Сын рассвета (Альтраум V)

Глава 1

Серые воды Беловодья сегодня выглядели особенно морщинистыми и недовольными: легкий, но настырный ветерок заставлял их щетиниться мириадами складок и сердито гудеть под его наскоками. Я сидел на мостках и точил ножик о камешек. Это был тот самый ножик, который вручил мне в первый день в Альтрауме незабвенный ежинский сержант. Отрезать данным орудием даже корку зачерствевшего хлеба было затруднительно, зато я к нему привык и считал чем-то вроде личного амулета. К тому же если его как следует заточить, то день-другой он вполне лихо резал, например, сыр, а то и колбасу, правда, его темное лезвие, сделанное не то из металла, не то из камня, быстро зазубривалось и тупилось само по себе.

— Что, мух истребляешь? — спросила Ева, усаживаясь рядом.

— Почему мух? — спросил я. - Почему истребляю?

— Потому, что они от твоего вида дохнут. Что с тобой вообще случилось, Нимис? Я, конечно, понимаю, что жизнь — штука нелегкая, но последнее время ты болтаешься уж с совсем заунывной рожей. Конечно, твоя рожа — это твое дело, но ты соберись все-таки.

— Неужели она настолько заунывная?

— Да от одного твоего присутствия, небось, все молоко в округе киснет.

— А что, Евик, — спросил Акимыч, заглядывая в свою кружку с кофе, — у тебя молоко есть?

— Нет у меня молока! У меня есть живая образная речь! И самая безнадежная в мире аудитория! Нет, правда, Ним, что с тобой происходит?

Я пожал плечами.

— Да ничего не происходит, в этом-то, наверное, и проблема.

— Все нормально, — сказал Акимыч, плюхаясь задом на мостки так неожиданно, что я чуть было не порезался ножиком, — просто у Нима — тонкая душевная организация. У меня раньше девчонка с такой же была, как вожжа под хвост попадет — ей ничем не угодить было.

— Ну, извините, — сказал я, — если бы я мог, я бы разжился толстой душевной организацией, честное слово.

— Кстати, о толстой душевной организации, — сказала Ева, наклоняясь вперед и разглядывая долговязую фигуру, шатающуюся вдоль берега, — Гус! Гууус! Подойди сюда на минутку! Пожалуйста!

Мостки заскрипели и загуляли под тяжелыми шагами матроса.

- Нимис, достань этот клятый доспех. Боже, какой он тяжеленный, как ты только его таскаешь?

- Он в инвентаре и не весит ничего, квестовый же предмет.

- Да понятно... Гус, ну-ка, возьми эту кирасу в руки! А еще шлем и сапоги! Что ты сейчас чувствуешь?

— Спать охота, — зевнул Гус во всю пасть.

— Ну, я так и думала, но проверить было надо. Убирайте железяки обратно.

— Ты серьезно? — спросил я. - Каким образом Гус мог бы быть этим самым Каем Кардамоном…

— Каем Камероном.

— Да хоть Корвалолом! Гусу точно не триста лет и он никогда не был принцем Риверры.

— Он мог быть его потомком. А что? Сирота, найденыш, болтается у нас под рукой всю дорогу.... Для квестового сюжета — самое то. Нет, я понимаю, что глупо, но проверить все равно надо было - ну, а вдруг? Нимис, дорогой, ты когда-нибудь прекратишь издавать эти жуткие звуки или ты считаешь, что без них этот пейзаж будет смотреться слишком жизнерадостно?

Я вздохнул, убрал нож и бросил камешек в воду.

— Ты вчера травы насобирала?

— Немного, да и ничего особенного. В пределах поселения только всякий шлак растет, а за черту заходить не рискнула, место уж больно стремное.

— Найдется пять разных травок для меня? хочу Сулеймана ибн Дауда потренировать немножко — тут в траве ящериц полно, как раз его размерчик.

— Давай посмотрим. Вот моховинка, сухопутная водоросль, гречавки лысой я вообще целый стог набрала, она в зелье маны идет, недуванчика я тебе не дам, его мало и он ценный... а вот злой мяты можно и брусничного листа досыплю. Только вызывай свою жабу подальше, мне ее морда последнее время доверия не внушает, зубы эти еще…

— Нормальные зубы, — буркнул я, принимая горсть травы, — кривые и красивые.

***

Зеленые, прыткие тощие ящерки вызвали у Сулеймана ибн Дауда смутный охотничий интерес, и он не без энтузиазма занялся их истреблением. Есть добычу фамильяр по-прежнему отказывался, но, может, ему и вовсе питаться не надо, волшебное все же существо. Я брел по лягушачьим следкам по берегу и изо всех сил старался взять себя в руки. Ева права, нельзя так расклеиваться. И вот эта грусть, сидящая в уголке глаз, эта теплая подушка отчаяния в мозгу, это ощущение, что мир вокруг - бессмысленный и нарисованный… зачем это все? Я читал, что японцы считают печаль самым лучшим, самым прекрасным чувством, которое может испытывать человек. Типа она помогает проникнуть в душу вещей и все такое. Но лично меня печаль превращает в кучу бесполезного унылого навоза. И кому от этого лучше? Да никому!

- Завязывай, дружище, — сказал я сам себе. - Подобное притягивает подобное, и кто знает какая гадость уже готова слететься на твою трагическую харю. Ну, не любят тебя компьютерные лисицы, подумаешь... Ева и тут права, все это хмарь, мираж и фикция и не имеет ровным счетом никакого смысла!

— Никакого смысла, — пробормотал я уже вслух и застыл как вкопанный.

За размышлениями о своей ненужности и несчастности я убрел куда-то вглубь берега и сейчас стоял на холме, глядя на разворачивающуюся в небольшой ложбинке фантасмагорическую сцену.

В центре ложбинки возвышалось несколько вкопанных в землю серых столбов-камней. А вокруг этих камней выплясывало нечто. Существо с непомерно вытянутой, как у жирафа, шеей — но не веселой и пятнистой, а голой, багровой и морщинистой. Шею венчала голова с птичьим клювом и целой россыпью черных блестящих глаз по кругу, глаз, частично скрываемых мясистым красным гребнем, свисающим с макушки. Одето существо было то ли в ворох разноцветного тряпья, то ли в палатку из ярких перьев, а из-под драного края палатки торчали три длинные мосластые ноги. Причем две из них были явно птичьими, а одна - человеческая, босая и непристойно розовая. Притоптывая всеми тремя кошмарными конечностями по очереди, существо кружилось между камнями, расставив не то крылья, не то руки, и хриплым голосом распевало: «Куку-руку-ку - кто повиснет на суку? Кики-рики-ки - выпростав кишки?».

— Я бы на твоем месте, — сказал голос у меня за спиной, — немедленно отозвал бы свою лягушку, пока Трехногий Ворон не заметил ее и ее хозяина. У него, знаешь ли, есть неприятная привычка долго вываривать своих жертв в котле, а потом развешивать их кости между камней, чтобы все это красиво гудело на ветру.

Я отозвал Сулеймана ибн Дауда и почувствовал, как меня тянут сзади за рубаху. Стараясь двигаться как можно тише и не шуршать травой, я послушно перевалил спиной вперед за склон холма.

— Беги к морю, — шепнули-дунули мне в ухо, развернули и подтолкнули в нужном направлении.

Море оказалось не так уж и далеко, я даже запыхаться не успел. Плюхнулся на покрытый солью камень, оглянулся.

— Трехногий Ворон даже мне не по зубам, — сказала мадам Белогрудка, перекидывая роскошную рыжую косу вперед на высокую грудь. - Жуткая тварь. Изнывает от бессмысленности своего существования и уже практически сошел с ума. Сейчас он еще спокойный, но когда ветер усиливается, у него последние мозги из пустой башки выдувает. Не самое приятное соседство, признаться.

— А вам он не опасен?

— Он нас увидеть не может. Застрял между тем миром и этим, бродит в тумане, пытается унюхать живую кровь. Иногда твои сородичи собираются и устраивают на него охоту, но для таких, как он, смерть ничего не значит.

— Босс локации, — кивнул я, — возрождающийся.

— Я видела твою встречу с моей внучкой, — сказала Белогрудка, теребя кончик косы. - За девочкой сейчас приходится присматривать, ты дурно на нее повлиял.

Я рассмеялся, уж не знаю почему.

— Не вини ее, — сказала Белогрудка, — она — это она, а ты это ты, только и всего.

— А, ну тогда понятно! Что же мне сразу никто об этом не сказал!

— Вы, попрыгунчики, лишены судьбы. Точнее, вы вольны следовать за ней или равнодушно от нее отворачиваться. Поэтому вам незнакомо чувство, когда ваша душа вступает в спор с вашими мясом и костями.

— Я бы не торопился с такими выводами, — сказал я, — у нас они тоже спорить умеют, да так, что мало никому не покажется. Но вы не беспокойтесь, я не собираюсь красть вашу внучку или делать с ней что-то плохое. Она сказала «нет», я понял. Я вообще понятливый.

— Что бы было, если бы ты ее увез, как ты думаешь? — спросила старая лиса.

— Счастливая совместная жизнь?

Белогрудка рассмеялась тем хрипловатым лающим смехом, который я уже знал.

— С каждым днем она бы теряла кусочек себя и в конце концов в твоих объятиях осталось бы подобие Трёхногого Ворона, может, чуть покрасивее. Когда такие, как мы, теряют свою судьбу, свою историю, в нас жизни остается на донышке, а здравомыслия - и того меньше. И сколько ни наполняй эту дырявую чашу собой — все утечет в никуда.

— А с Трехногим Вороном что случилось? — спросил я, испытав неожиданный приступ любопытства.

— Его историю недорассказали. Начали и бросили, оставили на потом или забыли навеки. Вот он и не знает, зачем он тут.

— Ясно, — сказал я, — квесты на него недокрутили. Ничего, в одном из будущих дополнений о нем наверняка вспомнят и приткнут к какому-нибудь делу.

Белогрудка смотрела вроде бы прямо мне в глаза, но, казалось, взгляд ее проходил сквозь меня. Я уже знал, что многие неписи так реагируют на попытки рассказать им, как устроен их мир. У того же Лукася глаза в такие моменты разъезжаются, а еще на него избирательная глухота нападает, и он как будто не слышит того, что не хочет. Впрочем, в жизни многие люди тоже так умеют.

— Вот, — сказал я, роясь в карманах, — я вчера не успел Сиводушке передать. Вам это не нужно, я знаю, вы — бессмертная, а ей пока лишним не будет.

Белогрудка держала на ладони чакал, любуясь его оранжевой сияющей спелостью.

— Где только достал ты этот персик бессмертия, мальчик? Знаешь ли ты истинную цену такому подарку?

— Не знаю, — сказал я, — моя подруга искала информацию, но ничего не нашла. Это квестовый предмет, без описания, на аукцион его не выставишь, игроки и большинство неписей о нем понятия не имеют, продать его будет крайне затруднительно. Так что не беспокойтесь, меня это не разорит.

Белогрудка подкинула чакал на ладони. Он взлетел, блеснув спелым боком, и исчез.

— Не волнуйся, — сказала старая лиса, увидев мой обескураженный взгляд, — он в надежном месте. Скоро у моей внучки будет праздник взрослой прически, и этот персик будет главным из врученных ей даров. Но ты уж не обессудь, я не скажу ей, кто принес этот дар. Незачем волновать девочку глупыми фантазиями и обременять лишней благодарностью.

— Ладно, — сказал я, — вам виднее.

— Ты хороший мальчик, — Белогрудка положила руку мне на плечо, — поэтому я скажу тебе: «не сейчас» — это не значит «никогда». Я понимаю, что это не слишком успокаивает молодое и пылкое сердце, но это лучше чем ничего, правда?

— Правда, — сказал я.

А что еще я мог сказать?

Ветер зашуршал осокой, взметнул мои волосы, кинул в лицо пригоршню пыли, так что я зажмурился. А когда открыл глаза, старой лисы уже не было. Небось отправилась готовиться к празднику взрослой прически. Как ни странно, но я почувствовал себя лучше. Как будто рану пластырем заклеили и вкололи дозу обезболивающего. То есть, ты знаешь, что тебе больно, но не очень это чувствуешь. Ничего, так жить можно.

***

— Где ты шляешься? — прошипела Ева, таща меня за рукав по мосткам.

— Меня что, долго не было?

- Долго, недолго, какая разница! Они, оказывается, в полдень отчаливают, а кто мы такие, чтобы нас об этом заранее предупреждать. Фиолетовые всех своих дождались, половина порталом смоталась, а кто остался на корабле — ждут только нас, белобрысая гнида уже разнылась, что мы их задерживаем. Черт, тоже хотелось бы по клановому камню портануться, чтобы их физиономий какое-то время не видеть, жаль только, что привязка у нас прямо в логове бастардов.

— Да уж, — сказал я, — из двух зол выбирай меньшее. Тем более, — вздохнул я, увидев стоящего на палубе руки в боки Базиля Дево, — мне еще мореплавание сейчас придется качать от рассвета до заката. Будут меня снова в акулью наживку превращать. Это вам хорошо — сидите в трюме, чаи гоняете.

***

Развлекать акул и прочих морских любителей свежего мяса мне, впрочем, пришлось недолго. Уже на следующий день путешествия Базиль произвел меня в старшие матросы, объяснив, что на полноценных вахтах навык будет качаться быстрее всего. Я был отдан в полную власть боцмана-непися, который взялся с неумолимой решительностью превращать мою жизнь в ад, наполненный трудом и беготней. Когда я не висел на мачте, то скатывая, то закатывая свою часть паруса, я снова драил палубу, качал ручки насосов, наматывал канаты и натирал стекла иллюминаторов. Только от доставки мешков с углем кочегарам меня избавили после того, как я рухнул с первым же мешком, сделав несколько шагов по палубе. В довершение ко всему боцман почему-то решил именовать меня Рыжей Крысой. Впрочем, для всех остальных членов команды прозвища у него были ничуть не лучше — Мордоворот, Беззубый, Драный хвост, Лапша... Конечно, было обидно елозить веревочной шваброй под насмешливыми взглядами фиолетовых, которые большей частью валялись в шезлонгах с коктейлями в руках, но в конце концов это не им, а мне требовался навык мореходства. Вечерами Гус подбадривал меня, рассказывая, как нам тут повезло с боцманом. Вот у них боцман был просто зверь, не расстававшийся с веревочной плеткой, и к концу рейса лишь редкий счастливчик мог похвастаться не слишком полосатой спиной.

— Врешь ведь! — говорил Акимыч, размешивая какао, — сбежали бы все от такого боцмана.

— А куда ты в море-то сбежишь? — рассудительно отвечал Гус.

— Ну, в первом бы порту рассчитались бы и сбежали.

— В порту не то, — Гус выпускал целую серию колечек из трубки. - В порту у кого девки,у кого выпивка, тут уж ни о чем не помнишь. А приходишь в себя — в карманах ветер гуляет, морда еще кем-то побита, ну, и идешь на следующий рейс наниматься. Хорошее время было!

— Морду тебе и здесь побить могут, — отвечал Лукась, — ты только попроси как следует.

— Не, это не то. Вот, помню, стояли мы как-то в Он-Феррине, это в Антии. Там как раз карнавал случился...

Услышать, что произошло в Он-Феррине или в любом другом из многих прекрасных мест мне не удавалось, так как в трюме обыкновенно появлялся боцман, вопрошающий, какого черта рыжая крыса валяется тут, когда рыжей крысе давно пора заступать на ночную вахту. А поспать рыжая крыса может на дне, куда боцман ее собственноручно отправит, если крыса сию секунду не поднимет свою тощую задницу и не отправится зажигать фонари и наводить порядок в гальюне. Хорошо хоть от питания галетами и солониной вместе с командой я был избавлен — Базиль выполнил свое обещание, и после одной из стоянок Еве сгрузили несколько мешков относительно съедобной провизии, так что бутерброды в инвентаре у меня не переводились.

Пятидесятый уровень мореходства я получил, болтаясь на веревке за бортом. Боцману пришло в голову, что перед прибытием в Глаувиц «Небесному Грому» необходимо подновить свое название, а то оно что-то пооблезло в житейских бурях. Вот я и висел с банкой краски и кистью, тратя больше краски на свою физиономию, чем на буквы . Следующая за кораблем стайка черных лоснящихся плавников, торчащих из воды неприятными треугольниками, не улучшала моих навыков в эквилибристике и каллиграфии, я-то помнил как эти твари умеют прыгать.

Мореходство — 50

Вы получаете способность «Навигация»

Вы получаете способность «Управление кораблями класса Мореплаватель»

Вы получаете способность «Каботажное плавание»

— Все, — сказал я и швырнул банкой с краской в ближайшую акулу, — хватит! Эй, вы, там, наверху! Вытаскивайте меня немедленно отсюда, я подаю в отставку!