Сын Северных Ветров. Часть 3. Ангрбода

Глава 1. Воскрешение

«Нам известно, что информация о вашей смерти преувеличена».

«Те, кому чаще всего делали больно, как раз и становятся лучшими лекарями».

«Механик. Воскрешение(Mechanic: Resurrection)»

Глаза раскрылись на мгновение и сейчас же опять закрылись. В комнате царил полумрак, рассеиваемый лишь несколькими магическими светящимися шарами, парившими под потолком. Но и их тусклого света хватило, чтобы резануть по глазам, прострелив голову болью от висков к затылку. Медленно, очень осторожно Локи вновь приоткрыл непослушные, тяжелые веки. Перед глазами все плыло. Нечеткий орнамент нависшего над ним потолка постоянно менял свои очертания, собираясь в причудливые узоры и распадаясь вновь. Окружающие стены скакали, как бешеные белки. В голове не было ни одной мысли, лишь затягивающая ледяная пустота. Он попробовал приподняться, но сил не оказалось. Во всем теле чувствовалась тупая, ноющая боль и страшная усталость. Закрыв глаза, Локи снова упал на что-то мягкое и теплое.

Когда он открыл их во второй раз, то скорее почувствовал, чем увидел, над собой какое-то мутно-белое пятно. Неимоверным усилием воли ему удалось сфокусировать взгляд, после чего пятно начало принимать очертания лица Фроде, который с тревогой и надеждой смотрел на него сверху.

— Локи? Ты здесь? Ты вернулся? — скрипучий, взволнованный голос старого мага ворвался в пульсирующий болью разум царевича.

Фроде обошел неподвижное тело волка, сел на корточки прямо перед Локи и, крепко ухватив его пальцами за подбородок, принудил посмотреть себе в глаза. Принц попытался сосредоточиться, отрешённо созерцая морщинистое лицо старого учителя. Мысли его были вязкими и неповоротливыми. Время словно замедлилось. Царевич со смятением в глазах смотрел на старика, с трудом пытаясь вспомнить, что же с ним произошло. Его собственная память напоминала дырявую ветошь, готовую рассыпаться в прах при малейшем прикосновении. Смутные обрывки воспоминаний теснились в голове, но целостной картины не складывалось. Принц хрипло вдохнул и попробовал пошевелить пальцами рук. Это простое движение резкой болью отозвалось во всем теле. Локи зашипел.

— Что со мной? Почему так больно? — спросил он осипшим голосом, больше напоминающим карканье.

— Где болит? — старческие пальцы Фроде поспешно перебегали с места на место, ощупывая то руки, то ноги принца, в то время как глаза внимательно следили за выражением лица юноши.

Откашлявшись, Локи тыльной стороной ладони вытер губы и досадливо отмахнулся от мага. Запустив мелко дрожащие руки в волосы, он старался прийти в себя. В голове царил полнейший хаос. Разрозненные образы с трудом поднимались со дна его памяти: густой ночной лес, три луны, заливающие светом узкую тропинку, бегущая девушка, затравлено озирающаяся по сторонам. Локи панически пытался ухватить за хвост исчезающие воспоминания, но хвост у них был скользкий, как у ящерицы.

Фроде взял принца за плечи, заглянул в будто подернутые дымкой, глаза.

— Это фантомные боли, доставшиеся твоему истинному облику. Ты был в теле Фенрира. Разве не помнишь? Он был тобой, а ты им. Ты ушел в Ванахейм искать Сигюн, а Фенрир остался здесь вместо тебя. Давай же, Локи, вспоминай! — Не разрывая зрительного контакта с принцем, настаивал Фроде.

Сигюн. Это имя вдруг вынырнуло из глубин памяти. Локи прошептал его снова. И еще раз. Как он мог забыть? Девушка, которую он так старательно искал. И одновременно панически боялся этой встречи. В голове словно щелкнул невидимый тумблер, и все картинки из прошлого внезапно приобрели запредельную чёткость, яркими вспышками озаряя измученный мозг.

Дивное ощущение полета, свободы и легкости.

Рвущийся наружу звериный инстинкт.

Умопомрачительный запах женщины и острое желание то ли наброситься, то ли ползать перед ней на брюхе.

Боль и горечь от осознания того, что все равно ему не пересилить животного зова крови, чью победу над собой он уже признал.

Ночная земля вечных льдов. Царство холода.

Водоворот рычания, оскаленных пастей и мощных ударов.

А потом — темнота.

Локи крепко зажмурился, а когда открыл глаза, взгляд его прояснился. Он был в теле волка! И он видел Сигюн. Она говорила с ним, когда он был в теле Фенрира. Но если сейчас он в своем теле, то где же сам Фенрир?

Фроде внимательно наблюдал за сменой эмоций на лице юноши, терпеливо ожидая, когда пройдет временная амнезия, вызванная неудачным ритуалом перевоплощения. Наконец взгляд царевича стал осмысленным. Он нахмурился и открыл, было, рот, намереваясь что-то спросить. Старик опередил царевича, внезапно, удивительно сильно для своих веков, сжав его в объятиях.

— Ты меня больше так не пугай, — произнёс маг с облегчением, в то время как руки его тряслись от волнения. — Я чуть с ума не сошел от неизвестности и от страха за твою жизнь.

Внезапно он почувствовал, как Локи застыл и напрягся. Разжав руки, Фроде с опаской заглянул ему в глаза, уже понимая, что привлекло внимание принца. Царевич смотрел через плечо мага, туда, где на полу, едва различимый в полутьме, недвижно лежал Фенрир. На лице его появилась растерянность и какое-то горестное непонимание.

— Локи, — тихо позвал Фроде.

Принц даже не пошевелился. Глаза его вновь казались темными, бездонными колодцами, наполненными ужасом, и сердце старого учителя замерло от неприкрытой муки, исказившей черты лица юноши.

— Фенрир? Что с ним? — еле слышно прошептал царевич, не отрывая взгляда от окровавленного тела зверя.

— Его больше нет, Локи. Его больше нет, — зачем-то дважды повторил маг. — Ты потерял чересчур много крови, а тело волка не способно к быстрой регенерации. Мне не хватило времени. Раны, которые ты получил в сражении с варгами, были слишком тяжелы.

Царевич медленно встал и, сделав неуверенный шаг, опустился на колени рядом с телом друга. Густой, медный запах крови ударил ему в ноздри.

— Это я виноват, — еле слышно прошептал он, осторожно касаясь свалявшейся, неухоженной шерсти и ласково проводя ладонью по запавшему боку.

Локи закрыл глаза и ментально потянулся к волку, в надежде поймать хоть искру угасающего разума. Но его ожидало горькое разочарование — он наткнулся на серую, вязкую пустоту: Фенрир медленно брел к Вечности. Грызущая, запредельная тоска охватила царевича, пробурив огромную дыру в его душе.

Совершенно потрясенный, Фроде смотрел, как лицо Локи исказилось, и первая слеза скатилась по его щеке. За ней последовала вторая. Он отвернулся от мага и обхватил голову руками. Сдавленные всхлипы сотрясали его тело. И столько боли и гнева было в этом полузадушенном рыдании, что Фроде отвернулся, желая дать Локи уединение, он не был готов оставить его одного.

Внезапно, не в силах справиться с душевной мукой, Локи сжал кулак и изо всей силы ударив по неподвижному телу, закричал давясь сухими всхлипами:

— Проклятый волчий сын! Неужели ты и вправду сдохнешь сейчас и оставишь меня одного, йотун тебя подери!

В тот же миг что-то изменилось. Крохотная искра сознания коснулась разума принца, будто что-то кольнуло его изнутри. Локи среагировал мгновенно. Он замер, прислушиваясь к себе, боясь ошибиться. Его мозг лихорадочно работал. Потускневшие зеленые глаза вновь вспыхнули живым, лихорадочным огнем. С максимальным усилием он вновь потянулся к сознанию Фенрира, пытаясь найти хоть что-то, хоть какие-то чувства, хоть намек на эмоцию. Он почувствовал вспышку боли на задворках сознания волка, свидетельствующую о том, что мозг его еще не окончательно умер. Боясь поверить в удачу, Локи снова ударил Фенрира в область сердца, стараясь не думать о том, что может причинить покалеченному телу волка еще большие повреждения. И снова почувствовал слабый отголосок ощущений. Нельзя было терять ни секунды. Взгляд царевича упал на ритуальный кинжал, лежавший рядом с телом. Локи, не раздумывая, схватил его и одним неуловимым движением вскрыл грудную клетку волка. В зияющей ране матовой белизной проступили острые дуги переломанных ребер, под которыми виднелось неподвижное сердце.

Фроде замер, словно соляной столб, с выражением благоговейного ужаса на лице следя за манипуляциями своего ученика. А Локи тем временем использовал каждое отпущенное ему мгновение.

Осторожно раздвинув осколки ребер, царевич погрузил руку в открытую рану. Взяв в ладонь обнаженное сердце Фенрира, невольно отметив, какое оно большое, он мягко и аккуратно стал ритмично его сжимать, одновременно не переставая ментально следить за реакцией мозга волчонка. В течение минуты, показавшейся Локи вечностью, ничего не происходило. Сердце в его ладони после каждого сжимания вяло наполнялось кровью, которой катастрофически не хватало. Смерть не хотела отпускать Фенрира в мир живых. Но Локи продолжал совершать равномерные движения ладонью, с маниакальным упорством вытаскивая своего фамильяра оттуда, откуда не было возврата.

Раз — пауза — нажим. Два — пауза — нажим.

Ничего. Никакой реакции.

Три — пауза — нажим.

Сердце едва-едва сокращалось.

— Он умер, Локи. Остановись. Ты сделал все, что мог, — тихо проговорил Фроде, осторожно положив руку на плечо юноши.

Принц резким движением сбросив руку учителя, на секунду обернулся и старого мага чуть не смело шквалом эмоций, отразившемся на его бледном, заострившемся лице — страдание, боль и какая-то безумная надежда.

Четыре — пауза — нажим.

Сердце самого Локи колотилось, как бешеное, прокачивая столько крови, сколько хватило бы на четверых. Во взгляде вспыхнул мрачноватый упорный огонь.

Он снова попытался мысленно потянулся к фамильяру.

Ничего. Никаких ощущений вообще.

Внезапное озарение вспышкой мелькнуло в голове Локи. Был один способ поделиться способностью к регенерации, чтобы вернуть к жизни умирающего. Это был запрещенный ритуал из разряда некромантических, за использование которого магу пришлось бы расплачиваться годами, а то и десятилетиями собственной жизни.

Осторожно вложив сердце Фенрира на место, царевич отстегнул бронзовый наруч, рванул зубами оплетающие предплечье ремни, закатал рукав, обнажая левую руку. Окровавленные пальцы скользнули по рукояти ритуального кинжала.

Фроде каким-то шестым чувством поняв, что задумал его ученик, дернулся к стоявшему на коленях юноше.

— Нет-нет, Локи. Так ты его не спасешь и сам пострадаешь!

Хранитель библиотеки знал, что маг может отдавать другому часть своей магии, брать на себя болезни, чтобы излечить. Всего лишь одна руна, вырезанная на теле, и даже умирающего можно было вернуть с дороги, ведущей в Хельхейм. Но чем оборачивался подобный обмен для мага, Фроде было хорошо известно — десятки, а то и сотни лет жизни, уменьшение магического потенциала на долгие годы.

— Плевать! — отмахнулся Локи, делая на предплечье два резких надреза острым клинком и поднося руку к зияющей груди Фенрира. — Что значит для меня сотня лет, когда на кону стоит вся его жизнь.

Уже через секунду кровь из разрезанной вены толчками выплеснулась прямо в рану, смешиваясь с собственной кровью волка. Локи закрыл глаза, шепча сквозь стиснутые зубы, ритуальное заклинание, вкладывая в древние строки столько искренности и страсти, что воздух вокруг него заискрился и буквально запел от древних чар.

— Я, Локи Одинсон, принц Асгардский, делю с тобой свою кровь. Беру на себя и понесу с собой твое бремя и твое страдание. Я даю тебе силы свободно жить и свободно творить, подчиниться воле моей, выполнять свое предназначение. Отныне и вовеки.

Легкое покалывание распространилось вниз по всему предплечью, когда он пустил в кровь магию, чтобы заставить безжизненное сердце биться.

Сердце Фенрира с жадностью впитывало кровь принца пополам с магией, которой он щедро делился с волком. Оно сократилось сначала слегка заметно, а потом все быстрее и чаще, разгоняя бессмертную кровь бога по венам фамильяра.

Локи прикрыл глаза и резко выдохнул. Его повело в сторону, словно пьяного, и нож выпал из обессилевших пальцев. Он устало сел прямо на пол, закусив губу, не отрывая взгляда от мерно сокращающегося комка плоти, глядя на своего друга и буквально физически ощущая, как жизнь возвращается в его израненное тело. Убедившись в том, что сердце бьется в постоянном ритме, он сжал пальцами края страшной раны на груди и пустил с ладони тонкую струю зеленоватого пламени, прижигая и залечивая.

Фроде в изумлении наблюдал, как плоть буквально на глазах стала срастаться, раны Фенрира затягивались, соединялись и выпрямлялись поломанные кости. Регенерация заставила волка биться в конвульсиях, на морде его выступила пена, глаза закатились так, что стали видны одни белки. Неумолимая сила бессмертия тащила волка назад, в мир, который он покинул, казалось бы, навсегда.

— Потерпи, пожалуйста, потерпи — сглотнув ком в горле, еле слышно прошептал Локи. — Скоро все закончится, и тебе станет легче.

Внезапно тело волка изогнулось дугой, застыло на мгновение в немыслимой позе, а затем резко расслабилось. Фенрир вытянулся, обессиленно откинув лапы, задышал ровнее, а затем глаза его распахнулись, огромные, словно у испуганного ребенка, уставившись на Локи с изумленным благоговением.

Глава 2. Пустые надежды

« — Демоны обитают в аду? Скажите это им».

(с) Джон Константин. «Константин: Повелитель Тьмы».

Дикая, обжигающая, невыносимая боль побежала по жилам подобно расплавленному свинцу, взорвала нутро, заполняя собой истерзанное тело, проникая в каждую его клетку. Боль была такой чудовищной, что не оставалось сил даже застонать: Фенрир весь растворился в ней, она была частью его. Волк забился в конвульсиях от нестерпимой муки. Тело изгибалось, лапы дергались так, словно он пытался убежать от кого-то. Зубы стучали от леденящего холода, волнами выплескивающегося из сердца. Сквозь полуобморочное состояние Фенриру казалось, что вокруг него простирается замерзшая пустыня.

Прошло несколько бесконечно долгих минут, прежде чем сознание стало проясняться. Медленно, очень медленно, Фенрир почувствовал, как в его тело вновь возвращается тепло. Он слышал голоса, звучавшие словно в отдалении. Они показались ему знакомыми и вселяли странное чувство безопасности. Волку очень хотелось открыть глаза и увидеть тех, кто находился рядом. Но он чувствовал себя таким усталым и разбитым, что понадобилось некоторое время, прежде чем он смог втянуть в израненные легкие достаточное количество воздуха и с трудом приоткрыть, налите свинцом, веки.

Первое, что увидел Фенрир перед собой, были глаза — завораживающие, ярко-зеленые глаза, на близко склонившемся, знакомом лице, смутно белевшем в тени темного облака волос. В этих глазах было все — тревога, ожидание, страх, невероятная радость и счастливое изумление — словно вот тут, в его присутствии произошло необъяснимое, нежданное чудо.

— Хвала богам, ты очнулся. Я уже думал, что потерял тебя. Заставил же ты меня поволноваться, — с облегчением выдохнул царевич, едва удерживаясь, чтобы не броситься обнимать заметно отощавшего, со свалявшейся шерстью, грязного волка. — Что ты чувствуешь?

Фенрир попытался шевельнуться, но вновь замер от пронзившей тело боли — регенерация шла полным ходом. Единственное, что он ощущал ясно — было чувство безумного голода. Для восстановления организму требовалось много сил.

«Кушать очень хочется» — пожаловался он принцу. — «Мясца бы мне...»

— Гармова пасть!* Узнаю своего Фенрира! — радостно отозвался Локи. — Даже на пороге царства Хель думает только о своем желудке! И куда только лезет в тебя, ненасытная ты... плодожорка!

Волк хотел, было, обиженно отвернуться, но от боли не мог даже шевельнуться. Поэтому лишь тихо вздохнул и закрыл глаза.

— У тебя есть что-нибудь съестное? — обратился Локи к Фроде, который так и стоял, словно застывшая статуя, пытаясь прийти в себя от увиденного.

Старик, словно очнувшись, закивал и удалился в соседнюю комнату, откуда вернулся, неся в руках тарелку с каким-то варевом. Нагнувшись, он неуверенно поставил миску перед носом лежащего зверя.

Фенрир осторожно понюхал содержимое тарелки — пахло овсянкой, орехами и какими-то фруктами. Волк сморщил нос и выразительно посмотрел на Фроде.

— Больше у меня ничего нет, — развел тот руками.

Фенрир страдальчески вздохнул и лизнув предложенную смесь, брезгливо фыркнул. Но осознав, что другой еды не будет, в один миг проглотил предложенную еду.

«После такого угощения я бы подзакусил стариком, не будь он таким костлявым и жилистым» — услышал Локи ворчливый голос своего друга.

Волк вытянул передние лапы и, насупившись, положил на них морду.

— Ладно, ладно, — принц примирительно поднял ладони вверх. — Будет тебе и мясо, и косточки твои любимые, только немного позже. Сейчас ты останешься с Фроде, — он присмотрит за тобой, а я должен вернуться в свою комнату и переодеться. Судя по запаху, исходящему от меня, ты не слишком утруждал себя личной гигиеной.

«Можно подумать, ты о моем теле сильно заботился...» — обиженно буркнул Фенрир.

Локи скривил губы, пытаясь скрыть свое смущение, и, бегло осмотрев свой костюм, направился к дверям. Фенрир тут же встрепенулся и попытался встать на дрожащие от слабости лапы.

«Постой, Локи. Пока тебя не было, кое-что произошло...»

От того, каким тоном были произнесены эти слова, принц резко остановился, словно налетев на невидимую стену, и медленно обернулся к волку.

— Та-а-ак, — протянул он вкрадчивым голосом, не предвещавшим ничего хорошего. — Надеюсь, ты не натворил глупостей в моё отсутствие?

«Тебе лучше присесть, — Фенрир был непривычно серьезен, и сердце принца неприятно ёкнуло. — Рассказ будет долгим».

Лицо юноши помрачнело. Он не спеша сел в предложенное кресло, не отрывая взгляда от волка.

— Я же тебя предупреждал, если что... — мрачно произнес Локи и, не закончив фразу, показательно провел большим пальцем по горлу. А затем скрестил руки на груди и хмуро, исподлобья уставился на своего фамильяра.

Фенрир начал рассказ. Со стороны это выглядело так, словно царевич и волк играли в «гляделки». Их беззвучный диалог длился довольно долго. Фроде, наблюдавший за этой странной парой со стороны, видел, как на выразительном лице его ученика, одна за другой, сменяются эмоции, как сжимаются, и без того тонкие, губы, превращаясь в две параллельные линии, хмурятся сведенные к переносице брови. Локи выглядел мрачным и встревоженным. В какой-то момент его глаза с расширившимися зрачками вспыхнули, плечи напряглись, руки сжали подлокотники, словно он собирался вскочить. Но принц сдержал порыв и остался в кресле. В то же время, Фенрир сидел, не шевелясь, пристально вглядываясь в лицо принца, глазами, сверкавшими, словно изумруды. Воздух между этими двумя, казалось, звенел от напряжения.

Не в силах больше выносить этой угнетающей тишины, Фроде встал со своего места и шагнул между волком и Локи.

— Может, кто-то из вас объяснит мне, что происходит, в конце концов? — требовательно, но спокойно спросил маг, положив ладонь на плечо принца.

Локи медленно перевел взгляд на мага и произнес хриплым, не своим голосом, от которого у того мурашки побежали по спине:

— Йотуны пробрались в Асгард через портал, который открыл мой безмозглый фамильяр, и сорвали коронацию Тора. Братец решил отомстить и устроил заварушку в Йотунхейме, в результате чего чуть не началась новая война, а самого Тора отец развоплотил и изгнал в Мидгард без магии и без бессмертия. И заварил всю эту кашу не кто иной, как этот волчий сын, которому даже в голову не пришло, какую цену мог заплатить Асгард за его безрассудные поступки! — на последних словах принц почти сорвался на крик.

Фенрир виновато опустил голову, но тут же поднял её и Локи услышал то, что окончательно его подкосило, заставив на время забыть и об изгнанном Торе, и о том, что теперь он, Локи — наследник престола.

«Я хотел, как лучше. Но и это еще не все. В Йотунхейме кое-что произошло. Непонятное. Во время боя один из йотунов схватил меня за руку. По тем рассказам, что я слышал от тебя, прикосновение ледяного великана вызывает страшную боль, обморожение или даже смерть. Но ничего такого я не почувствовал, а моя, то есть твоя рука, посинела, и кожа покрылась выпуклыми узорами, как и у того йотуна, который меня держал. Мне показалось, что и сам великан был поражен тем, что произошло. Я воспользовался его растерянностью и убил. И когда он, упав, выпустил мою руку, она снова приняла прежний цвет».

Локи потребовалось несколько мгновений, прежде чем истинный смысл сказанного окончательно осел в мозгу, и разум сумел осмыслить услышенное.

— Нет, — потрясенно отшатнулся принц, глядя на волка во все глаза. — Этого просто не может быть. Вероятно, тебе показалось. Наверное, прикосновение было коротким. Это регенерация. Ты просто очень быстро исцелился, только и всего. Ведь так, Фроде?

Он перевел растерянный взгляд на озадаченного, ничего не понимающего мага, забыв, что Фроде не слышит слов Фенрира. Локи было известно о том, что ледяные великаны владеют врожденной способностью к метаморфии, то есть могут изменять по желанию свой облик. Но чтобы асгардцы так просто меняли цвет кожи, подобно мидгардским хамелеонам — о таком нигде и никогда не упоминалось! Умом принц догадывался о возможных причинах такой безболезненной метаморфозы, но сердцем гнал от себя подобную абсурдную мысль. Царевич провел тыльной стороной ладони по лбу и тяжело вздохнул. По идее, Фенрир в его теле должен был, если и не погибнуть от смертоносных прикосновений йотуна, то получить очень сильные увечья. Что могло спасти его? Только примесь йотунской крови. Причем, в большом количестве. Но это предположение казалось невообразимым и глупейшим. Где-то на краю сознания теплилась мысль о том, что его фамильяр по своей природе также был порождением Йотунхейма и, возможно, поэтому на него не действовала темная йотунская магия. Был только один способ проверить свою догадку, чтобы раз и навсегда развеять свои худшие опасения. И для этого ему нужна была реликвия ледяных великанов — Ларец Вечных Зим, надежно спрятанный в тайном Хранилище артефактов.

Быстро пробормотав заклинание, очистившее от крови его руки и костюм, не в силах больше сдерживаться, Локи вскочил, вихрем метнулся к двери и, рванув её на себя, обернулся к растерявшемуся Фроде:

— Присмотри за волком. Ни шагу отсюда! — последнее было обращено к Фенриру, который с совершенно пришибленным видом сидел, низко опустив голову и прижав уши. Глаза его были такими несчастными, что заглянув в них нельзя было не испытать жалости.

Хранилище артефактов находилось в цокольном этаже Валаскьяльва в помещениях, расположенных прямо под тронным залом. Чтобы попасть туда нужно было войти через огромные парадные ворота дворца, пройти многочисленными залами, длинными коридорами, прежде чем попасть в тщательно охраняемое Хранилище. Но существовал еще один, тайный путь, известный только членам королевской фамилии, созданный на случай внезапного вражеского вторжения — через подземелье, вход в который был скрыт за Хлидскьяльвом*. Именно этим путем собирался воспользоваться Локи, чтобы как можно скорее добраться до своей цели — Ларца Вечных Зим, в котором скрывалось сердце и душа Йотунхема, и который, как принц изо всех сил надеялся, даст ответ на волнующий его вопрос.

Локи молча шел по дворцу, без видимой системы выбирая путь. Мягкие ковры, устилающие коридоры, скрадывали его шаги, делая их бесшумными. Его подтряхивало от едва сдерживаемого волнения. Глаза принца смотрели в пол, но стоило поднять голову, как слуги в страхе шарахались в стороны при виде изумрудной стужи, сквозившей в его колюче-льдистом взгляде.

На пороге тронного зала его путь приобрел оттенок осмысленности, и Локи прямиком направился к возвышающемуся на пьедестале золотому трону Одина. Глядя на пышно украшенные стены и колонны, царевич, не без злорадства, подумал о том, какое разочарование постигло Тора из-за сорванной коронации. Но тут же устыдился своих мыслей, вспомнив, какая судьба постигла естаршего брата и, быстро взбежав по золотым ступеням к царскому трону, остановился, перед гобеленом, висящим на стене за спинкой Хлидскьяльва. Роскошный ковер с вышитым на нем золотыми нитками Иггдрасилем, скрывал за собой потайную дверь. Локи невольно улыбнулся, вспомнив, как в детстве они с Тором часто тайком пробирались в тронный зал и прятались за этим гобеленом, чтобы потом хихикая и толкая друг друга локтями, подсматривать за царскими приемами и балами через просверленные в ткани дырочки. Но припомнив цель своего визита сюда, Локи вновь нахмурился. Детское воспоминание осыпалось черными лоскутами и кануло во тьму. За каждым хорошим эпизодом из его жизни тянулся шлейф горьких разочарований, а следовательно не было смысла тратить свое время на эти жалкие эмоции. Плотно сжав губы, он приподнял полог, быстро снял защитное заклинание с потайной двери и проник в открывшийся проход, не обратив внимание на то, как с капители одной из колонн, часто и громко захлопав крыльями, снялась большая черная птица с синеватым отливом перьев и неспешно полетела к выходу из зала.

Пройдя лабиринтом узких коридоров, принц остановился перед массивными вратами из литого золота, за которыми скрывался вход в Хранилище. Прежде чем открыть их, Локи пришлось сосредоточиться и подавить охватившую его, легкую тошноту. Хранилище строили цверги, как и практически все, чем привыкли гордиться асы, и вход в него был тщательно оплетен сетью сложных заклинаний. Закрыв глаза, он коснулся ладонью невидимых нитей, пронизывающих пространство перед дверью. Нити тот час же отозвались тончайшим, едва уловимым ухом, звоном. Тщательно перебирая тонкими пальцами нити заклинания, царевич добился того, что в воздухе вокруг него зазвенела мелодия, звучание которой он выучил еще в детстве, когда отец впервые привел братьев в Хранилище. Следовало быть очень осторожным, ибо малейший диссонанс мог привести к тому, что заклинание сработало бы так, чтобы поднять тревогу во всем замке.

Локи слушал звучание нитей, слегка склонив голову к плечу и закусив губу, словно музыкант, настраивающий некий музыкальный инструмент. Эти минуты, когда принц распутывал сложное плетение, отобрали у него последние силы. Наконец, отзвучала последняя нота, со щелчком открылся скрытый замок, и двери медленно и беззвучно отворились. Локи замер на пороге. Проведя ладонью по лбу, он обнаружил, что тот покрыт холодной испариной, а руки противно дрожат.

Его взору во всей своей мрачной красоте открылось хранилище древнейших артефактов, захваченных в многочисленных походах жадными до военных трофеев асами. Помещение представляло собой огромное, похожее на естественную узкую пещеру, пространство, с наклонными, шероховатыми стенами, в которых были выбиты углубления. В этих углублениях стояли, лежали или висели уникальные магические изделия со всего Иггдрасиля, в большинстве своем обладающие исключительной разрушительной силой. В пещере было довольно темно, и окружающий мрак рассеивал лишь огонь, горящий в сосудах, установленных вдоль стен.Горящие светильники отбрасывали на стены тяжелые, причудливые тени, заполняя хранилище крепким кисло-сладким запахом горящего масла. Ни один звук отсюда не мог пробиться наружу. Ниши, где хранились сокровища, как и каменные стены самого хранилища были тщательно оплетены сетью магических заклинаний, оберегающих сокровища от воров и клятвоизменников. Даже всевидящее око Хеймдаля не могло проникнуть сюда. Да это было и незачем — в глубине хранилища за зачарованной решёткой виднелась гигантская фигура Разрушителя — механической машины, самого надежного из охранников, выкованного умельцами-двергами из металла, добытого из сердца умирающей звезды.

Равнодушно окинув взглядом все это великолепие, напоминающее галерею страстного коллекционера, Локи спустился по массивной лестнице, вырубленной прямо в скале, и медленно зашагал вперед, попутно оглядывая пылящиеся артефакты. В одной из ниш лежало Око колдуна, отобранное у великана по имени Харокин, способное сокрушать самые могущественные армии. Его стекловидный центр отвратительного, грязного цвета, казалось, следил за царевичем, и он ускорил шаг. В другой нише стоял гигантский кубок, наполненный огнем — неугасимое пламя Суртура или Вечное Пламя Разрушения, с помощью которого, согласно пророчеству, правитель Муспельхейма во время Рагнарёка должен был зажечь свой гигантский меч, чтобы уничтожить Асгард. Локи невольно замедлил шаг перед самым мощным артефактом — Перчаткой Бесконечности* — массивной рукой из кованого золота, с дивно выполненными сочленениями, в тыльную сторону которой были вмонтированы шесть крупных Камней Бесконечности*, делающих своего владельца поистине всесильным. Локи едва сдержал себя, чтобы не сунуть в перчатку руку. Однако вовремя спохватившись, царевич вспомнил об истинной цели своего визита в Хранилище и ускорил шаг, дабы избежать соблазна.

Наконец он достиг своей конечной цели — каменного постамента с водворенным на него ярко синим кубом, покрытом рунным инеем, магией и вечным льдом. Это и был Ларец Вечных Зим — убийственно опасное оружие ледяных великанов, способное заморозить насмерть целые миры. Он был точно таким же, каким видел его принц, когда ребенком, вместе с братом, его приводил сюда отец, и даже чуть страшнее — смертельно холодный, покрытый изморозью и резными ледяными листьями, он мерцал и переливался всеми оттенкам синего пламени.

Болезненная судорога передернула лицо юноши, и холодок пробежал к сердцу. Он стоял, не в силах отвести взгляда от куба, внутри которого, под заиндевевшей поверхностью, светился и переливался голубым, морозным светом первородный мрак и холод — совсем как тот, в котором пророс Иггдрасиль. Со смешанным чувством ужаса и любопытства, принц вдруг осознал, что холод этот не только пугал до жути, он словно звал его прикоснуться к себе так, что захватывало дух. Не в силах противится, царевич положил на поверхность куба сперва одну ладонь, а затем и вторую. Ларец под его ладонями стал разгораться все ярче и ярче, разгоняя темноту пещеры. Синее свечение вдруг будто втянулось под кожу рук, колкой дрожью отозвалось в кончиках пальцев. Холод, словно жидкий лед потек по венам, раскрашивая кожу в лазурный цвет, расчерчивая сложной, чужеродной вязью темно-синих узоров.

Истинный ужас, холодный, безысходный, словно цепями сковал тело принца. Ледяные великаны Йотунхейма. Синяя кожа, алые глаза — злобные твари, веками живущие в вечном мраке и холоде, пуще всего любящие теплую кровь асов. Грубая, колючая правда крошечными, острыми льдинками застряла в горле и под сердцем, не позволяя сделать вздох. Локи почувствовал, как боль, засевшая внутри тугим комком, вновь поднимает в нем волну ненависти и ярости, как все новые демоны возникают из пустоты, образовавшейся в его душе, чтобы вонзить свои окровавленные клыки и когти в его сердце. Как будто из него вдруг разом вынули саму жизнь, оставив только хрупкую оболочку, готовую в любой момент разбиться на тысячу осколков.

А вместе с ней разбилась и последняя, слабо трепыхающаяся, крошечная надежда — глупая пташка с оборванными крыльями, в последний раз мелькнувшая бесшумной тенью, четко очерчивая грань между несбыточными желаниями и жестоким осознанием реальности.

ПОЯСНЕНИЯ АВТОРА:

* Гармова пасть — Гарм — в германо-скандинавской мифологии огромный четырёхглазый пёс, охранявший Хельхейм, мир мёртвых, хтоническое чудовище.

Считается, что Гарм зачат великаншей Ангрбодой от бога Локи. Гарм привязан к скале в подземной пещере, названной Гнипа. Считается, что вся пещера покрыта кровью. Гарм — крупнейший из псов. Вой Гарма будет одним из признаков начала Рагнарёка. Во время Рагнарёка Гарм вырвется на свободу и в этой битве он загрызёт бога Тюра, но и сам погибнет.

*Хлидскьяльв — в скандинавской мифологии трон бога Одина.

*Перчатка Бесконечности, хранившаяся в Асгард, была ни чем иным, как искусной подделкой. Настоящую перчатку изготовили двери по заказу Титана Таноса. Он использовал её и сам же и уничтожил.

*Камни Бесконечности — шесть камней, называемых еще Камнями Космоса, обладающие огромной силой. Любой, обладающий всеми шестью камнями и использующий их одновременно — например, с помощью Перчатки Бесконечности — становится, буквально, всемогущим и всеведущим:

Камень Души: Возможно опаснейший из всех, этот камень обладает разумом и испытывает голод, утолить который могут только души. Он позволяет своему владельцу похищать, подчинять и изменять души живых или мёртвых.

Камень Силы: Камень имеет доступ ко всей силе и энергии, когда-либо существовавшей или существующей в будущем, питает другие камни и усиливает их эффекты. Камень позволяет владельцу дублировать практически любую физическую сверхчеловеческую способность и становиться неуязвимым, а потому и непобедимым, используя одну лишь сплошную силу.

Камень Времени: Камень даёт своему обладателю полную власть над временем. С его помощью становятся доступными или видимыми прошлое, настоящее и будущее. В совершенстве владеющий камнем владелец может использовать его силу как оружие, заманивая в ловушки врагов или даже целые миры в бесконечные петли времени. Камень также может заставить объекты и существ физически возвращаться к юному возрасту или стареть.

Камень Пространства: Камень позволяет своему владельцу существовать в любом окружающем пространстве, будь то космос или подводные глубины; перемещать объекты, себя и других существ в любой уголок вселенной; деформировать и перестраивать пространство.

Камень Реальности: Возможно самый могущественный из всех камней и самый сложный в использовании. Камень позволяет своему владельцу осуществлять любые желания, даже если эти желания противоречат научным законам.

Камень Разума: Камень позволяет увеличивать силу сознания владельца и получать доступ к мыслям и снам других существ. Поддерживаемый Камнем Силы, с его помощью возможно получить доступ одновременно ко всем существующим разумам.

Глава 3. Кто я?

«— Ваня, я ж тебя крестил!

— А я Вас об этом совсем не просил!»

А.Рыбаков. «Бронзовая птица».

Саундтрек: Audiomachine — «An unfinished life»

Один сидел в своем кабинете, уперев локти в стол и поддерживая ладонями, устало склоненную, седую голову. Сейчас он не был похож ни на бравого воина, ни на властителя Девяти миров. Просто — смертельно уставший, грустный старик. Уже давно был поздний вечер, а он все никак не мог заставить себя пойти спать. Мысли, то и дело, возвращались к событиям сегодняшнего дня. Один был опустошен и разочарован. Не смотря на все пробелы в воспитании Тора, он никак не мог смириться с тем, что сын способен на столь безудержное безрассудство, абсолютно непростительное наследнику трона Асгарда. Но сегодняшний проступок сына стал окончательным доказательством того, что наследник не готов принять власть. Нельзя доверять руль корабля хмельному кормчему. Один упрекал себя за излишнюю несдержанность. Все же Тор был его сыном. Любимым сыном. Сердце старого царя болело, словно там скребла целая стая кошек, сбежавших из упряжки Фрейи.

Узнав, что царственный супруг вышвырнул провинившегося цесаревича в Мидгард, как паршивого щенка, всегда спокойная и уравновешенная, Фригг, в этот раз, в своих эмоциях перешла все границы, устроив супругу настоящий скандал. В ушах у Одина все еще стоял её крик и гневные слова о том, что он — бесчувственный, каменный идол, ничуть не лучше тех инеистых монстров, что выкидывают прочь неугодных им детей.

Один тяжело вздохнул.

«Воистину, — подумал он. — Гнев — худший из советчиков».

Внезапно резкий звук за окном оторвал царя от тяжких дум. Один поднял голову. На подоконнике сидел Мунин и настойчиво стучал клювом в стекло, прося впустить его вовнутрь. Один открыл окно, и ворон, залетев, уселся на специальную подставку, стоявшую на письменном столе. Всеотец задумчиво погладил угольно-черные, глянцевые перья птицы, механически водя рукой по голове, спине, хвосту своего вестника. Однако, Мунин, который всегда неподвижно замирал, когда крепкая рука хозяина дарила ему редкую ласку, на этот раз вел себя очень необычно. Он беспокойно переступал лапами, ерошил перья и вертел головой, норовя заглянуть в единственный глаз Всеотца, блестящими от возбуждения, черными глазками-бусинками и возмущенно каркая. Наконец, оторвавшись от своих невеселых дум, Один обратил внимание на необычное поведение птицы.

— Да погоди ты, не верещи, — наклонился он к Мунину, внимательно прислушиваясь к отчаянному и гневному вороньему карканью. — Локи? В Хранилище?

Не дослушав до конца, Один стремительно поднялся и, словно сбросив с плеч десяток веков, почти бегом, бросился в тронный зал. Поднявшись по ступеням, и заглянув за Хлидскьяльв, царь сокрушенно покачал головой, увидев откинутый край гобелена и приоткрытую в тайный ход дверь. Если Локи даже не стал скрывать следы своего проникновения в Хранилище, значит, он находился в крайне возбужденном состоянии и мог натворить все, что угодно. Один поспешил следом, на ходу строя самые невероятные предположения, одно хуже другого, по поводу того, что могло, так внезапно, понадобиться приемному сыну среди могущественных артефактов. Однако, реальность оказалась далека от того, что мог вообразить себе правитель Девятимирья, и намного страшнее.

Неслышно войдя в приоткрытую дверь Хранилища, он сразу увидел в глубине помещения младшего царевича, стоявшего спиной к нему, опустив плечи и странно сгорбившись. Фигура Локи скрывала от взора Одина Ларец Вечных Зим, но, даже не видя его, царь, с замиранием сердц понял, что руки принца покоятся на страшном артефакте.

— Осторожнее, Локи. Одно лишнее движение и Разрушитель испепелит тебя огнем.

Мгновение, показавшееся царю бесконечно долгим, Локи стоял, не шелохнувшись, а затем медленно, очень медленно повернулся, и Одину изменило его привычное хладнокровие — с сизого лица, по которому выпуклыми линиями змеилась сложная вязь темно-синих узоров, на него глянули темно-гранатовые глаза йотуна, в которых не было ни злобы, ни горечи или гнева. Не было и осуждения. Они были мертвыми. В них была пустота. Царь девяти миров вздрогнул и замер, чувствуя, как целая глыба вечного йотунхеймского льда придавила его старое сердце. Дыхание перехватило, словно он заглянул с Радужного моста в бездну Гинунгагап.

— Кто я, отец? — хриплым шепотом задал вопрос Локи. — Я верил, что я твой сын. Во что мне верить теперь?

Голос царевича звучал с болезненной отрешенностью, и каждое слово резало слух Всеотца не хуже острого клинка. Казалось, Локи прошел все стадии надежды, ярости, ужаса, разочарования и обреченности. Принц безвольно покачнулся вперед и замер в неподвижности, не отрывая взгляда от того, кого на протяжении всей своей жизни считал отцом.

Один знал этот взгляд. И эту слишком прямую спину. И крепко сжатые губы. Локи было страшно. Истинный страх — холодный и безысходный, сковывающий тело вдоль и поперек, крепче любых цепей, имел именно такой вид

— Ты и есть мой сын, — как можно мягче произнес Один. Он старался держаться невозмутимо, но сердце при каждом ударе сжималось от тоски.

— Тогда что это? — царевич поднял ладонь, ощетинившуюся ледяными иглами. Под верхней губой блеснули острые клыки. — Я проклят?

— Прости, Локи, я старался уберечь тебя от правды... — неуверенно начал Один.

Но Локи, почувствовав нотку лжи в голосе Всеотца, в ту же секунду перебил его, почти сорвавшись на крик.

— Какой такой правды?! О том, что в той войне с йотунами ты получил нечто большее, чем просто победу?!

— Я все расскажу тебе, но сначала ты должен успокоиться, — снова начал говорить Всеотец.

— Мне нужны ответы сейчас, — свистящим шёпотом произнес принц. В голосе его явно прозвучала угроза, и Один понял, что избежать трудного разговора ему не удастся.

— После сражения я зашел в полуразрушенный храм йотунов и нашел там плачущего младенца. Он был слишком маленьким для ребенка ледяных великанов. Полукровка, наполовину, быть может, ас, наполовину — йотун. И это могло послужить причиной того, что его бросили там замерзать. Я не мог позволить погибнуть невинному ребенку. Асы — не монстры, убивающие детей своих врагов. Мы принимаем и воспитываем их. Поэтому я принес дитя в Асгард. Мы с Фригг решили воспитать его, как собственного сына. Этим ребенком был ты, Локи. И я, и твоя мать, все эти годы, делали все, что было в наших силах, чтобы ты вырос настоящим асом. Мы считали, что в тебе ничего уже не осталось от ледяного великана, и не наша вина в том, что йотунская кровь взяла своё.

Локи горько усмехнулся, почувствовав, как и раньше, нотку лжи в голосе Всеотца. Он резко подался к Одину, и царя, будто плетью, хлестнул алый взгляд, в котором мгновенно проступила обжигающе холодная, пронизывающая ледяными иглами, боль.

— Хочешь, чтобы я поверил, что ты, собственноручно отправивший сотни тысяч ледяных великанов в Хельхейм, просто так, из благородства, взял и приютил их ребенка, да еще и воспитал, как своего сына? И это в Асгарде, где все пропитано духом ненависти и презрения к йотунам! Я слишком хорошо знаю тебя, отец. У тебя была какая-то другая цель. Мне нужна правда, а не эти слезливые подробности!

Один молчал. Страшная усталость проступила в чертах его, вмиг осунувшегося, лица. Сердце старого царя билось неровно и слишком быстро. Воздуха не хватало. Он не находил в себе силы посмотреть в гневные, осуждающие глаза приемного сына. Но сделав над собой усилие, старик поднял голову и произнес устало:

— Возможно, в чем-то ты прав. На младенце было царское ожерелье. Ты — не простой йотун-полукровка, ты — сын Лафея, Локи. Его наследник. Я надеялся в будущем с твоей помощью заключить нерушимый мир с Йотунхеймом. А ты должен был стать его творцом и залогом. Довольно тебе такой правды?

Локи слушал молча, только в зрачках разгоралось страшное, темное пламя. А когда Один замолчал, он заговорил — сначала тихо, размеренно, неживым ровным голосом — потом все быстрее, словно пытаясь выплеснуть жгучую боль, поднимающуюся в груди.

— Теперь стало понятнее. Я восхищен твоей рассудительностью, отец. Как это по-асгардски — забрать новорожденного сына врага и вырастить его с ненавистью в сердце к его народу! О, я помню с детства твои баллады да россказни о жестоких и кровожадных монстрах, пожирающих асгардских младенцев. Признаю, в этом есть что-то завораживающее — пригреть на груди ядовитую гадину, злое чудище, выжидая момент, когда можно будет бросить его Лафею, как бросают кусок мяса голодному псу, чтобы приручить его!

Сквозь пелену, все больше застилающую взор, Один смутно видел царевича, стоявшего на ступенях, сжав руки в кулаки, и смотревшего на него, снизу-вверх, страшным, немигающим взглядом.

— Ты извращаешь мои слова, Локи. Мне есть, в чём себя упрекнуть, но я бы никогда не причинил тебе вреда. Не приписывай мне намерений, которых у меня не было, — едва слышно произнес царь.

— Но ты столько лет скрывал от меня правду! Почему?! — требовательно выкрикнул Локи.

— Я не желал тебе зла. Я хотел защитить тебя от этой правды. Если бы хоть кто-нибудь в Асгарде узнал о твоем истинном происхождении, тебе бы пришлось несладко, — единственный глаз Одина снова остановился на тонком лице с перекошенными от гнева чертами.

— Ведь я верил тебе, когда слушал твои речи о том, как ты любишь меня, что мы оба — я и Тор, рождены, чтобы быть царями! Но ты сам искоренил в моем сердце эту веру, с каждой прожитой ложью, сказанной мне в лицо самым честным тоном, каким только может быть. Теперь эти слова звучат, как насмешка! Ведь ты никогда бы не отдал трон Асгарда ледяному великану! Какое будущее ты уготовил для меня? Носить мантию за Тором, которому достанется трон по праву рождения? Сколько раз еще ты лгал мне, обманывал, кормил несбыточными надеждами и обещаниями? Ответь, чем я заслужил эту жизнь, полную лжи?

Локи с трудом опустил одичавшие глаза, медленно сосчитал до десяти, а когда снова поднял их, Один с удивлением увидел, как синева медленно исчезает с кожи царевича, и та постепенно приобретает прежний бледный оттенок. Теперь на него с пугающе бледного, искаженного болью лица приемного сына смотрели огромные, сухие глаза, за изумрудной радужкой которых из края в край плескалась магия. Тонкие губы разошлись, обнажая в горькой улыбке мелкие, белые зубы, блестевшие в сумраке Хранилища, словно у волка. Локи отступил на два шага, и тут же от него к Одину потянулись, быстро разрастающиеся узоры инея. Вся злость, непонимание, обида, разочарование и чувство невероятного унижения вылились в пугающий ледяной шторм, стеной взметнувшийся между принцем и Всеотцом. С каждой секундой шторм рос, набирая силу, замораживая огонь в светильниках, разрисовывая каменные стены и массивные дверные створки причудливыми ледяными узорами, тем не менее, не достигая ног, стоящего на ступенях, Одина.

— Уймись, Локи! — сквозь зеленые языки ледяного пламени крикнул царь. — Тебе был уготована иная власть. Я хотел, чтобы ты стал царем другого мира. Но мои чаяния не оправдались. Лафей оказался слишком малодушным для того, чтобы принять верное решение. Он даже не пытался искать тебя. Для него ты — асгардец в душе, и он никогда не подпустит к себе того, кто был близок ко мне.

Локи с горечью рассмеялся, и эхо его смеха разнеслось по всему хранилищу, царапая стены, отскакивая от их каменной кладки.

— Значит, мой настоящий отец бросил меня умирать в храме, а лучший из царей подобрал из милости, превратив в военный трофей. Да и тот не пригодился, как оказалось. Ни для тебя, ни для Лафея я не представляю более никакой ценности, — давя в себе бешенство, прошипел Локи, чувствуя, как внутри него словно разворачивается тугая пружина, освобождая все, что до этого было заперто в душе. — Как же я был наивен, и глуп. Все это время ты кормил меня свое ложью, даря лишь иллюзию семьи и отцовской любви. Никогда я не слышал от тебя, как ты мною гордишься, всегда только — как я тебя разочаровал! Ты говорил, дом там, где семья. А где же мой дом, отец, где теперь моя семья? Вся моя жизнь — сплошная ложь и разочарование. Правда в том, что я везде лишний, не сын вовсе — ни тебе, ни Лафею — так, опасный, причудливый зверь, монстр, которым матери пугают своих детей.

— Бросать в лицо правду много чести не нужно, — устало произнес Один, понимая, что, скорее всего, Локи не услышит его. — Куда сложнее из необходимости лгать тому, кто тебе доверился. Куда сложнее после с этим жить.

Он шагнул навстречу сыну, пытаясь преодолеть расстояние, отделяющее его от Локи, но в этот момент сердце старого царя вдруг сжало, словно в тисках, и тяжко вздохнув, словно ему не хватало воздуха, и прижав ладонь к груди, Один тяжело опустился на ступени.

— Локи, помоги... пожалуйста, сын... — Один протянул руку, словно умоляя о помощи.

Локи с недовериме и нарастающим страхом смотрел, как скрюченные пальцы царя скребут по каменной крошке, а единственный глаз закатывается в глазнице, затягиваясь мутной пеленой. На его лице застыло отчаяние, перемешанное с испугом — отец ведь не может умереть, ведь правда?

Один сделал над собой усилие, приподнял голову и сквозь пелену боли увидел, склонившееся над ним бледное лицо приемного сына, приоткрытые тонкие губы, распахнутые, испуганные глаза и крепко сжатые в кулаки руки. И прежде чем сознание покинуло его, понял: это — чтобы не дрожали.

Глава 4. Разбитые мечты

«А знаешь, Герда, этот лед - лишь прихоть Снежной Королевы,

Он странный, он похож на сеть, и он морозит все мечты.

И в каждой сказке выбор есть: пойти направо иль налево,

Кай выбирает, не спросив, куда пойти захочешь ты»

«НеСказки. Герда» Леди Лайя

Тревога не отпускала Сигюн все время, что она просидела в отведенных им в Гладсхейме покоях, куда Фрейр привел их с матерью после неудавшейся коронации. Сам он сразу же покинул их вместе с сопровождавшей его свитой. С этого времени прошло уже несколько часов. Девушка нервно мерила шагами залу, строя самые невероятные предположения, в ожидании хоть каких-то новостей.

Солнце перевалило через высшую точку в зените и стало медленно сползать к закату, постепенно исчезая, заливая все вокруг янтарным светом, пока совсем не скрылось за горизонтом. Стемнело, и на небе появились первые звезды, из-за деревьев медленно выплыла огромная луна. Гердт, которая до этого времени невозмутимо занималась вышиванием, нежно поцеловала дочь в лоб и, пожелав ей спокойной ночи, удалилась в свою опочивальню. С наступлением темноты в гостиной загорелись магические огни, залив помещение мягким, теплым светом.

Покои, выделенные для королевской семьи Фрейра в Гладсхейме, были шикарны и подчеркивали их высокий статус. В центре находилась впечатляющая гостиная, обставленная роскошной резной мебелью из красного дерева с золотыми накладками. Одну из стен украшали высокие, стрельчатые окна, увитые плетущимися растениями, которые заполняли промежутки между окнами живым ковром, словно сотканным из листьев и причудливых цветов. Другую — огромный, изогнутый камин, сложенный из обожженных кирпичей и природных гранитных валунов. Напротив камина располагались мягкие диваны и кресла, обитые рубиново-красным бархатом, гармонирующим с тяжелыми гардинами из той же ткани. На полу лежали мягкие, удивительной красоты, ковры, стены были увешаны картинами в тяжелых, позолоченных рамах, изображающих богов и богинь. По обе стороны от гостиной располагались несколько комнат: сначала те, куда приглашали посетителей, за ними — личные покои и помещения для слуг.

После захода солнца в чертогах стало ощутимо прохладнее, и Сигюн зябко поеживалась в своем легком платье, которое явно не подходило к прохладной осенней погоде в Асгарде. В дверь деликатно постучали. Принцесса вздрогнула и с надеждой обернулась, но это оказалась всего лишь служанка, пришедшая растопить камин. Усевшись возле весело потрескивающего огня и протянув к нему озябшие руки, девушка какое-то время, словно загипнотизированная, смотрела, как оранжевые язычки охватывают сухие поленья, свиваясь в спирали и взмывая вверх, даря мягкое, убаюкивающее тепло. Глядя на танцующее в очаге пламя, она думала о Локи, о том, что её принц похож на этот огонь. Он также умеет хорошо скрывать свою неистовую сущность. Может быть теплым и ласковым, но стоит на мгновение забыться — превратится в смертельно опасную стихию, способную уничтожить все вокруг до основания. Уронив тонкие руки на подлокотники глубокого, уютного кресла, Сигюн откинулась назад и закрыла глаза. Она, как никогда, ждала сегодняшней встречи с принцем, тысячи раз представляя, как она произойдет, мечтала заглянуть в его глаза, обнять, уткнуться лицом в плечо и говорить, говорить, как ждала и верила... Но сегодня на коронации Локи вел себя необычно и странно. Девушка вспомнила выражение его лица: смущение и тревога в глазах, потом — растерянность, изумление и, наконец, восторг, словно он видел её впервые в жизни. Сигюн глубоко вздохнула, пытаясь подавить вихрь эмоций, всколыхнувшийся в душе. Принцесса поднялась с кресла и беспокойно заходила из угла в угол. Ей было крайне необходимо вновь встретиться с Локи, поговорить, хотя бы о пустяках, но убедиться, что он все еще любит её. Впереди была немыслимо долгая ночь, и рядом не было никого, у кого бы она могла попросить совета.

Сигюн остановилась у окна. По ту сторону стекла простирался волшебной красоты сад, разбитый возле главного входа в Вальгаллу, полный дивных растений. Это была волшебная роща Гласир*. Там росли совершенно удивительные деревья с длинными, остроконечными листьями редкого, пурпурно-красного оттенка, из-за чего любому, попавшему в Гласир, казалось, что он находится в золотом саду. Поздним летом на их ветвях созревали удивительные плоды, покрытые тонкой, бархатистой кожицей, со сладкой, как мед, сочной мякотью.* Девушка залюбовалась кронами деревьев, которые в свете полной луны отливали червонным золотом. Внезапно на аккуратно выложенной диким камнем дорожке показалась высокая, ладная фигура мужчины, легкую, летящую походку которого Сигюн не могла спутать ни с кем другим. Прямая спина, четкие, картинно выверенные движения — это мог быть только Локи.

Принцесса хотела, было, окликнуть его, но вовремя зажала себе рот рукой, вспомнив, что может разбудить, спящую в соседней комнате мать. Она осторожно подошла к дверям, ведущим в спальню Гердт, и прислушалась. Убедившись, что оттуда не раздается ни звука, Сигюн на цыпочках пересекла гостиную и, приоткрыв дверь, выглянула в коридор — там было темно и пустынно, и девушка неслышно выскользнула из комнаты. В это время в Гладсхейме было куда тише, чем ей представлялось. Парадные залы и коридоры были пусты и холодны. Никто по дороге беглянке не встретился, она слышала только гулкое эхо своих шагов. Осторожно ступая, Сигюн миновала восточное крыло, где были расположены комнаты принцев, библиотеку и оказалась возле северных ворот, ведущих в Вальгаллу. Здесь её внезапно окликнул стражник. Обычно, придворным асам запрещалось проходить через эти ворота. Они открывались после заката только для валькирий и эйнхериев, проводивших в Вальгалле свои знаменитые, еженощные пиры, которые нередко посещал сам Один Всеотец. Пришлось Сигюн остановиться и назвать свое имя. Узнав в девушке наследницу ванахеймского престола, стражник удивился, что юная инфанта в одиночестве бродит по дворцу в такой поздний час, но препятствовать ей не стал. Подобрав юбки, Сигюн бросилась по аллее в парк, опасаясь, что не успеет догнать Локи.

Щедро залитая лунным светом, мощеная дорожка стелилась под её легкими шагами. Девушка быстро шла, ориентируясь в роще, полагаясь только на свою интуицию. Она надеялась, что ярко светившая луна не скроется за облаками и, по-прежнему, будет освещать ей путь. Царевича нигде не было видно. Сигюн боялась окликнуть его по имени, чтобы не обнаружить своего присутствия. Мертвую тишину сада нарушал лишь легкий ветерок, колышущий пышные кроны деревьев, да скрип ветвей, клонившихся к земле под тяжестью, висящих на них, поздних плодов. Принцесса вспомнила похожий вечер в яблоневой роще Идунн, куда привел её Локи через свой потайной ход, и их первый поцелуй — осторожный, как дыхание утреннего ветерка и сладкий, как яблоко, сорванное в чужом саду. Расслабившись от нахлынувших на неё воспоминаний, Сигюн остановилась, погрузившись в мысли о своем прошлом, ибо будущее её, как и настоящее, было слишком неясным и туманным. Стараясь привести в порядок свои мысли и чувства, она не заметила, как внезапно чья-то тень отделилась от ствола дерева и шагнула ей навстречу.

* * *

Фенрир лежал на полу посреди кабинета Фроде, но душа его рвалась в Гладсхейм — вслед за Локи. Черный хищник нутром чувствовал — там происходит что-то неладное. Только не мог понять, что именно. Душа его терзалась предчувствием грядущей беды. В конце концов, устав от неизвестности, он подошел к двери и стал царапать её когтями.

— Немедленно вернись на место, — строго приказал маг. — Я все равно не выпущу тебя. Локи велел, чтобы ты дожидался его здесь.

При этих словах шерсть на загривке зверя поднялась дыбом. Он весь подобрался, уши прижались к голове, глаза загорелись недобрым огнем. Чувство, что им пытаются командовать и решать за него — вот тот порог, за который переходить не позволялось никому, кроме Локи. Откуда-то с самой глубины его волчьей души начала подниматься неконтролируемая, темная волна чистого, древнего и почти безумного бешенства, готового разнести в клочья любого, кто станет у него на пути. Порой Фенрир сам побаивался этой части себя, но это была именно та составляющая его сущности, от которой невозможно было избавиться — искра первозданной мощи, доставшаяся ему при рождении.

Медленно обернувшись, он с ходу, без церемоний, вломился в разум ничего не подозревающего мага.

«Ты забываешься, старик, я не слуга тебе. И подчиняюсь лишь потому, что соблюдаю законы дома, где живет принц Локи».

Видя, как изумленный Фроде панически строит защиту, пытаясь выгнать из своей головы враждебно настроенное, чужое сознание, Фенрир дернул ушами и осклабился.

«Напрасно усердствуешь, старик, ты мне не противник. Всего лишь слабая двуногая особь, которую любой из моего рода скорее примет за еду, чем за мага. Хотя и еда-то не ахти, какая — есть нечего, кожа да кости! Запомни — только Локи может приказывать мне!»

Не сдерживая угрожающего рычания, волк медленно приблизил свою морду к лицу сидящего старого библиотекаря, и Фроде почувствовал, как его кожи коснулось горячее, хищное дыхание, из-за чего мурашки табуном прошлись вдоль всего позвоночника. Он вскинул голову и уперся в горящие зеленым светом, волчьи глаза. Взгляд у зверя был почти человеческим. Эти глаза — колдовские, древние и юные одновременно, таили в себе нечто такое, что старый маг даже не пытался описать словами. Страх сковал конечности мага, парализовав мышцы. Это же, всего-навсего Фенрир — любимый волчонок Локи, он ведь не сможет причинить ему вред, ведь так? И словно в ответ на его мысли раскосые глаза зверя хитро блеснули.

«Что, страшно? — злорадно произнес нахальный голос. — А ну-ка открывай двери и выпусти меня отсюда, пока я тебе нос не откусил. Я чувствую, что Локи сейчас нужна моя помощь».

— Ах, ты сумасшедшее, древнее создание, — вышел, наконец, из ступора Фроде. — Думаешь, тебе удастся решить проблему Локи своими средствами? В отличии от тебя я знаю его почти тысячу лет! С самого рождения. Не то, что какой-то клыкастый, лохматый зверь с чуждым разумом. И если твой хозяин сказал, чтобы ты сидел здесь, значит, так оно и будет!

Решительно встав, он подошел к дверям и заслонил их собой, скрестив руки на груди.

«Ах, так! — окончательно вышел из себя Фенрир. — Я долго тебя терпел. Но как надолго хватит моих сил — не знаю. Так что лучше уйди с дороги»

Фроде не пошевелился. Нахальный фамильяр встал перед ним, подняв по всему хребту дыбом шерсть, поудобнее переступил, ища надёжную опору, оскалился, наморщив нос, обнажил клыки, и, сверкая горящими глазами, глухо зарычал. Рык медленно нарастал. Маг замер на пороге, не спуская глаз с волка. Фенрир сделал шаг вперёд и зарычал ещё громче, начав медленно наступать на старика. Внезапно он припал к полу, а затем черной молнией взвился в воздух. Мощные челюсти щелкнули и в тот же миг сомкнулись на длинном, хрящеватом носу чародея. Маг закричал и закрыл лицо руками. А зверь уже пятился назад, разгоняясь для следующего прыжка.

«Это был предупредительный укус, — зловеще предостерег голос. — В следующий раз будет гораздо больнее».

— Ладно, — произнес Фроде, ошеломленно ощупывая свой нос — ни капли крови, только вмятина, волк просто сжал челюсти сильнее, чем надо, чётко предупреждая о дальнейших событиях. — Я сделал все, что мог и совесть моя чиста.

Повернувшись, он отпер двери и, сделал приглашающий жест. Фенрир тут же сорвался с места и бросился прочь из комнаты, словно за ним гналась вся йотунская волчья свора. Он бежал коридорами Гладсхейма, не выбирая пути — его вел запах Локи — лёгкий, ненавязчивый, щекочущий ноздри, чистый запах его кожи, свежий аромат масел, которые он использовал, чтобы убрать волосы, и слабый сладкий запах пота. Скользя по гладкому полу, волк на полной скорости нечаянно сбил стражу, сторожившую вход в тронный зал. И пока изумленные эйнхерии барахтались на полу, пытаясь встать в тяжелых доспехах, он стремглав взбежал по ступеням Хлидяскьяльва и нырнул в проход под золотым гобеленом. Стоило ему очутиться в потайном коридоре, как предчувствие беды прошло волной искр по шерсти, поднимая гребень и зажигая зеленым огнем глаза. Фенрир перешел на медленный, крадущийся шаг. До его напряженного до максимума слуха долетали голоса и обрывки разговора. Это были голоса Одина и Локи. Они звучали возбужденно, словно говорившие были охвачены гневом. Фамильяр остановился около самого входа в Хранилище, навострив уши. Что-то ему подсказывало, что входить сейчас туда ему не стоит, а своему чутью он привык доверять. Фенрир припал к полу и на брюхе подполз к створкам дверей. Осторожно просунув морду внутрь он с удивлением увидел Одина, стоявшего на ступенях, что-то втолковывавшего сыну, скрытому за его массивной фигурой. Внезапно до чуткого волчьего слуха долетел сорвавшийся, отчаянный голос принца:

— ...Ответь, чем я заслужил эту жизнь, полную лжи?!

А затем между отцом и сыном взметнулось холодное, зеленое пламя, мгновенно раскрасившее створки дверей ледяными узорами. Фенрир подался назад, чуть не приморозив нос к обледеневшему металлу. И тут Один пошатнулся, открыв взору волка картину, от которой шерсть у него на загривке поднялась дыбом. Ни сумрак, царивший в Хранилище, ни неверный отблеск горящих факелов был причиной того, что он увидел перед собой — чуждое синекожее существо, которое было одето, как его хозяин и говорило его голосом. Глаза у этого Локи были алыми, губы — сизыми, из-под верхней губы выглядывали клыки, как у зверя, кожа напоминала темный, растрескавшийся лед, а волосы, всегда аккуратно уложенные, спутанной, черной гривой спадали, едва ли не ниже пояса.

«Грр-рр... — мысленно зарычал волк. — Колдовство!»

Уши его прижались к голове, и хищник замер на месте, готовясь к одному единственному прыжку, а там уже его клыки сомкнутся на горле этого старого колдуна, привратившего его хозяина в это страшное существо! Однако то, что он услышал дальше, повергло Фенрира в еще больший шок. Оказывается, его хозяин вовсе не сын Одина. Более того, он сын Лафея, того самого ледяного великана, который чуть было не отправил на тот свет Тора и всю его компанию вместе с Фенриром! Но когда волк снова сунул свой нос между створок дверей, то уже увидел царевича в его прежнем обличье, склонившимся над неподвижным телом царя. Таким испуганным, таким потерянным фамильяр никогда еще его не видел.

— Охрана! — срывающимся голосом закричал Локи. — На помощь!

Фенрир, заслышав позади себя топот многочисленных ног, дал задний ход и буквально втиснулся в нишу за колонной, слился с тенью, боясь сделать хоть вздох. Через несколько минут эйнхерии бережно пронесли мимо него, уложенного на щиты, Одина, который выглядел так, словно заснул вечным сном. А затем воцарилась тишина, самая страшная из тех, которую переживал волк за свою жизнь. Внезапно раздался странный хруст, и волка чуть не подкинуло с пола — в проеме дверей появился принц, нервно разминая пальцы, отчего они нещадно хрустели — дурная привычка, всегда раздражавшая волка, но явно свидетельствующая о том, что перед ним, не кто иной, как его хозяин. Фенрир притаился, а когда царевич, пройдя мимо него, скрылся за поворотом, осторожно вылез из своего укрытия и неслышно побежал следом, держась в тени возле стены.

* * *

Локи склонился над лежащим в неестественной позе Одином, с тревогой всматриваясь в мертвенно-бледное лицо того, кого привык считать своим отцом. Только маленькое облачко пара, вырывающееся из его бледных губ, говорило о том, что Всеотец все еще жив. Принцу вспомнились древние предания о сне Одина, которые он читал в детстве, но всегда считал сказками и досужими выдумками. Старики рассказывали, что время от времени правитель Девятимирья впадает в целебный сон, похожий на смерть, во время которого он продолжает все видеть и слышать, благодаря своим воронам-фамильярам. И вот, теперь эти древние легенды оживали перед его глазами самым ужасающим образом. Наклонившись к самому лицу, так не вовремя заснувшего, не-отца, Локи прошептал, в надежде, что Один услышит и поймет то, что он не успел ему сказать:

— Не повезло тебе с сыновьями, отец... ОдИн — глупец, каких Асгард не видовал, а другой — я... Тебе стоило бы бросить меня там, в храме, — а затем, распрямившись, крикнул сорвавшимся голосом. — Охрана! На помощь!

Прибежавшие на его крик эйнхерии бережно подняли на щиты неподвижное, отяжелевшее тело. Локи осторожно уложил на грудь Одина безвольно свесившуюся руку. Оставшись один в Хранилище, он еще несколько мгновений стоял в раздумье, пытаясь привести в порядок разбегающиеся мысли. Больше всего ему сейчас хотелось спрятаться, исчезнуть, чтобы в одиночестве обдумать свое нынешнее положение. Осознание собственной ущербности, неполноценности больно ударило по его эго. Хотелось забыть обо всем происшедшем, как о страшном сне. Очнувшись от тяжелых раздумий, царевич рвано выдохнул и быстро вышел из Хранилища, не заметив, прятавшегося в темной нише, Фенрира. Искушение отправиться сразу же в свои покои было велико, но Локи понимал, что мать (принц горько усмехнулся — мать? еще одна ложь!), узнав что Один впал в сон после разговора с ним, в первую очередь будет разыскивать его именно там. Нет — решил он, и отправился в самое изолированное место в Асгарде, которое только знал. Роща Гласир. Это было место, словно специально созданное для уединения и целительного покоя, в которых сейчас так нуждался принц. Вряд ли кому-нибудь взбредет на ум прогуляться там посреди ночи, да и охраняется роща эйнхериями.

Никого не встретив в этот час на своем пути и отведя глаза охране, неслышной тенью Локи скользнул в сад и, усевшись прямо в густую, мокрую от росы траву, укрылся в тени деревьев. Закрыв глаза, он прислонился к шершавому стволу, несколько раз глубоко вздохнул и попытался отключиться от мучившей его реальности, хоть на секунду забыть о мыслях, терзающих разум. Необходимо было успокоиться и обдумать все произошедшее хладнокровно. Громкая музыка, доносившаяся из Вальгаллы, где пировали эйнхерии, здесь была, практически, не слышна и ничто не заглушало успокаивающего стрекотания сверчков, которые хороводами кружились над травой, сплетаясь и распадаясь, словно живые созвездия. Глядя на них, хотелось забыть обо всем. Но не получалось... Очнулся он от тихого шороха шагов и острого ощущения чужого присутствия. Кто-то приближался к нему по узкой тропинке. Принц услышал легкое шуршание ткани и затаил дыхание. Внезапно из-за поворота показалась тонкая девичья фигурка. В ярком свете луны тусклым золотом блеснули пышные волосы, своим цветом соперничавшие с красной листвой окружающих деревьев. С дрожью в сердце Локи узнал очертания, до боли знакомого, лица Сигюн. Но как она попала сюда? Да еще в такой час!

Девушка остановилась и растерянно закрутила головой, озираясь по сторонам. В сумраке сада она казалась бесплотным духом. Лицо её почти сияло в холодном лунном свете. Принц вспомнил, что должно быть, она прибыла в Асгард с семьей на коронацию Тора, и сердце его тоскливо заныло. Ничего на свете он не хотел так, как встречи с ней. Имел ли он теперь на это право, зная о своем постыдном происхождении? Но ведь Сигюн — это последнее, что у него осталось. Не в силах справиться с охватившими его чувствами, Локи шагнул из глубокой тени прямо на освещенную луной дорожку, перед застывшей в испуге девушкой. Принцу показалось, что они стояли так целую вечность — залитые лунным светом, впившись взглядами друг в друга, не в силах произнести слова. А затем Сигюн вскрикнула и бросилась ему на шею. Юноша склонился к ней и обнял, уткнувшись лицом в её волосы. Тонкий аромат летних трав, исходящий от неё, закружил голову. Его дыхание обжигало её нежную кожу, руки крепко держали, сжимая до боли, но Сигюн даже и не думала отстраняться. Долго сдерживаемое напряжение вылилось в отчаянные рыдания, сотрясавшие её хрупкое тело. Локи гладил её по вздрагивающей спине, стремясь успокоить, шепча, что он здесь, с ней и никуда не уйдет. Сигюн подняла залитое слезами лицо, подняла руку и трепетно коснулась ладонью его щеки.

— Ты... — тихо прошептала она.

От её голоса, звучащего так ласково и нежно, натянутые до предела, нервы Локи не выдержали. Её рука у его щеки — тёплая, мягкая. Это было мучительно. Словно пламя расползалось по обнаженной коже. Остаться сейчас здесь, с ней — было самым наивысшим его желанием. Но он не мог. Не удержавшись, Локи провел рукой по ее лбу, виску, соскользнул на щеку, к подбородку, кончиками пальцев ощущая её прохладную кожу. Эмоции переполняли его, их было слишком много, и принц, накрученный сверх меры, просто не мог справиться с их лавиной.

— Поцелуй меня, — низким, ломающимся голосом произнес он, резко перехватив запястье девушки и сильно сжав. — Поцелуй меня, Сигюн.

Руки принцессы скользнули ему на шею, обвили, она потянулась к нему всем телом. Губы Сигюн мягко, ласково почти коснулись его рта, и Локи уже почувствовал её теплое дыхание на своём лице. Оставалась всего секунда до полной потери реальности. И в этот момент ужасная правда, открывшаяся ему сегодняшним вечером, внезапно вернула его с небес на землю, словно выплеснула на него ушат, полный льда. Он — ледяной великан, проклятая кровь, злое чудовище, ядовитая гадина, убивающая своим прикосновением. И она — этот нежный цветок дома Фрейра, только начавшийся распускаться бутон.

Дернувшись всем телом назад и прерывисто вздохнув, царевич разорвал объятия Сигюн, и до боли сжав тонкие запястья, оттолкнул от себя, удерживая на расстоянии, не давая приблизиться.

— Локи! Что случилось? — испуганно воскликнула принцесса и тут же прикусила губу, потрясенная его видом — столько паники, смятения и душевной боли было в устремленных на неё глазах.

— Сигюн, — Локи сам не узнал свой голос, так хрипло, холодно и отстраненно звучал он, не выражая тех чувств, что бушевали у него внутри. — Остановимся, пока не поздно. Пока все не зашло слишком далеко. Мой отец... Один... Он впал в сон. Твой жених далеко, но Один проснется и обязательно вернет его. Ты станешь женой Тора. Царицей Асгарда. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя свободной. От меня... От всего, что было между нами. Знай, я не твой принц, не воплощение твоих мечтаний.

Сигюн слушала, не веря своим ушам. Лицо девушки отражало целую смесь противоречивых чувств. Сначала это было изумление, смешанное с непониманием, потом туда добавился страх. Она даже покачала головой едва заметно, точно не веря тому, что слышит. Её испугали ни слова Локи, а то, в каком состоянии он пребывал — уставший, потрясенный, с каким-то диким, горящим взглядом. А его нарочитая уверенность была лишь маской, призванной прикрыть нарастающее отчаяние. Сигюн осторожно высвободилась из его железной хватки и положила руки ему на плечи. Но он тут же перехватил их и оттолкнул от себя. Принцесса чуть было снова не зарыдала, теперь уже от отчаяния. Она поняла — Локи боится подпустить её к себе. Ее сердечко колотилось часто, взволнованно, дыхание сделалось чаще, а губы и щеки порозовели, но сама нарушить это расстояние, эту стену, которую он возвел меж ними, Сигюн не решалась. Лишь беспомощно смотрела в его глаза, сиявшие ярче обычного каким-то лихорадочным блеском.

— Что? — запнувшись, произнесла девушка. — Что ты... Да что ты говоришь такое? Не поступай со мной так, Локи. Не гони меня. Мне не нужен Тор, не нужен Асгард и все Девять миров, вместе взятых, без тебя. Я люблю тебя, Локи.

Внезапно её запястья, которые принц продолжал сжимать, удерживая её на расстоянии от себя, обожгло ледяным холодом. Сигюн вздрогнула и опустила глаза, со страхом глядя, как кожа его рук заискрилась льдом, покрываясь инеем и по ним разливается лазурная синева. Локи тут же разжал пальцы. Отшатнувшись в ужасе, она подняла голову и столкнулась с красно оранжевыми глазами, с отчаянием взирающими на неё с чужого, разукрашенного выпуклыми татуировками, синего лица. Сдавленный крик невольно вырвался из горла Сигюн. Она застыла, прижав ладони к груди, спасаясь от обжигающего холода ледяных прикосновений, стоявшего перед ней незнакомца.

— А такого тоже будешь любить? — с горькой иронией произнес до боли знакомый голос.

Ничего не понимающая Сигюн в ужасе сделала шаг назад, и тут Локи подался к ней, с силой сжав пальцами ее челюсть, заставил вскинуть голову и смотреть на себя, впившись взглядом красных глаз.

— Тебя ведь тоже учили ненавидеть йотунов?

И было так много пронзительного, болючего во взгляде, в интонации его голоса, будто он просил о чем-то, только о чем, Сигюн никак не могла понять.

— Ну, говори!

— Ч-что с тобой, Локи? — заикаясь, с трудом произнесла она, глядя в склонившееся над ней чужое лицо. — Чем я могу помочь тебе? Скажи, я все сделаю...

От этих слов в его взгляде что-то переменилось, хватка пальцев, сжимавших ее лицо, ослабла, и он резко толкнул её назад, едва не отшвырнув. Не удержавшись на ногах, Сигюн упала, больно ударившись боком о камни и рассаднив ладони. Из глаз непроизвольно брызнули слезы. Всхлипывая, девушка подняла голову, в оцепенении глядя на медленно меняющее цвет, лицо Локи, залитое теперь мертвенной бледностью, с широко распахнутыми глазами и остановившимся взглядом.

— Всё, Сигюн? Действительно, всё? — с надеждой и опаской переспросил он и добавил с горечью. — Никогда больше не предлагай мне того, о чём можешь пожалеть потом. Потому что в следующий раз я могу согласиться.

Локи видел устремленные на него, затуманенные слезами глаза любимой, в которых плескались недоумение, страх и то ли жалость, то ли сострадание, и сердце его разрывалось от боли. Локи протянул руку, чтобы помочь любимой подняться, но тут же отдернул её, увидев, как девушка отпрянула в испуге. Принц опустил руку, и пальцы сами собой беспомощно сжались в кулаки. Он медленно прикрыл глаза и словно окаменел. Глухой стон, вырвавшийся из его горла, был похож, скорее, на рык загнанного волка, чем на голос. Затем онсделал шаг назад, потом второй, третий... А потом и вовсе развернулся и побежал прочь, в темноту сада.

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА

* Роща Гласир — Гласир означает «сияющая». Прекраснейший лес у богов и людей. В Асгарде перед воротами Вальгаллы есть роща по имени Гласир, все листья в ней острые, похожие на иглы, из красного золота(цвета червонного золота):

«Гласир златолистый

стоит пред чертогом

Тюра Победы»

Древние скандинавы называли золото кеннингом «иглами или листвой Гласира»

* - речь идет о пупурной разновидности персика

Глава 5. Беглец

Ты смотришь в бездну. Ты видишь в бездне себя.

И вдруг понимаешь: ты только что стал другим.

Нельзя остаться, вернуться назад нельзя,

Ты миф, иллюзия, сказка, ты псевдоним.

Ты смотришь в бездну. Ты смотришь в нее давно.

Ты был здесь когда еще не случился мир,

Когда еще не было тел, векторов, сторон,

Когда еще не было женщин, имен, квартир.

Ты смотришь в бездну. Ты штрих, ты ее дитя,

И бездна поет тебе тысячей сшитых ртов.

Ты смотришь в бездну. А бездна смотрит в тебя,

Но ты читаешь во взгляде ее любовь.

Аль Квотион «Бездна»

Саундтрек: Evanescence — My Heart Is Broken«

Сдавленный крик холодным камнем застрял в горле, не позволяя сделать даже вздох. Сигюн было так страшно, что в голове разом образовалась звенящая пустота, в которой билась только одна мысль: этого не может быть! Она видела перед собой жуткое, дикое, чуждое этому миру существо, больно сжимающее мертвой хваткой её подбородок. Ей было страшно и очень больно. Казалось, вот-вот и кости хрустнут под этими тонкими синими пальцами. Но если глаза можно было обмануть, то сердце по-прежнему верило, что Локи все еще там, внутри этого монстра. Она тщетно искала что-то, что должно было быть под этой пугающей оболочкой — светлую, теплую, хрупкую часть стоявшего перед ней божества.

Он наклонился к ней еще ниже, еще ближе, впившись в лицо хищным, злым взглядом с красным, влажным отблеском. Слишком многое было в этом взгляде, чтобы разобрать, рассмотреть, понять. В ноздри Сигюн ударил, до одури знакомый, такой родной, но такой пугающий сейчас, запах. Ледяное дыхание обожгло шею.

Внезапно глаза бога расширились. Он ослабил хватку, а потом резко оттолкнул девушку от себя. Толчок был не сильный, но её отшвырнуло прямо на каменную дорожку. Она почувствовала жгучую боль в ладонях. Локи застыл. Синева медленно покинула его кожу, которая постепенно приобрела прежний бледный оттенок. Краснота ушла из глаз, превратившихся в изумрудные льдинки. Побелевшие губы сжались в тонкую полоску, и Сигюн показалось — он вот-вот закричит. Во всей его застывшей в неподвижности фигуре чувствовалось сумасшедшее напряжение. Сердце девушки мучительно заныло от болезненной жалости так, что трудно стало дышать. Дыхание вырывалось из груди короткими, частыми вдохами. Глаза щипало от подступивших слез. Внезапно взгляд принца изменился, черты исказились мучительной внутренней болью. Он отдернул протянутую, было, руку, отступил назад, как загипнотизированный, глядя на упавшую девушку со смятением, граничившим с ужасом. Судорожно сглотнув, юноша рывком повернулся на каблуках, сделал несколько шагов, покачнулся, а затем бросился вглубь сада.

— Локи?! — приподнявшись, почти беззвучно позвала Сигюн, голосом, сорвавшимся до хриплого шепота.

С безнадежно тающей надеждой, закусив губу, она смотрела на быстро удаляющуюся узкую спину царевича и отчаяние разливалось в её душе, как темная чернильная клякса. Безвольно уронив вдоль тела, прижатые ко рту руки, сдерживавшие немой крик, девушка опустилась на холодные камни, ошеломленно глядя в пустоту перед собой, и заскулила, как брошенный щенок, сжимая зубы, силясь не выпустить наружу свое горе.

— Он ушел, — шептала она сквозь непрерывный поток слез. — Он больше не вернется. О, нет. Нет-нет-нет!

Над окутанным ночной тьмой садом повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами.

***

Припав пузом к земле, стараясь спрятаться в высокой траве, Фенрир настороженно прислушивался к разговору влюбленной пары. Увидев, как Локи снова превращается в синего монстра, он угрожающе заворчал, на всякий случай, приготовившись к атаке. Его животный инстинкт кричал об опасности. Варги не знают пощады, защищая то немногое, что считают своим, и теперь внутри него боролись противоречивые чувства — изумление и сомнение, преданность хозяину и желание защитить ту, которой удалось потеснить в его сердце Локи. Незадачливому фамильяру оставалось опуститься на колени где-то в глубине своей волчьей души, и молиться, чтобы боги даровали ему силу усмирить зверя внутри себя. Фенрир на мгновение зажмурил глаза, а когда открыл, то увидел только Сигюн, одиноко и беспомощно рыдающую на вымощенной камнем дорожке.

Неслышно, чтобы не испугать еще сильнее, волк подошел к девушке, стараясь не вдыхать, исходящий от неё, цветочный аромат. Ему безумно хотелось ощутить мягкость её волос, тепло хрупкого тела, прикосновение тонких пальцев. Но, к несчастью, в его распоряжении теперь были только четыре лапы, хвост, да одна большая, влюбленная волчья душа. Девушка была такая трогательная, нежная, напуганная. Фенрир очень осторожно коснулся носом шелковистых волос и не выдержав, шумно выдохнул.

Сигюн вздрогнула, растерянно оглянулась и, обнаружив позади себя что-то совершенно невозможное, охнула сиплым от слез голосом.

— Мамочка! — словно не веря своим глазам, ошеломленно произнесла она, увидев большого и опасного зверя, хорошо различимого в голубоватом свете луны.

Волк тут же тихо и жалобно заскулил, сделал шаг назад и внезапно разлегся у ног девушки, закрывая морду лапами и подставляя свой живот в знак покорности. Принцесса испуганно и недоверчиво уставилась на огромное, лохматое чудовище, как вдруг искра узнавания промелькнула в её глазах. Осторожно протянув трясущуюся руку, она коснулась темной шерсти и стала гладить её. Послышалось довольное урчание.

— Снова ты? Ты ведь — тот самый зверь, что приходил ко мне в Ванахейме? — неуверенным шёпотом спросила Сигюн, не переставая поглаживать мягкую, казавшуюся плюшевой, шерсть. — Волк, что обманул меня, назвавшись именем Локи?

Фенрир перестал урчать и непонимающе уставился на девушку, стремясь разглядеть в её глазах то, что укрылось от его понимания в словах. Но через мгновение до него дошло, что, по-видимому, принцу удалось-таки разыскать Сигюн, и даже пообщаться с ней, будучи в его теле. Не имея понятия, чем закончилась эта встреча, зверь неуверенно кивнул и лизнул шершавым языком пораненную об острые камни, гладившую его, ладошку. Подумав, что, пожалуй, стоит раскрыть перед девушкой свою способность к ментальным контактам, он осторожно коснулся её разума.

«Меня зовут Фенрир. Я фамильяр Локи. Тот самый волчонок, которого он спас в Йотунхейме. Помнишь меня?»

Услышав голос в своей голове, принцесса испуганно вздрогнула и стала оглядываться по сторонам.

«Не бойся, ты не сошла с ума, это я так общаюсь. Здорово, правда?»

— Ты еще и в голову ко мне залез? — возмущенно воскликнула она. — А ну выходи оттуда!

«Тогда ты не сможешь узнать, что произошло с Локи, и почему он стал таким. У меня плохое предчувствие, — взгляд у волка был темный и тяжелый. — А я склонен верить своим предчувствиям»

Это был весомый аргумент, с которым Сигюн неизбежно вынуждена была согласиться.

***

Саундтрек: Ocean Jet — «Weak»

Локи бежал, не разбирая дороги, продираясь через кустарники, прошибая изгороди, спотыкаясь о кочки, не понимая, куда ему бежать и зачем. Прочь... прочь... прочь отсюда. Куда-нибудь, уже не важно, куда, только бы подальше от этих испуганных глаз, полных изумления и... жалости. И только, когда сил совершенно не осталось, принц остановился, тяжело дыша и хватая ртом воздух, как рыба на берегу. Покачнувшись, он прислонился к стоящему рядом дереву, уставив бессмысленный взгляд в землю. Простояв так несколько минут и отдышавшись, стал вдруг медленно опускаться вниз, пока не уселся на траву, обхватив голову руками. Казалось, он уже прошел все стадии разочарования, ярости, обреченности и боли. Оказалось, не все. Его буквально выворачивало от отвращения к себе, которое, словно липкая паутина оборачивалось вокруг сердца.

— Что я наделал? Что я наделал? — повторял Локи в отчаянии, чувствуя себя последним подлецом и мерзавцем.

Невыносимо стучало в висках, пульсируя этой мыслью, от которой обрывалось дыхание.

«Ты — чудовище, — твердил внутренний голос. — Тебе нечего делать в этом мире. Нечего делать рядом с Сигюн. Возвращайся в Йотунхейм. Знай свое место».

Локи тоскливо огляделся, пытаясь определить, куда его занесло. Невдалеке в призрачном свете луны поднимались очертания скал, окутанных мерцающей дымкой. Издалека доносился шум воды — это вечно бушующая Тунд* несла свои пенные волны в океан. Сердце болезненно и остро сжалось — видимо, это судьба привела его к месту силы — тайным воротам в его проклятую родину. Локи горько рассмеялся, но вышел только хриплый кашель. Ему было страшно. За последние несколько часов его жизнь, такая размеренная до сих пор, вдруг перевернулась самым ужасным образом. Открывшаяся грубая, колючая правда о себе навалилась невыносимым бременем — не удержать в руках, но и выпустить невозможно тоже. Оглянувшись назад, Локи мысленно попрощался и попросил прощения у всех, кто был ему дорог. Где-то далеко, за спиной раздался тоскливый и пронзительный волчий вой. Наверное, это был Фенрир. Он словно звал его обратно.

— Глупый зверь, — прошептал принц. — Беги назад, Фенрир. Не возвращайся.

Маг сделал шаг вперед. И еще один. Остановился, словно прислушиваясь к чему-то внутри, а потом быстро направился в сторону чернеющих скал.

***

Едва только принц вышел из портала, как морозный ветер неистово хлестнул ему в лицо крошевом колючего снега. Серая мгла скрывала все вокруг и из её свистящих и воющих недр летели миллиарды режущих, как стекло, снежинок, которые буквально впивались в незащищенную кожу. Метель бесилась, воздвигая белоснежные стены, разметая сугробы, превращая их в нескончаемые потоки белёсой мути. По тёмному небу неслись тяжелые, низкие тучи, извергавшие бесконечные потоки ледяной крупы. Зеленоватая сфера портала медленно опала за спиной принца, и втянулась в поверхность скалы, беспрекословно подчиняясь заклинанию, произнесенному магом.

Глубоко проваливаясь в снег, Локи побрел по бескрайней заледеневшей равнине. Еще один родной неродной, такой ненавистный мир. Белые, крутящиеся вихри налетали с маху, рушились на него, грозя свалить с ног, слепя и лишая дыхания. Йотунхейм словно мстил своему потерянному сыну, не желая признавать его право на существование, вытягивая тепло, силы и саму жизнь из неприспособленного к такому холоду, телу аса. Вероятно, он долго здесь не продержится. Но о том, чтобы принять облик йотуна, противно было даже думать. И поэтому, добавив под одежду тонкий слой уплотненного воздуха, охватившего его, словно вторая кожа, царевич упрямо зашагал вперед, к чернеющим вдали скалам.

Наполненное воем ветра и хлещущими потоками ледяной крошки, время растянулось до бесконечности. Маг уже давно потерял счет часам, когда внезапно под ногами захрустел обледеневший склон. Беглец остановился и, подняв голову, посмотрел, на теряющуюся в низких облаках вершину. Нужно было подняться и оглядеться, чтобы идти дальше. Куда и зачем — царевич и сам не отдавал себе отчет. Хотелось спрятаться от всех где-то, где не будут искать.

До вершины оставалось совсем немного, когда ветер вдруг утих. Во внезапно разлившейся тишине Локи показалось, что слышит далекий-далёкий, знакомый, до боли, настойчиво зовущий его голос, снова и снова, с отчаянной надеждой, повторяющий его имя.

Он остановился. Прислушался. И продолжил путь.

Нет. Просто показалось.

Незачем обманывать себя. Никто не придет сюда за ним — в ночное царство холода и вечных льдов.

Он остановился на краю склона у обрыва. Дальше дороги не было.

Некуда идти.

Локи стоял на краю уступа. Один неверный шаг — и он соскользнет вниз. Вот только бездна, простиравшаяся перед ним, была ничтожно мала по сравнению с той, что разверзлась внутри самого бога. Царевич не знал, что делать. Чувство невероятного одиночества терзало гораздо сильнее, чем холод, стылый ветер и опасность встречи с йотунами. Словно он — душа без защиты тела, обнаженная и беспомощная. Хотелось утратить память обо всем, что пережил, что знал и имел, кем был раньше. Локи чувствовал себя крохотной песчинкой, затерянной в этом огромном, безбрежном пространстве. Мир ледяных великанов пугал его до отвращения, несмотря на то, что являлся местом его рождения, его колыбелью. Много веков назад этот мир отверг первенца Лафея, посчитав, что полукровке не место среди ледяных великанов. Но и Асгард теперь стал для него опасен. Если асы узнают, кем является младший сын Одина на самом деле, ему не простят, семье не простят. Гордость, переходящая в пренебрежительное высокомерие всегда была главным бичом Асгарда. И сами асы никогда бы не стали считать потомка другой расы равным себе.

Недостаточно родиться в Йотунхейме, чтобы быть йотуном, как и недостаточно жить в Асгарде, чтобы стать асом.

Все стало еще более сложным и запутанным, чем раньше.

Если он не ас, но и не йотун, что же он тогда такое? Отродье, которое нельзя отнести ни к одной расе девяти миров.

Полукровка.

Игрушка в чужих руках.

Средство для достижения цели.

В мире, к которому он привык, все было четко и ясно. Вот — асы. Вот — йотуны. Своих — защищать. Чужих — убивать. Локи больше не понимал, что правильно, а что не правильно в его жизни. Впервые он настолько усомнился в себе. Впервые ему было так страшно.

Вновь налетевший ниоткуда ветер ударил наотмашь. Локи медленно опустился в снег и, подтянув колени к груди, обнял их руками, уткнувшись лбом. Им овладело одно единственное желание — исчезнуть и не возвращаться больше никогда.

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА:

*Тунд — огромная и глубокая река, окружающая Асгард вдоль восточного, северного и южного побережья. Она протекает вдоль северных гор Йотунхейма, на юге отделяя Асгард от Альвхейма, и впадает в океан. Воды Тунд необычайно глубоки и заколдованы так, что что обрушатся на любого, кто попытается ее пересечь, — если только это не житель Асгарда или не званый гость. Ни одна ладья не переплывет ее без согласия асов; по одному их приказу воды поднимутся и разольются, затопив берега. На дне этой реки покоится немало опрометчивых йотунов, пытавшихся перебраться через нее и напасть на Белое королевство. Альвы же никогда и не пытались сделать такую глупость: получить допуск в Асгард им гораздо легче, ведь они — союзники асов. Воды Тунда вечно бушуют и пенятся; а однажды Один своими чарами даже поджег часть этой реки, чтобы защищить Асгард от великана Тьяцци. (Raven Kaldera © «Путеводитель по Девяти мирам»)

Иллюстрация - winter is coming by qiubi

Глава 6. И растает лёд

«Он отрекся от дома, чтоб в отчий вернуться Дом.

Но, быть может, дань памяти жизни не тянет нить?

Оступиться однажды, от прошлого отступить.

Не самим - кем-то! - выбраны ветры и холода.

Тает, тает вокруг все и в сердце осколок льда».

«Мать говорит ему». Поэт Императорских Лилий.

Музыкальная тема: Plumb «Invisiblе»

Фенрир начал рассказывать — торопливо, взволнованно, вдаваясь в ненужные подробности, путаясь в событиях и словах, пытаясь совладать с волнением. Волк разрывался между жгучим желанием помочь девушке, находящейся в отчаянии, и нестерпимым порывом бежать со всех четырех лап на поиски исчезнувшего хозяина. Наконец, осознав, что в таком состоянии связного рассказа у него не получится, а время стремительно тает, он решил просто «залить» в измученный разум Сигюн всю информацию о событиях, происшедших с ним и Локи за эти несколько дней.

Принцесса, которая поначалу растерянно слушала голос, странным образом звучавший у неё в голове и вещавший совершенно непостижимые вещи, внезапно вздрогнула, когда все эпизоды этих драматических происшествий, тревожной чередой внезапно пронеслись перед её мысленным взором. Голова пошла кругом. Ощущение было такое, словно она погружается в черную, холодную бездну, смыкающуюся над её головой и неумолимо затягивающую её вязким, зыбучим водоворотом. В конце концов, лицо её исказилось болезненной гримассой, словно у несправедливо обиженного ребенка. Она подняла руки и, уткнувшись в ладони, замотала головой.

— Я не понимаю. Как же это может быть? Я ничего не понимаю!

Девушка сдавленно всхлипнула и замолчала. Израненные ладони оставили на её щеках грязные, кровавые разводы. Фенрир подошел ближе, пытаясь заглянуть ей в лицо.

«Ты поранилась? Тебе больно?» — взгляд у зверя был почти человеческим и светился тревогой и состраданием.

Сигюн тяжело вздохнула. Волк видел, как дрожат ее руки, как она дышит — неровно, прерывисто, и его сердце сжималось от жалости, от неспособности хоть чем-то помочь ей. Внезапно она запрокинула голову назад, шумно сглотнула, на миг прикрыв глаза дрожащими, мокрыми ресницами.

— Поранилась? — переспросила она упавшим голосом, словно не осталось больше никаких сил, чтобы держать в себе накопившиеся чувства. — Да. Его словами. Они ранили хуже самого острого отравленного кинжала. Мне больно. Словно яд этот выжег внутри меня черную дыру. И теперь там пустота. Вот здесь.

Девушка прижала ладони к сердцу, пачкая своей кровью легкий шелк платья. Лицо её вновь болезненно исказилось. Поднявшись, она сделала несколько быстрых шагов в сторону, куда ушел Локи и застыла там, всматриваясь в темное пространство перед собой затуманенным болью взглядом. Фенрир замер, не смея подойти, стараясь не шевелиться и даже не дышать. Внутренним чутьем он понимал, что принцесса сейчас — сплошной обнаженный нерв и лучше её не трогать. Наступила такая тишина, что казалось, слышно было, как растет трава. Чуткое обоняние зверя уловило изменившийся запах. Исчез страх. Зато появились тоска и растерянность. Сделав несколько неуверенных шагов следом, волк вновь ментально обратился к Сигюн, пытаясь влить в неё хоть немного уверенности и надежды.

«Локи тоже ранен. Ранено его сердце. И ему также больно. Ты даже представить не можешь, что сейчас творится в его душе. Весь его привычный мир рухнул. Все, во что он верил, оказалось ложью. И теперь он пытается решить проблему своими средствами, которые столь ужасны, что мне даже говорить об этом не хочется. Он уже все решил для себя. И решение это настолько тяжелое, что сердце его превратилось в камень, раз он рискнул причинить боль даже тебе. Локи хочет защитить тебя от себя. Ведь он теперь считает себя чудовищем».

Сигюн обернулась так быстро, что Фенрир отпрянул.

— Чушь! Ты думаешь, что я этого не понимаю?! Мне все равно, кто он — йотун, да хоть... хоть цверг! — взвившийся до крика голос сорвался на высокой ноте, и следующую фразу девушка произнесла уже так тихо, словно испугалась своей несдержанности. — Я люблю его не за то, кем он является, а потому что он — Локи. Я готова была пойти за ним куда угодно, в каком бы обличье он не был. Но он оттолкнул меня. Вышвырнул из своей жизни, даже не попытавшись выслушать.

«Ты даже не представляешь, насколько опасен раненый волк, ослепленный болью до такой степени, что готов укусить любого, кто протянет к нему руку» — фамильяр отступил на шаг, опешив от внезапного напора.

При этих словах Сигюн почувствовала, как внутри её охватывает паника. Что сейчас она сорвется и устроит неподобающую истерику. Если только не возьмет себя в руки. Нужно сосредоточиться и успокоиться. Направить мысли в нужное русло. Начать думать, что делать дальше. Мысленно воззвав ко всем богам девяти миров, принцесса усилием воли сдержала подступающие к глазам слезы.

— Найди его, — умоляюще обратилась она к стоящему перед ней зверю. — Найди и верни.

Фенрир нерешительно топтался на месте, нервно подергивая хвостом. Душа его рвалась на части. Он так жаждал разыскать Локи, но не хотел оставлять девушку одну, такую беспомощную. Словно почувствовав, какую внутреннюю борьбу испытывает фамильяр, Сигюн ласково улыбнулась.

— Со мной все будет в порядке, — сглотнув ком в горле, произнесла она и добавила с мольбой. — Найди Локи, пожалуйста.

Вздохнув, Фенрир медленно подошел к девушке, склонив голову, а затем ткнулся влажным носом ей в руку, пытаясь утешить и сам, невольно, ища утешения. Сигюн, всхлипнув, крепко обняла внезапно обретенного, лохматого друга.

— Я не хочу жить без него, понимаешь. Он обещал всегда быть рядом. А сейчас его нет. И меня нет.

Она сказала это с таким отчаянием, что услышав это, волк тут же, сорвавшись с места, черной тенью скользнул во тьму. Чуткий нос лучшего в мире хищника мгновенно уловил влекущий аромат знакомого запаха. Фенрир бежал, наслаждаясь чувством вновь обретенной свободы, вновь ощущая себя живым и полным сил. Он чувствовал в лапах невероятную энергию и мощь, о которых и не подозревал раньше. Все тело стало гибким и послушным, зрение и слух приобрели необычайную остроту. Так действовала бессмертная кровь Локи, усиленная его магией.

Не прошло и нескольких минут, когда зверь выбежал на берег реки. Он продолжал придерживаться избранного направления, будучи уверенным каким-то непостижимым образом, что правильно идет к тому месту, где исчез Локи. Спустившись с высокого скалистого обрыва, Фенрир остановился. Что-то смутно знакомое проступало сквозь окружающий пейзаж. Настолько знакомое, что сводило мышцы на загривке. Развернувшись, он посмотрел в сторону высоких склонов, возвышавшихся по обе стороны бурной Тунд. И в то же мгновение узнал гранитную скалу, в толще которой находился портал в Йотунхейм, которым так неосмотрительно недавно пользовался он сам. Здесь запах внезапно обрывался. Фамильяр замер — сбывались самые худшие предположения. Вероятно, Локи отправился в мир ледяных великанов, чтобы найти ответы на свои вопросы. Вот только вместо этого он рисковал найти там свою смерть. Фенрир с содроганием вспомнил собственный неудачный визит в эти холодные, враждебные земли и сражение с йотунами, чуть не стоившее жизни ему самому и всей компании Тора. Следовало как можно быстрее вытаскивать Локи из ловушки, в которую он добровольно сунулся.

Опустив голову к земле и пометавшись туда-сюда вдоль подножия скал, волк подключил внутренне зрение, и тут же силовые линии растеклись в пространстве мерцающими потоками энергии, невидимыми невооруженным глазом. Варгу не стоило большого труда найти нужное место в толще скалы, где эти потоки сходились, образуя сложный узор заклинания, рассмотрев которое, он чуть было не взвыл от разочарования — запирающее заклятие, поставленное магом, было новым и совершенно незнакомым. Потоптавшись в отчаянии у скрытого входа и убедившись, что внутрь ему не попасть, волк внезапно чуть не подпрыгнул от радости, вспомнив магическое зеркало Фроде, которое, по-видимому также являлось порталом. Круто развернувшись, он со всех лап бросился обратно в город.

Уже у ворот в Гладсхейм Фенрир понял, что несколько переоценил свои силы: лапы слегка дрожали, во всем теле ощущалась легкая слабость. Регенерация шла очень быстро, но для полного восстановления требовался еще, как минимум день, а еще лучше два. Но этого времени у него не было.

В Гладсхейме царила страшная суета, больше напоминавшая панику, словно дворец внезапно подвергся нападению врагов. Вот только нападавших нигде не было видно. По коридорам, переходам и галереям метались слуги. Эйнхерии, звеня оружием, обходили одни покои за другими, словно кого-то разыскивали. Перепуганные шумом вельможи метались туда-сюда, норовя сбить с ног любого, кто попадался на их пути. Гвалт при этом стоял невообразимый.

В этой суматохе Фенрир, прижав уши и стараясь держаться у стен, никем не замеченный, проник на нижний этаж и тяжело дыша, остановился у заветной цели. Несколько минут он отчаянно царапал неприметную дверь, спрятанную среди стеллажей в глубине библиотеки, пока ворчащий Фроде снимал свои заклинания. Увидев на пороге едва живого от усталости фамильяра, старик испуганно посторонился, впуская волка, который тут же бросился вглубь помещения и остановился напротив темного, словно торфяной пруд, вытянутого зеркала в потемневшей от времени серебряной раме. Фроде, прихрамывая, поспешил вслед за своим поздним гостем.

— Что случилось? Где Локи? Его разыскивают по всем дворцу! — старый библиотекарь выглядел крайне обеспокоенным. — Мало того, что сорвалась коронация, Один внезапно впал сон, так еще и царевич пропал!

Взгляд Фроде остановился на недавно воскресшем подопечном, который тяжело дышал, вывалив из пасти длинный розовый язык.

— А тебя где тебя носило? Ты выглядишь так, будто за тобой гналась Дикая Охота.

«Слишком долго рассказывать. Локи попал в беду. Скорее всего он ушел в Йотунхейм. Я должен его вернуть. Открой мне портал. Дорога каждая минута! Все подробности потом».

После секундного колебания Фроде, сокрушенно покачав головой, подошел к стеллажу, взял с полки крис, вставил его в распахнутую, словно волчья пасть, руну уруз на ободе зеркала и зашептал слова заклинания. Темная поверхность колыхнулась, пошла рябью, стала зыбкой, как утренний туман, а в следующее мгновение Фенрир увидел, что это не туман вовсе, а снежный вихрь, бушующий среди вековых йотунхеймских льдов. Недолго думая, фамильяр прижал уши, присел и, мелькнув черной молнией, исчез в открывшемся портале. Фроде не успел даже рта открыть, да так и застыл возле зеркала. Обреченно махнув рукой, он выдернул кинжал из рамы, закрывая окно в мир ледяных великанов.

***

Музыкальная тема: Marinin Edvin Marton «Art on Ice»

Найти Локи в Йотунхейме было также сложно, как искать иголку в стогу сена. Ветер унес запах, а снег замел следы. Густые тучи клубились почти по поверхности, совершенно скрывая даль. В воздухе кружились мириады мелких снежинок, образуя бело-серую, мутную, движущуюся мглу, сквозь которую то-тут, то там прорывались бледные лучи низко висящего, синего йотунхеймского солнца.

Полагаясь на свой внутренний компас, волк побежал, подгоняемый в спину порывами ледяного ветра, и вскоре перед ним на горизонте замаячили нагромождения темных, покрытых ледяными глыбами, скал, местами поднимавшихся отвесно на многие десятки метров. В отчаянии глядя на расстилающийся ледяной пояс, Фенрир понял, что на преодоление этого препятствия уйдет много сил и времени. Он остановился, пытаясь восстановить сбившееся дыхание, и почувствовал, что страшно устал. Сердце бешено колотилось от быстрого бега. Его так и тянуло прилечь в мягкий сугроб, закрыть глаза и хоть немного передохнуть. Настолько измотан он еще никогда не был.

В какой-то момент варг понял, что он никогда не найдет Локи в этом ледяном мире, полагаясь только на свою интуицию. Внезапно ему в голову пришла совершенно фантастическая идея. Он вспомнил, как принц рассказывал ему о необыкновенной энергетической связи между фамильяром и его хозяином. Фенрир лег на землю, закрыл глаза и ментально потянулся к юноше.

Вначале он не услышал ничего, кроме завываний ветра.

В отчаянии начал звать про себя, вглядываясь вдаль сквозь бушующую мглу: «Локи! Локи!».

И вдруг издалека до его слуха донесся еле слышный звук, похожий на редкие удары сердца.

Варг чуть не подпрыгнул от охватившей его радости — жив! Он вскочил на лапы и бросился вперед, на бегу пытаясь определить направление. Откуда только силы взялись. Добежав до скалистых уступов, Фенрир стал карабкаться вверх, в кровь обдирая подушечки об острые камни, проваливаясь по самое пузо в рыхлый снег. Наконец, достигнув вершины, Фенрир остановился, пораженный открывшейся ему картиной. На ледяном уступе, нависшем над глубокой расщелиной, кружился снежный вихрь, напоминающий маленькое торнадо, словно оберегая, плотной стеной снега окутывая нечто, скрытое от постороннего взгляда. И если бы не край знакомого, зеленого плаща, трепещущий на ветру, словно чудом попавший сюда, оторвавшийся от ветки, зеленый лист, волку и в голову бы не пришло, что в центре этого шторма Йотунхейм прячет его хозяина.

***

Локи не помнил, сколько он пролежал в снегу, завалившись на бок и подтянув колени к груди. Недавно проведенный некромантический обряд по возвращению к жизни Фенрира, шок из-за открывшейся правды о его происхождении и последующее, выматывающее путешествие по ледяной пустыне, забрали у бога озорства и коварства последние силы, вытянули из него практически всю магию. Сил не хватало даже на элементарное согревающее заклинание. Было безумно холодно. При каждом вдохе колючий воздух нещадно резало горло. Локи плотнее завернулся в плащ, чувствуя, как гнетущая стужа медленно подбирается к сердцу, превращая в лёд тело, и морозом выжигая чувства. Это и есть его настоящий Дом. Ледяная бездна безвременья. Мрак и пустота. А не сверкающий своим великолепием золотой Асгард.

Холод проникал все глубже, но принц уже почти не чувствовал его. Напротив, какое-то спокойное и отстраненное понимание того, что он замерзает, не вызывало в оцепеневшем сознании никаких эмоций.

Внезапно что-то теплое и влажное коснулось его замерзшей щеки и принялось усиленно тереться о практически потерявшую чувствительность кожу. Локи приоткрыл глаза, с трудом разлепляя смерзшиеся, покрытые инеем ресницы, и вдруг увидел в миллиметре от своего лица белоснежные клыки и морду волка, усердно вылизывавшего его, словно новорожденного щенка. Фенрир горестно скулил, без устали работая языком, стараясь изо всех сил отогреть замерзшего юношу.

— Фенрир, бродяга, откуда ты здесь? Как ты меня нашел? — прошептал маг еле слышно, с трудом шевеля побелевшими губами.

Черный хищник, услышав родной голос, на радостях, навалился на принца своим немалым весом, закрывая всем туловищем, стремясь защитить от холода, согреть живительным теплом своего тела. При этом хвост его продолжал жить собственной жизнью, разметая в разные стороны снежные сугробы, почти полностью завалившие принца. Прекратив вылизывать лицо мага, волк уткнулся своей длинной мордой ему в шею и громко засопел.

Никогда еще Локи не был так рад появлению своего фамильяра. Он крепко прижал к себе лохматое чудовище, не переставая поглаживать густую, пушистую шерсть, чувствуя, как под действием живительного тепла, идущего от могучего тела самоотверженного зверя, вокруг него тает снег и плавится лед в его душе.

Глава 7. Железный Лес.

В том лесу белесоватые стволы

Выступали неожиданно из мглы.

Из земли за корнем корень выходил,

Точно руки обитателей могил.

Под покровом ярко-огненной листвы

Великаны жили, карлики и львы,

И следы в песке видали рыбаки

Шестипалой человеческой руки...

Может быть, тот лес - душа твоя,

Может быть, тот лес - любовь моя,

Или, может быть, когда умрем,

Мы в тот лес направимся вдвоем.

(Н. Гумилев, «Лес»)

Саундтрек в дополнительных материалах: Lustmord - альбом «Purifying Fire» - Black Star

К вечеру затянувшие все небо тучи неожиданно разошлись. Короткий йотунхеймский день клонился к вечеру. Широкий, сплющенный диск тусклого солнца, в клочьях свинцово-серых облаков, висел у самой линии горизонта, освещая неприглядный пейзаж: снег, скалы, груды льда и камней.

Беглецы сидели под скалой, уступ которой образовывал небольшой навес, защищавший их от ледяного, пронизывающего ветра. Пытаясь согреться, Локи обнимал Фенрира, зарывшись окоченевшими пальцами в теплую, жестковатую шерсть. Фамильяр поначалу пытался уговорить принца вернуться в Асгард, но юноша категорически отказался. По крайней мере, в ближайшее время, пока он не восстановит свой магический потенциал. Того жалкого ручейка, что остался на месте глубокого и широкого озера, из которого Локи привык черпать свою магию, было ничтожно мало даже для самого простенького заклинания. Принц искал внутри себя энергию, все более впадая в отчаяние - магия окончательно укоренилась внутри, закуклилась, отказываясь проявляться.

– Мои резервы исчерпаны по самое дно, и мне трудно сказать, сколько времени придется обходиться вообще без магии, прежде чем она восстановится, – голос мага звучал глухо и с какой-то безнадежной печалью. – То истощение, что я заработал, оживляя тебя, прошло бы за несколько дней, не отправься я в Йотунхейм. К тому же, у меня есть вопросы, ответы на которые я надеюсь найти здесь. А посему, мой лохматый друг, если мы с тобой не хотим замерзнуть окончательно, нам нужно поискать себе убежище и пищу на ближайшие несколько дней.

Фенрир горестно вздохнул и виновато посмотрел на своего хозяина, выглядевшего, прямо скажем, не лучшим образом. Темные полукружья под глазами, нездоровая синеватая бледность, ввалившиеся щеки и заострившиеся скулы - все говорило о крайнем нервном напряжении и переутомлении. Принц нуждался не только в хорошем отдыхе и пище, но и хотя бы в одной сочувствующей и поддерживающей его душе, пусть даже принадлежала она волку.

Локи встал и, подойдя к самому краю обрыва, замер в неподвижности, устремив взгляд на плавающие в морозной предвечерней дымке далекие скалистые пики. За его спиной расстилалась заснеженная равнина, справа и слева их окружали горные вершины, увенчанные морозным инеем. А впереди протянулось почти отвесное ущелье, покрытое сверкающими слоями льда, переливающимися в лучах заходящего солнца зелеными, бирюзовыми и розовыми огоньками. На дальней стороне ущелья, почти невидимая за снежной пылью, сметаемой ветром с горных склонов, начиналась узкая тропа, ведущая от пропасти к пологому склону, за которым уже виднелся лес. Что-то смутно знакомое проступало сквозь окружающий пейзаж. Он мог поклясться чем угодно, что никогда не был в этих местах, но какой-то внутренний голос настойчиво шептал: ты вернулся, ты вернулся… Эти ледяные глыбы под ногами, высокий склон, на который он с таким трудом взобрался, виднеющиеся вдалеке, уходящие в небо, деревья, складывались в поразительно узнаваемую картинку.

Принц стоял неподвижно, словно вросший в лед, непроизвольно сжимая и разжимая пальцы, ощущая себя незваным гостем в этом заснеженном мире, заселенным чужими для него племенами. Все чувства его словно онемели. Так бывает, когда заживает глубокая рана – когда сама она зарубцевалась, а нервы еще не восстановились.

Тусклый свет короткого северного дня медленно угасал над вершинами скал. Несмотря на враждебность окружающего пейзажа, Локи не мог не отметить своеобразную холодную красоту этого странного ледяного царства.

«Ошеломляющий вид, не правда ли?» – раздался осторожный голос Фенрира, который незаметно подошел сзади и теперь стоял рядом, внимательно наблюдая за принцем.

Локи не шелохнулся. Лицо его было напряжено, губы крепко сжаты, на лбу чётко прорезались узоры, хотя кожа оставалась бледной. Волк даже представить не мог, что творится в его душе.

«Пора… Нам нужно идти, Локи…» – осторожно произнес он.

Принц обернулся и посмотрел на фамильяра так, словно видел его впервые.

– Да, – словно очнувшись от глубокого сна, хрипло выдавил юноша. – Да, конечно, нам надо идти.

– Кстати, – в только что безжизненном взгляде принца вспыхнул неподдельный интерес. – Ты еще не рассказал, как нашел меня. И с чего вообще ты взял, что я отправился в Йотунхейм?

– Ты же знаешь – врать мне бесполезно, – потерявшие цвет глаза его прояснились, взгляд снова стал цепким и проницательным.

Фенрир, лихорадочно пытавшийся тут же придумать правдоподобную версию, потупил очи долу, повинно наклонил голову и тихо заскулил.

«Я не мог просто сидеть в каморке Фроде и ждать у моря погоды. Только ты не думай, старик не хотел выпускать меня, но я пообещал выпустить ему кишки, и он вынужден был сдаться. Прости, Локи, но быть вдали от тебя выше моих сил, ведь после твоего ритуала между нами существует кровная привязка. Нравится тебе или нет, но мы теперь, как братья. Твоя кровь привела меня в Хранилище...»

– Значит, ты все знаешь, – мрачно произнес принц и в глазах его загорелись недобрые огоньки, пальцы рук непроизвольно задрожали от иррационального и неуместного желания придушить одного слишком любопытного волка.

«Да, Локи, я знаю. Но это знание делает тебя еще ближе мне. Мы с тобой одной крови и у нас общая родина».

– Что еще ты слышал? – тихим, внушающим некоторый страх голосом, спросил принц, буквально обдав фамильяра ледяной волной.

Фенрир тяжело вздохнул. Пожалуй, это был один из самых трудных разговоров. Волку хотелось соврать, чтобы не усугублять и без того тяжелое состояние принца, но он понимал, что стоит ему произнесть хоть слово лжи и то доверие, которое установилось между ним и Локи, может быть разрушено навсегда.

«Я не хотел подслушивать, поверь мне, я лишь хотел быть рядом, если тебе понадобиться моя помощь, – фамильяр заворчал, еще ниже опустил голову и покаянно вильнул хвостом. Весь его вид выражал самое искреннее раскаяние и готовность понести наказание. – Я слышал ваш разговор с Сигюн, но не посмел вмешаться. Когда ты исчез, я остался присмотреть за ней, чтобы не случилось чего».

– И как она? – взяв себя в руки, осторожно спросил Локи, и в голосе его прозвучала неподдельная тоска. Он затаил дыхание, ожидая ответа и непроизвольно сжав руки в кулаки. – Наверное, ненавидит меня теперь...

«Если ты так думаешь, значит ты совсем не знаешь Сигюн, – укоризненно произнес голос варга после небольшой паузы. – Ты причинил ей боль, но она любит тебя и наказала мне вернуть тебя в Асгард во что бы то ни стало. Ты даже не понимаешь, каким сокровищем владеешь, Локи».

Принц шумно выдохнул, и на лице его проступило выражение явного облегчения. Но он тут же снова упрямо сжал губы в тонкую линию, свел брови к переносице, призывая чувства к порядку.

Виновник же столь резкой перемены настроения царевича весьма успешно игнорировал его недовольный взгляд и тут же резко сменил тему.

«Сурт тебя задери, Локи, о чем ты думаешь? В конце концов нам пора идти, пока окончательно не стемнело. Хель знает, кого мы тут можем встретить!»

– Да вот, думаю отвесить тебе подзатыльник или поберечь свою руку, – многообещающе посмотрел на друга принц, а затем, посерьезнев, указал рукой в сторону чернеющей полосы деревьев. – Пойдем туда. Мне кажется, что я уже бывал в этих местах. Сдается мне, что мы подошли к границе Железного леса.

Ярнвид или, как его называли асы, Железный лес – был сердцем Йотунхейма и самым странным местом, о котором слагали огромное количество легенд. О нем ходили самые невероятные слухи, и никто не знал, что из этого было правдой, а что – досужим вымыслом охочих до сплетен асов, называвших этот лес «проклятыми землями». В его атмосфере и впрямь было что-то диковинное и зловещее. Весь он был пронизан мощными, темными энергиями. В наиболее густой чаще Ярнвида, в самом его сердце, скрывались Топкие Болота, покрытые густым серым туманом. Говорили, что болота эти перенаселены колдунами, ведьмами, троллями и невиданными существами, предания о которых уже сотни веков передавались из уст в уста, от поколения к поколению, и никто уже точно не мог сказать, что из них – быль, а что – небылицы.

Деревья здесь вырастали до огромных размеров, были крепкими, как железо, и стояли так густо, что казалось – это сплошная стена древней крепости, возвышающаяся над окружающим белым безмолвием. Сама земля здесь источала магию, коей пропитался весь лес насквозь, и на все в нем ложился её отпечаток. Все, что рождалось здесь, будь то деревья, цветы, плоды или живые создания, было самым необычным в Йотунхейме, обладало особыми свойствами и вызывало среди местных жителей священный трепет, уважение и некоторую толику страха, ибо кровь Железного леса несла в себе самую могучую магию. Никто, даже злобные ледяные великаны Лафея, не отваживались сунуться в Топкие Болота Ярнвида, ибо ни один из рискнувших, еще не вернулся оттуда живым.

Население Железного леса, делилось на девять кланов*, каждый из которых имел своего вождя и свой тотем. Практически все местные обитатели были в той или иной мере колдунами, оборотнями, провидцами или даже вампирами. Некоторые племена не гнушались и людоедством. Но в целом, их объединяло одно – все они были мастерами оборотничества и большую часть своего времени проводили в зверином или полузверином обличье, поэтому Железный лес часто называли Лесом Оборотней. Говорили, что всеми девятью кланами управляет предводительница всех вождей – необыкновенно могущественная колдунья, ведущая свой род от знаменитой Вёльвы-прорицательницы. Ходили слухи, что колдунья эта - посредница между миром богов и смертных, и путь её лежит от самых верних ветвей Иггдрасиля до самых глубоких его корней. Множество имен носила эта странная колдунья, но истинного её имени не знал никто. Известно было лишь, что ведомы ей великие тайны, что когда-то открыли ей предки.

Спуск был недолгим. Склоны ущелья, выглядевшего очень глубоким, оказались достаточно пологими. Немного поплутав среди горных уступов, Локи и Фенрир в конце концов вышли на тропу, идущую по дну ущелья. Солнце быстро опускалось к хребту гор. Сумерки в низине наступали гораздо быстрее, чем наверху, и друзья прибавили ходу, чтобы до захода солнца оказаться под покровом леса. Там можно было развести костер, согреться и подумать о том, как быть дальше.

Дорога петляла среди ледяных скал, и конца ей не было видно. Тропа то спускалась в глубокие овраги, то поднималась наверх, туда, где ветер бушевал среди ледяных уступов. Ветер швырял в них снег вперемешку с колючими льдинками. К вечеру температура упала. Локи брел по снегу, выбиваясь из сил. Губы у него окоченели. Брови и ресницы покрылись инеем, щеки занемели. Ему чудилось, словно камни шепчутся между собой, а горы смотрят ему в спину тяжелыми взглядами.

В отличие от принца, Фенрир бодро бежал впереди, поминутно оглядываясь на хозяина и, казалось, никакой холод ему ни по чем.

Лес, казавшийся сверху не так уж и далеко, на самом деле приближался очень медленно, и когда путешественники оказались у его границы, вокруг уже совсем стемнело, и все пространство вокруг заливал тускло-серебристый свет луны, висящей среди бледных облаков.

Стоило путешественникам ступить под своды деревьев, как ветер тут же стих, и все вокруг застыло в холодном оцепенении. Их окружала какая-то сверхъестественная, первозданная тишина, которую нарушали лишь звуки собственного дыхания, да скрип снега под ногами. Могучие стволы, что не под силу обхватить руками даже взрослому мужчине, тянулись ввысь на многие метры. Толстые ветви переплетались над головами путников так плотно, что задерживали падающий снег, и до земли доходила лишь снежная пыль. Заросли были настолько густыми, что иногда приходилось протискиваться боком в узкие промежутки между деревьями.

В лесу Фенрира охватило какое-то странное возбуждение. Он то весело носился вокруг, вновь и вновь подбегая к принцу, а затем устремляясь прочь, словно зовя за собой, вглубь лесной чащи, то кружил и скакал на месте, поджидая, пока Локи выберется из очередного сугроба. Пасть его была приоткрыта, язык высунут, глаза пылали ярче звезд. Казалось, молодой варг вернулся в свою стихию.

Наконец, друзья вышли на небольшую поляну. Здесь деревья не загораживали небо, и сквозь прорехи в тучах остро и холодно сияли чужие звезды. Пространство между высокими соснами было покрыто слоем пахучей опавшей хвои.

— Остановимся здесь, — распорядился царевич. — Нужно разжечь огонь. Холод и снег нам сейчас ни к чему. Собери немного веток, а я подготовлю место для костра.

Фенрир без лишних промедлений принялся за дело. Он отгрызал своими острыми зубами толстые ветки с упавших деревьев и стаскивал их в кучу. Локи тем временем начал разгребать снег, чтобы развести костер. Ему пришлось вырыть довольно глубокую яму, прежде чем внизу показалась твердая, заледеневшая земля. Но стоило ладоням принца коснуться холодной, шершавой поверхности, как раздался короткий треск, и синие искры, вырвавшиеся из земли, ужалили его незащищенную кожу. Локи отпрыгнул, зашипел от боли и затряс ладонью. Это было настолько неожиданно, что он даже не успел испугаться. Осторожно наклонившись над необычным местом, он вновь опасливо приблизил ладонь к земле, и тут же новый сноп искр ударил его по пальцам. В то же мгновение Локи интуитивно, на подсознательном уровне почувствовал, как внутри его, очень медленно начинается регенерация. Голова стала легкой, исчезло чувство усталости и словно что-то засветилось внутри. Царевич уселся прямо в снег и сосредоточился на своих ощущениях. Он словно рыскал по дну иссякшего водоема, пытаясь в шуршащем песке отыскать живительную влагу. В самом центре пересохшего моря, к своей радости маг обнаружил жалкую лужицу магии.

«Хто-то не тах»? — рядом с сидящим, словно в трансе, принцем возникла озабоченная морда Фенрира, держащего в зубах толстую еловую ветку.

— Не знаю. Нет, — неуверенно ответил принц, ощущая некое смутное беспокойство. — Мне кажется я нашел какой-то мощный источник живительной энергии.

Ему вдруг нестерпимо захотелось вскочить и убежать от этого места, как можно дальше. Но в то же время какой-то внутренний голос кричал, что этого делать нельзя, что так и должно быть. Поколебавшись, Локи решительно встал коленями на край ямы и прижал обе ладони к земле. Снова полетели синие искры, и ему показалось, что десятки раскаленных игл вонзились в незащищенную кожу. Однако, принц лишь с шипением втянул воздух сквозь сжатые зубы, но руки от поверхности не оторвал. Первые несколько секунд он чувствовал сильную боль, но постепенно притерпелся и внезапно почувствовал необычайный прилив сил. Уже через пару минут боль прошла совершенно, и Локи уже с интересом разглядывал вырывающиеся из-под пальцев снопы голубоватых искр. В голове прояснилось, пявилось ощущение слияния с некими глубинными силами этого мира, будто под землей находился волшебный источник, дающий ключ к бесконечным знаниям.Тело обрело легкость и силу одновременно. Ему казалось — еще полшага и он поймет что к чему. Но внезапно все закончилось.

«Локи, — голос Фенрира внезапно вернул принца из мира грез. — С тобой все в порядке? Ты прямо светишься весь...»

Волк сидел возле кучи валежника, с тревогой вглядываясь в лицо хозяина. Локи только молча кивнул, боясь потерять охватившее его невероятное чувство.

— Мне кажется, моя магия возвращается, — тихо произнес он и улыбнулся, пытаясь скрыть за этой улыбкой бурю чувств, бушевавших в его душе. — А теперь нам понадобится огонь.

Он сгреб на дно ямы весь припасенный хворост, насыпал сверху сухой хвои и сосновых шишек, и стал сосредоточенно водить бледной рукой над ветками. Внезапно под его ладонью возник крохотный огонек, который слабо мерцал, готовый погаснуть от любого неверного движения. Боясь дохнуть, Локи опустил руку к куче хвороста, и огонек мгновенно перекинулся на сухую растопку, вспыхнувшую от первой же искры. Он побежал по тонким обломкам коры, перекинулся на смолистые ветки, превратившись в огонь, и вскоре костер уже весело трещал, согревая друзей своим живительным теплом. Принцу хотелось просто петь и прыгать, настолько легко стало на душе. Растрепавшиеся волосы упали ему на лицо, скрывая вспыхнувший в глазах огонь.

— Ну вот, — удовлетворенно произнес Локи, откидывая, упавшие на глаза пряди волос. — Замерзнуть насмерть нам уже не грозит. Найти бы теперь, что поесть.

«Предоставь это мне», — тут же весело откликнулся Фенрир, чуть не подскакивая на месте от нетерпения, и добродушно оскалившись, скрылся в густом ельнике.

Царевич тем временем натаскал веток, устроив возле костра импровизированную лежанку.

— Кажется, жизнь потихоньку налаживается, — пробормотал он, устраиваясь на сосновых лапах и с удовольствием протягивая к огню уставшие ноги и озябшие руки.

Не прошло и получаса, как вернулся фамильяр, волоча за собой тяжелую кабанью тушу.

— Когда это ты успел стать охотником?! — не без доли восхищения заметил Локи, доставая из-за голенища острый кинжал и приступая к разделке туши. — Охота на кабана, скажу я тебе, настоящее искусство. Зверь этот хитрый и опасный, да к тому же еще и очень вкусный.

«Я родился охотником. Это у меня в крови, — гордо заявил волк, внимательно наблюдая за манипуляциями Локи. — Во мне дух охотника, ведь я храню память множества поколений».

Ловко отрезав от ноги окорок, принц бросил его Фенриру, который тут же с жадностью вгрызся в него, урча от удовольствия и фонтанируя на всю округу счастьем и благодушием.

— Смотри не лопни, утроба ненасытная, — добродушно усмехнулся юноша, умело нанизывая на толстый прут ломоть свинины толщиной с ладонь.

Царевич порылся в куче наваленного рядом с костром валежника, выудив оттуда пару сучковатых веток. Обрубив все лишнее, он превратил их в рогатки и воткнул в снег рядом с костром, пристроив на них, насаженное на прут мясо. Через полминуты нежная свинина тихонько зашипела, роняя в огонь капли жира. Вскоре в ночном воздухе над поляной поплыл умопомрачительный запах. Фенрир, покончив с кабаньей ногой, бросал жадные взгляды на исходящее соком жаркое. В зеленых глазах его вновь вспыхнул голодный блеск, морда поднялась, нос вытянулся, принюхиваясь к аппетитному запаху.

— Даже не думай, — Локи погрозил пальцем. — У тебя есть целый кабан. А жаркое — моё.

Царевич взял ломоть кабанятины и вгрызся в сочное мясо. Фенрир с упреком посмотрел на юношу и принялся глодать сахарную кость. Внезапно он почувствовал странное беспокойство. Вскинув голову, волк принюхался, и предупредительно заворчал.

— В чем дело? — сразу же насторожился Локи.

«Опасность», — фамильяр скользнул острым взглядом по близлежащим деревьям.

Среди палитры обычных лесных запахов он уловил один, тревожный, враждебный и агрессивный запах, после которого хотелось хорошенечко отплеваться и прочистить нос.

— Та опасность, которую ты чуешь, какого она рода?

«Не знаю. Какой-то чужеродный запах. Я не знаю, что это, но оно приближается. Давай уйдем отсюда. Это плохое место»

Локи вскочил, держа наготове кинжал и оглядываясь по сторонам. Но вокруг стояла все та же тишина. Тускло-серебристый свет луны заливал окружающее пространство. С легким шорохом с ветки упала небольшая кучка снега, и принц непроизвольно взглянул наверх. Дрогнула широкая зеленая ветка, и с нее вспорхнула большая ночная птица.

— Возможно, запах мяса привлек какого-нибудь ночного хищника, решившего поживиться за наш счет. Что бы там ни было, я не собираюсь бросать наш ужин. Не известно, когда нам придется поесть в следующий раз, — с этими словами Локи снова присел возле костра и вернулся к прерванной трапезе.

В глазах волка мелькнуло сомнение, и он нерешительно опустил в снег лапу, уже занесенную для того, чтобы шагнуть вперед. Хорошее настроение его внезапно куда-то испарилось. Даже аппетит пропал.

— А знаешь, Фенрир, — поколебавшись, произнес принц, вспомнив неудачный поход в Йотунхейм. — Ведь твоя мать тоже пришла из Железного леса. А это значит, что в тебе течет та же священная кровь, что и во всех детях Ярнвида.

Фамильяр печально взглянул на хозяина, мотнул головой, словно прогоняя какое-то тягостное воспоминание, глаза его наполнились далекой, непонятной грустью. А затем он сел на хвост, поднял морду вверх, к темным небесам и завыл. Все лесные звуки тут же затихли. Этот скорбный, полный боли и тоски вой пробрал душу принца так, что Локи захотелось тут же крепко обнять друга, но он сдержался и лишь печально смотрел на погрузившегося в скорбь варга.

— Не грусти, малыш, — ласково обратился к Фенриру царевич. — Душа твоей матери наверняка уже нашла свое новое воплощение. Она проживет еще много жизней и возможно, ты еще встретишься с ней.

— Горазд же ты сказки рассказывать, пришелец, — раздался вдруг откуда-то сверху женский голос, настолько громкий, что разбудил спящих где-то в ветвях деревьев, невидимых ночных птиц, которые, захлопав крыльями, обрушили вниз крупные комья снега. — Что ты делаешь в моем лесу? Тебе стало скучно жить, асгардец?

Локи подскочил, выхватив из костра горящую головню. Фенрир прижал уши, и громко рыча, отступил назад, не переставая скалиться.

— Кто здесь?! — выкрикнул в темноту царевич, вглядываясь в исполинские деревья, стараясь среди ветвей разглядеть того, кому принадлежал голос. — Выходи! Где ты прячешься?

Ему показалось, что он увидел какую-то тень, непохожую на силуэты деревьев, в синем полумраке раскидистых древних елей. Он шагнул вперед, держа в руке импровизированный факел, ладонь другой руки привычным жестом легла на рукоять кинжала. Качнулись могучие кроны деревьев, растущих непролазной чащей по краю поляны, точно расступились ряды исполинских часовых, открывая узкий проход, ведущий куда-то в темноту. И внезапно из этого прохода, словно щупальца спрута, к ногам застывших принца и Фенрира потянулся густой серый туман. А следом за туманом из тени вышла гигантская фигура, зацепив головой ветку, снег с которой осыпался ей на плечи. Локи замер, изумленно глядя на огромного, матерого белого волка с мощными лапами и длинной мохнатой мордой. В серо-синих глазах зверя светился разум, длинный хвост бил из стороны в сторону, сбивая снег с деревьев. Он был необычайно зловещим, этот белый, поджарый варг, щеривший пасть, показывая острые клыки, каждый — размером с небольшой кинжал. Мускулы, будто туго натянутые канаты, перекатывались под его белоснежной шкурой. Однако не он поразил воображение принца. На широкой спине могучего зверя гордо восседала молодая женщина, крепкого телосложения, с широкими плечами и сильными бедрами. Обнаженные руки сжимали странные извивающиеся поводья. Витые кудри, цвета засохшей крови, переброшенные через левое плечо, будто змеи, закручивались на концах и липли к высокой, острой груди. Но более всего Локи поразили её глаза — продолговатые разноцветные, словно радуга, с кошачьим прищуром. Узкий подбородок подчеркивал высокие скулы. Пухлые, влажные губы были слегка приоткрыты и изгибались в насмешливой полуулыбке, производя впечатление неумеренной чувственности. Бледный свет луны отражался от её гладкой, смуглой кожи. Одета незнакомка была в меховую безрукавку, кожаные наручи и замшевые, черные штаны, заправленные в невысокие, до середины икр, меховые сапожки, расшитые яркими бусинами. С пояса свисал небольшой кинжал в ножнах, украшенных рунами. На плечи лесной наездницы был накинут тяжелый плащ, подбитый мехом.

Внезапно громадный волк лег в снег и девушка, легко соскользнув с его спины, шагнула навстречу застывшему в изумлении принцу. Вблизи она выглядела еще выше ростом, едва ли не выше самого Локи.

— Кто ты? — едва выжал из себя царевич и замер, глядя в колдовские глаза, которые, наконец-то перестали менять свой цвет. словно в калейдоскопе, и сейчас казались почти черными и притягивали к себе, как может тянуть только бездонный колодец, полный ледяной воды.

— Я — Хозяйка Железного Леса. Зови меня Ангрбода, — низким, грудным, но очень певучим голосом проговорила девушка. Густо-алые губы чуть заметно растянулись в улыбке, и белые ровные зубы девушки на мгновение влажно блеснули. — Добро пожаловать домой, Локи, сын Лаувейи.

Глава 8. Ангрбода

«Я — та, что была всегда,

Несметны мои имена...

Во мне — ледяная синь

и красного мяса кровь,

ибо сквозь жар мой

сочится по капле мой холод,

и мною живы миры».

Старшая Эдда, «Прорицание вёльвы», 21, в переводе А.И. Корсуна.

Саундтрек к главе в дополнительных материалах: Eivør Pálsdóttir — «Mín móðir»

Ведущая свой род от знаменитой Вёльвы, Ангрбода была могущественной колдуньей. В её венах текла дикая и беспокойная кровь древних рёкков, живших ещё на истоке времен. Она возглавляла Клан Волка и носила гордое и мрачное звание Матери всех Волков. Давным-давно, в длительной и кровопролитной войне между вождями различных кланов, населявших Ярнвид, завоевала Ангрбода свое право главенствовать над всеми девятью кланами. Её избрали Ведуньей, Хозяйкой Железного леса, Мудрой Женщиной. И с тех пор никто не покушался на её титул Вождя над Вождями. Ангрбода могла видеть будущее и обладала пророческим даром. Как-то раз, в одном из смутных видений открылось ей, что однажды в её Лес явится юный маг, сын могущественного вождя клана Ледяных Великанов, который сможет её одолеть, принеся с собой самую её великую радость и самую великую скорбь.

И вот теперь она смотрела на стоящего перед ней юношу, и понимала, что видит именно того, кто пришел к ней в том давнем пророческом сне, того, кому она должна была уступить, в душе которого она разглядела такой запас сил, какого не было ни у кого другого. Увидела она, что недалек тот день, когда не будет он знать покоя, и будут его любить, и будут его ненавидеть, и обретет он славу, и заслужит позор. Видение было как никогда ясно, и Ангрбода вдруг поняла, что и впрямь покорит её пришлый маг, но не силой своей, ибо победа эта будет победой любви. Но не принесет эта любовь счастья ни ей, ни пришельцу.

Хотелось бы Хозяйке Ярнвида проклясть норн, сыгравших с ней эту злую шутку, да знала она, что таков ее вирд* и что орлог* ее велит принять этот путь. И не свернуть с него, не обойти. Ни вправо, ни влево.

Затуманенные видением, глаза колдуньи прояснились, своим ледяным сиянием напоминая заснеженные вершины йотунхемских гор. Она вновь устремила свой взор на застывшие перед ней фигуры — большой черный волк, не переставая, злобно скалился, прижавшись боком к ноге чужака, который, в свою очередь, нервно поглядывал по сторонам, и желваки на его скулах ходили ходуном, словно он вел какую-то непримиримую борьбу с самим собой.

Мельком отметив, как судорожно сжимаются пальцы юноши вокруг рукояти находящегося за поясом кинжала, Ангрбода сделала несколько шагов вперед, подойдя почти вплотную, и с шумом втянула в себя его запах, словно охотник, идущий по следу добычи. А затем протянула руку и железной хваткой впилась в его правое запястье.

— Не смеши меня, асгардец, не поможет тебе против меня твой ножичек, — насмешливо произнесла она, обдав принца дыханием, показавшимся тому едва ли не холоднее стылого морозного воздуха. — Что здесь-то делаешь? Далеко, однако, от дома ты забрел... Что, ближе вся дичь закончилась?

Царевич глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, хотя пребывал в полнейшей растерянности. Несмотря на все свое бесстрашие, Локи чувствовал себя не в своей тарелке. Мысли скакали в голове, словно бешеные белки. Не каждый день поросшие временем и пылью древние сказки становятся вдруг реальностью, как и не каждый день на тебя из ниоткуда вдруг сваливаются — громадный злющий волк и сама Госпожа Волчьего Клана, которой подчиняются столь могущественные силы, о существовании которых молодой маг мог только догадываться. Без своей магии он чувствовал себя совершенно безоружным перед созданием, обладавшим древним знанием и тысячелетней мудростью. Кинжал Фригг, который он сжимал так, что побелели костяшки пальцев, не шел в расчет, ибо такому огромному волку кинжал, словно слону дробина, а от стоявшей перед ним темной колдуньи волнами расходилась такая мощь, от которой тело его пробрала мелкая дрожь и, добравшись до самого сердца, сжала его ледяными пальцами, заставив быстро, будто после бега, биться в груди.

«Чего мне бояться? — думал принц, пытаясь успокоиться. — Дело исключительно в холоде. Просто не стоило так долго сидеть на снегу».

— Мы заблудились и решили заночевать в твоем лесу, — взяв себя в руки, произнес Локи осторожно, с удивлением всматриваясь в постоянно меняющиеся глаза Ангброды, цвет которых он не мог угадать, как ни старался. — Прости, Хозяйка, если потревожили твой покой. А за кабана убитого можешь взыскать с меня виру.

— Виру? — произнесла ведьма, и глаза её таинственно заблестели. Подавшись вперед, она остановилась в сантиметре от его губ и жадно выдохнула голосом низким, чуть громче шепота, наполненным жаром искушения. — Что, если я попрошу самое дорогое, что у тебя есть — твою душу?

Улыбка колдуньи была подобна остроточеному ножу. Лицо её внезапно стало зыбким, расплывчатым, глаза — будьто сотканными из тягучей тьмы. Локи не мог отвести взгляд от её зрачков, в которых отражалось танцующее пламя костра. Они смотрели так, словно прожигали насквозь, словно уже знали о нем все. Спина царевича напряглась, как струна, жилка на шее нервно задергалась, выдавая охватившее его волнение. Наконец, не выдержав, Локи отшатнулся, вырвав свою руку из цепких пальцев колдуньи. Смятение, отразившееся на его бледном лице, вызвало у Ангрбоды хриплый смех, резанувший слух.

— Что, испугался, асгардец? Не бойся, не съем, — колдунья улыбнулась дьявольской улыбкой и царапнула его щеку острым, словно волчий коготь, кончиком ногтя. А затем вдруг перевела взгляд на Фенрира и произнесла задумчиво. — Вот, разве волка твоего попрошу для себя — уж больно он хорош, никогда таких не видела!

При этих словах Фенрир напрягся, весь ощетинившись, из груди его донесся глухой рык. Шерсть на загривке встала дыбом, губы поползли в стороны, обнажая белоснежный оскал.

«Арр-рр... Попробуй взять меня, лесная ведьма!» — зарычал он и стал отбрасывать задними лапами снег, приготовившись к защите.

Белый волк тут же вскочил и предупреждающе заворчал, глядя на непрошеных гостей с неприкрытой неприязнью. В лунном свете его белая шерсть казалась облитой серебром. Сверкнули ярко-синие глаза и белые, словно алебастр, клыки. Казалось, только присутствие на поляне хозяйки удерживало его от скорой расправы с незнакомцами. Ангброда лишь рукой повела, успокаивая, и зверь тут же покорно опустил голову.

— У-у, как страшно... Угомонись. Пошутила я, — насмешливо произнесла ведунья, склонив голову к плечу и прищурившись, с интересом рассматривая Фенрира. — Вижу, вырос, щенок, ничего не боишься, да?

Фенрир замер, забыв опустить в снег поднятую переднюю лапу. Под гипнотизирующим взглядом радужных глаз вместо грозного рыка он сдавленно вякнул.

— Давненько к нам такие гости не забредали, — продолжила волшебница, как ни в чем ни бывало. — Лес-то наш не двор проходной. Не всякого к себе пускает. Но коли тебя с твоим волком принял, значит вам нечего бояться. Чую, ты тоже волшебник, Локи, сын Лаувейи. Да и спутник у тебя не простой.

— Откуда тебе известно мое имя? — удивленно спросил принц. — И почему ты называешь меня сыном Лаувейи?

— Думаю, не поохотиться ты пришел в мой Лес, асгардец. Тебе нужны ответы. Я могу дать тебе их. Будь моим гостем. В моем доме тебе ни в чем отказа не будет — ни в еде, ни в тепле, ни в правде, — с этими словами девушка махнула рукой волку, который тут же улегся в снег у её ног.

Ловко взобравшись на его широкую спину, Ангрбода повернулась к Локи и произнесла:

— Следуй за мной, царевич, да скажи волчонку своему, пусть спрячет уже клыки — негоже сыну на Мать Всех Волков скалиться.

Принц посмотрел на Фенрира, который тут же захлопнул пасть, да так, что зубы клацнули, и маленький отряд двинулся вглубь леса.

Белый волк, которого колдунья звала Угги, уверенно шёл впереди, ныряя под ветки и огибая заросли колючих кустарников. Взошедшая в небе, первая из трех лун Йотунхейма ярко светила им в спину, заливая пространство холодным, мертвенным светом. Тропинка петляла и извивалась. Все больше попадалось на пути упавших деревьев, через которые Угги легко перескакивал, а Локи приходилось перелезать, цепляясь за свисающие корни и ветки. Меховой плащ Ангрбоды мелькал впереди, не снижая темпа, и вскоре принц почувствовал, что начал уставать. Ему, всю жизнь проведшему в Асгарде, было трудно бегать, как волку, по глубокому, рыхлому снегу. Фенрир же выглядел так, словно весь этот марш-бросок был для него увеселительной прогулкой. Локи счел за благо не показывать своей усталости. И вот, когда он уже чуть не падал от изнеможения, впереди раздался громкий голос Хозяйки:

— Пришли.

Узкая тропинка, бегущая среди высоких, старых деревьев, вывела их на небольшую, круглую, как тарелка, поляну, окруженную со всех сторон величественными, молчаливыми соснами и непроходимым кустарником. Посреди поляны стоял сложенный из природного камня и дерева крепкий дом, способный выдержать самую суровую зиму, сильный ветер и мороз. Он сливался с окружающими деревьями и скалами, словно став их продолжением. Вместо ограды дом окружали, воткнутые в снег колья, с насаженными на них черепами диких животных. Из их пустых глазниц лился странный свет, освещавший поляну зеленовато синими, похожими на болотные огни, всполохами. В их неверном свете было хорошо видно, что вся стена парадного входа, словно кружевом, украшена сложным узором из узлов и петель, а на массивной дубовой двери была вырезана оборотничья Уруз — руна лесных охотников и Госпожи Волчьего Клана.

Легко спрыгнув на снег, Ангрбода похлопала волка по боку.

— Спасибо, Угги, ты верно послужил мне сегодня.

Локи и Фенрир не успели и глазом моргнуть. Словно синяя пелена вспыхнула перед глазами и тут же развеялась, когда перед ними вместо волка оказалось некое существо, стоящее на четвереньках, уже существенно уменьшенное в размерах и измененное в формах. Существо упиралось в снег бледными пятипалыми ладонями и трясло головой от резкого перехода из звериного состояния. А потом поднялось на задние конечности во весь свой немалый рост и смерило Ангрбоду вопросительным взглядом, но та лишь махнула рукой:

— Иди домой, Угги. На сегодня твоя служба окончена, — и кивнув обомлевшим от неожиданности гостям. — Что стали столбами? Никогда оборотня не видели?

Локи с плохо скрываемой брезгливостью взглянул на огромного, как гора, уродливого великана, намного выше его самого, все тело которого было покрыто спутанными длинными волосами. Из-под нависших бровей внимательно и холодно смотрели ярко-синие глаза, губы были сизыми, а мелкие, острые зубы, ощеренные в кривоватой, хищной улыбке, блестели, как у волка.

— А как же этот асгардский пес и его недопёсок? — низким рокочущим голосом пробасил великан.

Локи хотел было резко ответить, но тут раздался спокойный, почти ласковый голос Ангброды, сдержавший поток раздражения, коим кипел оскорбленный принц:

— Фу, какой стыд! Прояви хоть толику гостеприимства, Угги, — она укоризненно покачала головой. — Разве не видишь — наши гости устали и наверняка проголодались. Иди-иди себе, я тут без тебя управлюсь. Ежели что, Уна мне поможет.

В её спокойной властности была такая сила, что неожиданно для себя царевич тут же остыл, хотя слов у него наготове было великое множество. Великан неохотно, развернулся и направился обратно в лес, что-то недовольно бормоча себе под нос.

Владычица Ярнвида сделала пару шагов к старавшемуся выглядеть гордым и оскорбленным в лучших чувствах принцу, положила руку ему на плечо и произнесла, глядя прямо в глаза:

— Никогда не суди по внешности, царевич. За уродливым ликом может скрываться мужественное сердце и большая душа. То, что вы называете физической красотой в Ярнвиде не имеет никакого значения. Любое уродство или увече в Железном Лесу — предмет клановой гордости его обитателей. Каждый из них уникален, единственный в своем роде. И если ты проявишь неуважение, отвращение или жалость — никто здесь на станет уважать тебя.

В бархатистой интонации её голоса внезапно скрипнула сталь, словно старый клинок достали из ножен. Повернувшись спиной и подойдя к дверям, она приложила ладонь к вырезанной руне уруз, которая тут же засветилась голубым светом. Что-то щелкнуло, дверь совершенно бесшумно отворилась, и Хозяйка, обернувшись, позвала:

— Входите.

Гости осторожно переступили порог. За ним оказались просторные сени, обшитые хорошо оструганными досками. Ангрбода привычным жестом ткнула куда-то в темноту вытянутой рукой и на стенах тут же загорелись небольшие магические светильники, дающие ровный, хоть и не яркий свет. В сенях вкусно пахло сухими травами и деревом. За ними обнаружилось просторное помещение, погруженное в легкий сумрак. Стоило им войти, как тьма тут же разлетелась по углам, рассеянная огнем весело вспыхнувшим в огромном камине, сложенном из нарочито грубо отесанных камней, перед которым лежала большая, лохматая медвежья шкура. В комнате было все просто и без изысков, присущих асгардским покоям. Глазам Локи открылась огромная, крепкая кровать, покрытая толстым шерстяным пледом, большой деревянный стол, несколько стоящих вдоль стен добротных лавок, покрытых шкурами. Возле каминного очага располагались несколько полок, уставленных разнообразной кованой посудой. Пол устилали домотканые дорожки. В дальнем конце комнаты виднелись еще двое дверей, ведущих, вероятно, в кладовые или подсобные помещения. Наметанный глаз Локи тут же отметил развешенную на стене коллекцию охотничьего оружия. Тут были короткие и тяжелые копья с широким наконечником — для охоты на кабана, большие и маленькие луки, колчан со стрелами с бронзовыми наконечниками, разнообразные охотничьи ножи и даже пара арбалетов. От всего здесь веяло глухой стариной, словно принц попал в иной, древний, забытый всеми мир. Но самым удивительным в этой, на первый взгляд, обычной комнате был стоявший на столе в простой глиняной вазе букет яростно цветущих маков, которым среди лютой зимы Йотунхейма, мягко говоря, был как бы не сезон. Лепестки густого кровавого цвета были тугими, плотными и чуть приоткрытыми, и казалось им было абсолютно плевать на законы природы.

Внезапно одна из дверей в конце комнаты плавно отворилась, и перед застывшими гостями возникло необычайное четырехлапое существо. По виду оно напоминало огромную, размером едва ли не с теленка, кошку, с бархатистой шубкой песочного цвета, кисточками на острых ушках и длинным, гибким хвостом, на черном кончике которого шерсть была необычно длинной и волнистой. На узкой удлиненной мордочке сияли огромные раскосые глаза разного цвета: один — ярко голубой, а второй — янтарно желтый. От одного взгляда на это потрясающее создание Фенрир обомлел и уселся на хвост, отвесив челюсть. Существо грациозно пересекло комнату, проигнорировав посторонних, и уселось у ног Хозяйки, уставившись на неё преданным, немигающим взглядом. Ангрбода ласково потрепала существо по голове, почесала за ухом и произнесла:

— Уна, познакомься, это мои гости. Будь с ними добра.

Кошка медленно повернула голову в их сторону, зевнула, показав клыки, лениво потянулась, демонстрируя острые длинные когти, и внезапно расправила два огромных кожистых крыла, покрытых сияющими перьями, которые с легким свистящим звуком мгновенно заполнили собой почти все пространство комнаты. От неожиданности Локи отпрянул, а Фенрир счел за благо ретироваться, укрывшись за ногами хозяина, и опасливо выглядывал оттуда, пытаясь понять, какой же глаз огромной кошки ему нравится больше — голубой или желтый.

Проанализировав впечатление, произведенное на незнакомцев, Уна сложила крылья, которые с шелестом, широкими складками покрыли её спину. Облизнувшись длинным розовым языком, кошка медленной, грациозной походкой подошла к непрошенным гостям. Приблизив свой подрагивающий бархатный нос к морде Фенрира, она втянула ноздрями воздух и что-то невнятно, басовито муркнула. Волчонок немедленно продемонстрировал свой самый лучезарный оскал и тут же пал ниц, подставляя брюхо. Уна скосила в его сторону свой голубой глаз и с интересом обнюхала новоприбывшего кавалера.

Царевич с удивлением отметил, что во взоре этого поразительного животного светилось разумное любопытство. Он напряг память, оживляя в уме книги о фауне различных миров, вспоминая, где же он мог видеть подобные создания. На мгновение ему показалось, что он видел это существо на страницах старых асгардских сказок.

— Это же... — внезапно запнулся Локи, пораженный своей догадкой.

— ...мантикора*, — спокойно продолжила Ангрбода.

— Но как? Откуда в Йотунхейме могла взяться мантикора?! Я думал, они давно вымерли, превратившись в сказочных персонажей!

При этих словах Уна резко повернула голову и одарила Локи взглядом, которым можно было заживо зажарить.

— Отчасти ты прав, принц Локи, мантикоры жили в вашем мире тысячи лет назад. Это был прекрасный мир, полный множества диковинных растений и животных, каких не встретишь ни в одном другом мире. Все они, связанные друг с другом невидимыми нитями, жили в абсолютном согласии с окружающей природой. Но пришли асы и нарушили это единство. Они вырубили леса, чтобы построить свои жилища и дворцы, осушили озера и повернули реки, построили дамбы и водохранилища. Они уничтожили животных, которых посчитали опасными для себя или сделали их своими рабами, наплевав на то, что они могут быть не менее разумны, чем сами асы. Может быть тебе это не известно, но кошки, что возят упряжку вашей золотой богини любви* — всего лишь жалкие потомки некогда гордых и опасных хищников — маникор, которым обрезали крылья, вырвали жала и превратили в беспомощных домашних животных, призванных выполнять прихоти асов, которые не способны понять и принять красоту иного мира, потому что в гордыне своей они видят в нем лишь страх и опасность для своей никчемной жизни.

В голосе Ангрбоды засквозило презрение, взгляд внезапно потерял свою приветливость, вежливая улыбка растаяла, словно льдинка на горячей сковородке.

— Но асы лишь старались создать совершенную гармонию в окружающем мире... — попытался, было, Локи вступиться за свой народ.

— Глупцы! — ледяной, бесстрастный голос хлестнул, словно кнут.

Колдунья быстро шагнула к царевичу и вцепилась в его запястья. Огромные глазищи Хозяйки Ярнвида приблизились к лицу царевича и заняли весь мир. В их черной глубине переливались искры горящего пламени. Ангрбода говорила быстро, жестко, словно обвиняя и требуя признания.

— Говоришь, «совершенная гармония»? Ваша гармония заключается в том, что Всеотец, постоянно кричащий о справедливости и равенстве, просто подмял под себя все окружающие миры! Бури, Бор, Один* — всё лишь одна и та же красивая сказочка про мудрого и милостивого Бога, который собрал под своей рукой все миры, избавив от войн и страданий, заодно сделав своими рабами, а всех несогласных — просто обрек на жалкое существование... Гордыня асов безгранична, алчность бесконечна, а глупость несравнима ни с чем! Знаешь, что вы создали? Неизменный, вечный мир. Мир, не знающий смерти. Забывший, что такое жизнь. И все вы в нем — живые статуи в мире-без-времени. Мой же народ — не похож ни на кого. Его чудеса я вижу здесь каждый день. И я живу, чтобы защищать их любой ценой. Вены моего Леса пульсируют, пока бьется мое сердце. И я дышу, пока дышит мой Лес.

Уловив настроение хозяйки мантикора глухо зарычала, растопырив когтистые лапы, демонстрируя, похожие на небольшие ножики, когти. Длинный, упругий хвост, в пушистой кисточке которого скрывалось смертоносное жало, нервно хлестал по бокам.

По мере того, как Ангрбода говорила, лицо царевича отражало целую смесь противоречивых чувств. Сначала это было гнев, затем непонимание, удивление, которое постепенно переросло в изумление. Асгардец, привыкший считать йотунов диким и отсталым народом, впервые столкнулся с женщиной-йотункой, рассуждающей подобным образом. Она говорила вещи, которые еще больше удивляли его. В другое время её речи были бы восприняты им, как прямое оскорбление. Но учитывая все то, что произошло с ним за последние сутки, Локи на многое стал смотреть другими глазами. Его гнев потух также быстро, как и разгорелся. Ощущая странное чувство пустоты, возникшей в сознании, он внимательно дослушал каждое слово, что сказала колдунья, и произнес тихо, даже вкрадчиво, тщательно подбирая подходящие слова:

— Не сердись, Хозяйка. Мне понятен твой гнев. Но асы не монстры. Они просто нация воинов. В вашем мире тоже есть такие. Ледяные великаны пробовали завоевать Мидгард. Разница только в масштабах, вот и все...

Колдунья предостерегающе подняла ладонь, и в этом простом жесте было столько властности, что царевич тут же умолк и решил не спорить. В глазах Ангрбоды вдруг появился нехороший холодок.

— Как же, асгардец... Воины всех миров такие сказочки рассказывают. Ты ловко правишь колесницей, но есть камень, который тебе не объехать. Погоди, придет время, я расскажу тебе свою сказку. А пока, присаживайся к огню, Локи из Йотунхейма.

ПОЯСНЕНИЯ АВТОРА:

*Вирд — у древних скандинавов, равно как и у древних славян — судьба, канва жизни, изменяемая волей человека, итоговое предназначение. Принимать концепцию вирда — не значит веровать в единожды высеченную на скрижалях и вовеки неизменную судьбу. Вирд у каждого свой, и некоторым, так сказать, «предначертано» иметь возможность выбирать свой собственный путь безо всякого постороннего вмешательства. На самом деле иногда создается впечатление, что мир делится, с одной стороны, на тех, чья судьба предопределена и им остается лишь действовать «по написанному» или нести наказание за малейшее отклонение от сценария, а с другой — на тех, кто совершенно свободен идти куда глаза глядят, безо всякого надзора и руководства. Первые обычно жалуются на недостаток свободы, а вторые (куда более многочисленные) — на то, что понятия не имеют, что им положено делать со своей жизнью.

* Орлог (или орлёг) — предназначение, высший смысл. Слово ;rl;g состоит из двух частей. Это ur — древний, первозданный и l;g — закон. Изначальный закон развития событий, предопределенный вирдом (судьбой), которым правят богини судьбы Норны у бурлящего источника под мировым древом Иггдрасиль. Кроме них знанием орлога владеет богиня Фригг, но она хранит его в тайне. И если человек может изменить свой вирд, то орлог изменить нельзя. Его можно найти или не найти, можно — следовать ему — или не следовать, и в зависимости от этого создавать определённый Вирд. Термины «орлог» и «вирд» иногда путают между собой; явления, которые они означают, действительно связаны друг с другом, но все-таки между ними есть тонкие различия. Можно сказать, что орлог — это путь к вирду.

* Мантикора — в мифологии — вымышленное существо — чудовище с телом льва, головой человека и хвостом скорпиона. Имеет рыжую гриву, три ряда зубов и голубые глаза. Голова мантикоры больше походила на человеческую, ее ярко-голубые глаза гипнотизировали жертву так, что от страха та не могла пошевелиться. Ужас внушали ее острые зубы, три ряда которых венчали пасть страшного хищника, и хвост скорпиона, в игле которого находился страшный яд. Кроме жала скорпиона на хвосте мантикоры находились иглы, которыми чудовище могло пронзать свою жертву на расстоянии, как стрелами. Голос мантикоры был подобен звукам свирели и трубы одновременно. Не желая отставать от Сапковского и Роулинг, я тоже поселила мантикору на страницах своего произведения, сделав её гораздо более симпатичным, хотя не менее опасным существом. В качестве прототипа для своей крылатой мантикоры Уны я взяла американскую пуму или кагуара. Индейцы считали пуму священным, магическим животным, посланным богами в мир людей, чтобы быть стражем между миром живых и миром мертвых. Я снабдила её замечательными крыльями, дав возможность летать. А также наделила её разумом. С теми, кто сумеет завоевать её доверие, Уна будет вести себя очень дружелюбно. Она общительна и очень флегматична.

*золотой богини любви — речь идет о Фрейе — богине любви и войны. Согласно мифам, Фрейя разъезжала по мирам в колеснице, запряженной огромными кошками.

* Бор, Бури, Один — высшие асгардские боги. Бури — первочеловек, отец Бора, который в свою очередь был отцом Одина.

Глава 9. Вира.

«Если не можешь помочь кому-то вернуть то,

что у него было украдено,

ты должен дать ему силу,

чтобы наказать этого вора».

«Сердцебиение». Али-Асаф Денизоглу

Саундтрек: STYE (Angel Warrior) - альбом "Songs To Your Eyes" – "Rhythm Of Life"

Локи отвел взгляд. Было что-то такое в словах Ангрбоды, отчего все заготовленные аргументы испарились сами собой. Йотунка говорила правду, и это была довольно неприятная правда. Никто в золотом Асгарде никогда не сомневался в том, что война — единственное достойное занятие для настоящего мужчины. С самого раннего детства Один внушал сыновьям, что кровь, пролитая в сражениях, очищает мир. Захватнические войны сопровождали всю обозримую историю асов, утвердив, в конце концов непререкаемое господство Асгарда над всем Иггдрасилем. Обзаведясь совершенным оружием, способным легко уничтожить любой из миров, переступив через тысячи и тысячи смертей, через битвы и ненависть, обманы и вражду, асы уверились в том, что властвуют над всеми обитаемыми мирами по праву. Ибо прав всегда тот, кто побеждает.

От неприятных мыслей царевича отвлек голос Ангрбоды.

— Ох, какая же я невнимательная и скверная хозяйка. Одними байками сыт не будешь, — тихо засмеялась она низким, бархатистым смехом. — Дорога сюда была долгой. Поди, проголодался, асгардец? Кабанчик-то так на вертеле и остался. Ну да ничего, сейчас все исправим.

Не успел Локи и глазом моргнуть, как стоявший у камина дубовый стол каким-то неведомым образом покрылся изобилием тарелок, плошек и кувшинов, наполненных простой, но сытной едой — хлебом, сыром, жареным мясом, мёдом, хмельным пивом.

Фенрир, первоначально, словно уменьшившийся в размерах под хищным взглядом мантикоры, почувствовал себя увереннее и начал постепенно, сантиметр за сантиметром, перемещаться в сторону стола, откуда доносился умопомрачительный запах жаркого. Уловив маневры незваного гостя, лежавшая неподвижно, словно сфинкс, крылатая кошка в тот же миг приоткрыла свой опаловый глаз и молча оскалилась, показав острые, крепкие зубы. Прожигаемый насквозь мрачным взглядом Уны, Фенрир бочком, по стенке проскользнул под стол и улегся там в ожидании.

— Прошу к столу. Угощайся, — Ангрбода сделал приглашающий жест, а затем лукаво подмигнула. — Хороший разговор возможен только на сытый желудок.

Локи осторожно присел на ближайший стул, вежливо улыбнувшись и настороженно наблюдая за тем, как хозяйка неспешно усаживается напротив. Девушка сидела вполоборота к камину, и лицо её словно бы разбилось на две части: одна была скрыта в тени, а другая освещена колеблющимся пламенем, вычерчивающим на её гладкой щеке причудливые узоры. Мгла и свет смотрелись очень контрастно, создавая странное впечатление, что одна половина лица улыбается, а другая скрыта безликой маской.

Царевич отдавал себе отчет, что за этой сияющей молодой красотой скрывается бесконечно древнее существо, рожденное еще до начала миров. И тот облик, что он сейчас видел перед собой — всего лишь иллюзия. Но, не смотря на это, прекрасное лицо Ангрбоды выглядело непостижимо реальным — могучая колдунья умело использовала сокровенные тайны своего рода для того, чтобы время не касалось её облика.

Поймав себя на том, что пристально рассматривает хозяйку дома, Локи смутился и почувствовал, что заливается краской, хотя никогда не отличался застенчивостью. Спас положение Фенрир, подобравшийся к ногам царевича и настойчиво тыкающий его носом в сапог.

«Эй, хозяин, про меня не забудь. Я просто умираю от голода», — услышал он в голове знакомый голос с умоляющими нотками.

— Прости, Ангрбода, — оправившись от смущения, обратился маг к колдунье. — Не найдется ли у тебя чего-нибудь перекусить для моего волка? Он вечно голодный.

— Сегодня для него все найдется — и еда и теплое место, поскольку вы — мои гости. Но хочу тебя сразу предупредить, асгардец, мои звери сами добывают себе еду. Уна познакомит твоего волка с традициями этого дома.

При этих словах мантикора лениво посмотрела на четвероногого гостя, навязанного хозяйкой ей в подопечные, словно прикидывая, может ли считаться ужином этот нахальный пришелец или же стоит наладить с ним дружеские отношения.

Девушка встала и, выйдя в сени, вернулась с освежеванной тушкой зайца. Аккуратно положив угощение перед Фенриром, она вернулась за стол, из-под которого тут же раздался хруст и довольное чавканье. Локи закатил глаза, а Ангрбода весело рассмеялась, закинув голову.

Нежная зайчатина пошла по горлу, как по маслу. Фенрир даже зажмурился от этого чудесного ощущения. Однако, открыв глаза, он внезапно натолкнулся на презрительно сощурившуюся Уну, которая смотрела на него с нескрываемым осуждением.

«С виду — волк, а ведешь себя, как дворовый пес», — услышал он фыркающий голос у себя в голове и чуть не поперхнулся.

«Сама-то на себя в зеркало давно смотрела? — Не остался в долгу волк. — Ты, знаешь ли, тоже не образец совершенства. С виду — кошка, а крылья, как у вороны. Фрикаделька летающая».

«Ах, вот так значит! — Уна вздыбила шерсть на загривке и глухо заурчала, приоткрыв крылья и став сразу в два раза больше. — Сейчас откушу тебе нос по самые уши, будешь знать!»

Фенрир, в свою очередь, вскочил, нахохлился, сощурив загоревшиеся зеленым светом глаза, растянул губы в хищной улыбке и зарычал, не собираясь уступать крылатой задаваке.

— Уна!

— Фенрир!

Строгий окрик в два голоса тут же поставили обоих забияк на место. Фамильяр поворчав для виду, вернулся к прерванной трапезе, а Уна, не теряя достоинства, с гордо поднятой головой удалилась в угол, где уселась, словно вырезанная из камня статуэтка. Локи незаметно, под столом, показал Фенриру кулак.

— Не обращай внимания, принц, - заметила его жест Ангрбода. - Сами разберутся. Уна добрая, только прикидывается злюкой.

— Откуда у тебя мантикора? - спросил Локи.

— Я купила её у торговца редкими животными из Утгарда*.. Она была совсем крошкой, еле живая от истощения и болезней. Видимо, с ней очень плохо обращались, поскольку она никого не подпускала к себе, только шипела. Я надеялась, что щенная волчица сможет выкормить малышку, но она с завидным постоянством пыталась убить любое, приближавшееся к ней существо, угрожая ядовитым жалом, спрятанным в кисточке её хвоста. Мне ничего не стоило подчинить её, связать заклинанием неподвижности и в таком состоянии лечить и кормить, но я хотела завоевать её доверие. Мантикоры чрезвычайно умны, хотя понять их сложно — разум этих хищников принципиально отличается от разума любого из жителей Девятимирья. Глядя в глаза кошке, решившей лучше уморить себя голодом, чем принять мою помощь, я испытывала жгучее чувство вины и стыда за всех тех, кто столетиями истреблял этих волшебных животных, поставив весь их вид буквально на грань исчезновения. Я просила прощения и обещала ей защиту. И внезапно поведение Уны изменилось, словно она услышала меня. Не сразу, понемногу между нами возникло доверие, и она начала принимать еду из моих рук. Хотя поначалу из-за слабости даже не могла есть самостоятельно. Мне приходилось пережевывать кусочки мяса и буквально проталкивать ей в горло. Но с тех пор Уна пошла на поправку, мы подружились и теперь она – мой самый верный друг и бессменный страж моего дома. Она одна может заменить целую свору цепных псов, самый сложный замок или хитросплетенное охранное заклинание.

— Но ведь мантикоры — беспощадные хищники, ты не боишься, что однажды в ней проснуться древние инстинкты?

— Да, мантикоры опасны. Они могут убивать мгновенно и бесшумно. И даже такой маг, как ты или я может оказаться перед мантикорой бессильным по той простой причине, что она гораздо быстрее нас. Но если тебе удастся заслужить её доверие — у тебя не будет более верного и нежного друга. У нас с Уной совершенно особая связь, ведь эти животные — прекрасные эмпаты, они могут считывать эмоции и истинные намерения любого существа не только по ауре, но и по мимике, жестам, интонации.

— Уна — твой фамильяр?

— Нет. Мантикора слишком свободолюбива для того, чтобы я рискнула привязать её к себе навечно, — Ангброда потянулась через стол и налила в бокал царевича янтарно-желтый напиток. — Уна — моя подруга, хотя к посторонним относится настороженно и сдержано. Она понимает меня, как никто другой и предана мне до последней шерстинки. Мы можем общаться телепатически, но решения она всегда принимает сама. Делает так, как считает нужным. Как, по её мнению будет лучше для меня.

— И ты доверяешь кошке свою жизнь?

— Без сомнения. Животные никогда не предают, в отличие от людей. Тебе ли этого не знать, принц.

Ангрбода сделала длинную паузу, словно ожидая от собеседника следующего вопроса. Но Локи молчал. Взяв в руки тяжелый кубок, выточенный из цельного куска горного хрусталя, он бездумно крутил его в пальцах, наблюдая за искрящимся в нем густым, золотистым напитком. Его лицо не покидало выражение какого-то отчаяния, задумчивости и отрешенности. Вопросы у Локи были. Причем множество. Однако он так до сих пор и не решил для себя, хочет ли знать на них ответы.

— Ну что же ты, — мягко и с улыбкой произнесла девушка. — Угостись дарами Железного леса. Это медовое вино я варила сама. Попробуй.

Локи осторожно поднес кубок к лицу и принюхался. Запах напитка был сладок с легким свежим оттенком горечи. Царевич посмотрел сквозь вино на огонь. Оно меняло цвет от ярко желтого до янтарно оранжевого и оставляло на стенках бокала сочные, будто маслянистые потеки. Царевич осторожно пригубил хмельной мёд и он прокатился по языку тягуче-сладкой, горячей волной с привкусом карамели и трав. Колдунья, не отрываясь, смотрела на сидящего перед ней юношу со странным, одновременно и жестким, и чувственным выражением в раскосых глазах. И от этого пристального взгляда по загривку Локи пополз холодок. Нет, он не боялся Хозяйки Ярнвида, напротив, тонкий аромат трав, исходящий от неё, кружил ему голову, а колдовские кошачьи глаза притягивали, как магниты. Пожалуй, впервые в жизни он испытывал смутный трепет перед женщиной. И дело было даже не в странной и дикой её красоте, непривычной глазу асгардца, а в той манящей, тихой страсти, животной привлекательности, которая медленно растекалась по венам, словно густой мед, перетекала по телу чем-то тягучим, волнующим и неотвратимым.

Ангрбода пыталась поймать взгляд царевича, но он упрямо рассматривал янтарную жидкость в своем кубке, избегая смотреть в глаза этой красивой женщине — так отчетливо в них виделась, притягивающая его тьма, озаряемая всполохами внутреннего огня.

— Ты ведь не о мантикоре хотел спросить меня? — Ангрбода наклонилась вперед и, коснувшись кончиками пальцев подбородка, заставила Локи посмотреть себе в глаза.

Тот раздраженно дернулся, лишь на мгновение позволив себе встретится взглядом с колдуньей. Это было прикосновение, которое он позволял только своей матери. Той, которая воспитала его, а не той, которая родила и оставила умирать на ледяном полу йотунского храма. Локи ощутил какую-то затягивающую холодную пустоту внутри. Кто была эта женщина и почему поступила так со своим сыном? Это был тот самый главный вопрос, который он собирался задать с самого начала. Но Ангброде хватило этой короткой секунды, чтобы прочитать его тайные мысли, вспыхнувшие на миг в сияюще-изумрудных глазах.

— Ты хочешь знать, кто была твоя мать и почему бросила тебя, не так ли? — Губы колдуньи дрогнули и приоткрылись в грустной, понимающей улыбке.

Мать Волков выпрямилась и приняла царственную позу. В наступившей внезапно тишине стало слышно, как завывает за окном ветер. Даже Фенрир перестал хрустеть костями под столом. Локи молчал. Скрипнув зубами, он запрокинул голову, впившись взглядом в деревянный потолок. Захотелось рассказать все — об отце, который отцом не был, о брате, который никогда не был братом, о лжи и предательстве, с которыми жил всю свою жизнь. Царевич зажмурился, чтобы сдержать накатившие эмоции, сделал над собой усилие, а когда открыл глаза, Ангброда увидела, как они потускнели и покрылись мутью, точно стоячая болотная вода.

— Тебе многое предстоит узнать, Локи, - вздохнув, тихо начала свой рассказ хозяйка волков. — Твоя мать была не наших кровей. Она происходила родом с одного из островов, рассыпанных вдоль йотунхеймского побережья, что протянулось за западными горами, на самой границе двух миров — Йотунхейма и Ванахейма. Йотуны никогда не любили асов, но с ванами поддерживали довольно тесные дружеские и особенно, торговые отношения. Острова эти — своего рода перевалочные пункты для йотунов, продающих ванам рыбу, в обмен на дары их земель и лесов.

На одном из этих островов, расположенных в непосредственной близости от восточного побережья Ванахейма, жила твоя мать. Её звали Лаувейя и она была земной богиней, прекрасной и величественной повелительницей Лиственного острова. Многие сравнивали её с могучей богиней Ёрд*, и молва о её красоте, которая сияла, как серебро в лунном свете, распространялась в обе стороны, далеко за пределы Лиственного острова. Множество женихов из ванов, турсов и этинов, пытались добиться её благосклонности. Но Лаувейя отдала свое сердце могучему и сильному вождю клана Молний из Железного Леса по имени Фарбаути, потомку огненных этинов, который увидев однажды госпожу Лиственного острова, потерял голову и не мог больше думать ни о чем и ни о ком, кроме неё. Ходили слухи, что Фарбаути буквально сразил Лаувейю огнем своей любви, подобно тому, как его огненные предки поражали молниями своих врагов. Не смотря на то, что были они из разных миров, богиня дала согласие стать его женой.

Локи, слушавший с напряженным вниманием, сделал недоверчивое лицо. Увидев поползшую вверх бровь, Ангрбода усмехнулась и решила пояснить.

— В те времена, когда еще не было войны между нашими народами, смешанные браки не были чем-то особенным. Возможно, ты мне не поверишь, но ваш Асгард строился руками йотунов. Асы часто брали в жены наших девушек, а асиньи не могли устоять перед мужеством и могучей силой этинов, и это никого не удивляло.

Принц растеряно пожал плечами, но промолчал. Колдунья выдержала паузу, в течении которой она терпеливо ждала, надеясь услышать от него какой-то вопрос. Однако Локи только подпер кулаком подбородок, всем своим видом давая понять, что готов слушать дальше. И она вновь продолжила свой рассказ.

— Любовь заставила Лаувейю покинуть родной остров и отправиться вместе с любимым в Йотунхейм. Они построили дом на окраине Железного Леса и зажили в любви и согласии. Но счастье их длилось недолго. Молва о необычайной красоте чужеземки долетела до слуха предводителя клана инеистых великанов — Лафея. В то время он только пришел к власти, убив на поединке прежнего вождя. Лафей был чрезвычайно сильный воин и маг. Никто не осмеливался спорить с ним, ибо в то время ледяные великаны владели источником великой силы нашего мира — Ларцом Вечных Зим. Этот артефакт всегда был сердцем Йотунхейма и хранился в самой холодной части нашего мира — у инеистых турсов. Его тщательно охраняли жрецы, поскольку он обладал огромной силой и мог, как разрушить мир, заморозив в нем все живое, так и оживить его. Ларец мог отнять жизнь, а мог и спасти умирающего. Все зависело лишь от желания того, кто им владел. В первый день зимы месяца крови* инеистые великаны привозили Ларец в Храм Солнца, где Жрецы с помощью древнего обряда выпускали северные ветры, сковывавшие землю льдами и заметавшие снегами. Ларец оставлся в Храме до дня весеннего равноденствия, когда ветра возвращались, унося с собой зиму и позволяя земле оттаять и насладиться солнечным теплом. Жрецы запечатывали его и передавли вновь на хранение инеистым турсам.

Так было до тех пор, пока царь ледяных великанов не возжелал править всем Йотунхеймом. Вместе со своим войском он вошел в столицу Трюмхейм, убив верховного короля йотунов - Трюма, и заморозив с помощью Ларца почти половину его жителей. Он завалил снегами все горные тропы, ведущие в столицу, чтобы никто не мог туда добраться, и превратил её в свои ледяные чертоги. После прихода к власти новый царь решил, что отныне он лично будет распоряжаться силой Ларца Вечных Зим. Жрецы Храма, один за другим, внезапно скончались от какой-то неизвестной, быстро развивающейся болезни, и Лафей окончательно утвердился в своем праве. Никто не решился оспорить его решение, ибо никто не предполагал тогда к каким страшным последствиям это приведет.

Лафею всегда было мало — власти, богатства, женщин, земель. Услышав об удивительной красоте Лаувейи, он страстно возжелал девушку для себя. Надо тебе сказать, что у ледяных великанов очень мало своих женщин, а дети рождаются еще реже. Их род вырождается, поэтому у них вошло в привычку похищать невест из чужих племен — горных и островных этинов. Но нередко их жертвами становились ванки и асиньи. Правда последние, изнеженные в своих, созданных богами, мирах, очень быстро погибали, не в силах вынести суровых условий и главное — ледяных прикосновений инеистых турсов.

Зная, что Лаувейя является супругой могучего Фарбаути, коварный Лафей замыслил похитить её. Дождавшись, когда этин вновь отправился в плавание между островами, Лафей выпустил из Ларца Северный ветер, приказав ему унести Лаувейю. Ветер подхватил девушку в свои объятия, когда она собирала цветы на берегу реки Слит*, и понес на север. Как ни кричала богиня, никто не услышал её, ибо Северный ветер заглушил девичий голос своим диким воем.*

Безутешный Фарбаути повсюду искал свою пропавшую супругу, но никто не мог сказать ему, куда она исчезла. И тогда он пришел ко мне, преодолев свою гордость, поскольку, в свое время, мы сражались за место Вождя над Вождями Железного леса и он проиграл. Зная, что я обладаю пророческим даром, Фарбаути обратился со смиреной просьбой узнать о судьбе Лаувейи. То, что я увидела в своем видении, подкосило великана и одновременно привело в дикую ярость.

Лафей заточил Лаувейю в своих ледяных пещерах, куда не проникал ни один луч солнца, и держал её там, пока она не разрешилась от бремени младенцем — мальчиком. Богиня Лиственного острова родила сына, отцом которого был не потомок огненных этинов, а ледяной великан. Жаждущий мести Фарбаути со своими воинами отправился в царство холода, но вместо Лафея встретил там страшную битву, разыгравшуюся между асами и ледяными великанами.

Ледяные великаны могущественны, но не слишком умны. Всегда лезут на рожон. Вот и гордый, высокомерный Лафей, решив, что ему недостаточно земель, чем те, которыми он владел, замыслил силой захватить новые территории. Связываться с горными великанами, морскими этинами или народом Железного Леса он не решился. И тогда выбор его пал на слабый и беззащитный тогда Мидгард. Проникнув туда со своими войсками, он выпустил из Ларца силу десяти тысяч зим. Пробудившись в мгновение ока, Ларец едва не превратил Мидгард в единый огромный ледник. Оставшиеся в живых люди воззвали к Одину Всеотцу, и тот, всегда покровительствовавший Мидгарду, не остался в стороне. Жадность и непомерные амбиции Лафея привели к тому, что разразилась кровопролитная война. Асы захватили Ларец Вечных Зим и прогнали ледяных великанов из Мидгарда, продолжая добивать уже в Йотунхейме. Войска эйнхериев безжалостно истребляли йотунов, сражавшихся с упорством обреченных, не имевших никаких шансов против хорошо вооруженных асгардийских воинов. В той страшной битве погибло немало достойных сынов снежных равнин, души которых до сих пор взывают к справедливой мести. А те, кому удалось выжить, забились в самые глубокие ущелья гор.

Стражники, охранявшие Лаувейю и её сына, вынуждены были покинуть свой пост и вступить в сражение. Воспользовавшись этим, она сумела незаметно выбраться и бежать из царского дворца вместе с младенцем. Фарбаути, ворвавшийся туда со своими воинами чуть позже, нашел только разрушенные, опустевшие ледяные покои. Измученная долгим заточением в холодных пещерах ледяных великанов без тепла и солнечного света, лесная богиня воззвала к Хеймдалю, чтобы он открыл ей путь в ваш мир. Она плакала и умоляла, но всевидящий Страж не отозвался, поскольку на руках у женщины был наследник Лафея.

В отчаянии пытаясь спасти свое дитя, Лаувейя бросилась в Храм Ларца Вечных Зим, чтобы спрятать ребенка там. Бедняжка считала, что это самое безопасное место, защищенное могучей йотунской магией. Она не знала, что Лафей присвоил Ларец себе, избавился от жрецов, и храм давно стоял заброшенный и опустевший. Богиня завернула младенца в свой зеленый плащ — единственное, что оставалось у неё на память о Лиственном острове, и надела ему на шею, подаренное Лафеем, драгоценное ожерелье. А сама попыталась пересечь Ледяную пустошь, чтобы попасть в Железный лес и позвать на помощь. Но для слабой женщины этот путь оказался не по силам. Волки-оборотни, которых я послала на помощь Фарбаути, нашли её, едва живую от холода, и принесли в мой дом. На ней была одна сорочка, в которой она бежала из плена. Жизнь еле теплилась в истерзанном теле, сплошь покрытом шрамами от ожогов, которые причиняли ей прикосновения Лафея. Женщина была изранена, измучена и обморожена. В бреду она постоянно твердила: «Маленький мой, сокровище моё, только не плачь. Не дай им тебя найти, любимый мой сыночек. Никто не посмеет тебя коснуться. Моя любовь укроет тебя от холода и мороза, мой ледяной принц».

Несмотря на все усилия, мне не удалось её спасти — Лаувейя была слишком чиста для темной рёккской магии. Да и организм её был настолько истощен, что уже не мог регенерировать, а разбитое сердце не выдержало боли от расставания с сыном. До последнего вздоха она шептала как любит его, как любит...

Фарбаути, которому тоже пришлось вступить в бой с асами, вернулся, получив известие от моих оборотней о том, что его жена у меня. Но было уже слишком поздно, и он успел только услышать последнюю просьбу Лаувейи — спасти её дитя. Никогда не видела я, чтобы могучий муж плакал, как ребенок, над телом женщины. Смерть жены сломила его. «Огонь моего очага погас», - сказал он с горечью и отправился на Лиственный остров, где и похоронил свою несчастную супругу, среди дорогих её сердцу зеленых рощ и цветов. Он так и не вернулся больше в Йотунхейм, и отказался даже слышать о сыне ледяного великана.

Норны сыграли с Лафеем злую шутку. После того, как Один разбил его войско, бывший царь остался на руинах своего былого величия, один на один со своим позором, окруженный жалкой горсткой инеистых великанов, выживших после той страшной битвы. От безумия Лафея пострадал весь Йотунхейм. Один забрал Ларец Вечных Зим. Мне понятны мотивы Всеотца, но простить его я не могу. На его руках кровь тысяч йотунов, а наш мир без Ларца погас, погрузившись во тьму и холод. С тех пор северные ветра властвуют здесь безраздельно. Лето приходит к нам ненадолго. Оно всегда холодное и короткое. Слабые солнечные лучи не в силах растопить льды и снега, покрывшие нашу землю. Йотунхейм медленно умирает без своего сердца.

Что стало с ребенком Лаувейи, так и осталось неизвестным. Лафей не пытался разыскивать своего наследника, считая, что он погиб, погребенный под руинами разрушенного храма. А возможно, просто не хотел его искать — слишком уж слабым и нежным для наследника ледяных великанов был сын прекрасной ванки. Из уст в уста передавались расплывчатые легенды, смутные предсказания и сумрачные пророчества. Так было до того момента, когда норны открыли мне видение, в котором я узрила, что вернется Дитя Зимы — Сын Северных ветров, рожденный в Йотунхейме, выросший в Асгарде, чужой для обоих своих родных миров. Подобно Северному ветру, он будет свободнее всех на свете. И вернет отнятое сердце и утраченное достоинство своего народа. Наш мир возродится. И прославит имя своего спасителя во всех Девяти мирах и за его пределами.

Норны никогда не ошибаются. Тот юноша, которого я увидела в этом пророчестве, был ты - Локи Асгардский, сын ванки и ледяного великана, зачатый в ненависти, но спасенный жертвенной любовью своей матери, похищенный и воспитанный врагом своего народа.

Ангрбода замолчала, видно, вспоминая те времена. За её напряженной позой чувствовались, охватившие колдунью, сильные чувства.

Локи слушал молча, уставив неподвижный взгляд в крышку стола, сжимая побелевшими пальцами хрустальный кубок. Он думал, что больнее, чем в тот день, когда он узнал о своем йотунском происхождении, ему уже не будет. Глупец. То, что он чувствовал сейчас было во сто крат хуже. Отчаяние, боль, безысходность. Внезапно какое-то новое чувство, словно волна темного пламени, охватило его: гнев. Локи медленно, с трудом оторвал взгляд от стола и, глядя куда-то поверх головы Ангброды, в пылающий за её спиной огонь, произнес:

— Вот как, значит. Ко всему прочему я еще и незаконорожденный полукровка, получивший в наследство от своих родителей лишь толику столь презираемой в Асгарде магии, - сквозь стиснутые зубы вымолвил царевич. Голос его звучал ровно, слова падали глухо и тускло, словно свинцовые капли. - Ни себя. Ни его. Ни... этих. Не прощу. Ваш Фарбаути — трус и слабак. Он должен был убить Лафея и отомстить за смерть матери. Я приму эту виру. Я уничтожу Лафея, и душа Лаувейи обретет покой в чертогах Хэлы.

Пояснения к тексту:

* Месяц крови(Gor-m;nu;r) - или "месяц забоя скота" у древних скандинавов название первого месяца зимы, всегда начинался в субботу. По нашему календарю это соответствует примерно 21 октября.

* Утгард - Город Утгард (название которого буквально означает «внешняя крепость») — самое крупное йотунское поселение во всех Девяти мирах. Если чертоги Асгарда можно уподобить Парижу или Риму Девяти миров, то Утгард — это что-то вроде Нью-Йорка или Лос-Анджелеса: гигантский и продолжающий непрерывно разрастаться вширь, не всегда опрятный и беспрестанно бурлящий котел уличной торговли и драк в подворотнях. В мирах, подвластных йотунам, это место — самое «цивилизованное», но безопаснее от этого оно не становится.

*Ёрд - земная богиня, мать Тора.

*Река Слит - река, служащая южной границей Железного Леса. В древнескандинавских мифах воды этой реки состояли из острых, как бритва, стальных ножей, служащих дополнительной магической защитой, созданной жителями Железного леса.

* - за основу я взяла древнегреческий миф о бурном северном ветре Борее, похитившем дочь афинского царя Эрехтея, Орифию, родившую ему Бореадов Зета и Калаида, Хиону и Клеопатру.

Глава 10. Украденное счастье

«Я — попранная любовь,

И я — могила любви,

Я — жизнь, что слишком длинна;

Я — счастье, что слишком кратко.

Я — твой единственный хлеб,

И я не по вкусу тебе,

Но если захочешь жить, ты съешь меня без остатка...»

Дж. Фрейсон «Песнь Ангрбоды». Перевод: Анна Блейз

Apocalyptica — «Sacra»

Колдунья не могла оторвать взора от искаженного яростью и болью лица Локи, с которого на неё смотрели огромные, сухие глаза, в которых отражались пляшущие язычки огня. Это было то самое лицо, увидев которое однажды, она уже не могла забыть, сколько бы не пыталась. Тонкие черты, в которых угадывалось сходство с Лаувейей, тяжелые, блестящие черные волосы с синеватым, как вороново крыло, отливом, высокие скулы, ясные, зеленые глаза, широкие брови, близко сходящиеся к переносице. Как ни вглядывалась Ангрбода, но так и не смогла увидеть ничего, что бы говорило о родстве Локи с потомками темных кровей Бергельмира и Бёльторна*. Лишь плотно сжатые тонкие бледные губы, делавшие его лицо мрачным и холодным, да цепкий, жёсткий, ледяной взгляд широко раскрытых глаз не давали забыть, что перед ней — наследник Лафея.

Сколько воды утекло с тех пор, как впервые Ангрбода увидела в том давнем пророческом сне незнакомца с колким, холодным именем, в котором слышался свист древних, заиндевевших, северных ветров. Этот сон веками не давал ей покоя, ядом растекаясь по венам, выворачивая наизнанку и заставляя, изнывая от тоски, тянуться к чему-то невозможному.

Тысячи раз она представляла их встречу, проклиная себя за то, что не могла не думать об этом, не могла жить без этой крошечной, болезненной надежды, слабо трепыхающейся в пламени бушующих в ней страстей.

Ожидание, длящееся целую вечность было нестерпимым. Проклятое пророчество стало самой изощренной пыткой её бессмертной жизни. Ночами, в безмолвной тишине, оно прокрадывалось в её сны, неосязаемым шелестом нашептывая ей сладкие слова, заставляя учащенно дышать, а сердце — биться часто и тревожно. И каждое утро просыпаясь и осознавая черствую реальность, она проклинала норн, сыгравших с ней эту злую шутку. Колдунья чувствовала — рано или поздно придет сын лесной богини и короля холодного севера, с которым будет сплетена и завязана крепчайшими узлами её нить, но когда и что последует за этим, не могла предугадать, как не старалась, как не пыталась заглянуть в будущее. Просить ответа у норн — напрасный труд. Они молчат о своих тайнах и никто не в силах заставить их говорить. Да и стоит ли раздражать суровых богинь? Тянулись века, года, месяцы, часы, минуты и наконец секунды. Но ничего не происходило. Картинки из того давнего, полузабытого пророческого сна постепенно стирались, выцветали подобно тому, как дряхлела её душа. Пытаясь смириться со своей тоской, Ангрбода чувствовала себя ужасающе древней и усталой — старухой, заточенной в неизменно молодом, бессмертном теле.

Застывшая кровь в жилах больше не бурлила, сердце очерствело и оледенело, покрывшись колючим инеем. Постепенно она стала похожей на мир, окружавшей её — зимний, холодный, горький — как и все её бессмертие. Под толстой коркой льда укрыла она свои чувства и надежды, не выпуская их наружу, когда кто-то пытался приблизиться к ней с робкой надеждой на взаимность. Боясь показаться слабой, Ангрбода пряталась за маской высокомерной, гордой и жестокой Хозяйки Ярнвида, перед которой трепетали все его обитатели. Она старалась не думать и не вспоминать о пророчестве, загнав внутрь себя и заперев на замок саму мысль нем, и наверное это даже удалось бы ей, если бы в сегодняшнюю ночь оно совершенно неожиданно не подобралось бы к своему назначенному финалу.

Но... что-то пошло не так, что-то изначально пошло не так.

Apocalyptica — «Farewell»

Ангрбода смотрела на Локи, ощущая странное, непривычное покалывание в груди, как будто надвигалось нечто, чему она никогда не захочет, да и не сумеет воспротивиться.

Не отрывая взгляда от кубка, зажатого в побелевших пальцах, принц одним глотком опрокинул в себя его содержимое. Густой, хмельной напиток, оросив язык, потек по горлу, прокатился по телу, взорвавшись в животе приятным огнем... впитался в кровь... ударил в голову. Терпкий, щедрый вкус медового вина, полный оттенков каких-то неведомых трав и плодов, согрел не только его тело, но и душу. У него оказался необычайный букет: и сладость, немного кислинки, и терпкость, и даже лёгкая горечь, привкус каких-то ягод и еле слышный запах неведомых цветов. Локи закрыл глаза и чуть не застонал от наслаждения.

— Что за божественный эликсир! Поразительный аромат... Что это?

— Это медовое вино забвения*, настоянное на травах, которые купцы привозят из Срединного мира, — тихо произнесла Ангрбода, подливая вино в опустевший кубок, и внимательно глядя на юношу, словно ожидая, что же последует дальше. — Выпей еще, не бойся. Ты всего лишь перестанешь думать о печальном.

Глаза принца в изумлении распахнулись. Он настороженно, с сомнением посмотрел на женщину слегка расфокусированным взглядом. Забвение? Пожалуй, это было как раз то, в чем он сейчас нуждался. Забыть, хоть на время, все, что он узнал о себе, все, что произошло с ним за последние дни. Задумчиво покачав янтарную жидкость в своем бокале, он залпом осушил его. Голова закружилась, и Локи почувствовал, как по телу разливается необычайное тепло, блаженное спокойствие и удивительное ощущение неясной силы, способной преодолеть любые трудности и горести.

Внимательно наблюдавшая за принцем Ангрбода встала, и обойдя стол, подошла к нему, глядя сверху-вверх колдовскими, радужными глазами. От её близости Локи вдруг ощутил сухость во рту, сбилось дыхание, застучало сердце, окутанное странной жаркой пеленой...

Ей так хотелось прикоснуться к нему, чтобы убедиться, что это реальность, а не вновь жалкая, туманящая рассудок иллюзия. Она потянулась рукой к его лицу и осторожно погладила по темным, рассыпавшимся по воротнику, волосам, кончиками пальцев очертила линию бровей, по щеке спустилась к подбородку, большим пальцем провела по губам, а затем положила ладонь ему на грудь. Глаза Локи потемнели, почти слившись со зрачком, на бледном лице проступил румянец.

Прикосновения женщины были такими легкими, невесомыми, но каждое из них отдавалось покалыванием во всем теле, заставляя кровь быстрее бежать по венам, лишая возможности дышать и связно мыслить. Принц почувствовал, как от самой шеи, под кромкой тугого ворота, и по всей спине разливается жар, дыхание сбилось, а сердце застучало в груди оглушающе громко. Он почувствовал на своем лице её дыхание — горячее и опаляющее. Ангрбода наклонилась ниже, и его словно осветило внутренним сиянием. Она смотрела не отрываясь, призывно, испытывающе, внимательно следя за каждым его вздохом.

— Я люблю другую, — тускло и практически без выражения произнес Локи, но ведьма смогла разглядеть тень, промелькнувшую в глубине изумрудных глаз, с тоской глядящих на неё из-под черных, прямых, как стрелы, ресниц.

Ведьма отшатнулась и вымученно улыбнулась. Улыбка получилась бледной, но все же получилась. Она не знала как смогла проникнуть в замутненное вином забвения, сознание принца и уловить отголоски боли, но образ юной, медноволосой девушки ясно встал перед ней, раскрывая причину тоски Локи. Проклятое пророчество не обмануло. Ангрбода незаметно вздохнула, уже предполагая, каким особенно горьким будет привкус того, что она собирается совершить, чтобы не потерять его.

Словно в тумане, Локи услышал низкий, чуть громче шёпота, тягучий и сладкий как мёд, голос.

— Время помнить и время забывать, — звучало у него в ушах, как заклинание. — Увидь меня другой, мой принц.

Внезапно плавные изгибы женского тела, затянутые в охотничий костюм, дрогнули, словно растекаясь и меняя форму. Густые локоны, вспыхнув пламенем, словно живые, завились на висках. Лицо Ангрбоды, смуглое, словно сумерки богов, стало зыбким, расплывчатым, будьто сотканным из тягучей тьмы. И за изменчивой пеленой иллюзии проступили совсем другие, милые его сердцу, черты. Устремленный на него взгляд приобрел небесную синеву, и через секунду на фоне плясавшего в камине огня он увидел изящную фигурку, рыжие локоны, рассыпавшиеся по худеньким, белоснежным плечам, тонкую кисть с длинными пальцами возле своего лица.

— Сигюн... — чуть слышно прошептал он, поднимаясь из-за стола.

Протянув руку, он, как во сне, коснулся длинных, мягких, как лисий мех, волос, пропустил сквозь пальцы вьющиеся пряди. Девушка смотрела ему в глаза, не шевелясь и, вроде бы даже, не дыша. Да и сам принц замер, боясь дохнуть, словно забыв, что для того, чтобы жить, ему нужен воздух..

— Время стирать старые имена, — донеслось до его слуха, словно ветер прошелестел прошлогодними листьями. — Время любить...

Локи показалось, что мрачный холодный лес со сгущающейся темнотой и лунным светом остался где-то в прошлом, и вокруг него больше ничего нет, кроме этой девушки, кроме вздымающихся каждые три секунды длинных, загнутых ресниц. В неверном свете колышущегося в камине огня, омуты её зрачков притягивали, как магнит и держали крепче любых цепей. Он смотрел в эти глаза, и словно падал в бездну. Ему казалось, что мир плавно вращается вокруг них, словно они были центром Вселенной.

Gareth Emery ft. Gavin Beach — «Eye Of The Storm» (R.I.B & Seven24 Remix)

Ангрбода наблюдала, как выражение лица принца медленно смягчается, жесткие складки на лбу разглаживаются. Губы тронула восхищенная улыбка, а затем он мягко прикоснулся к её волосам, провел тыльной стороной ладони по скуле, обрисовывая край подбородка, нежно, глядя ей в глаза. Он снова произнес чужое имя, звук которого ядом растекся по её венам, и Ангрбоде захотелось вдруг сбежать, скрыться в ночи под привычными крыльями одиночества. Но она осталась стоять под обжигающим взглядом его глаз со странно расширившимися зрачками, от которого у неё подкашивались ноги, добровольно отдавая себя на растерзание самообману, зная, что окутанный сладкой пеленой лжи, не её он видит перед собой. Пространство словно свилось в спираль, и колдунья уже не в силах была вырваться из этого круга, отчаянно хватаясь за хрупкую, готовую в любой момент разбиться, потаенную мечту. Почти не дыша, она смотрела в лицо Локи, понимая, что все это странно, неправильно, что все не так должно быть. И пока его пальцы завороженно скользили по её локонам, Ангрбода чувствовала, как самообман постепенно берет своё, одурманивая её сладкими обещаниями. Ей не хотелось думать о том, что все это прекратится в один момент, разрушится еще одной иллюзией, причинив невыносимую боль им обоим. И не будет ей за это прощения.

Локи смотрел в сиявшие перед ним глаза любимой, вдыхал её аромат и сердце его разрывалось от отчаянной радости. Хотелось сжать её в объятиях, уткнуться в лицом в волосы и говорить, говорить, о том, как виноват перед ней, как ждал этой встречи, как верил...

— Я никогда больше не оставлю тебя. Я с тобой. Всегда. Навсегда.

И вдруг услышал в ответ тихое и горькое:

— Навсегда — это очень долго. Будь со мной сейчас.

Внезапно Ангрбода сделала шаг вперед, обвила принца руками, пробравшись в складки его плаща, притянула к себе, почувствовав, как мелко дрожат широкие плечи под тяжелыми одеждами. От прикосновения к его твердой груди странный жар растекся по телу, покрывая его испариной, дыхание участилось, во рту пересохло. Она непроизвольно облизнула губы, обращая к мужчине взгляд, полный теплоты и страстного желания.

— Люби меня, — повторила она глухо и взволнованно.

Голос девушки звучал так нежно и чувственно. Это было похоже на пламя, расползающееся по обнаженной коже. Натянутые до предела нервы не выдержали и, недолго думая, Локи в ответ обхватил её руками за талию. Прижимая к себе все сильнее, он гладил её по спине, поднимаясь вверх, и, наконец, запустил пальцы ей в волосы, чуть сжимая их. Губы её были так близко. Вырывающееся из них горячее дыхание обжигало. Не в силах больше сдерживаться, принц обхватил её шею и поцеловал.

Ангрбода отчаянно впилась дрожащими пальцами в широкие мужские плечи, со странной смесью восторга и тоски осознавая, какими надежными и родными могут быть объятия любимого. Колдунья не сопротивлялась, когда сильные руки осторожно увлекли её на широкую постель, крепко прижав к кожаному костюму так, что металлические части доспеха впились в её кожу. Успев лишь сделать незаметный жест рукой, накинув на них обоих магический полог, что невидимой стеной отделил их от всего окружающего мира, Ангрбода упала спиной на кровать, прижатая сильным мужским телом. Прикосновения Локи были сильными и властными, поцелуи глубокими, как омут, а руки — горячими, словно тысяча солнц, и до невозможности нетерпеливыми, когда стягивали с неё последнюю одежду. Его имя было единственным, что она повторяла, как молитву, чуть слышным, хриплым шёпотом, когда он накрыл её своим телом. И она звала его снова и снова, ошалев от жадных прикосновений, когда её кожа пылала и плавилась под его пальцами, языком, губами, стекая то ли ядом, то ли сладким медом.

Они любили друг друга долго и страстно, жадно хватая воздух пересохшими ртами, тесно прижимаясь друг к другу, покрытыми испариной телами, обвивая друг друга ногами, руками, становясь единым целым в пьяняще-безрассудном отчаянии, в мучительном наслаждении заполняя сгустившийся воздух несвязными криками, судорожными стонами и сдавленными всхлипами. Они познавали, чувствовали, изменяли друг-друга, как ветер и камень, как лед и огонь. Они были мгновением в Вечности.

И лишь под утро, когда дремлющие звезды начали гаснуть на пепельно сером небе, и тусклый рассвет прогнал с потолка ночные тени, они без сил замерли в объятиях друг друга. Локи уснул, положив голову на грудь той, которую считал своей возлюбленной, чье имя выкрикивал в порыве страсти.

Red — «Ascent»

Колдунья лежала без сна, глядя в потолок сухими глазами, перебирая слипшиеся от жаркого пота черные пряди слегка вьющихся волос, рассыпанных у неё на груди, слушая спокойное размеренное дыхание мужчины, с тоской и ужасом думая о том, что будет, когда он очнется и осознает, что же произошло. О, как ей хотелось, чтобы эта ночь не кончалась вовсе, чтобы эта тишина оставалась с ней как можно дольше.

Утренние тени упали на лицо спящего, скользнув по смуглым, длинным пальцам Ангрбоды, что никак не могли оставить в покое темные локоны любимого. Локи улыбался во сне, все еще окутанный сладкой пеленой лжи, не дающей увидеть реальность. Поймав эту улыбку, она осторожно провела кончиком носа по идеально прямой скуле, спустилась ниже, оставляя лёгкие поцелуи на его шее. Закрыв глаза она пыталась представить, что все это правда, все это так и есть на самом деле. Пока он спит, пока его волосы скользят сквозь её пальцы, она чувствовала себя живой и почти счастливой. Но стоит ему открыть глаза и обман раскроется. Она занет, что он не простит. Уйдет. Покинет её навсегда. А она снова останется одна, затеряная среди безграничных ледяных пустошей, пропитанных холодом севера. Она сама во всем виновата, ведь возможно был иной способ завоевать его доверие и любовь, но она просто не устояла перед искушением и воспользовалась, как всегда, своей силой. Что бы ни произошло дальше, что бы их ни ждало — все это её вина, все это на её совести. Нет настолько сильной магии, чтобы могла отнести её назад на века, чтобы никогда ей не пришлось увидеть того рокового пророчества, чтобы нити их судеб никогда не пересеклись, не связались накрепко, чтобы эта ночь не отпечаталась в памяти как самое лучшее или худшее, что с ней произошло в жизни. Невозможно вернуться в прошлое даже на несколько часов, чтобы исправить содеянное, но она ни о чем не жалеет.

Огонь в камине давно погас, но Ангрбода не решалась пошевелиться, глядя на безмятежное лицо спящего мужчины, слушая спокойное биение его сердца. Затянутое темными тучами небо постепенно светлело. Холод — этот вечный друг колдуньи, пробрался не только в комнату, но и в её душу, впиваясь своими льдинками в самое сердце, отогревшееся этой ночью в пламени обманом похищенной любви, которая вознесла её до небес, показав лишь краешек того, каким может быть настоящее счастье.

«Осталось недолго», — с тоской подумала она, глянув на быстро светлеющее небо.

Время словно замерло, когда она смотрела на спящего Локи, все еще держась за пряди его волос, заплетя в них свои пальцы. Скоро все это исчезнет из реальности, но не из её памяти. Она все это запомнит, сохранит все воспоминания, которые будут причинять ей еще большую боль, но иного выбора у неё уже не будет. Но сейчас ей не хотелось об этом думать.

Непослушная прядь выскользнула из ладони. Колдунья нежно провела кончиками пальцев по его подбородку, по изгибу губ, наслаждаясь этими теплыми ощущениями, стараясь запомнить их, удержать возле себя это сладкое мгновение, когда Локи принадлежал только ей и больше никому. Если бы она могла заставить время остановиться, она сделал бы это непременно. Если бы она могла, все было бы настоящим. Однако все это не в её власти. Остается только ждать. Каждый шаг, что она делала с мыслью пойти против своей судьбы, делался ей навстречу, лишь приближая предначертанное. Невозможно ничего не изменить, не остановить и не исправить. Она потеряет его, потеряет себя, а пока... а пока она продолжает судорожно хвататься за него, обнимать его, в невозможности наглядеться, насытиться его близостью...

Ангрбода замерла, словно споткнувшись о собственные мысли. Медленно повернув лицо, она наткнулась на пронизывающий, ледяной взгляд широко открытых глаз, в глубине которых разгорались алые огоньки, грозя превратиться в скором времени в небольшое вулканическое извержение.

Пояснения автора:

* Бергельмир — внук великана Имира, Бёльторн — сын Бергельмира, прародители всех ётунов

* Вино забвения — напиток, созданный на основе «травы забвения», упоминаемой Гомером в «Одиссее». Елена Прекрасная подмешивала эту траву в стакан Телемаку, чтобы тот поменьше грустил о заплутавшем отце. В 1787 году род хищных плотоядных растений, получил красивое название «Непентес», в честь травы «непенф», о которой писал Гомер. Впрочем, ученые до сих пор не пришли к общему мнению и спорят, какую именно траву подмешивала Елена сыну Одиссея — опиум, полынь или тимьян. Некоторые считают, что легендарный «непенф» вообще не существовал в природе. И скорее всего речь шла о банальном опиуме.

Глава 11. Чтобы что-то починить, нужно это разломать.

«Кошка поймала птицу.

Замучила, заиграла, искалечила, почти убила,

прижала к сердцу мягкой, без когтей, лапкой, и вылизывает.

Этот мир полон любви».

Макс Фрай. «НяпиZдинг, сэнсэе»

«I Don't Care» - Apocalyptica (feat. Adam Gontier of Three Days Grace)

Огонь в камине давно погас, угли успели остыть, и в комнате стало ощутимо прохладно. Небо за окном посерело, но рассвет блуждал где-то за лесом. Фенрир приоткрыл один глаз. Вокруг царил полумрак, но окружающие предметы были хорошо различимы, за исключением того места, где стояло ложе лесной хозяйки — его словно окружала плотная туманная завеса, за которую не мог проникнуть его взор. Рядом мирно посапывала Уна, сложив на спине свои золотистые крылья.

Фамильяр поднялся на лапы и осторожно, бочком, чтобы не разбудить спящую кошку, двинулся к кровати. Принюхиваясь, как опытный дегустатор, он старался среди чужих запахов различит один-единственный, самый главный — запах хозяина. Внезапно позади раздался шорох и, оглянувшись, Фенрир увидел раскрывшиеся ему навстречу из темноты два тускло мерцающих глаза — опаловый и голубой. В тот же миг Уна легонько треснула бедолагу хвостом по ушам, предусмотрительно убрав смертельно опасное жало.

«Не лезь, куда не просят» — прошипел язвительный голос*.

Волк страдальчески возвел очи горе и показательно оскалился, но все же отошел от странного покрова, из-за которого до него доносилось ровное дыхание и немного замутненный, но вполне различимый свежий запах Локи, смешанный с каким-то другим, незнакомым, особенным, сладким ароматом, горячими волнами льющимся в ноздри, словно в носу у него распускался невиданный цветок.

«Чего это ты вскочил так рано?» — уже более миролюбиво муркнула Уна.

Поднявшись, она старательно потянулась, показав острые когти, а затем, лениво пошуршав крыльями, уселась «кувшинчиком» и начала тщательно умываться, с выражением безмерной скуки на усатой морде.

Красота крылатой кошки была столь совершенна, что от волнения к горлу Фенрира подступил тугой ком, который он судорожно, с трудом проглотил. А в следующую секунду в животе его предательски громко заурчало от голода, отчего страдалец пристыженно прижал уши. Мантикора понимающе усмехнулась, показав полный набор белоснежных зубов, украшенных двумя парами острых клыков.

«Пока хозяева спят, пойдем, поищем, что у нас будет на завтрак» — милостиво предложила лесная киса и величественно прошествовала в сени.

При слове «завтрак» Фенрир заметно приободрился и потрусил к вслед за пушистой подружкой. У порога Уна остановилась. Каким-то необыкновенным образом запертая дверь вдруг распахнулась перед ними, и оба они замерли, пораженные открывшимся пейзажем. Мир вокруг лежал, укрытый снежным покрывалом, сиявшим всеми оттенками бело-голубого цвета. Снег сравнял все острые углы до плавных волн, искрящихся миллиардами крошечных бриллиантов под угасающим светом звезд. Ледяной, морозный воздух обжег ноздри, и волк невольно попятился назад в избу, где было так тепло и уютно. Мантикора оглянулась, окинув Фенрира насмешливым взглядом, расправила два крыла, обдав его умопомрачительным терпким запахом мускуса и прелых листьев, и с шумом взлетела, подняв вокруг себя тучу мелкого снега и распугав стаю мелких птиц. Несколько раз перекувырнувшись в воздухе, она сделала два больших круга над домом, а затем, издав тонкий высокочастотный звук, вошла в крутое пике и свалилась в огромный сугроб. Задрав вверх все четыре лапы, Уна начала активно валяться в снегу, извиваясь и перекатываясь, время от времени бросая в сторону Фенрира озорные взгляды, словно приглашая его присоединиться к игре.

Совершенно обалдевший от этого зрелища фамильяр, забыв обо всем, ринулся с крыльца вслед за мантикорой. Ступеньки за ночь обледенели, лапы заскользили по гладкой скользкой поверхности, его занесло и он задом наперед выкатился на утоптанную дорожку перед домом.

— Аррр... — крякнул волк, судорожно пытаясь затормозить, но тут же перевалился на бок, попытался встать на все четыре лапы и въехал головой в сугроб. Когда он оттуда выбрался в весьма смущенном состоянии, то походил на гигантский пончик, обсыпанный сахарной пудрой. Сбросив с носа ком налипшего снега, Фенрир сел на зад и оглушительно чихнул. Уна перестала кувыркаться и наблюдала за манёврами приятеля с ехидной улыбочкой на морде. Заметив это, фамильяр перестал тереть лапами нос и внезапно улыбнулся во всю свою зубастую пасть.

«Давай, за мной!» — услышал волк веселый голос крылатой подружки, и тот же миг, вильнув гибким хвостом, мантикора бросилась в лес.

Фенрир отряхнулся, устроив вокруг себя небольшой снежный вихрь, подпрыгнул на месте, издав ряд непонятных звуков, и взъерошенным шариком покатился вслед за Уной. Он чувствовал себя счастливым, как никогда. Было так весело бежать по безмолвному, заснеженному лесу. Как же он соскучился по этому ощущению силы и скорости. Находясь в теле Локи, волк уже и забыл, какое наслаждение может доставлять бег. Мышцы слаженно работали под мохнатой шкурой, холодный ветер свистел в ушах, снежный наст остужал разгоряченные подушечки лап. Это была ни с чем ни сравнимая радость для зверя — мчаться, вдыхая воздух полной грудью.

Уна неслась впереди длинными грациозными прыжками, время от времени, оборачиваясь, словно зовя за собой. Её шкура искрилась от инея, глаза сверкали ярче звезд в небе, пасть была приоткрыта, язык высунут. Фенрир был просто очарован волшебством движений, безграничной красотой, порывистостью и манящим шармом мантикоры. Она была безупречна. Идеальна.

***

Локи проснулся от того, что чьи-то руки гладили его лицо, запуская пальцы в непослушные волосы. Открывать глаза не хотелось, потому что казалось, что стоит это сделать, как немыслимо волшебный сон испарится точно так же, как и все остальные, которые видел в последнее время. Но ни один из них не был таким ярким, таким красочным, таким потрясающе чувственным, как этот.

Нежные пальцы продолжали поглаживать его, ласкать, а он просто лежал с закрытыми глазами и наслаждался. Царевич сонно фыркнул, почувствовав, как длинные, мягкие пряди волос щекочут ему нос. Сигюн. Любимое имя всплыло вместе с воспоминаниями о чудесной ночи. Это был не сон! Губы сами собой растянулись в блаженной улыбке. Локи открыл глаза — голова его покоилась на смуглой груди необыкновенной красоты, не ведающего стыда, обнаженного тела. Но тело это принадлежало не Сигюн...

Принц медленно перевел взгляд на лицо лежавшей женщины. Потом снова закрыл глаза, сосчитал до десяти и снова открыл. Но ничего не изменилось. В нескольких сантиметрах от своего лица он увидел выразительные женские глаза, темные, как беззвездная ночь, смотрящие на него с напряженным ожиданием. Ангрбода...

Не помня себя от ярости, Локи вскочил с постели, сжимая кулаки, забыв о том, что из одежды на нем сейчас были только волосы, в беспорядке спадающие на плечи и спину.

Наверное, сегодняшнее утро могло сложиться совершенно иначе, если бы она предпочла иной путь и не поверила бы в зловещее пророчество древних богов. Возможно, тогда бы не лед, а огонь бежал сейчас в её жилах, а мысли того, кто стоял перед ней, не были бы пропитаны ядом злобы и желания убить ее на месте.

Со смешанным чувством страха и удивления Ангрбода смотрела, как меняется внешность юноши. Кожа его посинела, по всему телу, извиваясь, побежали выпуклые узоры, ногти на руках почернели и заострились, напоминая когти хищного животного, длинные, черные волосы зазмеились тяжелыми прядями, спадая до самого пояса и окутывая его, словно живой плащ. Она смотрела ему прямо в лицо, в алые глаза, в которых разгоралось безумное, холодное пламя, тысячелетиями принадлежавшее царству ледяных великанов. Так смотрят в пропасть те, кто жаждет в нее прыгнуть. Столько гнева, презрения, отвращения...

Мгновение — и сильные пальцы сомкнулись на её горле, поднимая с кровати. Он стукнул колдунью спиной о стену, прижимая к ней. Ангрбода вцепилась одной рукой в его запястье, а второй уперлась в грудь, стараясь отодвинуть от себя разъяренного йотуна.

Тонкие сизые губы скривились в язвительной усмешке, сделав их похожими на криво изломанную прямую и обнажив острые мелкие зубы.

— Что ты сделала со мной, ведьма?! Зачем ты это сделала?! — голос принца дрогнул от бешенства.

— Локи... — прохрипела Ангрбода, пытаясь глотнуть воздуха, которого вдруг стало катастрофически мало. — Пусти... Я объясню... Я хотела помочь...

Часто дыша сухим ртом, йотун скользнул тяжелым, беспощадно-холодным взглядом по её лицу, опустил одичавшие глаза на её грудь и еще ниже, рассматривая с легким безумием.

— Теперь стало понятнее... — сквозь плотно сцепленные зубы процедил он; под лазурной кожей прокатились крупные желваки. Острые клыки непривычно царапали ему язык, мешая произносить слова. — А кто сказал, что мне нужна твоя помощь? Тем более... такая? Решила перехитрить самого Бога обмана! Я заставлю тебя пожалеть об этом!

Внутри у колдуньи все чувства застыли, словно сметенные снежной лавиной — столько морозного, вьюжного холода излучали глаза, глядящие на неё с перекошенного лица так, словно она была не разумным существом, а бессмысленной диковиной зверушкой, случайно оказавшейся на его пути.

— Нет, Локи, нет! Я хотела...

Издав нечто среднее между рычанием и стоном, принц дернулся вперед с такой силой и резкостью, что чуть не вывихнул Ангрбоде руку, которой она упиралась в его грудь. Он жутко осклабился, а взгляд из гневного стал просто испепеляющим. Схватив за запястье, он жестоко рванул её на себя, до боли прижимая к своей твердой груди. Отпустив горло девушки, он больно намотал волосы, даже не пытавшейся сопротивляться колдуньи, на руку и оттянул назад так, чтобы видеть её лицо, искаженное гримасой отчаяния. По телу Ангрбоды прошла мелкая дрожь, ноги стали ватными, а сердце забилось от страха. Рот мужчины исказился в хищной усмешке. А затем он резко толкнул её назад, опрокидывая на кровать, падая сверху, прижимая своим тяжелым, неожиданно обжигающе горячим, телом.

Стянув в кулаке длинные волосы женщины, другой рукой он поймал её запястья и железной хваткой прижал к постели у неё над головой, не давая пошевельнуться, заставляя смотреть себе в лицо.

— Этого ты хотела, ведьма? — прорычал он, просунув колено между её ног, в неистовом желании причинить ей как можно больше боли, заставить страдать. Каждое его движение было местью за то, что она позволила себе сделать с ним.

Ангрбода жадно глотала воздух, слезы подступали к глазам. Внезапно и совершенно не к месту всплыло воспоминание о том, какими мягкими и нежными были эти губы, что теперь кривились в немой ярости. Запястья её буквально горели под его плотно сомкнутыми черствыми пальцами. Она извивалась на постели, лягаясь, подобно дикому зверю, пытаясь вырваться, в ужасе от того, что он задумал. И в тот момент, когда ей показалось, что сейчас она потеряет сознание, внезапно откуда-то, из самой глубины души поднялась темная волна чистого, древнего, безумного бешенства — да что он себе позволяет, этот мальчишка, решивший потягаться силой с ней, изначальной колдуньей! И уже через пару секунд сердце хозяйки Ярнвида воспламенилось таким же темным пламенем, все чувства обострились до предела. Внутри неё, набирая силу, словно расплавленная лава в жерле вулкана, заклокотала неконтролируемая ярость, смешанная с обидой. Она мраком растекалась в крови, посылая в мозг импульсы, порождающие в ней нечто взрывоопасное. Словно дикое животное, настороженно прислушиваясь к своему инстинкту, буквально вопящему об опасности, Ангрбода начала готовиться к атаке. Упрямо сжав зубы, колдунья подняла взгляд на бога, смотревшего на неё с улыбкой, похожей скорее на оскал голодного хищника. Её глаза, обычно яркие и переливающиеся, сейчас стали почти черными, под стать мгле, оплетающей её разум.

«Ну что же, принц, если ты хочешь, я заставлю тебя прийти в ужас от одного моего вида...»

***

Дикая, пульсирующая, ослепительная злость затмила все остальные чувства Локи. Где-то на задворках его сознания рассудок из последних сил кричал, что нужно остановиться, пока не стало поздно, но разбушевавшаяся в нем ярость не желала прислушиваться. С трудом справляясь с желанием разнести здесь все в клочья, он не сразу почувствовал, как воздух вокруг вдруг словно уплотнился и задрожал. Давно потухший в камине огонь вдруг вспыхнул и запылал с новой силой. В лицо ему ударил порыв ледяного ветра, и глаза почти ослепли от белёсой вспышки. А в следующий момент маг отлетел к стене, с хрустом ударившись спиной и оставив на ней огромную вмятину, упал на пол. Оглушенный, Локи встал на одно колено и потряс головой, пытаясь прийти в себя. Прикрыв веки, он оскалился и чуть не зарычал от нового прилива бешенства. Его — бога, наследника двух царей, словно нашкодившего щенка отшвырнула какая-то лесная ведьма!

Внезапно все пространство избы заполнил подобный грому, утробный рев, словно зазвучало сразу несколько десятков чужих голосов. Это был голос божества, жаждущего крови за нанесенную ему обиду. Локи сжал виски, но это не помогло — звук причинял невыносимую боль. Мозг будто закипал, плавился от озлобленного чужого сознания. С трудом преодолев выворачивающую наизнанку боль, он поднял голову и увидел поднимающуюся с кровати Ангрбоду. Её кожа стремительно серела, покрываясь сетью мелких трещин, сквозь которые лился жуткий зеленоватый свет. Волосы, цвета запекшейся крови, словно живые, поднялись в воздух и, как змеи, вились вокруг перекошенного лица, на котором застыла улыбка, похожая на трещину в камне. На разведенных в стороны ладонях, жутко завывая, крутились, разгораясь два огненных шара, которые, судя по всему, взбешенная колдунья намеревалась запустить в обалдевшего принца.

Локи едва успел скастовать воздушный щит, как крутнувшиеся в бешеном хороводе, две ослепительные вспышки врезались в стену по обе стороны от него, оставив после себя черные жженые дыры. Бог рывком бросился в сторону, но Ангрбода лишь повернулась и перевела горящие зеленым светом глаза в сторону его движения, и принца словно что-то толкнуло в грудь, подбросило в воздух, а в следующий момент он приземлился на пол у стены, больно ударившись головой. Из разбитого виска потекла кровь. Попытался подняться, но не смог. Он успел лишь развернуться, и одновременно левой рукой ткнул в сторону ведьмы широко растопыренными пальцами, всей ладонью толкая ей навстречу остатки воздушного щита. Рассыпающийся на ходу невидимый, но жесткий барьер врезался в Ангрбоду, сшиб её с ног и опрокинул навзнич. От толчка она отлетела на пару метров назад и проехалась спиной по полу.

Ни на секунду не отвлекаясь, Локи скользнул пальцами по воздуху, ловя еще один пучок энергии и создавая вокруг себя барьер, позволяющий хотя бы ненадолго защитится от возможных атак не на шутку разошедшейся хозяйки.

Слегка оглушенная падением, Ангрбода поднялась и медленно повернулась. В устремленных на юношу, горящих глазах не было и тени понимания, их застилала темная, мутная поволока. Она снова двинулась на него плавно, словно хищник, осознающий свою силу. Её вели проснувшийся бешеный нрав и обида.

В следующее мгновение ненадёжная, наскоро выстроенная магом защита рухнула. Яркие молнии прошли всего в нескольких сантиметрах от его плеча, заставив отпрянуть в сторону. Щит лишь смягчил следующий удар дикой силы, отбросивший царевича далеко назад, выбив воздух из легких. Хрустнули рёбра. Локи зашелся в надсадном кашле, пытаясь сделать хоть глоток воздуха. Взгляд его упал на быстро светлеющую кожу рук — он вновь возвращался в свой облик. Сделав усилие, принц попытался вызвать привычное ощущение покалывания в кончиках пальцев, но глухое молчание было ответом. Самый сильный маг Асгарда стал совершенно беспомощен. Тех жалких крох магии, что ему удалось восстановить за это время, катастрофически не хватало даже на то, чтобы скастовать какое-нибудь мало-мальски простое атакующее заклинание. Скрипнув зубами от бессилия что-либо изменить, Локи со свистом втянул в себя воздух и уселся на пол, бессильно откинувшись на стену. Присутствие незнакомой, дикой силы сдавило сердце холодным обручем

Ведьма приближалась. Вырывавшийся из трещин на коже огонь струился вдоль тела, обрамляя его силуэт, точно светящийся шлейф. Горящий, торжествующий взгляд буквально сдирал кожу с принца, стремясь проникнуть к самому сердцу. Меж вытянутых ладоней, издавая чуть слышное шипение, вновь разгорался огненный шар, роняющий на пол сгустки энергии. Локи не мог оторвать взгляд от этого завораживающего зрелища и чувствовал — еще миг и файербол полетит прямо ему в голову. Ведьма медленно приближалась, а он продолжал просто смотреть на нее молча, снизу вверх, позеленевшими глазами, сухими и тусклыми — отражением его самого изнутри.

Вдруг совсем не к месту вспомнился недавний эпизод в Хранилище, когда он сам до предела взбешенный невероятным унижением и обидой, стоял перед Одином, а между ними бушевало холодное пламя его необузданной ярости. Внезапно захотелось закрыть глаза и заставить все исчезнуть, оказаться как можно дальше от этого обескровленного, ледяного мира, отключить все чувства, стать кем-нибудь холодным, равнодушным ко всем тем, кто окружал его. С секунду он отстраненно смотрел на приближающуюся ведьму, ощущая только опустошенность и усталость, а затем внезапно вдруг запрокинул голову и рассмеялся неожиданно мягким и слегка нервным смехом.

Ведьма обескураженно остановилась и замерла. Его смех и замерший силуэт озадачили её.

— Уймись, Ангрбода. Мы оба проиграли в этой битве, — голос Локи был тих и низок.

Пылающий шар с треском выпал из рук и ушел в пол, оставив на нем черный, обожженный след. Горящий яростью взгляд поймал мерцающие в темноте глаза принца — и уже не смог от них оторваться. Локи смотрел прямо, не двигался, почти не дышал. Мир вокруг них перестал рушиться и замер. Неуверенно, очень медленно, словно к дикому животному, Ангрбода потянулась рукой к его белеющему в полутьме лицу и осторожно коснулась растрепанных, черных, как уголь, волос. Локи не отстранился, только сквозь прозрачный лед его глаз проступило нечто темное, мрачное, болезненное. Ангрбода ничего не сделала. Только растерянно посмотрела на свои ладони. И в следующее мгновение перед царевичем снова стояла прежняя хозяйка Ярнвида во всем великолепии своей дикой, первозданной красоты. Выражение её лица медленно смягчалось, на губах появилась неуверенная, болезненная улыбка. Подняв на принца расфокусированные глаза, в которых больше не горел безумный огонь, она негромко рассмеялась и в её голосе отчетливо прозвучали истерические нотки. Смех перешел во всхлип, грозя перерасти в истерику. Лицо исказилось. И было что-то такое пронзительно болючее в её взгляде, какая-то безумная надежда, что Локи не выдержал. Стремительно и рвано поднявшись с пола, он шагнул к старавшейся сохранить остатки гордости женщине, сдернул с кровати прожженный в нескольких местах плед, накинул ей на плечи и завернув в него, неожиданно привлек к себе.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА:

* - как и во всех предыдущих и последующих главах общение между животными или же между животным и человеком происходит невербально при помощи мыслеобразов.

Глава 12. Хвостатая парочка

«Общение с девушками доставляет удовольствие лишь в тех случаях,

когда достигается через преодоление препятствий...»

« — Развлекались или как?

— Или как...»

«Понедельник начинается в субботу»

А. и Б. Стругацкие

Уна и Фенрир бесшумно, словно тени, скользили над сугробами. Их движения были легки и свободны, словно ветер в бескрайней снежной пустыне, и каждый шаг дышал дикой природной силой.

На смену предрассветным сумеркам пришло утро. Небо было ясным, хоть и непривычного серого цвета, а воздух - тих и прозрачен. Лишь время от времени налетал ветер и поднимал с земли снежинки, кружа их в быстром танце. Низко над землей медленно и словно неохотно поднимался шар тусклого, синеватого огня — ледяное солнце Йотунхейма. Его слабым лучам было не под силу справиться с царившим в Железном Лесу свирепым морозом, но волк и мантикора, разгоряченные стремительным бегом, словно и не замечали холода.

И тут вдруг... Бежавшая впереди Уна остановилась так внезапно, что Фенрир, следовавший за ней, налетел на подругу. Оба скатились в сугроб.

«Прости, — поспешил принести извинения волк, пытаясь отчистить морду от налипшего снега. — Что случилось? Ты что-то почуяла?»

«Неужели ты не слышишь? Не чувствуешь?» — удивленно спросила Уна.

Она крутила головой из стороны в сторону, вся обратившись в чуткий слух.

«Нет, — еще больше смутился Фенрир. — А что такое? Что?»

На его, заляпанной снегом, морде было такое удивленное и забавное выражение, что губы кошки невольно поползли в стороны, обнажая в ироничной усмешке два ряда белоснежных клыков. Мантикора подняла голову вверх и замерла, принюхиваясь к порывам ветра. А вслед за ней и Фенрир шумно втянул носом воздух. И через несколько секунд до его ноздрей донесся запах живого мяса. Фенрир заурчал. А может, это заурчал не он, а его желудок. Уна неодобрительно покосилась на партнера, но тот, как ни в чем не бывало, сделал невинные глаза и захлопал ресницами.

«Я вижу, ты — великий охотник, — съязвила вредная кошка. — Слушай и учись, пока я добрая».

Волка не нужно было просить дважды. Он тут же прилежно уселся на хвост и с самым заинтересованным видом приготовился постигать азы охоты.

«Тебе не нужны глаза, чтобы увидеть добычу, — наставительно продолжила свой урок мантикора. — За тебя все сделает ветер. Он — великий шпион, способный рассказать почти все о добыче, усилить любой звук, сделать его доступным для твоих ушей. Твои помощники — нюх и острый слух. Прислушайся к ветру...»

Фенрир старательно прислушивался. Только не к ветру, а к голосу, звучащему у него в голове. Он не отрывал глаз от мантикоры, по-видимому, витая где-то в своих мечтаниях.

«Голос её подобен журчанию ручья по весне. Один её глаз — как лучик солнца, что освещает мне путь, а другой – подобен звезде, блистающей на небосводе. А шерсть такая мягкая и отливает серебром... Так и хочется зарыться в неё носом!»

Уна внезапно наклонилась и куснула замечтавшегося ромео за ухо, прерывая его грезы. Просвистев в сантиметре от волчьего носа, пушистая кисточка длинного хвоста со спрятанным в нем ядовитым жалом, щелкнула в воздухе, как плетка, заставив волка нервно сглотнуть и вновь попытаться сосредоточиться. Однако, не смотря на все воспитательные меры, получалось у него из лап вон плохо.

«А какой у неё восхитительный стан и гордая осанка!» — продолжал любоваться Фенрир.

«Эй, ты слышишь, как добыча идет к нам, проваливаясь в снег? — мантикора кивнула на видневшийся впереди густой ельник. — Не крадется, но ступает осторожно. Дышит шумно, всхрапывает, иногда чавкает. Это — кабан! Глупое животное — совершенно не заботится о своей безопасности. Скорее всего — самец. Молодой и ретивый, мнящий, что все в его силах. Самки гораздо осторожнее и умнее. Но и мясо у них нежнее»

Кошка снова покосилась на Фенрира. Тот с умильной мордой смотрел на подругу, освещая её своей улыбкой, как солнышко. Казалось, он уже представляет себе тихую и романтическую обстановку, где они с Уной могли бы остаться вдвоем.

«О, прелестная...» — открыл было пасть влюбленный, собираясь посвятить чудесному созданию маленькую поэму о её красоте, но в этот момент кошка внезапно бросилась на новоявленного менестреля и, зашипев, прижала передней лапой морду волка к земле, чтобы он даже вякнуть не мог. А сама, прячась, припала всем телом к снежному покрову.

Фенрир лежал, вдыхая запах её шерсти и испытывая абсолютное счастье от их невольной близости. В его взгляде, обращенном на лесную красавицу, читалось страстное, с трудом сдерживаемое желание.

«Ах, прекрасная из прекраснейших созданий, коих когда-либо видели глаза мои, не уделишь ли хотя бы мгновение своего лучистого взгляда, кои освещает тьму бездны во мраке отчаяния...» — снова завел свою песенку волк, расплываясь в лучезарной улыбке.

Мантикора же словно и не замечала проявлений чувств влюбленного приятеля. Мускулы её тела напряглись, глаза взволнованно блестели, пристальный взгляд устремился туда, откуда двигалась жертва. Она была готова в любое мгновение сорваться с места.

Но Фенрира уже понесло.

«О, Уна, если бы ты знала, как нравишься мне! Скажи, испытываешь ли ты хоть малую толику той страсти, которая живет в моем сердце? Если ты сейчас же мне не ответишь, то увидишь, как я умру прямо здесь у твоих лап, испустив последний вздох любви...»

Пушистая прелестница, чутко следившая за приближающейся дичью все то время, пока её ухажер заливался соловьем, резко повернулась к одурманенному страстью воздыхателю и, отвесив тому увесистый шлепок по носу, яростно зашипела:

«Если ты сейчас же не заткнешься, то клянусь гармовой пастью, я сама помогу тебе испустить твой «последний вздох» прямо в этом сугробе».

Волк обиженно вякнул что-то неопределенное, вроде «сердцу не прикажешь» и притих.

Кабан же тем временем все приближался к месту, где залегли охотники. Он шел с наветренной стороны, поэтому не чувствовал грозящей ему опасности. Взвизгивая, животное появилось на небольшой полянке. Это был довольно крупный экземпляр с большими бивнями, которые могли причинить тяжкие раны даже таким бывалым хищникам, как большая лесная кошка и волк.

«Не двигайся!» — услышал Фенрир ментальный приказ и замер.

«Составить тебе компанию или ты справишься сама?» — вежливо поинтересовался он, не желая выглядеть в глазах подруги невоспитанным дикарем и проникаясь охотничьим азартом подруги.

«Не беспокойся, я справлюсь, — не поворачивая головы, огрызнулась Уна, но тут же сменила гнев на милость и миролюбиво добавила, — но не буду против, если ты присоединишься».

В следующий момент мантикора стрелой сорвалась с места и прыгнула. У фамильяра замерло сердце — на удивление быстро среагировавший кабан, выставил свои огромные бивни прямо навстречу летящей кошке. Но та в последний момент ухитрилась отклонить тело в сторону и оказалась прямо у правого бока добычи. Кабан, испугавшись внезапно напавшей охотницы, кинулся в сторону Фенрира, предварительно взбрыкнув, и попытавшись ударить Уну копытами. В ту же секунду волк бросился ему навстречу, направив клыки прямо на рыло кабана. Крепко ухватив его, он глазами предложил напарнице закончить начатую охоту. Одним длинным прыжком Уна оказалась на спине зверя, и впилась в него клыками*. Борьба была недолгой, и вскоре кабан затих.

Фенрир, тактично отойдя на пару шагов назад и слизывая с морды кровь, предоставил своей прекрасной подруге первой насладиться самыми вкусными кусками дичи. И переминаясь с лапы на лапу, терпеливо дожидался своей очереди. Кабанчик оказался на удивление вкусным. Остатки туши они тщательно закопали в снег, чтобы вернуться сюда на следующий день. Впрочем, мясо сейчас мало интересовало волка. Взгляд его, устремленный на сыто разлегшуюся мантикору, стал задумчив и подернулся поволокой.

Крылатая хищница была одним из самых удивительных существ, которых приходилось встречать Фенриру за всю его недолгую жизнь, не считая прошлых воплощений. Она не походила ни на кого, даже на своих пусть дальних, но все же родственников — больших кошек — пантер и пум, которых иногда волку приходилось видеть в Асгарде. Помимо пленившей Фенрира необычайной красоты и грации, его тянуло к ней нечто, роднившее их, как близнецов из одной утробы, не смотря на то, что они были из разных миров и принадлежали к разным видам. Это была бесконечная, не знавшая сомнений вера в своих хозяев и безусловная преданность им. И эта преданность была гораздо сильнее заложенного в них природой стремления к свободе. Они были трепетно привязаны к своим хозяевам, к тем, кого сами раз и навсегда выбрали себе в повелители. Так или иначе, но это было то самое, что так отличало их обоих от всех остальных зверей и роднило между собой.

Фенрир улегся в снег, положив голову на передние лапы, не отрывая влюбленного взгляда от Уны, которая вальяжно разлеглась в снегу, приводя в порядок свою шерстку после трапезы. Волк чувствовал себя абсолютно счастливым. Он был сыт, и рядом с ним находилось самое чудесное создание из всех девяти миров. Не считая Локи, конечно же. Ему очень хотелось поведать Уне о том, какие чувства она будит в его волчьей душе, но мантикора продолжала держать некую дистанцию, хотя и лежала так близко от волка, что исходящий от неё запах тревожил его обоняние. Время от времени она бросала заинтересованные взгляды в сторону распушившего свой хвост, приятеля. Сытая и довольная, теперь она была не прочь послушать какую-нибудь балладу в свою честь.

Но в косматую голову Фенрира пришла новая, необыкновенная идея, которая могла добавить остроты в их зарождающиеся отношения.

«А давай сыграем в прятки! — возбужденно проговорил волк, не отрывая горящего взора от подруги. — Я отвернусь, а ты тем временем спрячешься в лесу!»

«Что?!» — удивленно произнесла Уна, приподнимаясь.

«Ну, что тут непонятного, — Фенрир заметно волновался, ему все труднее было сдерживать себя. — Я закрываю глаза, считаю до ста, ты тем временем прячешься в лесу, а я тебя догоняю!»

«А ты умеешь считать? — не удержавшись, съязвила мантикора, фыркнув.

Однако глаза её тут же загорелись от возбуждения. Тем не менее, хитрая бестия снова положила голову на лапы и лениво протянула:

«Да и не хочу я с тобой в прятки играть...»

Вместо ответа волк демонстративно зажмурил глаза, и Уна услышала, как он нервно начал отсчет:

«Один... два... три... сорок пять...»

«Ты жульничаешь!» — возмущенно воскликнула кошка, которой внезапно передалось игривое настроение приятеля. Она подскочила на все четыре лапы и, издав низкий горловой звук, бросилась вглубь леса.

«Пятьдесят пять...восемьдесят один...сто! Я иду искать!» — Фенрир сорвался с места и бросился вслед за желанной добычей.

Уна, зная, что волк легко найдет её по оставленным следам, решила запутать своего преследователя. Захлопав крыльями и поджав когтистые лапы, она одним толчком подбросила свое пушистое тело в воздух и взлетела над деревьями. Сверху ей было хорошо видно, как под заснеженными кронами мелькает черная бархатная тень Фенрира.

Волк тем временем перескакивал через поваленные деревья, не особо пытаясь разглядеть следы мантикоры, догадываясь, что та наверняка будет петлять и постарается их запутать. Следуя поучениям крылатой кошки, он решил полагаться исключительно на свой нюх.

Уна постаралась отстать от бегущего волка, чтобы ветер не донес до него её запах, а затем медленно спланировала на небольшую полянку, сложила на спине крылья и спряталась в укромном месте за поваленной елью, успев заметить далеко впереди, мелькнувший между деревьями, пушистый хвост своего преследователя. Она чувствовала странное возбуждение от того, что впервые ощущала себя в статусе добычи опасного хищника, и это нравилось ей, заставляя кровь бурлить в венах. Ею владело противоречивое желание, с одной стороны — хотелось продлить эту игру как можно дольше, с другой — хотелось быть пойманной.

В эти минуты Фенрир думал о том же — ему нравилось играть с Уной, хотя он уже давно понял, что подружка решила его перехитрить и наверняка наблюдает за ним из засады. Он сразу уловил её терпкий запах, который почуял еще у дома, когда мантикора взмахнула крыльями, взлетая в первый раз. И теперь он растягивал удовольствие, делая вид, что совершенно не представляет себе, где может находиться вожделенная добыча.

Сидящая в засаде Уна, отвлеклась, переживая свои странные ощущения, и не сразу услышала хруст снега у себя за спиной, а когда обернулась — было уже поздно. Обойдя место, где пряталась хитрая кошка, волк подкрался к ней сзади и с рыком набросился на неё, шутливо хватая за холку. Уна зашипела, пытаясь сбросить с себя охотника и взлететь, но не тут то было — Фенрир навалился на неё всем телом, рыча и скаля зубы.

Тяжело дыша, она повернула голову, обнажив клыки, но встретившись с мерцающими зелеными глазами, еще недавно такими игривыми и веселыми, а сейчас затянутыми дымкой желания, мантикора почувствовала, как жаркий, тягучий огонь распространяется по венам и... сдалась.

* * *

Скатившись со спины своей возлюбленной, Фенрир собственническим жестом потерся носом о её плечо, ощущая как его собственный запах смешался с её запахом. Эта невероятная хищница принадлежала ему целиком и полностью, и одного этого было достаточно, чтобы от счастья у него снесло голову. Волк вскочил на лапы и бешено помчался, описывая круги, вокруг блаженно разлегшейся мантикоры. Глядя на своего дружка, Уна внезапно расплылась в лучезарной улыбке, а затем, лениво поднявшись, потянулась всем телом и, положив голову на вытянутые передние лапы, самым неблаговоспитанным образом подняла зад. Обалдевший от такого зрелища, Фенрир тут же споткнулся, налетел на дерево, стукнулся лбом и упал в снег. Хитрая кошка мгновенно оказалась наверху, больно теребя его загривок. Еще мгновение — и вот уже Уна описывает бешеные круги вокруг валяющегося в снегу приятеля. Вскочив на лапы, Фенрир бросился за ней в погоню, настиг, куснул в плечо, и роли снова переменялись - кошка помчалась за волком, который шутливо визжал от страха. Эта дикая гонка продолжалась до тех пор, пока, в конце концов, оба зверя потеряли равновесие и сцепившись, покатились вниз по крутому склону в овраг. Внизу они разделились и встали напротив друг друга, мордой к морде, словно два снежных сугроба-близнеца. Внезапно Уна, отряхнувшись от снега, облизала нос возлюбленного своим длинным языком и ласково ткнулась мордой ему в плечо. Широко расставленные, слегка раскосые, разноцветные глаза Уны придавали ей сейчас вид плутоватой девчонки.

Фенрир смотрел на свою избранницу с восхищением. Шерсть на его шее поднялась дыбом, образовав пышный воротник, все тело напряглось, хвост вскинулся высоко вверх и свился в крутое кольцо.

«Какая же ты красивая» - хрипло прошептал волк, ошалев от одуряющего запаха, от которого кружилась голова, и из горла рвался рык: «Моё!».

Ему снова все труднее было сдерживать себя.

«Нужно возвращаться, милый, - нежно мурлыкнула мантикора. - Мы отлично поохотились. Хозяева наверняка заждались нас».

Фенрир понуро опустил голову и тяжело вздохнул, почувствовав легкий укол совести – с момента, как они покинули избушку Ангрбоды, он ни разу не вспомнил о Локи.

Легкой рысцой передвигая уже уставшие лапы, пара направилась в обратный путь к жилищу хозяйки Ярнвида. Но по мере приближения к дому оба зверя заволновались, почуяв неладное. Что-то было не так в самой структуре пространства. Небо враз затянулось черными тучами. Внезапно начался сильный снегопад. Хлопья валили сплошной стеной, словно поставили себе за цель - в кратчайшие сроки сравнять всю поверхность. Вокруг царила абсолютная тишина. Такая, что в ушах звенело от напряжения. Ётунхейм словно затаился — не перекликались птицы, не цокали белки в кронах деревьев, да и сами деревья, замершие в неподвижности, казалось, провожают их тяжелыми, мрачными взглядами. Чем ближе к цели подходили звери, тем явственнее становился холод, эпицентром которого был дом, от которого он расползался волнами в разные стороны, сковывая движения и замораживая дыхание. И Уна, и Фенрир явно ощущали его не природную сущность, и это заставило их ускорить свой бег.

Задыхаясь от волнения, они выскочили на поляну и замерли в недоумении. Домик Ангрбоды был завален снегом до середины окон, а двор превратился в белую пустыню. Проваливаясь в рыхлый снег по самые уши, друзья с трудом пересекли двор и стали в четыре лапы отгребать снег от входа. Когда дело было сделано, Уна каким-то особым гортанным рыком распахнула дверь и парочка, толкаясь и наступая друг другу на хвосты и лапы, ввалилась в сени, терзаясь страшными предчувствиями. Скользя по гладко оструганным доскам пола, они на полной скорости, двумя взъерошенными шариками влетели в то, что еще недавно было уютной комнатой, а теперь напоминало поле битвы. Стол был перевернут, стоявшая на нем посуда разлетелась по полу; осколки хрустальных кубков лежали в лужах разлитого вина; кровать сдвинута в сторону; на стенах тут и там зияли черные, подпаленные дыры, глубокие трещины шли от пола до самого потолка. И посреди всего этого хаоса, обнявшись, стояли их хозяева - растрепанные, тяжело дышащие, яростно сверкая друг на друга не вполне здоровыми взглядами, пламя в которых все никак не желало угасать.

Фенрир грозно зарычал и оскалился, рыская глазами по сторонам, готовый вцепиться в горло невидимому врагу. В свою очередь Уна изменилась до неузнаваемости - она немедленно распустила крылья и предостерегающе зашипела, уставившись на изрядно потрепанного гостя. Хищно засверкали разноцветные глаза с расширившимися зрачками на ощерившейся морде, шерсть встала дыбом, длинный хвост яростно хлестал по бокам.

- Успокойтесь, - голос Локи прозвучал хрипло и сорвано. - Все в порядке. Здесь больше никого нет, только мы.

Животные поставили уши вертикально и переглянулись. Произошло нечто из ряда вон выходящее, но кажется с хозяевами было все в порядке. За исключением того, что на принце из одежды были только всклокоченные волосы. А худая и бледная Ангрбода, вся какая-то взъерошенная, выглядела, как кошка, которую насильно искупали и высушили полотенцем.

Услышав голос Локи, озадаченный Фенрир быстро направился к нему, переступая через разбросанную утварь. Но заскользив лапами в луже разлитого вина, чуть было не врезался в спину Ангрбоды, прижимающейся к Локи.

- Агррр — неодобрительно рыкнул волк, судорожно пытаясь затормозить и въехал мордой в перевернутое кресло, помянув при этом Имира, Одина и всех прочих богов.

Сосредоточенно оглядевшись вокруг, Уна принялась тщательно вылизывать свою шерсть, скрывая за этим, на первый взгляд, обычным действием свою растерянность. Что-то похожее на сомнение промелькнуло в её глазах, устремленных на странную парочку. Стоило этому парню переступить порог их с Ангрбодой дома, кошка сразу поняла — жди беды. Хозяйка называла его асгардцем, но мантикора видела, что за внешним обликом аса прячется ледяной великан. Он был холодным, как лед и гнев сжигал его изнутри, заполняя злостью всё его существо. Аура — не внешность, её не переделаешь. Мало кто из их породы отличался примерным поведением в гостях, но действия этого йотуна уже переходили все границы. В отличии от своего простодушного друга, Уна сразу смекнула, что разгром в доме - дело рук Локи и колдуньи.

«А ведь хорошая вышла бы команда, - с усмешкой подумала она. - Ангрбода в компании с этим неуравновешенным богом и в самом деле способны разнести в пыль что угодно, так некстати оказавшееся у них на пути. Правда, надолго без присмотра их оставлять нельзя. Того и гляди дом спалят. А уборки-то предстоит, уборки...»

Покружив для верности вокруг, она удовлетворенно заурчала и боднув хозяйку под колено пушистым лбом, деловито направилась к приятелю, который сидел, угрюмо осматривая комнату на предмет погрома, составляя в уме список поломанных вещей и прикидывая, во что обойдется ремонт дома. Кто её знает, эту ведьму, наверняка припряжет их с Локи к работе по починке или доставки новой мебели, а то и того хуже — предъявит счет за убытки, отрабатывать заставит и кормежку наверняка урежет.

Глава 13. Компромисс - это когда всем плохо

— Я наделала глупостей. Ты наделал глупостей. Может признаем, что мы квиты?

— Я не делал глупостей.

— Давай пойдём на компромисс.

— Я уже на него пошёл. Я готов признать, что ты наделала глупостей.

Теория большого взрыва («The Big Bang Theory»)

Саундтрек: Peter Gundry - «Salem's Secret»

Все еще ощущая предательскую дрожь в ногах и с трудом восстанавливая сорванное дыхание, Локи медленно приходил в себя, инстинктивно продолжая прижимать к себе вздрагивающую колдунью. Схватка с йотуншей выкачала из него последние крохи магической энергии. Все тело болело, ладони жгло огнем, сердце неприятно вибрировало, а в груди ощущалась странная пустота. Впервые в жизни вдруг накатила такая усталость, что он буквально был не в состоянии пошевелить рукой.

Ангрбода боялась пошевельнуться в объятиях царевича. Кровь бешено пульсировала в висках, голова гудела - магия все еще неистовствовала в венах. Судорожно вдохнув, колдунья с трудом заставила себя слегка отстраниться, поднять голову и посмотреть в глаза Локи. И хоть в них уже не было того безумного, холодного презрения, а только отчаяние вперемешку со злостью, она не смогла выдержать взгляда, что своей темной зеленью отравлял её разум не хуже дурмана. Словно нашкодивший ребенок, Ангрбода уткнулась носом в плечо Локи, ощущая его тепло, мечтая продлить это мгновение. Частое и горячее дыхание юноши опаляло её лицо, от прикосновения его тела лихорадило, как в горячке. Давя в себе навязчивое желание прикоснуться губами к бледной, обнаженной коже, она нервно откинула за спину спутанную гриву волос и, подняв едва заметно дрожащую от долгого мышечного спазма, руку, легким щелчком пальцев материализовала недостающие предметы одежды на себе и принце.

Локи вздрогнул и резко отстранил от себя ведьму, все еще содрогавшуюся от переполнявшей её силы. Он почувствовал магию, разошедшуюсяуюся от её простого жеста, словно круги по воде. Было нечто унизительное и обидное в том, что даже такое пустячное заклинание ему сейчас неподвластно. Как он ни старался, но держать себя в руках было крайне сложно. Вся суть произошедшего доходила до его разума постепенно, по мере того, как гнев, остаточным штормом бушевавший где-то внутри, медленно сходил на нет под странной властью этой женщины. Еще ни разу в жизни не приходилось ему сталкиваться с изначальной колдуньей во всей полноте её темного могущества. За последние триста лет Локи не встречал никого, кроме, разве что, Фригг, кто мог бы сравниться с ним в магическом искусстве. Никому до сих пор не удавалось зашвырнуть лучшего мага Асгарда, в угол, словно нашкодившего щенка. И без того расшатанной психике принца был нанесен весьма ощутимый удар. Давя в себе бешенство, он молчал, не позволяя злости взять верх. Но чем дальше Локи пытался как-то уложить все это в уме, тем больше понимал, в каком тупике оказался. Он все еще не имел понятия, как его, умнейшего из всех молодых богов Асгарда, чей талант с детства был связан с хитростью, так коварно обманула женщина. Было слишком болезненно и обидно сознавать, что Ангрбода, к которой он невольно проникся доверием, крутанула им так, что он и сам не понял, как оказался пешкой на чужой доске.

- Не могу не признать, что розыгрыш получился отменный, – охрипшим голосом, раздраженно произнес он, буквально впиваясь ядовито-зеленым взглядом в потухшие глаза Ангрбоды, что еще минуту назад искрились первозданной мощью. – Ты отлично умеешь втираться в доверие. Ты даже мне сумела голову задурить. А это, я полагаю, задача не из легких. Но ты справилась, сыграв на моих слабостях. Мои аплодисменты. Ты оказалась насквозь лживой, даже по моим меркам.

Повисла неприятная, напряженная тишина. Ангброда стояла, обхватив себя руками за плечи, и молчала. Локи отдавал себе отчет в том, что с каждым произнесенным им язвительным словом, установившееся между ними, хрупкое равновесие неотвратимо сползает, если не к катастрофе, то к ощутимой встряске для них обоих. Ощущал, но остановиться не мог.

- Ни одна женщина не сравнится с тобой в коварстве! Да ты и не женщина вовсе. Ты - сумасшедшее древнее создание! Монстр! А монстры не умеют чувствовать, не могут думать о ком-либо, кроме самих себя, они могут лишь поглощать и впитывать чужие чувства, ибо сотканы из одних лишь пороков, – шипел маг, гневно сверкая глазами. - Наверняка, я не первый заплутавший путник, с которым ты развлеклась подобным образом. Смею надеяться, оно того стоило.

Колдунье показалось, что в голосе принца прозвучало плохо скрываемое отвращение. Ей до одури захотелось опустить глаза, чтобы не видеть обжигающей стужи в устремленном на неё взгляде. Однако, собрав в кулак все остатки своей воли, она нашла в себе силы ответить с достоинством:

- Будь добр, убереги меня от своих домыслов, принц, - на секунду в её голосе звякнул металл. – Да, я виновата перед тобой. Но не приписывай мне намерений, которых у меня не было. Я могу все объяснить.

Локи нахмурил широкие брови. Он понимал, что логика требует выслушать, но в бой с рассудком вступило упрямство. Отступить сейчас показалось ему равнозначным признанию своего окончательного поражения.

- Ни слова лживого из уст твоих я больше не желаю слышать, женщина, - низким от злости голосом произнес он. – Идем, Фенрир. Прочь отсюда! Не будет больше ноги моей в доме твоем, полном лжи, ведьма.

Ангрбода выглядела совершенно бесстрастной, но время от времени подергивающаяся на виске жилка говорила об обратном. От жестоких слов сердце словно окутала жаркая пелена. Она готова была вспыхнуть мгновенно занявшейся было злостью, но... сейчас было не время. Поэтому, слегка нахмурив лоб, колдунья внимательно выслушала каждое слово, что он произнес, и потом сделала шаг к старавшемуся выглядеть горделивым и оскорбленным в лучших чувствах Локи. Судорожно ухватившись за лацканы его камзола и притянув ближе, Ангрбода цепко поймала взгляд царевича и прошипела:

- Можешь уйти на все четыре стороны, ежели таково твоё желание. Неволить не буду. Об одном прошу лишь — выслушай меня. Это так сложно, Локи?

Она ждала ответа, глядя в темные, злые глаза. Холод в них был колюч и искрист. Принц молчал.

Локи... - тихо позвала женщина, испытывая острую потребность услышать его голос.

Он лишь чуть повернул голову, показывая, что слушает, но более не шелохнулся. Мельком отметив сжатые до побелевших косточек кулаки, натянутую, как струна, спину и остановившийся взгляд, в котором, однако, уже не было жестких, колючих искорок ненависти, Ангрбода продолжила:

- Ты прав. Я – монстр. Такой меня сделала жизнь. Столетия одиночества, в насквозь промерзшей клетке, где я была заперта, словно диковинная птица, без возможности улететь как можно дальше, к свободе, к жизни, наполненной яркими красками. Этот холод своими колючими лапами сковал моё сердце, выморозил все, что было во мне живого. Внутри я пуста. Столетиями я ждала того, кто заполнит эту пустоту, вытравит из сердца лёд, превратит в искрящуюся звезду то, что казалось, уже угасло в нем навсегда. Увидев тебя, я подумала, что ты - тот, кто был предсказан мне норнами, тот, кто должен был стать моей жизнью, моим воздухом, моим... – она запнулась, словно пытаясь проглотить ком в горле, чтобы скрыть своё волнение. - Ты был, словно волчонок — заплутавший и бездомный, запутавшийся, отчаянно желавший найти приют и покой... Я знала, что ты никогда не останешься со мной, не полюбишь меня. И все же я не устояла перед искушением обманом заполучить и пригреть у сердца, хотя бы на мгновение, свой кусочек счастья, дающий тепло и жизненную силу, чтобы окончательно не превратиться в увядшй цветок.

- Да неужели? - голос Локи источал сарказм. - Так значит, ты воспользовалась мною от страха перед одиночеством? Не похоже на любовь, тебе не кажется? Ты понятия не имеешь, как любить, Ангрбода. Это был очень рискованный и жестокий обман, - едва сдерживаясь, закончил царевич и попытался отстранить от себя йотуншу.

Но она, отпустив его камзол, вдруг скользнула ладонями выше и обвив шею, шагнула еще ближе, почти вплотную, притянула к себе, пока задыхаясь и хватая ртом воздух, он не сгинул в её больших, темных, колдовских глазах, утонув в слезах, в них застывших. В эту секунду принц почти ненавидел себя за то, что не находил в себе сил ни отстраниться, ни поднять на неё руку, за то презренное чувство, что острыми зубами впивалось сейчас в его сердце. Не убить и не поцеловать.

- Я виновата и сожалею, что пришлось обмануть тебя. Но ничего уже не изменишь. Этого никогда бы не случилось, если бы я сама не потеряла тогда рассудок отчасти, - жарко зашептала Ангрбода прямо в его распахнутые губы, - Никому из нас не миновать жребия, определенного норнами, никому не миновать предначертанного. У нас есть лишь один выбор: встретить судьбу достойно или потерять лицо. Вскоре мы расстанемся. Каждому из нас предстоит своя дорога, но линии наших судеб пересекутся еще не раз. Однако, прежде, чем ты уйдешь, я хочу попытаться искупить свою вину. Я – единственный твой союзник в Йотунхейме и мне есть, что предложить тебе. Твоя магия. Я могу помочь тебе вернуть её, обучить тебя искусству сейдмана, на котором держатся все тайны этого мира. Я дам тебе столько знаний, сколько ты сможешь вместить. Ты станешь самым могущественным магом во всех девяти мирах, и о тебе будут слагать легенды. Только пожелай…

Локи споткнулся о взгляд Ангрбоды, которая смотрела на него с надеждой. Ей, наверное, было очень важно, что он сейчас произнесет. Пытаясь вырваться из её колдовского плена, в очередной раз сделав усилие, маг попытался вызвать привычное чувство покалывания в кончиках пальцев, найти ими тонкие энергетические нити пространства, но глухое молчание было ему ответом. Его магия, которой он владел в совершенстве, исчезла окончательно. Это несправедливо! Так не должно быть! Скрипнув зубами от бессилия что-либо изменить, он набрал полную грудь воздуха, изгоняя последние сомнения, разомкнул руки колдуньи, обвивающие его шею, и, сжав тонкие запястья, произнес жестко, подавшись совсем близко к её лицу:

- Пожелать? У меня есть лишь одно жгучее желание – поскорее убраться отсюда. Тебе никогда не понять, что я сейчас испытываю. Мне не нужна твоя помощь. И мне нет никакого дела до всех миров.

Слова эти, истекающие ядом, словно острый шип вонзились в сердце Ангрбоды, отравляя его горечью и тоской. Губы принца сложились в странную кривую усмешку, ломаной линией пересекавшую лицо и искажавшую правильные черты. Настолько холодную и фальшивую, что ведьму невольно передернуло. Лучше бы он вообще не улыбался, а продолжал сверлить её яростным взглядом. Эта улыбка без тени веселья так не вязалась с прежним обликом асгардского принца, что Ангрбоде захотелось навеки стереть её с его лица.

Сделав несколько стремительных шагов в направлении выхода, Локи бросил короткий взгляд на застывшего в неподвижности Фенрира, коротко кивнул ему и выскочил в сени, откуда через секунду раздались грохот, яростное шипение и сквернословия. Заколдованная дверь открывалась только с помощью заклинания.

Колдунья затейливым жестом руки вслепую открыла дверь, которая отворилась с тихим щелчком.

«Мне очень жаль…», - прошептал волк, бросив виноватый взгляд на Уну, и не медля ни секунды, безшумно выскользнул из комнаты вслед за хозяином, оставив Ангрброду стоять в одиночестве посередине комнаты.

Лишь только шаги царевича стихли в сенях, женщина в изнеможении опустилась на незастеленную кровать, хранившую на себе следы их недавней яростной схватки, и уронила голову на руки.

Проводив гостей внимательным взглядом из под прищуренных век, мантикора одним грациозным прыжком преодолела разделяющее их с хозяйкой расстояние и ласково ткнулась широким золотистым лбом ей в колени. Ангрброда подняла голову, улыбнулась своей любимице и положив руку ей на голову, почесала за ушком, коснулась шелковистой шерсти на спине, заскользила по упругим перьям крыльев и снова вернулась к кисточкам на ушах. Уна ткнулась ей в ладонь мокрым бархатным носом и громко засопела, зажмурившись так, что казалось, что она улыбается, блаженствуя и наслаждаясь лаской. На самом деле мантикора думала, как поступить дальше. Этот пришлый ас с самого начала не понравился ей. Он излучал силу и ненависть, и мантикора поняла — пришел опасный гость. Самоуверенный эгоист, вспыльчивый одиночка. Она чуяла в нем не того, кого видели её глаза. Но Ангрбода вела себя со странником на редкость дружелюбно. Более того, крылатая кошка сразу же поняла её намерения, но мешать хозяйке не стала. Уж больно счастливой и загадочной выглядела она. Однако, судя по царившему в доме разгрому, что-то в её планах пошло не так. И только то, что на самой колдунье не было ни царапинки, избавило нахального гостя от ярости мантикоры. Если бы только этот раскрасавец причинил Ангрбоде вред, не нашлось бы такого места в девяти мирах, где бы Уна не смогла его достать и вырвать его бессмертное сердце. И плевать, что он принц.

Сочувствие и преданность крылатой подруги немного утешило колдунью, помогло ей вернуть душевное равновесие, почувствовать, что она здесь не одинока. Опустившись на пол, она тихонько села рядом, обняв пушистую кошку слегка дрожащими руками, уткнулась лицом ей в шею и совершенно по женски разрыдалась.

Дверь громко захлопнулась за спиной Локи, смешавшись с хриплым рыком, сорвавшимся с его губ. Гнев кипел в нем неуемной бурей, сжигая сердце и затрудняя дыхание. О, это ни с чем несравнимое, нестерпимое чувство безоружности и слабости! Шипя, чертыхаясь и кляня все на свете, царевич вывалился прямо в бушующую за порогом метель.

Ледяной ветер, несущий холодные, белые хлопья, мгновенно запорошил волосы, бросил в лицо горсть колючих снежинок. Однако, к своему удивлению, холода он не почувствовал. Его почти мгновенно окутало тепло, словно кто-то завернул его в теплый плед и налил чашку горячего чая. Тонкий слой уплотненного воздуха, словно вторая кожа, охватил тело.

«Согревающие чары, - уязвленно пробормотал Локи, давя в себе навязчивое желание вернуться в уют и тепло. – Надо же… Сперва, чуть не убила, а теперь заботится, чтобы не замерз…Или намекает на мое бессилие?»

Недовольно ругнувшись себе под нос, он рванул застежку на груди, и ледяное крошево тут же набилось в неосмотрительно распахнутый ворот. И когда растаявший снег холодными ручейками потек за пазуху, он, хмыкнув с каким-то детским злорадством, выпрямился, расправил плечи и зашагал навстречу студеному ветру.

Снежная мгла скрывала все вокруг, и в нескольких метрах было уже невозможно ничего рассмотреть. Локи плутал по Ярнвиду с единственным желанием встретить кого-нибудь из его обитателей и устроить хорошую драку, чтобы выпустить пар. Но в такую погоду все живое в лесу попряталось в свои норы, дупла и хижины, чтобы спастись от холода.

«Да что вы тут все повымерзли, что ли, или вас драконы сожрали?!» - с раздражением думал он, проламываясь сквозь заснеженный лес по колено в снегу.

Согревающее заклинание вскоре ослабело и мороз потихоньку стал пробираться сквозь легкую одежду, кусая кожу и напоминая о том, сколько времени принц кружит по лесу. Длинные волосы намокли от снега, прилипли к щекам, мешая и раздражая, сбившись в колтун. Природные данные, полученные им в наследство от Лафея, могли помочь справиться с морозом и усталостью, но принц упорно гнал от себя саму мысль об этом, не желая возвращаться к образу синего йотуна. Боль и обида давали ему топливо, чтобы двигаться дальше. Без магии он был совершенно беспомощен в этом холодном мире, где опасности подстерегали его на каждом шагу. Не было и речи, чтобы вернуться через портал. Он мог бы воззвать к Хеймдалю, чтобы Страж вернул его в золотой дворец, но тогда все его планы обратятся в прах. Локи мечтал о мести. Они поплатятся оба – его родной отец и приемный. Родной - за то, что в его жилах текла кровь монстров, а приемный – за то, что так или иначе презирал его за эту кровь. Нужно было только полностью регенерировать, восстановить свою магию. Но это требовало времени, а этого-то холодный, враждебный Йотунхейм ему давать не собирался.

Фенрир уныло тащился за хозяином, опустив хвост, с тоской вспоминая крылатую подругу и мечтая о миске горячей похлебки с мясом. Что-то непонятное произошло между хозяином и колдуньей пока они с Уной кувыркались в снегу. А ведь все так хорошо начиналось! А теперь они снова одни в темном лесу, полном дикого зверья и оборотней.

Через некоторое время снег прекратился, небо очистилось и на нем показалась одна из трех йотунхеймских лун, что вставали одна за другой. Локи еле передвигал ноги от усталости, но продолжал идти вперед на одном упрямстве. Через некоторое время они вышли на небольшую поляну, со всех сторон окруженную густым ельником.

Вдруг волк остановился, словно наткнувшись на невидимую преграду, поднял морду вверх и замер, принюхиваясь к порывам ветра.

«Ты слышал?» - Фенрир приглушенно зарычал, пристально вглядываясь в чернеющую впереди полосу деревьев.

Локи мгновенно подобрался, напряг слух и начал внимательно оглядываться вокруг, пытаясь разглядеть хоть что-то в сгущающихся сумерках. Внезапно над его ухом раздался свист, и в дерево, стоящее в нескольких сантиметрах, вонзилась стрела.

- В сторону, Фенрир! – крикнул юноша и, упав на землю, откатился за высокий сугроб. Буквально в ту же секунду вторая стрела вонзилась рядом с ним в снег. Фенрир, прижавшись к земле, метнулся к деревьям. Стараясь унять ухнувшее куда-то вниз сердце, Локи осторожно выглянул и увидел мелькнувшую за деревьями тень. Он вглядывался в исполинские деревья, которые, казалось, верхушками касались темных небес, но больше ему не удалось ничего разглядеть среди ветвей.

- Неплохая попытка, - хрипло крикнул принц в темноту, надеясь спровоцировать невидимого врага, чтобы тот обнаружил себя. – Вот только не делает тебе чести. Лук – оружие трусов! Выходи, кто бы ты ни был, поговорим, как мужчины.

Рывком перекатившись по скрипучему снегу, он выхватил метательный нож из оплетающей голень брони и приготовился к схватке. На поляне воцарилась тишина, а затем от деревьев отделилась огромная тень, и в освещенный тусклыми йотунхеймскими звездами круг вышел великан, почти в два раза больше самого Локи. Принц озадаченно присвистнул и крепче сжал в руке кинжал, внимательно присматриваясь к йотуну — что-то в его облике показалось знакомым.

- Я перед тобой, Локи Лафейсон, и принимаю твой вызов! – громыхнуло над поляной так, что с веток посыпался снег.

- Одинсон, если не затруднит, - холодно поправил Локи, поднимаясь на ноги и настороженно присматриваясь к стоящей перед ним фигуре, сам при этом, стараясь оставаться в густой тени.

Йотун качнулся вперед и очертания его тела стали более четкими — огромная голова, могучий торс, на котором бугрились чудовищные мускулы, пронзительно голубые глаза, спутанная грива волос — Локи узнал его. Это был Угги, вчерашний оборотень, то ли телохранитель, то ли ездовой волк Ангрбоды. Он был одет лишь в меховые штаны и плащ, а из-за спины выглядывал лук с колчаном полным стрел.

Принц был хорошим воином, но его истинная сила, делавшая его смертельно опасным в бою, заключалась в колдовстве, в хитроумных приемах, позволявших превратить преимущества врага в его слабости. Но все эти ухищрения сейчас были абсолютно бесполезны — в венах Локи не было ни капли магии. И если этот йотун захочет его убить, никто не сможет ему помешать. Вступать в открытый бой с таким противником, имея в руках только метательный нож, было чистым безумием. А безумцем младший царевич не был. Если и суждено ему было умереть, то он предпочел бы уйти драматично и с пользой, прослыв героем, а не безвестно сгинув в этом промерзлом лесу.

- Я тоже рад видеть тебя, Угги, - криво усмехнулся Локи. – Что, в лесу дичь закончилась или решил избавиться от меня по-тихому?

- Если бы я хотел убить тебя, ты бы был уже мертв, асгардец. Но мы не убиваем почем зря, подобно твоим сородичам, что гордо именуют себя богами. Никому не нужна здесь твоя жалкая жизнь, - прорычал нежеланному гостю великан, в голосе его чувствовалась тлеющая ярость

- Совершенно незачем так орать, я тебя прекрасно слышу, - хрипло произнес Локи, каким-то внутренним чутьем понимая, что предполагаемая драка все-таки состоится. – Должен признать, Йотунхейм нынче не слишком гостеприимен для асов.

- А он и не был таковым никогда. Скольких моих родичей асы отправили в Нифльхейм? Скольких бы еще смели, дай только вам волю? И поэтому я предупреждаю - уходи отсюда, пока цел. Покинь наш мир, оставь его навсегда. Или пожалеешь, что родился на свет, - начал заводиться йотун.

- Ты, Угги, могущественный йотун, но не слишком умный. Забыл, что разговариваешь с самим повелителем магии! - выкрикнул принц, медленно совершая пальцами свободной руки знакомые пассы, словно стремясь ухватить ладонью нити энергии из окружающего пространства. - Я - бог, тупое ты создание!

Он отчаянно блефовал, пытаясь обмануть йотуна, зная, что оборотни, уповающие только на свою силу, лишены магических способностей. И этот великан не сможет распознать обман. Однако, тот не испугался.

- Ты слишком хорошего мнения о себе, асгардец. Мелковат ты для бога. Твое время вышло, и твоя жалкая магия не в силах причинить мне вреда. Убирайся в свой Золотой город, пока я тебя отпускаю. И прихвати своего пса, что пытается подобраться ко мне сзади. Я не связываюсь со всякими шавками, - Угги презрительно расхохотался, уловив боковым зрением Фенрира, что уже изготовился к прыжку, намереваясь ухватить врага за горло.

Оконфузившийся фамильяр замер, задрав голову, прижал уши и оскалился. Шерсть на нем встала дыбом, он глухо порыкивал, клыки обнажились в предвкушении боя.

В Локи медленно закипал гнев. Одной единственной фразы хватило, чтобы эмоции неудержимым потоком хлынули наружу. Его откровенно трясло от бешенства, в глазах появился безумный блеск. Да что он позволяет себе, этот дикарь! Он никому не позволит безнаказанно насмехаться над собой. Не смотря на мороз, от которого кровь стыла в жилах, ему внезапно стало жарко. Он оскалился, словно голодный хищник и по-кошачьи пригнулся.

- Сейчас мы проверим, кто тут шавка, - прошептал он, крепче сжимая в руке метательный нож.

На глазах у принца Угги стал превращаться в огромного белого волка. В тот же миг Фенрир черной молнией взвился в воздух, нацелившись в горло оборотня. Он опоздал буквально на секунду - на месте великана огромный белый волк скалил похожие на кинжалы, клыки. Фенрир перелетел через волка и приземлился прямо в огромный сугроб. Локи и зверь замерли, уставившись друг на друга. Зеленые глаза встретили взгляд синих, пропитанных бешенством и ненавистью, но несомненно человеческих. В следующее мгновение Угги стремительно бросился в атаку. Гигантский прыжок через всю поляну - и у принца был только один шанс, только одна секунда, чтобы молниеносно бросить единственный свой клинок, который угодил Угги прямо в голову. Времени, чтобы уклониться у него уже не было. Падая, йотун мощным ударом отбросил Локи словно тряпичную куклу. Пролетев несколько метров, принц врезался в огромную секвойю, расколовшуюся от удара, и бездыханный упал на снег.

Фенрир, прижав уши и жалобно поскуливая от страха, тыкался носом в лицо хозяина — тот лежал без движения уже несколько минут и снег вокруг его головы окрасился кровью. В нескольких шагах неподвижно лежал Угги, из глазницы которого торчал кинжал. Соленый, с металлическим привкусом запах витал над поляной. Страшный. Тревожный.

Локи очнулся от скорбного, пробирающего до глубины души, тоскливого воя. С трудом разлепив ресницы и морщась от невыносимой боли в голове, он открыл глаза. Волк тут же прекратил выть и радостно бросился вылизывать ему лицо.

- Все хорошо, успокойся, я жив, - рвано выдохнув тошнотворный воздух, едва шевеля онемевшими губами, пробормотал юноша, пытаясь сесть.

Фенрир тут же подставил шею, и опираясь на верного друга, Локи тяжело поднялся на ноги. Совершенно обессиливший и опустошенный, Локи тихо выругался, обхватил ствол дерева на границе поляны и прижался к нему лбом, стараясь не стучать зубами от лютого мороза. Ледяной воздух накатывал волнами, забираясь под плащ и вызывая дрожь во всем теле. Силясь оценить потери, маг поморщился. Из разбитого затылка сочилась кровь, все тело нещадно ломило. Он истощил не только магические но и все свои физические резервы. Таким слабым Локи не чувствовал себя никогда. Он со стоном обхватил голову руками. Фенрир жалобно поскуливал рядом, переминаясь с лапы на лапу, не решаясь обратится к хозяину, и лишь поглядывая на него с осуждением и обреченностью.

- Пожалуй, нам придется вернуться, приятель, - медленно проговорил царевич, мысленно ужасаясь своему решению.

Наконец, совершенно выбившись из сил, спотыкаясь на каждом шагу, они вышли к уже хорошо им известной поляне, со всех сторон окруженной густым лесом, посреди которой стоял домик хозяйки Ярнвида. В окнах горел мягкий свет, манивший в тепло, над трубой поднимался белый дымок, в воздухе распространялся аромат жареного мяса, дразнящий с неимоверной силой. Несмотря на недавний снегопад, к дому вела широкая, хорошо утоптанная тропинка, на которую, казалось, не упала ни одна снежинка. Какая-то сила настойчиво толкала принца к жёлтому огоньку, горящему в окне.

«Проклятая ведьма…» - глаза его загорелись ярким изумрудным огнем, и наверняка прожгли бы Ангрбоду насквозь, будь она в этот момент рядом. Наконец Локи шумно выдохнул, выпустив изо рта белое облако пара, опустил руки и кивнув волку, медленно направился в сторону дома.

Дверь приветственно и совершенно бесшумно отворилась, словно все это время ждала возвращения гостей.

Уна крутила головой из стороны в сторону, не успевая следить за мечущейся из угла в угол Ангрбодой. Прошло несколько часов с тех пор, как Локи и Фенрир покинули жилище. Короткий йотунхеймский день закончился, и за окнами сгустилась тьма, а царевич и волк все не возвращались.

«Сядь и успокойся, в конце концов, - не выдержала кошка, у которой уже голова шла кругом. – Никуда они не денутся. Не зря же ты им дорогу заговаривала. С этими мужчинами всегда так: предлагаешь им помощь – начнут нос воротить, будешь гнать в шею – сделают все, чтобы остаться. Надеюсь, этот безумец сообразит хотя бы извиниться…»

Половица скрипнула, и на пороге появился Локи, из-за спины которого выглядывала довольно скалящаяся морда Фенрира. Стоявшая у окна ведьма резко обернулась и вздрогнула. Вид у принца был ужасный. Черные, промокшие под снегом волосы, слипшимися прядями примерзли ко лбу, лицо было все в ссадинах и перепачкано кровью, потемневшие глаза блестели маниакальным блеском. Не ожидая приглашения, он медленно пересек комнату и тяжело плюхнулся в кресло напротив Ангрбоды.

- Ты передумал, - едва слышно, облегченно выдохнула она. – Позволь мне принять твой плащ.

Принц поднял голову, скривил потрескавшиеся губы в подобии ухмылки, и уставившись на неё студеным, как ледяные йотунхеймские пустоши, взглядом, холодно, словно отыгрываясь за свою слабость, не сказал, а констатировал факт:

- Ты мне все вернешь.

Глава 14. Каждый сверчок знай свое место

«Тот, с кем хоть раз вступил в схватку, — враг навсегда»

Сергей Лукьяненко. «Дневной дозор»

Саундтрек: Ramin Djawadi «Wiyar» — OST «Medal of Honor. Warfighter» +

Trevor Morris «Lost Elf Theme» OST «Dragon Age»

Холодный месяц зимы вступил в свои права*. Клочья низких, темных туч нависли над Асгардом. Дождь серыми, косыми струями бил по золоченым крышам, на мостовой стояли большие лужи, из желобов хлестала вода. По безлюдным улицам вовсю гуляли северные ветра. Также пусто и холодно было на сердце у Сигюн. Прислонившись лбом к стеклу, она сидела у окна, зябко кутая плечи в теплый плед. Девушка смотрела, как резкий, порывистый ветер раскачивает ветки деревьев, срывая с них последние, потемневшие от времени листья и чувствовала, как вместе с сумерками заползает в душу тоска. Она была подавлена. Прошло уже больше недели с того рокового дня, как исчез Локи, но ей казалось, что минула вечность. За прошедшее время младший сын Одина стал не просто частью её жизни, но самой жизнью. И теперь без него от Сигюн осталась лишь пустая, живущая по инерции, оболочка.

От Фенрира, отправившегося на поиски сбежавшего принца, не было никаких вестей. Оба они — и волк, и Локи, как в воду канули. Сигюн корила себя за то, что в их последнюю встречу повела себя, как испуганная девчонка и не смогла дать понять царевичу, что он не одинок, что нужен ей, и будет нужен всегда, что бы там с ним не случилось. А еще она чувствовала себя жалкой и слабой, потому что понимала: все равно ей бы не удалось его удержать. Он просто исчез, словно его никогда и не было в её жизни, не оставив ей никакой надежды.

Отойдя от окна, царевна уселась в огромное кресло у камина и свернулась клубочком, прислушиваясь к треску и шуршанию горящих поленьев. Вот уже которую ночь её мучила бессонница. Днем она грезила наяву. Бедняжка перестала различать часы. Дни и ночи тянулись бесконечно долго, с мучительным однообразием, не принося с собой ничего нового. В те короткие промежутки, когда ей удавалось уснуть, её преследовали кошмары, жуткие в своей реалистичности. Она видела любимое лицо — бледное, искаженное в гневной гримасе, горящие муспельхейским огнем глаза, слышала жестокие слова, чувствовала ледяные прикосновения — и просыпалась с криком и в слезах. Тщетно пытаясь вновь уснуть, Сигюн изо всех сил пыталась не думать о Локи, не вспоминать обо всех событиях, что произошли с ней за последние месяцы, но в конце концов понимала всю тщетность своих попыток. Ей не удастся избавиться от того, что уже стало её частью.

В этот поздний, ненастный вечер не только одной Сигюн не спалось. Из-за неплотно прикрытой двери, что выходила в соседнюю комнату, доносились приглушенные голоса родителей. Девушка знала, что подслушивать плохо, что вместо полезной информации это может принести одни проблемы. Однако мучительная, щемящая тоска и полная неизвестность, в которой она пребывала, пугали во сто крат сильнее, чем вероятность быть уличенной в подслушивании.

— Ванахеймские послы и вельможи обеспокоены тем, что сделка о единении наших семейств так и не состоялась, ведь без этого брака наши планы все равно, что обломок сосульки на солнце в весенний день, — голос отца был спокоен, однако это напускное спокойствие, как и ледяная интонация неопровержимо свидетельствовали — он в бешенстве. — Один впал в свой пресловутый сон, Тор сослан в Мидгард, младший принц пропал без вести! В Золотом городе — разброд и шатания.

— Я не понимаю, — в голосе матери слышалось смятение, — как мог Всеотец так поступить с мальчиком? Отправить собственного сына, своего наследника, в изгнание, в чужой мир, даже не зная, выживет он там или нет? Он должен был быть более милосердным к Тору, ведь он — его первенец и любимый сын.

— Ха! Милосердие Одина известно в девяти мирах не меньше, чем паранойя его деда Бури. Не важно, кто ты — сын, брат, друг, союзник, но если ты разочаровал его, оступился, сделал неверный шаг, не оправдал возложенных на тебя надежд, от тебя избавятся, как от ненужной вещи, — слова Фрейра падали в тишине, словно камни. — Любовь Всеотца — всего лишь ничего не значащие уверения, которые он легко дает, когда нуждается в тебе и легко забывает, когда в его поддержке нуждаешься ты сам. Вспомни, как он поступил с моим отцом и сестрой!

— Но ведь и вы не слишком церемонились с заложниками асов, — попробовала возразить Гердт. — Мимиру-то и вовсе отрубили голову.

— Мимир получил по заслугам, — резко оборвал Фрейр жену. — Мы и так слишком долго терпели этого старого хитрого лиса. Разве можно сравнивать то, что мы потеряли и что получили взамен?! Ваны отдали асам самое ценное, что было у них — своего царя и богиню любви, искуснейшую в сейде, открывшую Одину магию рун. А приобрели полоумного старика, способного лишь на бессмысленные речи, да недалекого болтуна, прозванного Молчаливым, в надежде, что он когда-нибудь этот намек поймет. По этим двоим асы, случись что, меньше всего стали бы скучать. Вместо того чтобы поделиться своими познаниями в военном искусстве, как было условлено, эта парочка занималась тем, что вынюхивала наши секреты, воровала чары, да снабжала фальшивыми сведениями об Одине, асах и их военной тактике. Нам нанесли оскорбление, которое мы не могли оставить безнаказанным. Разумеется, эти два идиота поплатились за свое предательство. Почему, ты думаешь, Один промолчал, когда получил обратно своего Хёнира с отрубленной головой Мимира? Да потому что посылая нам этих асов он наверняка знал, что подписывает им смертный приговор. Уже тогда Всеотец отличался редкой безжалостностью и запросто мог принести в жертву своих друзей, чтобы получить желаемое. А как он отблагодарил нас за полученные знания, а? Моего отца запер в Ноатуне, а Фрейю выдал замуж за полуаса, сына смертной, тем самым указав Ванахейму где его место!

— Тсс! Говори тише, Фрейр, мне страшно, — испуганным полушепотом взмолилась царица, — погубишь ты нас своими речами. Услышат недруги, донесут слова твои до царских ушей — не сносить тебе головы.

— Не переживай, ни одно слово, произнесенное здесь, не выйдет за пределы этих стен. Я наложил заглушающие чары вокруг наших покоев.

Сигюн услышала, как мать с облегчением выдохнула, и с горечью подумала, что отец забыл наложить заклинание на двери, соединяющие их покои и её спальню. Видимо, она так мало место занимала в его сердце, что он даже не вспомнил о ней. Однако, следующие слова Фрейра убедили её в обратном.

— Один любит давать патетические обещания ради самих обещаний. Он дал мне слово, что наша дочь станет царицей Асгарда, и что? Теперь её жених лишен своей божественной силы и обретается где-то в мире смертных. Когда он вернется, не знает никто. Если вернется вообще.

— Что значит «если вернется»? — испуганно спросила Гердт.

— Отменить наказание может только сам Один. Но он спит. Обычно его сон длился недолго, но в этот раз все по-другому. Прошло уже десять дней, а царица Фригг так до сих пор и не вышла ни разу из его покоев. Это плохой знак. Никто не знает, что там происходит, за закрытыми дверями. Мы не можем вернуться в Ванахейм ни с чем. После свадьбы я надеялся потребовать пересмотра границ и расширение наших земель, вернуть домой отца, а вместе с ним и Ноатун, смягчить условия грабительского договора о поставках продовольствия в Асгард. А теперь все усилия нашей дипломатии змею под хвост.

Далеко идущие планы Фрейра, как видно, трещали по всем швам. Еще в раннем детстве Сигюн от своих нянек слышала страшные сказки о жестоких асах, разгромивших Ванахейм и поставивших их род на грань уничтожения. Давняя вражда ванов и асов длилась столетиями. Враждовали их отцы, деды и прадеды. Причиной взаимной розни была могущественная магия, которой владели ваны, и которую асы, как ни старались, не могли прибрать к рукам. Но самое главное — ванам были ведомы руны, знаки тайной письменности, с заключенной в них неисчерпаемой магической силой, способной, при умелом использовании, обеспечить народу возможность жить в памяти других поколений. Руны давали силу менять миры, перестраивая их заново, обеспечивали могущество, позволяющее не только править своим царством, но и завоевывать новые.

Одину страшно хотелось стать самым могущественным богом. И чем больше он узнавал о силе и власти рун, тем сильнее он мечтал заполучить их. Само собой, ваны не горели желанием делиться своими знаниями с асами. Постоянные ссоры и стычки, в конечном итоге, вылились в длительную и кровопролитную войну. Обе стороны понесли огромные потери в этом конфликте, закончившемся только тогда, когда противостояние зашло в тупик.

Эта затянувшаяся война была на руку их давнишним врагам — великанам Йотунхейма, которые одинаково ненавидели и асов, и ванов, а численность их была такова, что будь они лучше вооружены и обучены, попросту смели бы с лица земли и тех и других. Наносимый йотунами ущерб день ото дня становился все ощутимей, и в конце концов Один вынужден был пойти на примирение с Ванахеймом, чтобы объединиться перед лицом новой опасности. Однако после столь многолетнего конфликта асы и ваны не доверяли друг другу. А какой же может быть мир, если нет доверия? И Один нашел решение, оказавшееся весьма простым и действенным. Он предложил обменяться людьми, знаниями и опытом, чтобы сотрудничать, учиться друг у друга и иметь заложников на тот случай, если кто-то из них нарушит перемирие.

В результате, дед Сигюн, Ньорд, бывший тогда правителем Ванахейма, вынужден был пойти на заключение мирного договора на условиях асов. «Милосердный» Один отрезал значительную часть территории плодородного Ванахейма, оттеснив ванов за неспокойное море. По условиям договора обе стороны обменялись заложниками, с которыми в случае предательства каждый мог поступить по своему усмотрению. Это было вполне разумное решение, поскольку ваны обязались поделиться с Одином мудростью рун, если он, в свою очередь поделится с ними познаниями в воинском искусстве и даст им таких военачальников, которые научат их армию порядку и дисциплине. От ванов в Асгард отправился сам Ньорд, которого на родине искренне любили и почитали за смелость, мужество и справедливость, и его дочь, одна из близнецов, сестра Фрейра — богиня любви и красоты Фрейя, владевшая недоступной в то время для асов, рунной магией. И хоть асы приняли высокопоставленного ванского заложника с почетом, предоставив ему все права, Ньорд чувствовал себя в Асгарде пленником в золотой клетке. Опасаясь его влияния, Один поселил вана подальше от столицы, на западном побережье Асгарда, в замке Ноатун, располагавшемся строго напротив чертогов Ньорда в Ванахейме, на кратчайшем расстоянии по прямой. В спокойную и ясную погоду Ньорд, с тоской глядя из высоких башен Ноатуна на бескрайние морские воды, видел далекие, недостижимые для него очертания своего родного дома.

В свою очередь асы отправили в Ванахейм представителей, отличавшихся, якобы, великой мудростью — Хёнира и Мимира, на деле оказавшихся никуда не годными советниками, способными только лишь нести всякий вздор, шпионить, да вносить смуту. Какое-то время ваны терпели эту парочку, пока их шпионская деятельность не стала очевидной в основном благодаря Хёниру, который не мог держать язык за зубами и постоянно что-то выбалтывал. В конце концов это привело к тому, что рассерженные ваны отрубили Мимиру голову и вручив её Хёниру, отослали его обратно в Асгард. Один проглотил обиду. Но с помощью магии рун, которой его к тому времени обучила Фрейя, сумел оживить голову Мимира и заставил её говорить. Мало кто возвращается из мира мертвых, и то, что они говорят обычно стоит послушать. Смерть наделила старого Мимира даром прорицания, бесценным для Одина. Теперь у него был еще один источник мудрости, откуда он черпал свои знания.

Помимо обмена заложниками, в рамках договора Ванахейм обязали пожизненно обеспечивать Асгард продовольствием. Измученным длительной войной ваннийцам, под угрозой уничтожения значительно превосходящим войском Асгарда, способным разнести полмира, ничего не оставалось, как принять кабальные условия договора, которым Всеотец явно дал понять, что считает ванов гораздо ниже асов и едва ли чуть выше смертных мидгардцев. С опозданием ваны осознали, что мудрый Один, вызнав у них тайну рун, так ничего и не дал им взамен. И хоть великая война давно отгремела, и между двумя враждующими мирами установилось хрупкое равновесие, но далеко не все долги были уплачены. Фрейр не забыл старых обид.

Сигюн напряженно слушала, все больше цепенея от страха.

— Я не привык сдаваться, — процедил сквозь зубы отец, еле сдерживая себя от злости. — Мне надоело бегать, как дрессированная шавка на поводу у погрязших в собственной избранности асов. Их лицемерие уже века стоит мне поперек горла.

— Но что ты можешь сделать? — в голосе Гердт звучало отчаяние.

— Один спит. И еще неизвестно, не вечный ли это сон, — Фрейр понизил голос до свистящего шёпота. — Уехать с пустыми руками я не могу себе позволить — это будет равноценно проигрышу, добровольному признанию, что мы не справились. Наша дочь должна стать царицей, пока Один смотрит свои сны. Когда он проснется, ему просто придется смириться с неизбежным. Но для этого нужно вернуть Тора из Мидгарда. Мальчишка — глупец, каких поискать. Ему бы не мирами править, а воевать, пиво галлонами хлестать, да девок портить. Он не видит дальше своего носа, и если и будет царем, то только по статусу. Тору нет никакого дела до политики, закулисных игр и интриг. И поэтому именно он должен взойти на трон девяти миров. Сейчас среди асов царит смута. Ньорд на западе уже собирает вокруг себя недовольных, с целью устранить асов от участия в правлении вверенных ему земель. Новости по девяти мирам распространяются не слишком быстро, но мы можем поспособствовать тому, чтобы весть о том, что Золотой город остался без правителя, достигла ушей тех, кто хочет это услышать. Боги Асгарда постоянно соперничают друг с другом, и в отсутствии Одина являют собой легкую мишень для любого, кто бы стал претендовать на небесный престол. Подкапываясь под каждого из них, сея между ними разногласия, выискивая слабые места и разрушая их единство мы можем сделать так, что Золотой город потонет в море анархии. И это привлечет его старых и новых врагов. Если мелкие трусливые сошки объединятся в одну армию, эта неприятность может перерасти в полноценное наступление. А что случается, когда Асгард оказывается в опасности? Народ отчаянно взывает к своему защитнику. И Тор конечно же исполнит просьбу — пойдет по мирам со своей армией молотом махать. И пока царь будет защищать в боях всех обездоленных и слабых созданий, истинная власть в Асгарде будет принадлежать нам, и мы легко сможем избавиться от унизительного асгардского патронажа, и вернуть себе утраченное достоинство и могущество. Рыбу лучше всего ловить в мутной воде.

— Опасное дело ты затеял, Фрейр, — услышала Сигюн испуганный голос матери, — ведь в отсутствии Тора наследником становится младший сын Одина — Локи. Когда он вернется, то будет в своем праве и займет трон на вполне законных основаниях. Кто тогда помешает ему взять в жены Сигюн во исполнение вашей с Одином договоренности? Ты же знаешь, какие чувства она питает к Локи? Да и он к ней не равнодушен. Что тогда будет с твоими планами? Что будет с нами, если Локи узнает о них? Локи — не Тор. Он умен и хитер, его невозможно контролировать и любую попытку манипулировать им распознает без труда.

Девушка вся обратилась в слух, стараясь не пропустить ни слова, холодея от одной мысли о том, что её отец задумал устроить заговор против самого Всеотца.

— Ты права. Этот змеёныш тут же меня раскусит. Локи не нужны советники, особенно из Ванахейма. При таком царе все надежды о благе нашего мира канут в вечность, и мы никогда не вернем ему былое величие, — голос Фрейра буквально дрожал от гнева. — Но я не позволю этому злобному чародею сделать Сигюн своей женой. Мы увезем её в Альвхейм. Альвы чтят меня и благоговеют передо мной. Они спрячут нашу дочь под покровом иллюзий. Локи никогда не найдет её.

Сигюн замерла, сердце её болезненно сжалось. Она почувствовала, как ею медленно начала овладевать паника.

— Один не в меру жадный эйнхерий, подкупленный мной, рассказал, что когда Один впал в сон, рядом с ним был Локи. А потом принц попросту исчез, растворился. По Асгарду ползут слухи, что именно он, этот мелкий гадёныш, стал причиной внезапного сна Всеотца. Кто знает, может быть он напустил на него свои чары, чтобы занять трон в отсутствии Тора. А потом испугался содеянного и сбежал.

Сигюн дернулась, как от удара, и чуть не задохнулась от несправедливого обвинения. Она зажала рот рукой, едва сдержав гневный возглас, припомнив рассказ Фенрира, который был свидетелем разговора Одина с младшим сыном.

— До меня дошли слухи, что Страж Бифреста по какой-то неизвестной причине, ненавидит Локи, — Фрейр еще сильнее понизил голос и Сигюн, неслышно встав с кресла, буквально припала ухом к дверям, — и я решил это проверить. Как говорится: враг твоего врага — твой друг. Видела бы ты лицо Стража, когда я пришел к нему с невинным вопросом — узнать, где находится младший принц. При упоминании имени Локи, Хеймдалю изменило его знаменитое хладнокровие, и он оскалился совершенно по волчьи, словно злобное подобие Фреки. Он ответил, что не видит его! Не видит, как же! На всевидящего стража внезапно напала слепота. У меня нет никаких причин доверять этому зазнавшемуся глупцу, который считает себя умнее и выше всех прочих. Однако по нелицеприятным высказываниям в адрес младшего принца, я понял, что он чувствует в нем угрозу для законного наследника трона. Знаешь, что он сказал? «Чем дальше Локи от Асгарда, тем лучше для всех асов, без исключения». Я думаю, что Страж знает, где Локи и что с ним, но помогать ему не будет.

— Но ведь это предательство! Государственная измена!

— Нас это не касается. Хеймдаль не меньше нашего заинтересован в скорейшем возвращении Тора, и давно бы открыл ему мост. Но пока престолонаследник находится в Мидгарде, как человек — без своего молота и бессмертия, он не сможет воспользоваться Бифрестом.

— Но как же тогда он вернется в Асгард? Всеотец спит, а ведь только он может снять проклятие с сына.

— Да, Всеотец мог бы вернуть Тора из милости. Но отдаст ли он тогда трон прощеному изгнаннику? Думаю, нет. И тогда его брак с Сигюн становится бессмысленным для нас. Тор должен вернуться в Золотой город героем, доказать Одину, что он достоин стать его преемником. Есть способ помочь принцу вернуться победителем. Опасный, но действенный. Хеймдаль сказал, что Тор должен совершить в Мидгарде подвиг, принести себя в добровольную жертву, тем самым кровью и готовностью отдать жизнь за людей смыть вину, за которую Один лишил его сил.

— То есть ты хочешь сказать, что Тор должен погибнуть в своем смертном теле для того, чтобы его бессмертный дух возродился к новой жизни уже в божественном воплощении?

— Именно так. Закон миров неумолим — чтобы что-то обрести, нужно что-то отдать.

— А вдруг, умерев в смертном теле, принц не воскреснет?

— Такого просто не может быть, ведь Тор — бог бурь, нерушимый в своей сути. Правда, есть один нюанс. Жертва должна быть принесена бескорыстно. В противном случае он навсегда распрощается со своим Мьельниром, с бессмертием, троном и Асгардом. Удобный случай может представиться не скоро, а у нас нет времени ждать.

Отец замолчал, как будто обдумывая варианты действий. В комнате ненадолго воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине.

— У меня есть план. Хеймдаль сказал, что наш золотой мальчик успел завести себе друзей среди людей, — голос Фрейра стал особенно ядовитым. — Уж и не знаю, откуда в нем такая любовь к этим смертным и почему он о них так печется. Люди отвратительны сами по себе. Они только и делают, что изобретают сотни тысячи способов, чтобы умертвить себе подобных, прикрываясь красивыми фразами о всеобщем благе и необходимых жертвах, которые не будут забыты в веках. Однако же, во всех девяти мирах уже стала притчей любовь наследника к этим Homo sapiens, как люди сами себя называют. Для осуществления задуманного всего-то и надо, что нанять пару десятков свартальвов из числа темных, чтобы они устроили небольшую заварушку в Мидгарде, убили пару десятков людишек, желательно из числа его друзей, и тогда Тор грудью бросится защищать смертных, позабыв о том, что и сам стал таким же.

— Ты хочешь связаться с темными эльфами? — в ужасе прошептала Гердт. — Но ведь это отщепенцы — коварные и безжалостные. Доверять свартальвам — себе дороже. В случае чего они предадут тебя без всяких угрызений совести.

— Зато они лучшие из наемников. Настоящие головорезы —убийцы, нечувствительные ко всему вокруг, одержимые только одной ненавистью. Я уже послал гонцов в Свартальвхейм к их лидеру Малекиту. Когда они выполнят свою миссию, я избавлюсь от них.

По мере того, как отец говорил, лицо Сигюн отражало целую смесь противоречивых чувств. Сначала это было изумление, смешанное с непониманием, потом туда добавился страх, она даже покачала головой, точно не веря тому, что слышит, но обмана не было — голос Фрейра звучал четко и уверенно. Когда девушка услышала о планах отца, крупные слезы навернулись ей на глаза, медленными каплями срываясь с ресниц на щеки, губы задрожали, и она в ужасе зажала рукой рот, чтобы не разрыдаться от охватившего её отчаяния. Ей стало очень горько от осознания того, что её собственная жизнь, как и жизни множества других людей — не более чем разменная монета в большой политической игре её отца, которого она до недавних пор считала образцом чести и благородства. Сигюн должна была сделать что-то, чтобы помочь найти Локи и нарушить далеко идущие в своем безумии планы отца. И она решила обратиться к той, которая единственная могла её понять — к Фригг.

ПОЯСНЕНИЯ АВТОРА

* Древние скандинавы разделяли год на две половины — зимнюю и летнюю. Гражданский год их начинался с зимы. Её начало приходилось на 14 октября. А с 14 апреля начиналось лето. Каждый месяц имел свое название, например: май именовали временем сбора яиц, временем, когда овец и телят запирают в загоне, июнь — солнечным месяцем, временем перехода в летние хижины, то есть выгон скота на луга, октябрь — месяцем убоя скота, ноябрь — холодным месяцем, декабрь — месяцем баранов или месяцем случки скота и т.д. Летом называли время между плугом и скирдованием

.

Глава 15. Дочки-матери или сказка о Снежной Королеве

«Тайны всегда отдаляют нас от тех, кто нам дорог».

Давным-давно / Однажды в сказке (Once upon a time)

Саундтрек: Anoice – «Ripple»

1

В закрытое окно спальни, звеня стеклами, бился резкий, холодный декабрьский ветер, срывая с деревьев остатки листьев, пригибая к земле померзшую траву там, где её не успел прикрыть первый снег. Камин уже не горел, а едва тлел прогоревшими углями, почти не давая тепла. Сигюн не могла заставить себя подняться и подкинуть дров в очаг. Она лежала в постели, кутаясь в тонкое одеяло и пытаясь согреться. Впереди была немыслимо долгая ночь. И никого не было рядом, с кем бы она могла поделиться, обменяться советом. В своих покоях, холодных и чужих Сигюн была совсем одна. Закрыв глаза и шевеля губами, она создавала для себя иллюзию за иллюзией, где, в который раз, говорила со своим без вести пропавшим божеством, пытаясь достучаться, растопить сковавший его лед. От каждого порыва ветра, бьющего в окно, девушка вздрагивала и еще сильнее зажмуривала веки. Лишь перед рассветом царевна забылась неспокойным сном, в тщетной надежде вновь оказаться посреди рощи Гласир вместе с Локи, просто для того, чтобы снова увидеть его, сказать ему все, что не успела сказать тогда, в момент прощания. Но вместо этого она снова погрузилась в свой тягостный, бесконечно повторяющийся круговорот, в котором, как в калейдоскопе мелькали, то темная фигура, с горящими багровым светом глазами, то ледяные, ломкие пальцы, прикосновение которых вызывало пульсирующую, обжигающую боль, то холодный, безразличный взгляд...

2

Услышав странные звуки из спальни дочери, Гердт осторожно приоткрыла дверь. Неплотно задернутые шторы пропускали серый свет хмурого зимнего утра, достаточный для того, чтобы разглядеть спящую девушку. Она лежала навзничь на огромной кровати.В тишине отчетливо слышались тихие, скулящие стоны и невнятное, бессвязное бормотание. Сигюн не металась, она будто сжалась, напряженно застыв в одной позе и боялась пошевелиться — так замирают от страха, пытаясь стать незаметнее, меньше, словно это может защитить от опасности. Брови её были страдальчески сведены к переносице, рот приоткрыт, на лбу и висках выступили капельки пота, словно она чувствовала невыносимую боль от того, что видела во сне.

Царица тихо подошла к кровати и осторожно присела на край. Но девушка даже не шолохнулась — она продолжала пребывать в собственном кошмаре. Одной рукой она судорожно сжимала край одеяла, другая лежала на щеке ладонью вверх, чуть касаясь губ, отчего лицо её казалось еще меньше. Теперь Гердт смогла различить, что она пыталась сказать. Из всего набора звуков до нее донеслось имя, острое и резкое на слух, холодное, словно свист заиндевевших северных ветров. Снова он... Локи. Что она нашла в нем? Что он с ней сделал? Откуда эта привязанность? Эта почти болезненная зависимость?

Нахмурившись, Гердт внимательно всматривалась в искаженное мукой лицо, пытаясь обнаружить следы чужой магии. Но либо никакого постороннего вмешательства не было вовсе, либо же чары Локи были тайными и сложными.

Царица наклонилась, убрала прилипшие пряди волос со лба дочери, осторожно положила пальцы на виски Сигюн и, прошептав несколько фраз на каком-то древнем языке, поцеловала в лоб. Выражение лица девушки смягчилось, жесткие складки на лбу разгладились, уступив лёгкой печали. Еще несколько мгновений Гердт держала губы у влажного лба дочери, шепотом повторяя фразу за фразой, словно заклинание. Внезапно синие глаза дочери сперва широко распахнулись, а затем нехорошо сузились, устремив на мать подозрительный взгляд. Женщина невольно отпрянула.

— Мама? Что ты здесь делаешь? — хриплым от сна голосом, спросила Сигюн.

— Ты кричала во сне, — Гердт показалось, что слова застряли у неё в горле, и она почувствовала себя обманщицей. — Я хотела всего лишь, чтобы кошмары перестали мучить тебя. Это была старая йотунская колыбельная, которую я пела тебя в детстве.

— Ты? Пела? Мне? — в голосе Сигюн послышалась непритворное удивление. — Все колыбельные, что я слышала в детстве, мне пела моя старая кормилица Ярнсакса.

Гердт промолчала, поджав губы. Лицо её казалось непроницаемым. Когда царица хотела скрыть свои чувства, то прикрывалась маской равнодушия.

3

Сколько Сигюн помнила, мать всегда была замкнута, сдержана в проявлении чувств и таинственна. Было в ней нечто неумолимое и неприступное, что всегда пугало девочку и мешало обнять, сказать, как она любит свою мамочку, как скучает, когда она подолгу отсутствует в замке. Гердт не вела хозяйство в чертогах Фрейра. Всей работой по управлению делами в замке ведали муж и жена — Бюггвир и Бейла, преданные слуги Фрейра. А царица, похоже, считала себя просто гостьей во дворце своего мужа. Выросшая в холодном Йотунхейме, она не любила яркого ванахеймского солнца и большую половину своего времени проводила в любимых тенистых садах, которые возвела на восточном побережье Ванахейма по образу и подобию тех, что были у нее в родительском доме. Именно в них прекрасная йотунка чувствовала себя полновластной хозяйкой.

По меньшей мере по полгода супруги жили раздельно. Такой способ совместной жизни всем казался странным, но Фрейра и Герд он, похоже, вполне устраивал. В присутствии мужа сердце холодной царицы оттаивало, сродни тому, как тают снега под лучами весеннего солнца. Как ни странно, но такие разные, отец и мать чрезвычайно дополняли друг друга, уравновешивая и дополняя свои различия.

Среди придворных, любивших посплетничать о монаршей паре, ходили слухи, что для того, чтобы завоевать сердце холодной, как зимнее утро и неприступной, как горные вершины Йотунхейма, великанши, Фрейру пришлось изрядно попотеть. Гордая йотунка, чья красота соперничала с Северным Сиянием, долгое время отвергала все его драгоценные дары, пока доведенный до исступления сердечными страданиями, Фрейр не пригрозил наложить на неё заклятие уродства и вечного изгнания. Только после этого Гердт согласилась встретиться с ним. Любовный жар бога Лета сумел растопить ледяное сердце неприступной красавицы. Царь Ванахейма обрел свое счастье, правда это стоило ему нескольких сильнейших артефактов, отданных отцу Гердт, морскому великану Гюмиру, в качестве выкупа за невесту. Самый ценный из них — волшебный клинок Хундингсбана, символ солнечного луча, способный самостоятельно рубить головы великанам, по преданию мог бы еще сослужить царю добрую службу в день последней битвы богов. Но Фрейр только посмеялся, сказав, что не верит в предсказания, а из всех битв предпочитает те, что ведутся на любовном ложе*.

Время от времени Сигюн навещала мать в её садах. Там круглый год было прохладно, вокруг царили тишина и покой, неслышно было даже птиц с их гомоном и суетой. Казалось, весь мир исчезает в этом укромном уголке, отграниченном от всего остального пространства. Крепко держа девочку за руку, чтобы она ненароком не сорвала или не затоптала какой-нибудь редкий цветок, Гердт подолгу рассказывала ей о своей холодной родине, где вечно царит туманная мгла, о родном доме, укрытом под сенью древних гигантских деревьев.

Единственную дочь царица поручила заботам многочисленных нянюшек и фрейлин, которые души не чаяли в девчушке и баловали её всеми возможными способами. Сама же Гердт редко бывала при дворе. Она не любила большие собрания людей и появлялась на них только ради своего мужа. Подобно высоким стенам, огораживающим её строго охраняемые сады, сердце царицы Ванахейма было окружено терновой изгородью. Эти острые шипы хранили её от любых посягательств тех, кто пытался, так или иначе, вторгнуться на ее территорию. Мало кто мог похвастаться тем, что заслужил доверие Гердт. Она вполне довольствовалась собственным обществом.

Дворцовая челядь побаивалась царицы, втайне называя её Снежной Королевой. Служанки и фрейлины перешептывались и злословили за её спиной о том, что йотунская царевна околдовала их любимого царя, поскольку она — колдунья, сейдкона, чрезвычайно умелая в темном сейде. После того, как Гердт развела свои сады, сразу поползли слухи, что в них царица выращивает растения, которые затем использует для своих чар. Говорили даже, что она может менять обличья, оборачиваясь разными существами, и в таком виде путешествует по мирам Иггдрасиля. Гердт знала об этих слухах, но не пресекала их, а только холодно посмеивалась про себя. Пусть слуги боятся её — тем безропотнее будут повиноваться и стараться угождать. Свой внутренний огонь царица искусно держала в узде, подчиняя строжайшему самоконтролю, скрывая бушующие в ней глубинные страсти под непроницаемой холодной маской, подобно тому, как бурная река скрывает свои воды подо льдом.

Будучи ребенком, Сигюн воспринимала Герд как прекрасную мраморную статую — такую же спокойную и холодную. Она была для неё скорее символом матери, чем самой матерью. Девушка скучала по ней, так как им редко удавалось видеться, но с годами холодность и равнодушие Гердт приучили принцессу, в конце концов, обходиться без материнских советов и ласки.

4

Через силу оторвав тяжелую, гудящую голову от подушки, принцесса села на кровати, прикусила губу и крепко сцепила руки, переплетая пальцы и с трудом удерживая себя от того, чтобы прямо сейчас распахнуть дверь и ринуться, куда глаза глядят, подальше от этого наигранно страдальческого выражения в глазах Гердт.

— Ах, Сигюн, я знаю, как тебе тяжело. Твой жених теперь очень далеко и ты ничем не можешь помочь ему. Но ты должна надеяться. Всеотец милостлив. Он передумает, и ваша свадьба непременно состоится. Мне только жаль, что нам придется подождать...

Заботливая, теплая рука легла на лоб. В памяти Сигюн тут же всплыл подслушанный вчера разговор, и ей тот час же захотелось отстраниться. Не осознавая, что делает, девушка резко откинула руку матери со своего лба.

— С чего бы вдруг такое участие, мама? Ты все равно не знаешь, что я сейчас испытываю. Так что не надо мне твоего фальшивого понимания! Хоть ты не ври... Единственное, что волнует вас с отцом, так это то, что я все еще остаюсь ванахеймской принцессой, а не асгардской.

— Ты ведешь себя неблагоразумно, дочь моя. Но я могу найти оправдание твоему поведению и жестоким словам, — на прекрасном, усталом лице царицы не отразилось никаких чувств, но в голосе послышалось беспокойство. — В последние дни с тобой творится что-то неладное. Не хочешь поговорить о том, что тебя мучает?

Сигюн рассеянно обвела взглядом свою комнату. Конечно же, она хотела поговорить. О его малахитовых глазах, в чьей глубине переливались золотые искры, о его манере держать голову, улыбке, тихом смехе, холодных, нежных руках, о его шее, губах, ресницах... Очень хотела. Но только не с матерью.

— Ничего, мама, со мной все в порядке, — глухо и тускло произнесла девушка, поднимаясь с кровати и подходя к окну, за которым медленно, словно нехотя разгоралось хмурое утро. — Не волнуйся. Это действительно, был всего лишь плохой сон.

Гердт с жалостью смотрела на дочь. Она сильно изменилась и похудела, лицо стало бледным, под глазами залегли темные круги, роскошные волосы потускнели и спутанной копной падали на спину. С каждым днем все больше уходя в себя, Сигюн бродила по комнатам, словно тень, и больше не улыбалась, как когда-то. Гердт не поверила словам дочери. Во всяком случае, не полностью. Она догадывалась, что могло послужить причиной её внезапной тоски, но для себя решила не допытываться правды. Девушка молчала о своей боли, но она была в каждом её движении, в каждом её слове и звуке. О Локи она тоже молчала, но молчание это было красноречивее любых слов. Царице хотелось соврать, что все будет хорошо. Соврать Сигюн, соврать себе. Потому что ничего не могло быть хорошо. Но вместо этого она еще посидела, присматриваясь к замершей у окна девичьей фигурке, а потом встала и, вздохнув, вышла из комнаты, плотно притворив за собой дверь.

Принцесса осталась стоять у окна, сжав руки в кулаки, чувствуя себя так, словно Гердт унесла с собой ее сердце. В ушах до сих пор звучал голос матери, повторявший шипяще-баюкающее слова. Сигюн хорошо понимала этот чужой язык, которому в детстве её обучила старая нянька-йотунка, приехавшая в дом Фрейра вместе с Гердт. Ярнсакса часто пела ей старинные колыбельные своего народа, когда малышка не могла уснуть, одолеваемая детскими страхами. Она до сих пор помнила слова одной из них, самой любимой:

«Стало в небе темно, снег укутал холмы,

Прямо с севера мчит повелитель зимы.

И в ночи, где когда-то жила тишина,

В завывании вьюг его песня слышна:

„Спи, спи, моя кроха, спи“.

Он спешит, и неровен полет,

Но все так же негромко поет:

„Спи, моя кроха, спи“.

Где-то там, на высокой бесплодной скале,

Хрупкий плющ припадает к надежной сосне.

Ветер злится, бушует, грозит и ревет,

А сосна, словно мать, наклонившись, поет,

„Спи, спи, моя кроха, спи“.

Боль тебя обойдет стороной,

Пока я буду рядом с тобой.

„Спи, моя кроха, спи“.

Пусть уносится прочь повелитель зимы,

Пусть сосна прячет плющ от пугающей тьмы,

Но снежинку, что спит на руках у меня,

От беды защитит только песня моя»*.

Слова, что произносила Гердт над спящей дочерью, не имели ничего общего с этой безыскусной песней. Это были слова древнего заклинания забвения.

«Я уберу из памяти твоей

Из жизни вычеркну все, что несет страданье.

Забвению предам того,

В ком злоба есть и черное сознанье.

Я мысленно все это соберу

И брошу в башню мрачную забвенья

И ключ от этой башни заберу,

И в сумрак моря кину без сомненья

И этот ключ упав в глубины дна

Пусть станет, как морской песок мельчайший.

И чтоб никто не смог и никогда

Убрать мой заговор

Открыть замок крепчайший»*.

Внезапно Сигюн почувствовала себя страшно одинокой.

«Что же ты делаешь, мама? Сколько еще ты будешь предавать меня?»

Почувствовав легкое жжение в ладони, Сигюн разжала кулачок и увидела проступившие на коже руны: Иса — Кеназ — Хагалаз — Кеназ — Иса. Оберег Локи работал даже тогда, когда его самого не было рядом. Зеркало отразило заклинание матери, не позволив ему коснуться разума девушки.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА:

* Здесь и далее использованы элементы скандинавских мифов.

* Здесь использовано стихотворение Юджина Филда "Norse Lullaby«(Норвежская колыбельная) в переводе Cyber-Akitsu

* Здесь использован заговор «заклинание забвения» из книги «Три Кольца Силы. Конструктор счастливой судьбы». Автор Людмила-Стефания

Глава 16. Тинг в клане Волка

«Последствия - это сладкие или горькие

плоды действий, совершаемых в настоящем»

В тот вечер, когда Локи, наступив на горло собственной гордости, вернулся в дом Ангрбоды, колдунья не стала его ни о чем расспрашивать. Обида, что звенела в ней, словно цвергова сталь, тут же рассыпалась в прах, стоило только её взгляду скользнуть по темным, слипшимся от снега волосам и ссутуленным плечам, заглянуть в темные, бутылочной зелени усталые глаза. Её уязвленная гордость и тревоги были последним, в чем её принц сейчас нуждался, и она не хотела отягощать этим их, и без того непростые, отношения.

Пытаясь сохранить остатки своего божественного достоинства, Локи молча стянул с кровати потертую медвежью шкуру и бросил на пол возле очага, после чего улегся сам, повернувшись ко всем спиной и тут же уснул. Ну, или весьма талантливо изобразил сон.

***

Ангрбода пробудилась, словно от толчка и резко села на кровати. Еще не рассвело и комната была погружена в мягкий полумрак, рассеиваемый догорающим в камине огнем. Импровизированное ложе возле очага было пусто. Испугано оглянувшись, колдунья едва сдержала громкий вздох облегчения, увидев принца, сидящего у стола. Глаза его были прикрыты, лоб упирался в сложнные «домиком» ладони. Он был полностью одет, словно для боя — наручи, нагрудник, плащ, перевязь. Услышав шорох, маг поднял голову и посмотрел на девушку чужим, безжизненным взглядом, а затем произнес тихим, бесцветным голосом, не предвещавшим ничего хорошего:

— Ну, наконец-то... Выслушай меня. У меня для тебя плохие вести.

А дальше последовал короткий рассказ о вчерашней схватке в лесу, в результате которой погиб Угги.

— Я не собирался убивать его. Прости. — Правда, особого раскаяния в его голосе ведьма не услышала. — Он первый напал. С моей стороны это была необходимая защита.

Ведунья молча встала, отвернувшись от принца, накинула на плечи шаль и отошла к окну, давя в себе невольную волну гнева. Она стиснула зубы и кулаки, словно пытаясь удержать рвущийся наружу стон. Боль потери была остра. Ангрбода любила своего верного слугу, много лет ревностно оберегавшего её от всех бед и посягательств вождей других кланов. Всю свою жизнь оборотень-одиночка посвятил служению своей госпоже. Он был связан с ней самыми крепкими узами, которые вообще существовали под всеми лунами Йотунхейма, а оттого и чувствовал настроение хозяйки порой лучше её самой. Ведьма предполагала, что Угги мог увидеть в приблудившемся чужестранце угрозу для неё и попытался избавиться от него так, как он делал это много раз с теми, кто покушался на жизнь или честь хозяйки.

В том, что рассказал ей Локи было зерно истины, но вместе с этим ей чего-то не хватало для полной убедительности. Колдунья повернула голову и через плечо посмотрела на принца.

Вытянув из-за голенища маленький обоюдоострый кинжал, он играл им, прокручивая между пальцами, пытаясь выглядеть беззаботным. Но время от времени подергивающаяся на его шее жилка говорила об обратном. Это не укрылось от внимательного взора Ангрбоды.

— Не нужно смотреть на меня так, словно у меня на лбу выросли оленьи рога, — не прекращая своего занятия, мрачно произнес царевич.

— Занятная вещица, — ведьма, словно загипнотизированная смотрела на блестящий клинок, который несмотря на свой вес, порхал между ловкими пальцами, словно бабочка или легкое птичье перо. — Это тот самый нож, которым ты убил Угги? Дай его мне. Я должна убедиться в том, что твой рассказ — правда.

Мгновение — и клинок, описав небольшую дугу, вонзился в деревянный пол рядом с босой ногой девушки. Ни один мускул не дрогнул на лице принца. Ангрбода усмехнулась, молча наклонилась и легко выдернула нож. В ту же минуту, как рукоять коснулась её пальцев, под подушечками разлилось легкое золотисто-зеленоватое сияние, тут же впитавшееся в кожу. Помимо пророческого, хозяйка Ярнвида обладала даром проникать в прошлое, видеть то, что «видела» вещь, и сейчас, сомневаясь в правдивости услышанного, она захотела испробовать этот путь. Колдунья прикрыла глаза и в ту же секунду под веками вспыхнул золотой огонь, а потом все заволокло тьмой, и контакт состоялся. Всего лишь один фрагмент прошлого, но яркий и невероятно ужасный в своей реалистичности, вспыхнул в ее сознании. Она словно незримая спутница стояла посреди ночного заснеженного леса, наблюдая, как великан Угги легко трансформируется в огромного белого волка и взвивается в воздух, нацелив принцу в грудь огромные, кривые, острые, как бритва, когти. Как крохотное, блестящее лезвие, блеснув в лунном свете, устремляется навстречу летящему зверю. А затем — мелькнувшая в воздухе черная тень Фенрира и тело Локи, распластавшееся на окровавленном снегу. Дыхание йотунки участилось, и вздрогнув всем телом, она с силой сжала в руке кинжал, точно утопающий, что хватается за соломинку. Вместе с печалью о погибшем друге её вдруг ледяным холодом пронзила мысль о том, что в этой схватке мог погибнуть не оборотень, а сам Локи. Очнувшись, она столкнулась со взглядом принца, который смотрел на нее расширившимися глазами, лихорадочно горящими из ввалившихся глазниц, и этот незнакомый, почти безумный взгляд напугал ее. Увиденное ею подтверждало его рассказ неопровержимыми фактами, однако не сулило царевичу ничего хорошего. Липкий страх вдруг навалился ей на плечи — в Железном Лесу были свои законы и традиции, нарушить которые не могла даже сама Хозяйка.

— Прости, что усомнилась в твоих словах, — сказала она тихо, не имея сил даже назвать его по имени.

В ответ Локи ухмыльнулся — странно, неприятно. На миг его взгляд стал изучающим, а затем он, встав, по одному разжал судорожно сжатые пальцы девушки, забрал свой кинжал и снова уселся за стол.

— В таком случае будем считать инцидент исчерпанным, — это был не вопрос, а утверждение. — Когда мы приступим к обучению?

Ангрбоде потребовалось несколько секунд для того, чтобы осознать увиденное и понять, что же ей делать дальше.

Сила против силы и удар за удар были житейскими правилами жителей Ярнвида, и убийство одного члена семьи могло повлечь за собой кровную месть всем родственникам убийцы на протяжении многих поколений. Поэтому, став главой над вождями всех Девяти кланов, Ангрбода в первую очередь ввела правила, регламентирующие сам процесс объявления убийства и преследования убийцы родичами покойного. Условия жизни в Йотунхейме были очень суровы, жизнь йотунов была довольно скудной и тяжелой и потеря каждого члена клана тяжело сказывалась как на семье погибшего, так и на всем клане. Поэтому колдунья просто не могла позволить кровавой резни среди своих подданных. Она издала закон, регулирующий преступление и наказание. Совершивший убийство должен был сразу же отправиться на двор ближайшей усадьбы и прилюдно объявить об этом, после чего уйти в ссылку на сорок дней и ночей — либо в горы, либо в малонаселенную часть леса. Это делалось для того, чтобы развести убийцу и родичей убитого, дать «остыть» обеим сторонам. Тем временем старейшины клана собирались на тинг, на котором решали, как будет наказан убийца — либо его вина будет смыта кровью, либо он будет должен заплатить выкуп за убитого. Если родственников убитого устраивал размер предложенного выкупа, они отказывались от мести, и тогда убийца мог вернуться с тем, чтобы выплатить виру.

Подойдя почти вплотную к столу, за которым сидел юноша, Ангрбода взволнованно произнесла:

— Ты не понимаешь... Ты не знаешь наших законов. Тебя заставят заплатить за убийство. Возможно, своей кровью.

— Заставят, говоришь? — прошипел маг, снова поднимая на неё полубезумный взгляд. — Это будет славная битва! — и он рассмеялся резким, неестественным смехом.

Вира являлась довольно заманчивым предложением для жителей Ярнвида, ибо хоть как-то восполняла нанесенный хозяйству урон, вызванный потерей работника и кормильца. И Ангрбода понимая, что в сражении с оборотнями у Локи нет шансов, надеялась, что именно этот факт позволит избежать еще больших неприятностей для принца с одной сторны, и соблюсти законность — с другой. Она уже знала, какой именно выкуп может предложить сородичам в обмен на его жизнь.

Узнав, что ему предстоит предстать перед соплеменниками Угги, царевич сжал зубы от злости, чтобы не сказать что-нибудь не слишком приличное. Ну что же, судьба в очередной раз испытывала его. Он, гордый принц Асгарда, повелитель магии остался один на один с враждебными силами этого мира и был сейчас совершенно беззащитен перед ними. Его единственное оружие и способ защитить себя было утеряно. Оставалось надеяться, что удача в очередной раз не отвернется от него. Локи посмотрел на колдунью холодным, змеиным взглядом, от которого её передернуло.

— В таком случае, не будем оттягивать этот «приятный» визит, — на лице его появилось выражение какого-то отчаяния, оно как будто еще больше похудело и осунулось.

Кивнув Фенриру, юноша поднялся и направился к дверям. Ангрбода, быстро обувшись и накинув на плечи подбитый мехом плащ, поманила Уну и шагнула следом.

***

Над широкой поляной висел разноголосый гомон. На поваленных стволах, на шкурах, грубых циновках и просто на снегу сидели десятки великанов, одетых в волчьи шкуры. Старейшины рода и воины клана Волка сошлись на тинг. Их светящиеся хищной ненавистью глаза были устремлены на черноволосого, хрупкого на вид юношу, объявившего об убийстве одного из лучших воинов клана — оборотня Угги. Локи стоял замерев, словно изваяние: горделиво вздернутый подбородок, неестественно прямая спина, скрещенный за спиной пальцы рук, широко расставленные ноги. Сердце его стучало ровно, дыхание было спокойным. Однако, достаточно было заглянуть ему в глаза, чтобы понять, что под покрывалом внешнего спокойствия бушует буря, сродни северным ветрам, спящим в ледяной пустыне, но готовым в любой момент вырваться наружу.

— Зачем ты привела к нам этого чужеземца, Хозяйка, вместо того, чтобы достойно покарать его за содеянное? — Осуждающе глядя на стоящую рядом с Локи Ангрбоду, пророкотал сквозь клыкастые, заросшие жестким волосом губы глава клана, старый Скегги — косматый, невообразимо огромный лесной великан, опирающийся на устрашающего вида секиру. — Хочешь, чтобы мы поверили, что этот хлюпик убил нашего сильнейшего воина в честном бою? Его лживые слова ничего не стоят! Наверняка он воспользовался колдовством или коварно подобрался к Угги, когда он спал.

— Закон одинаков для всех, — холодно подала голос Анрбода. — От меня невозможно скрыть истину, вам всем это известно. Угги был моим верным слугой и охранником, и я тяжело переживаю его потерю. Однако он вероломно напал на этого чужестранца, нарушив тем самым закон гостеприимства, ибо знал, что он — гость в моем доме. Никто из вас не может упрекнуть меня в предвзятости и лжи. Или ты сомневаешься в правдивости моих слов, Скегги?

Великан что-то недовольно пробурчал себе под нос, но свой гнев поумерил.

— Пусть так, Хозяйка. Но чем может этот парень возместить клану утрату лучшего воина. Он похож на оборванца, у которого за душой не гроша. Наверняка он вор или убийца, скрывающийся в Йотунхейме от праведного суда в своем мире. Как бы там ни было, чужеземец должен быть наказан. Если каждый волчонок будет кусаться и не получать урок, во что превратится наш лес! И раз уж он такой замечательный боец, пусть в честном двубое докажет свою удаль. Кроме его паршивой жизни с него больше и взять-то нечего, — пренебрежительно закончил старейшина свою обвинительную речь

Великаны одобрительно зашумели, вскакивая со своих мест и размахивая оружием.

При этих словах Локи судорожно сжал руки в кулаки, а на его худых скулах бешено заходили желваки. Фенрир, напряженно стоявший возле его левой ноги, предупредительно заворчал.

— Уймись, Скегги! — Голос Ангрбоды, усиленный магией, прогремел над поляной, и с окружающих деревьев посыпался снег. — Здесь и без тебя шумно. Ты бы лучше поостерегся разбрасываться оскорблениями. Мне было видение. Грядет великое изменение. Из-за пределов нашего мира придет оно, принеся свет и воскрешение. Перед вами не просто чужестранец. Перед вами не кто иной, как наследник клана Ледяных Великанов — Локи Лафейсон, сын Северных Ветров, похищенный Одином Всеотцом и возвращенный нам милостью норн! И ему есть, что предложить вам. Он вернет в Йотунхейм то, что было утеряно его отцом — Ларец Вечных Зим. И наш мир возродится! Это неизбежно! И я вижу это так же ясно, как тебя, старый ворчун Скегги. Если, разумеется, ты готов принять Ларец в уплату за жизнь Угги.

Все замерли с открытыми ртами. Над поляной воцарилась мертвая тишина. Йотуны все, до одного выглядели потрясенными услышанным. Да и сам Локи застыл, как ледяное изваяние и только потемневшие от едва сдерживаемого гнева глаза, устремленные на колдунью, выдавали овладевшее им бешенство.

— Рехнулась? — прошипел он ей в спину, практически не шевеля губами.- Что ты творишь, будь ты проклята!

— Молчи, — также тихо, в тон ему ответила ведьма.

И тут грянул восторженный рев. Враждебная атмосфера, царившая среди великанов, рассеялась без следа, уступив место безудержной радости. Ошалевший Скегги с непередаваемым выражением на заросшем волосами лице, шагнул к царевичу и хлопнув его по плечу огромной ладонью так, что тот еле удержался на ногах, пафосно произнес:

— Приветствую тебя, сын Лафея, дитя из рода Йотунов, от имени клана Волка и священного сердца Йотунхейма! Добро пожаловать! Мы — твоя семья, и покуда ты будешь жить среди нас, мы будем тебя защищать и помогать тебе. Да будет сын тем, кто вернет утерянное отцом! И пусть никто из тех, кто слышал меня сейчас, не скажет иначе!

Еще долго не смолкали радостные крики, песни и танцы в Ярнвиде. Весть о неожиданном появлении сына предводителя ледяных великанов, которого все считали погибшим, и о его обещании вернуть в Йотунхейм утраченный Ларец Вечных Зим, быстро облетела Железный лес, вызвав невиданную волну радостного возбуждения и предчувствия грядущих перемен.

Вся суть произошедшего, увиденного и услышанного начала доходить до Локи где-то через час — когда шок от того же произошедшего начал сходить на убыль. Однако чем дальше он пытался как-то уложить это все в уме, тем больше понимал, в каком беспросветном тупике оказался.

— Что ты наделала? Что еще за новое пророчество? — набросился он на Ангрбоду, когда они вернулись домой. — Как тебе такое в голову пришло? Спаситель Йотунхейма! Сын северных ветров! Это надо же придумать такое! И каким же образом я смогу вернуть вам Ларец?

— Я сделала то единственное, что мне оставалось, — спокойно произнесла колдунья. — Это был лучший способ сохранить тебе жизнь. Ложись спать царевич, утро вечера мудренее. Йотунхейм принял тебя. Надеюсь, и у тебя хватит духу принять ту часть себя, которую ты так боишься и ненавидишь. Без этого тебе не вернуть магии, и я ничем не смогу помочь. Завтра мы начнем обучение и я обещаю — оно не будет лёгким.

— Зачем ты привела к нам этого чужеземца, Хозяйка, вместо того, чтобы достойно покарать его за содеянное? — Осуждающе глядя на стоящую рядом с Локи Ангрбоду, пророкотал сквозь клыкастые, заросшие жестким волосом губы глава клана, старый Скегги — косматый, невообразимо огромный лесной великан, опирающийся на устрашающего вида секиру. — Хочешь, чтобы мы поверили, что этот хлюпик убил нашего сильнейшего воина в честном бою? Его лживые слова ничего не стоят! Наверняка он воспользовался колдовством или коварно подобрался к Угги, когда он спал.

— Закон одинаков для всех, — холодно подала голос Анрбода. — От меня невозможно скрыть истину, вам всем это известно. Угги был моим верным слугой и охранником, и я тяжело переживаю его потерю. Однако он вероломно напал на этого чужестранца, нарушив тем самым закон гостеприимства, ибо знал, что он — гость в моем доме. Никто из вас не может упрекнуть меня в предвзятости и лжи. Или ты сомневаешься в правдивости моих слов, Скегги?

Великан что-то недовольно пробурчал себе под нос, но свой гнев поумерил.

— Пусть так, Хозяйка. Но чем может этот парень возместить клану утрату лучшего воина. Он похож на оборванца, у которого за душой не гроша. Наверняка он вор или убийца, скрывающийся в Йотунхейме от праведного суда в своем мире. Как бы там ни было, чужеземец должен быть наказан. Если каждый волчонок будет кусаться и не получать урок, во что превратится наш лес! И раз уж он такой замечательный боец, пусть в честном двубое докажет свою удаль. Кроме его паршивой жизни с него больше и взять-то нечего, — пренебрежительно закончил старейшина свою обвинительную речь

Великаны одобрительно зашумели, вскакивая со своих мест и размахивая оружием.

При этих словах Локи судорожно сжал руки в кулаки, а на его худых скулах бешено заходили желваки. Фенрир, напряженно стоявший возле его левой ноги, предупредительно заворчал.

— Уймись, Скегги! — Голос Ангрбоды, усиленный магией, прогремел над поляной, и с окружающих деревьев посыпался снег. — Здесь и без тебя шумно. Ты бы лучше поостерегся разбрасываться оскорблениями. Мне было видение. Грядет великое изменение. Из-за пределов нашего мира придет оно, принеся свет и воскрешение. Перед вами не просто чужестранец. Перед вами не кто иной, как наследник клана Ледяных Великанов — Локи Лафейсон, сын Северных Ветров, похищенный Одином Всеотцом и возвращенный нам милостью норн! И ему есть, что предложить вам. Он вернет в Йотунхейм то, что было утеряно его отцом — Ларец Вечных Зим. И наш мир возродится! Это неизбежно! И я вижу это так же ясно, как тебя, старый ворчун Скегги. Если, разумеется, ты готов принять Ларец в уплату за жизнь Угги.

Все замерли с открытыми ртами. Над поляной воцарилась мертвая тишина. Йотуны все, до одного выглядели потрясенными услышанным. Да и сам Локи застыл, как ледяное изваяние и только потемневшие от едва сдерживаемого гнева глаза, устремленные на колдунью, выдавали овладевшее им бешенство.

— Рехнулась? — прошипел он ей в спину, практически не шевеля губами.- Что ты творишь, будь ты проклята!

— Молчи, — также тихо, в тон ему ответила ведьма.

И тут грянул восторженный рев. Враждебная атмосфера, царившая среди великанов, рассеялась без следа, уступив место безудержной радости. Ошалевший Скегги с непередаваемым выражением на заросшем волосами лице, шагнул к царевичу и хлопнув его по плечу огромной ладонью так, что тот еле удержался на ногах, пафосно произнес:

— Приветствую тебя, сын Лафея, дитя из рода Йотунов, от имени клана Волка и священного сердца Йотунхейма! Добро пожаловать! Мы — твоя семья, и покуда ты будешь жить среди нас, мы будем тебя защищать и помогать тебе. Да будет сын тем, кто вернет утерянное отцом! И пусть никто из тех, кто слышал меня сейчас, не скажет иначе!

Еще долго не смолкали радостные крики, песни и танцы в Ярнвиде. Весть о неожиданном появлении сына предводителя ледяных великанов, которого все считали погибшим, и о его обещании вернуть в Йотунхейм утраченный Ларец Вечных Зим, быстро облетела Железный лес, вызвав невиданную волну радостного возбуждения и предчувствия грядущих перемен.

Вся суть произошедшего, увиденного и услышанного начала доходить до Локи где-то через час — когда шок от того же произошедшего начал сходить на убыль. Однако чем дальше он пытался как-то уложить это все в уме, тем больше понимал, в каком беспросветном тупике оказался.

— Что ты наделала? Что еще за новое пророчество? — набросился он на Ангрбоду, когда они вернулись домой. — Как тебе такое в голову пришло? Спаситель Йотунхейма! Сын северных ветров! Это надо же придумать такое! И каким же образом я смогу вернуть вам Ларец?

— Я сделала то единственное, что мне оставалось, — спокойно произнесла колдунья. — Это был лучший способ сохранить тебе жизнь. Ложись спать царевич, утро вечера мудренее. Йотунхейм принял тебя. Надеюсь, и у тебя хватит духу принять ту часть себя, которую ты так боишься и ненавидишь. Без этого тебе не вернуть магии, и я ничем не смогу помочь. Завтра мы начнем обучение и я обещаю — оно не будет лёгким.

Глава 17. Стоградусная пытка.

«Действительность становится гораздо привлекательней,

если мы решим наслаждаться ей в меру наших возможностей

вместо того, чтобы переживать, что наши иллюзии и мечты не сбываются»

Хорхе Букай, «Любить с открытыми глазами»

«Моем, моем трубочиста

Чисто, чисто, чисто, чисто!

Будет, будет трубочист

Чист, чист, чист, чист!»

К. Чуковский, «Мойдодыр»

1

В роскошной королевской мантии, отделанной серебристым мехом снежного ленгитона*, сжимая в руке волшебный Гунгнир, Локи медленно поднимался по зеркально отполированным ступеням, ведущим к возвышению, на котором стоял Хлидскьяльв — трон Одина, безмолвный символ власти над мирами, похожий на два вскинутых к небу золотых крыла. Главный зал Гладсхейма был залит ярким солнечным светом, поникавшим сквозь узкие стрельчатые окна и цветные витражи, ложась на гладкий пол сложными геометрическими узорами. Беломраморные стены зала, украшенные золотом и пурпуром, задрапированные знаменами канувших в прошлое армий, тянулись вверх, образуя сводчатый потолок, с которого свисали узкие, длинные полотнища ярких цветов, похожие на материализовавшиеся ленты небывалого северного сияния.

Поднявшись на верхнюю ступень, Локи остановился у подножия трона, получить доступ к которому он всегда страстно мечтал, как только может мечтать тот, кто всю жизнь прожил в тени старшего брата — более законного наследника.

Сделав глубокий вдох, принц задержал дыхание, почувствовав прилив небывалой радости в душе — ведь он находился в полушаге от абсолютной власти, абсолютной мудрости и абсолютного знания — тех драгоценных даров, которые Хлидскьяльв предлагал своему законному обладателю, и ради которых Локи был готов на многие жертвы.

На лице его расцвела отчаянно-безшабашная улыбка, ярко-зеленые глаза загорелись азартом. Царевич резко выдохнул и развернулся к залу, широко разведя в стороны руки, ощущая стремительно растущую в глубине души пьянящую волну восторга.

Распростершийся у его ног огромный Гладсхейм был пуст. Не было празднично одетой толпы, ликующей при виде нового правителя. Не было герольдов и золотых труб, возвещающих о прибытии многочисленных гостей, послов от разных миров, приехавших, чтобы засвидетельствовать восхождение на трон младшего сына Одина. Он стоял среди этого сияющего великолепия с расставленными, чуть приподнятыми руками совершенно один. Звенящая пустота была выразительнее любых приветственных слов. Чувство сладостной эйфории внезапно сменилось болезненным ощущением поражения и горечи. Улыбка растаяла так быстро, как будто это была льдинка, упавшая на сковородку. Руки безвольно поникли. Локи закрыл глаза и опустил голову, почувствовав себя невероятно уставшим, бесконечно одиноким и безнадежно потерянным.

Но внезапно, в разлитом под высокими сводами безмолвии, ему вдруг показалось, что он слышит далекий-далекий голос, настойчиво зовущий его по имени. Знакомый до боли голос, тихий и ясный, чистый, как утренняя роса, с отчаянной надеждой повторяющий одно лишь его имя. Он хотел было ответить, но не смог даже разжать губ, погрузившись внезапно в бездонную пропасть отчаяния, уводящего прочь от этого зова. С каждой секундой голос становился все тише, пока вовсе не умолк, растаяв, подобно эху. Царевич грустно усмехнулся, разжал пальцы и, осторожно прислонив к подножию трона Гунгнир, медленно направился по ступеням вниз, оставив за спиной желанный символ власти, к которому он так и не прикоснулся.

2

Локи открыл глаза и увидел над собой низкий дощатый потолок с тяжелыми деревянными балками, с которых гроздьями свисали пучки высушенных трав, нитки сушеных грибов и ягод, наполнявших помещение запахами леса. В камине, возле которого он спал, потрескивали дрова, брызгая яркими искрами, и тихо гудел огонь, заливая комнату теплым, желтым светом, создавая атмосферу домашнего уюта. За окнами только-только забрезжил тусклый зимний рассвет. Приснившийся сон был ярким, отчетливым и настолько реальным, что принца вдруг охватило чувство невосполнимой утраты и собственной беспомощности. Это темное, негостеприимное небо, проглядывающее сквозь низкие, хмурые тучи, сводило его с ума своими лунами, и этим, ставшим ему ненавистным, бесконечным снегопадом. Ему вдруг до боли захотелось снова увидеть знакомые с детства, поросшие сочной зеленью холмы Асгарда, почувствовать на себе живительное тепло солнечных лучей. Но более всего ему хотелось увидеть ту, кого все это время пытался позабыть, воспоминания о которой так страстно желал вынуть из собственной памяти. Впервые за эти дни злость на Тора и обида на отца отступили на задний план, уступив место тоске и желанию все вернуть назад. Где-то в уголке его мозга, сквозь тщательно выстроенные им стены билась мысль, что он сам виноват в собственных злоключениях. Эта мысль была настолько болезненной, что Локи почувствовал, как злые слезы подступают к глазам. До боли сжав зубы, чтобы сдержаться, он резко сел, на выдохе сдув черную прядь, упавшую на лицо. Попытался успокоить дыхание. Вышло не очень хорошо.

Фух, кошмар. До чего он докатился. В голове царила полнейшая неразбериха. Принц пошевелил пальцами, пытаясь вызвать знакомое покалывание. Обычно так проявляла себя тонкая энергетика окружающего пространства — чистая энергия, с помощью которой он мог творить магию. Он пытался уловить хоть малейший отклик, но ему ответом была глухая тишина — магия по-прежнему не работала. В отчаянии от своей беспомощности маг зарылся лицом в сложенные ладони и замычал, почти застонал, как от боли.

— Пора вставать, мой принц, — внезапно прозвучал спокойный голос Ангрбоды. — В Мидгарде говорят: «Кто рано встает, тому чаще везет».

Локи, погруженный в свои мысли, не сразу заметил, как хозяйка вошла в комнату и остановилась в дверях, скрестив на груди руки, всем своим видом демонстрируя, что ей нет никакого дела до эмоционального состояния гостя.

— Хвала Имиру, я не твой принц, — ворчливо пробурчал юноша, досадуя на то, что девушка стала свидетельницей его слабости, и пытаясь грубостью замаскировать смущение. — Моя удача зависит только от меня. Либо я могу что-то сделать, либо не могу. И с каких это пор колдунья-йотунка цитирует тупые суеверия смертных?

Он медленно встал, в три шага миновал разделявшее их расстояние и застыл напротив, глядя на неё сверху-вниз потемневшими глазами, оттененными синевато-черными кругами.

— Не такие уж они и тупые, как тебе кажется, — лицо ведьмы отражало смесь легкого недовольства и уверенности в своей правоте. — Когда ты был в Мидгарде в последний раз? — И добавила, заметив, как выразительно скривился асгардец при её словах. — Если вообще был...

— А что? — с вызовом произнес Локи, ощетиниваясь, и в глазах его заиграли темно-изумрудные огоньки. — Допустим, никогда. Думаешь, раз я там не был, то ведать не ведаю, что за народ обитает?

— Ну, и что же тебе известно о людях и о срединном мире? С интересом послушаю, — на лице Ангрбоды появилось выражение преувеличенной заинтересованности.

— Не слишком приветливый мир, находящийся под протекторатом Асгарда, — повествовательно-пафосным голосом отличника начал перечислять царевич, — населенный расами короткоживущих белковых существ примитивного уровня, называющих себя Homo sapiens, что в переводе с их мертвого языка означает «человек разумный». Хотя их разума хватает лишь на придумывание сотен тысяч способов, как умертвить себе подобных. Они бесконечно ссорятся, сражаются друг с другом, пьют и взывают к богам. Все наши предки защищали Мидгард, обучали, устанавливали для них законы, поэтому люди знают и чтут нас так, как и положено чтить своих богов.

— Даже так?! — весело рассмеялась Ангрбода. — В твоем образовании есть существенные пробелы, царевич. Сомневаюсь, что сейчас там вообще хоть кто-нибудь верит в то, что вы реально существуете. Если бы ты преодолел свое высокомерие и хотя бы раз спустился в Мидгард, то знал бы, что эти, как ты сказал, «короткоживущие белковые создания» далеко не так безобидны, как кажется, и готовы показать всем мирам свои окрепшие зубки.

— С чего это ты так прониклась этими людишками? — начал все же злиться маг. — Ты слишком хорошо о них думаешь.

— А что в этом плохого? Можно подумать, что вы лучше. Зная, что людям нравится оружие, твои родичи наведывались в Мидгард в основном, чтобы обучать людей искусству войны. И преуспели в этом. Год за годом мидгардцы становились все умнее и изобретательнее, и в конечном итоге, ученики намного обогнали своих учителей. Доброе ли дело совершили твои божественные предки для своих подопечных — решать не мне. Но я не могу понять одного, почему бессмертные асы настолько слепы, что до сих пор не видят того, что лежит на поверхности — будущее именно за этими существами. За людьми.

— Осторожнее, женщина, ты говоришь о великих богах Асгарда, — прошипел Локи, и зеленые глаза его окончательно провалились в удушливо-изумрудный, студеный цвет.

Царевич, не мигая, смотрел на ведьму. Под бледной кожей ходили крупные желваки.

— Ты говоришь, как истинный ас, мнящий себя выше любого другого разумного существа. — Сухим, грудным голосом ответила Ангрбода, не отводя от мага прищуренных глаз. — Но не переоцениваешь ли ты собственное величие? Я гораздо старше ваших великих богов и жила здесь уже тогда, когда остальные миры только зарождались. Я видела человечество на заре его существования. И вот, что я скажу тебе, царевич: мимо тебя прошло главное. В отличие от вас, асгардцев, застывших в своем развитии, словно мухи в янтаре, люди меняются. Все ваши похождения, интриги, ссоры для них теперь — не более чем сказки. Они больше не верят в древних богов и героев. Вас забыли.

Юноша криво усмехнулся, но от внимания колдуньи не ускользнуло, что взгляд его стал уставшим и каким-то растерянным, словно он потерял ту часть себя, что всегда делала его безрассудным, самоуверенным и сильным. Подумав несколько мгновений, она решила, что не стоит усугублять и без того отвратительное настроение царевича и решила резко сменить тему. Критически окинув взглядом долговязую фигуру асгардца, Ангрбода ужаснулась внешнему виду принца, привыкшего тщательно следить за собой. Выглядел он, прямо сказать, не ахти — волосы взъерошены и напоминали растрепанную копну сена, камзол грязный, мятый, на лице отпечаток пятерни, видно спал, подложив под щеку ладонь вместо подушки.

— Что еще не так? — снова напрягся Локи, уловив в глазах девушки тень усмешки.

— Твой костюм... — осторожно начала ведьма.

Локи бегло осмотрел себя, и небрежно пожав плечами, словно речь шла о пустяке, осведомился:

— Могу я здесь где-нибудь принять ванну?

— Я могу помочь очищающим заклинанием, — как можно мягче предложила Ангрбода.

— Благодарю покорно, я уж как-нибудь сам справлюсь, — принц добавил в голос толику яда.

— Ванны у меня нет, но могу предложить баню, как раз с утра затопила.

— Баню? — искренне удивился Локи. — Это что еще такое?

— Изобретение смертных. И весьма полезное, кстати. Тебе будет интересно. Никакое очищающее заклинание не сравнится с ней по силе воздействия на твое тело и душу.

Хозяйка улыбнулась и поманила принца за собой. Они вышли из дома и, обогнув его по глубокому снегу, прошли на задний двор. Взору царевича предстала деревянная, резная хижина, сложенная из массивных, грубо обработанных бревен, похожая на избушку из сказок, которые в детстве читала сыновьям Фригг. Из трубы на крыше вился дымок.

— Это и есть баня, — девушка указала рукой на деревянное строение.

Локи только пренебрежительно хмыкнул.

Переступив через высокий порог, они зашли в хижину. Это было небольшое помещение с низким потолком, обшитое досками и освещенное парой тусклых светильников. Вдоль одной из стен тянулась длинная лавка, на которой стоял большой деревянный чан с горячей водой, в котором мокли странные большие то ли букеты, то ли веники из трав и прутьев с листьями. В помещении было сухо, жарко и витал густой, пряный древесный аромат.

— Раздевайся, — скомандовала Ангрбода. — Баня возвращает радость жизни и здоровье. Нужно очистить твое тело — как физическое, так и астральное, чтобы облегчить связь с Предками. И начнем мы с самого простого. Доверься мне и ты откроешь для себя целый мир. Как говорят смертные: «В бане помыться — заново родиться».

Она протянула руку, коснувшись металлической застежки камзола. Мгновенным резким жестом царевич проворно перехватил руку ведьмы, с неожиданной силой отведя её в сторону. Глядя прямо в глаза девушке, он предостерегающе покачал головой. Посмотрев на свое запястье, зажатое в стальной капкан, колдунья с притворно-огорченным вздохом закатила глаза и щелкнула пальцами. В тот же миг вся одежда, что была на принце — длинный кожаный камзол, плотная льняная рубаха, кожаные штаны, высокие сапоги — все вмиг испарилось и Локи остался, в чем мать родила. Не дожидаясь ответной реакции обомлевшего от неожиданности юноши, колдунья распахнула низкую дверцу, втолкнула бедолагу в парилку и сама шагнула следом.

В первый момент принцу показалось, что он оказался в раскаленном Муспельхейме. В лицо пахнуло нестерпимым жаром. Сразу стало трудно дышать. В голове у него помутилось, в ушах зазвенело, и он попытался удрать назад, в спасительный прохладный сумрак предбанника. Но женщина одной рукой толкнула плохо соображающего царевича на горячую лавку, а другой выплеснула ковш воды на раскаленные камни, сложенные в нише в полу, откуда тотчас же взметнулся яростный горячий пар. Уши, ноздри, глаза Локи тут же словно закусило раскаленными клещами. Волосы от жара стали потрескивать, и он в ужасе стал неистово тереть их руками. Подскочив с полки, которая жгла его царственные ягодицы, словно раскаленная сковорода, принц вновь попытался прорваться мимо Ангрбоды к выходу, но та была начеку и, быстро ухватив уже почти обезумевшего Локи за предплечье, ловким движением усадила обратно.

— Ложись, Твое Высочество, — ласково пропела ведьма и тут же в её руке, откуда ни возьмись, появился огромный можжевеловый веник, от которого валил пар.

Глаза Локи округлились, а колдунья зашла со спины и наотмашь огрела его этим веником промеж лопаток. Юноша поперхнулся и попытался отобрать это, как ему показалось, орудие пытки, однако у него ничего не получалось — руки лишь скользнули по мокрому телу, жар обжег легкие, затрудняя дыхание.

Он яростно отбивался от жалящих ударов, которыми Ангрбода без устали осыпала его спину, голые ягодицы и пятки, брыкался, забираясь куда-то наверх, все выше и выше по раскаленным полкам, и в конце-концов, обессилев, упал на живот, чувствуя, что больше не в состоянии сделать ни одного движения.

— Давно бы так, — ворчливо произнесла ведьма, нанося удары, один за другим, — а то уж думала, придется магией тебя к полке привязывать.

Спина у Локи горела, пот катился ручьями, было нечем дышать, а перед глазами расплывались разноцветные круги.

— Терпи, царевич, сейчас будет легче, — приговаривала ведьма, едва сдерживаясь от смеха.- С тобой все будет хорошо. Я обещаю. Ты мне потом еще спасибо скажешь.

И действительно, через пару минут кожа Локи привыкла к температурной агрессии, мышцы расслабились, кровь, словно бурлящая лава, заструилась по венам, разнося целительный кислород ко всем тканям в ускоренном темпе. Дурманящий запах травяных ароматов кружил голову. Тепло пробралось под влажную, распаренную кожу, проникнув до самых костей. Он уже даже не шевелился, когда по нему вновь и вновь проходились тонкие можжевеловые прутья, как вдруг на его раскаленное жаром тело сверху обрушилась бадья холодной воды.

— Эта ваша баня — какое-то варварство, дикость! — заорал Локи, кубарем скатившись вниз и отфыркиваясь. — Разве так моются? Так и умереть можно!*

Ангрбода, заливисто рассмеялась. Да и как тут было не смеяться, глядя на красного, как рак, мокрого царевича, который с досадой мотал головой, пытаясь откинуть прилипшие к лицу непокорные черные волосы, и отряхивался, словно большой мокрый пес.

Какое-то время Локи сердито смотрел на неё, но потом сам не выдержал, прыснул коротким смешком, а затем рассмеялся уже в голос. Они хохотали и хохотали до слез, не в силах остановиться, сгибаясь от смеха пополам, и Локи вдруг почувствовал, что в нем что-то происходит. Как будто распустился тугой и жесткий узел. Как будто в этом нестерпимом жаре растаял лед, сковывавший его сердце ледяной, цепкой хваткой. В голове его было пусто и прекрасно. Тело пело, а душа трепетала внутри, оттаявшая и свободная.

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА

*Снежный ленгитон — редкая саблезубая кошка, обитающая в Йотунхейме, придуманная мною в главе «Портал» -https://www.proza.ru/2016/09/23/1220

* Идея с парилкой частично стибрина из эпизода помывки шевалье де Брильи в фильме "Гардемарины, вперед!"

Глава 18. Осознание и принятие

«Чем сильнее вы противитесь чему-то,

тем сильнее оно к вам липнет.

Значит, надо «принять» своих демонов,

поскольку наше сопротивление делает их сильнее».

Энтони де Мелло

1

Рано утром, пока в доме все еще спали, Фенрир и Уна отправились на охоту. Покушать оба зверя любили и решили, что нынешний день можно украсить парой-тройкой зайцев, не дожидаясь, пока хозяева решат побаловать их остатками своей трапезы. Ведь завтрак, как собственно обед и ужин, полагалось добывать самостоятельно. Непривычный к ранним подъемам и охоте, Фенрир поворчал для видимости, но спорить с подругой не стал и покорно потрусил следом. По обыкновению, расправив крылья, Уна полетела вперед, высматривая дичь, а волк, не торопясь, заскользил по снежному насту, опустив нос и временами поднимая голову, чтобы не терять из виду крылатую кошку. Охотится в последнее время было сложно. Лютый холод заставил обитателей леса попрятаться в норы и искать убежища среди отдаленных горных хребтов, распугал всех зверей, составлявших основу рациона хвостатой парочки.

Как вдруг... Фенрир учуял соблазнительный, ароматный запах, распространявшийся от небольшого пригорка. Орлом взлетев на покрытое снегом возвышение и немного покружив среди молодых елей, он нашёл укрытую лапником, полуразложившуюся, слегка примерзшую тушку крупного беляка — вероятнее всего, чей-то позабытый припас. Волк радостно взвыл, приглашая кружащуюся на небольшой высоте Уну, разделить добычу. Грациозно приземлившись и подняв крыльями небольшое снежное облако, мантикора неспешно подошла к довольному приятелю, из пасти которого свисал, издающий неповторимый аромат трофей. Увидев, что именно нашел Фенрир, кошка зашипела и, отпрыгнув подальше, брезгливо фыркнув, стала задними лапами яростно загребать снег в его сторону:

«Фу-у-у-у... Какая мерзость! Немедленно выплюнь эту гадость, пока не подхватил какую-нибудь заразу!»

«Ни фа фто, — не разжимая зубов, замотал башкой волк. — Эфто фе фкуфнятина. Феликатефс».

Фенрир хорошо помнил, как его хозяин не раз с удовольствием поглощал испещренный плесенью и издававший непередаваемый запах сыр, называя его странным и красивым словом «деликатес». А значит и «ароматная» зайчатина должна была ему понравиться. И тут же в его голове созрел план, как можно порадовать Локи, который в последние дни ходил хмурый и недовольный. С этой мыслью он развернулся на сто восемьдесят градусов и, не выпуская из зубов найденную «вкуснятину», со всех ног бросился к дому, ловко уворачиваясь от когтей взлетевшей следом мантикоры, которая коршуном пикировала с высоты, пытаясь выхватить из его пасти драгоценный кусок.

2

Неверное йотунхеймское светило, едва поднявшись над горизонтом, торопливо опускалось за гребни гор. Было совершенно непонятно, то ли утро еще не наступило, то ли опустились вечерние сумерки. В оконное стекло из горного хрусталя бились снежинки, а в доме было тепло и уютно пахло душистыми травами и лесной земляникой. Пламя огненным цветком полыхало в очаге, мгновенно превращая дрова в алые угли. Распаренный после бани, в одних льняных подштанниках, с непринужденно зачесанными назад мокрыми волосами, Локи сидел за столом, потягивая из расписной глиняной кружки с надколотым краем исходящий паром, медвяный настой. Впервые за последнее время царевич вновь улыбался своей прежней ясной улыбкой, и Анрбоде вдруг захотелось накрыть её губами и оставить себе навсегда, вопреки данному самой себе слову больше никогда не пытаться удержать принца ни волшбой, ни силой, ни лаской. Ведьма сидела неподвижно, сжимая в руках обжигающе горячую чашку с травяным настоем, глядя на вальяжно развалившегося Локи влажно поблескивающими глазами, на дне которых медленно угасала радость, сменяясь тоской и грустью. Она смотрела, как капельки золотистого напитка стекают по его подбородку, как подсыхающие растрепанные волосы свиваются небрежными локонами и задавала себе один и тот же вопрос.

Норны всеблагие, ну почему она не вдохновилась ни одним из мужчин, что окружали её на протяжении многих столетий, одним из тех, кто смотрел на неё с восторгом, с обожанием, с жаждой? Почему выбрала именно этого, кому она по большому счету и не нужна вовсе, того, кто никогда не сможет ей ответить?

Несколько минут она молчала, пытаясь собрать в кучу расползающиеся мысли. Одно из поленьев в очаге внезапно громко щелкнуло в огне, выбив девушку из меланхоличной задумчивости. Вздрогнув от резкого звука, Ангрбода очнулась, встретив насмешливый взгляд асгардца. Внезапно Локи стремительно подался вперед, оказавшись почти нос к носу с невольно отшатнувшейся ведьмой. Прищуренные глаза, сверкавшие, как два прозрачных изумруда, излучали интерес, а вот в улыбке проскальзывало что-то не слишком доброжелательное.

— Может хватит испытывать мои нервы на прочность, Ангрбода? — голос принца стал обманчиво ласковым и вкрадчивым. — Иначе я могу подумать, что ты снова что-то замышляешь.

Колдунья открыла, было, рот, чтобы ответить, но в это мгновение в сенях хлопнула дверь, затем послышался какой-то шум, возня, сдавленное рычание, а затем в двери, отталкивая огрызающуюся Уну и наступая ей на лапы, взъерошенным шаром вкатился Фенрир, из счастливо улыбающейся пасти которого свисала слегка подтаявшая и жутко смердящая заячья тушка.

«Хак рас х сафтраху пошпел» — услышал Локи мысленный голос фамильяра, и замер, не донеся до рта чашку с чаем.

Первой опомнилась Ангрбода. Неприлично завизжав, так что у Фенрира заложило уши, она выскочила из-за стола и, схватив висевшее на спинке стула полотенце, бросилась к волку. Но тот тут же попятился к стене, прижал уши к голове, сжал челюсти и приготовился к битве.

- А-а-а... — закричала колдунья, с обеих сторон вцепившись в зайца руками, обернутыми полотенцем. — Фу-у-у...

Волк почувствовал, как скользкая тушка начала растягиваться в пасти и покрепче сжал зубы, решив бороться до конца, чтобы во что бы то ни стало угостить Локи «деликатесом». Тогда хозяйка попыталась руками разжать ему челюсти, ни на минуту не прекращая при этом фукать. Фенрир начал подвывать, но добычу держал мертвой хваткой. В это время, незаметно подкравшаяся сзади Уна коварно цапнула приятеля за зад. Не ожидавший от подруги такой подлости, волк взвизгнул и от неожиданности выпустил добычу. Метким броском через открытые настеж двери заяц был выброшен во двор, откуда через секунду раздался громкий вскрик и последовавшая за ним отборная брань. На пороге показался Скегги, в одной руке которого болталась злосчастная заячья тушка, а другой он усиленно тер правый глаз, в который она, по видимому, и прилетела.

— Никак в некромантии упражняетесь? — неодобрительно произнес он, поднимая перед собой двумя пальцами вонючие останки.

Фенрир забыв о прокушенном заде молнией подпрыгнул и выхватив из руки Скегги бесславно потерянную добычу, заметался в поисках укромного угла, а затем стрелой выскочил во двор, обежал дом и беспрестанно зыркая вокруг себя горящими глазами, зарыл зайца в сугроб.

«Уффф... Такая классная добыча была. Все испортила хозяйка эта ненормальная. Ну, ничего, у меня тут еще много чего вкусного припрятано. Пойду, другие заначки проверю...» — озабоченно подумал волк, вспоминая о косточке под крыльцом, оленьем копыте под кроватью и свином ухе под покрывалом.

Убедившись, что никто не подсмотрел, где он спрятал деликатесное угощение, Фенрир понуро поплелся домой, где его ждал еще один подзатыльник от Уны.

3

— Я пришел от имени всего клана пригласить тебя, Хозяйка, и твоего гостя на праздник Среднезимья, — кланяясь в пояс, произнес великан, обращаясь к Ангрбоде, которая вот уже в третий раз произносила очищающее заклинание, не смотря на то, что и её руки и полотенце уже сияли первозданной чистотой.

Зима в Йотунхейме начиналась с середины осени, с так называемого «месяца крови», когда жители забивали скот и потрошили убитых зверей, чтобы сделать запасы на долгую и холодную зиму. Первым днем зимы считался шестой день третьей недели месяца крови, называемый «днем омовения» или днем «зимней луны». Это был для йотунов праздничный день, когда все стремились навести чистоту в своих жилищах, очистить свои тела от грязи, а души от темных помыслов. Все, кто мог, стремились в этот день попасть в Храм Солнца, находящийся на самой границе Железного Леса, чтобы посмотреть на церемонию освобождения Северных Ветров, несущих на своих крыльях зиму по всему миру йотунов. Но после того, как Лафей захватил трон короля Трюмхейма и избавившись от жрецов, присвоил себе Ларец Вечных Зим, церемония была забыта, и Лафей подчинил Северные Ветра, заставив их служить своим темным, захватническим целям, намереваясь принести зиму во все миры Иггдрасиля. А когд Ларец похитили асы, в мире йотунов воцарилась практически вечная зима, которая лишь ненадолго отступала в период короткого и холодного лета. Поэтому-то праздник «зимнего солнцеворота» или «среднезимья», когда солнце поворачивало к весне и начинало чуть дольше задерживаться на бледном, холодном небосклоне, был одним из самых любимых праздников в Йотунхейме.

В Железном лесу в этот день все члены кланов собирались вместе и закатывали великий пир, дабы вновь встретить Солнце, восставшее из мрака и узреть возрожденный мир. Праздник длился двенадцать дней и ночей — от первого рассвета до последнего заката и в эти дни считалось, что границы между явным миром и миром духов предков истончаются и последние могут проникнуть в мир йотунов. Чтобы задобрить духов им приносились щедрые дары и пожертвования. В жертву приносили домашний скот — быков, лошадей, овец, ценившихся особо, ибо после воцарения холодов многие из них погибли, не вынеся лютых морозов. Были и совсем другие жертвы. Самых слабых и бесполезных членов клана зачастую приносили в качестве дара, чтобы умилостивить духов судьбы. А кое-где, в особо отдаленных, затерянных в лесу селениях, в жертву духам зимы приносили девственницу, оставляя её на ночь под священной елью. Когда же девушка замерзала насмерть, её потрошили и внутренностями жертвы украшали ту самую, священную ель, под которой умерла несчастная*.

Когда Ангрбода стала Вождем над Вождями в Железном Лесу, она под страхом смерти запретила любые кровавые и жестокие жертвенные обряды, а священные деревья повелела украшать собственноручно изготовленными игрушками, бусами из сушеных ягод и венками из засушенных цветов и колосьев.

Все это Локи знал из рассказов Ангрбоды и поначалу категорически отказался участвовать, как ему казалось, в варварском празднике дикарей, коими он до сих пор считал йотунов Железного Леса, не в силах подавить в себе высокомерие и гордость настоящего аса. После Асгарда мир йотунов казался ему тусклым, словно вылинявшая, застиранная одежда, каким-то неживым, ненастоящим. Ему было здесь неуютно, неловко, тяжело, словно невидимая ладонь давила на плечи.

Однако, поразмыслив, царевич решил все-таки согласиться. «Будет о чем рассказать матери», — подумал он, с грустью вспоминая, как праздновали этот день в Асгарде — с песнями, танцами, веселыми пирами, снежными забавами, катанием с ледяных гор и подарками. В Золотом городе праздник Солнцеворота начинался за ночь до зимнего солнцестояния, и эта ночь называлась «материнской». Когда Локи и Тор были детьми, они собирались накануне вечером тесным семейным кругом, дарили друг другу заранее заготовленные подарки, сидели у камина, потягивая ароматный медовый напиток, лакомились сладостями и фруктами, слушали захватывающие истории о походах Одина и воображали себя воинами, побеждающими драконов. С годами традиции изменились. Тор предпочел общество своих друзей с пирами и обильными возлияниями. Постаревший Один все чаще проводил время в уединении. И только для Локи «материнский» день продолжал оставаться священным. Это был тихий ужин с глазу на глаз — мать и сын. Они говорили о магии, пили вино, ели черничный пирог и смеялись. Принц создавал для Фригг иллюзии — невероятных существ, невесомых, словно утренний туман — сияющих райских птиц, что пестрым, переливающимся хороводом кружили под потолком, невиданных зверей, склонявших златогривые головы перед царицей. Фригг смеялась тихим, счастливым смехом, обнимала тонкими руками — он до сих пор помнил мелодичное позвякивание браслетов на её запястьях и легкие прикосновения, которыми она убирала с его лба непослушные пряди. Локи очень любил мать, отдавая ей всю свою любовь, и сейчас очень переживал за неё, оставшуюся в Асгарде в одиночестве и полной неизвестности — без сыновей, с впавшим в сон супругом. Известие о том, что Фригг ему не родная, никак не повлияло на его чувства. И даже когда в жизни Локи появилась Сигюн, потеснившая царицу в его сердце, главенствующее место там принадлежало матери, и только ей.

Стоило только царевичу подумать о своей возлюбленной, как его тут же охватила невыносимая тоска, словно от волчьего воя, несущегося над заснеженным полем. С того самого времени, как он узнал о своем происхождении, в его душе поселился глубинный страх, что он не достоин дочери Фрейра и даже может представлять для девушки опасность своей двойственной природой. Он всеми силами старался загнать само воспоминание о любимой как можно глубже, приспособиться не думать во множественном числе, употребляя в уме постоянное «мы» — мы с Сигюн то, мы с Сигюн это...; смириться с мыслью, что принцесса потеряна для него навсегда, чтобы перешагнуть ту черту, которая поделила его жизнь на «до» и «после».

4

Ангрбода закончила беседовать со Скегги и тот, довольный ушел, на прощание попытавшись потрепать Фенрира за ухо, за что был награжден лучезарным оскалом, обнажившим полный набор острых белых зубов, и обжигающим взглядом, загоревшихся желто-зеленым огнем, глаз.

Колдунья перевела взгляд на застывшую на стуле фигуру Локи, сверлящего стену перед собой пустым, ничего не видящим взглядом. Понимая, что мысли принца витают сейчас вне этой комнаты, и даже вне Йотунхейма, она тихо позвала его по имени.

Юноша вздрогнул, очнувшись. Подсохшие черные волосы шелестящим водопадом скользнули вперед, занавешивая узкое лицо. Царевич поднял голову и посмотрел на ведьму. Глаза его напоминали гладко отшлифованные изумруды, утратившие искорку жизни. Промелькнувшая в них тоска почти моментально скрылась за нарочитым безразличием во взгляде. Как же легко ему удавалось спрятать за выражением лица свои истинные чувства, словно он менял одну превосходно сделанную маску на другую. И невозможно понять, где правда, а где ложь, и есть ли вообще под этой маской хоть какие-то чувства.

— Будет замечательно, если ты пойдешь на праздник. Я хочу, чтобы ты ближе познакомился с моим народом. Это ведь и твой народ тоже. — При этих словах безразличное выражение на лице принца точно рукавом смахнуло. Теперь глаза Локи напоминали темные колодцы без дна. — Ты не должен чувствовать себя здесь чужим и никому не нужным, понимаешь? Вернись в холодный, северный край, где ты был рожден, Локи из Йотунхейма, почувствуй его любовь, и ты ощутишь, что наш мир питает тебя сильнее любой асгардской магии. Другой путь тебя разрушит.

Ангрбоде показалось, словно воздух в комнате вдруг стал холодным и колючим, как будто её обдало мелким ледяным крошевом. Она приготовилась услышать очередную колкость или ядовитую отповедь, но к её удивлению Локи по-прежнему молчал, нахмурив тёмные, похожие на узкие ивовые листья, брови. В глазах его не было и намека на презрение или злобу, а только отчаяние и капля безумной надежды, сквозившей в напряженных скулах и плотно сомкнутых губах. Нахлынувшие чувства и воспоминания болезненным эхом отзывались в его душе. Все стало таким запутанным и сложным. Он чувствовал себя песчинкой в огромном, бесконечном пространстве.

Локи попытался направить мысли в нужное русло, найти что-то, что должно было быть внутри, в нем самом, что-то теплое, светлое, живое, что могло заполнить разраставшуюся в нем пропасть; что-то, что могло осветить его путь, помочь, поддержать, научить хотя бы немного любить его почти родину; ощутить свою связь с этим миром холода и льда; осознать себя как Локи, сына Лафея, полуаса, полуйотуна. В конце концов, ведь именно здесь он может без страха быть таким, каким он родился, даже внешне.

Стоило ему подумать об этом, как в ту же секунду неожиданно странное ощущение возникло и стало нарастать в самой глубине души. Оно становилось все сильнее и сильнее, пока принц внезапно не осознал — это были голоса его предков, которые звали его и тянулись к нему невидимыми руками, словно хотели что-то сказать. Словно появилась новая, совсем тонкая, готовая в любой момент порваться, ниточка, которая через темную, бежавшую по его жилам, кровь, связывала Локи с его далеким и древним, как сам мир ледяных ветров и заснеженных скал, родом.

Внезапно Ангрбода со смешанным чувством страха и восхищения увидела, как сложная вязь темно-синих узоров начала расчерчивать полуобнаженное тело принца, как белоснежная кожа стала быстро менять свой цвет на лазурно-голубой. Угольно черные волосы, словно ожили и черными тяжелыми прядями, подобно змеям, заструились по плечам и спине мага до самого пояса. Изумрудные глаза налились багровым светом и хищно сверкнули в полумраке комнаты.

Внезапно Локи почувствовал в себе отголоски своей прежней силы, которую он, казалось, утратил навсегда. На мгновение подушечки пальцев на руках привычно свело и стало покалывать мельчайшими булавочными укусами. Он с сомнением сжал пальцы в кулаки, а потом резко распрямил их, и пространство отозвалось восхитительно знакомым, тонким звенящим звуком, отзываясь на прикосновение. Время словно замерло, став внезапно медленным и емким, давая возможность его сознанию понять и принять очевидное — магия медленно, но верно возвращалась. Царевич чуть не задохнулся от нахлынувшего счастья. Он заставил дыхание выровняться, отгоняя последние сомнения и подняв на Ангрбоду вновь засветившиеся глаза, произнес:

— Я готов.

ПРИМЕЧАНИ АВТОРА:

* - подобные варварские обычаи были и у древних славян. Отголоски этого обычая можно увидеть в любимой с детства сказке «Морозко».

Глава 19. Когнитивный диссонанс

Когнитивный диссонанс — дискомфорт, вызываемый противоречием

между имеющимся устоявшимся представлением и свежей поступающей информацией.

«И если факты начинают подтачивать веру — беда.

Приходится менять мировоззрение. Или становиться фанатиком».

Борис Стругацкий

Саунд: Two Steps From Hell — «Am I Not Human?» («Invincible»)

Ангрбода почувствовала приступ легкой паники, увидев, как среагировала Уна на неожиданную трансформацию Локи. Мантикора уже приготовилась к нападению, припав на передние лапы, приподняв и слегка расправив огромные, сильные крылья, сразу став больше раза в два. Хвост с ядовитым жалом нервно метался из стороны в сторону. Она угрожающе шипела, готовая в любую минуту броситься на неизвестного врага.

Фенрир, которому в отличие от крылатой подруги, уже приходилось видеть необычное превращение своего хозяина, выглядел несколько растерянным. Он не мог отвести глаз от стоящего перед ним незнакомца. Не получалось. Единственное, на что фамильяр сейчас мог надеяться, что Локи все еще там, внутри, прячется за этой гладкой и жесткой, как лед, синей кожей.

Царевич сделал шаг навстречу, протянув вперед руки так, чтобы было видно, открытыми ладонями к ним.

— Не бойтесь. Я не причиню вам вреда, — голос звучал странно, словно исходил откуда-то из самой глубины глотки, перекатываясь волнами и какими-то рокочущими, гортанными интонациями, но принадлежал, несомненно, Локи.

Приготовившаяся к нападению Уна медленно сложила крылья, нехорошо прищурила разноцветные глаза, недовольно чихнула и отодвинулась чуть в сторону, ближе к приятелю, не спуская при этом ни на мгновение пристального взгляда внимательных, пронизывающих насквозь глаз с йотуна, словно говоря ему: «Я слежу за тобой. Одно неверное движение — и...»

«Я так и знала, что твой хозяин не тот, за кого себя выдает, — услышал волк сварливый голос своей меховой подружки. — Все асгардцы одинаковы, а этот совершенно иной. Аура не внешность, её не переделаешь. От таких, как он жди одних неприятностей»

Ангрбода второй раз видела Локи в обличье ледяного великана. В первый раз, когда взбешенный её обманом, царевич принял свою вторую ипостась, ей было не до того, чтобы рассматривать его, ибо ледяные пальцы с острыми когтями сжимались вокруг её горла, не давая дышать, не то, чтобы любоваться внезапным преображением. Теперь же колдунья с нескрываемым любопытством рассматривала стоящего перед ней наследника Лафея. Она хорошо помнила, как выглядел царь хримтурсов*. Лицо Лафея было жесткое и грубое, похожее на каменную маску, на которой рубинами полыхали алые глаза, да и сам он был словно выточен из чистейшего льда и твердого, несокрушимого камня. Сила будто текла в нем, бугрилась под заиндевевшей сизой кожей, острыми колкими льдинками рвалась наружу.

Локи был другой. Нежнее, тоньше. Черты лица после превращения почти не изменились, но стали жестче и резче, скулы еще больше заострились. Пропорции тела слегка удлинились, спина гордо выпрямилась, отчего фигура стала выше и величественнее, грудная клетка расширилась, ногти заострились. По всей поверхности кожи, имевшей скорее не синий, а лазурный оттенок, змеились спиралевидные узоры — один из основных отличительных признаков ледяных великанов, по которому можно было определить принадлежность к тому или иному клану. У Лафея они были грубыми, темными, больше похожими на наросты. А у Локи — едва заметными, напоминающими выпуклые татуировки. Царевич был гораздо мельче любого из своих сородичей, и во всем его облике — стройном гибком теле, вьющихся черных волосах, мистически светящихся глазах было что-то змеевидное. Ангрбода обратила внимание, как юноша сжал кулаки и стиснул зубы, инстинктивно сопротивляясь произошедшим метаморфозам.

— Не нужно, — колдунья снизу вверх заглянула в искаженное мукой лицо. — Не противься своей природе. Пусть все идет своим чередом. Прежде ты должен научиться тщательно контролировать свои эмоции и тогда с легкостью сможешь управлять обеими своими сущностями. Если же ты будешь пытаться насильно загнать внутрь свою вторую ипостась, это может быть чревато последствиями — ты выжжешь дотла свою душу. Чем упорнее ты борешься с собой, тем больнее будет, когда исполнится воля судьбы.

Локи одарил ведьму тяжелым, раздраженным взглядом, но контролировать процесс преображения все же перестал. Красивое лицо его искривилось, верхняя губа дернулась, словно он пытался сдержать оскал — влажно блеснули три пары заостренных, как у хищного зверя, клыков — две в верхней челюсти и одна в нижней.

— Так что же мне теперь в таком виде бегать по лесу и пугать местных жителей? — огрызнулся принц, гневно сверкнув алыми глазами с холодными, льдистыми искорками в глубине

Ангрбода внезапно сделала пол-шага вперед и придвинулась почти вплотную к лицу полу-йотуна, прикоснувшись к холодной, как лед и твердой, словно камень, руке принца.

— Ты слишком ценишь свою персону, Локи, — уголки губ колдуньи тронула едва заметная улыбка. — Но ты не центр Мироздания, каким хочешь себе казаться. Ты относишься к окружающим, основываясь только на собственном представлении о них, а в том, что должно касаться только тебя — опираешься на оценку других. У нас все иначе. Железный Лес издревле служил убежищем для всех, чей внешний облик не удовлетворял общепринятым нормам. Вскоре ты убедишься, насколько по-разному выглядят обитатели Ярнвида. Необычный внешний вид здесь отнюдь не является недостатком. Напротив, отличия, подобные твоим — знак родословной, примета происхождения от тех же предков, которые произвели на свет йотунских богов. Конечно, за пределами Железного леса мало кто разделяет нашу слепоту по отношению к физическому идеалу, но здесь у нас мерилом красоты служит не столько форма тела, сколько обаяние личности.

В конце своей короткой речи Ангрбода не смогла удержаться от легкой улыбки самодовольной гордости за своих соплеменников.

— Неужели? — недоверчиво прищурился Локи. — Все равно, тебе не понять, что я сейчас могу испытывать.

Нервы царевича были расшатаны до предела, все жизненные ориентиры сбились. Внутри него бушевали противоречивые чувства — неопределенные, сумрачные, и он тонул в них, испытывая в недрах души отвращение к самому себе от невозможности примирить свой страх перед собственным изменением с желанием измениться. Привыкший обдумывать и вымерять все свои слова и поступки, сейчас Локи был не в силах что-либо взвешивать и решать. Чем дольше юноша оставался в Железном лесу, тем сильнее росло в нем чувство рассогласования убеждений и реальности. Ведь все его представления о Йотунхейме зиждились на рассказах Одина о том, что этот практически непригодный для жизни мир населяют одни лишь злобные и алчные ледяные великаны, жадные до теплой асгардской крови. Но на деле выходило совсем иначе. То, что он узнавал каждый день об обитателях, населяющих этот затерянный на задворках Вселенной мир, выпадало из привычного порядка вещей, все вставало с ног на голову. Ларец Вечных Зим, оказался не столько страшным оружием, сколько магией, защитой Йотунхейма от вечного холода. А «бездушным» йотунам, как оказалось, присущи огромные магические и духовные силы. Они не были одержимы жаждой убийства и захватнических войн, как считали в Асгарде. Их жизнь была проста и по-своему тепла. Йотуны охотились, торговали, отмечали свои праздники, устраивали состязания, принимали гостей, дружили, женились и растили детей, как и любой другой народ. Быть может, все дело было в том, что, сколько бы асы не твердили о своей Перворожденности, все же йотуны были первой расой в Мироздании, и на остальные народы смотрели не с гордыней, а как на детей малых, не навязывая другим свой жизненный опыт и не принижая без надобности. Асы, похоже, еще не научились такому отношению, предпочитая высокомерие и гордость.

Не найдя, что ответить Хозяйке, царевич так и стоял молча, глядя на девушку, и от ее прямого взгляда по кошачьи раскосых глаз, ему стало не по себе, но гордость дала о себе знать: он не отвернулся, выдержал.

Ангрбода по-своему расценив молчание принца, решила разрядить уже буквально звеневшую от напряжения, атмосферу.

— Так что, будем собираться на праздник? Я призову из леса какую-нибудь животину, которая согласится отвезти нас на место. Не идти же нам пешком по такому снегу. Уна с Фенриром доберутся своим ходом, а мы поедем на волках.

— На оборотнях? — в голосе Локи послышалось замешательство.

— Нет, — рассмеялась колдунья, — на обычных волках.

— Ты водишь дружбу не только с оборотнями, но и с дикими волками? — удивился царевич.

— Не со всеми. В Железном лесу обитает множество тварей. В том числе и разумных. Как-то раз я спасла от смерти вожака одной небольшой стаи Снежных охотников, и с тех пор эти волки считают меня своей Госпожой. Но есть и такие, что ненавидят нас и тех своих сородичей, что служат мне. В основном они обитают на Ледяных пустошах, но время от времени наведываются и в Ярнвид. Это не простые волки, они очень опасны, поскольку обладают не только разумом, но и магией.

— Белые Духи, несущие смерть... У нас их называют варги, — произнес Локи, вспомнив стычку с родичами Фенрира, когда он находился в теле своего фамильяра.

— Откуда ты знаешь о них? — удивленно спросила Ангрбода. — Даже йотуны избегают встреч с этими тварями, ибо эти волки крайне коварны, умны и беспощадны. Они никогда не нападают поодиночке, предпочитая действовать сообща. Их коллективная магия чрезвычайно сильна и опасна.

— Но ведь ты — могучая колдунья. Неужели не можешь с ними справиться? Если они такие опасные, не проще бы было избавиться от них, истребив своей магией?

— Слышу голос истинного аса, — насмешливо произнесла ведьма. — Вы всегда ищите чужих среди своих. Иногда находите и всегда убиваете. Всегда, в любом мире, в любое время вы всегда одинаковы... Вы боитесь всего неизвестного и ненавидите, потому что боитесь. В нашем мире нет чужих. Даже смертоносные варги — дети Йотунхейма и имеют право на существование. Легенды гласят, что раз в дюжину поколений рождается у Белых Духов волк с черной шерстью. И не дух он, и не зверь, и не оборотень, но судьба ему — править всеми волками Йотунхейма.

Ангрбода внимательно посмотрела на Фенрира, который замерев, сидел, навострив уши, прислушиваясь к речам Хозяйки и принца.

— Ты никогда не рассказывал мне о своем фамильяре, — колдунья не отрывала взгляда раскосых радужных глаз от волка, — откуда он у тебя? Я чувствую в нем силу, но не силу зверя, а какую-то иную, далекую, не принадлежащую нашему миру.

— Да ладно, — недоверчиво протянул Локи. — Ты думаешь, мой Фенрир — будущий вожак лютых варгов?

«Будущий вожак» смешно наморщил широкий лоб и потер лапой нос, пытаясь припомнить то, что было до того, как он попал к принцу, но не смог. Его вторая сущность, помнившая множество своих перерождений, тьму пройденных дорог, хранившая память своих предков, специально стерла из памяти волчонка все эти воспоминания, считая, что тому еще не пришло время вступить на уготованную ему дорогу, ведь Ледяная пустошь полна опасностей, и вся жизнь в ней — борьба со смертью.

Фенрир широко зевнул, пытаясь скрыть искру, блеснувшую в его глазах. Слова Хозяйки взволновали его. Было бы здорово увидеть свою стаю, встретится с родичами, с теми, кто знал его отца и мать, а возможно — встретить и их самих. И внезапно волк ощутил в сердце сначала боль, потом глубокую — ни с чем не сравнимую тоску, которая словно возникла из пустоты и не имела ни причины, ни конца.

Сжав губы в тонкие нити, Локи покачал головой, то ли выражая недоверие к словам Ангрбоды, то ли просто недовольный всем происходящим. Несколько мгновений он молча смотрел на своего фамильяра, пронзая его насквозь задумчивым, немного грустным взглядом.

Фенрир родился в снегах Ледяной пустоши, он был частью этого мира, это был его дом. Почему молодой маг из всей бесконечности вариантов открыл портал именно в ту часть Йотунхейма, где изгнанная из стаи волчица Солнечный Луч прятала своих волчат? Он ведь мог избрать любую тропу, но шагнул именно на эту. Почему единственный выживший из помета волчонок варгов — самых злобных и недоверчивых созданий этого холодного мира, не подчиняющихся ничьей воле, стал его единственным, самым близким другом и добровольным слугой? Почему сам он сейчас стоит посреди этой затерянной в снегах избушки, разукрашенный синими узорами — чужеродными и одновременно родными? Локи закусил губу, размышляя. У норн странное чувство юмора. Они определяют судьбы смертных и богов, но хотят, чтобы те сами принимали решения, сомневались в правильности сделанного шага, утешая себя тем, что этот шаг — единственно возможный, когда идти уже больше некуда.

Словно прочитав мысли царевича, Фенрир поднялся на лапы, подошел к хозяину и прижавшись холодным влажным носом к его ладони, громко засопел. Принц опустился на одно колено и коснулся теплой, жесткой шерсти на его голове.

«Скоро ты станешь совсем взрослым и окончательно осознаешь, кто ты такой и где твое место».

«Мое место рядом с тобой. Мы едины», — зверь был взволнован, душа его терзалась предчувствиями чего-то грядущего, дух метался не находя покоя.

«Может быть. Но придет время, и ты все поймешь. И сделаешь выбор».

Волк лишь рыкнул в ответ, но юноша совершенно ясно услышал твердое, решительное и безоговорочное — «нет!». Не смотря на слова хозяина Фенрир был уверен — сейчас он нужен ему, как никогда. Чтобы Локи остался Локи. Хотя бы в его глазах.

Ангрбода, наблюдавшая за этой молчаливой сценой, перевела взгляд на свою любимицу и сокрушенно покачала головой — столько тоски и отчаяния было во взгляде крылатой кошки...

ПОЯСНЕНИЯ АВТОРА:

*Хримтурсы — часто встречающееся в скандинавской мифологии название инеистых великанов

Глава 20. В чужой шкуре

«Не важно, чью шкуру ты носишь поверх,

Насколько она хороша и мила,

Как дорог и ценен примеренный мех,

И сколько в нем золота иль серебра.

Пусть ворс тот колюч, и беден окрас,

И выращен был в непролазной глуши -

Он так гармонирует с искрами глаз

И с сутью твоей... все же дикой души».

«Skin» Волчица Wolfy

1

— Итак, — преувеличенно бодро произнесла Ангрбода, стремясь разрядить звенящую, как натянутая струна, атмосферу, — как ты смотришь на то, чтобы прокатиться верхом ?

— Что-то я не видел здесь лошадей, — фыркнул Локи, раздраженным жестом заправляя за ухо непослушную черную прядь, назойливо падавшую на лоб.

— Вообще-то я имела в виду волков.

— А нет ли какого нибудь менее экстремального вида транспорта? Флаера, к примеру? — ехидно поинтересовался принц.

— Флаеров у нас нет, — спокойно ответила девушка, — но у тебя есть альтернатива. Можешь испытать потенциал своего нового тела. К примеру, пробежаться по лесу наперегонки с моими волками. Тебе это сейчас вполне под силу.

— Ага, и превратиться в ходячую сосульку, — с сарказмом произнес новообращенный йотун, — нет, благодарю покорно, такая перспектива меня не слишком прельщает.

— Ты плохо знаешь возможности своих сородичей, Локи. Они не боятся холода и мороза, царящих в Йотунхейме. А зима в Железном лесу и вовсе показалась бы им курортом.

— Век бы их не знать, сородичей этих! — Голос принца внезапно зазвучал низкой, словно рычащей хрипотцой, глаза с вытянувшимся по кошачьи зрачком вспыхнули черно-бородовым маревом.

Ангрбода промолчала, удержавшись от реплики, не желая обострять ситуацию. Но Локи уже взял себя в руки, подавив гнев и усилием воли сохраняя спокойствие. Глубоко вздохнув и медленно выдохнув, он придирчиво оглядел себя и пробормотал:

— Мда... Сдается, я слегка подрос, и моя прежняя одежда будет маловата. Мне нужно во что-то переодеться.

— Ты прав, штаны тесноваты, — согласно кивнула ведьма, глядя ему куда-то пониже пояса. — Хотя, на мой взгляд, в таком виде ты гораздо больше впечатляешь. Да и вообще — зачем йотуну одежда? Холода ты все равно не почувствуешь.

Локи взбешенно уставился на девушку, раздувая крылья острого носа, в то время как она прикладывала титанические усилия, чтобы сохранить серьезное выражение лица.

— Ладно, ладно, не злись, — примирительно произнесла Ангрбода, весело глядя на царевича, всем своим видом изображавшего оскорбленное достоинство, — посмотрю, чем можно тебе помочь.

Она подошла к аккуратно сложенной одежде принца и положила сверху ладони. Еще раз, внимательно окинув взглядом преобразившуюся фигуру Локи и что-то прикинув в уме, колдунья произнесла заклинание увеличения.

— Переодевайся, — произнесла девушка, кивнув на заметно увеличившуюся в размерах стопку, — а я пока пойду волков кликну.

И подхватив объемистую сумку из оленьей кожи, вышла из комнаты, спиной ощущая напряженный взгляд алых глаз.

2

Снежные Охотники — более крупные и сильные сородичи обычных лесных волков обитали в Ярнвиде, неподалеку от жилища Ангрбоды. Густой серебристый мех хорошо защищал их от холода и позволял удачно сливаться с окружающей местностью. Обитатели волчьего царства не подчинялись ничьей воле, за исключением самой колдуньи, служить которой считали честью для себя, называя её между собой Матерью Волков. Хозяйка заботилась обо всех жителях Леса, включая четвероногих, но волки пользовались её особым расположением.

В клан Снежных волков входило несколько стай. Давным-давно, в те времена, когда Ангрбода не была еще избрана Вождем над Вождями, однажды во время охоты она загнала большого оленя и решила освежевать его тут же на поляне. Привлеченный запахом свежей крови, из леса вышел молодой волк и кинулся на девушку, в надежде на легкую добычу. Колдунья ловко увернулась от нападавшего, и зверь, пролетев в воздухе несколько метров, врезался в дерево. Шея разбойника попала в развилку между двумя толстыми ветками. Увидев приближающуюся к нему охотницу с ножом в руке, волк забился, пытаясь вырваться из западни, и буквально повис на дереве, начав задыхаться и смирившись с неминуемой смертью. Ангрбода перерубила ветку и освободила беднягу. Пораженный смелостью и благородством девушки, незадачливый хищник, оказавшийся вожаком одной из стай клана, покорно склонил голову, признавая власть сильнейшего, и поклялся колдунье, что отныне его жизнь и жизни его сородичей принадлежат ей. С той поры прошли столетия, сменилось много поколений Снежных Охотников, но волки этой стаи во все времена верно служили Матери Волков, охотно выполняя её поручения. Но хотя четвероногие и называли Ангрбоду Хозяйкой, они оставались вольными. Колдунья не приказывала им — могла лишь просить.

Вот и в этот раз Ангрбода решила воспользоваться услугами своих хвостатых помощников. Выйдя на крыльцо, девушка длинно, пронзительно свистнула. Волк явился незамедлительно. Это был огромный зверь с густой шерстью редкого серебристо-седого цвета, словно припорошенной звездной пылью. На его плечах виднелись проплешины со старыми шрамами — следами былых сражений, свидетельствовавших о том, что их хозяин побывал в самых опасных передрягах и не раз оказывался на волосок от смерти. Разорванное на две половины ухо свисало в разные стороны, а темно-зеленые глаза напоминали покрытые мхом камни. Волк был вожаком стаи Ледяной скалы, обитавшей неподалеку под огромным скалистым выступом, покрытым прозрачным, голубоватым льдом. Неподвижно усевшись напротив колдуньи он почтительно склонил большую лобастую голову.

«Приветствую тебя, Хозяйка Ярнвида. Я услышал твой призыв и явился на помощь. Рад услужить Матери Волков!» — раздался голос вожака в голове девушки.

— Привет и тебе, Стерегущий в Ночи. Я позвала тебя, чтобы попросить об услуге. Сегодня до захода солнца мне и моим гостям нужно добраться до южной оконечности Каменных гор, где обитает клан Пещерных Медведей.

В Йотунхейме имелось три большие горные цепи. Первая протянулась вдоль западного побережья. Вторая, под названием Падающие горы, брала начало на востоке, а потом, укрываясь снегами и льдами, уходила на крайний север в обитель ледяных великанов. Третья — Каменные горы, словно летящая стрела, разрезала мир йотунов пополам, упираясь своим острием в южную оконечность материка там, где начинался Железный лес. Эти горы защищали Ярнвид от ледяных ветров, навеваемых ледниками с севера, делая зиму более мягкой, чем на остальной территории Йотунхейма и обеспечивая влагой на время короткого лета.

У подножия Каменных гор обитало племя Пещерных Медведей. Жили они обособленно от других, ибо людей этого клана отличала особенная агрессивность и неуживчивость. Племя состояло в основном из мужчин-воинов, промышлявших охотой, да еще тем, что время от времени они нанимались в другие кланы, когда те нуждались в защите от разбойников или страдали от набегов злобных варгов, приходящих в Железный Лес с Ледяных пустошей в поисках наживы.

Это были чрезвычайно могучие воины-звери. В предчувствие сражения они впадали в боевой транс и, обернувшись дикими медведями, со страшным ревом устремлялись на врага. Устоять перед их бешеной яростью и чудовищной силой не мог никто. Медведей-оборотней не брало никакое оружие, и из боя, как правило, они выходили без единого ранения, ибо не чувствовали боли до конца сражения. Победить их можно было разве только при помощи магии.

Даром оборотничества в клане Пещерных Медведей обладали только мужчины. Женщин, которых в племени было наперечет, чрезвычайно уважали и охраняли. В то время как в других кланах легко вводили в семьи женщин из других родов, Медведи неизменно держались особняком, не смешивая свою кровь с другими племенами. Если вдруг два или три парня претендовали на внимание одной и той же соплеменницы, то выбор всегда оставался за девушкой, которая при желании могла взять в мужья не только одного, но и двух, а иногда и всех троих мужчин. Дети в племени рождались крайне редко. А если и случалось такое счастье, то берегли их всем кланом пуще глаза и изрядно баловали. Правила племенем старая Мать Рода по имени Рагха.

Жители Ярнвида относились к медведям-оборотням со смешанным чувством восхищения и страха и старались без крайней нужды не беспокоить опасных соседей. Да те и сами не отличались особым доброхотством и не горели желанием заводить друзей в других кланах, не стремясь привечать чужаков и не допуская их в земли у подножия Каменных Гор, которые считали своими. Но было во владениях клана Горных Медведей место, считавшееся священным для всех обитателей Железного Леса, и куда все они могли попасть дважды в году, в день летнего и зимнего Солнцеворота.

3

Стерегущий в Ночи протяжно взвыл, и тут же в ответ на его зов среди деревьев мелькнула серебристая тень, почти невидимая на фоне укрытых снегом деревьев. А еще через мгновение крупная волчица цвета тумана неслышно подбежав к вожаку, покорно склонилась перед Хозяйкой. Это была избранница вожака — необыкновенно красивая и сильная самка с густым мехом, широкой грудью и мощными лапами.

— Приветствую тебя, Скользящая по Кромке Леса, — Ангрбода слегка поклонилась волчице и обратилась уже к обоим зверям. — Я призвала вас, чтобы попросить об услуге. Сегодня день великого пира и праздника, когда все кланы Ярнвида соберутся вместе, чтобы увидеть последний закат йотунхеймского светила, дабы наутро вновь встретить Солнце, восставшее из мрака и обозреть возрожденный мир. В этот раз на нашем празднике будут присутствовать особые гости, и я прошу вас отнестись к ним с таким же уважением, как и ко мне.

Волки переглянулись и дружно закивали головами. В этот момент дверь отворилась, и на пороге, заметно нервничая, показался Локи. Ангрбода обернулась и ненадолго замолчала, окинув царевича завороженным взглядом с головы до ног. По-видимому, он все-таки решил прислушаться к словам колдуньи и испытать свои новые возможности, ибо из одежды на нем были только кожаные штаны, плотно облегающие длинные, стройные ноги, сапоги из мягкой кожи, да ставшие слишком длинными волосы, заплетенные в идеальную косу, спадающую вдоль спины. Заметив пристальный взгляд колдуньи, Локи вызывающе задрал вверх острый подбородок и грациозно отвернулся, играя мышцами под лазурно-синей кожей.

— Ваше ледяное Высочес... — открыла, было, рот ведьма, склоняясь в шутливом полупоклоне, но тут же осеклась — «его высочество» резко обернулся, одарив девушку взглядом, что был тяжелее камня.

— Ни слова больше, — прошипел принц, но в следующую секунду лицо его снова вытянулось, приобретя отстраненно-холодное выражение.

Волки без особого интереса смотрели на долговязого синекожего юношу. Многие из обитателей Ярнвида, передвигающиеся на двух ногах, время от времени выглядели весьма причудливо. Кто-то был безобразен или отличался диковинными уродствами, кто-то был козлоног, имел рога и хвосты, иные были покрыты шерстью, чешуей или перьями, поэтому во внешности гостя Ангрбоды для Снежных Охотников не было ничего необычного. Но стоило вслед за принцем на крыльце появиться Фенриру, как оба волка, только что спокойно сидевшие на снегу, ощетинившись, вскочили, скаля клыки и пригибаясь к земле, как перед схваткой.

«Варрррг!» — взвыл вожак, когтями взрывая снежный наст.

«Врррраг!» — вторила ему Бегущая по Кромке Леса.

Варги Ледяной Пустоши были старинными и непримиримыми врагами Снежных Охотников со времен Долгого Холода, как называли в Железном Лесу время, наступившее после того, как Одином был похищен Ларец Вечных Зим, и в Йотунхейме воцарилась зима.

Никогда не убивать без нужды — таков был непреложный закон волчьих кланов Ярнвида. Охота была для них лишь средством добывания пищи. Существовал даже особый ритуал смерти, который волки исполняли перед загнанной ими добычей. Волк принимал позу почтения и ловил последнюю искру света в глазах умирающего животного. Между охотником и жертвой происходило что-то вроде примиряющего диалога. Это был знак уважения — хищник благодарил добычу и давал ей понять, что жизнь ее была потрачена не зря. Волк признавал величие принесенного дара, а умирающее животное смирялось со своей участью и с тем, что ее мясо послужит поддержанию жизни целой стаи.

Соплеменники Фенрира в отличие от благородных и гордых Охотников, подчинялись лишь одному закону — силе. Выходя на охоту, они демонстрировали бессмысленную и чудовищную жестокость, совершая опустошительные разбойничьи набеги на чужие территории, безжалостно убивая все живое, что попадалось им на пути, даже беззащитных детенышей, за что Снежные волки их люто ненавидели. В голодные годы варги убивали и пожирали себе подобных, нападая на обессиливших волков, отбившихся от своих стай, и не считали это чем-то предосудительным.

И теперь, увидев одного из своих извечных врагов, волки Ярнвида обнажили зубы, навострили уши и прижались к земле, занимая позу для атаки.

Фенрир, до этого горевший желанием познакомится с другими представителями своего вида, тут же изменился до неузнаваемости. Шерсть на загривке вздыбилась вверх, хвост вытянулся и напрягся, зеленые глаза почернели. Волк ощерился, поднятые уголки пасти открыли внушительный ряд зубов и длинные клыки. Широко расставив лапы и угрожающе мотнув головой, он издал низкий и раскатистый, утробный рык,не похожий на волчий — он шел откуда-то изнутри, раздаваясь раскатистым эхом. Уна испуганно отшатнулась от преобразившегося приятеля, пораженная красотой и свирепостью рыка. Ей внезапно показалось, что Фенрир вдруг перестал быть волком и превратился в какое-то другое животное в волчьей шкуре — невероятно большое и страшное.

Снежные Охотники готовые, казалось, в любое мгновение прыгнуть и вцепиться в горло врагу, внезапно растеряно попятились и полуприсели в позе смирения. Властная волна, разлившаяся от незнакомца, подействовала на животных так, что их ощутимо потянуло упасть на землю и вжаться в неё посильнее. А черный волк тем временем запрокинул к небу косматую голову и взвыл, взяв идеально чистую, совершенную ноту. И от этого воя у присутствующих мороз пошел по коже. Снежные Охотники тут же подхватили песню, выводя в два горла замысловатые рулады. Где-то в отдалении раздались похожие голоса и в тоскливо-напевную мелодию вплелись новые волны подхватывая её, разнося над притихшим Ярнвидом все выше и выше.

Восторг и жуть охватили присутствующих. Первым пришел в себя Локи.

— Фенрир, что за...? — он шагнул к фамильяру, но застыл на полпути.

Остальные также настороженно смотрели на странным образом преобразившегося волка. Никогда раньше не казался он столь властным и величественным. Уна задрожала, почувствовав в своем друге присутствие другого духа, гораздо более могущественного и древнего.

Волк замолчал, оборвав песню на высокой ноте и склонил голову набок, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Ангрбода, не сводившая все время глаз с Фенрира, присела на корточки рядом со зверем, очень медленно и осторожно положила руку ему на голову между ушей, и заглянув в волчьи глаза, произнесла тихо:

— Я чувствую великую тайну и великую силу, что скрыта в тебе, Фенрир, словно в твоем теле живет дух древних волков былых времен. Ты рожден для какого-то великого замысла, который пока скрыт от тебя самого. Я вижу что-то глубокое внутри тебя, что-то дремлющее, словно лёд холодного северного моря, застывшую бурю, стихию, заключенную, словно в клетку, в тело волка... Трудно представить что будет, если она вырвется наружу.

Ведьма рассматривала волка, как будто видела впервые. Серьезно. Сосредоточенно. Ощущая в нем что-то свое, родное... Словно какая-то древняя мелодия эхом отозвалась в её голове. На секунду ей показалось, что она смотрит в зеркало и видит в нем свое отражение — тысячелетнее существо с глазами глубокими, словно два черных колодца без дна.

Локи, молча наблюдавший за этой сценой со стороны, чувствовал себя не в своей тарелке. Внезапно вспомнились слова Фроде об эфирных Духах, вселяющихся в тела живых существ и его предположение, что Фенрир мог стать избранником такого Духа. Тогда он отнесся к этому, как к сказке, но слова Ангрбоды заставили его вновь задуматься о том, кто же находился рядом с ним все это время — волк, верный фамильяр или же древнее существо, обладающее необыкновенной силой и могуществом. А может быть — все вместе.

Внезапно глаза волка вновь налились прозрачной зеленью, он с шумом втянул воздух, коснулся лба Ангрбоды мокрым носом, отодвинулся и сел у ног Локи, подставив голову и изображая просто поразительную кротость и безобидность, даже хвостом завилял, как щенок, разметая свежевыпавший снег. Это вновь был прежний Фенрир — верный и преданный друг.

Колдунья улыбнулась и поднявшись, произнесла, как ни в чем не бывало, обращаясь к царевичу:

— Ну, что застыл, как сосулька? Если не двинемся сейчас же в путь, рискуем опоздать на праздник.

Мгновение — и выражение недоумения и тревоги, как рукавом смахнуло с лица принца. Потрепав волка по лохматой голове, он широко улыбнулся, сверкнув заостренными зубами, в который раз находя подтверждение тому, что их связь с Фенриром глубже и прочнее любых отношений между хозяином и прирученным зверем.

Снежные волки, которым уже надоело стоять, переминаясь с лапы на лапу, тут же подбежали, выжидательно глядя на Хозяйку. Ангрбода услышала мысленный призыв Стерегущего в Ночи:

«Я знаю короткую дорогу. Садитесь, мигом донесем!»

Колдунья обернулась к дому и взмахнула рукой, запирая дверь и восстанавливая охранное заклинание, а затем уселась на спину Бегущей По Кромке Леса, крепко держась за густую шерсть. Локи «оседлал» вожака, который даже слегка присел под тяжестью юноши. Коротко рыкнув, волки тут же понеслись вперед. Вслед за ними черной стрелой сорвался Фенрир. Уна, едва пришедшая в себя после произошедшего, решила на этот раз составить компанию приятелю и не полетела, а побежала с ним рядом, плотно прижав к спине сложенные крылья.

4

Волки даже не мчались, а летели. Бегущий следом за ними Фенрир, казалось, забыл обо всем на свете. Его поглощало лишь одно-единственное желание — стать с лесом единым целым, стать частью ветра, что свистел у него в ушах. Он весь вытянулся и почти летел над землей. Лапы его двигались в едином ритме с бегущими Охотниками, мышцы сокращались в едином порыве, сердце билось в унисон с мчащимися сквозь чащу волками. Это была ни с чем не сравнимая радость — мчаться вперед, вдыхая морозный воздух полной грудью, ощущая хрустящий снег, что обжигал разгоряченные подушечки лап. Он чувствовал, что создан для того, чтобы бегать наперегонки с ветром, ерошащим мех, и догонять солнце, падающее за горизонт!

Уна еле поспевала за ним, всерьез подумывая перейти с бега на бреющий полет. И только боязнь потерять из виду бегущую троицу за густыми кронами деревьев лесной чащобы, мешала ей осуществить это желание.

Солнце медленно скатывалось за горизонт, деревья отбрасывали на ярко-белом снегу длинные черные тени. Лес начал редеть и сквозь деревья впереди проступили очертания серых скал. Волки побежали медленнее и, наконец, остановились.

«Дальше нам нельзя, Хозяйка. Здесь начинаются владения Пещерных Медведей»

Ангрбода спешилась и, положив ладонь на загривок волчицы, легонько погладила.

— Спасибо тебе и Стерегущему в Ночи за службу, вы можете быть свободны.

«Мы всегда рады служить Матери Волков. Только позови — всегда явимся на твой зов»

Локи, которому пришелся по душе такой необычный способ путешествия, нехотя слез с волка и собрался было дружески потрепать его по шее, но предупреждающее ворчание заставило его опустить руку.

Волки развернулись и низко пригибая головы к земле, то и дело оглядываясь по сторонам, скрылись в густом подлеске.

— Дальше пойдем своими ногами, — произнесла колдунья и одернув подбитую мехом короткую куртку, пошла вперед по плотно утоптанному снегу.

Принц, Фенрир и Уна двинулись следом, и через некоторое время вышли из ельника на широкую, каменистую поляну, расположенную у подножия Каменных гор, защищавших её от холодных ветров с севера. Солнце висело низко над зубчатой грядой, отражаясь во льдах Древнего Ледника, который вплотную подступал к горам, возвышаясь ледяной стеной на северо-западе. В горе, поросшей лесом, виднелась пещера, над входом в которую были выдолблены незнакомые руны, вероятнее всего — охранные.

Но в первую очередь внимание Локи привлекло расположенное чуть в стороне от скалы, на заснеженной поляне большое каменное кольцо из огромных базальтовых валунов синевато-серого цвета. Казавшиеся издали разбросанными в беспорядке, при ближайшем рассмотрении камни оказались выстроенными в почти правильный круг и сплошь изрезаны древними рунами. Внутри внешнего круга были установлены пять пар каменных арок, каждая из которых состояла из двух вертикальных камней и опиравшейся на них горизонтальной плиты. Арки были расположены в форме подковы, в середине которой на невысоком постаменте стоял низкий алтарь из зеленоватого камня, напоминающий вычурное ложе. Его поверхность была выглажена временем, непогодой и тысячами прикосновений почти до зеркального блеска.

Локи удивленно хмыкнул и, оставив Ангрбоду позади, первым вошел в каменный круг, медленно обходя ряд гранитных монолитов, касаясь их руками, разглядывая незнакомую рунную вязь, прочесть которую он так и не смог, как ни старался. Алтарь он обошел, стараясь к нему даже не приближаться — неизвестно еще, что за дары приносили на этом камне. Словно прочитав его мысли, Ангрбода подошла к нему с другой стороны и положила ладонь на отполированный камень.

— Это и есть древний Храм Солнца, о котором я рассказывала тебе в первый день нашего знакомства. Он был построен нашими предками-великанами. Здесь находится место силы Ярнвида, мощный источник энергии, льющийся из земли. Здесь наши предки совершали свои магические ритуалы, объединив свои силы с силами природы. Отсюда они черпали живительную энергию, духовную силу и мудрость. В этот храм жрецы привозили Ларец Вечных Зим в первый день месяца крови, чтобы выпустить на волю северные ветра, несущие на своих крыльях Зиму. И именно сюда они возвращались в день весеннего равноденствия в месяц посева*. Но это не только ритуальное сооружение. Здесь мы ведем наш календарь. Видишь эти арки внутри круга? Они построены таким образом, чтобы отмечать и праздновать середину зимы и середину лета. Ось Храма проходит через центральную арку. Одним концом она обращена к лету, а другим — к зиме. Это очень важно, особенно сейчас , когда наши земли скованы холодом и морозом и трудно понять, когда заканчивается зима и начинается лето. Сегодня, в самый короткий день в году — в день зимнего Солнцеворота, солнце зайдет как раз напротив места своего восхода в день летнего солнцестояния. Вскоре ты сам сможешь узреть это прекрасное зрелище. Сегодняшний праздник чрезвычайно важен для нашего народа, ведь он символизирует победу света над тьмой и несет надежду на возрождение нашего мира.

— А для чего алтарь?

— В древности наши предки приносили здесь жертвы в Ночи Духов, чтобы умилостивить суровых Норн, а также злых духов мороза и холода. В эти тринадцать ночей, следующих за самой длинной ночью в году, нет ни привычного времени, ни привычных границ. В это время боги вершат свой жребий и можно даже услышать, как скрипит колесо небесной прялки и жужжит веретено богини Судьбы, Урд.

— И что это были за жертвы? — не унимался Локи

Ангрбода замялась, прежде, чем ответить.

— Это были враги, взятые в плен, а в другое время — самые красивые и сильные юноши племени. Но это было раньше. Мы приносим в жертву лишь баранов или коз, которых потом жарим на праздничном костре. Тем более, к этому времени, как правило уже заканчиваются корма и скот все равно уже нечем кормить. А еще говорят, что если провести эту ночь у алтаря, можно увидеть вещий сон, который определит твою судьбу. Вот только древние боги не всем открывают секреты. Только тем, кто достоин.

Локи с сомнением посмотрел на каменное ложе, покачал головой и протянув руку, коснулся рунной вязи, выбитой в камне, кончиками пальцев. Он тут же почувствовал, как ладонь едва ощутимо закололо, словно маленькими острыми иголочками. Вверх по руке заструилась сила — сладкая, тягучая, словно старый мед. Буквально захмелев от этого забытого ощущения, царевич жадно прижал руку к алтарю и тут же теплая волна, что только что ласково щекотала его пальцы, больно обожгла, словно он прикоснулся к раскаленному железу. Локи охнул и резко оторвав руку от алтаря, бессознательно прижал к обнаженной холодной груди.

— Будь осторожнее, асгардец, — запоздало предупредила Ангрбода, — в этих камнях дремлет магия, накопленная за многие века. Старые боги не любят не в меру жадных и нетерпеливых, не оказывающих им должного почтения. Ты можешь легко разгневать спящие в этих камнях силы. И тогда несдобровать тебе.

— Предупреждать надо, — буркнул принц и подарив девушке холодный взгляд, нехотя отошел от алтаря.

В это время из пещеры вышла очень высокая, и уже очень немолодая женщина могучего телосложения с высокой грудью и широкими бедрами. Черты её лица были грубы, но не лишены какой-то дикой, нездешней красоты. Две длинные, густо посеребренные сединой, косы с вплетенными в них кожаными ленточками и птичьими перьями, спускались почти до самого пола. В ушах висели круглые бронзовые серьги. Глубоко посаженые, мудрые, черные глаза смотрели настороженно.

— Мир тебе, Мать Рода Рахга! — тепло поздоровалась Ангрбода. — Пусть обходят тебя беды стороной, а стол ломится от снеди во все времена.

— Мир и тебе, добрая Хозяйка! — ответила Рахга и с достоинством поклонилась. — Да будет в доме твоем во все дни мир, покой и уют.

Женщины обнялись, а затем колдунья обернулась к Локи.

— А это что за раскрасавец синий с тобой?

— Позволь представить тебе моего гостя — Локи Лаувейсон, сын Лафея, приемный сын Одина и принц Асгарда.

В темных глазах Матери Рода мелькнула тень. Некоторое время она изучающе смотрела на стоящего перед ней полу-йотуна, но уже через секунду губы её тронула хитрая улыбка.

— Неужто сам асгардский принц-полукровка пожаловал? Давненько к нам такие высокие гости не заглядывали. Почитай с тех самых пор, как Водан* украл Сердце Йотунхейма. Ну что же, хорошо, что в обличье йотунском явился ты, ибо мы тут асгардцев в основном любим хорошо прожаренными, с корочкой. Хотя... некоторые предпочитают сыроватыми, с кровью. Надеюсь, твой путь был легким?

— Э... эээ... Мнэ... — промямлил царевич, разом растеряв всю речь от беспрецедентности услышанного.

Краем глаза он уловил, как Ангрбода, до этого момента, отчаянно жестикулировавшая, стоя за спиной Рахги, и делавшая в его сторону «страшные» глаза, уткнулась лицом в ладони, сложенные лодочкой. Плечи её сотрясались от едва сдерживаемого хохота.

— Благодарю за заботу, уважаемая Рахга, — наконец-то нашелся Локи и натянуто улыбнулся, бросив на ведьму леденящий взгляд поверх головы старухи, — всегда к Вашим услугам.

Женщина снова обернулась к Ангрбоде, которая тут же сделала серьезное лицо.

— Будь почетной гостьей на нашем празднике, Госпожа Железного Леса! — мать рода Пещерных медведей низко поклонилась. — По вековой традиции представители всех кланов собрались сегодня здесь, дабы узреть Солнце, восставшее из мрака. Прошу тебя, следуй за мной, Ангрбода. Ну и ты, принц асгардский, проходи, не бойся, чай не обидим.

Повернувшись, Рахга направилась ко входу в пещеру. Локи, которого уже начинало потряхивать от закипавшего в нем бешенства, выждал пару секунд, досчитал про себя до десяти, приводя нервы в порядок, а затем сделал шаг в сторону и картинным жестом пригласил Ангрбоду следовать вперед, преувеличено демонстрируя ей свое «почтение» и «уважение». Улыбка его тут же переменилась, став похожей на оскал. Длинные клыки царапнули нижнюю губу. Девушка закатила глаза, но промолчала и шагнула вслед за Медведицей. За ней цепочкой потянулись остальные.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что вход в пещеру закрывается толстенными дверями из грубо оструганных стволов, обитых железными полосами. Войдя вслед за женщинами, Локи оказался в просторном помещении, мало напоминавшим пещеру. Ровные стены были тщательно оштукатурены и кое где обшиты досками, сочащимися липкой смолой. Массивные бревна поддерживали балки высокого потолка. Посредине из дикого камня был выложен огромный очаг, в котором тлело и дымило, чуть ли ни целое дерево. Дым уносила умело сделанная вытяжка. Над очагом была установлена сложная система вертелов, где над углями жарились бараньи и свиные туши, наполняя пещеру аппетитными пряными ароматами жареного мяса и душистых горных трав. Пещера была достаточно велика, чтобы вместить в себя многочисленных гостей, собравшихся на празднование зимнего Солнцеворота. Вдоль стен стояли длинные массивные скамьи и столы, грубо вырезанные из прочного ясеня и уставленные разными яствами. В основном это были простые, незамысловатые блюда — копченая и жареная дичь, запеченная рыба, тушеные бараньи головы, козий сыр, ячменные лепешки, соленые грибы и конечно же пиво в огромных бочках.

В пещере было шумно и душно. Представители разных кланов, кто сидя, кто стоя беседовали между собой, смеялись, кто-то мерился силами, поставив локти на бочонок с пивом, где-то стучали игральные кости. Женщины сновали между столами, разнося кушанья, пиво и хмельной мед, настоянный на травах. На полу играли дети, кувыркаясь вместе с волчатами и медвежонком.

Как только дверь распахнулась и в пещеру вместе с облаком холодного воздуха вошла маленькая процессия, возглавляемая Матерью Рода Медведей, разговоры и смех внезапно стихли и взоры всех присутствующих обратились на вошедших. Увидев шествующую за Рагхой Ангрбоду, все почтительно кланялись, радостными возгласами приветствуя Хозяйку Ярнвида. Колдунья благодушно улыбалась, кивала головой, здороваясь со старыми знакомыми. Царевича же рассматривали с неподдельным интересом, как некую диковинку. Локи, слыша перешептывания и смешки у себя за спиной, постарался придать своему лицу скучающее выражение и лишь молчаливо созерцал окружающих. А посмотреть было на что. Собравшиеся вместе, жители Железного Леса представляли собой впечатляющее зрелище и выглядели весьма причудливо. Представители некоторых кланов были похожи на троллей — у них были огромные крепкие зубы, сильные волосатые руки, свисавшие ниже колен, длинные, спутанные волосы и огромные, печальные глаза навыкате. Другие находились в полу-звериной форме: у кого-то лица были покрыты шерстью и во внешнем облике угадывались лисьи или волчьи черты; у кого-то из-под одежды выглядывали хвосты, звериные лапы или ноги с копытами. В некоторых угадывались черты вампиров — бледная кожа, красные глаза и острые клыки. А у кого-то просто были разнообразные уродства — горб, отсутствовали ушные раковины, одна или обе руки были вдвое короче обычных и имели всего по два или три пальца. На детских лицах тут и там сверкали ярко-желтые волчьи глаза или виднелись чересчур длинные зубы. Их выкрики, визг и возня нередко прерывались звериным рыком или ворчанием — дети оборотней еще не научились контролировать свою вторую ипостась.

Среди всего этого пестрого калейдоскопа телесных форм Локи, считавший своё йотунское обличье верхом уродства, вдруг почувствовал себя на удивление гармонично, и мысленно поблагодарил Ангрбоду, уговорившую его отправиться на праздник именно в таком виде. Вряд ли его асгардский облик пришелся бы по вкусу местной публике. Ведь здесь присутствовали те, кто помнил многочисленные конфликты с асами, заканчивавшиеся долгими войнами, в которых победителями, как правило, оказывались отнюдь не жители этого мира. Между расами асов и йотунов лежала дорога длинная и кровавая, которую нелегко было забыть.

Глава 21. Танец

«Some dance to remember,

Some dance to forget»

The Eagles, «Hotel California»

Небольшая процессия, возглавляемая Рахгой и Ангрбодой, медленно продвигалась сквозь толпу соплеменников, радостно и в то же время почтительно приветствующих своих вождей. Локи шел, чуть приотстав, упрямо задрав подбородок, уверенной и твердой походкой, изредка бросая вокруг себя колючие, настороженные взгляды, словно ожидая какого-то подвоха. Поднимаясь вслед за женщинами по ступеням, ведущим на возвышение, где был установлен стол, предназначавшийся, по-видимому, для важных гостей, он остановился ровно в тот момент, когда обернувшаяся к присутствующим Ангрбода, громким голосом объявила:

— Приветствуйте нашего гостя, наследника клана Ледяных Великанов, Локи Лафейсона. Вероломный Один похитил его в младенчестве вместе с Ларцом Вечных Зим, бросив наш мир подыхать в холоде и мраке. Участь Йотунхейма была бы горька, как старый мёд, если бы не милость вечных норн, вернувших в наш край того, кто достоин сменить на троне великого Одина и сплести нити судьбы по-иному, обернув проклятие великим благом для народа йотунов. Потерянное в прошлом, вернется в будущем. Холод станет огнем, а скорбь — радостью!

Хозяйка Ярнвида умолкла и на несколько секунд вокруг воцарилась гробовая тишина, а затем пещера огласилась радостными воплями и приветственными криками. Обалдевший Локи вытаращил глаза на мать Волков, а потом обвел взглядом ликующих йотунов и внезапно взял, да и поклонился. Прямо в пояс, как положено. Мол, здрасте, гости дорогие. Чем вызвал новый шквал громких приветствий.

После столь эффектного представления, Ангрбода, подхватив принца под локоть, подвела его к столу и усадила рядом с собой по правую руку, тогда как Рагха расположилась слева. Фенрир и Уна устроились возле ног своих хозяев. Волк с настороженностью оглядывался по сторонам, принюхиваясь к незнакомым запахам, в то время как крылатая кошка чувствовала себя вполне комфортно.

Обернувшись к юноше, колдунья наткнулась на холодный, отстраненный и немного раздраженный вопросительный взгляд.

— Очередное пророчество? — тихо прошипел он, подавшись вперед и наклоняясь к самому уху ведьмы. — Почему это, позволь тебя спросить, я должен вам помогать? И вообще не понимаю, чего вы все от меня ждете. Если каких-нибудь подвигов, то совершенно зря — мое призвание не в этом. И вообще... я еще не готов.

Девушка, не переставая улыбаться и почти не шевеля губами, так же тихо ответила:

— Что ты можешь знать о своем призвании, Локи из Асгарда... Ты и себя самого-то едва знаешь.

— Ну, конечно, зато ты, похоже, знаешь обо мне все, — царевич ухмыльнулся краешком губ и, отстранившись, застыл, словно мраморный монумент.

— Я знаю. Ты тот, кто ты есть, Ваше асгардское Высочество, ну, или йотунхеймское, как сам захочешь, — едва слышно произнесла девушка, рассматривая алые блики в глазах аса, придававших его взгляду слегка безумный, завораживающий блеск, и совсем тихо добавила. — Они еще запомнят тебя, поверь мне. Ничто не остановит неизбежное.

Чтобы как-то развеять возникшее между ними напряжение, Ангрбода протянула руку и нежно коснулась запястья принца, слегка сжав его тонкими пальцами. Локи с удивлением почувствовал, как сладким покалыванием по коже растекается ощущение покоя и умиротворения, лишая его желания продолжать спор с девушкой. Шумно вздохнув, он поджал губы и замер, неохотно высвободив запястье из её пальцев и демонстративно сложив на груди руки.

Фенрир, сидевший рядом, навострив уши и внимательно прислушиваясь к словесной перепалке парочки, при последних словах внезапно разволновался, стараясь припомнить, где он уже слышал эти слова.

Заметив волнение волка, колдунья перевела на него взгляд и глядя прямо в светящиеся тревогой и любопытством глаза, еще тише произнесла, обращаясь теперь к Фенриру:

— И у тебя есть тайна, известная мне. Вихрь твоей души пролетел через много столетий. Перед тем, как родиться волком, ты был существом из иных времен, в груди которого билось громовое сердце. Твои испытания еще впереди. А пока ешь, пей, радуйся жизни и смотри оленьими глазами.

Фенрир замер, словно китайский болванчик, изумленно отвалив нижнюю челюсть. А ведьма, как ни в чем не бывало, отвернувшись, обратилась к матери медвежьего племени, развязывая свой наплечный мешок.

— Негоже в гости без гостинца приходить. Прими, уважаемая Рахга, от нашего клана то немного, чем мы богаты.

На столе стали появляться какие-то склянки, сверточки и кулечки.

— Вот сушеные травы, сорванные каждая при соответствующей луне, мази и притирки от разных болезней, меды, мною собранные. А в этих мешочках грибы и ягоды сушеные. Прими также сапожки теплые, из шерсти валяные, шаль пуховую, да варежки, долгими холодными вечерами вязанные.

Любому асу могло показаться, как минимум, странным преподносить в качестве подарков столь скромные дары, но здесь, в этом суровом крае, погруженном практически на круглый год в снега и льды, каждая травинка, каждый цветок и ягода, выраставшие коротким и холодным летом, ценились на вес золота. Большинство же товаров, оружия, предметов обихода жители Ярнвида приобретали на рынках Утгарда, выменивая их на дичь, шкурки пушных животных, смоляную живицу и деготь, особенно ценимые в Ванахейме и Асгарде, где не было своих хвойных лесов.

Когда казавшаяся бездонной сумка Ангрбоды опустела, Рахга встала и, поклонившись колдунье, тепло произнесла, глядя на девушку увлажнившимися глазами:

— Велика доброта твоя, Мать Волков, первая среди лесных ворожей, мастерица создания зелий и плетения чар. Благодарю тебя за щедрые подношения и прошу разделить с нами праздничное угощение.

Женщины обнялись, а затем мать Рода обратилась к своим соплеменникам и гостям:

— Сегодня поистине великий праздник. Подходит к концу мрачный период безвременья и ожидания. На закате дня старое Солнце умрет. А родившийся в Модранехт солнечный младенец начнет свою битву за право взойти на небосвод через долгие темные двенадцать дней и ночей, в которые все мы будем вместе пировать и веселиться, приносить жертвы в честь новорожденного Солнца, дабы помочь ему одержать победу над Тьмой, и не дать злым духам пробраться в наш мир.*

Сумрачные своды пещеры в очередной раз огласились радостными криками и здравицами. А следом за Рахгой и Ангрбода воскликнула, стараясь перекричать поднявшийся шум:

— Забудем же о распрях и вражде, братья и сестры! Нет тьмы, кроме отчаяния! Единственное, что дает нам силу и гонит страхи прочь, что греет нас сильнее любого огня, это тепло братских рук! Только свет сердец и улыбок тех, кто нам близок, развеет любую темноту! Родные души и память Рода — вот тот священный огонь, от которого в эту ночь мы разожжем новое пламя!

— О, боги, — тихо и насмешливо пробормотал себе под нос Локи, — сколько громких слов, сколько патетики. А еще говорят, что это Асгард любит пафос, как же!

Под одобряющие, восторженные крики гостей, руки, с наполненными добрым хмельным напитком чарками, взметнулись к высоким сводам пещеры затем, чтобы быть тут же выпитыми и через минуту быть наполненными вновь. И покатился пир — веселый и шумный. Заздравные тосты, смех и спиртное лились рекой. Женщины с трудом поспевали наполнять пустые тарелки и кубки.

Ангрбода пила понемногу, поскольку не пристало Хозяйке Ярнвида хлестать пиво наравне с троллями да оборотнями. Но хмельной мед все же мало-помалу окутывал здравый рассудок алкогольной дымкой, и колдунья уже и говорила громче, и веселилась от души, беспрерывно подшучивая над кем-нибудь, отпускала остроты. Весело смеялась чужим шуткам, даже если они были грубоватыми и не слишком приличным. Девушка то и дело исподтишка поглядывала на сидящего рядом синекожего Локи, который, пожалуй, был единственным, кого шумный пир не веселил вовсе.

Царевич слегка взгрустнул, припомнив веселые пиры с песнями и танцами, проводившиеся в день зимнего солнцестояния в родном Асгарде. Глядя на уставленный разнообразными блюдами стол, Локи подумал о Торе, обретавшемся ныне где-то в Мидгарде. Любивший хорошо поесть и крепко выпить, старший брат наверняка отдал бы дань своеобразной йотунской кухне. Практически все блюда были острыми, обильно приправлены специями и разнообразными травами. Были здесь и ягненок, запеченный с можжевеловыми семечками, телятина на вертелах, обильно сдобренная чесноком, соленый лосось в рассоле с хреном, маринованная сельдь с «душком», издающая непередаваемый запах, от которого слезы выступали на глазах. Были на столах и разнообразные напитки, начиная от хмельного меда, настоянного на диких ягодах, браги из клюквенного и брусничного сока и заканчивая пивом, настоянном на можжевельнике, мирте и клевере и отличавшееся особой крепостью из-за того, что его замораживали перед употреблением. Сам Локи предпочитал более утонченную кухню. Поэтому ел аккуратно, с опаской, избегая неизвестных ему блюд.

От грустных мыслей и йотунских деликатесов его отвлек внезапно прозвучавший громкий и призывный звук лур*, перекрывший царивший в пещере гвалт. Разгоряченные хмелем йотуны тут же утихли, и Локи с удивлением услышал, как заиграли костяные флейты, а затем, одна из женщин затянула негромкую песню. Позабыв обо всем, царевич заслушался. Глубокий, низкий и при этом легкий голос лился, как широкая могучая река, завораживал, проникал прямо в сердце, выводя на чужом гортанном языке протяжную и печальную мелодию, состоявшую из медленных горловых переливов, щелчков языком, хрипения и свиста. Локи впервые слышал такое пение. В нем было нечто мистическое, нечто волшебное, вводящее слушателей в транс. Эти звуки можно было сравнить с нахлынувшей волной, с резким порывом северного ветра в горах, с криком зверя или ночной птицы. В следующее мгновение к голосу присоединился еще один, и еще и еще. И вот уже вместе с голосами поющих в пещеру словно ворвался холодный и дикий север, с его заснеженными просторами, ледяными скалами, дремучими лесами с частоколом огромных деревьев, с грозным рыком исполинских волков и визгом кабанов, с ночным криком полярной совы и светом одиноких костров в густой темноте. Вслед за флейтами зарокотали барабаны, выдолбленные из толстых стволов деревьев, загремели бубны. Темп песни начал ускоряться, звук голосов нарастал, ширясь и поднимаясь все выше и стремительнее. Сидящие за столами гости начали прихлопывать ладонями и притоптывать ногами в такт. Из торжественно-протяжной песня становилась все более веселой и быстрой. Топот десятков ног и хлопки ладоней, отбивающих ритм, разносились по пещере, многократно отражаясь от стен.

Царевич перевел взгляд на Ангрбоду и глаза его еще больше расширились от удивления. Несмотря на то, что девушка, вроде бы, сидела неподвижно, тело её словно исполняло какой-то танец, напоминая огонь, находящийся в постоянном движении. В конце концов, она не выдержала и, вскочив из-за стола, покачивая бедрами, вышла в центр пещеры. Разгоряченная хмелем и озаренная ярким светом факелов, колдунья выглядела фантастически. Гладкая, смуглая кожа девушки отливала бронзой в отблесках огня, а грива живописно спутанных волос цвета темной меди окутывала Ангрбоду, словно покрывало, до самого пояса. Вся её фигура удивительным образом сочетала в себе силу и женственность. Глубоко вздохнув, она закрыла глаза и замерла, прислушиваясь к мелодии.

Вновь неистово взвыли луры. Мерно и глухо зарокотали барабаны. В такт их медленным ударам девушка пошла по гладко утрамбованному полу. Несмотря на закрытые глаза, она, танцуя, шла ровно по кругу. Казавшиеся однообразными, движения ее были мягкими, плавными и попадали точно в такт отбиваемый бубнами в руках музыкантов. Сначала она двигалась медленно. Но вот тревожный рокот барабанов стал стремительно набирать темп, и, повинуясь их звукам, повороты и жесты колдуньи стали более резкими и быстрыми. Анрбода закружилась в танце, совершая ритмичные движения руками и торсом. Окружающие, затаив дыхание, смотрели на бешеную пляску. Крепкие, стройные ноги девушки сплетались вместе, замирали и вновь плавно скользили, почти не касаясь пола. Вскоре она уже двигалась так быстро, что было трудно различить со стороны отдельные движения. Создавалось впечатление, будто она парила в воздухе, не касаясь земли. Танцуя, она время от времени бросала на принца призывные взгляды из-под полуопущенных длинных ресниц.

Неотрывно следивший за неистовой пляской девушки, Локи закидывал в себя кубок за кубком янтарно-золотистый, пенящийся белой шапкой эль, но казалось, и не пьянел вовсе, хотя чувствовал себя несколько необычно. Тело йотуна подчинялось ему беспрекословно, но перед глазами стояла странная пелена. В этой пелене все окружающее представлялось какими-то размытыми тенями, и лишь танцующая колдунья оставалась яркой и четкой. И потому каждый ее жест, каждый взгляд, адресованный ему, каждое её движение, словно заноза, вонзались принцу в сердце. Ему казалось, что перед ним струится сам огонь жизни, древняя сила женской красоты. Пальцы левой руки, покоящиеся на поверхности стола, начали сжиматься, царапая ногтями покрытие. Сидеть на одном месте становилось неудобно, энергия, вскипая, требовала выхода.

Внезапно Ангрбода, сделав круг, остановилась прямо напротив сидящего принца и гибким, звериным движением склонилась, протянула к нему руки и замерла в томительном ожидании.

Царевич отрицательно помотал головой. Широкие брови ведьмы сошлись на переносице, радужные глаза потемнели.

— Решиться никак не можешь? — толкнула принца в бок Рахга, — Негоже отказываться от приглашения самой Хозяйки. Не забывай о вежливости, асгардец, иначе недолго проживешь на этом свете.

Локи вздохнул, неторопливо встал во весь свой немалый рост, обошел стол и подал девушке руку. Анрбода легко приняла его ладонь и властно потянула к себе. Ас сделал шаг, другой и только оказавшись посредине импровизированного круга, понял, что сейчас ему придется танцевать на глазах у десятков диких йотунов, ждущих от чего-то из ряда вон выходящего.

Младший сын Одина всегда танцевал прекрасно, хоть и ненавидел балы. Он прекрасно владел своим телом, но танец для него всегда был чем-то сродни бою. В детстве он с восторгом наблюдал за Фригг, исполнявшей удивительные по своей красоте, гипнотические танцы с холодным оружием. Это было поистине высокое искусство, сочетавшее в себе сложные танцевальные па с виртуозным владением кинжалами и клинками, сверкавшими в руках матери, словно молнии. Когда сыновья повзрослели, Фригг предложила обучить мальчиков своему необычному искусству. Тор, считавший кинжалы оружием слабаков, а танцы — занятием для благородных дев, сразу же наотрез отказался, а вот Локи, не обладавшей мощью и силой старшего брата, с восторгом принял предложение матери, доведя со временем движения своего тела до отточенного совершенства и невероятной легкости. Приобретенные во время этих занятий навыки, гибкость, ловкость и скорость, с которой он перемещался, не раз сослужили ему хорошую службу в бою.

Уловив насмешку в глазах стоявшей рядом колдуньи, юноша словно почувствовал брошенный ему вызов. Тряхнув головой, он отбросил влажные пряди волос, упавшие на глаза и сжал в ладони руку девушки. Обрушившийся на него жесткий ритм и рокочущие удары волн чужой, непривычной музыки вызвали незнакомую бурю эмоций, дрожью отозвались в кончиках пальцев, пламенем загорелись в жилах. Он закрыл глаза и отдался на волю танца перестав сдерживать себя. Пламя чистой эмоции буквально взорвалось внутри него, мгновенно вытеснив привитую веками цивилизованность аса, возродив истинного сына своего народа — жителя холодного мира, древнего и опасного. Сила танца захватила его, и он погрузился в него с головой, всеми своими ощущениями, всем телом и сознанием. Локи танцевал, с полу-мысли угадывая движения Ангрбоды, открывая ей свою душу, перестав быть собой, словно обновляясь и заново перерождаясь. Каждое его движение, отточенное веками тренировок, было лёгким и стремительный. Руки их переплелись, тела вибрировали, изгибались, почти ломаясь, потом замирали и движения становились плавными, а потом снова — резкими, рваными, безумными. Их общая боль, вожделение и страсть, хладнокровие и ярость и еще много всего, запутанного в настоящий клубок — сплелось в этом диком, безумном танце.

Присутствующие в пещере йотуны заворожено смотрели на это действо, вряд ли понимая, насколько запредельно происходящее перед их глазами. Только Рахга, глядела и думала о том, что эти двое кажутся сейчас одним целым. И это не радовало старую, мудрую женщину, а скорее, печалило.

«Бедная девочка, кажется, впервые в жизни полюбила этого пришлого полукровку. До сегодняшнего дня она жила несбыточными мечтами, и знала, что они несбыточны. На какую муку обрекли её норны, подарив эту любовь? Что будет с ней теперь?»

Внезапно настойчивый стук барабанов резко оборвался, смолкли гремящие бубны, и в пещере наступила тишина. Локи услышал стук собственного сердца. Ангрбода, внезапно замерла, вытянувшись, как струна, и вдруг, беспомощно опустила руки. Колени её подогнулись, глаза потухли, и она без сил повисла в его объятиях, приникнув к мускулистому телу. Царевич глубоко вздохнул, ему понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать, где он и что происходит вокруг. Он чувствовал, как его переполняет неведомая ему раньше сила, ощущал себя одновременно невероятно могучим и в то же время настолько легким, что был готов взлететь в воздух.

Наблюдавшим за их танцем тоже понадобилось время, чтобы прийти в себя. И когда к собравшимся вернулась способность говорить, пещера в который раз за день потонула в гуле восторженных криков. Рагха поднялась и помогла принцу довести колдунью до её места за столом. Девушка неподвижно сидела, глядя перед собой в одну точку, только грудь её часто вздымалась от учащенных вздохов.

«Что это было?» — Фенрир от удивления щелкнул челюстями, переваривая увиденное.

«Сейд, — как ни в чем ни бывало, ответила Уна. — Ритуальный танец магов Севера»

«Хочешь сказать, что твоя хозяйка сейчас совершила какой-то обряд?» — в ужасе переспросил волк, испугавшись за Локи, который и так уже путем каких-то непонятных превращений приобрел облик синекожего йотуна, к которому фамильяр никак не мог привыкнуть.

«В каком-то смысле — да. Но не беспокойся, твоему принцу ничего не угрожает. Ритуальный танец служит для передачи воли духов предков. Сейд поможет установить связь с его далекими родичами — колдунами Йотунхейма, вернет ему потерянные силы и веру в себя»

Волосы Локи, заплетенные в косу, растрепались во время танца, непослушными прядями прилипнув к покрытому капельками пота лбу и щекам. Одним движением он убрал их с лица, пытаясь хоть немного успокоиться.

— Ты в порядке? — наклонился он к сидящей рядом Ангрбоде, и его алые глаза почти вплотную приблизились к её радужным. Некоторое время они смотрели друг на друга. Тяжелый взгляд с узким, по кошачьи вытянутым зрачком, утопавшем в бордово-алом мареве дикого пламени, буквально вдавил ведьму в спинку кресла. Ни вздохнуть, ни пошевельнуться, ни глаз отвести.

Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы в этот момент тяжелая дубовая дверь не распахнулась, впуская в пещеру вместе с клубами морозного пара молодого высокого мужчину. С достоинством пройдя между пирующими, он почтительно преклонил колено перед Рахгой и Ангрбодой. Длинные черные косы его упали вдоль рельефного торса, покрытого короткой, густой шерстью, почти коснувшись пола. Хищно поблескивающие из под верхней губы клыки на треугольном, кошачьем лице с оттянутыми к вискам глазами с тяжелыми нависающими веками и щелевидными зрачками выдавали в нем представителя клана оборотней.

— Солнце скатывается за горизонт, — низким гортанным голосом произнес он, — нужно спешить, чтобы увидеть его последний луч.

— Благодарю тебя, Агвид Скеггисон, — ответила мать-медведица и обратилась к собравшимся. — Дети мои, вдоволь ли вами выпито, вдоволь ли вами поедено? Пришла пора покинуть нашу берлогу, чтобы проводить старое Солнце в чертоги мертвых и разжечь жертвенный костер.

С этими словами женщина покинула свое место и двинулась к выходу. За ней последовали едва пришедшие в себя Локи с Ангрбодой, которых сопровождали Уна и Фенрир, а следом — Агвид, сын вождя клана Волков, как следовало из слов старой Рахги. Изрядно захмелевшие гости повставали из-за пиршественных столов и направились к выходу, кто бодро, кто сильно пошатываясь, а кое-кто так и остался за столами, потому что как сидели, так и заснули, перебрав хмельных напитков.

Пояснения автора:

*Модранехт — у древних скандинавов — ночь, предшествующая зимнему солнцестоянию, материнская ночь, ночь матерей или даже Мать Всех Ночей, когда богиня-старуха, Владычица Холодов, рождает молодого солнечного бога-младенца, олицетворяя принцип рождения жизни из смерти, или же порядка, появляющегося из хаоса. В ту же ночь новорожденный Бог светлой части года начинает битву со старым королем, своим отцом, за право остаться в мире живых, и через дюжину дней и ночей побеждает его, а с его победой начинается светлая половина года. В некоторых областях Норвегии во время этих празднеств солнце действительно переставало подниматься над горизонтом, и вновь появлялось примерно через 12 дней

*Лур — старинный духовой инструмент, предшественник трубы или трамбона. Был распространен на территории Скандинавии в конце бронзового века.

Рисунок: Dancer by Cristle-Drake https://www.deviantart.com/cristle-drake/art/Dancer-109438067

Глава 22. Кровавый солнцеворот

«Тает в тумане, искрящий, оборванный,

Отражаясь в бессмертии вод,

Желто-кровавый, словно бы сломанный,

Яркий солнцеворот»

«Солнцеворот». Ася Каплан

Саундтрек: Breaking Benjamin - The dark of you

Выйдя из пещеры, Локи с наслаждением вдохнул свежий морозный воздух и окинул взглядом простиравшийся до самого горизонта заснеженный лес. Кроваво-красное солнце медленно проваливалось за его кромку, окрашивая снег и окружающие угрюмые деревья тревожными красками розового света, придавая им оттенок свежепролитой крови.

Поляна с выстроившимся на ней кольцом каменных монолитов постепенно заполнялась обитателями Ярнвида. Возле жертвенного камня уже был разложен костер и на снегу лежал связанный баран, предназначенный на заклание. Йотуны выстраивались вокруг него, держа в руках зажженные просмоленные палки. Впереди всех стояли Рахга и Ангрбода, чуть позади них — Локи, с неподдельным интересом ожидая начала жертвоприношения. Заходящее солнце стремительно скатывалось в узкий проём между двумя каменными опорами. И когда, наконец, его алый шар окончательно скрылся за черную громаду леса, и последний луч покинул этот холодный мир, на небе зажглись первые звезды. В это мгновение два дюжих медведя-оборотня закинули барана на алтарь. Рагха бережно передала колдунье ритуальный нож. Это был кинжал крис, выкованный из метеоритного железа и украшенный золотой ручкой. Его лезвие сужалось книзу и имело причудливую волнообразную форму. Кинжал был испещрен неизвестными принцу символами и рунами, предназначенными по-видимому для того, чтобы направлять энергию в нужное русло. Локи вспомнил, что похожий кинжал он видел у своего старого учителя, и именно им он вскрывал себе вены, когда возвращал к жизни своего погибшего фамильяра.

Ни секунды не колеблясь, Ангрбода одним точным взмахом перерезала горло барану. Кровь ручьем потекла в углубление посредине алтаря. Камень, словно изголодавшийся зверь, жадно впитывал жертвенную влагу, расходившуюся по трещинам раскаленно-огненной паутиной. Когда крови вытекло достаточно, колдунья, пачкая одежду, сбросила неподвижную тушу в костер. Огонь быстро охватил тело жертвы. Рахга, воздев руки к небу, на котором дрожали на холодном ветру первые звезды, низким, но чистым, почти девичьим голосом затянула протяжную песню. Стоящие вокруг йотуны, не сводили с женщины глаз, заворожено слушая мелодию, что вливалась в сердце каждого, наполняя их жизненными силами. Локи прислушивался к звукам чужого, резкого, подобного острому жертвенному ножу, языку, пытаясь уловить смысл. Из того, что он понял, следовало, что Рахга обращается к духам предков с просьбой принять жертву и ответить правдиво и честно, что принесет народам Йотунхейма кровь пришлого сына инеистых великанов. Веки её трепетали, приоткрывая белки закатившихся в трансе глаз. Мать рода пела до тех пор, пока тело жертвенного животного не обуглилось в огне. Тогда она замолчала, а затем с помощью стоявшего неподалеку Агвида вилами вынула жертву и стала резать её на части. Первый кусок она подала Ангрбоде, второй — Локи. Вонзая острые зубы в обуглившееся, еще почти сырое мясо, царевич с содроганием представлял себе, чьей кровью омывался этот алтарь и чьё мясо ели йотуны до того, как Мать Волков стала Вождем над Вождями и запретила человеческие жертвоприношения.

В то время как они с трудом пережевывали жесткое мясо, каждый из присутствующих старался подойти к алтарю и смочить кровью край своей одежды.

После того, как молодые люди съели свои доли, остальные члены родов поочередно стали подходить, отрезая от туши кусочки мяса.

Рахга, омочив пальцы жертвенной кровью, подошла к принцу, начертав на его лбу рогатую руну Уруз, вновь забормотала, словно произнося какой-то магический заговор:

— Принявший посвящение, да заботится охранять справедливостью все, подвластное ему. Сила вошла в тебя. Не противься же ей, дай пройти через себя, не чини препятствий. Не упирайся переменам, что вошли в твою жизнь, не держись за привычное и старое. Даже если тебе покажется, что ты все потерял, не бойся потерь. Ищи среди пепла. Вокруг тебя туман и холод. Но впереди уже зародилась новая жизнь. Изменения неизбежны. Прими же их с радостью и благодарностью. Да хранит тебя на твоем трудном пути могучая Уруз-руна — сила, созданная из первобытного Льда и Огня. Да поможет она тебе вернуться к истокам твоим, к твоей истинной сущности. Да наделит тебя силой природной, животной и магической.

Старуха замолчала. Внезапно воздух вокруг них уплотнился и задрожал, подчиняясь темной йотунской магии. Локи вдруг очень сильно захотелось бросить все и бежать отсюда подальше, но внутренний голос настойчиво твердил, почти кричал, что все правильно, все так и должно быть. Тело вдруг обрело легкость и силу одновременно. Казалось, что можно взмахнуть руками и полететь или сдвинуть эти камни, мрачным хороводом выстроившиеся вокруг. Что-то вдруг словно взорвалось в голове яркой вспышкой, рассыпавшись ослепительными искрами. Мир вокруг подернулся тончайшей пеленой, ветер, гудевший в верхушках сосен, затих, звуки природы пропали, и наступила абсолютная тишина. Время словно остановилось, пространство сжалось, а затем, словно вывернулось наизнанку, заполнив все вокруг мириадами тончайших нитей, которые буквально звенели от переполнявшей их энергии. Словно тысячи игл внезапно пронзили мозг, прожигая его нестерпимой болью. Но в следующий момент через эту боль проступило восхитительно знакомое чувство единения со всем этим миром. Кончики пальцев привычно закололо мелкими булавочными укусами.

Локи с недоверием посмотрел на свои руки, медленно сжал их в кулаки и тут же резко раскрыл ладони. В тот же миг пространство отозвалось мелодичным звоном, волны энергии хлынули в разные стороны от его рук, скручиваясь, свиваясь в жгуты и клубки, покорные магии своего повелителя.

Царевич чуть не задохнулся от радости. Магия вернулась к нему! Стоявшая рядом Ангрбода широко улыбаясь, заговорщически переглядывалась с Рагхой. Поймав его взгляд, она весело подмигнула принцу и активно закивала головой, поощряя его к дальнейшим действиям.

Локи оглянулся — стоявшие вокруг йотуны не сводили с него глаз. Изгоняя последние сомнения, он расправил плечи, плавно развел руки в стороны, словно собираясь обнять весь мир, сделал полшага вперед и закрыл глаза. На обращенных к небу ладонях его сверкнули голубоватые искры, взвились, завернулись в спирали и взмыв вверх сияющими цветами, рассыпались бриллиантами искр. Юноша счастливо рассмеялся. Взгляд его упал на росшую неподалеку высокую, разлапистую ель. Осторожно поведя ладонью перед собой, словно зачерпывая что-то из пустоты, царевич резко выбросил руку вперед, и в то же мгновение на елке загорелись маленькие разноцветные звездочки. Мерцая и переливаясь, они прыгали с ветки на ветку, а потом вдруг закружились в причудливом танце, окутывая ель разноцветной, сияющей паутиной. Вздох всеобщего восхищения вырвался из десятков глоток, пораженных невиданным зрелищем йотунов.

А Локи уже было не остановить. Сделав перед собой несколько легких пассов, он взмахнул руками, и на потемневшем небе началось настоящее представление. Закрутились огненные колеса, забили разноцветные фонтаны из искр, волшебные звери, сотканные из света, поплыли между вершинами могучих деревьев, серебристые драконы парили между шпилями, вздымавшихся вверх призрачных замков, огромные бабочки и стрекозы закружились меж диковинными цветами, рассыпаясь водопадом ярких искр, льющихся с неба до самой земли.

Такого великолепного представления это небо еще не видело. С ним нельзя было сравнить даже частое в этих краях чудесное Северное сияние. Затаив дыхание, не отрываясь, все присутствующие смотрели в темное зимнее небо, расцвеченное всполохами первого в их жизни фейерверка. При каждой новой вспышке дети визжали от восторга. Когда же представление закончилось, на поляне воцарилась тишина, а в следующую секунду грянул многоголосый восторженный рев, сменившийся смехом, песнями и плясками вокруг разложенных костров под незатейливую, лихую музыку. Мужчины выкатили из пещеры новые бочки с горячительными напитками, что только добавило всем веселья и хорошего настроения.

Ангрбода, смеясь, схватила Локи за руку и потащила в танец. Окрыленный возвращением магии царевич был не против, и вскоре они уже отплясывали со всеми вместе. Костры пылали все ярче и ярче, а разномастные жители Ярнвида все более и более оживлялись, так что вскоре всю пиршественную поляну накрыл несмолкаемый веселый гул. Громкие голоса смешивались со звуками музыки, песен, треском и шипением горящих дров в одну безумную какофонию, разнося далеко по окрестностям Железного леса гам неудержимого веселья.

В один из моментов Ангрбода прижав к губам указательный палец, внезапно потянула Локи в сторону пещеры. Ничего не понимающий царевич последовал за ней.

— Поможешь мне разложить подарки для детей? — заговорщически прошептала колдунья.

— Подарки? — удивленно переспросил Локи, которому даже в голову не приходило, что дикие обитатели Ярнвида подобно цивилизованным асам раскладывают подарки под подушки своим детям в праздничную зимнюю ночь.

— Ну, да. Что тебя так удивляет? Разве тебе не понравилось совершать чудеса? Ребятишки здешних кланов считают, что в праздничную ночь Зимнего солнцестояния Звездная Медведица спускается с небес со своим медвежонком и проникая в дома через дымоход, оставляет им подарки.

Царевич немного грустно усмехнулся:

— Только не говори мне, что накануне ночью ты не спала, а вязала варежки и пекла имбирные пряники.

Ангрбода открыла, было, рот, чтобы ответить, но в эту минуту снаружи, перекрывая веселые голоса и музыку, раздался пронзительный, полный муки, женский крик. Не сговариваясь, оба бросились к выходу. На поляну, освещенную догорающими кострами, обрушилась тишина, нарушаемая лишь жалобными причитаниями одинокого женского голоса. Йотуны столпились вокруг чего-то, скрытого от глаз ведьмы и принца.

— Что произошло? — встревожено спросила колдунья.

Толпа медленно расступилась, открывая их взорам ужасающее зрелище. На истоптанном, окровавленном снегу они увидели растерзанное тельце ребенка, над которым рыдала безутешная мать. Девочка лежала навзничь, глядя широко открытыми, неживыми глазами в ночное небо, в черных спутанных волосах застыла кровь, перемешавшаяся со снегом. Грудь её была разорвана и проломлена. Внутри страшной раны белели осколки ребер.

Ангрбода застыла в отчаянии, зажав рукой рот, едва сдерживая рвущийся из горла крик, по щекам её заструились слезы. Локи замер рядом, как каменное изваяние, сжав кулаки, не в силах отвести взгляд от страшной картины. Ему, много повидавшему на своем веку, впервые пришлось увидеть столь безжалостное и бессмысленное в своей жестокости убийство невинного ребенка. Глядя на истерзанное тельце и убитую горем мать, юноша почувствовал, как в горле моментально образовался ледяной ком, а в душе стала медленно подниматься неконтролируемая ненависть к тому, кто совершил столь мерзкое преступление. Вокруг него, свиваясь в тугие спирали, стала собираться яростная первобытная сила, нетерпеливо ожидающая, когда ей придадут нужную форму и укажут направление.

— Кто это сделал? — низким, не своим голосом произнес он.

Стоящая рядом женщина повернула к нему мертвенно-бледное лицо. В глазах её стоял страх.

— Варги... — одними губами прошептала она, и в голосе её прозвучал неподдельный ужас.

В то же мгновение деревья, плотной стеной стоявшие вокруг, тревожно зашумели, заскрипели ветви и над поляной метелью пронесся нарастающий вой, от которого у всех присутствующих мороз продрал по спине, а душа ушла в пятки. Среди леса, в кромешной тьме, огнем загорелось целое море немигающих, светящихся глаз, смотрящих на собравшихся ледяными оттенками синего цвета. Несколько десятков едва различимых на фоне снега, здоровущих остромордых варгов медленно двинулись на поляну из-за деревьев, окружая со всех сторон сбившихся в кучу йотунов.

Отступив на пару шагов, Локи положил ладони на рукояти метательных кинжалов, с которыми не расставался даже ради праздника, и внимательно осмотрелся по сторонам, оценивая опасность. Откуда-то из глубины души начала подниматься темная волна чистого, древнего и почти безумного бешенства, готового в клочья разнести любого, кто встанет у него на пути. Праведная ненависть и всепожирающая ярость росли в нем, подобно снежному кому.

Не сводя глаз с приближающихся варгов, он тихо, но уверенно произнес:

— Не нападайте первыми, пусть подойдут ближе. Защищайте женщин и детей. Ангрбода, быстро создавай силовой щит. Фенрир, Уна — охраняйте её, чтобы ни одна тварь не подобралась. Ждите моего сигнала. Если будем действовать слаженно, то возможно, увидим завтрашний рассвет.

Как ни странно, но разномастная толпа оборотней, орков, троллей и прочих жителей Ярнвида, услышав это распоряжение, безропотно сгруппировалась вокруг чужака, встав полукругом, задвинув за спины перепуганных женщин и детей, оттесняя их к входу в пещеру. Перед лицом страшной опасности хмель мгновенно выветрился из голов. Стоявшие в задних рядах бросились к пещере за сложенным у входа оружием, подбирая дротики и мечи, у многих полезли острые звериные клыки, а по холке вниз начала пробиваться шерсть — явные предвестники трансформации.

— Занять оборону! Покажем этим тварям, чего мы стоим против них! — Локи говорил так, словно привык повелевать, будто в нем внезапно пробудился истинный сын Лафея — полководца, чьи приказы всегда безоговорочно и в точности исполнялись, за кем простые воины всегда шли на бой, ни на миг не сомневаясь в результате и не опуская оружия.

Грозно зарычал Фенрир, став в боевую стойку и приготовившись к атаке. Мантикора распахнула мощные крылья, с силой рассекая воздух, и грозно задрала хвост, выпустив из него ядовитое жало. Ангрбода начала плести заклинание щита.

Белоснежная масса с сотней светящихся глаз всколыхнулась и стала медленно приближаться. А в следующее мгновение варги кинулись в атаку. Огромный волк, осклабив страшную пасть, рванул прямиком на принца. Локи едва успел увернуться от когтей, полоснувших воздух совсем рядом с его лицом. Кувырком уйдя в бок, он послал метательный кинжал в сторону твари с горящими глазами. Грозный рык резко оборвался, перейдя в жалобный скулеж — нападавшего буквально пригвоздило к дереву. За спиной царевича раздался яростный вопль, вырвавшийся из десятков глоток йотунов, дружно бросившихся на варгов. Битва понеслась свистом стрел, рычанием сражающихся оборотней, вспышками магии, которыми Локи щедро осыпал атакующих зверей, после того, как у него закончились кинжалы. Далеко не все из собравшихся на праздник представителей разных кланов были воинами и имели при себе оружие. Но каждый сражался, как мог и чем мог. Оборотни носились с немыслимой скоростью, нападали на варгов, рвали их и тут же отскакивали. В ход шли горящие факелы, копья, клинки, стрелы, клыки и когти. Йотуны сражались, как одержимые. Но несмотря на это, снег густо окрасился кровью убитых и раненых как варгов так и защитников Ярнвида. А из чащи прибывали все новые и новые твари. Расчитывавшие на быструю победу и легкую поживу, они явно не ожидали от захмелевших, ничего не подозревающих лесных жителей такого яростного отпора. Тем более не рассчитывали встретить среди них магов, и поэтому решили сменить тактику. Раздался призывный вой вожака, и варги отступили в чащу леса, сопровождаемые радостными победными воплями йотунов. Однако радоваться было рано.

Внезапно Локи заметил, как из-за деревьев наползает густой туман, от которого повеяло могильным холодом. Находившиеся ближе всех к этому облаку оборотни и тролли без всякой видимой причины стали, как подкошенные, один за другим падать без чувств на снег. Холодный, злой ветер, переполненный снежным крошевом, закружил вокруг, обдавая лицо дыханием Ледяных пустошей. Повалил непроглядный, жесткий и колкий снег. Внезапно и сам принц почувствовал, как липкое нечто вползает в его разум, окутывая сознание, наполняя его беспочвенным ужасом, давит, наносит удары, стараясь лишить воли и силы.

— Что за... — начал, было, он, но тут виски сдавило, словно раскаленными прутьями.

То, что варги обладают коллективной магией, царевич знал не понаслышке, однажды уже ему пришлось с нею столкнуться, будучи в теле Фенрира. Но то, что эти твари обладали еще и ментальной магией, стало для него неприятной неожиданностью, к которой он оказался не готов. Враждебное облако расползалось по поляне, протягивая ментальные щупальца к растерявшимся йотунам, проникая в их разум, опутывая сознание липкой пеленой страха, насылая леденящие душу кошмары, пока жертвы не начинали захлебываться собственным ужасом. Локи привалился к дереву, хватаясь тонкими пальцами за горло, ощущая, словно кто-то невидимый полосует его остро наточенными когтями. Ветер, воя по-волчьи, бил в лицо колючими горстями снежинок, слепил, пытаясь опрокинуть с ног. Сердце бешено билось в ребра, рвалось из груди. Инстинкт истошно кричал об опасности. Из последних сил маг упал на колени в снег и сдавил ладонями виски, пытаясь избавиться от чужого присутствия в голове, но тут вдруг рядом с ним полыхнула ярко-голубая вспышка и тотчас начала раскручиваться спиралью, охватывая все больше пространства вокруг. Буквально через несколько секунд Локи ощутил, как признаки вторжения чужеродного разума начинают ослабевать, а вскоре и вовсе исчезли. Слегка оглушенный, сын Лаувейи оглянулся и увидел Ангрбоду, стоявшую в нескольких шагах от него. Губы её беспрестанно шевелились, произнося слова заклинания, накрывшего всех их магическим ментальным щитом, пробить который темная магия варгов была не в силах. Благодарно кивнув колдунье, Локи вскочил на ноги, стараясь не поддаваться охватившей его ярости.

— Ну, держитесь, твари! Сейчас я преподам вам последний в ваших ничтожных жизнях урок, — тихо произнес он, с хрустом разминая пальцы рук.

За доли секунды принц преобразился, превратившись из воина в опасное божество. Злая йотунская кровь закипела в нем, требуя мести и победы. Крылья острого носа подрагивали от возбуждения, острые белоснежные зубы хищно поблескивали, даже в темноте был хорошо различим недобрый прищур и застывшая на его губах презрительная усмешка. Сделав шаг вперед, он широко развел в стороны руки, обратив в сторону прячущихся в чаще незваных гостей загоревшиеся адским пламенем глаза, с вытянувшимися в струнку, похожими на клыки, зрачками.

— Мои старые друзья! Как я рад, что вы все сегодня здесь собрались, — в его голосе было столько меда, что все медведи Ярнвида в радиусе сотни миль должны были бы захлебнуться слюной. — Вы избавили меня от необходимости вылавливать вас, мразей, по всему Йотунхейму!

На последней фразе голос мага загрохотал так, что с ближних деревьев вниз обрушились шапки слежавшегося снега. В ту же секунду разгневанный принц резко свел вместе разведенные руки и с его ладоней на приближающихся тварей обрушилась безумная снежная лавина, решетя громоздкие тела десятками ледяных кинжалов, пронзая черепа, припечатывая варгов к столетним стволам.

Пришедшие в себя йотуны с воодушевлением бросились добивать тех, кого еще не поразил гнев Локи. Фамильяры, позабыв о приказе охранять ангрбоду, бросились в самую гущу битвы. Фенрир, словно черная молния, метался от одной призрачно-белой твари к другой. Вцепляляясь в холки и мотнув головой, ломал шейные позвонки, а затем разжав зубы и отбросив безжизненное тело, бросался на следующего. Уна с воздуха пикировала сверху на варгов, хватая их своими мощными когтями, приподнимала над землей, вонзая свое ядовитое жало, сбрасывала в снег агонизирующие тела и вновь взмывала в темные небеса, высматривая очередную жертву.

Воспользовавшись возникающими брешами в рядах нападавших, Ангрбода посылала туда, одно за другим, атакующие заклинания, с трудом удерживая щит. Силы её были на пределе. Она отдавала себе отчет, что одновременное плетение защитных и атакующих заклинаний может иссушить её силы до дна, но оставаться в стороне от боя не могла. Мир смешался в водовороте оскаленных пастей, низкого, хриплого рычания оборотней, боевых воплей йотунов, рева медведей, снежного крошева и удушливого запаха горящей шерсти и брызг крови. Краем глаза колдунья видела сражающегося в самой гуще битвы, Локи. Принц был абсолютно спокоен, собран и в то же время безжалостен. У него не было никакого оружия. Он сам был оружием. Языки огня и лезвия льда непрерывным потоком летели во все стороны с его ладоней, безжалостно разя обезумевших от страха варгов, падавших на снег, словно срезанные ножом колосья, не позволяя им подобраться ближе. Перепрыгивая через валявшиеся под ногами трупы, он переводил взгляд с одной цели на другую, швыряя в развороте одной рукой целый сноп острых, тонких ледяных клинков, в то время, когда в другой с воем раскручивался огненный шар. Напряженное лицо Локи было искажено ненавистью, отблески пламени искрами разгорались в сверкавших первобытной яростью глазах, влажные, длинные, растрепавшиеся волосы липли к вискам, придавая их владельцу хищный и слегка безумный вид. Что-то жуткое и завораживающее было в каждом его до невозможности отточенном движении. Это зрелище вызывало и восхищение, и необъяснимый трепет, похожий на банальный страх.

Иллюстрация: Kattait by kerembeyit - https://www.deviantart.com/kerembeyit/art/Kattait-135172631

Глава 23. Нельзя, чтоб сердце управляло головой

«Ты найдешь ли, упрямое сердце, свой правильный путь? Образумься, опомнись, красавицу эту забудь. Посмотри: кто любил, от любви отказался давно, Только ты, как и прежде, неверной надежды полно». Мне ответило сердце мое: «Ни к чему руготня. Не меня ты брани, не меня упрекай, не меня, Упрекай свои очи, — опомниться их приневоль, Ибо сердце они обрекли на тягчайшую боль. Кто подруги другой возжелал, тот от века презрен!». Я воскликнул: «Храни тебя бог от подобных измен!». А подруге сказал я: «Путем не иду я кривым, Целомудренный, верен обетам и клятвам своим. За собою не знаю вины. Если знаешь мой грех, То пойми, что прощенье — деяний достойнее всех. Если хочешь — меня ненавидь, если хочешь — убей, Ибо ты справедливее самых высоких судей. Долго дни мои трудные длятся, мне в тягость они, А бессонные ночи еще тяжелее, чем дни...»

Маджнун

Многие из йотунов уже валились с ног, кто-то от усталости, кто-то от ран, нанесенных зубами и когтями варгов. А звери все прибывали — на месте одного убитого, словно головы у мифической гидры, возникали две, а то и три новых твари. Они появлялись, словно из ниоткуда — за спиной, под ногами, не останавливались ни перед чем, нападали, получали раны и все равно атаковали. По их оскаленным мордам и обильно капавшей из пастей слюне было заметно, что они очень голодны.

Сражающийся в первых рядах, Локи внезапно почувствовал, как слабеет магический щит Ангрбоды. Его размер неумолимо уменьшался, и все больше оборонявшихся йотунов оказывались за его пределами. Заметив это, варги возобновили свои атаки с удвоенной силой, нападая сразу целыми группами. Царевич обернулся, чтобы посмотреть, в чем дело, и похолодел. Увлеченная боем, одной рукой удерживая щит, а другой — посылая прицельные заклятия в нападавших хищников, колдунья не замечала, как со спины, где действие щита было особенно слабо, к ней подбирается большая группа белоснежных, призрачных тварей, сообразивших, по-видимому, кто именно мешает им использовать их собственную магию. Они уверенно напирали на магический круг так, будто это была простая веревка, расставляя ментальную ловушку для слабеющей ведьмы, и явно намереваясь в ближайшее время поживиться её плотью. Уже было хорошо различимо, стелющееся впереди них туманное облако, от которого веяло могильным холодом.

— Ангрбода! — закричал Локи, разделавшись с очередным зверем. — Оглянись! Сзади!

Но ветер отнес его слова в сторону. На раздумья времени не оставалось. Хватило нескольких секунд, чтобы сплести заклинание. Возле его ног образовалась маленькая снежная поземка, которая быстро побежала к тому месту, где находилась колдунья, образовала вокруг нее ровный круг, и, набирая обороты, быстро переросла в полноценный торнадо, взвившийся почти до мрачных тяжелых небес, бережно окутывая женскую фигуру непробиваемой броней, прочной снежной крепостью. Ментальные щупальца варгов в бессильной ярости пытались пробиться сквозь выстроенную защиту, чтобы достать того, кто скрывался в тщательно охраняемом сердце снежного шторма.

А в следующую секунду магический щит Ангрбоды лопнул с тихим мелодичным звуком и исчез.

«Неужели опоздал?» — больно ужалила мысль, и на миг царевича охватила безотчетная паника.

Защиты больше не было. Варги спешно перегруппировывались, собираясь предпринять новую ментальную атаку, которая могла оказаться для всех последней.

— Все назад, ко мне! — рявкнул Локи голосом, перекрывшим шум битвы, и йотуны послушно отступили, сплотившись вокруг него тесным полукольцом, с неподдельным восхищением, а кто и с опаской, взирая на разгневанное божество, являвшее собой весьма устрашающее зрелище.

Сила будто текла в маге, бугрилась под сизой кожей, покрытой блестящей в лунном свете, льдистой чешуёй. Растрепавшиеся волосы упали на лицо, скрыв вспыхнувший в глазах дикий огонь, хищная улыбка, почти оскал, поселилась на губах, тело, замерло в незавершенном движении смертельно опасного обороняющегося существа, готового защищаться любой ценой. От него исходила угроза, но не такая, какую излучает могучий воин, но другого рода, нечто необъяснимое, от чего захватывало дух и веяло запредельным холодом, и хотелось отступить поскорее, чтобы оказаться как можно дальше.

Внезапно Локи распрямился, расправил плечи, уже знакомым йотунам обнимающим воздух жестом развернул ладони к небу, глубоко вздохнул, запрокинув голову, и резко сжал кулаки, в которых плетями взвилось пламя, неприродного, ядовито-зеленого цвета, скручиваясь в огненные бичи. Со свистом рассекая воздух, он хлестнул ими по заснеженной поверхности, и яростное пламя кольцами разошлось от него, как расходятся круги по воде от брошенного камня, снося атакующую волну варгов, расплавляя толстый слой снега и льда практически до самой земли. Послушные воле своего повелителя огненные потоки шипели и извивались в его руках, и варги с визгом и воем десятками вспыхивали и гибли в их сверкающем потоке. Йотуны с благоговейным ужасом взирали на поляну, на которой бушевали плети волшебного огня. Это было поистине небывалое зрелище — ледяной великан, повелевающий огненной стихией. Локи скалился в жуткой улыбке, по-волчьи показывая все зубы, глаза его превратились в бездонные провалы. В этот момент он был поистине страшен в своем истинном обличье.

Еще немного и последняя волна варгов была поглощена бушующим огнем. Их осталось совсем мало, не более десятка — выделявшихся на фоне леса бледными тенями. Самые благоразумные или самые трусливые. Внезапно в разгулявшемся между скалами северном ветре послышался тоскливый волчий вой вожака, призывающего свою стаю. Оставшиеся в живых тут же подхватили его и сорвавшись с места, скрылись в чаще леса, оставляя позади себя воняющие паленой шерстью обгоревшие останки своих сородичей. Вслед им полетели торжествующие вопли, громкие проклятия и бряцание оружия.

Локи устало опустил руки и разжал вибрирующие от магии кулаки. Огненные плети с шипением втянулись в ладони. Бушевавший на поляне огонь остановился как раз возле тугой петли снежного вихря, охранявшего своё бесценное сокровище, замер, словно ручной пес, лизнул его и погас.

Помедлив несколько секунд, чтобы прийти в себя, маг бросился к тому месту, где стояла Ангрбода. Снежный вихрь, прорезаемый зелеными вспышками магии, тут же опал, по мановению руки своего создателя, открывая его взору скорчившееся тело колдуньи, почти занесенное метелью.

Упав на колени, он принялся отгребать снег, схватил её за плечи, встряхнул — никакой реакции. Отвесил несколько звонких пощечин — и снова ничего. Она была обжигающе холодной и неподвижной. Посиневшее лицо, заострившиеся мертвенно скулы, сжатые в тонкую полоску белые, потрескавшиеся губы. В груди принца отвратительно защемило. Локи схватил её руки, сжал в своих ладонях холодные пальцы, стараясь отогреть, рыкнул приглушенно, пытаясь преодолеть внезапно возникшую панику:

— Вставай! Ну же! Ангрбода! Очнись!

Сгрудившиеся вокруг них йотуны громко и взволнованно что-то говорили, перебивая друг друга, но царевич не мог разобрать ни слова, напряженно вглядываясь в неподвижные черты, пытаясь разглядеть в них хоть одну искорку жизни.

Внезапно слипшиеся от снега ресницы чуть дрогнули.

— Ей поможет Мать Рода! Неси же её в пещеру Рахги! — услышал он, наконец, как кто-то громко крикнул ему прямо в ухо.

Локи осторожно оплел руками Ангрбоды свою шею, скользнул рукой под изгиб коленей, и осторожно придерживая под спину, быстрым шагом, почти бегом, понес, слепо следуя указанному пути, ощущая на своем затылке холодные, окоченевшие пальцы, сомкнувшиеся в некрепкий замок. Ее сердце еще билось, он слышал, но слишком слабыми были удары, слишком редкими, чтобы придавать духу силы. Царевич чувствовал её слабое, прерывистое дыхание, согревавшее его кожу у левой ключицы. Не видя ничего, кроме какого-то йотуна, бегущего впереди, он буквально ввалился в двери, чуть не снеся кинувшуюся к нему старую йотунку. Сдавленно прорычав какое-то ругательство, маг все же донес и бережно положил свою ношу на покрытое шкурами ложе. И сам буквально упал у изголовья, нависнув над нею, упираясь предплечьями по бокам её головы, срывающимся голосом, снова и снова повторяя:

— Очнись, Ангрбода, очнись, Хель тебя подери!

Словно издалека до него донесся строгий голос Рахги, приказывающий набившимся вслед за ним йотунам, немедленно покинуть пещеру и не мешать работе чар. Чуть повернув в сторону гомонящей толпы голову, Локи издал такой яростный гортанный рык, что все тут же шарахнулись прочь.

— А ну, добавь света, асгардец, — старуха подошла к постели, бесцеремонно отодвигая мага в сторону, склонилась над ведьмой, обхватила её лицо, приподнимая веки, заглянула в глаза со странно расширившимися, залившими своей чернотой всю радужку, зрачками.

Локи яростно щелкнул пальцами, зажигая над ложем янтарного цвета шар, осветивший бледное лицо Ангрбоды золотистым сиянием. Зрачки не отреагировали на свет. Старая ведунья пробормотала какое-то нехорошее ругательство из йотунского лексикона, и суетно полезла в висевшую у неё на поясе сумку.

— Что с ней? — не вытерпел Локи.

— Дура она, вот что с ней, — не отвлекаясь и доставая из кошеля колдовской тауф — зелья и талисманы для ворожбы. — Нельзя позволять своим чувствам питать магию, это может выжечь душу дотла, что равносильно смерти. Ангрбода всегда умела контролировать свои эмоции. Не знаю, что могло случиться с ней такого, что она забыла главное правило магии. Не знаю, но догадываюсь, — магичка косо посмотрела на царевича.

Всего несколько слов, одна фраза — и он почувствовал, как прерывается дыхание, сжимаются от нехватки воздуха легкие. Не в состоянии объяснить самому себе охватившее его отчаяние, он осторожно провел по щеке Ангрбоды кончиками пальцев, вложив в этот жест нечто большее, чем простую заботу об упрямой колдунье, скользнул по скулам, убирая прилипшие к ледяной коже пряди волос.

— Я могу ей помочь, — тихо произнес он, поднимая на Рахгу глаза, в которых читались страх и отчаяние.

— Твоя помощь только навредит, — отрезала йотунка. — Организм ведьмы отреагирует на чужую магию, как на потенциальную угрозу, отвергнет чужеродную целебную энергию другого мага, выскребет, вычистит её из вен. Ты не сможешь её вылечить. Ваши токи несовместимы по своей природе, словно ртуть и вода. — И глядя на исказившееся лицо принца, добавила, смягчив тон: — Обойдусь без твоей помощи, юный Лафейсон. Мне не впервой душу Ангры из чертогов Хель вытаскивать. Ты свое дело сделал. Слава богам, что успел вовремя, еще немного и было бы поздно. Её душа покинула тело, но она еще только стоит у врат в Хельхейм. Я спиной чувствую их ледяной холод. Нельзя дать ей войти туда. Времени у нас очень мало. Посиди с ней, а я вернусь вскоре. Мне нужно подготовиться к обряду.

Оставшись с лежащей в беспамятстве колдуньей один на один, Локи склонился над ней, поднеся под нос ладонь, пытаясь уловить слабое дыхание. Длинные волосы цвета темной бронзы, потускневшие и спутанные, но все еще выглядевшие роскошными, разлились вокруг головы Ангрбоды, переливаясь тусклыми металлическими бликами в колеблющемся свете факелов. Он провел ладонью по плечу, шее, аккуратно заправил за ухо еще одну, налипшую на скулу прядь. Все ниже склоняясь к её лицу, проклиная себя за малодушие, беззвучно выдохнул «Прости» и приник невесомым поцелуем к тонким, бескровным губам, чей вкус ощущал лишь однажды.

За спиной раздался шорох, и Локи отпрянул от девушки. Рахга вернулась, облачившись в странный длиннополый кафтан, сшитый из цельной шкуры медведя и увешанный множеством украшений, позвякивающих при каждом её движении. На голове её, как колпак, была надета снятая чулком шкура с медвежьей головы. В руках она держала большой бубен — круглый деревянный обод, обтянутый кожей какого-то животного, испещренной рисунками, изображавшими, при ближайшем рассмотрении, примитивные картинки путешествий между мирами. Вид у старухи был престранный и, несмотря на трагичность момента, Локи не выдержал и усмехнулся, хотя усмешка вышла кривой и неправдоподобной. Мать Рода бросила в его сторону подозрительный взгляд, но промолчала.

Колдунья подошла к сложенному в центре пещеры очагу и подожгла пучок каких-то трав, бросив их затем тлеть в каменную ступку. Нос мага тут же обожгло вяжущим запахом дыма. Затем она раскрошила туда же какие-то комки, по виду напоминавшие исцеляющие камни асов и, надрезав свое запястье, капнула несколько капель крови. Локи понял, что, старая Рахга была не только Матерью Рода Медведей, но и висендаконой — ворожеей, владеющей сейдом, и скорее всего, ему выпала редкая возможность присутствовать при самом настоящем древнем гальдре.* В своих книгах он не раз читал о том, что йотунские сейдконы во время своих шаманских обрядов могут путешествовать между мирами, призывать и изгонять духов и даже спускаться в чертоги Хель и возвращать души ушедших. Несколько мгновений он сидел, зачаровано глядя, как над ступкой вспыхивают синие и зеленые искры, пока Рагха размахивала руками, разгоняя дым во все стороны. Как он предположил, дым должен был изгнать препятствующие магии силы и открыть дорогу заклинанию.

— Раздень её, — скомандовала Рахга, беря ступку в руки и тщательно перетирая её содержимое.

Царевич осторожно потянулся к застежкам куртки Ангрбоды, расстегивая их до уровня ключиц.

— Полностью... — и, видя недоумение на лице юноши, нетерпеливо добавила: — Быстрее, асгардец, время дорого.

Принц подчинился и торопливо, пока не исчезла решимость, чувствуя, как внутренности сворачиваются в тугой узел от шелковистой прохлады влажной кожи, невесомо провел по плечам, скользнул вдоль ребер, на секунду задержался у пряжки ремня и опустился к замшевым сапогам, плотно облегавшим стройные икры. Повинуясь магическому приказу, многочисленные застежки послушно раскрылись, распались складки ткани, обнажая бархат смуглой кожи. Почувствовав, что в горле окончательно пересохло и стало трудно дышать, он замер, отчетливо скрипнув зубами от вида стройных, сильных ног, оголенного впалого живота и призывно выступающих косточек на бедрах.

— Ты что, парень, голой девки не видел? — услышал он ворчливый голос старой Рахги, и уязвлено дернувшись, как застигнутый на месте преступления воришка, отошел в сторону.

Старуха подошла к лежащей неподвижно колдунье и стала методично наносить теплую пасту из своей ступки на различные точки ее тела: в центре лба, чуть выше бровей, над верхней губой, в ямку между тонкими, торчащими ключицами, в центре груди, в солнечном сплетении, на животе чуть ниже пупка, на ступни ног. Последнюю порцию пасты она размазала по тыльной стороне ладоней Ангрбоды, не переставая при этом нараспев бормотать какие-то заклинания.

Затем сейдкона подошла к очагу, расположенному в центре пещеры и, поклонившись огню, стала прогревать над пламенем свой бубен, поворачивая его во все стороны, периодически постукивая по нему, словно проверяя звучание. Наконец, убедившись, что инструмент звучит, как надо, она трижды прокрутила его на левой руке и, закрыв глаза, пошла вокруг очага, совершая странные, не слишком приличные, с точки зрения Локи, телодвижения бедрами, сопровождая каждый шаг ударом в бубен и монотонным пением. Прислушавшись к гортанным звукам йотунского языка, царевич с удивлением и некоторой брезгливостью понял, что сейдкона обращается к своему покровителю, духу Великого Медведя, с просьбой помочь вернуть заблудшую душу, обещая ему за помощь мистическое совокупление.

Медленные движения Рахги становились все быстрее, превратившись в конце концов в быстрое кружение вокруг очага. Бубен зазвенел с новой силой и песня её набирала силу, становясь все напевнее и шире. И наконец, уже было не разобрать, где её голос, а где голос бубна, где мелькает её тень, а где тень бубна. Сейдкона слилась со своим магическим инструментом, став такой же легкой и стремительной, как он, словно скинув сразу несколько веков. Казалось, еще мгновение, и она взлетит и унесется в неведомые выси.

Наблюдавший за ритуалом Локи почувствовал, как по его телу снизу вверх поднимаются вибрации, словно своими стопами он ощутил дыхание Матери-земли. Эти вибрации медленно перемещались по его телу, поднимаясь все выше и выше, с каждым разом привнося в его сознание что-то новое. Он чувствовал, как укреплялется его воля, растет и крепнет внутреннее спокойствие, очищаются помыслы, мышцы наливаются новой силой. Он ощутил покалывание в области между бровями, голова его сама собой откинулась назад, и сознание устремилось вверх, к небесам. Внезапно ему показалось, что ноги отрываются от земли, и он поднимается в небесные выси. Бубен неистово зазвенел и загрохотал, Рахга громко закричала, и принцу почудилось, как крику этому вторит огонь в очаге, сосны в бору, звезды и луна в небесах, сама земля и само небо. А он все летел и кружил, не касаясь земли.

Наконец звуки стихли, и Локи очнулся, приходя в себя, с трудом соображая, где он и что с ним. Маг потряс головой, пытаясь прояснить сознание. Он увидел старую сейдкону, упавшую без сил возле ложа на котором все также неподвижно лежала Ангрбода. Превозмогая головокружение, царевич бросился к Рахге. С трудом подняв голову, она протянула ему прозрачную бутылочку с янтарной жидкостью, зажатую в старчески дрожащей руке.

— Быстрее, — задыхаясь, проговорила она, — влей ей это в рот.

Локи зубами выдернул пробку, подбежал к лежащей без чувств колдунье и, безжалостно разжав той челюсти, влил в неё все содержимое из пузырька и присел рядом в тревожном ожидании. Поначалу ничего не происходило, но через несколько минут по телу Ангрбоды прокатилась судорога, грудь стала мелко и часто вздыматься, из горла вырвался протяжный стон. Внезапно распахнув глаза, она резко села на ложе, прижимая руки к горлу и судорожно кашляя.

— Держи её, — еле слышно прошелестела старуха, медленно и тяжело поднимаясь с пола.

Локи, несильно надавил на плечи, чтобы девушка перестала порываться, уложил её обратно на шкуры и отпустил только тогда, когда сопротивление стихло, и она смиренно затихла и обмякла.

Рахга, шаркая ногами, словно сразу состарившись на тысячелетие, подошла к кровати, деловито пощупала пульс, заглянула колдунье в глаза. Постепенно на бледном лице Ангрбоды появился легкий румянец, напряженные черты расслабились, веки отяжелели, прикрывая затуманившиеся глаза, и она уснула.

Мать Рода ласково накрыла девушку теплой медвежьей полостью и обернулась к магу, стоявшему рядом с удрученно-измученным видом, заложив руки за спину и сцепив пальцы в замок. Он неотрывно смотрел на спящую девушку, и ничего, кроме тревожной нежности не было в его взоре.

— Все хорошо, — мягко проговорила она, касаясь руки принца. — Теперь она будет спать сном глубоким и целебным, из тех, что крепче младенческого и спокойнее вечного. Да и тебе, Твое Высочество, отдохнуть не мешало. Можешь остаться. Место у меня много, хватит всем.

Темные, как беззвездная ночь, глаза её неотрывно следили за асом, словно сейдкона надеялась пробраться под его изрезанную татуировками кожу, куда-то к самому сердцу, и понять, что же на самом деле сейчас чувствовал этот пришлый, чужой бог.

— Нет, спасибо, — Локи выдохнул, отводя взгляд куда-то в сторону, — не сегодня, и не здесь. Нужно многое еще сделать. Время помочь раненым, подготовить тела погибших и сложить погребальные костры.

С этими словами он нарочито медленным движением развернулся, стараясь смотреть куда угодно — на увешанные амулетами стены, пылающий очаг, высокий закопченный потолок, но только не на застеленное медвежьей шкурой ложе у противоположной стены, на котором неподвижно лежала Ангрбода.

Когда тяжелая, обитая коваными полосками железа, дверь закрылась за спиной асгардского принца, Рахга, тяжко вздохнула. В этом чужаке было столько всего намешано, несовместимого по своей сущности: холод в глазах и яркое пламя в душе; презрительная, высокомерная усмешка и заразительная улыбка; неконтролируемая ярость и поразительное умение держать себя в руках. Все это не могло не завораживать, не привлекать, не приковывать. Но был внутри него какой-то надлом, остро чувствующийся в его ауре. Мать рода глубоко вдохнула воздух — пахло разбитым сердцем и одиночеством.

***

Едва вырвывшись из цепких объятий йотунов и йотунок, старавшихся высказать ему слова благодарности и признательности, Локи вернул себе свой истинный облик и скрылся в единственном месте, где он мог побыть в одиночестве, чтобы обдумать случившееся — среди Камней Сейда в Храме Солнца, куда не было доступа простым жителям Ярнвида.

Усевшись прямо в снег, он начертал в воздухе руну огня, и перед ним вспыхнул небольшой костер. Царевич откинулся спиной на холодный, шершавый камень и поморщился — боль в теле после схватки, похоже, будет напоминать о себе еще несколько дней, но никаких серьезных повреждений не было, он чувствовал это. Тихое потрескивание огня и мерное сопение лежащего рядом Фенрира, согревало тело и душу, помогало думать.

Итак, пришло время разобраться в самом себе. Что же ты делаешь, Локи Одинсон? Или уже все-таки — Лафейсон? Что произошло с тобой сегодня? Или это произошло гораздо раньше? Кем ты стал? На самом деле — кем? И чего ты теперь хочешь? Он задавал себе вопрос за вопросом, и они повисали над его головой на незримых нитях, грозя обрушиться вниз и погрести под собой все то, что он так отчаянно сберегал в душе после своего побега из Асгарда.

Вглядываясь в магическое пламя, извивающееся синими и желтыми языками, похожими на лепестки цветов ириса, Локи медленно погружался в глубины своей памяти, слой за слоем отметая все малозначащее и стремясь докопаться до правды. Перед глазами оживали картинки недавнего прошлого — первые дни в Йотунхейме, наполненные настоящим безумием. Его сознание, пребывающее в иллюзиях, тело обессилившее без магии. Отвратительно пустые дни, приносившие с рассветом лишь новую порцию острой боли. Бессонные ночи, наполненные одним и тем же эфемерным, летучим, тонким образом девушки, что вошла в его сердце, душу и разум, став его неотъемлемой частью. Мучительные воспоминания о её глазах, горячих поцелуях, прикосновениях, от которых кровь закипала в жилах. Её имя, которое словно яд, проникало в сознание, привязывая к прошлому неразрывными цепями. Тоскливое осознание своей вины за внезапно принятое решение — он должен отпустить её, ведь он — монстр, чудовище, один вид которого приводит в ужас.

«Ты слышишь меня, Сигюн? Беги. Беги прочь. Забудь обо мне и живи своей жизнью, предавая забвению воспоминания обо мне...»

Ему казалось — она стала для него сладким, недостижимым воспоминанием из прошлого, в которое он уже больше никогда не попадет, не увидит, не почувствует снова.

Червь сомнения точил его разум, выгрызая в нем немыслимые лабиринты, в которых его мысли путались, не имея возможности найти выход. Когда все начало меняться?

Все пошло кувырком с того момента, когда в его жизнь вошла Ангрбода — колдунья с ледяными, как и у него самого глазами, но почему-то мягкими, обжигающими прикосновениями, непокорная и свободолюбивая, как северный ветер. Их отношения с самого начала были отравлены её ложью и обманом. Ему никогда не забыть той ночи, что закончилась сцепленными на глотке пальцами, ссадинами по всему телу и обидными фразами, что они наговорили друг другу в порыве иступленного гнева. Оскорбленная гордость, ярость и обида привели к тому, что он возненавидел её и стал возводить между ними нерушимые стены, плеваться ядом, бросаться колкими словами и обвинениями, подспудно желая ранить её так же, как и она его, заставить её страдать куда сильней, чем вся та боль, что скопилась в нем самом.

Но что-то пошло не так. Нет, она не ломилась сквозь двери, не ломала стены, что он выстроил вокруг своего сердца, она как будто и не стремилась туда даже. Ангрбода отлично знала, что ей нет места в его жизни, и не желала навязывать свое общество тому, кто в нем абсолютно не нуждался. Но каким-то невероятным образом ей удалось вытащить его из водоворота зла, который он сам сотворил вокруг себя, увести его от вечных воспоминаний о том, как любил, как чувствовал, как жил. Она показала ему путь в новый мир, где бы он мог начать жить с чистого листа, перестав считать себя всем и всему чужим. И что-то в нем сломалось. Его стало неумолимо тянуть к ней, и он постоянно осуждал себя за это чувство, ненавидел, презирал собственную слабость. Его тошнило от своих желаний, возникавших, когда он смотрел на Ангрбоду, от воспоминаний о шорохе снимаемой и разрываемой одежды, о жаре женского тела, прижимаемого к постели, бархате её кожи, дразнящих поцелуях... Он чувствовал себя предателем и всеми силами пытался побороть свои чувства, оживляя в уме совсем другие воспоминания, что крепкой броней до сих пор охраняли его сердце. Жестокостью злословия, подчеркнутой холодностью, грубостью — всеми способами он отталкивал её от себя, твердя, как заклятие, что так будет лучше.

Но сегодня, увидев безжизненное тело Ангрбоды, он вдруг почувствовал, как эта броня пошла трещинами, разорвалась с треском и болью, обнажив живое, истекающее кровью сердце. Могло ли так случиться, что он ошибался? Страшно, чудовищно ошибался? Или все гораздо хуже, и правда еще ужаснее, чем он предполагал? И ничто уже его не излечит от этой зависимости, оборвать которую нужно собственноручно, пока не стало еще хуже.

ПРИМЕЧАНИЯ:

*Гальдр — в старонорвежском первоначально означало «кричать» или «крик», т.е. «заклинание» или «магическая песнь». Позже это стало означать волшебство вообще.

Однако в своем изначальном смысле Гальдр — это именно словесная магия.

Гальдром можно называть только магические песни и заклинания, произносимые вслух. Именно факт произнесения, то есть воплощения мысли, намерения, наделял эту мысль реализационной силой.

Глава 24. Ложь сердца прикроет ложь лица

«Словно раненый зверь, я бесшумно пройду по струне;

Я не стою, поверь, чтоб ты слезы лила обо мне,

Чтоб ты шла по следам моей крови во тьме — по бруснике во мхе

До ворот, за которыми холод и мгла, — ты не знаешь, там холод и мгла».

Мельница - «Воин вереска»

Ангрбода грезила. Это было нечто среднее между сном и явью.

Свистели стрелы, стонали раненные, мелькали всполохи смертоносной магии, срывавшиеся с пальцев разъяренного бога, разя нападавших тварей не хуже острых клинков. Боевой клич, крики умирающих, вопли боли, озлобленное рычание и визг, звуки хруста костей и разорванных мышц — все слилось в единую ужасающую какофонию. Ярко-красный снег буквально на глазах таял от пролитой на него теплой крови.

Колдунья стояла на лесной опушке, с ужасом наблюдая, как слабеет магический щит, как один за другим падают на снег йотуны, раздираемые когтями и клыками лютых диких зверей. Силы ей изменяли, магия стремительно заканчивалась, воздуха не хватало, а легкие нестерпимо жгло.

Совсем рядом блеснули прозрачно-синие глаза, и огромный призрачный зверь прыгнул на неё... Ведьма закричала, но тут же закашлялась, захлебнувшись налетевшей откуда-то колкой метелью и ледяным ветром. С последним, отчаянным всплеском магии на грани истощения, у самого края смертельного исхода сил, она вскинула в пасе руку, посылая в сторону твари небольшой светящийся шар, заморозивший зверя в полете так, что к ногам обессиленной колдуньи тяжело упало тело, покрытое толстой коркой льда. В глазах у Ангрбоды потемнело, словно невидимая пелена отделила её от происходящего, звуки стали глухими, а руки совсем непослушными. Колени подогнулись и ведьма осела прямо в снег. Боковым зрением она уловила, как вокруг неё смыкается кольцо своры голодных варгов. Но уже не было ни сил, ни желания подниматься с ледяной земли, что так приятно холодила разгоряченное боем тело. Она была не просто опустошена — выжата досуха. И в этот момент вокруг её запястья, словно клещи, сжались холодные, сильные пальцы и дернули вверх, заставляя подняться. Сквозь завывание ветра до неё донесся требовательный голос, рявкнувший в самое ухо:

- Вставай! Ну же! Ангрбода!

***

- Ангра, ты меня слышишь? Открой глаза, детка!

Ангрбода с трудом разлепила налитые свинцом веки, но тут же зажмурилась от яркого света. Ведьма беспомощно зашипела и попыталась закрыть лицо ладонями, но вместо этого чуть не выколола себе глаза онемевшими, потерявшими чувствительность пальцами. В голове шумело, в висках мучительно часто пульсировала острая боль. Все тело ломило от болезненной усталости, выкручивающей суставы и вытягивающей нутро. Ладони горели огнем, в груди ощущалась странная пустота, и в довершение всего тошнило и очень хотелось пить. Чуть пошевелив пальцами, колдунья попыталась пустить по венам магию, чтобы облегчить свое болезненное состояние. Но не ощутила знакомого покалывания. Магия... Её не было.

Женщина с трудом сглотнула, поморщившись, и снова опасливо приоткрыла глаза. Свет ударил уже не так больно, но окружающее плыло и туманилось, словно она смотрела сквозь толщу воды. Ангрбода попробовала пошевелиться и тут же чья-то сухая, шершавая ладонь легла ей на лоб.

- Полежи смирно, ради своего же блага, пока я приготовлю восстанавливающее зелье, - знакомый голос старой Рахги вернул к действительности.

- Что... Что произошло? Где я? – сморгнув набежавшую на глаза влагу, она все же смогла сфокусировать взгляд, и с трудом приподняв голову, огляделась вокруг.

Ангрбода лежала на низком ложе из шкур, установленном в дальнем углу небольшой, но достаточно просторной, уютной пещеры. В центре находился большой очаг, где тлели два больших бревна, наполняя помещение теплом и терпким смолистым запахом. В теплых потоках воздуха, поднимавшихся от очага к вырубленному в потолке вентиляционному отверстию, медленно вращались несколько плетеных, украшенных перьями орла и полярной совы, ловушек, призванных притягивать духов сновидений. Пространство пещеры освещалось несколькими коптящими факелами, прикрепленными к толстой балке, свисавшей с потолка на цепях, стены были увешанны вязанками высушенных трав и полированными до зеркального блеска пластинами из красной меди*. Рядом на полу, застеленном шкурами, изнывала от безделья мантикора, развлекаясь ловлей своего хвоста и вылизыванием лап. Увидев, что Ангрбода проснулась, она немедленно подбежала к лежанке и запрыгнула сверху, с обожанием уставившись на хозяйку раскосыми разноцветными глазами. Женщина коснулась ладонью теплой бархатной головы. Кошка немедленно ткнулась ей в ладонь влажным носом и громко засопела.

- Ты в моем доме, девонька. Локи принес тебя чуть живую, как только битва закончилась, - Мать Рода сидела в низком, сплетенном из лозы, кресле, стоявшем возле изголовья. - Ты выплеснула слишком много силы. Истощила себя до изнеможения и пролежала без чувств несколько часов. Мне с трудом удалось вытащить тебя из Нижнего мира. Ах, милая, уж ты-то как никто другой, должна знать, что нельзя использовать одновременно чары для защиты и убийственные заклинания. Теперь лежи смирно, отдыхай и набирайся сил.

Ведьма покорно расслабилась и прикрыла глаза, пытаясь вспомнить происшедшее. Отвечать что-либо старой женщине у нее просто не было сил. Сердце неприятно вибрировало и саднило, будто сейчас стукнет в последний раз и замолкнет. Она нарушила первое правило всех магов – используй столько магии, сколько тебе дано. Ведь если на заклинание не хватает сил, то оно начинает использовать энергию не магическую, а физическую, что может привести к полному истощению мага, вплоть до его смерти.

Кряхтя, Рахга встала. Послышался плеск переливаемой воды, шуршащий хруст сухих трав, перетираемых в каменной ступке. Сняв подвешенный над очагом жестяной закопченный чайник, старуха наполнила из него большую глиняную плошку. Вернувшись к ложу, она приподняла девушке голову и заставила выпить терпкого, отвратительного на вкус горячего настоя.

- Понимаю, что ты чувствуешь себя омерзительно, но погоди немного, дай зелью подействовать, и тебе сразу полегчает.

Буквально после первого глотка Ангрбода ощутила, как по телу разливается мягкая волна покоя и расслабленности. С каждой секундой ей становилось лучше. Голова больше не болела, огонь, полыхавший внутри, постепенно утихал. Её беспокоила только жуткая слабость и желание спать. В конце концов, тепло огня, мягкость мехового ложа, зелье Рагхи и полное магическое истощение сделали свое дело, и колдунью сморил глубокий сон без сновидений.

* * *

Таким отвратительным её пробуждение не было никогда. В голове царил сплошной туман. Во рту ощущался противный привкус млечного сока снотворного мака. Вялые мысли путались, в памяти мелькали ускользающие размытые картинки, которые невозможно было собрать воедино. От этой неопределенности кружилась голова. Слабость не проходила, и Ангрбода совершенно не чувствовала себя отдохнувшей. Она попробовала пошевелиться и поняла, что лежит совершенно обнаженная, с головой накрытая тяжелой шкурой. Немного повозившись, она высунула голову и с величайшей осторожностью попыталась сесть.

- Эй-эй-эй, девонька, так ты сведешь на нет все мои усилия, - дремавшая в кресле Рахга с необычным для ее лет проворством пресекла отчаянную попытку своей подопечной подняться, с силой надавив ей на плечи и заставив снова опуститься на ложе. – Лежи. Тебе сейчас лучше не вставать.

- Не стоит обо мне беспокоиться, - попыталась слабо протестовать колдунья, - теперь со мной все будет в порядке. Лучше бы ты помогла своими целительными эликсирами и мазями раненым, вместо того, чтобы тратить их на меня.

- Я сама решу, когда и о ком мне беспокоиться, - проворчала женщина. - О раненых не волнуйся. За то время, что ты была без памяти, наш спаситель уже оказал помощь всем, кому она была нужна. Благодаря твоему принцу нам чудом удалось избежать больших потерь. Все его действия достойны восхищения и всяческой похвалы. Он не только великий воин и маг, но и неплохой лекарь, как оказалось. Знает, как остановить кровь заклинанием, как очистить рану, чтобы она быстро затянулась. К несчастью, не всем удалось помочь. Что поделать, иногда даже такие сильные маги бессильны. Ох-хо-хо, - Рагха горестно вздохнула и сгорбилась, сразу став похожей на древнюю старуху, - кто же мог предвидеть, что праздник наш такой бедой обернется. На рассвете на берегу мы сложим погребальный костер, дабы души близких наших вместе с дымом священным отправились к Предкам.

Нервно облизнув губы, Ангрбода осторожно спросила:

- А где сейчас Локи?

- Да где же ему быть? На капище, чай. Мрачный, злой. После битвы с варгами его приветствовали, как героя. Ликование было слышно даже здесь, за этими толстыми стенами. Но, похоже, его Высочество не привык к повышенному вниманию к своей особе. Более того, оно ему претит. Наверняка его утомили восторженные проявления всеобщей благодарности. Вот он асом-то снова и обернулся. Да еще и в полном боевом облачении. Наверное, думал, узрят ненавистный асгардский облик и отстанут. Но не тут-то было. В наших забытых местах и обычный воин – настоящее событие, а тут еще и могущественный чародей в придачу. Ребятишки просто облепили его, как пиявки, все норовили потрогать своими чумазыми ручонками его доспехи. Они твоего принца чуть до белого каления не довели. Видимо, лопнуло-таки божественное терпение. Детишки теперь с его иллюзией развлекаются. А сам он на капище скрылся ото всех.

- О боги, - ахнула ведьма, - и что, неужто никого не оттолкнул истинный лик наследника Одина?

- Представь себе, никто даже не удивился. Он ведь теперь для наших соплеменников вроде как бог, самоотверженный герой, который спас всех от неминуемой погибели. И его телесная форма мало кого заботит.

- Я хочу видеть его, - Ангрбода решительно откинула медвежью шкуру и спустила ноги с лежанки, борясь с подступающей тошнотой. - Верни мне мою одежду, пожалуйста.

- Вижу, мой план по удержанию тебя в постели не работает, - сокрушенно покачала головой Рахга. – Ладно уж, отпущу, но при одном условии — выпьешь целую чашку моего зелья. Ты обессилела. Тебе нужно подкрепиться.

- Это того, мерзко пахнущего? – колдунья смешно сморщила нос и отвернулась в сторону.

- Ну, прям, как дитя капризное! Давай, глоточек за меня, глоточек за Локи... Будь хорошей девочкой, не заставляй вливать тебе в горло.

Наградив Рахгу уничижительным взглядом, Ангрбода покорно взяла из её рук чашку и одним большим глотком выпила.

- Все же редкостная гадость, - от горечи её всю передернуло.

По-собачьи встряхнув волосами, она вернула знахарке пустую посудину и осторожно встала на ноги, не обращая внимания на дурноту. Кое как одевшись и накинув подбитый мехом плащ, лежавший в ногах, перекинув через плечо свою неизменную торбу, йотунка подошла к старой женщине и ласково обняла её.

- Будь осторожна, Ангра, и больше меня так не пугай. А то не посмотрю, что ты вождь над вождями, да за косы-то и оттаскаю в следующий раз.

Колдунья улыбнулась и неуверенной походкой направилась к выходу, но возле двери вдруг остановилась и обернулась, выжидающе глядя на Рахгу.

- Иди, иди, - мягко поощрила её старая мать Рода. - Вижу, запал тебе в сердце полукровка этот. Неравнодушная ты к нему. Да смотри, будь осторожна. Слишком многое в нем от Лафея — норов неистовый, гордыня непомерная, гнев чрезмерный, много чего еще... Он не искренен, но и не умеет лгать бессовестно. Душа его тверда и неподатлива, но и не очерствела еще, не застыла ледяной глыбой. В сердце его нет теплоты и душевности, но и тьмы я в нем не узрела. Словно броней покрыто оно твердыми слоями отчужденности, высокомерия, горькой обиды, жестокости и отрешенности. Такую тяжесть нести в одиночку — бремя непосильное. Вот только разделит ли он с тобой это бремя - мне неведомо. Но одно ты должна знать, душа моя, - не свободно сердце принца твоего. Есть у него избранница. Ибо вижу я над головой его покров — такой появляется, когда любовь становится оберегом.

- А что же будет со мной, матушка? - в глубоких, темных, как колодцы, глазах колдуньи, скрытых под тенью ресниц, отразилась затаенная тоска.

- Ты будешь совершать ошибки, страдать и переживать, мучиться и надеяться. Жить. Любить. Ведь именно в любви — волшебная сила. Она преодолевает любые препятствия, хранит и оберегает, прощает и наказывает, верит и предает, властвует и подчиняется, убивает и дарит жизнь. И виной всему этому будет твой залётный принц — твоя самая большая ошибка и твоя самая большая удача. Рядом с этим все остальное — лишь осыпающаяся в пыль древесная труха. Прими это, как данность. Будет так, как тому назначено быть, - и сейдкона простерла руки над её головой в благословляющем жесте.

Ангрбода вышла из пещеры, тяжело передвигая ноги, словно древняя старуха. Хотелось одновременно побиться в истерике, что-нибудь разбить и еще, пожалуй, сбежать на край света, чтобы никогда больше никого не видеть. Ей хотелось исчезнуть. Не умереть, нет. Просто исчезнуть, раствориться в темноте, словно её никогда не существовало, потеряв саму себя, как ненужную, старую вещь, носимую по одной лишь привычке.

Но вместо этого она отправилась на капище.

* * *

Локи нашелся на удивление быстро. Он сидел прямо на снегу, облокотившись спиной на один из трилитов и полируя свои кинжалы. В паре метров от него мерно потрескивал костер, выхватывая из темноты его фигуру и мирно спящего рядом Фенрира. Огонь словно ластился к принцу, стелился по углям, как крадущаяся кошка, постоянно держась как можно ближе к тому месту, где расположился Локи. Одна часть лица мага была освещена костром, другая утопала в тени. Длинные, иссиня черные волосы были небрежно собраны на затылке в неряшливый хвост, и частью выбившихся прядей падали на лицо, завиваясь на концах от исходящего от костра жара. Как и сказала мать Рода, он снова выглядел, как ас, и был в полной боевой амуниции — кожаный плащ с разделенными полами, изумрудный камзол с золотой, напоминающей полумесяц вставкой на груди, высокие, тяжелые сапоги, прочно охватывающие голени, наплечники и щитки из бронзы. Рядом лежал кожаный пояс с ячейками, где прятались тринадцать смертоносных, похожих на клыки, зачарованных кинжалов, с лезвиями, целиком покрытыми рунами, что складывались в затейливый узор, плавно перетекавший на короткие изогнутые рукояти.

Медленными, ленивыми движениями Локи брезгливо стирал засохшую кровь варгов со своего оружия. Лоб царевича пересекали тонкие морщины, обветренные и потрескавшиеся губы были поджаты, а взгляд бесцельно блуждал по вытоптанному снежному насту, засыпанному хвойными иглами. Ангрбода тихонько кашлянула, привлекая к себе внимания, но тот даже ухом не повел, продолжая заниматься своим делом. Одно из поленьев неожиданно громко щелкнуло в огне, выбив из задумчивости сидящего у костра мага. Он вздрогнул от резкого звука, возвращаясь из мира своих грез на землю. Фенрир тут же открыл глаза и навострил уши. Колдунья медленно подошла и молча подсела к костру, протянув к огню озябшие руки. Локи перестал чистить клинок и перевел на неё пустой, отсутствующий взгляд. Обычно яркие его глаза сейчас были словно затянуты пленкой, и только золотистые искры костра мерцали, отражаясь в расширенных зрачках, которые, казалось, заполнили всю радужку, вытеснив привычный изумрудный цвет.

- Рад, что ты очнулась. Ещё не пришло время в мир загробный тебе являться. Ещё не сейчас, – еле слышно произнёс знакомый голос. И добавил чуть ли не мысленно: - По крайней мере, пока я рядом.

Услышав эти слова ведьма почувствовала, как сладко потянуло сердце и от него по венам разлилось блаженное тепло.

- Как ты себя чувствуешьь?

- Как будто меня пожевали и выплюнули, - улыбаясь, ответила Ангрбода, надеясь, что улыбка выглядит естественно.

В колеблющемся свете костра она внезапно заметила, что правая щека юноши словно перечеркнута длинной тонкой раной от волчьего когтя, которая шла от виска и глубоко рассекала верхнюю губу. Вокруг неё запеклась коркой черная кровь, а кожа покраснела и воспалилась.

- Да ты ранен, - на выдохе произнесла она, непроизвольно потянувшись к его лицу с намерением осмотреть рану, но царевич молниеносным движением перехватил руку, не давая к себе прикоснуться. - Ради Имира, Локи, ты хоть заговорил её? Или хотя бы промыл?

- Царапина. Уже затянулась. Не хватало еще на такую ерунду тратить магию. Само пройдет.

- Локи, в когтях варгов содержится токсин, не дающий ранам заживать, как следует. Для тебя яд, конечно, не смертелен, но если эту, как ты говоришь, «царапину» не обработать, то жар и бред тебе обеспечены. К тому же, у тебя может остаться шрам.

- Подумаешь, останется, значит останется. Тебе не кажется, что твоя опека чрезмерна? – лицо принца непроизвольно дернулось и скривилось с выражением откровенной досады, при этом недавно образовавшаяся корка треснула и по щеке горячими струйками потекла кровь, заставив Локи зашипеть и тихо выругаться.

Ангрбода скинула с плеча сумку и, начав ожесточенно рыться в ней, извлекла на свет чистый лоскут ткани и пузырек из темного стекла с заговоренным на регенерацию зельем. Вытащив пробку зубами, она смочила ткань прозрачной жидкостью, распространявшей вокруг приятный запах мяты, и снова протянула руку к лицу мага.

- Немного будет щипать, - предупредила колдунья, - так что лучше прикрой глаза, а то будут слезиться.

Как ни странно, больше царевич спорить не стал, просто отложил кинжал и повернувшись к ней, закрыл глаза. Осторожно взяв Локи за подбородок, она приподняла его лицо, поворачивая к себе пострадавшей стороной, аккуратно промокая, очистила рану от засохшей крови. На удивление края буквально на глазах начали рубцеваться, и через несколько минут на бледной щеке красовалась лишь едва заметная, длинная розоватая царапина.

- Быстро же на тебе все заживает. Через неделю-две и следа не останется. Вот только на верхней губе, наверное, все же будет шрам, - произнесла ведьма, легонько, кончиками пальцев дотрагиваясь до тонкой белесой отметины, рассекавшей идеально очерченную, тонкую губу.

- Шрамом больше, шрамом меньше,- Локи открыл глаза и пристально посмотрев на ведьму, перехватил своей рукой, тонкое женское запястье. - Спасибо.

Прохладные пальцы отчетливо подрагивали то ли от холода, то ли от нервного напряжения. Ангрбода застыла, растеряно глядя ему в глаза, точно выискивая в этом простом жесте какой-то подвох. На мгновение ей показалось, что сейчас Локи просто оттолкнет её руку, насмешливо отнекиваясь от поддержки. Но вопреки болезненному ожиданию, холодный взгляд, пристально изучавший её лицо, внезапно потеплел, морщинки на лбу разгладились и, вздохнув, он перевернул удерживаемую кисть ладонью вверх и благодарно погладил большим пальцем. Это простое прикосновение вызвало целую бурю эмоций в душе колдуньи, оно было словно бальзам сердечный на раны телесные и душевные.

С удивлением женщина вдруг ощутила, как вверх по руке, от его пальцев распространяется сперва легкое покалывание, а затем по венам медленно, словно густой мед, потекли энергетические потоки, вызывая блаженное тепло, расслабляя мышцы и опьяняя не хуже крепкого вина. На языке появился привкус чего-то терпко-сладкого. Широко распахнув глаза, колдунья с трепетом чувствовала, как пропитывая собою каждую клеточку тела, в неё вливается чистая магия, несется к сердцу, обволакивая его клокочущей энергией, невообразимо могущественней той, что жила в ней ранее.

Ас внимательно следил за реакцией йотунки, и когда глаза её затуманились, на лице появилось блаженное выражение, а с губ против воли сорвался протяжный, тихий стон, тут же резко отпустил её руку.

- Возмещаю тебе ущерб. Не люблю быть должным, - хмыкнул он и улыбнулся одними кончиками губ, но улыбка получилась какой-то натянутой, словно он насмехался над собственными мыслями. - Рахга сказала, что моя магия тебе не подойдет. Но я вижу, что с тобой все в порядке.

Ангрбода еще не придя в себя от столь щедрого подарка, глубоко, с удовольствием вдохнула холодный воздух, почувствовав, как сразу стало легче дышать. Сердце её барабанной дробью билось в груди, словно птица, запертая в клетке. Она чувствовала себя почти пьяной от вернувшейся силы. Подняв голову, восторженно глядя в звездное небо, хозяйка леса внезапно потеряла равновесие и стала заваливаться на спину. Локи поймал её и бережно усадил рядом, чуть приобняв за плечи. Тело само прижалось еще ближе, женщина обхватила аса за талию и потерлась щекой о его нагрудник. Царевич промолчал и только обнял её чуть крепче, притянув к себе так близко, что она почувствовала, как вслед за горячим дыханием поднимается и опускается нагрудный доспех.

- Спасибо, - с тихой признательностью прошептала колдунья, поворачивая голову и пытаясь поймать его блуждающий взгляд. – Не только за магию. Ты спас нас всех сегодня.

- Обращайся, - насмешливо произнес Локи и тут же осекся, наткнувшись на удивленные, глядящие с укором, глаза.

«Идиот», - мрачно констатировал внутренний голос.

- Это тебя нужно благодарить, - быстро попытался исправить ситуацию Локи. - Без твоей защиты всем пришлось бы туго, и потери были бы куда больше. Утром твои соплеменники сложат погребальный костер для погибших. Мы останемся, чтобы попрощаться с ними. Они бесстрашно сражались, и их души заслужили место среди созвездий. А потом, как только ты будешь готова, мы вернемся домой.

- Домой? – Ангрбода замерла, не веря своим ушам, глядя на аса широко распахнутыми глазами. Было так странно слышать в его, обычно язвительном, голосе искреннее сожаление и желание утешить. Она подняла голову и с надеждой посмотрела на Локи, ощущая, как откуда-то взявшийся ком в горле вот-вот прорвется внезапно подступившими слезами, и с облегчением повторила самой себе: – Домой...

Все вдруг стало неважным, кроме этого «домой», произнесенного ласкавшим слух баритоном. Она находилась так близко к своей мечте, что могла ощущать её. «Может быть, все еще обойдется, - подумала она с замиранием сердца, - может быть норны ошибались, и Йотунхейм станет для Локи настоящим домом. Он никуда не уйдет. Железный Лес не отпустит его, и быть может, в конце концов, он полюбит меня, и мы вместе будем познавать другие миры...»

- Предводительница волчьего племени умеет плакать? – темно-зеленые глаза мага изумленно раскрылись.

Колдунья провела рукой по щеке и неверяще уставилась на мокрые пальцы, покрытые соленой влагой. Она даже не почувствовала, как из глаз полились слезы.

- Не надо, - словно прочитав её мысли, Локи обхватил лицо Ангрбоды ладонью, аккуратно утирая слезы большим пальцем. – Поверь, я не стою твоих слез. Вы помогли мне, я помог вам. Мы – квиты. Только и всего. - И замолчал, отвернувшись в сторону.

Последние слова царевича застали йотунку врасплох. Она замерла, словно превратившись в статую, радужные глаза расширились, рот приоткрылся. Колдунья неловко отодвинулась, отнимая его руку от своего лица, и растерянно, точно не веря, переспросила:

- Что? Что ты сказал?

- Я сказал, что мы в расчете. Все честно, - от голоса Локи стыл воздух, но звучал он по-прежнему учтиво и приятно.

Ангрбода вдруг почувствовала, как вместе с этими словами будто лед проник в самые глубины её сердца, покрывая его плотной снежной корочкой, замораживая легкие, перекрывая доступ к живительному воздуху. Ей отчаянно захотелось увидеть в этот момент его лицо, его глаза. Но пришлось довольствоваться лишь профилем спокойного и непринужденного бессмертного божества.

Тяжко вздохнув, словно ей не хватало воздуха, Ангрбода едва не прижала ладонь под грудь, к области защемившего сердца. Но вместо этого тонкие пальцы сжались в кулаки, с силой сминая края кожаного доспеха, оставляя на нем уродливые изломы, поскольку она так и не убрала руки с его запястья. На лице ее отразилась целая смесь противоречивых чувств: изумление, непонимание, удивление и разочарование.

- Так значит, это была всего лишь плата за вновь обретенную магию — и больше ничего?

После этих слов Локи повернулся в её сторону всем корпусом и окинул холодным взглядом, стараясь удержать на лице надменно-пренебрежительную маску.

- А ты проницательна, - голос принца был вкрадчивым и спокойным, а зелень в глазах стала особенно ядовитой. - Точнее я бы это назвал справедливой платой за гостеприимство.

- Ты ведь это не серьезно, – Ангрбода не спрашивала, а утверждала, словно ища какой-то подвох в словах принца, все еще не в силах поверить в услышанное.

- Я еще никогда не был столь серьезен, уж поверь мне, - ас высвободил свою руку и ленивым движением подобрал оброненный в снег кинжал, вернувшись к прерванному занятию.

Еще минуту назад она смотрела на него с восторгом, и вот, всего двух фраз хватило для того, чтобы заткнулось очарованное сердце. Колдунья поднялась на ноги медленно, чуть опустив подбородок, исподлобья глядя на мага глазами, что сейчас казались совсем черными.

- Мне горько это слышать, Локи. - В смятении ведьма отпрянула и продолжила жестко и с горечью: - Все же ты остаешься Одинсоном, как бы не пытался отречься от родства. Тебе действительно ни до кого нет дела, только до себя самого, но какой смысл об этом говорить? В твоем сердце лишь пустота, которую я наивно пыталась заполнить теплом, вытаскивая оттуда осколки льда.

- Не начинай, - царевич поднял потемневшие враждебно глаза, холодные, как выстуженные ледяными ветрами йотунхеймские пустоши, и медленно повернув кинжал, указал на ведьму кончиком острия. - Ты ничего не знаешь о моем сердце. Избавь меня от твоих нравоучений.

Ледяной тон, ледяные прозрачные глаза, застывшее лицо. Холодно, как же холодно. Словно обжегшись о его слова, Ангрбода бросилась прочь, будто ей в спину дышала сама Хель.

Локи смотрел вслед сбежавшей колдунье, продолжая удерживать на лице искусно симулируемую насмешливую маску. Хладнокровен он был только снаружи, внутри ему было омерзительно тошно от собственного лицемерия. В конце концов эмоции, бушевавшие внутри, прорвались на лицо, исказив его в болезненной гримасе. Правдоподобно лгать оказалось гораздо сложнее, чем говорить искренне.

Он бездумно водил рукой по кинжалу, обводя выгравированные руны кончиками пальцев, разглядывая, как танцуют блики огня на отполированном металле.

«Одинсону-младшему овации три раза, - снова оживился ехидный внутренний голос. - Ты был очень убедителен, и она поверила. Поверила так просто, что в некоторой степени это даже обидно».

Локи поднял голову и невольно вздрогнул от неожиданности — положив лобастую голову на вытянутые передние лапы, Фенрир внимательно смотрел на наго, слегка постукивая хвостом.

- Слава Мирозданию. А я уж было подумал, что разговариваю сам с собой. Не мог бы ты заткнуться, а? И без тебя уже тошно...

ПРИМЕЧАНИЯ:

* Круглые, отполированные пластинки из меди - магические зеркала, в шаманстве - один из защитников шаманов. Размеры зеркала колеблются от 2,5 до 20 см . Толи —шаманское зеркало округлой формы, изготавливаемое обычно из красной меди, железа, серебра или нефрита. Обычно с задней стороны припаивается петля для продевания веревки или ленты, чтобы можно было носить зеркало на шее в районе груди для защиты Духа. Шаманы носят зеркала и из-за присущих им защитных свойств. У шамана их может быть очень много.Шаманы стараются собрать как можно больше зеркал из-за присущей им огромной защитной и заряжающей силы.

Примечания: Иллюстрация - Loki and Sigyn magic by LadyMintLeaf - https://www.deviantart.com/ladymintleaf/art/Loki-and-Sigyn-magic-417180032

Глава 25. Погребальный костер.

«Все, что было - не было,

Все в огне сгорит,

Пламя рыжей птицею к небу полетит.

Имя мое прежнее здесь забудут пусть,

Долог путь в бессмертие -

Я еще вернусь...

Только долгий путь. Смерти нет

Пламени цветок. Ярко рыжий цвет

Искры рвутся вверх – россыпь янтаря,

Свой короткий путь я прошел не зря»

Тэм Гринхилл - «Смерти нет»

Саундтрек: R. Armando Morabito, альбом «Days of Tomorrow» — «An;rya» (feat. Lisbeth Scott)

Над поляной, где только недавно звучали песни и весёлый смех, разносились стоны раненых, стенания женщин и плач детей. Йотунов, падших в схватке с варгами снесли к входу в храм Солнца и обряжали для последнего путешествия. Их товарищи уже рубили лес, чтобы построить огромный погребальный костёр для восьми безвинно погибших соплеменников. И делали они это спокойно и бесстрастно, как и подобает настоящим мужчинам, для которых смерть была чем-то привычным. Ведь с детства в них воспитывали мудрое и спокойное отношение к смерти, которая была лишь переходом к другой, более счастливой жизни. С треском и стоном валились на снег смолистые стволы сосен и елей. Мальчишки, что постарше, топориками обрубали ветви, а младших отправили на берег искать под снегом кремниевые камни*, которые по обычаю бросали в костёр.

Поселение Пещерных Медведей располагалось у подножия скалистой горной гряды, протянувшейся вдоль самой большой реки Йотунхейма – Эливагар, которая на самом деле была и не рекой вовсе, а узким протоком солёного океана, и отделяла южную оконечность Йотунхейма от северных границ Мидгарда. Здесь в изобилии водилась рыба и другая морская живность, что позволяло местным жителям пополнять запасы в течение всего года. Зимой местные они рыбачили на льдинах, а летом выходили в море на ладьях, которые покупали у островных этинов в обмен на живицу и драгоценные солнечные камни*, что время от времени выносило волнами на песчаные отмели. Когда вода в заливе замерзала, лодки вытаскивали на берег, чтобы их не раздавило льдами. Это были добротные деревянные посудины, простые, но надежные. И вот теперь одной из них предстояла печальная и почетная участь стать погребальной ладьей для восьми погибших. Земли Предков, куда должны были отправиться павшие побратимы, отделялись от берегов живущих морем, и оттого покойников своих жители Ярнвида сжигали в ладьях, чтобы было на чем добраться до обители Пращуров.

К тому времени, как три луны одна за другой скрылись за горизонтом, на берегу Эливагар сложили большой погребальный костер из четырех длинных сосновых тольвов*. Рядом установили три столба в виде ворот, символизировавших вход в потусторонний мир.

Когда дровяная громада была готова, к её уступчатому краю привалили сходни, по которым крепкие, кряжистые медведи-йотуны заволокли на плечах и установили сверху старую ладью, что лежала на берегу без надобности. Поставили на мачту лоскутный парус, пропитанный кедровой смолой-живицей. Нос лодки направили в море и украсили рогатым бычьим черепом, что грозил опасностям, которые могли встретиться на грядущем пути. И только после этого на борт, одного за другим, подняли тела погибших, увитые еловыми ветвями, укладывая их лицами к заливу — к дороге, по которой им предстояло отправиться в таинственные земли Пращуров. Вместе с ними в ладью уложили оружие: боевые топоры, луки со стрелами, короткие мечи с широкими лезвиями — к своим предкам мужчины должны были явиться воинами. Туши принесенных в жертву баранов и кабанов, разрубленные на куски, были также подняты и уложены в ладью.

Мрачный, холодный лес, со сгустившейся в нем темнотой, черным полотном окружал поляну, молчаливо внимая тоскливому плачу женщин и детей, пришедших проводить в последний путь своих мужей, отцов и братьев. Это была тяжкая потеря для и так не слишком многочисленного населения Ярнвида.

К тому времени, как все печальные приготовления были закончены, на горизонте появилась красная полоса, свидетельствовавшая о начале нового дня. Небо на востоке слегка посветлело, но у новорожденного солнца не хватало сил, чтобы подняться на небосклон, и над головами собравшихся продолжали гореть тусклые созвездия. Мир словно замер в сумерках и казалось, что и время в нем остановилось.

Запрокинув голову, Ангрбода стояла, всматриваясь в россыпи звезд, каждая из которых, по поверьям, хранила в себе свет ушедшей души. Жутковатое в своей неподвижной красоте лицо ее казалось мертвым и лишь во влажно поблескивающих глазах теплилось сознание. На место недавнего гнева пришло странное опустошение. Ей хотелось заплакать, но не позволяла гордость и её высокое положение. В глазах своего народа Ангрбода была не слабой женщиной, но вождем, сильным воином. И сейчас она должна была стать для них примером стойкости и силы духа.

* * *

Услышав доносившийся шум и громкие голоса, Локи покинул свое убежище и направился к берегу реки, где шли последние приготовления к скорбному событию. Но предлагать свою помощь царевич не стал, поскольку не знал погребальных обычаев йотунов. На всякий случай, чтобы избежать неприятных неожиданностей и дать всем спокойно попрощаться с близкими, Локи кликнул Фенрира и отправил его вместе с Уной охранять границы поселения от возможного повторного набега варгов. Вернувшись, он увидел стоявшую невдалеке колдунью и, чтобы не привлекать к себе внимания, встал поодаль. Подперев плечом ствол могучего кедра и скрестив на груди руки, он издали мрачно сверлил взглядом неподвижную спину Ангрбоды.

Когда все собравшиеся заняли свои места вокруг костра, на поляне появилась старая Рахга, ссутулившаяся, постаревшая за прошедшую ночь лет на сто. Она была одета в длинное белое платье, сплошь расшитое перьями белой полярной совы. Голову украшала повязка, с которой свисали скрученные из полотняной ткани многочисленные шнуры, закрывавшие лицо сейдконы, густо покрытое белой краской, за исключением кругов вокруг глаз, губ и носа. Она шла вдоль столпившихся, понурых соплеменников, и под её тяжелым взглядом склоняли головы и мужчины и женщины.

Увидев Рахгу, Локи невольно вздрогнул — было в ней сейчас что-то жуткое, что-то очень напоминавшее ему владычицу мира мертвых Хель.

Следом за матерью Рода шли двое молодых, сильных юношей. Один нес в руках большой турий рог, обитый бронзой. Другой — ритуальный крис*, уже знакомый Локи по обряду жертвоприношения в ночь зимнего Солнцестояния.

Остановившись у подножия погребального костра, сейдкона повернулась к соплеменникам и ледяным, потусторонним голосом спросила:

— Кто уйдет с ними? Кто поведет воинов в Запредельные земли?

— Я пойду, — шагнул вперед старый Скегги, вождь клана Волков, потерявший в этой битве единственного сына. — Жена моя померла давно, и Агвид был моей единственной отрадой. Вместе с ним умерла и моя душа. Меня больше ничего не держит на этом свете. Я стану кормчим и поведу мертвых к к Духам наших предков.

— Останься, Скегги, — со всех сторон зазвучали громкие голоса, — ты был нам добрым вождем столько суровых зим, кто сможет заменить тебя?

Женщины протягивали руки, умоляя старика изменить свое решение.

— Спасибо вам, братья и сестры, — голос старого Волка дрогнул, — но у каждой ладьи должен быть свой кормчий. Не осталось никого, кто бы мог скрасить мою приближающую старость. Детьми мой Агвид не успел обзавестись, да и сам ушел до срока. Мне не посчастливилось пасть вместе с сыном в этом бою, чтобы заслужить почетную смерть с оружием в руках. Не пристало мне, старому воину, пополнять ряды хелевых мертвецов. И поэтому я готов добровольно оборвать нить жизни своей в священном огне и отправиться в земли наших Предков, передав волю свою достойнейшему из вас.

Поклонявшиеся Духам Пращуров, коих почитали, как Изначальных Богов, йотуны считали, что при рождении каждому из них боги передавали частицу своего духа, наделенную божественной волей, которая после смерти отправлялась обратно в Запредельное пространство, где Предки своей властью могли оставить её себе, либо вернуть живым, с тем, чтобы укрепить их силу. В последнем случае они проливали её на землю живительным дождем, что падал редкими серебристыми каплями, или волшебным, особенным снегопадом, что танцуя, кружил крупными хлопьями, окутывая землю пушистым покрывалом. И тогда йотуны выбегали из своих жилищ, подставляя непокрытые головы под эту божественную милость. Если кто-то погибал отважной смертью в праведном бою, его воля усиливалась многократно, и была особо ценима Пращурами. Умерший же своей смертью от старости, изнашивал волю свою, словно старую одежду, а посему путь его лежал в земли мертвых — прямиком в чертоги Хель. Но были еще и те, кто добровольно вызывался сопровождать мертвых в Запредельные земли, не дожидаясь бессмысленной смерти от старости. Таких называли кормчими. Они могли самостоятельно распоряжаться своей волей, подарив её не Предкам, а любому из живущих, кого посчитают достойным.

Внезапно, расталкивая соплеменников, вперед шагнула молодая йотунка, держащая на руках обернутое саваном тело маленькой девочки, что первой приняла лютую смерть от клыков варгов, и упала на колени к ногам Ангрбоды.

— Я тоже хочу стать кормчей! Без моего Видара и маленькой Суль мне свет не мил. Разреши, Госпожа, взять с собой погибшую дочь мою, чтобы все мы могли воссоединиться вновь в землях наших Пращуров.

На мгновение по лицу Хозяйки Ярнвида промелькнула растерянность.

— Но как же, Гуннлёд? А твой младший? На кого ты бросаешь малолетнее дитя?

— Клан пропасть не даст, — твердо ответила женщина, поднимаясь с колен и становясь рядом со Скегги, — вырастят. Я подарю ему свою волю, чтобы он стал достойным своего отца.

— Да будет так, — колдунья скорбно поджала губы и кивнула головой. — Девять кланов Железного Леса и священное сердце Йотунхейма приветствуют кормчих Скегги и Гуннлёд, по своей воле и без принуждения отправляющихся в Вечность.

Ангрбода сделала шаг вперед и, обернувшись к собравшимся, обратилась к соплеменникам с погребальной речью, в которой перечислила имена и заслуги всех тех, кто покоился сейчас в скорбной ладье, тем самым передавая их души на суд богов: Снёр, Вафтруднир, Агвид, Нарфи, Гимир, Видар, Гуттунг и Кати. Восемь йотунов из разных племен. Тяжкая потеря для жителей Железного Леса

Загудел лур, зарокотали барабаны, упруго заухали кожаные бубны. Юноши по очереди поднесли вызвавшимся кормчим ритуальный рог, наполненный хмельным напитком, сваренным Рахгой специально для погребального обряда. Гуннлёд осторожно прикоснулась к краю губами и сделала всего лишь один большой глоток, старик же, одним духом, жадно опрокинул в себя содержимое, крякнул, вытер рукавом губы, а затем, повернувшись к толпе, снял свою лохматую волчью шапку, обнажив бритую голову с одиноко свисавшим седым чубом, и низко, в пояс, поклонился.

Юноши опустились у его ног на одно колено и, сложив руки крестом, подставили их Скегги. И когда он ступил на них обеими ногами, обутыми в кожаные унты, осторожно подняли слегка покачивающегося старика над перекладиной импровизированных ворот в Запределье. Музыка оборвалась и над поляной воцарилась тишина.

— Что ты видишь, вождь? — раздался бесстрастный голос Рахги.

— Вижу зеленый лес, освещенный солнцем, луга, покрытые цветочным ковром, прозрачные ручьи, бегущие с гор! Вижу жену свою ненаглядную, что плетет венок на берегу реки, вижу сына своего любимого. Они манят меня к себе, зовут! — в голосе старого вождя звенела радость.

С этими словами, словно сбросив груз прожитых лет, старый волк спрыгнул на землю и стал подниматься по сходням, уложенным на уступчатый бок погребального костра к ладье, где покоился его Агвид и остальные погибшие воины. А на его место уже вставала Гуннлёд.

Рахга поднялась на борт погребальной ладьи последней. Она шла медленно и тяжело, словно несла на своих плечах немыслимо тяжкий груз.

— Кому завещаешь волю свою, вождь Скегги? — спросила сейдкона, останавливаясь напротив кормчего.

— Моя воля достанется... — старик сделал паузу, обвел цепким взглядом внимавшую его словам толпу соплеменников, и остановив его на стоявшем поодаль царевиче, продолжил голосом, который внезапно обрел железную твердость, — Локи Лафейсону, да прославится имя его в Девяти мирах, да так, что во всех этих мирах не найдется никого, кому уступит он в славе!

Услышав свое имя, Локи вздрогнул, сделал шаг вперед и застыл, словно не поверив ушам. Глаза недоверчиво распахнулись, вспыхнули зелеными искрами. По лицу медленно, пятнами стала расползаться бледность, отчего он сразу стал похож на мраморное изваяние. Все взоры обратились к принцу, над толпой прокатился одобрительный гул.

«Приехали...» — пробормотал весьма озадаченный всем происходящим внутренний голос.

Мускулы дернулись на щеках аса, когда он усилием воли сжал зубы и заставил себя проглотить чуть не сорвавшийся с языка отказ. Это был очень щедрый подарок, к тому же, ко многому обязывающий. Отказаться, значило нанести оскорбление кормчему и всему его племени. Вместо этого Локи слегка наклонил голову, изобразив уважительный поклон — как равному, и произнес:

— Благодарю тебя, вождь.

Ангрбода медленно повернулась, поймала его пронзительный взгляд, в котором было слишком много намешано, чтобы разобрать. Казавшаяся сейчас страшно усталой, она смотрела на молодого бога безотрывно, словно змея, гипнотизирующая добычу. Смотрела, словно видела его впервые, и глаза её были невыносимо холодны. Длинные волосы в сумерках казались отлитыми из черненной меди. Ярко-алые губы изгибались в недоброй усмешке — попробуй теперь отказаться от оказанной тебе чести, и никакой светлой памяти не останется в чужих разумах. Так же медленно, не произнеся ни слова, она отвернулась, спиной чувствуя взгляд, что без труда мог вдребезги разбить закалённый клинок.

Снова тоскливо взвыли луры. Стоящие внизу йотуны увидели, как в воздух поднялась рука старой сейдконы с зажатым в ней ритуальным крисом, и старик Скегги мягко осел на дно ладьи рядом со своим сыном. Вновь блеснула сталь — и рядом улеглась Гуннлёд, прижимая к себе тело своей мертвой дочери.

Словно белый призрак, Мать Рода сошла по сходням, покачнувшись и чуть не упав в самом низу. Юноши из клана Волка подхватили Рахгу под руки. От её величественности не осталось и следа, теперь это была всего лишь тяжко уставшая, немолодая женщина.

Ангрбода взяла пылающий факел из рук молодого йотуна и словно копье вонзила его между бревен. Застывшее на морозе дерево разгоралось неохотно, и хозяйка Ярнвида, взяв второй факел, обошла костер, поджигая с противоположной стороны.

Еще не до конца пришедший в себя Локи незаметно нарисовал в воздухе руну огня, сплел её с руной смерти, и пламя загудело, легким, всепожирающим огнем с хрустом и треском рвануло вверх по уступам, разрастаясь гигантским костром. Стоявшие вокруг попятились от ударившего в лицо жара, скорбно опустили головы и закрыли руками глаза, потому что невозможно было смотреть на ярчайший погребальный огонь и не ослепнуть. Только трое — две изначальные колдуньи и повелевающий огненной стихией маг были в состоянии выдержать сияние волшебного пламени, и потому смотрели прямо, ожидая, когда оно дотянется до погребальной ладьи.

Локи шевельнул губами, произнося заклинание, и налетевший ниоткуда ветер еще сильнее раздул пламя. Огненные волны ударили в борта лодки. Кремниевые камни стали взрываться от жара, и теперь повсюду был слышен треск — жадный, голодный треск пламени, дорвавшегося до пищи. Стало ясно — этот огонь не угаснет, пока не сожрет все, до чего сможет дотянуться, пока не прожжет отверстие в невидимой стене, разделяющей миры.

Колдунья смотрела на беснующуюся стихию и по щекам её текли слезы, оставляя на лице влажные дорожки. Несмотря на близость жаркого пламени, лицо её сохраняло смертную бледность, лишь колыхались от жара разбросанные по плечам волосы. В этот момент она не думала, не хотела или вовсе не могла думать о своих проблемах, о мужчине, которого мечтала увлечь. Нет, не сегодня и не здесь. Она видела, как бьются в рыданиях, рвутся к набирающему силу огню безутешные матери и жены, как молча прощаются с погибшими мужчины. Сейчас Ангрбода уже не была могущественной колдуньей, всесильной госпожой и хозяйкой Ярнвида, она была просто женщиной, полностью опустошенной охватившим её безумным чувством одиночества, ибо ни силы, ни власти её недостаточно было, чтобы что-то исправить, чтобы вернуть погибших, а боль от каждой чужой смерти жгла хуже раскаленного железа.

Наконец в небе над головами собравшихся раздался звук, словно лопнул огромный пузырь. Пламя вытянулось высоко вверх, превратившись в огненный вихрь, устремившись в темные небеса. Над пылающей башней костра взвилась призрачная ладья, словно вся сотканная из языков пламени. Поднялась, взмыла и исчезла в огненном смерче, рассыпавшись яркими искрами, унося вместе с огнем и дымом павших в бою йотунов в таинственные Земли Предков...

— В добрый путь, — сквозь рев пламени услышала Ангрбода голос старой Рахги, — Боги приняли наших братьев. Их тела стали дымом и пеплом, поднявшись к небесам.

Она улыбнулась сквозь слезы, глядя на осыпающийся искрящимися блёстками след огненной ладьи. Так прощался с героями Ярнвид.

Когда погребальный костер окончательно прогорел, и на месте его остались одни угли, йотуны опустив головы стали медленно расходиться. Нужно было готовить поминальную тризну. Никто из присутствующих не рискнул подойти к погребальному кострищу, ибо страшное проклятие могло пасть на голову того, кто коснется пепла тогда, когда еще открыты границы миров.

Оглянувшись назад, колдунья увидела, как медленно тает след от портала, оседая золотистой пыльцой на том месте, где минуту назад стоял Локи. Ну, что же, он получил то, что хотел. Больше ему в Железном лесу делать нечего. А она останется здесь. Каким бы тяжким не было её бремя, но это её дом и её народ. И так будет всегда.

ПОЯСНЕНИЯ АВТОРА:

* Кремниевые камни для костра — кремень содержит поры, заполненные водой, которые громко трещат и искрят при горении. Это были, своего рода, древние петарды. В древности скандинавы бросали в погребальный костер большой кремниевый камень, для придания погребальному костру большей эффектности.

* Солнечные камни — янтарь.

* Тольв (tolft) — древняя скандинавская мера, обозначающая 12 бревен или других тяжелых предметов

* Крис — магическое оружие с Небес, кинжал, вид холодного оружия, изначально создававшийся в магических и ритуальных целях. Крис имеет в своей основе сложный сплав, состоящий из нескольких слоев стали, среди которых иногда использовали и метеоритное железо. Процесс изготовления был подобен ритуалу и занимал не один месяц, а иногда и не один год.

Саундтрек: R. Armando Morabito, альбом «Days of Tomorrow» — «An;rya» (feat. Lisbeth Scott)

Над поляной, где только недавно звучали песни и веселый смех разносились стоны раненных, стенания женщин и плачь детей. Падших в схватке с варгами йотунов снесли ко входу в храм Солнца, чтобы обрядить для последнего путешествия. Их товарищи уже рубили лес, чтобы построить огромный погребальный костер, для восьми безвинно погибших соплеменников. И делали они это спокойно и бесстрастно, как и подобает настоящим мужчинам, для которых смерть была чем-то привычным. Ведь с детства в них воспитывали мудрое и спокойное отношение к смерти, которая была лишь переходом к другой, более счастливой жизни. С треском и стоном валились на снег смолистые стволы сосен и елей. Мальчишки, что постарше, топориками обрубали ветви, а младших отправили на берег искать под снегом кремниевые камни*, которые по обычаю бросали в костер.

Поселение Пещерных медведей располагалось у подножия скалистой горной гряды, протянувшейся вдоль самой большой реки Йотунхейма — Эливагар, которая на самом деле была и не рекой вовсе, а узким протоком соленого океана, и отделяла южную оконечность Йотунхейма от северных границ Мидгарда. Здесь в изобилии водилась рыба и другая морская живность, что позволяло местным жителям пополнять запасы в течение всего года. Зимой местные жители рыбачили на льдинах, а летом выходили в море на ладьях, которые покупали у островных этинов в обмен на живицу и драгоценные солнечные камни*, что время от времени выносило волнами на песчаные отмели. Когда вода в заливе замерзала, лодки вытаскивали на берег, чтобы их не раздавило льдами. Это были добротные деревянные посудины, простые, но надежные. И вот, теперь одной из них предстояла печальная и почетная участь стать погребальной ладьей для восьми погибших. Земли Предков, куда должны были отправиться павшие побратимы, отделялись от берегов живущих морем, и оттого покойников своих жители Ярнвида сжигали в ладьях, чтобы было на чем добраться до обители Пращуров.

К тому времени, как три луны одна за другой скрылись за горизонтом, на берегу Эливагар сложили большой погребальный костер из четырех длинных сосновых тольвов*. Рядом установили три столба в виде ворот, символизировавших вход в потусторонний мир.

Когда дровяная громада была готова, к её уступчатому краю привалили сходни. По ним крепкие, кряжистые медведи-йотуны заволокли на своих плечах старую ладью, что лежала на берегу без надобности и установили сверху. Поставили на мачту лоскутный парус, пропитанный кедровой смолой-живицей. Нос лодки направили в море и украсили рогатым бычьим черепом, что грозил опасностям, которые могли встретиться на грядущем пути. И только после этого на борт, одного за другим, подняли тела погибших, увитые еловыми ветвями, укладывая их лицами к заливу — к дороге, по которой им предстояло отправиться в таинственные земли Пращуров. Вместе с ними в ладью уложили оружие: боевые топоры, луки со стрелами, короткие мечи с широкими лезвиями — к своим предкам мужчины должны были явиться воинами. Туши принесенных в жертву баранов и кабанов, разрубленные на куски, были также подняты и уложены в ладью.

Мрачный, холодный лес, со сгустившейся в нем темнотой, черным полотном окружал поляну, молчаливо внимая тоскливому плачу женщин и детей, пришедших проводить в последний путь своих мужей, отцов и братьев. Это была тяжкая потеря для и так не слишком многочисленного населения Ярнвида.

К тому времени, как все печальные приготовления были закончены, на горизонте появилась красная полоса, свидетельствовавшая о начале нового дня. Небо на востоке слегка посветлело, но у новорожденного солнца не хватало сил, чтобы подняться на небосклон, и над головами собравшихся продолжали гореть тусклые созвездия. Мир словно замер в сумерках и казалось, что и время в нем остановилось.

Запрокинув голову, Ангрбода стояла, всматриваясь в россыпи звезд, каждая из которых, по поверьям, хранила в себе свет ушедшей души. Жутковатое в своей неподвижной красоте лицо ее казалось мертвым и лишь во влажно поблескивающих глазах теплилось сознание. На место недавнего гнева пришло странное опустошение. Ей хотелось заплакать, но не позволяла гордость и её высокое положение. В глазах своего народа Ангрбода была не слабой женщиной, но вождем, сильным воином. И сейчас она должна была стать для них примером стойкости и силы духа.

Услышав доносившийся шум и громкие голоса, Локи покинул свое убежище и направился к берегу реки, где шли последние приготовления к скорбному событию. Но предлагать свою помощь царевич не стал, поскольку не знал погребальных обычаев йотунов. На всякий случай, чтобы избежать неприятных неожиданностей и дать всем спокойно попрощаться с близкими, Локи кликнул Фенрира и отправил его вместе с Уной охранять границы поселения от возможного повторного набега варгов. Вернувшись, он увидел стоявшую невдалеке колдунью и, чтобы не привлекать к себе внимания, встал поодаль. Подперев плечом ствол могучего кедра и скрестив на груди руки, он издали мрачно сверлил взглядом неподвижную спину Ангрбоды.

Когда все собравшиеся заняли свои места вокруг костра, на поляне появилась старая Рахга, ссутулившаяся, постаревшая за прошедшую ночь лет на сто. Она была одета в длинное белое платье, сплошь расшитое перьями белой полярной совы. Голову украшала повязка, с которой свисали скрученные из полотняной ткани многочисленные шнуры, закрывавшие лицо сейдконы, густо покрытое белой краской, за исключением кругов вокруг глаз, губ и носа. Она шла вдоль столпившихся, понурых соплеменников, и под её тяжелым взглядом склоняли головы и мужчины и женщины.

Увидев Рахгу, Локи невольно вздрогнул — было в ней сейчас что-то жуткое, что-то очень напоминавшее ему владычицу мира мертвых Хель.

Следом за матерью Рода шли двое молодых, сильных юношей. Один нес в руках большой турий рог, обитый бронзой. Другой — ритуальный крис*, уже знакомый Локи по обряду жертвоприношения в ночь зимнего Солнцестояния.

Остановившись у подножия погребального костра, сейдкона повернулась к соплеменникам и ледяным, потусторонним голосом спросила:

— Кто уйдет с ними? Кто поведет воинов в Запредельные земли?

— Я пойду, — шагнул вперед старый Скегги, вождь клана Волков, потерявший в этой битве единственного сына. — Жена моя померла давно, и Хартан был моей единственной отрадой. Вместе с ним умерла и моя душа. Меня больше ничего не держит на этом свете. Я стану кормчим и поведу мертвых к к Духам наших предков.

— Останься, Скегги, — со всех сторон зазвучали громкие голоса, — ты был нам добрым вождем столько суровых зим, кто сможет заменить тебя?

Женщины протягивали руки, умоляя старика изменить свое решение.

— Спасибо вам, братья и сестры, — голос старого Волка дрогнул, — но у каждой ладьи должен быть свой кормчий. Не осталось никого, кто бы мог скрасить мою приближающую старость. Детьми мой Агвид не успел обзавестись, да и сам ушел до срока. Мне не посчастливилось пасть вместе с сыном в этом бою, чтобы заслужить почетную смерть с оружием в руках. Не пристало мне, старому воину, пополнять ряды хелевых мертвецов. И поэтому я готов добровольно оборвать нить жизни своей в священном огне и отправиться в земли наших Предков, передав волю свою достойнейшему из вас.

Поклонявшиеся Духам Пращуров, коих почитали, как Изначальных Богов, йотуны считали, что при рождении каждому из них боги передавали частицу своего духа, наделенную божественной волей, которая после смерти отправлялась обратно в Запредельное пространство, где Предки своей властью могли оставить её себе, либо вернуть живым, с тем, чтобы укрепить их силу. В последнем случае они проливали её на землю живительным дождем, что падал редкими серебристыми каплями, или волшебным, особенным снегопадом, что танцуя, кружил крупными хлопьями, окутывая землю пушистым покрывалом. И тогда йотуны выбегали из своих жилищ, подставляя непокрытые головы под эту божественную милость. Если кто-то погибал отважной смертью в праведном бою, его воля усиливалась многократно, и была особо ценима Пращурами. Умерший же своей смертью от старости, изнашивал волю свою, словно старую одежду, а посему путь его лежал не на небеса, а в земли мертвых — прямиком в чертоги Хель. Но были еще и те, кто добровольно вызывался сопровождать мертвых в Запредельные земли, не дожидаясь бессмысленной смерти от старости. Таких называли кормчими. Они могли самостоятельно распоряжаться своей волей, подарив её не Предкам, а любому из живущих, кого посчитают достойным.

Внезапно, расталкивая соплеменников, вперед шагнула молодая йотунка, держащая на руках обернутое саваном тело маленькой девочки, что первой приняла лютую смерть от клыков варгов, и упала на колени к ногам Ангрбоды.

— Я тоже хочу стать кормчей! Без моего Видара и маленькой Суль мне свет не мил. Разреши, Госпожа, взять с собой погибшую дочь мою, чтобы все мы могли воссоединиться вновь в землях наших Пращуров.

На мгновение по лицу Хозяйки Ярнвида промелькнула растерянность.

— Но как же, Гуннлёд? А твой младший? На кого ты бросаешь малолетнее дитя?

— Клан пропасть не даст, — твердо ответила женщина, поднимаясь с колен и становясь рядом со Скегги, — вырастят. Я подарю ему свою волю, чтобы он вырос, достойным своего отца.

— Да будет так, — колдунья скорбно поджала губы и кивнула головой. — Девять кланов Железного Леса и священное сердце Йотунхейма приветствуют кормчих Скегги и Гуннлёд, по своей воле и без принуждения отправляющихся в Вечность.

Ангрбода сделала шаг вперед и, обернувшись к собравшимся, обратилась к соплеменникам с погребальной речью, в которой перечислила имена и заслуги всех тех, кто покоился сейчас в скорбной ладье, тем самым передавая их души на суд богов: Снёр, Вафтруднир, Агвид, Нарфи, Гимир, Видар, Гуттунг и Кати. Восемь йотунов из разных племен. Тяжкая потеря для жителей Железного Леса

Загудел лур, зарокотали барабаны, упруго заухали кожаные бубны. Юноши по очереди поднесли вызвавшимся кормчим ритуальный рог, наполненный хмельным напитком, сваренным Рахгой специально для погребального обряда. Гуннлед осторожно прикоснулась к краю губами и сделала всего лишь один большой глоток, старик же, одним духом, жадно опрокинул в себя содержимое, крякнул, вытер рукавом губы, а затем, повернувшись к толпе, снял свою лохматую волчью шапку, обнажив бритую голову с одиноко свисавшим седым чубом, и низко, в пояс, поклонился.

Юноши опустились у его ног на одно колено и, сложив руки крестом, подставили их Скегги. И когда он ступил на них обеими ногами, обутыми в кожаные унты, осторожно подняли слегка покачивающегося старика над перекладиной импровизированных ворот в Запределье. Музыка оборвалась и над поляной воцарилась тишина.

— Что ты видишь, вождь? — раздался бесстрастный голос Рахги.

— Вижу зеленый лес, освещенный солнцем, луга, покрытые цветочным ковром, прозрачные ручьи, бегущие с гор! Вижу жену свою ненаглядную, что плетет венок на берегу реки, вижу сына своего любимого. Они манят меня к себе, зовут! — в голосе старого вождя звенела радость.

С этими словами, словно сбросив груз прожитых лет, старый волк спрыгнул на землю и стал подниматься по сходням, уложенным на уступчатый бок погребального костра к ладье, где покоился его Агвид и остальные погибшие воины. А на его место уже вставала Гуннлёд.

Рахга поднялась на борт погребальной ладьи последней. Она шла медленно и тяжело, словно несла на своих плечах немыслимо тяжкий груз.

— Кому завещаешь волю свою, вождь Скегги? — спросила сейдкона, останавливаясь напротив кормчего.

— Моя воля достанется... — старик сделал паузу, обвел цепким взглядом внимавшую его словам толпу соплеменников, и остановив его на стоявшем поодаль царевиче, продолжил голосом, который внезапно обрел железную твердость, — Локи Лафейсону, да прославится имя его вне Девяти миров, да так, что во всех этих мирах не найдется никого, кому уступит он в славе!

Услышав свое имя, Локи вздрогнул, сделал шаг вперед и застыл, словно не поверив ушам. Глаза недоверчиво распахнулись, вспыхнули зелеными искрами. По лицу медленно, пятнами стала расползаться бледность, отчего он сразу стал похож на мраморное изваяние. Все взоры обратились к принцу, над толпой прокатился одобрительный гул.

«Приехали...» — пробормотал весьма озадаченный всем происходящим внутренний голос.

Мускулы дернулись на щеках аса, когда он усилием воли сжал зубы и заставил себя проглотить чуть не сорвавшийся с языка отказ. Это был очень щедрый подарок, к тому же, ко многому обязывающий. Отказаться, значило нанести оскорбление кормчему и всему его племени. Вместо этого Локи слегка наклонил голову, изобразив уважительный поклон — как равному, и произнес:

— Благодарю тебя, вождь.

Ангрбода медленно повернулась, поймала его пронзительный взгляд, в котором было слишком много намешано, чтобы разобрать. Казавшаяся сейчас страшно усталой, она смотрела на молодого бога безотрывно, словно змея, гипнотизирующая добычу. Смотрела, словно видела его впервые, и глаза её были невыносимо холодны. Длинные волосы в сумерках казались отлитыми из черненной меди. Ярко-алые губы изгибались в недоброй усмешке — попробуй теперь отказаться от оказанной тебе чести, и никакой светлой памяти не останется в чужих разумах. Так же медленно, не произнеся ни слова, она отвернулась, спиной чувствуя взгляд, что без труда мог вдребезги разбить закалённый клинок.

Снова тоскливо взвыли луры. Стоящие внизу йотуны увидели, как в воздух поднялась рука старой сейдконы с зажатым в ней ритуальным крисом, и старик Скегги мягко осел на дно ладьи рядом со своим сыном. Вновь блеснула сталь — и рядом улеглась Гуннлёд, прижимая к себе тело своей мертвой дочери.

Словно белый призрак Мать Рода сошла по сходням, покачнувшись и чуть не упав в самом низу. Юноши из клана Волка подхватили Рахгу под руки. От её величественности не осталось и следа, теперь это была всего лишь тяжко уставшая, немолодая женщина.

Ангрбода взяла пылающий факел из рук молодого йотуна и словно копье вонзила его между бревен. Застывшее на морозе дерево разгоралось неохотно, и хозяйка Ярнвида, взяв второй факел, обошла костер, поджигая с противоположной стороны.

Еще не до конца пришедший в себя Локи, незаметно нарисовал в воздухе руну огня, сплел её с руной смерти, и пламя загудело, легким, всепожирающим огнем с хрустом и треском рвануло вверх по уступам, разрастаясь гигантским костром. Стоявшие вокруг попятились от ударившего в лицо жара, скорбно опустили головы и закрыли руками глаза, потому что невозможно было смотреть на ярчайший погребальный огонь и не ослепнуть. Только трое — две изначальные колдуньи и повелевающий огненной стихией маг были в состоянии выдержать сияние волшебного пламени, и потому смотрели прямо, ожидая, когда оно дотянется до погребальной ладьи.

Локи шевельнул губами, произнося заклинание, и налетевший ниоткуда ветер еще сильнее раздул пламя. Огненные волны ударили в борта лодки. Кремниевые камни стали взрываться от жара, и теперь повсюду был слышен треск — жадный, голодный треск пламени, дорвавшегося до пищи. Стало ясно — этот огонь не угаснет, пока не сожрет все, до чего сможет дотянуться, пока не прожжет отверстие в невидимой стене, разделяющей миры.

Колдунья смотрела на беснующуюся стихию и по щекам её текли слезы, оставляя на лице влажные дорожки. Не смотря на близость жаркого пламени, лицо её сохраняло смертную бледность, лишь колыхались от жара разбросанные по плечам волосы. В этот момент она не думала, не хотела или вовсе не могла думать о своих проблемах, о мужчине, которого мечтала увлечь. Нет, не сегодня и не здесь. Она видела, как бьются в рыданиях, рвутся к набирающему силу огню безутешные матери и жены, как молча прощаются с погибшими мужчины. Сейчас Ангрбода уже не была могущественной колдуньей, всесильной госпожой и хозяйкой Ярнвида, она была просто женщиной, полностью опустошенной охватившим её безумным чувством одиночества, ибо ни силы, ни власти её недостаточно было, чтобы что-то исправить, чтобы вернуть погибших, а боль от каждой чужой смерти жгла хуже раскаленного железа.

Наконец в небе над головами собравшихся раздался звук, словно лопнул огромный пузырь. Пламя вытянулось высоко вверх, превратившись в огненный вихрь, устремившись в темные небеса. Над пылающей башней костра взвилась призрачная ладья, словно вся сотканная из языков пламени. Поднялась, взмыла и исчезла в огненном торнадо, рассыпавшись яркими искрами, унося вместе с огнем и дымом павших в бою йотунов в таинственные Земли Предков...

— В добрый путь, — сквозь рев пламени услышала Ангрбода голос старой Рахги, — Боги приняли наших братьев. Их тела стали дымом и пеплом, поднявшись к небесам.

Она улыбнулась сквозь слезы, глядя на осыпающийся искрящимися блёстками след огненной ладьи. Так прощался с героями Ярнвид.

Когда погребальный костер окончательно прогорел, и на месте его остались одни угли, йотуны опустив головы стали медленно расходиться. Нужно было готовить поминальную тризну. Никто из присутствующих не рискнул подойти к погребальному кострищу, ибо страшное проклятие могло пасть на голову того, кто коснется пепла тогда, когда еще открыты границы миров.

Оглянувшись назад, колдунья увидела, как медленно тает след от портала, оседая золотистой пыльцой на том месте, где минуту назад стоял Локи... Ну, что же, он получил то, что хотел. Больше ему в Железном лесу делать нечего. А она останется здесь. Каким бы тяжким не было её бремя, но это её дом и её народ. И так будет всегда.

ПОЯСНЕНИЯ АВТОРА:

* Кремниевые камни для костра — кремень содержит поры, заполненные водой, которые громко трещат и искрят при горении. Это были, своего рода, древние петарды. В древности скандинавы бросали в погребальный костер большой кремниевый камень, для придания погребальному костру большей эффектности.

* Солнечные камни — янтарь.

* Тольв (tolft) — древняя скандинавская мера, обозначающая 12 бревен или других тяжелых предметов

* Крис — магическое оружие с Небес, кинжал, вид холодного оружия, изначально создававшийся в магических и ритуальных целях. Крис имеет в своей основе сложный сплав, состоящий из нескольких слоев стали, среди которых иногда использовали и метеоритное железо. Процесс изготовления был подобен ритуалу и занимал не один месяц, а иногда и не один год.

Глава 26. Желания имеют свойство сбываться

О чём ветер поёт в пустом сердце моём?

О том поёт, что огонь сжёг всё в сердце моём...

О чём ветер поёт в пустом сердце моём?

О том, что вечный лёд сковал сердце моё...

О чём ветер поёт в пустом сердце моём?

О том, что пламя и лёд вместе в сердце моём.

Дроги Аринрих. Лабиринты Ехо, том 2, автор Макс Фрай.

Покорный заклинанию, огонь с рёвом взметнулся ввысь, окутывая сверкающим коконом всё погребальное сооружение вместе с ладьёй и телами погибших.

Локи взирал на костёр со смешанным чувством скорби и отвращения. С одной стороны, в Асгарде также существовал обычай отправлять умерших в Высший Мир на огненных ладьях, ибо пламя — это наиболее быстрый способ разорвать связь души с телом. С другой — он не мог без содрогания смотреть, как старик и молодая женщина добровольно отдают свою жизнь в качестве дара духам судьбы, каким-то неизвестным Пращурам, от которых зависело благополучие их рода и которых следовало задабривать столь жестоким способом. Ещё больше его беспокоил и даже отчасти пугал тот факт, что один их этих «даров», а именно — «воля» старика Скегги, досталась ему. Вечный принцип «взял — отдай что-то взамен» в Йотунхейме действовал безотказно. Да и сам Локи не привык оставлять после себя долги. Он был асом до мозга костей, но это не отменяло тот факт, что в нём текла кровь йотунов, и не простая кровь, а королевская. А посему теперь от него чего-то ждали, но чего? Обещаний? Клятв?

В конце концов, помня о том, что именно здесь с помощью тёмной йотунской магии он получил назад и даже приумножил свою силу, Локи решил вернуться в Храм Солнца с тем, чтобы отдать минимум из того, что мог потребовать от него этот суровый и холодный мир. Какую-нибудь мелочь вроде неопределенного обещания «как-нибудь», «что-нибудь», «где-нибудь», «когда-нибудь»...

Под оглушительный треск погребального костра Локи произнёс короткую фразу, и в тот же миг оказался среди каменных истуканов, окружавших ложе низкого алтаря. Подойдя к нему, царевич увидел, что за прошедшую ночь камень весь покрылся сверкающей изморозью, похожей на осколки битого стекла. Положив правую руку на холодную и колючую поверхность алтаря и незаметно скрестив пальцы на левой руке*, он закрыл глаза и произнёс выдуманные на ходу слова:

— У меня нет ничего ценного, кроме меня самого, а посему я — Локи, сын Лафея, приёмный сын Одина, обещаю свой ум, силу и способности использовать во благо народа Йотунхейма.

В тот же момент что-то острое и горячее пронзило его ладонь. Отдёрнув руку, маг увидел, как несколько капель его крови упали на алтарь и потекли по его поверхности, заполняя выбитые в камне руны. Послышался тонкий, звенящий, почти неуловимый ухом звук, вслед за которым прямо перед царевичем возникла слабо светящаяся сфера, медленно заполняющаяся синеватой дымкой. Звук нарастал, превращаясь в басовитое гудение, туман внутри сферы стянулся в одну точку, образуя узкое горло зарождающегося портала

— Не ожидал... — с удивлением вымолвил Локи, рассматривая растущие врата.

Недолго думая, он сплёл заклинание перемещения, вложив в него всё свое страстное желание оказаться подальше отсюда — в тихом и спокойном месте, и шагнул в образовавшуюся воронку, бесшумно схлопнувшуюся за его спиной.

Внезапно наступившая тишина почти оглушила. Она была такой абсолютной, что принцу показалось на мгновение, будто он оглох. Осмотревшись, царевич с удивлением обнаружил, что его по-прежнему окружают исполинские сосны Железного Леса. Прямо перед ним, в нескольких десятках элей*, стоял занесённый по самые окна снегом дом Ангрбоды. Локи медленно закрыл глаза и снова их открыл. Нет, окружающий пейзаж остался тот же. Ничего не изменилось. Вот так вот: следовало более конкретно называть адрес при перемещении. Кто же знал, что дом лесной колдуньи и есть самое тихое и спокойное место.

Захотелось хлебнуть чего-нибудь очень крепкого. Вот прямо здесь. Не сходя с этого места.

Холодное солнце, едва выглянув из-за горизонта, тут же поспешило скрыться, словно ему, как и самому Локи, было невмоготу смотреть на покрытую снегом землю. Казалось, только что наступивший рассвет тут же плавно перетёк в закат, погрузив всё вокруг в какие-то тухлые сумерки и окрасив окружающий мир в один унылый сероватый тон.

Крепко выругавшись и отряхнув с головы белое снежное крошево, маг двинулся по наметённым за сутки сугробам к дому. Ступив на порог, он легко расплёл охранное заклинание Ангрбоды и, толкнув дверь, ступил внутрь. Дом встретил его непривычной тишиной и холодом. Принц пересёк сени и вошёл в комнату, показавшуюся особенно неуютной из-за остывшего камина.

Щёлкнув пальцами, он метнул в очаг маленький огненный пульсар. Результат превзошёл все ожидания — дрова в печи чуть не разлетелись в разные стороны, и вверх взметнулся огонь, взревев под стать кузнечному горну. Локи испуганно шарахнулся в сторону — следовало осторожнее обращаться со вновь приобретенной силой.

Ещё немного огненного буйства, и оранжевые лепестки пламени, рассыпая искры по очагу, медленно опали, возвращаясь к своему привычному виду. Постепенно тепло стало наполнять дом, а негромкое потрескивание поленьев вернуло ему уют и умиротворение.

Локи разместился на полу, прямо перед очагом, усевшись на расстеленные пушистые шкуры. Неторопливо стянув высокие мягкие сапоги и отстегнув плащ, он свернул его валиком и, уложив под голову, блаженно растянулся возле огня, закинув за голову руку с тонкими пальцами. Закрыв глаза, Локи сосредоточился, расставляя вокруг дома охранные сети, чтобы быть готовым, если кто-то вдруг решит заглянуть к нему на огонёк. А затем некоторое время лежал, наблюдая за язычками огня, то затухающими, то вновь вспыхивающими в очаге, упорно раздумывая о событиях последних дней. Пляшущее пламя выхватывало из темноты то его точёный профиль, то рассыпавшиеся по импровизированной подушке чёрные волосы, закудрявившиеся от резкой смены температуры. У него выдалась та еще ночка, а перед ней — на диво весёлый вечер, которому предшествовал донельзя интересный день. Кто бы знал, насколько он устал. Насколько ему хотелось верить, что всё, что произошло с ним за последнее время, было просто страшным, дурным сном, который рано или поздно просто обязан был закончиться. Ему так хотелось проснуться и узнать, что не было ни того безысходного разговора с Одином в Хранилище, ни его побега из Асгарда, ни встречи с Ангрбодой, ни драки с варгами, ни этого погребального костра. Все произошедшие события словно сломали его прежнего и слепили заново. Кто он теперь? Кем стал?

Он явился в Йотунхейм, как чужак, и это положение было ему на руку, ибо ни к чему не обязывало. Единственное, чего хотел беглый принц Асгарда — овладеть секретами тёмной йотунской магии для того, чтобы осуществить своё самое заветное желание, с которым он пришел в этот мир — убить Лафея, испепелить это чудовище, чтобы даже праха его не осталось, выжечь из памяти, соскрести с кожи, вытравить из крови саму память о нём. Он ненавидел этот холодный и неприветливый мир с его инеистыми монстрами и думал, что убив их вождя, своего так называемого отца, он докажет Одину, что он не один из них, заставит Всеотца гордится им. Локи мечтал увидеть, как остатки этих злобных тварей будут умирать от голода на руинах своих ледяных пещер. Никогда еще царевич так страстно не желал чьей-то смерти.

Повстречав Ангрбоду, он только и думал о том, как использовать её знания, её магию для осуществления своих целей. Но случилось непредвиденное. Прожив в Железном Лесу какое-то время, Локи вдруг понял, что Йотунхейм — это не только злобные ледяные монстры, и сама их земля — вовсе не сплошной холодный лёд и неприступные скалы. Этот мир полон своеобразной красоты: здесь есть и солнце, в лучах которого снег мерцает и искрится, как россыпи бриллиантов; и луны, заливающие дальние пики гор волшебным серебристым светом; невероятной красоты северная заря, сияющая в окружении звезд; густые леса с огромными и удивительными деревьями, что своими кронами подпирают небеса. А обитатели его оказались самыми обычными людьми. Молодые и старые, красивые и не очень, статные и обрюзгшие, мастера оборотничества и просто выглядевшие причудливо — все они вовсе не были монстрами, которыми пугали детей в Асгарде. Но всех их роднило одно: они смотрели на Локи с надеждой в глазах, так, как асы смотрели на Тора и никогда не будут смотреть на него. Этот мир страстно желал сделать его своей частью. И принц уже не мог с определенностью сказать, что эта мысль ему неприятна. Он не полюбил Йотунхейм, нет. Иногда он думал, что хотел бы никогда не знать правды о том, кто он есть и кем не является. Как прекрасно было жить во лжи. Сейчас принцу казалось, что тогда он был счастлив. Теперь же он здесь, в этом примитивном мире, и, наверное, он действительно в отчаянии, раз пытается найти здесь свой дом. Но эта земля всё ещё оставалась ему чужой.

Локи получил всё, что хотел. Магия плескалась в его венах из края в край, бурлила, неистовствовала и рвалась наружу, будоража кровь. Он почти смирился со своей второй сущностью и даже научился пользоваться её преимуществами: железными мышцами, мощными сухожилиями, пружинящим скелетом и лёгкими, работающими с утроенной силой. В облике йотуна он мог быть выше, мощнее, проворнее и жёстче. Его глаза могли видеть всё до мельчайшей пылинки, а слух улавливал шелест падения снежинки на снег. Локи мог использовать одновременно и йотунскую, и свою собственную магию. Он был силён, как никогда. Так почему же он до сих пор лежит на медвежьей шкуре в доме йотунской колдуньи вместо того, чтобы воспользоваться так удачно сложившимися обстоятельствами и оказаться в Утгарде, чтобы исполнить, наконец, свою заветную месть? Портал предоставил ему свободу выбора. Следовало только чётко обозначить конечный пункт. Однако в его голове царил такой первозданный хаос, что мироздание, не сумев разобраться в нём, переместило его именно туда, куда Локи стремился подсознательно.

Принц закусил губу, пытаясь подавить всплеск эмоций. Воспоминание об Ангрбоде вновь всколыхнуло на дне сознания нечто новое и непривычное — словно неистовый огонь встретился с мёртвым холодом. Ему казалось, что именно лесная дева не даёт ему выбраться из этого чужого мира, из этой невыносимой ситуации, из этого хаоса, что творился сейчас вокруг его жизни и внутри него самого. Прошлой ночью, когда он сидел в одиночестве в йотунском храме, пытаясь разобраться в природе своих чувств к Ангрбоде, неожиданно для себя самого он понял, остро и ярко, что его тянуло, неумолимо сильно тянуло к этой невыносимой колдунье. То был даже не инстинкт, а чувство, неподвластное описанию. Так зверь чувствует смесь первобытного трепета перед надвигающейся опасностью и любопытство, жажду по неизведанному. Так волка манит и пугает свет костра, тревожит холодное и прекрасное сияние луны на ночном небосводе. Перед его глазами вновь и вновь вставала картина их прощания в Храме: как вздрогнула, как посмотрела в ответ на его жестокие слова. И снова задавал себе один и тот же вопрос: а если бы?... если бы не оттолкнул? Если бы удержал? Всё равно хотелось перемотать время назад и попытаться что-то исправить. Слишком явно перед собой видел Локи её затуманенный болью взгляд. Наверное, поэтому он вернулся.

А время всё шло. В доме оставалось всё так же тихо и пусто. Стараясь не уснуть, Локи широко открывал глаза, глядя на пляшущие язычки пламени. Сияющие угольки багряными искрами отражались в малахитовой радужке, затухая где-то на самом дне зрачков. Он поймал себя на том, что прислушивается к своим охранным «сторожам» в надежде услышать долгожданный сигнал. Иногда ему казалось, что из сеней долетают какие-то звуки, но каждый раз, напрягая слух, он сталкивался всё с той же оглушающей тишиной, которая постепенно приобретала невероятные масштабы, и комната, которая раньше была всего лишь просторной, сейчас стала бесконечно огромной. Почему чем дольше эта несносная колдунья не возвращалась, тем сложнее было думать о чём-нибудь, кроме неё?

«Ты всё-таки дотянулась до моего сердца, лесная чародейка...».

В конце концов, усталость и бессонная ночь взяли своё. Он прикрыл веки, повторяя про себя:

«Я ненадолго, совсем на чуть-чуть», — и тут же провалился в темноту.

* * *

Стало холодно, но Ангрбода всё ещё продолжала стоять, глядя, как налетевший внезапно северный ветер развевает пепел погребального костра.

Тоскливый волчий вой расколол тишину зимнего леса, эхом рассыпался среди деревьев. Мать волков узнала голос Стерегущего в Ночи, затем к нему присоединилась Бегущая по Кромке Леса, а затем и вся стая, почувствовав тоску своей Хозяйки, затянула протяжную прощальную песню. С неба посыпались крупные хлопья снега, постепенно заметая угли погребального костра. Колдунья подняла лицо к серым небесам, чувствуя, как тают на коже снежинки, смешиваясь со скупыми слезами.

— Лёгкой дороги тебе, Скегги, — прошептала она. — Лёгкой дороги всем вам. И светлой памяти.

Волчьи голоса, допев поминальную песню, плавно затихли. Рахга неслышно подошла к товарке, приобняв за плечи, легонько коснулась её щеки, стирая дорожки слёз.

— Пойдем-ка ко мне, девонька, а то, глядишь, замерзла совсем.

Ангрбода как-то по-детски всхлипнула, утёрла лицо рукавом и в ответ обняла старую женщину. Так они и пошли вдвоём, обнявшись, прочь от чёрного круга остывающего пепелища.

Следом за матерью-медведицей колдунья зашла в просторную пещеру и уселась на ложе, где ещё недавно сама лежала без признаков жизни. Чувство беспросветной печали и невосполнимой утраты охватило её.

Хлопотавшая возле очага Рахга несколько раз оборачивалась, с тревогой вглядываясь в застывшую фигуру девы, что сидела, подавшись вперёд, бесцельно приникнув губами к кончикам пальцев сложенных шпилем рук. Она упорно молчала, а лицо не покидало выражение задумчивой отрешенности.

Когда вода в большом пузатом чайнике, наконец, закипела, ведунья, сняв со стены небольшой пучок высушенных трав, заварила их в кружке и поднесла Ангрбоде пахнувший лесной земляникой отвар.

— Пей, дочка, согрей тело и душу. Вижу, гнетёт тебя печаль не только по павшим собратьям. А где же гость наш отважный? Неужто не остался тризну справить по погибшим?

— Я думаю, Локи теперь далеко отсюда.

Она старалась говорить ровно и бесстрастно, но помимо воли в голосе сквозило горькое разочарование.

— Как это — далеко? — Удивилась Рахга. — Он же теперь вроде как побратим наш.

— Вот именно, что «вроде как», — резко ответила Ангрбода, сделав ударение на последней фразе. — Никакой он нам не побратим! Упрямый баран, которому по странной прихоти своей Матушка Природа подарила облик бессмертного бога!

И, не выдержав, рассказала о том, что произошло между ней и Локи этой ночью. Она нервно расхаживала по пещере, яростно жестикулируя, вспоминая эпизоды их разговора. Рахга слушала, не перебивая, удобно усевшись на своей застеленной шкурами постели. Она уже все поняла, даже не дожидаясь конца рассказа. Внезапно Ангрбода резко остановилась и замолчала, а затем бессильно опустила руки и буквально рухнула без сил рядом с сейдконой, спрятав лицо в ладонях. Ведунья подняла руку, мягко обняв подругу за плечи, качнула к себе, успокаивая.

— Не стоит тебе убиваться так, Ангра, — произнесла ласково, — эти асгардские боги совсем как дети малые. Эгоистичные и странные дети. А этот твой, вишь, ещё и обиженный. И с комплексами. Видно, у себя в Асгарде получил не один камень в свой огород, раз теперь так боится показаться слабым, признаться, что допустил брешь в защите и выпустил чувства наружу.

— Да какая теперь разница, — горько произнесла Ангрбода, выпрямляясь. — Он ушел. Вернулся в свой золотой город. Что теперь говорить о нём? Всё пройдёт. Всё забудется.

В этот момент снаружи раздался какой-то шум. В дверь кто-то усиленно скрёбся и царапался.

— Я посмотрю, — Ангрбода встала и, подойдя к дверям, отодвинула запор.

В то же мгновение тяжёлые дубовые створки распахнулись, и вместе с клубами морозного воздуха в пещеру буквально вкатился золотисто-чёрный, шипящий, рычащий и ругающийся клубок, размахивающий хвостами, лапами и крыльями. Дева едва успела отскочить, иначе её бы просто сшибло с ног. Обе женщины застыли в изумлении, отступив подальше от драчунов, в которых без труда признали Фенрира и Уну. Мгновение Ангрбода ошеломленно смотрела на это безобразие, а потом бросилась разнимать фамильяров.

— А ну-ка прекратите! Уна! Фенрир! Немедленно перестаньте! Прекратите сейчас же, или я вас сейчас огрею заклинанием!

Клубок тут же неохотно распался на две части — волк отполз к стене, обиженно зализывая поцарапанный нос, а мантикора прижалась к ногам хозяйки, фыркая, предостерегающе шипя и дёргая хвостом. В воздухе медленно кружились, оседая, перья и клочья шерсти.

— Да что с вами такое? — удивлённо воскликнула Ангрбода.

Это было нечто из ряда вон выходящее. Неразлучная парочка за всё время ни разу не поссорилась, и вдруг — настоящая драка.

«Я всего лишь хотел поиграть, только слегка куснул за ушко, а она просто накинулась на меня, как дикая кошка», — оправдывался Фенрир.

«А я и есть дикая кошка, понятно?» — зло огрызнулась Уна.

Ангрбода с сомнением смотрела на мантикору, не понимая причины её внезапной агрессии к другу, но вдруг какая-то новая мысль мелькнула в её голове, и, повернувшись к Фенриру, она спросила:

— Почему ты до сих пор здесь, разве Локи не забрал тебя с собой в Асгард?

«В Асгард? — удивился волк. — С чего ты взяла, что он в Асгарде? Локи здесь, в Йотунхейме. Если бы он был в другом мире, я бы не чувствовал его, а так я знаю даже, что он сейчас делает. Он где-то не очень далеко».

— Ты можешь сказать точнее, где? — колдунья почувствовала, как сердце её радостно встрепенулось.

«Сейчас попробую», — Фенрир сосредоточенно замер.

Закрыв глаза, он раскинул ментальную сеть по Ярнвиду, стараясь растянуть её как можно шире, как учил его хозяин, пытаясь определить его местонахождение. Но то ли принц был слишком далеко, то ли умений у Фенрира не хватило, но найти место, где он находится, волк не смог. На морде фамильяра появилось почти комичное, сконфуженное выражение.

— Ну, а хотя бы что ты чувствуешь сейчас? — не унималась Ангрбода.

Фенрир снова сосредоточился. Через минуту, показавшуюся колдунье вечностью, фамильяр поднял на неё округлившиеся от старания глаза, став при этом похожим на филина, и смущенно тявкнул.

— Что делает? — не поверила дева. — Спит? Спокойно спит? Всё! Я знаю, где он. Если только этот проклятый йотун не улёгся спать в лесу под ёлкой. Уна, Фенрир, за мной.

И Ангрбода решительно направилась к выходу. Вслед ей раздалось раздражённое шипение.

— В чем дело, Уна? — хозяйка остановилась, удивлённо оглядываясь на недовольную любимицу, которая даже не сдвинулась с места. — Ты сегодня не в настроении?

Фенрир на всякий случай попятился. Ангрбода внимательно посмотрела на мантикору, что-то прикинула в уме, перевела прищуренные глаза на притихшего волка, а затем подошла к Уне и опустилась перед ней на одно колено, коснувшись ладонью теплой бархатной головы.

— Девочка моя, если ты плохо себя чувствуешь, можешь остаться у матушки Рахги, вернёшься завтра или когда захочешь, — её голос звучал ласково и участливо.

Крылатая кошка глянула на неё искоса, растерянно и печально. Потом ткнулась большим мокрым носом в ладонь, словно прося извинения. Огромные крылья с лёгким шелестом развернулись и тут же повисли.

— Ладно, ладно, не переживай. Я сама загляну к тебе завтра. Присмотри за ней, Рахга.

— Не волнуйся, детка, пусть Уна отдыхает. И Фенрир пусть остается. Им сегодня тоже несладко пришлось. Я их накормлю, они выспятся, отдохнут, а завтра вернёшься на тризну и забёрешь их.

— Спасибо тебе, матушка Рахга. Пожелай мне удачи. Мне кажется, я знаю, где прячется наш гость.

— Иди-иди, дитя. Скатертью тебе дорога. И помни: что бы ты ни думала о нём, ты ему не безразлична. Иначе не оттолкнул бы он тебя с такой болью. Только не жди от него признаний. Просто некоторым вещам не суждено сбыться.

Дева вздохнула, обняла сейдкону и, выйдя из пещеры, свистнула Стерегущего в Ночи.

ПОЯСНЕНИЯ АВТОРА:

* Незаметно сложить пальцы крестом во время произнесения клятвы обычно означает, что выполнять клятву человек не намерен. В словаре распальцовок новоруского языка жест, представляющий собой руку со скрещёнными пальцами, средним и указательным, обозначает: «Всё лажа».

* Элле, эль, локоть (нем. elle) — старинная немецкая единица длины, значение которой варьировалось в зависимости от местности, но в общем равна приблизительно 60 см. Австрийский локоть был равен 77,92 см.

Следующая глава: https://www.proza.ru/2019/11/14/2041

Глава 27. Любимые грабли

Твоих настроений рой, злых сновидений ряд.

Избравшим такую любовь не будет пути назад.

Всем кого ты любил,

всем по кому молчал,

однажды не хватит сил

биться о твой причал.

Аншель Мари. Всем, по кому ты молчал.

Саундтрек: Karliene Reynolds – «For the man that I loved»

Благодарно потрепав по густой холке, Ангрбода отпустила Стерегущего в Ночи. Вильнув хвостом напоследок и тихо рыкнув, вожак Снежных Охотников неслышно исчез среди деревьев.

Колдунья не спешила. По щиколотку проваливаясь в застывший коркой снежный наст, она сделала несколько шагов и остановилась, внимательно оглядываясь по сторонам. Зима постаралась на славу. Утихшие было накануне праздника Солнцестояния северные ветра, вернулись из своих ледяных нор, закружили, поднимая в серые небеса миллиарды снежинок. За сутки намело высоченные сугробы. Увесистые снежные шапки лежали на развесистых лапах елей, что сплошной стеной окружали поляну, пригибая их до самой земли. Все следы, которые мог оставить Локи, сгинули под толстым слоем снега без малейшего намека на их существование.

Осторожно выглянув из-за деревьев, Ангрбода увидела, что окна её дома изнутри слабо освещены мягким мерцающим светом, а на стенах играют сполохи огня от горящего очага. «Значит, Локи вернулся», – с облегчением констатировала про себя колдунья. К тому же, кому, как не асгардскому магу было под силу расплести её охранные заклинания.

Вокруг стояла непроницаемая тишина, чрезмерная настолько, что это внушало подозрения. Не будь Ангрбода колдуньей, попалась бы в ловушку, не заметив расставленных вокруг дома магических сетей, защищающих от любого вторжения, званого или незваного. Даже для её глаз это было лишь мерцающее марево, иногда отливающее голубоватыми искрами под определённым углом обзора. Коснувшись искрящейся магией поверхности, дева помянула про себя недобрым словом отцов прародителей, так щедро одаривших Локи йотунской магией – это плетение было ей незнакомо, и это означало, что на преодоление препятствия придётся потратить несколько больше времени и сил, нежели она изначально предполагала. В конце концов, заклинание схлопнулось, неприятно ударив по кончикам пальцев, побелевших от мороза. Отголоски колдовства Локи медленно таяли над стылой землёй. Ангрбода распрямила спину и, осторожно ступая, направилась к дому. Снег негромко поскрипывал под её лёгкими шагами. От теплого дыхания, серебристой дымкой срывавшегося с губ, ресницы покрылись пушистым слоем белого инея.

Неслышно отворив двери и пройдя через сени, она вошла в комнату. Половица внезапно скрипнула под ногой, и дева замерла. Сердце дало сбой, когда взгляд её упал на Локи, спящего на полу возле очага – ему хватило и брошенного на пол мехового покрывала. Принц лежал на спине. Голова со спутанными чёрными волосами покоилась на сгибе руки, оплетённой ремнями и бронёй щитков. Локи спал в одежде, несмотря на то, что возле очага было довольно жарко. «Я бог, – как-то ответил он на вопрос Ангрбоды, почему никогда не раздевается, – у меня хорошая терморегуляция».

Мягкой кошачьей поступью колдунья подошла к спящему, нагнулась и осторожно поправила разметавшиеся непослушные чёрные пряди, залюбовавшись его лицом, освещённым бликами пляшущего огня, молясь про себя всем богам Девяти миров, чтобы принц не проснулся. Сейчас, когда Локи спал, он выглядел совсем юным, почти мальчишкой. Полумрак, который царил в доме вкупе с отсветами пламени, пляшущего в камине, смягчал острые, резкие черты его лица, делая их добрее и умиротворённее. Хмурые складки на лбу разгладились, тонкие, красиво очерченные губы слегка приоткрылись, как у безмятежно замечтавшегося ребенка. Внезапно он вздрогнул во сне и что-то коротко, бессвязно пробормотал. Длинные тёмные ресницы затрепетали, а глазные яблоки лихорадочно забегали под плотно сжатыми веками, словно во сне Локи пытался уследить за чем-то ускользающим. Ангрбода наклонилась ниже, пытаясь уловить обрывки фраз, давя в себе навязчивое желание войти в чужой сон. Локи снова вздрогнул. Тихо застонал, как от боли. Длинные пальцы судорожно сжались, комкая мех покрывала. Дева решительно наклонилась и коснулась кончиками пальцев висков принца:

– Все хорошо, – успокаивающе прошептала она. – Спи мирно, волчонок.

На лице юноши появилось умиротворённое, почти детское выражение. Он перестал метаться и задышал ровно и спокойно.

Не желая портить идиллическую картину, Ангрбода тихонько отошла к окну и остановилась, прислонив пылающий лоб к ледяному стеклу, бездумно вглядываясь в окружающий пейзаж. Но там, кроме снега, белого, словно волчьи клыки, да позёмки, юркой, как хвост, танцующей по снежному насту, ничего не было видно.

Дева задумалась. Ей понадобилось немного времени, чтобы отделить свои грёзы от реальности. С тяжёлым сердцем она вынуждена была признать, что, несмотря на все её усилия и надежды, Локи хоть и смирился со своей йотунской сущностью, но так и не пожелал признать, что именно он призван стать тем, кто сможет спасти их забытый во времени и пространстве мир от окончательного краха.

Но разве норны могут ошибаться? Они предсказали их встречу, когда сотканную Верданди нить Локи можно было накрутить на палец в неполных два оборота. Ангрбода верила, что именно судьба привела на порог её дома незаконнорождённого сына Лафея с тем, чтобы он мог исполнить своё предназначение. В первый момент он показался ей заплутавшим, бездомным волчонком, что отчаянно хотел найти приют и покой. Но правда заключалась в том, что этот волчонок вовсе не был беззащитным и не нуждался ни в ком. В душе пришлого полукровки, отмеченного дыханием магии, горело неугасимое пламя ненависти, жажды власти, мести и знаний. Оно пылало так ярко, что растопило укрытое льдами, очерствевшее сердце высокомерной Хозяйки Ярнвида, выжгло своими жалящими языками всю её многовековую тьму. Ангрбода потеряла контроль над своей размеренной бессмертной жизнью. Что их связывало с Локи, она не смогла объяснить даже самой себе. Он просто был тем единственным настоящим, что соединяло в единую цепь её прошлое и будущее, не давая жизни разлететься на осколки бесчисленных дней. Игнорируя колючий, неуступчивый характер царевича и его злой язык, Ангрбода терпеливо сносила все выходки вредного асгардского божества, не реагировала на колкости, снова и снова упорно пытаясь пробить возведённую им стену холода и безразличия. Их жизнь в упрятанной в лесной глуши хижине напоминала бесконечную войну с короткими, но многочисленными перемириями. Оба они балансировали на острой струне, натянутой между ними, не решаясь подойти чуть ближе, чтобы помочь друг другу справиться с одолевавшими их демонами, с чувствами, что время от времени прорывались на поверхность, обдавая их обоих душным жаром, остудить который не способен был даже ледяной северный ветер.

Ангрбода тяжело вздохнула. Она отлично знала, что ей нет места в его жизни, и сегодня Локи в очередной раз продемонстрировал ей свой выбор, пройдясь сапогами по безнадёжно подставленной душе. Пора бы уже было смириться с мыслью, что есть вещи, которые нельзя получить, даже будучи практически всесильной. И все же с упорством, достойным лучшего применения, она вновь и вновь ходила по кругу, настойчиво возвращаясь к мужчине, которому, по большому счёту, была просто не нужна. Великая вселенская мудрость – каждый сам выбирает грабли, на которых будет плясать – работала и в этот раз. Воистину, грабли – лучший ресурс для самообучения, особенно если повторять их применение до наступления просветления. В любом случае пути назад уже не было.

Огонь в очаге почти погас. От дверей ощутимо тянуло холодом. Проникнувший в помещение сквозняк волнами растекался по комнате, подбираясь к затухающим углям, гася последние язычки огня. Ангрбода зябко повела плечами и, подойдя к камину, нагнулась, чтобы положить туда остатки дров. Заново разжигая огонь, она протянула к пламени кончики пальцев, пытаясь согреть озябшие руки. В этот момент холодная узкая ладонь сомкнулась вокруг её запястья, словно стальные оковы, а в следующий момент пол ушёл из-под ног, и она оказалась лежащей на спине. Сверху над ней нависла долговязая тень, окружённая сияющим ореолом от горящего позади очага.

– Ты сняла моих «сторожей», – раздался над ухом вкрадчивый шепот, не столько спрашивая, сколько констатируя. – Ну, что же, имеешь право собой гордиться, – небрежно закончил он и, отпустив её руки, встал, протянув предложением помощи уже расслабленную ладонь, за которую Ангрбода без лишних слов ухватилась, подтягиваясь и поднимаясь на ноги.

Полускрытый в тени, Локи смотрел на неё пренебрежительно, сверху вниз, как и положено смотреть богу.

Йотунка закусила губу, пытаясь подавить всплеск эмоций. Ей не хотелось быть грубой, отвечая на его излюбленный сарказм. Набрав в грудь побольше воздуха, она попыталась успокоить разбушевавшиеся чувства. Зажмурившись, дева медленно принялась считать до десяти, представив себе лесную полянку, до отказа заполненную пушистыми зайчиками. На цифре «пять» она услышала короткий смешок. Глаза пришлось открыть. Стараясь держать дыхание ровным, Ангрбода сухо произнесла:

– Это мой дом, Локи, и я не желаю, чтобы кто-нибудь, даже ты, распоряжался здесь, а тем более – расставлял ловушки. – И добавила уже спокойнее, дабы не обидеть особо мнительное и легкоранимое божество. – Хотя, признаюсь, защита была поставлена мастерски. Силы ты вложил немало – пришлось повозиться.

Нарочито громко небрежно фыркнув, надменностью маскируя ликование, Локи прислонился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди, а ноги в щиколотках, скривив губы в довольной, совершенно обворожительной и до последнего изгиба фальшивой улыбке.

Ангрбоде показалось, что он стал ещё выше. Дальше. На каком-то новом, недосягаемом уровне. Вся его гибкая, обманчиво хрупкая фигура таила в себе скрытую тёмную мощь. Уверенность. Силу. И в то же время – невероятное напряжение.

– Ты исчез, ничего не сказав и не попрощавшись, это было не слишком вежливо, – её голос стал ниже, почти сорвавшись на хрип. – Я... я стольких потеряла сегодня. Потерять ещё и тебя было невыносимо.

Застывшая улыбка на лице принца приобрела какой-то новый, болезненный оттенок. Он отвернулся в пол-оборота, уставившись куда-то вдаль, в окно, чтобы Ангрбода не могла видеть его взгляда, словно пытаясь... спрятаться?

– Ты ведь получил то, что хотел – свою магию и силу. Я была уверена, что ты вернулся домой, – Ангрбода безрезультатно пыталась заглянуть ему в глаза, но видела только неестественно острый угрюмый профиль.

– У меня нет дома, – резко оборачиваясь, выдохнул, будто плюнул ядом, асгардец.

Она поняла, что было в его взгляде: всепоглощающее одиночество, с которым он давно смирился, и что-то ещё – глубже, дальше, куда не проникает ни единый лучик света, спрятанное так же глубоко, как и истинные чувства, проявляющиеся лишь в редкие моменты.

– Тебе стоит только пожелать, и Йотунхейм станет твоим новым домом, – дева отчаянно хотела достучаться до замкнувшегося в своей обиде мага. – Ты единственный сын и законный наследник Лафея. Никто не будет оспаривать твое право на престол. Нашему миру нужен законный царь и сильный правитель. Ты бы мог им стать по праву рождения...

– По праву рождения? – недобро прищурившись, Локи обернулся к застывшей Ангрбоде. – Сомнительная честь для аса – принять бразды правления в нищей, полуразрушенной стране, стоящей на грани полного краха. Ты не находишь? И это – моё наследство?

– Ты – йотун и ледяной великан, нравится тебе это или нет, – выпалила она в сердцах: ей уже изрядно начал надоедать королевский сарказм, льющийся бесконечным водопадом.

– Говори уж прямо – чудовище, мон... – фыркнул принц, но увидев глаза Ангрбоды, осёкся, не договорив.

– Монстр? Продолжай, не стесняйся, – нехорошим тоном продолжила йотунка. – Как я могла забыть! Ведь вы в Асгарде считаете всех нас монстрами, безжалостными чудовищами, холодными и бездушными тварями, сотканными из сплошных пороков, которые не умеют чувствовать, не умеют заботиться о ком-то чужом, о ком-то постороннем, кроме самих себя. Если это так, то тогда да: ты действительно чудовище, Локи Лафейсон, монстр, не созданный ни для счастья, ни для чувств – ведь только монстры не чувствуют боли, не любят и не страдают!

Локи, побледнев, сжал кулаки, шумно, с присвистом, выдохнул, подняв пугающе тёмный взгляд. Но Ангрбода словно не хотела замечать таящуюся в малахитовых глазах скрытую угрозу и предупреждение. С каждым словом она распалялась всё больше, её словно несло, и не было сил остановиться.

– Монстром тебя делает не твоя кровь, а твоё отношение к жизни. Я надеялась, что прожив среди нас какое-то время, ты почувствуешь себя частью своего народа, захочешь стать с ним единым целым. Позволила себе поверить в то, что всё по-настоящему, что-то изменилось в тебе. Но я жестоко ошиблась. Ты как был, так и остался тщеславным, надменным, непоправимо самонадеянным эгоистом. Мой народ заслужил больше, чем дала ему судьба. И я это исправлю. Без тебя! Мы все живём ради какой-то цели, ради клана, ради своего рода, своих родных, ради любви, которую мы к ним испытываем. И именно любовь заставляет нас жить и выживать, каким бы невыносимым не было наше существование. А ради чего живёшь ты, Локи? Ради кого? Для чего тебе нужна сила? Асгард, трон, власть, месть? Или всё сразу? Ты можешь стать властелином вселенной и всё равно будешь несчастен, потому что истинная власть – не в возможности приказывать. Истинная власть в умении завоевать сердца и повести их за собой. А без этого ты всегда будешь один. Но ты как закрыл сердце на замок, так никого туда и не пускаешь. И как ты хочешь, чтобы там кто-то остался? Иногда мне вообще начинает казаться, что сердца у тебя не существует в принципе, только что-то мёртвое и бездушное, как камень! Ты же готов на всё, лишь бы оттолкнуть от себя любой намёк на искренние и светлые чувства. Словно так и положено поступать с друзьями – игнорировать, уходить от разговоров, плеваться ядом в ответ на сочувствие, кидать агрессивные, ядовитые взгляды и колкие слова, а потом являться в дом, как ни в чём не бывало, сводя всё к шутке или к собственной прихоти! Словно я и понимаю, и простила, и не обиделась, и не держу зла.

Каждый звук её голоса был пропитан желчью. Всё больше распаляясь, Ангрбода сделала шаг вперёд, чтобы оказаться рядом и заглянуть в глаза принцу. Взглядом, которым её обжег Локи, можно было зажечь костёр. Впрочем, Хозяйку Железного Леса таким взглядом было не смутить, лишь добавило ей решимости высказаться обо всем, что наболело. Хотя в глубине души дева понимала, что это месть, месть за всё, что она услышала от него сегодня, что заставило её мечты разлететься в осколки. Она жутко устала. Устала верить в него и разочаровываться. Подойдя вплотную, ткнула пальцем в твёрдую грудь Локи, и тот, словно повинуясь этому толчку, сделал шаг назад.

– И это действительно так. Я всегда прощала тебя, все твои выходки, я простила тебе даже убийство моего друга. Потому что только у тебя одного есть власть над определённой частью моих чувств. И я ненавижу тебя за это. Ненавижу за то, что встретилась с тобой, столкнулась лицом к лицу той ночью. Ненавижу за то, что впустила в сознание, позволила завладеть им. Ненавижу, что становлюсь слабой в твоем присутствии, хотя и понимаю внутри, насколько всё это безнадежно!

Локи угрюмо молчал, упрямо сжав губы в тонкую линию. Холодный, высокий, почти незнакомый, он стоял неподвижной статуей, и Ангрбоде показалось, что он смотрит своим пронзительным леденящим взглядом ей в самую душу, заставляя сжаться и чуть не заскулить.

Нервы обоих были натянуты до предела, точно металлическая проволока, и казалось, что они издают неслышный тонкий звон, раскаляя витающее в воздухе напряжение. Им хотелось казаться сильными друг перед другом, но на деле оба были и слабы, и горды, чтобы признать каждый своё поражение. Нужно было как-то менять ситуацию, раз уж так сильно тянет к тому, кого сложно назвать врагом или другом, но кем-то большим просто язык не поворачивается.

Ангрбода не выдержала первой. Размахнувшись, в приступе безудержного отчаяния, она попыталась влепить принцу звонкую пощечину, но Локи молниеносно перехватил её руку в сантиметре от своего лица. Дева рванулась, уткнувшись носом в колкий, пахнувший кожей и зачарованной бронзой костюм. Сопротивляясь, чувствуя, как её запястья горят под его плотно сомкнутыми чёрствыми пальцами, она остервенело впилась в опоясывающие предплечья наручи, пытаясь ослабить хватку, но безуспешно, только ногти заскребли по кожаным ремням и бронзе. Царевич разжал ладони и несильно оттолкнул от себя Ангрбоду. И тут же град неистовых ударов посыпался на него, с глухим стуком разбиваясь о защищенную грудь и предплечья.

Локи медленно отступал вглубь комнаты, пытаясь укротить рассвирепевшую йотунку: ловил запястья, ставил блоки, неохотно и слабо отвечал, наспех наколдовывая защитные барьеры, которые только сильнее гневили разбушевавшуюся колдунью. Он заслужил всё, что она наговорила ему сегодня, и не мог разозлиться по-настоящему, вспылить, как обычно, как вошло в его привычку, и отчего-то гнев бурлил в нём не на неё, а на самого себя. Сердце бешено колотилось, грозя пробить грудную клетку, кровь шумела в висках, дыхание никак не хотело приходить в норму. Каждое слово Ангрбоды кинжалом впивалось в сердце принца, раня холодным металлом. Каждая фраза вспарывала душу, выворачивая наизнанку все эмоции и чувства.

Близко, она была слишком близко к нему. Непокорные волосы цвета засохшей крови слиплись и, мешая, лезли ей в глаза, полыхающие не то отчаянием, не то презрением. Сейчас это была не могучая колдунья, а всего-навсего разъярённая, как кошка, женщина. Она царапалась подобно дикому зверю, и Локи то и дело перехватывал её руки у самого своего горла. В конце концов, ему удалось снова ухватить её запястья, сжав железной хваткой, и притянуть к себе, едва увернувшись от клацнувших над ухом зубов.

– Да угомонись же ты! – рявкнул он и резко дёрнул на себя, закрывая кривящийся в оскале рот жёстким и властным поцелуем.

Ангрбода дергалась из стороны в сторону, но с каждым разом её движения, резкие и порывистые вначале, становились всё медленнее, почти ленивее, пока, в конце концов, она не замерла, приглушённо застонав.

Локи медленно разжал пальцы, не прерывая поцелуя, и колдунья тут же вцепилась в изумрудный отворот камзола, словно утопающий, хватающийся за склонившуюся к воде ветвь дерева, обманчиво обещающую спасение. Она чувствовала, как чужие пальцы путаются у неё в волосах, сжимают их в кулаке, больно оттягивая голову назад. Губы Локи, сухие и жёсткие, терзали её, даже не целуя, а кусая, и в его поцелуе не было ни капли нежности. Внезапно, оторвавшись от её губ и пытаясь восстановить тяжёлое, рваное дыхание, он срывающимся на шепот голосом, процедил, касаясь губами её уха:

– Ты разве не знаешь, с кем связалась? Я не тот человек, который будет приносить свет в твою жизнь.

Его слова причиняли боль, но боль заслуженную. Ведь она не имела права быть рядом с ним, целовать, вдыхать его запах. Ярость Ангрбоды сменилась печалью. Каково это: получить, пускай и на время, то, что тебе по праву не принадлежит? Сломать для себя все запретные грани, перейти черту, сорвать тайный плод, чтобы избавиться от вековой тоски? Но хуже всего, что именно этого она и хотела.

– Не мучай ни себя, ни меня, – выдохнула она, тоже переходя на шёпот. – Ты не тот человек, что будет делать мою жизнь лучше. Ты тот человек, что делает меня живой. Я пытаюсь рассказать тебе о своих чувствах, чтобы ты понял, но не могу. Скажи мне всё, что хочешь, причини боль, если тебе так будет лучше.

Вздрогнув, Локи на секунду замер, пораженный её словами, но тут же собрался, цепкими пальцами вцепившись ей в подбородок, приподнял голову, заставляя смотреть себе в глаза.

– Моя любовь никому не принесла счастья. Я не умею любить, не принося боли.

– А другой мне от тебя и не надо, – шалея от его прикосновений, ответила Ангрбода, наблюдая, как пустые, любимые глаза наполняются тьмой.

Дьявольски усмехнувшись, отчего по венам колдуньи кровь заструилась, точно раскалённая лава, Локи медленно провёл кончиками пальцев по нежной коже на её шее, чувствуя, как она, будто опалённая пламенем, плавится под его пальцами.

Проскользнув руками под смоляными прядями, Ангрбода обвила его шею, заключая принца в объятия, ближе притянула к себе, порывисто целуя в сжатые, пересохшие бледные губы. Он не ответил. Лишь пристально разглядывал её из-под чёрных, прямых, словно стрелы, ресниц. В его зелёных, словно лесной мох, глазах полыхал холодный огонь. Он обжигал и ранил, но она готова была вечно терпеть эту муку лишь за один взгляд безжалостных глаз.

Локи всегда считал, что нет на свете ничего, что он не мог бы контролировать. Но эту лихорадочную дрожь, эту жажду, что осела сухостью в горле, это волнами накатываемое безумное желание обуздать было невозможно. Проклиная себя за собственную слабость, он мстительно-грубо притянул к себе Ангрбоду за талию, чувствуя, как яростно закипает в жилах кровь, обхватил её лицо ладонями, ещё раз заглянул в изменчивые глаза так близко, что стали видны радужные полосы, расползающиеся от расширившегося зрачка, и с мучительной горечью понял, что губительно и безвозвратно пропадает.

– Колдовка... – единственное слово потонуло в неистовом и агрессивном поцелуе, заблудилось в переплетении губ и вырвалось на свободу с общим приглушенным стоном.

Весь мир рухнул. Не осталось ничего, кроме затерянной в лесу избушки и пары внутри неё. Сгустившийся воздух с трудом просачивался в лёгкие, магия неистовствовала в венах, а они всё не могли оторваться друг от друга, целуясь всё отчаяние и жарче, прижимаясь всё крепче, пока общее желание не стало невыносимым. Полетела в стороны разрываемая с рыком одежда, с треском расходясь по швам. Словно двое хищников, сплетясь в любовном объятии, они катались по шкурам, разбросанным на голом полу. Они задыхались, жадно хватая ртами воздух, сдавленно, низко рыча, охваченные страстью, стирающей из сознания все связные мысли. Руки Локи жадно и нетерпеливо изучали женское тело, оставляя синяки на руках и запястьях, путаясь в её волосах, стягивая их с силой, доходящей до грубости. Ангрбода отвечала ему тем же, оставляя красные полосы от ногтей на его обнажённой, покрытой испариной спине, шее, кусая дрожащие от напряжения плечи, чтобы заглушить собственный крик. Крошечные бусинки крови выступали на свежих ранах, и она слизывала их языком, вдыхая аромат его кожи, словно пробуя любовника на вкус.

Нависнув над ней, сжимая коленями бедра, Локи перехватил её руки, прижав к полу, лишив возможности прикасаться к нему, лишив свободы движений, полностью, без остатка, завладев её телом. Пытаясь унять тяжёлое, рваное дыхание и восстановить утраченный контроль, он медленно, слишком медленно склонился, дотронулся губами ложбинки между острыми ключицами, спустился к груди, вырисовывая языком причудливые узоры, дразня, доводя до исступления.

Ангрбода, шалея от его прикосновений, выгибалась навстречу, чувствуя, как тело её горит под его поцелуями, наливается сладкой тяжестью.

– Пожалуйста, пожалуйста… – шептала она еле слышно, едва ли осознавая, о чём просит.

Сильные пальцы больно сдавили запястья, когда он вдруг припал к её губам, целуя долго и жадно, вбирая в себя её сдавленные стоны и всхлипы. Ледяное хладнокровие изменило принцу, и, отпустив руки Ангрбоды, он с силой привлек её к себе, зарывшись лицом в волосы, тяжело, с шумом вдохнув их аромат, словно охотник, идущий по следу желанной добычи. Она закинула ноги ему на талию, крепко стиснув бока коленями, и призывно выгнулась навстречу, прижимаясь всем телом.

Когда Локи резко проник в неё, с ее губ сорвался судорожный стон, тут же заглушённый яростным поцелуем. Дева отдавалась ему со страстью, что прокладывала себе путь сквозь трещины в толстой корке льда, покрывавшего его столько времени. Безумие накатывало волнами, токи магии смешивались, просачиваясь сквозь их переплетённые пальцы, стоны перемежались с надрывным шёпотом и хриплою мольбой не останавливаться, не уходить, не оставлять в холоде и мраке. Локи доводил её до исступления своими поцелуями, лаская тело неистово и жадно. Ей было невыносимо больно и сладко от разраставшегося внутри наслаждения, разливавшегося жаром по венам, накрывающим её с головой, туманя сознание практически до полной потери рассудка. Она слышала тяжёлое дыхание принца и хрипловатые стоны, мечтая до дна впитать жар его тела, пока холодные пальцы до синяков сжимали её кожу, оставляя свои отметины, словно подтверждавшие его право на обладание ею.

Локи и Ангрбода находились где-то вне пространства и времени, существуя только друг для друга. Во всём происходящем не было ни капли лжи, как в ту их первую ночь. Это была чистая, искренняя страсть. Они дарили себя друг другу так, как им по настоящему хотелось в этот момент их жизни.

Последний совместный вздох и хриплый стон – и течение времени замедлилось для них, а ярко оранжевые лепестки пламени застыли в камине, освещая сплетённые тела. Губы Ангрбоды приоткрылись, кончики пальцев, запутавшихся в волосах принца, подрагивали от наслаждения. И в тот момент, когда Локи, задыхаясь и жадно хватая ртом тягучий и жаркий воздух, сдавленно и низко зарычал и, застыв на мгновение, в изнеможении чуть не упал на неё, уткнувшись в плечо пылающим, покрытым испариной лбом, она услышала, как он прошептал имя. Её имя.

Она победила.

Ноги Ангрбоды по-прежнему обнимали бедра принца, а руки обвились вокруг его груди. Пальцы невесомо скользили по спине Локи, почти неосознанно залечивая царапины. Его кожа под её пальцами была гладкой и мягкой и на удивление горячей, что никак не вязалось с его сущностью ледяного великана. Она слышала биение его сердца, которое открывалось для неё так неохотно, так медленно и тяжело.

Локи постепенно приходил в себя. Страсть неизбежно покидала его вместе с остатками того жара, что сжигал его изнутри. Впервые в своей жизни он понятия не имел, что сказать. Где-то в глубинах остывающего рассудка в целях самозащиты уже творились оправдания его поступку. И пока это происходило, он предпочел промолчать. Чтобы потом не жалеть о сказанном. Вместо этого он накрыл мягким поцелуем губы Ангрбоды, почти невесомо, так нежно, как только умел, ощутив, как по её телу волнами проходит дрожь.

Что же произошло? И кто в итоге победил сегодня?

Глава 28. Вещий сон

«Он появится и разрушит все, и будет самим собой, таким, какой есть.

И ты будешь его любить таким»

(с) Ремарк

Саундтрек: Anoice — Ripple

Дрова в очаге почти прогорели, ещё мгновение – и от огня остались бы только воспоминания. Сквозняк пробрался в дом, холодя обнажённые тела, крепко прижатые друг к другу на разворошенном ложе. Не размыкая объятий, Локи перекатился на бок, на миг отодвинувшись от Ангрбоды, чтобы подхватить край сбившегося мехового покрывала и укрыть их обоих. Лёгким движением пальцев он оживил слабые оранжевые лепестки огня, заставив их тут же метнуться вверх, рассыпая искры по очагу. Пламя загудело, расстилаясь по углям, поднялось ровной стеной, вновь даря утраченное тепло.

Они не заметили, как землю укрыла темнота. Холодный Нордри* гнал по небу тяжёлые свинцовые тучи, из которых сыпалась мелкая снежная крупа. Медленно падавший с утра снег к вечеру превратился в метель, что всё сильнее завывала за окном, царапая разрисованную морозом поверхность хрустальных пластин сухими колкими снежинками.

Приподнявшись на локте, Ангрбода рассматривала откинувшегося на подушки любовника сквозь спутанные пряди, упавшие на лицо. Чёрные брови принца чуть хмурились, глаза, напоминающие застывшую бурю, смотрели ни тепло, ни холодно. Серьёзно. Сосредоточенно. Так смотрят в зеркало, пытаясь найти изъяны в собственном отражении.

– Я принадлежу тебе. И больше никому, – её голос звучал ниже, чем обычно, с мягкой хрипотцой, похожей на урчание дикой кошки.

Локи промолчал, не в силах ничего сказать в ответ на эти простые слова, несущие в себе нечто большее, чем простое признание, и прозвучавшие, как клятва верности. Он знал, что она ждёт ответных слов, но не мог заставить себя произнести их. Вместо ответа принц притянул деву к себе так близко, что она смогла рассмотреть, как медленно расширяются его зрачки, черня изумрудную радужку, и приник к её губам долгим поцелуем, уносящим с собой горечь и напряжение последних дней. Так было нужно. Так было нужно ей. Его поцелуй заставил сердце колдуньи остановиться и замереть, в очередной раз откинув прочь все сомнения, что крикливыми воронами поселились у неё в голове. Потому что вот так, осторожно и нежно, губами к губам, невесомо, не втягивая, а словно обнимая – это было впервые. Глубоко вдохнув запах мужчины, что так сильно кружил ей голову, Ангрбода закрыла глаза и провалилась в глубокий, безмятежный сон.

Слушая мерное дыхание и спокойное, размеренное биение сердца спящей на его плече женщины, Локи лежал без сна, перебирая её волосы, и думал, что же ему делать дальше. Он понимал, что всё это странно и неправильно, что всё так не должно быть. Их отношения казались ошибкой – от самого начала и до самого конца. Когда рассудок прояснился от наваждения, на место вожделению и страсти, не торопясь, пришло странное, томящееся опустошение, пробурившее ещё одну дыру в душе. Он испытывал восхищение Ангрбодой – дикое, одурманивающее, сплетающееся с желанием, стремительно уходящее за грань контроля. Манящее и ядовитое. Любовью Локи это назвать не мог. Любви здесь не было, нет, и быть не могло. Скорее – непрошеная, неожиданная, неизвестно откуда взявшаяся и из чего проросшая привязанность. Он не хотел причинить боль лесной колдунье, ведь именно она оказалась для него в этом чужом мире тем волшебным якорем, что не позволил ему, потерявшему в одночасье всех тех, кого он, кажется, любил, полностью рухнуть в пучину отчаяния и ярости. И сегодня, растаяв льдом под её горячими руками, он на время забыл о чём-то несбывшемся, что кололо душу льдистой, не дающей покоя занозой.

Почувствовав, как веки наливаются свинцовой тяжестью, Локи широко открыл глаза, борясь с подступающей сонливостью. Он боялся снова уснуть. Кто-то из мудрецов сказал, что сны – это то, что когда-либо было, будет, или то, что творится в твоей же собственной голове, а в голове у него в последнее время творился настоящий хаос, который он обуздать никак не мог. Его сны были пропитаны иллюзиями, они закрадывались в каждый уголок сознания, доводя до мучительного бессилия. Минуты складывались в часы, часы в дни – время в Железном лесу текло иначе, и юноша уже почти перестал ощущать его бег, не помня, как давно он покинул город богов, дав себе слово никогда больше туда не возвращаться. Но время, проведённое здесь, не исцелило его душу, лишь помогло смириться. И сейчас он словно стоял на распутье, на перекрестке трёх дорог, которые вели в прошлое, будущее и настоящее. Со всех сторон до него доносились голоса, зовущие его то вернуться в Асгард, то забыть о прошлом и двигаться вперёд, то жить настоящим, предоставив судьбе распоряжаться его жизнью. Он разрывался между воспоминаниями, реальностью и грёзами, не понимая, что ему делать дальше. Локи погряз в этих шатких иллюзиях, словно ища в них спасения, но на самом деле он лишь загонял себя в ловушку, из которой не было выхода.

Утомлённое сознание окутало невесомой дымкой, погружая разум в лёгкое забытьё, отстраняя от высасывающей энергию тревоги. Это не было сном, как и не было явью, может быть, что-то среднее между ними, где-то на границе сознания и подсознания, когда грань между грёзами и явью стирается напрочь.

* * *

«Судьба свилась петлёй меж пальцев древних прях, согбенных при свече…

в неверном свете казалось мне – задушит липкий страх.

Что толку вопрошать к тому, кто не ответит,

ведь боги далеки, и слишком хрупок мост,

ведущий в мир беспамятства, забвенья...».

Шерил Фэнн.

Локи пребывал в каком-то ином мире. Окружающий пейзаж казался совершенно незнакомым. Вокруг, куда ни кинь взглядом, царила девственная лесная чаща. Позеленевшие стволы деревьев, скрытые густым кустарником, выглядели не слишком гостеприимно. Под кронами царил лёгкий сумрак, пронзаемый немногочисленными солнечными лучами, косо ложащимися сквозь едва заметную серебристую утреннюю дымку. Они скользили по бархатистой зелени, вспыхивая в каплях росы всеми цветами радуги. И от этого казалось, будто лес усыпан драгоценными камнями.

Царевич вглядывался в чащу, пытаясь разглядеть в этой красоте хоть какую-нибудь дорогу. Наконец, решившись, он двинулся вперёд, то и дело что-то раздвигая руками, перепрыгивая через узловатые корни деревьев, обходя огромные валуны, поросшие бархатным зелёным мхом, обвитые ползучими травами и оттого особо скользкими и затрудняющими движение. Поначалу поверхность была почти ровной, потом постепенно начала подниматься в гору, идти стало труднее. Спустя какое-то время юноша, наконец-то, взобрался на вершину. Внезапно заросли закончились, словно кто-то срезал их гигантскими ножницами. Вид, открывшийся перед глазами, заставил Локи удивлённо присвистнуть. Внизу, словно огромное зеркало, лежало круглое тёмное озеро, на неподвижной поверхности которого, словно белые огоньки, покачивались водяные лилии. С трёх сторон его окружали отвесные скалистые склоны, густо поросшие цепкими кустами можжевельника и корявыми соснами. Искривлённые деревья мёртвой хваткой сжимали камни своими узловатыми корнями, словно скрюченными пальцами, обвивали скалы, проникая вглубь трещин, чтобы удержаться на круче. По краям озера корни выходили наружу, причудливо изгибаясь над поверхностью воды, словно потемневшие от времени скелеты затонувших великанов, что придавало озеру зловещий и устрашающий вид. С четвёртой стороны склон горы понижался, и по нему, петляя среди камней и деревьев, сбегала вниз неширокая тропа, теряясь среди росших на берегу исполинских сосен, похожих на величественные колонны, подпирающие небесный свод. На этой стороне горы не заслоняли солнце, и в его лучах можно было рассмотреть небольшой добротный дом, утопающий в цветах и зелени, недалеко от озера. Вокруг стояла первозданная тишина, не нарушаемая даже шорохом листьев. У Локи перехватило дыхание – настолько в этом безмолвии чувствовалось нечто бессмертное. Он даже сделал шаг назад, ощутив прилив какого-то непонятного, неестественного страха от созерцания этой величественной красоты. С трудом втянув в лёгкие ставший вдруг густым и тягучим воздух, Локи шумно выдохнул, пытаясь взять под контроль бешено застучавшее сердце. Мысленно обругав себя за малодушие, он тряхнул головой и стал медленно спускаться по извилистой лесной прогалине, ведущей вниз по склону горы. Спуск занял гораздо меньше времени, и вскоре он уже стоял на каменистой дорожке под кронами неохватных, позеленевших ото мхов вековых деревьев-гигантов, вершинами уходящих в совершенно нереальную вышину и терявшихся там, куда не достигал взгляд. Даже птицы молчали, храня покой и тишину этого места. Всё здесь, казалось, излучало небывалую силу и мощь.

Внезапно дверь дома скрипнула, и на пороге показалась очень высокая, редкой красоты женщина, одетая в белые свободные одежды. Выйдя из дома, незнакомка взяла стоявшее у стены большое деревянное ведро и направилась по дорожке к берегу озера. Локи спрятался за огромным, позеленевшим от времени валуном, издали наблюдая за незнакомкой. Набрав воды, она подошла к одному из мощных корней, вздымавшихся из земли в три с лишним роста её самой и снова уходящих в землю, и вылила воду к его подножию. Таинственная красавица неспешно ходила с ведром к озеру и обратно, повторяя свои действия раз за разом, пока вся земля вокруг корней не пропиталась водой. Неожиданно для себя принц обнаружил, что взирает на всю эту картину с приоткрытым от изумления ртом. Нервно сглотнув слюну, он почувствовал, как в горле вдруг пересохло, и по спине пробежал неприятный холодок, когда внезапная догадка яркой вспышкой озарила его разум, как будто в тёмном зале включили яркий свет. Настолько невероятным было предположение, что Локи не поверил сам себе.

– Верданди, – прошептал он, удивляясь собственному голосу, прозвучавшему скрипуче, как старая дверь, которой давно не пользовались.

Он не ошибся – это было древнейшее место силы, огромной силы. Горная гряда, окружающая его – ни что иное, как выходящие на поверхность корни Иггдрасиля, поросшие молодыми побегами, напоминающими древние окаменевшие деревья. Озеро – источник Урд, каменный колодец Вирда, чьи богатые живительной энергией потоки били из под земли, питая Мировое Древо. А дом – Чертог Судьбы, скромное жилище вечных норн. В Асгарде все знали об этом месте, но лишь избранные могли удостоиться чести увидеть его собственными глазами.

Впору было бросить всё и умчаться отсюда, куда глаза глядят, но внутренний голос настойчиво велел Локи остаться, и принц продолжал неотрывно следить за незнакомкой, в которой он узнал одну из трех могучих дев Нифельхейма*, что определяют судьбы людей и богов — Хозяйку Челнока, великую Ткачиху Верданди.

Норна прекратила поливать корни, поставила ведро наземь и, подняв голову, внимательно посмотрела в ту сторону, где укрылся царевич.

– Ну, хватит уже прятаться, – дружелюбным, спокойным голосом предложила она. – Я тебя вижу. Выходи, не бойся.

Локи досадливо поморщился и, слегка помедлив, вышел из-за камня. Ощущая непривычную для себя робость, он медленно подошёл, заворожённо глядя на стоящую перед ним богиню. Красивее женщин он не видел в жизни. Очень высокая, выше самого принца, стройная, с источающей внутренний свет прозрачной белизны кожей, она казалась сотканной из тончайшего льда. Выразительные продолговатые, чуть оттянутые к вискам глаза цвета космической глубины, чёрные, как ночь, блестящие волосы, волной спускающиеся до талии, тонкий стан, манящий изгиб губ – она завораживала нетронутой временем и переживаниями неземной красотой.

– Мир тебе, Верданди, – сдавленно выдохнул он, показывая, что знает имя собеседницы, и почтительно склонил голову, опуская взгляд, ни на секунду не усомнившись в правильности этого жеста. Эту великую деву Судьбы просто невозможно было приветствовать как-то иначе.

– И ты здрав будь, Локи, сын Лафея.

– Ты меня знаешь?

– Мне ли не знать умнейшего из всех молодых богов Асгарда, самого заносчивого, лицемерного и хитрейшего из них всех, того, кому неведомы правила и кто не на шутку запутал нить своего Вирда, пытаясь сплести свой собственный узор? – норна не слишком искренне улыбнулась, её синие глаза смотрели холодно. – Что привело тебя в эти земли?

Принц поймал себя на том, что самым неприличным образом рассматривает Великую Пряху. Она казалась молодой, но эта иллюзия тут же рассеялась, стоило ему повнимательнее взглянуть в её бездонные глаза – показалось, что он заглянул в тёмный колодец без дна, куда столетия падают, как камни, вызывая на поверхности лишь лёгкую рябь. Это было неприятное ощущение. Норна стояла, словно не замечая эффекта, произведённого на пришельца. Она бесстрастно взирала на него, терпеливо ожидая ответа. И Локи невольно подумал, что когда он был ребенком, так смотрела на него Фригг – то ли просяще, то ли убеждающе, в ожидании, когда он примет верное решение. Как назло, ничего подходящего на ум не приходило.

– Итак, – широкие чёрные брови Норны сурово сошлись на переносице, и Локи почувствовал себя крайне неуютно под прицелом этих холодных глаз, сквозь которые на него смотрел иной разум. – Терпения у меня много, я или дождусь, когда ты устанешь молчать и уйдешь, или победит любопытство

– Я и сам не могу понять, как оказался здесь. Какая-то неведомая сила занесла меня сюда. Вероятнее всего, это простая случайность, – Локи растеряно пожал плечами.

– В жизни богов не бывает случайностей, – голос Верданди оставался ровным, но в нём появились металлические нотки, и каждое слово падало веско, подобно свинцовым каплям. Ласковое, искреннее выражение её лица словно рукавом смахнуло – оно пропало моментально, как солнечный блик на воде, оставив после себя лишь воспоминание. Теперь глаза норны напоминали застывший лёд холодного северного моря. – Ты вторгся в чужие владения, нарушил наш с сестрами покой. То, что ты видишь здесь – не для твоих глаз, и всё же ты видишь. Так узри же собственную глупость.

Она взяла Локи за запястье, и принц остро ощутил скрытую внутри её тела магию – дикую, неистовую и неукротимую, как буря. Подведя его к священным водам источника, в которых отражалось прошлое и будущее, Норна провела рукой над водой. На гладкой, как зеркало, поверхности перед взором царевича возникли картины из его детства. Он увидел себя и Тора детьми, беззаботно барахтающимися на залитой солнцем поляне среди луговых цветов. Они весело, серебристо смеялись, неумело плели венки из трав и цветов, а затем наперегонки бежали к матери, чтобы первыми вручить ей свой букет.

Норна снова махнула рукой, и Локи с удивлением увидел Фригг, любовно расставляющую на каминной полке собственноручно сделанные им подарки: вырезанную из дерева лошадку почему-то с восемью ногами, свернувшегося кольцами, непропорционально большого глиняного змея, клыкастого волка и страшненькую куклу – его первую, неудачную попытку починить сломанную игрушку с помощью магии. Оказывается, мать хранила все подаренные им безделушки. Увидел, как Фригг перевязывает ему разбитую коленку, гладит по голове, шепча на ухо слова утешения. Как, обняв одной рукой за плечи, читает ему «Книгу Заклинаний», а он смотрит на неё расширившимися глазами и шёпотом повторяет таинственные слова вслух.

Картинка сменилась вновь, и Локи увидел себя и Тора с изуродованными яростью и ненавистью лицами, пытающихся уничтожить друг друга. А следом – гневное лицо Фригг. «Каждый удар, который ты направляешь против него, это удар в мое сердце», – кричала она Тору, опустившемуся перед ней на колени и склонившего голову: «Мне так жаль, мама».

– У тебя есть любящая всей душой мать, что дорожит тобой превыше всего, и брат, не умеющий показать свою любовь, но никогда не прячущийся за ложью. Ты отрекся от них в угоду своей гордости. Познай же свою мелочность.

Еще один взмах тонкой белой руки, и перед глазами принца возник мерцающий, словно сотканный из паутины, образ хрупкой девушки, почти девочки, похожей на хрустальное утро ранней осени. Сквозь густой полог листвы на её лицо падал солнечный свет, путаясь в огненно-рыжих кудрях. Ветер играл её волосами, растрепав косу. Девушка безуспешно пыталась убрать выбившиеся пряди и улыбалась ему невозможной, счастливой улыбкой.

– Сигюн Ньёрддотир любит тебя так сильно, как уже никогда и никого не сможет полюбить. Она поставила на карту своё будущее ради любви к тебе. А что сделал ты ради любви к девушке? Ты оттолкнул её, пытаясь уверить себя, что не хочешь причинять ей боль, но это была лишь попытка убежать от своей собственной боли, что грызёт тебя прямо сейчас. Познай же свою слепоту.

В четвёртый раз повела великая Пряха рукой над водной гладью, и на зеркальной поверхности возникла совсем недавняя картина – толпящиеся вокруг него йотуны - мужчины, женщины и дети, с надеждой и восхищением заглядывающие ему в глаза; Ангрбода, в слезах и отчаянии, бросающая ему в лицо горькие, но справедливые обвинения. И, наконец, он сам, приносящий клятву в Храме Солнца, положив правую руку на алтарь и скрестив пальцы на заведённой за спину левой руке*.

– Клятвы – это не обычные слова, не простые обещания, забыть которые тебе, что пальцами щёлкнуть. Клятву нельзя просто так преступить или обойти. Когда бог нарушает клятвы, Судьба карает безжалостно. Познай же свою трусость.

Видения исчезли, и водная гладь снова зарябила, размывая отражавшиеся в ней фигуры принца и норны. Локи стоял, не в силах поднять головы, чувствуя, как обрывки воспоминаний битым стеклом рассыпаются в памяти, причиняя неожиданно острую боль. Ёще немного, и уже никто не сможет ненавидеть его сильнее, чем он сам себя. Внезапно Верданди склонилась, ухватив его за подбородок холодными сильными пальцами, силой заставила посмотреть себе в лицо. Царевич поднял на неё глаза – сухие и тусклые, отражение самого себя внутри.

– Твоя беда, Локи Лафейсон, – Норна говорила хладнокровно, и в её леденящем взгляде не было и намека на заботу, – состоит в том, что ты, незаконнорождённый полукровка – ни ас и ни йотун – ставишь себя выше любого разумного существа из другого мира. Пока ты чувствуешь, что наиболее важное и значительное явление в мире – это твоя персона, ты никогда не сможешь по-настоящему ощутить окружающий мир. Ты не видишь в нём ничего, кроме самого себя. И отталкиваешь от себя всех, даже тех, кого любишь. Ломаешь чужие жизни, безжалостно ступая по осколкам их надежд, ибо не доверяешь никому, даже себе. Рождённый во льдах Йотунхейма и воспитанный под солнцем Асгарда, ты унаследовал холодную голову и горячее сердце, что вечно вступают в схватку между собой, обрекая тебя на вечные терзания. И с каждым твоим шагом, с каждым поступком эта пропасть в тебе растёт. Тебе становится хуже и хуже. Ты всё больше замыкаешься, таишь свои страхи под коркой льда, не выпуская наружу, и в недрах этого ледяного царства тебе всё так же отчаянно хочется убежать. Не от мира. От себя самого. Ты ненавидишь и отвергаешь ту свою часть, которая, как тебе кажется, не той крови. Но поддаваясь тёмным чувствам, лишь отравляешь свою душу, ибо злость и ненависть дают недоступную мощь и силу, но и плату за это берут немалую: просачиваются в душу, отравляя её, оскверняют, ведут к самому краю пропасти. Один неверный шаг – и ничего уже больше не будет важным, всё исчезнет, всё пропадет. И когда в страхе ты оглянёшься назад, то увидишь лишь одиночество и пустоту. И тогда уже не хватит всей любви мира, чтобы эту пустоту заполнить.

Локи сжал челюсти, чтобы не закричать. Каждым своим словом норна резала его, словно ножом. Слушая Верданди, принц чувствовал себя песчинкой в огромном, бесконечном пространстве. Ощущение собственной ничтожности перед ликом Судьбы тяжким бременем легло на плечи, буквально раздавив его.

– Узри своё будущее, дитя Лафея, – Норна впилась в глаза царевича тяжёлым давящим взглядом и больше не отпускала. Красивое лицо её неуловимо изменилось, стало пугающим, чужеродным, словно из-под маски, призванной успокаивать и вселять надежду, показалась суровая усмешка судьбы.

Великая Пряха нависала над ним, и Локи пришлось задрать голову, чтобы сохранить зрительный контакт. Он заглянул в глаза богини, ставшие похожими на полированную сталь, лишённые прежней родниковой прозрачности, и в их бездонной, мрачной глубине внезапно увидел страшные картины: оскалившийся прозрачными зубьями край разрушенного Радужного моста; осколки, летящие в Бездну; изломанное, неподвижное тело Тора и возвышающегося над ним Разрушителя; мёртвую Фригг в луже крови; покорёженные, раскуроченные дороги; разрушенный, пылающий Асгард; гигантские чужеродные корабли, подобные мифическим левиафанам, и эскадрильи боевых катеров в небе над обгоревшей, стонущей землей. Мелькали чужие лица, в ужасе разбегались люди, рушились дома, брызги стёкол летели в разные стороны, фигурки падающих людей летели в бездну – и над всем этим Хаосом – он сам, устрашающий и величественный, мрачной тенью взирающий на дело рук своих с верхушки огромного здания.

– Что это? Что это такое? – едва не задохнувшись от безумной круговерти, холодея от ужаса, прошептал он. – Я бы никогда... я никогда...

– Слова – это ветер, принц. Только поступки свидетельствуют о том, что ты хранишь в своём сердце, – холодно прервала его лепет Верданди. – Мало кто совершает зло просто так, всегда есть причина, а порой просто нет другого пути, но это всё равно ничего не меняет. Ты увидел лишь часть своего жизненного пути, малую толику того, к чему может привести череда бесконечно совершаемых тобою ошибок.

– Неужели мой Орлёг в том, чтобы сеять Хаос и разрушение? – взгляд Локи был полон изумления, граничащего с ужасом.

– Я не могу раскрыть твое высшее предназначение. Знать наверняка, что случится, как, где и почему, не вправе никто. Принято считать, что нельзя избежать участи, назначенной Роком. Но судьба – не приговор, она может измениться, и события меняют свой ход. У каждого есть долг, с которым он приходит в жизнь, каждый сам находит свой Орлёг и решает: следовать ему или пытаться противостоять. Мы лишь даём семена, а что вырастет из них, зависит только от тебя. Вглядись во тьму своей души, и ты увидишь там много того, чего раньше не замечал. Перестань оценивать и осуждать себя, но сумей полюбить. Не за то, кем ты являешься. А просто за то, что живой. Разумный. За то, что у тебя есть душа. И она страдает, скитаясь в ледяной пустыне, куда ты её заключил. Только так ты сможешь обрести силу и мудрость, чтобы давать отпор ударам Судьбы и изменять свой Вирд. Большего я не скажу. Уходи.

Норна отпустила его подбородок и, подняв с земли ведро, набрала воды и стала вновь поливать корни, как будто Локи здесь и не было.

* * *

«Нет ничего фальшивее пророчеств, нет ничего вернее предсказаний.

Поверишь лишь тому, чему захочешь, сей тайный мир почти неосязаем.

Нет ничего видений тех обманней, суровых и грозящих острой болью,

сливающихся с сумеречной гранью.

Ты, всё что видишь, забери с собою!».

Шерил Фэнн.

Он вынырнул из омута сна, хватая ртом воздух, словно утопающий, резко открыл глаза, помотал головой, приходя в себя. Несколько секунд сознание металось между сном и действительностью, затуманенное не до конца развеявшимся сновидением. Ему казалось, что в ушах до сих пор звучит женский голос, шепчущий: «Судьба может измениться. События меняют свой ход». Локи повернул голову и увидел Ангрбоду. Ровное дыхание мирно спящей на его плече женщины окончательно убедило его, что это был только сон, смыв ужас и панику из его сознания. Некоторое время он тихо лежал, глядя в потолок, однако мысли его были далеко от этой комнаты.

Осторожно встав, стараясь не потревожить колдунью, принц подошел к окну. Снег прекратился, тучи рассеялись, и на очистившемся небе сияли крупные звёзды. Лес, утонувший в густых предрассветных сумерках, казался безжизненным и каким-то вымершим. Тишину нарушал лишь тихий перезвон заледеневших ветвей.

Накинув на плечи камзол и сунув ноги в высокие сапоги, Локи вышел на крыльцо, с удивлением замечая, что почти не ощущает холода. Не было дрожи, не сводило судорогой тело, хотя от его дыхания в воздухе появлялись белесые облачка пара. Йотунская кровь медленно, но уверенно делала своё дело. Облокотившись о перила веранды, он замер, бездумно глядя перед собой, запретив себе думать, чувствовать, пытаясь удержать спасительную внутреннюю пустоту. Не разрешая себе вспоминать. Но помимо воли взгляд устремлялся в нависающий тёмным полотном небосвод, усыпанный яркими, словно бриллианты, далекими и чужими звёздами, чей холодный свет не согревал и не притягивал взгляд, заставляя в мыслях возвращаться к полузабытому, но такому родному небу Асгарда, что он оставил далеко позади.

Перед его мысленным взором проносились эфемерные, тонкие, летучие образы далеких дней: золотой город, блистающий в лучах заходящего солнца; чистый свет Радужного моста; грохочущие по обе стороны от него волны, несущие с собой свежий запах моря; шорох листвы, пение трав под ветром, шелест дождя и звон ручьев; хрустальный купол Обсерватории; блеск Золотого Чертога вдалеке – и над всем этим распростёрли свои объятия созвездия всех Девяти Миров. Это были воспоминания о чём-то добром и счастливом. Сегодня родной мир казался ему далёким, недостижимым сном, в который он уже никогда больше не попадёт. Он чувствовал, как медленно угасает вдали от родины и тех, кого любил, хотя и не желал признавать этого.

* * *

«Приручала, привечала, вином поила.

При себе хотела оставить навечно.

Только волком диким он смотрит мимо –

время вовсе не любит, не лечит.

Он уходит под вечер – и след простынет.

Он уходит под утро, а сердцу больно.

Сколько вёсен-зим ещё в прошлое сгинет,

а душе задыхаться, гореть в неволе...».

Шерил Фэнн.

Проснувшись, но так и не открывая глаз, Ангрбода лежала, боясь спугнуть нежное, острое послевкусие до невозможности ярких воспоминаний прошедшей ночи. Несмотря на прожитые века, она чувствовала себя словно девушка, что ещё и не жила на свете. После всего пережитого на сердце было тепло и спокойно. В доме приятно пахло горящими дровами, травами и ещё чем-то неуловимым – может быть, им? Щёки внезапно обожгло румянцем от нежданно нахлынувшей лавины стыдливых, нелогичных женских надежд, в которых она не созналась бы никому на свете, даже с ножом у горла. Если бы Локи узнал о них, она бы сгорела со стыда. Ангрбода слепо пошарила рукой, прохлопывая пустоту рядом с собой в поисках того, кто вызвал в ней все эти непривычные чувства. Внезапно осознав, что в постели она одна, колдунья резко открыла глаза и села, испуганно завертев головой из стороны в сторону. За окном стояла непроглядная тьма. Локи нигде не было видно. Как и его одежды. Дева с тихим, измученным стоном откинулась на спину, запрокинув голову и больно стукнувшись затылком об изголовье кровати. Он снова ушёл. Бросил её, не сказав ни слова, после всего, что между ними было. Ангрбода едва не заскулила от охватившей её тоски, как вдруг откуда-то снаружи до её слуха донёсся невнятный шорох. Оттолкнувшись руками от кровати, она спрыгнула на пол, утащив за собой покрывало, на ходу закутывая в него обнажённые плечи, выскочила в сени и замерла, остановившись.

В чернеющем проёме открытых дверей женщина увидела Локи, стоявшего к ней спиной, подавшись вперёд и упёршись локтями о резные перила. Плечи его поникли, словно под неподъёмным гнётом, и вся его фигура казалась далёкой и холодной статуей, застывшей в своей безжизненной неподвижности. Стараясь ступать как можно бесшумнее, Ангрбода подошла и стала рядом. Локи даже не обернулся к ней, глядя прямо перед собой, не двигаясь и почти не дыша. Ей был виден только лишь его острый профиль да пряди волос, занавесившие правую щеку, которую пересекал уже еле заметный белесоватый шрам.

– У меня дома совсем другие звёзды, – слова его прозвучали остро и вымученно, едва ли не как признание.

Ангрбода на мгновение замерла: впервые за всё время принц назвал Асгард своим домом. Лицо её исказилось в болезненной гримасе, и даже дышать стало труднее, когда она внезапно осознала простую истину: Локи не прекращал любить свой почти родной мир. Любить преданно, отверженно, слепо, несмотря на все рассказы о неблагодарной семье, ненастоящей родине и вселенском непонимании. Ей до зубовного скрежета захотелось напомнить ему недавнюю фразу о том, что «дома у него нет», но в этот момент Локи обернулся, и едкие слова, что вот-вот готовы были сорваться с языка, застряли у неё в горле. В глазах его была пропасть, которую он и не думал скрывать. Во взгляде – одни только беды.

Ангрбода поняла, что её обиды, обвинения и едкий сарказм были последними, в чём Локи нуждался сейчас. Она ещё ближе шагнула к нему, заглядывая в зелёную, тёмную бездну его глаз, буквально всей кожей ощущая, как внутри него что-то предостерегающе трещит, словно вот-вот порвётся, вот-вот сломается так, что вовек не соберёшь.

– Я могла бы еще раз повторить, что твой дом здесь, но переубеждать тебя всё равно, что сражаться с волнами в шторм – опасно и бессмысленно, – она пыталась говорить холодно, но голос её не слушался.

На миг на тонких губах принца вспыхнула странная улыбка, но тут же погасла. На некоторое время между ними повисла тишина. Локи смотрел так, словно вовсе не хотел видеть её – так бывало всякий раз, когда он был не готов признаться в своей беспомощности, но и избавиться от неё не мог.

Внезапно Локи притянул её к себе одним резким слитным движением, чуть покачнувшись, когда дева приникла к его груди, обнял и зарылся лицом в спутанные, пропахшие дымом и магией волосы. Ему хотелось сказать, что Ярнвид, ставший ему приютом, хранит в себе не только горестные воспоминания, но и светлые, радостные, способные восполнить ту пустоту, что образовалась в нём в тот сложный и трагичный период жизни, когда его собственный мир рухнул в одночасье. Что это и его дом тоже. Но все слова застряли у него в горле и так и остались невысказанными.

– Я должен уйти. Но я всегда смогу вернуться… – глухо пробормотал Локи и замолчал, уткнувшись ей в шею. Он не хотел разговаривать. Он прощался.

Ангрбода почувствовала, как к горлу её подкатывает комок. Ей показалось, что Судьба раскрыла свои призрачные крылья, готовясь пронестись над ними, подобно снежной буре. Вскоре она закружит Локи, унесёт далеко-далеко отсюда, а она останется здесь, в своём лесу, укрывшись за шумом вековых елей, волчьим воем и холодными снегами. Сейчас для неё не было ничего хуже, чем вновь и вновь ощущать всем телом проклятое тепло его объятий. Если бы только Ангрбода могла, она бы возненавидела этого несносного бога и хранила бы это чувство, как талисман, способный уберечь её от боли всех последующих тысячелетий, что были уготованы ей прожить без него. Но она не смогла переломить в себе то, что прорастало в ней столько лет ядовитым вьюнком, оплетая душу и сердце. Она презирала себя за свою слабость, за то, что ничего не могла противопоставить этой чистой и наивной любви.

Почувствовав, как по щекам катятся непрошеные слёзы, она мягко высвободилась из его рук, выдыхая, отводя глаза, глядя куда-то в сторону опустошенным взглядом, осознавая, что все её слова – пустой звук.

– Это ведь из-за неё, да? Из-за той девушки? – все так же не поднимая взгляда, тихо произнесла она. – Почему ты никогда не говорил о ней?

Локи дёрнулся, как от удара, глаза распахнулись, блеснув неприкрытой болью, но тут же снова подёрнулись прозрачной пеленой. На лице проступило какое-то мрачное, болезненное выражение.

– Она… – произнёс он, и голос его сорвался. – Она просто слишком глубоко внутри.

Ангрбода почувствовала, как сердце дало сбой, словно что-то умерло в груди. Наверное, это была какая-то часть безумной, не поддающейся здравому смыслу надежды, которая потаённо живет в каждой женской душе. Она как-то не к месту, неестественно и вымученно рассмеялась, хрипловато и неловко, комкая ткань покрывала, сползающего с плеч, и вскинула на бога ослепительно радужные глаза, пронзительные, тревожные, пульсирующие тёмной силой, что древнее всех миров.

Локи смотрел на неё, окутанную тёмным пологом распущенных волос, и от её сумрачной красоты у него перехватило сердце. Судорожно сглотнув, он подался вперёд, замерев в нескольких сантиметрах от белеющего в темноте лица йотунки. Наклонившись к её уху, практически прикасаясь к коже губами, он даже не прошептал, а выдохнул со странным, неприкрытым раздражением – то ли к себе, то ли к Ангрбоде:

– Не стоит плакать. Слёзы не для нас. Не для таких, как мы, верно? Давай лучше начинай меня ненавидеть…

Дева смотрела на принца безотрывно, впиваясь взглядом в его черты, отпечатывая их в памяти. Расстроенный, обозлённый – он был красив жестокой, холодной красотой. Как бы там ни было, но всё то время, что они проводили под одной крышей, в душе Ангрбоды теплилась надежда, что она сумеет растопить лёд в сердце Локи, что он забудется, потеряв счёт времени и чувство реальности, посмотрит на неё другими глазами. Кто же виноват, что сказка с былью не срослась. Горечь на душе её цвела все ярче.

– Ненавидеть тебя столь холодным и отстранённым гораздо легче, так же просто, как жить, как дышать. А вот любить? – Она немного отступила назад, чтобы смотреть ему прямо в глаза. – Знаешь, в чём разница между нами?

Он хотел ответить, дёрнулся было вперёд, но дева предостерегающе подняла ладонь, и Локи отступил.

– Будь ты немного проницательнее, ты бы понял, однако ты становишься исключительно слепым, когда дело касается тех, кто тебя любит. Конечно, ты сможешь прожить и без меня. А я... Я бы смогла отказаться от тебя, если бы мне хватило сил, смелости, мужества или же безумия. Но норны мне свидетели – я не сделаю этого. Наша разница в том, что ты сможешь без меня. Я без тебя – нет. Но не волнуйся, я не претендую на место в твоём сердце и, тем более, на твою свободу. Ты получил всё, в чём нуждался. Мне больше нечего дать тебе. Теперь можешь идти, куда захочешь.

* * *

«У неё холодные руки. У неё улыбка Мадонны.

У неё идеальное тело. У неё бесподобная кожа.

У неё – колдовство. У неё – не-иллюзия власти.

У неё – не весна. У неё невозможного нет.

И ненужного нет. Но и нужного тоже, к несчастью –

Он хотел бы рискнуть. Может быть, через тысячу лет.

Он хотел бы суметь. Дорасти. Доползти. Докричаться.

Доказать, что он тоже на деле не лыком-то шит –

Что удержит свой скипетр, что сможет с державой справляться.

Но он скоро уйдёт. А она так и будет не жить –

С ледяными руками. С улыбкою как у Мадонны.

Бесподобная вся. Как же гордо расправлены плечи!

...На прощание –

на подлокотнике трона –

Он целует в висок свою персональную Вечность».

Шерилл Фэнн.

Что-то изменилось в лице принца, когда Ангрбода, сделав шаг назад и плотнее закутавшись в накидку, словно ей вдруг стало нестерпимо холодно, произнесла это непосильно тяжёлое для неё признание. Каждое её слово приносило новую порцию сомнений и растерянности, вселяя в него желание уйти, закрыться в себе, чтобы больше ничего не чувствовать и вновь стать тем самым монстром, холодным и расчётливым, каким она назвала его недавно. Но не получалось. Оба они зашли уже слишком далеко. И у него не было шанса повернуть вспять, спрятаться под ледяной непробиваемой бронёй от её ранящих слов и взглядов. Локи понимал, что многим обязан лесной колдунье, ведь именно она вытянула его из той пучины отчаяния, в которой он оказался, помогла ему, дав понять, что и для него существует своя собственная дверь в жизнь. И не её вина в том, что прошлое, словно горячий, пульсирующий ожог, не хотело отпускать его, раз за разом унося сознание туда, откуда возвращение давалось с неимоверной тяжестью.

Он осознавал, насколько трудно хозяйке Железного леса, привыкшей неизменно считать себя сильнее всех, признавать перед ним свою слабость и беспомощность. Локи приоткрыл рот, словно хотел сказать какие-то важные слова, но колдунья уже не видела этого. Резко развернувшись, она почти бегом вернулась в дом, а он ничего не предпринял, чтобы остановить её. Стоял молча и неподвижно, сдвинув брови и нахохлившись, словно большая встрёпанная птица.

Ангрбода была не права. Ему тоже было больно, его ломало на части. Но пусть всё так и остаётся, пусть. Он уже привык к боли, выдерживал всегда, выдержит и в этот раз. А вот она? Локи верил, что и она справится, выстоит, удержится на плаву, даже если весь мир вокруг рухнет в одночасье. Почему-то он был в этом уверен. Может, потому, что знал: если понадобится, он всегда придёт к ней на помощь, чтобы постараться защитить, уберечь, вне зависимости от того, примет ли она его участие или нет.

А сейчас... Сейчас в Йотунхейме у него оставалось одно незаконченное дело, знать о котором Ангрбоде было не обязательно. Она непременно увязалась бы с ним, не спрашивая, хочет он того или нет. Это было его личное дело. Он принял на себя виру отомстить своему так называемому отцу за гибель своей родной матери и за своё наследное звание монстра. И хотя Локи больше не ощущал той растерянности и ярости, что чуть было не убили его, когда он узнал о своем происхождении, и даже роль приемыша уже не казалась такой обидной, но внутренний голос настойчиво шептал ему: пойди и узнай...

ПОЯСНЕНИЯ АВТОРА:

* Нордри – северный ветер.

* В скандинавской мифологии трёх норн часто называют «могучими девами из Турсенхейма», то есть Нифльхейма, родного мира инеистых турсов.

* Пальцы скрещивают за спиной, когда клянутся в чём-то, но выполнять клятву не намерены. Тогда клятва не считается…

Глава 29. Легенды Йотунхейма

«Наше прошлое – просто мусор, настоящее – сплошь обломки. Нас несёт от истоков к устью по невидимой острой кромке, в бездну синюю нас уносит, к мириадам комет всё выше. Мы не выжили этой ночью, свет фатальный планету выжег...».

Шэрилл Фэнн.

Локи ещё немного постоял в раздумье, растерянно посмотрел по сторонам и медленно поплёлся обратно в дом. В комнате было сумрачно, и чуть тлел камин. Быстро отведя взгляд от небрежно застеленной постели, он осторожно присел на лавку у стола и замер, украдкой поглядывая на Ангрбоду, которая уже полностью одетая, словно загнанный заяц металась из одного угла в другой, лихорадочно собирая вещи в свою походную котомку. С растущим удивлением принц наблюдал за тем, как пара-тройка смен белья, тёплая куртка, подбитый мехом плащ, несколько завёрнутых в холстину краюх хлеба, копчёный окорок, заряженный арбалет, охотничий кинжал в ножнах, мешочки с травами, склянки с зельями из небьющегося зачарованного стекла и ещё множество непонятных предметов колдовского арсенала бесследно исчезают в небольшой по виду кожаной сумке, которая на самом деле была уникальным артефактом, способным вместить в себя содержимое приличного по размерам сундука.

– Куда-то собираешься? – осторожно спросил Локи, механически постукивая пальцами о край столешницы.

– Сегодня мой народ правит тризну по нашим павшим собратьям, – не поворачиваясь, ответила дева, и в голосе её послышалась неприкрытая горечь. – Я останусь в племени Горных Медведей до дня погребального эля*, когда родственники предъявят свои права на наследство. Как Вождь над Вождями я обязана разрешать споры, которые могут возникнуть при смене власти в семьях погибших.

Царевич промолчал, размышляя о том, насколько обряды этого чуждого асам народа напоминали их собственные, что явно свидетельствовало об их былой исторической общности. Ангрбода, истолковав молчание принца по своему, добавила с едва заметным раздражением.

– Ты можешь оставаться в моём доме сколько захочешь или волен уйти в любой момент.

– Я бы хотел пойти с тобой, чтобы попрощаться с Рахгой и забрать Фенрира, – очнувшись, произнёс Локи и поспешно добавил. – Если позволишь.

Колдунья замерла на мгновение. Казалось, что она смотрит в пустоту, уставившись в какую-то точку на полу, и юноша подумал, что она так и не ответит ему, развернётся и уйдет прочь.

– Да, конечно, как тебе будет угодно, – голос девы был тихим, в нём не было привычной силы, но принцу показалось, что в её словах, в том, как она произнесла эту фразу, была какая-то странная, молчаливая мольба.

Локи молча кивнул, продолжая наблюдать, как в бездонной сумке Ангрбоды исчезает добрая треть оружия, что прежде была развешена по стенам, и в конце-концов, не выдержав, спросил с сомнением:

– Зачем тебе столько оружия, если ты собираешься на тризну?

- Кто знает, как жизнь повернется, - загадочно произнесла дева, продолжая упаковываться, - возможно придется поохотиться на большого зверя. - И тут же сменила тему. - Тебя долго ждать?

Локи собрался в мгновение ока. Защелкнув на запястьях металлические замки наручей, он развернулся и нарочито бодрым тоном произнес:

– Я готов, – хотя на самом деле чувствовал совсем противоположное.

Ангрбода подняла голову и, наконец, взглянула на стоявшего перед ней юношу – бледного, скованного, словно цепями, своими внутренними противоречиями. В поджатых губах, потемневших, сомневающихся глазах читалось упрямство, скрытность и... колебание. И ей вдруг невыносимо захотелось в утешающей ласке провести руками по этим напряженным плечам. Неуверенно она потянулась к белеющему перед ней в утреннем полумраке лицу и аккуратным жестом заправила за ухо чёрные, словно уголь, спутанные волосы. Локи не уклонился от прикосновения, а только молча, медленно склонил голову в её ладонь. А затем сделал быстрый шаг вперёд и обнял, осторожно прижав к груди. Колдунья тут же оплела его шею руками, уткнувшись носом в плечо. Так они простояли несколько долгих мгновений. Первой молчание нарушила Ангрбода.

– Пойдем. Нам пора, – отстранившись, она попробовала натянуто улыбнуться, но губы так и не сумели потянуться в стороны.

Закинув за плечо свою волшебную сумку, Хозяйка Ярнвида развернулась и пошла к выходу. Царевич, в последний раз окинув взглядом уже ставшую почти родной комнату, незаметно вздохнул и направился следом.

Снаружи занималось короткое йотунхеймское утро – на востоке небо постепенно светлело, приобретая серо-жемчужный цвет, в свете которого белоснежное покрывало, укрывшее окружающий мир, блестело, словно усыпанное тусклыми бриллиантами, переливалось разноцветными гранями в кристаллах льда, покрывающих тёмные верхушки древних елей.

На пороге дома Ангрбода вдруг резко обернулась, чуть не столкнувшись со следовавшим за ней принцем.

– Дай мне руку, – попросила она, почти сразу же ощутив прикосновение чутких, холодных пальцев к своей кисти.

Она накрыла его ладонью резную деревянную ручку захлопнувшейся двери и прошептала обережное заклинание, которое тут же вспыхнуло золотистым сиянием, оплетая их руки и мягко покалывая кожу.

– Двери моего дома всегда будут открыты для тебя. Будь здесь желанным гостем, Локи Лафейсон.

Заклятие вспыхнуло напоследок и угасло, рассыпавшись искрами, а дева всё никак не могла заставить себя отпустить тёплую ладонь, неотрывно глядя в глаза стоявшего перед ней мужчины. И почему-то Вселенная перестала вдруг рушиться, сжавшись до одной крошечной точки, отразившейся в тёмной бездне глубоких омутов его зрачков. Мягко усмехнувшись, Локи склонился и благодарно, ненасытно-крепко поцеловал Ангрбоду в висок, мучительно долго заставляя себя оторваться от невыносимо тёплой, пахнувшей горьковатой хвоей нежной кожи.

Они нехотя отстранились друг от друга, но их лица всё равно оставались очень близко. Оба чувствовали какую-то неловкость, бесконечную усталость друг от друга и странную, неведомую раньше грусть. Как будто что-то важное ушло в прошлое. Говорят, дом там, где сердце. Ещё недавно принц с уверенностью мог сказать, что это Асгард. Но теперь, глядя в постоянно меняющиеся, подозрительно блестящие в синих предрассветных сумерках глаза женщины, что стояла рядом, он подумал, что и сам не знает теперь, где его дом, потому что сердце невозможно разорвать надвое.

Судорожно выдохнув, колдунья, наконец, отстранилась и, развернувшись, торопливо спустилась с крыльца, с мучительной горечью осознавая, как неумолимо и безвозвратно прорастает в ней неизлечимая, испепеляющая душу тоска. Обернувшись к лесу, Ангрбода собралась было свистнуть Снежных Охотников, но Локи остановил её, положив руку на плечо, и предложил воспользоваться своими вновь приобретёнными магическими способностями. Дева лишь молча кивнула в знак согласия.

Выставив перед собой раскрытые ладони, царевич начал плести заклинание, обращаясь к незримой энергии, вихрями завивающейся сейчас вокруг него. Губы его беззвучно шевелились, вызывая из небытия языки голубоватого свечения, которые, сплетаясь в сложнейший узор, медленно окутывали пространство вокруг двух замерших фигур, отгораживая их от внешнего мира, образуя сферу, постепенно наливающуюся сиянием. В тот момент, когда с губ мага сорвалось последнее слово, он небрежно щёлкнул пальцами, и сфера, коротко полыхнув синими лепестками неземного пламени, с треском схлопнулась, унося с собой их обоих.

Колдунья с хрипом втянула в себя воздух, вцепившись холодными влажными пальцами в рукав камзола стоявшего рядом Локи. Ощущение было такое, словно её засосало в воронку невероятного размера. В какой-то момент показалось, что тело сейчас разлетится на мелкие частицы. Но внезапно все неприятные ощущения резко прекратились, и осторожно разлепив зажмуренные глаза, она обнаружила себя стоящей посреди жилища старой Рахги. Мать Рода, помешивавшая в подвешенном над очагом чайнике какое-то ароматно пахнущее варево, от неожиданности вздрогнула и выпустила из рук деревянную ложку, которая, подпрыгивая, покатилась по каменному полу.

– Ты как? – спросил Локи, обеспокоено глядя на покачивающуюся на подгибающихся ногах деву, судорожно, до побелевших костяшек, сжимающую его руку.

– Спасибо за заботу. Бывало и хуже, – разжав пальцы и с трудом проглотив ком, застрявший в пересохшем горле, ответила Ангрбода. – Приветствую тебя, матушка.

Обернувшаяся к ним Рахга застыла, словно соляной столб.

– Отцы-прародители, – пробормотала испуганная сейдкона. – Совсем уморить меня вздумали. Откуда вас Хель принесла?

В тот же миг пушистый, весь светящийся от радости волк бросился к хозяину, ткнулся мордой ему в руки, облизывая пальцы шершавым розовым языком. Локи тихо засмеялся, присел, обнимая старого друга, разглаживая шелковистую шерсть и сминая мягкие, торчащие уши.

Взгляд Ангрбоды упал на свернувшуюся клубочком в углу мантикору. Она лежала неподвижно, спрятав голову под крыло. К удивлению хозяйки кошка даже не тронулась с места, чтобы поприветствовать её, но та сама подошла к любимице и коснувшись тёплой, бархатной шкуры, спросила ласково:

– Милая, что с тобой? Я тебя чем-то обидела?

Уна тут же ответила раздражённым фырканьем, обижено засопела, крылья с лёгким шелестом приподнялись, и стали видны пара ушек с чёрными кисточками и подрагивающий мокрый нос. Колдунья положила руку на широкий затылок зверя и стала ласково почесывать. Крылатая кошка искоса глянула на неё, печально и растерянно. Потом поднялась и привалилась тёплым меховым боком к ногам хозяйки, словно прося защиты. Ангрбода принялась гладить её, нежно прикасаясь к шелковистой шерсти и упругим перьям, удивляясь необычному поведению любимицы.

Рахга сокрушённо покачала головой, глядя на эту сцену, а затем обернулась к Локи и строящему ему умильные глазки Фенриру и тихо, чтобы не услышала Ангрбода, спросила:

– Я так понимаю, ты пришёл проститься, асгардец?

Царевич коротко глянул на сейдкону и вполголоса произнёс:

– Так. Однако если я скажу, что сейчас мне понадобиться твоя помощь, ты поможешь?

– Я-то готова помочь. Но я не могу ничего сделать, пока не пойму, в чём заключается моя задача.

– Мне нужно попасть в Утгард, – голос Локи стал ещё тише, – но я не могу создать портал, не зная, где находится конечная цель.

– Имира во имя! В Утгард? В самое логово ледяных великанов?! – Старуха широко открыла глаза и, прикрыв ладонью рот, сдерживая рвущийся возглас, добавила полушёпотом. – Ничего не выйдет, милок. Даже если я помогу тебе попасть в Утгард, тебя там, скорее всего, ждёт верная смерть. Мало кому удаётся вернуться оттуда живым и здоровым.

– У меня есть магия… – взгляд аса потемнел.

– Твоя магия там бессильна, как и моя, – ответила Рахга, глядя, как загоревшиеся было глаза принца, словно по щелчку, меняют свой цвет с сияющего изумрудного на тусклый болотный. – Это мир Хаоса и стихий, там не действуют обычные законы природы. Любая магия теряет силу вблизи стен Утгарда. Это самый великий и загадочный город Йотунхейма. Любого, кто попробует туда сунуться, ждут только смерть, разрушение или безумие.

– И все же я попробую, я ведь и сам часть этого Хаоса, – упрямо возразил Локи. – Только помоги мне создать портал.

– Ты спас наш народ от злобных тварей, и я перед тобой в долгу, – тяжело вздохнула ведунья. – Но, Мирозданья ради, прошу тебя ещё раз: подумай прежде о последствиях. Ты совершаешь непоправимую ошибку.

– Чем меньше думаешь о последствиях, тем проще дойди до цели, – настойчиво ответил принц.

– Я догадываюсь, какую цель ты преследуешь, – с сожалением произнесла Рахга. – Поверь старой мудрой женщине, дружок, иногда найдя то, что так долго искал, ты понимаешь, что все усилия были напрасны, и твои руки как были, так и остались пустыми.

– Вот только не нужно излишней патетики, – слегка раздражённым, охрипшим голосом ответил Локи. – У меня свои счёты с Лафеем, и я встречусь с ним, чего бы это ни стоило.

– Вы очень мило беседуете, но может, кто-то мне объяснит, что здесь происходит? – незаметно подошедшая сзади Ангрбода услышала последние слова принца, и на лице её отразилось недоумение, которое тут же сменилось яростью. – Ты хочешь встретиться с Лафеем?! Не могу поверить! Хелевы чертоги! Ты обманул меня! Сказал, что отправляешься домой в Асгард, а сам просто решил самоубиться таким затейливым способом?!

Дева обречённо всплеснула руками и хлопнула себя по бокам, словно призывая небеса в свидетели глупости своего возлюбленного.

– Можно, я сама тебя придушу немного раньше?

Юноша немедленно отклонился назад, чтобы избежать стремительного захвата Ангрбоды, ринувшейся к нему с явным намерением вцепиться в горло. И только стоявшая между ними Рахга помешала разгневанной деве исполнить задуманное.

– Ладно-ладно вам! Угомонитесь уже, глупые дети.

Локи примирительно поднял ладони, сдерживая порыв колдуньи, уж слишком хорошо ему были знакомы последствия тех искр, что разгорались в разом почерневших глазах Ангрбоды.

– Тих-тихо-тихо, – произнёс он как можно добродушнее, добавив в голос обаятельной хрипотцы. – Я просто не хотел лишней суеты. Это касается только меня одного.

– Ах, так ты называешь это суетой?! – дева сделала шаг вперёд, бесцеремонно отодвинув в сторону Рахгу, очутившись практически нос к носу с асгардцем. Глаза её окончательно провалились в черноту, превратившись в два бездонных колодца, на дне которого вспыхивали яркие искры, грозящие в любую минуту превратиться в пожар. – Я всегда была уверена, что у тебя не всё в порядке с головой. Но на этот раз ты превзошёл самого себя. Отправиться в самое логово ледяных великанов одному! Для чего? Чтобы убить Лафея? Да ты даже близко к его дворцу подойти не сможешь! А если бы даже и смог, тебе никогда не уйти оттуда живым. Неужели ты не понимаешь, что взялся за дело, которое не по силам тебе одному?

– Вот именно поэтому я ничего и не сказал тебе, – в обманчиво-спокойном прищуре зелёных глаз начали вспыхивать искорки гнева. – Ты становишься слишком навязчивой.

Дева отшатнулась и оскорблённо поджала губы. Не обратив внимания, насколько грубо и неучтиво прозвучали его слова, и теряя последние крупицы терпения, Локи резко кивнул волку и демонстративно развернувшись на каблуках, направился к выходу.

– Никуда ты не пойдешь! – отчаянный крик буквально ударил его в спину.

Царевич очень медленно повернулся всем корпусом и, горделиво вздёрнув подбородок, послал колдунье убийственный взгляд. Ощущение, что за него пытаются решать, вызвало в его душе волну гнева. Сама того не понимая, Ангрбода переступила тот порог, за который переходить не позволялось никому.

– Кто ты такая, чтобы приказывать богу? – процедил он сквозь зубы.

Затопившее его раздражение можно было вычёрпывать ведрами, так его было много. Злые глаза уставились в упор, сверкнув холодным огоньком.

Мантикора, которая до тех пор лениво прислушивалась к словесной перепалке, глядя сквозь прищуренные глаза и слегка шевеля кисточкой хвоста, вскочила на все четыре лапы, приподняв крылья, и глухо заурчала. Фенрир тут же оскалился, вздыбив шерсть на загривке.

– Погодите вы, горячие головы, – Рахга жестом руки удержала забияк на месте. – Передраться или даже поубивать друг друга еще успеете. – Сейдкона тяжко вздохнула и сокрушенно покачала головой. – Охо-хонюшки, трудно иметь дело с богами. Прям, дети малые – то дерутся, то тешатся.

Четыре пары глаз разного цвета, не мигая, уставились на ведунью.

– Давайте лучше присаживайтесь ближе к огню да послушайте, что расскажет вам старая мудрая женщина, потом хотите – деритесь, хотите – миритесь, а моё дело – сторона.

Шаманка подкинула хвороста в очаг, не спеша сняла закипающий над огнём чайник и разлила ароматно пахнущее варево в глиняные чашки. Локи нехотя присел на узкую пристенную скамью с видом только что коронованного правителя. Ангрбода демонстративно перешла на другую сторону и села напротив на ложе, молча уставившись на языки пламени в очаге. Фенрир и Уна устроились у ног своих хозяев. Рахга не спеша вручила молодым людям чашки с травяным настоем, третью взяла себе и только потом, кряхтя, уселась в своё любимое кресло, застеленное пледом из беличьих шкурок.

– Хорошо заваренный чай проясняет ум и укрепляет тело, – окинув взглядом гостей, сидящих в странном оцепенении и выглядевших слегка пришибленными, задумчиво произнесла магичка и с наслаждением, не спеша, отхлебнула горячего напитка. – Кто знает, может мне удастся переубедить Твое Высочество.

– Валяй, переубеждай, – равнодушно отозвался Локи, откидываясь спиной на стену и принимая скучающе-царственный вид. – Я весь внимание.

– Весь внимание, говоришь, – не удержалась Рахга от укоризненного прищура. – Ну, так внимай. Расскажу вам историю, которую старцы наши сказывают, что слышали, в свою очередь, от своих предков. Когда-то, давным-давно, на заре Миров, земля наша была одновременно и грозной, и волнующей, и прекрасной, и полной опасностей. Народ наш жил спокойно, думая, что знает всё об окружающем его мире. Но однажды, в один из дней, солнце взошло необычайно яркое, жутковато-алое, огромное, оно буквально ослепило жителей Йотунхейма. А потом, словно из воздуха, появились незваные гости – несколько дюжин молодых мужчин и женщин с тёмными волосами, светлыми глазами, с высокими, остро очерченными скулами и золотистой кожей. Они были очень большого роста – истинные гиганты, куда там заносчивым ледяным великанам. Своим появлением они посеяли настоящую панику среди жителей Ярнвида. Никто не знал, кто они и что им нужно. Все думали, что это боги спустились с небес и ожидали, что обещанный нам Рагнаради придёт раньше срока. Но пришельцы никого не трогали, просто осели в долине реки Эливагар, у южной оконечности горной гряды, отделяющей Ярнвид от остальной территории. Тогда Йотунхейм только заселялся, и места хватало всем. Никому и в голову не пришло мешать пришельцам осваиваться. Величественные и прекрасные, они были словно созданы для нашего мира, где всё вырастало до невероятных размеров: густые леса, вздымающиеся частоколом огромных деревьев, населённые исполинскими зверями; горы, своими заснеженными пиками уходящие в облака; озера, чьи берега терялись в необозримой дали... Чужаки вели себя мирно и поначалу выглядели даже несколько неуверенными и обеспокоенными. Возможно, наш мир казался им непривычным.

Поселившись у подножия высоких гор, пришельцы начали строить себе жилище. Никто не видел у них никаких орудий или приспособлений, однако в считанные дни в продуваемой всеми ветрами долине выросла огромная пирамида, сложенная из неведомо каким образом тщательно обработанных базальтовых плит. Входом туда служила высокая арка, закрытая тяжёлыми створками из гигантской секвойи, украшенная неизвестными символами. Вход охраняли вырезанные из цельной скалы странные животные с телом горного льва, крыльями орла и головой человека. Самые смелые из йотунов не раз отваживались совершать вылазки к пирамиде, чтобы попытаться проникнуть внутрь, но каждый раз натыкались на невидимую стену, окружавшую её непроницаемым щитом.

Постепенно жители окружающих земель привыкли к своим необычным соседям, страх и настороженность исчезли, сменившись любопытством и восхищением. Йотуны с детским восторгом смотрели на высокие и гибкие фигуры великанов, одетых в развевающиеся одежды, плавно и неторопливо передвигающихся на таинственных летающих лодках, которые бесшумно скользили по воздуху, словно по зеркальной глади фьорда, в нескольких футах над землёй. Редко, кому удавалось услышать их язык и голоса. Они беззвучно разговаривали друг с другом, даже не открывая ртов, иногда жестикулировали, смеялись. Местные жители прозвали пришельцев на свой лад – Унгюр Гюдир,* молодые боги. И вправду, среди них не было ни одного старика или старухи, все они были молоды и прекрасны. Миролюбивые и доброжелательные, пришельцы стали охотно помогать йотунам, обучая их строительному искусству, земледелию, научили составлять лунные и звёздные календари, чтобы знать, когда сеять, когда убирать и будет ли урожайным год. Они лечили больных, и после их лечения даже старики молодели телом и душой и жизнь их продлевалась. Унгюр Гюдир несли свет знаний тогда ещё отсталым жителям Ярнвида, у которых до той поры даже не было своей письменности.

Это был мирный народ. Никто никогда не видел, чтобы боги ссорились друг с другом или с кем-либо ещё. То, что в Йотунхейме именовали магией, для пришельцев было так же естественно, как дыхание. Они изменяли мир вокруг, не прибегая к помощи инструментов, заставляя энергию, пронизывающую пространство, работать на себя, и спустя некоторое время вокруг пирамиды поднялся сказочно красивый город, который пришельцы назвали Танис. По ночам из вершины их пирамиды в ночное небо, пронзая облака, словно пущенная стрела, бил таинственный мощный столп голубого света. Йотуны в благоговейном страхе смотрели на этот свет и молились нашим предкам. Они искренне считали, что Иггдрасиль пустил новый корень и на нем возник мир, откуда и явились к ним молодые боги. Но сами пришельцы только смеялись, когда слышали об этом. Они называли себя детьми звёзд, рассыпанных по разным мирам.

Локи, поначалу в пол-уха слушавший сказку о спустившихся с небес богах больше из вежливости, чем из интереса, в этом месте перестал рассеянно перекатывать в ладонях чашку с остывшим чаем, удивлённо поднял голову и непонимающе уставившись на рассказчицу. Маска безразличия внезапно спала с его лица, обнажив неподдельный интерес и готовность слушать.

– Моя бабка Бестла была в то время молодухой, но уже опытной висендаконой*, практикующей магию сейда*, – продолжила Рахга. – Она лечила больных как с помощью магии, так и с помощью лекарственных трав. Меняла погоду. Гадала и прорицала, особенно в трудные времена, когда нужно было задобрить Предков, чтобы дела пошли на лад, защищала племя от разрушительного влияния злых духов. Она принимала роды, давала детям имена, избавляла от бесплодия. Бестла могла говорить с Мёртвыми и служила для всего племени посредником в общении с Пращурами. За помощью и советом к Бестле приходили и простые охотники, и вожди разных племен из самых дальних уголков Ярнвида – она не отказывала никому. Её предсказания всегда сбывались, и в конце концов вождь Унгюр Гюдир по имени Тот обратил на неё свое внимание.

– Как-как ты сказала? Тот? – заинтересованно переспросил царевич, аккуратно ставя на пол чашку с нетронутым чаем.

– Да, у их мужчин были короткие имена: Сет, Гор, Рет, Нил, Тот. В то время как у женщин напротив длинные и благозвучные: Астерия, Ифиноя, Ливия. Так вот, однажды Тот пришел к Бестле и предложил выбрать ещё восьмерых преданных женщин, особенно одарённых в сейде, которые захотели бы учиться, чтобы получить и сохранить частицу их бездонных знаний. Бестла с радостью согласилась.

Их стали называть Посвящёнными. Девять женщин по числу Миров Иггдрасиля. Девять лет они провели в пирамиде пришельцев, постигая азы их непривычной магии. Она была совершенно другого толка. Боги могли замедлять время, влияя на энергетические потоки, и изменять пространство, скручивая его в спирали невероятной энергии, которые стягивали миры друг к другу настолько близко, что стало возможным в считанные секунды оказаться в любом из Девяти миров.

На этих словах Локи резко подался вперёд, уронив локти на расставленные колени. Яркие глаза вспыхнули неподдельным интересом.

– Порталы! Они создавали порталы!

– Ты прав, асгардец, – одобрительно покачала головой Рахга. – Старики говорили, наша Вселенная – это Иггдрасиль, висящий в Бездне, которая словно огромный червь постепенно пожирает его ветви и листья. Засохла ветвь – погиб мир. И так от самого начала миров и вплоть до Рагнаради*. Но пришельцы поведали, что наша Вселенная огромна, гораздо больше, чем мы в состоянии себе представить. Она бесконечна, и в её беспредельной пустоте непрерывно рождаются и погибают планеты и даже целые миры. Родная планета Унгюр Гюдир, которую они называли Атлантой*, погибала. Освещавшая её звезда грозила взорваться со дня на день. Их народ в ожидании грядущей катастрофы погряз в войнах и междоусобных распрях, стремясь выжить в изменяющихся условиях. И тогда Тот увел за собой тех, кто согласен был уйти, куда глаза глядят. Их было чуть больше сотни, тех, кто прошёл через портал из погибающего мира, чтобы создать свой новый дом среди наших сказочно красивых гор и лесов. Кто же знал, что место уже окажется занятым.

– Они пришли к вам из другой Вселенной? – глаза принца недоверчиво сузились. – Этого не может быть. Никто не обладает такой силой, чтобы создать портал подобной мощи.

– Унгюр Гюдир обладали. У них был артефакт безграничной силы – особым образом огранённый синий кристалл, который пришельцы поместили в самый центр своей пирамиды. По ночам её верхняя часть сдвигалась таким образом, чтобы пропускать внутрь свет звёзд. Кристалл собирал в себе энергию космоса. Это был тот самый призрачно-голубой луч, который йотуны видели каждую ночь. Эта энергия позволяла великанам управлять пространством, создавать порталы, приводила в движение их летающие лодки, поднимала в воздух целые скалы.

– Подожди-подожди, – снова перебил Рахгу до крайности взволнованный Локи. Взбудораженно сверкнув глазами, он упал спиной на стену. Взгляд его блуждал, ни на чём не фокусируясь. – Существует только один камень, обладающий подобной мощью. И это... это... Тессеракт*! Ваши великаны обладали осколком Вселенной, одним из шести Камней Бесконечности?

– Возможно, я не могу сказать точно. Одно знаю наверняка: это был очень древний артефакт, родившийся ещё до образования миров, – кивнула старуха. – Это была их тайна, которую пришельцы передали Посвящённым.

– Но зачем этим пришельцам было посвящать йотунов в свои тайны?

– Камень наделял своих владельцев неизмеримой силой, но взамен требовал уплату. Это могла быть магия, сила, рассудок или даже сама жизнь. Силы и возможности Унгюр Гюдир были беспредельны, знания – бесконечны. Но передать их было некому. Артефакт забрал у них в качестве расплаты возможность иметь потомство. Они постоянно искали новые миры, с обитателями которых могли бы соединиться, но так и не нашли.

– И что, никто из вашего народа не пробовал? Насколько мне известно, островные и горные этины – тоже настоящие великаны.

– Пробовали, – печально вздохнула Рахга, – но ничего не получилось. Унгюр Гудир путешествовали по разным мирам, изучали их народы, но так и остались ни с чем. Слишком велика была разница. Но, несмотря на это, мы всё время оставались добрыми друзьями и соседями. Великаны щедро делились с Посвящёнными своими знаниями. Они создали Врата, через которые можно было попасть в любое место в любом из Девяти миров, научили Посвящённых пользоваться ими и вручили им ключи от Врат.

– Ключи? – искренне изумился маг. – Ты имеешь в виду магические формулы заклинаний?

– Нет, я имею в виду совершенно материальные вещи – артефакты, несущие в себе огромную энергию, преобразующую пространство. Ключ позволял удерживать портал в стабильном состоянии так долго, как было нужно. Или напротив – мог сделать из него ловушку, если закрыть портал в момент перехода. Тогда непрошеные гости оказывались запертыми в Междумирье. Никто не мог пройти сквозь Врата, не имея ключа. Только Посвящённые да сами пришельцы знали секрет. Они позволяли йотунам пользоваться Вратами, чтобы путешествовать, навещать родню, жившую на дальних островах или в самых отдаленных уголках Йотунхейма. Самые смелые отваживались наведываться в чужие миры – Мидгард, Ванахейм, Асгард...

– В Асгард? Неужели полудикие йотуны не боялись посещать золотой город богов? – перебил Локи сейдкону вопросом, в котором было столько яда, что змея удавилась бы от зависти.

– Полудикие?! – тут же возмутилась Ангрбода. – Дикарство йотунов состоит исключительно в вашем невежестве и незнании их!

Локи лишь презрительно хмыкнул, вытягивая вперёд длинные ноги и устраиваясь поудобнее.

– К сожалению, ты и тут отчасти прав, асгардец, – дружелюбно продолжила Рахга, не обращая внимания на словесную перепалку. – В тихих обжитых мирах гостей из Йотунхейма принимали, но не позволяли селиться на своих территориях. Йотуны старше всех народов Иггдрасиля, мудрее во многом, и первые достигли сейдр, но, к сожалению, их необузданный нрав и неуживчивый характер сослужил им недобрую службу. Что поделать, мы – дети Хаоса, – старуха улыбнулась, глядя, как при этих словах Локи кивнул в сторону Ангрбоды, показав ей кончик острого, как у змеи, языка, на что та, метнув на него мрачный взгляд, выразительно провела у себя под горлом большим пальцем.

– Однако всё хорошее рано или поздно заканчивается, – снова заговорила сейдкона. – Слухи о чудесах, творимых Унгюр Гюдир, дошли до Утгарда, столицы клана ледяных великанов. Их вождём был тогда дед Лафея – Бельторн. Жестокий и коварный, он мечтал превзойти всех и вся в своей жажде самоутверждения. Прослышав о волшебном артефакте, Бельторн решил прибрать его к рукам и пришёл сюда с целой армией в надежде, видимо, что столь малое количество пришельцев не устоит перед лавиной хорошо обученных воинов. Но ни один из них не смог даже приблизиться к Танису, окружённому невидимым, непроницаемым щитом. Бельторн понял, что сила ему не поможет, поэтому придумал хитрый план. Он направил посольство к Унгюр Гудир, в составе которого был ментально одарённый тёмный маг, якобы для того, чтобы заключить мир и попросить великанов помочь в постройке крепостной стены вокруг Утгарда. Мы не успели предупредить наших друзей о коварстве инеистых турсов, и не ожидавшие предательства пришельцы впустили послов в город. И пока все остальные восхищенно разглядывали чудеса и красоты Таниса, маг Бельторна завладел разумом одной из Посвящённых, сломив её волю с помощью тёмного заклятия. С её помощью он проник в пирамиду и похитил артефакт, сбежав с ним через Врата в Утгард. Щит, окружавший город исчез, сделав его доступным для орд Бельторна.

Пришельцы не были воинами, поэтому, обнаружив пропажу, в тот же день ушли сквозь Врата в неизвестном направлении, оставив свои дома и имущество. Ледяные великаны пленили Посвящённых, пытаясь с помощью пыток и колдовства выведать у них, как работают Врата. Но отважные жрицы предпочли смерть, нежели пропустить этих монстров в иные миры. В живых осталась только Бестла, которая в то время была в Ярнвиде, куда великаны побоялись сунуться. Магия Железного Леса всегда защищала свой народ, и чужаков там ждала верная смерть. Разграбив и разрушив чудесный город Унгюр Гюдир, ледяные великаны убрались восвояси.

Жители Ярнвида ещё долго выходили по утрам из своих домов в надежде увидеть необычайно яркий рассвет, вместе с которым пришли великаны, но больше в наших землях они не появлялись никогда. Старики говорили, что они ушли в Мидгард – неразвитый, слабо населённый мир, где легче всего было затеряться.

– А что случилось с Тессерактом?

– Никто не знал, где ледяные великаны спрятали артефакт пришельцев. Но с тех пор Утгард стал неприступной крепостью, откуда они и совершали свои набеги на другие миры. Подозреваю, что именно Тессеракт, как ты его называешь, помогал им легко перемещаться между мирами. Много веков инеистые турсы владели волшебным кристаллом. Он даровал им силу и долгую жизнь. Но, скорее всего, расплатой за это стало безумие их вождей. Бельторн, его сын и внук стали проклятием Девяти миров. Умные, жестокие и коварные, готовые убивать ради сохранения и приумножения власти – все они пали жертвами могущественного артефакта пришельцев, его свет помрачил их разум. Корысть и алчность привели к тому, что на ледяной трон каждый из них приходил через отцеубийство. Возможно, они не понимали, насколько чудовищным оружием владеют. Ведь в честных и надежных руках камень мог стать созидающей силой и принести погибель тем, кто не понимал его сути. Энергия, скрытая в камне, была создана для сильных духом и благородных существ, способных обуздать её силу, а ледяные великаны никогда таковыми не являлись. Они могущественны, но не слишком умны. Всё лезут и лезут на рожон, лезут и гибнут. Остаются их дети, обуреваемые жаждой мести, и всё повторяется сначала. Не избежал этой участи и Лафей, решив захватить Мидгард и уничтожить расу людей, находившихся тогда на самой заре своего существования. В надежде на лёгкую победу он забрал почти всё свое войско и бросил его на захват беззащитного мира, оставив Утгард на произвол судьбы. Охваченные отчаянием и страхом, мидгардцы воззвали к своему покровителю, великому Одину Всеотцу. И он откликнулся. Вот только войско Асгарда направилось не в Мидгард, где бесчинствовали ледяные великаны, а прямёхонько в оставшийся без защиты Утгард. Вернувшегося Лафея встретил пылающий в магическом огне город, залитый синей ледяной кровью снег, трупы жителей столицы, потонувшие в дыму пожарищ улицы города, крики и мольбы о помощи раненых женщин и детей.

Бессмысленная жестокость... Но, по-видимому, у Всеотца был свой план, как выиграть войну. Я не люблю ледяных великанов, но в чём провинились простые жители Утгарда – дети, женщины, старики? По Девяти мирам всегда ходили байки о том, что йотуны обладают невероятной силой, магией и чуть ли не бессмертны. Один в один миг развеял эти легенды, затопив Утгард кровью народа ледяных великанов.

– Это ложь! Асы не убивают детей своих врагов! – гневно прервал сейдкону Локи, незаметно для себя самого повторяя фразу, сказанную ему Одином в Хранилище.

– Красиво сказанная чушь! – так же резко оборвала мага Рахга. – Один не дурак, чтобы своими руками растить себе врагов с колыбели! Женщины родят детей, а дети вырастут и будут мстить убийцам своих отцов! Так асы поступали всегда, до тех пор, пока Один не утвердил свою власть над всеми Девятью мирами.

Локи раздражённо повёл плечами, и на мгновение показалось, будто он намерен встать и покинуть жилище сейдконы. Но царевич не двинулся с места. Впрочем, по остроте его замершей фигуры и похолодевшей зелени в глазах было заметно, насколько он напряжён. Однако мать Рода, как ни в чем не бывало, продолжила свой рассказ.

– Лафей совсем обезумел, увидев разрушенный город и свой дворец, что вот-вот мог рухнуть и погрести под своими обломками оставшихся в живых жителей Утгарда, пытавшихся спастись за его стенами. Вернуться через портал в Утгард удалось далеко не всем воинам ледяных великанов. Один закрыл портал, заперев большинство из них в Междумирье. Силы были не равны, и под угрозой полного истребления Лафей вынужден был заключить с асами позорный для себя мир, отдав Асгарду то единственное, что составляло силу и мощь великанов – артефакт Унгюр Гюдир. В назидание всем йотунам, чтобы ни у кого больше не возникло желания идти против асов, Всеотец забрал и сердце нашего мира – Ларец Вечных Зим, что хранился в Храме Северных Ветров в Утгарде, утвердив своё право властвовать в Йотунхейме. Ибо кто побеждает, тот и прав.

На несколько минут в пещере повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием огня в очаге. Локи угрюмо молчал, откинувшись назад. Его руки были неподвижны и сцеплены в замок. Сжатые губы, и без того узкие, превратились в тонкую, бледную нить. Лицо стало ещё бледнее и острее. Казалось, он холоден, и отстранён, и далёк от всего, что происходило в пещере. В мыслях он перенёсся в недавнее прошлое, когда, раздавленный чудовищной, ослепительной истиной, вывернувшей его мир наизнанку, стоял в Хранилище, глядя, как ярко-синее пламя бьётся внутри покрытого инеем ледяного куба – только вечный холод, что древнее всех миров, мог сдержать разрушительную силу осколка Вселенной.

– Я знаю, где хранится Тессеракт, – внезапно нарушил молчание царевич и потёр переносицу, словно бы отгоняя от себя призраки прошлого. По лицу его, исказив черты, словно дуновение ветра, скользнуло странное, чужеродно-хищное выражение. – Один никогда не вернёт вам Ларец Вечных Зим.

Примечания:

* День погребального эля – у древних скандинавов седьмой день после похорон, когда пили специальный напиток, «погребальный эль», после чего наследники могли претендовать на имущество умершего.

* Висендакона, сейдкона – прорицательница,

*Сейд – вид ведовства у древних скандинавов, магия, шаманская практика, включающая в себя путешествия в духе, магическое врачевание (основанное на удалении «стрел духов», проникших в тело) или магический аналог психотерапии (возвращение утраченных частей души), и до прорицаний, ченнелинга (при котором божество временно заимствовало тело колдуньи и действовало или вещало через неё), магических воздействий на погоду или на животных, а также всевозможных форм вредоносной магии. Пожалуй, единственный характерный элемент, присущий большинству разновидностей сейда, – это магия, влияющая на сознание при помощи иллюзий, насланного умопомешательства, лишения памяти и других подобных приёмов. Сейдом занимались преимущественно женщины.

* Унгюр Гюдир (прим. автора) – от исландского ungir gu;ir (молодые боги).

* Рагнаради – Рагнарёк.

* Тессеракт – четырёхмерный гиперкуб, аналог куба в четырёхмерном пространстве. Прозрачный кубообразный сосуд, в который был заключен один из шести Камней Бесконечности (называемый ещё Камнем Космоса), имеющий безграничную силу. С его помощью можно было попасть в любую точку Вселенной, а кроме того, он являлся источником неиссякаемой энергии.

*Атланта – поскольку всё вышеописанное является плодом буйной фантазии автора, то я позволила себе вплести в скандинавскую мифологию один из мифов появления Атлантов на Земле, переделав этот миф на свой манер.

Иллюстрация принадлежит художнику под ником eleathyra и носит название "The shadow world"

Глава 30. Загадка сфинкса

«Когда ты делаешь то, чего тебе делать не советуют, всегда есть последствия».

«Однажды в сказке».

– Какое отношение имеет Ларец Вечных Зим к кристаллу, который ты называешь Тессерактом, – две пары тёмных женских глаз непонимающе уставились на принца.

Царевич стремительно поднялся, раздражённо повёл плечами, словно стремясь избавиться от внутреннего напряжения, и стал нервно мерить шагами небольшое пространство пещеры, сжимая побелевшие пальцы рук, заложенных за спину.

– Разве это не очевидно? – Локи покачал головой, словно бы зная то, что им было недоступно. – Если артефакт, о котором ты рассказала, и есть один из шести могущественнейших Камней Бесконечности, в чём я почти уверен, то этот – самый строптивый и самый могущественный из всех. Камень Космоса! Ни что иное, как Вселенная в своём прообразе! Он существовал ещё с начала времён – сразу после разделения миров. – Принц снова взволнованно прошёлся от стены до стены. – В нём сокрыта невероятная энергия, неподвластная обычным существам и созданная отнюдь не для их рук. По-видимому, ваши пришельцы были очень древней и могущественной расой, которая когда либо жила за пределами Иггдрасиля, если сумели обуздать силу осколка Вселенной. И, вероятнее всего, именно они заключили его в Тессеракт – прочный куб из космического стекла, сдерживающий его невероятную мощь, ибо он чрезвычайно опасен в своём первозданном виде.

Прекратив своё бесконечное хождение, Локи неожиданно резко остановился напротив сидящих йотунок, устремив на них горящий лихорадочным огнём, обжигающий взгляд. От напряжения на лбу его выступил пот, на щеках проступил яркий румянец.

– Даже в стабильном состоянии Тессеракт – это могущественное оружие, дарующее своему владельцу то, что сердце жаждет более всего – безграничную власть! Но только в том случае, если владеющий им может держать его под контролем. Он способен обратить в пыль любые армии, уничтожить целые расы. Всё зависит только от того, как и с какой целью его применить. Ледяные великаны с его помощью пытались покорить Мидгард. Однако, судя по всему, Лафей не понимал, сколь могущественный артефакт оказался в его руках и не смог использовать и десятой доли сокрытой в нём силы. Но Всеотец – великий знаток магии и артефактов. Должно быть, он сразу распознал Камень Бесконечности и забрал ваш Ларец Вечных Зим не как символ независимости вашего мира и не столько в качестве военного трофея, а как надёжное хранилище для Тессеракта – ибо только первозданный холод в состоянии сдержать его неслыханную мощь. Я видел Ларец в Хранилище, но только сейчас понял, что за непонятная энергия плескалась у него внутри.

– Так значит Один захватил кристалл Унгюр Гюдир, чтобы самому воспользоваться его силой? – с возмущением воскликнула Ангрбода.

Принц остановился и немного задумался, закусив губу. От Хозяйки Ярнвида не укрылся странный всплеск волнения в его прозрачных глазах, и на мгновение ей показалось, будто она увидела в нём неуверенность: словно он и сам не знал ответа на этот вопрос.

– Нет. Не думаю. Нет нужды использовать осколок Вселенной для завоевания власти тому, кто и так властвует над всеми. Скорее всего, отец… – Локи словно споткнулся на этом слове и, с трудом сглотнув, продолжил, – …скорее всего, Один просто спрятал столь могущественное оружие, чтобы ни у кого более не возникло соблазна захватить чужой мир, а за ним и остальные миры. Ведь если в Девятимирье и за его пределами прознают, что за артефакт скрывается в Хранилище Асгарда – туда сбегутся друзья и недруги со всей округи и развяжут междоусобную войну за обладание осколком Вселенной. Ведь Тессеракт – это лакомый кусок для любого из миров.

– Что верно, то верно, – отозвалась сейдкона. – Свет волшебного камня подчинил и помрачил разум Лафея. Он пал жертвой своей тёмной стороны, принеся всему живому только смерть и разрушения. И если ты прав насчёт Одина, то народы Иггдрасиля могут жить спокойно, пока очередной безумец не попробует превзойти всех и вся в своей жажде самоутверждения. Но это означает, что Ларец Вечных Зим навсегда останется в Асгарде?

– Даже страшно представить, какие высоты можно покорить с таким артефактом, – царевич продолжал говорить, словно никого не слыша, а его глаза, минуту назад затуманенные, теперь опять горели огнём. – Это уже не просто великая власть, она может стать безграничной!

– Вижу, мысли о магическом кристалле и тебе не дают покоя, асгардец, – Рахга внимательно посмотрела на молодого мага, мысли которого витали где-то далеко за пределами этой пещеры. – Ты не забыл, что совсем недавно мечтал попасть в Утгард, чтобы повидать своего холодного и чёрствого отца?

Локи вздрогнул и перевёл на Рахгу слегка отсутствующий взгляд сияющих глаз, в глубине которых медленно гасли красные влажные отблески, но уже в следующий момент лицо его снова замкнулось.

– Я ничего не забыл, – нарочито грубо произнёс он, пытаясь скрыть собственное смущение и эмоции под холодной, высокомерной маской. – Ты ведь не просто так развлекала меня своими байками? Ты сказала, что твоя прабабка была единственной оставшейся в живых посвящённой. Я надеюсь, она не унесла в могилу секреты Унгюр Гюдир?

– Нет, – понимающе усмехнулась Рахга, – когда пришло время умирать старой Бестле, свой уникальный дар и знания, полученные от пришельцев, она передала мне, своей внучке, поскольку мать моя умерла при родах, а других женщин в нашем роду не было. Мне же она завещала и своё главное сокровище – ключ от портала Унгюр Гюдир.

– Ключ у тебя?! Так где же он? Где? – взволнованно воскликнул Локи, резко делая шаг в сторону старой йотунки, буквально нависая над ней и глядя в глаза пронзительно и тревожно.

– Ишь ты, какой прыткий, – беззлобно огрызнулась старуха, – сначала пообещай, что возьмёшь с собой Ангрбоду в попутчицы, а потом уж и о ключе поговорим.

– Думал, тебе так просто удастся от меня отвязаться? – ласково пропела колдунья со своего места и, расправив плечи, с вызовом уставилась на мага, но встретившись с ним глазами, тут же пожалела, что не запаслась амулетами от сглаза и порчи.

– А ты уверена, что не рискуешь, задавая подобные вопросы? – прошипел Локи, и воздух вокруг него начал потрескивать от холода.

Царевич недобро прищурился. Больше всего ему хотелось в этот момент схватить подругу за горло и немного придушить.

– Поживём – увидим, доживём – узнаем, – бесстрашно отозвалась Ангрбода, в упор разглядывая разозлённого принца.

Изумрудный и радужный взгляды скрестились, точно остро заточенные клинки.

– Ох, за что мне такое наказание на старости лет, – беззлобно проворчала старя Рахга, слушая эту перепалку. – Вы можете спорить до посинения, это ничего не изменит: в Утгард пойдёте вы вместе или же не пойдет никто, на этом – всё.

Локи раздражённо выдохнул и поджал губы, повернувшись лицом к матери Рода. Пламя очага плясало в его глазах, придавая взгляду слегка безумный, завораживающий блеск. Взяв себя в руки, Лафейсон склонил голову и произнёс как можно более спокойным голосом, хотя в груди у него бешено клокотало, подступая к горлу.

– Прошу прощения за мою несдержанность, – и, повернувшись к Ангрбоде, добавил голосом, полным нежнейшего яда, предназначавшегося исключительно ей. – Смотри, чтобы тебе не пришлось горько сожалеть о своем решении.

– Чихала я на твои угрозы купно и розно, – дерзко и с вызовом ответила колдунья.

Переставшая обращать внимание на ссорящуюся парочку, Рахга тем временем тяжело поднялась и, пройдя вглубь пещеры, сняла что-то с одной из стен и подозвала к себе царевича.

– Подойди, твоё заносчивое Высочество.

– С преогромным удовольствием, – в тон сейдконе оскалился Локи, не спеша, словно бы нехотя подходя к старой женщине и принимая из её рук неприметный с виду кинжал.

Несмотря на кажущуюся простоту и старину, было видно, что клинок изготовлен из прочного металла, похожего на серебро, однако не потускневшего от времени. Большой любитель и ценитель подобного оружия, маг с интересом вертел в руках странный кинжал. Отливавшее голубизной, гладко отшлифованное лезвие было сплошь покрыто неизвестными ему рунами. В нижней части, у самой витиевато изогнутой рукояти, украшенной большим изумрудом, виднелось странное клеймо – существо с львиным телом и человеческой головой застыло, словно приготовившись к прыжку. Клинок был прекрасен, но что-то в нём было не так. Кинжалы, которыми пользовался Локи, были очень прочными и одновременно гибкими. Этот же упорно не хотел сгибаться, хотя и был невероятно твёрд. Такие не делают для боя.

– Это и есть ключ от портала, – пояснила Рахга в ответ на вопросительный взгляд холодных зелёных глаз. – Теперь только осталось добраться до пирамиды Унгюр Гюдир.

– И как же мы это сделаем? Поедем на ваших серых зубастых скакунах? – едко поинтересовался Локи.

– А хоть бы и так, – ничуть не смутившись, ответила сейдкона. – Собирайтесь, вы оба, времени у нас в обрез. Ангра, призови Снежных Охотников. Да попроси Стерегущего в Ночи привести для меня волка поспокойнее.

– Ты тоже поедешь с нами? – с сомнением рассматривая Мать Медведицу, поинтересовался принц.

– Конечно, поеду. Кто же вас проведёт в пирамиду? Кто откроет портал?

– А как же ваша тризна? И этот, как его... День грёбаного эля?

– Погребального, – терпеливо поправила Рахга. – За это не беспокойся. У ледяных великанов свои отношения со временем. Месяц в Утгарде – это день в Железном лесу. Так что обернётесь быстро, если конечно, не останетесь там навечно.

При этих словах Локи презрительно усмехнулся. Ангрбода, почувствовав, что царевич просто излучает волны раздражения, грозящие с минуты на минуту перерасти в нечто более материальное, постаралась перевести разговор в другое русло.

– Сколько времени займет путь к порталу?

– Несколько часов, но это если поторопимся.

Царевич только молча закатил глаза, представив себе многочасовую скачку по заснеженному лесу на спине огромного волка.

Фенрир, предчувствуя грядущее приключение, в нетерпении дёргал ушами, прислушиваясь к разговору и время от времени бросая тоскливые взгляды в сторону безучастно лежащей мантикоры. За прошедшие сутки Уна так ни разу и не подпустила его к себе, оскаливаясь и рыча каждый раз, когда он пытался подойти, чтобы попытаться хотя бы помириться. Молчала она и сейчас в ответ на его ментальный призыв. Чёрный хищник чувствовал – с подругой происходит что-то неладное. Только не мог понять, что именно.

Ангрбода, уже давно приметившая непривычное поведение фамильяров, наклонилась к Рахге и тихо спросила:

– Ты заметила, что Фенрир и Уна ведут себя не так, как всегда?

– Странно все это, – мать Рода задумчиво покачала головой, – со вчерашнего вечера за ними наблюдаю. Сдаётся мне, весной у вас пополнение ожидается.

– Какое пополнение? – не поняла колдунья.

– Ну, какое-какое... Самое что ни на есть замечательное! – бодро ответила сейдкона. – Котята будут у нашей красавицы. Или… – тут она с сомнением посмотрела на ничего не подозревающего Фенрира и почесала голову, – …или щенки.

– Что?! – во весь голос завопила хозяйка Уны. – Хочешь сказать, что это лохматое чудовище, этот варг-переросток обрюхатил мою Уну?! Да как ты посмел, мерзавец!

В мгновение ока превратившись в разъяренную фурию, Ангрбода бросилась было к волку, но в последний момент Рахга твердой рукой удержала её на месте. От испуга Фенрира чуть не подкинуло с пола. Вскочив на лапы, волк чёрной тенью метнулся за спину Локи, подгоняемый предчувствием очередной неприятности. Принц недоумённо переводил взгляд с разозлённого лица Госпожи Волчьего клана на Рагху, а потом посмотрел на своего фамильяра, опасливо выглядывающего из-за его спины, и запрокинув голову, весело и безудержно расхохотался:

– Ай да Фенрир! Ай да молодец! Герой-любовник! Времени даром не терял!

– Ничего смешного не вижу, – в отчаянии всплеснула руками Ангрбода, чуть не плача, – они ведь такие разные! Что же теперь будет?

– Не волнуйся, девонька, – тёплый голос старой женщины звучал успокаивающе, – всё у них будет хорошо. В нашем волшебном лесу и не такие пары видали. Из Фенрира выйдет прекрасный отец. У волков, ведь, знаешь как – уж если полюбил, то на всю жизнь. Если для людей фраза «только смерть разлучит нас» всего лишь жалкий обман, то для волка это непреложный закон. Посмотри на него, какими глазами смотрит он на свою возлюбленную.

До Фенрира постепенно стало доходить, о чем говорила Рахга. Он станет отцом?! У них с Уной будут щенки?! У него снова появится настоящая семья?! От осознания этого неимоверного факта юный варг внезапно подскочил, завертелся на месте, тявкая и визжа, как щенок, пытаясь от восторга поймать свой собственный хвост. А затем вдруг упал на спину, неистово дёргая в воздухе всеми четырьмя лапами в приступе маниакального возбуждения. В общем, повёл себя так, будто начисто лишился рассудка.

– Да, – философски изрёк Локи, наблюдая за безумным поведением фамильяра – это любовь.

Странное и невероятное зрелище захватило всех без исключения. Уна, которая до тех пор лежала, уткнувшись мордой в вытянутые передние лапы, удивлённо подняла голову. Её буквально загипнотизировало зрелище ритуальных танцев своего приятеля. В конце концов, Фенрир в порыве безудержного счастья чуть ли не прыжками, как прыгают горные козлы, подскочил к крылатой кошке, с благоговением припал мордой к её лапам и замер. Любимая рядом, и этого было достаточно для счастья.

Произошедшая с волком метаморфоза вызвала у мантикоры сначала настороженность, которая затем сменилась сперва удивлением, потом растерянностью, но, в конце концов, она прикрыла свои разноцветные глаза и, издав одобрительный хрюк, благодарно лизнула избранника в чёрный влажный нос. Мир был восстановлен.

– Ну что же, – удовлетворённо констатировала Рахга, – с вашими четвероногими спутниками всё ясно, они оба, кажется, обрели душевное равновесие. Теперь и нам пора в путь собираться.

Фенрир тут же поднял голову и с готовностью уставился на хозяина, преисполненный решимости сопровождать его, куда только понесёт полёт фантазии.

– Спокойно, – Локи вскинул руку в предупреждающем жесте. – Ты никуда с нами не идёшь. Останешься здесь и будешь заботиться об Уне.

Он медленно присел перед пушистым другом, не сдвинувшимся с места ни на миллиметр, и ласково положил ему руку на голову.

«Если таков твой приказ, я сделаю, как ты хочешь», – прозвучал в голове принца ментальный голос фамильяра.

Но, несмотря на покорный тон, глаза варга смотрели на хозяина с осуждением.

– Мы с тобой едины, – едва слышно прошептал царевич, прижавшись к широкому, покрытому жёсткой чёрной шерстью лбу.

А затем резко встал и направился к выходу из пещеры. Оставшийся за ним лёгкий, едва уловимый, щекочущий ноздри запах заставил сердце волка судорожно забиться в груди, вызвав в нём жгучее желание броситься вслед, укрыть собой и никуда не отпускать.

Ангрбода, нагнувшись, ласково погладила по бархатной голове свою любимицу и, погрозив пальцем Фенриру, вместе с Рахгой направилась вслед за Локи.

Три огромных волка откликнулись на призыв Хозяйки, и вскоре трое наездников скрылись в наступающих ранних зимних сумерках.

Локи потерял счёт времени, пока серые хищники несли их на своих спинах сквозь дебри Железного Леса. И когда, наконец, впереди забрезжили долгожданные горы, он успел дойти до того состояния, когда только и мечтал о том, чтобы спуститься на землю. У кромки леса Снежные Охотники резко затормозили, здесь заканчивалась их территория. Ангрбода спрыгнула со Стерегущего в Ночи и помогла спуститься Рахге. Царевич же совсем не элегантно сполз со спины волка, носившего звучное имя Растаптывающий Рассвет, и облегчённо вздохнул, разминая затекшие конечности и оглядываясь вокруг. Лес был совершенно недвижим, окутанный тёмный ночной вуалью. Мороз усилился, буквально остановив движение жизни вокруг. Лишь холодный безжизненный свет йотунхеймских лун серебрился в кристаллах льда, снежными шапками покрывавших верхушки древних елей. Прямо за деревьями начиналась равнина, окружённая заледеневшими неприступными скалами. Посреди заснеженного поля высилась одинокая гора правильной пирамидальной формы, поросшая редким кустарником. Вокруг виднелись холмы поменьше

– Это и есть заброшенное поселение Унгюр Гюдир, – дрогнувшим голосом произнесла Рахга, указывая рукой на видневшиеся за лесом холмы.

В ответ Локи только недоверчиво хмыкнул.

– Сейчас здесь всё покрыто слоями снега и льда, который не тает даже коротким летом, поэтому трудно угадать за этими сугробами развалины некогда прекрасного города, – грустно пояснила мать Рода, повернувшись к принцу. – Дальше мы пойдем сами, здесь недалеко.

Ангрбода отпустила волков, наказав им вернуться по первому зову, когда они вновь понадобятся, и серые тени неслышно скрылись за деревьями. Путешественники медленно, один за другим тронулись по твёрдому насту, присыпанному рыхлым снегом, к своей цели. Мать Рода Медведей шла первой, за ней Ангрбода, и замыкал маленький отряд царевич, настороженно оглядывающийся вокруг. Что-то странное не давало ему покоя, какое-то ощущение неизвестной опасности, скрывавшейся за этими вековыми деревьями.

* * *

С плоской вершины горы, бывшей когда-то храмом великанов, окружающая равнина, залитая мертвенным светом трёх лун, просматривалась, как на ладони.

Он помнил эту долину зелёной, залитой ярким солнечным светом. Временами ему начинало казаться, как пространство вокруг начинало дребезжать, искажаясь и истончаясь, словно сказочное марево, сквозь которое проступали очертания незнакомых мест. Сочная трава ласкала его мощные лапы. Тихо шептала яркая листва, звенели трели цикад, убаюкивая будущего стража. Он был счастлив там и лишь изредка бросал свой взгляд на высокие стены пирамиды, за которыми обитали его хозяева.

Он помнил, как долина погрузилась в хаос, помнил грохот рушившихся стен, пятна крови и крики ужаса разбегавшихся в разные стороны лесных жителей, когда пришедшие после ухода великанов ледяные монстры в безумии своём уничтожали всё, что попадалось на их пути. С тех пор прошли века. Веселая долина и прекрасный город заросли деревьями, среди которых забытый всеми одинокий страж бродил в отчаянии, не в силах покинуть место, покой которого призван был охранять. А потом пришёл лютый мороз, сковавший всё льдом и укрыв снежным покрывалом. С тех пор ни одна живая душа не появлялась в этих краях. Он был единственным и безраздельным хозяином здешних мест. Его бешеный рык распугивал всё живое, когти оставляли на вековых деревьях страшные метки, завидев которые вся живность в панике разбегалась в разные стороны.

В нем бушевали бури эмоций, которые никто не в силах был обуздать. Все то, что его создатели пронесли сквозь всю свою эволюцию. Злость, ненависть, любовь, доброта и конечно одиночество. Бедное существо не могло понять в общем сумбуре всего с ним происходящего, хотя бы толику чего-то отдельного, но одиночество было тем единственным чувством, которое он ощущало в полной мере. Века безумного одиночества тянулись непрерывной чередой. Тысячи дней и ночей сливались в одно непрерывное время. Каждую ночь он покидал своё логово, заступая на вечную стражу, обходя дозором свои владения, бессильным рёвом сотрясая застывший лес.

Острый глаз чудовища сразу заметил три маленькие фигурки, цепочкой продвигающиеся по снежному насту к пирамиде. Тяжёлые крылья расправились, подняв клубами снежную пыль, громовой рёв огласил заснувшую долину, и древнее чудище стрелой бросилось вниз на непрошеных гостей.

* * *

Уже почти у самого подножия храма троица путешественников внезапно застыла в немом ужасе, когда земля содрогнулась под их ногами, и громадная чёрная тень затмила сияющие луны. Мелькнули оскаленные клыки, блеснули жёлтые огни яростного взгляда. Мутная дымка поднялась под скрипнувшими о ледяной наст когтистыми лапами ужасной твари с телом льва, крыльями орла и искажённым ненавистью человеческим ликом, казавшимся сейчас странным и даже уродливым. Длинный и гибкий, как плеть, бычий хвост яростно хлестал по земле, поднимая снежную пыль. Ещё секунда – и чудовищное создание бросилось бы на путешественников, сметая их со своего пути. Но в это мгновение шедшая впереди Рахга выхватила из-за пазухи клинок Унгюр Гюдир, молнией сверкнувший в лунном луче и отразившийся в жёлтых глазах чудовища. Древний монстр замер, медленно опуская уже занесённую для удара лапу.

– Кто вы такие и что понадобилось вам в долине Детей Звёзд? – эхо приумножило громоподобный голос чудовища, вызвав тем самым снежную лавину высоко в горах.

– Посмотри на меня и послушай, страж, – бесстрашно начала сейдкона, не отрывая взгляда от пылающих глаз волшебной твари. – Слыхала я, как ветра шептались о некоронованном короле этих мест, что охраняет сокровищницу Унгюр Гюдир, могучем и бесстрашном духе, веками смотрящем туда, откуда явились на нашу землю бессмертные боги. Слушай же, страж, заклятью внимай. Запах крови предков моих и верность тем, чьи кости покоятся здесь, позвали меня сюда. Вечные Норны сплели воедино нити наших судеб, скрепив союз наш крепче стали. Вспомни всё, древний страж, и помоги отомстить тем, кто разрушил город богов, помоги вернуть им всю ту боль, тот гнев, что тысячи дней и ночей живёт в наших сердцах, отомстить тем, кто разрушил и твою, и нашу жизнь.

Чудовище внимало страстной речи колдуньи, чуть наклонив голову к плечу. Взгляд его становился все заинтересованнее, яростное пламя медленно угасало в огромных раскосых глазах.

– Как твое имя? – голос его был глубоким и рокочущим, напоминающим отдалённые раскаты грома.

– Меня зовут Рахга, я внучка Бестлы – одной из Девяти Посвящённых, последней хранительницы ключа от магических врат.

– Я помню тебя, Рахга, внучка Бестлы. А вот кто твои спутники?

– Со мною Мать Волков, Хозяйка Железного леса, и Избранный – тот, кто станет стрелой отмщения для наших общих врагов, из-за которых боги покинули Йотунхейм.

– О Хозяйке Железного леса я слыхал. Рататоск-белка,* что вечно снует туда-сюда по Иггдрасилю, приносила вести на своем хвосте. А вот Избранный – неужто тот бастард-полукровка, что прячется за спинами женщин? – в голосе монстра послышалась явная насмешка.

Оскорблённый до глубины души Локи, забыв об грозящей им опасности, рванулся вперёд. Лицо его стало стремительно синеть, на лбу проступили узоры, напоминающие роспись льда по замёрзшему стеклу. Испуганная Ангрбода едва успела перехватить его за полу камзола.

– Успокойся, Локи, пожалуйста, – яростным шёпотом осадила его колдунья. – Возьми себя в руки. Он же провоцирует тебя.

– Чего с ним говорить? – едва сдерживаясь, шипел разъярённый принц. – Пара заклинаний – и от него останется только воспоминание!

– Это же сфинкс – всеведущий и всезнающий, – зашептала йотунка, – существо не магическое. Чудовищное, но абсолютно нечувствительное к магии. А учитывая его размеры и силу – и к обычному оружию тоже. В нашем народе о нём ходят легенды. Говорят, пришельцы поставили его охранять свои сокровища, чтобы никто, даже самый сильный маг не смог открыть к ним путь.

– Пусть так, к магии он нечувствителен, но вот если я магией обрушу кусок скалы ему на голову – думаю, мало не покажется, – в глазах Локи мелькнул безумный огонек.

– Нет смысла шептаться: я слышу за много лиг, как снежинка падает на землю, – пророкотал сфинкс и добавил угрожающе. – Если хочешь, Избранный, можем проверить, что быстрее – твои слова или мои когти!

Локи презрительно хмыкнул, но взгляд, который он бросил на монстра, выдал его опасения, смешанные с долей страха: а что как это крылатое чудовище и впрямь окажется быстрее. Откровенно говоря, Ангрбода тоже была уверена, что так и будет, поэтому поспешила вмешаться:

– Мы всего лишь хотим пройти через врата в Утгард.

– Всего лишь! В Утгард?! – лицо сфинкса нахмурилось, глаза снова полыхнули яростным огнем. – В самое логово врага, разрушившего город богов?

– Звёзды мне свидетели, – быстро продолжила Хозяйка Ярнвида, – наш путь туда лежит с одной целью: отомстить Лафею. Поверь мне, великий страж, Избранный – это тот, кто станет отравой и расплатой потомку Бельторна, повинному в тех бедах, что обрушились на нашу землю.

– Вот как? Значит, ваша цель – месть… – сфинкс резко встал и низко склонил свою огромную голову, обдав всех троих горячим и влажным дыханием. – Ну что же, я пропущу вас. Но с одним условием.

Чудовищное создание снова уселось и не спеша поднесло к лицу огромную лапу. Выдвинув острые когти, каждый с приличного размера кинжал, монстр полюбовался ими, аккуратно облизнул длинным розовым языком и снова обратил свой взор на непрошеных гостей.

– Сможете ответить правильно на мой вопрос – и путь открыт. В противном случае просто отправитесь вечно славить Мать Вьюгу в её Ночь. Говоря проще: станете моим обедом. А то горные козы да бараны мне порядком поднадоели.

– Но разве сфинксы едят живых людей? – не унимался Локи.

– Едят! – теряя терпение, рявкнул монстр. – Живых, еще разговаривающих, особенно – много разговаривающих!

– Это и есть твой гениальный план – погибнуть всем вместе? – язвительно прошептал Локи, наклоняясь к самому уху старой Рахги, которая, несмотря на обстоятельства, не потеряла самообладания. – Нам поклониться или принять позу покорности?

– Прекрати паясничать, – одёрнула принца Ангрбода, – лучше сосредоточься. Ты же у нас самый умный, книгочей!

– Вообще-то я представлял себе более достойную смерть, нежели стать обедом инопланетного монстра, – продолжал язвить царевич. – И знаете что? Я не хочу умирать. Я молод, умён и у меня очень много планов...

– Тогда заткнись и слушай, – не выдержав, рявкнула йотунка. – Ещё раз заикнешься, и я сама тебя прикончу.

Локи фыркнул и нахмурился, сразу став похожим на обиженного ребёнка. Демонстративно сложив руки поперёк груди, он принял позу оскорблённого достоинства, не переставая в душе поносить себя за богатый талант влипать в собственноручно сотворённые неприятности.

– Ну что? Готовы? – усмехнулся сфинкс и задумался на секунду. – Говорите, ваш Избранный станет стрелой отмщения? – увенчанная пышной гривой голова заинтересованно повернулась к принцу. – Тогда вот вам моя загадка. Какая стрела летит вечно?

Йотунки недоумённо переглянулись и с надеждой обратили свои взоры на Локи, который, в свою очередь, с вызовом смотрел на зверя, отчаянно желая оказаться как можно дальше от этого гиблого места. Хорошо известно, что, когда человек лицом к лицу сталкивается со смертью, чувства его моментально обостряются до чрезвычайности. Мысли понеслись в голове с бешеной скоростью, опережая друг друга. Было ясно, что вопрос с подвохом. Направленный полет стрелы всегда конечен. Он останавливается при попадании в цель. Царевич задумался. Если он сам – стрела, то какой цели хочет достигнуть? Чего жаждет в жизни более всего? Абсолютной власти. Абсолютной мудрости. И абсолютного знания. Всё то, ради чего он готов пойти на любые жертвы. Вся его жизнь построена на этом расчёте. Но что стоит за достижением желаемого? Что случится, если стрела попадет в цель? Ничего. То, ради чего он живет, перестанет существовать. Всё то, что он делает, потеряет свой главный смысл. Да и хочет ли он на самом деле достичь поставленной цели? С одной стороны, безусловно, да. Но с другой – чем недостижимее поставленная цель, тем она желаннее. Тем лучше, тем осмысленнее его жизнь в присутствии постоянно отодвигающейся в неизвестное будущее жизненной цели. Так какая же стрела летит вечно?

– Ваше время истекло, – грозно проговорил сфинкс, поднимаясь и расправляя блеснувшие стальным оперением крылья. – Я вижу, вы не знаете ответа.

– Постой, – воскликнул Локи, озарённый внезапной догадкой. – Стрела, попавшая в цель, летит вечно!

– Поясни, – попросил страж, приняв весьма заинтересованный вид.

– Само это утверждение звучит весьма парадоксально, – начал принц, ловя на себе посветлевшие взгляды спутниц. – Полёт стрелы останавливается при попадании в цель, но само движение приобретает при этом характер вечности. Достижение цели ставит точку в стремлении к ней. За этим нет ничего, и это ничто оборачивается смертью. Вечностью обладает лишь бывшее движение, лишь одно оно составляет неоспоримый и не подлежащий сомнению факт. Стрела должна лететь вечно при постоянном сдвиге цели в будущее, тогда она никогда не попадёт в цель.

– Ну что же, ответ правильный. Сознаюсь, я недооценил тебя, Избранный, – в голосе сфинкса послышалось удивление и невольное уважение. – Ты познал своё несовершенство. Но тот, кто умножает познания, умножает и свою скорбь. Я исполню своё обещание и пропущу вас к порталу, чтобы ты исполнил назначенное тебе. Но прежде ты должен решить для себя, как далеко ты можешь зайти в своём стремлении к мести?

Вопрос повис в пустоте. Локи сжал губы и молчал. Он всегда не любил прямых вопросов, требующих таких же прямых ответов. Для этого приходилось заглядывать в тёмные углы разума. А там могли водиться чудовища пострашнее сфинкса.

– Путь возмездия – это тяжёлый, тёмный и опасный путь. Раз ступив, с него уже не свернуть, – нарушил тишину страж.

– А чего ради мне с него сворачивать? – с вызовом отозвался, наконец, царевич. Мышцы лица его резко напряглись, а взгляд замер на вдруг погрустневшем лице сфинкса.

– Потому что до тех пор, пока ты живёшь прошлым, ты не найдешь своё будущее. Ты еще молод, но ненависть и одиночество заставили тебя повзрослеть раньше времени. Ты невероятно умён и силён, Избранный, но вот в душевных делах – слаб и беспомощен, и не видишь, что тобой движет нечто большее, чем ненависть, обида и злость, которых полно в тебе. Рано или поздно волна какого-нибудь из этих чувств накроет тебя.

– Еще один мозгоправ на мою голову, – недовольно проворчал Локи себе под нос. – И что же из перечисленного останется со мной навсегда? – с вызовом поинтересовался он.

– Останется лишь то, чему ты позволишь остаться, – сфинкс встал на все четыре лапы и посторонился, открывая дорогу. – Прощайте, Рахга, внучка Бестлы, и ты, Хозяйка Железного леса. Прощай и ты, Избранный полукровка. Моя роль в твоей истории закончена. Помни: только то, чему ты позволишь.

Все трое медленно двинулись мимо возвышающегося над ними древнего стража пирамиды, выглядевшего теперь уже не чудовищно, но величественно и грациозно. Когда Ангрбода поравнялась с ним, он внезапно низко нагнул голову и прошептал так, чтобы было слышно только ей:

– А для тебя у меня есть совет, Мать волков. Если очень стараешься удержать кого-то, это не заставит его полюбить тебя. Любовь – это надежда. Она питает наши мечты. И если ты любишь – просто наслаждайся этим.

И с этими словами сфинкс раскрыл могучие крылья и вознёсся ввысь, через секунду пропав из виду, растворившись в тишине сонного леса.

Примечания автора:

* Рататоск (др.-сканд. ratat;skr – «зуб-бурав» или «сверлящий зуб») – в скандинавской мифологии белка-«грызозуб», посредник, связующее звено между «верхом» и «низом». Бегает по мировому дереву как посланец между змеем Нидхёгг и ётуном Хрёсвельг, который в обличье орла сидит на верхушке дерева. В некоторых интерпретациях белка также грызёт мировое древо, в котором живёт, являясь, таким образом, ещё одним символом перерождения и постоянной изменчивости сущего. Упомянут как в Старшей (Песенной) Эдде, так и в Младшей