Сын Северных ветров. Часть 4. Лафей

Глава 1. В Утгард.

Едва переведя дух после встречи со стражем врат храма Унгюр Гюдир, путешественники наконец двинулись к своей цели, мрачной громадой возвышавшейся невдалеке. Старая Рахга, словно обретя второе дыхание, уверенно шла впереди, показывая дорогу. Чем ближе они подходили, тем отчетливее из мглы выступало величественное сооружение, которое Локи издали принял за высокую гору. Вблизи гора оказалась огромным строением пирамидальной формы, вершина которого терялась среди низко клубящихся облаков. Сверху вся конструкция была облицована идеально отполированными плитами, настолько плотно пригнанными друг к другу, что казалось, будто пирамида выточена из одного единого монолита. Однако время и суровый климат привели к тому, что кое-где облицовка была нарушена и обнажились филигранно подогнанные друг к другу огромные каменные блоки, из которых и была сложена пирамида. Локи только и успевал крутить головой, стараясь получше рассмотреть этот величественный монумент древних пришельцев и не заметил, как они добрались до стройной череды высеченных из гранита колонн, поддерживающих портик над входом в пирамиду. Однако самого входа нигде не было видно, лишь сплошная стена из полированного камня, уходящая вертикально вверх и теряющаяся во мраке. Оставалось найти в этой гладкой поверхности хотя бы малейшую щель, намекающую на дверь. Подойдя вплотную к стене, сейдкона стала терпеливо ощупывать руками скользкую и на первый взгляд абсолютно монолитную поверхность. Приложив к ней ладонь, она несколько секунд внимательно прислушивалась, а потом уверенно перемещалась вдоль стены.

Локи стоял рядом, внимательно наблюдая за манипуляциями сейдконы, не теряя надежды, наконец-то, попасть внутрь. Внезапно поверхность камня словно просела под пальцами Рахги, и в ту же минуту огромная каменная глыба легко, как по маслу, сдвинулась на ладонь вглубь, а затем откатилась в сторону. Поток теплого воздуха вырвался наружу, тут же превратившись в клубы пара. Ведунья удовлетворённо улыбнулась и посторонилась, открывая путь в сумрак пирамиды. Локи чуть не бегом ринулся в широкий проход, ведущий в теплые и пыльные недра древнего храма. Йотунки зашли следом, и принц услышал, как с глухим шорохом закрылась плита за их спинами. Всё тут же погрузилось в непроницаемую темноту. Ангрбода, двигавшаяся следом, налетела на мага, чуть не сбив того с ног, и недовольно зашипела. Позади послышался звук, словно кто-то нажал на скрытый рычаг, и в следующее мгновение на стенах коридора один за другим стали зажигаться факелы, осветив длинный коридор и потолок в форме арки, настолько высокий, что его свод терялся в сумраке.

– Газовые фонари. Никакой магии, – послышался позади голос Рахги.

– Газ? – удивился Локи. – В закрытых коридорах это может быть опасно.

– Те, кто строили эту пирамиду, учли такую опасность, – пояснила сейдкона. – Здесь есть вентиляционные каналы и, кроме того, всегда сухо и тепло.

И правда, в коридоре заметно сквозило, что было видно по трепещущему пламени газовых фонарей, однако температура окружающего воздуха была очень комфортной.

Оглянувшись вокруг, царевич застыл в удивлении: стены и потолок коридора были разрисованы загадочными абстрактными геометрическими композициями, представлявшими собой треугольники, квадраты и ромбы, повторяющиеся в некой строгой последовательности. Один из рисунков особенно заинтересовал принца. Он приблизился к стене и удивленно поднял брови, разглядывая мишень, состоящую примерно из пятидесяти чередующихся попеременно колец красного и черного цветов. Поверх этого рисунка были нанесены еще девять групп колец, а также двойная стрела, выходящая из центра и доходящая до наружного кольца. Всё это напомнило ему ранее виденные в книгах по астрономии зашифрованные орбиты неизвестных планет и Солнца. Ещё один привлекший его внимание рисунок состоял из концентрических колец, соединенных S-образным хвостом, который тоже был окружён кольцами. Это изображение напоминало летящую комету и следы на воде от падающих осколков небесного тела.*

– Эти рисунки хранят память об ужасной катастрофе, разрушившей родную планету прекрасных богов, – заметив явный интерес принца, пояснила Рахга, трогая его за плечо.

Не переставая удивляться увиденному, маленькая процессия медленно двинулась вглубь храма. Пройдя галерею извилистых ходов, путешественники упёрлись в глухую стену. Рахга вновь приложила ладонь к очерченному тонкой линией кругу на стене, который Локи поначалу даже не заметил. Через несколько секунд огромный каменный фрагмент высотой не менее пятнадцати футов* с тихим шорохом сдвинулся вглубь и плавно отъехал в сторону, открывая вход в огромную, величественную залу. Пораженные красотой, открывшейся их глазам, путешественники замерли на пороге в немом изумлении.

Пространство зала казалось безбрежным. Облицованные разноцветным мрамором стены были прорезаны одинаковыми глубокими нишами, из которых выступали высеченные из белоснежного мрамора огромные фигуры богов – мужчин и женщин – в спокойных, исполненных достоинства позах. Лица их сияли красотой, добротой и, как показалось Локи, мудростью. Они поражали художественностью исполнения и богатством отделки. Казалось, ещё секунда – и боги сойдут со своих пьедесталов, чтобы поприветствовать нежданных гостей.

Простенки ниш были покрыты рельефами, изображавшими невиданных животных с телами львов, головами и крыльями орлов, в окружении цветов и вьющихся растений. Они были раскрашены яркими красками и выглядели совсем не грозно, а скорее, напоминали беспечных домашних питомцев, резвящихся на лугу.

На высоте около пятидесяти футов стены плавно переходили в мощный полусферический купол, высота которого равнялась примерно высоте стен, на которые он опирался. Опрокинутая над головами вошедших каменная чаша совсем не казалась тяжелой, благодаря рядам убегающих вверх кессонов.* В их углублениях собирался мягкий сумрак, а украшавшие их золотые розетки тускло поблескивали, как звёзды, придавая куполу сходство с небесным сводом.

Парящая под куполом большая золотистая сфера, была в храме единственным источником света, который, отражаясь от стен и пола, выложенного золотой смальтой,* поднимался кверху, наполняя всё внутреннее пространство тихим мерцающим сиянием.

В центре зала, на невысоком постаменте, в каменном хороводе застыли высокие колонны, для которых строители храма, по-видимому, решили использовать формы растений, заимствованные из природы. Они представляли собой связанные пучками стебли с цветами и нераскрывшимися бутонами. Хрупкие стебли и нежные тонкие лепестки цветов, увеличенные в тысячи раз, были превращены в капители колонн, поверх которых лежало идеальное каменное кольцо, покрытое незнакомыми символами и рисунками.

– Это святилище простояло нетронутым много веков, – произнёс Локи, запрокинув голову и безрезультатно пытаясь идентифицировать язык, на котором были выполнены надписи. – Удивительно, что ни ледяные великаны, ни йотуны так и не смогли проникнуть сюда и разрушить эту красоту.

– У этих мест дурная слава, и мои соотечественники обходят их дальней дорогой. Ты сам видел хранителя, асгардец. «Шепсес анх» – так называли его боги. Это означает «живой ключ». Под окружающими храм снегами тлеют кости множества храбрецов, пытавшихся пробраться сюда в погоне за наживой и секретами могущественных богов. Никому до сих пор не удалось разгадать загадку сфинкса и открыть путь в пирамиду. Только Посвящённые могут беспрепятственно входить в Храм.

– Значит, тебе не нужно отгадывать загадки сфинкса каждый раз, как ты решишь прийти сюда? – поинтересовался царевич.

– Все Посвящённые в своё время проходили это испытание. Загадка сфинкса – это проверка на чистоту духа на пути к знанию.

– Интересно было бы услышать, какую загадку разгадывала ты?

– Кто я?

– Да, ты.

– Ты не понял. Это и есть загадка. Сфинкс спросил у меня: «Кто я?».

– И что же ты ответила? – принц посмотрел на сейдкону, приподняв брови, улыбаясь своей фирменной белозубой улыбкой. – Наверное, «некоронованный король этих мест», «могучий и бесстрашный дух», «древний страж»?

Голос его прозвучал ехидно и с некой издевкой, но старая мать Рода спокойно посмотрела в насмешливые глаза и ответила с достоинством:

– Сфинкс – это человеческая суть, четыре ипостаси его сущности – воздух, огонь, земля и вода. Орел – это воздух, символ сознания и его способности воспарить на крыльях над всем земным и материальным. Бык – это земля, материальная природа, тело, его объемная форма. Это инстинкты и природная мощь, с которой всё живое стремится к жизни. Лев – стихия огня, огромная энергия, обозначающая стремления и желания человека, зачастую честолюбивые и спесивые. Она убивает слабых духом, и только обуздавшие эту стихию становятся властелинами своих судеб. И, наконец, Человек – стихия воды, которая зачастую скрыта от глаз и живёт по своим законам, удивительным и прекрасным, а может быть устрашающей в своей разрушительной силе. Вода существует в разных состояниях, приспосабливаясь к условиям. Она всегда течёт, прокладывая себе русло, огибая острые углы или прорываясь водопадами, и умеет переходить из одного состояния в другое. Вода означает интуицию, самопознание и чувства. А всё в целом – это урок смирения, ибо только кроткий духом сможет не разбиться о подводные камни гордыни, поддавшись искушению блистательного мира формы, и только покорившийся своей судьбе сможет, не дрогнув, посмотреть в глаза самому устрашающему из чудищ подземелья собственного разума.

На минуту в зале заброшенного храма стало очень тихо. Лёгкий румянец разлился по лицу Локи. На минуту оно озарилось тщательно скрываемым чувством горделивого удовлетворения: ведь ему удалось разгадать загадку сфинкса. Однако он тут же совладал с собой.

– Но нам, пожалуй, стоит прекратить расточать красноречие и вспомнить, зачем мы сюда пришли, – как ни в чем не бывало продолжила Рахга, сделав вид, что ничего не заметила, и, кивнув своим попутчикам, медленно направилась к каменному постаменту, на котором стояли колонны.

Локи с Ангрбодой двинулись за ней. Поднявшись по ступеням, представлявшим собой образец камнерезного искусства, они оказались внутри каменной колоннады, в самом центре которой на блестящей мраморной плите золотой мозаикой было выложено Солнце, от которого в разные стороны исходили восемь лучей, указывающих, по-видимому, на стороны света.

– Идите сюда, – позвала сейдкона, указав в центр солнечного диска. – Станьте напротив и смотрите друг другу в глаза.

Локи медленно встал на указанное место, нетерпеливо расправляя длинные нервные пальцы и чуть заметно улыбаясь. Колдунья подошла следом и послушно встала напротив юноши, легко и непринуждённо вскинув голову.

– Что за удивительный источник света в этом храме? – задрав голову к парящей под куполом сфере, спросил принц. – Вряд ли магия могла бы подпитывать его столь продолжительное время. Здесь где-то должен быть очень мощный источник энергии.

– Боги унесли с собой секрет её лучезарности, – со вздохом произнесла Рахга. – Они растаяли в вечности и унесли с собой свои знания. Не осталось никого, кто бы мог разгадать их секреты.

– Сомневаюсь, – проворчал себе под нос Локи. – Я вот одну такую знаю.

Рахга подошла к магу и, порывшись в складках одежды, достала из одного из бесчисленных карманов перстень с массивным голубым камнем, внутри которого словно клубился туман, и протянула его Локи.

– Это еще один артефакт, доставшийся мне в наследство от прабабки. Он носит имя «Указующий путь». В какую бы сторону ты ни шел, эта точка всегда будет показывать на север. Идите в этом направлении, никуда не сворачивая, и вы непременно попадете во владения Лафея.

Локи взял кольцо и, повертев в руках, надел на средний палец правой руки. Внутри камня он заметил яркую дрожащую искру. Царевич покрутил рукой, повернулся сперва в одну, потом в другую сторону – яркая точка оставалась на том же месте. Маг прижал руку к левой стороне груди и слегка наклонил голову в знак благодарности, а затем вновь обернулся к Ангрбоде.

Рахга вышла за пределы магического круга и извлекла из-за пазухи крис. Сжав серебряную рукоять, она медленным жестом подняла его выше головы, направляя острием вверх и, уставившись невидящими глазами в пустоту перед собой, начала читать заклинание. С первыми же произнесёнными словами вокруг рук сейдконы начал клубиться туман, постепенно наливаясь светом. Туманные струи кружились, поднимаясь вверх, сплетаясь в причудливые узоры, и затем втягивались в клинок, наполняя его голубоватым сиянием. Магические слова вызвали в окружающем пространстве мощное движение энергетических нитей. Синеватое свечение окутало пространство вокруг неподвижных фигур в центре колоннады.

Внезапно какое-то новое чувство охватило Ангрбоду. Вот только что усталость после долгого путешествия по лесу давала о себе знать, а вот уже она ощутила неожиданный прилив бодрости. Тело, казалось, приобрело силу и лёгкость одновременно, словно прямо под ними находился некий мощный источник энергии. Что-то во взгляде царевича изменилось, и колдунья поняла, что он чувствует то же, что и она. Окружающее пространство вдруг подернулось тончайшей пеленой, словно смазалось. Едва уловимый ухом звук, похожий на отдалённый гул, заложил уши. Время остановилось. И наступила абсолютная тишина.

Взмахнув руками, Рахга развернула их тыльной стороной вверх и опустила вниз, словно надавливая на невидимые рычаги. В ответ энергетические потоки, вспыхнув синеватым пламенем, стянулись в идеальную сферу, охватив тонкой, почти невидимой глазу оболочкой, стоящие на постаменте фигуры. Под нарастающий басовитый гул, сейдкона произнесла еще одну короткую фразу и резко опустила руки вниз. В то же мгновение волна слепящего света охватила купол, рванулась вверх и лопнула, с треском разбрасывая искры. Мать Рода зажмурила глаза от яркой вспышки, а когда открыла, то увидела пустое пространство над гранитной плитой.

* * *

Второй раз в жизни Ангрбода нырнула в пустоту между мирами. Но такого ошеломительного перемещения в пространстве она просто не ожидала. Не успела дева приготовиться к тошноте, выворачивающей наизнанку внутренности, как через мгновение оказалась вместо теплого и уютного зала в обледеневшей, продуваемой всеми ветрами долине. Далеко перед ними раскинулась заснеженная скалистая местность. Мир ледяных великанов встретил их ужасающим холодом. Ветер завывал и резался об острые, закованные в лёд хребты гор, громоздившихся до самого неба, сплошь затянутого свинцовыми тучами. Ветер забегал глубоко в ущелья, сдувая вихри колючего снега, больше похожего на ледяную крупу. Он тут же вцепился в непрошеных гостей, словно вознамерившись сорвать с них одежду, оказавшуюся не слишком подходящей для здешних условий, принялся озлобленно трепать волосы, кидая в лица пригоршни острых, словно битое стекло, колких снежинок.

Первое, что сделала колдунья – попыталась заставить бегущую в венах кровь нагреться, грея её саму. Однако вместо ни с чем не несравнимого ощущения тепла, растекающегося кипящим огнём по венам, ладони начало противно саднить, совсем как в тот день, когда она истощила свою магию после битвы с варгами. Стоявший напротив Локи, видимо, пытался сделать то же самое, встряхивая ладони и глядя на них со смешанным выражением растерянности и досады на лице.

– Бесполезно, – устало произнесла Ангрбода. – Мы в Утгарде. Здесь наша магия бессильна. Придется обходиться собственными силами и умениями.

С этими словами она уселась прямо в сугроб и, развязав свою бездонную котомку, вынула оттуда два меховых плаща, парные клинки в заплечных ножнах и перевязь с кинжалами. Пока Локи бессмысленно продолжал тратить время на созерцание своих пальцев, она полностью экипировалась, завернувшись в теплый мех, закрепив крест-накрест за спиной клинки и защелкнув на бёдрах пояс с метательными кинжалами. Отправив за голенища сапог ещё по паре ножей средней длины, она сунула в руки принцу второй плащ и закинула на плечо рюкзак.

– Я смотрю, ты хорошо подготовилась! С самого начала знала, что пойдешь за мной, – с каким-то мрачным удовлетворением констатировал Локи.

– А как же! Думал, я отпущу тебя одного? Зря, – почти ласково пропела дева, потуже затягивая тёплый плащ под подбородком принца и накидывая ему на голову капюшон. – Ты же тут пропадёшь без меня.

Маг перехватил её руку, до боли сжав запястье, даже не пытаясь скрыть затопившее его раздражение, но йотунка, сверкнув глазами, выдернула руку из захвата и первой двинулась в белую снеговую муть.

Неизвестно, как долго они шли. Локи то и дело сверял направление по Указующему пути. Однако виднеющиеся вдали скалистые вершины приближались медленно. К тому времени, как они добрались до распадка между двух высоких холмов, отмечавших начало горной гряды, окончательно стемнело. Борьба с ветром изрядно вымотала путешественников. Принц шёл еле-еле, спотыкаясь на каждом шагу, ноги стали заплетаться, цепляясь за выступавшие камни. Ангрбода, двигавшаяся гораздо увереннее, словно всю жизнь провела в этих краях, через пару часов бодрого шага тоже стала уставать.

– Всё, привал! – крикнул Локи, усаживаясь в снег возле небольшой скалы, хоть как-то прикрывающей от беснующейся снежной бури, и потянув за собой колдунью. – Здесь всегда так дует? – обратился он к упавшей рядом йотунке. – Чем ближе мы к горам, тем сильнее буря, словно нечто не желает, чтобы мы добрались до места.

Напор непогоды был уж слишком силён. По сравнению с Йотунхеймом здесь творилось что-то ужасное. Внезапно до их слуха донёсся низкий гул, который пробирал до самых костей и приближался со стороны горного хребта.

– Хелевы чертоги, что это ещё такое? – тревожно спросил Локи, вглядываясь в едва виднеющийся в темноте горный массив.

– Это Нордри!* – наклонившись поближе, колдунья крикнула ему прямо в ухо, стараясь перекричать ревущую метель. – Здешние горы – царство яростного северного ветра. И если мы сейчас же не найдем себе укрытия, то рискуем остаться здесь навсегда.

Она дернула его за рукав и указала на скалистую поверхность, уходящую вверх. Царевич поднял голову и увидел, как с обледеневших склонов стремительно сползают клочья белых облаков, растворяясь в бушующем урагане, не достигая земли. Ветер быстро набирал силу, сбрасывая с гор увесистые камни. В воздух поднялись несколько снежных смерчей. Стало еще холодней.

– Туда! – крикнул он, указав рукой на скалы, едва виднеющиеся серой тенью сквозь белую мглу.

Почувствовав, как его сапоги буквально вмерзают в снег, маг схватил Ангрбоду за руку и из последних сил бросился вперед, с трудом преодолевая неистовые порывы ветра. Снег полностью застилал окружающее пространство, ноги проваливались по колено в сугробы, и каждый шаг давался им с неимоверным трудом. Ледяное крошево царапало лица, забивалось в нос и рот, мешая дышать, словно их самонадеянное вторжение разъярило древних богов этого царства холода. Но вскоре Локи задел плечом какой-то уступ и понял, что они достигли подножия горной гряды. Из мглы выступили несколько громадных валунов, за которыми можно было укрыться от цепких лап злого ледяного урагана. Здесь, у подножия скал, ветер слегка притих. Но буря точно так же бесновалась в двух шагах от них, словно досадуя на то, что ей не удалось снести с дороги двух незваных путников.

Карабкаясь по нагромождению камней и ежесекундно рискуя съехать вниз и свернуть себе шеи, за очередным каменным зубом путешественники вдруг обнаружили вертикальный лаз, уходящий куда-то в недра горы. С трудом протиснувшись сквозь узкий вход, они в изнеможении упали на неровный пол и некоторое время лежали без движения. В полной тишине слышалось только их тяжелое дыхание. Отдышавшись, через какое-то время Локи выглянул сквозь узкий лаз наружу и к своему удивлению вместо бушевавшего недавно снежного бурана увидел чистое ночное небо, на котором сияли мириады чужих звёзд.

— Удивительно, но буря утихла также внезапно, как и началась, — произнес он, оборачиваясь к Ангрбоде. — Немного передохнем и пойдем дальше.

– Нет, – ответила дева, вытряхивая застрявший в волосах снег, – нам нельзя наружу. Нордри подчиняется воле Лафея и охраняет покой этих мест от любого внешнего вторжения. Этот лютый северный ветер зарождается в ущельях гор Нидфьелль,* а затем, перевалив через горный хребет, стремительно обрушивается вниз, неся с собой бураны, метели и пургу, сбивая с пути, замораживая всё, что попадается на его пути. А затем, словно верный пес, уставший и обессиленный, возвращается к своему повелителю. Но стоит появиться чужаку, как всё повторяется.

– Что же нам делать?

– Попробуем осмотреться здесь. Еще до того, как в Утгарде воцарился Лафей, в этих скалах дверги* строили себе укрытие, готовясь к Рагнаради.* Благодаря им, гора превратилась в подобие гнилого сыра – сплошь в дырах, тайных ходах и лабиринтах. Возможно, нам удастся найти выход. Другого пути просто нет.

Они двинулись вглубь по узкому каменному коридору, виляющему среди нависающих стен. Через полсотни шагов коридор стал совсем тёмным, и им пришлось идти почти наугад, ощупывая пол ногами, прежде чем сделать очередной шаг. Постепенно глаза привыкли к темноте, начав различать очертания довольно высоких сводов. По мере продвижения вперёд воздух становился всё более тёплым и влажным. Внезапно коридор расширился, свод ушёл ввысь, и на путешественников дохнуло влагой и плесенью.

– Эх, кабы каплю магии, зажечь самый маленький огонек, – с досадой произнес царевич. – Хотя бы на секунду осмотреться.

Колдунья сбросила с плеча свой бездонный рюкзак и стала рыться в нём. Через несколько секунд в её руках оказались кремень, кресало и трутница. Оторвав от своей рубашки длинную ленту, она скрутила её жгутом и затолкала в маленькую баночку, появившуюся из недр той же волшебной сумки.

– Барсучий жир, – ответила она на немой вопрос мага. – Брала на всякий случай от обморожений, теперь пригодится. Но чтобы такое зажечь, нужен хотя бы кусок какой-нибудь щепки!

Локи стал лихорадочно шарить по карманам. Внезапно рука наткнулась на что-то шелестящее. Он осторожно вынул длинный засохший листок пурпурного цвета, каким-то образом оказавшийся в его кармане. На мгновение пещера вдруг исчезла, и он окунулся в горькие воспоминания о последней встречи с Сигюн в роще Гласир. Юноша потряс головой, отгоняя болезненные видения и возвращаясь к реальности. Он судорожно втянул в себя воздух и слишком поспешно протянул листок Ангрбоде, с тревогой смотревшей на него снизу вверх.

– Вот, держи.

– Да, немного, но, надеюсь, хватит.

Послышалось чирканье. Несколькими выверенными ударами йотунка высекла искру. Появился крошечный язычок пламени, но его хватило, чтобы поджечь импровизированный фитиль. Сначала от скрученной ткани пошёл дым, потом пламя выровнялось, стало гореть ясно и ярко. Маленький огонек заплясал, отбрасывая на стены длинные тени.

Они стояли на краю коридора, обрывавшегося в просторную пещеру с высокими сводами, поддерживаемыми несколькими природными колоннами. Темноту слегка разбавляли фосфоресцирующие грибы и плесень, росшие на стенах. Где-то в глубине падали в воду тяжелые капли. Ангрбода подняла светильник повыше и увидела искусно вырубленные в скале ступени, довольно прочные с виду, ведущие вниз. Путешественники стали осторожно спускаться. Это была естественная пещера, своды которой в незапамятные времена кто-то обработал мощным энергетическим инструментом – сгладил неровности, срезал сталактиты и придал поверхности камня глубинный, матовый блеск. Тусклый свет шел из небольшого отверстия в потолке и ярким кружком выделялся на полу. Пол пещеры, подозрительно гладкий и ровный, наводил на мысль о его искусственном происхождении. А стоило оглядеться вокруг, как подозрение тот час же переросло в уверенность. Стены пещеры были сплошь покрыты искусно вырезанными барельефами, изображавшими картины из повседневной жизни двергов: тут кузнец, кующий металл, там дверг, машущий кайлом в забое. Барельефы оплетала виноградная лоза, росшая прямо из скалы и выглядевшая настолько правдоподобной, что Локи не выдержал и погладил рукой её изгибы, чтобы убедиться в том, что это камень. Между барельефами в стенах виднелись крупные кристаллы горного хрусталя, горевшие неярко, освещая пещеру неровным мягким, мерцающим светом. В глубине виднелся родник в резной каменной чаше. И хотя помещение имело вид довольно обжитой, было заметно, что хозяева давно покинули это место.

— Интересно, как образовалась эта пещера... — невольно вслух произнес принц.

— Здесь кругом лавовые протоки. Эта гора ни что иное, как потухший вулкан, а эта пещера — пузырь воздуха, застывший в оствшей лаве. Дверги вложили в это место немало труда, чтобы превратить его в потрясающую цитадель. Немного передохнём и исследуем вот тот коридор, — Ангрбода показала рукой на темнеющий в стене прямоугольный проход, внутри которого царила кромешная тьма.

Локи повернулся на пятках и с удовольствием уселся на пол. Колдунья разместилась напротив, поставив между ними горящую масляную лампу. Приняв свою излюбленную позу, скрестив ноги и облокотившись о стену, царевич достал один из своих кинжалов и стал сосредоточенно чистить его. Этот тихий звук действовал Ангрбоде на нервы.

— Ты все время делаешь это! — со злостью сказала она.

Локи поднял на неё холодные, прозрачные глаза.

— Что именно?

— Чистишь эти дурацкие кинжалы! Словно они все время в грязи. Тебе просто не о чем говорить и ты делаешь это, чтобы скрыть это тягостное молчание между нами. И сколько это будет продолжаться?

— Это похоже на жалобы ворчливой жены, которая только и делает, что пилит своего мужа, — усмехнулся Локи, спокойно выслушав гневную тираду. — Так чего же ты хочешь от меня?

— Хочу понять происходящее! — огрызнулась колдунья. — Скажи, у тебя есть какой-то план? Что ты будешь делать, если нам удастся попасть во дворец Лафея? Попытаешься его убить? Каким образом? Своими жалкими ножичками?

– А почему нет? Один точный бросок в глазницу и Лафей отправится в вечность славить Мать Вьюгу.

– И тебя не смущает тот факт, что он твой отец?

– Мой отец – Один.

– А чем он лучше Лафея, твой благородный отец, продающий своих сыновей? – не выдержала Ангрбода.

– Он бы никогда не!.. – взвился Локи и осёкся на полуслове.

– Ну, договаривай. Не продал тебя Лафею?

– В этом не было необходимости. Я никогда не был нужен Лафею. Так сказал Один. – Локи даже не отдавал себе отчёта в том, насколько его слова были пропитаны горечью.

– Хорошо. Допустим, тебе удастся то. что ты задумал. И что дальше? Твоя душа успокоится? Но ведь ты от этого не перестанешь каждое утро видеть в зеркале то отражение, к которому питаешь отвращение в недрах своей души? Почему-то мне кажется, что в этом кроется истинная причина твоей ненависти к Лафею.

– Ты извела меня уже! Извела! – из горла мага вырвался сдавленный рык. Не выдержав, он вскочил, нависнув над колдуньей, сжимая и разжимая кулаки. – Что еще ты хочешь от меня?! Оставь уже меня в покое! Да, да, я не просто хочу убить его, я хочу заглянуть в глаза этой ледяной скотине, чтобы он перед смертью увидел, что я не такой, как он себе представлял!Я не трофей и не монстр в клетке! Хочу, чтобы он увидел, что я другой, что я достиг вершин, о которых он и не помышлял - я стал принцем, наследником самого Одина! - Локи постучал ребром ладони по груди, и его полный злого отчаяния крик прокатился по пещере, эхом затихнув в каменном лабиринте.

Ангрбода невольно откинулась назад, ощутив спиной холодный шершавый камень и мысленно поблагодарив предков за то, что они в Утгарде, где не действует магия. Она хорошо помнила, чем заканчиваются вспышки ярости неуравновешенного асгардского божества.

– Хорошо. Но помни, у тебя будет всего лишь один шанс, один бросок. Ты должен будешь убить Лафея так, чтобы он больше никогда не воскрес. Если ничего не выйдет, то Мать Вьюгу отправимся славить в вечность мы с тобой, – как можно спокойнее ответила она. – Но если всё произойдёт, как ты задумал, у тебя будет два пути: занять место Лафея на троне или просто забыть обо всём и вернуться в Асгард. Но мне хочется верить, что тебе не всё равно, погибнет твой народ в итоге или возродится.

Ангрбода сделала ударение на словосочетании «твой народ», отметив про себя, как при этом потемнели глаза Локи и дёрнулся мускул на его щеке. Вспышка гнева прошла также быстро, как и возникла. Царевич замолчал, отвернувшись. Красивое лицо его снова стало холодным и отстранённым. Внезапно вспомнились недавние события, которые он поначалу не воспринимал всерьез: посвящение в Храме Солнца, эйфория от ощущения вернувшейся магии, его клятва, принесённая на том же алтаре, посмертный дар старого вождя Скегги, восхищённые взгляды йотунов, в глазах которых светилась надежда, и слова Верданди из недавнего сна: «Познай же свою трусость».

Кем-кем, а вот трусом он никогда не был. И всегда возвращал свои долги. Именно поэтому он до сих пор и не бросил всё, что упало ему на плечи здесь, в этом полуразрушенном мире. Для себя он мог ответить совершенно твёрдо, что ему не нужен ни Йотунхейм, ни его корона, ни его народ. Он всего лишь заключил сделку. Локи столько раз твердил себе эту истину, что и сам почти поверил в неё. И он мог бы не чувствовать ничего оттого, что собирается оставить этот народ умирать на ледяных руинах своего мира. Но отчего-то он так и не сделал этого до сих пор.

Зов крови? Возможно. Как бы он ни пытался отрицать наличие в себе йотунского нрава, рано или поздно он проявлялся, вынуждая его поступать как йотун. Считается, что всегда нужно помнить, откуда ты родом, кто твой отец и где твоя сторона. Принц ненавидел своего истинного отца всем сердцем, презирал, но достаточно было заглянуть в себя поглубже, чтобы понять, – он мечтал о встрече с Лафеем, мечтал посмотреть в отцовские глаза, чтобы доказать этой ледяной скотине, что он другой. Совершенно другой.

Долг? Локи был в этом почти уверен. Эта женщина, сидевшая рядом и делавшая вид, что не видит его душевных терзаний, хотела бы, чтобы он вытащил её родину из того абсолютного упадка, к которому привели усилия Одина и попустительство Лафея. И где-то в глубине души принц понимал, что у него нет выбора. Он не сможет жить, зная, что на душе у него повис неоплаченный счёт – даже если не оплачен он был женщине и йотунам. Честь не знает различий, коли уж на то пошло. К сожалению.

Ангрбода искоса внимательно наблюдала за быстрой сменой эмоций на красивом остроскулом лице Локи, излучавшем бесконечную усталость, смешанную с каким-то внутренним стремлением всё равно сделать так, как надо, – так, чтобы кто-то смог им гордиться. Их разговор в который раз зашел в тупик. Принц не хотел ни в чем признаваться и все разговоры о своей связи с народом йотунов прерывал на корню.

– Если тебе удобнее верить в это, пусть будет так, – Локи раздраженно мотнул головой. Его чуть смешливый голос странно контрастировал с невесёлыми мыслями, тенью отразившимися в глубине зелёных глаз.

– Как скажешь, – колдунья поднялась, чуть не до крови прикусив губу от злости, беря в руки светильник и закидывая котомку за плечо. – Вставай. Нам пора в путь. Мы и так уже слишком задержались. Время в этих пещерах останавливается. Если пробыть здесь слишком долго, как раз успеем на похороны Лафея.

Царевич встал и, сверившись с перстнем, направился к черневшему в стене проходу. По дороге он прихватил замеченный на стене факел, запалив его от догоравшего светильника Ангрбоды. Сам коридор был вырезан в виде арки, высота которой в первозданном виде позволяла пройти разве что гному. Это подтверждало рассказ колдуньи о том, что система лабиринтов построена двергами. Однако позже кто-то грубо вырубил верхнюю часть прохода так, чтобы могло пройти существо, по крайней мере, раза в три выше дверга. Стены на уровне пояса были гладко отшлифованы неизвестным инструментом и покрыты орнаментом из цветов и растений, а выше представляли собой необработанный камень. Из этого можно было сделать вывод, что после ухода двергов лабиринтами пользовались местные жители, приспособив их под свой рост. Длинный туннель резко петлял в разных, чуть ли не противоположных направлениях. Локи шел, почти не отрывая глаз от Указующего пути, каждый раз сворачивая вслед за миниатюрной стрелкой. Ангрбода следовала за ним молча, покрепче сжимая губы, разумно рассудив, что самым правильным будет держать язык за зубами. В конце концов, им начало казаться, что этот лабиринт бесконечен. Еще один поворот – и вдалеке наконец замаячил свет. Впереди лежала узкая расщелина, залитая ярким, чистым светом. Путники поняли, что выход близок, и прибавили шагу. Пройдя короткий отрезок тоннеля, они вышли наружу. Неожиданно дневной свет ударил в глаза.

– Сколько же мы пробыли в пещере? – щурясь от яркого света, спросил Локи. – Мне казалось, не более трёх-четырёх часов. По моим расчётам сейчас должна была быть глубокая ночь.

– Я же предупреждала, что время в пещерах замедляется, – ответила дева. – Не удивлюсь, если окажется, что мы плутали несколько дней.

Они стояли на небольшом каменном плато, выглядевшем на редкость безжизненно. Ледяной ветер, и с этой стороны охотившийся на незнакомцев, обжёг им лица, подхватил и мгновенно посеребрил их волосы колючими снежинками. Низкие облака вились у самых ног путников так близко, что трудно было удержаться, чтобы не потрогать руками. Ветром их уносило в ущелье, где они терялись из виду, не достигая земли. Солнца не было видно из-за туч, но и без него красота гор просто завораживала. Это был мир камня и льда, в котором, насколько хватало глаз, на белоснежном покрывале были только серые, синие и стальные тона.

Слева плато переходило в горный массив, покрытый вековыми снегами, справа каменная лестница из аккуратно пригнанных друг к другу плит спускалась по склону горы, и этот путь вел к величественного вида городу, отрезанному от гор глубоким ущельем и окружённому белоснежными древними стенами. За этими стенами в туманной дымке угадывались очертания причудливых строений, поднимающихся в несколько рядов ввысь, над которыми каменной громадой возвышался замок, вершина которого терялась в низких облаках. Дальше, в дымке, угадывался хаос естественной красоты горных пиков, укрытых снегом.

Локи стоял на краю плато, пораженный открывшимся пейзажем, даже не отдавая себе отчета в том, что этот чужой мир своей простой и суровой красотой насколько захватил его воображение, что на какое-то время он абсолютно забыл, для чего сюда явился.

ПОЯСНЕНИЯ АВТОРА:

* Утгард (с др.-исл. «внешнее отгороженное пространство; окраинная земля»; др.-сканд. ;tgar;ar) – в германо-скандинавской мифологии трансцендентный мир, «внешний» по отношению к земному, материальному миру, называемому Мидгард, или «срединное отгороженное пространство», где обитают люди. В некоторых мифах Утгард располагают в мире великанов (ётунов) – Ётунхейме, а иногда и отождествляют с ним. Это мир, существующий по своим особым законам, не подчиняющийся мировому порядку, установленному триадой «новых богов» – братьев Одином, Вили и Ве, мир демонической магии, сопоставимый с «иным», недоступный простым смертным, но доступный для избранных . В Утгарде, возникшем неизвестно как (в поздних мифах есть попытки объяснить его происхождение трудами великана Нарви), корней Иггдрасиля нет, и боги-асы над ним не властны.

* Такие рисунки действительно были обнаружены в пещерах на Кубе, которые принято считать остатками древней цивилизации Атлантов.

* Фут – шведский фут равен 29,73 см.

* Кессон – в архитектуре элемент членения потолка или поверхности свода.

* Сма;льта – цветное непрозрачное стекло, изготовленное по специальным технологиям выплавки с добавлением оксидов металлов, равно как и кусочки различной формы, полученные из него методом колки или резки.

* Нордри – холодный северный ветер, норд-ост.

* Нидфьелль – вторая по величине горная цепь Йотунхейма, где карлик Синдри построил убежище на случай Рагнарёка. Берёт начало на востоке, но затем сворачивает на север, укрываясь снегами и льдами, почти не уступающими нифльхеймским.

* Рагнаради – Рагнарёк.

Глава 2. Хримтурсы

«Север белый — морозные миражи, тайны тёмные, мёртвые подо льдами.

Не прощаю пришельцев и чужаков, тех, которым плевать на мои законы.

Я голодному зверю их брошу кость, своих подданных Север растит и кормит.

Говорят, что я дерзок, расчётлив, зол, что от ласки моей облезает кожа,

Словно наледь, по бронхам ползёт узор, излечить его травами невозможно.

Говорят и боятся, что всё — не ложь.

Север правит, короной своей сверкая»

Шерил Фэн. «Север»

Музыка к главе: Two steps from hell — «Undying Faith»

С начала времён во Вселенной не было ничего: ни Земли, ни Солнца, ни Звёзд, ни дня, ни ночи. Не было заснеженных гор и зелёных лугов, холодного моря и прозрачных рек. Была лишь одна чёрная Бездна Гиннунгагап. И если на крайнем юге её в царстве Муспельхейм неугасимо горело страшное пламя, то на севере, на самом дне, в Нифльхейме царил мрак и вечный мороз.

В самом центре этого царства вечной тьмы и холода бил неистощимый родник Хверьгельмир — Кипящий Котёл. Темны, мутны и ядовиты были воды в его купели. Рождённый во мраке, он нёс свои отравленные потоки к югу, низвергаясь в Гиннунгагап. Жестокий мороз превращал их в лёд, но источник бил, не переставая, и ледник рос и рос, заполняя Бездну и всё больше приближаясь к царству огня. Искры Муспельхейма достигли льда и растопили его, вдохнув в него жизнь. И тогда над бескрайними ледяными просторами поднялась гигантская фигура первого живого существа во Вселенной — ледяного великана Имира, положившего начало исполинскому племени инеистых великанов — хримтурсенов, жестоких, холодных и коварных, как лёд и пламя, породившее их.

Вместе с Имиром из таявшего льда появилась гигантская корова Аудумла. Верно, неплохо доилась эта корова, если хватило её молока на прокорм великану. Аудумле негде было пастись. Она лизала солёные камни и к исходу третьего дня вылизала из них новое существо, тоже во всём подобное человеку, хоть и не такое большое, как Имир. И вовсе не злобное. От него пошло славное племя Асов, вот почему его называют Бури, то есть Родитель. Говорят, он был хорош собою, высок и могуч. Он назвал своего сына Бор — Рождённый. Бор взял в жёны дочь доброго великана, и родились у них дети — Один, Вили и Ве.

Братьям-богам не нравился мир, в котором они жили, не пожелали они сносить и господство жестокого Имира. Они восстали против первого из великанов и после долгой и жестокой борьбы убили его. Множество ледяных великанов утонуло в крови своего Прародителя, когда он пал. Из тела Имира братья сделали землю, разделив её на разные миры, из крови — озёра, реки и моря, кости стали горами, череп — небосводом. А мозги — облаками. Вот почему так коварны тёмные тучи, грозящие то метелью, то градом.

Так гласят легенды. Правда это или нет, знают только Боги.

С тех пор прошло много тысячелетий. Оставшимся в живых хримтурсенам досталась во владение грозная, волнующая, прекрасная и полная опасностей земля, названная Йотунхеймом. Древние великаны заселили и обустроили её по своему усмотрению, легко приспособившись к новым условиям. Они разбрелись по всему миру, основав множество родов — горных великанов, островных этинов, йотунов-турсов, ледяных великанов — хримтурсов.

Последние избрали для себя север Йотунхейма, укрытый вечными, отливающими синевой льдами, одно прикосновение к которым могло лишить любое существо не только руки или ноги, но и жизни. Но это не испугало ледяных великанов, которые жили в абсолютной гармонии со своим холодным и неприветливым миром. Дикая и необузданная природа этого края, где властвовали яростные Северные ветра, где от края до края распростёрлись лишь замёрзшие моря, чёрные торосы да неприступные скалы, была наиболее близка им. Время и суровые условия жизни изменили внешний облик великанов Севера, сделав их кожу грубой и невосприимчивой к холоду. От лютых морозов она приобрела синий оттенок и стала прочной, как броня, глаза же, из-за постоянно испытываемой ими злобы, налились кроваво-красным цветом.

Холодные, безэмоциональные и жестокие, словно сделанные из чистейшего льда и твёрдого несокрушимого камня, ледяные великаны властвовали над породившей их замёрзшей водой, повелевая дикими, враждебными всему живому стихиями и насылая свирепые ураганы и метели. Они поклонялись духам, живущим в ледниках, скалах, горах, деревьях и источниках вод. Магия для них была, как воздух, но никогда не превышала определённого предела. Великаны более всего уповали на свою силу, только на силу и ни на что иное, кроме силы. Могучие и беспощадные воины, они легко превращали лёд в орудия убийства — кинжалы, ледяные стрелы, топоры и палицы, нападая на беззащитных жителей соседних земель. Закон этого безжалостного мира был прост и суров: сильные живут, а слабые должны или сделаться сильными, или признать над собой власть сильных, или умереть.

Но среди этих монстров были не только воины, но и великие строители. Изобретательные и упорные, ледяные великаны воздвигли среди скал прекрасный город из камня и льда, который назвали Утгард. Считая своими врагами всё, что могло двигаться вне их ледяного мира, они обнесли его мощными, неприступными стенами, способными выдержать любую атаку. Из-за этих стен великаны с молчаливой ненавистью взирали вокруг, хорошо осознавая, что они не такие, как те существа, что окружают их, они другие, ни на кого не похожие, чужие для всех.

Их боялись. Их не любили. Их ненавидели.

* * *

Старый Гридлл, Смотритель Камней Пророчеств, к концу своего третьего тысячелетия был почти слеп, и все предметы, находящиеся дальше вытянутой руки, казались ему лишь размытыми тенями. Но для общения с Духами Стихий зрение и не требовалось. Гридлл родился с особым даром — в звуках Стихий он мог слышать слова и целые фразы, и это сделало его Говорящим с Духами, шаманом, посредником между ледяными великанами и Духами Стихий. Всю свою долгую жизнь он только и делал, что прислушивался к их шёпоту, усмирял дикие и неуправляемые элементали, устранял хаос и разлад в их среде, привнося покой и умиротворение в дикий мир Стихий. За годы своей службы Смотритель научился различать и понимать голоса разных Духов. Часто они были беспокойными, иногда гневными, могли внушить страх или даже ужас, а порой соблаговоляли даровать видение того, что могло быть. Но лишь могло.

Однако сегодня Духи вели себя на редкость беспокойно. Шаман постоянно слышал в своей голове спорящие голоса, сопровождающиеся то завываниями ветра, то ропотом огня. Голоса были хаотичными, они опережали и перебивали друг друга в своём стремлении заговорить с ним, накладывались один на другой, но тем самым только создавали какофонию безумных звуков. Старый Смотритель пытался разобрать отдельные слова, но как ни старался, до него долетали лишь обрывки того, о чём тревожно и громко голосили обеспокоенные Стихии:

«Опасность... Чужаки... Пришельцы... Изменённый... Это он... Он уже здесь... Он здесь...»

Гнетущее чувство неотвратимо приближающихся неприятностей охватило шамана. От страшного беспокойства он не находил себе места и в конце концов решил, что если им действительно грозит опасность, он должен получить ответы у самих Духов.

Гридлл ступил в центр каменного круга, и воздушные потоки, кружившие вокруг камней, завертелись вокруг него с бешеной скоростью. Старик почувствовал, как земля исчезает под ним, мысли проясняются, сливаясь с пространством, как сам он становится частью всего, что его окружало. И в следующее мгновение сутулая фигура старика скрылась в плотной метели, утянутая неведомой силой в самый центр снежной круговерти.

Шаман стоял зажмурившись, потому что скрытые измерения он видел не глазами, он созерцал их особым, внутренним зрением. Его окружал странный, непривычный мир, где властвовали Стихии. Плотная завеса тумана окутывала всё вокруг и как будто затягивала в себя. Воздух буквально звенел от переполнявшей его силы. В самой глубине тумана вспыхнул яркий свет, и внезапно перед старым Гридллом возникли те, кого он называл Духами Льда. Они кружили вокруг него и казались ему созданными из морозного тумана, мерцающего ледяного пламени и холодного света звезд. Их голоса, звучавшие всё громче и отчётливее, были похожи на шорох хрупких льдинок и звон заледеневших ветвей.

«Чужак опасен... Вокруг него сгущается гроза... Он в центре сил, что могут мир разрушить...»

— Покажите мне истину, какой бы она ни была! — воскликнул Гридлл, обращаясь к Духам.

Время побежало вперёд. С трепетом старый шаман наблюдал, как проносятся дни, месяцы, годы, и перед его мысленным взором одна за другой возникают картины того, о чём хотели поведать Стихии.

С ужасом он увидел мощный, яркий луч света, падающий с небес, рушащиеся стены ледяных дворцов, руины и хаос вокруг. Поверженный, окровавленный Лафей у ног торжествующего аса с копьем Судьбы в руках.

А далее стало ещё страшней. Ледяные ветры носились над землёй. Солнце и луну заволокло тьмой. Армии асов и орды ледяных великанов схлестнулись друг с другом в яростной битве. Голубая и тёмно-алая кровь смешались на поле брани. Лёд и огонь столкнулись между собой, воды океана вышли из берегов и затопили землю. Бифрест рухнул под тяжестью воинства огненных сынов Муспеля. Из глубин царства мёртвых поднялся корабль Нагльфар, на палубе которого возвышались две устрашающие фигуры — царицы мёртвых Хель и высокого черноволосого мага, в чьих вытянутых ладонях горело зелёное пламя, стекавшее по длинным тонким пальцам, словно кровь. Всё живое погибло, уничтоженное пробудившимися древними силами, и даже стихии развеялись в прах.

— Этого не должно быть, — онемевшими губами шептал старик. — Не должно быть... Не должно...

Духи повлекли его дальше. Шаман вгляделся в пророческий туман и с удивлением увидел яркое солнце, отражающееся в хрустальных окнах королевского дворца, сверкающего так, словно он создан не изо льда, а из алмазов. Смеющиеся дети, катающиеся на коньках. Женщины, прижимающие к груди младенцев. Ледяной ларец в руках незнакомого молодого черноволосого великана.

Дети? Неужели такое возможно? Старик онемел от удивления. Вот уже много сотен лет не звучал детский смех в стенах Утгарда. После последней войны с асами, где погибло большое количество мирного населения, осталось совсем мало женщин. Ледяные великаны берегли их пуще глаз. Они совсем не выходили из своих домов и больше не рожали детей.

«Нет в нём единства... Есть надежда... Падёт незыблемое в прах... Лишь с искуплением придёт прощенье... В сердца смятенные вернёт покой...»

Едва дыша, Гридлл буквально вывалился из каменного круга и без сил упал на снег. Нужно было немедленно доложить Лафею о возможных грядущих событиях, которые могли перевернуть их мир.

* * *

Король Ледяных великанов внимательно выслушал сбивчивую, взволнованную речь Смотрителя и надолго замолчал, задумавшись.

— Так значит, Духи сказали, что от этих пришельцев, вернее, от одного из них — Изменённого — зависит судьба нашего мира? Он один может разрушить то, что мы создавали веками? — в последних словах Лафея явно звучала насмешка.

— Не только нашего, мой повелитель, — старик дрожал от волнения. — И не только разрушить. Духи никогда не говорят наверняка, они показывают лишь возможные варианты событий. Их было так много, и они сменяли друг друга так быстро, что мне не удалось найти самую большую вероятность в этом потоке.

— Ты отдал свои глаза, постигая мудрость Духов Стихий, но провидцем тебя это так и не сделало, — усмехнулся Лафей. — Предсказания очень туманны. Судьба хрупка. Никто не знает её прихотей. Мы должны защитить наш мир от вмешательства незваных гостей. Убьем их, чтобы избежать грядущей боли и страданий. — Он хлопнул ладонями по подлокотникам своего трона, и льдинки со звоном посыпались на пол. — Думаю, это самое простое и правильное решение.

— Это невозможно! — выкрикнул старый шаман, хватаясь за сердце. — Я своими глазами видел Ларец в руках чужака. Он может вернуть нам сердце Йотунхейма и даровать нашему народу избавление. Он должен сделать выбор.

— Своими глазами, говоришь? — усмехнулся Лафей. — Только дурак будет доверять глазам слепца. Так значит избавление или погибель...И от чего же будет зависеть выбор нашего «спасителя»?

— Не знаю, мой повелитель, — старик сжался под холодным, пристальным взглядом своего царя. — Духи сказали, надежда есть. Искупление. Избавление. Наша земля может изменить свой вид.

Лафей едва ощутимо вздрогнул. Слова старого шамана произвели на него странное впечатление, заставив вспомнить прошлое.

Он был умным и дальновидным правителем, за это сородичи и избрали его своим королем много сотен лет назад. Высокомерный и гордый, в молодости Лафей наделал столько ошибок, что расплачиваться за них теперь приходилось многим последующим поколениям его соплеменников. Когда в его руки попал Ларец Вечных Зим, а следом за ним и удивительный артефакт неведомых пришельцев из неизвестных миров, позволявший без труда путешествовать среди звёзд, опьянённый жаждой власти и нестерпимым желанием вознести Йотунхейм над всеми Девятью мирами, честолюбивый великан ввязался в войну с хорошо вооружёнными, не знающими усталости асами, и потерпел сокрушительное поражение, чуть не погубив свою страну. Укрывшись за неприступными стенами Утгарда с остатками своего воинства, Лафей не переставал строить планов, как вернуть своему народу его былое величие. Годы, чувство вины, горе и чужая ненависть состарили его, согнули некогда гордо расправленные плечи, но не сломили дух. Лафей был готов исправлять свои ошибки, лишь бы вернуть в сердца йотунов чувство гордости за свой мир. Предсказания Духов стихий, вложенные в уста старого шамана, заставили его задуматься. Что, если это и есть тот шанс, которого он терпеливо ожидал столько веков, сидя в своем полуразрушенном замке.

— Так говоришь, искупление, — скрежетнул зубами великан. Глубокая, тревожная складка залегла между широкими бровями. — Ну, что же, посмотрим. Будь по-твоему, Гридлл. Позови ко мне лорда Бертигарда.

Старик быстро удалился и через несколько минут вернулся в сопровождении капитана элитной гвардии самого короля. Это был могучий воин огромного роста, на голову превосходящий своих собратьев. Но это отнюдь не мешало ему двигаться стремительно и легко, подобно саблезубой кошке ледяной Пустоши*. И лицо его также напоминало морду этого йотунхеймского хищника: вытянутое, с широким и плоским носом, раскосыми кошачьими глазами, плоской верхней губой, из-под которой время от времени показывались белоснежные клыки. Спутанная грива чёрных волос, кое-где заплетённая в тонкие косички, спускалась до самого пояса, а обнаженную грудь закрывало золотое нагрудное украшение, усыпанное драгоценными камнями, что указывало на высокое положение великана. Ноги туго обтягивали штаны из мягких звериных шкур. Лорд встал на одно колено, почтительно склонив голову перед своим королем.

— Встань, Бертигард, — обратился к нему Лафей. — У меня есть особое задание для тебя и воинов твоего хирда*.

— Слушаю тебя, повелитель, — лорд поднялся, расправив плечи, и замер в ожидании приказаний. На удивление голос у него оказался бархатистый и мягкий, похожий на ворчание льва.

— Наш уважаемый шаман утверждает, Духи сообщили ему о том, что к нам пожаловали незваные гости. Возьми своих лучших хирдманов и обойди дозором все кордоны Утгарда. Доставь мне этих пришельцев живыми или мертвыми.

Стоявший неподалёку смотритель Гридлл попытался было возразить, но встретившись с холодным и спокойным взглядом своего повелителя, стушевался, замялся и сделал шаг в сторону, что-то бормоча себе под нос. Старик поплотнее запахнулся в свой плащ, поскольку ему показалось, что в зале дворца повеяло запредельным холодом.

— Нет, постой! — голос Лафея настиг лорда, когда он уже занёс ногу над порогом ледяного чертога. — Доставь мне их живыми.

Великан картинно ударил себя кулаком в грудь, оскалил клыкастую морду и, браво развернувшись на пятках, покинул зал.

— Ты тоже уходи, — махнул рукой король в сторону Гриддла, который переминался с ноги на ногу, не зная, куда себя девать. — Я хочу побыть один. Иди, я сказал. Не смотри на меня так.

Оставшись в одиночестве, Лафей всецело погрузился в свои мрачные думы. Могучие руки, оплетённые вздувшимися венами и родовыми татуировками, безвольно упали на широкие подлокотники трона. На склоненном челе появилась печать глубокого раздумья. Он всегда чувствовал свою вину за то, что его некогда великий народ сейчас прозябал в нищете и разрухе. Его поступки, грязные, бесчестные, не имеющие никакого оправдания — все они тяжким грузом лежали на его холодном, чёрством сердце. Но было ещё кое-что, не дающее покоя его тёмной душе, ядовитым вьюнком оплетавшее разум и сердце все эти долгие столетия.

Лаувейя и их сын.

Лафей закрыл глаза, почувствовав острый укол боли. Он жил с этой болью, и с каждым днем она становилась все глубже. Порой ему удавалось сдержать её в оковах, а порой она вырывалась, обретая могущество, заставляя его скрежетать зубами, порождая ненависть и ярость, увеличивая их мощь, погружая во тьму тот свет, что еще остался в глубине его сердца, на самом дне разбитой, потерявшейся души. Шрамы не заживали и время не способно было помочь.

Тысячу лет он безуспешно пытался найти то, что было потеряно в ту роковую ночь, и не было ни единого шанса найти это что-то — часть себя, которая умерла вместе с ними, покинув его душу, оставив наедине с самим собой.

Лафей знал — он виноват в потере. Эта вина отпечаталась чуть ли не на его лбу, оставив глубокий шрам, рассекающий все его лицо, невидимый, но он был, под холодной синей кожей, чёрным льдом проступая каждый раз, когда воспоминания предательски просачивались из глубокого заточения, куда он их упрятал.

Для всех вокруг он был королём. Тщеславным. Эгоистичным. Монстром. И только его собственному отражению, что множилось в ледяных стенах дворца, было известно о терпком чувстве одиночества, причинявшем ему невыносимую боль, заставляя выворачиваться наизнанку. Никто об этом не знал. Все свои чувства Лафей исправно утаивал под маской высокомерия, гордыни и безграничной жестокости, которая порой заставляла его переступать все грани вероятного зла. Вот и теперь безвольно лежащие на подлокотниках руки внезапно сжали бесплотный воздух, словно чью-то беззащитную плоть, наказывая, пытая, мучая, тем самым отчаянно восполняя недостаток смысла во всем его никчемном существовании.

Пояснения автора:

* Саблезубые кошки Ледяной Пустоши или Ленгитоны — выдуманное мною животное (от исландского lengi t;nn — длинный зуб), упоминавшееся в главе 23. Портал, части 1. Сигюн, — ни что иное, как саблезубая кошка — вымершее подсемейство кошачьих. Саблезубые кошки обязаны своим названием очень длинными изогнутыми клыками, достигавшим у некоторых видов 20 см. Эти животные могли открывать пасть на 95°, что было необходимым для использования подобных зубов. Некоторые виды этих кошек были очень крупными. Мои ленгитоны обитают на просторах Ледяной Пустоши в Йотунхейме.

* Хирд — боевая дружина в Скандинавии эпохи викингов, имевшая возможность сражаться группами от всего состава до пар воинов. Как правило, дружинники-хирдманны полностью повиновались вождю, представляя собой подобие семьи.

Глава 3.Ледяная варта.

Бывает лед сильней огня,

зима — порой длиннее лета,

бывает ночь длиннее дня

и тьма вдвойне сильнее света;

бывает сад громаден, густ,

а вот плодов совсем не снимешь...

Так берегись холодных чувств,

не то, смотри, застынешь.

Иосиф Бродский

Положив руки на обмотанные кожаными ремешками рукоятки тяжелых коротких ножей, заткнутых прямо за пояс, Ангрбода настороженно оглядывалась по сторонам, готовая в любую секунду пустить их в ход. У её ног распростерся грозный, холодный и неприступный Утгард. Молчаливый, дикий и свободный, с безграничными просторами, со своими законами и порядками. Он был почти таким же, как и её родной Йотунхейм – холодным, красивым и скупым на краски. Своеобразная, суровая красота этого мира не могла оставить равнодушной Хозяйку Железного леса, и она бы с удовольствием полюбовалась прекрасным пейзажем, но при других обстоятельствах и в безопасности. Сейчас же сердце её колотилось с такой скоростью, что казалось, ещё чуть-чуть, и оно вырвется из груди. Как ни пыталась колдунья преодолеть страх, он всё же таился в ней, и она ничего не могла с этим поделать. Предводительница клана Волков не была трусихой, однако же, наука самосохранения, усвоенная ею не от учителей, а от самой природы, научила йотунку ощущать опасность на уровне подсознания, всей кожей, каждым волоском своего тела.

Переступая с ноги на ногу, чтобы согреться, Ангрбода искоса поглядывала на принца, который с показным равнодушием рассматривал раскинувшийся внизу город. Даже оказавшись в логове неизвестного врага, он был спокойным, как скала, и выглядел высокомерно и гордо, так, словно многочасовой изнуряющий путь был ему нипочём, и будто ему ничего не стоило пройти еще тысячу лиг. Локи явно переоценивал свои возможности, и с его стороны это было просто непростительным легкомыслием. Ведь их самое главное оружие здесь не действовало. Магия была бессильна там, где царствовали ледяные великаны – сильные, жестокие и опасные, словно стихия, породившая их. Любой из жителей этого жутковатого каменно-ледяного мира, с рождения привыкший сопротивляться всем ветрам и снегам своей неприветливой родины, был вдвое сильнее любого йотуна или аса. Ангрбода и Локи, конечно, тоже были не последними воинами. Всю свою жизнь хозяйка Ярнвида не только оттачивала мастерство в искусстве магии, но и постоянно тренировалась физически, совершенствуя навыки владения оружием и постигая азы рукопашного боя, чтобы при невозможности использовать одну свою сильную сторону суметь защитить себя иным способом, не как магичка, но как воин. Что же касается Локи, то он виртуозно владел своими диковинными, похожими на острые шипы, клинками обеими руками в равной степени. Они молниями перелетали в его руках то влево, то вправо, оказываясь одинаково смертельно опасными с обеих сторон. Однако инистым гигантам, чья прочная кожа с успехом заменяла броню, это оружие вряд ли могло нанести смертельные ранения.

* * *

Снег и лёд на много миль вокруг — это всё, что Локи мог рассмотреть невооруженным глазом. Царевич осторожно втянул в ноздри колючий воздух. Здесь было гораздо холоднее, чем в Йотунхейме, и пар от дыхания коркой застывал на губах, а кожаная одежда задубела и скрипела при каждом движении. Холод Утгарда был смертельным для любого неподготовленного путника. Но родственная этому миру кровь позволяла царевичу дышать полной грудью. Он осторожно пошевелил пальцами, пытаясь призвать магию. Слабое, едва заметное свечение окутало ладонь, отозвавшись режущей болью в висках. Голова закружилась от бесплодных усилий. Сердце завибрировало, забилось рвано и резко. Что-то было нехорошее, неправильное в таком поведении организма. Магия была в нём, она никуда не исчезла. Она всегда копилась и сохранялась в сердце, служа неким проводником между магом и окружающим миром. Это было весьма чувствительное хранилище, болезненно реагирующее всегда, когда с энергетическими полями было что-то не так. Будучи миром запредельным, существующим в некой иной реальности, с соблюдением иных законов, Утгард подавлял магию иного мира, вступая в противоречие с чужеродной структурой, буквально уничтожая её носителя. Локи уже не раз, втайне от Ангрбоды, пытался колдовать, но тут же получал «отдачу» в виде гулко стучащего сердца, невыносимой тошноты, головокружения и неизвестно откуда возникающего чувства страха, ледяным ручейком заползающего в сознание. Ему стоило неимоверных усилий демонстрировать перед своей спутницей хладнокровие и спокойствие.

Принц сжал кулаки, усилием воли подавляя волну раздражения. Он стоял на краю плато и щурился от сильного ветра, трепавшего стянутые в небрежный хвост смоляные волосы с обледеневшими кончиками. Перед ним лежал мир, что всегда пугал его, в котором его знания и его лучшие способности были бесполезны, мир, населённый существами, что самим своим видом и самим существованием повергали его в ужас. Тем не менее, это была его родина, и пришёл он сюда по собственному желанию, хоть и незваный. И это крайне удручало.

– Еще не поздно вернуться, – колдунья коснулась запястья принца, по-своему истолковав его настроение. – Отступись, Локи. Ради того, что хоть раз было тебе дорого, ради тех, кому ты действительно нужен.

Этого ей говорить не стоило. Обернувшись, Локи оскалился, как волк.

– Могу ли я отступиться теперь, когда сама судьба притащила меня к проклятому порогу моей колыбели, вертя и обдирая о камни, словно путника, угодившего в горный поток! – Лицо его было белым, как простыня, а расширенные зелёные глаза казались ещё ярче, чем на самом деле. – Я пойду до конца. А ты можешь возвращаться в Йотунхейм. Тебя никто не держит!

Отдёрнув руку, он сел прямо на мёрзлую землю, уставившись в пространство перед собой пустым, невидящим взглядом. Глядя на его напряженную, как натянутая струна, спину, Ангрбода вдруг ясно осознала, как трудно ему, сильному мужчине, смириться с тем, что он ещё может испытывать страх перед непознанным, перед «неправильностью» происходящего, если даже она сама, с рождения привыкшая жить в изменчивом, пугающем, непостоянном мире, оказалась не столь сильна и вынослива, как предполагалось раньше.

Они оба были незваными, нежеланными гостями на этой дикой, безжалостной земле, одни в безлюдной, заснеженной пустоши, два осколка, затерянные в неизмеримом океане Хаоса.

Внезапный порыв ледяного ветра взметнул меховой плащ Ангрбоды, скользнув холодной, бесплотной рукой под одежду, кусая и выстуживая кожу, вынудив йотунку зябко поежиться. Погода стала заметно ухудшаться. Над скованными несокрушимыми льдами горами закружили исполинские колёса плотных облаков, из которых на путешественников начал сеять мелкий, колкий снег. Дева еще раз глянула через плечо на задумчиво кусающего ноготь на большом пальце Локи, который смотрел куда-то в сторону заснеженных скал, хмуря брови и что-то усиленно обдумывая. Тени бежали по его лицу обрисовывая высокие жёсткие скулы, по лбу протянулся ряд из тонких морщинок.

– Тогда мы должны идти, – устало вздохнув, колдунья вновь протянула царевичу руку. – Судя по завываниям Нордри, нас ожидает скорая метель. Идём же скорее!

Тот, помедлив, окинул её глубоким, пронзительным взглядом, но всё же принял руку, сжав девичье запястье так, что заныли пальцы.

Они стали осторожно спускаться по обледенелым ступеням. Привыкшая к подобным перемещениям, Ангрбода легко балансировала на скользкой поверхности. Локи же с трудом приходилось сохранять равновесие, чтобы не упасть на покрытую толстым слоем льда землю. Он был молчалив и сосредоточен, вглядываясь в сгущающиеся сумерки, и только крепко сжатые губы выдавали его внутреннее напряжение.

Спуск занял больше времени, чем рассчитывали путники, и когда они оказались внизу, на замёрзшую землю опустилась вечерняя мгла. Они стояли у подножья огромной горы, вершина которой терялась среди низких свинцовых туч. Их окружали громоздившиеся до самого неба ледяные уступы, в которых завывал злой хранитель этих мест – холодный северный ветер, закручивающий вокруг них белесые, лохматые снежные потоки. Впереди угадывались смутные очертания неприступных стен Утгарда, горы льда и снега. Ни одного маломальского растения и никаких признаков жизни. Гиблый мир, обречённый на вымирание.

Внезапно разгулявшийся Нордри* взвыл, взвинчивая сугробы вверх, скручивая снег в воронки, которые, всё набирая обороты и поднимаясь к небу, стали быстро передвигаться в сторону города.

– Кажется, наше появление не осталось незамеченным, – мрачно произнесла Ангрбода, чувствуя, как неприятный холодок пополз от затылка вниз по шее, за воротник. Рука сама собой взлетела к заплечным ножнам, вытаскивая клинок.

Будто в ответ на её слова окружающие скалы словно шевельнулись, и мелкое крошево камня и льда посыпалось вниз. Локи с тревогой всматривался в снежную круговерть, но снег плотной пеленой перекрыл всю видимость настолько, что нельзя было ничего рассмотреть дальше вытянутой руки. Как вдруг прямо перед ними колыхнулась мгла, и из бушующего ветра и вьюги, одна за другой, бесшумно стали возникать высокие плечистые фигуры, отливающие, словно вечный лёд, синевой и зеленью. Они подошли столь неслышно, что казалось – просто материализовались из снега.

– Ах, ты ж гармова отрыжка*, – выругался Локи, потянувшись к кинжалам, но рука вдруг остановилась на полпути.

Воинов было много. Больше двух десятков. Слишком много, чтобы начинать бой. И они были огромными. Никогда не жаловавшийся на недостаток роста, царевич почувствовал себя мальчишкой среди взрослых дядек: ростом под три метра, с каменными лицами, широкоплечие, жёсткие, с налитыми стальной силой мускулами, они были похожи на высеченные из цельных глыб скульптуры, нежели на живых существ. В огромных ручищах, напоминающих лопаты, воины сжимали нечто похожее на двойные секиры и железные палицы устрашающих размеров.

Великаны остановились и замерли неподвижно, почти неразличимые на фоне ледяных скал, словно ожидая чьей-то команды. Внезапно ряды слегка колыхнулись, и из их плотной стены вперёд выступил один, более высокий и мощный воин, с массивным золотым украшением на груди, отличавшим его от остальной массы. Уважительно расступившись перед идущим, ледяные гиганты немедленно вновь сомкнули свои ряды, неподвижно глядя прямо перед собой в пустоту, словно и не замечая незваных гостей.

– Кто вы такие и что вам понадобилось в Утгарде? – Сквозь снежную пелену было трудно рассмотреть лицо говорившего, но звук его голоса напоминал раскаты далекого грома.

– Я – Локи, сын Одина и принц Асгарда. Я хочу говорить с Лафеем, – с вызовом произнес Локи, расправляя плечи, чтобы казаться выше и одновременно оценивая шансы на удачу. Увы, вот шансов-то как раз у них было немного, учитывая присутствие орды вооруженных существ в полтора раза крупнее и мощнее, чем они с Ангрбодой.

– Надо же, какой важный гость к нам пожаловал! – Великан громоподобно хохотнул. – Я – Бертигард, сын Сиверда, лорд Утгарда и командующий хирдом* личной гвардии короля Лафея! – Закинув на плечо огромную секиру, он подошел ближе, скользя по снегу с грацией лесного кота, и сверху вниз насмешливо посмотрел на принца. – С чего это ты, козявка асгардская, решил, что наш повелитель захочет беседовать с тобой, – лорд презрительно хрюкнул, скривив и без того не самое красивое лицо.

– Тебя это не касается, ходячая ледяная сосулька, – не остался в долгу Локи, поражаясь собственной наглости, ибо спина у него немедленно взмокла при виде этой громадины, одним своим видом внушавшей безотчетный ужас.

– Эй, ты полегче про сосульки-то, асгардец, а то я не посмотрю на приказ да и прихлопну тебя, как надоедливую блоху, и мокрого места от тебя не останется! – Великан демонстративно снял с плеча тяжёлое оружие и, оскалившись, легко перекинул его из одной бугрящейся мышцами руки в другую.

Ангрбода незаметно ткнула царевича в бок и прошипела:

– Побереги свое красноречие для другого случая, ведь мы тут как две мышки среди сотни котов.

Локи открыл было рот, чтобы возразить, но наткнулся на такой выразительный взгляд, что счёл за благо промолчать, лишь невнятно пробормотал фразу, по смыслу близкую к пожеланию всем провалиться сквозь землю.

– А вот это правильные слова, – внимание великана переключилось на колдунью. Он склонился ниже, чтобы лучше рассмотреть говорившую, и стало хорошо различимо его обветренное и сумрачное лицо, покрытое шрамами, сливающимися с бороздами морщин и родовыми татуировками, в обрамлении длинных чёрных, косматых волос, в нескольких местах небрежно перехваченных тусклыми золотыми кольцами. Насупленные брови почти скрывали тёмно-красные глаза, настороженно поблёскивающие из темных складок век его дублёной шкуры.

– Да ты, никак, дева! – удивлённо воскликнул он. – Дева-воин! Неужто валькирия?* На асгардийку не похожа. Как звать-то тебя? Как имя твоё?

Сглотнув подступивший к горлу ком и мысленно помянув всех предков Локи до седьмого колена, йотунка задрала голову, чтобы глянуть в лицо ледяному великану, и ответила с достоинством, стараясь, чтобы голос звучал твердо:

– Меня зовут Ангрбода. Я – Вождь над Вождями и Хозяйка Ярнвида.

Гигант запрокинул голову и издал громоподобный раскат, означавший смех. Локи показалось, что рядом кто-то хорошенечко тряхнул стальной лист. При этом почти превратившиеся в камни воины-хирдманы даже не шевельнулись, демонстрируя хорошую выучку и крепкие нервы.

– Что так сильно рассмешило тебя в моих словах, воин, что ты лошади уподобился в ржаче своем неуёмном? – Колдунья вскинула на великана радужные глаза, полыхнувшие тревожным росчерком приближающейся грозы.

– Так ли уж правдивы слова твои, о дева юная? – Острый и цепкий, как крючок, взгляд недоверчиво скользнул по лицу йотунки, по фигуре, закутанной в тёплый плащ, словно этот утгардец мог видеть сквозь одежду. – Мне доводилось слыхать о владычице Сердца Йотунхейма,* объединившей враждующие кланы – могущественной колдунье, ведущей свой род от самой Вёльвы.* Однако сдаётся мне, ты не слишком-то похожа на древнюю великаншу-сейдкону, прародительницу всех ведьм.

– Скор ты на обвинения, слуга лафеевский. Не потому ли, что не умеешь видеть дальше своего носа? – голос Ангрбоды наполнился проникновенным ядом презрения. – Нет у меня привычки врать тем, с кем появились из небытия вместе с первыми потоками Хвельгемира*. Не смотри на лицо моё, сын Сиверда, смотри мне в глаза. В них узришь ты суть мою.

Колдунья свела пальцы рук в оборотничью Уруз*, руну Госпожи Волчьего Клана, и внезапно за её спиной, взвыв хуже северной метели, взвились сумрачно-серые тени первородного мрака, поднимаясь ввысь и принимая форму огромного зверя, изготовившегося к прыжку. Секунду назад радужные глаза вдруг подернулись поволокой, почернели, став словно темные колодцы бездны Гинунгагап, запульсировали тёмной силой, что древнее всех миров, лицо заострилось, стало хищным и резким, кожа посерела и пошла трещинами, обнажая истинный облик хозяйки Ярнвида.

Расплата за использование магии пришла моментально, ударив волной тошноты и головокружения. Мир перед глазами Ангрбоды расплылся и потерял устойчивость, заставив уцепиться за стоявшего рядом Локи, чтобы сохранить равновесие. Неведомо откуда взявшийся страх ледяными пальцами сжал сердце. Нет, нельзя раскисать. Нельзя! Всё потом! Ангрбода втянула в себя воздух сквозь сжатые зубы и, отпустив руку бледного, как мел, принца, растянула губы в широкой ухмылке, больше похожей на оскал голодного хищника. Блеснули белые, как кость, по-волчьи острые клыки. Злой, ядовитый смех сорвался с её уст, прозвучав словно раскатистое пещерное эхо. Одну за другой колдунья снимала наложенные ею самой печати, сбрасывала оковы, которые сама же и замыкала, чтобы не случилось беды, когда сила рвётся наружу. Она рисковала, не зная, как подействует на утгардских воинов её истинный облик, но сейчас просто не было времени обдумывать и взвешивать своё решение – дух древней вёльвы рвался наружу, раздирая одежды плоти.

Дело было сделано.

Вожак ледяных великанов рухнул на одно колено, склонив голову к земле. А следом за ним, за доли секунды, весь хирд в едином движении опустился в снег, замерев в почтительной позе, подобно ледяным изваяниям.

Это дало Ангрбоде небольшую передышку. Она крепко зажмурилась и потёрла пальцами виски, разгоняя неприятные ощущения. Пока взоры всех воинов были устремлены вниз, можно было позволить себе отдышаться и расслабиться, потому что потом такой возможности просто могло уже не быть. На какое-то время она избавилась от режущей, мучительной боли в висках, но спустя пару секунд, она коварно вернулась, вцепившись так, что перехватило дыхание. Силы стремительно таяли. Нужно было останавливаться, иначе магия, запертая в теле, не находя выхода, могла легко потерять управляемость.

Стоявшего рядом с йотункой Локи от увиденного бросило в жар. Несмотря на ледяной ветер, на лбу проступила испарина, а к щекам прилила кровь. Однажды ему пришлось быть свидетелем трансформации Ангрбоды, увидеть воочию истинное лицо Древней, ту часть бездны Гинунгагап, которая есть в каждом из её порождений. Время и последующие события почти стёрли в памяти впечатления о пережитом кошмаре. Однако сейчас он словно нырнул на мгновение в давние воспоминания, от чего холодок прокатился по спине и тут же заныло где-то под ребрами, а сердце скатилось куда-то вниз, оглушительно гремя.

– Прости, Мать Волков, что усомнился в твоих словах. Не каждое зеркало отражает так, как оно предстаёт неискушённому взору, – с неожиданным пафосом произнес лорд Бертигард, поднимаясь с колен. Не поворачиваясь, он сделал быстрое короткое движение вверх открытой ладонью, и вся ледяная рать, как один, поднялась с колен, при этом строй не распался ни на миллиметр. – Сила и могущество твои велики. Велики и опасны, – великан с уважением, но без страха смотрел прямо в глаза Ангрбоде. – Но ледяные великаны не боятся чужого волшебства. Границы Утгарда охраняет наша магия. Поэтому готов отвести тебя и этого аса, что, по-видимому, служит у тебя на побегушках, к владыке Лафею.

– Эй, – возмутился Локи, уже успевший к тому моменту собрать себя в совочек. – Между прочим, я престолонаследник! И это ещё надо посмотреть, кто у кого...

Но договорить он не успел. Ангрбода обернулась, обдав его взглядом, холоднее всех ледников Нифельхейма, и слова застряли у принца в горле. Дева тут же отвернулась от застывшего каменным изваянием престолонаследника, и глаза её постепенно стали возвращаться к привычному для них радужному цвету. Гнев, всколыхнувшийся было внутри жуткой отравляющей волной, внезапно утих, выражение лица медленно смягчилось, разгладились жёсткие складки на переносице, мысли стали кристально чисты. Колдунья сбросила маску Древней, вернувшись к своему прежнему, естественному состоянию.

В ответ на реплику Локи командир Бертигард только презрительно усмехнулся, плавно повернулся спиной к гостям и сделал несколько шагов в сторону своего воинства, а затем обернулся, уронив через плечо:

– Следуйте за мной, наш король уже знает о вашем прибытии, – и заскользил прочь.

Ледяные великаны расступились, безмолвно перестраиваясь, словно стекла в калейдоскопе, пропуская своего командира и идущих следом принца с колдуньей, и тут же снова плавно сомкнули ряды.

ПОЯСНЕНИЯ АВТОРА:

*Варта - (от нем. Warte) караул, стража

*Гармова отрыжка - ругательство, Гарм - в германо-скандинавской мифологии огромный четырёхглазый пёс, охранявший Хельхейм, мир мёртвых, хтоническое чудовище.

*Нордри - холодный северный ветер.

*Хирд - боевая дружина в Скандинавии эпохи викингов, имевшая возможность сражаться группами от всего состава до пар воинов. Как правило, дружинники-хирдманны полностью повиновались вождю, представляя собой подобие семьи.

*Валькирии - (др.-исл. valkyrja — «выбирающая убитых») в скандинавской мифологии — девы-воины, миссия которых сопровождать погибших воинов в Вальхаллу. Иногда им даруется право решать исход битвы, а иногда они лишь выполняют веления Одина.

*Сердце Йотунхейма - так иногда в скандинавской мифологии называют Ярнвид, Железны лес.

*Вёльва - в германо-скандинавской мифологии провидица, почитаемая, как божество.

* С кем появились из небытия вместе с первыми потоками Хвельгемира* - Ангрбода тем самым хочет сказать, что у неё нет привычки врать родичам, поскольку все йотуны, включая ледяных великанов появились от одного прародителя Имира, родившегося из льдов, в которые превратились потоки ледника Хвельгемира(см. Главу32. Хримтурсены)

*Руна Уруз - вторая и одна из самых сильных рун германского футарка. Она «заряжена» мощным потоком энергии. Человек, использующий Уруз, получает массу сил и возможностей для реализации своих целей. Древние относились к этой руне очень почтительно, но в то же время и побаивались Божеств, связанных с нею. В этой руне слито женское и мужское начало. Уруз несет в себе силу земли, несущую своего хозяина через все препоны. Это — плоть божественных существ, соединившаяся воедино и превратившаяся в тайфун, сметающий все чужеродное и прокладывающая путь Хозяину. Под Уруз происходят очень глубокие трансформации, наступают коренные, глубочайшие изменения, имеющие духовное значение.

К сожалению, не могу её здесь нарисовать, но кто хочет, может увидеть её в интернете. Она напоминает бычьи рога, направленные вниз, к земле. Толковать её можно как в прямом, так и в перевернутом виде.

Глава 4. Отец и сын

«Не во всем отцу подобен сын и не всегда.

И жемчужину рождает камень иногда».

Низами

Саундтрек: Balmorhea — The Winter

Стоило ледяной дружине пуститься в обратный путь, как Локи тут же обогнал Ангрбоду и пошел на пару шагов впереди, как бы давая понять, кто из них главный.

Колдунья промолчала, удержавшись от колкости, только улыбнулась краешком губ, уловив, как царевич украдкой бросил на неё быстрый взгляд, словно пытаясь убедиться, что его маневр остался незамеченным. Чтобы не выдать себя, Ангрбода прикрыла глаза, опустив голову и скрыв своё лицо тенью. Она видела Локи насквозь. Лучше, чем кто либо, лучше, чем те, кто провел рядом с ним столетия. Заносчивый, несносный мальчишка, изо всех сил стремящийся добиться того, в чём ему было отказано. Он ворвался в её жизнь, подобно хаотичному вихрю, со своими безумными идеями с непредсказуемыми последствиями. И тем не менее, она впустила этот вихрь в своё сердце и ни секунды не жалела об этом.

Путешествие в Утгард не сулило ничего хорошего им обоим. Затея царевича была простой и ясной. Неясно было лишь одно – как привести её в исполнение. Но Ангрбода добровольно ввязалась в эту авантюру, поскольку единственное, что по-настоящему могло напугать бесстрашную хозяйку Ярнвида — это смерть Локи. Любовь к нему затмила собой всё, лишив её не только здравого смысла, но и инстинкта самосохранения. Это была отрава, от которой не существовало противоядия. Случись что с принцем в Утгарде, и она сама канула бы в пучину безумия.

Так размышляла йотунка, когда внезапно заметила, что они идут в абсолютной тишине, нарушаемой лишь мерным поскрипыванием снега под тяжелыми шагами синекожего воинства. Погода внезапно успокоилась, утих злобный леденящий ветер, небо очистилось от туч. Сумерки сгустились, и на укрытую снегом землю опустилась ночь. Стали видны дрожащие в морозном воздухе яркие и колючие звёзды, а на горизонте взошла первая луна. Призрачный серебристый свет холодного ночного светила, повисшего над острыми гранями ледяных торосов, обрисовывал во мраке далекие, смутные очертания Утгарда.

Путь к столице ледяных великанов оказался неблизким и очень утомительным. Голодные и замерзшие, уже к середине их унылого путешествия Локи с Ангрбодой еле передвигали ноги, мечтая, наконец-то, оказаться в тепле, хотя это определение никак не вязалось с самой сутью окружающего их мира. Путники чувствовали себя бесконечно уставшими в отличие от утгардских воинов, которые без устали топали по снежному насту.

Через два часа бодрого шага ноги незадачливых гостей начали заплетаться и цепляться за малейшие выступы в плотно утоптанном снегу. Старавшийся выглядеть неустрашимым и неутомимым, Локи уже даже не пытался сохранять свой горделивый вид. Прошёл ещё час, прежде чем они оказались у цели, и их изумленному взору предстала ошеломительная картина. На широком заснеженном плато, у самого края бездонной, оскалившей ледяные зубы пропасти, посреди покрытых снегом скал, раскинулся огромный город, огороженный высокой и крепкой стеной из неизвестного материала, своим блеском напоминавшего отполированный металл. От главных ворот через пропасть был переброшен сделанный из того же материала и удерживаемый толстыми цепями широкий подъемный мост, через который воины лафеевской гвардии со своими не то гостями, не то пленниками медленно двинулись к высоким воротам.

Две неподвижные фигуры, словно два гранитных утёса, стояли по обеим сторонам от входа, держа в своих лапищах основательно заточенные тяжёлые мечи с обоюдоострыми лезвиями. Увидев чужаков среди воинов хирда, один из стражей загородил им проход, но лорд Бертигард решительно отстранил его рукой. Тот попытался было возразить, но великан холодно посмотрел прямо ему в глаза, и охранник внезапно стушевался, замялся и сделал шаг в сторону, опустив взгляд.

Проходя вслед за ледяной вартой мимо замерших, словно изваяния, стражей, Локи с удивлением и досадой подумал, что его знания о хримтурсах были весьма поверхностными, и при других обстоятельствах это могло стоить жизни как ему, так и Ангрбоде. Явившись в Утгард, царевич думал встретить разрозненные, неорганизованные мелкие группы диких от природы, плохо вооруженных местных жителей, находящихся на примитивном уровне развития, стычки с которыми непременно должны были закончиться быстрыми и убедительными победами. Но то, с чем ему пришлось здесь столкнуться, с самого начала ломало все сложившиеся представления о ледяных великанах. С первого взгляда гвардейцы Лафея выглядели пугающе, однако никто из них не спешил проявить свой традиционный бешеный характер, о котором так часто и так много говорилось в асгардских легендах и мифах. Воины, которыми командовал турс, представившийся, как лорд Бертигард, были не просто организованы и хорошо вооружены, они было вышколены и дисциплинированы до автоматизма, двигались слепо и без рассуждений, безоговорочно выполняя приказы своего командира, который управлял ими с полу-жеста и полувзгляда. Они были либо уж слишком безэмоциональны, либо умели общаться при помощи силы мысли. Но это предположение показалось Локи просто нереальным – даже асы, мнящие себя богами, не обладали таким умением. Хотя… Невольно царевич вспомнил их мысленные диалоги с Фенриром. А ведь его преданный фамильяр тоже был ни кем иным, как одним из тех монстров, коих породила холодная земля Йотунхейма, и кто вёл свой род от первых потомков Имира. Какие же ещё секреты скрывали эти молчаливые, холодные и бесчувственные турсы?

«Я не должен ничему удивляться, – сам себе приказал Локи и нервно повёл плечами. – За последнее время со мной произошло столько всего такого, что может запросто свести с ума. Наши мифы полны баек. Одной больше, одной меньше – уже не имеет значения».

Размышления принца были прерваны громким возгласом удивления, раздавшимся у него за спиной и исходившим, по-видимому, от Ангрбоды. Локи поднял голову, и слова застряли у него в горле.

– Йотунова мать… – тихо выругался он, потрясённо глядя на открывшуюся его взору картину невероятного города, спускавшегося вниз со скалы, подобно гигантскому каменному водопаду.

Зрелище действительно было необыкновенное. Мощные, словно вросшие в камень здания, расположенные друг над другом на скальных уступах, имели лишь одну фронтальную стену, уходя всей остальной частью вглубь скалы. Колоссального размера колонны и прочные квадратные контрфорсы украшали фасады и одновременно служили для их поддержки и усиления. Многочисленные полукруглые арки скрывали узкие окна, искрами мерцающие на фоне тёмной горы. Сложенные из крупных каменных блоков, не скреплённых раствором, но подогнанных друг к другу с невероятной точностью, эти здания за многие века так срослись со скалами, что казались единым целым с ними. Им, конечно, не хватало изящности и элегантности в сравнение с архитектурой Асгарда, но, несмотря на всю свою массивность и силу, они были по-своему красивы и лаконичны. Венчал этот удивительный город величественный, неприступный замок с острым длинным шпилем, похожим на клинок, приставленный к горлу неба.

Следовало отдать должное гениальным идеям и титаническому труду местных архитекторов, поскольку скалы служили прекрасной защитой как от метелей и ураганов, часто гуляющих над Утгардом, так и от вражеских набегов. Однако ни мощные оборонительные укрепления, ни вызывающие страх и одновременно завораживающие своей крутизной скалы этого дивного города не смогли в своё время защитить местное население от воинственных асов, что буквально обрушивались на их головы сквозь портал Радужного моста. Обвалившиеся галереи и колоннады, повреждённые стены зданий — Утгард хранил метки былых грандиозных сражений, словно шрамы, в память о бесконечной войне двух враждующих миров.

– Что рот открыл, асгардец, – лорд Бертигард с усмешкой смотрел на потрясённого принца. – Думал увидеть здесь ледяные хижины?

Локи одарил великана высокомерным взглядом, как бы давая понять, что не намерен отвечать на столь глупую шутку, и отряд двинулся вглубь города.

Утгард уходил далеко в тело этой древней скалы, стоявшей здесь со времён основания миров. Внутри она оказалась рассечена множеством рукотворных пещер и переходов. Подземные тоннели связывали друг с другом различные части города. По всем галереям были разбросаны ступени, и каждые вели в чьё-то жилище.

Суровая, холодная природа Утгарда, потерявшего большую часть своих сокровищ и ресурсов под толстым слоем снега и льда, не располагала ни к земледелию, ни к скотоводству. А посему все растения и домашние животные перебрались и приспособились жить внутри скал. Практически вся жизнь этого странного мира протекала в камне. В просторных гротах встречались целые плантации странных хрупких растений, тянущих свои листья к светильникам, вмонтированным в потолок. На огромных террасах, вырубленных в отвесных скалах, росли сады. Кое где встречались даже настоящие цветы. Воздух в таких галереях, больше напоминавших оранжереи, был густым, влажным и капельками оседал на волосах и одежде.

Кроме растений, ледяные великаны, как ни странно это звучит, разводили овец, коров, кроликов и птиц, никогда не видевших неба. Кое-где Локи увидел странных, огромных, лохматых существ, напоминавших нечто среднее между собакой и йотунхеймским варгом, которых, по-видимому, использовали для охраны домов.

На свободе выживала лишь небогатая дикая живность, которой никто не мешал существовать на своё усмотрение, да низкорослые, корявые деревья, уходящие корнями глубоко внутрь скал, откуда они черпали живительную силу.

Обыватели Асгарда, чей градус ненависти к воинственным и опасным соседям постоянно поддерживался на самом высоком уровне, с рождения были уверены в том, что любимой пищей ледяных великанов являются асгардские младенцы, чьей теплой кровью эти монстры утоляют свой вечный голод. Об этом рассказывали детские сказки, об этом скальды слагали песни.

Правда заключалась в том, что как ни крути, жители таинственного Утгарда мало чем отличались от тех же асов или ванов. Те же типажи, разве что ростом повыше, мышцами порельефней, с более резкими и жёсткими чертами лица да синей кожей. Они словно замерли в далёком прошлом и не слишком стремились к прогрессу, хотя мысль о захвате более обширных и плодородных пространств никогда не оставляла правителей этой зарывшейся в гранит цивилизации. Весь быт обитателей этого удивительного мира держался на традициях и старых формах. Главное для них было просто жить. И для жизни им требовалась та же пища и вода, что и любым другим обитателям Девятимирья.

Помимо воинов, коих было большинство, город населяли и обычные жители – фермеры, торговцы, ремесленники, занимающиеся тем, что обеспечивали своим семьям возможность выжить в этих суровых условиях. Ледяные великаны не были бессмертными, но жили очень долго, у них существовали свои секреты долголетия, которые они держали в тайне. Однако это привело к тому, что старые семьи не решались больше заводить детей, и рождаемость практически упала до нуля. Не часто можно было встретить ледяного великана в возрасте менее 700 — 800 лет. Женщин в Утгарде было крайне мало, и к ним относились почти со священным трепетом, ибо от них зависела судьба всего рода. После опустошительной войны с асами, в которой погибло большое количество женщин и детей, много веков подряд среди ледяных великанов зачастую практиковались браки между близкими родственниками, что в конечном итоге привело к исчезновению целых династий, поскольку мужчины рождались бесплодными. Чтобы предотвратить окончательную деградацию племени, Лафей категорически запретил вступать в брак представителям родственных фамилий. Принадлежность к одной семье у ледяных великанов определялась по рельефным узорам родовых линий на коже. Эти строго симметричные узоры, представлявшие собой завитки, геометрические фигуры с преобладанием линий, треугольников и кругов, спирали, волны, узлы переплетались между собой, создавая узор, который нёс в себе уникальную информацию, определял социальный статус, принадлежность к тому или иному клану, роду, семье, служил оберегом и родовым знаком отличия.

Всё это Локи узнал, невольно прислушиваясь к гортанному голосу лорда Бертигарда, который, слегка подотстав, шагал рядом с Ангрбодой, легко завязавшей непринужденную беседу с бравым гвардейским капитаном. Гранитным утёсом возвышаясь над хрупкой, в сравнение с ним, женской фигуркой и смешно пытаясь приспособиться под её шаг, великан с удовольствием отвечал на многочисленные вопросы колдуньи, которая, в отличие от царевича, живо интересовалась бытом и устройством общества своих дальних сородичей, шутил и даже пытался делать деве неуклюжие комплименты. Уважение и внимание, которые суровый лорд демонстрировал Ангрбоде, очень не понравились Локи и насторожили его, особенно после рассказов оного о недостатке женщин в Утгарде.

Принц хорошо знал историю Девяти миров, изученную им ещё в ранней юности по книгам асгардских библиотек. Теперь ему выпало на деле сравнить теорию с практикой. И вновь, как и в случае с Йотунхеймом, правда с мифом не срасталась. Локи с трудом убеждал себя, что случившееся с ним за последние месяцы – не сон, и с головой у него всё в порядке. Разум его продолжал активно сопротивляться, отказываясь связывать образ этих суровых, молчаливых, довольно воинственных с виду, но пока исключительно мирных выходцев мира Северных ветров с коварными, злобными и безумными монстрами, пьющими тёплую кровь невинных младенцев, которых скальды описывали в сагах.

* * *

По длинным крутым лестницам, по бесконечным анфиладам подземных залов шли они, изумлённо оглядываясь по сторонам, и наконец оказались перед широкими восходящими, местами выщербленными ступенями, упиравшимися в большую, огороженную каменной балюстрадой площадку. Возле резных, богато украшенных дверей колоссальных размеров скучали на страже два могучих охранника, браво вытянувшиеся при появлении гвардейцев лорда Бертигарда. Последний, сразу посерьёзнев, сурово произнес, обращаясь к своим спутникам:

– Ожидайте здесь. Я доложу о вас королю, – и, оставив своих людей присматривать за гостями, скрылся за широкими створками.

Через несколько минут, показавшихся Локи с Ангрбодой бесконечными, капитан королевской гвардии снова возник на пороге и зычным голосом произнёс:

– Вы можете войти. Владыка Утгарда и Йотунхейма его Величество Король Лафей примет вас. Сдайте своё оружие.

Ангрбода без лишних слов передала великану парные клинки, кинжал, заткнутый за пояс и ещё пару ножей, спрятанных за голенища сапог. Лорд Бертигард опустил голову, наблюдая, как разоружается воинственная дева. Уголок его жёсткого рта насмешливо дёрнулся. Локи нехотя расстался со своей перевязью с метательными кинжалами, однако спрятанный в левом наруче короткий клинок утаил.

Они поднялись по ступеням в сопровождении двух молчаливых воинов, открывших перед ними двери, и ступили за порог, изумлённо оглядываясь по сторонам. Открывшаяся их глазам картина поразила больше, чем всё увиденное ранее. Душный воздух подземной галереи прорезала холодная свежая струя, вырвавшаяся из огромного помещения, дальний край которого терялся в сумраке. Оно могло бы выглядеть роскошным, если бы не царящее здесь запустение.

Частично разрушенные витые колонны из неизвестного, растрескавшегося тёмного камня, каждую из которых венчала голова какого-то невиданного зверя, подпирали высокий сводчатый потолок. Погружённые в сумрак многочисленные стенные ниши скрывали исполинские скульптуры царей, прародителей и героев Йотунхейма, высеченные из цельных глыб камня настолько виртуозно, что казалось, они непрестанно двигаются и следят глазами за проходящими мимо.

Богатая каменная резьба под потолком всё ещё сохраняла следы былой росписи. Обрамлённые колоннами стены зала были украшены выполненными с высочайшим мастерством барельефами, кое-где осыпавшимися от времени, на которых были запечатлены леса, причудливые животные и птицы, восхитительные строения на фоне величественных скал. Словно те искусные резчики, которые создавали эти шедевры в каменных образах, жили совсем в другом, прекрасном и полном жизни мире, не похожем на нынешний, занесённый снегами, каменистый Утгард. Всё это великолепие было покрыто тонким слоем льда, и создавалось впечатление, словно резьба выполнена не на поверхности камня, а внутри него.

Дворец был погружён в полумрак. Яркое освещение в Утгарде было непозволительной роскошью. Похожий на лунный, серебристый свет падал откуда-то сверху, пробивался сквозь узкие проемы в стенах, напоминающих высокие стрельчатые окна, отражался от покрытых изморозью стен и колонн, которые в сумраке мерцали таинственным и влекущим, неожиданно мягким светом, придавая окружающему пространству потустороннее сияние.

Пол дворца, выложенный мелкой плиткой в чёрно-зелёно-золотых цветах утгардского королевского дома, был усеян мелким ледяным крошевом, похрустывающим под ногами. Видно, не часто бывали здесь посетители. Высокие своды чертога гулким, многоголосым эхом отвечали на каждый шаг гостей. Или всё-таки пленников?

Чем дальше продвигалась маленькая процессия вглубь зала, тем яснее из сумрака выступал монументальный трон, вырубленный из цельного куска серо-сизого камня, установленный на высоком гранитном постаменте таким образом, что создавалось впечатление необычайной величавости и мощи восседавшего на нём Владыки ледяных великанов – одного из самых могучих существ во всех Девяти мирах.

Шедшая сбоку от царевича Ангрбода искоса украдкой и с всё нарастающей тревогой наблюдала за тем, как по мере приближения к королевскому трону меняется его мягкая, скользящая походка, всегда выверенная, как и все его движения. Локи очень старался идти прямо, держать спину, не шататься и не спотыкаться, и именно поэтому хорошо заметно было всё – невероятное напряжение, усталость и боль.

Двое стражников подвели гостей к самому подножью трона и почтительно отступили. Вновь перехватив инициативу, Локи шагнул вперёд, одновременно аккуратно задвигая Ангрбоду за свою спину, и это выглядело так, словно он то ли защищает её, то ли прячет от слишком уж пристального взгляда Его Королевского Величества.

Лафей возвышался над ними, как скала. Его обнажённый до пояса торс, покрытый бугристыми тёмными татуировками, почти сливался с тёмным камнем. Ярко горели только алые глаза – их ужасный взор, казалось, вобрал весь свет от слабо горящих светильников. Вместо короны голову короля стягивал тусклый серебряный обруч с выгравированными на нём древними рунами. От всей его огромной фигуры веяло мощью, властью и ледяным безразличием.

Промозглый воздух дворца, казалось, стал ещё холодней, когда Лафей слегка подался вперёд, опираясь на массивные подлокотники, с интересом рассматривая пришельцев.

Перед ним стоял стройный молодой мужчина. Какой-то неестественно прямой, напряжённый. Чёрные волосы, собранные в хвост, небрежно падали на спину. Лицо бледное, с резко очерченными скулами, с острыми по-птичьи чертами и надменно вздёрнутым подбородком. Но самое странное было в нём – глаза: тёмно-зелёные, в длинных прямых, как стрелы, ресницах, горящие странным огнём. Пришелец остановился, неподвижно уставившись в лицо правителя, словно он пытался заглянуть ему в душу. Лафей присмотрелся внимательнее. Показалось, он уже где-то видел эти глаза и этот, похожий на льдисто-огненное остриё, взгляд.

«Это и есть чужак, о котором предупреждали духи? Назвавшийся к тому же сыном Одина? Что-то не похож он на аса, скорее – из ванов. Старый одноглазый хитрец наплодил бастардов по всем Девяти мирам, и каждый из них теперь мнит себя принцем, – с раздражением подумал он, скептически рассматривая странного гостя. – Великий спаситель или ужасный погубитель? Мелковат и слабосилен он и для того, и для другого. Пальцем заденешь, упадёт. И куда лезет? – тяжело вздохнув, Лафей отрицательно покачал головой, отвечая каким-то своим мыслям. – Ох уж, этот мне старый Гридлл, совсем умом тронулся на старости лет. Долгое общение с Духами, похоже, совсем лишило его рассудка. Всё-то ему видятся священные пророчества в сталкивающихся льдах да знаки судьбы в мятущихся тучах. Вероятно, и в этот раз старик обманулся, почуяв у ворот Утгарда незваных гостей с бедою на закорках. Пожалуй, пора подыскать ему замену».

Потеряв интерес к юноше, великан слегка повернул голову и окинул заинтересованным взглядом его спутницу, что стояла чуть позади, свободно скрестив на груди руки. Без тени страха она, в свою очередь, с любопытством, снизу-вверх, рассматривала царя. Лафей удовлетворённо усмехнулся и коротким резким движением руки отпустил стражников, которые словно тени бесшумно растворились в сумраке залы.

– Стало быть, ты – ведьма из Железного леса? – вкрадчиво спросил Лафей, прервав затянувшееся молчание и намеренно игнорируя молодого аса.

– Допустим, – уклончиво ответила дева, встряхнув волосами, и расправила плечи, заставляя себя улыбнуться: вблизи владыка Йотунхейма выглядел ещё огромнее, и ей пришлось задрать голову, чтобы заглянуть ему в лицо.

Ангрбода мягко ступила вперед и, поравнявшись с принцем, незаметно прикоснулась к нему плечом, словно почувствовав – Локи сейчас нужны были силы.

Это не укрылось от Лафея, и он невольно усмехнулся уголком рта, вновь переводя свой взор на спутника колдуньи.

– А ты кто такой и что здесь забыл, странник?

– Я – Локи Одинсон из Асгарда, – с вызовом произнёс юноша.

– Надо же – ещё один Одинсон! – великан издал короткий всхрюк, вероятно, означающий смех, и его сизые губы растянулись в широкой усмешке, обнажившей острые, пожелтевшие зубы.

От веселья владыки хримтурсов шарахнулись бы и камни. А принц просто не поверил своим глазам, настолько дико было видеть оскаленную йотунскую пасть, раскрытую не в угрозе, а в смехе.

– Что-то зачастили ко мне с визитами вотановские* отпрыски. Одного золотого асгардского мальчика не так давно я чуть было не отправил к праотцам со всеми его бравыми ребятами, явившимися в Утгард за моей головой.

Локи стиснул руки, вогнав ногти в ладони. Перед глазами поплыли чёрные пятна от ярости, когда он понял, что Лафей имеет в виду бесславную вылазку Тора, спровоцированную его не в меру хитроумным фамильяром, которая закончилась позорным изгнанием брата в Мидгард.

– Что же ты собираешься объяснить мне, зачем явился в мои владения, или предоставишь самому догадаться? – голос владыки стал особенно любезным, ощутимо прибавив мурлычущих интонаций, а уж выражение лица и вовсе приобрело невинное выражение. – Ты разве не боишься, что тебя бросят на съедение страшным ледяным великанам?

Лафей, весело блеснув алыми глазами, по-королевски расслабленно откинулся на спинку трона. Его откровенно забавляло происходящее. Он с усмешкой смотрел на странное зрелище, которое являл собой этот вотановский выродок – затуманенный взгляд исподлобья, нехороший прищур, голова чуть опущена. Вот-вот набросится. Краем глаза великан заметил, как правая рука юноши медленно тянется к левому наручу. Всё ясно. И этот туда же. Еще один безумный ас, которому не терпится попасть в холодную обитель Нифельхейма. Лафей почувствовал, как под кожей ладоней щетинится и продирается наружу лёд, будоража кровь и рождая сладкое щекочущее нетерпение.

– Локи, – также заметив движение принца, Ангрбода коснулась его ладонью чуть пониже локтя, мягко, осторожно, но решительно. – Локи, – тихо повторила йотунка, заглядывая в его тёмное от ярости лицо. – Не совершай того, о чём после мы все будем сожалеть.

Рука царевича остановилась на полпути. Внутри него клокотала буря эмоций. Хватило бы всего щелчка, чтобы дать им выход, всего полуслова…

– Давай, возвращайся домой, принцесса, пока я добрый, – насмешливо произнёс великан.

– Зря, – чуть слышно произнесла колдунья отчаянным шёпотом.

В ту же секунду с угрожающе-безумным упоением царевич коротко выбросил вперёд правую руку, и усыпанный рунами кинжальный шип, блеснув в свете магических светильников, взвился в воздух, направленный точно в кроваво-красный глаз царя.

Лафей дёрнулся, но не от боли или страха. Отточенным движением он взмахнул рукой перед своим лицом, а затем демонстративно медленно, по одному разгибая корявые синие пальцы, разжал ладонь, и стальная острая смерть бесславно упала к ногам владыки Йотунхейма, обижено и звонко ударившись о каменный пол.

Король ледяных великанов медленно встал со своего трона, медленно спустился к его подножию, глядя на замерших каменными истуканами незваных гостей, как удав на кроликов.

Принц не шелохнулся. Это было бессмысленно. Просто стоял и смотрел, как приближается его смерть. Равнодушный взгляд примёрз к фьордам морщин, что длинными извилистыми полосами исчертили лицо его истинного отца, которого он только что попытался убить.

– Хотел прикончить меня, паршивый щенок? – холодные сильные пальцы сомкнулись на его шее. Ледяное остриё выступило сквозь кожу Лафея, острейшей кромкой прижалось к беззащитно обнаженной коже. Злая йотунская кровь вскипела в венах, требуя мести. – Ну что же, пришёл завоевать чужой трон – готовься к смерти.

Локи закрыл глаза. Тело свело судорогой. Стало трудно дышать.

Стылая пустота разлилась по нутру, леденя мысли и сердце.

Умирать не хотелось, но почему-то было почти не страшно.

Но ничего не произошло.

Он почувствовал, как гигантская фигура, будто ожившая колонна, нависла над ним, заглядывая в лицо.

Болезненная хватка на шее ослабла.

Локи осторожно приоткрыл веки и поднял взгляд.

Лафей смотрел на него пронзительно, растерянно, и в глубине его мгновенно потерявших свой цвет глаз горел всеобъемлющий ужас и бесконечная тоскливая, глухая боль.

По коже принца, от того места, где к ней прикасались пальцы ледяного великана, расползалась синева, проявляя скрытые прежде спиралевидные родовые узоры семьи Лафея, единственного взгляда на которые хватило, чтобы прошлое чугунной плитой ударило в лицо: вот эти самые пальцы сейчас сжимали шею его родного сына.

ПОЯСНЕНИЯ АВТОРА:

* Вотан - одно из имен Одина (от прагерманского - Wōđanaz или *Wōđinaz).

Прагерманский язык — гипотетически восстанавливаемый язык-предок германских языков.

Глава 5. Что ты знаешь обо мне?

А что у нас тут?

В доме тысячи дверей -

Сквозняки и пыльно,

Лишь ненастье

В окнах тысячи огней,

Что когда-то были.

Мне бы только

Не продрогнуть на ветру

У последней двери.

Ненадолго -

Все из памяти сотру,

И ему поверю.

Так что ты знаешь про меня?

Чему ты веришь про меня?

Что ты хочешь от меня -

Что ты знаешь...

Мельница

Саундтрек: Studio Orchestra & Ben Foster — A Boy Called Jonah

Локи ожидал чего угодно, от удара ледяным мечом до пропасти, разверзшейся у него под ногами. Но ничего не произошло. Смертельная хватка на горле исчезла. Он всё ещё был жив. В ушах у него шумело, внутри всё трещало по швам от колоссального напряжения. Принц судорожно вдохнул и закашлялся, согнувшись пополам, выворачивая наизнанку горящие огнем лёгкие. Когда в глазах прояснилось, он различил в зеркально-отполированном камне под ногами своё отражение, уродливо искажённое синевой и выпуклыми узорами, чужеродно смотревшимися на знакомом лице. Снова этот ненавистный облик, напоминающий о том, кто он есть.

Локи едва не засмеялся в голос, так проста и ужасна была правда. Его план не сработал. С самого начала, только узнав о своём происхождении, он задумал отомстить Лафею, который по странной насмешке судьбы оказался его истинным отцом, и которого он считал источником всех своих несчастий. Однако в сладко предвкушаемой картине мести, так долго ожидающей своего часа, отчаянно не хватало какой-то важной детали. В логове Пещерных Медведей, слушая рассказы старой Рахги о могучем артефакте пришельцев, коварно похищенном ледяными великанами, Локи внезапно понял, чего именно не хватает его плану. Сейдкона сказала, что на ледяной трон каждый из вождей хримтурсов приходил через убийство. Таким образом, чтобы отомстить чудовищу, он сам должен был стать чудовищем — отцеубийцей. Эта мысль не слишком пугала честолюбивого принца. Цель всегда оправдывает средства, когда речь идёт о власти над целым миром. Тем более что, несмотря на все попытки, даже задействовав все свои внутренние ресурсы, он так и не смог нащупать в своей душе даже самой малейшей ниточки родственных чувств к своему холодному и чёрствому отцу.

Когда-то, когда они с Тором были еще детьми, Один сказал, что оба они рождены, чтобы стать царями. Но повзрослев, Локи понял, что с мечтою править Асгардом придётся распрощаться. Еще до того, как Тора стали открыто называть наследником, было что-то в отношении окружающих такое, что подсказывало — именно его видят на троне Асгарда и даже не представляют на этом месте младшего принца. Так что же делать царю без царства? Ответ был весьма прост: найти себе новое. И как бы принц ни ненавидел свою вторую сущность, он всё же был пленником своих амбиций. Как бы противно ему ни было признавать собственное происхождение, но именно оно могло дать ему власть. В Девяти мирах был трон, на который он имел полное право — королевский трон Утгарда. Как ни странно, но порой нечто, прежде ненавистное, становится столь желанным, что поневоле приходится с ним мирится. Главное — достичь своей цели.

Сомнений в том, что йотуны признают его своим царём, у Локи не было. Свергнув Лафея и став на свой выбор преемником, узурпатором или освободителем Йотунхейма, будущий царь надеялся получить то, о чём он всегда мечтал — признание и одобрение самого Одина, а вслед за этим и легендарный Ларец Вечных Зим, с помощью которого он намеревался возродить находящийся в полном упадке мир и всё-всё в нём перекроить по-своему. А главное, добившись неограниченной власти, Локи собирался стереть из бытия ненавистных ледяных великанов, заперев на голодный замок в их мрачном и мёрзлом Утгарде. Тем самым доказав Одину, что он не один из них.

Однако здесь его подстерегала та же неожиданность, что и в Железном Лесу. Этот мир и населяющий его народ разительно отличались от того, чему Локи учили в Асгарде на уроках истории. Он был обескуражен увиденным. Зёрна сомнения упали на благодатную почву, удобренную той пронзительной надеждой, что жила в глазах йотунов Ярнвида. И теперь эти зёрна прорастали, вонзая свои острые корешки в его сердце, порождая беспокойство, недоумение и раздумья. Рассудок бога действительно не был в полном порядке последнее время, и порой с ним даже творились действительно пугающие вещи. Принц пока не знал, как к этому относится. Появилось плохое предчувствие. Настолько плохое, что подходя к ледяному трону, он всё больше и больше сомневался в правильности принятого решения. И если бы не провокационные слова Лафея, вероятно, он так бы и не достал тот роковой кинжал.

Было ли ему плохо сейчас? О да, невероятно. Горечь разочарования тошнотой подкатила к горлу, битым стеклом застряла под ложечкой, мешая вздохнуть. Сделав невероятное усилие, Локи выровнял дыхание, унял рефлекторную дрожь в кончиках пальцев и, медленно разогнувшись, устремил на Лафея лихорадочно горящий взгляд, замутнённый багровым туманом, который постепенно заволакивал изумрудную радужку.

Великан дёрнулся, как от удара, и отшатнулся, продолжая смотреть, как загипнотизированный, на стоявшего перед ним молодого йотуна. Его кожа была светло-голубого цвета. А присущая чертам, несвойственная ледяным великанам тонкость и выразительность, что, по меркам Утгарда, могло показаться чуть ли не безобразным, выдавало в нём полукровку. Но вот рисунок из выпуклых узоров, чуть светящихся в полумраке на его коже, не оставлял сомнений в принадлежности к королевскому роду.

— Кто ты такой? — Отступив на шаг, Лафей покачнулся, глядя на Локи почти что с ужасом, наткнулся на ступеньку, ведущую к трону, сделал неуклюжее движение, но удержался на ногах. — Кто ты? Колдун?

Лик царя Йотунхейма, разорванный чёрными татуировками, точно шрамами, в этот момент был поистине страшен.

— Неужели не признал? — Локи растянул губы в широкой, полной сладкого предвкушения улыбке. Часть него испытывала нечто сродни отвращению к самому себе, другая часть — зловредное удовлетворение от возможной мести тому, кто столько у него отнял, в первую очередь, его имя. — Ну, здравствуй, папа.

— Это невозможно! — на грани слышимости прошептал Лафей. — Мой сын умер.

Локи негромко рассмеялся. В голосе отчетливо прозвучали истеричные нотки. Смех внезапно оборвался всхлипом, и принц тут же замолчал, почувствовав, что сейчас сорвётся в неподобающую истерику. Пытаясь успокоиться, он до крови закусил нижнюю губу. По подбородку поползла тоненькая струйка, холодная и обжигающая.

Внезапно великан замер, словно какая-то новая мысль озарила его. Сделав быстрый шаг вперёд, он рывком схватил Локи за лицо, приблизив к своему. Холодная жёсткая ладонь накрыла лоб, железные пальцы впились и застыли на темени и висках.

Сильнейший ментальный удар пришёлся по полностью открытому сознанию принца, и он еле устоял на ногах, чувствуя, как цепкие щупальца чужого разума вторгаются в его воспоминания, жаля мозг колючками искр. У него не хватило ни времени, ни сил, чтобы поставить блок. Виски взорвались болью, голова закружилась каруселью, и если бы не могучие руки Лафея, удерживающие его в равновесии, Локи повалился бы на пол, как сломанная кукла.

Когда великан увидел мысли того, кто назвался его сыном, он почти задохнулся, ибо то был ворох переживаний, неуёмных амбиций, неотступных стремлений и бесконечного одиночества, так нестерпимо напоминавшие его собственные. Ослепнув на мгновение, он погрузился в воспоминания принца, раскинувшиеся перед ним, словно благословенные оазисы в пустыне его сознания.

Локи едва исполнилось 400 лет.

Торчащие в разные стороны спутанные черные локоны, перемазанная грязью детская рожица, огромные жалобные зелёные глаза, блестящие от непролитых слёз. У маленького Локи разбита коленка. Ему очень хочется заплакать, но он упрямо молчит, поджав дрожащие губы.

— Мы просто хотели поесть яблок, — покаянно произносит стоящий рядом насупленный мальчишка с растрёпанными пшеничными волосами.

Фригг обрабатывает ранку осторожно, словно боясь навредить, успокаивающе шепчет на ушко:

— Терпи, малыш, принцы не плачут.

Один хмурится, не сводя своего единственного глаза с Локи, произносит с неодобрением:

— Ты слишком балуешь его. За воровство в садах Идун полагается хорошая порка.

Малыш съёживается под суровым взглядом отца, втягивает голову в плечи. Фригг берёт мальчика на руки, поднимается вместе с ним, поворачивается к мужу, холодно произносит:

— Я не позволю никому притронутся к нему пальцем. Даже тебе.

В голосе царицы слышится осуждение. Царь вспыхивает, открывает рот, чтобы ответить что-то резкое, но Фригг уже вышла из комнаты, крепко прижимая сына к груди.

Локи 700 лет, и он только недавно осознал, какие силы может подчинить себе, произнеся лишь несколько певучих слов.

Пыльные ряды стеллажей, теряющиеся в сумраке огромного помещения, заваленный книгами стол. Юный Локи переворачивает сухо шуршащие, пожелтевшие страницы толстого тома «Основных Заклинаний», сосредоточенно водит пальцем по строчкам, вчитываясь в древние руны. Губы его шевелятся, повторяя шёпотом прочитанные строки. Когда он поднимает голову и, закрыв глаза, вслух произносит только что прочитанное заклинание, вокруг него вспыхивают и загораются свечи.

Локи исполнилось одиннадцать столетий.

Для асгардского юноши это возраст совершеннолетия. Вместо пышного праздника — тихий ужин с глазу на глаз. За столом, накрытым на двоих, — принц и царица Фригг. Она наливает вино в тонкие бокалы, зажигает свечи и протягивает любимому сыну подарок — старинную книгу в кожаном переплёте.

— У тебя есть дар, — говорит она, — но ты должен научиться рассчитывать свои силы на каждое заклинание и изучить свои пределы. Ты сильнее, чем я, чем когда-либо был твой отец. Магия и хитрость также важны, как мощь и прямолинейность твоего брата. Когда Тор станет царём, Асгарду понадобится твоя рассудительность и твоё хладнокровие, чтобы сдерживать вспыльчивость и горячий нрав твоего брата.Локи тихо смеётся, берёт в руки её ладонь и подносит к губам.

— Мама...

— Я горжусь тобой и люблю тебя. — Фригг протягивает руку и нежно убирает пряди волос с его лба.

Видения сменялись одно за другим, и наконец перед мысленным взором Лафея возникло до тошноты знакомое лицо его закадычного врага.

— Прости, Локи, я старался уберечь тебя от правды... — голос Одина звучит неуверенно. — После сражения я зашёл в полуразрушенный храм хримтурсов и нашел там плачущего младенца. Он был слишком маленьким для ребёнка ледяных великанов. Полукровка, наполовину ас, наполовину йотун. И это могло послужить причиной того, что его бросили там замерзать. Я не мог позволить погибнуть невинному ребёнку. Я принёс дитя в Асгард. Мы с Фригг решили воспитать его, как собственного сына. Этим ребенком был ты, Локи. И я, и твоя мать делали всё, что было в наших силах, чтобы ты вырос настоящим асом. Не наша вина в том, что йотунская кровь взяла своё. Ты не просто полукровка, ты сын Лафея. Его наследник. Я надеялся в будущем с твоей помощью заключить нерушимый мир с Йотунхеймом. А ты должен был стать его творцом и залогом. Я хотел, чтобы ты стал царём другого мира. Но мои чаяния не оправдались. Лафей оказался слишком малодушным для того, чтобы принять верное решение. Он даже не пытался искать тебя.

Последнее, что увидел царь перед тем, как покинуть сознание юноши, были алые глаза йотуна, смотревшие с искажённого разочарованием лица, и в которых не было ничего — ни злобы, ни горечи, ни осуждения. Только пустота и обречённость.

Лафей резко разжал ладонь, да так и остался стоять, окаменев от гнева со вскинутой рукой, будто вмерзнув в пол. Какую-то долю секунды слепота застила взор, а когда он сумел прозреть, показалось, что всё вокруг погрузилось во тьму.

Ангрбода, следившая за происходящим с трепещущим от страха за Локи сердцем, бросилась к покачнувшемуся, едва устоявшему на ногах, принцу. Из носа у него текла кровь. С тревогой заглянув в ошеломлённо распахнутые глаза с растекшимся, расплывшимся по безумной алой радужке чернильным зрачком, колдунья повернула к грозному владыке бледное, словно опрокинутое лицо, выкрикнула, захлёбываясь словами:

— Безумец! Что ты наделал! Ты же мог просто убить его! Будь в твоей проклятой ледяной башке мозг, а не помёт Ратотоска, ты бы уже понял, что перед тобой твой собственный сын. Достаточно было посмотреть на его лицо. Будь жива Лаувейя, она бы сразу признала родную кровь!

Имя Лаувейи произвело на царя магическое действие. Он отшатнулся, почти что в страхе. По лицу прошла тонкая, почти невидимая рябь боли. Тёмной всепоглощающей боли. И Ангрбода очень надеялась, что эта боль настоящая.

— Но как такое возможно?! Ведь мне сказали, что Лаувейя погибла вместе с сыном, замерзла в Ледяной пустоши, пытаясь отыскать выход из нашего мира в свой, — проговорил Лафей, выкатывая каждое слово, как камень из губ.

— А ты и поверил. И даже не пытался отыскать их тела, — с презрением бросила Ангрбода, вздёрнув подбородок, словно в попытке таким образом уменьшить разницу в росте меж ними, и её слова прозвучали как обвинение.

— Но если наш сын жив, то может...

— Нет.

Брошенное слово, словно камень, гулко ударилось об пол и разбилось на маленькие кусочки, погребя под собой крохотный росток надежды.

С губ Лафея сорвался стон, и шёл он от ярости и боли. Видно было, что уродливая душа его мечется внутри, воет и рыдает.

— Ты ответишь за это, старый одноглазый мерзавец, — скаля зубы, выдавил он из себя. — Ты вырвал сердце Йотунхейма! Ты вырвал и моё сердце! Придёт время, я спрошу с тебя полной мерой эту чудовищную виру, и тебе придётся выплюнуть её вместе с кусками своего сердца, лёгких и мозга!

Внезапно Лафей опустился на одно колено, так что его лицо и лицо Локи оказались на одном уровне.

— Дай взглянуть на тебя, сын, — голос царя опустился до шёпота, и в нём прозвучала скорбь, древняя и стылая, как те льды, что сковали Утгард. — Прости меня за то, что позволил забрать тебя, за то, что не искал, поверил в твою смерть.

Огромная холодная ладонь невесомо скользнула по волосам принца, спустилась к заострившимся скулам, бережно погладила по впалой щеке. Не отрывая от него заворожённого взгляда, царь большим пальцем руки стёр полузасохшую дорожку крови с подбородка, а затем стремительным движением облизал палец.

— В тебе течёт чистая, благородная кровь потомков Имира, — с гордостью произнёс он. — Её вкус не сравнится ни с чем во всех Девяти мирах.

Локи знал цену родственной крови. Она служила ему напоминанием о том, что он не рухнул в Йотунхейм с кроны Иггдрасиля. И сейчас та её часть, что принадлежала Лафею, застыла льдом в его жилах. Почти сверхъестественным усилием воли принц заставил себя не отшатнуться и преодолеть брезгливость. Только крепче сжал зубы и задержал дыхание — к горлу снова подступила тошнота. Ожогом раскалённого железа полыхнул обжигающе-холодный взгляд.

Лафей напоролся на него, как на меч. Замер, словно на краю бездны. Медленно, тяжело поднявшись, произнес ровным, бесцветным голосом:

— В твоих глазах я вижу ненависть и отвращение. Полагаю, ты пришёл сюда, чтобы убить меня — неожиданно, исподтишка, нарушая все законы гостеприимства. Что же, план беспредельно злодейский. Тебя вырастили асы, но в душе ты остался ледяным великаном. Будь ты благородным асом, ты бы вызвал меня на хольмганг*. — Слова звучали глухо и тяжело, словно он ворочал языком камни. — Вероятно, ты думал, что после моей смерти всё вдруг станет понятно и просто, как детская сказка? Или ты просто пнул бы мой труп, совершив месть и объявил всё былое несущественным?

Локи усмехнулся, но не сказал ровным счётом ничего. Взгляд Лафея внезапно упал на крохотное смертоносное жало, тускло поблескивающее у подножия трона. Нагнувшись, он подобрал лезвие, резанул по руке, смачивая своей кровью и протянул сыну.

— У тебя всё равно ничего бы не вышло. Ты проиграл, как только сюда вошёл. Ибо я мёртв уже, а мёртвый не может умереть дважды. Возьми же свою игрушку и попробуй ещё раз, — голос повелителя был холоднее вечных льдов, лицо — неподвижно, словно у каменного изваяния. — Кровная магия — самое изощрённое и безжалостное оружие. Моя кровь могущественна, и даже этот крохотный ножичек сможет нанести мне смертельную рану. Смерть меня не страшит. С тех самых пор, как мой мир рухнул в крови и пламени, с тех пор, как я потерял всё, чем дорожил — любовь, сына — время стало для меня пыткой. Смерть дарует свободу, и смерть будет для меня меньшей карой, чем жизнь.

Локи поднял голову, принимая кинжал из рук отца, и посмотрел ему в лицо. Принц был растерян и словно бы даже оглушён услышанным, и это раздражало его, злило и мешало, как ничто другое, как ничто прежде. Прошло совсем немного времени с тех пор, как он бежал прочь от родных стен когда-то родного дома, пропитанного горечью и сожалениями, что сотворили из него то, чем он сейчас и являлся. И с тех пор не было в нём желания сильнее и непреодолимее, чем воткнуть клинок в живую плоть этого непонятного, чужого, отвратительного монстра, который смел прикасаться к нему, называть его сыном. Но сейчас Локи почувствовал, что не желает убивать Лафея, только не теперь, когда увидел в его алых, как не зарастающие порезы, глазах, отчаяние или покорность, безропотное равнодушие или вину за то, что он выжил, а те, кто был дорог — нет.

И что ему теперь делать?

Когда же в последний раз он принимал хоть одно верное решение?

Лафей повернулся к сыну спиной и медленно, тяжело преодолев несколько ступеней наверх, вновь уселся на своём мрачном троне, расслабленно откинувшись на спинку и прикрыв глаза тяжёлыми веками в ожидании смертельного удара.

Ангрбода настороженно следила за принцем, который, опустив глаза, задумчиво рассматривал лежащий в ладони маленький блестящий клинок, испачканный голубой кровью, как доказательством его могущества и силы.

— Сделай это, — тихо, но настойчиво прошептала она. — Сделай, другой возможности у тебя не будет.

Ощущая в ладони ледяную заострённую сталь, Локи внезапно, несильно размахнувшись, метнул нож одним мягким ровным движением. Смертоносное лезвие, просвистев рядом с ухом Лафея, как в масло, вошло в каменную спинку трона по самую рукоять.

Колдунья чуть не застонала от досады, стиснув зубы и сжав кулаки.

— Да, я хотел твоей смерти. — Локи едва смог узнать свой голос, столь незнакомым, низким, почти шипящим он показался ему. — Хотел с того самого момента, когда узнал, что ты мой отец. Но какой смысл убивать того, кто давно уже мёртв внутри.

Великан даже не пошевелился, лишь медленно провёл рукой по лицу, словно пытаясь собраться с мыслями, а потом заговорил, сначала тихо, размеренно, неживым ровным голосом — потом всё быстрее, словно пытался выплеснуть жгучую боль, поднимающуюся в груди.

— Да, я мёртв. Внутри ничего нет. Вместо сердца — комок изорванной, обожженной плоти, где даже нечему болеть. Мой путь был тёмным и страшным, и не было на нём ничего, кроме потерь и поражений. За свою жажду безграничной власти и безграничной силы я расплатился чужой кровью и своей ненавистью. Время милосердно подточило мои силы, но немилосердно оставило нетронутой память. Столетия прошли, но горе и чувство вины терзают мою душу, словно та ночь, когда я потерял всё, чем дорожил, была только вчера. Твоё появление — это чудо. Я не могу, не хочу потерять тебя снова.

— Ложь! — Локи вложил в это короткое слово всю злость и обиду, скопившуюся в нём. — Я не верю тебе, и у меня нет желания выслушивать твоё нытьё. Можешь сколько угодно гнить в вязком болоте собственного горя, раздутого до размеров вселенского масштаба. Мне плевать. Что я усвоил за свою жизнь, так это то, что тех, кого любят и кем дорожат, не бросают на произвол судьбы. Тех, кого любят, не похищают, не держат взаперти и не истязают, как ты поступил с моей матерью. Я родился крошечным. Отвратительно крошечным для того, чтобы стать наследником гордого короля-гиганта! Уверен, ты не хотел, чтобы я жил. Ты ведь не мог тогда даже предположить, что из меня вырастет что-то путное. И знаешь, меня это даже не ранит. Тебя не было в моей жизни тысячелетие. Ну, подумаешь! Один нашёл меня, принял в свой дом, воспитал, как собственного сына, пока ты здесь упивался своим горем, спрятавшись в этих роскошных ледяных развалинах.

Лафей замер, ошеломлённый этой яростной атакой. Лицо его побледнело, став похожим на прозрачный голубоватый лёд, прорезанный морщинами, словно чёрными, глубокими трещинами. Руки с чёрными блестящими когтями вцепились в каменные подлокотники трона.

— Твоим тоном можно крушить стены, Локи. В самом ли деле я его заслужил? — голос царя был пропитан горечью, но он справился с гневом, охватившем его после слов сына. — Ты, видно, много знаешь обо мне, даже то, чего я сам о себе не ведаю. Я же не знаю тебя вовсе, кроме того, что ты мой сын. Но если мы оба видим одну и ту же историю по-разному, то как определить, чей взгляд чище, а память прочнее перед искажениями изнутри и извне? И если одна из правд — заблуждение, то где его корни?

— Я пришёл не за тем, чтобы разгадывать загадки и отвечать на твои вопросы. Я хочу получить ответы на свои, — в голосе принца послышалось шипение дюжины ядовитых змей.

Синяя кожа, покрытая причудливыми узорами, стремительно бледнела, алый цвет исчез из глаз, словно впитавшись в веки. Радужка вновь приобрела привычный цвет лиственно-зелёной отравы. Перед царём Йотунхейма вновь стоял молодой ас, во внешности которого ничто больше не напоминало ледяного великана. Но вот его глаза — Лафей понял, почему они сразу показались ему знакомыми — эти изумрудные озёра в окружении тёмных ресниц, в чьей бездонной глубине он уже пропал однажды в своей жизни, принадлежали Лаувейе.

— Ты ошибаешься, сын. И ошибаешься трижды. Может быть, я и не был способен любить, как сейчас, но я не был безумцем, способным причинить вред той, кому принадлежало моё сердце, я никогда бы не заставил её страдать и уж тем более никогда не смог бы выбросить сына по мимолётной прихоти, из скрытых эмоций или голых умозаключений. Не знаю, кто и из каких побуждений внушил тебе, что я повинен в страданиях и смерти твоей матери, но я вижу, что ты так проникся этой мыслью, что даже не хочешь допустить, что это суждение может быть ложным.

Локи поднял взгляд, встретившись с тёмно-гранатовыми глазами, смотрящими на него из-под низко нависших бровей без злобы, без гнева и без осуждения. В них была только горечь. Плечи юноши напряглись, и он неуверенно обернулся к Ангрбоде, ища у неё поддержки, но та стояла, глядя себе под ноги, словно что-то обдумывая, и вид у неё был довольно мрачный. Проследив за направлением взгляда сына, Лафей нахмурился и, наклонив голову, глядя с высоты своего роста, холодно произнёс, чеканя каждое слово:

— Ты, Ангрбода — хозяйка Железного леса, мать волков, та, кто ведёт свой род от знаменитой Вёльвы-пророчицы, та, которой открыто откровенное мистическое знание, кто ведает пути сейда и от чьего взора не укроется ни одно живое существо в этом мире...

По мере того, как великан перечислял все регалии Ангрбоды, радужные глаза её медленно темнели, наполняясь злым красным сиянием едва ли не ярче, чем у самого царя ледяных великанов. Колдунья подняла голову и прищурилась, точно кошка перед прыжком. Губы её странно кривились. Она сложила руки на груди, с вызовом глядя на йотуна, и в этой закрытой позе словно бы отгородилась от всего остального мира.

— Тебе лучше других должно быть известно, по какой причине прекрасная Госпожа Лиственного острова бежала из Ярнвида и явилась ко мне, моля о защите и убежище, — продолжил великан, и было в том, как он это произнёс, что-то недоброе. — Разве не я пытался укрыть от мести разъяренной хозяйки Железного леса женщину, ставшую ему матерью? — Царь кивнул в сторону принца, наблюдавшим за их перепалкой с плохо скрытой настороженностью.

— Это всё... это всё... — вспыхнула вдруг Ангрбода, как сухая листва от одной крошечной искры. — Она не смогла договорить фразу, потонув в море гнева, отрицания и ненависти.

— Это всё — что? Неправда? Я солгал сейчас? Не ты ли, узнав из пророчества, что сын Лаувейи, родившись и возмужав, одержит над тобой верх, и дождавшись, когда её супруга, могучего Фарбаути, не будет рядом, натравила на неё своих волков-оборотней? — На руках Лафея, вцепившихся в подлокотники, вздулись чёрные вены, взгляд стал откровенно мрачным, и не нужно было даже смотреть в его опущенное лицо, дабы увидеть, как в нём медленно, но верно нарастает гнев. — Единственное, чего ты не учла, так это то, что пытаясь предотвратить пророчество, ты лишь приблизила его исполнение, и сына Лаувейя всё равно родила и не от Фарбаути, а от меня!

Йотунка уже не смотрела царя, всё её внимание было приковано к Локи, на лице которого медленно, точно круги на воде, проступали удивление, откровенное непонимание, недоверие и вопрос.

— Это ведь неправда, Ангрбода? — с надеждой в голосе спросил он — Это ведь неправда — то, что он говорит? Всё ведь было совсем не так?

Лицо озяйки волков исказилось, как будто она хотела сказать что-то в своё оправдание, обелившее бы её. За стеной из гнева и злости скрывалась горечь и понимание, что не было в словах Лафея лжи. Она только покачала головой, ничего не сказав, в мгновение ока сменив свою яростную злость на бесстрастное молчание каменного идола. Все её надежды, так бережно хранимые всё это время, рухнули в один момент. Как карточный домик, откуда царь ледяных великанов вытащил всего лишь одну единственную карту.

ПОЯСНЕНИЯ АВТОРА:

* Рататоск — в скандинавской мифологии белка-«грызозуб», посредник, связующее звено между «верхом» и «низом». Бегает по мировому дереву как посланец между змеем Нидхёгг, который обитает в Нифельхейме, аккурат у корней мирового древа, которые периодически грызет, как и души грешников, убийц и клятвопреступников, и ётуном Хрёсвельг, который в обличье орла сидит на верхушке дерева.

С начала времен ведут бескровную вражду Змей Нидхёгг и Орел Хрёсвельг. И возможно, два врага позабыли бы друг друга, не будь они способны перекидываться злословиями и угрозами на таком гигантском расстоянии. Но есть кое-кто, с упоением поддерживающий этот конфликт, чье озорство и талант на всяческого рода оскорбления и колкие замечания не знают границ. Этот кто-то — белка. Рататоск, хитрый гонец, обитает в Древе Мира с незапамятных времен. Откуда он взялся доподлинно неизвестно, но если боги ведут вражду, то он всегда горазд подлить масла в огонь. Он — острый на язык мастер сплетен и притворства, всегда готовый одарить парочкой сомнительных комплиментов. И тем не менее, все боги приходят к нему за новостями. Обитая на стволе Иггдрасиля, Рататоск оказался в центре вселенской активности.

Когда боги из всех пантеонов сталкиваются между собой, как может Рататоск упустить возможность подстегнуть новых врагов? Ответ прост : никак. Опасайтесь белки.

* Хольмганг — поединок двух викингов.О правилах воины договаривались, как правило, непосредственно перед боем (например, о том, сколько раз допускается менять пробитый щит). Причинение смерти на хольмганге не считалось убийством. Хольмганг нередко служил способом обогащения для берсерков. В IX–X веках он фактически приобрёл форму узаконенного разбоя: опытному воину достаточно было заявить притязания на собственность либо женщину другого, чтобы обязать противника к вступлению в поединок. Отказ от поединка навлекал на уклонившегося социальную стигму — объявление нидингом, что обычно было равнозначно статусу презираемого изгоя.

Глава 6. Расплата

«Я слышал, бывает любовь на века, но плата за неё чересчур высока.

И каждый, кто рискнёт, платит полную цену.

Негаданно-нежданно приходит сама, пытает, убивает и сводит с ума»

Вельвет «Любовь на века»

«Движимый великой любовью к тебе, я причинил тебе зло,

за которое буду расплачиваться всю жизнь

и всю нескончаемую Вечность после смерти»

Генри Райдер Хаггард

Саунд: Amurai_feat._Sean_Ryan-Killing_Me_Inside_Acoustic

Локи медленно перевёл удивлённо-растерянный взгляд с гневного лица Лафея на кусающую губы йотунку.

— Чего ещё я не знаю, Ангрбода?

Не в силах произнести ни слова, колдунья с отчаянием наблюдала, как заостряется, мрачнеет, наполняется гневом его лицо.

Внезапно принц стремительно подался вперёд, оказавшись с ней почти нос к носу, заглядывая в лицо злыми зелёными глазами, в глубине которых разгорались влажные, красные отблески.

— Или всё, о чём ты поведала мне – всего лишь ложь, призванная скрыть твою собственную неблаговидную роль в этой истории? — голос его звучал тихо, но не разобрать в нём угрозу было сложно.

— Локи... — испытывая острую потребность сказать хоть что-то, неловко произнесла лесная дева, старательно пряча свой взгляд.

Ей вдруг невыносимо захотелось оправдаться. Объяснить, почему она так поступила, почему солгала ему. Но оказалось, что правдоподобно лгать было гораздо легче, чем говорить искренне. Сможет ли Локи понять и простить поступок той тщеславной, надменной, непоправимо самонадеянной юной Ангрбоды, увидевшей в своём пророческом видении, что ей суждено стать Вождем-над-Вождями и решившей воплотить это пророчество любой ценой? Как поведать ему о ядовитой тьме, проникнувшей в сердце, поработившей её вместе со злостью и ненавистью ко всему, что стояло на пути к вожделенной власти? Как рассказать о пришедшем позже горьком осознании того, что ей больше незачем куда-то идти и к чему-то стремиться, что ей не нужна эта сила и нечего делать с этой властью? О том, как тщательно выстроенный ею мир внезапно рухнул, осыпавшись бесчисленным крошевом догорающих угольков. О разъедающем чувстве одиночества и гнетущей пустоте в сердце. Как, какими словами поведать о том, что именно он, неожиданно ворвавшийся в её жизнь, сумел превратить в искрящуюся звезду то, что сгорело и погасло, казалось бы, навсегда. О том, как новая жизнь распустилась в ней огромным ярко-красным бутоном с дурманящим рассудок ароматом, позволив задуматься – а что... что если? И как вернулся панический страх потерять эту невероятную возможность вновь взлететь птицей к небесам, найти то, что она ощущала таким потерянным, вырванным из души клоком. О страхе утратить его руки – согревающие, обнимающие и питающие новой жизнью. Утратить открывшуюся внезапно возможность прожить вместе с ним минуты, секунды, мгновения искромётного счастья, а не превращаться в завядший цветок где-то на дне самой глубокой бездны, лишённой кислорода. В её собственных кошмарах.

Локи не должен узнать правду. Горькую правду о том, что та вынужденная ложь была лишь капризной прихотью, позволившей ей видеть его каждый день рядом с собой, наслаждаться его присутствием, позволяя проникать в свою душу все глубже и глубже с каждым мгновением, чтобы хоть ненадолго почувствовать себя нужной и любимой.

– Я задал тебе вопрос, – хозяйка волков вздрогнула, вырванная из своих горьких дум тихим и низким голосом принца. – Ты вновь солгала мне?

Практически прикасаясь к её коже губам, Локи выдохнул свой вопрос медленно, тщательно отмеряя силу слов, каждое из которых заставляло Ангрбоду вздрагивать от отвращения, которое она испытывала к себе в недрах своей души.

Он стоял перед ней, закованный в металл брони и странную ожесточённость. Сквозь прозрачный лёд его лица проступило что-то тёмное, мрачное, болезненное. Пересилив страх, колдунья подняла помутневший в одно мгновение взор, и в медленно расширяющихся зрачках её блёклых, погасших глаз царевич прочёл безмолвный ответ.

– Значит, это правда, – тихий голос внезапно обрёл железную твёрдость. Оскалившись, принц горько рассмеялся. – Так значит не было никакого похищения, не было холодного Северного ветра, коварно унёсшего беспечную богиню, не было ледяных пещер, где бесконечно страдала моя мать. Сколько же еще раз ты лгала мне? Сколько раз использовала ради своих целей? Ты посмела явиться сюда вместе со мной, надеясь на что? На то, что я убью своего отца, и твой обман никогда не раскроется?

Всё более распаляясь и задыхаясь, Локи плевался упрёками, словно ядом, загибая пальцы и перечисляя все прегрешения йотунки. Он наступал на неё, всем своим видом излучая ярость и презрение.

Охваченной звериной тоской, Ангрбоде захотелось оборотится волком и убежать в лес, наперегонки с ледяным ветром, воя на бездушно холодную луну. Из неё разом словно вынули стержень. Там, где только что стояла могучая колдунья с сердцем из стали, осталась только женщина, горечь которой было невозможно измерить.

Покачнувшись на подогнувшихся ногах, она упала на колени, опустошённая, разбитая на тысячи осколков, без надежды на возможность когда-нибудь вновь стать целой. Две тонкие дорожки слёз влажно блеснули на остроскулом лице.

– Ты вправе меня ненавидеть, – наконец выдавила она из себя, чувствуя на кончике языка горечь от собственных проступков. – И оправданий у меня нет. Я думала, что действую во благо тебе, но по обыкновению своему сделала еще хуже.

– Мне твои оправдания — что золотые монеты ручью, — воздух вокруг принца потрескивал от ядовитого жалящего холода, казалось, еще мгновение и пол под его сапогами покроется густым слоем инея.

Он и в самом деле не хотел ничего слышать. Его не волновало, как и почему всё произошло, важно лишь то, что Ангрбода солгала ему. Обида тяжкой горечью легла на сердце, расползаясь холодными, витиеватыми нитями, замораживая знакомыми льдами. Несмотря ни на что она должна была держать себя в руках, чтобы не переступить той черты, что навсегда бы развела их с Локи по разные стороны двух миров, разделяя тяжёлой стальной преградой обмана и предательства.

– Я сожалею о своей лжи, но ничуть не сожалею о содеянном, ибо в противном случае ты бы не родился вовсе. А тот, кто родился вместо тебя, никогда бы не стал принцем двух величайших миров.

Локи сглотнул и отступил на шаг, сжав губы в тонкую линию и качая головой из стороны в сторону. На лице его ничего не отразилось, но глаза не соврали, став холодными и глубокими, как два прихваченных зимним ледком колодца.

– Правда – вещь непостоянная, легко искажаемая, её легко обратить против тех, кто думает, что это меч, которым можно защитить себя, – подал голос Лафей, до сей поры молча наблюдавший за перепалкой сына и лесной колдуньи. – Но в том, что сказала эта лгунья, есть своя логика, и только за одно это я готов простить её. Кто знает, может быть судьба дала нам всем еще одну возможность исправить ошибки прошлого.

Властитель Йотунхейма смахнул ледяную крошку с пасти зверя, вырезанного на подлокотнике трона, бесшумно поднялся во весь свой немалый рост, а затем медленно и тяжело, словно почувствовав себя еще на столетия старше, спустился по гладким и острым, как ножи, ступеням и, коротко кивнув Локи, произнёс:

– Пойдем со мной, принц. Я хочу показать тебе кое-что.

Юноша, в душе которого клокотали совершенно противоположные чувства, чуть помедлил, бросив напряженный взгляд на Ангрбоду и, крутанувшись на пятках так, что плащ завернулся полукольцом, двинулся вслед за широкоплечей, жёсткой и корявой, как старый дуб, фигурой своего отца.

Колдунья подняла голову, провожая их взглядом, полным тёмного безграничного отчаяния. Ангрбода чувствовала себя выжатой и опустошённой. У неё ничего не осталось. Ничего. Только холодная, суровая, приносящая боль реальность. Ей нужно было собраться с духом и выйти из сумрака своих желаний и мечтаний, что острыми осколками засели глубоко в сердце. Осознать, в конце концов, что нельзя поймать то, что стремится от неё убежать, как бы быстро она за этим не гналась.

***

Дом Высокой Зимы был тих и мрачен, лишь бледный свет просачивался сквозь прозрачные кристаллы, вмурованные в арочный потолок. Своды ледяного чертога гулким эхом отвечали на каждый стук кованых сапог по гладкому полу. Лафей вёл сына через длинную галерею, конец которой терялся в сумраке, вдоль бесконечных рядов ледяных колонн, украшенных замысловатыми руническими надписями. В каждой из них Локи видел своё отражение, и оно очень ему не нравилось. Так выглядят давно почившие и непогребённые, а не настоящие герои, каковым он мнил себя, предпринимая это опасное путешествие.

Просторные залы сменялись извилистыми коридорами, что, сплетаясь, сливались друг с другом как морские змеи в брачный сезон. Принц уже собирался поинтересоваться, когда же конец дороги, когда владыка ледяных великанов остановился перед широкой двустворчатой дверью, украшенной искусной резьбой, с красивыми ручками в виде причудливых цветов. Дверь была покрыта толстым слоем тусклого льда. Судя по всему, сюда никто не заходил очень долгое время.

Лафей положил ладони на створки дверей и замер, прислушиваясь, пытаясь уловить песню живого льда, что когда-то звучала в его ушах музыкой, давней и горькой, преследующей его века, подобно длинной черной тени. Но лёд был мертв и нем, как и та, что когда-то жила за этими дверями. Неожиданная боль вгрызлась в сердце мелкими острыми зубами. Через секунду лед треснул и осыпался мёртвыми осколками к ногам Короля.

Локи с удивлением смотрел на застывшую перед закрытыми дверями фигуру отца, на острое и гордое лицо, отмеченное тенью страха, почти ужаса, которые, принц думал, совершенно чужды ему.

Казалось, Лафей перестал дышать, а когда решился снова вздохнуть, дыхание его было полумёртво и жалко. Он слишком хорошо знал, что ожидает его за этой дверью – боль, которую он избрал добровольно.

Пришлось с усилием потянуть за ручки. Тяжёлые створки распахнулись, охая древними петлями, как измученные чудовища.

– Это была комната твоей матери. Здесь ты родился, – произнёс Владыка ледяного царства каким-то чужим голосом, оборачиваясь. Отступив, он посторонился, пропуская сына вперёд. – Входи.

Локи поднял бледное лицо и встретился глазами с подавленным, безнадежным взглядом отца. Сжав кулаки, усилием воли он одеревенело шагнул за порог.

Это была большая, просторная комната, вся залитая светом, идущим откуда-то сверху. Царевич запрокинул голову и обнаружил круглые световые колодцы в потолке, своды которого напоминали крону дерева с переплетенными ветвями. Вся эта роскошь была вырезана из потемневшего от времени красновато-коричневого дерева, столь редкого для этих мест. Во всех рассказах, во всех описаниях быта йотунов, известных Локи, говорилось, что они всё производят изо льда. Однако никакой ледяной мебели в комнате не было и в помине. Высокие деревянные шкафы с витыми декоративными столбиками заполняли книги, альбомы и рукописные свитки, среди которых можно было увидеть рамочки с засушенными цветами, шкатулки, в которых обычно хранят украшения, какие-то яркие коробочки, из чего угадывалось, что комната явно принадлежала женщине. Вдоль всех шкафов были расстелены мягкие ковры, а не шкуры животных, как представлялось асам. Большой ковёр также покрывал и центр комнаты. Пол сиял зеркальной поверхностью отполированного мрамора – мозаика всех оттенков зелёной травы украшала его. Возле окна располагалось удобное ложе, застеленное ярким расшитым покрывалом. Пара кресел, стол для письма, шифоньер, зеркало, мягкая банкетка – всё это было гораздо меньшего размера, чем требовалось типичному представителю ледяного мира. У одной из стен, выложенной природным камнем красовался большой камин в изящной облицовке из белого мрамора. Рядом, в кованой дровнице были аккуратно сложены поленья. На каминной полке, украшенной вышитой салфеткой, лежало огниво и кремень. Возле глубокого удобного кресла примостилась скамеечка для ног, а в самом кресле лежала плетеная корзинка с принадлежностями для шитья, и ее содержимое отчасти высыпалось наружу.

Но более всего поразила Локи стоявшая возле кровати детская колыбель – резная, деревянная, лёгкая и прочная ладья, украшенная искусно вырезанными цветами, листьями и кистями винограда. Удобная, застеленная белоснежным бельём, она, казалось всё еще хранит отпечаток крошечного тельца, когда-то лежавшего в ней младенца. Над изголовьем висели подвески в виде фигурок животных. Рядом располагался маленький столик, на котором лежала стопка пелёнок и серебряная погремушка, украшенная изумрудами. Всё здесь было пронизано любовью и счастьем. Нигде не было видно не пылинки, как будто комнату законсервировали много лет назад, и складывалось впечатление, что хозяйка вышла ненадолго и вот-вот вернётся.

Со смешанным чувством любопытства, горечи и странной жалости принц рассматривал нехитрое убранство: никакой особой роскоши, лишь всё самое необходимое, добротное, комфортное. Каждая вещь, каждая мелочь несла на себе отпечаток личности хозяйки.

Локи зачаровано коснулся бортика – и колыбель легонько качнулась, отвечая на прикосновение.

– Я ничего не трогал здесь с тех пор, как Лаувейя исчезла, – услышал он за спиной голос Лафея.

– Расскажи о ней, – тихо попросил царевич, не в силах отойти от детской кроватки.

– Присядь, сын, это будет долгая история.

Принц огляделся вокруг и уселся в одно из кресел, демонстративно закинув ногу на ногу. Лафей остался стоять возле дверей, так и не решившись войти внутрь. Его скорбная, сгорбленная фигура тёмным силуэтом выделялась на фоне дверного проёма, как в рамке картины.

– Не буду врать тебе, сын, я услышал о Лаувейе задолго до того, как она появилась в этих покоях. Нордри приносил на своих крыльях вести со всего Йотунхейма, подобно тому, как вороны Одина сообщают ему о происходящем в Девяти мирах. Он же рассказал мне, что в Железном лесу появилась прекрасная дева, земная богиня из Ванахейма, сияющая, как серебро в лунном свете. И будто бы привез её с Лиственного острова Фарбаути, вождь клана Молний, чтобы сделать своей женой.

Женщины из других миров редко появляются в наших краях, тем более богини. Это было событие, о котором не говорили только мёртвые. Я мог лишь позавидовать Фарбаути, но клянусь тебе этой колыбелью, у меня не возникало даже мысли о похищении его невесты. Привязанность, любовь были для меня тогда пустыми словами, которые я использовал в нужный момент, а потом выбрасывал, как ребёнок надоевшую игрушку. Моя голова была занята более важными делами – войной с нашими извечными врагами, асами. Для меня это было знакомо и привычно, ибо война для хримтурсенов есть средоточие силы духа, единственное достойное мужчины дело. Это было хорошо, и это было правильно. Слабые погибают в пламени войны, сильные выживают и дают достойное потомство. Наша природа безжалостна и милосердна одновременно. Она не знает другого способа сделать своих детей лучше. Мой отец, мой дед, все наши предки воевали с асами, и я не знал другой жажды, кроме как обратить в прах стены ненавистного Асгарда. Я мечтал стоять выше всех, жаждал власти, величия и контроля.

При этих словах изумрудные глаза принца вспыхнули ледяным гневом, а лицо сделалось подобным мраморной маске.

– Вот поэтому Один и отобрал у вас Ларец Вечных Зим, — произнёс он неживым голосом. — Чтобы вы больше не несли войну в другие миры.

— Я вижу, сын, как искривили тебя Асы и их мелочная мораль, — с трудом сдерживая гнев, проговорил Лафей. — Это ваше хвалёное асгардское благородство! Не убить, а недобить, оставить подыхать и корчиться от боли целый мир... Сделать посмешищем всего Иггдрасиля. Без надежды на лучшие дни.

Пространство между отцом и сыном застыло настороженным молчанием. Несколько мгновений они смотрели друг другу в лицо так, что казалось было слышно, как взгляды царапают друг друга.

— Я привел тебя сюда не для того, чтобы искать ссоры, — массивная фигура Короля шевельнулась и снова замерла, лишь тревожным росчерком полыхнул в полумраке серебряный венец на его голове. — Я ведь хотел поведать историю твоего рождения, а не перебирать обугленные обломки нашего бытия.

Локи откинулся в кресле, глядя в лицо своего истинного отца, удивляясь тому, что не чувствует ни гнева, ни страха и в сердце у него пусто и спокойно, как в высохшем орехе.

– Я готов выслушать тебя.

– Не все сокровища завоёвываются в бою, — вздохнул Лафей, продолжая свой рассказ. — Я понял это в тот день, когда Нордри принёс мне неожиданную весть о том, что какая-то женщина, измученная, израненная и обессиленная, просит убежища в стенах Дома Высокой Зимы. Известно ли тебе, что уважение, которое выказывают женщинам в Утгарде, сродни поклонению? Их жизни священны. Ведь они рождают нас. Ни один хримтурс не оставит деву в беде, из какого бы мира она не пришла.

Я послал своих воинов к рубежам Внешних Земель, где Нордри нашёл загадочную незнакомку, и вскоре они доставили её в мои покои. Тогда мною двигало простое любопытство: кого и по какой причине занесло в наши земли. Впервые увидев Лаувейю, измождённую, потерянную, в грязных порванных одеждах, более похожую на морок или иллюзию, чем на живую деву, я на мгновение растерялся. Даже в таком жалком виде она была настолько прекрасна, что меня словно накрыло удушливым жаром, не испытанным никогда ранее. Это она, думал я в упоении разглядывая её, любимица солнца, явившаяся из того лучезарного мира, где круглый год поют птицы и растут никогда не виданные мною цветы. Как могла она оказаться в столь жалком положении? Я был в смятении и растерянности, но с каждой секундой во мне крепла уверенность, что эта юная богиня — воплощение всего, что я так жаждал обрести.

Прекрасная незнакомка всё еще была без чувств, а я, глядя на неё, терялся в догадках: кто она – эльфийка, из ванов или асинья? Я боялся, что когда она очнётся и увидит меня рядом, то испугается, ведь моя внешность не соответствует понятиям о красоте любого представителя этих миров. Поэтому я изменил себя.

– Как это – «изменил себя»? – брови принца непонимающе выгнулись.

– Это несложно, – улыбнулся Лафей, и от его клыкастой улыбки Локи передёрнуло. – Мы ото льда. Мы – вода, текучая и переменчивая. У неё одно имя, но много обликов. Когда ты наливаешь воду в сосуд, она принимает форму сосуда. Также и мы постоянно меняем форму по своему желанию. Хочешь, стань камнем, но при этом нужно забыть о своей тёплой плоти, желаешь обратиться в птицу – забудь насколько тяжелы твои кости, захотев перекинуться в волка, не вспоминай о том, что ты не зверь. Мы скользим из одного образа в другой, призревая запреты своей реальности, наслаждаясь свободой и новыми формами. Единственное условие - никогда не забывай путь к своей первоначальной форме. Её неуловимое очертание должно всегда храниться в твоём собственном сердце.

Слушая Короля, Локи внезапно почувствовал в воздухе колебание. Лафей менялся, перетекая подобно воде из одной формы в другую, уменьшаясь и смягчаясь. Через мгновение царевич увидел перед собой очень высокого, стройного юношу с бледной, почти синюшной кожей, тонким, прямым носом и синими, миндалевидными глазами. Длинные тёмные волосы были заплетены в множество косичек и собраны в небрежный пучок. Лоб был перехвачен всё тем же серебряным венцом. Теперь уже он не нависал над ним, как скала, а смотрел прямо в глаза слегка свысока.

– Таким увидела меня Лаувейя, когда очнулась.

– Иллюзия? – Локи недоверчиво качнул головой, внимательно присматриваясь к изменившейся внешности собеседника, выискивая в ней хоть малейший намёк на обман. Так хотелось потрогать этот невероятным образом изменяющийся кусок материи, до зуда в кончиках пальцев.

– Магия, – произнёс Лафей и, словно угадав желание сына, протянул ему руку.

Принц осторожно дотронулся – кожа была тёплой и гладкой. Локи досадливо сморщил нос – чудес за свою жизнь он навидался много, но вот менять облик, это уже что-то новое.

– Из слов девушки я узнал, что она не кто иная, как невеста вождя Фарбаути, – продолжил свой рассказ Король, мимоходом избавляясь от чужого облика и снова становясь таким же, как и всегда. – Ей было непросто расстаться со своим островом, но чего не сделаешь ради любви. Фарбаути должен был сразиться с Матерью Волчьего племени за место Вождя-над-Вождями. Опасаясь коварного нрава колдуньи, её жених построил дом на самой окраине Железного леса. Ангрбода не раз присылала к нему своих волков с требованием избавиться от чужеземки, ибо в своих смутных пророчествах видела она, что сын ванки принесёт погибель жителям Йотунхейма. На самом деле её больше пугало растущее влияние Фарбаути на обитателей Ярнвида. Женившись на Лаувейе, он мог заручиться поддержкой самого короля Ванахейма, который всегда поощрял смешанные браки и видел в них возможность заполучить могущественного союзника в своём извечном противостоянии с Асгардом. В конце концов, потеряв терпение, Ангрбода созвала своих сестер и братьев из клана и обернувшись волками, они напали на дом Фарбаути. Но пока вождь сошёлся в жестоком поединке с оборотнями, Лаувейе удалось незаметно выбраться из дома и сбежать. Спасаясь от погони, она устремилась к границе миров, но волки пошли за ней по пятам. И тогда дева взмолилась, призывая на помощь стихии. И первым её мольбы услышал Нордри, что вечно летает ущельями Нидфьёлль и равнинами Йотунхейма. Он устремился на помощь беглянке, жестокой метелью отогнав её преследователей, а затем бросился ко мне. Мои воины принесли деву, чуть живую от страха и усталости в мои покои. Волки Ангрбоды еще долго бродили у подножья гор, оглашая окрестности своим злобным воем, но нарушить границу Утгарда так и не посмели.

Я предложил Лаувейе защиту и убежище, обещая, что как только минёт опасность, послать от неё весть Фарбаути. Но на самом деле я не собирался этого делать. Поверь, я не причинил вреда твоей матери. Я спас её. Но то, как я поступил дальше не даёт мне повода гордиться собой.

Итак, я поселил Лаувейю во Дворце Высокой Зимы. Я создал для неё эту комнату, обставив её со всей возможной роскошью. Но твоя мать попросила меня убрать всё, что посчитала лишним, оставив для себя лишь то, что ты сейчас видишь. Она очень скучала за своим женихом. Надо тебе сказать, что этот вождь исколесил всю округу в поисках пропавшей невесты, но ей об этом знать не следовало. Лаувейя так сильно обожгла моё холодное сердце своей красотой и неприступностью, что я забыл обо всём. Ради неё я был готов стоять на краю самой глубокой пропасти и смотреть в неё, лишь бы только видеть рядом с собой эту удивительную деву.

Ради своих амбиций, власти и могущества я мог пойти на что угодно. Убийства, разрушение целых миров – меньшее из того, что я мог совершить, если речь шла о господстве над всем Иггдрасилем. Я погряз в ненависти, жадности, злобе и Имир знает, в каких ещё пороках. Но Лаувейя, внезапно ворвавшись в мою жизнь, стала для меня островком спасения и умиротворения, моим счастьем и радостью, которые я не мог, не хотел потерять ни за что на свете, хотя и понимал, что всё это счастье держится на хрупком стекле, на хрустале, что может разбиться от любого неверного движения. Я хотел отдать ей всё, что имел, всё тепло, всю любовь, что она вызывала в моём сердце, хотел сделать её своей Королевой, бросить к её ногам весь мир. Но для этого нужно было изгнать из её сердца ненавистный образ Фарбаути. Глупец! Я никогда и никого не любил раньше и опрометчиво надеялся, что смогу завоевать доверие и любовь прекрасной ваннийки, осыпая её драгоценностями, исполняя её малейший каприз и обещая вознести на вершину мира.

Я лгал, говоря, что ей опасно возвращаться в Ярнвид, что волки Ангрбоды постоянно рыщут окрестностями, в то время как её жених ни разу не появился в наших пределах. Я выбрасывал письма Лаувей, которые она просила отослать жениху и на свой родной остров. Я хотел, чтобы она принадлежала мне и только мне. Но ничего не помогало. В сердце прекрасной девы пылал огонь любви только к Фарбаути. Шли дни и месяцы и постепенно этот огонь сменился досадой, обидой и гневом. Но мне там места так и не нашлось. В её взгляде, обращённом на меня, всегда были лишь признательность и благодарность, не более того.

Я являл собой странное и жалкое зрелище для своих подданных. От них не укрылось, каким мрачным и вечно раздражённым стал их повелитель, забросивший государственные дела, ради чужестранки. По Двору поползли слухи, мол, что за существо способно очаровать Короля настолько, что он нарушает неписанные, соблюдаемые тысячелетиями законы? Короля околдовали! Мой гнев не знал пощады. Я безжалостно пресекал все слухи, собственноручно расправляясь со всеми недовольными. Но долго так продолжаться не могло. Рано или поздно мой народ мог взбунтоваться против меня. И я не выдержал, в отчаянии решившись на мерзкий поступок, не зная тогда, что плата за него будет слишком высока даже для Короля. Ничто во Вселенной не обходится без жертвы, требуемой взамен. Тогда я ещё не знал, что мне придётся расплатиться за всё собственным сердцем. Я мечтал только о том мгновении, когда гордая ваннийка станет моей. И в один из дней я явился в покои Лаувейи, приняв облик Фарбаути. Она бросилась мне на грудь со слезами радости, покрывая поцелуями моё лицо. От её чарующего хрипловатого голоса, от тепла её желанного тела у меня закружилась голова, и я больше не смог сдерживать обуреваемых меня желаний.

Наутро, как не молила Лаувейя забрать её домой, я ушёл, заверив, что опасность со стороны Ангрбоды еще слишком велика, и ей сейчас безопаснее находится здесь. И с того дня она жила лишь ожиданием, когда жених явится за ней. А я, не в силах побороть искушение, время от времени появлялся в её покоях, переняв черты ненавистного мне Фарбаути, и каждый раз, покидая любимую, уверял, что еще слишком рано возвращаться.

Однако через некоторое врем стало понятно, что эти визиты не прошли бесследно. Лаувейя понесла от меня. Она была так счастлива, а я не знал, что мне делать – радоваться или плакать. Ведь это означало, что вскоре мой обман раскроется. Редко кто с таким упоением ждал рождения ребёнка, как мы с Лаувйей. Я продолжал приходить к ней, то в облике Фарбаути, то в том, в каком она обычно привыкла меня видеть, и подолгу задерживался, не в силах отвести взгляд от округляющегося с каждым днём живота. Лаувейя часто просила меня положить ладонь на живот, и неизменно при этом я испытывал священный трепет. Каждый раз ребёнок отзывался на мой голос и прикосновение сильным толчком. Чем ближе приближался день, когда Лаувейя должна была разрешиться от бремени, тем тяжелее мне было покидать её. Я постоянно думал о том, как впервые возьму своё дитя на руки и прижму к груди.

И вот, этот день настал. Малютка появился на свет. Лаувейя была счастлива, ведь она думала, что уж теперь-то она непременно вернётся в Железный лес. Я явился в её покои в облике Фарбаути, с трепетом ожидая увидеть собственного сына. Он был мал и хрупок, точно снежинка, и я боялся даже прикоснуться к нему, чтобы не покалечить. Но в тот момент, когда я кончиками пальцев прикоснулся к нежной щёчке младенца, он вдруг начал синеть, принимая образ йотуна, а на его лбу проявились родовые узоры моей семьи.

Лаувейя лишилась чувств, а когда она пришла в себя, мне не оставалось ничего, как раскрыть весь свой постыдный обман. Я явился перед ней в своём истинном облике, чем заставил еще раз лишиться чувств. Мне казалось, я убил её. Но прекрасная ваннийка оказалась сильнее, чем я думал. И всю свою силу она обратила в ненависть ко мне. Она сказала, что, если моя нога еще раз переступит порог её комнаты, она убьёт и себя, и дитя.

Мой стыд и моё горе были столь велики, что весь свой гнев я обрушил на странный, маленький срединный мир, населённый существами столь слабыми духом и телом, малодушными и жестокими, идущими на поводу у своих примитивных желаний и словно созданными для того, чтобы подчиняться. Остальное, я думаю, тебе известно. Этот поход принёс войну, истребление и поражение моему народу, окрасив окраинные земли кровью ледяных великанов. Лаувейя сбежала с нашим сыном, воспользовавшись суматохой. Так считал я.

Забрав Ларец Вечных Зим, Один отрезал Утгард от остальных Девяти королевств, лишив меня возможности броситься на её поиски. Лишь Нордри, как и прежде доносил до меня вести из Йотунхейма. От него же я узнал, что моя любимая погибла, не выдержав перехода через Ледяную пустошь, и Фарбаути отвёз её тело на Лиственный остров. О ребёнке никто ничего не слышал. Я потерял любимую и сына, а взамен получил вечный груз раскаяния и понимания того, что обрёк свой народ на жалкое существование под вечной пятой покорности Асгарду.

Глава 7. Краеугольный камень Йотунхейма

«Дитя, выросшее во лжи, познает только ложь»

– Всё, что осталось от моего былого величия, это ты, Локи, – скрипучий голос Короля, огромной тенью замершего в просторном дверном проёме, разрезал тягостную, смолянисто-вязкую тишину.

Говорить больше не было сил. Лафей замолчал, пристально глядя на сына, и теперь глаза его были такими, словно он пытался достать до глубины его души. Он даже нагнулся, пытаясь заглянуть в лицо принца, чтобы увидеть его выражение. Однако, кроме кончика тонкого носа и острого подбородка, ничего не увидел. Юноша сидел, низко склонив голову, и отвечать явно не собирался. Просто пытался удерживать маску, чтоб не сорвалась.

В комнате повисла томительная пауза, налитая недоверием и предубежденностью.

Локи не знал, сколько прошло этого времени, сколько он уже сидит здесь, уставившись на нервно покачивающийся носок своего правого сапога, старательно избегая ищущего взора Лафея. Наконец, царевич расплёл скрещённые ноги, бесшумно поднялся, пересёк комнату и остановился у окна, крепко сцепив за спиной кисти рук в замок – не расцепить, не разжать. Он чувствовал тяжёлый, пронзительный взгляд отца, что, словно раскалённый воск, обжигая, стекал между лопаток, вызывая непреодолимое желание немедленно исчезнуть из-под его пристального, изучающего давления. Локи бездумно смотрел сквозь собственное блёклое отражение в стекле туда, где в густых, тёмных сумерках угадывались очертания далёких гор и стремительно летящие по небу тучи, то и дело закрывающие тусклое ночное светило. Тишину нарушало лишь завывание холодного зимнего ветра в узких окнах замка, да шорох злых, колючих снежинок, царапающих стекло. Принц чувствовал, как такая же метель поднимается в нём самом, сковывая холодом все внутренности. Раздражение, тесно переплетённое со злостью от немыслимой абсурдности происходящего, ни на минуту не оставляло его, а измотанное и отравленное тревогой тело готово было рухнуть на пол от усталости.

Тёмная ночь. Тёмные мысли. Тёмные дела.

Не решаясь нарушить тягостное молчание, Лафей просто разглядывал неестественно прямой, замерший у окна силуэт сына, отмечая его гибкую и статную фигуру, копну иссиня-чёрных волос, зловещий, острый, как бритва, блеск металла, вплетённого в его костюм, побелевшие от напряжения костяшки длинных переплетенных пальцев. Он отметил белёсый шрам, кривой линией расчертивший скулу и пересекающий тонкую верхнюю губу, глубокие серые тени, осыпавшиеся под горящими лихорадочным блеском глазами, на дне которых угадывались алые всполохи, что тысячелетиями принадлежали народу ледяных великанов. Лафей не хуже своего знал образ своих людей. В расе ледяных великанов не было красоты. Но Локи был красивым... прекрасным. Это была красота, что скрывается в блеске обнажённого клинка, в узкой, коварной морде молодого волка, во всех формах неласковой холодной зимы. Ни йотун, ни ас, ни ван – воистину, принц был странным, притягательным существом, замкнутым и отчуждённым, едва ли не холоднее и неподвижнее камня, укрытого снегами.

Лафей ждал его реакции, каких-то слов, не решаясь подойти, ибо было в безжизненно оцепенелой фигуре у окна что-то очень ломкое, хрупкое, острое – вот-вот сломается, рассыплется на миллионы ледяных осколков, так что не собрать вовеки. Лафей догадывался, что творится в душе принца, и знание это давалось ему вполовину не так легко, как хотелось бы. Он буквально физически ощущал, как что-то тяжёлое, когтистое держит Локи всё это время и терзает его изнутри, жалит ядом, когтями впивается в изнанку его кожи. И, может, впервые за всю свою очень долгую жизнь, в которой были и кровь, и боль, и горечь нескончаемых разочарований, безжалостный Король ледяных великанов молился.

Внезапно юноша услышал, как тяжёлые шаги раздались совсем близко и замерли где-то за спиной, утонув в громыхании его сердца. Царевич непроизвольно затаил дыхание, не находя в себе сил обернуться.

– Локи, – обдав сына стылым, ледяным дыханием, Лафей осторожно коснулся его плеча. – Скажи хоть что-нибудь, Мироздания ради.

Покрытая шрамами ладонь отца была такой ледяной, что холод проник даже сквозь плотную кожу камзола. Принц замер в предчувствии онемения и боли, но ничего не произошло. Вопреки сжавшему сердце ожиданию, рука йотуна, та рука, что беспощадно вонзала ледяные клинки в глотки асов и выводила в воздухе руны смертоносных проклятий, легко и естественно скользнула по его плечу успокаивающим прикосновением в убаюкивающей отцовской ласке.

– Занятная история, – Локи даже не шелохнулся, по-прежнему глядя невидящими глазами сквозь стекло. Голос его прозвучал сухо и безжизненно. В горле слипся клейкий, тошнотворный комок, тяжёлый и скользкий, мешающий говорить. Под языком было горько, как от не проглоченного вовремя лекарства. – Теперь некоторые события в моей жизни стали для меня более понятны.

Он немного помолчал, видимо, собираясь с мыслями. Расцепил сжатые за спиной руки, провёл ладонями по лицу, словно стирая с него видения прошлого. Вздохнул и заговорил.

– По достижении шести столетий каждый ребёнок Асгарда на празднике Перерождения* получал новое имя, своего рода титул, некое призвание, которое потом сопровождало его всю жизнь и даже после смерти. Чаще всего это оказывалась какая-либо стихия, род деятельности или черта характера. По закону вторые имена членов царской фамилии озвучивались публично и становились народным достоянием. Когда пришла пора моего брата, весь Асгард целый месяц праздновал наречение его Богом грома. На улицах были накрыты пиршественные столы, повсюду разносилась музыка, жители города ликовали, без устали прославляя старшего сына Одина, будущего наследника престола. – Локи поморщился, словно выпил горького лекарства. – Когда мне исполнилось шестьсот лет, я жутко волновался в ожидании раскрытия своего божественного титула, который должен был стать моим вторым именем. Мой отец... – Царевич на мгновение запнулся, но быстро сглотнул и продолжил. – Всеотец обрезал мои волосы и нарёк меня Богом лжи и обмана. Я не мог в это поверить! Младший принц Асгарда – Бог лжи! – Локи издал короткий полулихорадочный смешок и, словно стараясь успокоить самого себя, рассеянно прижал пальцы к искусанным губам. – Никто не устраивал пышного пира, подобного тому, когда праздновали имянаречение Тора. Да я и сам не желал быть центром всеобщего внимания и скрылся от позора в личных покоях своей матушки, мечтая, чтобы обо мне все забыли. Да, я не был пай-мальчиком, не любил подчиняться правилам, был азартным, любопытным, любил разыгрывать других, и порой мои шутки и насмешки не были такими уж безобидными... Но ведь я был всего лишь ребёнком. Почему же тогда меня не нарекли хотя бы Богом ловкости, озорства или хитрости? Мать пыталась успокоить меня, объясняя, что Один не видит разницы между умением создавать иллюзии, неотличимые от оригинала, и мастерством заставлять ложь выглядеть столь же неоспоримой, как правда. Но мне было хорошо известно, что отец считал меня коварным и скрытным существом, и его вечно раздражала моя любовь к уловкам и магии, которые он пренебрежительно называл «фокусами».

Локи шумно, с присвистом, выдохнул. К горлу, пузырясь, подступил уксусно-кислый комок. Стало заметно, как, задыхаясь мелкими глотками, вздымается и опадает грудная клетка. На шее и заострившихся скулах выступили неровные, розоватые пятна.

– С тех пор я стал объектом для насмешек. Вокруг меня сразу же образовался липкий, грязный клубок слухов. И если сперва эти нескончаемые, безумно похожие друг на друга выдумки меня развлекали, то со временем стали похожи на оскорбления: во всём всегда оказывался виноват Бог лжи и обмана. От этих слухов становилось гадко на душе, будто кто-то макнул меня в грязь. Постепенно детская надежда и наивная вера в честность и благородство исчезли из моего сердца вместе с каждой прожитой ложью, с каждой несправедливостью, что вечно преследовали меня по пятам, не давая жить спокойно. Возможно, я бы так и считал себя несправедливо заклеймённым этим нелестным титулом, если бы не последние события в моей жизни. Кем же ещё я мог стать, как не Богом обмана, если ложь сидит во мне изначально. В самой моей сути. Она окружает меня с самого рождения и до сей поры – расчётливая и дальновидная!

Раздражение, наконец, затопило все остальные испытываемые им эмоции, отчего хвалёная выдержка принца затрещала по швам, грозя разорваться на тонкие, ничего не значащие нити. Локи развернулся, устремив на Лафея горько-зелёный взгляд, сжав губы и гневно раздувая ноздри.

– Ничего, – быстро проговорил йотун, словно пытаясь отговорить сына от пришедшей тому в голову мысли. – Это не так страшно, как кажется... Ложь и обман хоть и не так благородны, но иногда могут сослужить лучшую службу, чем безвозмездное, глухое великодушие.

– Ничего?! – Царевич почти задохнулся вырванным из горла дыханием. – Возможно, когда лгут во благо, то это не так уж и плохо. Но ложь есть ложь, она может быть украшена какими угодно обстоятельствами и оправданиями, но её суть остаётся неизменной!

Сквозь прозрачный лёд его лица проступило что-то тёмное, мрачное, болезненное. Он уже не пытался изображать холодную надменность, лишь пытался удержать маску, чтобы отец не увидел под ней его настоящего.

Но Лафей был достаточно чутким, чтобы увидеть боль, скрывающуюся на дне широко распахнутых глаз.

– Ты прав, безусловно, ты прав. – В голосе короля звучала скорбь – древняя и стылая, как льды Утгарда. – Моя ложь привела лишь к тому, что я потерял сына и надежду когда-либо вернуть его. И боюсь, мне не хватит ни времени, ни сил, чтобы искупить свою вину.

– Тебе не хватит на это времени, пусть даже впереди у тебя целая вечность, – с мрачным удовлетворением прошипел Локи, обжигая взглядом острым, словно кинжал, и холодным, словно зима. – Но я пришёл сюда не за душевным разговором... папа.

Лафей лишь едва ощутимо вздрогнул, услышав последнее слово, произнесённое с мрачно-глумливой иронией.

– Едва ли я смогу выразить словами то, что у меня на сердце. Но мне искренне жаль, что наша встреча состоялась при столь тяжёлых обстоятельствах, – грубый голос йотуна звучал всё тише, смягчённый искренним, тревожным беспокойством. – Я не в силах исправить урон, нанесенный многовековой ложью, и не прошу у тебя прощения. Я прошу только выслушать. Мне есть что предложить тебе, сын.

Царевич поднял на стоявшего в напряжённом ожидании великана удивлённый, насторожённый взгляд – так страшно и всё же изумительно было слышать, как много отцовских ноток было в голосе этого чудовищного существа, древнего и могущественного, таящего в себе невозможную, глубинную силу, страшного, в общем-то, существа, которое при этом называло его своим сыном. И только поэтому у принца получалось относиться к нему, как... ну, вообще хоть как-то относиться. Как-то соотносить себя с ним.

– Я слушаю тебя, – Локи вскинул голову, вновь прячась за бесстрастной, холодной маской.

– Мой долг, как правителя, передать древний трон Утгарда достойному наследнику, который сможет продолжить длинную и непрерывную родословную Дома Высокой Зимы. Но если наследника нет, трон может достаться тому, кто бросит вызов Королю и победит его в честном бою. Мало кто из Властителей Йотунхейма умер в своей постели. Лучшие из лучших Короли и Принцы заслужили свою смерть с оружием в руках и кровью врага на языке. Каждый из них нашел развязку, о которой мог только мечтать.

Голос йотуна исполнился гордостью за своих предков, могущественных Титанов.

– Отцеубийство тоже входит в перечень добродетелей ваших Правителей? – Локи обнажил зубы в том, что должно было стать улыбкой, но губы его тут же гневно смяли усмешку в тонкую, как паучий шёлк, злую линию.

Лафей прикусил язык и замолчал, лишь ниже склонился к сыну так, что стали хорошо видны старые шрамы, избороздившие сильные плечи. Царевич встретился взглядом с потухшими, измождёнными тёмно-гранатовыми глазами, смотревшими на него из глубоких впадин глазниц. В них не было гнева и осуждения. Только горечь.

– Мёртвые мертвы, и неважно, что принесло их смерть, – в низком, грудном голосе Короля сквозило горькое понимание того, что он напоролся на собственный меч. – Камень Бесконечности... Это было нечто совершенно необыкновенное. Необузданная энергия космоса. Он подарил моим предкам невиданное ранее могущество, дав возможность путешествовать далеко за пределы нашего мира. Но Судьба всегда требует плату взамен величия. Отцы моего отца – Бергельмир, Тривальди, Хрунгнир, Трудвангар, Хресвельг, Вафтруднир – все они заплатили страшную цену. Властные, жестокие и хладнокровные, безупречные в своем бессердечии и абсолютно уверенные в своих действиях, Короли думали лишь о приумножении силы и мощи нашего мира. Безумие созревало в них постепенно, день за днём, вытесняя страх, не оставляя места для таких чувств, как любовь, чувство меры и сострадание. Тьма и холод пустили корни в их душах, обвивая сердца ледяными цепями, и рано или поздно каждый из них соскользнул во мрак и хаос. Безумные Титаны... До сих пор я слышу их скорбные голоса в песнях Северного ветра.

– Почему ты не назвал себя в этом списке «безумных Титанов»? Или проклятие камня тебя не коснулось?

Лафей вздрогнул, услышав слова сына, что стекали, словно яд с отравленного клинка.

– Я принёс своему народу войну и истребление, окрасив земли Йотунхейма кровью его детей, – с трудом проговорил Король, хотя слова и рвали его язык в клочья. – Моя безумная гордость принесла народу лишь бесконечную осаду, позорное поражение без надежды на лучшие дни. Мне стыдно перед своими предками, ибо ни один из Королей не отдавал Асам столь многое, ни один не проигрывал войну столь великую. От окончательного падения во мрак безумия меня спасло лишь то, что Камень был украден Одином-Вором.

Никому, даже своему сыну Лафей не мог рассказать о жгучем чувстве вины, о притаившемся под сердцем раскаянии. О том, как невыносимо ему ощущать тяжесть Короны, что своими шипами впивается в его плоть. О том, что жизнь давно превратилась в полумёртвое существование, и он уже готов был собственной рукой перерезать её безвольную, слабую нить, если бы нынешний день не заставил его поверить в невозможное. Если бы не возродившаяся ныне крошечная надежда на то, что путы, в которых находился его народ и его мир, могут быть разрезаны рукой его вновь обретённого сына. Рукой Локи.

Жестокость Норн легка так же, как и их доброта.

– Ты тоже взошёл на трон, убив своего отца? – Локи оскалился злой ухмылкой, острой, как порез ножа.

На несколько мгновений воцарилась тишина, подобная наделённому собственным разумом зверю, который точно знает, как укусить побольнее.

– Я ненавидел Бельторна, – Лафей выплюнул это имя, будто горький яд, зрачки тёмно-гранатовых глаз сузились, как у змеи, собирающейся атаковать, когда ей наступили на хвост. – Язык не поворачивается назвать его отцом, хоть он и подарил мне жизнь. Хель забрала его раньше, чем я смог перерезать его чёрную глотку.

Бельторна называли Ужасом Йотунхейма. Властитель, полный ненависти и злобы, одержимый подозрительностью, недоверчивостью и страхом утратить свою власть! Ему повсюду мерещились заговоры, враги и наёмные убийцы. Он безжалостно расправлялся с преданными ему лордами, что стояли с ним плечом к плечу на войне, проливали за него кровь, под его знаменами посылали детей на смерть. Убивал, приносил в жертву, обманывал на протяжении всего своего правления, чтобы устрашить и заручиться преданностью оставшихся, превратить их в безвольных, дрожавших за свою жизнь марионеток. И, в конце концов, от королевского двора осталась лишь его семья да кости соперников. Но отец не доверял даже самым близким, считая, что сыновья постоянно злоумышляют против него. Он, словно Змей, кольцами обвился вокруг Дома Высокой Зимы, дотоле, пока двое моих старших братьев не погибли от клыков этого самого Змея, окрасив своей кровью холодные, острые ступени отцовского трона.

Бельторн был уже болен и стар, когда моя мать разрешилась от бремени мною – третьим и последним ребёнком. Я родился хилым и едва дышал. Вероятно, именно поэтому мою голову и не раскололи сразу же о ближайшую глыбу льда. Решили, что умру сам. Но я выжил. Я рос, постоянно ощущая свою ущербность, терпя проклятия и оскорбления своего отца, считавшего меня недостойным потомком великих предков. Ему доставляло удовольствие видеть каждый всплеск страха в моих глазах, чувствовать горькую испарину смирения, когда он подносил острый ледяной серп своей руки к моей обнажённой шее.

Я устал жить под давящей пятой невыносимой покорности, и с самого раннего детства моим единственным желанием было вцепится клыками в горло ненавистного родителя и смотреть, как каждый судорожный, окрашенный красным вздох вырывается из его разорванной глотки. Но моим чаяниям не суждено было сбыться, и Бельторн исторгнул свой дух, прежде чем я достиг того возраста, когда научился призывать ледяное лезвие в свою руку. Глядя на вытянувшееся в гробнице мёртвое тело, я испытал головокружительную радость от того, что в груди старого зверя замерло дыхание.

Тогда же я поклялся, что если Норны даруют мне сына, он никогда не познает от меня ни насилия, ни ненависти. Я сделаю всё возможное для того, чтобы мой сын достиг величия. Я стану, прежде всего, Отцом, а потом уже – Королём, и собственными руками проложу ему путь к вершинам.

Локи видел, что Лафей не лжёт. Ему, обманывающему слишком часто, чтобы не почувствовать обман в других, лгать было просто бесполезно. Он слушал его исповедь, испытывая противоречивые чувства. Этот йотун, называющий себя его отцом, всё также оставался для него невообразимо далёким и чуждым. Их жизни по-прежнему вращались по своим собственным орбитам. Но, несмотря на это, Локи всё более остро ощущал, как в тисках его сердца бьются две крови, два мира, два образа жизни.

– Ничто во Вселенной не даётся бесплатно, без жертвы, требуемой взамен. И сын, о котором я мечтал, Сокровище Йотунхейма, Драгоценность Дома Высокой Зимы был украден моим врагом, Одином-Обманщиком. Взращён в Асгарде – в этом логове напыщенных, самовлюблённых льстецов, воспитан в неведении о том, кто он есть и где его корни.

В глазах Лафея горела мука, он с трудом выговаривал звуки, что иглами оседали в горле. С отчаянием цепляясь взглядом за сына, он будто искал в нём если не поддержки, то хотя бы понимания.

– До нынешнего дня единственными моими спутниками были скорбь и боль, и я был уверен, что королевский род нашего Дома прервется на мне. Но Судьба распорядилась иначе. Норны явили свою доброту, вернув тебя, и я не буду сожалеть, когда они потребуют свою плату. И хоть ты пришёл в Утгард, повинуясь чувству мести и собственному тщеславию, я надеюсь, что ты достаточно мудр и сделаешь правильный выбор, следуя своему чувству долга. Ибо ты – Наследный Принц Йотунхейма. И я прошу тебя принять права на престол Древних Королей. Это мой дар тебе. Ты – мой Принц, мой Наследник, и ты достаточно силен для того, чтобы вынести ту ношу, что я прошу тебя принять на твои плечи. Ты станешь тем, кем пожелаешь стать – йотуном, сыном, Королём, Богом, несущей стеной Дома Высокой Зимы. Как камень, что первоначально был строителем отвергнут, в итоге стал краеугольным *.

Локи замер, не вполне доверяя тому, что услышал. Всю жизнь он мечтал стать царём и всю жизнь знал, что этому не суждено сбыться. И теперь его самое сокровенное желание могло осуществиться. Пусть не в Асгарде, а в этом, забытом богами, затерянном во времени и пространстве мире. Он точно знал, для чего рождён, хотя и понимал, какая пропасть лежит между ним и его истинным отцом. Трон Йотунхейма мог стать для него и заоблачной вершиной, и глубочайшей бездной.

Принц молчал, собирая под сердцем решимость, стараясь скрыть свою неуверенность под непроницаемой маской. Слова едва ли могли выразить всё то, что было сейчас у него на сердце. Он так долго ждал, чтобы осуществить свою месть, чтобы доказать своему не-отцу, что он не трофей, не один из этих синекожих монстров, что он ас до мозга костей и достоин лучшей доли, чем быть на побегушках у своего венценосного брата. Но почему-то сейчас эта мысль казалась ему какой-то детской, жалкой и беспомощной.

Локи с усилием распрямил уставшие плечи в ровную, твёрдую линию. Усмешка тронула его губы – горькая, острая. Никогда ему не сесть на трон Асгарда – царства, что долгие столетия было его пристанищем, его вожделенной мечтой, царства, что должно было когда-нибудь стать его наследием. Он всегда хотел стать кем-то большим, чем просто младшим принцем, кем-то большим, чем он есть, а если так, то нужно идти вперёд, отбросив страх, не думая о том, какая за это потребуется плата.

Все великие правители – искусные лжецы и притворщики, а ему в этом нет равных. И он постарается взглянуть на свои поступки иначе, чем на ложь самому себе.

ПРИМЕЧАНИЯ:

* Праздник Перерождения – придуманный мною праздник у Асов, за основу которого я взяла древнеславянский праздник Пострижины, когда по достижении 12 лет мальчикам обрезали их длинные волосы, что символизировало переход из детского возраста во взрослый. Во время этого праздника мальчик получал «настоящее» имя – ибо имя, которое он получил при рождении, лишь защищало его от злых духов.

* Строчка взята из написанного в XII веке антифона крестоносцев, полное название которого Crucem Sanctam Subiit: «…Lapidem quem reprobaverunt aedificantes, hic factus est in caput anguli…», что в переводе означает: «Подобно камню, что строителем отвергнут, стал во главе угла…». Фраза использовалась в Библии и несла метафорический характер. В данном контексте эта фраза не несёт в себе никакого христианского подтекста, просто я словами Лафея хотела сказать, что Локи, первоначально отвергнутый Йотунхеймом, может стать тем самым «краеугольным» камнем, который закладывают в основание строящегося здания, и который принимает на себя всю тяжесть будущего строения, в данном случае – в основу нового, возрожденного Йотунхейма. Стать его основой, его началом, его сутью.

Глава 8. Волчонок и Скворец

«Нас часто ждут именно там, куда мы возвращаться не хотим»

Эльчин Сафарли.

«... возвращения никогда не бывают случайны.

Возвращаются, чтобы изменить что-то, чтобы что-то исправить.

Иногда сама Судьба ловит нас за шкирку и возвращает в то место,

где мы случайно ускользнули из-под её ока,

чтобы исполнить свой приговор — или дать нам второй шанс»

Дмитрий Глуховский.

Саундтрек: Jonathan Johansson – No Rest For Me

1

– Я должен всё обдумать. Тишина и спокойствие – единственное, что мне сейчас нужно, – произнёс Локи бесстрастно настолько, насколько это было возможно. Заиндевевшие губы едва подчинялись ему. На бледном лице было сложно уловить хоть какую-то эмоцию. – Больше ничего, кроме времени, чтобы прийти в себя. Так что, пожалуйста, сделай одолжение, дай мне возможность уединиться. Я не хочу никого видеть до утра.

Привыкший всё переживать в тишине, внутри себя, царевич сейчас не нуждался ни в ком, кто мог бы быть рядом. Он по-прежнему стоял ровно, не двигаясь, однако всё в нём выдавало нарастающую усталость. Принц выглядел измождённым. Меж сведённых бровей залегла глубокая складка. Никакого намёка на ставшую уже привычной змеиную усмешку не было ни в тонкой линии плотно сжатых, бескровных губ, ни в неестественно блестящих глазах, потемневших настолько, что не разобрать было зрачка.

– Хорошо. Отдыхай, сын, – Король коротко кивнул в ответ на эти потрескивающие морозом слова. – Я пришлю тебе слугу. Он будет ждать в коридоре на тот случай, если тебе что-то понадобится.

– Разумеется, папа.

Сухое, злое «папа» прорвалось кратким, неестественным смешком. Юноша с вызовом смотрел на Короля. Глухое раздражение закипало в нём, отбивая неровный пульс в запястьях и путая мысли. Он уже не помнил, сколько времени прошло с того момента, как он предстал перед Лафеем, пронзая его взглядом, полным холодной ненависти. Когда это было? Вчера? Сегодня? Локи потерял счёт времени. Но теперь он избегал смотреть в глаза новоявленному отцу, осознавая, что визуальный контакт с ним ведёт к пониманию, а соответственно – и к сближению.

А сближаться Локи, разумеется, не желал.

Великан ответил улыбкой, мрачной и зубастой, как пасть древнего Фафнира*. В глубине души он надеялся, что со временем принц осознает, точно так же, как когда-то осознал он сам: реальность обманчива, и между тем, что тебе желанно, и тем, что истинно, лежит непреодолимая пропасть. Оставалось лишь уповать на то, что в один прекрасный момент сын произнесёт – без надменности, без этой потусторонней холодности, без насмешливой издёвки – такое долгожданное слово «отец», предназначенное лишь ему одному.

Но пока Локи лишь смотрел остекленевшим взглядом из-под своей ожесточённой маски. И молчал, молчал, молчал.

У разочарования был горький привкус. Выцвела и угасла, похожая на оскал, улыбка на тонких синих губах, и Лафей почувствовал себя бесконечно уставшим и окончательно постаревшим. Прикрыв красные глаза тяжёлыми веками, Король ледяных великанов молча развернулся и медленно пошёл к выходу из комнаты. Уже у дверей он резко остановился, словно вспомнив что-то важное, стремительно шагнул в сторону и, подойдя к холодной каминной решётке, щёлкнул пальцами. Вспыхнувший в топке огонь послушно облизал сложенные давным-давно поленья, разгораясь всё ярче и ярче. Дрова затрещали, и по комнате тут же распространилось тепло. Было столь странно видеть, как повелитель Льда призывает тепло и пламя. Лафей с трудом подавил в себе желание в тот же миг загасить ненавистный огонь, что нёс в себе болезненные воспоминания о жАре Асгарда, пожирающем дома, о крови и зловонии войны. Он ненавидел огонь и никогда в тепле не нуждался, но оно было необходимо его сыну.

Не глядя более на принца, Король вышел из комнаты, глухо и плотно притворив за собой двери. Звук его шагов в пустых коридорах замка был тих и тяжеловесен.

Оставшись один, Локи упал в кресло, бессильно откинувшись на спинку, потирая переносицу одеревеневшими пальцами. Бесстрастная маска исказилась, с треском развалившись на осколки, уступив выражению хмурой угрюмости. Он чувствовал себя разбитым и буквально полумёртвым от усталости. Потухшие, обесцвеченные глаза, потерявшие свою манящую зелень, смотрели безжизненным, измождённым взглядом, какой бывает у загнанного в ловушку зверя. Гордая осанка сменилась опущенными, ссутулившимися плечами. В груди что-то скребло и ныло, подступая тревогой к сердцу. Как будто внутри открылась огромная чёрная дыра, которая засасывала в себя все его чувства и мысли, оставляя лишь звенящую пустоту.

Рассеянно глядя перед собой, он вдруг ощутил страстное желание бросить всё и сбежать из этого мира. Домой, туда, где он вырос – к переливающемуся всеми красками Бифрёсту, к шумящим под ним волнам океана, к высоким потолкам залов Гладсхейма с множеством отполированных временем колонн. В своё далёкое, почти забытое детство, оставшееся в памяти лишь светлым пятном. Там был родной дом, и комната, из окна которой, как на ладони, был виден весь Асгард, книги и возможность просто помечтать. По крайней мере, там можно было укрыться от всех... Вернее, когда-то можно было.

Локи посмотрел в окно: там была тьма. Чернильная, беспросветная мгла, густая и вязкая, как смола, нависала над этим, поверженным в хаос, заледеневшим миром.

Что делал он здесь, среди тех, кто не видел в тьме и холоде ничего противоестественного, а напротив, находил в них дополнение и часть себя?

Ему здесь такое же место, как орлу в вороньем гнезде.

Вот только орлом Локи не был. Он был волчонком. Одиноким волчонком, отбившимся от стаи. Но одинокий волк погибает, а стая живёт.

И волчонок вернулся домой. В свою стаю.

Локи придвинулся ближе к пылающему камину, пытаясь сохранить частичку спасительного тепла не столько в теле, сколько в сердце, чтобы не соскользнуть в этот пугающий, похожий на липкую паутину мрак. Его мысли, словно снегом, заметало усталостью, а сердце постепенно покрывалось туманным морозным равнодушием. Незаметно для себя Локи задремал в кресле и уснул, провалившись в глубокий сон с тяжёлыми сновидениями, тёмными и странными, наполненными его собственными жестокими монстрами.

2

Он проснулся внезапно, словно от толчка, и несколько мгновений пребывал в полной растерянности. Всё вокруг было совершенно чужим и неузнаваемым. Потребовалось какое-то время, прежде чем в сознание вернулось то, что было вытеснено долгим сном. Всё тело ломило, шею свело от неудобной позы, в которой он заснул, сидя в кресле. Огонь в очаге давно погас, и обугленные остатки дров мрачно чернели в его зеве. В комнате царил холодный серый мрак – такой же холодный и серый, как рассвет, что неохотно разгорался за окном.

Локи с трудом осознал, что наступило утро – похожее на беспросветные, унылые, ненастные сумерки. Далеко над заснеженными скалами висели тяжёлые свинцовые тучи, из-под которых виднелась узкая белесоватая полоса северной зари. Густая сетка мелкого снега казалась бесконечным пологом, спустившимся с небес. Как будто неведомый властелин решил раз и навсегда отгородить этот странный мир несокрушимой стеной непогоды от других счастливых миров, где высоко в небе сияет горячее солнце, где растёт изумрудная зелень, где жизнь бьёт ключом.

Локи встал и, поморщившись, потянулся, разгибая затёкшую спину, с трудом собирая себя в знакомые изгибы собственного тела. Миллионы маленьких иголочек прошлись от самого подбородка до ступней. Когда боль в теле почти перестала ощущаться – пришла следующая беда: голод. Принц уже не помнил, когда он ел в последний раз, и его желудок буквально свело судорогой, словно его сжали в кулак. Пришло время подумать о чём-то обыденном, вроде еды.

Внезапно тишину нарушил осторожный стук. Не успел Локи открыть рот, как дверь распахнулась сама собой, и на пороге оказался молодой высокий йотун с подносом, заставленным посудой, в одной руке и кувшином с водой – в другой. Вся одежда на нём состояла из набедренной повязки из плотной кожи, которая удерживалась на талии широким поясом со шнуровкой, и кожаных сандалий с ремешками, крест-накрест оплетавшими ноги от лодыжек и до колен. Жёсткие, смоляные волосы были небрежно стянуты на затылке в некое подобие узла и заколоты причудливо изогнутой шпилькой. Спереди они падали на лицо блестящей чёрной волной, из-под которой на принца с нескрываемым интересом смотрели огромные, в пол-лица, рубиновые глаза.

– Хорошо отдохнули, Ваше Высочество? – улыбаясь, произнёс йотун на сносном Всеобщем языке, сверкая белоснежными клыками. И, легонько потеснив остолбеневшего хозяина, боком протиснулся в дверной проём. – Пришло время умываться и завтракать.

Слегка сбитый с толку подобной бесцеремонностью, Локи посторонился, пропуская внутрь неожиданного утреннего гостя. Юноша вошёл широким скользящим шагом и аккуратно поставил поднос на стол. Плавным движением подняв кувшин с водой над неизвестно откуда взявшимся серебряным тазом, он с ожиданием уставился на принца. Всё ещё озадаченный, Локи, тем не менее, послушно наклонился, сложил руки лодочкой, ощущая, как в них ударяется мягкая струя воды. Склонившись над сверкающей посудиной, он ополоснул лицо и мокрыми руками провёл по волосам ото лба к затылку, приводя их в порядок.

Не переставая улыбаться, демонстрируя самый дружелюбный оскал, слуга протянул принцу белоснежное полотенце. Вытерев лицо и руки, Локи небрежно бросил кусок холста парню на плечо и подошёл к столу, на котором стоял поднос, где аккуратнейшим образом были расставлены дымящиеся тарелки, серебряный кубок, пузатая бутылка с неизвестным содержимым и столовые приборы пугающих размеров.

– Я постарался выбрать самые маленькие тарелки, – перехватив удивлённый взгляд принца, произнёс йотун, ничуть не смущаясь. – Но вот приборов мельче этих не нашлось.

– Для слуги ты чересчур много болтаешь, – ворчливо прервал его Локи, поочерёдно приподнимая крышки, которыми были накрыты блюда: густой суп из мидий, белая рыба с водорослями и кристаллами розовой соли, тёмное мясо, приправленное соусом и незнакомыми специями. – Что-то не густо для королевского стола.

Принц поднял голову и почувствовал укол совести при виде смятения и растерянности на лице юноши. Приглядевшись, Локи отметил, что тело йотуна, мускулистое и жилистое, было всё же слишком худым для его роста. Атлетическое сложение не могло скрыть слишком острые плечи, выпирающие ключицы и дуги рёбер, а голодный блеск в глазах явно свидетельствовал о том, что парень не доедает.

Царевич тут же припомнил разговор между капитаном лафеевской гвардии и Ангрбодой, который он невольно подслушал по пути во Дворец. Хримтурс рассказывал, что после Великой Войны с Асами и без того суровая жизнь ледяных великанов стала вдвое тяжелее. Еды едва ли хватало и в годы достатка, сейчас же йотунам оставалось лишь полагаться на милость переменчивой судьбы. Обескровленные войной, они едва могли прокормить внутренние земли Утгарда. Белая рыба, чёрный угорь и морские змеи были основной пищей, которую добывали в прибрежных районах. Но сковавшие море льды заставили рыбу уйти на глубину. Торговля своими товарами – водорослями, розовой солью и черным базальтом, – которая ранее приносила основной доход, практически замерла. И многие жители вынуждены были скитаться в поисках еды.

По-видимому, пища, приготовленная для него, была поистине королевской и недоступной для простых хримтурсенов.

– Можно попросить тебя составить мне компанию? — осторожно предложил Локи, стараясь исправить ситуацию. – Дело в том, что я абсолютно не привык есть в одиночестве.

Молодой йотун нерешительно переминался с ноги на ногу, не зная, стоит ли принимать предложение принца, но в итоге голод победил, и он осторожно присел на краешек стула, пробормотав:

– В конце концов, кто я, чтобы отказывать Принцу.

– Мудрый ответ, – улыбаясь, ответил Локи, усаживаясь с противоположной стороны стола.

Подцепив на кончик огромной вилки кусочек рыбы, он положил его в рот и сделал знак замершему в нерешительности йотуну последовать своему примеру. Тот не стал просить себя дважды и взялся за нож и вилку.

Локи, не переставая жевать, исподволь наблюдал за своим странным гостем. Он думал, что голодный йотун набросится на еду и тут же сметёт её, но, к его удивлению, тот вёл себя очень воспитанно: ел аккуратно и с достоинством. Было что-то знакомое в том, как он двигался и говорил, и в то же время нечто необычное во всём его облике. Он довольно сильно отличался от своих могучих и плечистых соплеменников. Его кожа была более бледного оттенка, скорее, лазурная, чем синяя, а родовые линии менее выражены, чем у других хримтурсов. Черты лица пропорциональные, острые, но не грубые, а даже тонкие для ледяного великана, были практически свободны от родовых шрамов.

Когда тарелки опустели, юноша с сожалением вздохнул и, аккуратно положив приборы на стол, с признательностью посмотрел на принца.

– Благодарю, – произнёс парень сдержанно, но вежливо. – Я готов быть полезным тебе. Готов служить от всей души.

– Слуга мне ни к чему. Я привык обходиться самостоятельно. Тебе известно, кто я такой? – насмешливо поинтересовался Локи.

– Конечно, мой Принц, – лицо юного великана растянулось в широкой, похожей на оскал волчонка, улыбке. Хитрый изгиб пурпурных губ не скрывал остроты зубов. Он без страха смотрел прямо в лицо Локи. – Мой Король приказал мне служить Наследнику Первого Сына Зимы и исполнять все его пожелания. А ещё он сказал, чтобы я не удивлялся тому, что ты выглядишь как асгардец, говоришь, как асгардец и одет как асгардец, ибо ты и есть Ас во всём, кроме своего сердца.

– А ты дерзок, как я посмотрю, – Локи скрестил руки на груди и откинулся на спинку кресла, с интересом рассматривая молодого хримтурса. – Как твоё имя?

– Старли, – с достоинством произнёс юноша. – Старли Бертигардсон.

– Бертигардсон? – принц наморщил лоб, стараясь вспомнить, где он мог слышать это имя.

– Мой отец командир личной гвардии Его Величества Короля Лафея, – в голосе Старли было вплетено нечто большее, чем простая гордость.

– Вот как, – хмыкнул Локи. – Сын лорда служит у Лафея на побегушках. Что же, вполне ожидаемо, у Всеотца есть вороны, которые докладывают ему о том, что происходит вокруг. А у Лафея – скворец*.

– Ты всё не так понял, – запальчиво воскликнул юноша. – Владыка вовсе не приказывал мне следить за тобой. Напротив, он хотел, чтобы ты не оставался в одиночестве. Мы бы могли подружиться. Я мог бы показать тебе дворец и окрестности.

– Подружиться? А чего ради мне дружить со слугой?

– Во-первых, я не слуга, а ученик, – мальчишка обижено нахохлился, отчего стал выглядеть еще моложе, и вправду напомнил принцу взлохмаченного весеннего скворца со своей жёсткой смоляной причёской, лежащей крылом на его высоко поднятой голове с заострённым худым носом. – Придёт время, и я стану таким же верным клинком для Повелителя, как и мой отец! А во-вторых, почему ты думаешь, что дружба господ вернее и бескорыстнее дружбы слуги?

– Ну-ну, – примирительно отозвался Локи. Парень всё больше начинал ему нравиться. – Я не хотел тебя обидеть, Старли. Кстати, кто дал тебе это имя? Ведь, насколько я знаю, скворцы в Утгард никогда не залетали.

– Это имя дала мне моя мать, – ответил мальчик, и лицо его внезапно погрустнело. – Я никогда не видел её. Она умерла вскоре после того, как я родился. – Голос Старли понизился почти до шёпота. – Она была смертной. Из Мидгарда.

– Так ты полукровка? – Удивлению принца не было предела. – Это многое объясняет. Но почему из Мидгарда? Я видел твоего отца – он могучий воин. Как мог он выбрать себе жену среди слабых телом и духом смертных созданий этого странного маленького мира?

– В Йотунхейме это не редкость. У йотунов испокон веков были поселения в Мидгарде. Но это длинная история, – вздохнул юноша.

– А я никуда не спешу, – царственно расправив плечи, Локи удобно устроился в обитом темно-зелёным бархатом кресле, умостив руку на подлокотнике, и, подперев щёку кулаком, приготовился слушать.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, изучая и оценивая. Старли до сих пор не решил, как ему относиться к новоявленному сыну Лафея. Он был Принцем, но держался без заносчивости, которой всегда было полно у местных лордов.

– Это случилось давным-давно, – Старли на мгновение задумался, рассматривая острый профиль царевича.

Его мучили сомнения. А стоит ли делать то, что он сейчас делает? Ведь Лафей сказал лишь исполнять желания своего сына. Какой интерес этому неизвестно откуда взявшемуся странному Асу до их легенд? Но что-то словно тянуло и подталкивало его: говори, говори, это важно.

– После того, как братья-Боги убили прародителя Имира, выжившие великаны заселили Йотунхейм, который в то время был суровой и опасной для жизни Землёй. Ледяным великанам досталась самая северная бесплодная часть нового мира – горы и ледники. Они посчитали это несправедливым и обратили свои взоры на юный мир, находящийся на примитивном уровне развития – Мидгард, который в то время был ещё мало заселён.

Шаманы нашли тайные тропы, ведущие в срединный мир, сумев обхитрить даже всевидящего Привратника Асгарда — золотоглазого Хеймдаля, покрыв эти тропы льдом, отражающим его всевидящий Взгляд. Самые смелые из ледяных великанов спустились по этим тропам, чтобы обосноваться на северном архипелаге Ульвдалире,* пустынном из-за сильного мороза и холода, расположенном почти на границе вечных льдов. Люди не селились в тех местах: им не подходил климат. Они еще не заняли и сотой части поверхности доставшегося им мира, расселившись кучками в наиболее приятных местах.

Большой горный хребет отделял холодную часть Мидгарда от других земель. Природа там была суровая, но наши предки вели скромный образ жизни – они охотились, ловили рыбу, строили жилища. Однажды они обнаружили мощный источник живительной энергии, бьющий из земли, и воздвигли вокруг него чудесный храм, где поклонялись Теням Предков и Духам Стихий. Именно тогда и там жрецы создали Ларец Вечных Зим. Он накапливал стихийную энергию, которую йотуны использовали для своей магии. Так продолжалось много веков, пока климат не стал меняться. Начали таять ледники, и в тех краях появились первые люди. Их называли «волчьими головами». Это были изгои, жестокие и опасные разбойники. Они были похожи на диких зверей и поначалу относились к ледяным великанам, как к богам: боялись их и почитали. И какое-то время хримтурсы мирно соседствовали с первыми людьми. Они обучали их тем искусствам, которыми владели сами. Самые преданные из мидгардцев становились служителями в йотунском храме. Великаны учили их магии и врачеванию. Многие из наших мужчин брали себе в жёны мидгардских женщин – сильных и выносливых северянок. Так бы они и жили в мире и согласии, если бы не невежество и жадность смертных. Люди в общей массе своей всегда были жадными до богатства и власти. Они постоянно ссорились между собой, сражались, взывали к богам, убивали друг друга, пили и снова сражались. И, в конце концов, один из местных вождей решил захватить источник силы ледяных великанов и объявить себя Богом. Ночью мидгардцы коварно напали на поселение, застав великанов врасплох. В том сражении погибло много людей и йотунов. Наш Король, явившийся на зов служителей храма, в своём благородном гневе сурово покарал коварных смертных и уничтожил их поселения на много элей вокруг, использовав всю мощь Ларца Вечных Зим. Но тогда, оставшиеся в живых мидгардцы воззвали к Одину, который к тому времени решил взять срединный мир под свою защиту. Всеотец со своим войском разрушил наш храм и изгнал хримтурсов обратно в Йотунхейм, приказав сжечь дотла всякое напоминание о пребывании йотунов в этом мире. Их жёнам и детям пришлось остаться в Мидгарде. Асы построили на границе крепость Исетур для слежки за йотунами, чтобы они больше не смогли вернуться в Мидгард. Первое время они тщательно охраняли рубежи, но потом Асам это наскучило, и командование перешло к отряду наёмных двергов. Но на деле жадные до золота дверги свободно пропускали любого йотуна, у которого находилось, чем заплатить. Многие из хримтурсов тайком проведывали свои семьи в Мидгарде.

Одним из них был мой дед Сиверд. У него в Ульвдалире осталась жена, которая служила жрицей в храме друидов – так называли люди своих магов, оставшихся верными древней вере хримтурсов и поклонявшихся Духам Стихий. Когда жена Сиверда умерла, дед долго оплакивал её, но, в конце концов, женился на йотунке, и у них родился сын – мой отец. Дед с самого раннего детства рассказывал ему о Мидгарде, о том, как он был там счастлив. Он несколько раз тайком водил туда отца, чтобы показать ему развалины древнего храма хримтурсов, от которого осталось только кольцо из гигантских камней. Люди сложили легенду о том, что когда-то великаны водили здесь хоровод, да так и застыли, окаменев, застигнутые древним проклятием. Они больше не поклонялись древним богам, а считали их олицетворением зла. Теперь их богами стали Асы.

Отец рассказывал, как прекрасен тот край: отвесные скалистые берега, изрезанные многочисленными узкими заливами-фьордами, величественные горы с вечными ледниками и густыми лесами, изобилующими разным зверьём, холодные, прозрачные озёра, полные рыбы.

Когда он достиг совершеннолетия, то продолжал время от времени наведываться в Мидгард и однажды встретил там прекрасную деву. Её звали Сольвейг, и она, так же, как и первая жена моего деда, была жрицей в храме друидов. Подобно нашим шаманам, друиды поклонялись Духам Стихий и могли управлять ими, сохраняя равновесие мира. К тому времени им приходилось скрываться, от людей, поскольку тех, кто поклонялся древним богам, стали считать отступниками, их преследовали, убивали и сжигали на кострах.

Мой отец воспылал страстью к прекрасной Сольвейг, и она ответила ему взаимностью. А через некоторое время на свет появился я. Я родился на исходе зимы, и моя мать дала мне имя в честь маленькой птички, которая свила гнездо под крышей их дома. Скворец – птица священная для друидов.

Отец не мог быть с ней постоянно, ведь он тогда уже служил в личной гвардии Повелителя Йотунхейма, Короля Лафея – да будет Нить его жизни крепка и нерушима.

Но однажды, когда отец вернулся, чтобы проведать жену и сына, то застал на месте дома одни обгоревшие головешки. Кто-то донёс на мою мать, и её сожгли на костре, как ведьму, а меня бросили замерзать в снегу. Но я не умер. Меня спасла моя ледяная кровь. Отец забрал меня в Йотунхейм. Он больше так и не женился и сам воспитывал меня. А Владыка Лафей взял меня воспитанником во дворец и стал моим Учителем и Наставником, пока мой отец нес службу, охраняя рубежи нашего мира. И я также, как и мой отец, готов защищать своё королевство и своего Короля и отдать жизнь, если этого потребует от меня мой долг.

Старли замолчал. Локи, слушавший юношу со всё нарастающим удивлением, пребывал в странной растерянности. Верить ему было слишком сложно. И в то же время не было сомнений в том, что парень говорит правду. У него просто не было причин врать. Как бы это ни было странно, принц вынужден был признать самому себе, что очень многое из того, чему долгие годы его учили в Асгарде, что неукоснительно должно было быть нерушимым и правильным, разрушалось слишком быстро и просто.

– Это многое объясняет, – осознание снизошло внезапно, как озарение. – Теперь понятно, почему Лафей прислал тебя ко мне. У нас с тобой есть нечто общее. В тебе, как и во мне – два мира, две крови. Должно быть, ты ненавидишь этих презренных смертных за то, что они сделали с тобой и твоей матерью, – последнее прозвучало не как вопрос, но как утверждение, и на лице принца появилось выражение откровенного пренебрежения, граничащее с гневом.

– Ненавижу? Вовсе нет, – просто ответил йотун. – Негоже хранить на сердце гнев. Гнев рождает ненависть, а ненависть – это залог страданий.

– Если бы я услышал эти слова от мудрого и доброго светлого альва, я бы не удивился, – недоумение, бледностью растёкшееся по лицу Локи, быстро сменилось ядовитой усмешкой, привычно заискрившейся на тонких губах. – Но слышать это от ледяного великана более чем странно.

– Почему же странно? Потому что ваши причудливые асгардские байки превратили нас в бесчувственных монстров, готовых вцепиться в глотку любому, кто слабее? – Миндалевидные глаза цвета тлеющих углей, не мигая, холодно и изучающе уставились на принца, и тому в какой-то момент показалось, что этот взгляд проникает ему прямо в голову, вламываясь в мысли. – Поверь мне, это всего лишь сказки, которыми ваши матери пугают своих детей, пока они ещё очень малы, чтобы покупаться на страх.

Локи уже открыл, было, рот, чтобы добавить нечто едкое, но внезапно ощутил силу и гордость, исходящие от сидевшего напротив юноши, и подумал, что пора остановиться и признаться самому себе: незачем ссориться с представителем мира, правителем которого он собирался стать.

С трудом прогнав прочь рвущееся наружу раздражение, принц внезапно резко подался вперёд. В глазах блеснуло безумное любопытство.

– Скажи, Старли, какая твоя вторая форма?

– Вторая форма? – Непонимающе заморгал йотун.

– Ну, да. Твой мидгардский облик.

– У меня никогда не было иного облика, чем тот, что был подарен мне отцом.

– Хочешь сказать, что ты никогда не пробовал менять свою форму?

– А зачем?

Вместо ответа Локи неожиданно протянул руку через стол и схватил йотуна за запястье, отчего тот коротко вздрогнул.

– Что ты... – Старли замер на полуслове, поражённо глядя на крадущийся по его рукам цвет.

Бледный, как ночное светило, он растекался по коже юноши, подобно чернилам, окрашивая каждую его пядь, лабиринты причудливых линий на груди, спине, ногах, даже лицо. Алая радужка постепенно меняла цвет на серо-стальной, заменяя привычный красный. Ещё мгновение – и вот уже перед Локи сидел обычный мидгардский парень, высокий, худой и жилистый, с копной непослушных чёрных волос.

В то же время с самим принцем происходила обратная трансформация. Кожа стремительно меняла свой цвет на синий, на лбу и щеках чётко прорезались родовые узоры королевской семьи.

Юноши словно поменялись местами. Полыхнувшие карминным огнём глаза Локи встретились с парой зимних серых глаз испуганного йотуна.

В первый момент Старли не понял, что с ним происходит, но уже в следующий резко выдернул руку из цепкого захвата и, потеряв голову от страха, стал царапать ногтями кожу в тщетной попытке вернуть ей знакомую голубизну. Но через мгновение началась обратная трансформация. Все первоначальные краски вернулись на своё место. Глаза вновь запылали алым и непонимающе уставились на принца.

– Ч-что произошло? – запинаясь, спросил молодой йотун. – Как ты это делаешь? Наверное, ты очень сильный маг!

– Никакой магии. Здесь мои способности бессильны. Хотя в Асгарде я был довольно-таки опытным колдуном, – самодовольно изрёк Локи, возвращаясь в прежний вид. – Мы с тобой оба – полукровки, и у тебя, как и у меня, есть недоступная другим возможность менять свой облик. Просто нужно научиться её развивать. У меня ушло несколько дней, прежде чем я научился управлять своим превращением.

– Это так удивительно, – ошеломлённо выдохнул Старли и осторожно поинтересовался, – а можно попробовать ещё раз?

– Да не вопрос, – хмыкнул Локи и потянулся к йотуну.

Тот осторожно, словно боясь обжечься, сжал предложенную руку, с восторгом наблюдая за стремительно бледнеющей кожей, несмотря на одолевающий его страх.

– Взгляни, – принц кивнул в сторону висящего на стене зеркала.

Юноша, с трудом оторвав взгляд от своих рук, оглянулся и невольно вздрогнул – с бледного, отвратительно-гладкого лица, в обрамлении блестящих чёрных волос на него смотрели серые, прозрачные, словно лёд на озере, незнакомые глаза.

– О-ох, – выдохнул он, проводя ладонью по щеке и внимательно разглядывая своё отражение, – краса-а-а-вец... Только детей по ночам пугать.

– А что, вполне даже симпатичный, – Локи рассмеялся.

Принц был доволен. И не только из-за реакции Старли. В тот момент, когда он принял свою вторую форму, что-то похожее на шёлк, прохладное и невесомое, бесконечным пучком мягчайших нитей вдруг скользнуло сквозь согнутые пальцы. Это восхитительное ощущение он бы не спутал ни с каким другим: он вновь держал в руках нити, связывающие воедино части мира. Магия возвращалась, когда он был в облике йотуна. Утгард принял своего блудного сына.

Следующая глава:

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА:

* Фафнир - персонаж скандинавской мифологии, сын колдуна Хрейдмара, превратившийся в дракона. Фафнира сгубила алчность. Фафнир и его брат Регин хотели завладеть сокровищами своего отца. Фафнир совершил отцеубийство и отказался поделить драгоценности с Регином. Любуясь несметными богатствами, Фафнир постепенно превратился из карлика в ужасного дракона. Тело его защищают прочные, как железо, чешуйки. Зубы острые, как кинжалы. Он способен плеваться огнем, причем делает он это так сильно, что реки закипают и вся рыба в них гибнет. От его пронзительного крика лопаются перепонки, и крик этот слышен по всей округе.

Единственное уязвимое место дракона - его мягкий живот, не защищенный чешуёй. Регин, желая завладеть своей долей сокровищ, попросил героя Сигурда убить Фафнира. Для этого Сигурд выковал волшебный меч из обломков меча своего отца. Это оружие обладало такой прочностью, что без труда разрубало наковальню.

Сигурд вырыл канаву через дорогу, по которой Фафнир ежедневно ходил на водопой. Спрятавшись в канаве и закрыв её сверху ветками и травой, Сигурд вонзил меч в живот Фафнира, когда дракон проползал у него над головой. По просьбе Регина Сигурд вырезал сердце Фафнира и поджарил его. Едва он дотронулся до сердца дракона, чтобы проверить, готово ли оно, то обжёгся и сунул пальцы в рот. Вкус волшебной крови открыл Сигурду язык птиц, которые предупредили героя о замысле Регина убить его. Сигурд убил Регина и завладел сокровищами.

Упоминается в «Старшей Эдде», «Младшей Эдде», «Саге о Вельсунгах», также появляется в опере Рихарда Вагнера «Кольцо Нибелунга».

* Розовая соль – здесь я использовала отсылку к так называемой Гималайской соли. Её считают королевской роскошью. Гималайская соль формировалась в то время, когда по земле бродили гигантские динозавры, то есть в Юрском периоде более 250 млн. лет назад, когда формировались континенты, и земная кора подвергалась мощным геологическим воздействиям. Индия, бывшая тогда отдельным континентом, двигалась навстречу Евразии с большой, по геологическим меркам, скоростью, образуя в месте столкновения континентов Гималайские горы. Соль океана, омывавшего эти когда-то отдельные континенты, и соль древних морей на территории современных Индии и Пакистана постепенно осаждалась на новообразованных горных породах и выталкивалась на высоту 3000 м. Всё это сопровождалось активными вулканическими процессами, пласты соли взаимодействовали с магмой и подвергались огромному давлению осадочных известняковых пород. В результате таких воздействий и возник уникальный по своей природе и составу минерал, имеющий розовую окраску – гималайская розовая соль.

Эта соль считается самой чистой из всех видов солей на Земле и по-прежнему содержит все природные элементы, которые присутствовали в древнем океане. А. Македонский приказывал своим войскам вывозить соль на слонах через Индийский хребет в Европу для королевских семей. О ней писали ещё около 5000 лет назад китайские лекари, отмечавшие уникальные лечебные свойства розовой соли, называли её драгоценным сокровищем.

Поскольку ледяные великаны – самая древняя раса существ, обитающая, к тому же, в горных районах Йотунхейма, я решила, что в глубине йотунхеймских гор также могут находиться залежи целебной розовой соли. Почему бы и нет?

* Starli – (исландский) скворец.

* Имир - в германо-скандинавской мифологии первое живое существо, инеистый великан, из которого создан был мир. Он произошёл изо льда Эливагара, в котором теплота зародила жизнь. Под левой рукой его выросли мужчина и женщина, а от его ног родился шестиголовый великан Трудгельмир (прародитель рода великанов-ётунов — Хримтурсенов). Был убит потомками бога Бури – Одином, Вили и Ве. Убив, они сотворили из него мир: из мяса — сушу, из крови — воды, из костей — горы, из зубов — скалы, из волос — лес, из мозга — облака, из черепа — небесный свод

* Ульвдалир (Волчьи Долы) – местность в северной части Мидгарда, неподалеку от границы с Йотунхеймом.

Глава 9. Собственноручно затянутая петля

Все отцы хотят, чтобы их дети осуществили то, что не удалось им самим.

Гёте И.

"Не волнуйся, просто следуй за мной повсюду, По горам наверху или по долинам внизу. Я дам тебе всё, о чём ты мечтал. Просто впусти меня, Всё, что ты хочешь, станет волшебной историей, которую тебе рассказывали. И ты будешь в безопасности под моим контролем. Просто впусти меня, Просто дай мне войти"

"Lily"

Саундтрек: Lily (male version) — Alan Walker, K-391, Emelie Hollow*

Вернувшийся в свой привычный облик, Локи снисходительно наблюдал за преобразившимся Старли, который, подобно юной деве, собирающейся на первый в своей жизни бал, вертелся перед зеркалом, с неподдельным восторгом рассматривая себя со всех сторон: таращил непривычно серые глаза, ощупывал лицо в поисках линий своего Дома, высовывал язык и даже засовывал себе пальцы в рот, чтобы убедиться в отсутствии клыков.

Принц удивился той лёгкости, с которой Старли скользнул в свой новый облик. Его собственное преображение в синекожего йотуна, как правило, сопровождалось неприятными и болезненными ощущениями, словно в жилы вливался расплавленный лёд. Вероятно, причина была в том, что все его силы в этот момент инстинктивно уходили на то, чтобы не поддаваться изменениям. Кожу жгло, конечности немели, глаза заволакивало алым туманом. Правда, всё быстро проходило, и с каждым разом менять ипостась становилось легче, но желания тренировать эту способность не возникало.

То, что Старли не испытывал неудобства в своём новом облике, скорее всего, объяснялось той простотой, с которой мальчишка воспринимал окружающую действительность, сколь бы невероятной она ни оказалась. Это располагало к нему и вызывало искреннюю симпатию, ломая устоявшееся представление принца о ледяных великанах, как о холодных и абсолютно бесстрастных ребятах.

Царевич и не подозревал, что юный йотун испытывал подобные чувства к нему самому. Разглядывая себя в зеркале, он искоса бросал осторожные взгляды в сторону Локи, подспудно ощущая смутную опасность, исходящую от не слишком крепкой фигуры принца. Не такую, какую излучал его могучий и суровый отец, но совершенно другого рода. Это было нечто необъяснимое и чужеродное, как жар, исходящий от костра. И столь же притягательное.

Через несколько минут после волшебного преображения, Старли вернулся к своему первоначальному облику. Серо-стальной цвет радужки словно впитался в зрачки, выпустив на волю багрово-алый, кожа вновь приобрела аквамариновый цвет. Юноша невольно испытал укол разочарования, когда отражавшийся в зеркале симпатичный мидгардец сбросил маску, и сияющая на его лице улыбка продемонстрировала впечатляющий набор заострённых зубов, сделавших бы честь матёрому волку.

– Чтобы изменить свой облик, всегда должно быть вмешательство извне? – с интересом спросил Старли, постаравшись как можно более дружелюбнее улыбнуться принцу.

– Первое время – да. А потом ты сам научишься контролировать своё тело и с лёгкостью одеваться в новые кости. – Локи смотрел на новоявленного приятеля приветливо, что дало юному йотуну лишний повод надеяться, что они вполне могут подружиться.

За разговором юноши не заметили, как прошло время и улеглась за окном метель. В комнате внезапно посветлело, и, хотя небо всё ещё оставалось тёмным, из-под низких туч вдруг пробились солнечные лучи, создавая иллюзию тонких светящихся линий, спускающихся на землю. На небосводе возникла удивительная по красоте картина из множества чередующихся между собой тонких светлых и тёмных полос, раскинувшихся, подобно гигантскому вееру.*

Старли обернулся к окну и испустил радостный возглас:

– Мой принц, это же Лестница Предков! Они посылают нам знак! Как давно мы не видели этих волшебных лучей. Скорее пойдём наружу. Если нам повезёт, мы увидим, как Тени Титанов спускаются на землю.

Царевич не успел ничего сказать, как в дверь снова постучали.

– Ты позволишь? – коротко спросил Старли и, не дожидаясь ответа, легко распахнул тяжёлые створки, но тут же отпрянул в сторону, опустившись на правое колено и склонившись в глубоком поклоне так низко, что его волосы коснулись блестящего мраморного пола.

Там, в полумраке коридора, стоял тот, кого Локи меньше всего хотел бы сегодня видеть. В идеале – не видеть никогда. Но, очевидно, сегодня у судьбы были свои планы.

– Приветствую тебя, Высокий Господин Утгарда, Благородный Король Всего Йотунхейма, Ночной Кошмар Асов, Первый Сын Зимы, – юный великан нараспев перечислял многочисленные титулы своего Правителя, добавляя к ним красочные эпитеты.

– Ну, хватит, оставь эти церемонии, – Лафей досадливо поморщился, переступая порог и жестом приказывая Старли подняться.

Вместе с ним в комнату ворвался поток холодного воздуха. Король отвернулся от застывшего, как изваяние, йотуна, обратив свой взгляд к принцу, стоявшему посреди комнаты и настороженно взирающему на него снизу-вверх. Сейчас Локи выглядел более уставшим и измученным, чем при первой встрече. Лицо осунулось, глаза ввалились, посеревшие губы плотно сжаты, во взгляде – тревога и недоверие.

– Здравствуй, сын. Удалось ли тебе немного отдохнуть? – голос Короля был низким и рокочущим, как далёкий раскат грома, но в нём звучала неподдельная забота. – Надеюсь, мой посланник не доставил тебе хлопот? Старли – мой воспитанник и помощник. Он ещё совсем юн, но очень бойкий и преданный. Одна беда – слишком много говорит. Кого угодно заболтает до смерти. Надеюсь, со временем это пройдёт.

– А вот и неправда, – из своего угла обиженно подал голос Старли. – От моих рассказов никто ещё не умер.

— Особенно меня радует слово «ещё». В нем сокрыто столько обещаний, –с насмешкой произнёс Король, не оборачиваясь, и ученик, изменившись в лице, снова застыл у стены, виновато потупившись.

– Да всё нормально, – поспешил вмешаться Локи, которому стало жаль мальчишку. – Мы отлично поладили. У тебя забавный помощник. Говорить с ним – одно удовольствие.

– Что ж, отрадно, – Лафея тронуло заступничество сына. – Ты обдумал моё предложение? Я рассчитывал предоставить тебе больше времени на раздумья, но Говорящий с Духами, которому не мешало бы укоротить его длинный язык, уже разнёс весть о грядущих изменениях в нашем мире. Не знаю уж, что он там наплёл, но я должен предупредить появление нежелательных слухов. Неведение порождает недовольство и беспорядки. В королевстве немало тех, кто мнит себя будущими властителями Утгарда, и подобные разговоры могут сыграть им на руку. Поэтому я решил пресечь все сплетни и сегодня в полдень созвать Совет старейшин и высших лордов, где я хочу представить тебя, как своего сына и преемника. Остальное будет зависеть от тебя.

– А я-то думал, что будет ещё один скучный семейный обед, – попытался пошутить Локи, одарив Лафея кислой улыбкой. Ему стало совершенно ясно, что отвертеться на этот раз не получится. – Ты действительно думаешь, что пресечёшь недовольство своих подданных, провозгласив своим наследником приёмыша вашего злейшего врага? Откуда такая самонадеянная уверенность? Может быть, не стоит ворошить прошлое, а придумать что-нибудь получше? Нечто, что могло бы растрогать ледяных великанов? Может, что-то вроде истории о блудном сыне? Всегда приятно, когда родственники заглядывают навестить, не правда ли?

Локи сохранял безмятежность, и только кривоватая улыбка выдавала его истинные чувства.

– Скрывать правду – значит отрицать её. И во многих смыслах отрицать – значит забывать, – с горечью произнёс Владыка. – Обман близких и самого себя обходится крайне дорого. Лгать можно лишь врагам. Я готов искусать в кровь собственный язык, но отныне в этих стенах будет место только правде, неважно, сколь неприглядной и нежданной она может оказаться.

– Боюсь, твои лорды с тобой не согласятся, – ухмыльнулся Локи. – Сочтут меня недостойным сыном своего отца и откажутся преклонить колена перед прислужником асов, на руках которых ещё свежа кровь их братьев. Кто знает, что у меня на уме? Какую угрозу я несу вашему миру? Скорее всего, они решат, что я вернулся, чтобы помочь Асгарду нанести решающий удар по царству ледяных великанов, обратить его в прах и окончательно сбросить в Бездну. Тогда не только мне, но и тебе придётся несладко.

– Мне наплевать на болтовню досужих сплетников, чьи языки напитаны горечью и ядовитым страхом. – Горячая ярость внезапно вспыхнула под холодной кожей Короля. – Я правлю этим миром не потому, что я – последний оставшийся в живых сын мёртвого короля, не потому, что в моих жилах течёт чистая кровь древних Титанов, а потому, что я силён и ужасен. Я Король благодаря своему уму и рукам, что безжалостно перерезают глотки тех, кто пытается вознестись над Троном. Моё правосудие настигнет любого, кто посмеет усомниться в твоём происхождении и станет клеветать против тебя. Не важно, кто это будет – друг или враг. Любой в Йотунхейме знает, что бросить вызов Королю – значит бросить вызов самому Царству.

Слова Лафея катились, словно грозовые тучи перед бурей, голос был резок, как звук ударяющихся камней, а звучащая в нём жестокость могла бы, наверное, струсить с Иггдрасиля все до единого листья. Первый Сын Зимы застыл, подобно воде в замёрзшем океане, только внезапный огонь в алых глазах вспыхнул ярче, чем любая виденная Локи прежде ярость.

Испуганный Старли вновь грохнулся на колени.

Растянув губы в подобии улыбки, Король показал клыки и, в доказательство своих слов, широко развёл руки, призвав в ладони лезвия – тяжёлые длинные ледяные серпы, чья острая кромка ярко блестела в жестоком красноватом свете восходящей Дневной звезды, словно орошённая кровью.

Локи уже видел эту улыбку прежде, знал её по оскалу, по тяжелому запаху притаившегося под кожей, но готового вырваться наружу насилия. И внезапно ощутил, как невольный страх пробежал по позвоночнику холодными, неласковыми пальцами.

Всю жизнь стремившийся к власти, принц невесело усмехнулся, представив себя в короне правителя ледяных великанов. Слова Лафея напомнили ему, что трон Йотунхейма – это вовсе не заветный приз. Особенно для того, кто в душе всё ещё осознаёт себя асом. Хотя с тех пор, как он познал истинную страсть и мудрость тех, кого раньше считал недостойными и стоящими ниже себя, ему уже не было так страшно, как раньше, увидеть в зеркале своё истинное обличье.

Сердце Локи колебалось, подобно весам, между суровым, отмеченным жестокостью и неласковой красотой, морозным Йотунхеймом и до боли ярким, величественным, золотым Асгардом. Между истинным отцом, что породил его, не дав при этом ни сочувствия, ни нежности, ни тепла, но принявшим и поверившим в него, и приёмным отцом, чьей любви и одобрения он добивался всю жизнь, тем, кто приютил его и обманул, сделав заложником в той неизвестной игре, которую он вёл со своими непримиримыми врагами.

Принц улыбнулся тонкой, кривоватой улыбкой, сохраняя молчание. Он решил, что будет держать свои сомнения при себе, ведь Норны так легко вплетают в ткань бытия неосмотрительно оброненные слова богов. Пусть лучше всё останется так, как есть. Рано или поздно Судьбе надоест сложившийся расклад, и тогда одним небрежным мановением руки она смахнёт карты со стола и начнёт новую партию с прежними участниками. Надо только подождать.

Лафей сделал вид, что не замечает замысловатых теней сомнений, с пугающей быстротой вспыхивающих и исчезающих на самом дне лихорадочно блестевших глаз сына. Локи не уклонился, когда грубые пальцы Лафея коснулись его подбородка, приподнимая и поворачивая. Губы Владыки, словно вырезанные из гранитной глыбы, треснули печальной улыбкой, когда его взгляд встретился с расширенными, донельзя зелёными глазами на остром, гордом лице сына.

– Тот, кому приходится править и отвечать за других, должен быть готов хладнокровно карать за любые преступления и держать в узде врагов. Мы вынуждены казаться другим правыми, даже если наши сердца знают, что мы ошибаемся. Такова цена Трона, который ты займёшь по праву, – он заберет у тебя неизмеримо больше, чем ты когда-либо рискнешь предположить. Готов ли ты принять на свои плечи столь тяжкую ответственность?

Локи молча отвернулся, не в силах ответить отцу. Повисшая между ними тишина была полна невысказанных вопросов. Лафей видел, с каким скрипом эта ноша ложится на плечи сына.

– Никто не сделает этот выбор за тебя. Ты свободен, мой мальчик. У каждого свой жизненный путь и своё предназначение, но к ним ведут тысячи разных дорог. И свою ты должен выбрать сам. Захочешь остаться – и Йотунхейм примет тебя с радостью. Вместе мы сделаем наш мир свободным, подарим ему надежду на возрождение. Захочешь вернуться – что же, это твоё право, неволить не буду. Но если здесь ты можешь стать величайшим сокровищем Йотунхейма, стать его Ужасом, его Гением, то в Асгарде ты всегда будешь жить под пристальным взором того, кто будет следить за каждым твоим шагом, кто, формально приняв тебя в семью, всегда будет считать тебя если и не величайшим злом, то сильным противником, который рано или поздно проявит свою сущность.

– Это напоминание? – еле слышно произнёс принц, глядя в глаза своего холодного и жестокого отца.

– Обещание, - просто и честно ответил Лафей.

Хорошо рассчитанный удар попал точно в цель. Локи вскинул голову и аккуратно отвёл руку йотуна от своего лица. Последняя фраза Лафея неожиданно задела некий клапан, выпустивший демонов, именовавшихся «старые счёты». Их-то у Локи к Одину всегда было в избытке. Стоило только копнуть поглубже, и можно было хоть ведром зачерпывать, а это всегда придавало бодрости и решимости.

– Ладно, я понял. Давай уже пойдём и покончим с этим, – после секундного молчания, медленно и раздельно произнёс принц, мельком подумав, что самостоятельно завязывает слишком тугой узел на собственной шее.

– Мой Принц! Ты не можешь идти в тронный зал в таком виде! – вдруг раздался отчаянный голос Старли, о котором присутствующие уже позабыли.

– Почему не могу? – обманчиво сладким голосом поинтересовался Локи, оборачиваясь. – Очень даже могу. И пойду.

– Но… – Старли опустил голову, в глазах проскользнуло смущение. – Это же неправильно!

– Почему это? – подозрительно уточнил Локи. – Ваши соплеменники хотят увидеть наследника Лафея?

Юноша неуверенно пожал плечами и тихо ответил:

– Конечно.

– Тогда пусть встречают меня в том облике, в котором мне удобнее всего! Или, может, у вас есть какое-то зелье или заклинание, которое сделает меня настоящим ледяным великаном? Превратит кровь в моих жилах в лёд, а ложь в правду? – припечатал царевич и с вызовом посмотрел на Лафея, молча наблюдавшего за этой сценой. – Ты ведь вроде бы пришёл, чтобы отвести меня в тронный зал? Или кого-то что-то не устраивает?

Несколько секунд Король пристально смотрел на сына цепким багровым взглядом.

– Старли прав. Старейшины и лорды должны увидеть твою силу и испугаться её не меньше, чем они боятся моей. Но если ты считаешь, что явиться в облике аса перед теми, кто испытал все ужасы войны с Асгардом, повергнувшей нас в рабство и мрак, – это норма, то, безусловно, всё в порядке, – первые слова были сказаны спокойным тоном, последние упали, словно каменные глыбы.

Лафей выглядел слегка рассерженным, лицо его омрачилось.

– А что, мне было бы интересно посмотреть на их лица, – Локи заговорщически подмигнул Старли, одарив того абсолютно фальшивой улыбкой, но юноша посмотрел на него столь укоризненно, что принцу вдруг стало почти стыдно.

– Только сразу предупреждаю: никаких набедренных повязок! – Царевич постарался обратить щекотливую ситуацию в шутку. – Я не намерен сверкать голым задом перед толпой ледяных великанов.

Юный полукровка после этих слов чуточку расслабился, но всё равно его лицо осталось чересчур собранным и сосредоточенным.

Под устремлёнными на него напряжёнными взглядами двух йотунов Локи воззвал к той силе, что дремала в его крови. Он судорожно вздохнул – и словно холод всего Йотунхейма просочился в лёгкие, опаляя и возрождая их заново. Тело изогнулось в мгновенно проходящей судороге, а затем он почувствовал невероятную, ошеломительную лёгкость. Окружающий мир взорвался миллиардом разноцветных брызг, разорвав его на части и сразу же сложив обратно, но уже как-то по-иному, растворив во множестве звуков, запахов, красок. Локи был везде и сразу и видел всё. И как далеко над скованным ледяными торосами морем собираются тучи. И как в холодной вышине шумят высокие тёмные сосны. Мягко ступая по снегу, несёт своим детям добычу самка ленгитона. Собираются северные ветра, чтобы закружить ураганом, промёрзшую землю покрывают мягкие хлопья снега. В глазах потемнело, Локи покачнулся... И через минуту, показавшуюся вечностью, в огромном зеркале, врезанном в стену комнаты, он увидел своё отражение. Гранатовые глаза холодно смотрели на него с лица, что своим цветом напоминало о зиме. Изогнутые линии чётко выделялись на гладкой коже: три на одной щеке, три – на другой; по две под каждым углом рта тонкими следами сбегали до подбородка; еще три пересекали лоб, теряясь в чёрных, как ночь, волнистых волосах, рассыпавшихся по зачарованной бронзе доспехов.

Принц почувствовал, что с каждым разом менять свою ипостась становится всё легче. Остался только ледяной огонь, пробегающий по жилам, да лёгкое головокружение в момент, когда меняется мировосприятие. С такими темпами он скоро научится менять свой облик всего за несколько секунд. Но самым странным было то, что отражение, которое он видел в зеркале, впервые не вызвало у Локи отторжения, несмотря на то, что отражался в нём молодой йотун с бледно-голубой кожей и клыкастой волчьей ухмылкой. Рассматривая своё отражение, принц устало вздохнул, мельком подумав, что слишком тугой завязывается узел на его собственной шее.

Старли удивленно присвистнул и чуть было не получил ледяным снежком в лоб от своего повелителя за неуместное веселье. В образе ледяного великана Локи оказался высоким, почти на голову выше своего новоявленного приятеля.

Лафей пристально вглядывался в правильные черты лица сына, ощущая исходящую от него едва сдерживаемую силу и, кипящую в крови, не находящую выхода неистовую магию. В нём чувствовалась, сквозила невероятная, тёмная мощь. Уверенность. Он почувствовал, как радость, гордость, невыразимое облегчение и любовь – первое и главное чувство, которое он так старался изжить из своего сердца – всё сплетается под изгибами его рёбер в тяжелый подвижный клубок. Впервые за долгие годы, отмерянные временем, Король позволил себе надеяться, что будущее может принести добро, прежде чем нити Судьбы окончательно опутают стены Дома Высокой Зимы. Йотунхейм не останется без защиты, когда Норны придут перерезать нити его жизни.

Но предстояло сделать ещё очень многое, чтобы завоевать доверие сына, прежде чем он займёт трон Йотунхейма.

Следующая глава:

ПРИМЕЧАНИЯ:

*Lily (male version) — Alan Walker, K-391, Emelie Hollow

Лили была маленькой девочкой, Она боялась огромного мира. Она росла за стенами своего замка. Иногда она пыталась убежать. И в результате вместе с заходящим солнцем Она сбежала в лес ночью. Ей так страшно, и она совсем одна.

Её предостерегали от посещения того места. Там есть существа, которые прячутся во тьме. И потом что-то медленно приблизилось к ней И сказало ...

"Не волнуйся, просто следуй за мной повсюду, По горам наверху или по долинам внизу. Я дам тебе всё, о чём ты мечтала. Просто впусти меня, Всё, что ты хочешь, станет волшебной историей, которую тебе рассказывали. И ты будешь в безопасности под моим контролем. Просто впусти меня, Просто дай мне войти"

Она понимала, что она под гипнозом. И она шла по холодному тонкому льду, А потом лёд треснул, и она снова пришла в себя. Потом она побежала быстрее и Начала кричать: "Здесь есть кто-нибудь? Пожалуйста, помогите мне, Заберите меня!" Она слышит, что сзади кто-то говорит...

"Следуй за мной повсюду, По горам наверху или по долинам внизу. Я дам тебе всё, о чём ты мечтала. Просто впусти меня, Всё, что ты хочешь, станет волшебной историей, которую тебе рассказывали. И ты будешь в безопасности под моим контролем. Просто впусти меня, Просто дай мне войти"

* Сумеречные лучи — оптическое явление, которое представляет собой чередование светлых и тёмных полос на небе, расходящихся из точки, в которой находится Солнце. Все эти лучи в действительности параллельны (их продолжение должно пройти сквозь Солнце, но оно так далеко, что с полным основанием можно говорить о параллельности). Лучи как бы берут начало у облаков, отбрасывающих тень. В Германии это явление называют «Солнце пьёт воду», в Голландии говорят: «Солнце стоит на ножках». У англичан это явление называют «лестницей Якоба» («лестница Иакова» – по библейской легенде) или «лестницей ангелов».

Глава 10. Вызов

«Как бы человек ни хвастался, его печальная участь в том,

что он не может выбрать момент своего триумфа.

Он может выбрать лишь то, как он поведёт себя,

когда получит вызов судьбы, надеясь, что у него хватит мужества,

чтобы этот вызов принять»

Герои (Heroes)

Понадобилось одно мановение руки Лафея для того, чтобы Старли со скоростью ветра испарился из комнаты и, спустя считанные минуты, вернулся, держа на вытянутых руках невероятной красоты мантию цвета серого сланца, расшитую серебром и подбитую мехом, поверх которой лежали несколько длинных, серебряных нитей, унизанных крупными сверкающими изумрудами и топазами. Бережно положив драгоценную ношу на кровать, юноша повернулся в сторону принца и, артистично поклонившись, сделал рукой широкий приглашающий жест.

Критически оглядев предложенное облачение, Локи двумя пальцами приподнял одну из нитей и, позвенев самоцветами, спросил удивлённо:

— А это для чего?

— Если Его Высочество позволит, я вплету эти изумруды в его прекрасные волосы, — с готовностью отозвался Старли, снова церемонно кланяясь своему Принцу.

— Мне? — в голосе Локи прозвучало искреннее недоумение. — Вы это серьёзно? — Принц недобро прищурился, небрежным жестом бросив на кровать украшения, которые тут же молниеносно и бережно были подхвачены Старли и вновь аккуратно уложены поверх мантии. — Я тебе что, девчонка, чтобы носить эту дрянь в волосах?

Юноша обиженно захлопал ресницами, растерянно переводя взгляд с Короля на Принца и обратно, словно пытаясь хоть как-то уложить в сознании его слова.

На секунду в комнате установилась тишина, которая через мгновение была нарушена раскатистым смехом Лафея, от которого в горах, наверняка, сошла бы небольшая снежная лавина.

— Нет, Локи, ты неисправим! — едва отдышавшись, пророкотал великан, глядя на сына, являвшего собой воплощение сарказма и брезгливости. — Через полчаса тебе предстоит предстать перед влиятельнейшими лордами Королевства, половина из которых будет жаждать твоей крови не менее, чем трона Йотунхейма, а тебя беспокоит, как будут выглядеть твои волосы! Лучше посмотри на меня, — великан повернулся к сыну спиной, демонстрируя замысловатые косички, между которыми были вплетены кожаные нити с такими же изумрудными и топазовыми бусинами, олицетворявшими цвета королевского Дома. Косички переплетались между собой, образуя то ли естественный, то ли тщательно продуманный хаос, и были стянуты на затылке во внушительный пучок. Выбритые виски Короля покрывала витиеватая чёрная рунная вязь. — Это вполне обычная и распространенная причёска среди ледяных великанов. Мы, хримтурсы, верим, что в длинных волосах заключается магическая сила, и они приносят счастье и благополучие. Отсечение волос* для нас всегда было тяжелейшим оскорблением и означало потерю прав на обладание властью. Но они не должны мешать заниматься делом, охотиться или воевать, поэтому мы их заплетаем. А украшения в волосах свидетельствует о достатке хозяина. Простоволосыми ходят только дети и отроки, не достигшие возраста быть мужем. Вот, как наш Старли. Он пока ещё слишком юн, чтобы носить причёску воина*, но зато он отлично усвоил технику плетения кос. Как видишь, даже я не избежал участи попасть в его умелые руки.

— Когда я стану воином, то придумаю себе такой образ, что враги будут в ужасе разбегаться от одного моего вида, — гордо произнёс юный йотун. — Облик же Короля, как и Принца, должен олицетворять их величие и придавать торжественность образу.

— При взгляде на тебя ни у кого не должно возникнуть сомнений в твоём статусе, — продолжил Король, глядя на застывшего в нерешительности сына. — Ты будешь выглядеть прекрасно и очень традиционно, что особенно важно в такой торжественный день, когда Трон Йотунхейма передаётся от отца к сыну, когда, фактически, начинает отсчёт новая история нашего мира.

Принц вздохнул обречённо и принялся разворачивать одежду, принесенную Старли.

— Отлично, — проворчал он. — Ради такого я, пожалуй, похожу денёк в этом шедевре йотунского творчества.

Спустя некоторое время, юноша задумчиво разглядывал своё новое отражение в огромном, от пола до потолка, зеркале. И как ни странно, отражение это ему впервые нравилось. Он выглядел непривычно, но... великолепно.

Принц наотрез отказался облачиться в хитросплетения церемониальной набедренной повязки, оставшись в узких кожаных штанах. Бёдра охватывал благосклонно возвращенный Лафеем широкий ремень, из тринадцати ячеек которого, поблёскивая, выглядывали лезвия его любимых кинжалов. Тяжёлые сапоги сменили мягкие сапожки из звериных шкур, плотно облегавших каждый дюйм стройных ног до самых колен. По совету отца, но не без колебаний, Локи избавился от камзола и шёлковой рубашки, оставшись обнажённым по пояс, что позволяло рассмотреть на его гладкой груди замысловатые узоры родовых линий. Такие же узоры были вытканы серебром на великолепной мантии, что цеплялась за широкие плечи принца, подобно хмурому зимнему небу. Причудливо заплетённые косы были тщательно уложены и перевиты серебряными нитями. Вплетённые в них изумруды и топазы ярко блестели в тусклом свете Дневной Звезды Утгарда.

Лафей с лёгкой улыбкой наблюдал за разглядывающим себя в зеркале сыном, как вдруг внезапное воспоминание острым когтем полосонуло по сердцу, заставив задрожать и задохнуться. На какую-то долю секунды он внезапно увидел совсем другую картину: прекрасная молодая женщина стоит у того же зеркала, поправляя украшения из самоцветов, вплетённые в длинные чёрные волосы. Его Лаувейя или, как он ласково называл её — Наль...* Высокая, стройная, тонкая, как игла, со стальным характером и острым умом, чистая, словно нетронутый снег, она всегда была для него клубком желаний и загадок, способным лишь ускользнуть. Эта женщина, словно призрак,одиноко бродила в опустошенных чертогах его разума, как бы он ни пытался выскоблить её образ из памяти. Она была словно бездна, в которую неумолимо падало его насаженное на рёбра, в клочья изодранное сердце

Был ли он когда-либо счастлив? Была ли в его жизни когда-нибудь радость, не смешанная с печалью? Был ли в душе мир? Были ли у него хорошие воспоминания, не затронутые отчаянием и страданием, что нестерпимо давили на сердце в самые тёмные вечера? Была ли когда-нибудь жизнь более несчастная, чем его собственная? Так много сожалений, так много сожалений... Их не в состоянии притупить Время. Увы, каждый король должен научиться платить этой монетой.

Из грустных воспоминаний Лафея вырвал ироничный голос Локи:

— Право слово, я в любом облике хорош! — По лицу принца расплылась привычная насмешливая ухмылка. — Ну, просто красота Вселенского масштаба.

Старли стоял чуть позади, заглядывая в зеркало ему через плечо, довольный своей работой и тем, какое впечатление она произвела на наследника. В ответ на слова царевича губы юноши расползлись в широкой и ясной улыбке.

— Вы и есть истинное Сокровище Йотунхейма, мой Принц, — с неприкрытым восторгом произнёс юный йотун.

Локи оглянулся на юношу и с удивлением подумал, что он ещё не встречал существа, которому так нравилось показывать свою радость. Такая честность, такое пренебрежение к тайне собственных тонких эмоций сбивала с толку принца, привыкшего всегда тщательно скрывать свои истинные чувства. «Что за создание носит такое обнажённое лицо, — думал он, встретившись в зеркале с восхищённым взглядом Старли. — Какая польза в том, чтобы показывать окружающим полное отсутствие лукавства или лёгкость, с которой эмоции управляют плотью? Воистину, этот парень — настоящая загадка».

— Нам пора, — с трудом вынырнув из зыбучих песков воспоминаний, произнёс Лафей. Он избегал смотреть на сына, боясь того, что всё ещё было написано на его лице, что он не успел запрятать подальше от острых глаз Локи. — Совет Старейшин и главы всех Домов уже собрались в тронном зале. Старли, ты можешь быть свободен.

Улыбка тут же угасла на губах молодого йотуна. Опустив глаза, он склонил голову и отступил в сторону, пропуская Владыку и его наследника.

— Да хранят вас Норны и Звёзды, мой Принц, — еле слышно прошептал юноша вслед уходящему Локи.

Они шли длинными узкими коридорами с очень высокими потолками, непривычно тихими и безжизненными, разукрашенными потрясающе красивой резьбой, напоминающей морозные узоры на стекле. Лафей шёл впереди, ни на секунду не останавливаясь и не сбавляя шага. Изредка он оглядывался через плечо беспокойным взглядом, словно желая удостовериться, что сын никуда не пропал. Он должен был радоваться, но радости почему-то не было.

Король боялся того, сумеет ли Локи стать достойным правителем, оставить злые умыслы и коварство, когда на кону стоит благополучие всей страны? Сможет ли подняться над своими обидами и не начать из мести изводить своё же королевство? Лафей не представлял, как далеко простирается сила его сына. Как глубоки корни его магии, способной сделать Локи всем и ничем? И какова будет цена за это знание?

Отец в нём был напуган тем, что этот юноша расшевелил в его очерствевшем сердце, был поражён тем чувством — тёплым, нежным и жестоким, что так внезапно захватило его, связало по рукам и ногам, пусть и по его собственной воле — любовью, которую он все века так старался изжить.

Великан нервно тряхнул головой, стараясь выгнать из неё тревожные мысли. Он знал: у всего в мире есть свой порядок. Нужно решать задачи по мере их поступления. И сейчас самым главным было представить высшему сословию Йотунхейма и дворцовому кругу Дома Высокой Зимы своего, так внезапно воскресшего из мёртвых сына, в качестве наследника Ледяного Трона. И не развязать при этом небольшой новой войны местного масштаба.

Наконец, они оказались у массивных высоких дверей, испещрённых древними рунами, по обеим сторонам которых стояли две неподвижные, похожие на близнецов фигуры воинов, облачённых в рогатые шлемы и шипастые наручи. Оба смотрели перед собой в пустоту, не двигаясь, будто ледяные статуи.

Лафей остановился и на мгновение застыл, не решаясь войти. Голова Короля опустилась, словно шею согнула страшная тяжесть. Локи знал: причина этой тяжести — он, а соткана она из страха за его жизнь, за ту неизвестность, что ждала их за закрытыми дверями. И на какой-то миг принца охватило жгучее желание оказаться как можно дальше от этого странного места и от этой маячащей впереди массивной фигуры своего родителя с его надёжно охраняемыми тайнами и секретами.

Король вновь обернулся через плечо и ободряюще улыбнулся сыну, если ту кривую трещину, что пересекла его лицо, можно было назвать улыбкой. Шумно выдохнув, он кивнул стражам, и те, положив огромные ладони на тяжёлые дверные ручки, выполненные в виде клыкастых свернувшихся змей, распахнули перед ними тяжёлые створки.

Второй раз Локи оказался в святая святых Дома Высокой Зимы — в Тронном зале, и это громадное помещение вновь поразило его воображение. В кои-то веки выглянувшее солнце освещало покрытые морозным инеем стены дворца, которые переливались мириадами огоньков, словно они состояли из огранённых кристаллов, сквозь которые проходил магический свет. Тонкие лучи солнца, пробившиеся сквозь пелену облаков, как хрупкие призрачные лезвия ложились на противоположную стену, наполняя жизнью украшающие её потрясающе красивые каменные картины. Казалось, еще немного — и они оживут у него на глазах.

Зал был буквально забит представителями благородного общества Йотунхейма. Несколько сотен йотунов явилось на зов герольдов, покинув каменные своды своих домов — синекожие великаны с грубыми, словно высеченными из неприветливого камня лицами, алыми глазами и спиральными узорами, похожими на причудливую резьбу, украшавшими их полуобнажённые тела. Воздух буквально гудел от гомона множества голосов, как огромный растревоженный улей. Гул моментально стих, когда на пороге появился Владыка — Первый Сын Зимы. Толпа раскололась надвое, образуя проход, в конце которого виднелся монументальный королевский Трон.

Лафей вошёл, как хозяин, как победитель.

Локи, чуть помедлив, двинулся следом за отцом. Плащ цвета зимнего неба струился за ним, подобно холодной реке. Новая, острая, как нож, невероятная для столь многочисленного собрания тишина развернулась над принцем. Он шёл мимо огромных воинов и лордов походкой, обманчиво мягкой, нарочито расслабленной и стук собственного сердца казался ему раскатами грома.

Каждое его движение было идеально выверено и отточено. Нервные пальцы с короткими, но острыми когтями напряжённо подрагивали, готовые в любой момент изогнуться в атакующем или защищающемся пасе, так, чтобы можно было нанести удар или же отбить нападение в любой момент. Не каждый мог рассмотреть в этом молодом йотуне идеального воина. По бесстрастному лицу Локи невозможно было прочитать хоть что-нибудь.

На этом пути его сопровождала вереница багрово-алых взглядов: кто-то смотрел с тревогой и недоверием, кто-то — с неприкрытым любопытством, кто-то — холодно и безразлично, но немало было и мрачных, тёмных, подозрительных взглядов.

У самого трона Принц заметил Ангрбоду, светлая льняная рубашка которой с туго затянутой на груди шнуровкой белым пятном резко выделялась на фоне синей кожи окружающих её великанов. Щёки девы полыхали так, что даже издали был заметен этот пламень, тогда как глаза болезненно, неестественно блестели. Её блуждающий лихорадочный взгляд наткнулся на его лицо и замер на нём с выражением смертельно уставшего человека, завидевшего, наконец, долгожданный дом.

В облике йотуна Локи показался Ангрбоде ещё выше и шире в плечах, почти ровня Лафею. Движения обнажённого до пояса, окрепшего мускулистого тела приобрели вальяжную плавность, ловкость и изящество, донельзя гармонично пропитали каждый жест. Однако лицо принца казалось, как никогда, измождённым и раздражённым.

Сердце колдуньи переполнилось жалостью и состраданием, и она едва удержалась, чтобы не сделать к нему шаг, обнять, утешить.

Локи окинул её быстрым взглядом, одарив еле заметной, кривой усмешкой, и остановился в двух шагах, отвернувшись. Лицо его приняло привычное непроницаемое выражение, скрыв, как обычно, любой намёк на эмоции.

Ангрбода напряглась, словно в ожидании удара.

— Мне жаль, что всё так вышло, — через мгновение услышал принц её приглушённый шёпот. — Я не жду твоего прощения или понимания. Надеюсь лишь на снисхождение.

— Тебе сейчас неразумно и опасно находиться в моём обществе, — он всё же обернулся, сделав небольшой шаг назад, чтобы взглянуть на деву. Лицо его исказилось выражением злости и обиды, алые глаза сделались почти чёрными. — Мне неинтересно всё, что ты можешь сказать.

Голос принца звучал глухо и сломано, и ей послышалось в нём много новых интонаций. Локи был в гневе, притом неизвестно, на кого он злился больше — на свою лесную подругу, что дважды обвела его вокруг пальца, или на себя — что так легко поддался на обман.

— В моих словах и вправду мало интересного, — снова зашептала колдунья, едва шевеля губами. — То, что было, вспять не обратить. Но я не ради твоего прощения пришла сюда, а для того, чтобы ты знал, что не один.

— Тебе следует уяснить, что я не терплю сочувствия, — прошипел принц, — и не нуждаюсь в нём!

Лицо Локи напряглось, и Ангрбода увидела, сколько в нём скрытой злости, от которой стало тяжко на душе, но осуждать его она не могла, ибо он имел полное право злиться на неё.

Юноша вновь одарил её высокомерным взглядом и молча отвернулся, упрямо выставив нижнюю челюсть и чуть приподняв брови.

Йотунка скованно и скомкано выдохнула, и в выдохе том было облегчение от того, что он здесь и он рядом. Она винила только себя в той реальности, что уничтожила зародившееся было между ними доверие. Теперь ей придется отпустить Локи, а вместе с ним и саму жизнь, которая без него более не имела смысла.

Лафей прошёл несколько последних элей, отделявших его от высокого постамента, и уверенно ступил на острые, как бритва, грани ступеней Трона Зимы. Поднявшись наверх, он повернулся лицом к собравшимся, чуть склонил голову в знак приветствия и опустился на жёсткое сидение. Блуждающая улыбка на его лице мгновенно сменилась на довольно жуткую, больше напоминающую звериный оскал. Тень Короля, такая большая, что устыдила бы и скалу, потянулась вниз, закрывая собой собравшихся у его основания йотунов.

Лафей обвёл взглядом собравшихся, и голос, громыхнувший под сводами зала, сильный, могучий голос Короля, обратился ко всем и к каждому по отдельности, возвещая причину собрания:

— Я благодарен всем, кто явился на мой зов, преодолев долгий путь от самых дальних, просоленных домов побережья до камней фундамента Дома Высокой Зимы. За последние несколько сотен циклов нашего Дневного Светила я многое просил у вас. Сначала нести ношу развязанной мною войны, потом терпеть лишения, отчаяние и стыд, приняв позорный мир, оплаченный сердцем нашего Королевства. Но сегодня у нас появилась надежда, что мы сумеем преступить через тысячи и тысячи смертей, через битвы и ненависть, через обман и вражду. Произошло чудо. Волею наших Сумеречных Сестёр — священных Норн — мой сын, которого все мы считали погибшим, вернулся в родной дом, и сейчас он стоит перед вами — мой наследник, Локи Лафейсон, сын Зимы, призванный сменить меня на Троне.

В зале тут же повисла гробовая тишина, как будто чары замкнули уста всем собравшимся, лишь голос Короля эхом отражался от стен. Поначалу никто не шелохнулся. Под прицелом сотен изумлённых взглядов принц повернулся к отцу, благодарно склонил голову, привычно прикрыв глаза, но тут же выпрямился, возвращая себе гордую осанку и расправляя плечи.

На обращённых к нему лицах йотунов читалось изумление, сомнение и враждебность. Локи буквально ощущал, как разделяющее их пространство дышит жестокостью и подозрением.

Внезапно из толпы вперёд шагнул великан, высокий, словно покрытая льдом колонна, сверля новоявленного наследника озлобленным ярко-алым взглядом.

— Великое дело, мой Король, — начал он вкрадчиво, склонившись плавно, как будто уважительно, в низком поклоне. — Наследный принц вернулся в родной Дом. Но вот вопрос — если он не погиб в младенчестве, как все мы думали, то где же он пропадал столько времени? И какие доказательства предоставил в том, что он сын Короля, а не самозванец?

Лафею очень не понравилось, как выделил племянник слово «сын».

И очень не понравилось глумливое выражение его глаз.

Как показало дальнейшее развитие событий — не зря.

Однако, он и бровью не повёл на такую дерзость, только пристальный взгляд, устремлённый на йотуна, вмиг обрёл оледенелую остроту.

— Слова твоего повелителя тебе уже недостаточно, Бюллейст? — сощурившись и оскалившись, пророкотал король, замечая злобный блеск в глазах своего старшего племянника, до сего дня, мнящего себя главным претендентом на Трон Йотунхейма. — Однако я отвечу тебе. Так внимай. Все внимайте. — Лафей обманчиво-расслабленно откинулся на спинку, но в напряжённой линии губ, в жёстко очерченном профиле, во всей его фигуре виделось что-то угрожающе-жестокое и свирепое. — Все вы знаете, что позорный мир с Асгардом был оплачен нашим Сокровищем — Ларцом Вечных Зим, отданным мною Одину Борсону в обмен на его обещание прекратить избиение нашего народа и разрушение Утгарда. Открывая ему путь в Высокий Храм Йотунхейма, где хранилась наша реликвия, я и не подозревал, что вместе с Ларцом он заберет моё главное Сокровище — то, что я ценил превыше всего в Девяти мирах — сына, спрятанного в Храме его отчаявшейся матерью в надежде, что Тени Титанов, обитающие под его сводами, защитят крошечное божество от жестоких асов. У Асгарда всегда было достаточно заложников, чтобы купить мир каждому Королевству на Иггдрасиле. Но никогда ещё дитя Зимы не было их пленником. Мой новорождённый сын стал первым йотунским трофеем, ценным призом, которым Один, этот Хозяин Вероломства, решил украсить свой Чертог. Он похитил его, и долгие десять веков с радостью грел свою тёмную душу, злорадствуя, что удалось украсть сына врага и воспитать как своего, в духе настоящего аса, чтобы в дальнейшем сделать его политическим заложником, средством давления и возможностью шантажировать меня.

Лафей вдруг обмяк на своём каменно-ледяном троне. От всей его огромной фигуры потянуло застарелой болью: оплаканной, пережитой, но всё равно так и оставшейся в памяти.

— Но Один просчитался! Мы выжили, став сильнее и затаив в глубинах сердец гнев и желание отомстить. — Великан встряхнул черноволосой головой, длинные пряди хлестнули по плечам бичами. Багровые глаза наполнились гордостью, когда он бросил взгляд вниз, на стоявшего у подножия Трона, Локи. — Мой сын вернулся, раскрыв подлый обман, в котором жил долгие десять веков. Духи предвидели возвращение Принца. Они сказали: мой сын сможет изменить наше будущее. Взгляните за окно — Дневная Звезда сияет сегодня как никогда ярко. Её лучи — это знак, который посылают нам Тени наших Предков, Великих Титанов. Будто сам Имир, протянув с высоты небес руку, коснулся фундамента Дома Высокой Зимы, оставив нам путеводный знак. — Низкий голос Лафея был сух и холоден, как воющие над ледяной пустыней ветра. — Наше полуживое существование заканчивается. Мы соберём под сводами Храма мощь в тысячи раз большую, чем прежде. Никогда больше Асгарду не торжествовать над Йотунхеймом!

Внимавший речи своего Короля, Бюллейст, потупив немигающие красно-коричневые глаза, исподволь рассматривал новоявленного наследника, как диковинного птенца из балаганного зверинца, и в его обманчиво-спокойном взгляде нет-нет да вспыхивал исступлённый гнев и ненависть.

В свою очередь, Локи, царственно расправив плечи, являл собой образец спокойствия и выдержки. Поймав на себе озлобленный, мстительно-ревнивый взгляд двоюродного брата, он лишь ядовито улыбнулся тому с презрительным безразличием, игриво качнувшись с пятки на носок, но упрямого молчания так и не нарушил, хотя ощущение было отвратительное: его с кем-то унизительно, безжалостно сравнивали, как сравнивают фальшивку с подлинником.

— Твои слова — закон для нас, Владыка, — снова подал голос Бюллейст, — но мы должны быть уверены в том, что это не очередная мстительная проделка Одина, задумавшего окончательно погубить Йотунхейм и сбросить его в Бездну. Шаман сказал, Духи стихий предупредили, что чужак может принести Йотунхейму как избавление, так и погибель. Имеем ли мы право так рисковать, не обречём ли на смерть и разорение наших братьев из всех Домов, чьё восстановление мы так дорого оплатили?

— Ты назвал чужаком моего сына, Бюллейст? — Лафей выплюнул это имя, словно горький яд. — Думаешь, я слеп, подобно одноглазому Одину? Думаешь, я глух? Думаешь, я не знаю, что ты мнишь себя единственным прямым наследником королевской династии? Мне наплевать, что ты там думаешь, ровно, как и на мнение всех остальных! И если понадобится, я выслушаю вас, но решение буду принимать, основываясь исключительно на собственных выводах!

Однако коварный племянник уже поднял волну и теперь лишь дожидался прилива, который не замедлил нахлынуть. Взволнованные йотуны загудели, переговариваясь, из толпы послышались возбуждённые восклицания:

— Пусть докажет, что он сын Зимы!

— Пусть покажет родовые линии Первого Дома!

— Пусть сразится с Бюллейстом на хольмганге в ритуальном бою за Трон!

— Не важно, чей он сын, мы не преклоним колени перед прислужником асов!

Локи оставалось только молча наблюдать за разворачивающимся действом, твёрдо осознавая собственную роль в финальном акте. Верхняя губа принца дёрнулась, словно он едва сдерживал оскал. События приобретали опасный поворот.

— М-да, как же привлекательна возможность снова посетить дом! — тихо пробормотал он так, что услышать его могла одна только Ангрбода. — Войдя в этот зал, я подумал, что хуже уже не будет, однако мой неистребимый оптимизм подсказывает, что хуже может быть всегда.

Сбоку от него внезапно раздался хруст инея под чьими-то тяжёлыми шагами. Локи обернулся. Бюллейст стоял в нескольких элях от него. Нехороший прищур, голова чуть опущена. Вот-вот набросится. Принц замер, и в этот момент великан одним тягучим, словно змеиным движением метнулся к нему, молниеносно схватив за руку, вывернул ладонь вверх и впился в очертания пересекающих её линий.

Опомнившийся через секунду Локи резко вырвал руку из захвата.

— Не имей привычки всё хватать, — прошипел он, подавшись к наглецу с изяществом королевской кобры, — пока есть чем.

Бюллейст пристально и ревниво проводил взглядом кисть, которую Локи демонстративно вытер о свою роскошную мантию, и, шумно выдохнув, порывисто развернулся, мрачно шагнув назад. Жилка на его мощной, напряжённой шее пульсировала часто и рвано, точно великан задыхался. Он сумел рассмотреть линии на ладони новоявленного наследника, которые, затейливо сплетаясь, образовывали руну Хагалаз*, в то время как на запястье бледно-лиловая вязь вен косичкой сплеталась в Одал*. Бюллейст знал: искусный маг может при помощи иллюзии подделать родовые узоры на коже, но рисунок вен и линии ладони — никогда, они уникальны, и попытка изменить их может в корне поменять судьбу, вплоть до смерти самого мага. Йотун украдкой посмотрел на свою могучую длань, где просматривались те же руны, хотя и сложенные несколько иначе. Это была печать Первого Дома — Хагалаз и Одал — Стихия и Королевская кровь. Локи действительно был сыном Лафея. Но так просто Бюллейст сдаваться не собирался. Зажав правую руку в кулак, точно что-то в ней пряча, он поднял голову, исподлобья глянув на принца, а затем, словно на что-то решившись, сделал широкий плавный шаг к Трону. В напряжённой линии губ и скул, в жёстко очерченном профиле йотуна виделось что-то угрожающе-жестокое и свирепое.

— Здесь, у трона Владыки Йотунхейма, я, Бюллейст Ульфхеднарсон*, призываю в свидетели всех собравшихся лордов, чтобы заявить о своём праве на Трон Зимы и вызывать тебя, Локи Лафейсон, на священный хольмганг. Пусть великие Предки, Отцы наших Отцов, решат судьбу каждого из нас! — полный ненависти и злорадного удовлетворения, голос великана загрохотал, как камнепад в горах.

Лафей замер на своём троне, как ледяная глыба. Случилось то, чего Король не ожидал. Племянник поймал его в ловушку. Существовавшая в Утгарде традиция единоборства, называемая хольмганг, была непререкаемым законом. Любой хримтурс, заявивший свои права на собственность другого или посчитав себя оскорбленным кем-либо, мог вызвать противника на так называемый суд Предков. Отказаться от такого поединка означало покрыть себя несмываемым позором, получить клеймо нидинга, бесправного изгоя. Живущие в суровых условиях йотуны зачастую злоупотребляли этим законом, используя хольманг в качестве средства обогащения либо для того, чтобы избавиться от нежелательного соперника, поскольку убийство в этом ритуальном поединке не считалось преступлением.

— Хольмганг! — пронеслось по первым рядам собравшихся.

— Хольмганг! Хольмганг! — взревел весь зал, мгновенно превратившись из важных лордов в толпу безрассудных, рычащих зверей, не способных думать дальше клинка в собственной руке.

Все что-то выкрикивали, и только Бюллейст стоял молча, пожирая противника глазами, в которых вспыхивали кровожадные искры.

— Я принимаю твой вызов, сын Ульфхеднара, — от низких, урчащих ноток в голосе Локи у йотуна мурашки побежали вдоль позвоночника. — И да сплетутся нити Судьбы по-иному!

Лафей почувствовал, как под его рёбрами взорвался сгусток страха. Он должен был предвидеть такой поворот событий. До сих пор его амбициозный племянник был основным претендентом на трон Зимы и только и ждал момента, когда стареющий Король назовёт его своим преемником. В Королевстве существовал установленный десятками тысячелетий порядок «кровного родства», по которому отцу наследовал старший ребёнок. Но поскольку у Лафея не было детей, его наследником по праву старшинства становился Бюллейст — сын его старшего брата Ульфхеднара, умершего при загадочных обстоятельствах во времена правления их отца. С появлением Локи перспектива занять трон у племянника сводилась к нулю, даже если учесть тот факт, что новоявленный принц был незаконнорождённым. Принцип кровной близости был законом, и какая бы чистая королевская кровь ни текла в венах Бюллейста, ситуации для него это не меняло.

О, как ясно Лафей почувствовал собственную ущербность в том, что не мог ничем помочь своему вновь обретённому сыну. Он не мог нарушить установленный тысячелетиями порядок — Локи был обязан принять вызов, либо навечно стать отверженным изгоем.

Понимание этого переполняло Короля желчью и острой яростью, мешало дышать. Если его глупая гордость будет стоить сыну достоинства или жизни, его гнев обрушится на всех, кто посмел усомниться. Он будет мстить со всей яростью зверя, загнанного в ловушку, и ему плевать, кто будет расплачиваться за клевету и насмешки. Но первым от его ледяного меча падёт Бюллейст — негодный племянник, так похожий на своего мстительного и коварного деда, полного ненависти ко всем, кто мог претендовать на его Трон.

Если Локи Лафейсон не вернётся с хольмганга, тогда Лафей вновь станет Ужасом Йотунхейма.

Пояснения автора:

*Отсечение волос — эту идею автор поизамствовал у франских королей Меровингов, прозванных «длинноволосыми». Они носили очень длинные волосы, считавшиеся свидетельством их избранности и Божьей к ним милости. Франки верили, что Меровинги обладают магической силой, заключавшейся в чрезвычайно длинных волосах их владельцев и выражавшейся в «королевском счастье», олицетворявшем в себе благополучие франкского народа.

*Прическа воина — прическа с выбритыми висками в сочетании с длинными волосами на лбу и затылке, скрученными в хвост или заплетенными в косы использовалась скандинавскими воинами, добавляя образу мужественности и брутальности.

*Наль, что значит Игла — в старонорвежской мифологии второе имя Лаувейи.

*Хагалаз — девятая руна Старшего Футарка, олицетворяет разрушение, возможно — божественную кару, а возможно — просто стечение обстоятельств. Значение Хагалаз часто сводится к стихии, причем в ее деструктивном, дестабилизирующем аспекте. Это первозданная, необузданная энергия, которую невозможно ни остановить, ни подчинить.

* Одал — последняя, 24-я руна Старшего Футарка. В переводе с древнегерманского языка, 24-я, означает родовое земельное владение. Такое изображение, наносимое на предметы, символизирует связь с предками, возвращение к своим истокам. Руна говорит о необходимости отказаться от всего старого, отжившего себя. Стряхнуть пыль с сапог всех предыдущих неправильных выводов и прийти к принятию того наследия, которое вас ждёт. Пришло время узнать о том потомственном наследии, которое приготовила вам и генетика, и духовное родство, и возможно и преемственность традиций. Руна указывает на то, что в ваших жилах течёт благородная кровь и вы приобщены к высокородному древу.

* Ульфхеднар — волчья голова, оборотень.

Глава 11. Хольмганг

Гордость возмущенных хримтурсов была уязвлена оскорбительной перспективой передачи Ледяного Трона Зимы воспитаннику ненавистного Одина. Гневливый ропот в зале стремительно набирал силу, нарастая, подобно снежному кому, несущемуся в пропасть с горной вершины. Члены Совета Старейшин – умудрённые жизнью, покрытые сетью застарелых шрамов седовласые старики, словно неоперившиеся юнцы, потрясали морщинистыми кулаками, загибая узловатые пальцы в перечислении преступлений Всеотца перед народом Йотунхейма. Их хриплые голоса, словно стервятники, метались под сводами ледяного дворца, нарезая хищные круги вокруг фигуры новоявленного наследника, одиноко застывшего у подножия трона.

Гвалт стоял такой, что у Локи с непривычки заложило уши. Мысленно сквернословя, он сохранял ледяное молчание, заведя руки за спину и царственно расправив плечи, выжидательно склонив черноволосую голову в угрожающе-ироничном интересе к происходящему, устремив в толпу пытливый, расчётливый и безмерно злой взгляд, в котором притаилась жадная и мечтательная угроза. На красивом лице юноши играла неопределённая, умилённо-плотоядная улыбка, не предвещающая ничего хорошего. Со стороны казалось, что его развлекает сложившаяся ситуация. Однако, у Ангрбоды, чей взгляд неотрывно был прикован к принцу, от этой лучезарной улыбки по спине промчался целый табун мурашек.

Лафей угрюмо взирал на беснующихся соплеменников, изо всех сил стараясь подавить в себе вспышки безумия – гневные, исступлённые, старательно укрощаемые многими веками самоконтроля. Напряжение росло, словно внутри Короля скручивалась невидимая пружина, готовая развернуться в любую секунду, о чём свидетельствовали расширившиеся до размеров алой радужки зрачки и рвано пульсировавшая жилка на могучей шее. Суровое лицо правителя всё больше заострялось и мрачнело. В конце концов, едва сдерживая рвущийся наружу гнев, Лафей грохнул кулаком по подлокотнику своего трона так, что он осыпался мелкой каменной крошкой, и шум и выкрики тут же оборвались, как ураганом затушенное пламя свечи. В зале воцарилась тишина, похожая на ту, в которую бывает погружена морозная снежная ночь. Но, тем не менее, всеобщее недовольство повисло в воздухе невысказанными угрозами, сгущая и без того плотную атмосферу. Под прицелом сотен алых взглядов Король медленно заговорил, тщательно отмеривая силу своих слов.

– Я услышал достаточно. Я знаю каждого из вас. Большинство проливали свою кровь, сражаясь рядом со мной в той страшной войне, где асы кромсали нас, словно жертвенных ягнят, пока лезвия наших рук не рассыпались осколками, а дома не превратились в руины. Мы все страдали в одинаковой мере. Но что бы ни случилось, вы всегда верили и подчинялись мне беспрекословно, потому что я ваш Бог и ваш Король. И не важно, как тесно переплелись нити наших жизней – никто из вас не вправе требовать что-либо у Бога-Короля. Я могу дать или взять лишь по собственному желанию! – Лафей грозно рыкнул, подавшись вперёд, и каменный трон под ним угрожающе загудел. Стоявшие в первых рядах йотуны невольно отпрянули, с испугом втянув воздух.

Тишина ещё больше сгустилась. Даже шёпот стих.

К терпению и покорности хримтурсов приучали с пелёнок. Холодный, неприветливый мир, не имеющий своих ресурсов, должен был научить своих детей уживаться друг с другом, направляя накапливающуюся агрессию на кого угодно, только не на подобных себе – это каждый усваивал с рождения. Любая попытка бунтовать и ссориться пресекалась на корню жестоко и недвусмысленно.

Правящая королевская семья никогда не задумывалась о наличии собственного мнения у соплеменников. Был Король, Первый сын Зимы, обладающий верховной властью, и лишь ему полагалось принимать решения. Основной целью всех, без исключения, Властителей Утгарда был захват мира, более подходящего для жизни, ибо собственная скудная земля с трудом могла прокормить жителей многочисленных кланов, разбросанных по обширной территории. Вожди этих кланов – преданные Королю лорды – держали подданных на коротком поводке, поддерживая в них постоянный градус ненависти к более удачно устроившимся соседям.

Однако, долгие столетия жизни, полной лишений и тяжкого труда, в разрушенном последней войной, холодной столице Йотунхейма, привели лишь к тому, что всегда покорные своему Владыке хримтурсы начали роптать. Было среди них немало и напыщенных невежественных лордов, считавших своего Короля недостойным потомком великих предков, обвиняя его в их полуживом состоянии, настолько жалком, что их наполняло злобой даже само воспоминание о том, кем они были однажды.

Лафей знал свою силу, но, пусть и возвышаясь над всем Йотунхеймом, он всегда оставался один. Совсем один. И сейчас Первый Сын Зимы прекрасно понимал, что лишь он стоит между своим сыном и рассерженными лордами, сгрудившимися у подножия Ледяного Трона, подобно камням, сложенным руками Первоотцов. Он буквально всей кожей ощущал, как разделяющее их пространство полнится жестокостью и мятежным духом.

Король медленно поднял голову, чувствуя, как магия ледяной стихии извивается в его груди, сгущая злые тени между алыми, словно озёра пролитой крови, глазами. В ожесточившемся взгляде притаилось понимание: если понадобится, он станет зверем столь же жестоким, как и его проклятый родитель, настоящим сыном Бельторна, его неискаженным отражением. Он не будет Королём, если не проложит для Локи путь к власти ледяным серпом собственной руки. Лафей медленно встал со своего трона, тёмной скалой нависая над собравшимися.

– Я ваш Король, – прорычал он, чувствуя, как ладони наливаются льдом, превращаясь в тяжёлые лезвия изогнутых мечей. – И я не потерплю сомнений в том, что мой сын Локи Лафейсон достоин титула Наследного Принца. Он Плоть моей плоти, Кровь моей крови, Первенец Йотунхейма. Вы хотите лишить меня сына и наследника? Собираетесь обезглавить наш мир, оставив его без Властелина? Ну, что же, первый из вас, кто попытается бросить мне вызов, познает жестокость моей десницы на своей шее. Головы дерзких станут отличным украшением ворот моего дворца!

От ощущения моментально уплотнившейся ауры вокруг Лафея по спинам присутствующих пробежал мороз. Температура вокруг резко упала. Для большинства хримтурсов это было зловещим предзнаменованием. Ощущение скрытой силы было таким, словно их сперва окунули в ледяную воду, а затем выставили на обжигающе горячий ветер. Йотунам было хорошо известно: когда их Король впадает в холодное бешенство, его гнев режет бритвенно острыми ледяными лезвиями, замораживая всё вокруг, а ярость обрушивается снежной лавиной.

В каждой паре устремлённых на него глаз Лафей видел почтение и священный трепет. Но на дне тех взглядов – тёмных, тревожных, подёрнутых благоговением – и он никогда не позволял себе быть обманутым ими – на самом их дне, под тонкой корочкой льда виднелся страх. Король ухмыльнулся. Хитрый изгиб губ не скрывал остроты зубов. Было приятно видеть поникшие в признании поражения плечи и опущенные глаза, ощущая гладкие лезвия мечей в своих руках. Хоть эту часть себя он не потерял.

Внезапно толпа всколыхнулась, и вперёд вышел командующий элитной гвардией, лорд Бертигард, легко раздвинув широкими плечами притихших хримтурсов. Могучий воин плавным, совершенно естественным движением встал на одно колено, склоняя голову, увенчанную гривой седеющих волос. Мужчина прижал к груди правую руку и произнёс низким голосом, похожим на утробное урчание горного льва:

– Мой Повелитель, склоняюсь ниц и покорно прошу тебя выслушать меня.

– Говори, – резко и хрипло прорычал Лафей. – И встань с колен – я не просил тебя о покорности. Я до смерти устал от всего этого раболепия, и не потерплю подобного от тебя.

Вождь поднялся и заговорил негромко, медленно и тщательно подбирая слова:

– Негоже проливать на хольмганге кровь родичей, особенно, если это королевская кровь, принадлежащая прямым потомкам великих Титанов.

Король слегка склонил голову в знак согласия, внимательно глядя на своего вождя.

– Однако… – Бертгард запнулся, чувствуя, как губы его превращаются в камень, под взглядом стремительно темнеющих глаз Властелина Зимы, загоревшихся столь мрачным огнём, что любой другой благоразумно замолчал бы и убрался подальше. – Однако, – твёрдо произнёс он, – вызов был произнесён, услышан и принят. И теперь никто и ничто не может нарушить святость поединка.

– Должно быть, ты повредился рассудком, Бертигард, – растянув губы, Лафей показал клыки.

Вождь почувствовал, как в горле перехватило дыхание. Он прожил долгую жизнь, не в последнюю очередь благодаря тому, что порой язык его был неподвижен, подобно замерзшим водам океана, когда другие нараспев произносили заверения в верности. Капитан королевской гвардии почитал себя счастливцем: с Королем их связывала давняя дружба, рождённая ещё в той давней войне, в которой он плечом к плечу дрался рядом со своим Властелином за цель, о которой даже не потрудился узнать, ибо долг был превыше всего. Однако своё звание и уважение Короля лорд Бертигард заслужил не благодаря удаче. Он был бесстрашным воином и дальновидным стратегом, более проницательным и умным, чем остальные лорды. Всегда вёл себя спокойно и с достоинством, сознавая грань отделяющую его от остальных, благодаря особому расположению Лафея, но не давая почувствовать собственное превосходство. Никогда не лгал и не льстил, в отличие от других придворных, и те невеликие привилегии, что Бертигард выслужил у Лафея, он тратил без сожаления.

– Я честно служу своему Королю, – начал вождь, чувствуя, насколько остры его собственные зубы, – и, если Король пожелает, я безропотно и без сожаления отдам всё, что у меня есть, и даже саму жизнь. И поэтому я, Бертигард Сиверсон, прошу у тебя, Владыка, и у твоего сына Локи Лафейсона соизволения драться от его имени на хольмганге, дабы не менять установленный нашими предками порядок ритуалов и традиций.

Взгляды всех присутствующих устремились к командующему, который заведомо обрекал себя на смерть: ведь каким бы ни был исход боя, простой лорд не может пролить кровь члена королевской семьи. А зная бешеный нрав племянника Лафея, ни у кого не оставалось сомнений в том, что он не оставит в живых гордого лорда, посмевшего бросить вызов самому принцу.

– Отец!

Голос Локи взлетел под своды дворца звоном тысячи сосулек. Лафей вздрогнул, и ему показалось, что ничего прекраснее он не слышал в своей жизни. Радость озарила его суровое лицо подобно первым лучам восходящей Дневной Звезды. С высоты трона ему была хорошо видна фигура сына, застывшая словно тонкое, сверкающее лезвие, отточенное лучшими точильным камнями. Царевич впервые назвал его отцом. Охватившее Короля волнение было столь неистово, что он едва мог дышать.

– Есть вещи, более важные, чем кровь, будь это даже ценимая превыше всего королевская кровь, – голос принца был твёрдым, словно неподатливый лёд. – Для мужчины нет худшего оскорбления, чем отказаться от тропы собственной силы лишь потому, что по ней опасно идти. Я буду сражаться на хольмганге, как того требуют ваши древние законы. Полагаю, что, как вызванная сторона, я имею право на выбор оружия?

По залу прокатился одобрительный гул сотен голосов.

– В таком случае, – продолжил принц, вспоминая парные клинки, брошенные Ангрбодой в её бездонную сумку, – я выбираю меч.

Губы лорда Бертигарда тронула незаметная улыбка. Он молча поклонился и отступил назад скользящим движением, которое с самого начала поразило Локи – стремительным и плавным одновременно.

Лафей отвернулся, попытавшись незаметно то ли вдохнуть, то ли выдохнуть. Сглотнул. Локи никогда не простит, если сейчас, на глазах у стольких йотунов, он разрушит надетую им маску спокойной стойкости. Он должен просто поверить в своего сына – немалая вещь для отца, сидящего на королевском троне.

– Хорошо, – наконец, произнёс Лафей, собирая решимость под сердцем. – Поединок состоится на центральной площади Утгарда. Завтра в полдень эта распря должна быть прекращена.

* * *

Вечером того же дня Локи сидел в комнате, принадлежавшей его матери, уронив руки на подлокотники бархатного кресла и вытянув ноги к жарко натопленному камину. В помещении было тепло, несмотря на высокие потолки и лютый мороз за окном. Нагретый воздух волнами катился от потрескивающего пламени. Принц задумчиво смотрел в пустоту перед собой, и золотые искры отражались в чёрных зрачках. Пятна света выхватывали из темноты нахмуренные брови, тонкий нос, высокие, жёсткие скулы, покрытые выпуклыми узорами, которые чуть светились в отблесках пламени. Острый подбородок упирался в переплетённые пальцы. Он наслаждался теплом, исходящим от огня, скорее по привычке, чем по необходимости. В облике йотуна холод был ему нипочём.

На широкой кровати в скромных заплечных ножнах лежал, одолженный у Ангрбоды, один из её парных клинков, бывших всегда предметом невольного восхищения и зависти принца: серебристое, отполированное до зеркального блеска, обоюдоострое лезвие, сужающееся к острию, из украшений – редкостной красоты насечка на эфесе да руны, чернением нанесённые на лезвие для усиления скорости и смертоносности удара. Никакого золота и драгоценных камней – только элегантная простота. Рядом с мечом небрежной кучей валялось праздничное облачение. Драгоценные нити, выпутанные из с трудом расплетённых кос, блестящей горкой покоились на каминной полке. Сейчас на Локи вновь были надеты шёлковая рубаха и кожаные штаны с широким ремнём.

Юноша вздохнул, выпрямляя спину, потягиваясь, провёл ладонями по непослушной чёрной копне едва заметно вьющихся волос, собирая их в толстый хвост, а затем медленно поднялся, подошёл к окну и, приблизив лицо к заледеневшему стеклу, подышал на созданный морозом узор, бездумно наблюдая, как растекается тончайший инистый рисунок. Рука непроизвольно потянулась к растаявшей красоте, размазывая остатки ледяной живописи, медленно сжалась в кулак... От болезненно-резкого удара стекло хрустнуло, расползаясь тончайшей узорной паутиной и молниями трещин. Принц болезненно поморщился, уставившись на своё отражение — в расколотом стекле лицо его казалось раздробленным, словно иссеченным, изувеченным шрамами.

Еще пару дней назад Локи даже предположить не мог, что найдётся сила, достаточная, чтобы переломить его упрямое отрицание собственной йотунской сущности, а теперь, обнаружив эту силу, раздражался, ужасаясь возможным последствиям. Он ещё так и не решил, чего ему хочется больше: вернуться в Асгард или остаться в Йотунхейме, ибо первое рушило его планы, второе – сердце.

Внезапный деликатный стук вывел принца из состояния мрачной задумчивости. Шумно выдохнув, он порывисто пересёк комнату и распахнул двери – на пороге стоял Лафей.

– Позволишь войти?

Принц безмолвно шагнул в сторону, освобождая дорогу, а потом, повернувшись, прошёл вглубь комнаты и занял прежнее место в кресле, рассеянно глядя на пляшущий в камине огонь.

Пройдя вслед за Локи, ничуть не заботясь о королевском достоинстве, Лафей уселся прямо на пол напротив сына, поджав длинные ноги и привалившись спиной к стене, предусмотрительно отодвинувшись подальше от пышущего жаром камина. Пляшущие язычки пламени вызолотили левое плечо и часть седеющих волос, заплетённых в сотни тонких косичек, лежащих на спине Короля.

Какое-то время комната полнилась тишиной, изредка прерываемой потрескиванием пламени, танцующего на свежих поленьях.

– Надо позвать мальчишку, пусть приберётся здесь, – прервал тягостное молчание Король, оглядываясь на беспорядочно разбросанные вещи. Заметив треснутое стекло, добавил осторожно. – Ты мог избежать этого поединка. Никто не отважился бы перечить мне.

– Я не стану прятаться за твою спину или за спину твоего благородного вождя Сиверсона, – раздражённо бросил Локи, поворачивая к отцу узкое высокомерное лицо. – Полагаю, будущий правитель должен быть готов к тому, чтобы выполнять грязную работу своими руками. Я сам завоюю уважение народа Утгарда. И довольно об этом. Лучше расскажи о Бюллейсте. Как я понимаю, он мой родственник? Чего мне ждать от него?

– Да, ты прав, Бюллейст – мой племянник и твой двоюродный брат. Он – один из лучших воинов Йотунхейма и главный претендент на трон. – Лафей сделал многозначительную паузу и продолжил, – вернее, был, до твоего появления.

Локи прищурился с азартным интересом, приготовившись слушать.

– Ему ничего не стоит раскидать пару десятков вооруженных противников. Он великолепный боец, убивший в стычках больше сотни воинов-асов, быстрый и сильный, как леопард, и такой же опасный. Не стоит ждать от него благородства в бою - миролюбием и милосердием он не отличается и любой возможности изрубить кого-нибудь в куски радуется, как празднику. Бюллейст очень хитёр и будет использовать все возможные уловки, вероломные приёмы, чтобы только добраться до тебя. С ним нужно быть крайне внимательным и осторожным, ему нельзя верить. – Лафей окинул взглядом фигуру сына, незаметно подавив невольный вздох: несмотря на то, что под тонким шёлком рубашки были чётко видны натренированные мышцы, Локи совершенно не походил на воина. Никакой грубости или резкости ни в движениях, ни в чертах. Было очень сложно представить его, сражающимся с похожим на огромного медведя Бюллейстом. – К тому же, он гораздо тяжелее и мощнее тебя. Жестокий, злобный, коварный, без капли морали – такой же, каким был и его дед.

– Ну, это, скорее, недостаток, чем преимущество, – принц изящным движением откинул прядь волос, лезущую ему в глаза. – Злость – плохой помощник. А в коварстве и хитрости я могу потягаться с любым из твоих воинов, привыкших брать силой, демонстрируя свою мощь. Может мой новоявленный братец и великий воин, но я и сам могу неплохо постоять за себя. Для этого требуется хладнокровие, а не ярость берсерка. Я думаю, твой племянник будет удивлен: у меня для него тоже имеется парочка сюрпризов.

Лафей, не отрываясь, смотрел на Локи – непослушные волосы вновь упали ему на лицо, чёрными прядями расчерчивая аквамариновую кожу. Воистину, его сын был удивительным созданием, сочетавшим в себе качества характера, несовместимые по своей сущности: холод в глазах и яркое пламя в душе; презрительная, высокомерная усмешка, и легкая улыбка; неконтролируемая ярость и безграничное, издевательски-вальяжное спокойствие.

Глядя в сияющие, словно раскалённая магма, глаза наследника, он вдруг понял, что, если покажет ему хотя бы каплю того страха, что бродил по его телу, Локи откажется его принять. Он будет рассержен и оскорблён.

Великан решительно встряхнулся, окончательно изгоняя тоску из сердца.

– Тогда, может, поужинаем вместе, сынок? – в чуть заметно дрогнувшем голосе послышалась ранее несвойственная ему теплота.

– Давно пора. Я голоден, как стая волков, – буркнул Локи, неловко отводя взгляд от горевших потаённой надеждой глаз отца.

Лафей обрадованно громко хлопнул в ладоши, и в комнату тут же вошёл улыбающийся Старли, словно всё это время ждал за дверью. От огромного подноса, который он держал на вытянутых руках, распространялся потрясающий аромат зажаренного на углях мяса. Накрыв на стол, юноша хотел было уйти, но принц жестом остановил его и повернулся к отцу.

– Ты позволишь пригласить Старли разделить с нами эту трапезу?

– Ладно, – до странности покорно согласился Король, махнув рукой мальчишке, не решавшемся поднять взгляд на своего Властелина, – пусть составит нам компанию, раз тебе так уж заблажило есть за одним столом со слугами. Я и так разбаловал его сверх меры. – Напускная холодность в голосе Лафея шла вразрез с тёплым огоньком, зажёгшимся в алых глазах.

Остаток вечера прошёл в непринуждённой атмосфере, во многом благодаря юному Старли, который беспрестанно болтал о какой-то ерунде, и в душе отца и сына установилось кратковременное и абсолютно бездумное спокойствие.

* * *

Над Утгардом эхом разнёсся низкий, словно поднявшийся из глубин векового льда, удар била в большой медный колокол, установленный на центральной площади и возвещавший о сборе Дома Высокой Зимы. Практически всё взрослое население собралось к полудню у кромки каменного кольца, опоясывающего небольшую, круглую турнирную площадку диаметром не более десяти альнов*, посыпанную свежим белоснежным кварцевым песком, напоминающим замерзший лёд. Обычно здесь ради забавы и победы сражалась и боролась молодежь, но сегодня сюда предстояло выйти двум принцам, чтобы на хольмганге отстоять своё право на ледяной Трон.

Владыка Утгарда, восседал в обычном кресле с высокой спинкой и массивными подлокотниками, установленном на специально сооруженном постаменте, у подножия которого находились трибуны, предназначенные для знати. В первых рядах сидела Ангрбода, в полном отчаянии, до крови закусив нижнюю губу и мысленно взывая ко всем богам и даже демонам, чтобы те помогли Локи одержать победу. Позади колдуньи расположился лорд Бертигард, всё внимание которого было приковано не к арене, а к сидящей впереди деве. Рядом с отцом сидел Старли, которому впервые разрешили присутствовать на хольмганге, и в глазах его светился неподдельный интерес к происходящему, а ещё – тревога.

Лафей наблюдал за подготовкой к поединку с терпением, которому научила его жизнь, основанная на ритуалах и непререкаемых традициях, что издревле связывали друг с другом всех хримтурсов, хотя именно сейчас он бы с удовольствием разорвал все эти нити.

Первым, тяжело шагая сквозь расступившуюся перед ним толпу, в круг вышел Бюллейст, воздвигнувшись здоровенной, двух с половиной метровой машиной смерти. Его мускулистое туловище, казалось, вот-вот порвёт прочные кожаные шнурки, скрепляющие пластины доспеха, на голове красовался железный шлем с полумаской, из-под которой поблескивали острые, проницательные, наполненные ненавистью глаза цвета венозной крови.

Несколько минут Бюллейст стоял один, поддерживаемый одобрительными криками своих товарищей, поигрывая чудовищных размеров тяжёлым мечом, который странным образом сочетал в себе сталь и лёд.

Но вот толпа снова распалась, образуя узкий проход, и на площадь, высоко и гордо неся голову, вышел Локи. У Лафея заныло под сердцем: на сыне не было никакой брони, торс его был обнажён, ноги босы, длинные волосы убраны в тугой узел на макушке. Из-за плеча выглядывала рукоять двуручного меча. Когда он вступил в круг, по толпе невольно пронёсся вздох разочарования, послышались пренебрежительные выкрики – настолько хрупким и беззащитным казался сын Лафея перед огромным, как скала Бюллейстом, который сейчас скалил острые зубы, глядя на царевича с другой стороны круга.

Локи ослепительно улыбнулся собравшимся, отвесив шутовской поклон, прошёлся вдоль площадки, словно большой кот, мягко и вкрадчиво ступая босыми ногами, внимательно рассматривая противника и его вооружение. Громадный меч йотуна вызывал возгласы восторга окружающих и завистливые вздохи воинов. Его рукоять была богато украшена золотом и драгоценными камнями, изогнутое лезвие, покрытое сложной рунной вязью, заточено с лицевой стороны, а тыльная сторона утолщена – для повышения прочности. Вес такого оружия равномерно распределялся по всей длине. Однако, глядя на него, Локи скептически усмехнулся – таким мечом, в основном, можно было наносить лишь рубящие удары. В ближнем бою он был бесполезен. Сам принц предпочитал колющее оружие. Его клинок был обоюдоострым, более тяжёлым возле рукояти, что позволяло хорошо управлять им одной рукой и, подобно нападающей змее, наносить противнику быстрые и точные удары между сочленениями брони. Доспех Бюллейста был изготовлен из редчайшего «небесного» металла, который, время от времени находили в упавших метеоритах, посылаемых, как считали йотуны, ушедшими Предками, великими Титанами, и стоил, вероятно, баснословно дорого. Пластины кольчуги сплошь покрывали странные, совсем не асгардские руны, но Локи, уже научившийся неплохо разбираться в древних йотунских письменах, понял, что доспех заговорён так, чтобы его хозяин не чувствовал боли, усталости и страха и мог использовать максимум своих сил.

Наблюдения принца прервал зычный голос распорядителя хольмганга, перекрывший гул собравшейся толпы:

– Слушайте, жители Утгарда! Сын Повелителя Зимы, Локи Лафейсон вызван на поединок своим двоюродным братом, Бюллейстом Ульфхеднарсоном. Принц Локи принял этот вызов, дабы прекратить распрю за право наследования Ледяного Трона Утгарда. Поединок состоится сейчас и здесь, на соборной площади Утгарда. По решению вызванной стороны поединщики будут драться на мечах. Оружие, сломанное во время поединка, может быть заменено на новое. Выход за пределы турнирного круга приравнивается к поражению. Бой будет продолжаться до тех пор, пока один из участников не будет тяжело ранен или признает свое поражение. Если кто-то из поединщиков будет убит случайно или же намеренно, другой не понесёт наказания за причинённую смерть, ибо таково решение суда Предков. После начала поединка никто не может вмешаться в него под страхом смерти.

После этих слов над площадью повисла мёртвая тишина, и в этой тишине голос распорядителя прозвучал ещё более мощно:

– Бюллейст Ульфхеднарсон, ты подтверждаешь свой вызов Локи Лафейсону или желаешь взять его обратно?

– Да, я подтверждаю свой вызов! Нет, я не желаю взять его назад! – рыкнул йотун, прокручивая в ручищах меч.

И снова над площадью раздался голос:

— Локи, Лафейсон, ты подтверждаешь своё решение принять вызов Бюллейста Ульфхеднарсона? Ты не желаешь отклонить вызов в соответствии с нашими законами и обычаями?

– Да, я принимаю вызов, – спокойно произнёс принц. – Нет, я не желаю отклонить вызов.

Затем снова раздался голос распорядителя:

– Поскольку поединщики не желают примирения, схватка начнётся с первым ударом била!

Толпа на трибунах затихла в предвкушении невиданного зрелища. Старый йотун, служивший распорядителем на хольмганге, протянул руку, ухватился за било и, размахнувшись, ударил в колокол. Над площадью поплыл густой медный звук.

– Сражайтесь! – провозгласил старик. – И да помогут вам Духи Предков.

Отточенным движением Локи забросил руку за спину и вынул из заплечных ножен серебристое оружие. Клинок вышел из чехла с легким свистящим звуком, и в то же мгновение Бюллейст кинулся на принца, как безумный, чтобы смять его мощью своих ударов.

Мгновение, и великан, размахнувшись, нанёс противнику рубящий удар – сбоку, от плеча, с проворотом всего корпуса. У юноши не было ни времени, ни шанса, чтобы уклониться или парировать его. Зрители ахнули, а Ангрбода, едва сдержав крик ужаса, вскочила со своего места, чтобы увидеть, как тяжёлый меч хримтурса прошёл сквозь иллюзорную копию Локи, с хрустом вонзившись в песок.

Бюллейст едва удержался на ногах, не успев даже понять, почему его меч рассёк пустоту. А в следующий момент ощутил удар в спину и, услышав, как восторженно взвыли зрители, с бешенством понял, что Локи нанёс его плашмя, словно прихлопнул назойливого комара.

– Жульничаешь, асгардский недопёсок! – Развернувшись, прошипел Бюллейст, хищно оскалившись и презрительно сплёвывая принцу под ноги. – Небось, у вас в Асгарде не знают, что такое честная драка!

– Хочешь уравнять шансы – сними вот это, – спокойно ответил Локи и сделал неуловимое движение кистью с зажатым в ней клинком, молниеносно разрезая остриём кожаные шнурки, скрепляющие латные доспехи турса. Металлические пластины со звоном посыпались на площадку. – Негоже знаменитому воину сражаться в заговорённой броне против соперника, не имеющего защитного снаряжения.

Бюллейст издал злобный рык и резко дёрнул остатки своих великолепных доспехов, обнажая мускулистый торс, сплошь покрытый рубцами так, что было не разобрать, где родовые линии, а где боевые шрамы. Кольчуга полетела через всю арену прямо на трибуны, вслед за ней отправился и шлем с полумаской, что вызвало среди зрителей восторженный вой и драку.

– По правилам хольмганга, максимальное время без контакта – триста ударов сердца, – громко предупредил соперников распорядитель. – Или вам обоим будет засчитано поражение.

Сражение возобновилось. Бюллейст стал более осторожным: он вдруг понял, что противник ему попался далеко не простой, а воином хримтурс и вправду был отменным, поэтому постарался унять свою прыть и действовать по правилам мечевого боя.

Какое-то время противники прощупывали взаимную оборону. Пригнувшись по кошачьи, глядя друг другу в глаза, они ходили кругами, разделённые расстоянием вытянутой руки, уворачиваясь от точных выпадов, внимательно отслеживая движения друг друга. Бюллейст только наблюдал, как принц сражается.

Локи скользил по утоптанной площадке босыми ногами, мягко переступая по песку, и его длинный узкий меч, крепко сжимаемый цепкими ладонями, тонко посвистывал, отражая удары противника. Серебристая сталь молнией сверкала в его руках, перелетая то вправо, то влево.

Владение мечом в равной степени обеими руками – вот что изумило Лафея, который с замиранием сердца, неотрывно следил за поединком. Несмотря на страшное напряжение, Лафей невольно залюбовался сыном, отмечая чёткость и завершённость каждого движения – гибкий, подвижный, он был похож на воду: его тело словно переливалось из одной формы в другую.

Внезапно Бюллейст перешёл в атаку, бросившись на принца. Локи чуть не пропустил удар, успев уклониться в последнее мгновение, когда расплывчатая дуга из стали свистнула у него над головой, обдав волной ветерка и чуть не отрубив юноше ухо. Великан, издевательски осклабившись, закружился вокруг Локи, разя его со всех сторон, перемещаясь по площадке с немыслимой быстротой. Мечи слились в сплошные всполохи холодного металла. Бюллейст наступал неустанно, остервенело. Тяжеленный двуручник казался цельной, живой частью хозяина, и порхал в ручищах йотуна, словно пёрышко. Он был подобен глыбе льда, обрушивающейся на врага, снежной лавине, урагану, но принц превосходил его в скорости реакции, гибкости и гораздо меньших габаритах, что позволяло двигаться по арене так, будто он танцевал какой-то замысловатый танец. Это видели все собравшиеся, и великаны азартно орали, подбадривая поединщиков, и уже было непонятно, кого из соперников больше.

Бюллейст вновь атаковал, покрывая оружие ещё одним слоем льда, что делало его ещё тяжелее и смертоноснее. Локи нырнул вниз, уходя от атаки, в свою очередь выбросив вперёд руку с мечом. Острое жало клинка вжикнуло в непосредственной близости от шеи йотуна, и принц на мгновение перехватил взгляд совершенно бешеных, алых, полных ненависти глаз. Великан издал звериный рёв, поймал атакующую сталь мечом, попытался выбить оружие из рук противника, но Локи не позволил застать себя врасплох: отпрыгнул в сторону, эффектным разворотом ушёл от стремительно падающего наискось клинка, и, нырнув под убийственный удар, совершил кувырок, оказавшись позади Бюллейста.

Проворство принца заставило великана окончательно потерять голову. Взревев, как разъярённый бык, он безрассудно бросился в атаку с одним стремлением: загнать в угол и убить. Однако, к несчастью турса, это стремление было слишком сильным. Он хотел смерти наследника больше, чем это было нужно. Со звериным рыком йотун обрушил на противника дюжину ударов, не желая соблюдать установленную правилами очерёдность ударов, не желая соблюдать вообще никаких правил. Бюллейст рубил сверху тяжёлым мечом невероятно быстро и тут же отскакивал в сторону, чтобы не попасть под встречный выпад.

Локи успешно парировал удары, но каждый раз с трудом удерживался на ногах. Об ответном нападении он, казалось, просто забыл. Казалось, принц теряет силы. На его лице проступили следы неподдельной усталости. Один из выпадов Бюллейста достиг цели, оставив длинный кровоточащий порез поперек груди принца. Многочисленные сторонники турса яростно закричали, подзадоривая сражающихся. В адрес Локи полетели насмешки и оскорбления. Но в следующий момент ситуация резко изменилась, и крики стихли, как только зрителям стала понятна хитрость асгардца.

Дав двоюродному брату измотать себя, Локи внезапно перешёл в наступление. Его блестящий клинок мелькал с такой скоростью, что казалось, что у него не один, а два клинка. Бюллейст снова замахнулся сверху. Принц парировал удар снизу, упав на одно колено. Удар пришёлся в нижнюю часть меча йотуна. Гарда переломилась, и массивный клинок со свистом отлетел в сторону.

Великан быстро отскочил к краю арены и вытянул в сторону правую руку. Ему тут же вложили в ладонь новый клинок. Не задумываясь ни секунды, он метнул меч в противника, словно копье. Локи в последний момент прогнулся в пояснице назад, пропуская над собой летящую смерть, упал на колени и, проехавшись спиной по песку, как по льду, вновь оказался позади ошалевшего Бюллейста. Схватив меч двумя руками, не вставая, лёжа, он ударил великана плашмя по ногам сзади, из-за чего тому пришлось упасть на колени. В следующее мгновение Локи оттолкнулся спиной, мигом оказался на ногах и приставил острое, как бритва, лезвие к горлу противника.

– Дёрнешься – умрёшь, – услышал великан над головой несколько охрипший и до ужаса спокойный голос юноши.

Над площадью повисла тишина. Присутствующие словно онемели.

Локи поднял голову и посмотрел на отца. Он ждал его решения. Теперь только от Короля зависело, будет ли жить мятежный племянник.

Лафей смотрел на своего сына, опустошённый. Никакие слова не могли выразить то, что было сейчас у него на сердце, всегда закованном в стальные, промёрзшие тиски. Радость, гордость, ярость, невыразимое облегчение и любовь – всё сплелось в его груди в тесный клубок, мешающий вздохнуть. Локи преодолел самые смелые границы отцовских ожиданий, превзойдя то, на что рассчитывал сам Король, чего боялся и на что надеялся.

Дом Высокой Зимы, великолепный и жестокий, не раз проливал кровь своих родичей ради могущества и процветания. Глядя на залитое потом, напряжённое, искажённое тщетно скрываемой ненавистью лицо своего племянника, Лафей понимал, что оставлять в живых Бюллейста нельзя: он был угрозой его сыну. Король скормил бы волкам и собственных братьев, подари это ему столь желанное спокойствие за его жизнь. Но сейчас, глядя на обращённые к нему в напряжённом ожидании лица йотунов, он понимал, что балансирует на остром, тонком лезвии. Стоит измениться направлению ветра, и толпа обрушится на Локи. Пролитая кровь Первого Дома будет ничем в сравнении с их жестокостью.

Взяв себя в руки, Первый сын Зимы поднялся во весь свой огромный рост, спокойный и неподвижный, как заледеневший прилив, бесстрастно глядя сверху вниз на принцев, и в бесстрастности той он был подобен острым, ледяным вершинам заснеженных гор Утгарда. В красно-кальциевом взгляде Короля притаилось горькое понимание: чтобы стать большим, чем ты есть, нужно карабкаться вверх, отбросив страх падения, не думая о цене. Назло предстоящей расплате. Преодолевая страстное желание произнести слова «смерть побеждённому», Лафей обратился к собравшимся:

– Проигравшему поединок – смерть, – в голосе Короля звенели лёд и стужа. Толпа ахнула, поражённая такой жестокостью по отношению к кровному родственнику. – Но сегодня я проявлю милосердие к побеждённому. Сын мой, всё в твоей воле! – Лафей не боялся, что Локи примет неправильное решение, ибо в отличие от его коварного племянника он не был безрассудно рычащим зверем, не способным думать дальше клинка в собственной руке.

И Локи оправдал его надежды. Бросив меч в заплечные ножны, он громко, чтобы всем было слышно, обратился к Бюллейсту:

– Ты хороший боец! Но сегодня Предки были на моей стороне. Они дарят тебе жизнь. Встань, ты свободен!

Йотун, уже прощавшийся с жизнью, тяжело поднялся на ноги, неохотно поклонился сопернику и понуро поплёлся к своим товарищам, встретившим его радостными возгласами.

Лафей спустился с помоста и подойдя к одиноко стоящему на арене принцу, у всех на глазах сжал сына в объятиях. Локи обхватил отца подобно тому, как волна разбивается о камень.

– Ничего я не боюсь так сильно, как потерять тебя, – прошептал великан, прижимаясь щекой к влажным, растрепавшимся волосам принца, глубоко вдыхая их запах. – Ничего.

Нечто непереносимое заполнило его лёгкие.

Как немного нужно, чтобы тронуть сердце Короля Йотунхейма. Оказывается, совсем-совсем немного.

Глубокие голоса сотен йотунов сотрясли воздух, и гром победы заполнил всё вокруг. Локи опустил голову, собирая отвагу под сердцем. Мир вокруг казался новым и странным, будто он только что увидел его истинное лицо.

ПОЯСНЕНИЯ АВТОРА:

* Альн – традиционная скандинавская единица расстояния, равная примерно 60 см.

Глава 12. Цепи судьбы

«Цепи - это цепи, независимо от того, являются ли они стальными наручниками,

кожаными шнурами, обязательствами, альянсами или кровью»

Автор

Саундтрек: Max Richter, Elfa Run Kristinsdottir & Chui-Yee Trey Lee - Embers

Локи поправил тёплый, подбитый мехом плащ, сколотый на левом плече круглой серебряной фибулой. Пальцы невольно задержались на шероховатой поверхности застёжки, ощупывая вырезанные на ней символы: непрерывная цепочка рун вилась по окружности, к центру сворачиваясь в спираль. Прижав подбородок к плечу, принц некоторое время изучал надпись, прищурив глаза и шевеля губами. Причудливые завитушки и непонятные значки были ему совершенно не знакомы. Досадливо поморщившись, Локи поднял вопросительный взгляд на отца.

— Это древние письмена, — пояснил Лафей, наблюдавший за сыном, облачавшимся для предстоящего путешествия. Сам он холода не ощущал – это было естественным свойством организма ледяных великанов, но Локи родился полукровкой, следовательно, его морозоустойчивость была под вопросом. А рисковать здоровьем сына король не хотел. — Всего лишь заклинание, которое отпугнёт от тебя духов зимы. Мы отправимся на Священные равнины к Усыпальницам Отцов наших Отцов, где ты предстанешь пред древними ликами Титанов, чтобы получить их благословение. И тогда ни холод, ни метели с ураганами не смогут причинить тебе вреда. Ты сможешь управлять стихиями. Их духи будут приходить тебе на помощь даже против собственной воли.

— Ну, по крайней мере, с двумя из них я до сих пор неплохо справлялся, — Локи слегка дёрнул щекой, сдерживая самодовольную улыбку. — Магия огня и воды всегда давалась мне легко.

— Это удивительно, — покачал головой йотун. — Ведь обычно магу удаётся приручить лишь одну природную силу, но никак не две противоположные. Мы, ледяные великаны, властвуем над некогда породившей нас замерзшей водой. Только шаманы могут общаться с духами всех стихий, да и то не всегда. Но ты – другое дело. В твоих жилах течёт кровь двух великих рас, ведающих основами древнейшей потаённой магии, основанной на знаниях, которые ведут к истокам нашей природной силы. Всё вокруг нас — чистая энергия, и ею можно играть, как камешками... если знать, как. Если захочешь, ты сможешь подчинить силы, немыслимые для нас, ты сможешь изменять Вселенную по своему желанию.

Принц, угрюмо усмехнулся, вспомнив сбивающие с ног волны головокружения, тошноты и неведомо откуда возникающего страха, накатывающие каждый раз, стоило ему попытаться призвать магию.

— Очень сомневаюсь. Это место просто убивает мою магию.

— Это не так, сын мой, — Лафей поджал губы и несколько секунд помолчал, словно обдумывая ответ. — Просто магия, какой её знают в иных мирах, в Утгарде не работает. Наш мир блокирует её. Не убивает, а просто поглощает вместе с жизненной силой её носителя, ослабляя и отравляя его. Никакой пришлый маг не сможет выжить здесь долго. Но ты можешь. Такие, как ты, могут.

Слова отца вызвали у Локи неприятное чувство смутной тревоги, заставив обеспокоиться судьбой своей спутницы, о которой он, надо признаться, мало вспоминал в последнее время.

— А Ангрбода? Что будет с ней?

— С кем? — с притворным недоумением переспросил Лафей и наморщил лоб, словно пытаясь что-то вспомнить. — Ах, ты об этой колдунье из Железного леса! А что с ней может случиться? Она нашего рода, и Утгард не причинит ей вреда. Если только она сама этого не сделает.

— Что ты имеешь в виду? — подозрительно осведомился принц.

— Я имею в виду, что ей не стоит даже пробовать колдовать здесь. Любое самое сильное заклятие будет поглощено и нейтрализовано. Ангрбода — могущественная колдунья, первая среди лесных ворожей, свободолюбивая и непокорная, и я уверен, что она будет пытаться вновь и вновь плести свои чары, пока не выжжет себя дотла, превратив своё сердце в ссохшийся комок мёртвой плоти.

Лафей замолчал, с растущим удивлением наблюдая, как после его слов замирает выражение лица сына, ожесточается маска и стекленеет взгляд.

— Дело в том, что любое магическое действо в Утгарде происходит через связь с духами стихий. — Начал неторопливо пояснять Король. — Давным-давно, когда йотуны только начали осваивать эти земли, здесь господствовали стихии. Они были не слишком дружелюбны к нам, поскольку мы нарушили их покой. Духи стихий питались энергией этого мира, и с течением времени её становилось всё меньше, климат всё ухудшался, пока не превратился в вечную зиму. И тогда мы создали Ларец Вечных Зим – могучий артефакт, детище коллективных усилий целого клана шаманов, отдавших для его создания свои жизни и суть. С его помощью мы смогли подчинить своенравных элементалей, заставив служить себе, поскольку Ларец стал тем самым источником, из которого духи черпали свою силу и энергию. Они стали регулировать и смягчать холодный климат нашего мира, помогать в поиске металлов и руд, в охоте и ловле морской рыбы, обеспечивать защиту наших жилищ под землёй и на её поверхности. Например, если ты хочешь создать стену изо льда, ты должен призвать духа воды. Хочешь наслать на врага ураган – призываешь духа воздуха. В Утгарде существовал целый клан шаманов, Говорящих с Духами, которые умели не просто управлять стихиями, но и могли сливаться с ними, полностью подчиняя себе и заставляя выполнять любые свои приказы. И не было случая, чтобы кто-то из духов взбунтовался. Наше могущество росло день ото дня. Раз в тысячу лет мы спускались в Мидгард, где находился сильнейший источник энергии, питавшей Ларец. Когда-то это был жалкий мирок, глухомань, волчий угол Иггдрасиля, из-за которого никому не было смысла воевать. Никто из богов не хотел назвать его своей вотчиной. Мы первые обнаружили, что Мидгард буквально нашпигован мощнейшими источниками природной энергии.

Лафей на мгновение замолчал, с горечью вспоминая о маленькой планете, до боли яркой своей синевой, вращавшейся по чётко очерченной орбите, с которой йотунов связывали и самые радостные, и самые горькие воспоминания. Вздохнув, он продолжил свой рассказ:

— Часть наших людей остались жить в Мидгарде, построив Высокий Храм, где и был вскоре создан Ларец. Этот же храм служил порталом, через который мы могли беспрепятственно перемещаться из Йотунхейма и обратно. И всё бы ничего, если бы не мелкие смертные людишки, населявшие этот мир. С момента нашего последнего визита они успели сильно измениться. Когда йотуны прибыли туда в первый раз, люди еще жили в земляных норах и воевали с помощью железных палок и стрел. Теперь же у них появилось более совершенное оружие, они стали умнее и хитрее, но остались всё такими же безрассудными и агрессивными дикарями, жадными до чужого добра. К тому же, оказалось, что не только нам пришёлся по вкусу этот юный мирок, сюда добрались и асы, которых местные обитатели стали почитать за своих богов.

Люди напали на служителей храма ночью, застав их врасплох. Шаманы – не воины, им было сложно противостоять толпе озверелых мародёров, у которых, к тому же, появилось оружие, изрыгающее огонь. Когда мы прибыли в Мидгард, храм был разрушен, уничтожен, разграблен, а все служители оказались мертвы. Моему гневу не было предела. Я призвал всю мощь Ларца, превратив в глыбы льда всё, что было живого в радиусе на много сотен элей. И вот тогда смертные призвали на помощь Всеотца, который обрушился на нас со всеми своими эйнхериями. Один всегда ненавидел ледяных великанов так, как может ненавидеть только близкий родственник. И теперь ему представился шанс изощрённо наказать нас. Якобы в отместку за смерть людей он нанёс удар в самое сердце нашего мира – перебив наше войско, он забрал Ларец Вечных зим и, вернувшись в Утгард, залил его кровью ни в чём не повинных местных жителей. Последствия оказались чудовищными. Лишенные источника своей силы, стихии обрушились на Йотунхейм со всей своей мощью, забирая энергию у самого мира и его обитателей. Вечная зима стала диктовать нам свои условия. На сегодня из клана Говорящих с Духами остался лишь один старый шаман Гридлл, которому удаётся хоть как-то справляться со всеми четырьмя стихиями, но он уже слишком стар и почти ослеп, элементали не хотят подчиняться даже ему. Что уж говорить о пришлых магах, даже таких сильных, как Ангрбода. Духи просто высосут всю её магическую энергию. Так что её жизнь — в её собственных руках.

— Я должен предупредить её, — хрипло пробормотал принц, взволнованный рассказом отца.

Теперь ему стало понятно, откуда бралась «отдача» в виде рвущей на части боли и тошноты при попытке прикоснуться к тонким структурам пространства. Представив себе посиневшее, с заострившимися чертами и бескровными, потрескавшимися губами лицо Ангрбоды, истощившей себя почти до смерти, Локи обратился к отцу, тщательно скрывая своё волнение:

— Я хочу немедленно поговорить с ней.

— Не понимаю, что за дело тебе до йотунской колдуньи? — Лафей удивлённо поднял брови. — Ну, разве что, если она – твоя возлюбленная, — полуутвердительно, полувопросительно произнёс Лафей. Взгляд его при этом был более чем красноречив, выражая отношение Короля к подобного рода предположению. — Безусловно, в этом случае женщина, принадлежащая моему сыну, представляет для меня особую ценность.

Локи вздрогнул, услышав последние слова. Лишь на краткий миг тщательно скрываемым чувствам было позволено выплеснуться из бесконечной глубины подсознания, но этого хватило, чтобы сердце отозвалось стремительным ускорением ритма. Лёгкий лиловый румянец разлился по лицу, едва услужливая память напомнила ему о том, о чём он и сам был бы рад забыть: о тонкой фигуре на фоне плясавшего в камине огня, о локонах цвета запёкшейся крови, словно живых, рассыпавшихся по белым плечам, о нежности бархатной кожи под своими губами, о кровавых царапинах, остающихся на его плечах после страстных объятий, о переменчивых и неизменных глазах, в которых страсть застыла разбитым стеклом. Недавние слова всплыли в памяти болезненным воспоминанием:

«Я принадлежу только тебе. И больше никому».

Пришлось даже глубоко вдохнуть, чтобы подавить вихрь эмоций, поднявшийся в душе. Но легче не стало.

— Она не принадлежит никому, — произнёс принц сухим и безжизненным голосом, из которого словно выкачали все оттенки чувств. — Полагаю, я должен прояснить некоторые моменты.

— Ну, так расскажи, — Лафей присел в кресло и, откинувшись на спинку, затаил дыхание, боясь пошевелиться и сбить эмоциональную волну. — Я слушаю тебя.

Локи медленно опустился на кровать, глядя в пустоту перед собой, ощущая, как в груди разрастается тяжелый комок воспоминаний и горьких сожалений. Эмоции, наконец, прорвались на лицо, исказив его черты.

— У меня много талантов, и не последний из них — влипать в собственноручно созданные неприятности, — невесело усмехнувшись, заговорил он. — Покидая Асгард, я ещё не знал, что убегая от своих проблем, наживу себе массу других. Я запутался. Не только в том, чего я хотел, а в своей жизни в целом. Я ненавидел всех — свою семью, тебя, а более всего — самого себя: потерянного, озлобленного, заблудшего монстра, не созданного ни для счастья, ни для чувств и вообще не имеющего права на существование. Гордость, эгоизм, жестокость — вот те три демона, что я принёс с собой из прежней жизни, которую собирался забыть навсегда. Ангрбода была первой, кого я встретил в Йотунхейме. Она стала для меня тем самым якорем, что не дал мне полностью рухнуть в пучину боли, отчаяния и ярости. Она бесцеремонно вторглась в мою жизнь, выдернув из пропасти, куда падала моя душа, вырвав наружу моих демонов, показав их ничтожность и ничего не стоящее, выдуманное величие. Ангрбода вернула мне вкус к жизни, подарила долгожданный свет и тепло, узнав которое, уже не хотелось больше идти ко дну и сдаваться на полпути к чему-то важному. Однажды она даже спасла мне жизнь и чуть не погибла сама, использовав всю свою магию... Я очень многим обязан ей и не хочу, чтобы с ней, оказавшейся здесь по моей вине, вновь произошло что-то нехорошее и непоправимое.

Локи замолчал и отвернулся, словно не желая смотреть на отца и видеть его, не готовый признаться в своей беспомощности, но и не в силах избавиться от неё.

Внимавший принцу Король был глубоко тронут его словами. Внезапная откровенность сына удивляла и сбивала с толку, но вместе с тем создавала между ними незримую, пока почти неосязаемую связь, которую Лафей боялся нарушить неосторожным словом или упрямым недоверием.

— По правде сказать, я даже рад, что ты отдал своё сердце прекрасной деве из народа йотунов, — бодро произнёс Лафей, стараясь вплести в свой голос побольше оптимизма.

— Ты ошибаешься, — царевич внезапно вновь стал холодным и отстранённым. — Моё сердце принадлежит мне, и мы с Ангрбодой вовсе не возлюбленные. Просто — два неудачника, волею судеб оказавшиеся в одной связке, вынужденные бороться с обстоятельствами и ради этого идущие на многочисленные компромиссы и сотрудничество.

Слова, словно льдинки, упали и раскололись. Лафею словно снегом и холодом дунуло в лицо.

— Вот как?.. — одними губами произнёс он и удивлённо поднял бровь.

У Короля была одна особенность, благодаря которой он стал Первым Сыном Зимы и правил дольше всех своих предшественников — его чутьё. Он был невероятно проницательным и наблюдательным, чувствовал соплеменников, как никто другой, видел как их скрытый потенциал, так и недостатки, которых не замечали другие. Чутьё никогда не подводило Правителя Йотунхейма. Он выбирал лучших из лучших на посты капитанов своей гвардии, талантливых зодчих для постройки жилищ, находил лучшие способы прокладывания новых тоннелей в горах. Лафей превратил свой дворец в место, свободное ото лжи. Он мог угадать первые признаки заговора еще до того, как он был замыслен, распознать малейший клочок гнева, недовольства или коварства в любом из своих подданных, стоило лишь изменнику ступить на первую из ступеней, ведущих к трону Высокой Зимы.

Вот и сейчас Король почувствовал, как Локи на мгновение приоткрыл ему плотную завесу своей души, а в следующий момент громко хлопнул дверями перед его носом. Ну что же, раз так, он не будет спешить и подождёт, пока сын вырвет шипы из своего сознания и залатает трещины в собственной душе. Дальнейшие расспросы могли лишь навредить, заставив Локи испить ещё больше собственной лжи.

Некоторые истины лучше оставить в пыли неведения, решил Лафей. На худой конец, их лучше забыть.

— Ну, что же, — произнёс он, поднимаясь и протягивая руку, — сейчас мы должны ехать. Нас ждут двадцать великих домов Утгарда. Ты должен познакомиться со своим народом. Увидеть своими глазами, как он живёт. Но я обещаю тебе, что когда вернёмся, ты встретишься с Ангрбодой и скажешь ей всё, что посчитаешь нужным. А до той поры я прикажу присматривать за ней, чтобы не наделала глупостей.

Локи встал, осторожно принимая холодное рукопожатие.

— Благодарю тебя, — произнёс он и, аккуратно забрав ладонь из отцовской руки, приложил к своей груди, слегка склонив голову.

* * *

Саундтрек: Edvin Marton - Art On Ice

«Растянута цепочкой волчья стая.

Законы жизни их инстинктом объяснимы,

А волки долго шли, а волки так устали.

Ты первый здесь чужак, желавший мира.

Спроси у местных о богах и духах,

Кого в селении к утру не досчитались.

Наверно, это было очень трудно –

Ты первый здесь, кого признала стая»

Автор: Шерил Фэнн

Двадцать потомков старейших и знатнейших семей Утгарда, лучшие и вернейшие лорды Лафея с раннего утра собрались за высокими, покрытыми ледяными узорами, городскими воротами в ожидании своего Короля и его наследника, чтобы сопроводить их в путешествии. Целая стая невероятно крупных, длинноногих волков, размерами оставивших далеко позади своих равнинных родственников, в нетерпении перебирали лапами, и возбуждённо повизгивая, постукивали хвостами, предвкушая тот момент, когда, захлёбываясь восторгом и свободой, они смогут рвануть прочь от замерзшей тени Первого Дома к широкому и чистому горизонту, где виднелись острые, похожие на зубы дракона, скалы. Хримтурсы безмолвными, тёмными силуэтами выделялись на фоне белоснежного покрова, не смея оседлать своих волков прежде, чем Лафей и его сын вскочат на спины собственных.

Наконец, врата распахнулись во всю ширь, и Король с наследником неспешно вышли, сопровождаемые приветственными криками воинов. Лафей поднял руку, и острая, как нож, тишина разверзлась над собравшимися.

– Имеющие глаза да узрят, – прогремел голос Первого Сына Зимы. – Впервые мы поскачем от летящих ввысь чертогов Дома Высокой Зимы без намерения принести нашему народу новую войну. Не для того, чтобы кинуть клич битвы и призвать к оружию, но для того, чтобы вернуть силу, гордость и надежду на будущее в каждый из двадцати Домов, что кольцом раскинулись вокруг Первого Дома, подобно спицам в колесе, вращающем сложный механизм Утгарда.

Все движения Короля были пропитаны скрытой силой, фразы и слова наполнены врожденным превосходством, а голос – властью, скользящей в каждой ноте. Хримтурсы восприняли речь своего правителя одобрительными криками. Лафей вскочил на спину громадного волка и кивнул стоящему в первых рядах лорду Бертигарду. Тот поклонился и подвёл к принцу матёрого серебристо-белого зверя, с черной полосой вдоль хребта.

– Это Гарм*, – произнёс лорд своим удивительным грудным голосом, – он родной брат Хати*, – Бертигард обернулся к волку, которого оседлал Владыка Зимы, – и будет служить Вам верой и правдой, мой Принц.

Снег захрустел под тяжёлыми волчьими лапами, когда Гарм приблизился к новому хозяину – в холке волк доставал ему до груди и был размером с телёнка. Его синие глаза, не мигая, смотрели на юношу.

Локи слегка напрягся: в памяти всплыло воспоминание о страшной битве с беспощадными варгами. Как ни крути, эти волки были их ближайшими родичами, к тому же, гораздо крупнее и свирепее на вид. Однако зверь миролюбиво боднул наследника широким лбом, и тот осторожно положил ладонь между широко расставленных острых ушей. Погладил мягкую шерсть, с грустью вспомнив оставленного в Железном лесу Фенрира. Гарм одобрительно фыркнул и подставил спину. Локи крепко ухватился за загривок и вскочил на волка, как на коня. А вслед за ним и все остальные оседлали своих волков.

Лафей вновь высоко вскинул руку, и принц почувствовал, как напрягся под ним Гарм, ожидая команды. Королевская рука резко опустилась, и воздух огласился грохотом сорока четырёх пар громадных волчьих лап по твёрдому снежному насту и оглушительным восторженным воплем, вырвавшимся из двадцати глоток разом.

Король быстро оторвался от своих подданных и поскакал вперёд. Гарм, взвыв, рванулся следом, как птица, камнем падающая с неба. Локи распластался на его широкой спине, запустив пальцы в шерсть и сжав пятками бока. В диком ритме скачки он едва мог дышать, глаза жёг ледяной ветер, мир вокруг заполнился грохотом скачки и дружным хором рычащих, хриплых голосов. Но в то же время принц, казалось, был готов захлебнуться восторгом и чувством свободы. Он быстро нагнал отца, и оба брата-волка понеслись бок о бок впереди всей стаи, которая, подобно серебристой реке, растянулась по снежной равнине.

Перед ними раскинулся широкий безграничный мир, отмеченный суровостью, и жестокостью, и неласковой красотой, описать которую у Локи никогда не хватило бы слов. Вокруг вставали белоснежные, причудливой формы горы с крутыми заснеженными склонами, похожими на волны в неспокойном океане. А они неслись всё дальше и дальше, к более высоким горам, склоны которых были покрыты сверкающими голубизной ледниками.

Их путь лежал на запад, туда, где умирает Дневное Светило, к Дому Поющих Гор. Дневная звезда прошла шесть долей своего пути, прежде чем они оказались у первого из поселений. Подобно Первому Дому, город был высечен в скале и имел только одну фронтальную стену. Локи уже знал, что почти все города Утгарда, за исключением прибрежных поселений, были построены в недрах каменного плато и связывались между собою подземными тоннелями. И здесь так же, как и в Первом Доме, повсюду виднелись следы давней разрушительной войны.

Волки и их всадники прошли через высокую обветшалую арку того, что было раньше главными воротами, украшенными некогда прекрасными базальтовыми колоннами, ныне полуразрушенными, похожими на уродливые, сломанные пальцы, гниющие на белом снегу. Центральная площадь города была заполнена взволнованными жителями, напуганными внезапно нагрянувшими к ним высокими гостями. При виде блестящей королевской кавалькады они падали на колени прямо в снег и склонялись, пряча лица.

Лорд Бертигард, бывший, к тому же, вождем Дома Поющих Гор, ловко соскочил со спины своего волка и обратился к Королю и его наследнику от лица своего клана:

– Я, Бертигард Сиверсон, вождь Дома Поющих Гор, склоняюсь ниц перед своим Королём и наследным Принцем и приветствую вас в Первом из ваших городов.

А затем обратился с короткой речью к скованным, потрясённым соплеменникам, призвав их к спокойствию и объяснив причину столь неожиданного визита.

Даже сидя на высокой спине Гарма, Локи мог различить печать нужды и горя, лежащую на грубых лицах йотунов, среди которых он впервые увидел детей и женщин. Последние были не лишены своеобразной красоты. Высокие, с крутыми бёдрами, узкие в талии, с густыми чёрными волосами, заплетёнными во множество косичек, украшенных металлическими бусинами. Резкие, неправильные черты лица, оттянутые к вискам большие глаза лишь придавали женщинам турсов некое особое очарование. Они с благоговением взирали на своего Короля и заинтересованно и осторожно – на его невесть откуда взявшегося наследника, пришедшего, по словам вождя, чтобы помочь исцелить их мир.

Уставших всадников пригласили в замок, где тут же начали накрывать столы. Бертигард лично проследил за тем, чтобы всех сытно накормили, хотя не трудно было понять, что жители Дома Поющих Гор с трудом могли прокормиться сами.

– Твои люди истощены, Вождь, – в словах Лафея не было осуждения или упрёка, только боль, ведь это были и его люди тоже.

– Другим Домам не легче, – просто ответил Бертигард, – жители Прибрежных домов помогают нам, хотя ловить морскую рыбу и промышлять зверя становится всё труднее. Того металла, что мы добываем в шахтах, не хватает, чтобы починить их причалы и доки. В Домах Белых Пустошей господствуют голод и мародёрство. Стада бизонов и оленей, на которых они всегда охотились, уходят всё дальше в поисках пропитания. Да и хищников развелось сверх меры. Им тоже не хватает пищи. Всё чаще волки, пещерные медведи и горные львы нападают на поселения, унося детей, оставленных без присмотра. Мои люди на пределе, у них нет сил, чтобы чинить разрушающиеся дома, они с трудом справляются, добывая металл, базальт и розовую соль, пригодные для обмена и продажи. Многие скитаются в поисках пищи. Молодёжь бежит из шахт, предпочитая бездумно охотиться и грабить соплеменников. Я не знаю, как это остановить. — Вождь тяжело вздохнул и, помолчав, добавил. — Вечная зима диктует свои условия. Наша магия слабеет день ото дня. Духи стихий почти не откликаются на наши призывы. Нам приходится самим ковать оружие, чтобы защищаться от мародёров, поскольку обычному турсу теперь вдвойне тяжелей призвать ледяное лезвие в свою руку, чем это было до Войны с асами. Мы слепы и глухи и больше не слышим голосов предков. Наш мир стал к нам слишком суров. Ещё несколько столетий, и от гордой нации хримтурсов останутся только воспоминания.

Восседавший, на правах наследника, по правую руку от Короля, Локи незаметно прислушивался к тихой беседе отца с лордом Дома Поющих Гор, которые говорили между собой на языке жителей Йотунхейма. Это был старый диалект обитателей северных областей, первоначальный, древний, как сама их земля. Принц начал осваивать его ещё в Железном лесу и пока не мог изъясняться свободно, но ему хватило и половины услышанного, чтобы понять, насколько плачевным было положений йотунов в Утгарде. Внезапная волна раздражения накрыла принца — на память пришли давние поучения Всеотца, рассказывавшего юным тогда сыновьям о мире, правосудии и добродетели Асгарда. Всё это были лишь красивые слова. Теперь Локи видел, что мир с Йотунхеймом был куплен дорогой ценой. Ценой разрушения и покорности.

Понимание этого факта больно ударило по самолюбию принца. Он был далёк от того, чтобы оправдывать жестокость йотунов по отношению к царству смертных, следствием чего стала Великая Война с Асгардом. Но возмездие не было равноценным ущербу. Время в Мидгарде текло быстро, он давно возродился, быстро залечив раны, нанесённые внезапно вторгнувшимися к ним богами. За прошедшие столетия там родилось много новых поколений, не ведающих, почему они ненавидят и почему воюют, и откудда к ним вдруг нагрянула зима, уничтожившая большую часть северных поселений. Локи никогда не разделял пристрастия Одина к этому маленькому, никчёмному царству, похожему на логово кроликов. Люди напоминали ему животных: они так же быстро плодились и умирали, не оставляя после себя ничего, кроме каменных могил. Скорее всего, причина, по которой Всеотец обрек на медленное и мучительное вымирание целую расу потомков древних богов, была не в том, чтобы защитить невинных жителей третьеразрядного мирка, а в том, чтобы устранить равного по силе соперника, превратить суровое и жестокое Королевство в жалкую, слабую ветвь, которую так легко оторвать от кроны Иггдрасиля, повергнуть в забвение. Сочинить страшную сказку, в которой представить йотунов как великий кошмар, злобных существ, пьющих кровь асгардских детей. Миф, позволяющий сохранить во всех воспоминаниях уродливый облик злого и жестокого врага. Лучше сделать монстров из целого Царства, чем позволить другим видеть то, во что он их превратил.

Принц вынужден был осознать чудовищную в своей простоте истину – то, во что он верил, всего лишь хитроумная уловка лживых языков. Истинное лицо Асгарда, который он называл своим домом и очагом, бесконечно далеко от совершенства. Горечь затопила Локи с головой, вызвав страстное до болезненности желание перевернуть мир обратно — с головы на ноги. Он чувствовал себя усталым, разбитым и обманутым.

Расслабленные обильной, не по меркам их скромной жизни трапезой, йотуны оживлённо переговаривались между собой, обсуждая внезапный визит Короля и его новоявленного наследника. Не многим простым хримтурсам выпадала честь увидеть своими глазами Первого сына Зимы, а тем более сидеть с ним бок о бок. Король не посещал их со времен Войны с асами. Звучали заздравные тосты в честь Правителя и наследного Принца и многочисленные заверения в верности Первому Дому. На лицах собравшихся были написаны радость и надежда на то, что их лишения могут закончиться в обозримом будущем.

Неподвижный, словно скала, восседал Лафей во главе стола. Во взгляде Короля не было радости. Воспоминания о том, как окрасилась земля кровью детей Дома Поющих Гор, отравляла его сознание, тяжким грузом раскаяния оседая на сердце. Он принимал знаки почтения и покорности с чувством глубокой признательности к своему народу.

Внезапно один из сидящих за столом старых воинов затянул песню, тут же подхваченную остальными. Локи прислушался. Это была древняя, как мир, песня, в которой говорилось о духе Йотунхейма, живущем в каждом свисте ветра, в стонах ломающихся льдов, в бескрайних, заснеженных просторах, в песнях Праотцов, в каждом ребёнке могучей, жестокосердной Зимы. Грустная и скорбная мелодия текла медленно, подобно реке, волнами поднимаясь к высоким сводам зала, вселяя в сердце принца горечь и печаль.

На вопрос обеспокоенно поглядывающего на сына Лафея он ответил, что его с непривычки утомила долгая скачка на волках, и с видимым удовольствием принял предложение лорда Бертигарда отправиться отдыхать в отведённые ему покои.

* * *

«Подреберье пронзает голод. Как бороться с самой собой?

Грудь царапая, вон из шкуры? Над каминами в трубах – вой,

ветер свищет больной и хмурый.

Голод древней слепой волной из подземных скользит истоков,

проседает небесный слой под давящею силой рока»

Автор: Шерил Фэнн «Метель»

Саундтрек: Poets of the fall - Dawn

Локи лежал на огромной, королевского размера, кровати, кутаясь в мягкие шкуры. Несмотря на то, что йотунский облик придавал телу принца известную морозоустойчивость, он по-прежнему не любил холод во всех его проявлениях.

Разгулявшийся к вечеру Нордри устроил настоящую какофонию, разбиваясь о камни и завывая, как стая голодных волков. Огромные окна, вырезанные в скалах, втягивали дыхание ветра, и он пел на все голоса, свободно летая среди порталов и арок, в лабиринтах залов и галерей, извивающихся подобно змеям. Создавалось впечатление, будто сама природа играет на огромном органе. Вероятно, именно из-за этого эффекта горы и назвали Поющими.

Локи устало закрыл глаза, и когда его разум уже находился где-то на грани между сном и явью, в песне ветра ему вдруг явно послышался тихий голос, скорбно нашёптывающий в самое ухо:

«Тебе не стоило забираться так далеко, принц. Чем дальше зайдёшь, тем дольше дорога домой. Останься с нами, и мы заплатим сполна...»

Локи приподнялся и сел на кровати, прислушиваясь и до рези в глазах вглядываясь в темноту. Но так никого и не увидев, не уловив даже малейшего движения, зябко передёрнул плечами и, натянув шкуру повыше, обессиленно опустился на подушки, через мгновение погрузившись в глубокий сон под шёпот древних голосов Дома Поющих Гор, столь же лёгкий, как дыхание ветра.

* * *

«Власть, держава, трон,

Испокон веков –

Это как дурман

Для дурных голов.

Мишура, пиры,

Пышные приёмы,

Щедрые дары,

Царские хоромы –

Вздор, пустой мираж,

Сон, угарный дым!

Сколько слабых душ

Отравилось им!

Сколько ярких звёзд

Канули в забвенье!

Здесь чем выше взлёт,

Тем больней паденье…»

Саундтрек: Max Richter, Elfa Run Kristinsdottir & Chui-Yee Trey Lee – Embers

Последний йотун, покачиваясь на подгибающихся ногах, покинул трапезную, и в зале воцарилась непривычная тишина. Лафей поднялся из-за стола и вышел на изогнутую, словно лезвие серпа, террасу, с изгибов которой открывался потрясающий вид на Утгард — от корней Поющих Гор, сквозь зачарованные Снежные Пустоши до самого Океана, на берегах которого, словно мореходы, спасшиеся после шторма, приютились жилища Прибрежных Домов.

Внезапно звук осторожных шагов нарушил принесённую вечерними сумерками тишину. Длинная тень, которую Лафей узнал бы даже в пылу самого жестокого боя, даже в самой непроглядной тьме, легла ему под ноги. Лорд Бертигард занял своё обычное место подле Короля.

— Мой Повелитель, — произнёс он мягким голосом, в тщетной попытке унять давнюю боль Короля. — Мы будем бороться за то, что у нас осталось. Мы вновь станем воинами. У нас нет другого пути.

— Йотунхейм слишком слаб, — не оборачиваясь, ответил Король, глядя прямо перед собой, — мы не готовы к новой войне. Думаешь, если асы однажды разрушили наше Королевство, они не сделают этого вновь? Я больше не стану играть с жизнями своих людей, как с пешками. Кому, как ни тебе должно быть хорошо известно, сколько зол живёт под знамёнами войны. Тебе знакома агония того, кто посылает солдат на смерть, уверяя, что они вернуться домой, но зная, что это ложь. Мы живём не на поле боя, чтобы вечно вести чисто воинский расчёт. Есть другие пути, чтобы вернуть Ларец Вечных Зим.

— Другие пути? У тех, кого ограбили, нет другого пути, кроме как стать ворами! Но мы уже пытались. Ничего не вышло. Мы — нация воинов, а не воров! — вождь Дома Поющих Гор крайне редко позволял себе переходить ту межу, которая отделяла его от Короля.

— Разве я что-то сказал о воровстве, Бертигард? — Лафей почувствовал, как в груди начинает скручиваться бешенство. — Локи – вот наша последняя надежда. Один похитил моего сына, движимый лишь одним желанием — ещё сильнее растоптать меня, когда придёт время. Чтобы в один прекрасный день, зная, что у меня больше нет детей, позволить назвать мальчика своим наследником, потребовав взамен обещание полной покорности и гарантий соблюдения мира на будущие тысячелетия. Он думал, что закрутил интригу, которая раздавит нас, подобно снежной лавине, что он будет наслаждаться, слыша, как под давлением Асгарда трещат кости и разрывается плоть йотунов. Но, хвала Норнам, на этого лживого аса нашлась управа. Теперь все ледяные глыбы посыпятся на Одина. Судьба распорядилась по-своему, избавив моего сына от незавидной участи разменной монеты, а нам подарила надежду на возрождение Йотунхейма. И пусть для этого пришлось прождать тысячу лет, я не жалею ни об одной минуте ожидания. Терпение – моя единственная добродетель.

Вождь почувствовал, как в горле перехватило дыхание. Весь вечер он незаметно наблюдал за принцем, который явно прислушивался к их разговору, и когда речь зашла о Ларце Вечных Зим, сквозь голубой лёд его бесстрастного лица проступило что-то мрачное, мучительное, растеклось по коже лиловыми пятнами, словно кровоподтёк.

— Несмотря на то, что Всеотец – наполовину сын Зимы*, его никогда не останавливало то, что вообще-то он и сам в какой-то мере йотун. Нам пришлось приспособливаться: умирая, чтобы дать возможность выжить остальным, ведь Одина не волновало, что он обрёк целый мир со всеми его обитателями на вымирание. Наше Королевство и люди чужды для него. Ты думаешь, он отдаст принцу Ларец, узнав, что он стал твоим наследником по своему желанию, а не благодаря собственным примитивным, эгоистичным намерениям? — Бертигард решился всё же задать мучивший его вопрос, хотя слова рвали его язык в клочья. — Ты веришь, что Локи силён настолько, что сможет противостоять тому, кто вырастил и воспитал его, как сына, и кого он, возможно, любит, как своего родного отца?

Последние слова Бертигард произнёс еле слышно.

Со скоростью змея Лафей обернулся, обнажив сверкающие клыки.

— Любит? — прошипел он. Низкий голос его был сух и холоден, как воющий над ледяной пустыней Нордри. — Ты думаешь, Один когда-нибудь относился к моему мальчику, как к сыну? Я уверен, Локи был для него кем угодно – политическим заложником, приёмышем, ценным трофеем, но никогда не был ему сыном. Да, как ни больно мне признавать, наверняка, Локи любил Одина, искренне считая своим родным отцом, он сам говорил мне об этом. Но правда состоит в том, что самая преданная, самая искренняя любовь, однажды встретив равнодушие, обращается самой чёрной ненавистью! — Король снова отвернулся, с яростью стискивая зубы, отчего на его острых, как бритвы, скулах заходили желваки. — Отныне место Локи будет подле меня, а не подле тех призраков, что когда-то были их общей семьёй.

– А веришь ли ты, что его поступки будут правильными, а правление – справедливым? – мягкий голос Бертигарда понизился до еле слышного шёпота. Вождь хорошо ведал границы терпения своего Короля. — Ты ещё так мало знаешь своего сына. Будет ли он хорошим правителем? Будет ли нести с гордостью тяжкое бремя Первого Сына Зимы? Его воспитали асы, и он не может быть менее высокомерен, жесток и властен, чем любой из них. Грань между разумом и стихией, живущей в его душе, очень тонка. Если принц не сумеет противостоять разрушающему, отравляющему воздействию всего этого, если сломается, Ледяной Трон вместо триумфа принесёт ему погибель.

Лафей не вздрогнул, не изменился в лице.

— Я верю, что Локи получит благословение Титанов и станет настоящим правителем всего Йотунхейма и великим магом. Он сумеет вернуть нашему царству Ларец Вечных Зим, пока не знаю, как – путём ли мирного договора, хитростью ли, или силой. Да, его воспитали асы, но тот хаос, что живет в нём, принц не сможет выкинуть из жизни вовеки веков. Та стихия, что заложена в его крови, заменит ему тепло, воздух, пищу и воду и сметёт всё на своем пути. Локи пришёл к нам с одним желанием – отмстить. Но ненависть не слышит, не видит, не рассуждает, а мой сын сумел сохранить ясность рассудка, и я верю, что он преодолел враждебность ко мне и к нашему народу – в его сердце я чувствую прощение и сочувствие. Локи уже принял свою вторую сущность, одевшись в облик йотуна. И это единственный путь, единственный выбор, который позволит ему остаться свободным, стать Королем, быть счастливым и недосягаемым для Одина. И ради этого я пойду на всё.

Бертигард промолчал, спрятав язык за острыми клыками. Лафей даже не вздрогнул, когда на его плечо мягко легла осторожная, мозолистая рука, накрыв собой старые шрамы, нанесенные в той давней Войне. На краткий миг Король застыл, когда в повисшей тишине прозвучал низкий грудной голос, упавший почти до шёпота:

— Принц оделся в новые кости и изменил свою кожу. Но изменилось ли его сердце? Если ты веришь в это, то и я с наслаждением позволю поверить в то, что будущее может принести добро прежде, чем Первый дом Утгарда окончательно опутают крепкие нити судьбы.

— Не нити, Бертигард, — покачал головой Повелитель Зимы. — Цепи. Глупец. Не нити.

ПОЯСНЕНИЯ АВТОРА:

* Гарм – в германо-скандинавской мифологии огромный пёс, охранявший Хельхейм, мир мёртвых, хтоническое чудовище. Считается, что Гарм зачат великаншей Ангрбодой от бога Локи. Гарм привязан к скале в подземной пещере, названной Гнипа. Считается, что вся пещера покрыта кровью. Гарм — крупнейший из псов. Вой Гарма будет одним из признаков начала Рагнарёка. По одной из версий во время Рагнарёка Гарм вырвется на свободу и в этой битве он загрызёт бога Тюра, но и сам погибнет. В некоторых интерпретациях мифов образ Гарма смешивается с образом Фенрира.

По мифологии – у Гарма ядовитая слюна.

* Хати – в скандинавской мифологии волк, каждую ночь преследующий Мани (луну), пытаясь его пожрать. Лунные затмения происходят, когда Хати слишком близко приближается к Мани. Вероятно, вместе со своим братом Сколлем, который преследует Соль (солнце), являлся сыном или братом чудовищного волка Фенрира. Согласно прорицанию вёльвы, в день Рагнарёка они догонят и поглотят и Соль, и Мани.

* Всеотец – наполовину сын Зимы* - Бог Один являлся сыном Бёра – аса (основной группы богов) и Бёстлы – женщины их рода инеистых великанов, дочь Бёльторна. Вышла замуж за Бора, сына Бури. Известна тем, что является матерью Одина и его братьев Вили и Ве. Её отец, дед Одина, великан Бельторн – обладатель «космической мудрости». Согласно мифу, после того как Один семь дней провисел на ясене Иггдрасиль, он получил от Бельторна магические руны. О происхождении Бёльторна ничего не говорится; возможно, его отцом был первый великан Имир, хотя существуют попытки и вовсе отождествить этих двух мифологических персонажей. Часто высказывается мнение, что сын Бёльторна, который научил Одина магическим песням и чьё имя в Эдде не называется, есть ни кто иной, как Мимир, хранитель источника мудрости.

Глава 13. Безмерно опасны, безумно прекрасны

«Все драконы – наши. Чужих не бывает. Все наши драконы – это те, которых мы создали или родили сами. Или же впустили в себя и дали им пищу»

Ян Словик. «Трактат о Драконах»

Лафей терпеливо ожидал пробуждения Локи. От его острых, внимательных глаз не укрылись и угрюмая тень тяжёлых раздумий, что весь предыдущий вечер омрачала лицо сына, и его невидящий, провалившийся взгляд. Он словно бы отгородился от всех, нарастив чешую, закрывшую его от излишнего внимания окружающих, что смотрели на него с надеждой и ожиданием чуда. Лафею очень хотелось поддержать сына, утешить, развеять его сомнения, но сочувствие своё он держал при себе, зная, что Локи его не оценит. И лишь когда юноша удалился в свои покои, Король дал распоряжение не беспокоить принца на следующий день, несмотря на то, что впереди их ждали ещё девятнадцать Домов Утгарда. Он хотел, чтобы сын хорошо отдохнул и набрался сил перед долгим путешествием.

Проснувшись, царевич некоторое время лежал, бездумно глядя в потолок, а затем отбросил тяжёлые шкуры и сел в кровати. Он чувствовал себя разбитым и не выспавшимся: во сне его преследовали голоса давно умерших, но не забытых и не молчащих королей и принцев Йотунхейма. Словно желая выкинуть из головы их скрипучее многоголосье, Локи встряхнул взъерошенными тёмными волосами и решительно спустил ноги на обжигающе холодный пол. Как ни странно, это принесло облегчение – в голове прояснилось почти мгновенно. Подойдя к узкому остроконечному окну, он непроизвольно поморщился – льющийся из него свет был яркий и болезненно резал глаза. Взошедшая Дневная Звезда сияла так ослепительно, что в её свете снег искрился миллиардами кристально голубых вспышек. Огромный аквамариновый купол небесного свода выгнулся исполинской перевёрнутой чашей, накрыв лежащий за окном мир от горизонта до горизонта. Куда ни кинь взгляд, везде простиралась чистая, незапятнанная снежная равнина. И лишь высокие пики Поющих гор полосатили её белизну долгими синими тенями.

Не спеша одевшись, Локи плеснул в лицо ледяной водой, чтобы окончательно прогнать остатки сна, и вышел из покоев. Его обдало волной пронизывающего, вязкого холода. Тут же, словно из-под земли, появился слуга – незримый, неслышимый, не смевший прежде нарушить покой принца и не дававший знать о своем присутствии. С учтивым поклоном он предложил проследовать за ним.

Лафей сидел в трапезной, за длинным столом, накрытым блюдами с бесхитростной, но сытной пищей, ожидая появления сына. Когда принц вошёл в сопровождении пожилого хримтурса, Король, незаметно выдохнул с облегчением и, отпустив слугу взмахом руки, сделал приглашающий жест, указав Локи на место рядом с собой.

Завтрак прошёл в молчании, нарушаемом лишь общими, ничего не значащими фразами. Принц казался рассеянным и едва ли уделял должное внимание словам отца – эта неучтивость проскальзывала в его жестах, в том, как он бросил небрежное приветствие в его сторону, в том, как искоса поглядывал на него. Мысли Локи словно оставались заняты чем-то своим.

Заметив тёмные тени, залёгшие под глазами сына и выдававшие его давнишнюю бессонницу, Лафей резонно предположил, что причина такой рассеянности может крыться в элементарной усталости.

– Ты плохо спал? Тебя что-то беспокоит? Если у тебя есть какие-то тревоги и сомнения – поделись со мной, – в голосе Короля появились непривычные просящие нотки, поскольку он не особо надеялся на то, что сын обнажит перед ним часть себя в угоду одному лишь его любопытству. – Ты словно сосуд, Локи, всё держишь в себе. Но бездонных сосудов не бывает. У всего есть свой предел. И если я слишком давил на тебя в последнее время, если посмел просить о слишком многом, ты всегда можешь сказать мне об этом. Поверь, я абсолютно точно не хочу, чтобы ты следовал моим целям в порыве великодушной жалости. Ты вправе поступать сообразно своим собственным желаниям и велениям своего сердца. И я не стану упрекать тебя за это, даже если сам Один приставит меч к моему горлу.

Локи замер, не отрывая взгляда от стоящей перед ним тарелки. По излишне острой линии плеч и плотно сжатым губам было видно, насколько он напряжён. Лицо его приняло привычное надменное выражение, за которым он, как обычно, скрывал свою неуверенность и смятение. Несмотря на мягкий отеческий тон Короля, царевич вновь почувствовал себя провинившимся сыном, как и в той, прежней жизни, когда Один отчитывал его за то, что не оправдал его ожиданий. Лафей же расценил его молчание по-своему.

– Возможно, наш мир пугает тебя…

Король не договорил, заметив, как сжав зубы от накатившего раздражения, Локи нарочито медленно выпрямился на стуле, выправляя осанку. На его остром и гордом лице застыло выражение того особого высокомерия, которое носят все дети великих правителей.

– Пугает? – спросил он и судорожно сглотнул. Узкие губы скривились, выдавая охватившую его горечь. – Ещё недавно мой мир был таким простым и понятным. А сегодня в нём зияют бездны расселин. И я не понимаю, как жить дальше. Все здесь смотрят на меня с надеждой, так, будто в моих руках будущее этого полуразрушенного мира, умирающего на задворках Иггдрасиля. Но как я могу изменить то, что мне неподвластно? – Локи издал негромкий, полулихорадочный смешок, с отвращением понимая, как жалко звучат его слова. – Я всегда хотел, чтобы мною гордились. А теперь – да, я боюсь… Боюсь, что не справлюсь, что войду в историю, как самый недолговечный правитель, при котором Йотунхейм окончательно сгинет, и моё имя станет символом позора и поражения.

Лафей смотрел на сына, в рубиновых глазах которого так ярко пылала боль, словно у него были сломаны рёбра и сердце под ними раскрошено в осколки. Локи уже не старался изображать холодную надменность, он просто пытался удержать маску, чтоб отец не увидел под ней его настоящего. Но Лафей видел. Видел куда больше, чем сын мог себе представить. Потому что всё было в глазах – мучительное сомнение, опустошённость и почти детский страх.

Король встал и шагнул к принцу, который тут же резко поднялся ему навстречу, оттолкнув стул, который с грохотом упал. Лафей положил тяжелую, ледяную ладонь на плечо сына.

– Ты не должен бояться, сын. Ведь истинный правитель – это не тот, кто приумножает богатства своего мира, не тот, чьи подвиги с гордостью восхваляют потомки, не тот, чье имя скандирует ликующая толпа. Не найдётся и крупицы смысла в этой льстивой славе, блестящей, точно новёхонькая монетка, и мимолетной, как дуновение ветра. Истинный правитель – это тот, кто до последнего вздоха верен своему народу, кто помнит все свои промахи и готов нести за них ответственность, готов исправить их даже по прошествии многих лет. Возможно, мои слова мало что значат для тебя, но что бы с тобой ни случилось в будущем, какие бы ошибки ты ни совершил, сколько бы ни сказал необдуманных слов, не дал поспешных обещаний, я всегда буду гордиться тобой, ибо ты – моё единственное дитя, мой наследник. Для меня ты – истинный свет Йотунхейма.

Потрясённый словами отца, Локи молчал, стоя перед ним едва ли не смиренно, и Лафей не узнавал в нём того поразительного юношу, ведомого жаждой мщения, полного презрения и ненависти, что появился в его дворце несколько дней тому назад. Мгновение он помолчал, а затем добавил уже совсем другим тоном:

– Пора собираться. Сегодня нас ждут в Доме Манагарма и далее – в Домах Стужи и Звёздного света, в Доме Горных защитников, Ледяного Меча и ещё дюжине других домов. Нам предстоит преодолеть ещё немало элей, прежде чем мы достигнем последней остановки пред завершением нашего пути – Колыбели Упокоившихся Титанов.

* * *

После полудня Высокий Двор Утгарда покинул Дом Поющих Гор под восторженный гром голосов нескольких сотен хримтурсов, собравшихся на центральной площади, чтобы проводить своего Правителя и наследного Принца. По сигналу, отданному Лафеем, они поскакали прочь по белоснежному покрову, раскинувшемуся под чистыми небесами, к древним камням Дома Манагарма.

Жители этого клана славились тем, что в древности сумели приручить и подчинить своей воле одних из самых страшных и загадочных существ Утгарда – ледяных драконов-манагармов, обитавших в этих землях задолго до того, как здесь появились первые поселенцы. Эти сущности, наряду с огненными драконами, зародились во Вселенной, когда ледяные воды Хверьгельмира столкнулись с раскалёнными камнями Муспельхейма. Манагармы изначально были частью холодного, снежного мира, его безраздельными хозяевами. Древние, могучие, наделённые редким сочетанием инстинктов и разума, дополненных магическими способностями, ледяные драконы многие годы правили небом Утгарда. Когда первые хримтурсы стали осваивать эти земли, драконы поначалу не спешили обнаруживать себя, наблюдая за копошащимися на земле двуногими с заоблачных высот. Но настал час, когда они встретились, и эта встреча не принесла ничего хорошего ни той, ни другой стороне. Великаны, с завистью смотревшие на крылатых властителей неба, всячески пытались их покорить, мечтая видеть своими бессловесными рабами. Однако эта затея с самого начала была обречена на провал: приручить взрослого манагарма оказалось делом практически неосуществимым. И тогда хримтурсы начали охоту на непокорных повелителей небес.

По странной прихоти природы количество драконов-самцов значительно превышало количество самок, которые к тому же были меньше и слабее. Убить взрослого дракона оказалось очень сложно, и хримтурсы решили использовать довольно подлый, но действенный способ. Пока дракон бороздил небеса, добывая пропитание, вооружённые воины пробирались в его логово, где, как правило, оставалась самка. Она всегда ждала самца, защищая дом и детенышей, даже не рождённых. И там же погибала, оставляя в память о себе только блеск мёртвой шкуры и озеро крови. С первой убитой самки началась вековая война между манагармами и хримтурсами. Драконы ответили встречной агрессией. Они проносились над поселениями йотунов, замораживая всё живое, до чего могло дотянуться их ледяное дыхание. Чтобы выжить, великанам пришлось перенести свои жилища вглубь скал. Взаимное противостояние привело к тому, что драконы почти исчезли с заснеженного лика Утгарда.

И вот однажды кому-то из смельчаков в голову пришла самоубийственная идея: прихватить с собой из логова драконье яйцо, чтобы попытаться самостоятельно вырастить детёныша. И через некоторое время в горном поселении хримтурсов на свет появился маленький дракончик. И тут великанов ждал сюрприз. К своему невероятному изумлению, они обнаружили, что детёнышу манагарма свойственно удивительное явление, которое впоследствии было названо ими «запечатлением».* Как только у новорождённого открылись глаза, то с первым юношей, который попал в поле его зрения, дракон установил крепкую ментальную связь, которая выражалась во взаимопроникновении их сознаний. И с этого момента дракон и его избранник стали неразлучны. Подросший дракон покорно слушался команд воспитавшего его великана. Он не только позволял ему использовать себя, как ездовое животное, но и повсюду бегал за ним хвостиком. Сам. По своей воле. Хвостиком.

Последующие попытки вырастить драконов из похищенных яиц дали еще более фантастический результат. Оказалось, что запечатление у детёнышей может начинаться ещё до рождения, когда зародыш ещё находится в яйце и ежедневно слышит один и тот же голос того, кто находится с ним рядом. С тех пор хримтурсы начали разводить ледяных драконов, используя их невероятную силу запечатления. Выросшие в неволе манагармы легко привязывались к своим хозяевам, и связь эта была нерушимой до конца их жизни. Драконы служили великанам, защищая жилища от незваных гостей, помогая в строительстве, охоте, с готовностью подставляя могучие шеи под сёдла.

Дикие драконы презирали своих одомашненных собратьев, считая их обычным рабочим скотом. И, в конце концов, ушли с равнин, поселившись на вершинах покрытых снегом гор, вне границ привычного для ледяных великанов мира.

* * *

Поселение легендарного клана Дома Манагарма находилось в похожей на пасть дракона долине, со всех сторон окружённой высокими скалами, с острыми, как пики, вершинами. В долину вёл узкий тоннель, прорубленный в монолитной скале. Ездовые волки, непривычные к замкнутому пространству, недовольно ворча, медленно вошли под его своды и понукаемые своими наездниками, осторожно двинулись вперёд. Через некоторое время а конце замаячил выход, в котором виднелся кусочек вечернего неба, полыхавшего яркими закатными красками. Наконец, тоннель закончился, и Локи едва сдержал восхищенный вздох, когда перед его глазами открылся город, являвший собой пример удивительного по своей красоте зодчества. В центре долины стоял замок с десятками высоченных башен-шпилей, острыми иглами вздымавшимися в небо и сверкавшими в последних лучах заходящего дневного светила. Под большими окнами в виде арок виднелись козырьки, служившие, как потом оказалось, посадочными площадками для драконов. От центра башни понижались, постепенно переходя в простые, не слишком высокие, но добротные дома.

Локи с удивлением отметил, что здесь почти незаметно было следов войны.

– Всадники Манагарма мужественно защищали наши рубежи. Но у асов есть немало оружия, способного убить даже таких могучих созданий, как ледяные драконы. И в той войне их погибло немало. – Лафей на мгновение задумался, гнев и сожаление омрачили его суровое лицо. – Драконы составляют гордость и славу Дома Манагарма, и потеря даже одного зверя для них – тяжкое бремя. Со времени окончания войны хримтурсы Дома Манагарма отгородились от нас этими высокими скалами и живут в своём замкнутом мире, как в раковине. – В голосе Короля послышалась горечь. – Они и в лучшие-то времена не слишком любили соседей, а теперь и вовсе остаются равнодушными к нашим проблемам. Драконы – вот их главное богатство, которое они берегут пуще глаза.

Королевская кавалькада выехала на центральную площадь города, вызвав переполох среди местных жителей. Вперёд выехал предводитель местного клана и, вскинув руку, обратился к горожанам, крикнув зычным голосом:

– Приветствуйте своего Короля, Первого Сына Зимы, Владыку Утгарда и всего Йотунхейма и его сына – наследного Принца Локи Лафейсона!

Толпа отозвалась на его призыв многотысячным эхом, но йотуны не пали ниц, как это было в Доме Поющих Гор, лишь с интересом разглядывали восседавших на волках высокопоставленных лордов, и лица их не выражали ни страха, ни трепета. А сам вождь, развернувшись к Королю, произнёс громко:

– Я, Лорд Улланорд, глава Дома Манагарма, в лице своего народа приветствую вас в городе Драконов и приглашаю посетить мой замок, где вам будет предоставлены покои для отдыха и сытная трапеза.

– Благодарю, Улланорд, – проговорил Лафей, глядя на лорда сверху вниз. – Мы ещё успеем отдохнуть и вкусить от твоей трапезы. А пока мы желаем познакомиться с гордостью самого загадочного из Домов Утгарда – Всадниками и их драконами. Скажи своим людям, чтобы не обращали на нас внимания и возвращались к своим обыденным делам.

Обернувшись к йотунам, вождь что-то громко крикнул на древнем наречии, после чего горожане медленно разбрелись по площади, заинтересованно оглядываясь и переговариваясь друг с другом, гадая, что им сулит внезапный приезд высоких гостей.

Лафей коротко махнул рукой, и вся свита полилась в город рекой из волчьего меха. Локи с интересом оглядывался вокруг, пытаясь найти хоть какие-нибудь признаки присутствия знаменитых драконов, и внезапно вздрогнул, когда прямо над его ухом раздался зычный голос лорда Улланорда:

– Город построен в двух уровнях. В нижнем располагаются мастерские, рынки, склады, казармы, а в верхнем – жилые помещения. В них нет лестниц, и попасть внутрь можно, только взлетев до ближайшей террасы, поэтому чужакам появиться в наших домах не представляется возможным. Только если хозяин решит помочь подняться. Это одна из мер безопасности.

– У вас есть флаеры? – наивно удивился принц.

– Нет у нас флаеров. Зато у нас есть драконы, – широко улыбнувшись, ответил вождь.

Чтобы скрыть смущение, Локи задрал голову, рассматривая башни чертогов Дома Манагарма, что, пронзая купол неба, взмывали ввысь настолько высоко, что соединяющие их мосты казались невесомыми паутинками.

В нижнем уровне города вовсю кипела жизнь. Местные жители разгружали повозки с огромными ящиками, наполненными мясом, на что указывал витающий в воздухе кисловатый запах свежей крови. Перекатывали бочки, о содержимом которых можно было лишь строить догадки. Из задымлённых кузниц доносился звон молотов о наковальни, а из широко распахнутых ворот ближайшей кожевенной мастерской рабочие выносили поблёскивающие промасленной кожей огромные сёдла и сбрую, предназначенные явно не для лошадей и не для волков, а для каких-то явно очень больших животных. Каждый здесь занимался своим делом. Лишь когда Король со своей свитой проезжали мимо, йотуны кланялись до земли и тут же возвращались к своим занятиям.

– А это наши драконятни, – Улланорд указал рукой на северный склон, где виднелись огромные ворота, закрывавшие вход в вырубленные в толще скалы ангары. – Там находятся гнёзда, где выращивают молодняк. Дети у драконов в неволе рождаются редко, каждая драконица в состоянии отложить яйца не более трёх раз за всю свою жизнь. Поэтому каждый детёныш – настоящая драгоценность нашего клана.

Приблизившись, лорд что-то гортанно выкрикнул, и громадные двери одного из ангаров медленно распахнулись. Из глубины загона пахнуло тяжёлым запахом сильных зверей. Стал виден широкий помост, вмещавший в себя три огромных, глубоких гнезда, выстланных свежей соломой, достаточно широких, чтобы самка, высиживающая яйца, могла не только поворачиваться, но и делать пару шагов из стороны в сторону. Два гнезда сейчас стояли пустыми, а в третьем – серебристо-голубая дракониха, изогнув длинную, мощную шею, вылизывала длинным розовым языком копошившихся под её брюхом толстеньких, слепых дракончиков, похожих на крылатых щенков размером с небольшого телёнка. Малыши, жалобно попискивая, теснились, отталкивая друг друга, стараясь пробиться к соскам с молоком.

Локи, до сих пор видевший драконов только на картинках, сызмальства считавший их хищными и лютыми персонажами из мифов и легенд, с восторженной опаской рассматривал удивительное и великолепное создание. Драконица была прекрасна. Её могучее тело, словно отлитое из чистого серебра, было покрыто бледно-голубой чешуёй и переливалось серебристыми бликами. Удлиненную, чем-то напоминавшую волчью, морду покрывал белоснежный мех. Над верхней частью носа располагался костяной нарост и, поднимаясь надо лбом, разделялся по обе стороны головы, переходя в острые, длинные уши, напоминающие рожки. Изумрудные глаза с вертикальными зрачками сияли ярче звёзд.

– Далеко не все детёныши выживают, – голос лорда Улланорда заставил отвлечься от созерцания сказочного зверя. – В первые месяцы жизни малыши слабы и беззащитны. Они часто умирают от переохлаждения или от перегрева, от недостатка воды и чистого воздуха, могут умереть от случайных ушибов, а бывает, что и сама мать ненароком задавит во сне. Чтобы сохранить как можно больше потомства, к каждой драконице приставлен специально обученный работник-нянька, так называемый дракофост,* который кормит её, тщательно чистит гнездо, следит за выводком, чтобы все получали достаточно материнского молока. И как только он замечает, что самка ослабла и исхудала, молодняк начинают подкармливать молоком буйволиц, а позже и сырым мясом буйволов.

Услышав незнакомые голоса, мать перестала вылизывать дракончиков, повернула голову, грозно сверкнув злыми глазами на нарушивших её покой незваных гостей. Дыхание громадного зверя участилось, она предупреждающе взрыкнула. Тут же рядом с ней оказался молодой йотун, носящий полушутливое звание «драконьей няньки», который в это время тщательно подметал деревянный помост загона. Юноша заговорил успокаивающе, почесал дракониху за ухом длинной метлой, взял на руки одного из малышей, судорожно тыкавшегося слепой мордочкой в разные стороны, помассировал тому толстенькое брюшко и переложил к задним соскам, где молока было больше. Мамаша тут же успокоилась, опустив голову на солому и прикрыв глаза тяжёлыми веками. Из гнезда доносился лишь сонный писк и жадное урчание.

– Каждый из наших юношей мечтает стать Наездником Манагармов. – Улланорд понизил голос, чтобы не тревожить задремавшее семейство. – Это большая честь и большая ответственность. Наши шаманы тщательно отбирают претендентов среди подростков, у которых обнаруживается ментальный дар. Мальчиков воспитывают, согласно древним обычаям и законам. Ведь им предстоит в дальнейшем стать одним целым со своим драконом, а для этого каждый их них должен не просто научиться работать с ним, но и жить его чувствами, любить и понимать своего дракона, горевать и радоваться вместе с ним. Когда у молодняка открываются глаза, в День Запечатления маленькие драконы выбирают своих Всадников. Встречаясь взглядами, они произносят обеты взаимной преданности. С момента Запечатления драконы и юноши вместе живут, спят на одном ложе, едят из одной миски, учатся доверять друг другу, вместе летают и, в конечном счёте, становятся частью жизни друг друга. Узы, возникающие между драконом и его Наездником, нерушимы, и в основе их лежит любовь и взаимопонимание. Потому что драконы не могут жить полумерами: если любят – то до самой смерти, если ненавидят – то до конца, а если идут войной – то не останавливаются до тех пор, пока полностью не истребят противника или же не погибнут сами.

Замолчав, лорд обернулся и махнул рукой юноше-дракофосту, который тут же стал закрывать тяжелые створки драконятни, а йотуны, развернув волков, направились к главному замку Дома Манагарма, пребывая под впечатлением от услышанного.

В то же время в широких арках башен стали появляться фигурки хримтурсов верхом на драконах. Взмахнув мощными крыльями, эти удивительные создания вместе со своими наездниками один за другим взмывали в воздух с террас и затем по спирали опускались к подножию замка. Небо наполнилось шумом крыльев, гнавших потоки холодного воздуха на скопище волков и йотунов, испуганно сбившихся в кучу. Затянутые в кожаные доспехи Всадники спокойно и величественно восседали на шеях покорных им чудовищ. Гигантской волной драконы опустились на землю и с шумом сложили крылья. Их приземление сопровождалось ощутимыми толчками и скрежетом когтей о каменную мостовую, покрытую слоем льда. Раздувая ноздри и дёргая ушами, волки в испуге пятились, настороженно глядя на огромных крылатых созданий.

Один из драконов, размеры которого значительно превосходили остальных, хлопая кожистыми крыльями, затормозил, скользя по гладкой поверхности, и остановился, когда до королевской кавалькады оставалось всего несколько локтей. С его спины, выскользнув из седла, соскочил рослый йотун и, упав на одно колено, склонился перед Лафеем и лордом Улланордом, выказывая почтение своему Королю и вождю.

Дракон с необыкновенной грацией сложил на спине свои могучие, похожие на паруса, крылья, которые в лучах заходящего солнца казались сотканными из тончайшей прозрачной ткани. Шею и грудь дракона охватывали широкие ремни упряжи, на загривке, между костяными наростами на хребте, виднелось большое кожаное седло. В отличие от своего наездника, он не спешил проявлять покорность перед чужаками, обнажив впечатляющий оскал великолепных белоснежных клыков, один вид которых вызывал искреннее уважение абсолютно у всех, кто их видел, а их остроту проверять не решился бы никто из присутствующих. Могучие мышцы бугрились под чешуйчатой кожей при каждом движении.

– Имею честь представить Вашему Величеству и Его Высочеству Ведущего Крыла Манагармов, капитана Рекана. Он и Наездники его Крыла отнесут вас в отведённые вам покои, – вновь заговорил лорд Улланорд, указав на молодого йотуна, который всё это время стоял, преклонив колено и опустив бритую голову, на макушке которой красовалась длинная, тугая чёрная коса.

– Буду рад служить моему Повелителю и его Наследнику! – поднимаясь и ударяя кулаком себя в грудь, звонко произнёс капитан. – Покорно прошу Владыку Йотунхейма и его Высочество, а также каждого достопочтенных лордов оказать честь Наездникам Крыла Манагармов, разделив с нами сёдла наших драконов.

Ведущий Крыла вновь низко поклонился так, что его длинная коса едва не коснулась мостовой, и, глядя на Лафея, сделал приглашающий жест, указывая на своего дракона, который, в свою очередь, одобрительно заворчал. Звуки перекатывались в его горле, словно приглушенные расстоянием раскаты грома.

Король легко соскользнул с гигантской холки Хати и, сверкая загоревшимися азартом глазами, обернулся к своим подданным, чтобы увидеть, как застывают улыбки на напряжённых, одеревеневших лицах бесстрашных вождей.

– Ну что же вы, благородные лорды? Не стоит отказывать себе в возможности получить незабываемый опыт! Эти фантастические мгновения стоят потраченных сил и времени! Полёт на драконах нельзя сравнить ни с чем. Не зря же их зовут повелителями неба и владыками ветров!

Лафей принялся обходить белоснежного дракона, без страха рассматривая его исполинское тело, покрытое прочнейшей серебристо-белой чешуёй.

Зверь, поворачивая голову, внимательно следил за ним широко расставленными умными глазами, сурово и оценивающе разглядывая незваного гостя большими, прозрачно-серыми, как озёрный лёд, глазами с вертикальными зрачками. От незнакомца веяло силой и властью. Дракон не спеша уселся на хвост – в такой позе особенно широко и мощно смотрелась его могучая грудь и крепкие лапы, увенчанные острыми когтями.

– Для меня всегда было загадкой, как столь огромное создание поднимается в воздух? – задумчиво произнёс Король, зачаровано глядя в холодные драконьи глаза, напоминавшие замерзшие озёра.

– Драконы – создания древней первичной магии, недоступной нашему пониманию, – ответил Рекан. – Овладеть ею не может никто, кроме самих драконов. – И добавил, склоняя голову. – Для меня будет огромной честью, если Первый Сын Зимы соблаговолит оседлать Обгоняющего Ветер. Там есть второе седло и ремни. Я покажу, как нужно пристегнуться.

– Пускай на этом драконе летит мой сын, – сказал Лафей, поймав восторженный, с оттенком лёгкой зависти, взгляд Локи. – А я составлю компанию своим лордам, а то они совсем посинели от страха.

Капитан помог принцу взобраться на спину дракона, застегнул страховочные ремни, а затем сам ловко вскочил в седло и, обернувшись, произнёс виновато:

– Простите, Ваше Высочество, будет лучше, если во время подъёма вы будете держаться за меня. Вообще-то наши драконы предпочитают начинать полёт, ныряя вниз со скалы или башни. Подниматься в воздух для них гораздо сложнее, а они не любят тратить усилий зря.

Локи в ответ лишь молча кивнул, с любопытным удивлением рассматривая полуобнажённый торс наездника, который помимо родовых линий покрывали странные рисунки. Это были не татуировки, а, скорее, насечки, сделанные, по-видимому, острым лезвием. Они покрывали тело мужчины от самой макушки бритой головы, спускались на шею, вились причудливым узором по рукам, очерчивая линии мускулатуры и вен. Завихрения странных символов и рун обвивали спину и грудь йотуна, уходя под кожаные доспехи. Вокруг глаз также были сделаны насечки, напоминающие затейливый рисунок крыльев, что придавало их владельцу суровый вид.

– Можно поинтересоваться, что означают узоры на твоём теле? – спросил принц, наклонив голову к уху капитана Рекана.

– Это обычай, существующий в Доме Манагарма с начала времён. – С гордостью произнёс йотун. – Если юноша решил стать Наездником, то на Празднике Совершеннолетия в Храме Дракона отец вырезает на лице и теле сына шрамы, в дополнение к тем, что покрывают его тело с рождения. Это так называемые метки связи. С этого момента он считается взрослым и его больше ничто не связывает с родителями. Подобные узоры вырезают и на теле дракона, который выбирает себе Наездника в День Запечатления. Между ними устанавливается ментальная связь, их чувства, так же, как и души, и сама жизнь отныне принадлежат друг другу. Драконы для нас – всё! И даже после смерти кого-то одного из связки частица души Наездника остаётся жить в драконе, подобно тому, как часть души прирученного им дракона остается жить в нём самом. С течением времени метки усиливают, вырезая новые рисунки, каждый из которых имеет своё значение. Вот, например, те, что на руках, увеличивают силу, на теле – помогают исцелять раны, на голове – улучшают сноровку. Но самые главные узоры расположены здесь, – капитан нагнул голову, указывая на заднюю сторону шеи. – Эти метки связи укрепляют взаимодействие и обостряют обоюдное чутьё между Всадником и его драконом. Их постоянно усиливают новыми рунами и символами, чтобы связь не ослабевала, а крепла и упрочнялась.

В этот момент Обгоняющий Ветер, нетерпеливо переминавшийся с лапы на лапу, повернул увенчанную рогами голову и, раздувая красиво вырезанные ноздри, щелкнул зубами, выпустив белесоватое облачко холодного пара.

Капитан понял своего друга без слов.

– Вы готовы, Ваше Высочество? – Рекан обернулся к Принцу и, получив утвердительный кивок, громко крикнул, выбросив вверх сжатую в кулак руку: – Ввысь!

Дракон вскинул голову и, вытянув во всю длину свою гибкую шею, издал мощный рык, который, подобно сигналу боевого горна, прокатился над долиной и от которого, казалось, задрожали окружающие скалы. Позади взметнулись огромные крылья, изогнутые шеи, могучие тела. Мощные лапы с силой оттолкнулись от земли, буквально выстреливая тела гигантских зверей вверх, и, взмахнув расправленными во всю ширь крыльями, один за другим, они рванули в небо, кругами набирая высоту и выстраиваясь в правильный полётный клин во главе со своим вожаком.

Локи тут же вдавило в жёсткое седло и хорошенько тряхнуло, когда дракон стал рывками набирать высоту. Холодный ветер тугой волной ударил в лицо, отбрасывая волосы назад и высекая слёзы из глаз. Обгоняющий Ветер заложил широкий круг, поднимаясь всё выше, пока сияющие серебром шпили башен замка лорда Улланнорда не оказались под ними. Долина резко пошла вниз, величественные горные пики, покрытые вечными снегами, стали укорачиваться, и Локи охнул, ощутив непривычную тяжесть во всём теле. Восходящий поток наполнял крылья дракона силой, и они с легкостью поднимались в небо. С высоты орлиного полёта принц рассматривал измельчавшие горы, похожие на челюсти с неровными, белоснежными зубами, и в груди его растекался холодок сладкого ужаса, сердце билось часто и мощно, в душе словно отрастали крылья, и ощущение невероятной свободы захватило его полностью. Даже в Асгарде, где быстрые флаеры могли переместить его из одной точки в другую за пару десятков секунд, Локи никогда ещё не поднимался так высоко. Никогда.

Внизу уже лежали густые сумерки, а здесь, на высоте, всё еще стоял сверкающий день, и холодное северное Светило било своими лучами почти снизу, пурпуром просвечивая мерно вздымающиеся драконьи крылья, расправленные во всю их огромную ширину. В его угасающем свете величественные горные вершины, покрытые не тающими снегами, вспыхивали, как прекрасные бриллианты, горящие мириадами огней так, что было больно глазам.

– Какая невероятная красота, – судорожно выдохнул Локи, чувствуя, что задыхается от непонятного, сильного и чистого чувства, воспламенившего его сердце.

– Нравится? – капитан Рекан обернулся, на его суровом лице играла довольная улыбка. – Держитесь крепче за меня, мой Принц! Сейчас будем снижаться! Прячь! – скомандовал он, и Обгоняющий Ветер, разом подобрав крылья почти наполовину, словно провалился сквозь бьющий снизу ветер.

Горные пики внезапно рванули навстречу, и Локи ахнул, почувствовав, как желудок поднимается к горлу. Ведущий Крыла, услышав за спиной сдавленное дыхание принца, предостерегающе постучал по шее дракона, и тот тут же выдвинул крылья шире. Падение прекратилось, сменившись медленным, плавным спуском, и желудок принца опустился на место.

Горы разрастались, их вершины поднимались навстречу медленно покачивающемуся на расправленных крыльях дракону.

Ошеломлённый нахлынувшими чувствами, Локи вцепился в кожаные ремни, опоясывающие торс йотуна, когда Обгоняющий Ветер описывал круг над башнями замка, готовясь приземлиться на одну из посадочных площадок.

Остальные всадники Крыла вслед за своим Ведущим также спускались всё ниже, описывая широкие спирали. Клин рассыпался: каждый дракон летел к своей арке, расположенной на разных ярусах башни.

Чтобы погасить скорость, дракон резко изменил угол наклона крыльев, выставив их почти вертикально, как паруса. Раздался треск натянувшихся мышц, под напором потока воздуха крылья подались назад, и дракон, завершив плавное скольжение, опустился на карниз, весь в царапинах от когтей, оставленных тысячами приземлений.

ПОЯСНЕНИЯ АВТОРА:

* Запечатление или импритнтинг (от англ. imprint — оставлять след, запечатлевать, отмечать)- вспышка внимания, мгновенная и надолго запись в память, серьезно влияющая на последующее поведение. В этологии и психологии специфическая форма обучения; закрепление в памяти признаков объектов при формировании или коррекции врождённых поведенческих актов. Объектами могут являться родительские особи (выступающие и как носители типичных признаков вида), братья и сестры (детёныши одного помёта), будущие половые партнёры (самцы или самки), пищевые объекты (в том числе животные-жертвы), постоянные враги (образ внешности врага формируется в сочетании с другими поведенческими условиями, например, предостерегающими криками родителей), характерные признаки обычного места обитания (рождения). Запечатление осуществляется в строго определённом периоде жизни (обычно в детском и подростковом возрасте), и его последствия чаще всего необратимы.

*Дракофост - нянька дракона (от исландского drekaf;stra). Юноша, ухаживающий за новорожденными драконами до тех пор, пока у них не открылись глаза. Не всегда дракофост мог стать будущим Наездником драконов. Только те, у кого был дар ментального общения.

Глава 14. Драконье логово и зимний эль

«Впереди...

Много дел и дорога снежная.

Жизнь груба, но порою нежная.

Ты усердней сквозь ночь гляди.

Будет много всего впереди».

© И. Мандыч

«Алкоголь вызывает кратковременное расширение сосудов

и круга друзей...»

© Сальвадор Дали

Саунд: Brothers of Metal — Yggdrasil

Локи сильно тряхнуло и подбросило, осыпав с ног до головы мелкими кристалликами льда, поднятыми в воздух крыльями Обгоняющего Ветер. Карниз, на который они приземлились, оказался таким крохотным, что хвост дракона свисал с одной его стороны, в то время как голова — с другой.

Капитан Рекан первым соскользнул по гладкому, покрытому отполированной чешуёй боку, а затем помог Локи отстегнуть ремни и спуститься на неровный, покрытый глубокими царапинами пол.

— С посвящением Вас, мой Принц, — улыбнулся Наездник и добавил с лёгким поклоном, — будьте гостем не только на земле клана Манагарма, но и в его необъятных небесных просторах.

Локи оглянулся вокруг, и у него перехватило дыхание от восторга и сладкого ужаса. С высоты орлиного полёта, на которую они вознеслись, лежащий внизу город казался детской игрушкой. Со всех сторон их окружали заснеженные горные вершины. Они уходили вдаль, до самого края горизонта, напоминая гребень уснувшего гигантского дракона. Вокруг в небо устремлялись десятки башен с остроконечными шпилями, похожими на длинные, тонкие зубцы в сверкающей ледяной короне. По одной башне на каждого Наездника. Ветер играл с вывешенными на шпилях треугольными флагами, на которых были изображены скалящиеся драконы. Как напоминание каждому, кто осмелится взглянуть на замок Манагарма, о силе и мощи его хозяев.

Локи смотрел, как заворожённый, и не мог отвести взгляд от окружавшей его величественной красоты. После полёта его дурное настроение растворилось без остатка. Он чувствовал в себе прилив сверхъестественных сил, кровь вскипала в жилах, сердце стучало сильно, легко и радостно.

— Раньше не приходилось летать? — спросил Рекан, внимательно наблюдая за лицом принца.

— Только на флаерах, да и то не высоко, — признался Локи и добавил, рассмеявшись, — а так, в основном, с кровати на пол.

— Ну что же, прошу Вас почтить своим присутствием мой чертог, — капитан указал рукой на широкий коридор с высокими сводами, под которыми свободно мог пройти дракон. — Я покажу покои, где Вы сможете принять ванну и отдохнуть с дороги.

Они двинулись вперёд, а дракон, к немалому удивлению принца, уверенно затопал за ними следом. В конце короткого прохода Рекан отворил тяжёлую дверь, и они оказались в просторном и практически пустом зале. Возле одной из стен в полу виднелось большое углубление, к которому и направился Обгоняющий Ветер с явным намерением прилечь. Зацепив крылом стену, он шумно зевнул, почесал задней лапой за ухом и со вздохом облегчения брякнулся на каменные плиты, словно у него вдруг подломились лапы.

— Что с ним? — обеспокоенно спросил Локи, вздрогнув от небольшого сотрясения, вызванного падением огромной туши.

— Не обращайте внимания, — добродушно рассмеялся капитан и подойдя к своему другу, удобно устроившемуся на своём ложе, ласково почесал того меж выпирающими надбровными дугами. — Дома он всегда прикидывается, будто его совсем уж покинули силы, и каждый раз так горестно вздыхает, чтобы его обязательно пожалели, мол, какая тяжёлая жизнь у дракона — ешь да спи.

Дракон немного поёрзал и с видимым удовольствием вытянулся, уложив голову на каменном выступе и от удовольствия прикрыв глаза тяжёлыми веками. Казалось, он задремал. И только кончик короткого толстого хвоста продолжал нервно подёргиваться, выдавая готовность пробудиться в любой момент, когда это понадобится.

— А чем вы их кормите? — поинтересовался принц, вспомнив огромные бочки с мясом и запах свежей крови.

— Мы разводим буйволов. Но буйволиное мясо предназначается, в первую очередь, для кормящих или высиживающих яйца самок, а также для молодняка, больных или раненых драконов. Остальные добывают себе пропитание самостоятельно. Они охотятся в горах и на пустошах, промышляя разного зверя — большого и малого, беззащитного и лютого: от горных коз, оленей и песцов до саблезубых ленгитонов и варгов.

— А правда ли, что прежде драконы охотились на местных жителей? — продолжал расспрашивать Локи, припомнив множество страшных историй, услышанных в детстве.

— Прежде? — капитан Рекан бросил осторожный взгляд в сторону спящего зверя и понизил голос. — Вам не стоит размышлять на эту тему, мой Принц. Род драконов не более жесток, чем род хримтурсов. Если когда-нибудь так и было, то они, скорее всего, действовали из соображений самозащиты, а не из-за своей звериной жадности, в отличие от наших алчных и властолюбивых предков.

Локи промолчал, отметив про себя, что в сравнении с Первым Домом йотуны Дома Манагарма, по всей видимости, не испытывали священного трепета перед теми, кого Лафей уважительно называл Великими Королями и могущественными Титанами.

Капитан Рекан предложил принцу пройти в отведённые ему покои. Переступив порог, Локи оказался в длинной узкой комнате, которая могла бы послужить эталоном аскетизма. Каменные стены, пол и потолок. Стол, кресло, каменная же лежанка, застеленная шерстяным одеялом, и всё. Единственным нарушением интерьера была толстая книга, лежащая на столе, и странный светильник в форме сферы в прозрачной чаше, освещавший эту комнату неярким, голубоватым светом. Камеры узников порой бывают уютнее. С точки зрения асгардийца, комната могла показаться совсем неподходящей для принца крови. Но ледяные великаны в быту были очень неприхотливы и не придавали значения таким мелочам, как уют и комфорт. Принц подумал, что, должно быть, Ведущий Крыла уступил ему свои собственные покои. Капитан подтвердил его догадку, сообщив, что он будет рядом, в помещении со своим драконом, если вдруг гостю что-либо понадобится.

— К спальне примыкает купальня, — продолжил он. — Наверняка Вам захочется освежиться после длинной дороги.

За его спиной чёрным пятном выделялась огромная, широкая дверь. Даже не дверь — ворота. Лошадь пройдёт свободно. Или дракон. Место, которое скрывалось за ней, больше напоминало пещеру или грот, весьма рационально оборудованный под купальню. Вероятно, башня Рекана одной из стен примыкала к утёсу. Размеры купальни составляли около сорока локтей в длину и ширину и около десяти — в высоту, что ещё более утвердило принца в мысли, что здесь принимает ванну не только сам Наездник, но и его дракон. Стены комнаты, уходящие внутрь скалы, были неровными и изломанными, словно лист скомканной бумаги. При этом все острые выступы и впадины были тщательно зачищены и выложены крупной галькой. Потолок гранёным сводом поднимался вверх и сужался, отчего помещение напоминало колоссальных размеров каплю, застывшую в недрах скалы.

К задней стене примыкал большой неправильной формы водоём величиной с небольшое озерцо, в которое уступом врезался каменный пол купальни. Вода просачивалась сквозь расщелину, образовавшуюся в толще скалы, и, собираясь в ручей, наполняла природную купель, откуда сквозь небольшие трещины стекала обратно вглубь камня. В неярком свете таких же, как и в спальне, круглых светильников, вмонтированных в стены, можно было различить скамью, рядом с которой находились полки с чистым бельём. У самого края бассейн был неглубоким, и сквозь прозрачную воду виднелось песчаное дно, которое дальше постепенно понижалось, и у противоположной стены вода была совсем чёрной и даже на вид — очень холодной.

Оставшись один, Локи быстро разделся и, отбросив в сторону одежду, подошёл к краю бассейна, не решаясь окунуться. Но ручей так заманчиво струился по камням, что он отбросил все свои страхи, с наслаждением погружаясь в прозрачную воду с головой. Как ни странно, она не показалась принцу холодной. Он нежился в её объятиях, словно во вспененной ванне своих асгардских покоев. Обычное заклинание очищения здесь было ему недоступно, и купание принесло облегчение, освежив не только тело, но и мысли.

Неохотно выбравшись из бассейна, Локи быстро оделся — увы, в ту же дорожную одежду — и взяв с полки чистое полотенце, принялся тереть непривычно длинные волосы, упорно не желавшие просыхать во влажном, холодном помещении.

Неожиданно за дверью раздались громкие голоса. Локи замер и прислушался — он узнал голос отца и капитана Рекана. Принц досадливо поморщился и бросил полотенце на скамью. Вытащив из кармана шнурок, он закусил его зубами и погрузил растопыренные пальцы в непокорную тёмную массу волос, безжалостно раздирая спутанные пряди. Обеими руками зачесав влажную, растрёпанную гриву назад, Локи достал изо рта прикушенный шнурок и резким движением связал волосы в неопрятный хвост.

Так он и предстал перед ожидающим его отцом — раздражённым, с копной всклокоченных волос, которые падали ему на глаза и мешали смотреть.

Пряча улыбку в жёстких складках у рта, Лафей провёл рукой над головой сына, и волосы, зажившие своей собственной жизнью, заструились по спине, высыхая и потрескивая, свиваясь в плотную, толстую косу.

— А что, так тоже можно было?! — возмущённо воскликнул Локи, припомнив томительные часы, проведённые в ожидании, когда Старли закончит плести замысловатые косички из его волос.

— Конечно, можно, — рассмеялся турс, — но моих умений хватает только на одну косу, даже если я призову себе на помощь всю свою фантазию. А Старли хоть и болтун, но тот ещё выдумщик, и никто в Утгарде не сравнится с ним по части хитроумных плетений. К тому же, не хотелось лишать мальчика удовольствия. — И, опережая очередной недовольный возглас сына, спросил, — ну, как тебе понравился полёт на драконе?

— Ещё бы! — шумно выдохнул принц. — Это было потрясающе! Подумать только, чего мы лишены!

Лафей загадочно ухмыльнулся, и в его алых глазах сверкнул огонёк предвкушаемого удовольствия.

— Если захочешь, ты тоже можешь стать Наездником. Близится праздник Запечатления. Через несколько дней у драконышей, которых мы сегодня видели, откроются глаза. Лорд Улланорд предложил тебе попробовать свои силы наряду с юношами клана. Ты обладаешь очень сильным ментальным даром. Возможно, один из детёнышей дракона выберет тебя, и тогда у тебя появится свой собственный дракон, преданный тебе, как собака.

На выразительном лице принца вспыхнула и тут же угасла радостная улыбка. Последняя фраза, прозвучавшая из уст отца, внезапно заставила вспомнить о Фенрире. За последние дни, наполненные столь бурными событиями и переживаниями, он ни разу не вспомнил об оставленном в Железном лесу верном друге. В голове отчётливо прозвучали слова старого учителя Фроде: «Судьба брошенного фамильяра — медленно угасать вдали от своего хозяина».

По-своему истолковав реакцию сына, Лафей многозначительно добавил:

— Это огромная честь даже для принца. Никогда ещё представитель чужого клана не становился наездником Манагарма.

— Я понимаю, — Локи ещё больше разволновался. — Было бы просто невероятной удачей получить в верные друзья такое прекрасное, сказочное существо, как ледяной дракон. Но дело в том, что у меня уже есть не менее удивительный зверь, преданный мне от кончика носа до кончика хвоста. Это... — принц запнулся, подбирая слова, — это йотунхеймский варг. Он — мой фамильяр. Мой друг. Самый верный и неизменный.

— Во имя Имира! Варг?! Йотунхеймский варг — твой фамильяр? — Лафей потрясённо ахнул, не сводя округлившихся глаз с сына. — Но как такое могло произойти? Это просто невозможно! Из всех чудовищных созданий Йотунхейма варги — самые опасные, ужасные и злобные. К тому же — владеющие тёмной магией. Даже мы стараемся обходить стороной места их обитания. Должно быть, мой сын — великий маг, обладающий небывалой силой, раз смог призвать варга в качестве фамильяра и подчинить своей воле. Ты должен непременно рассказать мне всё подробно.

Локи поморщился. Он не любил вспоминать тот день, когда Сигюн чуть было не погибла.

— Всё было гораздо прозаичнее, чем ты думаешь, — неохотно начал он. — Мы тайком пробрались в Йотунхейм поохотиться на дикого вепря. Да-да, именно так всё и было, — перехватив изумлённый взгляд отца, подтвердил принц. — Мне известно немало тайных троп, соединяющих ваш мир с Асгардом, — голос Локи звучал так буднично, как будто речь шла о чём-то обыденном. — Одна горе-воительница из гвардии Тора обнаружила волчье логово самки-одиночки и вырезала всех щенков, кроме одного, которого притащила в лагерь, поскольку щенок оказался очень редкого окраса. Он был абсолютно чёрным. Ни одной белой шерстинки. И глаза не синие, как у всех варгов, а зелёные. Он был совсем крохотный и такой забавный. Всё бы ничего, но вслед за щенком в лагерь пришла его мать. Она напала на нас, и мне пришлось её убить. Волчонка я забрал с собой в Асгард и дал ему имя Фенрир. А потом произошло совсем уж странное — щенок вдруг заговорил.

Лафей, слушавший со всё возрастающим удивлением, недоверчиво сощурился, и Локи тут же сделал досадливый жест рукой.

— Вот только не надо этих взглядов! Я и сам тогда подумал, что у меня с головой не в порядке. Но этот зверёныш обратился ко мне ментально и поведал историю своей жизни. Сказал, что является последним воплощением их старейшего вожака, который жил тысячелетия назад. А впоследствии оказалось, что помимо души этого древнего варга в нём живёт ещё некая сущность, какой-то эфирный Дух, к тому же владеющий магией. В чём мне пришлось не раз убедиться самому. Фенрир оказался на редкость умным и верным, настоящим боевым другом, который однажды спас мне жизнь, когда его родичи хотели меня сожрать. А в другой раз мы поменялись телами, и несколько дней я бегал по лесу в теле волка, в то время как мой фамильяр опустошал запасы асгардских кладовых и пугал служанок.

Лафей слушал Локи, и в его сильно бьющемся сердце, переполненном одновременно радостью и гордостью, беспокойством и тревогой, засела еще одна тупая игла — фамильяр всегда является отражением характера своего владельца, материализацией его души. А чёрный варг, да ещё и воплощение эфирного Духа — это настоящий древний демон, стоящий на голову выше любого другого разума. Как могло такое существо позволить подчинить себя? И как можно быть уверенным, кто кого выбрал: Локи — фамильяра, или он — его.

— Я бы очень хотел увидеть этого необыкновенного волка, — произнёс Лафей, чувствуя нарастающее волнение. — Как, ты сказал, его зовут — Фенрис? Где он сейчас?

— Фенрир, — поправил принц. — Мне пришлось оставить его в Железном лесу.

Внезапно Локи вспомнилось всё, что произошло с ними в Йотунхейме, все трагические и комические ситуации, главным героем которых был его преданный фамильяр. В Утгарде прошло несколько дней, а сколько времени прошло в Ярнвиде? Неделя? Месяц? Как там без него его волчище?

— Я обещал вернуться, чтобы забрать его.

— Это невозможно, — охватившее Лафея волнение становилось всё заметнее.

— Почему? — в голосе принца послышались нотки раздражения. — Разве я здесь пленник?

— Нет, конечно! Как тебе такое в голову пришло, — огорчённо воскликнул Лафей, в который раз убеждаясь, что сын продолжает держать его на расстоянии вытянутой руки. — Прояви немного терпения. Без магии покинуть Утгард так же трудно, как и попасть в него. Впереди нас ждёт долгая дорога. Когда мы достигнем Священных Равнин и Духи предков благословят тебя, ты снова обретёшь свою магию, и мы вернёмся к этому разговору.

Он нервно заходил по комнате, лихорадочно соображая, как уйти от опасной темы. Король понимал, что пока Локи бессилен, он может удержать его возле себя тем, что может дать обычный родитель своему ребёнку: словами утешения, обещанием безопасности, теплом и надежной защитой. Но как только сын обретёт свои способности, все его попытки окажутся тщетными. Это всё равно, что пытаться удержать в руках пламя или птицу, которая когда-либо слышала песню ветра. Свобода находилась в сердце Локи, как и в сердце самого Лафея. В противном случае он бы не был его сыном.

— Хорошо, отец, — юноша намеренно сделал ударение на слове «отец».

— А пока давай, поторопись и переодевайся к ужину. Сегодня мы будем пировать и отдыхать. Я принёс тебе чистую одежду. Негоже заставлять ждать наших радушных хозяев. А то придётся платить хмельную виру.*

— Какую-какую виру? — удивился Локи

— По обычаю, опоздавшему к столу подносят турий рог зимнего эля. И неважно, кто ты — король, принц или простой воин, но выпить обязан. Отказываться нельзя, иначе нанесёшь хозяину смертельную обиду.

Локи только беспечно махнул рукой, выдавая своё отношение к такой ерунде, и не спеша стал переодеваться.

К обеду они, конечно же, опоздали.

Столы, накрытые в зале, свидетельствовали о достатке в Доме Манагарма: рыбная похлёбка в хлебных тарелках, тушки птиц под соусом, зажаренные целиком бараны, окорока могучих туров, приправленные возбуждающими аппетит травами, и даже толстые ломти сыра. И не удивительно, ведь драконы не только помогали Наездникам охотится на крупную добычу, что значительно разнообразило кухню как знати, так и простых хримтурсов, но и зарабатывали, выполняя заказы соседних Домов, которые охотно пользовались услугами Наездников и их драконов по перевозке писем, грузов и даже самих йотунов — кого-то отвезти, привезти, доставить. И достаток Дома Манагарма рос день ото дня.

Поначалу застолье выглядело чинно и благородно. Первым поднялся лорд Улланорд:

— Выпьем же за здравие нашего Высокого Господина Лафея, сына Бельторна, что на землях хримтурсов достойнейший из правителей, и его наследника — благородного принца Локи!

Под одобрительные возгласы им поднесли два огромных, оправленных в серебро, поистине великанских турьих рога, до краёв наполненных мутным напитком светло-зелёного цвета.

— Пусть норны ткут золотой нитью судьбу нашего царства! — выкрикнул Лафей, принимая рог и поднимая его над головой. — Ну, так порожните же чарки во славу Утгарда! Кто славит, тот пьёт до дна!

Выпрямившись, он опрокинул в себя всё его содержимое, словно малую чарку, а по залу пронеслась волна, когда из-за столов начали подниматься воины, вскидывая руки в приветствии.

Памятуя наставления отца о том, что нельзя отказываться от штрафного рога, Локи с трудом влил в себя полведра странно пахнувшей, обжигающей жидкости и буквально упал на скамью. Локи, всегда пил исключительно лёгкие ванахеймские вина и никогда не пьянел. Зелье, которым его попотчевали хримтурсы, оказалось довольно странным и непривычным на его изысканный вкус и почему-то на него подействовало, в отличие от вина. Внутри него внезапно разлилось странное тепло. Стало легко и весело. Окружающие показались такими близкими и родными.

И понеслась гульба. Славно подзакусив и выпив хмельных напитков, йотуны, сидевшие за длинными столами, наконец, расслабились и загорланили странную песню, отбивая ритм огромными кружками по массивной столешнице. Как в руках принца оказалась эта тяжёлая кружка, он потом долго не мог понять. Принц бы не стал ручаться, что не пел вместе с воинами их нелепые песни. Всё смешалось не только в голове, но и перед глазами. Лафей с Улланордом двоились и троились, мешая сосредоточиться. Потом, вроде как, были пляски. Но это Локи помнил уже совсем плохо. А потом — темнота...

Очнулся Локи в своей комнате. После вчерашних неумеренных возлияний голова ощутимо трещала. Еле передвигая ноги, он дотащился до купальни в надежде, что холодная вода принесёт облегчение. С гладкой, как зеркало, поверхности озера на него таращился красноглазый йотун со всклокоченной гривой. Принц ошарашенно потряс головой, отчего волосы спутались ещё больше, став похожими на воронье гнездо. Это движение оказалось совершенно лишним, и Локи едва сдержался, чтобы не застонать. Перед глазами поплыли круги, и принц вынужден был опуститься на лавку. Пить хотелось так, что, казалось, полжизни бы отдал за кружку воды, но пошевелиться не было сил: любое движение вызывало приступ тошноты.

Дождавшись, когда в глазах прояснилось, он осторожно поднялся и медленно вернулся к себе в комнату. В дверях его покоев, прислонившись плечом к косяку и скрестив ноги в щиколотках, усмехаясь, стоял Лафей.

— Голова болит? — заботливо спросил он, сочувственно глядя на мучающегося похмельем сына, и протянул ему большую кружку из долблёной сосны. — На-ка, выпей, сразу полегчает. А то у тебя внутри не пойми, что творится.

Локи осторожно заглянул в кружку и принюхался к её бледно-зелёному содержимому. В нос ударил смолистый хвойный запах.

— Что это? — подозрительно спросил он.

— Хвойный квас — протрезвляющее, успокаивающее и общеукрепляющее средство. Очень полезный напиток, поверь моему опыту. Я и сам выпил.

Принц взял кружку обеими руками, поднёс ко рту и с опаской сделал маленький глоток. Вкус был неоднозначный, горьковато-терпкий,* но пить было не противно, и Локи залпом опрокинул в себя содержимое, с треском опустив пустую посудину на стол.

— Какой отравой меня вчера опоили? У меееня во рту до сих пор привкус этого кошмара.

Лафей громко рассмеялся и рассказал сыну, что так называемая «отрава» на самом деле ни что иное, как зимний эль или «сон разума», как называли его сами хримтурсы — крепкий, выдержанный напиток, который готовили только в Утгарде и нигде больше. Суровых северных воинов не устраивала крепость обычного пива, и они научились повышать содержание алкоголя, выставляя бочки с элем на мороз. Как только вода в напитке начинала замерзать, йотуны вылавливали и выбрасывали лёд, тем самым повышая градус напитка. Необычный вкус объяснялся тем, что вместо хмеля, о котором в Йотунхейме не имели понятия, в состав браги добавляли сосновые и еловые почки, иголки и кедровые орехи. Зимний эль варили по старинному рецепту, так, чтобы после него веселилась, а не злобилась душа и согревалось сердце.

Король говорил, и его обычно суровое, властное, с резкими чертами лицо постепенно смягчалось, уголки жёсткого рта поползли вверх, морщины на лбу разгладились, отчего он стал казаться моложе и, несомненно, добросердечнее. Глаза, устремлённые на сына, светились добротой и любовью. И под этим спокойным, лучистым взглядом Локи внезапно почувствовал себя как-то неловко, словно извечная оборона, надёжный щит, которым он отгородился от этого холодного и сурового мира, дал трещину и позорно выпал из рук, рухнув к ногам Лафея. В этом глухом месте, среди чужого ему народа, принц вдруг почувствовал себя спокойным, расслабленным и почти счастливым. Он словно вынырнул из-под толщи вод, стянув с лица надоедливую, лживую маску, под которой прятался так долго. Слушая голос отца, он закрыл глаза дыша равномерно, позволяя сну забрать себя.

Впереди предстояла долгая дорога и много дел.

ПРИМЕЧАНИЯ:

* Мало кому известно, но именно от викингов мы взяли традицию наливать «штрафную» порцию алкоголя опоздавшему гостю.

* По утверждениям тех, кто пил хвойный квас, напиток напоминает знакомый всем джин.

Глава 15. Горькая правда

«Или ничто не истинно, или истинное нам неизвестно»

Демокрит

Дневное светило медленно и неохотно поднималось над широкими снежными равнинами, одетое в яко-алый венец и кислотно-оранжевую мантию облаков, суля скорое ненастье.

Локи сидел на краю тщательно заправленного ложа, с интересом перелистывая тонкие, пожелтевшие страницы старого фолианта. От него приятно пахло чем-то терпким: ветхой выделанной кожей, древними чернилами и ещё чем-то, чего толком и не объяснишь. Текст оказался древним, намного древнее самой книги. Листы были исписаны мелкими, незнакомыми рунами, значение которых принц постигал с трудом. Это была «Книга инеистых турсов» - стародавний трактат, под обложкой которого собрались многолетние труды не одного поколения летописцев Утгарда. В них шла речь об истории, происхождении, культуре, религии и обычаях обитателей этого загадочного мира, расположенного на самой окраине Йотунхейма. Переворачивая страницы, испещрённые секретами, словами и образами, которые он и не смел представить, Локи с удивлением открывал для себя расу своих предков с совершенно иной стороны.

Это странное царство не всегда было холодным, мёртвым и мрачным. Некогда оно сияло на Древе Миров особой, до боли яркой синевой. Его лик, отмеченный суровостью и жестокостью, и неласковой красотой, живущей в каждом ребенке могучей, жестокосердной Зимы, был укрыт тенью от остальных миров. Пасынки Иггдрасиля, волею судеб и более удачливых собратьев, заброшенные на самые дальние, самые высокие и тонкие ветви Мирового Древа, не имея прочных связей с другими мирами, дети Зимы не были одарены милостями Вселенной, как те же асы или ваны. Они поклонялись силам природы, от которых зависели: духам леса, скал, духам рек и озёр, небесным духам, снежным духам. Хримтурсы умели и знали многое: силу вод и камней, заговоров и чар, умели лечить болезни, от которых не знали средств в других мирах. Они умели читать знаки неба и моря, слушать ветер и землю, и всё, что узнавали они, наносили на камень, дерево и кожу рисунками и рунами, запоминая эту мудрость, облекая ее в форму стихов и песен, что передавались из поколения в поколение. Они имели власть над деревом, ибо знали его душу — и дерево становилось в их руках лодками и резной утварью. Знали они душу металла, и в руках их он звенел и пел, становясь украшениями и чашами для пира, стрелами для охоты и струнами для лир — всем тем, что нужно было для труда и веселья. Но не всегда веселы были их песни, ибо не в беспечальной земле Асгарда жили они, а в холодных неприветливых землях Утгарда. Горе и опасности не обходили их стороной. Знали они душу камня и умели находить разноцветные застывшие слёзы земли. И больше всего ценили они обсидиан, ибо был он памятью земного огня, и янтарь, ибо был он памятью моря. Они уважали смерть и в торжественной печали провожали уходящих, считая, что лишь тот, кто соблюдал строгие законы их сурового царства, кто прошёл по дороге жизни, не опуская глаз и не ища покоя — лишь тот достоин преклонения и после смерти становится частью мира. Те же, кто убивал, грабил, кто запятнал себя завистью, ленностью, трусостью или предательством — уйдут в Нифельхейм и навечно исчезнут в нём. И посему у турсов не принято было оплакивать умерших. Они не страшились смерти, ибо знали — нет конца Пути...

Всё настолько отличалось от ранее слышанного о ледяных великанах, что Локи не знал, чему и кому верить: глазам своим или тому, чему учили его в Асгарде, считавшем хримтурсов проклятием Иггдрасиля. А сколько матерей пугало ребятишек тем, что придут йотуны и убьют или в рабство заберут. Но рабов Локи ни в одном из Домов не видел. Везде трудились сами великаны, и были они явно свободными. На вопрос сына о наличии рабского труда в Утгарде Лафей как-то ответил, что даже в возникающих время от времени междоусобных стычках йотуны не берут пленных. Закон запрещал обижать детей, женщин и стариков. Для тех же отступников, кто решал разбойничать, кто намеренно поднимал оружие на сородичей, наказание было одно — смерть. То же за надругательство над женщиной и за предательство. Более мелкие проступки, такие как кражи или дебоширство наказывались ссылкой в рудники на определённый срок. Но рабства в Утгарде никогда не существовало, ибо только свободный турс может научиться любить и понимать их суровый мир.

Локи был удивлён и даже ошеломлён контрастом между действительностью и теми байками, что столь тщательно и старательно вкладывали в его голову в Асгарде, и которые он впитывал на протяжении многих лет подобно тому, как воду впитывает песок. С каждой прожитой здесь минутой мрачная иллюзия рассыпалась, как карточный домик. Осознать и тем более принять это было сложно. Ибо вправду говорят, что иногда нет лучшего щита, чем невежество.

Размышления принца прервал осторожный стук в дверь.

- Входи, - Локи аккуратно отодвинул книгу, ожидая увидеть отца.

На пороге стоял Ведущий драконьего Крыла.

- Ваше Высочество, - хриплый голос капитана прорезал устоявшуюся тишину кельи.

Широкоплечая фигура, плавно шагнув в комнату, совершенно естественным движением встав на одно колено и почтительно склонив бритую голову.

- Приветствую тебя, Рекан, - Локи смотрел на наездника сверху-вниз, не отказывая себе в удовольствии принимать знаки почтения, как надлежащую принцу дань. – Встань.

Хримтурс также плавно поднялся.

- Король Лафей просит передать, что ожидает Вас в трапезной.

- Хорошо, скажи отцу, я сейчас приду, - царевич сделал жест рукой в сторону двери. – Можешь идти.

Однако юноша не спешил уходить. Его явно что-то беспокоило, и он неуверенно переминался с ноги на ногу.

Локи вопросительно взглянул на гостя.

- Рекан?

- Позвольте задать вопрос, мой принц?

- Разумеется.

- Не сочтите за дерзость, но я просто не могу не спросить, ибо на кону – благополучие нашего Дома, равно как и других Домов Утгарда, - взволнованно произнёс Рекан.

Принц, сидевший до этого расслабленно, тут же напрягся, подался вперёд, уронив локти на расставленные колени и вперив в турса полный ожидания взгляд.

Капитан вскинул голову, как будто с вызовом, но в следующий миг опустил, словно в последний момент его решимость угасла, как скрученный пальцами фитилёк.

- Время идёт. Я слушаю, - нетерпеливо произнёс Локи, которому молчание капитана изрядно щекотало нервы.

- С тех пор, как Вы объявились в столице, из уст в уста ширятся слухи, что ваше таинственное возвращение не было счастливой случайностью, о которой поведал наш великий Король, – Рекан сделал паузу, вероятно для того, чтобы лучше донести смысл сказанного. – Но я воин, а не кухарка, и к сплетням прислушиваться не привык, а посему решил спросить у Вас лично, хотя и не слишком надеюсь получить правдивый ответ.

Что-то дрогнуло в лице Локи, сломав привычно-безразличную маску. Обманчиво-спокойный взгляд вмиг обрёл оледенелую остроту.

- Интересно, – произнёс он вкрадчиво, исподлобья разглядывая собеседника. - Вокруг столько осведомлённых о моей жизни. Мне казалось, я знаю о себе всё. Так нет же, всегда найдутся те, кто знает больше. Ну что же, просвети меня, мой проницательный друг, — на последней фразе принц не смог отказать себе в удовольствии подпустить в голос изрядную толику яда.

Капитан прочистил горло и начал снова, чуть громче:

- Когда наш Повелитель объявил о неожиданном возвращении своего сына, это стало потрясением для всего Утгарда, ведь для нас первенец короля Лафея давно был мертв, и всё, что мы могли - плакать о нем. Ваше внезапное появление застало всех врасплох, нарушив привычное течение нашей жизни. И сейчас все задаются одним и тем же вопросом: принц вернулся к нам, как достойный наследник правителя Йотунхейма, мечтающий о благе вверенного ему народа или как посланник Асгарда, преданный слуга Всеотца, призванный установить чужие порядки в обители Вечной Зимы? - в голосе капитана прозвучал плохо скрытый вызов.

Локи прищурился, алые глаза лихорадочно блеснули. В искривлённых губах, закушенных до пурпурного цвета, в гневно расширившихся ноздрях читалась предостерегающая угроза.

Сам того не понимая, Ведущий Крыла задел самую болезненную, так и не зажившую рану в сердце принца, заставив того вновь почувствовать себя, как прежде – обманутым, обворованным наивным простачком, узнавшим, что являлся лишь пешкой в чужих, далеко идущих планах. Но главное - своим вопросом Рекан как бы давал понять, что появление наследника в Утгарде считают тщательно спланированным и претворённым в жизнь коварным планом их первейшего и злейшего врага – Асгарда.

Угрожающе-медленно царевич встал, шагнул вперед, сведя за спиной руки, медленно приблизился, пожирая турса освирепевшим, хелевы муки обещающим взглядом.

- Да ты просто безумец, драконник, если смеешь подозревать в предательстве сына своего Короля. – Голос принца походил на шипение ядовитой змеи. Верхняя губа дёрнулась, словно он едва сдерживал оскал. – За свою дерзость ты можешь поплатиться головой.

Он впился взглядом в лицо юноши, с удовлетворением отмечая, что того проняло: крылья носа на миг раздулись, губы дрогнули, челюсти сжались, и встретившись с принцем глазами, капитан разом пожалел, что не запасся в лавке амулетами от сглаза и порчи.

- Однако, - Локи стремительно шагнул ближе, так что у Рекана на какой-то миг внутри всё похолодело – а вдруг действительно убьёт или покалечит? – Я свято чту законы гостеприимства и уважаю тебя за мужество и честность. А посему расскажу тебе одну историю – захватывающую, поучительную и в меру драматичную. А там уж решай сам, насколько полезной тебе она окажется.

Он осмотрелся, сделал пару шагов в сторону и с размаху плюхнулся на ложе, демонстративно закинув ногу на ногу и приняв совершенно вызывающую позу.

- Присядь и ты, раз явился ко мне за милой беседой, - царевич указал гостю на жёсткий стул с прямой спинкой. – Можешь обвинить меня в отсутствии гостеприимства, но предложить мне, увы, больше нечего.

Капитан остался стоять, терпеливо ожидая, что на сей раз сделает этот чужак, ставший их принцем и наследником Короля. Смелый воин был готов к любому развитию событий, понимая, что ступает по тоненькой ниточке над пропастью, в которой бушевало пламя.

- Ну, нет, так нет.

Локи вдруг резко закрыл глаза, словно отключившись от окружающего мира, глубоко вздохнул, неуловимым движением расслабил плечи и только через несколько секунд снова поднял взгляд на Рекана. И это уже был совсем другой Локи, словно пылавшую в нём ярость сковал ледяной холод. Он еще раз вздохнул и, выпрямившись, заговорил:

— Итак, в одном холодном, ледяном царстве родился мальчик. По оплошности глупых норн мальчик оказался первенцем амбициозного и воинственного правителя этого мира, мечтавшего расширить свои владения за счёт других, диких и слабо развитых миров. И через несколько дней после рождения принца великая война прошествовала к воротам королевства вечной Зимы. Одно могущественное, процветающее королевство положило глаз на этот северный край, решив научить его жителей уважать силу — то, о чём они очевидно забыли. И уже к следующему восходу Дневной Звезды война была проиграна. Тысячи сынов Зимы отправились вечно славить Мать Вьюгу в её ночь. Предводитель королевства-захватчика сделал всё, чтобы оставшиеся в живых никогда не смогли и носа высунуть за пределы своего насквозь промороженного мира. Предвидя возможность нового конфликта и движимый желанием растоптать поверженного врага ещё сильнее, победитель забрал его новорождённого сына, с дальновидным прицелом принять в свою семью, вырастить и воспитать в лучших традициях, подразумевающих презрение к расе холодного, ледяного царства, чтобы со временем иметь возможность ткнуть пальцем в рану его отчаявшемуся Королю.

При этих словах капитан едва заметно вздрогнул и нервно сглотнул, но тут же взял себя в руки, хотя черты лица остались всё такими же серьёзными и напряженными.

Локи слегка прочистил горло и продолжил:

— Маленький принц рос, словно тонкое деревце, что ветвями своими тянется к солнцу, не подозревая, что был он наполовину сыном Зимы. Как и задумывал его приёмный отец, холодный мир, мерцающий на самой высокой, самой дальней ветви Иггдрасиля, ровно, как и его дети, были мальчику чужды. С самого раннего детства принц из кожи вон лез, стараясь походить на своего отца – правителя этого золотого, солнечного мира, в надежде заслужить хоть крохи его одобрения. Он и не подозревал, насколько жалки и глупы его потуги, ибо отец лгал ему всю жизнь, дожидаясь времени, когда можно будет воспользоваться мальчишкой, потребовав у зимнего королевства гарантии вечного мира и покорности в обмен на единственного наследника их Короля. Жестокая, но в принципе, весьма разумная и распространённая практика, позволяющая купить мир любому из королевств на Иггдрасиле. Вот только исполнение интриги подкачало.

Принц внезапно рассмеялся - беззвучно, фальшиво и зло, ощутив, как разрастается в груди тяжёлый, мерзкий комок воспоминаний.

— Трофеи не должны слишком долго пылиться в хранилищах без дела. Великий воин допустил роковую ошибку, не спеша готовить мальчишку к предназначенной ему роли. И принц начал мечтать о золотом троне отца, обладание которым открывало путь к невероятным знаниям, правам и возможностям, доступ практически ко всем знаниям всех миров, возможность смотреть сквозь время и пространство, изменять мир по своей воле. Ради этого мальчишка был готов ждать, интриговать и совершать подвиги. Но у него был брат, первенец их отца, которому было предначертано стать правителем, как старшему. Взращённый ревностью, очарованный завистью, младший принц с тоской наблюдал, как всё лучшее достаётся брату, как он отбирает у него всё — трон, власть, любовь. Он, как мог, старался подавлять в себе эти низкие чувства, но ровно до того момента, когда правда нежданно-негаданно вылезла на свет из тысячелетней тьмы, и мальчик, ставший к тому времени юношей, узнал, кем является на самом деле. В одночасье мир, каким он его знал, исчез, рухнув в Бездну. Совершенно внезапно открывшаяся самая гнусная и продолжительная ложь, которую только он мог себе вообразить, а также причина утаения не менее искорёженной и мерзкой истины, изменила всё в его жизни, закрыла сердце, сковав его цепями. И даже открывшаяся перспектива обладания вожделенным троном не могла избавить принца от отчаяния. Однако, правитель не предусмотрел одного — мальчик не игрушка, которую можно сломать, а потом починить. Сердце полукровки – это весы. И в тот момент, когда принц узнал о своем происхождении, их чаша качнулась в сторону ледяного царства. Он сорвался вместе с северным ветром, сбежал в свой дикий край, решив забыть о прошлом: о солнце с извечным его теплом; об окружавшей его, скрывающей ложь, позолоте; о тех, кто вечно будет следить за каждым его шагом, ожидая, когда же проявится его истинная сущность. Он отрёкся от дома, чтобы вернуться в отчий Дом, но не учёл, что ему нигде не будут рады, что он окажется чужим для каждого из двух своих родных-неродных миров.

Локи замолчал. Он смотрел на замершего турса надменно, как и положено смотреть принцу и богу. Но за этим высокомерным взглядом пряталась мучительно-жгучая, отчаянная тоска и не находящая выхода безнадежность.

— Нет худшей участи, чем быть привязанным к врагу, ради своего царства, — после недолгого раздумья произнёс Рекан, поражённый услышанной исповедью, завуалированной под сказку. – Тайны похожи на гнойники. Они прячутся в груди, принося мучения и боль. Но рано или поздно нарыв созревает и гнойник вытекает. И тогда наступает облегчение, и можно оправиться от пережитого, и идти дальше, становясь сильнее с каждым шагом, забывая о распрях, справляясь с призраками прошлого, сокрытыми в душе. — Молодой турс мягко усмехнулся. — Трон? Корона? Самое главное, что можно получить в родном доме — это любовь. Важнее этого дара на свете нет.

Мрачно внимавший словам капитана, Локи сделал медленный, шумный вздох, призванный восстановить бесстрастное самообладание. Уголки его рта дёрнулись, губы предательски искривились и тут же, закушенные, послушно выпрямились, пряча то ли злую улыбку, то ли чёрную-пречёрную гримасу боли.

Рекан отвёл глаза, и взгляд его упал на раскрытый фолиант, лежащий на столе. Он обрадовался возможности сменить тему и отвлечь принца от тяжких воспоминаний.

- Я вижу, Вы интересуетесь историей хримтурсенов? Этот древний трактат достался моей семье в наследство от нашего предка, служившего летописцем при дворе великих Титанов. Существует всего несколько экземпляров, и для меня было бы огромной честью, если бы Вы соблаговолили принять эту книгу в дар. Думаю, из неё Вы почерпнёте для себя много нового и интересного о нашем народе, который является и Вашим народом также. А возможно и найдёте ответы на многие из своих вопросов.

Локи открыл было рот, чтобы произнести слова вежливого, но категоричного отказа, ибо понимал истинную ценность предлагаемого подарка. Но юноша уже отвесил глубокий поклон и отступив тем самым скользящим движением, которое всегда удивляло принца, - стремительным и плавным одновременно, быстро развернулся и вышел из комнаты, оставив царевича в водовороте противоречивых чувств.

***

После короткой трапезы наездники Драконьего Крыла доставили воинов Лафея на землю и вновь взмыли в небо. Покидая радушный Дом Манагарма, Локи с сожалением, в последний раз обернулся, чтобы посмотреть на парящих в небесной вышине драконов, величественных и прекрасных. Провожая своих гостей, драконы пели, и от их голосов вибрировали скалы. Локи слушал их песнь, очарованный и полный тихого восторга, в очередной раз поражаясь удивительному сочетанию лёгкости и мощи. Эта песня завораживала и поражала, она текла волнами, поднимаясь над горными пиками выше суеты, выше самой жизни. В звучании драконьих голосов слышались раскаты грома и переборы дождя, шорох снежинок и низко стонущие завывания, потерявшегося в горах Северного ветра, свет далёких звёзд и безграничная свобода.

Драконье крыло выполняло в небе замысловатые виражи и перевороты, сближаясь и расходясь, но всё равно двигаясь так, словно невидимая струна соединяла их.

Хримтурсы, побросав свои дела, стояли, зачаровано подняв головы к небу, и их запрокинутые лица в этот момент казались удивительно светлыми и чистыми.

Под конец драконы со свистом разлетелись прочь, под ликующие крики собравшихся, проносясь над головами и едва не задевая их крыльями.

- Поднимается ветер. Нам пора следовать дальше, – король внимательно смотрел на сына, который не сводил глаз с представления в небесах.

Локи сидел на широкой спине Гарма. В его седельной сумке, аккуратно завёрнутая в мягкую кожу, лежала книга, подаренная капитаном Реканом. В рычании волка под ним слышались нотки нетерпения. Проводив взглядом исчезающих в небе драконов, принц выдохнул и повернулся к Лафею. В его глазах медленно гасли искры восхищения.

- Я готов, отец.

***

Тяжелое серое небо тихо роняло крупные ослепительно-белые снежинки, а поднявшийся ветер гнал их по замёрзшей пустыне. Огромные зубастые ледяные шпили Дома Манагарма, похожие на устремлённые ввысь кинжалы, остались далеко позади. Кавалькада волков и их наездников мчалась к самым дальним окраинам Утгарда сквозь белоснежные пустоши и горные массивы, уже не обращая внимания на то, как поет ветер в вершинах гор и как переливаются ледяные водопады. В этой бешеной скачке Локи уже потерял счёт дням и едва ли отличал один Дом от Другого. Ему казалось, что он – спица огромного колеса, бешено вращающегося по бескрайнему белому лику Утгарда.

Следуя неизменной своей орбите, Дневная Звезда больше четырех десятков раз всходила и опускалась за горизонт, прежде чем королевский двор достиг последнего из Домов королевства – Дома Окраинных Земель. Лафей спрыгнул с высокой холки своего ездового волка, чтобы раздвинуть огромные ледяные скалы, что преграждали путь к длинной линии покрытого черным песком и льдом побережья. Звук был сильнее грома, и он чуть не разорвал в клочья легкие Локи, который и так едва ли мог вздохнуть. Король довольно рассмеялся и смех его потонул в грохоте обрушиващегося льда. Обернувшись к своим подданным, Лафей одарил их безумной, клыкастой улыбкой. Локи не без труда вернул отцу эту улыбку как раз в тот момент, когда раздвинулись последние ледяные глыбы, и они вновь помчались к видневшемуся вдали Дому Окраинных Земель, поселение которого располагалось на высоком гранитном утёсе, что мысом врезался в залив. С обеих сторон утёса высились гряды острых, покрытых сверкающими ледниками скал, которые огибали залив, делая его похожим на оскаленную пасть великана.

Высокие крепкие стены и устремленные в небо стройные башни появились внезапно. Замок был построен на самой вершине утёса и обнесён крепостной стеной. Несмотря на черный камень, он не казался мрачным. Такого гармоничного сочетания мощи и изящества Локи никогда еще не видел. Как заворожённый смотрел он на замок, что своими очертаниями повторял контуры окружающих, острых скал, и не мог отвести взгляда.

Дома простых хримтурсенов располагались за пределами крепостных стен. Подвесной мост, ведущий из ворот, плавно перетекал в дорогу, по которой медленно двигалась королевская кавалькада. Жители выбегали на улицы, чтобы поглазеть на это великолепное зрелище и в изумлении разевали рты при виде своего короля и его наследника, о котором ходило столько удивительных слухов, провожая его взглядами тёмными, тревожными, подёрнутыми пеленой недоверия.

Был ли он для них опасным чужаком, пришедшим из далёких, враждебных земель, или богом, выдернутым из благословенного забвения – Локи не знал. А посему просто старался не обращать внимания на любопытных горожан, мечтая только об одном – о горячем ужине и мягкой постели. Его согревала мысль о том, что это последний Дом на их длинном и утомительном пути, и завтра они отправятся к конечному пункту их длительного путешествия, где решится его судьба.

Когда Король спешился, а следовавшие за ним турсы повели волков на отдых, Локи встал в тени стен, ожидая, когда к нему присоединится отец и остальные, чтобы всем вместе пройти в отведённые им покои для отдыха.

Однако, мечтам принца не суждено было исполнится. Радушный хозяин Дома Окраинных Земель Лорд Ормульв, приехавший на день раньше, организовал королевской семье торжественную встречу.

Лорд Ормульв, плотный пожилой йотун, на целую голову ниже своего правителя, лично встретил их у ворот своего замка и проводил в трапезную. Длинные столы в огромном, освещенном факелами, зале были накрыты столь щедро, насколько это мог позволить себе хозяин, чтобы не рассердить Короля, не любившего пышных застолий.

Локи оглянулся вокруг себя и внезапно среди громоздких, мускулистых, затянутых в шкуры и кожу, тел хримтурсов, его взгляд выловил тонкую девичью фигуру, окутанную невесомой, похожей на утренний туман, тканью. Она стояла спиной к нему, разговаривая с пожилым, покрытым сетью шрамов, воином. Роскошные, ярко рыжие волосы водопадом мягких локонов струились по спине почти до пояса.

Сердце принца глухо, болезненно ударилось о ребра и, галопируя барабанным стуком, тяжело опустилось в живот, зачастило там ударами, обескровив сжатые в кулак пальцы и онемевший язык. Воздух резко потяжелел, надавив на плечи с несказанной силой, в горле пересохло. Впервые ему стало по-настоящему холодно, а йотунская кровь не даровала даже мельчайшего преимущества перед обжигающей дрожью.

- Сигюн? — губы принца беззвучно шевельнулись.

Словно луч света сверкнул в непроглядной тьме, привязывая к вновь вернувшемуся воспоминанию неразрывными, заклятыми цепями. Опьяневшее сознание, как заведённое, беспомощно и исступлённо повторяло такое родное, такое нужное ему имя. В жилах заклокотало, раскалённо зашипело от обманчивой заманчивости увиденного безумия, такого безнадежного, невероятного и нелепо-наивного. Ведь ее здесь быть не может. Разве это может быть правдой?

Словно услышав его мысли, девушка обернулась. Бледно голубая кожа, прелестный овал лица, тонкий нос, острые скулы, жёлто-коричневые, медовые глаза странного, кошачьего разреза — она была йотункой. Но выразительные нежные черты лица, миниатюрное телосложение и самое главное — неправдоподобно яркие, почти красные волосы, выдавали в ней примесь какой-то иной крови.

Боль полоснула когтем по сердцу, заставив его бешено заколотиться, чтобы в следующую секунду снова рухнуть в пустоту больно сжавшимся комком: это не она… не она.

Несколько непослушных прядок, выбившихся из идеальной причёски, упругими спиральками упали на высокое, чистое чело.

Эти рыжие, словно всполох осенней листвы, локоны, шевелящиеся от гулявшего по залу сквозняка, внезапно вывели Локи из состояния ступора. В его мыслях, занесённых усталостью, точно снегом, возникло воспоминание, которое уже казалось ему сном - далёким и бессмысленным, и таковым оно было для него ровно до того момента, пока он не увидел угасшую, но по-прежнему так легко и так мучительно узнаваемую им рыжину в волосах незнакомой йотунки.

Девушка настороженно поглядывала на гостей, покусывая нижнюю губу, явно смущённая появлением столь важных персон. Её жёлто-горячий взгляд непозволительно долго задержался на лице принца, который смотрел на неё со странной горечью, словно встретил давно утерянную знакомую незнакомку. Словно перед ним была та, кого быть перед ним не могло.

- Ваше Величество, Ваше Высочество, разрешите представить Вам мою дочь, - произнёс лорд Ормульв, незаметно подталкивая девушку вперёд. – Тейя Ормульвсдоттир – моя наследница и самая большая драгоценность Дома Окраинных Земель.

Тейя опустила глаза и почтительно поклонилась своему королю, искоса бросая короткие, заинтересованные взгляды на Локи.

Лафей наклонился к девушке, двумя пальцами приподнимая за подбородок, рассматривая идеальные черты лица:

- Отцы прародители! Вы только поглядите, - восхищённо выдохнул Король. - Кто это тут у нас? Да неужели малышка Тейя? Видно действительно давно я не бывал в вашем доме, Ормульв. В последний раз, когда я видел твою дочь, она была маленьким, тощим сорванцом с торчащими во все стороны рыжими космами, похожая на дикого котёнка ленгитона.* Какая же ты стала красавица! Вылитая мать.

При упоминании матери юная йотунка незаметно вздохнула, а Лорд Ормульв помрачнел.

Мать Тейи была родом с небольшого острова Альгрён на крайнем западе Йотунхейма, неподалеку от берега океана, отделяющего земли йотунов от Ванахейма. До войны с Асгардом, когда воды ещё не были скованы льдами, Утгард вел активную торговлю с жителями этих регионов, поставляя им драгоценные камни, добываемые в шахтах, в обмен на фрукты, овощи и зерно, в изобилии выращиваемые трудолюбивыми жителями островов. Тогда-то Ормульв и познакомился с Ингой, происходившей из древнего рода островных этинов. Он сразу по уши в неё влюбился. И не удивительно, ведь это была необычная девушка – очень красивая, с копной огненно-рыжих волос, весёлая и острая на язык. Брачные обычаи в Утгарде сильно отличались от тех, что были приняты в других мирах. Хримтурс мог иметь сразу несколько жён, столько, сколько он мог прокормить и поселить под своим кровом так, чтобы избежать ссор между ними. Когда Ормульв встретил Ингу, в его доме уже проживали две законные жены. Брак хримтурса всегда включал в себя ритуал обмена кровью. Партнёры обычно наносили на ладони порезы, а оставшиеся после них шрамы играли такую же роль, как обручальные кольца для других рас. В случае разрыва отношений достаточно было обезобразить свои шрамы, нанеся на них ряд горизонтальных порезов — и брак считался расторгнутым.

Стоило молодой островитянке появиться в доме Ормульва, как между женщинами началась вражда из-за того, что влюблённый турс большую часть времени проводил с молодой женой, совсем позабыв о старших жёнах. В результате меньше чем через год Инга родила мужу дочку. У него уже были дети от двух предыдущих браков – сыновья Орм и Видал. Но рождение девочки – особый случай. Женщины рождались у хримтурсов много реже, чем мужчины. Потому в Домах они считались наибольшей ценностью, их хранили, и оберегали, и прятали от чужих глаз. Для Ормульва его дочь стала крошечным божеством. Он забыл обо всём и обо всех, и неусыпно следил за девочкой, словно орёл, налетая на любого, кто смел прикоснуться к ребёнку. К тому времени, как Тейя сумела подняться и сделать несколько первых шагов, у лорда вошло в привычку управлять делами Дома, баюкая на коленях свою крошечную драгоценность. Эта девочка очаровала его настолько, что он забыл и обо всех своих жёнах, и о сыновьях. Ходили слухи, что малышка забрала весь разум своего отца. В конце концов, устав ждать, когда муж удостоит их толикой своего внимания, женщины вернулись в родительские Дома, забрав детей и обезобразив свои брачные шрамы. А вслед за ними его покинула и ветренная Инга. Мать Тейи всегда была странницей, желающей жить, как ей заблагорассудится, безразличной ко всем правилам и законам. Собственная свобода и комфорт были для неё превыше всего. Она хотела иметь всё, ничем не жертвуя взамен. Лишившись внимания своего мужа и заскучав в холодном, неприветливом Утгарде, Инга вернулась в Альгрён, оставив дочку на воспитание отцу. Когда Ормульв очнулся, оказалось, что в своём большом замке он остался один, но было уже поздно. Разочаровавшись в браке, лорд целиком посвятил себя воспитанию маленькой Тейи. Из него получился прекрасный отец, заботливо вырастивший в стенах своего замка редкий и прекрасный цветок — свою прелестную дочь

- Твой путь был далёк, мой Повелитель, - очнувшись от неприятных воспоминаний. Произнёс Ормульв, рукой указывая в сторону накрытых столов. - Изволь же быть гостем в доме моём.

- Благодарю тебя, друг мой, - тепло произнёс Лафей и повернулся к сыну. – Локи, мальчик мой, что ты застыл, словно ледяная сосулька? Подай девушке руку и проводи её к столу.

С трудом изобразив улыбку уголком обветренных губ, царевич с поклоном протянул Тейе раскрытую ладонь, всё ещё удерживая в памяти далёкий образ любимой.

Невесомое прикосновение прохладной девичьей руки вернуло Локи из его грёз в пиршественный зал Дома Внешних Пределов. Он провёл йотунку к столу, усадив по правую руку от лорда Ормульва, а сам сел рядом с Лафеем. Наклонившись к сыну, король прошептал, кивая в сторону Тейи:

- Не правда ли столь редкостная красота в нашем холодном и жестоком царстве вечных льдов?

Локи молча кивнул.

— Она могла бы стать достойной парой даже принцу. Как ты считаешь? - как бы между прочим произнёс Лафей самым невинным тоном, одним точным движением отрубая кусок бока лежащего перед ним жареного кабана и бросая на тарелку сына.

— Почему среди твоих подданных я почти не вижу детей? — уходя от скользкого вопроса произнёс Локи, принимаясь за жаркое.

— Видишь ли, мой мальчик, природа ледяных великанов такова, что дети у нас рождаются лишь в годы мира и благоденствия, ибо для воспитания ребенка, в особенности в первые годы жизни, нужны ему равно и мать, и отец. Но с тех пор, как придя к нам с войной, Один вместе со своим воинством покромсал лучших сынов Утгарда, словно жертвенных ягнят на жаркое, и ввергнул наш мир в упадок и разрушение, женщины хримтурсов почти перестали рожать детей. Род ледяных великанов вырождается столетие за столетием, и я не знаю, как это остановить. Если будет так продолжаться, рано или поздно Утгард затеряется в Хаосе, словно в нитях липкой паутины, падёт в бездну забытья, подобно тому, как падает сухой лист с древа, - в голосе Лафея послышалась скорбь, словно пережитое им горе было совсем свежо.

- Нет, нет, - быстро произнёс Локи, уже пожалев о своём вопросе, — Всеотец никогда не допустит гибели целого мира. Наши Девять царств находятся в общей сфере взаимодействия. Уничтожь одно – и баланс нарушится. Когда мы с братом были ещё детьми, отец всегда говорил, что нельзя разрушить одно королевство в угоду другому, ибо если ослабить одно – ослабнут все. Древо сильно за счёт целостности своей кроны, и сломив одну ветв...

— Высокопарная чушь! — резко перебил Лафей сына, ощущая, как в груди разрастается тяжелый мерзкий комок застаревшей боли. — Твой приёмный отец лжец, дитя. Его игр в мир, правосудие и добродетель хватило бы на сотню жизней. Он пытался показать вам, как управляет Асгардом и всеми остальными мирами: естественно и мудро, неся всеобщее благо. Мир в Девяти мирах! Сон наяву, утопия, к которой мы на коленях ползли столетиями. Так называемое торжество справедливости! На самом деле всё гораздо прозаичнее. Один строил свою империю огнём и мечом. У него были сила, власть, магия, неутолимые амбиции и множество преданных ему лично асов. А еще коварство и отсутствие каких-либо зачатков совести. На Иггдрасиле гораздо больше миров, чем ты себе представляешь. Куда мог дотянуться Радужный мост – те миры и отошли под тяжёлую длань Одина. В своей неимоверной наглости Всеотец считал, что если он может свалиться на голову жителям какого-либо мира вместе со своим войском, то тот уже всецело принадлежит ему. И оправдывал свои захваты найблагороднейшими намерениями — приобщить к свету, дать свободу, научить жить, словом осчастливить всех оптом и в розницу. Естественно, такая ситуация нравилась не всем. И тогда он устраивал недовольным такие условия, даже не жизни, а существования, что оставалось только смириться с положением дел. Никто не продержался долго – ни альвы, ни ваны, ни даже сама могущественная Хель, не говоря уж об этих, слабых телом и духом созданиях, населяющих Мидгард. Только непокорный Йотунхейм. Наш мир был для Одина, как нарыв, что назревал несколько веков, но рано или поздно должен был лопнуть. И этот момент наступил. Когда мы попытались отвоевать свои территории в Мидгарде, нарушив существующий порядок, Всеотец пришёл в бешенство и разбушевался, как дракон в первую линьку. Царство смертных стало всего лишь поводом для жестокого наказания Йотунхейма, хорошо замаскированное под справедливость!

Последнюю фразу Лафей почти выкрикнул, треснув кулаком по столешнице. Посуда жалобно звякнула, вино расплескалось из кубка. Разговоры за столом внезапно утихли, и все взгляды устремились на Короля. Узоры на лбу и шее его вздулись и зашевелились под кожей. Лафей глубоко вздохнул, сжав кулаки и прикрыв веки, а когда открыл вновь, из глаз исчезли злоба и ненависть. Теперь он казался бесконечно уставшим.

— Так о чём мы говорили? - Лафей встряхнулся и как ни в чём ни бывало повернулся к юной йотунке. – Тейя, малышка, ты уже нашла себе жениха?

Глава 16. Тейя

«Даже самая любимая дочка короля часто была только разменной монетой —

принцессами расплачивались за военную помощь,

закрепляли политические союзы и откупались от варварских орд,

выдавая замуж за вождей куда более диких народов.

Истории многих принцесс, царевен и княжон растворились во мраке истории,

но некоторые вошли в легенды»

Автор

Саундтрек: Helen Jane Long - Porcelain 2007 - 11 Eclipse

Еле передвигая ноги от усталости, Локи медленно шёл вслед за слугой по широкой галерее – простой и примитивной аркообразной конструкции, нависавшей над шершавым полом. Яркое бело-голубое пламя в огромных чашах-светильниках разгоняло тени. От выпитого ледяного эля в голове у принца слегка шумело и плыло перед глазами. Пожилой йотун, закутанный в простые одежды из плотной ткани, поминутно беспокойно оглядывался на спотыкающегося наследника, не решаясь предложить свою помощь. Галерея заканчивалась длинным коридором, в глубине которого виднелась лестница из массивных деревянных, окаменевших за века, брусьев. Поднявшись по ней, они оказались у высокой двустворчатой двери. Позвенев связкой ключей и найдя нужный, хримтурс с трудом открыл тяжёлую дверь, и отступил, давая войти гостю.

Проигнорировав впитавшийся в кровь асгардский этикет, предписывавший принимать помощь слуг молча и равнодушно, Локи сердечно поблагодарил слугу, попросив того разбудить его пораньше. Старый йотун часто закивал головой, обнажив в широкой улыбке пожелтевшие клыки, и пожелав доброй ночи, с поклоном удалился. Двери затворились с глухим стуком, и принц остался в одиночестве. Он огляделся — комната была поистине королевских размеров с восхитительными морозными узорами на стенах. Её освещали свисающие с потолка ледяные сталактиты, излучающие призрачный магический свет, отражавшийся в полированном каменном полу. На одной из стен висел гобелен, изображающий битву стихий. У другой стояла широкая резная кровать, скрытая под балдахином, края которого поддерживали тяжёлые, напоминающие канаты, шнуры.

Локи медленно прошёл внутрь комнаты, и застыл у огромного, от пола до потолка окна, служившего выходом на небольшой балкон.

Комната находилась в западном крыле дворца, которое высилось на краю каменистого обрыва. Снизу явственно доносились свист и скорбное завывание северного ветра среди диких скал. Снаружи раскинулась бездонная пустота утгардской ночи. Луны ещё не взошли. Над бескрайним ледяным зеркалом замёрзшего океана сверкал шатёр из ярких звёзд.

Рассеянно глядя в темноту, принц машинально вырисовывал пальцем замысловатые узоры на прозрачном хрустальном стекле. Гордая осанка уступила место опущенным, ссутулившимся плечам, взгляд потух, как у загнанного в ловушку зверя. Теперь в тиши своих покоев он мог сбросить невозмутимую маску и предаться тяжёлым размышлениям. Горький и открытый вопрос – почему? Почему его родитель, которого он ещё совсем недавно считал коварным и злобным созданием, открывает ему столь многое? В груди что-то скребло и досадливо ныло, подступая тревогой к сердцу. Вылезшая из тысячелетней тьмы правда имела горький привкус: этот мир — холодный и неприветливый, был великолепен и жесток, но разумность и честность его устройства веками скрывалась под хитроумной ложью Асгарда. Асы ненавидели йотунов, потому что для них тьма — это зло, потому что белое заведомо проще и понятнее чёрного. Теперь Локи понимал, почему в Асгарде на него смотрели, как на чужака. Ведь он тоже был частью этого мира, и тёмная его сторона — неотъемлемая часть его сущности.

Вглядываясь в бескрайние просторы замёрзшего океана Локи вдруг осознал, что ему невыносимо хочется почувствовать себя, как дома. Ощутить свою принадлежность к чему-то.

«Я буду хозяином этого мира. Он сможет стать моим домом».

В конце концов, на его спине был тот же узор, что и на спине Лафея.

Саундтрек: Trevor Morris - Lost Elf Theme OST Dragon Age.

Внезапно размышления принца были прерваны странным звуком, похожим на всхлип, донёсшимся до его слуха из глубины комнаты. Локи встряхнул головой, отгоняя невесёлые мысли, и обернулся, прислушиваясь. Через несколько томительных мгновений всхлип повторился уже более явственно. Сохраняя осторожность, он медленно двинулся в направлении звука, и остановился возле кровати. Дёрнув за шнур и приподняв тяжёлый полог, принц изумлённо замер: на широком ложе, застеленном шкурами неизвестных ему животных, свернувшись в клубочек, лежала девушка. Длинные рыжие волосы скрывали худенькое тело, вздрагивавшее от еле сдерживаемых, тихих всхлипов.

– Леди Те… Тейя? – слегка запинаясь от неожиданности спросил принц, лихорадочно припоминая имя дочери хозяина замка лорда Ормульва, ибо это без сомнения была она.

Склонив голову и в недоумении вскинув левую бровь, из-за чего на лбу образовалось несколько поперечных морщинок, Локи смотрел на нежданную гостью с неприкрытым изумлением, широко распахнув глаза.

– Что Вы делаете в моей постели?

Девушка ещё сильнее вжалась в кровать, одной рукой пытаясь натянуть на себя меховое покрывало, а другой утирая беззвучно катившиеся по лицу слёзы.

– Вас кто-то обидел? – снова задал вопрос Локи, предположив, что какой-нибудь пьяный лорд попытался приставать к красотке и она, спасаясь от назойливого кавалера, спряталась в его покоях. – Назовите мне его имя, и я лично сверну ему шею. Завтра же его голова будет украшать стены замка Вашего отца.

Вместо ответа девушка отрицательно замотала головой, отчего её прекрасные рыжие волосы рассыпались по меховому покрывалу, обнажая острые плечи.

Однако, припомнив, как старый слуга открывал двери в комнату своим ключом, принц подумал, что случайно дочь лорда сюда попасть не могла. А ещё мгновение спустя едва не хлопнул себя по лбу, озарённый внезапной догадкой. Ему стали понятны таинственные перешептывания Лафея и лорда Ормульва за столом, недвусмысленные намёки отца на женитьбу и его подмигивания в сторону прекрасной йотунки.

— Постойте-ка, — Локи усмехнулся со всем присущим его натуре сарказмом. — Уж не сам ли заботливый папаша прислал Вас ко мне?

Йотунка молчала, еще сильнее сжавшись, будто стараясь стать меньше и незаметнее. Разговор с отцом, произошедший накануне, до сих пор эхом звучал в её ушах.

– У нас огромная радость, дитя моё, — взволнованно вещал дочери лорд. — Нашему скромному Дому выпал редкий шанс породниться с королевской фамилией!

Тейя в растерянности подняла на него взгляд, встретившись с возбужденно блестевшими алыми глазами, обрамлёнными россыпью глубоких морщин.

– Благополучие нашего дома и нашей семьи будет зависеть только от тебя, дочка, – лорд Ормульв сделал многозначительную паузу.

– Но разве принц Локи просил у тебя моей руки? — удивилась девушка, поняв из речи родителя, что речь идёт о её будущем замужестве.

– Пока ещё нет, — поморщился лорд Ормульв. — У принца немало недоброжелателей в Утгарде, и король Лафей дал мне понять, что был бы чрезвычайно доволен, если бы его сын как можно быстрее женился на девушке благородных утгардских кровей и обзавёлся семьёй, тем самым упрочив своё положение в Йотунхейме. Поэтому твоя задача очаровать принца Локи, вскружить ему голову так, чтобы он влюбился и захотел сделать тебя свой женой. Тогда и все наши проблемы решатся одним махом. Дом Окраинных Земель станет самым влиятельным в Утгарде после Первого Дома.

На несколько мгновений Тейя потеряла дар речи, потрясённо хлопая глазами.

– Но королевский двор завтра покидает наш замок, а мы с принцем Локи не обменялись и парой слов. Да он и не смотрел в мою сторону.

– В этом и проблема, — скрипнул зубами отец. — У нас совершенно нет времени для долгих ухаживаний. Но ты ошибаешься. Я видел, как он буквально пожирал тебя взглядом. Ты же настоящая красавица и умница. И должна постараться склонить принца к свадьбе. Для тебя это будет важным испытанием, но я верю, что ты справишься. И если ради этого тебе придётся лечь с ним в постель, значит так тому и быть.

– Но я так не хочу, — слёзы подступили к глазам, готовые брызнуть в любую секунду.

– Ты всегда была скромна и заботилась о благе других. Но сейчас твоя добродетель — последнее, о чём нужно думать, — безжалостно отрезал лорд. — Твои «хочу - не хочу» совершенно неуместны, когда речь идёт об интересах всего нашего Дома. Мы должны действовать незамедлительно. Я уверен, ты сделаешь всё, чтобы принц потерял от тебя голову и не мог и помыслить о женитьбе на другой.

В маленькой головке Тейи возникла звенящая пустота, словно её оглушили здоровенной кувалдой. Даже мыслей не было, лишь липкое ощущение чего-то отвратительного и грязного.

Старая нянька, причитая и всхлипывая, разобрала искусно заплетенную прическу своей любимицы, расчесала медно-красные кудри, водопадом окутавшие хрупкую фигурку девушки, одетую в полупрозрачное ночное платье. Её отвели в покои, предназначенные для принца Локи и оставили там в одиночестве, где она впала в состояние, близкое к сомнамбулическому, не слыша, не думая, не чувствуя и не реагируя ни на что.

С самого раннего детства Тейя осознавала, что когда-нибудь ей придется покинуть родной замок, составив партию наследнику одного из Домов Утгарда, и всегда спокойно к этому относилась, как к неизбежной необходимости. Но то, на что толкал её родной отец, казалось ей отвратительным и неправильным.

Дочь лорда выросла без матери, в окружении суровых воинов. Из женщин возле неё была всегда только нянька, старая настолько, что и сама уже забыла свой возраст. Никто не учил её, как вести себя с мужчинами, тем более в столь пикантной ситуации. И вот теперь она лежала, сжавшись в комок, под уничтожающим взглядом принца, которого ей полагалось очаровать и соблазнить и не представляла, что ей делать дальше. Так стыдно ей ещё никогда не было.

Плотно поджав губы, отчего те превратились в злую, напряжённую, тонкую линию, Локи буравил потемневшим взглядом свою непрошеную ночную гостью, глубоко уязвлённый тем, что им опять пытаются манипулировать. И на этот раз не кто иной, как родной отец, решивший, по-видимому, устроить его личную жизнь, чтобы быть уверенным, что сын не сбежит при первой возможности.

– Не изволите ли освободить мою постель и отправиться к хелевым демонам, – его шипящий голос был похож на пощёчину.

Тейя от страха и стыда боялась даже пошевелиться.

Тогда, наклонившись, он жёстко ухватил её за кисть руки и дёрнул на себя, распаляясь всё больше. Девичье тело было столь лёгким, что йотунка непроизвольно упала в его объятия, прижавшись к груди и оказавшись в опасной близости от тонких, сухих губ, искривлённых презрительной усмешкой.

Вздрогнув, и шокировано распахнув глаза, она отпрянула от него, оттолкнувшись обеими руками и лихорадочно пытаясь выпутаться из мехового покрывала. Словно испуганный кролик, Тейя спрыгнула на ледяной пол и на несколько бесконечно долгих секунд замерла перед принцем, тяжёлой, неподъёмной тенью нависшем над нею. Кровь шумела у неё в висках, дыхание никак не хотело приходить в норму, а сердечко колотилось так часто, так взволнованно, словно стремилось пробить грудную клетку.

Лицо Локи было напряжено и казалось злым, но в то же время в прищуренных глазах вспыхнула искра хищной заинтересованности. Освещённая призрачным светом девушка, облачённая в полупрозрачное ночное платье, казалась воздушным видением, чем-то невесомым, нереальным. Родовые узоры на бледно-голубой коже светились лунным серебром. Отступив на шаг, Локи принялся разглядывать девушку, склонив голову к плечу и словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

Обещавшая себе быть храброй и сильной, сейчас Тейя чувствовала лишь колкий стыд, тесно граничивший со страхом. Это было совсем не то чувство, которое она намеревалась ощутить. Она многое отдала бы за то, чтобы оказаться как можно дальше от того, о ком думала весь вечер, выстраивая цепочки размышлений — каким принц окажется на самом деле, как ей вести себя с ним? И вот теперь она стояла перед ним, словно недвижимая, немая статуя, и мечтала исчезнуть, раствориться в пустоте, словно её никогда и не существовало.

Кристальная тишина повисла в сгустившемся воздухе, и было только слышно учащённое дыхание юной девы.

— Итак, леди Тейя Ормулвсдоттир, — почти ласково произнёс Локи, словно пробуя её имя на вкус. — Что в моих словах показалось Вам непонятным? Я жду, когда Вы наконец покинете мои покои.

Тяжело вздохнув, девушка опустила голову вниз, подбородком почти коснувшись ямочки меж ключиц.

— Как прикажете, мой принц, — еле слышно прошептала она и словно сомнамбула, медленно двинулась к дверям.

Тонкая девичья фигурка с растрёпанными волосами и безвольно опущенными вдоль тела тонкими, похожими на ниточки, руками, являла собой поистине жалкое зрелище. На бледной коже запястья Локи заметил тёмные отметины, там, где ее руку стиснули его сильные пальцы, когда он рванул ее на себя. Сам того не желая, он почувствовал запоздалый укол раскаяния, настолько уязвимой, маленькой и хрупкой выглядела девушка. Было бы лучше, если бы в нём оказалось чуть больше равнодушия, а в ней – чуть меньше страха.

— Постойте! — В голосе принца всё ещё звучали жёсткие ноты, но глаза уже казались ожившими. — Вернитесь и подойдите ко мне.

Она остановилась посреди комнаты, словно наткнувшись на невидимую стену, повернулась и послушно пошла к принцу, небрежно присевшему на подоконник.

Что-то было в этой странной, чужой девушке легкое и непосредственное, что-то, что обезоруживало и вызывало у Локи одновременно и острый интерес, и раздражение.

Тейя замерла в ожидании, но Локи молчал, пристально изучая её, словно диковинную зверушку. Взгляд его был столь же морозным и вьюжным, как ночь за окном. Тонкие уста сжаты, как если бы он сдерживался от едких замечаний.

Несколько секунд между ними не существовало ничего, кроме тишины, кроме его небрежного внимания и её измождённого ожидания.

— Итак, — первым нарушил молчание Локи. — Я всё-таки хочу услышать от Вас, почему и для какой цели Вы оказались в моей постели.

Он смотрел холодно и оценивающе, даже не пытаясь придать себе невозмутимый или равнодушный вид

— Не сердитесь на меня, Ваше Высочество, — выдавила она еле слышно. — Не по своей воле я пришла сюда. Девушки в нашем роду не могут сами решать свою судьбу. Я всего лиш выполняла волю моего отца.

— Даже так? — жёсткие складки на лбу расправились, уступив место лёгкому удивлению. — Я считал, что хримтурсы берегут и уважают своих женщин и не заставляют их ложиться в постель с первым встречным.

— Так и есть, если речь идёт о простых семьях, — жёлто-коричневые кошачьи глаза влажно блеснули, когда дева поджала губы и нервно облизнула их. — Но не в моём случае. У меня выбора не было.

Выпалив одним духом эту фразу, она резко замолчала, погрузив пальцы в непослушные кудри, сползая ладонями по лицу, закрывая глаза и шумно выдыхая.

Было трудно удержаться от того, чтобы не зарыться лицом в эти, до боли знакомые, рыжие волосы, прильнуть поцелуем к губам, чтобы хоть на секунду избавиться от безысходности давно ушедших, но так и не пережитых дней, забыть о тоске по той, чей образ нёс с собой обжигающее дыхание юга, чей голос не ведал морозных туманов.

— Выбор есть всегда, — в голосе Локи засквозило нечто недоброе. — И Вы свой сделали, придя сюда. Каждый выбор имеет свои последствия. А теперь скажите мне, — в тоне зазвучали повелительные нотки. — Если я правильно понял, Ваш отец прислал мне Вас в качестве подарка? И если я откажусь, это будет расценено как неуважение к вашему Дому?

Это был и вопрос, и утверждение. Сердце Тейи, оглушённое этой насмешливой жестокостью, сбилось и пропустило удар.

— Как пожелаете, мой Господин. Для меня услужить Вам – великая честь, — заплетающимся языком пробормотала она, к концу предложения и вовсе скатившись в неразборчивое бормотание.

Локи так стремительно вскочил с подоконника, что девушка испуганно отшатнулась, подумав, что тот сейчас просто набросится на неё. Но он лишь наклонил голову и всмотрелся ей в лицо. Поначалу просто поймал её смущенный взгляд, а потом поднял удивленно бровь и одними губами произнес:

— Вот как? — Принц едко и горько усмехнулся. — Честно сказать в глубине души я ожидал иного ответа. Ну что же, — он стал медленно обходить по кругу застывшую в неподвижности фигуру, рассматривая её с таким видом, словно увидел таракана, оказавшегося у него в тарелке. — На мой изысканный вкус Вы слишком тощая. Хотя высокая грудь, изгиб ягодиц и эти прекрасные волосы весьма достойны внимания.

Девушка закрыла лицо руками и всхлипнула, но не двинулась с места.

Локи знал, что не встретит сопротивления. Одно слово – и ее руки покорно обовьют его шею, обнимут, привлекут к ней. И губы не сожмутся в противодействии – она сделает все, что он захочет: поцелует его, разделит с ним ложе, если он прикажет. Прикажет – вот в чём дело. Рабская покорность Тейи, её готовность пожертвовать своей честью в угоду честолюбивым планам своего отца, вызывали у него лишь презрение и отвращение к ней, и едва ли не ненависть к самому лорду Ормульву.

— Убирайся, — изменившимся голосом приказал он. — Уходи прочь немедленно, пока я не передумал.

Раздражение его достигло предела, лицо напряглось, глаза загорелись огнём, ибо сам себя еще больше взбесил собственными мыслями. И хоть понимал, как тошно и отвратительно чувствует себя стоящая перед ним девушка, но стократ отвратительнее было ощущать собственную слабость, мстительное желание сделать девчонку своей, чтобы наутро опозоренную, сломленную бросить под ноги её тщеславному, эгоистичному отцу.

Ему не пришлось повторять дважды. Тейя бросилась к выходу так, словно за ней гнались все демоны Хельхейма.

Глава 17. Гробницы Титанов

«Нет ничего фальшивее пророчеств,

нет ничего вернее предсказаний.

Поверишь лишь тому, чему захочешь,

сей тайный мир почти неосязаем.

Его ты ощущаешь третьим глазом сквозь роговицу,

зелень под зрачками – и новый властелин тобою назван,

и старый враг клыки свои оскалил».

Шерил Фэнн

Саундтрек: Ramin Djawadi - With Honors OST Medal of Honor Warfighter

Наутро Локи не спешил со сборами, не пришёл в трапезную, где собрался весь двор его отца. Надев непроницаемую маску на тщательно контролируемое в выражении эмоций лицо, он даже не взглянул в сторону лорда Ормульва, пришедшего со своими придворными, чтобы попрощаться с покидающим границы Дома высокими гостями. Да и сам хозяин Окраинных Земель боялся поднять глаза на принца.

Лафей и вся королевская рать поджидали его у крепостной стены замка. Король восседавший на широкой спине своего ездового волка, внимательно смотрел на приближающегося сына. По напряжённому выражению его лица Локи понял, что он осведомлён о ночных событиях в его покоях.

Он подошёл молча, не глядя на отца, оседлал Гарма и, тронув пятками бока, направил волка вперед.

Высокий двор Утгарда поскакал прочь из Окраинных Земель, к Гробницам Титанов.

Локи не обернулся, чтобы взглянуть на тонкую фигурку Тейи, одиноко стоявшей на самом верху крепостной стены в холодной утренней тени крытого перехода.

Лафей догнал его через несколько мгновений и поехал рядом.

— Напрасно, — как ни в чём ни бывало заговорил он. — Тейя — отличная партия для тебя по всем меркам. Из неё бы вышла отличная жена – красивая, знатная, нежная, покорная.

Локи резко обернулся к отцу. Тёмные пятна разлились по острым скулам, в глазах загорелся яростный огонь, губы сжались в тонкую, злую линию. Образ красивого юноши, словно ветром осенние листья, сорвало с его лица, оставив лишь разъярённого йотуна.

— Что ты можешь знать о том, какой должна быть жена? – выкрикнул он в лицо Лафею. — Жена – это опора, верный соратник, та, кто единственная из всех служит якорем жизни. Нельзя взять жену силой. Нельзя, чтобы за спиной открытой стоял враг. Жена должна быть твоей не по принуждению. По желанию своему. Никак иначе. Тебе ли не знать, что бывает, когда берешь женщину силой и обманом?

Удар попал точно в цель. Король закаменел, начав бледнеть. Пальцы судорожно сжались, вцепившись в шерсть Хати. В голове набатом звучали жестокие, но справедливые слова сына. Он молча проглотил обиду и с силой вонзил пятки в бока Гарма. Волк рыкнул и, словно стрела, рванул вперёд. За всю оставшуюся дорогу Лафей больше не сказал Локи ни слова.

Дневная Звезда проходила последнюю долю своего пути. И вскоре Светило провалилось за чёрную громаду гор у неверного, рождённого океаном горизонта, окрашивая снег гнетущими, настороженными оттенками розового света. Этот свет указывал на скорый приход тьмы и быстротечное завершение короткого зимнего дня. Пока лучи холодного солнца окончательно не покинули мир, требовалось спешить, чтобы достичь Гробницы Королей Йотунхейма – последней остановки перед завершением их долгого пути.

Длинная река волков и их всадников достигла крутых склонов ущелья, похожего на пасть дракона. Они медленно двигались меж хаоса ледяных, похожих на кости, скал и острых, как иглы, сверкающих башен из черного базальта. И наконец достигли Ступеней Титанов — каменных пиков горы, что нависала над ущельем, ведущим в долину гробниц великих Предков.

Восседая на спине Гарма, Локи с удивлением рассматривал гробницы, о которых ему столько рассказывал Лафей. Он так долго мечтал увидеть это место своими глазами. Это были гигантские сооружения невиданной мощи. Монументальные колонны из базальта, сложенные крест-накрест, образовывали грандиозные конструкции, высотой в три-четыре роста самого высокого йотуна. На первый взгляд казалось, что строения расположены абсолютно хаотично. Но при внимательном рассмотрении оказывалось, что они образуют улицы, площади и переулки. Это был настоящий город мертвых: богов, королей, сыновей, отцов. Обитель Теней Титанов — забытых, потерянных, навечно укрытых в долине смерти.

Двор Короля Лаувейи раскинулся множеством огромных шатров. Каждый из Домов поставил шатер в тени гробницы своего Прародителя. У всех кланов хримтурсов были разные предки, их объединял лишь Первоотец Имир. Их древние лики были высечены на огромных гранитный камнях, установленных при входе.

Локи казалось, что он стоит на неведомом берегу, ощущая странную пустоту, возникшую в сознании. Что-то смутно знакомое проступало сквозь окружающий пейзаж. Настолько знакомое, что сводило мышцы на загривке, как будто кто-то усиленно тыкал в спину кулаком, призывая поскорее вспомнить. Где он мог видеть эти камни? Во сне? Голова слегка кружилась, словно он находился на огромной высоте и парил над землёй, глядя на неё сверху вниз.

Принц подумал, что здесь заканчивается власть его отца, и здесь будет последний приют, который обретет сам Локи в час, когда Норны придут прервать его нить по истечении долгих лет, проведенных им на троне Короля Йотунхейма. Тут он ляжет под черным базальтом, подле своего отца и отцов его отца, в кольце гробниц, в тени гигантских Ступеней Титанов. И мысль об этом была неожиданно утешительной.

Закончив устанавливать шатры на холодном песке, Двор окружил своего Короля.

Подойдя к гробнице Имира, Лафей опустился сначала на одно, а потом на оба колена, раскинул руки, ладонями обратив к темнеющему небу. Его поза выражала смиренную верность и покаянную мольбу перед древним ликом Первого из Богов.

Локи спрыгнул с высокой холки Гарма и подошел к отцу, молча встав рядом.

Внезапно Король воздел руки к небу и запел. Глубокие, низкие ноты, вырвавшиеся из его широкой груди, дали начало старейшему из напевов Йотунхейма — древней погребальной песне. Звучный и великолепный голос Первого Сына Зимы растекался волнами, разливался, поднимаясь острыми пиками скорби, отражая тысячи и тысячи циклов жизни и смерти тех, что лежали под тяжёлыми плитами базальтовых гробниц.

Пока Лафей пел, хримтурсы стояли на коленях с простертыми к медленно угасающему Дневному светилу руками.

Последний пронзительный и свистящий звук оборвал песню в тот момент, когда Дневная звезда превратилась в тонкую полоску света и покрытый льдом океан отразил её лучи, превратив их в отблески расплавленного золота и пролитой крови.

Лафей тяжело встал с колен и стал медленно подниматься по холодным ступеням, истёртым бесчисленными шагами тех, кто приходил сюда прежде. За ним последовали принц и весь королевский двор.

Они вошли под своды гробницы в огромный сумрачный зал. В светильниках из черного железа мерцало холодное голубовато-белое пламя, дававшее совсем немного света. Ветер гулял между полированными чёрными колоннами, скорбно завывая в резных украшениях на их вершинах. С высокого потолка гроздьями свисали сталактиты. Под ногами лежали видавшие тысячи ног, аккуратно пригнанные друг к другу плиты. Из растрескавшегося от времени камня росли ледяные сталагмиты. Сквозь дыры в стенах виднелись холодные иголки звёзд, льющие умирающий свет на разбитые капители рухнувших колонн, обезглавленные статуи богов и расколотый алтарь.

— Что здесь произошло? — удивлённо спросил Локи, оглядываясь.

Окинув взглядом сломанные колонны, разрушенные стены и безмолвные посмертные маски, Лафей глухо произнёс:

— Время — жестокий Бог, беспощадный. Нам свойственно забывать своё прошлое. После жестокого набега Асгарда мы оставили все, как есть, чтобы новые поколения хримтурсов чувствовали запах крови асов, впитавшийся в поры этих камней. Чтобы ненависть к тем, кто разграбил наши храмы и осквернил наших Богов, горела в их сердцах до самого Рагнарёка. Пока не закончится само Время.

Король замолчал. Они подошли к пьедесталу расколотого алтаря. Локи не мог оторвать глаз от треснувшего сердца гробницы. Ему казалось, будто он смотрит в ничто, в пустоту в её истинном значении — великую пустоту, неизменную подобно Смерти. Их окружила абсолютная, острая, как нож, тишина, которую мог призвать только Первый Сын Зимы.

К Лафею подошёл один из хримтурсов, благоговейно протягивая ему небольшой, похожий на пиалу кубок из полированного чёрного обсидиана. В широкой ладони Короля острой гранью блеснул ледяной клинок. Он повернулся к Локи, устремив на него алые, словно зацветшие маки, глаза, похожие на отказывающиеся зарастать порезы.

— В этом зале было пролито много крови. Боги всегда требуют жертв. Кровь – это всё, что у нас осталось. Кровь – это ключ, открывающий дверь в любую точку Вселенной, колесо, вращающее прялку великих Норн, неоспоримая константа, присутствующая в каждом торжестве жизни, в каждой утрате Смерти. Капля крови и священное слово – вот что нужно, чтобы открыть ворота в мир Теней. Но мне понадобится не только моя. Это должна быть Наша кровь. В этом доме мертвые не мертвы. Предки всегда слышат. Скрытые в нашей крови формы, тени и память дадут им дыхание, хотя бы ненадолго.

Он сжал запястье сына своей ладонью, почувствовав под пальцами знакомые завитки родовых линий. Короткий взмах ледяного клинка – и в чашу тонкой струйкой полилась горячая кровь. Ещё один короткий взмах – и кровь отца смешалась с кровью сына.

Усмехнувшись, Локи отметил, что кровь ледяного великана такая же алая, как и у него, а не синяя, как утверждали в Асгарде.Ещё одна ложь.

Лафей начал читать заклинание. Его широкая грудь поднималась и опадала с каждой пронзительной руной, слетающей с его языка. Это была настоящая тёмная магия, не принадлежавшая ни одному из королевств на Иггдрасиле. Но лишь тому, из которого только у хримтурсов доставало сил вернуться. И даже они возвращались оттуда лишь бледными тенями и горькими голосами. Это была магия самой повелительницы Смерти, чьи длани простираются над всеми существами по всем мирам, будь ты Бог, Король или жалкий смертный.

Последняя руна, кружась, слетела с губ Лафея, и он одним движением опрокинул чашу с кровью в расколотую пасть алтаря, тут же впитавшего её в себя, как жадный зверь. Чаша покатилось по полу гробницы, и он отозвался глухим, низким гулом.

Звук, похожий на шёпот, тонкий, как растянутая до предела паутина внезапно зазвучал со всех сторон. Медленно, подобно клубам дыма, из земли, из воздуха, из пустоты стали выползать тени. Боги. Короли. Сыновья. Отцы. Безликие фигуры в бесконечной тьме. Тени Титанов – забытые, потерянные, укрытые в долине Смерти и вызванные к жизни кровью, что была предложена добровольно.

Глава 18. Пророчество Титанов

Только мертвые изрекают истинные пророчества. © «Тёмная Башня»

Высокий чертог мгновенно затянулся тёмной дымкой. Позади алтаря, где было всего темнее, клубились мрачные тени. Постепенно густея на глазах у поражённых хримтурсов, они начали приобретать очертания огромных великанов. Беспощадно грозные, суровые и холодные лица, свинцово-серая кожа, покрытая тускло мерцающими узорами – такими предстали Титаны перед своими, застывшими от страха, потомками.

— Приветствую вас, великие Короли, — глубоко вдохнув заметно похолодевший воздух, произнёс Лафей, выходя вперёд, и его голос эхом отразился от стен.

Тени расступились, и к алтарю неслышно скользнул громадный призрак, низко склонив к замершему в страхе Локи своё устрашающее, ужасное подобие живого лица.

Хримтурсы поспешно отступили к выходу и одним ритмическим движением упали ниц, касаясь лбами земли, не решаясь поднять глаза на ожившую Тень могущественнейшего из всех существ, что когда-либо обитали в Девяти Королевствах - Первоотца Имира.

Царевич поднял голову и с содроганием заглянул в горевшие багровым огнём, огромные глазницы призрака, в каждой из которых он сам мог бы поместиться без труда. Нечто, вдвое холоднее лезвия самого острого ножа и тоньше паучьей нити, скользнуло в его сознание, заставив почувствовать, как натягивается, покрываясь мурашками, кожа. Безотчётный страх сковал тело, пройдясь холодными, неласковыми пальцами по позвоночнику. Он закричал бы, но все звуки покинули его язык. В глазах потемнело, а на шею словно накинули душащую петлю. Больше всего принцу хотелось сейчас оказаться как можно дальше от этого места.

— Посмотри на нас, дитя, — не Голос, но многоголосье древних Детей Зимы, заполнило гробницу, хотя ни одна из фигур не раскрыла рта. — Мы тебя ждали.

От призрачной фигуры Первоотца веяло такой мощью, от которой покрытые инеем стены начали лопаться, покрываясь сетью мельчайших трещин.

Запахло чем-то странно неуловимым, словно от близко ударившей в скалу молнии, и этот аромат заставил желудок принца скрутиться от ужаса. Локи почувствовал, как дрожит его сердце, словно он был мелкой тварью, прижатой к земле тенью хищного орла. Воздух резко потяжелел, несказанной силой надавив на плечи. В горле пересохло.

— Мы духи тех, под чьими ногами разверзлась Вечность. Сущности из воспоминаний, теней и легенд. Неподвластные законам, королевствам и границам. Всем детям Зимы известны наши имена. Произнеси их и ты, — каждое слово, произнесённое глубоким голосом Имира, вибрировало от скрытой в нём силы.

Локи не раз слышал от отца имена великих Титанов Йотунхейма — королей, успевших сойти в чёрную землю и древние сказания за последние полторы тысячи миллениумов. Безупречных, бессердечных, завораживающих существ, скинувших свою первую форму.

— Имир, Бергельмир, Тривальди, Хрунгнир, Фарбаути, Хресвельг, Вафтруднир, Бельторн, – с трудом выталкивая слова из сжатого спазмом горла, послушно начал перечислять он, лихорадочно пытаясь скрыть за хрупкой маской отчаянной храбрости собственный страх. — Отцы моего отца, мёртвые Боги, затерянные в долине Смерти.

— Ошибаешься, дитя. Мы не мертвы! — в глубоком голосе Имира послышался гнев и упрёк. — Да, мы изгнаны из этого мира. Отрезаны от дома. Но боги не умирают. Боги спят и видят сны. Наши сны долги, глубоки и темны, а снится нам многое. Смерть одарила нас дальним взглядом. Мы видим то, что недоступно другим.

Откинув голову назад и высоко вскинув руки, Призрак изрёк:

— Трон Короля, утратившего свое царство, займёт его сын, что был рождён во льдах, но вырос под солнцем. Он осуществит то, что некогда Король сделать обязан был. Место своё он займёт по праву и станет властителем своей Земли.

— Ещё одно пророчество, — устало произнёс Локи, не отрывая взгляда от сотканной из темной дымки высокой, жилистой фигуры, клубившейся над разделявшим их серым жертвенным камнем. — Очередная попытка предсказать чужую судьбу, подобных которой были уже тысячи.

— Это истина, против которой никто не может пойти, — тихо прошептал стоящий за его спиной Лафей. — Слово могущественнейшего из существ, высшего из богов — прочнее камня. Оно исполнится.

— В этом мире пророчествам верят больше, чем следует, — слова жгли язык, Локи не хотел говорить их, но они словно обрели собственный разум. — К тому же в нем не говорится, о каком именно царстве и о каком короле идёт речь. Может это Йотунхейм, а может и Асгард, на чей трон, кстати, я также имею полное право.

Последние слова принца вызвали у призраков волнение и разлад. Они беспокойно задвигались, хаотично закружились по залу. Под сводами гробницы зазвучали спорящие голоса, похожие на завывание ветра. Они опережали и перебивали друг друга, создавая какофонию тревожных, громких звуков и достигнув высоких потолков гробницы, заставили петь и стонать свисающие с них, острые, словно кинжалы, сталактиты.

Внезапно призрак высокого, бледного йотуна, похожего на покрытую коркой льда колонну, отделился от этого безумного хоровода и скользнул к алтарю. Широко расставив ноги, оплетённые набухшими венами и родовыми шрамами, и упершись руками в бока, он подобно злой хвори, накрыл собой Локи, который непроизвольно отшатнулся, сделав шаг назад.

— Вы только посмотрите на эту маленькую мерзость, что мой третий сын смеет называть наследным Принцем! Это оскорбление всем нам, непереносимое оскорбление! — злобный голос, подобный шипению дюжины змей, взлетел под своды зала Предков.

Вскинув голову, Лафей с отвращением узнал силуэт того, чьего возвращения он бы никогда не пожелал — своего родителя Бельторна, первого и злейшего врага, с которым при его жизни находился в отношениях, которые можно было назвать вооружённым нейтралитетом.

— Кого ты привёл в мой дом, Лафей? — оскалившись страшной ухмылкой зубастой пасти, громко зашипел призрак со свирепой ненавистью, которую не смогли приглушить тысячелетия, проведённые им в чертогах Смерти.

Первый Сын Зимы предостерегающе поднял ладонь, сдерживая поток ярости, коей кипел отец. И в этой спокойной властности была такая сила, что последний неожиданно для себя умолк.

— Довольно! — выкрикнул Король, резко опуская руку и рассекая воздух, как мечом. — Ты мёртв. И дом не твой, а мой.

— Какая самонадеянность! — злобно усмехнулся Бельторн широкой и страшной, похожей на омерзительный оскал, улыбкой, обнажавшей острые зубы с сильно выделявшимися клыками. — Радуйся, что я не оставил тебя умирать в младенчестве, не расколол твою пустую голову о ближайшую глыбу льда. Посмотри, чего ты достиг! Ни один из Королей доселе не отдавал асам столь многое. Ни при одном из Королей народ Йотунхейма не влачил существование столь жалкое! Ты утратил даже те крохи могущества, что мы сумели добыть в бесконечных сражениях. Вся кровь, которую мы пролили, все жертвы – всё оказалось бессмысленным. Руины башен и крепостей Утгарда до сих пор лежат вокруг, как напоминание о том чудовищном отчаянии, в которое асы погрузили наш мир из-за твоей безумной жажды власти.

Король закаменел, душа в себе ярость, но крыть было нечем: призрак ни капли не соврал. В голове набатом звучали страшные в своей жестокости, твердые и тяжёлые, словно удар безжалостной отцовской руки, слова. Слегка склонив голову, Лафей смотрел на своего родителя, который с удовольствием, тщательно топтался по его с трудом зажившей ране, испытывая невероятное, незамутненное счастье, перемешанное с такой же чистейшей ненавистью.

— Я помню запах свежей крови и вонь мертвых тел, словно это было только вчера. Я никогда не буду свободен от этих воспоминаний, – язык с трудом ворочался во рту, и звук вышел из горла настолько глухим и скрипучим, что он почувствовал отвращение к собственному голосу. – Я видел то, что не сравнится с ужасами Нифельхейма. Я ощущал то, что ты можешь увидеть только в самых страшных кошмарах. Эта война надела цепи на всех, кто выжил в её хватке, и я сожалею, что остался жив и не заслужил смерть в битве с лезвием льда в руке и кровью врага на языке.

Лицо Лафея исказила чёрная гримаса боли, глубокие шрамы-узоры налились багровым цветом и запульсировали в такт биению сердца. Он очень устал от чувства вины, что непереносимым грузом веками лежало на его плечах.

— Но я изменился, и Смерть меня больше не пугает, — вырывая приросшие к сердцу отчаяние и боль, произнёс он, поднимая голову.

— Ты безнадёжен, —– презрительно фыркнул Бельторн, переполненный отвращением к ярко горящим страданиям собственного сына. – Ты не изменился. Ты сломался.

— Больше я не намерен выживать! — Король, казалось, не слышал оскорбительных слов своего отца. — Выживание – удел слабых, неразумных существ, а хримтурсы ни тем, ни другим не являются. Я намерен процветать. И мой сын мне в этом поможет. Мы оправимся от пережитого. Возродим Йотунхейм и сможем идти дальше, становясь сильнее с каждым шагом.

— Твой сын? Этот жалкий полукровка, мечтающий о троне Асгарда? – призрак махнул сотканной из тумана рукой в сторону принца. — Эта безделушка, похищенная из нашего храма и до поры осевшая в сокровищницах Одина, до отказа забитых краденными вещами? Интересно, чему ещё Всеотец мог научить мальчишку, кроме ненависти к тем, кого ненавидел сам всей своей насквозь прогнившей душой?

Лафей замер. Глаза его сузились, как у змеи, собравшейся атаковать, когда ей наступили на хвост: ещё один неверный шаг, одно неверное слово – и она бросится на тебя. Воздух вокруг него сгустился, обдавая ледяным холодом. Из-под подошв сапог стремительно разбежалась паутина морозного узора. На лице Короля появилась гримаса откровенного презрения, пренебрежения и брезгливости, граничившей с ненавистью.

Взгляды: багровый, туманный, затравленно-яростный, светящийся хищной ненавистью, и ярко-алый, жалящий, властно-презрительный – пересеклись едва ли не с лязгом скрестившихся клинков.

— Ты пришёл сюда браниться? Или Смерть забрала твой разум вместе с плотью и костями? – хрипло процедил Король сквозь зубы, хищным жестом склонив голову набок и сделав плавный, предостерегающе-краткий шаг в сторону Бельторна. – Как смеешь ты оскорблять моего сына и отрицать его священное право на трон Зимы? Можешь унижать меня за то, что я сделал или не сделал, но не смей клеветать на Локи.

— Твой сын — всего лишь средоточие Хаоса, не более того. Чужак. Опасный и непредсказуемый, – Бельторн буквально плевался язвительными словами.

С губ короля сорвался сдавленный рык, лихорадочно блеснули во тьме глаза, а буря злобы, на время затихшая, разыгралась снова.

— Пошёл прочь, призрак! Слепец! Тебя даже Смерть не изменила. Всё та же насквозь прогнившая душа, лишённая чувства меры и сострадания, — в отвращении, которое испытывал Король к своему родителю, потонули вся его ненависть и злость. – Мой сын – великий маг, какого ещё не рождала земля Йотунхейма! Ещё одно слово в его адрес, и пламя Суртура покажется тебе нежным солнцем.

— Довольно! Успокойтесь вы оба! – властным взмахом призрачной руки прервал Первоотец затянувшуюся ссору. – Отец и сын кусают друг друга, словно взбесившиеся драконы.

Голос Имира был подобен грому и прозвучавший в нем гнев мог бы, наверное, струсить с Иггдрасиля все до единого листья. Призрак вырос ещё выше, и тьма стала плотнее.

Лафей застыл, сжав огромные кулаки и одарив своего призрачного предка непереносимой зубастой улыбкой, полной подспудной жестокости, удерживаемой на крепком поводке.

Бельторн нехотя уполз в дальний угол, шипя и стеная столь злобно, что Королю пришло на ум сравнение с загнанным в угол зверем, готовым сражаться до самого конца.

Он перевел взгляд на Локи, на вытянувшемся лице которого застыло отстраненно-холодное выражение. Казалось, его абсолютно не волнует разгоревшийся вокруг него спор и тот факт, что сейчас здесь решается его судьба. И только нервно подёргивающаяся на шее жилка говорила об обратном.

— Как не жаль, но кое в чём Бельторн всё же прав, – низким рокочущим голосом произнёс, выходя вперёд, внук Имира Бергельмир – синекожий гигант с грубым, похожим на каменную маску, лицом, на котором рубинами горели огромные глаза. – Твой сын был пленён в иных чертогах. Его воспитал Один – правитель, чьи руки по локоть в йотунской крови, к алтарю которого были принесены в жертву сотни тысяч жизней хримтурсов. Он всегда презирал нашу расу, уничтожая великанов при любой возможности, хотя сам имеет примесь йотунской крови, и причём немалую её часть. Кто теперь может поручиться за то, что Один не воспитал из твоего сына своё подобие – такого же властного, высокомерного и жестокого аса, лишённого зачатков совести? Йотунхейму не нужен принц, поступающий по собственному капризу, действия которого подстёгивает лишь жёлчная злоба от того, что его обманули. Ему нужен принц, от которого мы можем потребовать все, что угодно, потому что его право и обязанность — служить нам и своему народу.

На какое-то мгновение в усыпальнице повисла тишина, воздух потяжелел, а напряжение можно было пощупать рукой.

— Я поручусь! – поспешно произнёс Лафей, с нарастающим беспокойством наблюдая, как после слов Бергельмира замирает выражение лица Локи, ожесточается маска и стекленеет взгляд. — С меня истребуете, если что-то пойдёт не так.

— Я тоже поручусь за юного Лафейсона, — вышел вперёд лорд Бертигард, становясь рядом с Лафеем. — Он сын нашего Короля, его неискажённое отражение.

— Я тоже…

— И я…

— Я поручусь…

Один за другим лорды всех двадцати Домов Утгарда, поднявшись с колен, присоединились к своему Королю, становясь плечом к плечу.

Локи растерянно озирался вокруг. Безразличная маска сползла с его лица, уступив место одновременно испуганному и радостно-удивлённому выражению.

— Ну что же, — голос Имира снова эхом разнёсся под сводами гробницы. — Да будет так. Мы принимаем ваш выбор. Локи Лафейсон, подойди и положи левую ладонь на алтарь, а правую – на сердце.

Принц сделал шаг вперёд, осторожно протянув руку к чёрному камню, покрытому сложной рунной вязью, почти стёршейся от времени. На мгновение задержав ладонь возле самой поверхности, он решительно опустил её в самый центр рунного круга, но тут же с шипением отдёрнул, ощутив резкий укол, словно сотни игл вонзились в незащищенную кожу.

Раздалось ядовитое хихиканье. Локи поднял голову. Прямо на него из тёмного угла злобно смотрел Бельторн. Губы призрака кривились в презрительной усмешке.

Стоявший позади Лафей ободряюще коснулся его плеча, и принц без колебаний прижал ладонь к холодной, шершавой поверхности. Первые несколько секунд организм отчаянно требовал только одного: отнять ладонь от жалящего камня, но потом он притерпелся и неожиданно для себя ощутил необыкновенный прилив сил. Боль прошла, осталось непривычное ощущение безграничности, почти слияния с некими глубинными силами, сошедшимися в этой точке пространства.

Имир заговорил на древнем наречии. Локи прислушался — язык был ему неизвестен. Но с каждым мгновением слова становились все более понятными. Что-то, возникшее в разуме, ощущалось почти физически — как ослепительно сияющая точка, от которой тело обретало легкость и силу одновременно. Разум, словно пустой сосуд, стремительно стал заполняться некой информацией, которую он пока еще был не в состоянии осознать. Магия настойчиво трепетала в венах, отдаваясь шумом в висках и дрожью в громко стучавшем, волнующемся сердце. Внезапно монотонный голос, читавшего заклинание Имира, исказился и в нём снова зазвучали грозные ноты голосов предков, льда и Зимы.

— Клянёшься ли ты, Локи Лафейсон, сын Лафея Бельторнсона — Короля всего Йотунхема, Первого Сына Зимы, перед взорами богов, скинувших свою первую форму, и благородных лордов Утгарда защищать тех, кто не может защитить себя, защищать женщин и детей Йотунхейма, служить своему народу и своему Королю, храбро сражаться, когда это необходимо и выполнять задачи, которые он возложит на тебя, какими бы тяжелыми и опасными они не были?

Локи показалось, что время остановилось.

Гордые, обветренные лица богов смотрели на него сверху вниз в ожидании ответа.

Он находился в полушаге от столь желанной власти, путь к которой пролёг через долгие годы терпения, интриг и неоценённых подвигов, и понимал, что именно сейчас должен сделать выбор. Но сомнения, Предыдущая глава: https://proza.ru/2023/02/27/1638

Только мертвые изрекают истинные пророчества. © «Тёмная Башня»

Высокий чертог мгновенно затянулся тёмной дымкой. Позади алтаря, где было всего темнее, клубились мрачные тени. Постепенно густея на глазах у поражённых хримтурсов, они начали приобретать очертания огромных великанов. Беспощадно грозные, суровые и холодные лица, свинцово-серая кожа, покрытая тускло мерцающими узорами – такими предстали Титаны перед своими, застывшими от страха, потомками.

— Приветствую вас, великие Короли, — глубоко вдохнув заметно похолодевший воздух, произнёс Лафей, выходя вперёд, и его голос эхом отразился от стен.

Тени расступились, и к алтарю неслышно скользнул громадный призрак, низко склонив к замершему в страхе Локи своё устрашающее, ужасное подобие живого лица.

Хримтурсы поспешно отступили к выходу и одним ритмическим движением упали ниц, касаясь лбами земли, не решаясь поднять глаза на ожившую Тень могущественнейшего из всех существ, что когда-либо обитали в Девяти Королевствах - Первоотца Имира.

Царевич поднял голову и с содроганием заглянул в горевшие багровым огнём, огромные глазницы призрака, в каждой из которых он сам мог бы поместиться без труда. Нечто, вдвое холоднее лезвия самого острого ножа и тоньше паучьей нити, скользнуло в его сознание, заставив почувствовать, как натягивается, покрываясь мурашками, кожа. Безотчётный страх сковал тело, пройдясь холодными, неласковыми пальцами по позвоночнику. Он закричал бы, но все звуки покинули его язык. В глазах потемнело, а на шею словно накинули душащую петлю. Больше всего принцу хотелось сейчас оказаться как можно дальше от этого места.

— Посмотри на нас, дитя, — не Голос, но многоголосье древних Детей Зимы, заполнило гробницу, хотя ни одна из фигур не раскрыла рта. — Мы тебя ждали.

От призрачной фигуры Первоотца веяло такой мощью, от которой покрытые инеем стены начали лопаться, покрываясь сетью мельчайших трещин.

Запахло чем-то странно неуловимым, словно от близко ударившей в скалу молнии, и этот аромат заставил желудок принца скрутиться от ужаса. Локи почувствовал, как дрожит его сердце, словно он был мелкой тварью, прижатой к земле тенью хищного орла. Воздух резко потяжелел, несказанной силой надавив на плечи. В горле пересохло.

— Мы духи тех, под чьими ногами разверзлась Вечность. Сущности из воспоминаний, теней и легенд. Неподвластные законам, королевствам и границам. Всем детям Зимы известны наши имена. Произнеси их и ты, — каждое слово, произнесённое глубоким голосом Имира, вибрировало от скрытой в нём силы.

Локи не раз слышал от отца имена великих Титанов Йотунхейма — королей, успевших сойти в чёрную землю и древние сказания за последние полторы тысячи миллениумов. Безупречных, бессердечных, завораживающих существ, скинувших свою первую форму.

— Имир, Бергельмир, Тривальди, Хрунгнир, Фарбаути, Хресвельг, Вафтруднир, Бельторн, – с трудом выталкивая слова из сжатого спазмом горла, послушно начал перечислять он, лихорадочно пытаясь скрыть за хрупкой маской отчаянной храбрости собственный страх. — Отцы моего отца, мёртвые Боги, затерянные в долине Смерти.

— Ошибаешься, дитя. Мы не мертвы! — в глубоком голосе Имира послышался гнев и упрёк. — Да, мы изгнаны из этого мира. Отрезаны от дома. Но боги не умирают. Боги спят и видят сны. Наши сны долги, глубоки и темны, а снится нам многое. Смерть одарила нас дальним взглядом. Мы видим то, что недоступно другим.

Откинув голову назад и высоко вскинув руки, Призрак изрёк:

— Трон Короля, утратившего свое царство, займёт его сын, что был рождён во льдах, но вырос под солнцем. Он осуществит то, что некогда Король сделать обязан был. Место своё он займёт по праву и станет властителем своей Земли.

— Ещё одно пророчество, — устало произнёс Локи, не отрывая взгляда от сотканной из темной дымки высокой, жилистой фигуры, клубившейся над разделявшим их серым жертвенным камнем. — Очередная попытка предсказать чужую судьбу, подобных которой были уже тысячи.

— Это истина, против которой никто не может пойти, — тихо прошептал стоящий за его спиной Лафей. — Слово могущественнейшего из существ, высшего из богов — прочнее камня. Оно исполнится.

— В этом мире пророчествам верят больше, чем следует, — слова жгли язык, Локи не хотел говорить их, но они словно обрели собственный разум. — К тому же в нем не говорится, о каком именно царстве и о каком короле идёт речь. Может это Йотунхейм, а может и Асгард, на чей трон, кстати, я также имею полное право.

Последние слова принца вызвали у призраков волнение и разлад. Они беспокойно задвигались, хаотично закружились по залу. Под сводами гробницы зазвучали спорящие голоса, похожие на завывание ветра. Они опережали и перебивали друг друга, создавая какофонию тревожных, громких звуков и достигнув высоких потолков гробницы, заставили петь и стонать свисающие с них, острые, словно кинжалы, сталактиты.

Внезапно призрак высокого, бледного йотуна, похожего на покрытую коркой льда колонну, отделился от этого безумного хоровода и скользнул к алтарю. Широко расставив ноги, оплетённые набухшими венами и родовыми шрамами, и упершись руками в бока, он подобно злой хвори, накрыл собой Локи, который непроизвольно отшатнулся, сделав шаг назад.

— Вы только посмотрите на эту маленькую мерзость, что мой третий сын смеет называть наследным Принцем! Это оскорбление всем нам, непереносимое оскорбление! — злобный голос, подобный шипению дюжины змей, взлетел под своды зала Предков.

Вскинув голову, Лафей с отвращением узнал силуэт того, чьего возвращения он бы никогда не пожелал — своего родителя Бельторна, первого и злейшего врага, с которым при его жизни находился в отношениях, которые можно было назвать вооружённым нейтралитетом.

— Кого ты привёл в мой дом, Лафей? — оскалившись страшной ухмылкой зубастой пасти, громко зашипел призрак со свирепой ненавистью, которую не смогли приглушить тысячелетия, проведённые им в чертогах Смерти.

Первый Сын Зимы предостерегающе поднял ладонь, сдерживая поток ярости, коей кипел отец. И в этой спокойной властности была такая сила, что последний неожиданно для себя умолк.

— Довольно! — выкрикнул Король, резко опуская руку и рассекая воздух, как мечом. — Ты мёртв. И дом не твой, а мой.

— Какая самонадеянность! — злобно усмехнулся Бельторн широкой и страшной, похожей на омерзительный оскал, улыбкой, обнажавшей острые зубы с сильно выделявшимися клыками. — Радуйся, что я не оставил тебя умирать в младенчестве, не расколол твою пустую голову о ближайшую глыбу льда. Посмотри, чего ты достиг! Ни один из Королей доселе не отдавал асам столь многое. Ни при одном из Королей народ Йотунхейма не влачил существование столь жалкое! Ты утратил даже те крохи могущества, что мы сумели добыть в бесконечных сражениях. Вся кровь, которую мы пролили, все жертвы – всё оказалось бессмысленным. Руины башен и крепостей Утгарда до сих пор лежат вокруг, как напоминание о том чудовищном отчаянии, в которое асы погрузили наш мир из-за твоей безумной жажды власти.

Король закаменел, душа в себе ярость, но крыть было нечем: призрак ни капли не соврал. В голове набатом звучали страшные в своей жестокости, твердые и тяжёлые, словно удар безжалостной отцовской руки, слова. Слегка склонив голову, Лафей смотрел на своего родителя, который с удовольствием, тщательно топтался по его с трудом зажившей ране, испытывая невероятное, незамутненное счастье, перемешанное с такой же чистейшей ненавистью.

— Я помню запах свежей крови и вонь мертвых тел, словно это было только вчера. Я никогда не буду свободен от этих воспоминаний, – язык с трудом ворочался во рту, и звук вышел из горла настолько глухим и скрипучим, что Лафей почувствовал отвращение к собственному голосу. – Я видел то, что не сравнится с ужасами Нифельхейма. Я ощущал то, что ты можешь увидеть только в самых страшных кошмарах. Эта война надела цепи на всех, кто выжил в её хватке, и я сожалею, что остался жив и не заслужил смерть в битве с лезвием льда в руке и кровью врага на языке.

Лицо его исказила чёрная гримаса боли, глубокие шрамы-узоры налились багровым цветом и запульсировали в такт биению сердца. Он очень устал от чувства вины, что непереносимым грузом веками лежало на его плечах.

— Но я изменился, и Смерть меня больше не пугает, — вырывая приросшие к сердцу отчаяние и боль, произнёс он, поднимая голову.

— Ты безнадёжен, —– презрительно фыркнул Бельторн, переполненный отвращением к ярко горящим страданиям собственного сына. – Ты не изменился. Ты сломался.

— Больше я не намерен выживать! — Король, казалось, не слышал оскорбительных слов своего отца. — Выживание – удел слабых, неразумных существ, а хримтурсы ни тем, ни другим не являются. Я намерен процветать. И мой сын мне в этом поможет. Мы оправимся от пережитого. Возродим Йотунхейм и сможем идти дальше, становясь сильнее с каждым шагом.

— Твой сын? Этот жалкий полукровка, мечтающий о троне Асгарда? – призрак махнул сотканной из тумана рукой в сторону принца. — Эта безделушка, похищенная из нашего храма и до поры осевшая в сокровищницах Одина, до отказа забитых краденными вещами? Интересно, чему ещё Всеотец мог научить мальчишку, кроме ненависти к тем, кого ненавидел сам всей своей насквозь прогнившей душой?

Лафей замер. Глаза его сузились, как у змеи, собравшейся атаковать, когда ей наступили на хвост: ещё один неверный шаг, одно неверное слово – и она бросится на тебя. Воздух вокруг него сгустился, обдавая ледяным холодом. Из-под подошв сапог стремительно разбежалась паутина морозного узора. На лице Короля появилась гримаса откровенного презрения, пренебрежения и брезгливости, граничившей с ненавистью.

Взгляды: багровый, туманный, затравленно-яростный, светящийся хищной ненавистью, и ярко-алый, жалящий, властно-презрительный – пересеклись едва ли не с лязгом скрестившихся клинков.

— Ты пришёл сюда браниться? Или Смерть забрала твой разум вместе с плотью и костями? – хрипло процедил Король сквозь зубы, хищным жестом склонив голову набок и сделав плавный, предостерегающе-краткий шаг в сторону Бельторна. – Как смеешь ты оскорблять моего сына и отрицать его священное право на трон Зимы? Можешь унижать меня за то, что я сделал или не сделал, но не смей клеветать на Локи.

— Твой сын — всего лишь средоточие Хаоса, не более того. Чужак. Опасный и непредсказуемый, – Бельторн буквально плевался язвительными словами.

С губ короля сорвался сдавленный рык, лихорадочно блеснули во тьме глаза, а буря злобы, на время затихшая, разыгралась снова.

— Пошёл прочь, призрак! Слепец! Тебя даже Смерть не изменила. Всё та же насквозь прогнившая душа, лишённая чувства меры и сострадания, — в отвращении, которое испытывал Король к своему родителю, потонули вся его ненависть и злость. – Мой сын – великий маг, какого ещё не рождала земля Йотунхейма! Ещё одно слово в его адрес, и пламя Суртура покажется тебе нежным солнцем.

— Довольно! Успокойтесь вы оба! – властным взмахом призрачной руки прервал Первоотец затянувшуюся ссору. – Отец и сын кусают друг друга, словно взбесившиеся драконы.

Голос Имира был подобен грому и прозвучавший в нем гнев мог бы, наверное, струсить с Иггдрасиля все до единого листья. Призрак вырос ещё выше, и тьма стала плотнее.

Лафей застыл, сжав огромные кулаки и одарив своего призрачного предка непереносимой зубастой улыбкой, полной подспудной жестокости, удерживаемой на крепком поводке.

Бельторн нехотя уполз в дальний угол, шипя и стеная столь злобно, что Королю пришло на ум сравнение с загнанным в угол зверем, готовым сражаться до самого конца.

Он перевел взгляд на Локи, на вытянувшемся лице которого застыло отстраненно-холодное выражение. Казалось, его абсолютно не волнует разгоревшийся вокруг него спор и тот факт, что сейчас здесь решается его судьба. И только нервно подёргивающаяся на шее жилка говорила об обратном.

— Как не жаль, но кое в чём Бельторн всё же прав, – низким рокочущим голосом произнёс, выходя вперёд, внук Имира Бергельмир – синекожий гигант с грубым, похожим на каменную маску, лицом, на котором рубинами горели огромные глаза. – Мальчик - и благо, и опасность для всего Йотунхейма. Он был пленён в иных чертогах. Его воспитал Один – правитель, чьи руки по локоть в йотунской крови, к алтарю которого были принесены в жертву сотни тысяч жизней хримтурсов. Всеотец всегда презирал нашу расу, уничтожая великанов при любой возможности, хотя сам имеет примесь йотунской крови, и причём немалую её часть. Кто теперь может поручиться за то, что Один не воспитал из твоего сына своё подобие – такого же властного, высокомерного и жестокого аса, лишённого зачатков совести? Йотунхейму не нужен принц, поступающий по собственному капризу, действия которого подстёгивает лишь жёлчная злоба от того, что его обманули. Ему нужен принц, от которого мы можем потребовать все, что угодно, потому что его право и обязанность — служить нам и своему народу.

На какое-то мгновение в усыпальнице повисла тишина, воздух потяжелел, а напряжение можно было пощупать рукой.

— Я поручусь! – поспешно произнёс Лафей, с нарастающим беспокойством наблюдая, как после слов Бергельмира замирает выражение лица Локи, ожесточается маска и стекленеет взгляд. — С меня истребуете, если что-то пойдёт не так.

— Я тоже поручусь за юного Лафейсона, — вышел вперёд лорд Бертигард, становясь рядом с Лафеем. — Он сын нашего Короля. Нельзя ожидать, что одно зеркало, поднесённое к другому, покажет другое отражение. — Я тоже…

— И я…

— Я поручусь…

Один за другим лорды всех двадцати Домов Утгарда, поднявшись с колен, присоединились к своему Королю, становясь плечом к плечу.

Локи растерянно озирался вокруг. Безразличная маска сползла с его лица, уступив место одновременно испуганному и радостно-удивлённому выражению.

— Ну что же, — голос Имира снова эхом разнёсся под сводами гробницы. — Да будет так. Мы принимаем ваш выбор. Локи Лафейсон, подойди и положи левую ладонь на алтарь, а правую – на сердце.

Принц сделал шаг вперёд, осторожно протянув руку к чёрному камню, покрытому сложной рунной вязью, почти стёршейся от времени. На мгновение задержав ладонь возле самой поверхности, он решительно опустил её в самый центр рунного круга, но тут же с шипением отдёрнул, ощутив резкий укол, словно сотни игл вонзились в незащищенную кожу.

Раздалось ядовитое хихиканье. Локи поднял голову. Прямо на него из тёмного угла злобно смотрел Бельторн. Губы призрака кривились в презрительной усмешке.

Стоявший позади Лафей ободряюще коснулся его плеча, и принц без колебаний прижал ладонь к холодной, шершавой поверхности. Первые несколько секунд организм отчаянно требовал только одного: отнять ладонь от жалящего камня, но потом он притерпелся и неожиданно для себя ощутил необыкновенный прилив сил. Боль прошла, осталось непривычное ощущение безграничности, почти слияния с некими глубинными силами, сошедшимися в этой точке пространства.

Имир заговорил на древнем наречии. Локи прислушался — язык был ему неизвестен. Но с каждым мгновением слова становились все более понятными. Что-то, возникшее в разуме, ощущалось почти физически — как ослепительно сияющая точка, от которой тело обретало легкость и силу одновременно. Разум, словно пустой сосуд, стремительно стал заполняться некой информацией, которую он пока еще был не в состоянии осознать. Магия настойчиво трепетала в венах, отдаваясь шумом в висках и дрожью в громко стучавшем, волнующемся сердце. Внезапно монотонный голос, читавшего заклинание Имира, исказился и в нём снова зазвучали грозные ноты голосов предков, льда и Зимы.

— Клянёшься ли ты, Локи Лафейсон, сын Лафея Бельторнсона — Короля всего Йотунхема, Первого Сына Зимы, перед взорами богов, скинувших свою первую форму, и благородных лордов Утгарда защищать тех, кто не может защитить себя, защищать женщин и детей Йотунхейма, служить своему народу и своему Королю, храбро сражаться, когда это необходимо и выполнять задачи, которые он возложит на тебя, какими бы тяжелыми и опасными они не были?

Локи показалось, что время остановилось.

Гордые, обветренные лица богов смотрели на него сверху вниз в ожидании ответа.

Он находился в полушаге от столь желанной власти, путь к которой пролёг через долгие годы терпения, интриг и неоценённых подвигов, и понимал, что именно сейчас должен сделать выбор. Но сомнения, словно тяжёлые гири приковали его к полу. Локи понимал, что впервые в жизни выбора у него нет, и это ощущалось, как худшая из ран. Ведь Норны так легко вплетают в ткань бытия неосмотрительно оброненные слова богов.

«Клятву нельзя просто так преступить или обойти. Когда бог нарушает клятвы, Судьба карает безжалостно. Познай же свою трусость», — хлопая пыльными крыльями, пропела память голосом Верданди. — «Один неверный шаг — и ничего уже больше не будет важным, все исчезнет, все пропадет. И когда в страхе ты оглянешься назад, то увидишь лишь одиночество и пустоту. И тогда уже не хватит всей любви мира, чтобы эту пустоту заполнить».

Окружающее пространство вдруг подернулось некой рябью, сдвинулось, поплыло, стало зыбким, как утренний туман. За ним проступили очертания чего-то иного, более целостного. Локи не смог определить словами внезапно осознанное. Он глубоко вздохнул и ему показалось, что он вбирает в себя все забытое этим миром, выдыхая взамен нечто новое.

Больше не испытывая колебаний, принц встал на одно колено и прижав правую руку ребром ладони к сердцу, уверенно и громко произнёс:

— Клянусь!

За его спиной Король незаметно облегчённо выдохнул.

Призрак Имира кивнул с удовлетворённой улыбкой и объявил:

— Так встань, Локи, сын Лафея. Отныне ты Защитник Йотунхейма и Повелитель Магии!

Грянувший под сводами восторженный рёв, исторгнутый из двадцати великанских глоток, чуть не оглушил принца. Радостные крики тонули в гуле голосов, наперебой поздравлявших Короля и своего нового, теперь уже признанного богами, Принца.

Имир поднял призрачную руку, призывая к тишине, и хримтурсы тут же умолкли, пригнув головы в поклоне. Первоотец вновь обратился к Локи:

— Ты станешь величайшим магом, младший сын Зимы. Ты будешь в тысячах разных форм, в тысячах рук, орудий, и намерений. Любой из Миров станет слишком мал для существа, подобного тебе. Мы научим тебя великим вещам, расширим Вселенную под твоими ладонями. Позволим бродить свободно между мирами, научим нарушать границы и бродить в пространствах между всеми сущностями. Ты станешь всем, чем пожелаешь стать. Никто более не осмелится бросить вызов Наследному Принцу Йотунхейма. Но твой взгляд должен быть ясным. Способности, подобные твоим, не должны тратиться на мелкие трюки и интриги. Интересно свершить то, что ты считаешь для себя невозможным.

Имир замолчал на мгновение, обдумывая следующую фразу.

— Пока ещё в твоей жизни не было ни суровых уроков, ни дорого стоящих ошибок, ни шанса для настоящих сожалений или горьких потерь. Но таков удел всех тех, кто родился после великих конфликтов: войти в возраст и силу без знания о том, чем пожертвовали подарившие им такую возможность. Поэтому ты должен быть готовым к тому, что твои решения не всегда будут твоими собственными, и тебе придётся жить с их последствиями — если эти решения принесут боль, разрушения или смерть. Нет выигрыша без потерь. Нет горя без радости, нет мира без войны, нет смерти без жизни — это путь Вселенной, и это также наш путь. Но даже если все до последнего йотуны выйдут на поле боя и падут под мечами своих врагов, ты выживешь, а значит, выживет и Йотунхейм.

— Да будет так! — многоголосье древних Детей Зимы вновь заполнило гробницу, взлетев к высокому потолку, заставив дрожать и петь ледяные сталактиты.

А затем внезапно призраки начали развеиваться на невидимом ветру – творения тумана, воздуха и дыхания самой Зимы.

Глава 19. Дважды рождённый

Каким бы искусным ни был фокусник,

он не может заработать и удержать свою репутацию,

не изобретя собственных оригинальных номеров.

1

Дневная Звезда взошла и снова опустилась к горизонту, отбрасывая длинные густые тени на заснеженный ландшафт.

Было решено выступить в обратный путь к чертогам Первого Дома на следующее утро. А сегодня Лафей решил провести церемонию инициации Локи, носящую название «Дважды рождённый», в процессе которой принц должен был «умереть» для прежнего мира и возродиться в новом, в котором ему будет дозволено стать воином и магом.

Жизнь хримтурсенов была полна ритуалов и непререкаемых традиций, и Король не собирался менять установившийся порядок, ведь тот лишь укреплял узы, связывающие его народ в единое целое.

Инициация юношей в Утгарде проводилась в более юном возрасте, нежели тот, которого уже достиг Локи, давно ставший и магом, и воином. Но Лафей решил, что церемония позволит сыну преодолеть символические границы, разделяющие его со своим народом и подтвердить его идентичность.

Инициации всегда предшествовала большая охота, где юноши показывали свое мастерство. Вслед за чем следовала совместная трапеза, знаменующая принятие новоиспечённых воинов в сообщество мужчин и хирдманов.

Поначалу Король волновался, что Локи со своим непростым характером откажется участвовать в этом важном для каждого местного жителя обряде, но тот на удивление охотно согласился. Ведь принц всегда отличался природным любопытством и осознанным стремлением к познанию всего нового.

2

На большой поляне, окружённой шатрами, царило оживление. Увешанные оружием мужчины хлопотали вокруг сложенных в центре больших костров. Лица у всех были возбуждены, а на устах сияли довольные улыбки. Невдалеке лежали сегодняшние трофеи — несколько ледяных кабанов и огромный дикий северный олень. В последнее время за спиной хримтурсов оставались лишь пройденные за время охоты лиги, но сегодня они вернулись в лагерь с победными криками и щедрой добычей. Предки проявили особую благосклонность к своим потомкам, и день выдался на редкость удачным.

Стоя у входа в отцовский шатёр, Локи отрешённо наблюдал за суетой в лагере. Его мысли, занесенные, точно снегом, недавними тревогами утонули в обманчивом покое и безбрежной усталости. Принц чувствовал, как в окружающий воздух просачивается, казалось бы, забытый в этом ледяном царстве, вожделенный запах магии, пока еще тонкий, едва уловимый, но нарастающий, с несказанной быстротой проедающий лёгкие своей хмельной сладостью. К сердцу, обволакивая его пьянящей энергией, по венам лилась никому не принадлежавшая, чистая магия, пропитывая собою каждую клеточку тела и покрывая мысли дурманящей дымкой не хуже крепкого вина. И сердце так сладко тянуло, и до расслабляющего спазма сводило ноющие, напряженные мышцы. Было невероятно приятно вновь чувствовать эту силу, струящуюся в крови.

3

Дневная звезда прошла последнюю долю своего пути над горизонтом. Подготовка к обряду шла полным ходом. Слышался смех, позвякивание оружия, пронзительные звуки костяных флейт и волынок. Тут и там пылали костры, на которых готовились к предстоящему пиру кабаньи туши. Их жарили целиком на огромных вертелах, поворачивая то одним, то другим боком, положив внутрь раскалённые камни. По воздуху плыл дразнящий аромат жарящегося на углях мяса. Ещё не освежёванный олень лежал в стороне от костров, ожидая своего часа, вывалив наружу язык и уставив мутные мёртвые глаза в вечернее небо. Волки смирно сидели в стороне, бросая на оленью тушу голодные взгляды.

Лафею хотелось побыть наедине с собой перед тем, как начнётся обряд. Его одолевали грустные воспоминания. Удалившись от своего Двора, он издалека наблюдал за суматохой, царившей вокруг раскинувшихся кругом шатров.

Бертигард не сразу нашёл Короля. Лишь когда сумерки стали мягко опускаться на землю, а Дневная звезда превратилась в тонкую полоску света на горизонте, он увидел, а скорее, почувствовал присутствие своего господина на вершине невысокой скалы у сваленных в кучу камней. Лафей сидел на большом валуне и казался еще менее живым, чем окружающий его ледяной ландшафт. Неподвижное лицо, сжатые губы и глаза, казавшиеся черными из-за расширившихся зрачков. Взгляд его был прикован к застывшей у входа в шатёр фигуре принца, задумчиво наблюдавшем за закатной Звездой.

Лорд Дома Поющих Гор подошёл так близко, как только смел, и тихо встал чуть позади, вперив взгляд алых глаз на суетящийся, как растревоженный муравейник, лагерь и не смея потревожить уединение своего властелина.

— Ты помнишь, каким он был, Бертигард? — почувствовав присутствие друга, не оборачиваясь, тихо произнес Лафей. — Такой маленький. Мне было страшно взять его в руки. Такой хрупкий. Совсем, как его мать, — в грубом голосе Короля вдруг зазвучала дикая тоска. — Если бы не моя глупая жадность и эгоизм, она была бы жива.

Он тяжело вздохнул, вся его могучая фигура словно ссохлась.

— Не казни себя, повелитель, — лорд положил руку на мощное плечо Короля, сочувственно сжав его. — Прошлого не вернуть. Его мать мертва. И теперь она со своими предками.

Лафей обернулся, и Бертигард вздрогнул: несмотря на исключительное умение скрывать свои чувства, иногда, в страшно короткие, страшно ясные мгновения старый воин мог различить в глазах Короля страдание и боль — оплаканную, пережитую, но все равно так и оставшуюся в памяти.

— Норны вернули тебе сына, мой господин, — лорд надеялся, что его слова сотрут это горькое выражение из глаз Лафея. — Великое дело свершилось. Мы вновь услышали голоса Титанов. Кровь Принца оживила их. Он и нас всех вернул к жизни. Ведь до его появления мы были не более чем мертвецы, в чьих скованных телах едва теплилось дыхание. Локи подарил нам надежду на возрождение мира, на будущее, согретое тёплыми лучами Дневного Светила.

— Ты прав, друг мой, ты прав, — со вздохом произнёс Лафей, поднимаясь. — Но доброта Норн легка также, как и их жестокость. Ни одному из Богов не подвластны их замыслы. Пойдём, пора начинать обряд.

4

Король ждал у расколотого алтаря Гробницы Титанов. Лорды Утгарда выстроились полукругом в ожидании начала церемонии.

Обнажённый до пояса, Локи медленно подошёл к отцу, остановившись в двух шагах.

Лафей ободряюще протянул руку, указывая на место рядом с собой.

— Подойди, сын мой, — произнёс он, с любовью глядя на юношу. — Слова слабы и незначительны, чтобы выразить то, что сейчас у меня на сердце. В твоём возрасте я уже достиг многого, став властелином Утгарда и покорив своей воле весь Йотунхейм.

Лицо Лафея приблизилось, и принц различил страдание в красных глазах отца.

— Норны наказали меня за мою гордость, забрав дом, очаг, возлюбленную и сына, оставив взамен лишь безжалостное понимание — Вселенная всегда просит плоть, или сердце, или дух взамен своих даров. И я не стал исключением из этого нерушимого правила. Я был уверен, что никогда не узнаю счастья отца, посвящающего своего наследника во взрослую жизнь, но судьба сжалилась, подарив мне второй шанс. Ты, конечно, уже не дитя, Локи, но, тем не менее, я прошу тебя сейчас, если ты позволишь, провести этот столь важный для каждого отца обряд посвящения и подарить мне свою кровь, как когда-то я подарил тебе свою.

Принц молча кивнул, заворожено глядя, как в широкой ладони отца вырастает ледяное лезвие — острое и тонкое, как новорождённый серп Ночного светила.

— Этим лезвием я перережу нить, что связывает тебя, сын мой, с беззаботной юностью, — торжественно произнёс Лафей, нанося лезвием первый порез на его груди.

Боль была кратковременной, но острой, однако Локи даже не вздрогнул, ибо помимо символической «смерти» обряд был проверкой на силу, волю и твердость характера.

— Я дарю тебе эти первые шрамы, посвящая тебя во взрослую жизнь. Носи с гордостью древние знаки Первого Дома, независимо от того, кто будет восседать на Троне Зимы. Отныне ты — воин и будешь собственной кровью зарабатывать свои боевые шрамы, отличающие мальчика от мужчины.

Лафей ловко поворачивал серповидное лезвие, нанося порез за порезом на обнаженный торс сына, и лишь одно пустое место, не тронутое его рукой, осталось на груди принца — над сердцем. Это было место для смертельной линии. По неписаным законам, эту линию мог даровать хримтурсу лишь собственный сын, прежде чем тот переступит порог последней обители, когда Норны придут оборвать его нить.

Лезвие в руке Короля сверкало и кусало, словно острые клыки в пасти волка, но Локи был слишком горд, чтобы показать, что он чувствует эту боль.

Когда последняя капля крови сына упала на белоснежный снег к ногам Короля, он поднял вверх тонкий клинок, показывая собравшимся воинам, насколько ярка кровь его сына, и крикнул:

— Я, Лафей Бельторнсон, Первый Сын Зимы и Владыка Йотунхейма, призываю моих лордов свидетельствовать об этой Смерти!

За спиной Локи раздался пронзительный, звонкий вопль — звук радости, так сильно смешанный с горем, что его нельзя было разделить: в нём смешались скорбь каждого йотуна, который когда-либо отдавал ребенка боли и опасностям взрослой жизни, и гордость за то, что сын стал воином и мужчиной и больше не ощущал за своей спиной отцовской руки.

— Мой ребёнок мёртв, — холодный голос Лафея дрогнул, в интонации послышалась горечь и пережитое страдание. — Перед вами Локи Лафейсон. Вы узнаёте моего ребёнка?

— Нет, Король, не узнаём! — ответил хор голосов.

— Кого вы узнаёте, воины?

— Мы узнаём Локи Лафейсона. Когда-то он был твоим ребёнком. А теперь мы говорим, что он — один из нас!

Оглушительный, возвышенный рёв огласил зал, достигнув высоких потолков, заставив задрожать и запеть тонкие, как кинжалы, ледяные сталактиты.

Лафей склонил голову и очистил лезвие от крови, а затем поднял руку, призывая к тишине.

— А теперь, мои верные лорды, я хочу, чтобы каждый из вас присягнул на верность вашему Принцу и моему наследнику.

Поначалу никто из хримтурсов не шевельнулся. На их лицах были написаны озадаченность и растерянность. Ещё никогда за всю историю существования Утгарда лорды не присягали другому господину, когда первый был жив и находился у власти. С точки зрения воина это было совершенно неприемлемо, ведь у каждого из них была лишь одна честь, и один раз присягнув, второй раз делать это они не собирались.

Король нахмурился. Густые брови грозно сошлись к переносице.

— Ради блага Утгарда и по моему приказу вы поклянётесь в верности Принцу, — Лафей почувствовал удушающую ярость. — А если кто-то попробует уклониться от принесения клятвы, я лично притащу его к ногам своего сына. Отступников я лично лишу жизни, если вы заставите меня так поступить.

Назревал конфликт, и Локи совершенно не хотелось стать причиной ссоры своего отца с его вассалами. Среди тех лордов, которых он успел близко узнать, были те, кто с радостью приняли бы смерть — причём не только свою, но и собственных сыновей — скорее, чем унижение своей гордости. И Локи не сомневался, что и остальные вылупились из того же яйца.

Воцарилась мёртвая тишина, словно чары замкнули уста всем присутствующим.

Внезапно в голове принца мелькнула безумная мысль. Он должен показать всем нечто, что заставит их преклонить перед ним колени. Для этого ему придётся использовать все те знания о йотунской магии, что он по крупицам собирал из толстых, древних томов в секретной секции библиотеки Асгарда, что почерпнул из уроков Ангрбоды и Книги Йотунов, подаренной ему наездником дракона. Эта мысль зрела в его мозгу с тех пор, как он узнал, каким образом был создан Ларец Вечных Зим — с помощью колдовства, крови и тёмной магии. Локи понимал, что затея рискованная, и у него может ничего не получиться, но попробовать стоило.

— Я должен доказать, что вы можете мне доверять, — громко произнёс он и медленно двинулся к выходу сквозь расступившихся воинов.

— Локи! — окликнул его отец, но принц не обернулся, спускаясь по ступеням гробницы.

Лафей и лорды в молчании последовали за ним.

Юноша подошёл к лежавшей мёртвой туше оленя и опустился возле него на колени. Резко вскинув верх правую руку, он призвал новую силу, живущую под его холодной кожей, и в его ладони сверкнул нож. Маленькое острое лезвие вонзилось в изгиб груди животного. Первый надрез, чистый и точный, рассёк кожу. Второй был глубже, отсек мускулы от пустых промерзших костей. Руки Принца окрасились красным. Локи вырвал сердце из пещеры рёбер и поднял над головой, демонстрируя его ничего не понимающим зрителям.

Король с тревогой смотрел на сына.

— Вот сердце, — громко крикнул юноша. — Чистое сердце прекрасного существа, в чьём образе воплотилась вся суровая красота этой земли. Утгард оплакивает его утрату также, как и вы оплакиваете утрату Ларца Вечных Зим. Я попробую повторить то, что было сделано много миллениумов назад. Это будет не Ларец, но нечто, созданное по его образу и подобию.

Хримтурсы недоверчиво слушали принца, переглядываясь между собой.

Лафей дёрнулся было к сыну, и на какое-то мгновение Локи испугался, что отец прервёт его отчаянную попытку и попросту не даст осуществить задуманное из страха, что сын опозорится и будет выглядеть жалко в глазах его лордов. Но к его облегчению Король пересилил в Лафее отца.

Локи встал на колени и тонким лезвием своего кинжала вырезал в промерзшей земле ямку с острыми, чёткими краями. Опустив в ямку сердце животного, он тем же ножом нарисовал на снегу круг, а затем начал вырезать по окружности древние руны — странные, манящие формы, что казались живыми под его ловким клинком.

Воины наблюдали за ним заинтересованно и осторожно.

Покончив с рунами, царевич сделал быстрый тонкий надрез на своём запястье и окропил руны кровью, а затем плавно развёл руки в стороны, поднял лицо к небу и закрыв глаза, заговорил. Под влиянием заклинания руны засветились и словно задышали. Они начали петь и переплетаться, кружась над поверхностью. Сердце согрелось и ожило в земле, начало прорастать воплощённой в истинную форму магией. В глубине вырытой в земле ямки заплясало маленькое оранжевое пламя. Оно не обжигало, но дарило ровное тепло.

Локи продолжал читать заклинание, и грунт вокруг ямки постепенно оттаивал, неуклонно увеличивая свою площадь и прогреваясь. А ещё через несколько мгновений пораженный Лафей упал на колени, с благоговением любуясь маленьким проклюнувшимся зелёным ростком — давно замёрзшее, превратившееся в камень семечко, когда-то так и не взошедшее, проснулось и ожило. И упорно пробивало себе путь наверх — к теплу и свету.

Минута тишины — и вопль восторга огласил окрестные скалы и леса. Хримтурсы смотрели на принца, как на своего спасителя.

Юноша медленно обернулся к замершим воинам. На обращенных к небу кончиках его пальцев внезапно сверкнули голубоватые искры, взвились, завернулись в спираль, опали и вдруг вспыхнули ослепительно-ярким золотым пламенем, взметнувшимся вверх.

Локи счастливо рассмеялся. Он наслаждался ощущением свободы и силы. Магия пела в его венах, гудела, шелестя мириадами невидимых льдинок, кружащихся в неостановимом танце.

Грациозным взмахом он перебросил жидкий огонь из одной руки в другую, подбросил вверх, как мячик, поймав на кончик сапога, роняющий жидкие капли света, сгусток энергии и снова подбросил вверх, подхватив плавным, кошачьи пассом.

Воины замерли. Было столь странно видеть, как Принц Льда призывает огонь и тепло. В едином порыве благоговейного трепета они преклонили колено перед своим новым Повелителем.

Царевич принял это проявление почтения и покорности с яркой, переполняющей радостью, с гордостью и глубоким признанием. Это было даже больше, чем он надеялся завоевать для себя.

Король смотрел на юношу, и в его алых глазах ярко горело всё то, что он никогда ранее не отважился бы показать при свете дня: гордость, невиданная им доселе любовь и... страх. Как далеко простирается сила любимого сына? Как глубоки корни его магии, способной сделать Локи всем и ничем? И какова будет цена за знание? Лафею, как никому другому было известно, что не бывает выигрыша без потерь.

Глава 20. Возвращение

«Выходит, судьба — это не тот путь,

который предопределён,

а тот, что мы выбираем для себя сами»

Мегамозг (Megamind)

Саунд: Sieben «Loki»

1

Всю ночь хримтурсы ели и пировали вокруг костров. Выпитый зимний эль, и сытная еда излечили их плоть, сняли многодневное напряжение, затуманили мозг и спутали мысли. Сидя на подогнутых ногах и раскачиваясь из стороны в сторону, мужчины запели монотонную и бесконечно долгую песнь о том, как безумно длинна ночь, как однообразна ледяная равнина в этом царстве холода и тьмы. Это была песня о Йотунхейме во всех его обличьях. В ней было всё – скорбное завывание северного ветра над бескрайним зеркалом белой равнины, стон земли, гром сталкивающихся льдов и тоскливый вой голодных волков. Она текла волнами, поднимаясь острыми пиками скорби, отражая тысячи и тысячи циклов жизни и смерти тех, кто лежал под этими скалистыми курганами.

Опустив голову, Локи смотрел на танцующие языки огня, словно загипнотизированный его бесконечными мимолётными формами, и внимательно вслушивался в слова древнего йотунского наречия. Волосы практически полностью заслонили его лицо, черными прядями расчертив бледно-голубую кожу. Когда голоса поющих умолкли, он обернулся к Лафею, нервно заправив за ухо непослушную прядь, упавшую ему на глаза.

– Скажи, отец, есть ли причина тому, что все ваши песни столь полны горечи и печали? Есть ли у хримтурсов песни о счастье?

– У меня нет для тебя хорошего ответа, – после недолгого раздумья, ответил Король. – Мы стали сильными в наших страданиях, научились выживать в невыносимых условиях. А счастье… оно столь кратковременно. Оно тает также быстро, как облачко пара от собственного дыхания. Как можно довериться тому, что живёт столь недолго? Нет, счастье не для нас, не для древних богов. Оно для низших существ. Ты помнишь, что сказал великий Имир? Нет печали без радости, нет мира без войны, нет смерти без жизни – это путь Вселенной, и это наш путь также.

На лице Локи застыло выражении досады и недоумения. Он вновь отвернулся, вперив упрямый взгляд прищуренных глаз на пламя костра. По нахмуренному лбу протянулся ряд из тонких морщинок.

Лафей чувствовал, как в юноше растёт напряжение – он по-прежнему сидел ровно, не двигаясь, но всё же – оно исходило от него волнами. У него мелькнула мысль, будто сын намерен подняться и пройтись, чтобы избавиться от внутреннего дискомфорта, который, казалось, не оставлял его никогда. Но Локи не сдвинулся с места.

Принцу припомнились слова суровой Верданди, клеймом впечатавшиеся в его память: «Судьба – не приговор, она может измениться, и события меняют свой ход. У каждого есть долг, с которым он приходит в жизнь, но каждый решает сам: следовать ему или пытаться противостоять».

– Этот путь не для меня, – лицо Локи разгладилось, но не в успокоении, а в бесстрастности – одной из многочисленных масок, за которыми у него вошло в привычку прятать себя. – Я свободен от предрассудков, навязанных вам вашими великими предками, и не намерен выживать, ожидая, когда время и пыль принесут мне то, о чем мечтаю. Я намерен процветать и побеждать.

Лафей пристально смотрел на сына, в глазах которого плясали золотые отблески огня, и поражался произошедшим в нём переменам. Где былая язвительность? Где высокомерие? Где колючий взгляд и отдающая грубостью скрытность? От них не осталось и следа. Лишь собранность и спокойствие. Неужели демоны, терзавшие ядом его сердце, ослабили свою мертвую хватку? Неужели выпустили из ледяных когтей истерзанное вопросами сознание?

– Свобода есть величайшая ложь, – грустно произнёс Король. – Её нет, Локи, тебе ли не знать. Наша судьба давно предопределена, и ни ты, ни я, никто другой ничего не можем с этим поделать. В тебе дремлет небывалая сила, мой мальчик, но ты лишь в начале своего пути, предначертанного тебе богинями судьбы. Всё случается по воле Норн. Они любят испытывать нас. Иначе, как им понять, кто из нас, чего достоин?

Локи поджал губы – бесспорный знак его затяжных раздумий. Он чуть склонил голову набок, и Лафей увидел, как сын уходит в себя, погружаясь в одному ему известные воспоминания. Его взгляд по-прежнему был невидящим, провалившимся.

Фатальная убеждённость хримтурсов в том, что всё предрешено, их отрицание возможности повлиять на судьбу и нежелание нести ответственность за собственную жизнь, были чужды мятежной натуре принца. Дитя ледяных великанов, застывших в своих упрямых заблуждениях, он вырос среди деятельных асов, и с детства был вынужден приспосабливаться к их рамкам, правилам и морали – всему тому, чем окружали себя жители золотого Асгарда с тем, чтобы их жизнь двигалась только вперед, а не растекалась в разные стороны. Благодаря этому Локи развил в себе ловкость ума, хитрость, самобытное мышление и интуицию, что выгодно отличало его как от асов, так и от йотунов. Но с другой стороны, именно поэтому принц часто чувствовал себя чужаком среди представителей обоих миров, что вызывало в нём злость и нередко – отчаяние.

– Я буду действовать лишь по собственным законам, не так, как это делают другие, – прежнее раздражение вернулось к нему и вновь завладело им, покрыв его не кожей, но бронёй. – Я буду нарушать существующий порядок, переворачивать чужое понимание вещей вверх дном. Хаос – это непокорность. А в этом мне нет равных.

Король вздохнул и с грустью покачал головой. Он видел в Локи ту же несгибаемую решительность, что в молодости принесла ему самому множество проблем и врагов. Норны – ревнивые существа, и их гнев становится жестоким, когда кто-либо осмеливается наступать на их нити, прядить или развязать их. Ему следовало бы сожалеть об этом, но Лафей давно понял, что сожаление – чувство, сковывающее сильнее цепей, сбросить которые вдвое тяжелее любых оков. А он не желал сыну быть скованным подобной цепью.

2

«Человек ревнив не тогда, когда любит, а когда хочет быть любимым»

Бенджамин Джонсон

Саунд: Eivor «Trollabundin»

Они покинули лагерь, когда первая полоска ранней зари окрасила небо, и на горизонте забрезжил ярко-розовый рассвет. Длинная гремящая река волков и их всадников полилась меж крутых склонов долины и острых сверкающих башен из чёрного базальта. Обратный путь разительно отличался от долгого путешествия между двадцатью Домами Утгарда и был заполнен радостью, свободой и удовлетворением. Уставшие волки словно обрели второе дыхание и летели по снежной равнине, словно пущенные из лука стрелы.

Для Локи эта скачка была свободной и лёгкой, словно с его шеи сняли тяжёлый камень. Свист ветра, стон земли под мощными волчьими лапами и резкие выкрики хримтурсов музыкой звучали в его ушах.

Сорок пятый, с начала их путешествия, восход Ночного Светила застал их въезжающими в высокие врата Первого Дома Зимы.

Король спешился и, ласково потрепав Хати по густой холке, передал его подбежавшим слугам, которые повели волка на отдых.

Локи спрыгнул с широкой спины Гарма и дружески погладил по жёсткому меху. Прощаясь, зверь подсунул голову ему под руку и тихонько толкнулся холодным носом в ладонь. Пришлось долго чесать его между острыми ушами. И только после этого Гарм, благодарно боднув принца лбом в плечо, забавно сморщил нос, оскалив в улыбке белые острые зубы, и развернувшись, потрусил вслед за братом.

Охватившее принца облегчение было столь велико, что он, казалось, чувствовал его вкус. Вместе с отцом, закончившим раздавать последние указания своим лордам, он вошёл под своды Первого Дома. Чувствуя невероятную усталость после долгой скачки, Локи шагал вслед за Лафеем, уже ставшими знакомыми, длинными, извилистыми коридорами, мечтая поскорее оказаться в своих покоях, упасть на мягкое ложе, застеленное шелковистыми шкурами, и уснуть. Они уже переступили порог тронной залы, когда принц чуть не налетел на внезапно остановившегося Короля.

Лафей издал короткий неопределенный звук, не имеющий ничего общего ни с одним словом, но скрывающий в себе столько смысла, сколько не присутствовало ни в одном, известном Локи, крепком йотунском афоризме. Он выглянул из-за спины отца и остолбенел.

Стояла полночь, и в зале царил полумрак. В светильниках из черного железа мерцало холодное голубовато-белое пламя. Столп лунного света, льющийся через круглое окно в куполообразном потолке, пронзал царивший сумрак, освещая королевский престол и испещрённый круговой мозаикой пол вокруг него.

В изножье трона, на подставке, предназначенной для ног, удобно расположилась босая, простоволосая Ангрбода, одетая в длинную нижнюю юбку и тонкую льняную рубаху с широким круглым вырезом, открывающим смуглые плечи. Прикрыв веки и раскачиваясь из стороны в сторону, низким, гортанным голосом она распевала какую-то песню, отбивая ладонями по холодному камню неспешный четырёхтактный ритм, одной ей известной мелодии. Многочисленные металлические браслеты на её запястьях позвякивали в такт.

Отец и сын застыли в дверях, заворожённые открывшимся зрелищем. Глубокий, чувственный голос колдуньи, эхом отражаясь от ледяных стен, взлетал к потолку, окутывая сознание мужчин мягкими волшебными чарами. Его бархатистые, ласкающие слух звуки, прорезающиеся в окончании фраз чуть рычащими согласными, будоражили кровь, которая, вскипая в венах, шумела в висках, заставляя сердце томительно сжиматься в груди и, в следующий момент, жарко вспыхивать от острых, губительных эмоций.

Время словно замедлилось. Даже воздух, пронизанный этими магическими звуками, казалось, стал вязким, теплым, словно густая патока, и с трудом проникал в горящие легкие.

Голова у Локи закружилась, мысли заволокло лёгкой дымкой, глаза сами собой закрылись. В окутанном безупречно-коварной магией сознании возникло нестирающееся воспоминание, бессонницей преследующее его по ночам: бархатная кожа и радужные глаза, почерневшие от тёмного огня, сбитое дыхание и побагровевшие, чуть приоткрытые уста – Ангрбода, льнущая к его рукам, доводящая до безумия своими прикосновениями и жалящими поцелуями. Его мучительная тайна, спрятанная глубоко в сердце. Угрызения злорадной совести, насмешливо разводящей руками, когда его принципы трещали по швам, капитулируя перед исступлёнными желаниями.

– Какого Сурта! – резкий голос Лафея вернул Локи из дразнящих воспоминаний в холодную реальность.

Время вновь ускорило свой бег. Омут воспоминаний неохотно отпустил потревоженную память.

Судорожно сглотнув липкий ком в горле, Локи повернулся к отцу, пытаясь найти подходящие к моменту слова. Но увидев выражение его лица, и проследив за направлением взгляда Лафея, тут же захлопнул рот, проглотив так и не сказанную фразу и чуть не прикусив кончик языка.

– Хелевы чертоги...

В центре мозаичного круга, на который падал луч ночного светила, танцевал юный Старли, облачённый в одну набедренную повязку. Серебристый свет обтекал гибкую, стройную фигуру юноши, отчего чудилось, что он весь светится. Старли двигался медленно, движения были мягкими и плавными и напоминали языки огня, находящегося в постоянном движении. Тёмные, непокорные волосы мягко струились по обнажённым плечам, обрамляя треугольное лицо, с крепко зажмуренными то ли в удовольствии, то ли в сосредоточенности, глазами. Расслабленно приоткрытые губы застыли в блаженной улыбке. Мальчишка то вскидывал кверху руки, смыкая их крестом у тонких запястий, то, едва уловимо качнув бёдрами, разводил их в стороны, ударяя об пол босыми пятками и прищелкивая пальцами. Его ноги выписывали замысловатые узоры на ледяном полу, каждым выпадом и шагом четко попадая в такт, отбиваемый ладонями Ангрбоды. Ни одного неуклюжего, неловкого движения, ни одной осечки, непродуманного повтора или неуверенной паузы. В каждом взмахе его рук, в каждом изгибе тела царило изящество и исключительная грация, тем более удивительная для такого худого, угловатого парня. Внезапно темп мелодии стал ускоряться, и повороты и жесты Старли стали более резкими, быстрыми и всё меньше походили на предыдущий изящный танец. Это было уже нечто дикарское разудалое, напоминающее одновременно грубые ритуальные прыжки и подскоки троллей, и боевые танцы гномов. Подхваченный этим безумием, он двигался по кругу, выбивая барабанную дробь голыми пятками, всё более ускоряясь и наконец, упал на колени, продолжая ритмичные движения руками и торсом.

Достигнув апогея, юноша рухнул на пол лицом вниз. Песня оборвалась, разбившись о стены залы отголосками чарующих нот. Это произошло настолько внезапно, что наблюдавшие за этим невероятным действом Лафей и Локи невольно вздрогнули.

На несколько мгновений в зале повисла звенящая тишина, а спустя несколько секунд с треском разорвалась громкими аплодисментами, громогласно пролетевшими по залу.

Оглянувшись на источник внезапного звука, и увидев, кто стал свидетелем его безудержной пляски, юный танцор мгновенно вскочил, словно подброшенный пружиной, и, по своему обыкновению, упал на одно колено перед своим Королём, низко склонив голову. Даже издалека было видно, как дрожат его плечи.

Не переставая медленно хлопать в ладоши, выражая не то восхищение, не то иронию, Лафей с мрачным видом двинулся к застывшей, словно сосулька, фигуре своего воспитанника.

Локи потряс головой, отгоняя остатки наваждения, и зашагал следом за отцом. Подойдя ближе, он увидел валяющуюся на мозаичном полу доску от хнефатафла, рассыпанные в беспорядке фигуры, два полупустых серебряных кубка и пузатую бутыль из синего стекла, в недрах которой мерцала густая жидкость. На широких ступенях, ведущих к отцовскому трону, он заметил кожаные штаны и сандалии с длинными шнурками, явно принадлежавшие Старли.

– Весьма талантливо, весьма, – ехидно произнёс Лафей, подходя к застывшему в страхе юному танцору. – Оказывается ты у нас мастер не только косички заплетать. Должно быть, норны что-то напутали в своей пряже, определяя твою судьбу. Тебе бы следовало родиться девчонкой. Было бы больше толку.

От ядовитых слов Короля мальчишка как-то сразу весь сжался и ещё ниже опустил голову. Он то краснел, то бледнел, пройдя все оттенки цветов от голубого до фиолетового.

– Итак, позвольте поинтересоваться, что за балаган вы устроили в моем тронном зале? – спросил Король тоном, каким обычно обращаются к нерадивым детям, учинившим в комнате беспорядок.

Несмотря на строгий тон и грозно сведённые к переносице брови, глубоко посаженные глаза Лафея щурились, мастерски маскируя улыбку, которая так и рвалась наружу, заставляя подрагивать уголки сжатых губ.

На Ангрбоду слова Короля не произвели никакого впечатления, и она продолжала расслабленно сидеть у трона, нахально рассматривая незваных гостей, так некстати прервавших их представление.

– Я жду ответа!

– Я, между прочим, тоже жду, – наконец подала голос колдунья. – Вас! Бросили меня тут Хель знает на сколько дней и ночей. Я уже сбилась со счёта и чуть не сдохла от скуки в твоих ледяных чертогах! Спасибо Старли – только он меня и развлекал.

– Неплохое ты нашла себе развлечения, – насмешливым тоном произнёс Лафей, кивнув на дрожащего хримтурса. – Вовлекаешь мальчишку в непотребное дело? Я видел подобные танцы, их танцевали шаманы севера, проводя свои ритуалы. Однажды я даже стал свидетелем того, как один из них под конец танца лишился чувств, да так и не очнулся – его душа осталась в другом мире.

– Меня никто не вовлекал! – осмелев, вступился за колдунью юноша, высунув острый нос из завесы своих волос. – Я сам попросил. Это просто... часть урока...

– Урока? – Король поднял с пола бутыль с остатками неизвестного напитка и поднеся к носу, понюхал. – Что-то я не припомню, чтобы пьянство входило в программу твоего обучения. Какой позор!

Он передал бутылку стоявшему рядом Локи, который медленно приходил в себя после увиденного. Приняв бутыль из рук отца, он машинально поднёс её к губам, не глядя, отхлебнул из горла и тут же, поперхнувшись, уткнулся носом в сгиб локтя. Из глаз его брызнули слёзы, дыхание перехватило: Локи показалось, что он хлебнул кипятка, настоянного на крапиве и остром перце, и закусил раскалёнными гвоздями. В голове тут же помутилось, а пол поплыл из-под ног. Бутыль выскользнула из ослабевших пальцев и с гулким звоном прокатилась по мрамору пола, оставляя за собой влажный ультрамариновый след.

– Что это за адское зелье? – еле отдышавшись, хрипло спросил Локи, утирая выступившие на глазах слёзы и стараясь вернуть утраченное равновесие.

– Ринкол, – как бы между делом пояснил Лафей. – Огненный ликёр хримтурсов. Одна рюмка способна завалить взрослого воина, если только он не уроженец Йотунхейма. А эти двое умудрились полбутылки вылакать.

– Я думал, самый крепкий напиток у хримтурсов – зимний эль.

– Отнюдь. Ринкол сейчас – большая редкость. Его делали в те времена, когда наша земля ещё не была скована вечными льдами. Из снежного винограда, росшего в самых труднодоступных местах. Он стоил целое состояние.

– Кстати, – Лафей вновь посмотрел на Ангрбоду, делавшую вид, что разговор её не касается. – Где вы его взяли? Последние несколько бутылок ринкола хранятся в дворцовом винном погребе. И насколько я знаю, он закрыт на замок, разве нет?

Вопрос Короля вызвал наверху презрительное фырканье.

– Умоляю... – насмешливо протянула колдунья. – Когда это меня останавливали замки?

– Но это не простые замки, – снова нахмурился Лафей. – Они закрыты заклинанием, а колдовать в этих стенах ты не можешь.

И тут же обернулся к застывшему, словно сталактит, Старли.

– Признавайся, – голосом, не предвещавшим ничего хорошего, спросил он нерадивого воспитанника. – Твоя работа?!

Старли дёрнулся и тут же застыл с таким видом, словно мечтал закопаться и крышкой гроба прикрыться для надёжности.

– Не пугай мальчика, – вступилась за него Ангрбода, поднимаясь со своего места и осторожно ступая босой ногой на скользкую ступеньку. – Он не виноват. Он мне проиграл, и я заставила его открыть замок. Проигравший обязан отдать свой долг. Это дело чести, – важно закончила она, медленно спускаясь по ступеням.

На последней из них владычица Ярнвида внезапно покачнулась, наступив на подол длинной юбки и, потеряв равновесие, едва кубарем не скатилась прямо в объятия принца.

Локи, мрачно наблюдавший за её передвижениями, уберёг не совсем трезвую деву от падения. Сильные руки вовремя схватили колдунью за плечи.

– Проклятье, Ангрбода, – приглушённо рыкнув, произнёс он, поправляя соскользнувшую с девичьего плеча рубашку. – Да ты пьяна, как цверг.

– Объясняю... – важно произнесла Ангрбода, отстраняя от себя Локи и принимая величественную позу, пытаясь сфокусировать взгляд на его лице. – Всё, чем мы здесь занимались, входит в программу обучения мальчишки, даже если может показаться странным для непосвящённых.

Невооружённым глазом было видно, что хозяйка Волков находится под воздействием того самого злосчастного огненного ликёра.

– И чему же ты научила этого мальчишку, не считая азартных игр, диких танцев и употребления напитка, способного такому хлюпику, как Старли – и вовсе выжечь все внутренности? – ехидно спросил Лафей.

– Я вовсе не хлюпик, – вяло попытался обидеться Старли, но встретившись с взглядом своего наставника и короля, вжал голову в плечи.

– Да прекрати ты уже коленями полы натирать! Они здесь и без твоих усилий чистые, – рявкнул Король, которому блеяние нетрезвого воспитанника начало действовать на нервы.

Эхо грозного лафеевского голоса взлетело к потолку и отразилось от стен. Перепуганная стража влетела в тронный зал с мечами наголо. Владыка мановением руки успокоил воинов и отправил обратно.

– Нервная нынче стража пошла, однако.

Старли лишь снова побледнел, но с колен не встал, почти превратившись в собственное надгробие.

– Вообще-то мы играли в хнефатафл, а это не азартная игра, – снова подала голос Ангрбода. – Она отлично развивает память и способности будущего воина в плане стратегии и тактики ведения боя. Ты ведь хочешь стать воином, верно, Старли? – спросила она тоном, каким обычно объясняют очевидные факты неразумным детям, наклоняясь к понурившемуся юноше, стоявшему с видом щенка, обделавшегося при всём честном народе.

– Более всего на свете, моя сиятельная госпожа, – оживился тот и горячо закивал головой, поднимая заблестевшие от восторга глаза на колдунью и поднося к губам подол её юбки.

У Локи непроизвольно дёрнулась щека, и ему очень захотелось стукнуть мальчишку чем-нибудь тяжёлым. В алых глазах снова заплясало недоброе пламя.

– И что же вы ставили на кон? – с максимальной заинтересованностью в голосе спросил Локи.

Он был зол, как аспид. Нет, он был в бешенстве. Наваждение, навеянное волшебным пением Ангрбоды, развеялось, и теперь он смотрел на хмельную, полуодетую, взлохмаченную ведьму и чувствовал, что банально ревнует её к этому полуголому мальчишке, испуганно скорчившемуся у её ног, и которого, судя по всему, она успела сбить с пути истинного.

– Жела-а-а-ни-и-е, – растягивая гласные, томно произнесла колдунья и добавила, выдёргивая подол у несостоявшегося воина. – Ну, хватит жевать мои юбки.

– Ясно, – голос Локи угрожающе сочился кислотой и желчью. – А что означало это непотребство, свидетелями которого мы невольно стали?

– Всего лишь то, что этот юнец отвратительно играет, но отлично танцует, – на щеках Ангрбоды – то ли от хмеля, то ли от воспоминаний проступил бледно-розовый пятнистый румянец, непривычно игравший краской на извечно бледной коже.

– А почему он танцевал почти голый?! – выдохнул принц, хрипло ругнувшись себе под нос и чувствуя, как магия рвется наружу, острыми искрами покалывая кончики пальцев.

– А это тоже было моё желание, – лукаво прищуренные глаза колдуньи смотрели на него то ли с усмешкой, то ли с вызовом.

Вибрирующие от магии пальцы непроизвольно сжались в кулаки, и валяющаяся рядом бутылка ринкола с громким треском разлетелась на мелкие осколки, со звоном рассыпавшиеся по полу.

Старли подпрыгнул, словно его ужалил скорпион и бросился вон из зала, словно за ним гналась Дикая Охота. Вслед ему полетели кожаные штаны и сандалии, сдобренные хорошим ледяным заклинанием. К счастью для мальчишки, Локи промазал, и ледышка со звоном разбилась о косяк дверей, обдав удирающую фигуру мелкими осколками.

Лафей, деликатно стоявший в сторонке, исподтишка наслаждаясь представлением, поднял глаза кверху, словно решил попросить кого-то о ниспослании ему терпения.

Застонав, Локи прикрыл лицо руками и потер пальцами переносицу: контролировать себя в этой ситуации оказалось довольно сложно.

– Какой-то ты раздражительный, – заботливо произнесла Ангрбода. – Настроение плохое? Настоечки бы попил на ночь, что ли?

На губах колдуньи гуляла беззаботная, дразняще-притягательная улыбка. В один момент Локи показалось, что на её лице промелькнуло какое-то задумчивое, тоскливо-ласковое выражение, но наваждение длилось не больше мгновения – Ангрбода мигнула, губы сложились в ехидную ухмылку, а бронзовые глаза оживленно, почти восторженно заблестели расплавленным золотом в смолянисто-черной окантовке ресниц.

Шалость удалась.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

ПОЯСНЕНИЯ АВТОРА:

* Ринкол - чрезвычайно крепкий, густой алкогольный напиток, упоминающийся в компьютерной игре Mass Effect2 в жанре ролевого боевика.

* Хнефатафл или тафл (правильнее звучит как «неватафелё) – настольная игра, напоминающая современные шахматы, известная викингам ещё до распространения шахмат. Овладение навыками играть в неё входило в своеобразный кодекс обязательных умений людей того времени, наряду с владением оружием и чтением.

Глава 21. Не бывает сказок наяву

«...дай нам любви немного.

Нам всегда её не хватало...»

Саунд: Falluiah – «Give us a little love»

1.

В то утро, когда королевская кавалькада неслась заснеженными просторами к замку, Ангрбода, худая и взъерошенная, точно кошка, которую только что насильно искупали, сидела на краешке кровати в отведённых ей скромных покоях, нервно комкая длинными пальцами ткань простыни и глядя перед собой ничего не выражающим взглядом. Глаза её, ставшие почти чёрными от бессонной ночи и тяжких дум, безжизненно смотрели в стену перед собой. Лихорадочный румянец играл на щеках, оттеняя меловую бледность худого, остроскулого лица.

Взгляд Ангрбоды упал на валяющиеся на полу кости волка и ворона с вырезанными на них рунами: Беркана – Уруз – Ингуз*. Выпавшие руны лишь подтверждали то, что колдунья уже и сама знала. Она больше не одна.

Как такое вообще возможно? Об этом хозяйка волчьего племени, пусть и умудренная опытом прожитых тысячелетий, до сих пор не задумывалась никогда. Мысли неслись, опережая друг друга. Она как-то пыталась связать воедино два общеизвестных факта: если бог или богиня не захотят, то дитя не будет зачато, а также то, что такие, как она, вообще без надлежащих ритуалов не могут иметь детей. Получалось из рук вон плохо.

Ангрбода проклинала все Девять миров, один за другим, и самые злые проклятия слала Локи – ведь он так нужен был ей сейчас, а его не было рядом.

«Что я ему скажу? – в отчаянии думала она. – Знаешь, милый, я не понимаю, как так получилось, может, ты мне расскажешь? А может, и не нужно ему ничего знать?»

Тяжело вздохнув, колдунья встала с широкого ложа, кое-как оделась, нехотя расчесала длинные волосы, небрежно сколов их на затылке длинной шпилькой, и вышла в коридор, где немедленно наткнулась на черноволосого мальчишку с длинным острым носом, держащего в руках поднос с едой. От запаха пищи её слегка затошнило.

– Послушай, Старли, – вяло проговорила она. – Я не буду сегодня завтракать. Может, у тебя найдётся что-то выпить? И желательно покрепче.

2.

Локи ворвался в свою комнату и мешком рухнул на кровать. Ему было просто необходимо успокоиться и привести мысли в порядок. Всю усталость как рукой сняло. В груди расплавленной жаркой лавой растекалось раздражение. Ему хотелось собственными руками придушить эту несносную колдунью. Локи бесило в ней всё: хриплый низкий голос, которым она выдохнула ему в лицо своё горячее, обжигающее губы «желаааание»; её движения – раскованные, вальяжные; плавно покачивающиеся при каждом шаге бёдра; нахальные, кажущиеся в полумраке чёрными, глаза; вызывающе-ехидный взгляд из-под длинных, отбрасывающих тени на щёки, ресниц.

Локи сел на ложе, обхватив голову руками, вдавливая ладони в виски и вернул себе привычный асгардский облик. Холод сразу дал о себе знать, пробравшись под одежду из тонких шкур и растёкшись по груди.

Царевич быстро нарисовал в воздухе раскалённо-багряную руну Кеназ*, подтолкнув её к холодному нутру огромного камина. Послушная воле своего хозяина, огненнобокая Кеназ лизнула своим раздвоенным языком сложенные в топке дрова, и весёлые язычки пламени побежали вверх, жадно пожирая сухую древесину.

Юноша протянул руку к огню, и на ладони тут же затанцевало пламя. Он сжал пальцы в кулак и вскочив, заметался по комнате, как раненый зверь. Впрочем, почему, как? Именно так он себя и чувствовал – раненым и уязвлённым. Проклятая ведьма! Сегодня она перешла все границы, и его сердце требовало мести, страшной и коварной. Вот только, чтобы такое придумать?

Внезапно за дверью послышался какой-то шорох, а затем раздался тихий стук, словно кто-то только и ждал, когда он проявит себя, чутко прислушиваясь к тому, что происходит внутри.

Локи поморщился.

- Отец, не сейчас! У меня нет ни желания, ни настроения разговаривать! – выкрикнул он, убеждённый, что это Лафей пришёл читать ему нравоучения.

Тук-тук-тук.

Стук повторился уже более настойчиво.

Пытаясь подавить растущее раздражение, Локи резко распахнул дверь и тут же захлопнул её обратно, витиевато выругавшись.

Тук-тук-тук.

– Да чтоб тебя!

Он обречённо вздохнул и открыл дверь.

На пороге с невозмутимой улыбкой стояла Ангрбода, держа в руках бутылку вина.

«Зараза, – хмуро констатировал про себя принц».

– О, Локи! Я так и знала, что ты ещё не спишь. Позволишь войти? – колдунья наклонилась и, поправив складки пышной юбки, попыталась протиснуться между дверью и принцем, не дожидаясь, когда последний вспомнит о долге хозяина и пригласит войти.

Локи закатил глаза, но выставлять нахальную гостью за двери не стал.

Ангрбода бесцеремонно вошла в комнату и огляделась вокруг.

– А у тебя здесь уютно, – улыбнулась дева, но заработала в ответ лишь мрачный взгляд.

Лицо принца непроизвольно дернулось и скривилось с выражением откровенной досады.

– Зачем пришла? – невежливо спросил он, послав ко всем демонам элементарные правила приличия.

Локи был мрачен и напряжён. Сведённые к переносице брови делали его похожим на древнего старика, раздражённого внезапным визитом. Потемневшие и запавшие глаза смотрели недобро.

Ангрбода проглотила почти оскорбительное поведение царевича и, молча поставив на стол принесённую бутыль вина, не торопясь разлила по бокалам тягучий жёлто-зелёный напиток. Затем также, без слов, подошла к нахохлившемуся, взъерошенному принцу и сунула ему в руки бокал, а второй рассеянно поднесла к губам, и сделав маленький глоток, наконец произнесла:

– Поговорить.

Локи изумлённо поднял брови, в который раз удивляясь бесцеремонности своей гостьи.

– Говори, – ровным голосом произнёс он, а сам отвернулся к окну, глядя, как зима заносит снегом этот застывший мир.

– Ты не слишком любезен.

– Я сегодня никого не ждал.

– Такие, как я, обычно приходят без приглашений.

– Тем больше поводов тебя не впускать. Но, уж коли вошла – говори.

Ангрбода набрала побольше воздуха и выдохнула:

– Я скучала.

Только теперь Локи наконец-то соизволил глянуть через плечо, но промолчал. Ссориться вдруг расхотелось.

Колдунья бесцельно крутила в руках бокал с вином, собираясь с мыслями, и чувствовала, как к горлу её подкатывает комок. Внезапно она всхлипнула и, выронив бокал, упала в кресло, закрыв ладонями лицо, не в силах сдержать рвущиеся наружу рыдания.

Одним прыжком принц оказался рядом, рванул на себя скорчившееся тело, прижал, испуганно разгребая ладонью свесившиеся на лицо волосы.

– Ангрбода! Что с тобой? Посмотри на меня, Ангрбода!

Локи держал её в объятиях, укачивая, словно малого ребенка, пока она давилась рыданиями. Прикосновения мужчины были другими, непривычными — мягкими, успокаивающими, полными баюкающей нежности, которая так запомнилась ей по той, самой первой ночи, которую колдунья помнила, как не помнила ничего больше: до последнего вздоха, до последнего поцелуя. И сладость его объятий, и качели, подвешенные на звездах, и собственный смех. Тогда она не задумывалась о том, что утром все это полетит к Хель, ведь и его любовь, и его взгляд казались такими настоящими – и все так стремительно рассыпалось в прах.

– Ангрбода, – снова позвал Локи, и что-то было в его голосе такое, что заставило её поднять голову и посмотреть ему в лицо. Он говорил не надменно, не холодно, без надрыва, безо всех своих масок. – Что случилось? Что с тобой?

Притихнувшая дева осторожно, будто ласка, вывернулась из рук царевича. В ушах оглушительно стучало её собственное сердце. Громко. Рвано. И больше ничего. Не было, ни сил, ни слов, ни слез. Она просто смотрела ему в глаза — изумрудные, прозрачные льдинки, в которых было намешано столько всего, что и не разобрать.

– Как тебе сказать... – хрипло начала ведьма и тут же осеклась, осознав, что голос предательски дрожит, что вообще вся она дрожит.

Закрыв лицо руками, Ангрбода подумала:

«Нужно сказать ему все. Сказать — и исчезнуть. И никогда не видеть его больше, будь он проклят».

– Видишь ли, Локи, в ту самую первую ночь, когда я… когда мы с тобой... – она запнулась и через силу продолжила. – Той самой ночью... кое-что произошло. Не знаю, как это случилось. Правда не знаю, может это моё тело с ума сошло, может — твое от перемещений между мирами, это неважно теперь. И до причин, наверное, не докопаться. Главное, это то, что я...

Повисла длинная пауза, во время которой Ангрбода мучительно пыталась произнести одну несчастную фразу, которая упорно застревала в горле. Яркий румянец, разгоравшийся на щеках, лучше всяких слов выдавал чувства, владеющие сейчас её душой. Ей хотелось одновременно закричать в голос, удариться в истерику, что-нибудь разбить и сбежать на край света, чтобы никого и никогда больше не видеть. Локи недвижно сидел рядом, застыв, как статуя, глядя на неё с нехорошим прищуром.

– Скажи, как есть, – наконец произнес он.

Дева сжала ладони в кулаки так, что ногти глубоко вонзились в кожу.

– Думаю... нет, я уверена, что беременна. У нас... Вернее, у меня будет ребенок. Двойня. Не знаю, как это вообще стало возможным, поскольку я, как перворожденная, не могу иметь детей, но видимо мы каким-то образом нарушили законы мироздания, – наконец выдавила она из себя тихим, бесцветным голосом. - На этом все.

В комнате повисла странная, звенящая тишина. Локи сидел, как громом пораженный. Казалось, он забыл, как дышать, пытаясь осознать услышанное. И лишь спустя несколько томительных мгновений медленно наклонился к замершей, словно мраморная статуя, колдунье и тихо, очень тихо, но крайне отчетливо спросил:

– Это не шутка? – по-видимому, принц все еще не мог воспринять новость.

– Нет, – ответила дева, голосом, в котором звучала одна беспросветная грусть. – Не шутка. Я ведьма и женщина, и я чувствую новую жизнь.

– То есть... у меня будет наследник... от тебя?

– Нет, у меня – от тебя. И не наследник, а наследники, их двое, – как можно более безразлично поправила Ангрбода, но против воли в её словах сквозила горькая злость. – Тебя это ни к чему не обязывает. В конце концов, какое тебе до этого дело? Нас с тобой ничего не связывает. Ты свой выбор сделал давно и в него ни я, ни эти дети не входят. Мне больше нечего тебе сказать. Ты волен жить, как хочешь. Так будет лучше для нас обоих. Я больше ничего тебе не должна.

Выслушав Ангрбоду, Локи прищурился. Встав с кресла, он сделал несколько шагов в сторону, и остановившись, круто развернулся к ней. Холодные зеленые глаза тускло блеснули двумя болотными огоньками. Уже хорошо изучившая принца колдунья поняла, что за этим последует.

Чувствуя, как в глубине души разгорается бешеное пламя, маг с хрустом сжал кулаки. Прилив темного гнева, который он всеми силами сдерживал, внезапно оказался гораздо сильнее тех стен, которые он тщательно возводил вокруг него все это время. Сколько трудов было положено на то, чтобы обуздать в себе этот порок, доставшийся ему в наследство от темного племени ледяных великанов, и одной единственной фразы оказалось достаточно, чтобы в этой преграде появилась дыра, в которую тут же хлынули эмоции.

– Вот значит, как, – вкрадчиво произнес он, глядя на замершую колдунью, не моргая, словно змея, гипнотизирующая добычу. –Тебе нечего мне сказать? Зато у меня есть! И я скажу тебе, как такое стало возможным. В тот самый первый раз ты затянула меня в постель, приняв образ дорогой мне девушки. Именно её я мечтал видеть своей женой! И в ту ночь я был не с тобой, я был с ней! Это её я любил. Её целовал и сжимал в объятиях. И да — я хотел, чтобы она понесла от меня той ночью. Я хотел этого больше всего на свете! Но ты обманула меня. Ты заранее все спланировала. Ты присвоила себе то, что тебе не предназначалось. Думала привязать меня к себе таким способом?

Слушая эту гневную тираду, Ангрбода неотрывно смотрела на мага, будто видела его впервые, и глаза её были невыносимо холодны. Лицо вдруг исказилось судорогой боли. Значит вот, что он о ней думает. А на что она надеялась? Что он на радостях бросится ей на шею? В глубине души она понимала, что её собственные слова — месть Локи за то, как он вел себя с ней, за все те злые слова, которые она слышала от него, за то безразличие, с которым он принимал её щедрые дары, за то, что из-за него весь её тщательно выстроенный мир разлетелся в осколки. Глупая женская месть. Сама во всем виновата. Нельзя знать о своем будущем. Каждый шаг, который она делала в сторону, чтобы изменить его, лишь приближал неизбежное. А Локи несло все дальше и дальше.

– Не тебе решать, что для меня будет лучше, женщина! Говоришь, мне нет дела до этих детей? Это и мои дети, Ангрбода. И это я должен сейчас ненавидеть тебя за то, что ты украла их у меня!

Он замолчал, тяжело дыша, изо всех сил сдерживая рвущуюся наружу магию, глядя на притихшую колдунью пылающим взглядом.

В груди поселилась тупая, глухая боль, разраставшаяся от сердца по всему телу, и с каждым произносимым Локи словом становилась все сильнее. Ангрбода и без того все эти дни чувствовала себя вывернутой наизнанку. Сейчас же и вовсе очень хотелось завыть. Но вместо этого она сжала зубы так что на высоких скулах проступили желваки и откинув за спину спутанные волосы, произнесла с плохо скрытой иронией:

– Можешь оставить угрозы при себе, царевич. Запугать меня у тебя не выйдет всё равно – мне бояться давно нечего, и тебе ли об этом не знать. Одно скажу — я ничего не планировала. Получилось так, как получилось. Можешь не волноваться, Локи, ни в коем случае я не претендую на место в твоем сердце, ни тем более на твою свободу. Я понимаю жизнь сердцем, а ты – умом. Но иногда ум - плохой советчик. Иногда достаточно просто чувствовать, что лучше в данном случае для наших, еще не рожденных детей.

Ведьма смотрела на принца безотрывно, впиваясь взглядом в его черты, отпечатывая их в памяти. Горечь на душе её цвела рубиново-красным, огненным цветком. Мучаясь от её невыносимого жара, ведьма непроизвольно сжала руками живот, словно пытаясь защитить тех, кто рос в её чреве вот уже четыре луны, вздохнула и чуть слышно продолжила:

– Если ты захочешь быть рядом с детьми, когда они родятся, знай, я не буду противится тому, – Ангрбода вдруг рассмеялась хрипло и неловко. – Дети ведь не виноваты в том, что у их отца не сложилось с матерью. Да и мать, как бы не любила, отца заменить не сможет. Но ты должен понимать, что Асгарду дети эти не нужны будут, ведь они — полукровки. Тебе ли не знать, каково это - не принадлежать ни одному из народов, всюду быть чужаком. Асы не любят разбавлять божественную кровь. Их никогда не интересовала законность рождения, но вот чистота крови — всегда. Полукровок в Асгарде презирали миллионы лет, что насчитывает история наших миров, и никаких шансов на то, чтобы это изменилось, не предвидится. Таковы правила, и они жестоки. А посему, как бы я не была противна твоей душе, но видеться с детьми своими тебе придется здесь, в Йотунхейме. До тех пор, пока они не вырастут и сами не решат выбрать, к которому из миров принадлежать. Но запомни, здесь тебя всегда будут ждать, как самого желанного гостя, ибо мой дом отныне — это и твой дом тоже.

Локи возвышался над девой, смотревшей на него вымученным взглядом, в котором больше не было тьмы и показного равнодушия, и чувствовал, как гнев утихает в душе. Она протянула руку и едва уловимо коснулась его ладони. Её тепло обожгло ледяную кожу принца, скользнуло по венам тысячью горячих искр, достигло сердца и разорвалось в нем вспышкой. И без того бледная кожа его сейчас казалась восковой. На виске отчаянно, рвано пульсировала жилка. Он сглотнул и сжал руку Ангрбоды. Слегка качнувшись вперед, маг снова опустился рядом с ней. Тонкие пальцы слегка потеплели согретые рукой колдуньи. Странное чувство охватило его душу, против воли заставив ощутить, как кровь приливает к лицу и сердце ускоряет свой ход. Глядя в её глаза, такие юные с виду и одновременно принадлежавшие существу много древнее его самого, смотревшие на него с неведомой грустью, наполнявшей лицо Ангрбоды какой-то особенной, чарующей красотой, Локи ясно почувствовал, как легко и непринужденно рушатся все заботливо возведённые им стены. Куда-то отхлынула злость, ненависть, обида и, вместо них, пришла какая-то совершенно отчаянная решимость. Он отчетливо слышал, как бьются оба сердца — его и её. Оба – нервно, прерывисто.

Сделав едва заметное движение вперед, дева осторожно переплела свои дрожащие пальцы с его и ткнулась лбом в плечо царевича. Струна, что была натянута между ними, с тихим звоном лопнула.

– Я так по тебе скучала...

3.

Проснувшись затемно, Ангрбода обнаружила, что она одна в кровати одна. Локи в комнате не было. Огонь в камине давно потух и пронизывающий холод чувствовал себя в комнате полноправным хозяином.

Лёжа в холодной постели и буравя взглядом темноту над собой, она с грустью думала, насколько велика цена за единственную, придуманную ею сказку.

Нет. Не бывает чудес. Не бывает сказок наяву.

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА:

* Беркана – руна возрождения, рождения и материнства.

* Уруз – обычно указывает на неожиданные перемены, начало чего-то нового

* Ингуз – ассоциируется с новым началом, возрождением, может указывать на пополнение в семье

* Кеназ – руна ясности и знаний, воплощения и раскрытия, руна-пламя, непосредственно связанная с Локи, повелителем огня.

Глава 22. Тысяча дверей

А что у нас тут? В доме тысячи дверей — Сквозняки и пыльно, Лишь ненастье, В окнах — тысячи огней, Что когда-то были. Мне бы только Не продрогнуть на ветру У последней двери. Ненадолго Всё из памяти сотру, И ему поверю.

Мельница

1.

Дождавшись, когда Ангрбода окончательно уснёт, Локи осторожно поднялся и, усевшись на край кровати, спустил ноги на пол. Первое, что он ощутил — холод.

Вернее — не ощутил. Почувствовал. Он точно знал: вокруг него очень холодно. Очень. Воздух имел привкус мороза и слегка пах свежевыпавшим снегом. Локи-йотуну это бы понравилось. Но сейчас ему было неприятно.

Несколько десятков ударов сердца принцу казалось, что он не ощущает связи с энергетическими потоками пространства, будто он снова лишился, с таким трудом, вновь приобретённой магии. Подняв голову, Локи увидел своё отражение в зеркале напротив и понял причину своих новых ощущений: из зеркала на него смотрел ни йотун, а наполненный огнём и любовью к солнцу, уязвимый для холода, ас. Принц даже не заметил, как принял свой асгардский облик.

Локи сконцентрировался. Магия была, но ощупалась как-то по-новому, немного странно, отличаясь от того, как было раньше. Она мягко звенела вокруг него, еле слышно, похожая на шелест тихо падающих снежинок, слегка покалывая в кончиках пальцев, словно он отогревался в тепле после долгого нахождения на морозе. Внезапно магия хлынула морозным потоком, и Локи облегчённо выдохнул. А затем вздохнул и закрыл глаза, начиная дышать на счёт.

Вдох. Пауза. Выдох. Вдох. Пауза. Выдох.

Локи дышал размеренно, считая вдохи и выдохи, прислушиваясь к себе, медленно начиная вновь воспринимать своё прежнее тело. Только теперь, помимо осознания собственного я, в его душе появилось что-то ещё, что плохо поддавалось описанию, что-то новое и неповторимое, похожее на то ощущение, которое возникает в момент, когда среди зимы вдруг распускаются нежные колокольчики или лилии.

Что-то текло над ним широкой рекой, вливаясь в душу своими незримыми волнами, изменяя её так, как не меняли никакие события прошлого. Это было одновременно и больно и сладко, и Локи потребовалось какое-то время, чтобы вновь вернуться к своему прежнему состоянию. Он ещё не понял, что в нём произошли перемены, которые сделали его кем-то другим. Сделали его уязвимым.

Причин для перемен было много, и одна из них сейчас мирно спала в постели рядом с ним, положив на сгиб локтя голову со спутанными во сне тёмными волосами. Другая её рука безвольно свисала с края кровати, слегка натягивая ткань рубашки, открывая взгляду часть белеющей в темноте груди, поднимающейся в такт дыханию.

Локи на мгновение закрыл глаза и, поведя узкими ладонями по лицу, сильно надавил на веки кончиками пальцев, отгоняя из сознания назойливые, искушающие воспоминания.

В присутствии этой несносной колдуньи в нём что-то всегда ломалось, оставляя длинные, болезненные царапины в душе. Что-то безвозвратно терялось, отнимая желание обманываться, тешить себя лживыми иллюзиями, распространяющими самоуверенность в грядущих днях и ночах.

Ангрбода выглядела спокойной и безмятежной, а на душе у самого Локи становилось всё тревожнее. Перед его мысленным взором проносились обрывки смутных видений, эфемерные, летучие образы далёких дней, заставляющие его сравнивать то, что было, с тем, что жило в нём сейчас, приносящие новую порцию сомнений и растерянности: что принесёт ему это новое будущее – тепло или холод, опостылевший, но уже такой родной? Что будет после? Они разойдутся по сторонам, застывшие от переполнившего их до краев разочарования или же случится что-то иное, что-то новое? Что-то, что вдохнет жизнь в них обоих? Ангрбода уже сумела сломать стены, которые он выстроил вокруг своего сердца, и с каждым днём проходила всё дальше. Последние же события сковали их друг с другом цепями, что были прочнее калёного железа – цепями крови.

Устало сгорбившись и запустив обе пятерни в растрёпанные волосы, невидящим взором принц уставился в окно, за которым только-только начала редеть ночная мгла, оседая всё глубже в расселины заснеженных гор. Дневное светило чуть показалось из-за горизонта, заставив острые грани льда засиять серо-жемчужным светом, подобно тусклым бриллиантам.

Неожиданное признание Ангрбоды вызвало в душе принца массу вопросов и эмоций, с которыми ещё требовалось разобраться. Конечно же, он думал стать отцом. Когда-нибудь. Не сейчас. Перспектива скорого отцовства совсем не радовала, а жутко пугала Локи. Потому что он привык быть один даже среди собственной семьи. И он отталкивал от себя всех, даже тех, кого любил, ибо сам не доверял себе, так как рос, взрослел и мужал среди богов-лжецов и обманщиков. Что ему предстоит делать в роли родителя, он представлял себе весьма смутно. Поначалу будущие отпрыски представлялись ему чем-то вроде инструмента, при помощи которого одна беспринципная особа намеревалась привязать его к себе. Он и вообразить не мог, кто или что может родиться от связи с древней первородной колдуньей, и как потом это воспитывать. Ведь все дети, рождённые или зачатые в поле действия магической энергетики Железного леса, имели те или иные незаурядные способности, а то и вовсе могли родиться мутантами или оборотнями. К тому же, Локи ничего не знал о детях, кроме того, что с ними много возни, и что они всегда кричат и плачут. Честно говоря, до сих пор ни сама Хозяйка Железного леса, ни, тем более, дети не входили в его амбициозные планы.

Локи тихо встал и неслышно прошёлся по комнате из угла в угол, сжимая и разжимая кулаки в бессмысленной попытке унять всё возрастающую тревогу. Чем больше он размышлял на эту тему, тем беспокойнее становилось на душе.

Как бы там ни было, но эти, ещё не рождённые, дети были его плотью и кровью, и ответственность за них лежала на его совести. У него самого никогда не было горячо любящего отца, готового защищать его от всех невзгод, и Локи не хотел такой же судьбы своим детям. Не мог он взять на себя груз ответственности за две сломанные жизни.

Постепенно пришло осознание: пора сделать решающий шаг через порог взросления и принять свою новую участь. Любишь разбрасывать камни – когда-нибудь придется их собирать. Вероятно, теперь наступил именно этот момент.

Локи подошёл к кровати и, присев рядом со спящей колдуньей, осторожно, кончиками пальцев убирал прядь волос с её виска.

- Это странно, да? Но, кажется, и такое бывает, – едва слышно произнёс он, обращаясь то ли к себе, то ли к Ангрбоде, глядя на неё с непонятной нежностью.

Сейчас между ними все было неопределенно, все качалось, точно хрупкий корабль в море во время неистовой бури, но всё это рано или поздно должно закончиться. И придет время чему-то новому.

Ангрбода многое изменила в его жизни.

Благодаря ней, то безумие, в котором он пребывал первые дни после побега из Асгарда, теперь представлялись далёким сном. Прошлое, в котором он блуждал, словно потерянный, оторванный от всякой реальности, призрак, постепенно покрывалось пеплом. Локи продолжал вспоминать об Асгарде, но теперь этот мир жил в отдалении от него, словно за стеклянной перегородкой, и эти воспоминания уже почти не причиняли боли, не отравляли душу ядом, не обжигали холодом, перемешанным с огнём. Он отпустил прошлое от себя, перестал жить им, перестал мечтать отомстить за те обиды, что были ему нанесены. Единственное, что его никак не отпускало, было связано с юной дочерью Фрейра.

Сигюн была его мечтой – хрупкой, ранимой, и, тем не менее, причиняющей мучительную боль, что уже обжилась внутри него, превратилась в его бессмертную спутницу.

Где она сейчас? Что с ней стало? Вернулась ли в Ванахейм или уже вышла замуж за Тора? Помнит ли о нём или постаралась забыть всё, что их связывало?

Локи не знал ответов на эти вопросы, но понимал, что будущего с наследницей двух престолов у него нет. Сигюн была достойна самого лучшего – спокойной и счастливой жизни, не обременённой тяготами, избавленной от бремени вечных несчастий и предательств, что колючими остриями кинжалов вечно маячили где-то у Локи за спиной. Лучшее, что он мог ей предложить – оставить её в покое, стать кем-то вроде друга, внезапно явившегося из прошлого. Рано или поздно вся эта боль утихнет, и не придется больше прятаться от нее, не придется защищаться или впускать ее в себя, как колючий, морозный ветер, распахивая окно в лютую зиму.

Принц устало потёр пальцами ноющие виски, пытаясь избавиться от ненужных сейчас мыслей. Ему не хотелось думать, не хотелось выуживать из памяти воспоминания о незабытом, о том, что всегда будет вместе с ним.

Сейчас нужно было делать то, что у него получалось лучше всего – шагать вперёд, забывая о возможном счастье, о кусочке той жизни под ярким асгардским солнцем, что даровало тепло и жизненную силу всему живому. Нужно постараться больше никогда никого не впускать в свое сердце, в душу и разум, так глубоко, чтобы можно было причинить боль, так глубоко, чтобы этот кто-то мог увидеть его настоящим.

Он – будущий король Йотунхейма. Его отчаянная мечта о троне сбылась, хоть и не так, как он себе представлял. Он может стать королём, и он будет им, причём хорошим. Йотунхейм ждут перемены. Локи помнил устремлённые на него взгляды измученных, полуголодных хримтурсов, в глазах которых светилась надежда на новую, лучшую жизнь. Не смог он также позабыть, как ни старался, великий посмертный дар старика Скегги, завещавшего ему свою волю. Прощальные слова лесного великана, прославляющие имя Локи в веках, до сих пор набатом звучали в голове принца. Впервые он не испытывал сомнений в своём решении принять, по праву своего рождения, всю тяжесть правления в этой нищей, полуразрушенной, умирающей стране.

Наступает новое время, и это его время – Локи Лафейсона.

Но перед этим он должен был вернуться в Асгард и окончательно порвать со своим прошлым. А заодно и постараться вернуть утраченный артефакт, с помощью которого он надеялся вернуть этот мир к тому, что было тысячу с лишним лет назад.

2.

Покинув спящую Ангрбоду, Локи решительно зашагал вдоль холодных, извилистых коридоров с бесконечной анфиладой пустующих комнат. Шаги его гулким эхом отдавались под высокими сводами, а каблуки сапог тревожно цокали, словно умоляя принца одуматься и повернуть вспять. Но Локи был твёрд и уверен в принятом им решении. Он упрямо шёл вперёд, в который раз прокручивая в голове те слова, которые собирался сказать отцу. Однако, свернув в крыло, где обитал Лафей, внезапно замедлил шаг и почти остановился. Возле самых дверей он замер, переводя дыхание, а затем, набравшись мужества, решительно толкнул дверь и вошёл в комнату.

Покои Первого сына Зимы сильно отличались от пышно обставленных комнат Одина и были лишены малейшего намёка на роскошь. Это было огромное, почти пустое помещение. Стены покрывала всё та же искусная резьба, изображавшая сцены из жизни Титанов. Никаких картин, украшений, боевых стягов или знамён, никаких трофеев, вынесенных с поля боя. Большое, во всю стену окно без штор, из которого открывался великолепный вид на острые пики утгардских гор, острия которых сияли огнём в свете утренних лучей Дневного светила, словно железные наконечники стрел в раскаленном горне. Возле окна стоял огромный каменный стол, создававший впечатление, что его не поставили здесь, а вырастили прямо из пола.

На столе Локи с удивлением увидел хрустальную чашу, украшенную резными рунами и символами, в которой рос один из самых редких и самых загадочных цветов Иггдрасиля. Это была каменная йотунхеймская роза*, о которой рассказывали легенды во всех Девяти мирах: оживший камень, расцветающий раз в 3000 лет и знаменующий рождение великого мудреца или правителя. Удивительным было то, что этот цветок не нуждался в земле и мог расцветать на любой поверхности – будь то камень, металл или лёд. Его хрупкие цветы нефритового оттенка казались искусно вырезанными из прозрачного льда и стоили целое состояние.

Напротив окна, на возвышении стояла огромная кровать без балдахина. Возле неё – небольшой столик, неожиданно деревянный, на нём – стопка книг. Воздух в комнате был свежим и прохладным.

Лафей, что-то читал, сидя в огромном кресле, похожем на трон, но при появлении сына встал, раскрыв ему навстречу свои объятия.

Локи поднял голову, чтобы встретится с взглядом отца, но не увидел в его глазах ничего, кроме тихой радости. Если Король и удивился внезапной смене йотунской ипостаси сына, то сумел очень тщательно это скрыть.

– Отец, я пришёл попрощаться, – сказал принц каким-то чужим голосом, будто не был уверен, что стоит ставить об этом Лафея в известность. – Обстоятельства заставляют меня вернуться в Асгард, как можно быстрее.

Слова прозвучали не громче, чем тонкий, сухой шёпот. Но в тишине полупустой комнаты они прозвучали звоном похоронного колокола.

Йотун сдавленно кашлянул, словно воздух комом застрял у него в горле, а затем, уронив поднятые для объятий руки, медленно-медленно развернулся на пятках. Так медленно, что у Локи было время рассмотреть, как меняется выражение его лица. От радостного до изумлённо-скорбного. Отвернувшись к окну, Король заставил себя смотреть на израненный, словно ножом, горизонт, залитый, будто кровью, алой краской утренней зари.

Царевич подошёл и остановился рядом – непривычно тихий и неподвижный. Им обоим было достаточно места, чтобы разделить широкую пасть окна, но Локи специально встал очень близко, буквально касаясь лбом твёрдого, как многовековой лёд, отцовского плеча. Молчание повисло между отцом и сыном, словно прозрачная глыба льда, которую невозможно сдвинуть, и сквозь которую не проникает звук. Локи отчаянно искал слова, чтобы разрушить этот призрачный камень, и не находил.

Тяжёлая, огромная рука Лафея легла на голову принца. Корявые пальцы коснулись волос с такой нежностью, словно каждая волосинка на его голове была жизненно важным тотемом.

Локи испытывал странное, неизведанное ранее чувство, сродни страху, ибо в прикосновении отца было что-то столь болезненное, над чем он не хотел и боялся задумываться.

– Я знал, что всему в этом мире наступает конец, – безжизненным голосом произнёс король, вплетая кончики пальцев в чёрные, как смоль, пряди сына. – Но скажи мне, Мирозданья ради, почему именно сейчас? Сейчас, когда мы, наконец, стали по-настоящему близки?

– Тому есть причина, – просто ответил Локи, борясь с желанием уткнуться лицом в плечо отца, словно он вновь был маленьким мальчиком.

Но он больше не был ребёнком, и сейчас испытывал, ни с чем не сравнимый стыд, видя отчаяние, написанное на лице Лафея.

Король тяжело вздохнул и отвернулся к окну, где над горизонтом таяли последние кроваво-алые облака, оставляя чистое сияющее небо над тонкими, как иглы, башнями его замка. Глаза старого короля были сухими, но сердце разрывалось от боли. Возраст украл у него то, что когда-то могло в нём плакать.

Из камня нечего выдавливать. Нечего.

– Сын мой, – наконец произнёс он хрипло, чувствуя, как горечь расцветает в горле знакомым цветком из битого стекла. – Порой я думаю, что взвалил на твои плечи непосильную ношу. Я боялся, что рано или поздно ты захочешь вернуться к той жизни, что является для тебя более привычной и естественной. Но я не предполагал, что это произойдёт так скоро и обойдётся мне так дорого. Но я люблю тебя, и мне не важно, чью кровь ты выберешь собственной, чьё лицо ты будешь носить. Ты имеешь полное право выбрать свой собственный путь. Мы должны научиться прощать друг друга, независимо от выбора, который должны будем сделать.

Локи потрясённо наблюдал, как его холодный и суровый отец борется с мучительной болью, поедающей плоть его сердца, и молчал, не зная, что ответить.

– Есть старая йотунская поговорка, – продолжил Король, нарушив молчание, такое же пустое, как и его ледяной дворец. – Прежде, чем обрести себя, каждый должен пройти свою тысячу дверей. Ты уже открыл девятьсот девяносто девять. Так ступай же и открой последнюю.

Лафей снова обернулся к сыну, опуская взгляд, чтобы поймать ярко-зелёный блеск его глаз. Он снова чувствовал себя, как в тот день, когда Один прижал Гунгнир к его обнажённому горлу. Только сейчас кровью истекало не тело, а душа. Коварный Вотан снова одержал над ним верх. Лафей слишком скоро сбросил своего старого врага со счетов. Это был простой и дорогостоящий просчёт его собственного значения в глазах сына.

– Ты ошибаешься, отец, – Локи вздохнул. – Я уже прошёл свою тысячную дверь, оказавшись здесь, в Утгарде. Но девятьсот девяносто девятая осталась открытой. И я должен вернуться, чтобы закрыть её навсегда. Для меня это очень важно. Но я обязательно вернусь!

Последние слова он почти выкрикнул, словно желая связать себя этим обещанием.

– Я верю тебе, сын мой, – йотун невесело улыбнулся, решив, что будет держать свои сомнения при себе. – Верю всем сердцем. Ну, или тем, что у меня от него осталось.

– Мы уйдём с Ангрбодой сегодня, тем же путём, что пришли сюда.

– В Утгард ведёт много дорог, но ни одна из них не ведёт обратно, – неохотно произнёс Лафей.

– Но как же быть? – растерялся принц.

– Тому не надо искать дорогу, у кого она всегда с собой, – Король взял сына за руку и поднёс к его лицу. – Указующий путь. Древний артефакт с осколком Камня Пространства. Разве не с его помощью вы попали в Утгард?

– Нет, – удивленно произнёс Локи и коснулся кончиками пальцев голубого камня в перстне, подаренном старой Рахгой.

Крошечная искра замерцала в его глубине, откликаясь на прикосновение.

– Мой прадед Бельторн так и не сумел найти это кольцо, и до сих пор оно считалось утерянным. Откуда оно у тебя?

– Мне подарила его старая висендакона из Ярнвида. Он достался ей от прабабки, бывшей Посвящённой храма древних пришельцев. Но она ничего не говорила о том, что в перстне – осколок Камня пространства. Сказала лишь, что искра в нём всегда указывает на север. Я думал, это простой компас.

– Подручные моего прадеда с помощью пыток пытались заставить жриц отдать им перстень. Ведь он был, практически, «карманным» порталом, способным переносить своего хозяина во времени и пространстве. Но хранительницы предпочли смерть, нежели выдать моим предкам артефакт своих покровителей.

– Одна из жриц спряталась в Железном лесу, – припомнил Локи рассказ Матери Медведей. – Кольцо было у неё, и она передала его своей внучке, а та – мне.

– Возможно, – предположил Лафей, – ваша сейдкона и сама не знала о свойствах камня.

– Но как он работает? – Локи покрутил перстень на пальце, рассматривая затейливую вязь, выгравированную на ободке.

Под его пальцами последний внезапно сдвинулся, и оказалось, что он состоит из двух частей. А то, что он принял за затейливый узор, оказалось древними рунами, сплетёнными в непрерывный орнамент, половинки которого располагались на двух подвижных тонких полосках, обрамляющих камень.

– Нужно совместить половинки рун на обоих ободках кольца, – подсказал Лафей.

Локи начал крутить оправу, пытаясь совместить руны в став*, но тут тяжёлая ладонь Лафея накрыла его руку.

– Не спеши, сын. Ты можешь случайно активировать камень, и кто знает, куда забросит тебя этот артефакт. Прежде ты должен решить, куда именно хочешь попасть и точно представить себе это место. Но сделай это ни здесь, не при мне.

Лафей шагнул навстречу сыну и обнял его.

– Если ты решил уйти сейчас, прошу тебя об одном: попрощайся быстро или не прощайся вообще.

На мгновение Локи растерялся, а затем, улыбнувшись слабой, нерешительной улыбкой, развернулся, лёгким шагом покинув покои отца, оставив его, стоять посреди комнаты, закрыв глаза.

3.

Наслаждайтесь сном. Потому что, когда вы проснетесь, начнутся кошмары...

Ангрбода лежала среди сбитых, остывших простыней, стараясь сохранить на своей коже воспоминание о гибких, сильных руках, державших её в объятиях, о поцелуях, с привкусом собственных слёз – вначале лёгких, неощутимых, а затем крепких, отбирающих дыхание, затягивающих в тёмный омут, внутрь урагана, в «глаз бури», где было невероятно уютно и легко. Она ощущала биение чужого сердца совсем рядом - ровное, размеренное, такое четкое, что её собственное сердце невольно подстраивалось под навязанный ритм. Ангрбода чувствовала, как Локи вглядывается в её лицо, и старалась ровно дышать и делать вид, что спит. Но к её разочарованию, через какое-то время принц осторожно выпустил её из своих объятий и сел на кровати. Из-под полуприкрытых век она видела, как он встал, подошёл к окну, как мучительно размышлял о чем-то, а через минуту стал ходить из угла в угол, как загнанный в клетку зверь.

Ночь таяла за окном, сматываясь, как густо-серая шерстяная пряжа на веретено.

В неверном свете наступающего утра Ангрбода, замерев, любовалась своим принцем: немного ломаные движения, но это лишь оттеняло их мягкость и лёгкость.

Так много силы.

Так много грации.

Холод безразличия и пламя страсти.

Верность и обман.

«О, Локи. Мой Локи, – с тоской думала колдунья. – Мой бог, как ты прекрасен! Прекраснее всех во Вселенной».

Как только он вновь сел рядом, дева замерла. Движение, которым он убрал прядь с её лица, было плавным, тягучим и осторожным, и она едва сдержала вздох облегчения. От Локи веяло прохладой, живо напомнившей о заметённом снегом доме, о сером небе и тоскливом волчьем вое, доносящемся со стороны леса.

Когда он внезапно встал и ушёл, Ангрбода как можно сильнее зажмурила глаза, чтобы остановить подкатившиеся слёзы, всеми силами стараясь заглушить несмолкающий вопль внутри себя. Она не знала, как долго ещё Локи останется с ней, как и не знала того, как и когда он испарится также внезапно, как и появился. Но была уверена, что это случится, и он покинет её, освободившись, выдохнет, постаравшись забыть все, что здесь было, и уйдет, а она всё также будет протягивать к нему руки, надеясь получить хоть каплю того тепла, того жара, который образовался между ними в эти короткие, тёмные ночи. Ей не хотелось, чтобы он исчез, ведь если его не будет рядом, мир окончательно покроется снегом, и она вновь почувствует возвращение отступившего на время холода. Ведь в его присутствии она всё чаще начинала сходить с ума, как одержимая, дыша им, наслаждаясь и выключая всякое мышление, чтобы действовать могла исключительно по зову собственного сердца.

Ангрбода знала столько всего, но не знала названия тому, что происходило, когда он находился рядом с ней. Ненормальные отношения даже для тысячелетней колдуньи, сломавшей для себя все запретные грани, переходившей черту раз за разом, срывая тайный плод, желая избавиться от вековой тоски, усталости, от незаживающих шрамов, незримыми уродливыми рубцами покрывающими тело.

Но всё это было не важно. Ей хотелось просто жить, дышать, перестать чувствовать боль, что грызла, сдирая остатки древней, потрёпанной временем выдержки. Просто хотелось, чтобы он был рядом. Хотелось просто закрыть глаза и уснуть в его объятиях. Уснуть. Или умереть.

«Любовь моя, жизнь моя, только останься со мною. Или позволь умереть, чувствуя твоё дыхание на своей коже, вдохнув тебя своим последним вздохом».

Она столько горя и бед принесла другим, что, наверное, норны решили наказать её муками постоянства. Никогда ей не полюбить другого. Мир без Локи – чёрная дыра со стонущим сквозняком, давящая пустота, раздражающая тишина. Без него ей останется лишь холод, омерзительный холод и боль, острым градом хлещущая в душЕ. Без него она станет вечной пленницей в душной коморке без воздуха, где как птица, будет биться о стекло, пока не сломает себе крылья и не разобьется.

Она устала быть сильной. Устала сражаться за свою любовь.

2.

Вернувшись к себе, Локи застал Ангрбоду полностью одетой, сидящей на краешке кровати. Когда принц вошёл, она подняла на него глаза, полные тревожного ожидания. Плечи её под одеждой мелко, едва заметно дрожали, выдавая потаённые тяготы.

– Мы возвращаемся, – произнёс Локи и споткнулся о собственные слова, увидев, что Ангрбода смотрит ему в глаза с тайной надеждой.

Вероятно, ей было очень важно услышать, что он скажет в конце своей фразы.

– Ты вернёшься в Ярнвид, а я – в Асгард, – холодно отчеканил принц, чувствуя на кончике языка горечь от собственных слов.

– Как скажешь, – тихо и устало произнесла колдунья, чувствуя, как что-то внутри у неё умерло. – Если позволишь, я пойду, соберу свои вещи.

Ангрброда тяжело встала, как будто на её плечи вдруг обрушилась вся тяжесть прожитых веков, и медленно пошла к двери. Она молчала о своей боли, но она была в каждом её движении, и Локи читал её в ней, как в простой, незамысловатой книге, чувствовал, исходящее от неё угрюмое отчаяние, но объясняться не спешил.

К чему все ненужные слова, бессмысленно призванные для объяснения ситуации? Она здесь, она рядом. И пусть это опасно, обжигающе, но это также и приятно проходит по каждому миллиметру кожи. Их история еще не дошла и до середины. Еще рано делать выводы, еще рано говорить о чем-то с непоколебимой уверенностью, хотя Ангрбода уже обосновалась в его сознании, пустив корни, оживляя душу, давно покрывшуюся каменными слоями снаружи, но все еще потаенно живущую в глубине.

Следующая глава: (продолжение следует)

ПОЯСНЕНИЯ АВТОРА:

* Йотунхеймская роза – прототипом этого цветка стал реальный цветок Удумбара. Согласно буддийской легенде, цветок Удумбара цветет раз в 3000 лет. Последний раз он цвел перед рождением Будды, а последние 20 лет его цветение наблюдают по всему миру. Говорят, что он предзнаменует приход великого мудреца или просветленного. Этот крошечный ароматный цветок имеет тончайший, но на редкость прочный стебель. Люди, которые обнаружили Удумбару в последние годы, сообщали, что он не увядает долгое время и распрямляется после того, как его согнут. Удивительно, что цветку не нужна почва, и он расцветает на любой поверхности, будь то металл, камень, или что-то другое.

* Став, рунный став, рунический став – комбинация из нескольких рун. Самые элементарные ставы могут состоять буквально из трех рун. Их называют рунескриптами, в них руны расположены в ряд, чаще всего — в прямом положении. Сложные вязи представляют собой причудливые красивые узоры, настолько тонко и гармонично сложенные, что непосвященный может и не распознать в знаке волшебную тайнопись.

Глава 23. Возвращение

Моему сыну сейчас девятнадцать лет. Он стоит, я прикасаюсь к его плечу.

Почему сильных так хочется пожалеть? Почему я отпускать его не хочу?

У него молодость — смотрит прямей на мир, у него мужество — руки на рукоять,

Я клонюсь в зиму — зачерпывать снег горстьми, он — горит, не собирается умирать.

Вот оно — то, для чего даже слова нет: жжёт, саднит, в старые кости мои вросло.

Он молчит и улыбается — так, что мне от любви больно, от радости тяжело.

Сохранить мелочи, бисером нанизать: вот он весь — темноволосый, родной, живой…

Я ещё помню, как тысячу лет назад моему сыну исполнилось рождество.

Анастасия Спивак

1

Покинув свои покои и пройдя бесчисленными дворцовыми коридорами, Лафей, тяжело ступая, поднялся по винтовой лестнице на вершину тонкой, словно игла, башни. На самом верхнем ярусе он остановился, едва переводя дух от усталости.

Это было круглое помещение с мраморным полом, на котором, концентрически сходясь в центре, змеились древние руны языка, забытого много столетий назад. Пять больших арочных окон без стёкол впускали внутрь холодный северный ветер и снежные вихри, отчего кое-где у стен образовались небольшие сугробы, а в других местах снег слежался в синеватый лёд. Каменные стены были покрыты изящными белыми морозными вензелями. С верхнего края оконных проёмов свисали огромные, прозрачные сосульки, размер которых мог бы посрамить клыки самого Фафнира.

Лафей невольно залюбовался открывшейся его взору картиной.

Перед ним, как на ладони, лежал Утгард, окружённый, словно короной, высокими горными вершинами, покрытыми вековым ледяным убранством, отливающим золотом в лучах восходящего дневного Светила. Нижний ярус гор, укрытых белоснежным покрывалом, подчёркивал их блеск изысканными оттенками серебра. А тянущиеся у основания хвойные леса напоминали благородную патину, прибавляющую древности этой монументальной короне ледяного мира.

Вокруг царила безраздельная тишина. В разлитом вокруг всепоглощающем безмолвии и величии не существовало ничего, кроме застывшего мгновения времени.

Торжественность этого ледяного царства была настолько выше страстей, обуревающих мятущуюся душу Короля, а покой, исходивший от окружающего пейзажа, так не соответствовал его настроению, что Лафей поневоле закрыл глаза и медленно вдохнул обжигающе холодный воздух и подставил лицо острым снежинкам, стараясь побороть, охватившее его отчаяние. Это утро принесло ему самый большой страх и самое глубокое разочарование за последний миллениум. Вновь обретённый, любимый сын решил покинуть его и вернуться в Асгард – в эту проклятую обитель напыщенных, самовлюблённых льстецов и обманщиков.

От этой мысли у старого Короля вновь перехватило дыхание, и тысячи мыслей, словно запертые в клетки птицы, хаотично захлопали своими незримыми крыльями.

В Утгарде Локи находился в безопасности, хоть и достаточно хрупкой. А что ожидает его в Асгарде, Лафей даже боялся предположить. Вряд ли Один стал добрее за тысячелетие изгнания Йотунхейма, и с благосклонностью отнесётся к желанию приёмного сына вытащить их Царство из зияющей пропасти разрушения, куда он вверг его своей беспощадной дланью. Узнав, что его долгая интрига, начатая на ледяных пустошах Утгарда, неожиданно эпически провалилась, скорее всего Один просто закуёт принца в цепи и будет держать в клетке, подобно зверю, нежели позволит ему выбрать свой собственный путь.

Король сжал кулаки. Тени страшных предчувствий вспыхивали и исчезали в красных глазах йотуна с пугающей быстротой. Грубое лицо его превратилось в каменную маску, в сердце плеснула ненависть, а глубокие шрамы-узоры засияли багровым светом.

Он знал, что примет любую предложенную цену, если Один решит шантажировать его, предложив жизнь единственного наследника в обмен на вечную, горькую покорность и пожизненную дань – ведь ледяной мир был богат драгоценностями, металлами и другими редкостями, до которых алчный Всеотец был весьма охоч.

Перед мысленным взором Лафея возник образ ехидно скалящегося Одина, обливающего его презрением и невыразимым злорадством. Его давний враг. Холодный и бездушный правитель, построивший свою Империю войнами, хитростью и обманом.

Легенды рассказывали, что три брата-Титана – Один, Вилли и Вё, чьими предками были инеистые великаны, построили Девять миров из костей, плоти и крови убитого ими, злого и жестокого Первоотца Имира. Лафей хорошо знал, что это всего лишь высокопарная чушь, призванная оправдать преступления братьев, вобравших всю грязь и пыль покорённых миров, пропитавшихся кровью всех тех, кого они убивали и мучили, жестоко ломая их жизни и судьбы с единственной целью – удовлетворить свое раздутое эго и утвердить свою власть на Иггдрасиле.

Правда была гораздо прозаичнее. Имир обладал неограниченными знаниями, в его крови пела первозданная магия, ему подчинялись стихии, он мог изменять мир вокруг себя одной силой своей воли. И это стало причиной его гибели. Один, обучавшийся волшбе у своей матери-йотунки Бестлы, знал, как приносить жертвы, и Великий Титан стал первой вехой на этом пути. Его плоть, кровь и магия стали тем краеугольным камнем, который позволил намертво закрепить, находящиеся в неустойчивом равновесии, огнём и мечом завоёванные владения.

Окончательно утвердив Асгард над всеми мирами, Один отлил огромный трон из золота, украденного у покорённых народов, и с удовольствием уселся на нём, всеми силами демонстрируя остальным мирам, что он, Один Борсон, есть нечто более великое, чем просто зарвавшийся мелкий тиран.

Лафей вновь закрыл глаза и медленно выдохнул, страстно мечтая сломать хребет великого Аса. И плевать на бойню, которая потом придет в Йтунхейм, плевать на то, что его Королевство обратится в прах. Лучше сражаться и умереть, чем видеть, как Йотунхейм и его дети становятся рабами Асгарда.

Словно нехотя, йотун вынырнул из своих тяжких дум. Узоры на его коже светились еле видимым, постепенно затухающим светом.

Внезапно тишину рассветного утра нарушил шум раздуваемых мехов и ритмичный звон металла о металл, доносившийся снизу из кузниц ремесленников. Город медленно просыпался, чтобы встретить новый день.

Король открыл глаза и устремил свой взор на площадь внизу. Его внимание привлекли две фигуры, завёрнутые в плотные плащи, направляющиеся к главным воротам Утгарда. Их единственными спутниками были длинные, острые тени, что стелились перед ними по белому покрывалу чистого, ничем не запятнанного снега.

Йотун замер. Дыхание в его груди перехватило. С высоты башни было трудно определить, кто это, но Лафею и без этого было понятно, что ранние путники - Локи и Ангрбода.

С каждым шагом его сын удалялся от обители своих предков, оставляя на сердце старого Короля ядовитые раны, откуда вылетали частички души, словно бабочки с порванными, грязными крыльями, собравшими на себе его вековую боль.

Надежды на то, что удастся любовью, словами, обещаниями предотвратить тот день, когда Локи покинет его, не оправдались. И теперь, стоя в своей, устремлённой ввысь, башне, Лафей с мучительным, ослепляющим ужасом следил за медленно удаляющейся, тающей на глазах, фигурой сына.

Он снова остался один, обречённый в одиночестве бродить по нескончаемым залам своего дворца.

Локи обещал вернуться.

Король же будет держать свои сомнения при себе.

2

Бледная, совсем не греющая, Дневная Звезда, медленно всходила из-за высоких пиков, и от её лучей величественные горные вершины, покрытые нетающими снегами, вспыхивали, как самые большие в мире бриллианты, сияющие так, что было больно глазам.

Холодный Нордри ударил в лицо Локи, отбрасывая волосы назад и выбивая слезы, ледяным покрывалом обволакивая незащищенную кожу. Принц полной грудью вдохнул морозный воздух – чистый, суровый и холодный, как олицетворение самой Зимы, ставший почти родным за время, проведённое им в Йотунхейме.

Свобода быть собой – вот о чем пел северный ветер, запутавшийся в густых волосах принца. А сколько продлится эта свобода, несколько дней или же до последнего вздоха, пусть решают Норны, ткущие покрывало его жизни.

Здесь, в Утгарде, Локи впервые ощутил, как ветер перемен расправил над ним свои призрачные крылья, закружил, унёс далеко-далеко от его прежней жизни. Хватит ли ему сил не сломаться и не согнуться под его порывами?

Локи твёрдо решил вернуться в Асгард и, во что бы то ни стало, попытаться исправить ущерб, что был нанесен Йотунхейму непримиримой враждой обоих его отцов, причина которой не была до конца ему понятна.

Не менее важная задача, которую поставил себе принц, была его обязанность позаботиться о своих будущих детях и их матери. Хотя вряд ли стоило переживать о женщине, непредсказуемый характер которой мог заткнуть за пояс любой ураган, а возможность засыпать пеплом весь Иггдрасиль – вулканы Муспельхейма, вместе взятые.

Локи несколько раз бросал осторожные взгляды на шедшую рядом колдунью, стараясь, чтобы Ангрбода не заметила его внимания к себе. Глаза девы подозрительно блестели, золотистые блики от лучей восходящего светила бежали по её лицу, срезаясь на высоких скулах, обрисовывая то край подбородка, то мягкий профиль. Локи невольно залюбовался её красотой, чёткими чертами лица, глазами, меняющими свой цвет в зависимости от настроения хозяйки, её бледной кожей, чуть светившейся, контрастируя с тёмными волосами цвета запёкшейся крови. А тот факт, что эта несносная колдунья носила под сердцем плод их любовной связи, придавал ей какое-то особое очарование в глазах принца.

Хозяйка Железного леса нравилась ему всё больше, несмотря на предпринимаемые им отчаянные усилия сдерживать в оковах свои чувства: неопределённые, сумрачные, сокрытые в самой глубине его души. Он уговаривал себя, пытался убедить доводами разума – ничего не помогало, и все не утихала тревога, и горечь переполняла сердце.

Локи устало вздохнул, мельком подумав, что сам затягивает слишком тугой узел на своей собственной шее.

Ангрбода шла, погружённая в свои невесёлые думы, сохраняя гордое молчание. Боль разрывала её душу, боль от того, что открылась ему, пустила в сердце и ошиблась! Она чувствовала, как её захлестывает волна отчаяния – снова одна, совсем одна. Что ждёт её в будущем? Ей было холодно – не так, как на зимнем ветру, гораздо холоднее, ибо это было внутри неё самой, словно кусок льда застыл у неё внутри. Горечь грядущей потери холодным комом накапливалась у неё в горле, не давая ни кричать, ни плакать. Неужели же, думала она, не существует способа, чтобы обойти судьбу? Всегда есть способ. Другой вопрос, какую цену запросят Великие Прядильщицы за то, чтобы изменить полотно её жизни.

Путники вышли за ворота замка. Никто их не задержал. Охрана в виде двух безмолвных неподвижных стражей за их плечами была больше похожа на камни, чем на живых существ.

Они отошли довольно далеко от стен Утгарда, когда Локи остановился.

– Пора, – сказал он. – Держись за меня крепко. Я не знаю, как действует артефакт Рахги. Надеюсь, перемещение не будет слишком жёстким.

Ангрбода, расправив ссутуленные плечи, наконец, посмотрела на принца – тоска выглядывала из её переменчивых, с золотистыми искрами, глаз. Так смотрит волк зимней ночью на бледную луну, заливающую снег мертвенно-бледным светом.

Локи сделал вид, что не заметил этого взгляда, подумав про себя: неужели в его глазах такая же пропасть или ему лучше удаётся скрывать свои чувства? И в очередной раз пожалел, что не может отбросить свои проклятые сомнения и уже не возвращаться в Йотунхейм никогда, сбежав от ответственности и постылой судьбы. Безумный, жгучий порыв, на миг охватил его всего.

Ангрбода, словно почувствовав настроение принца, недолго думая, крепко взяла его под локоть, доверчиво прижавшись к боку.

Локи, взял себя в руки, устыдившись своих мыслей. Не мог он малодушно бросить на произвол судьбы целый мир и его обитателей, всецело ему доверившихся. Те изменения, что произошли с ним за время, проведённое в Йотунхейме, сделали его другим, научили прощать и ставить на первое место дорогих вместо самого себя, подарили первых в его жизни друзей, показали, что честь и долг – не просто слова. Он научился понимать и ценить тепло и холод, радость огня в очаге в морозный день и костра в зимнюю ночь. Он научился любить звенящий мороз и черный лед зимнего ночного неба, мягкое сонное величие заснеженного леса, отблеск зари на замерзших озерах, и падение шапки снега с ветки в тишине лесной чащи. Он больше не мог поступать так, как привык, согласно своим личным правилам и принципам, что въелись в него на подсознательном уровне.

Осторожно повернув ободок кольца на пальце, совмещая половинки рун, Локи медленно произнёс, чётко выговаривая слова:

– Где дом старой Рахги – там буду я.

Ладонь принца ощутимо кольнуло острыми иголочками силы проснувшегося артефакта. Голубая капля кристалла, вставленного в перстень, стала наливаться ровным, глубоким свечением. Оно шло из глубины камня, словно что-то разогревало его изнутри. И вскоре там зажглась крошечная точка, похожая на звёздочку. Сияние становилось всё ярче, меняя цвет с голубого на ярко синий, потом стало наливаться белизной. Раздался звук – такой тихий и такой отчётливый, что показалось, как будто он возник в крови, когда она с тончайшим шорохом течёт по сосудам. Пальцы ощутили мелкую вибрацию.

И вдруг – как порыв лёгкого ветерка, что-то всколыхнулось в пространстве. Словно далёкий отзвук грома. Почти неощутимое перемещение, лёгкое и осторожное как эхо. Воздух дрогнул и пошёл волнами. В следующую секунду голубая сетка из светящихся нитей, словно всплеск воды, стремительно взметнулась из-под ног путников. В одно мгновение она кольцом охватила место, где стояли Локи и Ангрбода, растопив снег под их ногами. Синие всполохи, издавая басовитое гудение, стали завиваться в спирали, выстраивая защитный купол над желающими перейти в другой мир. И в тот момент, когда они сплелись в сложнейший узор над их головами, купол коротко полыхнул и бесследно исчез. Лишь пара голубых молний змейками проскочили по неровной ледяной площадке, сопроводив своё исчезновение шипением и треском. Воздух качнулся в сторону только что исчезнувшего куска пространства, и все затихло.

3

Из окна своей башни Лафей увидел, как вдалеке над двумя маленькими фигурками вдруг возникла сияющая полусфера, налилась голубым светом, освещая белое пространство вокруг и, вспыхнув в одно мгновение, с треском поглотила и Локи, и Ангрбоду.

Что-то дёрнулось внутри у онемевшего Короля. Он невольно прижал руку к груди – там, где билось израненное сердце. Жалкая птаха с оборванными крыльями. Лафей повернулся – медленно, как поворачиваются смертельно раненые, перед тем как упасть, и тяжело стал спускаться по лестнице. Глаза неимоверно жгло, воздух был тяжёлым, душным и давил на грудь, словно камень. Он почти ничего не видел и находил дорогу на ощупь. Пошатываясь, йотун с трудом добрался до своей комнаты, прижав ладонь к груди, где саднящим комом дергалось сердце. Лафей распахнул окно и постоял несколько мгновений, вдыхая ледяной ветер, а затем добрел до ложа и ничком упал на него, сжавшись в комок от внезапно возникшей, мучительной боли в груди.

Глава 24. Тем временем в Ярнвиде

"Дети - это маленькие чудеса, которые наполняют нашу жизнь смыслом и радостью."

Антуан де Сент-Экзюпери

1

Пока Локи с Ангрбодой путешествовали по Утгарду, жизнь в Железном лесу текла своим чередом.

Оставшись без своих хозяев, волк и мантикора проводили время, бегая по лесным тропам под яркими зимними звёздами, наслаждаясь обществом друг друга, словно окружающий мир забыл о них, а они – о нём. Пара держалась особняком, стараясь не заходить во владения Снежных волков, охотясь на нейтральных территориях. Да и сами местные волки не решались связываться с чужаками, уж слишком опасной выглядела эта странная парочка.

За прошедшее время Фенрир заметно подрос, превратившись в огромного массивного зверя с величественной осанкой, подчёркивающей его властную уверенность в себе. Отворот меха на шее плотно обрамлял могучие плечи, подобно пышной иссиня-чёрной мантии, от груди до холки. Сокрушительные челюсти, казалось, с легкостью могли дробить камни. Он стал на добрую треть крупнее мантикоры.

Да и сама Уна изменилась. Спокойная и величественная, выдержанная и мощная, в их паре она была головой и умом, ей принадлежало право выслеживать дичь и начинать охоту. А Фенрир был верной силой, надёжной, неутомимой, неукоснительно исполняющей волю подруги. Положение будущего отца семейства превратило недавнего безалаберного волчонка-переярка в ответственного до невозможности, заботливого и любящего самца, готового стать идеальным отцом семейства. Звери никогда не ссорились, с неподдельной радостью встречались даже после короткой разлуки и были страшно привязаны друг к другу. Фенрир неизменно следовал за мантикорой, словно большая черная тень, не спуская с неё влюблённых глаз.

Но чем ближе приближался срок родов, тем беспокойнее становилась Уна. Всё чаще внутри её чрева ощущались настойчивые толчки – это давали знать о себе те, которым предстояло появиться на свет недели через полторы-две. Мантикора отяжелела и округлилась. Охотиться становилось труднее. Всё больше хотелось отдохнуть, пригревшись под широким черным боком своего друга.

«Пора подумать о логове, где появятся на свет наши дети» – однажды сказала она.

Конечно, жилище сейдконы Рахги – теплое и сухое, было самым подходящим и безопасным местом для новорождённых детёнышей, но волк и мантикора не желали, чтобы в отсутствии хозяев, другие люди вмешивались в их жизнь, им хотелось устроить своё гнездо, чтобы было, где иметь своё пристанище в этом мире.

Обитатели Медвежьего племени, прослышав, что любимица Хозяйки Ярнвида ожидает потомство, стали проявлять повышенный интерес к будущим детенышам. Неизвестно, что за звери могли родиться от союза двух таких разных волшебных существ, как варг и мантикора, но для жителей Ярнвида, которые в большинстве своем и сами выглядели весьма причудливо, не существовало такого понятия, как неправильная физическая форма. И, тем не менее, они с азартом делали ставки на то, кто же в итоге появится на свет – котята, волчата или какой-то новый вид. Некоторые даже надеялись получить себе одного из будущих удивительных животных.

Поэтому Уна и Фенрир решили обосноваться подальше от места обитания племени Пещерных медведей. Долгие поиски подходящего логова, наконец, увенчались успехом. Однажды на заре, оказавшись на берегу небольшого замёрзшего озера, они разглядели на светлеющем небосклоне силуэт одинокой скалы.

2

С шумом расправив крылья, Уна одним толчком подбросила в воздух отяжелевшее тело и взлетела, чтобы осмотреть окрестности. В море вечнозелёных секвой возвышалась высокая скала, словно небольшой каменный остров. На первый взгляд – скала, как скала, но с высоты своего полета Уна заметила недалеко от вершины вход в пещеру, выглядевший, как трещина, которую практически не было видно, поскольку с обеих сторон её закрывали стволы огромных секвой. По пологому склону к трещине вела дорожка, напоминавшая лестницу, где каждая ступенька была небольшой выемкой в камне. Если смотреть снизу, то очень трудно было обнаружить и ступеньки, и саму пещеру, а значит и добраться до логова непрошеным гостям будет практически невозможно.

Фенрир тут же вызвался разведать обстановку и быстро взабравшись на вершину, остановился возле расщелины, из которой на него пахнуло затхлостью и застоялым воздухом. Почти прижимаясь в некоторых местах к полу, Фенрир протиснулся в длинной узкий лаз и через некоторое время оказался в большой круглой пещере. Здесь было чисто, просторно, много песка и сухо. Холодный ветер терялся в узком проходе, и в самой пещере было тепло.

Внезапно волк зарычал и оскалился: логово показалось ему обитаемым. Первое, что бросилось в глаза – место для костра, который не разжигался, по-видимому, уже очень давно. У стены была навалена куча сухого лапника, прикрытого истлевшими шкурами.

Фенрир осторожно втянул сухой воздух ноздрями, оскалил белоснежные клыки и принялся водить мордой из стороны в сторону в поисках неведомого обитателя. Но через несколько томительных секунд понял – в пещере давно никто не жил. Запах человека или иного зверя не ощущался совершенно.

Пролезшая вслед за приятелем Уна нетерпеливо ткнулась лбом прямо в его пушистые штаны и недовольно засопела.

«Ну, чего ты застрял? Или думаешь, мне интереснее созерцать твой чудесный зад?» – раздался в голове Фенрира саркастический ментальный голос подруги.

Волк проскользнул внутрь, а следом за ним в пещеру с трудом протиснулась изрядно округлившаяся мантикора, и тут же глухо заворчала. Узкая мордочка вытянулась вперед, принюхиваясь. Длинные усы встопорщились двумя веерами. Нервно облизнув нос розовым языком, мантикора села рядом с Фенриром, обернув вокруг себя длинный гибкий хвост.

«Здесь жил человек», – скорее утвердительно, чем вопросительно произнесла она.

«Да, но это было давным-давно. Запах совершенно выветрился. Вероятно, это был нидинг* – отшельник, изгнанный из своего племени за какое-то преступление».

Уна ещё не решила, что будет делать дальше, но снова пускаться в изматывающие поиски не хотелось. До рождения детей оставалось совсем немного времени, а это было идеальное место для появления на свет потомства.

«Любовь моя, – Фенрир осторожно придвинулся к подруге. – Что с тобой? Ты боишься?»

«Я? С чего ты взял?»

«Ты вся дрожишь...»

Уна повернула к нему голову, потом вдруг вздохнула, прижимаясь к пышущему жаром боку друга.

«Кого мне бояться, когда ты рядом? Это не страх. Это другое. Мне не терпится поскорее прикоснуться к чуду рождения наших детей. Я чувствую, что это вот-вот должно случиться».

Фенрир осторожно отстранился от подруги, повернул голову так, чтобы заглянуть ей в глаза:

«Я никому не дам в обиду тебя и наших малышей! Я буду драться за вас даже со стаей Белых духов, Несущих Смерть!»

«Спасибо, – утопив морду в жесткой, густой шерсти волка, шепнула мантикора, чувствуя, как сужаются зрачки, и к горлу подкатывает ком, – спасибо!»

«Что с тобой? Что? – шершавый язык Фенрира коснулся щеки подруги, ее носа, лба. – Кто тебя обидел? Только скажи – и я порву его на части!»

«Никто. Это не обида. Я не знаю... Это предчувствие. Оно такое... Непривычное. Странное. Мне не по себе».

Уна почувствовала, как что-то задвигалось во чреве, отвечая на материнское волнение. На неё вдруг волной нахлынула нежность, потребность приласкать, пригреть будущих сосунков, отдать им своё молоко, словно они уже были рядом. Это было предощущение счастья. И, томно прикрыв глаза, она заурчала, потянулась всем телом и, окончательно успокоившись, прильнула к своему могучему защитнику.

«Я тоже знаю это чувство. С недавних пор, – волк понимающе склонил голову, уловив настроение подруги, и каким-то чутьём осознав, что происходит в её утробе. – Пока я не встретил тебя, я любил только своего хозяина Локи. Но вдали от него я кое-что понял: найти своё счастье можно где угодно, но обрести – только здесь, рядом с тобой и нашими детьми. Я никому не позволю его разрушить».

И, словно устыдившись своего откровения, тут же добавил совсем другим тоном, оглядываясь вокруг:

«Кто бы здесь ни жил, он всё обустроил идеально. Остаёмся».

3

Зима приближалась к концу, ночи становились всё короче, а дни длиннее, и холодное йотунхеймское солнце всё дольше задерживалось на небосклоне. В Ярнвиде уже отпраздновали один из важнейших праздников йотунов – Дистинг, символизирующий окончание зимы и начало нового этапа жизни. После Дистинга оставалось всего несколько зимних недель, в течение которых можно было постараться задобрить богиню зимы Кайлих, чтобы она отправилась на покой и дала дорогу короткому северному лету. Все жизненные силы Железного Леса пробудились от долгой ледяной спячки в надежде, что солнечное тепло и свет одержат победу над тьмой и суровыми холодами.

Чувствуя приближение родов, Уна перестала выходить из логова, и Фенриру приходилось охотиться самому. Для хищников эти последние предвесенние дни были особо тяжелыми. Вся живность отощала, наиболее слабые кабаны, олени и более мелкая живность была давно поймана и съедена. А ожидавшие приплода особи, ушли в труднодоступные места или забились по норам. Без чуткого руководства мантикоры охота превратилась для волка в изматывающие поиски дичи. Все, что удавалось добыть, волк нёс возлюбленной, сам довольствуясь мышами-полёвками.

Однажды, вернувшись с охоты с тощей заячьей тушкой в зубах, Фенрир, обнаружил в логове спящую Уну и девять теплых, маленьких, пушистых комочков, мирно сопевших у неё под животом. Толстые мордочки с маленькими ушками, туловища круглые, как тыквы, короткие кривые лапки и крошечные, торчащие вверх зачатки хвостиков — все это было так непохоже на волка.

Фенрир страшно растерялся. Стараясь не разбудить спящих, он осторожно положил свою добычу на пол, а сам уселся напротив, со смешанным чувством страха и восхищения глядя на с эту идиллическую картину.

В этот момент Уна подняла голову. Навстречу Фенриру из темноты враждебно сверкнули два тусклых бриллианта – желтый и синий. Волк замер. Какое-то мгновение мантикора смотрела на него огромными злыми глазами. Дыхание её участилось, она даже сделала попытку подняться и злобно заворчала, но в следующее мгновение без сил опустилась на каменный пол. Тяжёлые веки опустились. Глаза потухли.

«Уна, любовь моя, это же я, Фенрир. Я не причиню вреда нашим детям. Вот, подкрепись, тебе сейчас нужны силы», – он осторожно подвинул тушку зайца к самому носу любимой.

Уна снова открыла глаза, и на этот раз в них светилось узнавание. Она с жадностью набросилась на еду, и вскоре от зайца не осталось даже клочка шерсти.

Детеныши тоже зашевелились, запищали жалобно. Мантикора откинулась на спину и с любовью наблюдала за тем, как малыши, отталкивая друг друга, пробивались к материнским сосцам, полным молока.

«Не правда ли, они прекрасны – наши дети? Три девочки и шесть мальчиков. Плоды нашей любви».

«Они такие крохотные, – Фенрир удивленно округлил глаза. – И так похожи друг на друга. Как мы будем их различать?»

«Эх ты, папочка, – тихо рассмеялась Уна, – подожди несколько дней, и сам увидишь, насколько они все разные».

«У них нет крыльев, – расстроился новоиспечённый «папочка», – наши дети не смогут летать, подобно тебе».

«Мантикоры рождаются бескрылыми, крылья прорезываются гораздо позднее, когда дети научатся бегать и управлять своим телом. К тому же, их отец – волк, поэтому возможно, у кого-то из них крыльев не будет вовсе», – грустно закончила Уна.

Наевшись, зверёныши снова уснули, не выпуская сосков из порозовевших пастей. Во сне их крохотные лапки подергивались, словно они продолжали ползти к тёплому материнскому боку.

С этого дня для пары фамильяров начались многотрудные будни по поднятию на крепкие лапы их выводка.

Слепые детёныши только и делали, что спали, а потом копошились под материнским животом, расталкивая друг друга и жадно высасывая молоко, звучно хрюкая и чмокая, сильно дёргая и больно покусывая соски. Уна терпела эту сладкую боль, следя за тем, чтобы всем малышам доставалось молока поровну, перекладывая более мелких и слабых щенков к задним соскам, где молока было больше.

Когда не охотился, Фенрир всё время был рядом с ней, внимательно, с бесконечной нежностью рассматривая своих детей. Когда они выползали из-под матери, он принимался неумело, но очень старательно вылизывать их спинки и животики. Уна не препятствовала, правда потом обязательно вылизывала их сама, проверяя работу Фенрира.

Через две недели у малышей начали открываться глаза и уши, и они стали очень активными и бойкими.

Всё время Уны теперь было занято малышами. Теперь уже стало заметно, насколько они разные. Щенок, родившийся первым, был самым шустрым и постоянно уползал в сторону, исследуя пространство. С ним было больше всего проблем. Стоило матери отойти в сторону, чтобы поесть, как он уползал от остальных, и его приходилось повсюду искать. Ему дали имя Фрекк (от норвеж. - Резвый). Два самых крупных малыша – брат и сестра, обладавшие отменным аппетитом, постоянно действовали в паре. Расталкивая своих братьев и сестричек, они всегда пытались сосать из двух, а то и из трех сосков. Их Уне приходилось кормить первыми и затем отодвигать в сторону, чтобы они дали поесть остальным. Упитанные, словно кабачки, они отличались только цветом своих шубок: мальчик был ярко-рыжим, как солнышко, а его сестра – чёрная в белых пятнах, словно ночное небо в звёздах. Поэтому их назвали Даг и Нат. Был среди помета и самый хитрый щенок, который умудрялся штопором вворачиваться между остальными, выискивая лучшее место под солнцем, за что и получил имя Весле. Самого нерасторопного, всё время опаздывающего к раздаче молока назвали Толло. А наиболее звонкому, который при любом случае истошно голосил, дали имя Хайт. Вторая девочка была задирой и с первых дней рычала на остальных, если кто-то попадался у неё на пути к вожделенному соску с молоком, поэтому имя она получила соответствующее – Сотури. Самую тихую и скромную девочку с необычной серебристо-серой шёрсткой и черной маской на мордочке назвали Сильфри. Её Уна вылизывала чаще других и втихаря старалась подложить к самому молочному соску. Она стала любимицей матери.

А вот Фенрир особую нежность питал к самому маленькому щенку, появившемуся последним. Он был угольно чёрный без единого светлого пятнышка, крохотный и слабый. Братья и сёстры вечно отталкивали его от материнских сосков, прижимая ему то хвостик, то лапку, но он всегда молчал, терпеливо дожидаясь, когда остальные наедятся и заснут, но, зачастую, к тому времени соски Уны оказывались пустыми. Отец дал ему имя Блаки и взял малыша под личную опеку, аккуратно отпихивая носом самых бойких, подкладывая своего жалобного сыночка к теплому материнскому боку.

Когда вся семья после напряжённого дня засыпала, Блаки потихоньку снимался со своего места, переползал к Фенриру и укладывался так, чтобы касаться его боком, лапой или кончиком хвоста. А ещё лучше – носом, чтобы любимый папочка, открыв еще сонные глаза, сразу увидел перед собой его любящую мордочку.

Фенрир с раннего утра уходил на охоту, принося в зубах своей подруге все, что мог добыть в это голодное время, не брезгуя куропатками, мышами полевками и прочей мелкой лесной живностью. И все равно мантикора лежала исхудавшая, тощая, обессиленная. К концу четвёртой недели у Уны почти совсем пропало молоко. Пришла пора и ей выходить на охоту вместе с Фенриром и начинать учить выводок питаться самостоятельно.

Унаследовав магическую сущность отца, малыши росли очень быстро, меняясь не по дням, а по часам, набирая вес и всё больше интересуясь окружающим миром. В один из дней, вылизывая детёнышей, Уна наткнулась на крохотные бугорки, появившиеся на их спинках. Быстро облизав всех, мантикора с нескрываемой радостью убедилась в том, что никто из помёта не останется бескрылым. А через несколько дней из этих бугорков появились жалкие культяпки – зачатки будущих крыльев. Они были пока ещё толстенькие, кожистые без всяких намёков на перья.

Фенрир пришёл в неописуемый восторг. Он всегда с завистью и тоской наблюдал за недоступными ему полётами Уны. Мысль о том, что его дети смогут летать приносила ему небывалую радость.

Однажды, вернувшись с охоты, он застал уже подросших и окрепших малышей играющих с измученной Уной. Правда, игрой это можно было назвать с большой натяжкой. Семеро упитанных карапузов с небывалым энтузиазмом обрабатывали свою мать: трое пытались оторвать материнский хвост, еще четверо делали все возможное, чтобы оставить мать без ушей. Даг и Нат сидели в сторонке, с интересом наблюдая за братьями и сестрами и периодически отплёвываясь от шерсти, что клоками летала вокруг. Вся взъерошенная, Уна героически терпела пытку, но затем, защищаясь, села на собственный хвост, спрятав истерзанную голову между передними лапами. Но где там – маленькие забияки тут же накинулись на её ноги. Мантикора, изо всех сил пыталась одновременно прикрыть лапы, хвост и голову от разбушевавшихся детей и своим видом напомнила Фенриру шаманку Рахгу, отгоняющую злых духов.

Наконец Уна не выдержала и, стряхнув своих мучителей и плечом оттолкнув Фенрира, бросилась вон из пещеры. Детвора тут же весело покатилась вслед за матерью. Но не тут-то было. Волк встал на пути у волчат, опрокинул двух ближайших на спину, легонько куснул Нат и Дага за толстенькие задки и согнал своё непослушное, визжащие потомство в одну чёрно-рыжую кучу.

«Оставьте в покое свою бедную мать, – не строго, но твёрдо обратился он к притихшим малышам. – Если хотите потренироваться – то вот он я, ваш отец».

И в течение последующего часа он с таким азартом возился с волчатами, будто сам был одним из них. Прыгая и носясь между ними, Фенрир задал малышне такую гонку, что они выдохлись и попадали без сил. Мельком осмотрев выдохшееся потомство, отец бросился на землю среди усталых волчат и перевернулся на спину. И тут же, словно получив приглашение потренироваться в нанесении увечий, детишки вновь ринулись в бой. На сей раз воодушевление было полным, и все девятеро, охваченные приступом детского садизма, принялись подпрыгивать вверх, насколько позволяли их маленькие кривые лапки, и с глухими ударами шлёпаться на мягкое папашино брюхо. В промежутках между прыжками они пытались жевать любую уязвимую часть тела волка, какая только попадалась им на зубы. Истязания длились ещё не менее получаса, пока волчата в полном изнеможении не попадали в крепком сне. И только тогда Фенрир поднялся и осторожно шагая, чтобы не наступить на маленькие тельца, отправился искать Уну.

ПОЯСНЕНИЯ АВТОРА:

*Нидинг - презираемый изгой, жалкая и ничтожная личность, которой и жить-то незачем. Нидингами, в частности, становились те, кто отказывался от вызова на хольмганг.

*Фрекк (от норвеж.) - Резвый.

*Даг и Нат (от швед.) – День и Ночь.

*Весле (от швед.) – Проныра.

*Толло (от фин.) - Увалень).

*Хайт (от норвеж.) - Громкий.

*Сотури (от фин.) – Воительница.

*Сильфри (от исл.) - Серебристая.

*Блаки (от норвеж.) - Черныш.

Глава 25. Астральное путешествие Рахги

Приближался один из самых буйных и разгульных праздников Колеса года – весеннее равноденствие. Жители Медвежьего племени с нетерпением ожидали его прихода, так как считалось, что в этот день земля просыпается от длительного сна, обновляется к новой жизни, избавляется от всего старого и ненужного. Люди верили, что их мир ожидают перемены и обновление жизни. Да и просто, после долгой и суровой зимы всем хотелось хоть немного тепла и радости. Тем более что в праздник предполагалось шумные гулянья, игры с оружием, дружеские поединки, ритуальные перебранки и, конечно же, пир, призванный обеспечить хороший урожай.

Рахга загодя готовилась к празднику. Требовалось выбрать жертвенное животное – молодого бычка, кабана или барана. Голову животного жертвовали богам на алтаре, прося у них милости и плодородия. А тушу жарили на костре и съедали во время пира. Выбирая жертву Рахга не переставала думать об Уне и Фенрире, которых давно не видела. Раньше пара часто посещала старую висендакону, каждый раз принося в зубах подарки – зайцев, фазанов, а бывало, что и целого кабана. Но, начиная со второй половины месяца посева, звери как сквозь землю провалились. Если подсчёты Рахги были верны, то у парочки фамильяров уже должно было появиться потомство. И хотя оба зверя были абсолютно самостоятельными, старая мать рода чувствовала свою ответственность за них перед Локи и Ангрбодой, и её тревога росла день ото дня.

Накануне весеннего равноденствия, когда связь шаманки с природным миром и духами стихий становилась наиболее тесной, Рахга бросила кости, чтобы убедится, что её волнения не напрасны. Выпали руны – Беркана, Дагаз, Перт, Ингуз и Альгиз. Такое сочетание свидетельствовало о благополучном разрешении от бремени, и о том, что родившееся потомство находится под надёжной защитой. Рахга тут же решила, что должна отыскать место, где обосновались волк и мантикора со своим новорождённым выводком. Излом весны – время бескормицы для всех обитателей Ярнвида, и висендакона опасалась, хватит ли сил Фенриру и Уне, чтобы удовлетворить аппетиты вечно голодного приплода и при этом самим не умереть с голоду.

Рахга решила призвать воздушного элементаля и, слившись с его сознанием, отправиться на поиски логова фамильяров, чтобы постараться убедить зверей вернуться в её тёплое и безопасное жилище, где она могла бы помочь им заботиться о малышах.

Следует сказать, что шаманы Йотунхейма обладали удивительными, развитыми до предела способностями призывать себе на помощь силы природы и стихий – ветра, воды, огня, снега, камня, деревьев, животных. Они передавали из поколения в поколение свои умения сливаться с природным миром, обретая при этом его знания и силу. Это не означало, что они становились сказочными волшебниками, способными одним взмахом руки призвать громы и молнии. Напротив, овладеть стихийными духами означало познакомиться с ними по-настоящему, понять, изучить вдоль и поперёк, почувствовать и подойти к ним настолько близко, насколько это вообще было возможно. Слиться с ними воедино и постичь их сущность.

Стихийные духи или, как еще их называли, элементали представляли собой бестелесные жизненные силы, воплощающие стихии, составляющие вселенную: воздух, землю, огонь и воду. В своём родном плане они обладали лишь тусклой искрой сознания, не имея никаких желаний и смысла своего существования. Но, будучи призваны заклинателями, с помощью магии стихийные духи могли принимать определённую форму и служить тому, кто их призвал. Было два способа заставить духа выполнять свои поручения: слиться с его сознанием или же усыпить его и самому управлять его поведением. В последнем случае тратилось много личной энергии, но этот вариант был надёжнее, поскольку стихийные духи часто упрямились и проявляли непокорность.

Рахга обладала достаточной силой воли, чтобы управлять духами разных стихий, привязывая их к неким материальным предметам: воздушных – к облакам, земных – к камням, огненных – к пламени, водяных – к воде или льду. Но сегодня ей нужен был дух воздуха. Колдунья сплела сложное заклинание, и к её радости на зов откликнулся совершенно юный элементаль, который скучая, бездумно летал среди деревьев, сбивая снежные шапки с верхушек гигантских секвой. Получив призыв самого высокого приоритета, он с восторгом отозвался на зов и, стремясь угодить вызвавшей его шаманке, через несколько секунд явился в виде клубящегося облака с неким подобием лица.

Слиться с сознанием живой стихии можно было лишь с помощью своего астрального двойника, поэтому, приказав элементалю ожидать, Рахга легла на своё, укрытое шкурами, ложе и глубоко вздохнув, на выдохе закрыла глаза, почувствовав, как волна умиротворения растекается по всему телу. Отдавшись во власть расслабляющего потока, сейдкона ощутила, как её плоть становится эфемерной и податливой. Она представила, как облако чистого белого света окружает её физическое тело, проникая в каждую его клетку. Дыхание шаманки замедлилось, стало глубоким и плавным. А в следующий момент возникло пьянящее, удивительное чувство свободы, и колдунья с наслаждением отдалась на волю восходящего потока, воспарив над своим физическим телом. Убедившись с высоты, что оно выглядит спокойным и безмятежным, Рахга переместилась к воздушному элементалю, который послушно ожидал приказаний, зависнув под потолком. Эфемерное астральное тело сейдконы легко соединилось с живой стихией и, слившись сознанием с духом воздуха, сейдкона полетела над Железным лесом.

Забыв о естественном страхе высоты, Рахга невольно любовалась раскинувшимся внизу спящим зимним лесом, уходящим в бескрайнюю даль за горизонт и напоминавшем заколдованное зимнее царство. Пролетев достаточно большое расстояние, внезапно в море треугольных ёлочных верхушек она заметила небольшую долину, в центре которой высилась пологая скала. Рахга узнала это укромное место, надёжно укрытое огромными деревьями, похожими на стражей-великанов, охраняющих его от любопытных глаз. Это было старое заброшенное святилище, где члены рода оставляли своих мёртвых на ночь, чтобы их душам было проще подняться к звёздам. Когда такие места переполнялись низкими энергиями, такими как чувство вины, горя, страха и боли, святилище переносили в другое место. Ни один йотун не смел переступить границы этих мест до тех пор, пока сама природа не позаботится об их очищении.

Рахга приказала духу спуститься ниже, и то, что она увидела, наполнило её сердце небывалой радостью.

У подножья скалы в лучах раннего утреннего солнца исхудавшая, со свалявшейся шерстью и выпирающими рёбрами, но всё такая же прекрасная, сидела крылатая рыжая кошка. Она нежилась на солнышке, щуря широко расставленные, раскосые глаза, придававшие ей сходство с плутоватой девчонкой. Невдалеке от Уны на гребне эскера спал Фенрир.

Залюбовавшись этой парой, Рахга не сразу заметила чуть ниже того места, где сидела кошка, группу небольших, странных зверьков, с увлечением занимавшихся вольной борьбой. Сейдкона не сразу сообразила, кто они такие. Толстые лисьи мордочки с маленькими ушками, круглые, как перезревшие кабачки, туловища, короткие кривые лапки и крошечные, торчащие вверх зачатки хвостиков – они не были похожи ни на волка, ни на мантикору.

Приказав элементалю спуститься ниже и зависнуть низко над поляной, Рахга сквозь туманное облако пыталась рассмотреть малышей, которые, как догадалась колдунья, вероятно и были теми самыми представителями необыкновенного потомства двух таких разных фамильяров. С небывалым удивлением и восхищением колдунья увидела на спинках зверьков небольшие, едва начавшие оперяться, крылышки.

Внезапно один из зверьков, пытавшийся отгрызть хвост брата, словно учуяв присутствие чужого сознания, прекратил свои бесполезные попытки и поднял кверху любопытную мордочку. Увиденное им низко висящее плотное облако его заинтересовало, и он со всех лап бросился к нему, набирая скорость. От встречного ветра крылышки распахнулись, и малыш поднялся над землёй, отчаянно колотя крошечными крыльями, пролетел почти целый эль и так шмякнулся мордочкой о твёрдый снежный наст, что взвыл, заскулил, обиженно глядя на злой лёд, что вот так несправедливо взял и напал на него.

«Будь осторожнее, малыш!» – хотела воскликнуть Рахга, забыв о том, что её ментальный голос не может быть услышан.

В ту же секунду беспечно дремавший Фенрир подскочил, широко расставив мощные лапы. Густая чёрная шерсть на загривке встала дыбом. Он весь вытянулся, чтобы казаться больше. Хотя и без этого зверь выглядел просто огромным. Ярко зелёные глаза рыскали вокруг в поиске невидимой опасности. Весь вид волка, свирепый и агрессивный, говорил о том, что он здесь хозяин и не даст никому коснуться существ, ближе которых у него не было.

Уна бросилась на помощь щенку, схватила зубами за холку и в два прыжка вернулась к волчатам, испуганно сбившимся в чёрно-рыжую кучу. Поставив беглеца на лапы, она быстро погнала малышей наверх в пещеру, подталкивая носом отстающих, а затем стремглав вернулась к супругу, подгоняемая предчувствием грядущих неприятностей. Став бок о бок с Фенриром она прижала уши и замерла, готовясь к одному единственному прыжку, чтобы сомкнуть свои челюсти на горле пока ещё не видимого врага.

Но ничего не произошло. Их по-прежнему окружали тишина и покой. Лишь одинокое облако медленно поднималось ввысь.

«Что случилось?» – не понимая, что привлекло его внимание, спросила мантикора.

«Мне показалось, что я слышал голос Рахги», – недоуменно ответил волк.

«Откуда ей здесь взяться? Тебе померещилось», – успокоила его Уна.

«Ты права. Наверное, приснилось», – волк смущённо опустил голову.

Мантикора повернулась и потёрлась своим носом о нос Фенрира. Вместе они спустились с гребня эскера. Волчата, с любопытством выглядывавшие из логова, увидев, что опасность миновала, словно горох скатились по пологим ступеням и, окружив родителей, устроили возбужденную возню, путаясь под ногами и без разбора кусая все хвосты, которые им попадались.

Бурное веселье длилось минут двадцать, а то и больше, а затем пара взрослых, окруженные своим потомством, поднялись наверх скалы, стали в круг нос к носу и энергично завиляли хвостами, издавая довольное ворчание. А затем Фенрир откинул голову назад и «запел». А следом к нему присоединились и волчата. Даже Уна, не умевшая выть по-волчьи, запрокинула голову и издала низкий, рокочущий звук, исходивший откуда-то из самой глубины глотки, дрожа, срываясь и перекатываясь волнами. Это был один из самых светлых и радостных моментов в их повседневной жизни, ежедневный семейный ритуал, в котором отражалось чувство взаимной любви, ожидание удачи и превосходное настроение.

Рагха наблюдала за счастливым семейством с высоты, на которой парил элементаль, слушая этот вибрирующий вой, низкий вначале и заканчивающийся на самой высокой ноте, которую только способно было воспринять ухо йотунки. Этот громкоголосый и задушевный ансамбль по-настоящему тронул сердце старой матери Рода и, когда песня вдруг оборвалась, она испытала настоящее разочарование из-за того, что она оказалась такой короткой.

Помахав напоследок хвостами и потеревшись носами, счастливое семейство разошлось в разные стороны: Уна неохотно направилась к логову, подгоняя малышню и то и дело оглядываясь на Фенрира, который уже потрусил по протоптанной тропе на охоту. Было заметно, что ей безумно хочется присоединиться к супругу, но вместо этого она пошла к детям, чтобы сдаться на их милость.

Рахга направила элементаля к северу, где, пролетая над лесом, она заметила стадо кочующих оленей, и дала духу приказ устроить небольшой снежный смерч, заставивший оленей свернуть со своего пути в сторону, где проходили охотничьи тропы Фенрира и Уны. Испуганные внезапно разыгравшейся стихией, животные послушно повернули в ту сторону, куда подгонял их ветер, прямо навстречу вышедшему на охоту волку.

Теперь Мать рода была спокойна за пару фамильяров и их многочисленное крылатое семейство – на ближайшее время они были обеспечены мясом.

Внезапно Рахга почувствовала беспокойство, как будто кто-то дёргал за серебристую нить, связывавшее её астральное тело с физическим.

В то время, когда сознание сейдконы путешествовало вместе со стихийным духом, его часть оставалась на страже физического тела, чутко реагируя на любую опасность, которая могла ему угрожать, чтобы немедленно вернуть астрального двойника в его оболочку.

Неожиданно для себя Рахга вдруг оказалась в своём физическом теле. Глаза сами распахнулись, и она увидела перед собой бледное и испуганное лицо Ангрбоды, склонившееся над ней. В покрасневших от слёз глазах были страх и волнение.

– Рахга! – воскликнула она почти истерично. – Что случилось? Я думала, ты умерла!

Рядом послышался тихий вздох облегчения. Сейдкона повернула голову и увидела стоящего в изголовье ложа Локи. На лице принца было написано неподдельное волнение, которое тут же сменилось отстраненно-холодным выражением, стоило ему заметить внимание Рахги.

– Наконец-то вернулись, – улыбнулась она. – А то уж и не чаяла свидеться.

Глава 26. Преображение

«Главная мера ума — это способность меняться».

Альберт Эйнштейн

Усилием воли Ангрбода заставила себя расцепить сжатые зубы и с облегчением выдохнула. Это был третий прыжок через пространство, пережитый ею вместе с Локи, и вновь у неё возникло ощущение, что неведомые потоки энергии разорвут её на мельчайшие части. Пару секунд она стояла неподвижно, зажмурившись, а потом осторожно приоткрыла один глаз, борясь с подступающей тошнотой. Ещё перед входом в портал, когда Локи произнёс своё: «Где дом старой Рахги – там буду я», Ангрбодой овладело радостное предчувствие. Она представила, как удивится и обрадуется их внезапному появлению старая мать Рода. Однако её ожидания не оправдались. Они стояли посреди полутемной пещеры, слабо освещённой догорающими в очаге углями. Их окружала удивительно тяжёлая тишина. Не без труда Ангрбода узнала жилище старой Рахги: оно казалось пустым, холодным и покинутым.

Стоявший рядом с ней Локи внимательно всматривался в царивший вокруг полумрак, стараясь хоть что-нибудь разглядеть в его глубине. Внезапно лицо принца окаменело. Колдунья растерянно проследила за направлением его взгляда, и внутри у неё всё похолодело. В глубине пещеры, на установленном возле дальней стены ложе, словно неживая, лежала старая висендакона. Одна рука её покоилась на груди, другая безвольно свисала. Бескровное лицо с заострившимися чертами казалось белее мрамора. Пепельно-серые косы с вплетенными в них перьями и бусинами, словно мёртвые змеи, кольцами лежали на полу. Глаза были открыты, зрачки расширены, остекленевший взгляд устремлён в потолок.

Крик холодным камнем застрял в горле у Ангрбоды. Она шагнула, было, вперёд, но ноги словно налились свинцом, и она замерла, боясь пошевелиться.

– Рахга! – почти шёпотом позвала она, почувствовав, что голос отказывается ей подчиняться, сорвавшись до хриплого шёпота.

Очень медленно она двинулась к ложу. Каждое движение вперед давалось с трудом. До крови прикусив губу, колдунья опустилась на колени и склонилась над застывшим лицом сейдконы, с тающей надеждой пытаясь уловить хотя бы малейшее дыхание. Потянувшись, коснулась безвольно упавшей руки, провела пальцами по холодной впавшей щеке и тихо ахнув, прижала ладони ко рту.

– Прошу тебя, Рахга, не поступай так со мной. Пожалуйста, очнись, – прошептала она еле слышно.

Бесшумно подошедший Локи встал у неё за спиной, внимательно рассматривая недвижимую сейдкону. Он сразу обратил внимание на ритуальные рисунки, нанесённые на её руки и лицо: от запястья к каждому ногтю тянулись прямые линии, словно лучи солнца, а посреди лба выделялось ярко-красное пятно, свидетельствующее об особой связи с иными мирами и способности выпускать на волю свою внутреннюю силу.

В отличие от Ангрбоды, вид бездыханной шаманки ничуть не смутил Локи. Не потому, что её судьба была ему безразлична. Принц испытывал к Рахге чувство глубокого уважения, как к искусной ворожее, обладающей удивительной способностью возвращать к жизни души умерших из самих чертогов Хель, и как к Матери Рода, посвятившей своему клану сердце, душу и свои магические способности. Рахга умела призывать диких зверей на охотничьи угодья, рыбу – в реки, приносила жертвы, обеспечивающие урожай, лечила больных, давала имена детям, проводила людей через обряды перехода, защищала племя от разрушительного влияния злых духов. Она говорили с мертвыми, с богами и духами и служила для всего племени посредником в общении с другими мирами. Однажды Локи самому пришлось наблюдать за шаманской практикой Рахги, во время которой ему показалось, что его сознание покинуло тело и устремилось к небесам.

И в этот раз что-то подсказывало ему, что душа шаманки находится где-то в верхних мирах с какой-нибудь из духовных сущностей. Кроме того, будь Рахга мертва, Локи непременно почувствовал бы присутствие своей давней приятельницы Хель, тёмная магия которой всегда наполняла окружающее пространство, когда владычица смерти приходила забрать свою дань.

– Оставь её, – тихо произнёс он, обращаясь к Ангрбоде. – Ты ей ничем не поможешь, лишь навредишь, случайно разорвав ту нить, что связывает душу Рахги с телом. Она вернётся, когда посчитает нужным.

Колдунья стремительно обернулась, намереваясь сказать принцу что-то резкое о его бесчувственности и душевной чёрствости, но в этот момент раздался тихий вздох, и сейдкона, моргнув, широко распахнула глаза.

– Рахга! – воскликнула Ангрбода почти истерично. – Что случилось? Я думала, ты умерла!

– С возвращением, – с облегчением произнёс Локи, тут же возвращая своему лицу отстраненно-холодное выражение.

Прошло несколько томительных секунд, прежде чем синева ушла с впалых щёк старой шаманки, кожа её порозовела, а взгляд приобрёл осмысленное выражение.

– Наконец-то вернулисьАнгра! – в голосе Рахги слышалась неподдельная радость и волнение. – А то я уж и не чаяла свидеться. Что случилось?

– Да ничего страшного, – ответил принц. – Просто ты была немножечко мертва.

– Локи! Как ты можешь?! – возмутилась Ангрбода, бросив на него негодующий взгляд, и вновь повернулась к ложу. – Ты лежала бездыханная и холодная. Что с тобой произошло?

– Успокойся, моя дорогая. Я ведь не предполагала, что вы вернётесь именно в тот момент, когда я решила совершить астральное путешествие с духом Воздуха, чтобы найти ваших фамильяров.

– Фенрира?!

– Уну?!

Одновременно воскликнули Локи и Ангрбода.

– Разве они не здесь?

– Что с ними случилось?

– Они в порядке?

– Где они?

Вопросы сыпались один за другим, не давая Рахге ответить. Тяжело вздохнув, она села на ложе, выставив перед собой ладони, чтобы смирить этот бурный поток.

– Дайте же мне слово вставить! – с досадой воскликнула она. – Живы и здоровы ваши любимцы. И даже более того!

– Что значит более того?

– В смысле?

– Что ты имеешь в виду?

– Умолкли! – рявкнула сейдкона, понимая, что другие методы не работают. Стало тихо. Две пары глаз в тревожном ожидании уставились на неё. – Замолчите и выслушайте меня. Вас не было слишком долго. За это время много чего произошло. Фенрир и Уна жили со мной, пока Уне не пришло время родить.

У Локи и Ангрбоды мгновенно округлились глаза.

– Да, да, – ворчливо продолжила Рахга. – Надеюсь, Локи, ты не забыл, что твой волк обрюхатил нашу Уну незадолго до вашего ухода?

Локи ничего не ответил, лишь стоял, буравя колдунью колючим взглядом.

– Так вот, ушли они, чтобы свой дом построить и потомство своё там растить. Беспокойно мне стало за них. Время сейчас такое тяжёлое, голодное. И решила я призвать воздушного элементаля, чтобы с ним окрестности облететь и любимцев наших отыскать.

– И что?

– Нашла? – снова раздался взволнованный хор из двух голосов.

– Да нашла, нашла я нашу пропажу, – ворчливо отозвалась Рахга. – Живы и вполне здоровы все. У них теперь большое семейство – три дочки и шесть сыночков. И самое главное...

Повисла пауза. Рахга многозначительно замолчала, словно придавая весу своим словам, которые она собиралась сказать, и Локи уже просто захотелось собственноручно придушить старушку.

– Что?!

– ...и у них у всех есть крылья! – восторженно закончила она, хлопнув в ладоши. – В Ярнвиде появилась новая порода – крылатые варги! Нужно придумать для них название. Например – фенунрики…

– Фенунрики? – голос Локи сочился сарказмом. – Это что, шутка?

– Нет, – улыбнулась Рахга, – они же дети Фенрира и Уны, значит – фенунрики. Если не нравится, тогда можно – мантиварги.

Локи закатил глаза и закрыл ладонями лицо. Словно от этого шквал эмоций мог стать менее заметным. Помолчав какое-то время, он тяжело вздохнул и потянулся к стоявшему неподалеку кувшину с водой. Сначала хотел налить в глиняную кружку, но потом передумал и, поднеся горлышко к губам, напился прямо так, без церемоний.

Рахга всплеснула руками, словно вспомнив что-то важное, и тут же стала серьезной.

– Ну, а вы-то? Свалились, как снег на голову! Что у вас? Рассказывайте, как прошло ваше путешествие? И как вам удалось вырваться из лафеевых когтей?

Лицо Локи тут же превратилось в непроницаемую маску, губы сжались в тонкую линию. После всего, что произошло с ним в Утгарде, он чувствовал странные перемены в себе: разум и сердце были в смятении. Его буквально распирало от избытка информации, которой он обладал, ему было трудно удержать её в себе, хотелось с кем-то поделиться, расказать о том, как рухнуло всё то, что он считал незыблемым, как непривычное стало обычным, а чёрное и белое поменялось местами.

Ангрбода с тревогой смотрела на принца, ожидая, что же он расскажет и упомянёт ли о той неприглядной роли, что она сыграла в истории с Лаувейей.

Бросив на неё мрачный взгляд, Локи нехотя произнёс:

– Это очень длинная история, но я попробую ответить на твои вопросы, – голос его похолодел, исчез даже намёк на веселье. – Как тебе известно, я отправился в Утгард с одной целью – получить ответ на вопрос, который мучил меня с того момента, как я узнал о своем происхождении: почему мой истинный отец ненавидел меня настолько, что оставил умирать на руинах разрушенного храма сразу после рождения? Я мечтал услышать ответ, посмотреть этому монстру в глаза и затем собственноручно прикончить ненавистного родителя. А затем выжечь из своей памяти, вытравить из крови само его имя. Однако всё пошло не так, как я задумал. И та история, которую поведал мне Лафей, разительно отличалась от той страшной сказки, которую я слышал ранее. Это было настолько неожиданно и непредсказуемо, что вся чёткая, стройная система огромного куска моей жизни и всех моих планов с треском развалилась на куски, чуть не похоронив меня под своими обломками.

Локи бросил косой взгляд на Ангрбоду, но та, опустив голову, с преувеличенным вниманием изучала трещины в полу под своими ногами. Принц отвёл глаза и продолжил:

– Выстроенный мною план сладкой утешительной мести внезапно рухнул. С детства мне внушали, что ледяные великаны – это звери, рабы своей жажды битвы и грабежа. Что их король – подлец и обманщик, бросивший на смерть собственного сына и воевавший с миром людей просто потому, что ему было приятно убивать и разрушать. И это беззаконие заслужило самого сурового наказания – уничтожения, изоляции, полной покорности и вечной вражды Асгарда. И я верил в это, как и все, слизывая эти страшные истории, как мёд со своих пальцев.

Лицо Локи странно исказилось, и в полутемной пещере показалось, что в его глазах танцуют огоньки ярости. Перед тем, как продолжить, он задержал дыхание, постаравшись задушить в себе вновь всколыхнувшиеся чувства, лишь бы сохранить мир, с таким трудом поселившийся в душе.

– Клевета в умных руках – страшное оружие, а справедливость, не ведающая милосердия, превращается в бессмысленную жестокость, – голос принца по-прежнему звучал холодно и отстраненно, не выражая тех чувств, что он испытывал внутри. – Что оставили асы от Утгарда после той войны? Изгнание, руины и вечную зиму, диктующую свои условия тем, кто остался в живых. Никто не пришёл им на помощь, и они были вынуждены, словно призраки, жить в темноте своих подземелий. То, что я увидел и узнал за это время, изменило меня. До сих пор у меня никогда не было выбора. Всю свою жизнь я пытался быть тем, кем я не являюсь. Жил там, где мне никогда не было места. Прятал от всех свою сущность и свою природу. В Утгарде я впервые ощутил себя не пешкой в чьей-то игре, а частью чего-то большего. Частью семьи. Впервые я познал, как глубока может быть отцовская любовь и как широки границы её терпения.

Локи замолчал. В пещере повисла напряжённая тишина.

Рахга смотрела на принца во все глаза, стараясь не выдать своей тревоги, смотрела и не узнавала. Вопреки всем сомнениям, Лафею удалось сотворить настоящее чудо. Куда делся безрассудный, порывистый юноша с угрюмым взглядом, бесцеремонными манерами и язвительным языком, от которого порой становилось больнее, чем от колючки в сапоге.

Локи изменился, стал строже и сдержаннее. В глазах больше не было беспросветной тоски. Сейчас он казался выточенным из куска льда. Холодом веяло от его неподвижной фигуры в кожаном одеянии. Но холоднее всего был взгляд. Словно ледяное копье он промораживал насквозь. Такой взгляд выдержит не каждый. В нём чувствовалась сила и воля.

Этот уверенный в себе мужчина, пожалуй, нравился Рахге намного больше, чем тот порывистый юноша, появившийся на пороге её дома некоторое время назад.

– Так Лафей признал в тебе своего наследника? – задала она вопрос, вертевшийся у неё на языке. – Он предложил тебе трон Утгарда?

– Разумеется. Я принял предложенное моим отцом право на трон Древних Королей Зимы. Не одобряешь? – Локи резко наклонился к шаманке, и уставился ей в глаза, ища в них неодобрение. Но его не было. Рахга смотрела на него спокойно и невозмутимо.

– Зачем мне это? Я осуждала лишь твое желание мстить. Месть – пустое дело. Не стоит лезть в промысел Судьбы. Норны – дамы норовистые, не любят, когда им мешают.

Локи немного расслабился, охватившее его во время рассказа волнение, исчезло.

– Скажем прямо: этот титул, дающий мне восхитительные привилегии, в то же время накладывает на меня не столь уж прекрасные обязанности. – Он говорил почти спокойно, лишь тон его голоса был немного выше естественного, но в целом речь звучала натурально. – Асгард позаботился о том, чтобы память о ледяных великанах исчезла, превратившись в страшную легенду, но так и не смог сломить их окончательно. Хримтурсы медленно, но уверенно наращивают своё могущество и ждут, когда придёт их день и они покажут всем мирам, как сладка бывает месть, и как это больно – в одно мгновение терять все, что было тебе дорого. Став королём Утгарда я должен сделать всё, чтобы предотвратить неминуемую катастрофу. Я не хочу, чтобы снова проливалась кровь асгардийцев и йотунов. Но для этого мне нужно вернуться в Асгард и постараться силой, хитростью или дипломатическими уловками заставить Всеотца вернуть йотунам их реликвию – Ларец Вечных Зим. Это поможет хоть как-то облегчить тот кошмар, в котором они живут, снять с Утгарда торговую блокаду, смягчить вечную Зиму, вернув всему Йотунхейму его былую красоту и величие.

– Слышу слова истинного Наследника, владетельного ярла, – улыбнулась шаманка. – В тебе проснулся Правитель. Давно пора.

«Пожалуй, всё это было в нем всегда, – подумала она, – только дремало до поры до времени».

***

Фенрир, не торопясь, словно чёрная тень, скользил по белоснежному насту, высматривая добычу. Один раз он спугнул стадо кабанов, спавших в овраге, но не погнался за ними, поскольку идти одному на целое стадо этих хищных зверей было опасно. К тому же он напал на след оленей. Они прошли здесь совсем недавно и, судя по следам, среди них был старыц хромой самец, который постоянно отставал. Он мог стать лёгкой добычей, и волк спешил догнать стадо.

И тут вдруг...

Хозяин! Локи!

Фенрир остановился так внезапно, что не удержался на тропе и, налетев на дерево, скатился в овраг. Выбравшись из сугроба и отряхнув заляпанную снегом морду, волк со всех лап бросился обратно к своему жилищу, забыв и об оленях, и о несостоявшейся охоте.

Фенрир издали увидел Уну, которая беспокойной рысцой мерила поляну, то вперёд, то назад, то и дело поглядывая на тропу, по которой ушёл волк. Услышав шум, мантикора замерла, вся подобравшись и готовясь к прыжку, но увидев Фенрира, бросилась ему навстречу.

«Что случилось?» – подбегая, спросил волк.

«Неужели ты не слышишь, не чувствуешь? – Уна нетерпеливо переступала с лапы на лапу. – Ангрбода! Она рядом! И она ждёт меня!»

«Я тоже почувствовал Локи!»

«Мы можем вернуться? Можем?"

«Да!Да!»

«Тогда чего же мы медлим! К чему заставлять ждать тех, кто нам дорог? Бежим! Бежим!»

«Подожди, Уна, – Фенрир был рассудительнее своей подруги. – Путь предстоит не близкий, и наши дети не смогут пройти такое расстояние».

«Посадим их себе на спины и побежим, пока Дневное светило стоит высоко» – недолго думая, нашла выход мантикора.

Сделать это, однако, оказалось не так легко, как казалось. Заскучавшие в пещере волчата решили, что мать с отцом придумали для них новую весёлую игру, и каждый раз, когда измученным родителям удавалось усадить их на спины друг другу, малыши с радостным визгом скатывались в снег. Тем не менее, вскоре волчата выдохлись, и обессиленные Фенрир и Уна смогли, наконец, разместить на себе уставшее, полусонное потомство. Осторожной трусцой они двинулись в путь, постоянно контролируя друг друга и поправляя носом то одного, то другого спящего волчонка, норовившего свалиться в снег.

Глава 27. Наследие Ярнвида

В когтях и крыльях – сила, в тихом рычании – песня.

Самый свирепый зверь становится кротким, когда за его спиной сопят те,

Кому он подарил этот мир.

Автор

Не успела Рахга произнести свою фразу, как за входной дверью послышалась какая-то возня. Будто кто-то скребся с той стороны, дышал и царапался. Локи и Ангрбода переглянулись, застыв в напряженном ожидании. Шаманка сделала быстрое, едва уловимое движение рукой, и дверь распахнулась, впустив клубы морозного пара. На пороге, слабо освещенные светом луны, возникли два крупных звериных силуэта странных очертаний.

«Вернулся!» – раздался в голове принца восторженный, оглушительный вопль.

И в следующую секунду одна из фигур, вытянувшись всем телом, взлетела, в длинном прыжке преодолевая расстояние, отделявшее её от Локи. Со спины странного зверя в разные стороны посыпались какие-то мохнатые, пищащие комочки, возвращая фигуре такие знакомые, такие родные очертания Фенрира.

С сияющими от счастья глазами волк бросился хозяину на грудь, визжа от избытка чувств. Не справившись с налетевшим на него чёрным, пушистым вихрем, ошарашенный юноша потерял равновесие, и в следующее мгновение оказался лежащим на спине, прижатый к полу четырьмя мощными лапами. Мокрый нос уткнулся ему в щёку, а энергичный волчий язык принялся восторженно вылизывать его лицо и шею.

В отличие от Фенрира, Уна не помчалась стремглав к любимой хозяйке, а сначала тщательно собрала в кучу недовольно фыркающих полусонных малышей, свалившихся со спины Фенрира. А затем осторожно, взяв за загривки, сняла со своей спины остальных волчат, и только потом, одним грациозным прыжком, оказалась рядом с Ангрбодой. Колдунья опустилась перед ней на одно колено, коснувшись теплой, бархатной головы. Уна немедленно прижалась носом к её ладони и громко засопела. Тонкие пальцы заскользили по мягкой бархатистой шерсти, и мантикора немедленно изогнулась дугой, ласково потерлась о ноги хозяйки, издавая низкое, утробное мурлыкание. Ангрбода гладила широкую, лобастую голову своей любимицы, в то время как глаза её были прикованы к входным дверям, возле которых, сбившись в кучу, топтались маленькие зверушки, испуганно поскуливая, и поджимая хвостишки. Вероятно, это и были те самые «фенунрики», о которых говорила Рахга.

Потомство двух столь разных фамильяров представляло собой довольно странное творение природы, вобравшее в себя черты обоих родителей. У них были узкие, как у отца, мордочки, но широколобые и округлые, как у матери, головы, которые венчали небольшие заостренные ушки с заметными кисточками на концах. Плотные, но еще по щенячьи округлые тела покрывала густая шерсть разных оттенков: от золотисто рыжего до угольно чёрного. Длинные хвостики были украшены густыми кисточками и явно позаимствованы у матери. Между подушечками толстых, неуклюжих лапок, словно у кошки, то прятались, то вновь выдвигались на всю длину острые, длинные коготки. Но самым примечательным были маленькие, слабенькие крылышки, ещё не сбросившие детского пуха, беспомощно топорщившиеся где-то в районе лопаток.

Девять пар разноцветных глаз с неподдельным ужасом взирали на огромных, страшных двуногих существ, возле которых суетились Фенрир и Уна. Малыши тревожно принюхивались к странным запахам, исходившим от незнакомцев. Наверняка им казалось, что от этих великанов можно ожидать только неприятностей. А, следовательно, нужно было спасать любимых родителей.

Самый маленький, черный, как ночь, волчонок с ярко-зелеными глазами внезапно смело выступил вперед и громко запищал во всю силу своих крохотных лёгких, призывая маму.

Уна не замедлила ответить. Особенно громко мурлыкнув и, мягко боднув Ангрбоду в плечо, она деловито отвернулась, уделяя, наконец, заслуженное внимание своим детям. Покинув хозяйку, мантикора гордо прошествовала к детям, успокаивающе провела широким розовым языком по маленьким головам. Волчата, счастливые тем, что мать, наконец, вернулась, бросились навстречу, поспешив прижаться к теплому материнскому телу.

Фенрир, в свою очередь, закончив облизывать любимого хозяина, оставил его, наконец, в покое и присоединился к Уне. Прижав её к себе решительным движением широкой лапы, он уселся рядом, с бесконечной нежностью осматривая свою семью.

Крылатые детёныши обрадовано запищали и поспешили уютно устроиться вокруг матери и отца, совершенно удовлетворенные их близостью и защитой. На несколько секунд в пещере повисла тишина.

Ангрбода так и осталась стоять на одном колене, а Локи, уселся на полу, поджав ноги, утирая с лица следы мокрых волчьих поцелуев, и с нескрываемым удивлением глядя на странное семейство.

Внезапно чёрный волчонок – это был Блаки, отделился от своих братьев и сестер и сделал несколько осторожных шажков вперед. Подняв узкую чёрную мордочку, он принюхался к незнакомому запаху, опасливо поводя маленькими острыми ушками, и в нерешительности остановился, готовый при первой же опасности дать дёру. Но убедившись, что ему ничего не грозит, осмелев, вновь двинулся вперед. Остановившись на расстоянии вытянутой руки, он опустился на лапы и лёг у ног Локи. Ему было до дрожи страшно, шерсть на загривке топорщилась, но где-то в глубине души проснулось узнавание – тонкая нить связи, что тянулась от отца-фамильяра.

Блаки никогда раньше не видел человека. Для волчонка самым сильным и авторитетным существом всегда был его отец. Он защищал их семью, добывал пищу и обеспечивал выживание всей их маленькой стаи. Фенрир был для Блаки не просто родителем, а олицетворением силы, власти и всего мира, который он познавал. Но сейчас, глядя на сидящее перед ним странное создание, похожее на громадного зверя, волчонок инстинктивно понял всё его могущество, и в глубине его сознания внезапно возникла уверенность, что это существо отвоевало себе право первенства у всех остальных обитателей их холодного мира. Будь щенок постарше, он бы испугался и убежал. Но сейчас малыш припал к полу, скованный противоречивыми чувствами. Любопытство и желание подойти поближе боролись в нём с природным страхом и опаской перед всем незнакомым.

Внезапно существо нагнулось к нему и протянуло руку. Блаки ещё ниже припал к земле. Шерсть у него на загривке поднялась дыбом, губы дрогнули, обнажив маленькие клыки.

Уна нервно дёрнулась к детёнышу, но Фенрир остановил её, нежно лизнув в нос длинным розовым языком.

Протянув слегка подрагивающую руку, принц осторожно опустил ладонь на голову зверьку, легонько погладил, ощущая под рукой нежный, словно плюшевый, тёплый мех. Малыш замер, привыкая к новому ощущению, прикрыл глаза и подался вперёд, словно прося ещё ласки.

Локи бережно взял дрожащего щенка на руки и прижал к себе, чувствуя, как тепло и нежность разливаются по всему телу. На мгновение у него перехватило дыхание. На него смотрел маленький Фенрир. Эти изумрудные глаза, доверчиво вытянутая мордочка, этот мех цвета чёрной грозовой тучи были точно такие же, как у того, кого он вырвал из лап смерти несколько лет назад. Сколько прошло этих лет, Локи даже не мог вспомнить, ведь время в Йотунхейме шло совершенно иначе. Пальцы невольно дрогнули, поглаживая крохотное ухо. Время сжалось в точку, стерев границы между прошлым и настоящим. Когда-то он точно также держал на руках маленького, испуганного волчонка, ещё не зная, что этот спасенный комок шерсти станет его фамильяром, его тенью, его единственным преданным другом. Тем, кто заставит его перекроить собственное мировоззрение, разрушить ледяные стены, которые он воздвиг вокруг своего сердца, заставит пройти сквозь испытания, о которых он раньше и помыслить не мог.

Тем временем волчонок перестал дрожать и доверчиво прижался к твердой груди незнакомца, словно почувствовав в нём что-то очень знакомое и родное. Подняв голову, Блаки потянулся носом к его лицу, обнюхивая, извернулся и лизнул в острый подбородок.

Шершавый язык вернул Локи в реальность и к горлу принца подкатил горький ком. Как же быстро пролетело время. Всего один миг – и вот уже у его верного спутника своя стая, свой шумный выводок фантастичных «фенунриков» и простое звериное счастье в глазах. Щемящее чувство одиночества осело в душе тяжелой пылью. У Фенрира теперь было всё, ради чего стоило жить. А он сам, пройдя через все битвы и перемены, так и остался один на один со своей магией и своим холодом в душе.

Остальные волчата наблюдали за этой сценой с замиранием сердца. На их мордочках боролись вековая осторожность и жгучее любопытство. В их крови, в самой основе их дикого естества, с рождения была высечена заповедь: бойся всего незнакомого. Но стоило человеку негромко рассмеяться, как плотина недоверия была прорвана. Любопытство оказалось сильнее инстинктов. Черно-золотистая лавина сорвалась с места. Волчата, позабыв о страхах, налетели на свою новую «игрушку». Локи, не удержавшись, повалился навзничь, и комната наполнилась смехом, радостным визгом, клацаньем зубов о пуговицы и мокрыми поцелуями.

Фенрир наблюдал за возней волчат, и в его изумрудных глазах светилась спокойная гордость. Он чувствовал магический след хозяина, старую связь, которая когда-то спасла его от смерти, и для него было всё просто: Локи — это стая. Локи — это дом.

Уна не разделяла его безмятежности. Она сидела, как статуэтка, сложив за спиной мощные, покрытые золотистыми перьями крылья. Её длинный хвост нервно подергивался, и ядовитое жало, скрытое в пушистой кисточке, опасно поблескивало при каждом движении. Сузив разноцветные глаза, она с нескрываемым раздражением смотрела, как её прекрасные дети – дивное смешение их с Фенриром кровей, облепили Локи, хаотично хлопая пока ещё слабыми, покрытыми нежным пухом крылышками, помогая себе карабкаться по плечам принца и создавая вокруг него живое, трепещущее облако.

Мантикора не испытывала симпатии к сыну Лафея. Более того, она откровенно не любила этого «золотого принца» за его метания, за его сердце, оставленное в Асгарде, за то, что он был постоянным источником боли для той, кому мантикора была предана всей душой. Она чувствовала горький привкус неразделенной любви своей хозяйки так же ясно, как запах приближающейся беды, и невольно выпустила когти, вонзив их в твердый, утоптанный земляной пол пещеры. Уна знала, что этот человек скоро уйдет, оставив за собой лишь пустоту в сердце Ангрбоды, и если бы не воля хозяйки Ярнвида, она бы давно показала этому чужаку, как больно ранит её жало.

Тем временем один из волчат, тот самый черныш с изумрудными глазами, в порыве восторга внезапно отчаянно захлопал неокрепшими крыльями. Его лапы оторвались от пола всего на ладонь, и он, смешно завалившись на бок, врезался пушистым брюшком прямо в лицо Локи. Принц рассмеялся – искренне, без тени привычной асгардской иронии. Он поймал маленького летуна, осторожно поправляя его сбившуюся шёрстку, и на мгновение в его взгляде вспыхнула такая нежность, какую он редко позволял себе проявлять.

– Похоже, стая только что усыновила десятого волчонка, – усмехнувшись, произнесла Ангрбода, глядя, как юноша исчезает в пушистом мареве этого щенячьего восторга.

Глядя, как Локи ласкает щенков, как играет с ними, весело смеется, она невольно прижала ладони к животу, где под сердцем спали двое их детей. Она наблюдала за этой идиллией, и в груди её разливалась холодная горечь: у них не будет такой безмятежности, им не суждено барахтаться на полу под смех отца. Эта милая сцена принесла Ангрбоде лишь мучительное напоминание о том, что Локи любил своё прошлое, связанное с Фенриром, но не был готов принять их общее будущее, что сердце мятежного принца уже давно было расколото между долгом, памятью и этой нежеланной, но неизбежной связью с ней. Она была женщиной, не нужной никому, и даже самой себе, и дети её были обречены повторить судьбу своей матери.

Рахга за всё время не произнесла ни слова. Всё её внимание было направлено не на весёлый хаос, устроенный «фенунриками», а на Ангрбоду, на лице которой застыло выражение такой боли, которую старая сейдкона никогда не видела и не могла объяснить.

Колдунья стояла неподвижно, сложив руки на животе, и жутковатое в неподвижной красоте статуи мраморное лицо её казалось мёртвым. Вскинув голову, Ангрбода смотрела на Локи шальным, оплавленным взглядом, в котором отражалась вся Вселенная, и было хорошо заметно, как тяжело даётся ей привычная усмешка, и как что-то невыразимо тяжёлое гнетёт её душу.

Мать медвежьего рода понимала, что влюблённой Хозяйке волчьего племени будет тяжело пережить возвращение Локи в Асгард, но ведь принц обещал вернуться, и надежда на это должна была смягчить её страдания. Но здесь было что-то иное. Пока Локи развлекался с волчатами, Рахга будто бы оказалась подле Ангрбоды, хотя на самом деле она даже с места не двинулась, наблюдая за всем происходящим в пещере. И она задала ей всего один-единственный вопрос: «Что произошло между вами в Утгарде? Что так изменило тебя, девонька?»

Но что та могла ей ответить? Вновь нахлынувшие воспоминания захлестнули колдунью с головой: пальцы, скользящие по женскому телу, обнажая крутые бёдра и плоский живот; узкие белые ладони, горячие и нежные, ласкающие её спину; она – словно земля, укрытая тучами, а сероватый мех одеяла кажется водою, и он – точно небо над нею. Мира больше нет, его не существует, только чужие губы и эти проклятущие зелёные глаза цвета прозрачного изумруда. И всё так стремительно рассыпалось в прах, и только мятущаяся душа, точно птица, запертая в теле, бьется крыльями о ребра. Он помнила, чем была та ночь, равно, как и все последовавшие за ней дни. Они были сказкой, пусть очень даже и реальной. Не для него – для неё. А теперь... Теперь приходится платить. Велика цена за единственную рассказанную сказку.

Но Рахге и не нужны были слова. Когда дело касалось Ангрбоды, она всё прекрасно видела и сама. Всего спустя несколько минут оцепенение, стоявшей возле лесной колдуньи Матери медвежьего рода, прошло, и лицо Рахги озарилось болью, шоком и отчаянием.

«Ох, Ангра, Ангра, – лишь смогла мысленно произнести сейдкона, покачав головой, и вновь уставившись куда-то в никуда, пытаясь осознать, что же произошло между этим ледяным принцем и её девочкой, которая сейчас считала, что её мир разваливается по частям. Впрочем, это было недалеко от истины. И будь сейчас другая ситуация, Рахга предоставила бы колдунью самой себе, дабы та приняла сей жизненный урок, как подобает. Но сейчас на кону была судьба ещё не рождённых детей Локи и Ангрбоды, а в том, что это двойняшки, Рахга не сомневалась ни на миг, ведь Мать Рода всегда чувствовала новую жизнь идеально и точно.

– Да вы... вы... просто дикая компания... – уворачиваясь от энергичных волчьих языков и острых зубов, рассмеялся Локи, ничего не подозревая об этом молчаливом диалоге.

Принц еще долго сидел на меховой шкуре, позволяя щенкам карабкаться по его плечам. В этой пещере, среди возни маленьких крылатых существ и спокойного дыхания Фенрира, он на мгновение забыл о пророчествах, о врагах и о том, что время неумолимо утекает сквозь пальцы. Он смеялся — искренне и легко, глядя на своего счастливого фамильяра, который уже нашёл покой в кругу своей семьи. Он завидовал его простому счастью. Ему же предстояло вернуться в Асгард, оставив здесь женщину, связанную с ним ещё не рождёнными детьми, ради той, которой принадлежала его душа.

Его лицо всё ещё светилось от радости. Но это чувство быстро сменилось неловкостью, стоило ему взглянуть на Ангрбоду и увидеть это выражение неизбывной тоски во влажно поблёскивающих глазах. Старая Рахга стояла чуть поодаль и её пронзительный, видящий насквозь взгляд лёг ему на плечи, тяжелее любого доспеха.

И когда последние щенки, накувыркавшись, уснули тесным пушистым клубком у очага, в наступившей тишине Локи вдруг кожей почувствовал: время пришло.

Глава 28. Последнее Прощай

«Истинная привязанность не в том, чтобы не отпускать,

а в том, чтобы дать крылья тем, кого любишь».

Автор

1

Воздух в пещере казался густым и неподвижным. Веселье утихло, оставив после себя лишь горький привкус неизбежности. Локи поднялся на ноги, отряхивая одежду от шерсти, и его взгляд встретился со взглядом Ангрбоды. Она стояла у стены — сильная, прекрасная, в своем охотничьем облачении, и в её красно-коричневых кудрях плясали отсветы огня.

Слова были не нужны. Они оба знали, что за порогом Ярнвида его ждет другой мир, а её — долгое одиночество и тайна, которую она будет хранить под сердцем. Локи сделал шаг навстречу, сокращая последние дюймы, разделявшие их жизни...

Ангрбода медленно подошла и положила ладони на его плечи. В этом простом жесте не было мольбы, лишь спокойное достоинство той, что прошла с ним через все невзгоды и трудности их непростого путешествия. Она смотрела на Локи, и в её глазах, подернутых туманом видений, пронослось всё: и тот первый сон столетия назад, и его появление в её лесу – сломленного, лишенного искры магии, божества. Она помнила ярость его кинжалов и холод его гнева. Помнила, как их магия сплеталась в смертельном танце, прежде чем стать единым целым. Она вернула ему силу, по крупицам собирая его разбитую душу, и теперь он стоит перед ней – не потерянный принц Асгарда, а истинный сын Зимы, надежда Йотунхейма.

– Я знала, что ты покинешь меня, ещё до того, как ты переступил порог моего дома, Локи, – произнесла она голосом, похожим на шелест сухой листвы. – Но знать и чувствовать – не одно и то же. Я вижу, как ты рвёшься в Асгард к той, что живёт в твоём сердце, и эта правда ранит меня больнее любого клинка. Но я понимаю, что есть вещи, которые нельзя получить, даже будучи почти всесильной – такова цена за многие другие возможности. Не знаю, когда я увижу тебя в следующий раз, да и увижу ли? Но сейчас, перед тем, как нам с тобой расстаться, я хочу попросить у тебя прощения за то, что в ту ночь я забылась на мгновение, потеряла счёт времени. Не заигралась, нет – позволила поверить себе, что всё по-настоящему, и что-то изменилось тогда вокруг, что-то, что было древним, как сама земля, в которой по весне всходят семена. Я и сама в ту ночь была совсем не собой, и звал ты меня чужим именем.

Ангрбода замолчала, сглотнув ком в горле.

Локи молчал. Гнев, всколыхнувшийся было внутри отравляющей волной, при упоминании о той ночи обмана, быстро утих, стоило ему заглянуть в глаза колдуньи, в чёрных округлых зрачках которой отражалась вся бездна Гиннунгагап.

– Я просто не могла тогда предположить, что мироздание откликнется... вот так, – Ангрбода снова положила ладони на живот и тихо продолжила. – И хоть я сама не нужна тебе более, но, я хочу, чтобы ты помнил: здесь, в Железном лесу, у тебя остается не только долг, но и кровь. Я сберегу твоих детей, как сберегла когда-то тебя. Я научила тебя любить наш край, ты стал настоящим сыном Зимы, и я не вправе становиться на твоём пути. Иди же и верни наше наследие, Сердце нашего мира. И прости, если я не стану провожать тебя. Провидицам невыносимо смотреть, как сбываются их худшие кошмары.

Она коснулась своим лбом лба принца, пропуская сквозь пальцы его длинные волосы, улыбнулась на мгновение и невесомо поцеловала в губы.

Выражение лица Локи медленно смягчилось, жесткие складки на лбу разгладились, уступив лёгкой печали. Перед ним стояла не просто лесная колдунья, что не раз обманывала его, а мать его будущих детей, которую он к тому же... Чувствовал к ней что-то, короче. Потому что сказать это вслух Локи точно не мог. Даже про себя не получалось.

Фенрир, непонимающе прислушивавшийся к словам лесной колдуньи, поднял голову и посмотрел на хозяина. Выражение всеобъемлющего счастья в его глазах сменилось тревогой – он почувствовал печаль хозяина через их магическую связь.

– Я должен вернуться в Асгард, – произнёс принц, отводя глаза, не в силах выдержать растерянный, полный боли взгляд волка.

«Я с тобой», – поспешно произнёс тот, делая шаг в сторону Локи, но тут же обернулся на Уну и крылатых щенков, спящих возле матери.

– Нет, старый друг, – мягко произнёс юноша, кладя руку на широкую голову верного фамильяра. – На этот раз ты остаешься.

Фенрир глухо, протестующе заскулил, готовый броситься вслед за хозяином. Но Локи твердо положил руку на его загривок.

— И это не просьба — это приказ моего сердца. Твоя стая здесь. Твой дом здесь. Береги их. И позаботься об Ангрбоде... — принц бросил короткий, почти болезненный взгляд на лесную колдунью. — Теперь ты — их защитник, а не моя тень.

Волк застыл, горестно повесив голову.

– Ну что же, – в голосе принца звякнул металл. – Бессмысленно затягивать прощание. Как говорят в Мидгарде – долгие проводы, лишние слёзы.

Он поднял руку, и на его пальце тускло блеснул «Указующий путь» – дар Рахги. Локи взялся за холодные ободки перстня. Раздался тихий, сухой скрежет металла, когда совместились вырезанные на кольце руны. Осколок магического камня запульсировал ярко-синим светом, откликаясь на волю своего хозяина. Локи закрыл глаза, вызывая в памяти золотые шпили Асгарда и холодный блеск сокровищницы Одина. Пространство вокруг него начало искажаться, словно воздух превратился в битое стекло. Последнее, что увидел принц перед тем, как портал затянул его – это неподвижный, чёрный силуэт Фенрира и прощальный взмах золотистых крыльев Уны.

Целую минуту, растянувшуюся в вечность, в пещере царила звенящая тишина. А затем раздались тяжёлые шаркающие шаги. Рахга медленно, опираясь на посох, подошла к застывшей в отчаянии Ангрбоде.

– Он ушёл за Сердцем, но оставил здесь душу, – хриплый, каркающий голос Рахги заставил волчат проснуться и испуганно прижать уши. – Я говорила тебе, дочь Ярнвида: он – не твой берег. Ты пыталась удержать ледяной ветер ладонями, но лишь обморозила пальцы, а ветер всё равно улетел в свои цветущие сады.

Ангрбода не ответила, не отрывая неподвижного взгляда от того места, где минуту назад стоял Локи. Горечь на душе её цвела всё ярче, и всезнающие глаза старой Матери рода видели её дурманящие цветы.

2

Синекожий гигант застыл перед огромным, прозрачным стеклом, наблюдая за происходящим за окном.

Там бушевала буря.

Лафей совершенно не обращал внимания на шаги передвигающихся слуг, позвякивание оружия стражей, на аромат приготовленного на углях мяса.

Первый Сын Зимы прищурился, грубое лицо его превратилось в каменную маску. Лорд Бертигард, закутанный в шкуру снежного барса, неслышно подошёл и тихо встал рядом, также вперив в окно взгляд алых глаз.

Расставив блюда, слуги ушли, но мужчины продолжали смотреть в окно, размышляя. Наконец Лафей тяжело вздохнул, переводя взгляд на накрытый стол.

– Давно пора, – тихо буркнул лорд Бертигард, одним движением ледяного клинка отсекая большой кусок мяса и бросая его на тарелку.

Лафей криво ухмыльнулся, усаживаясь.

Старые друзья ели молча, лишь кости хрустели на крепких, белоснежных зубах. Бертигард плеснул в кубки ринкол – густой ликёр, способный сбить с ног жителя любого мира, кроме хримтурса.

Король взял в руки кубок и пригубил тягучее вино. Похожие на шрамы, узоры на его теле слегка шевельнулись и замерцали.

– Какие новости, друг мой, – обратился он к командиру своей гвардии.

– Рутинные, мой король, рутинные, – пожал плечами хримтурс. – Всё без изменений. Разве что наше Светило больше не поднимается над горизонтом и не освещает своими лучами Утгард. Наступили самые тёмные дни.

Лафей кивнул, вновь погружаясь в размышления. Неожиданно он, словно нехотя, с трудом произнёс:

– Есть новости... о Локи?

Лорд Бертигард отвёл глаза.

– Нордри на своих крыльях принёс весть из Ярнвида, что принц вернулся в Асгард.

Лафей тяжело вздохнул, вся его могучая фигура словно ссохлась.

– Мой Король, – произнес хримтурс, глядя на обмякшего в кресле старого друга, от всей фигуры которого тянуло застарелой болью. – Верьте в него. Ваш сын вернется и встанет рядом с вами. Вы ещё будете качать на руках внуков. Истинная сила принца Локи не в том, чтобы разогнать тьму, накрывшую Йотунхейм, а в том, чтобы согреть тех, кто ему дорог, когда весь остальной мир замёрз.

Лафей вздохнул, прикрывая глаза. Узоры на его коже еле-еле светились, постепенно затухая.

– Ты прав, Бертигард, – с трудом выдавил он. – Ты прав. Нужно смотреть в будущее – в твоих словах определённо есть мудрость.

КОНЕЦ ЧЕТВЁРТОЙ КНИГИ