждый раз одно и то же: «А вот когда мы с Киром гнали мидийцев...»

Я медленно повернул голову. Слева сидел юноша, почти мальчик, лет восемнадцати. Его лицо было удивительно похоже на мое — те же скулы, тот же разрез глаз, но без тяжести и усталости историка который неделю сидел в архиве и читал древние свитки. Его глаза светились озорством и обожанием, с которым он смотрел то на меня, то на старого воина. Он был одет проще, но не менее богато — тонкая белая рубаха, золотой пояс, на котором висел изогнутый кинжал в ножнах из слоновой кости.

Арташaтa. Арташaтa... Арташaтa... Мозг, накачанный знанием, лихорадочно работал, отбрасывая шелуху языковых изменений. Арташaтa. Артабарз. Артабарз? Нет. Артафрен? Ближе. Артафрен. Да. Артафрен, брат Дария? Нет, старше. Дядя? Сатрап...

А юноша... Брат. Это должно быть брат. Младший брат. Имя вертелось на языке, но я боялся его выговорить.

— Бардия прав, — сказал я, и мой собственный голос, низкий, хрипловатый от выпитого и сна, заставил меня вздрогнуть. Я говорил. Я говорил на древнеперсидском. Чисто, автоматически. — Твои истории, дядя, слаще любого вина, но от них клонит в сон. Особенно после того сидонского пойла.

Я произнес это почти машинально, полагаясь на какую-то мышечную память этого тела, на его привычки и манеру общения. И попал в точку. Старый воин — Артафрен — грохнул ладонью по столу, заставив звенеть посуду, и захохотал так, что, казалось, с потолка посыпалась пыль.

— Вот! Слышишь, мальчик? Наследник протестует! Говорит, мои рассказы — снотворное! А сам, я гляжу, проспал всю пирушку!

«Дядя». Значит, Артафрен. Брат Кира? Или двоюродный? Важно. Сатрап Лидии. Человек с огромной властью. А юноша — Бардия. Так и есть. Бардия. Смердис. Младший сын Кира. Тот, чья смерть (или узурпация) станет детонатором для взрыва всей империи. Тот, кого, по официальной версии, я должен буду убить. Меня тошнило. Но не от вина.

Я сидел в теле Камбиса II. За столом пировали знать империи Ахеменидов. Год... Какой год? Артафрен упомянул Сидон. Финикийский город. Значит, Финикия уже завоевана. Вавилон пал. Кир взял Вавилон в 539... Значит, сейчас примерно 538 год до нашей эры. Мне, Камбису, должно быть лет двадцать с небольшим. До смерти отца, Кира, осталось... восемь лет. До моей собственной смерти — шестнадцать. До кровавой каши гражданской войны — те же шестнадцать.

Паника, холодная и липкая, поползла от живота к горлу. Я сделал еще глоток вина, чтобы смыть этот ком. Действие. Надо было что-то делать. Хотя бы не опозориться в первую же минуту.

— Где отец? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Вопрос наследника о царе — самое естественное.

— Царь царей удалился с жрецами, — ответил Бардия, на мгновение потеряв озорной блеск в глазах. — Говорят, из Вавилона привезли новые таблички с пророчествами. Он хочет понять, как править этим... этим муравейником.

Вавилон. Да. Столица только что павшей Нововавилонской империи. Мы были в Персеполе? В Сузах? В Вавилоне самом?

— Мы в Сузах, брат? — уточнил я.

— В Сузах? — Бардия удивленно поднял бровь. — Нет. Мы все еще в Пасаргадах. Ты что, совсем вином выжег память?

Пасаргады. Родной дом. Первая столица. Еще не грандиозный Персеполь, а скромная (по меркам царей) резиденция. Значит, до смерти Кира еще не так близко. У меня есть время.

Я окинул взглядом зал. Теперь, когда первый шок прошел, я начал различать лица. Вот тот старик с птичьим профилем и руками, увешанными перстнями — точно жрец, маг. Зороастрийский жрец. Вот группа воинов в кожаных доспехах, с простыми, но добротными поясами — «рыцари» империи, знать из персидских родов. Вот темнокожий человек в египетском парике — дипломат или пленник высокого рода. Вавилонянин в длинной, бахромчатой одежде с выбритым черепом. Мидиец в остроконечной шапке. Все они смотрели на меня, на нашего стола. Ждали речей? Реакции? Я был центром этого малого круга власти.

Артафрен что-то говорил Бардии о лошадях, о новых породах из Бактрии. Я слушал вполуха, пытаясь ухватиться за мысль. Что я знаю? Я знаю, что всё это рухнет. Что этот смеющийся старый воин, возможно, будет воевать против моих преемников. Что мой милый брат станет либо жертвой, либо самозванцем, либо и тем, и другим. Что я войду в историю как сумасшедший тиран, осквернитель храмов. Что где-то тут, среди детей знати, возможно, бегает мальчишка по имени Дарий, сын Виштаспы, будущий великий царь и узурпатор, который сотрет нас всех с лица истории и перепишет ее под себя.

Мысль была горькой, как полынь. Но в ней же таилась странная, извращенная надежда. Я знаю. Я знаю всё. Я — историк, специалист по этому периоду. Я знаю каждую ловушку, каждое слабое звено. Я знаю, где споткнется Кир, где провалюсь я сам, где предаст Дарий.

Передо мной сидел Бардия. Живой, дышащий, верящий в меня. Ключ. Первый и главный ключ ко всему.

— Бардия, — сказал я, перебивая Артафрена. Мой голос прозвучал тише, но как-то иначе. Я видел, как брат насторожился. — Забудь на время о лошадях. Завтра, на рассвете, приди ко мне. Нам нужно поговорить. О Востоке.

— О Востоке? — Бардия оживился. — О походе? Отец говорил, что...

— Отец завоевал Запад, — перебил я его, глядя ему прямо в глаза, пытаясь вложить в взгляд всю серьезность, на которую был способен. — Но империя — как орел. У нее должно быть два крепких крыла. Одного — мало.

Я не был уверен, что донес мысль. Но в глазах Бардии вспыхнул не просто интерес, а настоящий, жадный огонь. Огонь амбиций. Хорошо. Пусть пока думает, что речь о военной славе.

Артафрен притих и смотрел на нас обоих своим ястребиным взглядом. Старый лис что-то почуял. Изменение в воздухе. Изменение в наследнике.

— Ты сегодня какой-то... другой, Каmbujiya, — медленно проговорил он, попивая вино из своего кубка. — Видно, сны были вещими.

«Вещими» — это не то слово, дядя, — подумал я. — Это был не сон. Это был учебник истории. И я только что решил переписать из него целую главу.

Я поднял свой кубок, обращаясь не только к ним, но и ко всему столу, ко всем этим вельможам, чьи имена и судьбы я теперь с ужасом начал вспоминать.

— За новые горизонты! — провозгласил я, и голос мой, к моему удивлению, прозвучал твердо и властно. — За империю, которой еще предстоит родиться по-настоящему!

Зал ответил гулом одобрения, звоном кубков. Они пили за абстрактную идею, за красивый тост. А я пил за свое безумное, невозможное решение. Я пил за то, чтобы спасти этого юного брата. Спасти отца. Спасти эту пьяную, пахнущую потом и золотом империю от самой себя.

И первый глоток этого решения был таким же горько-сладким, как вино на моем языке. Путь был ясен. Шагать по нему предстояло в полной темноте, где единственным фонарем было мое знание грядущих катастроф. И первый шаг нужно было сделать завтра на рассвете.

Но сейчас нужно было просто выжить на этом пиру. Не сказать лишнего. Не сделать того, чего не сделал бы настоящий Камбис. А для этого нужно было вспомнить, кем же он был. И с каждым глотком вина, с каждым взглядом на окружающие лица, обрывки памяти, чувств, привычек этого тела начинали медленно, как проявляющаяся фотография, складываться в моем сознании. Это было страшнее любого похмелья. Я исчезал. И чтобы остаться собой, мне предстояло стать им — Камбисом — лучше, чем он был когда-либо.

Глава 2: Утренние тени прошлого

«Чтобы изменить будущее,

нужно сначала пережить

настоящее.

И не сойти при этом с ума»

Утро было очень похоже на предыдущее пробуждение. Те же странные запахи, тот же свет, пробивающийся сквозь узкое окно с резными каменными решетками. Но хотя вчерашней духоты и похмельного гула не было, в голове стоял иной гул — от нахлынувших за ночь чужих воспоминаний и собственных мыслей. Осторожно встал с постели. Роскошной, конечно. Хотя «постелью» это можно было назвать с натяжкой: широкий деревянный помост, застеленный толстыми, ярко расшитыми коврами и десятками подушек разной формы и мягкости. Долго я буду к ней привыкать. Для нищего историка, живущего в маленькой квартире-студии на окраине Москвы, любая комната тут могла показаться роскошной. Не так, как дворцы Европы восемнадцатого века, с их позолотой и хрусталем, но где-то рядом. Роскошь здесь была иной — плотной, вещественной, осязаемой. Золото не лепнина, а тяжелые слитки в отделке. Драгоценности не бриллианты, а массивные самородки лазурита, сердолика, бирюзы. Богатство, которое можно было взвесить на ладони.

Еще слуги. Сразу несколько человек, как только я сделал первый шаг, материализовались из ниш в стенах, словно тени. Они окружили меня и начали один только им ведомый ритуал. Молчаливый, отточенный до автоматизма. Ни один не смотрел мне прямо в глаза. Их взгляды были прикованы к моим рукам, ногам, плечам, предугадывая любое движение.

Сначала — ванная. Чтобы ни говорили историки из будущего, люди древности все-таки любили мыться. И у персов, как и у римлян позже, была сеть общественных бань в крупных городах. Личная ванная принца представляла собой отдельную комнату с каменным полом, по которому текла в желобе свежая вода из акведука. Сама «ванна» — большой, в человеческий рост, медный таз, уже наполненный теплой, почти горячей водой. Пар поднимался от нее, смешиваясь с ароматом кедрового масла, которое кто-то уже капнул в воду.

Меня раздели — быстрыми, ловкими движениями, без суеты. Я замер, подавив неловкость. Тело, которое я видел, было телом атлета: широкие плечи, рельефные мышцы на животе и руках, шрамы — тонкие белые линии на предплечье, на бедре. Следы клинка, укус стрелы. Тело воина. Я сглотнул. Мое старое тело, тело Арсена, с его сутулыми плечами от долгого сидения за книгами и легким брюшком от пива, казалось теперь чем-то нереальным, кукольным.

Я погрузился в воду. Жар обжег кожу приятной болью, размягчая мышцы, прогоняя последние остатки сна и смятения. Один из слуг, пожилой мужчина с лицом, похожим на высохшую грушу, начал натирать мне спину куском грубой пемзы, а другой поливал голову теплой водой из кувшина, смывая вчерашнюю сажу и пот. Я закрыл глаза, пытаясь ухватиться за мысли.

Вчерашний пир. Бардия. Клятва. Это было реально. Не сон. Я сделал первый шаг. Теперь нужно было двигаться дальше, но как? План у меня был, но он был похож на карту звездного неба: красиво, масштабно и абсолютно бесполезно для того, чтобы найти дорогу к колодцу. Нужны были конкретные, мелкие, ежедневные действия. И первое из них — не облажаться до приезда отца.

Меня вытерли кусками самой мягкой, тонкой льняной ткани — такой, которую в моем мире выставляли бы в музеях. Потом начался ритуал одевания. Это был настоящий квест. Сначала — длинная, до колен, белая льняная рубаха (кандис). Потом — шерстяные штаны, узкие и довольно удобные. Затем — главный элемент, верхний кафтан. Мне подали кафтан цвета темного вина, расшитый по краям и на груди золотыми нитями в виде стилизованных грифонов. Он был тяжелым, но сидел на удивление хорошо, подчеркивая ширину плеч. Его затянули широким кожаным поясом, на который мне же самим прицепили ножны с кинжалом — изящным, с рукоятью из обсидиана. Каждое движение слуг было выверено. Они знали, какая застежка куда, как расправить складку, как завязать шнурки на сапогах из мягкой красной кожи.

Сапоги… Вот это был вызов. Я привык к кроссовкам. А тут — что-то среднее между ботинком и портянкой. Но слуги справились и с этим, их пальцы летали со скоростью, достойной фокусника.

Потом — волосы и борода. Меня усадили на табурет. Пожилой слуга с невероятно нежными для его грубых рук пальцами начал расчесывать мою бороду и волосы деревянным гребнем, смазанным каким-то ароматным маслом. Потом он заплел несколько тонких косичек в бороде, вплетая в них золотые нити и мелкие бусины лазурита. То же самое — с волосами. Я сидел, оцепенев. В зеркале из полированной бронзы на меня смотрел персидский аристократ. Чужой. Очень чужой. И очень важный.

— Ваша тиара, господин, — произнес пожилой слуга впервые за весь ритуал. Его голос был тихим и скрипучим, как старая дверь. Он подал мне нечто, от чего у меня перехватило дыхание. Это был не просто головной убор. Это был символ. Узкая золотая полоса, которую предстояло надеть на лоб. Но она не была гладкой. На ней был вычеканен целый рассказ: в центре — Ахура Мазда в крылатом диске, по бокам — два льва, терзающих быков. Края украшали инкрустации из бирюзы и сердолика. Я взял ее в руки. Она была холодной и невероятно тяжелой. Не физически, а метафизически. Надеть это — значит принять на себя всю тяжесть статуса наследника.

Я медленно поднес ее ко лбу. Слуга поправил застежки сзади. Тиара села идеально, как будто была отлита специально для этой головы. Что, в общем-то, скорее всего, и было правдой. Теперь образ был завершен. Принц. Наследник. Камбис.

— Господин Камбуджия желает позавтракать? — спросил слуга.

Желудок отозвался урчанием. Я кивнул.

— В саду. И… позовите ко мне моего брата, Бардию. Если он еще не уехал на тренировку.

Слуга склонил голову и растворился. Меня повели через лабиринт коридоров. Дворец в Пасаргадах, как я теперь понимал, был не одним зданием, а комплексом павильонов, соединенных крытыми переходами. Стены были из сырцового кирпича, но облицованы резными плитами известняка с рельефами: шествие данников, сцены охоты, те самые крылатые быки — шеду. Воздух был прохладным и свежим, пахнущим глиной, водой и далеким дымом очагов.

Сад, куда меня привели, был оазисом в прямом смысле. Небольшой прямоугольный двор, в центре которого бил фонтан, окруженный четырьмя каналами, делившими пространство на квадраты. В квадратах цвели розы, лилии, пряные травы. Под навесом из виноградной лозы стоял низкий стол и подушки. Меня усадили. Через мгновение появилась еда: плоские лепешки из дымящейся печи, белый сыр в глиняной миске, мед в сотах, свежий инжир и виноград, и кувшин с чем-то, что пахло мятой и ячменем — похоже, легкое пиво.

Я уже собирался отломить кусок лепешки, как услышал быстрые шаги. Бардия ворвался в сад, как ураган. Он был в простой тренировочной тунике, перепачканной пылью и потом, волосы растрепаны, лицо сияло.

— Брат! Я уже оттренировался! Конь сегодня просто летал! — выпалил он, не глядя на еду, и плюхнулся на подушку напротив. Затем его взгляд упал на меня, и сияние на его лице немного померкло, сменившись почтительным любопытством. — Ты… сегодня выглядишь очень официально.

— Приходится, — сказал я, отламывая кусок лепешки и макая его в мед. — Наследник не может ходить в запачканной тунике. Хотя, должен признать, завидую твоей свободе.

Бардия смущенно хмыкнул и схватил горсть винограда.

— Ты вчера говорил о Востоке, — напомнил он, жуя. — И о разговоре. Я всю ночь думал. Что ты имел в виду? Ты хочешь, чтобы я возглавил поход? Отец никогда не доверит целую армию мне одному.

Я отпил из кубка с ячменным напитком. Он был терпким и освежающим.

— Я говорил не о конкретном походе, Бардия. Я говорил о миссии. Отец завоевал земли. Но завоевать — не значит удержать. На Востоке — Бактрия, Согдиана, земли саков. Кочевники. Их нельзя победить в одном сражении и поставить сатрапа. Их нужно… понять. Приручить. Или сделать такими союзниками, чтобы они охраняли наши границы лучше любых крепостей.

Бардия перестал жевать, внимательно слушая.

— Ты предлагаешь не воевать, а… договариваться?

— И воевать, и договариваться, — поправил я. — Но умный воин знает, когда меч бесполезен. Я хочу, чтобы ты стал нашим экспертом по Востоку. Изучи их обычаи, язык, что им нужно. Золото? Земли? Защита от других племен? Узнай. А для этого… — я сделал паузу для эффекта, — …тебе нужна не армия. Пока что. Тебе нужна свита. Переводчики, торговцы, несколько верных воинов. И моя полная поддержка. Ты отправишься на восток не как завоеватель, а как… посол и исследователь. Царский сын, который хочет узнать свои будущие владения.

Глаза Бардии загорелись азартом первооткрывателя. Это был совсем другой масштаб, чем просто вести полки. Это была тайная миссия, доверие, уникальная роль.

— Отец разрешит? — спросил он, но в его тоне уже звучала уверенность, что я это устрою.

— Отец доверяет мне, — сказал я, и в голосе прозвучала та самоуверенность, которую я старался в себе воспитать. — А я доверяю тебе. Мы представим это как разведку перед большим походом. Для блага империи.

— Когда? — Бардия уже был готов сорваться с места.

— Не так быстро, — я улыбнулся. — Сначала тебе нужно кое-кого встретить. И кое-чему научиться.

— Кому? Чему?

— Сегодня, после полудня, я представлю тебя одному вавилонскому торговцу. Он двадцать лет водил караваны в Бактрию и обратно. Он знает все тропы, все племена, все обычаи дарения подарков и… принятия даров. Ты будешь учиться у него. А учиться, брат, нужно даже царским сыновьям.

Бардия кивнул с такой серьезностью, что стало почти смешно. В его глазах я увидел не просто жажду славы, а искру настоящего интереса. Хорошо. Первый ученик принят. Первый кирпич в стене альтернативного будущего был положен.

А у меня впереди был день, полный других, менее приятных дел. Нужно было разобраться с теми сановниками, чьи имена фигурировали в вчерашнем списке «неучтенных трофеев». И нужно было готовиться к возвращению Царя Царей. Моего «отца». От одной этой мысли мед во рту стал отдавать горечью.

Глава 3: Река времени и камень власти

«Царь должен быть подобен реке:

гибок на поверхности,

но несокрушим в своём течении

к морю»

После того как Бардия меня покинул, я задумался, что мне дальше делать. Сейчас конец осени, и вчера мы праздновали взятие Вавилона Киром, а это 539 год до нашей эры, и примерно через четыре — пять месяцев меня коронуют как царя Вавилона. И тут встает извечный вопрос: что делать и кто виноват.

Если на второй вопрос у меня не было ответа, ну не знал я, кто отправил меня в прошлое в тело царевича древней империи, то на первый я мог дать ответ. Точнее, были варианты, что делать. Первое: я ничего не делаю и живу прекрасную жизнь. Второе: воспользуюсь шансом и изменю историю. Мне, вечному идеалисту и книжному червю, больше импонировал второй вариант. А для этого нужен был не просто план, а глубокое понимание системы, в которую я заброшен. Через год у меня в руках будут формальные ресурсы одной из крупнейших держав мира, и этим можно было воспользоваться. Но чтобы ими воспользоваться, нужно было знать, где находятся рычаги, а где — спусковые крючки самоуничтожения.

А пока нужно было заново знакомиться с теми, кто помогал управлять империей. В отсутствие царя именно я, как наследник, был его «глазами и ушами» в Пасаргадах. И хотя память Камбиса была при мне, она была отрывочной, смутной и проходила через призму его характера — вспыльчивого, подозрительного, больше обращенного к военным, чем к бюрократам. Мне же нужно было самому взглянуть на них и дать собственную оценку. И, честно говоря, помимо холодного расчета, во мне горел чисто исторический азарт. От одной мысли о том, что я только что говорил с самим Бардией, сыном Кира Великого, историк внутри меня бился в экстазе. Я ходил по коридорам, по которым ступала нога основателя империи, дышал тем же воздухом, что и сотни персонажей моих научных статей. Это был живой музей, и я оказался внутри экспозиции.

Так что, сказав слугам, что мне нужен воздух и я отправляюсь осматривать дворец, я вышел из своих покоев. Меня не сопровождала толпа — лишь два молодых персидских воина из личной стражи на почтительной дистанции и Вахта, следовавший в двух шагах сзади, готовый в любой момент ответить на вопрос.

Пасаргады не поражали гигантизмом, как поздний Персеполь. Их красота была в строгости, простоте и удивительной гармонии с ландшафтом. Дворец был скорее комплексом из нескольких павильонов, соединенных крытыми переходами и открытыми двориками. Стены из светлого известняка и темного песчаника, резные каменные рельефы, изображавшие гениев-хранителей с четырьмя крыльями — шеду. Прохлада осеннего утра смешивалась с запахом влажной глины, кедрового дерева и далекого дыма.

Первым делом я направился туда, где, согласно памяти Камбиса, располагались административные помещения — «Дом Писцов». Это было длинное, низкое здание с множеством небольших комнат. Войдя внутрь, я был оглушен тишиной, нарушаемой лишь скрипом стилосов по глине и шелестом папируса. Десятки мужчин сидели на циновках, склонившись над табличками. Воздух пах пылью, сырой глиной и тминным маслом, которым, видимо, смазывали кожные переплеты.

Мое появление вызвало легкий переполох. Писец у входа, пожилой вавилонянин с бритым черепом, увидев меня, уронил стилос и замер в неловком полупоклоне. Я сделал успокаивающий жест.

— Продолжайте работу. Я просто хочу понять, как работает сердце империи.

Мои слова, переведенные Вахтой (я сказал их на персидском, но для многих писцов родным был арамейский или аккадский), вызвали лишь еще большее недоумение. Наследник, интересующийся их работой? Раньше такого не было, да он ходил сюда вместе с отцом, но один не разу. Он любил чтобы все отчёти приносили ему в тронный зал.

Я подошел к одному из столов. Писец, молодой парень с умными, испуганными глазами, сидел над огромной табличкой с колонками цифр.

— Что это? — спросил я, указывая.

— У-учет… учет ячменя, господин, — залепетал он. — Из сатрапии Лидия. Поступление в царские амбары Суз.

— И все сходится? Нет ли расхождений между тем, что отгрузили в Сардах, и тем, что приняли здесь?

Парень взглянул на меня, будто я спросил о секретах полета. Его страх сменился профессиональным азартом.

— Есть небольшая недостача, господин. На уровне естественной убыли при перевозке. Но… — он понизил голос, — …в отчете из Сард завышены изначальные объемы. Примерно на пять процентов. Это… обычная практика сатрапских чиновников.

«Коррупция. Системная. Уже на этом уровне», — пронеслось у меня в голове. Я кивнул, как бы благодаря за информацию, и двинулся дальше. Взгляды, полные любопытства и страха, провожали меня.

Следующей точкой стал военный двор — обширный плац, вымощенный камнем, где тренировались воины царского гарнизона. Здесь пахло потом, конским навозом и маслом для доспехов. Гул голосов, звон металла, команды инструкторов. Я остановился у края, наблюдая, как две группы молодых персов отрабатывают приемы с большими плетеными щитами (спарами) и копьями. Их движения были отточенными, мощными. Это была элитная пехота — «бессмертные», пока еще не носившие этого громкого титула.

Ко мне сразу же подошел начальник гарнизона, рослый детина с седыми висками и шрамом через левый глаз — человек по имени Аспачит.

— Принц Камбуджия! Не ожидали видеть вас здесь. Проверить боеготовность?

Его тон был уважительным, но в нем сквозила уверенность профессионала, который знает свое дело и не ждет вмешательства дилетантов.

— Скорее, отдать дань уважения тем, на ком держится безопасность трона, — сказал я, и это прозвучало искренне. — Как моральное состояние людей? Хватает ли провианта, оружия?

Аспачит нахмурился, оценивающе глянув на меня.

— Состояние отличное. Провиант идет регулярно. Правда, качество зерна с некоторых складов… оставляет желать лучшего. Иной раз приходится доплачивать из казны гарнизона за свежее. Но это мелочи.

«Мелочи». Еще один симптом. Армия, вынужденная решать хозяйственные проблемы самостоятельно, — это армия, которая начинает чувствовать себя отдельной силой, независимой от центра.

— Составьте мне список таких «мелочей», Аспачит, — сказал я тихо, но так, чтобы он услышал каждое слово. — С указанием складов и поставщиков. Царь и я должны знать, где система дает сбой.

На лице военачальника промелькнуло удивление, а затем — медленное понимание. Он кивнул, уже без тени снисходительности.

— Будет исполнено.

Последним я заглянул в небольшой храм Ахура Мазды, расположенный в отдельном павильоне у царской резиденции. Там царила особая, давящая тишина. Горел вечный огонь на алтаре, за которым наблюдал молодой маг в белых одеждах. Увидев меня, он не проявил ни страха, ни подобострастия, лишь почтительно склонил голову.

— Огонь горит ровно, принц. Воля Мазды не нарушена.

— Это радует, — ответил я. — А что говорят жрецы о новых подданных империи? О вавилонянах, поклоняющихся Мардуку, об иудеях, чтящих своего единого Бога?

Вопрос был провокационным. Молодой маг смутился.

— Есть только один истинный путь — путь Аши (Истины и Порядка). Но… великий Кир повелел не оскорблять богов покоренных народов. Мы молимся, чтобы свет Мазды со временем озарил и их.

«Терпимость как политика, но идеологическая монополия как цель», — отметил я про себя. Жречество было мощной консервативной силой, но пока сдерживаемой волей самого Кира.

Возвращаясь к себе, я анализировал увиденное. Ахеменидская империя пока была разрозненными странами, которые мало имели общего между собой. И эта разрозненность сохранится и спустя 2500 лет. Ближний Восток останется такой-же кучей разных стран, которые будут воевать между собой за клочок земли, и даже единая вера в этом никак не поможет. Сейчас даже единой веры не было, каждый молился своим богам и как-то всех сделать последователями Ахури-Маздо не было возможным.

И пока она держалась лишь на военном превосходстве Куруша как военачальника и личной верности людей к нему. Как только его не станет, очень многие бывшие завоеванные им государства сразу же объявят себя независимыми. И сейчас моя задача была повторить успех Дария, но уже со знаниями человека 21-го века. А то потом мне придется, как в оригинальной истории, несколько лет усмирять их. И я думаю, лучше это сделать, пока Куруш жив и сатрапии просто побоятся его авторитета.

И я начал вспоминать, что реформи Дария разделять сатрапии, как он, мне пока никто не позволит, но другие его идеи можно взять себе на заметку и немного их изменить, опираясь на опыт других государств этой эпохи.

Четыре месяца — такой срок был у меня до того момента, как я отправлюсь в Вавилон. За это время нужно было составить четкий план реформ, особенно юридический и налоговый, и представить его отцу, и как-то его заинтересовать в необходимости этих реформ. Несмотря на всю гениальность Куруша, у него были и ошибки, а именно оставление в руках знати завоеванных стран власти. И не будь после него наследника в моем лице, могло статься, что Ахаменидская империя повторила бы судьбу пока еще не появившейся Македонской империи. Что и произошло сразу после смерти Камбиса.И для его составления мне нужны были знающие люди, нужно было завоевать авторитет среди знати Пасаргад и начать формировать свою свиту, которая поможет мне в правлении Вавилоном. И самое главное — начать набор в свою гвардию и на основе которой развернуть армию уже в Вавилоне на основе греческой фаланги и римского легиона.

Глава 4: Фундамент из тряпья и сирот

«Империи строятся на крови,

но держатся они на чернилах.

И иногда чернила стоят дороже,

чем кровь».

Я сидел в «Доме Писцов» уже третий час, и моя спина, непривычная к сидению на циновках, начинала откровенно бунтовать. Передо мной возвышалась стопка глиняных табличек — отчеты о сборе налогов в Парсе за прошлый год. Чтобы просто перенести эту кучу из архива, потребовалось два крепких раба. Чтобы прочитать это и свести дебет с кредитом, мне, кажется, потребуется вторая жизнь.

Я отложил увесистый кусок глины, покрытый клинописью, и потер виски. Это было невыносимо. Бюрократия Ахеменидов, унаследованная от Элама и Ассирии, была громоздкой, тяжелой и… пыльной. В прямом смысле слова. Каждое административное решение весило килограмм. Отправка письма в соседнюю сатрапию превращалась в караванную операцию по перевозке обожженной грязи.

— Ваше Высочество, — тихо произнес писец, видя мое раздражение. — Если табличка слишком тяжела, я могу позвать чтеца…

— Тяжела не глина, — буркнул я на персидском. — Тяжела система.

Я встал и подошел к узкому окну, впуская в легкие свежий воздух. Мысли, как это часто бывает в моменты скучной рутины, перескочили с налогов на более насущную проблему. Безопасность.

Вчерашний разговор с Бардией был успехом, но это был лишь первый, самый легкий шаг. Я знал историю. Я знал, что как только умрет Кир (а это случится в походе против массагетов, если я не вмешаюсь, или где-то еще, если вмешаюсь), начнется хаос. Знать, эти гордые главы семи кланов, будут рвать власть зубами. И у меня, Камбиса, в их глазах был один фатальный недостаток — я был слишком «царским». Слишком независимым. Или, как они скоро начнут шептать, «безумным».

Мне нужна была сила. Не армия империи, которая верна тому, кто платит и кто побеждает. Мне нужна была личная сила. Гвардия. Люди, которые не задают вопросов. Люди, для которых я буду не просто царем, а отцом, богом и смыслом жизни.

В голове всплыла картинка из учебника истории Османской империи. Acemi Ocağı — корпус аджеми-огланов, «чужеземных мальчиков». Предтеча янычар. Система девширме — налог кровью, когда у христианских подданных забирали детей, обращали в ислам и воспитывали из них идеальных солдат, преданных только султану. У них не было семей, не было родовых связей, не было прошлого. Их семьей был полк, их отцом — султан.

Идея была гениальной и чудовищной одновременно. Но применить ее здесь, в Персии VI века до нашей эры, в чистом виде было невозможно. Во-первых, здесь не было христиан. Во-вторых, если я начну отбирать детей у свободных персов или мидийцев, меня зарежут в собственной постели раньше, чем эти дети научатся держать деревянный меч. Персы — не бесправные райяты, они гордые воины.

— Но кто сказал, что нужно отбирать? — прошептал я, глядя на суетящихся во дворе слуг.

Мир полон лишних людей. Сироты, чьи родители погибли в бесконечных войнах Кира. Дети рабов, которые для хозяев лишь лишний рот, который нужно кормить, пока он не вырастет и не начнет работать. Незаконнорожденные отпрыски бедноты, выброшенные на улицы Вавилона, Суз и Экбатан.

Биомасса. Страшное слово, но именно так на них смотрел древний мир.

Если я создам аналог Acemi Ocağı, но наберу туда не по принуждению, а через «спасение»? Выкуплю детей рабов — это стоит копейки, особенно если брать малышей лет пяти-семи. Соберу сирот, умирающих от голода в подворотнях. Для них я стану спасителем. Я дам им еду, одежду, крышу над головой. А взамен заберу их души.

Я создам школу. Закрытую. Назову её… скажем, «Дом Львят» или что-то благочестивое, вроде «Приют милости Ахура Мазды». Официально мы будем растить там слуг, писцов, помощников для дворца. Неофициально — это будет инкубатор для моих преторианцев.

Двадцать человек для начала. Первый взвод. Те, кто вырастет вместе со мной. Я научу их не только махать акинаком. Я дам им дисциплину римских легионеров, фанатизм ассасинов и… современные знания о тактике. Через десять лет эти двадцать превратятся в офицеров, которые будут командовать сотнями таких же «львят». Это будет армия, не связанная ни с одним персидским родом. Армия, которую невозможно подкупить, потому что деньги для них не будут иметь смысла вне служения мне.

План был хорош. Он был жесток, циничен и абсолютно в духе эпохи. Но он упирался в стену, о которую разбивались мечты всех реформаторов.

Деньги.

Серебро. Золото. Сикли и таланты.

Быть принцем — не значит иметь бездонный кошелек. Да, я ел на золоте, но это было золото отца. Казна контролировалась казначеями Кира. Если я потребую выделить средства на покупку пятидесяти детей-рабов и их содержание, об этом завтра же узнает весь двор. Пойдут слухи. Зачем наследнику странный приют? Уж не собирает ли он личную банду? Артафрен и другие старые лисы сразу почуют неладное.

Мне нужен был «черный бюджет». Теневая касса. Источник дохода, который принадлежал бы только мне и о котором никто не думал бы как об угрозе. Торговля? Наследнику не к лицу торговать, засмеют. Война? Пока нет войны.

Я вернулся к столу и с ненавистью посмотрел на глиняную табличку.

— Глина… — пробормотал я. — Тяжелая, неудобная глина.

И тут меня осенило. Взгляд метнулся к свитку папируса, лежавшему отдельно, как драгоценность. Египетский папирус. Безумно дорогой, хрупкий, редкий. Египет еще не завоеван, поставки идут через финикийских купцов, которые дерут три шкуры. Пергамент? Кожа животных. Хороший пергамент стоит целое состояние, на нем пишут только царские указы и священные тексты Авесты.

А империя растет. Бюрократия пухнет. Ей нужно на чем-то писать. Ей нужен носитель информации, который был бы легче глины, дешевле пергамента и доступнее папируса.

Бумага.

Я замер. Сердце начало отбивать ритм быстрее. Китайцы изобретут бумагу из шелковых очёсов, а потом из луба тутового дерева где-то через пятьсот лет. В Европу она попадет через арабов спустя полтора тысячелетия.

Но что такое бумага? Это просто растительная целлюлоза, размолотая в кашу и высушенная на сетке.

В Персии нет тутового дерева в промышленных масштабах (пока). Зато здесь есть лён. И конопля. И тонны, просто тонны старого тряпья. Паруса с кораблей в Персидском заливе. Старые туники. Обрывки канатов. Все это — готовое сырье. Тряпичная бумага. Та самая, на которой писали в Европе до появления древесной целлюлозы. Она прочная, долговечная и, главное, сырье для нее валяется под ногами.

Если я смогу наладить производство бумаги… Я стану не просто богатым. Я стану владельцем самого стратегического ресурса — информации. Я смогу продавать её писцам, купцам, храмам. И никто, ни один вельможа не увидит в «мануфактуре по переработке мусора» угрозу трону. Они будут морщить носы: «Фу, принц возится с гнилыми тряпками».

Пусть морщат. Деньги не пахнут. Особенно те деньги, которые купят мне абсолютную власть.

*********************************************************************************************************

Я не стал откладывать. Действие — лучшее лекарство от страха.

Мне нужен был помощник. Не воин, не вельможа. Кто-то из низов, кто умеет держать язык за зубами и знает город. Я вспомнил одного из слуг, который вчера особенно ловко подавал мне вино. Вавилонянин по имени Набу-эреш. У него были быстрые руки и внимательные глаза человека, привыкшего выживать.

Я вызвал его. Когда он вошел и упал ниц, я внимательно его осмотрел.

— Встань, Набу, — сказал я. — У меня есть для тебя поручение. Необычное.

Он поднялся, глядя на меня с почтительным ожиданием, но без подобострастной дрожи.

— Все, что прикажет господин.

— Мне нужно место. Не во дворце. Где-то на окраине Пасаргад, ближе к реке. Небольшой дом с двором, обнесенный стеной. И мне нужно, чтобы ты нашел мне ремесленников. Но не ювелиров и не оружейников.

— Кого же, мой царевич?

— Мне нужны люди, умеющие работать с войлоком, и люди, знающие толк в дроблении зерна. А еще… мне нужны старые льняные тряпки. Много. Чем больше, тем лучше. И старые канаты.

Глаза Набу округлились. Он явно решил, что слухи о безумии наследника не так уж преувеличены. Зачем царевичу старые тряпки?

— Я не сошел с ума, — усмехнулся я, читая его мысли. — Или сошел, но это принесет нам золото. Ты сделаешь это тихо. Никто из дворцовой стражи не должен знать подробностей. Скажешь, что я хочу поэкспериментировать с… новыми видами ковров.

Набу поклонился.

— К вечеру я найду место, господин. У моего двоюродного брата есть старая красильня у реки, она сейчас пустует. Там есть чаны и вода.

— Идеально.

*********************************************************************************************************

Вечер застал меня не на пиру, а в старой красильне на окраине города. Пахло здесь тиной и застоявшейся краской. Я переоделся в простую тунику, накинув сверху неприметный плащ. Со мной было двое верных стражников, которые остались у ворот с приказом никого не впускать.

Внутри меня ждали Набу и двое перепуганных ремесленников — старый вавилонянин, привыкший мять кожи, и молодой парень, работавший на мельнице.

В углу двора лежала гора грязного тряпья, которую Набу, следуя моему приказу, скупил на базаре за гроши.

— Господин, — начал старик дрожащим голосом. — Мы готовы, но… что мы должны делать с этим мусором?

Я подошел к большому каменному чану, в который поступала вода из реки по деревянному желобу.

— Мы будем творить магию, — сказал я, закатывая рукава. — Но не ту, о которой поют жрецы. Слушайте внимательно.

Я начал объяснять. Процесс бумажного литья я знал теоретически — спасибо увлечению исторической реконструкцией в прошлой жизни. Но одно дело знать, другое — сделать руками, не имея современного оборудования.

— Сначала, — я указал на тряпки, — это нужно нарезать на мелкие куски. Чем мельче, тем лучше. Затем мы замочим их в воде с известью. Известь выжжет грязь и начнет разрушать волокна.

Ремесленники переглянулись. Известь они знали.

— Потом, — продолжал я, — самое трудное. Эту массу нужно бить. Не резать, а именно бить. Как вы бьете зерно, только сильнее. Нам нужно, чтобы ткань превратилась в кашу. В волокна.

— В пульпу? — переспросил мельник.

— Именно. В жидкую, белую кашу.

Я знал, что в Китае и позже в Европе использовали водяные молоты — тяжелые бревна, которые поднимала вода и роняла в чан. Здесь нам пока придется работать вручную, деревянными колотушками. Адский труд.

— А потом? — спросил Набу. Он смотрел на гору тряпья уже не с брезгливостью, а с интересом.

— А потом нам нужна сетка.

Это было самое узкое место плана. Сетка. Черпальная форма. В Китае использовали бамбук. Здесь бамбука нет.

— Набу, дай мне ту раму, что я просил сделать.

Он подал мне деревянную рамку, на которую была туго натянута ткань. Я долго выбирал ее утром — самый тонкий шелк, какой нашел в своих сундуках. Не идеально, вода будет стекать медленно, но для начала сойдет. В будущем придется плести сетку из тонкой медной проволоки или конского волоса.

— Смотрите.

Я взял горсть уже размокших в воде обрывков (мы, конечно, не успели их вымочить в извести, это был просто тест на механику) и начал толочь их в ступке пестиком. Руки быстро заныли. Это было долго. Очень долго. Минут через двадцать у меня в ступке была серая волокнистая жижа.

Я вывалил её в таз с водой, размешал рукой. Волокна плавали, как облако мути.

— Теперь главное.

Я погрузил рамку с шелком в таз, держа ее ровно, и аккуратно поднял. Вода заструилась сквозь ткань, а на поверхности шелка остался тонкий, влажный слой серой кашицы. Я слегка потряс рамку — «волна», чтобы переплести волокна.

— Это что? — спросил старик, щурясь. — Грязь на шелке?

— Ждем, — сказал я.

Мы ждали, пока стечет вода. Потом я взял кусок войлока, аккуратно перевернул рамку и прижал влажный слой к войлоку. «Лист» отлип от шелка и остался на войлоке.

— Теперь это нужно под пресс и сушить, — выдохнул я, вытирая пот со лба. — Когда это высохнет, оно станет твердым. Тонким. И на нем можно будет писать чернилами. И его можно свернуть в трубку. И оно будет весить как перо.

В тишине красильни прозвучал голос мельника:

— Из тряпья? Лист для письма из тряпья?

— Да. Представь, сколько таких листов можно сделать из этой кучи, — я кивнул на гору мусора. — И сколько за них дадут писцы, у которых отваливаются руки таскать глину.

Набу подошел к влажному серому блину, лежащему на войлоке. Он коснулся его пальцем.

— Это… это золото, господин, — прошептал он. Его купеческое чутье сработало мгновенно. — Себестоимость — вода, известь, мусор и труд рабов. Цена продажи… ниже папируса, но выше глины.

— Намного ниже папируса, Набу. Мы возьмем количеством.

Я повернулся к ним, чувствуя, как внутри разгорается тот самый азарт, которого мне не хватало.

— Слушайте мой приказ. Это место теперь — царская мануфактура. Набу, ты главный. Найми крепких парней, чтобы толочь массу. Много парней. Найди плотников, пусть делают такие рамки, сотни рамок. Экспериментируйте с сеткой — попробуйте конский волос, попробуйте тонкую бронзовую проволоку. Мне нужно, чтобы вода уходила быстро, а волокно оставалось ровным.

Я посмотрел им в глаза, каждому по очереди.

— И самое главное. Никто. Никогда. Не должен знать секрет. Для всех — мы делаем новый вид войлока для подкладок под седла. Если кто-то проболтается о том, как мы делаем «листы» — я лично отрублю язык. Но если вы сделаете все как надо… вы и ваши дети никогда не будете знать нужды. Ты, мастер, — я кивнул кожевнику, — станешь главой цеха Царской Бумаги.

Старик упал на колени и поцеловал край моего плаща.

— Я умру за этот секрет, господин!

— Умирать не надо. Надо работать.

*********************************************************************************************************

Возвращаясь во дворец под покровом ночи, я чувствовал странное удовлетворение. Мои руки пахли тиной и кислым запахом мокрого льна. Но в голове уже крутились цифры.

Первая партия бумаги пойдет на нужды моей канцелярии. Я покажу отцу, как удобно отправлять приказы на легких, прочных листах, которые нельзя разбить, как глину. Я введу моду. И тогда…

Тогда у меня появятся средства.

Тысяча драхм в месяц? Десять тысяч? Производство можно масштабировать. Я построю водяные мельницы на реке Пулвар, поставлю огромные молоты, которые будут разбивать тряпье день и ночь. Я завалю империю дешевой бумагой.

И на каждый вырученный золотой дарик я куплю одного ребенка.

Сироту. Раба. Ненужного. Забытого.

Я одену его в чистую одежду. Я дам ему кашу с мясом. Я дам ему деревянный меч. И я скажу ему: «Весь мир против тебя. Только я за тебя. Твоя жизнь принадлежит мне, а моя сила принадлежит тебе».

Двадцать человек для начала. Система Acemi Ocağı.

Я воспитаю их не как бездумных убийц, а как инженерно-штурмовой корпус. Они будут знать математику, чтобы наводить катапульты. Они будут знать химию (насколько я смогу их научить), чтобы делать зажигательные смеси. Они будут знать анатомию, чтобы убивать эффективно.

Они станут моей «Тенью».

Я вошел в свои покои. Слуги бросились снимать с меня плащ. Я увидел свое отражение в бронзовом зеркале. Камбис. Царь царей.

В глазах отражения я увидел нечто новое. Там больше не было страха попаданца. Там был холодный расчет прогрессора.

— Вахта, — позвал я своего камердинера.

— Да, господин?

— Завтра утром отправь человека на невольничий рынок. Пусть ищет мальчиков. От шести до восьми лет. Здоровых. Без увечий. Национальность не важна — саки, греки, египтяне, вавилоняне. Главное — чтобы они были сиротами или продавались без родителей.

— Сколько, господин? — Вахта даже бровью не повел. Для него прихоти господ были законом.

— Двадцать. Для начала. И подготовь старый охотничий домик в северной части садов. Там они будут жить.

— Как прикажете их записать в расходной книге? Как слуг?

Я улыбнулся.

— Запиши их как «материал для экспериментов». И это будет чистой правдой.

Я лег в постель, но сон не шел. Я слушал дыхание дворца. Где-то там спал мой брат Бардия, мечтая о восточных походах. Где-то спал Артафрен, видя сны о былой славе. А я лежал и видел, как огромные молоты бьют по мокрому тряпью, превращая мусор в историю, а маленькие мальчики в белых туниках маршируют, чеканя шаг, превращаясь из рабов в вершителей судеб империи.

Процесс запущен. Обратного пути нет. Теперь нужно только удержать эту лавину.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге