Сын помещика - 9

Глава 1

14 октября 1859 года

У вас когда-нибудь были «приветы из прошлого»? А если это — не ваше прошлое? Вот я могу теперь с уверенностью заявить, что у меня такое случилось.

Письмо, врученное мне отцом, было от Николая Ильича Северина — учителя в закрывшейся ныне гимназии, из которой возвращался прошлый Роман до моего попадания в его тело. Николай Ильич обучал будущих аграриев севообороту и сельхоз культурам. А с прошлым Романом у него была договоренность, что тот ему напишет о результатах внедрения в дела поместья того, чему научился. Северину это нужно в рамках какой-то научной работы. Альтернатив у Николая Ильича на эту «должность» почти не было — большинство выпускников гимназии пошли по чиновничьей части. Это кстати одна из причин, почему гимназию закрыли, и Роман был из последнего выпуска. Собственного финансирования не хватало, а государству для пополнения бюрократического аппарата было достаточно выпускников и из иных учебных заведений, зато наблюдался острый дефицит в толковых земледельцах. Вот если бы все ученики гимназии пошли в агрономы или просто применяли полученные знания на практике — тогда бы империя поддержала заведение финансово.

Но это так, небольшое отступление в моих мыслях, когда я пытался разобраться, с чего вообще бывший учитель мне написал. Николай Ильич же в своем письме напоминает мне, что ждет моего отчета в рамках нашей договоренности. А также готов приехать и сам, если результаты у меня впечатляющие, или прибыть по весне в том случае, если мне удалось уговорить отца на переход к ведению хозяйства «по-новому».

Я вспомнил, как считал несколько месяцев назад, что смогу существенно поднять урожаи за счет знаний из тетрадок своего предшественника. И как забросил практически эту тему, переключившись на другие проекты. Из нововведений — только всякий инструмент на конной тяге приобрели. Ну еще коноплю второй раз посадили. Надо кстати узнать у Еремея — высохла она, и начали из нее ткань делать или нет?

Но письмо требовало ответа, и затягивать с этим я не стал. Честно написал, что изменением севооборота не занимался, однако готов принять Николая Ильича в нашем поместье по весне перед посадкой. Отец тоже одобрил этот визит. Все же сеять под руководством специалиста — не то же самое, что самому пытаться по тетрадке это делать. Тут же по месту надо смотреть — какие культуры подойдут, и в каком месте их лучше высадить. Дополнительно в письме попросил Северина написать — если он согласен, то каких семян нам следует прикупить к посеву.

— Тихон! — позвал я парня, когда отдал отцу готовое письмо.

— Здесь я, господин, — вышел он из столовой. А до того видать во владениях Марфы был. Следует правилу — подальше от начальства, поближе к кухне!

— Сбегай до батюшки Феофана, отнеси ему те тетради и чернила с карандашами, что мы по его списку купили. Да сообщи, чтобы искал телегу — колеса привезти.

Парень понятливо кивнул и исчез за дверью, ведущую на задний двор. Про список священника я не забыл. Вчера после разговора с Михайловым и отправился все покупать. Да к Фролу заскочил — кому как не этому местному «автомеханику» знать, где колеса для телег можно приобрести. Он же и пообещался их отгрузить, были у него в наличии запасные. Мне их только везти было не на чем, но тут я решил, что раз священник почти все вопросы по транспорту решил, то и с доставкой разберется. За колеса уже все оплачено, только забрать осталось. Как и за крепеж для осей да оглоблей.

И раз все заняты, пойду, порадую Михайло, что нашел ему временного учителя, и он отправляется «в командировку».

***

Порт Царицына

Петр Егорович нервничал. Вчера к вечеру прибыла инспекционная комиссия, расследовать причины фактически оставления им постовой службы. Очень оперативно, что лишь добавляло переживаний. В каком они будут составе, настроении, успел ли им кто уже что-то «шепнуть на ухо» или нет — важна каждая мелочь.

Состав у комиссии был внушительный — аж девять человек! Причем среди них присутствовал даже сам исполняющий обязанности управляющего морским министерством Николай Карлович Краббе! Выше него среди моряков только Великий князь Константин Николаевич. Скородубов поежился, когда увидел его, шагающего уверенной походкой по пирсу. Крепкого телосложения, с черной длинной бородой, выбритой по центру у подбородка — новая столичная мода — с целой россыпью наград на мундире. По слухам, после Крымской войны этот контр-адмирал благоволит лишь к судам с паровыми котлами и бронированием корпуса. Ни того, ни другого их «Тарантул» не имела. Шхуна была старой постройки, еще парусной. К тому же малого класса. Как бы это не сказалось в негативную сторону.

— Григорий Иммануилович, — начал раздавать приказы адмирал еще на подходе к кораблю, — проверьте состояние команды. Сергей Васильевич — осмотрите корабль. Дмитрий Николаевич — на вас проверка документации. Николай Александрович…

Когда Краббе разослал всю комиссию по кораблю, он обратил свой взор уже на самого Скородубова.

— Полагаю, именно вы — капитан этой шхуны?

— Точно так-с, господин контр-адмирал! — щелкнул каблуками Петр Егорович.

— Пройдемте в каюту. Расскажете мне, на каком основании вы самовольно оставили патрулирование Каспия, существенно ослабив наши силы в этом регионе.

Голос Николая Карловича был требовательным и не терпящим возражений. А уж тон — холодным и обвиняющим. Начало проверки уже не нравилось Скородубову. Похоже, успели контр-адмиралу шепнуть что-то нелестное про мужчину, или все же «виноват» тип вверенного ему судна? Как бы то ни было, а отчитываться надо. И Петр Егорович повел контр-адмирала в свою каюту, на ходу начав оправдываться.

***

Дом Михайловых

Борис Романович вернулся домой в прекрасном расположении духа. Дело, которое затеял Винокуров, было с одной стороны совершенно новым, что накладывало свои риски. Обычно никто за подобное не брался, ведь неизвестно — будет ли спрос, окупятся ли затраты и в какой срок. Но с другой — оно несло не только потенциальную финансовую, но и политическую прибыль. А это уже совсем иной разговор. Ради такого можно и несколько лет в убыток поработать. Уж кому, как не главе дворянского собрания, это понимать!

И его настроение не смог испортить даже факт нахождения Арины не с мужем, а у них дома.

— Папа, мы решили — развод! — с порога заявила она мужчине. — Это окончательно и бесповоротно!

— Хорошо, — спокойно кивнул Борис Романович, — только прошу, дочь, не спешите озвучивать это. Вы же не делились пока ни с кем такой новостью? — спросил он подозрительно.

— Нет, — смутилась Арина. — Мама просила тебя дождаться.

— И это правильно! — облегченно выдохнул мужчина. — Надо подготовить мнение в свете в правильном для нас ключе. В субботу я иду на именины дочери Николая Степановича. Ты пойдешь с нами, но представим тебя там в первую очередь, как мою дочь, а не Перову. Люди поймут намек и не удержатся от вопросов. А вот что им говорить, мы сейчас с вами и обсудим.

***

— Михайло, танцуй! — с порога заявил я, оказавшись на подворье плотника.

— Вы сурьезно, барин? — с удивлением и опаской спросил он меня.

— Научишься ты кареты чинить! — продолжил я, не обращая внимания на его вопрос.

— Правда чтоль? — уже более радостно отозвался мужик. — Меня в ученики возьмут?

— Нет, — покачал я головой, — мою карету будешь делать, но под руководством мастера. Да ему самому помогать. Полдня карету чинишь — полдня на него работаешь. Уж всяко нахватаешься премудростей, не дурной же?

— Как есть научусь! — тут же охотно закивал мужик и перекрестился, подтверждая свои слова.

— Вот и славно. Собирайся, скоро поедешь.

— Дык… — растерялся он, посмотрев на грабли, которые чинил. — А как же струмент?

— Ты же не один плотник в деревне? — не понял я его рвения к работе.

— Один, — удивил меня мужик. — В иных деревнях тоже есть, но сильно хуже меня. Потому Сергей Ляксаныч меня в Винокурово и определил — что я лучший.

— Ничего, — отмахнулся я. — У тебя вся зима впереди будет, чтобы его починить. На недельку уезжаешь, если лодырничать там не будешь.

— А как же беседка да мостки?

— Какие? — не понял я.

— Так во дворе вашем! — удивился Михайло. — Меж вашим домом и тем новым, что артель Кузьмы возвела.

Только сейчас я вспомнил, что мы и правда распланировали территорию между поместьем и гостевым домом. И дорожки там должны были быть тоже деревянные, и беседка для отдыха стоять. Вот про что Михайло говорит.

— Тоже подождут. В дожди же ты там не работаешь? И вообще, как я вижу, инструмент чинишь. Что тебе те мостки?

— Там мужики их ставят, а я у них за главного. Слежу, чтобы ладно все сделали.

— Вот вернешься и проверишь их работу.

Тот понял, что ни отвертеться, ни отложить поездку не удастся. Да и странно — сначала обрадовался, а сейчас отговорки ищет. Михайло тяжко вздохнул, отложил грабли, у которых зубья обломались, а он вставлял новые, да и пошел в дом — собираться.

Когда я возвращался в поместье, обратил внимание на те самые мостки. Мужики выравнивали землю, подсыпали ее песком, который таскали с берега, после чего уже и клали поверх получившейся «подложки» доски. Но то же не просто кидали их длинной стороной вдоль дорожки, а сколачивали в щиты с узором «елочкой». Получалось надежно и красиво. Бока дорожки обкладывали крупными камнями, да подсыпали землей. Упомянутая Михайло беседка находилась на полпути между поместьем и гостевым домом, подальше от проезжей части. Пока успели лишь вкопать опорные бревна и сделать основу под пол.

— Роман! — позвала меня мама, когда я зашел в зал.

Затем поднялась из кресла и поманила пальцем за собой… в мою же комнату. Что за тайны тут начались?

— Покажи, что за игру ты решил Сергею подарить, — шепотом попросила она, прикрыв за нами дверь.

— Людмила проговорилась? — понимающе покивал я, залезая в чемодан.

Мама промолчала, так как вопрос был риторическим. От кого еще она могла узнать о подарке? Получив в руки коробочку, она открыла ее и стала разглядывать кубики. Ювелир постарался на славу. Серые, с волновым узором камни были гладкими на ощупь, а цифры на них выдавлены и заполнены расплавленным серебром.

— И как в нее играть?

Я тут же при ней перетасовал кубики, не вынимая из коробки.

— Передвигай обратно, — хмыкнул я, — чтобы по порядку снова встали.

У мамы ушло минут пять, пока удалось обратно кубики поставить. И то лишь потому, что я их сильно не путал.

— Да, Сергей Александрович точно оценит подарок, — удовлетворенно и с улыбкой на лице покивала она.

— А ты что ему подаришь? — стало мне интересно.

— Перо позолоченное взяла с именной гравировкой.

— И когда успела? — удивился я.

— А я о дне рождении Сергея не забывала, в отличие от некоторых, — поджала она губы.

Я лишь виновато потупился. Ну да, это она с отцом несколько лет живет, могла и раньше заказ сделать, а я его меньше года знаю так-то. После этого, чтобы замять неприятное впечатление, я перевел разговор на ожидающихся гостей. Сколько их вообще будет? Оказалось — прилично. Зубовы, Уваровы всем семейством, княгиня Белова, которую не пригласить мы теперь не можем. Не после ее подарка Люде, сделавших нас дальней родней. Еще Алдонин будет и Скородубовым приглашение отправлено.

— Где ж они спать-то все будут? — потрясенно прошептал я.

— Софья с мужем приедут с утра и уедут в тот же день. Георгий с ними будет. И это хорошо! А то этот любитель вина споит мне Сергея. Про соседей и упоминать не стоит, им недалеко домой возвращаться. А уж Скородубовых как-нибудь поместим. Потеснимся, не в первой. Ты лучше наведайся на кухню, да поговори с Прасковьей — какой торт она собирается печь. Ты в этом лучше девки понимаешь, проследишь, чтобы и интересный получился, и без урона репутации.

— Не доверяешь ей? — удивился я. — Она же на турнире себя хорошо показала.

— Тебе разве сложно для отца постараться? — обиженно поджала мама губы.

С таким аргументом спорить сложно, поэтому заверил ее, что возьму этот вопрос под свой личный контроль. Откладывать я не стал, иначе и забыть могу. Посмотрим, есть ли у девушки уже какие-то идеи.

***

Мастерская игрушек

Пелагея во все глаза наблюдала за действиями мастера Бахтияра и старалась не упустить ни одного его слова, которые переводил Рустам. На кровати лежала бабка Авдотья — та самая «недотрога», которая кричала от любого прикосновения. По приказу господина ее снова привезли, и сейчас шел второй сеанс массажа с ней.

Пелагея очень удивилась, когда перс приказал бабке раздеться полностью и лечь не животом вниз, а на спину. И затем все шло не так, как объяснял господин девушке раньше. Мастер начал массаж с рук. Прошелся по кистям, объясняя, что на них есть определенные точки, при нажатии на которые можно как расслабить пациента, так и напрячь его тело. Потом перешел выше — к шее. Тут тоже были особые точки. Спустился к ногам. И лишь в достаточной мере «подготовив и расслабив» тело Авдотьи он перешел к массажу. Но не спины, а снова вернулся к рукам. Стал вытягивать их, потому что по словам мастера Бахтияра — у бабки был зажат какой-то нерв. И он таким образом его «освобождал». Еще и за голову потом тянул, словно оторвать ее хочет. Авдотья кряхтела, стонала, но на удивление не кричала диким воем, как раньше. А затем уж ее и на живот перевернули. И — о чудо! — на этот раз к ее спине можно было прикоснуться, не вызвав дикого крика.

После первого сеанса бабка сама встала с кровати и удивленно охала — прежней боли не было! Она даже могла сама сгибаться и медленно двигаться, что раньше давалось ей с огромным трудом. Сейчас же, во второй сеанс, мастер стал привлекать девушек к массажу. Сначала показывал точку, затем давал ее нащупать и объяснял, как правильно на нее давить. Занятие из-за этого растягивалось, зато запоминалось больше. Пелагея раньше и не подозревала, что массаж — это целая наука, да еще и медицинская. И думала, что довольно быстро освоит то, что иноземец ей покажет. Но сейчас понимала — освоить эту науку и за несколько лет может не получиться. Зато была среди обучающихся девиц одна, жадно внимающая каждому слову наставника и постоянно рвущаяся первой опробовать его науку. Алена.

Про нее много чего нелестного рассказали девушки из ее деревни. И ленивая, и в кровать к господину пыталась пробраться, и дерзкая. Пока Пелагея была согласна лишь с последним утверждением. Ленивая? Да она старается больше всех остальных учениц! В кровать пыталась пробиться? Так лишь по слухам. Хотя и поведение Романа Сергеевича говорит о том, что такие попытки были. Дерзкая? Вот тут девушка была полностью согласна с мнением большинства. Алена не стеснялась переспросить, если чего-то не поняла, отодвинуть других учениц в сторону — мастеру даже пришлось ее одергивать из-за этого. Он ведь свою науку всем, а не только Алене передает. И на мастериц Алена покрикивала, если считала, что те плохо работают. Но в последнее время это делала лишь по привычке. И тут она с Матреной даже поцапалась — та спешила оправдать доверие господина, и притязания Алены на свои полномочия воспринимала ревностно. Да и натерпелась под ее руководством, и даже замечания Алены, что лишь по ее слову Матрену старшей поставили, на последнюю не действовали.

Однако Роман Сергеевич приказал присмотреться к ней и оценивать без оглядки на чужое мнение. И Пелагея старалась. Но видит бог — раздражала ее эта девица страшно. Иметь такую в подчиненных не хотелось совершенно.

Тут мастер начал объяснять, как правильно давить на очередную точку, но уже на спине, и Пелагея отвлеклась от разглядывания наглой девушки. Она должна выучить преподаваемую науку ничуть не хуже остальных! Даже лучше! Ведь Роман Сергеевич ее главной над всеми ставит.

Глава 2

14 — 15 октября 1859 года

— Что творите? — с такими словами я зашел на кухню.

Марфа возилась с ужином, а Прасковья в уголке сидела и суп хлебала. При моем появлении она ойкнула и поперхнулась.

— Кха-кха-кха, — закашлялась девушка.

— Господин, — укоризненно посмотрела на меня Марфа, — зачем вы девочку пугаете?

Стало немного стыдно. Но в то же время — я разве виноват, что она так реагирует?

— Пусть закаляет свою нервную систему. Будет спокойной, как Евдокия, — заявил я.

— Не дай бог ей пережить то же самое, — вдруг перекрестилась Марфа.

Что ж это с нашей служанкой случилось, что кухарка испугалась подобной судьбы для Прасковьи? Я как-то прошлым Евдокии не интересовался, и даже не знаю — стоит ли? Но уж точно не сейчас.

— Прасковья, ты уже думала, какой торт на день рождения моего отца испечь? — решил я замять тему моего появления и переключить девушку в конструктивное русло.

— Да, барин, — закивала она. — Я хотела замок сделать. Он же на конкурсе всем очень понравился. У нас выиграть мог.

Идея неплохая. Но я и не сомневался, что девчонка и сама придумает что-нибудь, без моего вмешательства. Лишь слегка скорректировал ее идею.

— Только не замок-крепость делай, а иной. У Людмилы попроси ее атлас. Какой-нибудь прямоугольной формы, чтобы тебе на внешнем оформлении сосредоточиться, а не корпеть над пушками и прочим. И еще — сделай кроме бисквитных коржей еще и слои из желе. Только тонкие и с разными вкусами. Уверен, такого не ждут и многим понравится начинка.

— Но я не знаю, как-то желе готовить, — смутилась Прасковья.

Пришлось ей объяснять. Хорошо, что я поинтересовался, как его готовят в нынешнее время. Впечатлила меня задумка повара Кулакова. После этого я с чистой совестью отправился отдыхать. Возвращение домой выдалось каким-то суматошным.

Из окна я видел, как на задний двор зашел Михайло с мешком в руках. Они поговорили с Митрофаном, и конюх принялся запрягать Пятнышко в мою карету. Чуть подумав, я написал записку для тети — чтобы дала место под ночлег плотнику, да отнес ее мужику. Заодно и десять рублей дал — на еду. Все, теперь осталось лишь ждать.

На следующее утро я впервые проснулся с мыслью, что мне никуда не надо спешить и что-то делать. Аж непривычно как-то. До дня рождения отца еще два дня, и чем мне заняться в это время — не знаю. Вроде сам же столько мечтал поскорее домой попасть, отдохнуть… Но оказалось, что мне и вчерашнего вечернего безделья хватило, чтобы восстановиться морально. Тело, а главное — голова — требовали нагрузки. Но тут долго думать не пришлось. У меня же до сих пор толкового бизнес-плана не написано ни для мастерской, ни тем более для салона. Вот этим и займусь.

Начать я решил с мастерской, как с более простого. Там уже все сделано, можно опираться на полученные цифры. Итак — расходы. Сначала — капитальные. Они же — разовые. Это постройка самой мастерской артелью Кувалдина. Траты на работу артели, плюс — сами материалы. Вложения долгосрочные, потому влияют лишь на параметр окупаемости. За сколько мы их вернем.

Дальше идут постоянные траты. Материал для игрушек у нас почти весь свой. Более того — это отходы, которые в противном случае и вовсе никому бы были не нужны. Для топки мастерской используются брикеты из опилок. На это тратиться тоже не надо. Остается лишь краска — тут из подручных средств ее не сделаешь. Красители, как мы для тортов используем, для дерева не подойдут. Блеклые слишком. Еще ткани для кукол нужны. Но там немного. И оклад самих мастериц. Какой им положить-то?

Тут я задумчиво поднял глаза к потолку. Средняя зарплата рабочего в нынешнее время — рубль за день. Где-то выше, где-то ниже, но около этой цифры колеблется. Вот на ней пока и остановлюсь.

Я снова уставился в тетрадь. Итак, получается, что у меня работает восемь мастериц. Три из них будут получать десятую долю от продажи уникальных кукол. Так что про их оклад можно забыть. Остаются еще пять. Это — пять рублей в день трат. Еще накинем рубль за краску и полрубля на ткани — далеко не во всех игрушках они используются. Наоборот — у тех мастериц, что делают «штамповку» ткань практически не применяется в игрушках. А создают они от пятнадцати до пятидесяти игрушек в день. Если это маленькая фигурка животного в треть ладони величиной — то около пятидесяти получается. Если сборная кукла — каких Аленка выпуск наладила — то тех около пятнадцати.

— Так-с, подсчитаем стоимость самых дешевых игрушек, — пробормотал я.

Шесть с половиной рублей — столько постоянные траты в день — делим на пятьдесят и получаем тринадцать копеек за штуку. А если вычесть расход за ткани, которые не применяются в таких игрушках, то и того меньше. И красят у таких игрушек не всю поверхность, а лишь отдельные штрихи — глазки подрисовывают, да редкими мазками окрас шерсти наносят. Тогда и вовсе можно снизить себестоимость до цены работы мастериц, то есть — до десяти копеек. Накинем столько же, чтобы получать прибыль… Итого одна игрушка должна продаваться примерно по двадцать копеек. А по словам отца Сычев их по тридцать отдавал — и все раскупили. Причем, что интересно, себе половину с этой суммы забрал! Ему пятнадцать копеек, и нам столько же. А с пятидесяти игрушек — уже по семь с половиной рублей выходит каждой стороне. И это справедливо?! Вот на что Владимир Николаевич тратится? На оклад приказчику? Так он ему и без того платит, чтобы свои товары продать. И вряд ли добавил что-то, чтобы наши игрушки тот тоже предлагал покупателям. Производство, доставка — все на нас! А итог — у Сычева прибыль в пятнадцать копеек, у нас — пять. Даже две, если не делать скидку на расход красок и тканей. Рубль в день с продажи всех игрушек, как у обычного рабочего. Грабеж! И ведь не соврал он отцу — мы и правда прибыль имеем. А то, что совершенно смехотворную, так это «мелочи» видимо по мнению купца.

Нет уж, правильно я сейчас за подсчеты взялся. Еще можно устный договор отца с ним изменить. Потом-то уже сложнее станет. Все «привыкнут», а сейчас ничего еще не устоялось. И надо обязательно отцу свои расчеты показать. Пусть знает, с кем породниться хочет. Но прежде чем к нему идти, я посчитал еще и во сколько нам обходится создание «дорогих» кукол. Время работы мастериц тут не учитывал — лишь стоимость материалов. Красок у них уходит много, а еще больше — ткани и волос. Волосы берут у собак, лошадей и даже собственные вплетают, благо там небольшая длина нужна, некоторые девицы себе по десять сантиметров отрезают — на несколько кукол хватает. Но волосы — материал не покупной. В отличие от красок и ткани. На них заложил по десять копеек — и того и другого. Выходит себестоимость куклы в двадцать копеек. А продавал Владимир Николаевич их по рублю. Соответственно, нам пятьдесят копеек отходило. Минус двадцать — за материалы, десятая часть от восьмидесяти копеек — это восемь. То есть из пятидесяти копеек двадцать восемь нам в минус идет. В два раза меньше нашего «партнера» получили! Но уже больше, чем со «штамповки». Правда и делают мастерицы те куклы за сутки — штуку. Кстати, получается, для них не выгодно десятую часть получать. Или стоимость куклы надо поднимать. Но чтобы у мастериц рубль в день выходил, одна кукла должна продаваться за червонец и даже больше. Таких денег за их куклы никто не даст. Не то пока качество. Вот за два рубля их продать еще можно. Тогда мастерицам оклад — рубль положить, а оставшийся рубль делить между нами и Сычевым. Это если мы вообще продолжим с ним работать — после такого-то его дележа.

— Папа, есть серьезный разговор, — зашел я в кабинет отца.

Тот в это время просматривал какие-то бумаги, и оторвался не сразу. Лишь дочитав документ, отложил его и внимательно посмотрел на меня.

— Что случилось?

— Сычев на нас нагло наживается, — заявил я.

— Объяснись, с чего ты это взял? — нахмурился отец.

Я тут же протянул ему тетрадь, в которой по ходу своих размышлений и написания черновика бизнес-плана делал пометки.

— Смотри. Вон, я в таблицу все свел.

По мере прочтения отец задал несколько уточняющих вопросов — откуда я цифры взял, да что они означают, после чего его лицо стало мрачным.

— Купец — он и есть купец, — подытожил он.

— Это ладно, но мы же породниться с ним хотим. Людмила за его сына сосватана. Разве это дело — на родственниках наживаться?

— Ты прав, — кивнул отец тяжелой головой. — Совсем не дело. И что нам? К другому купцу идти? Так он не лучше будет.

— Во-первых, — начал я, — я не говорю, что надо сразу к другому идти. Для начала — я бы поговорил с Владимиром Николаевичем, как он расчеты вел. Самое главное — почему он делит выручку поровну? Ведь понимает, что у нас самые большие траты. Пускай о своих расскажет, если они есть. И уже по его реакции и будем судить — продолжать с ним работать или отказываться от сотрудничества.

— А во-вторых? — спросил отец.

— Что «во-вторых»? — не понял я.

— Ты сказал «во-первых», а что «во-вторых»?

Я не сразу нашелся, что ответить. Сам не понял, почему это брякнул. Но потом все же выкрутился:

— А во-вторых, надо ему намекнуть, что с будущими родственниками так дела не ведут. Может, он для своего Михаила уже другую партию нашел? Так его и спросить. Мало ли, может и впрямь это так. И он лишь повод ищет, чтобы разорвать ваш договор без ущерба для своей репутации.

Отца мои слова не порадовали, но возражать он не стал.

— И в-третьих, — нашел я еще один шаг в наших будущих действиях, — больше ему игрушек не везем, пока договор не пересмотрим. Если своего приказчика пришлет с вопросом — почему прекратили поставки, так заворачивать его со словами, что с самим Сычевым намерены об этом говорить, а не с его слугами. С чего это мы, потомственные дворяне, должны к купцу бегать, словно он нам начальник какой?

— Людмила может расстроиться, — вздохнул отец.

— Она разве в этого Михаила влюблена? — удивился я.

— Нет, но она была так рада, что уже в таком возрасте ей партию нашли…

— Понадобится — найдем еще лучше! — уверенно парировал я. — Так ей и скажем.

На том пока и остановились. Новых отгрузок не производим, и либо ждем приказчика от Сычева, а лучше его самого, либо я сам с ним встречусь, когда повезу Люду к тете. Кстати, на свой день рождения отец ему приглашение отправлял, но тот вежливо отказал. Мол, кости у него ломит осенью, не выдержит он целый день в дороге, а у нас переночевать негде. Тоже «звоночек».

Вернувшись в комнату, я продолжил работу. С мастерицами наподобие Аглаи надо обязательно поговорить. Иначе они разочаруются, когда получат первые деньги за свой труд. Вон, отец переживал, что я зря им пообещал десятую часть от выручки, а оказалось, что для нас это экономия неимоверная. Вот только и желание у них отпадет трудиться, если мы все оставим как есть. Но в целом бизнес-план по мастерской можно считать почти завершенным. Подвел итог лишь месячной выручки с учетом постоянных продаж, да сделал пометку — узнать, сколько будет стоить держать собственную лавку в городе. Это на тот случай, если с Сычевым мы разорвем отношения.

Дальше я перешел к салону. Тут все было сложнее. Мне нужен проект, чтобы можно было оценить величину первоначальных капитальных вложений. Поэтому этот пункт пока отошел в сторону. И я сосредоточился на разработке списка работников. Мне ведь для салона не только массажисты требуются. Тут и банщики нужны, и истопник, повар опять же — чай заваривать, да легкие закуски делать хотя бы. После бани часто кушать хочется. Хотя бы тот самый чай с булочкой закинуть в себя. Дополнительно нужны прачки, уборщицы и дворник. Да и приказчик на постоянную основу не помешал бы. Пелагея-то лишь за массажистов отвечать будет. И ставить ее сразу во главе всего салона — глупость. Нет у нее такого опыта. Опять же — в нынешние времена мужчина на месте управляющего смотрится привычно и с ним спорить клиентам будет сложнее в случае каких-то неурядиц и конфликтов. И Пелагее будет на кого опереться, когда меня или тети нет рядом. Тоже надо думать, кого на такую ответственную должность ставить.

Потом примерно расписал по окладам — кому и сколько стоит платить. Еще с тетей поговорю — насколько разумно я эти цифры выписал. С ее опытом руководства она мне подскажет, где я переборщил, а где наоборот — стоит прибавить.

И уже в самом конце стал расписывать список предполагаемых услуг с примерным ценником. Пока все «на живую нитку» подогнано, но хоть что-то можно будет показать и тете, и Михайлову. Заодно сам прикину — сколько салон сможет нам в месяц приносить. Прозанимался бумагомарательством я до самого вечера, но теперь у меня была отдельная тетрадь с «бизнес-планом» развития массажного салона. А заодно и уверенность — что дело выгорит.

***

Дубовка

Михайло добрался до усадьбы Зубовых уже в потемках. Хорошо, что слуги знали уже карету его барина — поверили, что он от него, так как будить своих господ не хотели совершенно. Только утром его представили Владимиру Михайловичу и Софье Александровне. Тут и бумага от господина пригодилась. Господа дали свое добро на его постой, и мужик тут же поспешил скрыться с их глаз. От греха подальше. Мало ли что может прийти в голову высокородным?

Мастерскую Фрола Михайло нашел не сразу. Господин не объяснял, где она находится, а слуги Зубовых и сами не знали. Но как говорится — язык до Киева доведет — вот и Михайло не постеснялся у возниц поспрашивать направление.

Ворота на обширное подворье были распахнуты. Заехав внутрь, плотник огляделся. Два навеса, один дом-мастерская, где с бричкой возился русый мужик. Волосы растрепаны, сам хмурый. Он занимался тем, что прилаживал откидной верх к бричке. На Михайло отвлекся лишь когда он чуть ли не внутрь к нему в мастерскую зашел.

— Сломалось чего? — мрачно спросил мужик, дыхнув перегаром. И не дожидаясь ответа, продолжил, — под один из навесов ставь да распрягай. Как освобожусь — подойду.

Мысленно пожав плечами, плотник спорить не стал. Место под навесами было и даже с запасом. Выполнив порученное, Михайло привязал Пятнышко к столбу навеса и принялся ждать, пока мастер освободится. Тот подошел лишь спустя четверть часа.

— Ну говори, чего сломалось?

— Ничего. Ремонт нужен, — ответил плотник, удивляясь, как это мастер забыл разговор с Романом Сергеевичем? Или тут таких карет, как у его барина, пруд пруди? Но все же отвечать стал обстоятельно. — Мой господин вот что хочет: все щели законопатить, пару форточек сделать, печки поставить, да заменить ткань на диване на новую. А! Еще и для кучера откидной верх как у той брички, — махнул рукой в сторону мастерской Михайло, — сделать. И энти… как их… ренсоры поменять!

— Рессоры, — буркнул мастер и стал обходить карету по кругу. Почесал в затылке, заглянул под дно, открыл дверцу и внутри все осмотрел, будто впервые все видит, после чего глубокомысленно изрек. — Месяц работы. И не меньше ста рублей за все. Точнее позже скажу.

— Мне мой барин сказал, что я сам все выполнять буду, — нахмурился Михайло. — Ты лишь говорить — как и что мне делать.

— Мало ли, что твой барин хочет, — отмахнулся мужик. — Я тут…

— Игорёня! — прервал мужика возглас какого-то старика, зашедшего с улицы.

— Чегось? — мрачно повернулся мастер к вошедшему.

— Ты об чем беседу ведешь?

— Да вот — на ремонт карету привезли, а энтот, — кивнул на Михайло мужик, — бает, что ему его барин сказывал, будто он сам все чинить будет.

— Так и есть, — удивил и мастера и Михайло старик.

Мастера-то понятно, а вот плотник изумился, с чего это сторонний мужик об уговоре Романа Сергеевича ведает, а сам каретный мастер о том — ни слухом, ни духом?

— Мы с его благородием об том говорили.

— Фрол, — набычился мужик, которого назвали «Игорёней», — а с чего это ты чужих к мастерству привечаешь?

— Ты мне тут не указывай, как дела вести, — нахмурился старик.

Михайло же лишь сейчас понял, что вот этот дед — и есть тот каретный мастер, к которому он ехал. А мужик этот — его помощник. Как хорошо, что он его случайно «Фролом» не назвал! А то бы опростоволосился.

— Бричку доделал? — продолжал наседать на мужика старик.

— Готово все, — отмахнулся Игорёня.

— Так отправь мальчишку господину Митину, или сам сбегай — скажи, что может забирать. А тебя, мил человек, как звать? — уже к плотнику обратился старик.

— Михайло.

— Ну сказывай, Михайло, твой барин не передумал? Все то же, что и мне, тебе обсказал?

Плотник вздохнул и принялся по новой объяснять, что хочет получить Роман Сергеевич. Зато сейчас все пошло гораздо легче. Фрол лишь кивал согласно, да в конце подтвердил все договоренности, о которых плотнику господин рассказал. Ну и хорошо! Получит он все же азы каретного мастерства!

***

Дом Михайловых

Арина сидела в своей бывшей девичьей комнате и причесывалась. Однако мысли девушки были далеки от своего внешнего вида. Ей было горько и обидно. За что Николай поступил с ней так? Опозорил… и перед кем?! Слугами!

«Вот Роман так бы никогда не поступил!» вдруг пришла ей в голову мысль.

Вообще думала о молодом художнике в последние дни девушка часто. И вина в этом ее собственного мужа, который постоянно напоминал ей о ее легком романтическом увлечении. Но ведь она не собиралась заводить серьезных отношений на стороне! Небольшой роман, как в книгах, и все! Чтобы разнообразить свои скучные будни.

Арина опять подумала о Винокурове. Какие сильные у него руки! Даже и не скажешь, что художник. Тех обычно описывают, как юношей с тонкой душевной организацией и слабым телом. А тут… Жесткий, волевой, сильный… Девушка почувствовала, как помимо ее воли внизу живота разгорается пожар.

«А еще — верный! И ничего плохого о своей невесте не говорит, и слухи о ней срамные не распускает! — с легкой ревностью подумала девушка. — Вот бы он был моим… И почему другим достаются лучшие, а мне… Николай!»

Рука Арины сама собой легла на собственную грудь. Девушка представила, будто это рука Романа. Чуть сжала ее, и потом рука заскользила вниз… под платье…

— Ах!.. — вырвался у девушки сладострастный стон.

В фантазиях Арины Роман брал ее… напористо, уверенно… смотря глаза в глаза, как хищник на добычу…

Пришла в себя она только в миг, когда на полу растеклась лужа от ее игрищ с собственным телом. Грудь часто вздымалась, словно она запыхалась от бега. Сердечко стучало, а в голове постепенно пропадал туман любовной страсти, что на нее нашел от мечтаний.

— Это несправедливо, — чуть не плача, выдохнула Арина. — Почему этой Скородубовой достался такой мужчина?! Ну ничего. Скоро разведусь с Николаем и…

Признаться, что хочет увести парня у другой, вслух девушка побоялась. Отец уже заявил, что следил за ней. Вряд ли он обрадуется таким ее мыслям. Но идея засела и никуда уходить не собиралась. Осталась формальность — уйти от мужа без репутационных последствий.

***

Порт Царицына

— Корабль у вас полностью исправен, — зачитывал Николай Карлович отчет корабельного мастера, входящего в комиссию, как приговор Петру Егоровичу. — Личный состав в полном порядке, — это уже результат осмотра военного медика. — Система вооружения в исправности. Боеприпасы на момент прибытия в порт не израсходованы и на десять процентов… — еще один камень в город Скородубова уже из доклада артиллерийского инженера, — парусная оснастка в целостности… — тут контр-адмирал поднял взгляд на мужчину и в его глазах плавал лед. — Так в чем причина вашего возвращения в порт приписки? Уж не измена ли?!

— Господин контр-адмирал, — покрылся потом Скородубов. — Я писал в своем отчете — нам отгрузили некачественные продукты. Сверху навалили свежей капусты, а под низом — прошлогодняя. Личный состав маялся животом. Я не мог продолжать патрулирование, когда больше половины экипажа не в состоянии даже подняться с койки. Нас голыми руками можно было брать!

— Вы могли зайти в ближайший порт и там переждать эту беду, раз уж приняли некачественные продукты на борт, — строго заметил Краббе. — А после продолжить выполнение своих обязанностей. Сколько дней вы бы потеряли? Три? Пять? А сколько сейчас Каспий находится в руках врага, без нашего контроля из-за вашей халатности и малодушия?!

Петр Егорович понял, что спорить бесполезно. Николай Карлович прав. Скородубов, как капитан корабля, мог отдать приказ переждать вспышку диареи в ближайшем порту, после чего продолжить патруль. Но он испугался, что даже за такой малый срок его накажут. Решил, что стоит повысить ставки — уйти с патруля и выставить виноватыми коменданта порта, где ему отгрузили эту чертову капусту, и местного интенданта! Но высокому начальству виднее. Вот и его ткнули носом, насколько он подвел флот в целом и Его Величество в частности.

— Я готов принять ответственность по всей строгости закона, — только и оставалось сказать Петру Егоровичу.

— Примите. Обязательно примите, — жестко заявил контр-адмирал. — А пока — сдайте полномочия своему старпому. Расследование еще продолжится, но до того момента вы под арестом… — Скородубов побледнел. — Пока что — домашним, — чуть смягчился Краббе.

Расследование происшествия развивалось стремительно и пока не в пользу Петра Егоровича. Как бы ему не оставить в итоге своих дочерей сиротами.

Глава 3

15 — 16 октября 1859 года

Квартира Скородубовых

— Папа, да как же мы поедем праздновать, когда тебя по арест посадили? — плакала Анна.

— Домашний, — стал успокаивать дочь Петр Егорович, — и лишь временно. Уверен, когда во всем разберутся, меня вернут на службу.

Хотя у самого мужчины такой уверенности не было. Анастасия хоть и переживала за отца, но увидеть Романа ей тоже хотелось. Поэтому она разрывалась между этими желаниями — остаться и поддержать папу, как Анна, и поскорее увидеться с любимым.

— Вам обязательно нужно ехать, — продолжил офицер убеждать дочь. — Это покажет мою уверенность в собственной невиновности. Раз мы не меняем планы, то моя совесть чиста. И Винокуровых не обидим своим отсутствием. Вон, для Анастасии это особенно важно. Или ты хочешь, чтобы у нее тоже проблемы возникли? А если Роман решит, что для нее я важнее? Зачем ему жена, которая свою прошлую семью выше новой ставит?

Постепенно мужчине удалось уговорить Анну отправиться в гости. Хотя для девушки было странно — веселиться на празднике, когда в семье горе. Чтобы успокоиться, она отправилась в почтовое отделение — покупать билеты на дилижанс. Анастасия не стала оставлять сестру в таком состоянии и пошла с ней. И лишь проводив дочерей за порог, офицер позволил стечь маске уверенности с собственного лица. Слишком рьяно за него взялись. Все чересчур стремительно происходит. Понятно, что после Крымской войны и проигрыша реформы в армии и на флоте были неизбежны. Но их провинцию пока еще не коснулись. И уж тем более их Каспийскую флотилию. А тут… что же тогда в столице творится? Наверное, только пух да перья летят! Или наоборот — контр-адмиралу понадобилось отчитаться перед Государем об эффективности собственной работы, и здесь такой повод шикарный образовался? Наказать, чтобы другие быстрее шевелились. Написать красивый отчет — что из-за таких как он, Скородубов, и случился проигрыш. Но сейчас, благодаря оперативному вмешательству господина контр-адмирала измена предотвращена? А ведь Николай Карлович — пока лишь исполняющий обязанности управляющего морским министерством. Наверняка он хочет убрать два лишних слова в наименовании своей должности.

Мрачные мысли офицера прервал стук в дверь. Петр Егорович решил, что это дочери что-то забыли и вернулись, но за порогом стоял Емельян Савватеевич.

Когда они разместились на кухне, Волошин тяжко протянул:

— Да-а, взялись за тебя серьезно.

— И ведь даже непонятно, почему? — горестно вздохнул Петр Егорович.

— Мы пытались аккуратно порасспрашивать других офицеров, что в комиссию входят, но те лишь руками разводят. Им приказали искать недостатки — они ищут.

— И много нашли? — мрачно спросил Скородубов, прекрасно зная, что если специально поискать — придраться можно.

— На удивление нет. У тебя чуть ли не образцовый порядок. Документы ты тоже в строгости держал и привел их к эталону быстро, если что-то было. Сейчас за матросов взялись. Опрашивают.

— Крамолу хотят найти?

— Такое чувство, что тебя в измене хотят обвинить. Серьезной. Что ты не просто так корабль отвел, а чтобы дать свободно плавать там персидским контрабандистам. С острова ветер дует, как мы считаем.

Петр Егорович нахмурился. «С острова»… Это означало, что кто-то в верхах из англофилов постарался. Или даже сами британцы прознали о шикарной возможности снять неподконтрольного им капитана, да потом протолкнуть своего. Такое тоже может быть. Не зря же про персидских контрабандистов вспомнили. Такие по Каспию ходят, но лично Скородубов с ними дел не имел.

— Основные вопросы, что матросикам задают — всходил ли на корабль кто из посторонних, были ли неучтенные грузы, пропускал ли ты какой корабль без досмотра. Те все отрицают. Команда за тебя горой, но в комиссии упорствуют. Сам понимаешь, результат они получат, если он им нужен любой ценой. Найдут за каким матросом грешок, да и поставят его перед выбором — или тебя оклеветать, или самому на каторгу отправиться.

— Столько лет беспорочной службы, и на тебе… — горько прошептал Петр Егорович.

— Ты раньше времени не кисни. Про Николая Карловича разное говорят, но точно одно — он патриот и у британцев не стесняется учиться делу морскому, но любви к ним не имеет. Только если ему прямой приказ от Великого князя пришел, твое дело безнадежно. И даже тогда можно прошение на имя государя подать. Потому потерпи пока. Прямых улик в твоей измене нет, да и быть не может. Компрометировать тебя господин контр-адмирал сам не станет. Пока он лишь отмашку своим дал — искать дотошно. Вот если начнутся подставы, тогда уж будет понятно, что это приказ оттуда, — поднял глаза к верху Волошин. — Но и мы без дела не сидим. Пригласили в субботу Николая Карловича на наше собрание. Там песню ему представим, что твой зять написал. Уверен, она произведет на него самое положительное впечатление. А потом и шепнем ему, кто автор.

— А мне с того что? Это же не я писал, — удивился мужчина.

— И что? Твой родственник. Сын помещика, не служивший, которому ты за второго отца станешь. Были ли от него песни такие, пока он с твоей Анастасией судьбу не связал? Нет! А тут — и батальное полотно, и песня.

— Но не я же его просил.

— А через кого я с ним познакомился? И заметь — это было до того, как ты в этот злополучный рейд вышел. Будем напирать на то, что ты молодое поколение правильно воспитываешь. А раз так — то изменником быть не можешь. Чтобы Николай Карлович по-новому на тебя посмотрел. Пока то ты для него — никто. Даже наоборот, худо про тебя думает. А тут — ничего супротив найти комиссия не может, кроме твоего досрочного возвращения в порт — и не без причины, замечу — и ты патриотов воспитываешь. Совсем иначе начнет к тебе относиться.

— Твои слова да богу в уши, — вздохнул Скородубов, но уже не так безнадежно, как минутой ранее.

— Отобьем мы тебя, не сомневайся! — сказал напоследок Емельян Савватеевич.

С тем и ушел. И через час еще и дочери вернулись с еще одной хорошей новостью. Анне Милашин телеграмму отправил, в которой указал, что дипломатическое министерство передало во флот свой положительный отзыв о работе Петра Егоровича и просьбу наградить его за самоотверженную борьбу с пиратством и вызволение российского дипломата из плена. Пусть тот и пробыл в плену всего несколько часов, но было же?

— Авось и правда, сдюжим, — ободренный этой вестью, прошептал мужчина.

***

Поместье Винокуровых

— Братец Роман, — заглянула ко мне после ужина Люда, — давай песню ко дню рождения папы отрепетируем?

— Какую?

— Ту, что ты с мамой пел. «Собиратель легенд».

В принципе я не был против. Все равно это одно из главных развлечений вечера ожидается. Да и надо снова поработать с гитарой, а то навык растеряю. И не зря согласился! Пальцы действительно уже отвыкли от струн, а сбивался с ритма я чаще обычного. Но в итоге под конец все же вернул былую скорость. А затем мы с Людой в две гитары эту песню исполнили. Я ритм задавал, а она основной перебор делала. Так даже лучше получилось. Звук «объемнее».

— На сегодня — все, — выдохнул я, дуя на свои пальцы.

Подушечки сильно натер.

— Может, завтра еще какую-нибудь песню отрепетируем? — попросила сестра.

— Завтра и посмотрим, — не стал я ей сразу отказывать.

Не очень хотелось романс какой-нибудь петь, а с произведениями из будущего надо быть поосторожнее.

С самого утра в доме начался кипиш. Евдокия не постеснялась приплести к уборке Тихона, и тот носился за нашей старшей служанкой, словно собачка. Воду ей таскал, тряпки отжимал, мебель переставлял, чтобы та под ней полы помыла. На кухне Прасковья заняла половину территории, о чем тихонько бурчала Марфа. Корней хотел увести близнецов на улицу, чтобы не мешали, но там дождь шел. Чуть подумав, он их на конюшню потащил — обучать ухаживать за лошадьми. Тоже важное умение в нынешние времена. Романа тоже обучали, да я в него вселился, а эти его знания мне не передались. Отстаю в вопросе.

Отец заперся в своем кабинете — ему почта пришла. Много поздравлений от дальних знакомых и даже от маминой родни. Ну и один журнал иностранный тоже прибыл. Вот в него он и вцепился, велев никому не тревожить без большой надобности. Мама за Евдокией следила, да сама что-то готовила к празднику. Может стихотворение, а может и конкурсы. Сестра ей помогала. Меня хотели привлечь, да я от этой «радости» открестился, сославшись на то, что надо проверить — как там перс свои уроки ведет. Ну и поехал в мастерскую, подальше от этого дурдома.

Мастер Бахтияр сегодня был не у девушек, а с парнями. Хотя и девицы без дела не сидели, отрабатывая то, что он им объяснял накануне. Сейчас под их руками лежала вдова около сорока лет. Причем мяли ей девушки не спину, а почему-то руки и ноги.

При моем появлении девчонки смутились, хоть это и не они голышом на кровати лежали, а вдова плотнее вжалась в ложе, прикрыв попу ладонями.

— Простите, что отвлекаю. Пелагея, — махнул я рукой девушке, подзывая к себе.

Вместе мы уже вышли со второго этажа, чтобы не мешать учебному процессу. Вышли бы и на улицу, но под дождь не хотелось, потому отошли к стене, да заговорили шепотом.

— Ну как вам этот перс? Из-за его науки мнете не спину, а конечности?

— Да, Роман Сергеевич, — закивала Пелагея. — Он же Авдотью на ноги поднял буквально за один раз! Только нельзя каждый день на ней все отрабатывать — плохо ей будет. Потому сегодня у нас Елена лежит.

Дальше девушка подробно рассказала, как у них проходит учебный процесс. Восторгу и уважению Пелагеи, казалось, не было предела. Не подвел меня Фаррух! Настоящего мастера прислал, это радует.

Потом я ее и про Аленку спросил — как себя ведет, да насколько хорошо учится. Тут уж Пелагея помрачнела.

— Я помню, Роман Сергеевич, что вы просили меня ее оценить без оглядки на чужие слова, но… — тут она губы поджала.

— Что не так? — заинтересовался я.

— Наглая она! — со злостью выдохнула девушка. — И самоуверенная. Строить вокруг себя всех любит. Даже мастериц пыталась по привычке, хотя вы ее с должности уже сняли. Но тут Матрена ей отпор дала, — покосилась Пелагея на упомянутую девушку, которая в паре метров от нас игрушку тряпочкой с песочком обрабатывала.

— Вот как, — с усмешкой протянул я, ничуть не удивляясь. Вкусила Аленка прелести власти, получается.

— Я бы ее в свое подчинение не хотела, — тихо сказала Пелагея. — Не знаю, будет ли она меня слушать. Но точно попытается подсидеть. И на меня хулу наводить или еще что.

— А учится она как?

Девушка мрачно поджала губы.

— Хорошо, — буркнула она спустя минуту молчания, пересилив желание оболгать девку.

— Посмотрим. Если она сама не начнет пытаться с тобой нормальные отношения выстроить, то не возьму ее в основной состав. Но если подойдет, чтобы подружиться или просто нормально общаться — не прогоняй ее. Да, она может потом старшей среди массажисток стать, но скажи мне — ты для себя такой «потолок возможностей» видишь?

Вот тут Пелагея всерьез задумалась.

— Пока не знаю, — вздохнула она спустя пару минут. — Для меня и нынешняя ответственность — очень много. Потяну ли вообще? А если еще больше взять — так и надломиться можно. Боюсь я, Роман Сергеевич.

— Потому эта Алена для тебя опорой на первых порах может стать, если ты с ней воевать не будешь, — пояснил я девушке, почему не собираюсь пока выгонять «наглую девку». — Она недостающую тебе уверенность даст. С ней ты точно не расслабишься, и сможешь лучше свою работу выполнять. И на нее серьезные задачи скидывать, чтобы она их делала. А не справится — то с нее и спрос будет.

Вот тут Пелагея задумалась уже сильнее. И не стала пока возражать, взяв паузу. Ну и хорошо. Посмотрим, что из этого выйдет.

Оставив девушку, я все же добрался до мастера Бахтияра. Когда шел от мастерской до лесопилки, заметил новый сруб. Еще недостроенный — лишь стены возвели, но скорость поражает. Вот что значит — работники лично замотивированы!

Перс при моем появлении тут же прекратил объяснения и поклонился. Пришлось через Рустама дать ему указание продолжать. В качестве «наглядного пособия» на кровати лежал один из работников лесопилки. Мужик терпеливо сносил все манипуляции мастера и его учеников, лишь иногда покрякивая. Тут и Михей прибежал, которому доложили о моем визите.

— Роман Сергеевич, работа идет без сбоев, для мастера Бахтияра среди работников очередь постановили, на работе лесопилки его деятельность не сказывается, — скороговоркой доложил управляющий.

— Хорошо, — кивнул я. Сам вижу, что Михей ответственно подошел к организации работ. Вот мне интересно, он же буквально живет здесь, а семья у него есть? Дети? Как он без них столько обходится-то? Но сейчас я спросил о другом. — Баня, смотрю, почти готова?

— Самое сложное осталось, — вздохнул мужик, — печь положить. Но среди нас толковых печников нет. В деревне тоже. Сложить-то можем, но что получится? Хорошо, если вообще греть будет, да дым внутрь не запускать, но даже тогда — ее лишь на год хватит, не больше. Сергей Александрович сказал к вам обратиться, когда я ему о том доложил. Ваша задумка, мол.

— И артель Кувалдина уже давно в Дубовку вернулась, — понятливо кивнул я.

Михей лишь развел руками, мол, так и есть.

— Неужто среди крестьян ни одного толкового печника не имеется? Себе же они как-то дома складывают?

— Но редко, — заметил Михей, — для того отдельный мастер не нужен. Нанять проще. А так-то — да, есть один. Только в дальней деревне, в Ивовке живет. Ему до нас — не ближний свет. Только на праздники в церковь приезжает.

— А его нанять?

— То деньги нужны, — с намеком ответил Михей. — Он оброк вам платит, а откуда ему иначе деньги брать на это?

Я уточнил, сколько потребуется средств, после чего сказал Михею подойти ко мне, когда я буду в поместье. Выделю и оплачу работу печника. На том моя инспекция и закончилась. Домой не особо хотелось возвращаться, но и здесь мне стоять нет смысла.

Однако мне повезло. Когда зашел в дом, первоначальная суматоха чуть спала. Наметилась некоторая упорядоченность в действиях, даже близнецы смирно сидели перед камином и учили стихотворение под чутким маминым руководством. Но вскоре меня заметили:

— Братец! Идем репетировать! — раздался голос Людмилы.

Эх, тяжко это — готовиться к празднику.

***

Поместье Уваровых

— Ты чего такая довольная, словно пакость какую сделала? — подозрительно посмотрела на сестру Валентина.

— Да что ты мелешь такое?! — возмутилась Кристина. — Ничего я не делала!

— Значит, планируешь, — убежденно заявила кузина. — Знаю я тебя. Смотри, если день рождения Сергею Александровичу испортишь, папа на тебя зол будет.

— Еще раз повторяю — я ничего не делала и не планирую! — со злостью уперев руки в бока, посмотрела на Валентину девушка.

Та лишь с сомнением покачала головой, но больше спорить не стала и продолжила выбирать себе платье на выход. Кристина занималась тем же самым. Просто в этот момент как раз замечталась, как будет злиться эта противная Скородубова, которая заполучила себе Романа в женихи. Ох и устроит она парню скандал! При этом Кристина не боялась, что Роман на нее злиться будет. Точнее опасалась, но у нее есть железная отговорка — она «ничего такого» не имела в виду. Просто вспомнила, что когда-то они дружили в детстве, а потом их отцы думали связать их узами брака. А тут еще и Роман стал ее учителем рисования. Вот и захотела она совместить все эти чувства в одном рисунке. Подумаешь? Это же о прошлом — и чуть-чуть о настоящем, а не о будущем. А если эта Анастасия начнет истерики устраивать, то уж Кристина намекнет парню, если сам не догадается, что настоящая будущая спутница жизни так поступать не будет. Жена должна быть уверена в себе и своем муже и на завистников смотреть свысока. Не может так Скородубова? Выходит — такая себе она пара. Стоит задуматься.

В том, что Анастасия будет ревновать, Кристина не сомневалась. Успела немного о ней разузнать от Людмилы, да и сама видела девушку. Скромная и тихая — такие себе цену не знают, боятся, что их бросят.

«И платье стоит надеть не слишком откровенное, но с намеком…» подумала Уварова, крутясь перед зеркалом.

Что за «намек» должен быть, она и сама не до конца осознавала. Но что намек необходим — была уверена.

***

Дубовка, дом купца Сычева

Владимир Николаевич просматривал отчеты по своим лавкам, которых у него только в Дубовке было две, а еще одна в Царицыне и даже были лоточники, которые у него товар для продажи берут. После Покрова у людей появились деньги, и отчет мужчину радовал. Вот только чего-то словно не хватало…

Раз за разом перечитывая сухие строчки и пытаясь понять, где недостача, купец наконец понял в чем дело — его приказчик ничего не написал про игрушки Винокуровых!

— Утаить решил, шельмец? — удивленно пробормотал Владимир Николаевич.

Но за Иваном такой глупости он никогда не замечал. Так что случилось-то? Откладывать подобные вопросы в долгий ящик у Сычева привычки не было. Тут же отправил вестового к приказчику с наказом — явиться немедленно. И через час выслушивал от него, что новых игрушек Винокуровы просто не привезли. А ведь обещались! Владимир Николаевич уже успел и пообещать некоторым богатым горожанам их города, не успевшим прикупить кукол своим детям, что край на следующей неделе они их получат.

— Надо Сергею Александровичу писать, — вздохнул купец. — Беда у него там что ли приключилась? Неужто опять кто его лесопилку пожог?

Купец даже слов своих испугался. Перекрестился и сплюнул три раза через плечо.

— Свят-свят, — постучал он по столу.

Затем вспомнил, что у Винокурова день рождения завтра. Может, в этом дело? Замотался Сергей Александрович, вот и не дал команды на отправку? Такое тоже вполне могло быть, все же он дворянин, а не купец. К деньгам у аристократов часто более легкомысленно отношение, чем должно. Тут Владимир Николаевич пожалел, что отказался ехать к Винокурову на день рождения. Пожалел себя и свое здоровье. И вот — не может сразу обо всем разузнать. Лишь открытку послал, да подарок по почте.

— Ну, авось на следующей неделе Сергей Александрович сам напишет, — нахмурился купец. — Но весточку еще одну я ему отправлю…

***

Царицын

Борис Романович с глубокой досадой собирался к главе магистрата. Как он выяснил, в город прибыл высокий чин морского ведомства аж из самого Петербурга! И сегодня он прибудет в офицерское собрание. Как было бы замечательно устроить его снова в своем доме и в неформальной обстановке познакомиться с ним. Но нет, он уже дал свое согласие на посещение именин дочери Николая Степановича. И даже отказаться нельзя. Не тогда, когда и так репутация находится под угрозой из-за разлада в семье дочери.

— А было бы интересно узнать, чего он на Скородубова взъелся, — мечтательно прошептал мужчина.

И ведь непонятно — это сам Петр Егорович где-то дорожку Роману Винокурову перешел и на него проклятие так действует, или причина в ином? И тогда было бы интересно увидеть — действует ли проклятие юноши на тех, кто дорожку не ему, а его близким переходит? Но это все мечты. Лично ничего Борис Романович не увидит, остается лишь ждать, а потом довольствоваться слухами. От чего настроение падало еще ниже.

— Арина! — взревел он, — ты долго там еще собираться будешь?!

— Уже почти готова, папенька, — послышался голос девушки из ее комнаты.

— Ох, ну что же все не к месту-то? Именины эти… развод будущий… прям беда какая-то!

В другом конце города собирались те самые офицеры, к которым на собрание так хотел попасть Михайлов. Контр-адмирал принял их приглашение, но пока задерживался. И моряки могли обсудить предстоящий вечер без оглядки на высокий чин.

— Как думаете, поможет наша задумка Петру Егоровичу? — спрашивал у Волошина Картавский. — Эх, жаль, что я картину с баталией уже в столицу отправил.

— Ничего иного мы сделать не можем, — пожал плечами Емельян Савватеевич.

— А вы уверены, что парень придумает новую песню? — засомневался Яков Димитрович. — Он ведь сам говорил — на него как «озарение» сходит…

Картавский намекал на вторую часть задумки Волошина — после успешной, в чем никто не сомневался, презентации песни предложить господину контр-адмиралу, чтобы юноша еще что-нибудь такое же исполнил. С упором на то, что из-за расстройства от заключения будущего тестя под стражу, ни одной новой композиции тот сделать не сможет, а освобождение поспособствует творческому порыву талантливого поэта и композитора.

— Если так любит Анастасию, уж извернется, — дернул щекой офицер, который и сам понимал, насколько хрупки их предположения и надежды.

— Идет! Идет! — раздались перешептывания по залу.

Группа музыкантов, в которой не хватало лишь Романа, приготовилась в любой момент по отмашке приступить к исполнению песни. Вряд ли это произойдет в первые же минуты визита Краббе, но все может случиться. Иные офицеры выстроились чуть ли не в парадную линию. Никто не знал, как пройдет и чем закончится это офицерское собрание моряков города Царицын…

Глава 4

16 октября 1859 года

Царицын, дом начальника порта

Николай Карлович был раздражен. Когда-то, семнадцать лет назад, он служил в этих краях. Лично участвовал в боях против туркменских пиратов, помогая Персии навести порядок на своих берегах. После русско-персидской войны, которая произошла на заре становления Краббе офицером, противостояний с шахом не было. Наоборот — рос торговый оборот, укреплялись дипломатические отношения, империя открыла свое посольство в Тегеране. И все это было бы невозможно, не докажи Россия свою силу тогда, и позже, когда лично Краббе показывал персам, как стоит воевать на море.

Вот только годы идут, а противники в Европе не дремлют. Союз Персии и Российской империи не по нутру Англии. И та всеми силами старается перетянуть шаха на свою сторону. Как увещеваниями, так и шантажом. И ее позиции при дворе шаха укрепляются. Николай Карлович даже слышал слухи, что из-за этого Его Величество дал отмашку наладить контакты и с противниками шаха внутри Персии. Если бы не англичане — это было бы немыслимо. Россия всегда ставила союзнические отношения во главу угла. Вот только после Крымской войны позиции империи в регионе пошатнулись. Не будь того поражения, шах Персии и дальше не замечал бы намеков британцев на сотрудничество.

И тут контр-адмирал получает сообщение, что какой-то капитан бросил свой пост! В том регионе, где сам Краббе доказывал всем и каждому, что русские — это СИЛА! Русские — не трусы! Из-за одного малодушного офицера выстраиваемая репутация доминирования российского флота на Каспии могла быть потеряна.

Когда Краббе прибыл в Царицын и стал разбираться в происшествии, всплывало все больше и больше вопросов, что лишь запутывало ситуацию. Почему он и приказал членам комиссии — смотреть и искать дотошно, но честно. И пока никаких результатов! Все характеризуют этого Скородубова как офицера честного и храброго. Есть и награды. Капитаном стал лишь недавно, это был буквально его первый рейд в таком чине. Команда его любит, что и вовсе удивительно. Во флоте была распространена практика телесных наказаний младших чинов, которую Николай Карлович безжалостно искоренял. Но тут про такие вольности матросы не слышали. Нет, так-то прилетало им, но уж точно не от самого Скородубова и не по его приказу. Краббе сам видел, что любовь эта у экипажа — не наигранная. Что еще сильнее ставило в тупик и давало повод задуматься об измене. Какими мыслями на второй день мужчина и поделился с членами комиссии. И те стали искать в этом направлении.

С точки зрения контр-адмирала, уход шхуны с рейда был выгоден многим противникам России. И Англии — в первую очередь. Но и персы этому наверняка обрадовались, ведь на море две державы несмотря на всю дипломатию конкурировали за контроль над водным пространством.

Пока никаких ниточек найти не удалось, вызывая еще большее раздражение у мужчины. Потому он и согласился прийти на офицерское собрание — может, кто в кулуарах из сослуживцев этого капитана что-то расскажет лично, о чем боится поведать в открытую. А тут — можно будет отойти в сторону для разговора тет-а-тет, и никто этому не удивится и ни в чем подозревать не будет своего собрата моряка. Как же! Ведь повод такой — с самим исполняющим обязанности управляющего морским министерством лично на собрании общался! Личный статус от этого у офицеров взлетит в разы.

Несмотря на то, что отец Краббе был чистокровный финном, а мать — молдаванкой, сам Николай Карлович называл себя и считал «природным русаком». От чего и служил своей стране верой и правдой, защищая ее интересы от любых посягательств. Как внешних, так и внутренних. И собирался это делать и здесь, в отдалении от столицы.

К почитанию со стороны нижних чинов адмирал уже привык, но не любил все эти церемонии. Поэтому когда зашел на собрание и увидел выстроившихся офицеров, тут же дал отмашку «без чинов». Пройдя по залу и со всеми поздоровавшись, Николай Карлович не мог не заметить странного оркестра. Точнее — небольшую музыкальную труппу. Необычно в ней было все — и состав инструментов, и барабан, похожий на чудного монстра, и сами музыканты. За барабаном — кадровый, пусть и вышедший на пенсию, военный. У контрабаса — профессиональный музыкант. А вот остальные члены этой труппы — бродячие артисты. Наметанный глаз Николая Карловича сразу срисовал такие нюансы. Про патриотическую новую песню, которую хотят ему показать, Краббе доложили еще до визита на собрание. И столь… авангардный состав труппы подогрел интерес адмирала. А откладывать разгадку тайн он не любил.

— Полагаю, эти музыканты и есть — те самые исполнители новой песни? — задал он вопрос начальнику порта, являющегося лидером местного собрания.

— Так точно, господин контр-адмирал!

— Я же просил, без чинов, — поморщился Краббе.

— Прошу прощения, Николай Карлович, — повинился Александр Анатольевич.

— Пусть начинают. Любопытно, что вы приготовили, — дал отмашку адмирал.

С удобством усевшись на предложенный стул, Николай Карлович откинулся на спинку и замер в ожидании. С первых же мгновений мужчина понял, что ничего подобного не слышал нигде и никогда. А в какой-то момент поймал себя на том, что уже стоит на ногах, словно слушает военный марш, и сам готов ринуться снова в бой. Сама песня была громкой, напористой, как натиск в бою, и такой же короткой. Вот уж произвели на него впечатление, так произвели!

— Позвольте спросить, а кто автор сего произведения? — отойдя немного от шока, обратился Краббе к начальнику порта.

— Вам понравилось? — первым делом уточнил Ставросов.

— Безусловно, — Николай Карлович не привык врать и утаивать, да и словесных кружев не плел. Не в его это характере.

И лишь получив его ответ, Александр Анатольевич принялся подробно расписывать, откуда появилась эта песня.

— Автор — молодой юноша. Сын одного из помещиков, а заодно — будущий зять Петра Егоровича. Довольно юн, но уже крайне талантлив. Не только в стихосложении, он еще и прекрасную баталию написал про битву у Синопа! Мы ее отправили в «Военный сборник». Очень надеемся, что ее напечатают. Вы бы видели это полотно! Словно сам находишься в гуще сражения… И ведь если бы этот Роман Винокуров не познакомился с дочерью Петра Егоровича, то и мы не получили бы такие шедевры. Лишь благодаря господину Скородубову парень заинтересовался военным делом.

Краббе, слушая восхваления начальника порта, тут же уловил, к чему он клонит. Все же несмотря на всю свою прямоту, в интригах адмирал был искушен. Другие надолго и не задерживаются на высоком посту. Вот только слова Ставросова вызвали у адмирала противоположный, на который надеялся начальник порта, эффект. Николай Карлович внимательно слушал его, но мысль у Краббе повернула в иное направление.

«А что если вот она — ниточка, за которую можно потянуть и раскрыть, кто стоит за уходом этого капитана с рейда? Такое звучание песни… оно ведь не наше, не русское. Хоть слова и правильные, но эти инструменты… Барабаны опять же больше для Африки привычны. А кто у нас там хозяйствует? Британцы! Надо дать комиссии приказ — разузнать все, что возможно, об этом молодом даровании. Может, он связной?.. Эгей! Да этот юноша еще и недавно из Петербурга вернулся?! Там его и завербовать могли. А тут с кем он общается?.. Часто в Царицын ездит? Ради невесты? А не прикрытие ли это?»

Сделав вид, что очень благостно отнесся к рекомендациям Александра Анатольевича, мужчина с сожалением отметил, что жаль, что этого юноши нет в городе — было бы неплохо с ним познакомиться. Попутно Краббе этими словами залегендировал будущий интерес комиссии, когда ее члены займутся сбором сведений о Винокурове. И после этого пошел к членам труппы — отдать им должное за исполнение. Все-таки враг или нет этот юноша, но песня и правда цепляет. Такую не грех и перед императором исполнить. Было бы неплохо вернуться в столицу не только с отчетом о проведенной проверке, но и с таким вот «подарком».

***

Григорий был доволен. Не зря он решил задержаться в Царицыне после того выступления и первого показа этой удивительной песни! Да, ставка на Винокурова себя оправдала. Чутье музыканта Тишкова не подвело.

Когда он вместе с новой, собранной «на коленке», труппой выступил перед местными офицерами, то произведенный фурор опьянил Тишкова. Григорий решил, что вскоре их станут звать все местные дворяне, и даже можно будет выбирать — к кому прийти, а кому вежливо отказать, набивая себе цену. Увы, эйфория быстро схлынула. Винокуров умчался куда-то по своим неведомым делам, фактически бросив их. Завадский не мыслил выступление перед кем-то кроме офицеров, а остальные музыканты… Ну что взять с бродячих скоморохов?

Тогда Григорий решил все же задержаться на некоторое время в городе и дождаться Романа. Мужчина считал, что тот должен ему деньги за великолепное выступление. Помимо тех, что он уже получил в качестве «компенсации» за свои издержки. Попутно контрабасист решил переиначить некоторые знакомые песни на новый лад. Показанная Винокуровым игра увлекла Тишкова. Он увидел в ней то, что давно искал — свой собственный стиль, по которому его будут узнавать во всем мире.

И вот — это ожидание не прошло даром. Сегодня опять выступление перед офицерским собранием, но гость собрания! Вот кто впечатлил и вселил надежду в Григория — целый контр-адмирал из столицы! Если ему понравится их игра, то можно будет попытаться «сесть тому на хвост» и убедить, что необходимо взять Тишкова с собой. Заодно Григорий Лукьянович хотел показать ему и переработанные известные марши в исполнении его контрабаса. Николай Карлович Краббе мог стать тем трамплином, который вознесет Тишкова на вершину славы! И Григорий во время исполнения песни старался не за страх, но за совесть.

И вот оно!.. Надежды мужчины оправдались. Адмирал подошел к их труппе, чтобы лично поздравить с превосходным исполнением. И даже опередил желание Григория своим предложением:

— Уверен, эту песню необходимо исполнить в Петербурге. Предлагаю вам отправиться со мной в столицу, когда я закончу здесь свои дела.

Естественно, что Григорий был лишь «за»! Как и ошалевшие от такой чести скоморохи. Все испортил старик Завадский.

— Мы бы с радостью, ваше превосходительство, вот только как же мы поедем не в полном составе-то?

Краббе удивленно выгнул бровь, а старик тут же и пояснил.

— У нас солист — автор песни, Роман Сергеевич Винокуров. Но сейчас его нет в городе, вот и пришлось Митяю его подменить, — кивнул на мужика, который до этого был в «хоре» Ульян Игоревич. — С его голосом она чуть иначе звучит. Да и как же это можно — без разрешения автора, пусть и устного, перед высшим светом песню исполнять? А ну как обидится? И что про нас тогда говорить станут? Ворами обзовут? Я не вор, ваше превосходительство.

— Но сейчас же решились исполнить песню и без такого разрешения? — заметил адмирал, нахмурившись.

— То, чтобы вам показать, какое влияние Петр Егорович на Романа оказал. Он же до того ничего подобного и не являл обществу. А тут — Петр Егорович его с офицерами познакомил. А те и увлекли его славой русского оружия. Сам он служить не может пойти — наследник рода — но вот так сделать вклад в поддержку и развитие нашего флота тут же согласился.

— Тогда напишите ему, чтобы приехал. Я хочу поговорить с ним лично. А если не сможет, то пусть даст свое согласие, которое так вам нужно. Раз уж он так хочет помочь флоту, то уверен, уж в такой малости пойдет навстречу.

На этом разговор с Краббе и закончился, к огромному сожалению Григория. Адмирал ушел к офицерам, а Тишков смотрел на их барабанщика волком. Вот зачем он влез?! Оставалась надежда подойти к Николаю Карловичу чуть позже и все же провести разговор уже о личном выступлении Тишкова в столице. Хотя вариант с песней был бы надежнее. Ведь в Петербурге гораздо больше адмиралов и прочих офицеров, которых можно заинтересовать своей игрой.

***

Поместье Винокуровых

— Уф, устал, — выдохнул я, когда мы с Людой в третий раз сыграли «собиратель легенд». — Может, хватит? — взмолился я.

— Нужна еще одна песня. Давай «Я помню чудное мгновение» отрепетируем? — с горящими глазами предложила сестра.

— Почему именно этот романс?

— Так он популярен, — пожала та плечами. — Мне так Софья Александровна рассказывала. А я его еще ни разу не пела.

— И я его не знаю, — отрезал я.

Хотя само стихотворение Пушкина я помнил. Но тут же нужны аккорды, чтобы сыграть. Вот их-то я и не знал. Людмила расстроилась, но духом не пала. Были романсы, которые сестра выучила, но сейчас хотела бы со мной их спеть. Но каждый из них мне был не по нутру. К тому же уверен, и кто-нибудь из гостей захочет нечто подобное исполнить. Не только мы свои таланты показываем на таких мероприятиях. Помню еще, как меня Сокольцевы просили выступить, когда я у них гостил.

— А какие папе романсы по душе, ты у него не спрашивала? — вскинул я бровь.

И сразу получил ответ, что «Вечерний звон» папе нравится. Мда, не совпадают у нас музыкальные вкусы совершенно.

— Я с мамой еще французский романс учу — «Ouvre ton coeur», но он мне пока тяжело дается, — вздохнула сестра. — Слишком сильный у меня акцент.

— А почему именно его? Тоже — популярный? — усмехнулся я.

— Да, очень! — жарко закивала Люда. — И папе Франция нравится. У папы «Мушкетеры» Дюма в библиотеке одними из первых появились, как мама рассказывала.

— Вот как?

Даже сестра об отце больше меня знает!

— И как ему книга? Нравится?

— Да, — кивнула Люда. — Только я не знаю почему, но главного злодея — кардинала Ришелье — папа таким не считает. Он ему не симпатизирует, но и плохо о нем не говорит. Как же там… — нахмурилась брови девочка. — А! Папа называл его «неоднозначной личностью», вот.

Надо же. А я ведь целых две песни про этого кардинала знаю. В стиле «рок». И там кардинал тоже показан очень не однозначной личностью. Интересно, а если их исполнить, они папе понравятся? Ну не хочу я эти романсы местные петь!

— Давай все же перерыв сделаем, — предложил я Люде, сам задумавшись над пришедшей идеей.

— Ладно, — вздохнула она, увидев, что меня сейчас не переубедить.

Вернувшись в свою комнату, я сначала немного дал отдохнуть пальцам, а потом все же взялся за подбор аккордов к обеим песням. Какая на мой взгляд лучше получится по звучанию, ту и можно будет показать. Сначала — Людмиле и маме. Узнать их мнение. Если они «добро» дадут, тогда уж и на празднике исполнить. Теперь без одобрения близких, которые знают о моих «особенностях» и привыкли к ним, я песни из будущего постараюсь «в свет» не выпускать, чтобы проблем на ровном месте не получить.

Когда подбирал аккорды, остро жалел, что под рукой нет собранной для «Петропавловска» группы. Тут ведь и барабаны в обеих песнях звучат, и контрабас бы подошел как нельзя кстати. А то, что на одной гитаре получилось сыграть, снова как кастрированное произведение звучит для моего слуха. Я-то в курсе, как в оригинале должно это быть.

— Братец, ты уже отдохнул? — заглянула ко мне Людмила, привлеченная моим бренчанием по струнам.

— Немного, — буркнул я.

— Ты не хочешь еще одну песню для папы выучить? — с грустью в голосе поняла сестра.

— Мне не нравятся романсы, — решил я честно признаться.

— А что ты такое здесь играл? — тут же полюбопытствовала она.

Представлять сразу две новые песни родным я посчитал перебором. Всего должно быть в меру. Но вот одну… Только не в доме, чтобы отец не услышал. Если песню Люда с мамой одобрят, пусть будет ему сюрпризом на день рождения. Поэтому сказал сестре позвать маму, а когда та пришла, предложил пойти прогуляться. Ага, с гитарой. Те поняли, что дело тут нечисто, и заинтригованные двинулись следом.

Пройтись я предложил до гостевого дома. Там хотя бы крыша есть и никого постороннего рядом, да и идти недолго. Лишь приказал Тихону принести нам несколько стульев — чтобы было на чем сидеть. Играть стоя не очень удобно, как и слушать. По пути меня и перехватил Михей. Приказчик пришел за деньгами для печи. Пришлось на минуту отвлечься и выдать ему необходимые средства. Но вот потом мы все же обосновались в новом доме. Окон тут еще не было, как и дверей, из-за чего помещения продувались. Но хоть сверху ничто не льет. И запах свежей древесины приятно щекотал нос, примиряя с отсутствием прочего комфорта.

После первого исполнения, мама поежилась от набежавшего ветерка и с усмешкой заметила:

— Снова на тебя вдохновение накатило? Ничего подобного я раньше не слышала.

Я лишь сделал смущенное лицо и пожал плечами.

— Но слова интересные, — покачала она головой, — и ритм… необычный. Впрочем, как и в других твоих песнях.

Стало опять неудобно, песни-то не мои. А вот Людмила огорченно вздыхала, понимая, что ее любимый романс я точно не исполню. Мама-то ничего против песни не высказала. Значит, дает «добро».

— Но я бы еще инструментов добавил, — вздохнул я после возникшей паузы. — Мне кажется, тут барабанов не хватает.

— А почему барабанов? — удивилась мама. — Для чего они?

— Ну как? Ты только послушай! — стал я убеждать необходимость в их наличии.

И тут же стал выстукивать ногой ритм, попутно подыгрывая гитарой. Давалось мне это с трудом — контролировать сразу и перебор струн и за выбиванием ритма следить… Сложное занятие. Может поэтому и не убедил я маму в своих словах.

— И с гитарой все у тебя отлично получается, — заявила она.

Конечно. Не избалованы тут пока еще качественной аранжировкой. На этом «прослушивания» и закончились. Дамы ушли, а я отправился искать Митрофана. Пришла мне на ум мысль, чтобы он мне на дудочке подыграл. Есть в песне моменты, в которые она впишется, если соответствующую тональность будет иметь. А дудочек у нашего конюха навалом. Часть уже и продать успели через лавку Сычева. Но все равно уверен, штук пять самых разных у мужика наберется. Подберем с нужным мне звуком. Заодно и постукивать будет, ритм задавая. Авось, хоть немного приближусь к истинному звучанию.

Митрофана я нашел, но поговорить с ним не успел. Вдали показалась карета — кто-то ехал из гостей. По здравому размышлению это могли быть только Скородубовы. Все остальные завтра приедут. Только если совсем уж кто-то нежданный решил заявиться.

Я не ошибся в своих предположениях. В карете сидели Анна с Настей. Только почему-то без Петра Егоровича. Я конечно помню, что он к проверке готовится, но все же мужчина обещался приехать. Видимо что-то серьезное случилось, что он нарушил свое слово.

Обе девушки были мрачными, хоть и старались это не показывать. У Анастасии это получалось лучше — она была рада меня видеть и это, очевидно, помогло ей переключиться с плохих мыслей. А вот Анна улыбалась вымученно и уже через несколько минут беседы призналась, что переживает за отца.

— Проверка уже приехала, — делилась она, — и на второй день его посадили под домашний арест, — ошарашила она нас новостью.

— Неужели все так серьезно? — нахмурился папа.

— Да, — кивала девушка. — Но я получила телеграмму от Ивана. Он заверял, что от дипломатического ведомства во флот ушла бумага, где про папу только хорошее написано! — тут же вскинулась она, больше скорее желая себя приободрить.

Я понял, что она имела в виду Милашина, а вот моим родным пришлось объяснять — кто это такой и с чего такие заявления делает, да и вообще телеграммы девушке шлет. Но переживания за Петра Егоровича — это одно, а праздник впереди — совсем иное. Скородубов далеко, а гости уже завтра приедут. И мысли нашей семьи на этом сосредоточены были. Постепенно и девушек удалось втянуть в предпраздничную подготовку. Особенно Люда старалась. Провалившись со мной, она решила убедить близняшек помочь ей и отрепетировать романс. И слава богу! Я хоть выдохнул немного, да сбежал на кухню — проверить, как идут дела у Прасковьи. Но там проблем не было. Девчонка оказалась не только сообразительной, но и аккуратной. Торт уже по большей части был готов, а сейчас она занималась его украшением. К ночи закончит, как она меня заверила. Ну и хорошо.

Что меня еще порадовало — Настя не заметила подарок Кристины в моей комнате. И я разрывался в сомнениях — рассказать про него, или не акцентировать внимание? С одной стороны если сам ей покажу и расскажу, то завтра Кристина не сможет неприятно удивить мою невесту, если решит сыграть на этом и вбить клин между нами. С другой стороны — если Уварова так поступит, то я могу с чистой совестью Насте сказать, что просто не придал такого значения ее работе и выполнил обещание, которое у меня «выцарапали» втемную. У обоих вариантов есть свои плюсы и минусы. В итоге я решил положиться на волю случая. Сам говорить не буду, а если всплывет — показать, что не придаю я этой картине такого значения, как сама Уварова, и лишний раз ее характер для Насти покажу, чтобы она на новые ее подначки не велась.

С такими мыслями и закончился для меня этот день.

Глава 5

17 — 18 октября 1859 года

Утром я пропустил свою привычную тренировку. Причина была уважительной — все встали пораньше, чтобы сходить в церковь не просто помолиться, а на праздничную службу. Батюшка Феофан ради дня рождения отца расстарался. Более того — даже крестьяне из всех деревень прибыли несмотря на плохую погоду. И под конец службы мне стало ясно их рвение.

Отец вышел на порог церкви и принялся держать речь. Благодарил крестьян за честный труд и верное служение, попутно те кричали ему здравицы и многих лет жизни. Отец аж млел от такого. А под конец выделил целых пятьдесят рублей крестьянам — накрыть праздничный стол в его честь. Как понимаю, такое каждый год происходит, иначе бы крепостные из дальних деревень не явились. Тут же — все знали, что барин будет щедр и «поляну накроет». Как обычно после объявления о щедром пожертвовании отец подозвал старост и передал деньги им. И уж после мы отправились в дом.

Завтрак был легкий. Впереди ожидался прием гостей, богатый стол с угощениями, да легкие закуски, когда все перейдут в зал — праздновать. Успеем еще живот набить. А к одиннадцати часам подъехали первые гости. Ими оказались наши соседи Уваровы в полном составе.

Встречал их отец на пороге, как и положено. Леонид Валерьевич искренне улыбался — засиделся дома. Да и младшие его племянницы источали позитив. Лишь Кристина слегка выбивалась из общего настроя их семьи. Но не тем, что не радовалась, а глазами, которыми чуть ли не «пожирала» меня. Настя тоже это заметила, но промолчала. Лишь посильнее стиснула мою руку, да мило улыбнулась Уваровой в ответ на приветствие.

Дальше уже все разделись в прихожей и прошли в зал. Вот тут Кристина преподнесла еще один «сюрприз». Ее платье максимально подчеркивало грудь, которая успела подрасти. Да, немного, все же времени с нашей последней встречи тоже прошло всего чуть, но она росла — что и постаралась подчеркнуть девушка. А так как годков ей поменьше, чем Насте, то это означало, что Кристина еще не до конца оформилась. И может в будущем даже перещеголять мою невесту по «верхнему параметру». Видимо это тоже был намек и Насте, и мне самому. Я сделал вид, что не обратил на него внимания. В остальном Уварова вела себя прилично. Колкостей не говорила, была учтива, и даже глазки мне не строила. Возможно, это только пока — чтобы «усыпить бдительность». Не Настину, а своих родных. Те ведь тоже не слепые, все замечают.

Через полчаса подъехала княгиня Белова, и почти сразу за ней — Зубовы с Георгием Викторовичем. С их появлением все переместились в столовую. Там и отдохнут с дороги, и поедят — многие уже проголодались.

Застолье началось с тостов. Особенно старался Георгий Викторович. Но он известный любитель выпить. Да еще и засидеться допоздна у него не получится, вот и старается побыстрее достичь того состояния, которое обычно к концу вечера на всех находит.

Когда все утолили первый голод, пришел черед и подарков. Сначала дарили мы, как и положено. Мама протянула отцу коробочку, из которой он достал позолоченное перо. Я уже знал о нем, потому не удивился, а просто разглядывал подарок. Острый кончик, тонкое стило и навершие, сделанное под «гусиное перо». Дальше пришел мой черед — по старшинству.

— Ну-с, — хитро посмотрел на меня отец. — Чем удивишь?

В следующий раз не буду подходить и спрашивать — что подарить. Если бы не пришедшая в голову идея с головоломкой, то мог бы сейчас и расстроить отца. А так — он сначала был озадачен, а как я ему и всем гостям объяснил суть игры, весьма удивлен и обрадован.

— Вот это ты затейник, — уважительно покачал он головой. — Такого я точно не ожидал!

Дальше шла Людмила. Она подарила носовой платок с вышитыми по краю инициалами папы. За ней уже пришел черед близнецов. Я думал, они что-то из самодеятельности покажут в качестве подарка, но братья решили не отставать от взрослых. Правда в силу малого возраста и подарок у них вышел не дорогой и не слишком аккуратный. Зато от души — выстроганные из дерева ножички. По одному от каждого брата. Вручали они их так, словно это именное холодное оружие, но никто не смеялся. А вот умилялись почти все.

После нас отдариваться пришлось Зубовым. Владимир Михайлович свое слово сдержал и вручил папе охотничье ружье. Дульнозарядное, с красивой гравировкой ложа и кульком пуль да мешочком пороха. Все это лежало в специальной шкатулке. Там же были принадлежности для чистки. Их подарок был совместным с тетей, потому черед дошел до Алдонина.

Георгий Викторович отходить от своей страсти не стал и подарил бутылку дорогого вина и коробку сигар. Последним отец особенно обрадовался. Так дальше по очереди отдарились и остальные.

На этот раз Белова ничего экстраординарного не дарила. Всего лишь томик стихов, которые отец взял с вежливой благодарностью. Уваровы преподнесли хрустальную пепельницу с крышкой, а сестры Скородубовы — шарф с вышитым серебром именем по краю. Полагаю, это Анна постаралась. Неплохо она уже овладела этим ремеслом. Настя если и вложилась, то деньгами. Или выбирала сам шарф — тут не знаю, как они распределяли роли, но подарок был от них обеих.

— Предлагаю пройти в зал, — минут через десять после завершения вручения подарков предложил отец.

Никто не был против. Я вообще удивлен, почему не там мы вручать подарки стали. Видимо это из-за того, что еще не все наелись, а время не резиновое — многим сегодня в обратную дорогу скоро отправляться. Там уже Люда не выдержала и, когда все расселись, взяла гитару. Хорошо хоть исполнять песни начала не со мной. Настю с Аней позвала — они и запели романс. После их выступления настроение в зале приняло лирическое направление. Гости стали вспоминать, какие есть еще романсы в том же духе, высказывались о своих предпочтениях в музыке… И тут предательский «удар под дых» от Людмилы.

— А Роман вчера подготовил тебе сюрприз, папа, — с хитринкой во взгляде заявила сестра. — Он узнал, что тебе кардинал Ришелье нравится и о нем песню сочинил.

— Ну, не сказал бы, что он мне нравится, — протянул отец, — мне импонирует, что он — патриот своей страны. Но будет интересно послушать, что такого Роман про него придумал.

Блин, а я так и не отработал с Митрофаном исполнение! Придется ограничиться одной гитарой. С одним инструментом песня конечно гораздо хуже звучит, но что уж теперь. Я горестно вздохнул, с осуждением посмотрел на сестру и пошел за своей гитарой. Когда вернулся, все уже замерли в ожидании. Многие знали, что «мои» песни абсолютно не похожи ни на что современное. И я их не разочаровал:

— Блистает сказочный Версаль

Мелькают слуги, господа

И никому совсем не жаль

Казненных снова без суда.

Медленное размеренное начало лишь усилило общую расслабленность у гостей. Тем большим контрастом стала для них последняя строка первого куплета. Вот тут они уже встрепенулись. Былая расслабленность не улетучилась, но дала сильную трещину. Дальше это нагнетание лишь продолжилось:

— На троне красный кардинал

Король забыл своих людей

И словно в мир кривых зеркал

Французов гонит наш злодей…

Классический образ негодяя сформировался у всех вокруг. Но дальше я перешел к припеву:

— Жан дю Плесси, де Ришелье

На чьей воюет стороне?

Зачем пугает короля?

Зачем ломает и с нуля…

Возводит замки, города!

И почему он враг тогда?..

Вот такого резкого поворота в повествовании никто не ожидал. Вижу, как Георгий Викторович аж открыл рот от удивления. И в своих чувствах он был не одинок. А второй куплет лишь усилил эту неоднозначность:

— Жан дю Плесси, де Ришелье

Карьеру сделал на вранье

Сказал бы каждый гугенот…

Ну, а ещё создал он флот.

И Академия Франсе

Стихов достойна и эссе.

Стихов достойна и эссе…

И через время мушкетёр

Готов признаться сам себе

Что кардинал, будто костёр

Тепло давал серой толпе*.

* — группа Хеменес — «Жан дю Плесси де Ришелье»

И вот после второго куплета я снова затянул припев. Если куплеты исполнялись больше в виде некоего рассказа — с той же ритмикой и без тянущихся нот, то в припевах все было наоборот. Тут и голос мне пришлось поднапрячь, и некоторые слова пропеть с упором на гласные для нужного эффекта.

В последнем куплете первые строки были точным повторением из первого куплета, как бы возвращая слушателя к началу. Дальше шло упоминание Бекингема — английского герцога, с которым враждовал кардинал, и это давало намек — почему были казненные и никому их было не жаль — предателей никто не жалеет. Ну и в конце я повторил припев, который заканчивался строками «И почему он враг тогда?», заставляя слушателя задуматься над ролью кардинала в жизни Франции — а такой ли он был для нее тиран и деспот и вообще — негодяй?

Минуту гости «переваривали» прослушанное, после чего началось активное обсуждение. Но не меня, к счастью, а личность самого кардинала.

— Сильные люди всегда ведут себя не однозначно, — заявлял отец. — Со стороны они могут выглядеть последними негодяями, но их поступки направлены во благо. И наоборот — под личиной агнеца божьего любят скрываться приспешники дьявола. А даже если они сами по себе хорошие люди, то они просто не могут применить силу, чтобы заставить врага и подлеца умыться кровью. Это противоречит их натуре. И подлец побеждает.

— Не соглашусь с тобой, Сергей, — покачал головой и вступил в спор Алдонин.

И пока более взрослая часть нашего собрания принялась спорить эту тему, те что помладше скучковались вокруг меня. Люда напомнила, что у нас заготовлена еще одна песня, а я кивнул на родителей и гостей — мол, негоже их сейчас прерывать. И этим воспользовалась Кристина.

— Согласна, не будем отвлекать старшее поколение. Может, Роман, ты дашь мне еще несколько уроков пока есть время? Уже в стихосложении… — тут она повернулась к сестрам Скородубовым и «доверчиво» поделилась. — Роман прекрасный учитель! Даже меня, с моим нулевым талантом к рисованию, сумел обучить написанию портретов.

— Вот как? — хмыкнула Настя и, желая ее подловить, задала вопрос, на который и рассчитывала Уварова, — позвольте тогда посмотреть ваши работы?

— Большинство лежат у меня дома, но я подарила одну моему учителю, — кинула на меня самый многообещающий взгляд девушка. — Она висит в его комнате.

Вот и настал тот миг, о котором я думал вчера. Все же Кристина не удержалась от попытки вбить клин между мной и Настей. Отказывать девушкам в их желании посмотреть картину, не было причин, поэтому мы прошли ко мне. И далеко не сразу на фоне других написанных мной портретов нашлась работа Уваровой. Естественно, что моей невесте не понравилась та поза, которую изобразила «моя ученица». Вот только на этой картине мы хоть с Кристиной и стоим в обнимку, но довольно по-светски. Я обнимаю девушку за талию, а она благосклонно это принимает. Я же сделал в противовес этому творению портрет, на котором мы с Настей тоже обнимаемся, но уже более открыто. Я держу свою невесту в кольце рук, а она положила свою голову мне на плечо. Тут уж никаких сомнений, что стоит влюбленная пара. Довольно сильный контраст получился, поэтому Настя хоть слегка и поморщилась при виде работы Уваровой, но даже похвалила ту за старательность. От чего улыбка Кристины из лукавой и предвкушающей сменилась на натянутую и вымученную.

— Ну так как, Роман, — поспешила она закрепить пусть небольшой, но свой успех. — Вы научите меня стихосложению?

— Мои стихи — это наитие. Вдохновение. Такому не научить, — отрезал я.

Чтобы заполнить возникшую паузу, вмешалась Люда. Разговор с тетей не прошел для нее даром, и она решила передо мной загладить эту невольную подставу. Тут же стала расспрашивать про недавнюю песню.

— Братец, а ты ведь говорил, что у нее звучание иное должно быть. Что инструментов тебе не хватает. А каких?

Я с радостью ухватился за эту тему и попытался объяснить, что бы получилось, если к гитаре добавить барабанов, скрипку и дудочку. Да и тот же контрабас в некоторых местах очень удачно дополнил бы композицию.

Когда мы вернулись в зал, спор про Ришелье и других неоднозначных персон истории уже завершился, и нас снова попросили что-нибудь исполнить. Тут уже от первоначального плана мы отходить не стали. И в две гитары с Людмилой спели «собиратель легенд». А потом Настя попросила «половинку» спеть.

Спустя час домашний концерт по заявкам завершился. Зубовы хотели уже собираться в обратный путь, но отец уговорил их остаться на торт. От такого Софья Александровна отказаться не могла. Не после прошедшего турнира. Тут же с предвкушением села обратно в кресло и стала ждать, пока слуги вынесут новый шедевр. Никто не сомневался, что торт должен быть именно таким. Мы уже создали себе в уезде славу законодателя моды в этом вопросе, надо поддерживать репутацию.

Прасковья не подвела. Созданный ей замок был именно таким, каким я и посоветовал. Прямоугольное здание с колоннами, декоративным украшением окон и угловыми башенками. Начинка тоже получилась шикарная. Желе удачно дополняло бисквит и крем, разнообразив вкус.

Но все же на этом Зубовы были вынуждены попрощаться. Обратный путь им предстоял не близкий.

Пока тетя обнималась с отцом и моей мамой, ко мне подошел Владимир Михайлович.

— Не хотел говорить раньше, чтобы не портить праздник, — вздохнул он и протянул бумажку. — Это мне прислали офицеры Царицына на твое имя.

Телеграмма. И не от кого-нибудь, а аж от начальника порта — господина Ставросова.

«Контр-адмирал Краббе желает видеть Романа».

Вот и все. Ни кто это такой, ни для чего я ему понадобился. Понимай, как хочешь. Хотя учитывая ситуацию с Петром Егоровичем, то это видно кто-то из проверяющих, если и вовсе не глава комиссии. Но зачем ему я-то понадобился? Впрочем, никакой вины за собой я не чувствовал, и даже наоборот — может мои слова как-то помогут будущему тестю? Не знаю, каким образом я там смогу помочь, но если такая вероятность имеется, то и стоять в стороне я не намерен.

— Полагаю, тогда мне тоже нужно выдвигаться в путь, — вздохнул я.

Зубов лишь молча кивнул. Ехать с ними не было смысла. Они меня только до Дубовки довезут, а там придется билет на дилижанс брать. Зачем, если Анна с Анастасией потратились на извозчика, который их обратно должен увезти? Правда потом выяснилось, что извозчик у Скородубовых тоже лишь до Дубовки заказан, но все равно — ехать в компании двух красавиц, одна из которых моя невеста, несравнимо приятнее, чем дышать «ароматами» от Георгия Викторовича. Алдонин все же умудрился «набраться» — опыт. Да и места в бричке Зубовых не так уж и много.

— Тогда я тоже выезжаю, — вздохнул я. — Можно у вас мне со Скородубовыми переночевать?

— Мог бы и не спрашивать, — с улыбкой хмыкнул Владимир Михайлович.

После такого пришлось известить родных о своем скором отъезде. Мама встревожилась не на шутку.

— Что этот адмирал от тебя хочет-то?

— Вот и узнаю.

— А если грозный будет? Ох, Роман, ты и так еще под следствием, суд не прошел, а тут… Я переживаю за Петра Егоровича, но как бы он тебя за собой не утянул!

— Не наговаривай на него, — поморщился я. — Ничего плохого Петр Егорович про меня никогда не говорил. Он — честный офицер. И вообще, ты забыла, что я песню перед офицерским собранием пел? Может, он тоже хочет ее послушать? А по времени ограничен, вот и просит прибыть.

— Дай-то бог, — перекрестилась мама. — Но сердце у меня неспокойно. Предчувствие какое-то дурное.

— Все нормально будет, — отмахнулся я от ее переживаний.

В этом все мамы — ищут подвох там, где его нет. Зато Настя очень обрадовалась, что мы вместе обратно поедем. Собирались мы в итоге вместе с близняшками и выехали всего полчаса спустя после Зубовых. Так-то Аня с Настей думали у нас переночевать и уже завтра отправиться в путь, но раз такое дело, то пришлось поменять планы. Когда высокий чин тобой интересуется, это не только проблемы, как мама думает, но и новые возможности. Познакомиться с контр-адмиралом выгодно для моих дальнейших планов о создании серьезной репутации и влияния у нас в уезде.

Нанятая сестрами карета была закрытой, поэтому стоило нам отъехать от поместья, как Настя перестала сдерживаться и накинулась с поцелуями.

— Хоть бы меня постеснялись, — пробурчала Анна, с завистью глядя на сестру.

— Вот Иван приедет, так и милуйтесь с ним, — прошептала моя невеста, млея от моих губ на ее шее.

— Он мне не жених. И я не такая бесстыдница, — смущенно возмутилась девушка.

Но была проигнорирована — губы Насти вновь были в моем плену. Распалила меня невеста в дороге знатно. Хорошо, что в усадьбе Зубовых у нас была возможность уединиться. А то, зная уже себя и свое новое тело, я бы потом несколько дней не головой, а другим местом думал.

Утром проснулись мы в одной кровати. Было очень приятно прижимать к себе любимую девушку, которая этому совсем не противится, а даже наоборот — ластится как кошка. Пока мы нежились в постели, Анна успела позавтракать и убежала за билетами. Но потом все же пришлось вылезать из кровати. И на этот раз свою тренировку я пропускать не стал. А через два часа мы вновь тряслись уже в повозке дилижанса. После обеда будем в Царицыне. Там-то и узнаю, что нужно адмиралу, да заодно проясню судьбу Петра Егоровича.

***

Царицын, съемная квартира

Николай Карлович читал отчеты комиссии. В выходные понятно, что она почти не работала. Официально. Но неофициально ее члены собирали всю информацию о Петре Скородубове и Романе Винокурове. Вчера вечером они подытожили то, что им удалось узнать, и сегодня после десяти часов эти отчеты легли на стол контр-адмиралу. Сами члены комиссии продолжили инспекцию шхуны «Тарантул». Правда было уже понятно, что кроме факта оставления кораблем боевого поста из-за болезни экипажа ничего там не найдут. И если бы не очевидцы из горожан, отчеты медиков — не только Царицына, но и Баку, куда заходила шхуна после оставления патрулирования — то причина казалась бы Краббе надуманной. Однако факт имел место быть — команда корабля и правда слегла «животами», да так, что продолжать нести боевое дежурство не имела возможности. Проверку интенданта порта, который отгрузил некачественные продукты, Николай Карпович уже инициировал. Но пока — лишь удаленно. К ним обязательно заедет позже, а сейчас его волновал Скородубов.

— Так-так-так, — протянул контр-адмирал, когда принялся за отчеты по молодому юноше.

Его талант художника подтвердился. Уже очень многим он успел написать портреты. Но портреты — не баталии, там иное мастерство нужно. Однако мало ли, может это самородок, который способен что угодно нарисовать? Зато дальше… дальше факты пошли еще интереснее. Например, Краббе сильно удивился, что заказчиков для написания портретов парень изначально искал через сутенершу! Уже одно это говорит не самым лучшим образом о его моральном облике. Но это ладно. К блудницам и офицеры захаживают, даже из женатых, хоть сам Николай Карлович такое не приветствовал. Еще сильнее адмирала заинтересовал факт конфликта юноши с главой местного дворянского собрания. Зачем тот отправил слежку за парнем — неизвестно. Почему те напали на него? Тоже пока никто или не знает, или не говорит. Но заявление парня лежит у полиции, это узнать удалось точно. Местный полицмейстер любит «закладывать за воротник» и проболтался, когда к нему подошел судовой врач из комиссии Краббе на одном из приемов. Вообще всех членов комиссии охотно приглашали к себе местные дворяне — ведь они из столицы приехали! Могут многое рассказать о нынешних веяниях в моде, что-то о слухах со двора императора, да и просто — новые люди из их круга.

Тот же полицмейстер рассказал и о том, что парень является убийцей. По случайности и его оправдают, когда состоится суд, но сам факт… Кстати, убил он слугу Михайлова — главы собрания. И кроме того, на парня нападали разбойники, а тот от них сумел отбиться.

— А он не робкого десятка, — одобрительно покивал Николай Карлович.

Вообще этот Винокуров оказался тем еще возмутителем местного спокойствия. Краббе думал, что придется долго ждать, пока про него хоть какую-то информацию найдут, а тут и искать не надо — он у всех на слуху, хоть и не местный.

— А вот ты и попался! — победно воскликнул адмирал.

Кроме дворян, члены комиссии заходили и к купцам. И оказалось, что в городе есть постоянная лавка одного перса. Некоего Али. Тот-то при упоминании юноши и заявил, что парень — «его лучший друг». Все сомнения у Краббе отпали. Этот Винокуров — агент влияния персидского шаха. Он-то и подбил своего будущего тестя на такой постыдный поступок. Да еще и активно втирается в доверие местных офицеров и ведет себя крайне вызывающе, словно не сомневаясь, что его прикроют «сверху». То есть — имеет сильного покровителя.

— Совсем ты здесь, в глуши этой, расслабился, — мрачно хмыкнул мужчина, смотря на строчку с именем Винокурова. — Молодой, горячий и неопытный. Но от меня не уйдешь…

Глава 6

18 октября 1859 года

Первым делом, прибыв в город, я отправился на поиски жилья. Это уже стало традицией. Я почти во всех местных доходных домах успел пожить. Не удивительно, что домовники меня узнают. Вот и сейчас, стоило мне оказаться на пороге одного из них, как местный управляющий расплылся в улыбке и заявил, что у них имеется свободная комната.

— В иные дома вам идти нет смысла, — говорил домовник, — в город прибыли офицеры из столицы со свитой. Самые лучшие места заняли. Только время потеряете, а у меня ваша прошлая комната стоит, будто вы и не уезжали.

— Надеюсь, там хоть прибрано? — усмехнулся я после такого заявления.

— Не сомневайтесь.

Заселившись и разложив вещи, я посмотрелся в зеркало.

— Мда-с, с таким видом на встречу с адмиралом лучше не идти, — протянул я.

Волосы уже отрасли и требовали стрижки. Пушок над губами и на подбородке увеличился до полноценных усов с бородкой. Пока жиденьких, но все же. К цирюльнику мне надо. Вчера у Зубовых перед сном в бане помылся, хоть не грязный хожу.

Уже зная, что у местных парикмахеров очередь бывает на недели вперед, я отправился на поиски мастера, мысленно скрестив пальцы на удачу. То ли это помогло, то ли в преддверии холодов местные завсегдатаи решили нарастить «шубу» на голове и лице, но мастер оказался почти свободен. Только дождаться, пока закончит с бритьем посетителя, и можно усаживаться к нему в кресло.

— Мне с боков покороче и сзади, — стал я пояснять цирюльнику свои пожелания. — И бороду сбрейте, оставьте только усы.

Совсем без растительности на лице в этом времени не то чтобы нельзя… скорее тогда будут или относиться настороженно, или как к ребенку. Ни того, ни другого мне не нужно. Мастер принялся за работу, ловко орудуя ножницами, а я настроился на долгое ожидание.

***

Квартира Скородубовых

— Папа, мы вернулись! — крикнула Анна, открыв дверь своим ключом.

Мужчина вышел из своей спальни и расплылся в улыбке.

— Ну как отдохнули? Как там Сергей Александрович? Не ругался на вас, что я не приехал?

— Ну что ты такое говоришь?! — возмутилась Аня, обняв отца.

Вслед за ней и Настя полезла с объятиями.

— Сергей Александрович тоже переживает за тебя. Лучше расскажи, что-нибудь уже стало известно? Как идет проверка?

— Своим ходом, — отмахнулся беспечно Петр Егорович. — Это дело не быстрое. Да и что они могут найти? У меня на корабле комар носу не подточит — всегда служил по чести и уставу.

Тут и Анастасия включилась в разговор. Рассказала и про состав гостей, и какая Уварова стерва — до сих пор пытается к ее Роману подход найти, и какой торт был вкусный и красивый.

— А какую необычную песню Роман для отца подготовил! — восторженно описывала она.

Аня хмурилась, так как не считала треп сестры важным в данный момент, но видя, как расслабился их отец и стал улыбаться уже по-настоящему, а не из желания их успокоить, Настю не перебивала.

Но все заканчивается. Вот и у девушек завершился рассказ об их поездке и вновь разговор вернулся к насущной проблеме — к проверке комиссии.

— Пап, а ты не знаешь, зачем какой-то адмирал Романа вызвал к себе? — спросила Настя.

— Адмирал? — встрепенулся мужчина. В составе комиссии был лишь один «адмирал». — Вы про Николая Карловича Краббе говорите?

— Уж не знаю, как его имя. Просто Роману господин Зубов передал телеграмму от офицеров нашего города, что адмирал его к себе зовет. А зачем и для чего — там не было написано.

— Вот уж не знаю, дочка, — нахмурился Петр Егорович. — Только если…

— Что «если»? — встрепенулась Анна.

— Да Емельян Савватеевич говорил, что офицеры звали господина Краббе, это тот самый адмирал, на свое собрание. И хотели там песню Романа представить ему. Может, из-за этого он его превосходительству понадобился?

— Надеюсь, что так, — вздохнула Настя, которую этот вызов изрядно тревожил.

Примерно через два часа в квартиру постучались. Открывать пошла Анна, не ожидая ничего хорошего от нежданного визита. Но ее предчувствие не оправдалось.

— Не помешал? — улыбаясь, спросил Роман.

— А на тебе хорошо смотрится, — облегченно улыбнулась девушка, рассматривая подстриженного юношу.

— Спасибо. Впустишь?

Аня посторонилась, а там и ее сестра вышла. Вот уж кто рад каждому появлению своего жениха! Тут же чуть ли не на шею к нему бросилась, что с ревностью и завистью отметила Анна. Уже втроем они прошли на кухню, куда подошел и Петр Егорович.

— Значит, мою песню для адмирала исполнили? — переспросил Роман. — Тогда мне переживать не о чем, — тут же добавил он оптимистично. — Наверняка этот адмирал хочет со мной, как с автором познакомиться.

— Контр-адмирал, — поправил его Петр Егорович. — И я рад, если это так.

— А какие есть иные причины? — удивился и насторожился Роман.

— Я их не вижу, — признал Скородубов.

Сам мужчина томился от того, что не может себя чем-то занять и вынужден сидеть дома безвылазно. Но не подчиниться приказу проверяющего нельзя. Это уже будет грубым нарушением, и даже когда комиссия ничего не найдет, за одно это Петр Егорович может лишиться звания и покинуть службу.

Но долго посидеть вместе Скородубовым с Романом не удалось. Уже буквально спустя четверть часа в дверь снова постучали. На этот раз на пороге стоял адъютант Краббе с четким приказом — препроводить Романа Винокурова к контр-адмиралу.

— Они за мной что — следили? — удивленно потер шею парень, но спорить не стал.

Настя не удержалась и даже перекрестила своего жениха вслед. Сердце ее тревожно екнуло. Уж очень неожиданно произошел этот визит.

— Будем надеяться, что Роман прав, — прошептала Аня рядом, вызвав дополнительный табун мурашек по спине девушки.

Не задалась осень у них в этом году…

***

На прием к адмиралу я ехал с легким сердцем и предвкушением. Впервые я выхожу на столь значимый уровень, когда мной интересуются высшие чины, пусть и военные. Тревоги мамы и Скородубовых меня не трогали. Лишь вызывали легкое раздражение — как часто бывает, когда женщины переживают по пустякам, а потом оказывается, что они сами себя накрутили. Только одно меня удивило — как адъютант этого адмирала узнал, что я нахожусь у Скородубовых? Да еще так быстро? Но и тут был очевидный ответ — не могли же они оставить определенного на домашний арест офицера без пригляда. Вот кто-то из наблюдателей и сообщил адмиралу, что в гости к Петру Егоровичу заявился молодой парень. А там уже сопоставить мой словесный портрет с описанием соглядатая сложностей не составит.

Адмирал снял себе аж целую квартиру в одном из известных мне доходников. Адъютант провел меня до двери и попросил подождать на пороге, пока он доложит обо мне. Через минуту он выглянул в коридор и махнул рукой входить.

Внутри меня провели до отдельной комнаты, приспособленной под кабинет. Там стоял стол и пара стульев. За столом сидел колоритный мужчина. Около сорока лет, может чуть больше, с чудной бородой — такой я еще не видел. Широкая «лопатой», но с выбритым у подбородка центром — словно кто-то «откусил» эту часть. Черные волосы, уверенный взгляд, сбитое плотно тело, и награды на мундире, причем — не «паркетные», а боевые.

— Роман Сергеевич Винокуров, — представился я, — мне сказали, что вы хотели меня видеть.

Чуть помолчав и пробуравив меня взглядом, офицер ответил:

— Контр-адмирал Николай Карлович Краббе. Присаживайтесь.

Спокойно усевшись на один из свободных стульев, я принялся ждать, что мне скажут. Страха у меня не было, что словно смутило мужчину. Но лишь на мгновение. Вот его взгляд поменялся, и он задал совершенно неожиданный вопрос:

— И когда вы приняли решение изменить своей Родине и стали работать на Персию?

— Чего?! — от удивления я сам не заметил, как это слово вылетело из моего рта.

И моя реакция для самого адмирала оказалась неожиданной. Удивленно подняв брови, Краббе чуть помолчал, но быстро взял себя в руки и продолжил давить.

— Не притворяйтесь. Нам известно о вашей работе в интересах Насир ад-Дин шаха.

Я еле удержался, чтобы не покрутить пальцем у виска и не спросить об умственных способностях или их полном отсутствии у адмирала.

— Вас ввели в заблуждение. Я работаю лишь в своих интересах, а на службе ни у кого не состою, — сказал я как можно сдержаннее.

— Вот как? — хмыкнул Краббе и открыл какую-то папочку. После чего начал читать текст из нее. — Роман Винокуров — признанный в городе Царицын портретист. Среди его работ есть портреты господам Канарейкину, Аверьяновой, Кауровой… — дальше пошел почти полный список моих работ, включая портрет для близняшек, -… и предположительно неудачная работа для госпожи Перовой, из-за которой у Романа Винокурова возник конфликт с ее отцом — господином Михайловым.

Я еле сдержал ироничный смешок. Ага, как же — из-за неудачной работы. Пожалуй, слишком «удачной». Но адмирал тем временем продолжал читать список моих «достижений»:

— Все упомянутые лица совершили знакомство с господином Винокуровым через держательницу местного борделя — госпожу Совину, — адмирал посмотрел на меня неодобрительным взглядом.

Вот как чувствовал, что это вылезет мне боком! Но пока я молчал, ожидая продолжения. Ничего прямо меня порочащего еще не прозвучало.

— Господин Винокуров проходит по делу об убийстве по неосторожности. Также этим господином подан иск в отношении господина Михайлова о нападении на него подчиненными господина Михайлова. Выяснено, что на господина Винокурова было совершено нападение бандитов цыганского происхождения — предположительно из-за его заступничества за местного архитектора, господина Невеселова. Нападение провалилось, один из нападавших был убит.

И опять — ничего связанного с персами. Но осведомленность контр-адмирала впечатляет. Но вот мы похоже дошли и до основного:

— Выявлен факт тесного сотрудничества господина Винокурова с представителем Персии — купцом Али-ага из Резаи. Также выявлен интерес персидской аристократии к господину Винокурову. Так несколько дней назад три высокопоставленных чина из Персии приезжали в Царицын и находились в городе до момента встречи с господином Винокуровым. Лишь после контакта с вышеупомянутым господином персидские подданные покинули город, и можно утверждать, что приезжали они лишь из-за встречи с господином Винокуровым.

Тут Николай Карлович оторвался от папки и посмотрел на меня в упор.

— И что вы можете сказать на это?

— А вы много успели обо мне узнать, да еще в такой короткий срок… Вам бы в сыщики податься, — скривился я, хотя в моих мыслях царил сумбур.

Надо же, столько узнать обо мне в кратчайшие сроки! Пусть я и не таился, но все же… впечатляет.

— Не юродствуйте, — нахмурился адмирал.

— Я просто отметил ваш талант в сборе нужных сведений, — пожал я плечами.

— Откинем политесы, — сжал губы адмирал. — Ты зарвался, считая себя безнаказанным. Мнишь, будто никто ничего не видит. Втерся в доверие к русскому офицеру, охмурил его дочь, вынудил ту пойти за себя замуж. А далее — тебе дали задание, сорвать рейд нашего флота в Каспийском море. На это указывает все! И твои контакты с персами, которые ты даже не пытался замаскировать, неожиданное сорение деньгами — откуда они у тебя? Вот так взять и купить себе карету не каждый сможет. Поместье твоего рода не блещет результатами. И до того тебя «прикармливали». Давали деньги, чтобы ты смог произвести впечатление. Яхту вон купил и отремонтировал. Опять же — на какие деньги? Я про тебя знаю ВСЕ! — аж подался вперед Краббе, попытавшись нависнуть надо мной, перегнувшись через стол.

Но каким бы грозным он ни был, меня разобрал смех. Я даже сдержать его не смог. Это надо же! Как баран уперся в свою версию и притягивает «за уши» все остальные факты, чтобы ее подтвердить!

— А-ха-ха-ха! — рассмеялся я в голос.

Контр-адмирал побагровел от ярости.

— Тебе смешно?! — воскликнул он. — Так я тебя сейчас в жандармерию сдам! Там с изменниками Родины разговор короткий — смерть и лишение всех привилегий! И для тебя и для твоего рода! Не взирая на то — на службе ты состоишь или нет! — чуть ли не выкрикнул он мне это в лицо.

Вот это привело меня в чувство. Из-за чужих предрассудков рисковать родными и своей судьбой не хотелось.

— Вы в корне ошибаетесь, — произнес я холодно. — Вы почему-то зациклились, будто я изменщик, и «натягиваете сову на глобус», желая оправдать свою версию.

— И в чем же я ошибаюсь? — жестко усмехнулся Краббе.

— Во всем, — отрезал я. — Я никогда не работал на персидского шаха. А личные хорошие отношения с иностранными подданными — не преступление.

— Слишком много совпадений в этой истории, — покачал головой Николай Карлович.

— С вашей колокольни, — усмехнулся я. — Придраться и к фонарному столбу можно, было бы желание.

— Дерзишь… — прошипел адмирал.

— Защищаю себя! — вскинул я голову.

— Тогда объясни — откуда у тебя деньги? Почему купец называет тебя своим другом? Для чего ты встречался с персидскими аристократами?

— Деньги — отчисления за патент, — спокойно стал я отвечать. — Об этом можете спросить и в банке. Я даже свое разрешение вам дам, если там вам откажут, ссылаясь на коммерческую тайну, чтобы вы убедились в моих словах. Яхту я получил в качестве оплаты за портрет от господина Канарейкина. Если этот трус не пожелает меня оболгать, он подтвердит. Да и другие очевидцы этого есть. Тот же заместитель начальника порта — он заверял документы о передаче яхты. Ремонтировал я ее в порту Дубовки, где служит муж моей тети. Он и помог с мастером, согласившимся взяться за работу. Этот купец Али — не только меня «другом» называет. Я думаю, у него это черта характера такая. Спросите, много ли у него друзей в городе? Уверен, он вам столько имен назовет, что половину Царицына в работу в пользу шаха сможете определить! А те персы, которых вы упоминали, прибыли ради картин. Я писал портреты их жен. Увы, политика шаха такова, что далеко не всякий художник возьмется за работу, которую попросили меня выполнить эти господа.

— Что за работа? — тут же уцепился за мои слова адмирал.

Блин, и вот что мне ему отвечать? Я ведь обещал Фарруху и его друзьям, что о виде картин никто не узнает.

— Портрет писался не по канонам персидского художественного искусства, — нашел я выход. — А по европейским лекалам. Наша страна гораздо ближе Европы, вот и приехали они ко мне, как прознали про мой талант.

Озадачил я контр-адмирала, по глазам его вижу. Он-то думал, что я ничем объяснить его претензий ко мне не смогу — а тут «по полочкам» разложил. Пауза затянулась, и я решил ее прервать:

— Вы ошиблись, решив, будто являетесь обвинителем. Вы не судья, а я не преступник. Если так безусловно уверены в своей правоте — обращайтесь в жандармерию. Мне скрывать нечего. Но не удивляйтесь, если потом вернетесь посмешищем в столицу, когда ваши ложные обвинения рассеются как дым.

Сказав, я встал и, не прощаясь, покинул мужчину. Вслед мне ничего не донеслось. Что бы за человек ни был этот Краббе, но «держать удар» он умел. Да уж, не так я представлял себе встречу с высшим чином из морского ведомства.

Мои последние слова не были блефом. И в тоже время — я намеренно их сказал, провоцируя адмирала. Если он дурак — сделает так, как и грозился. Но мне и правда скрывать нечего. Если умный — поостережется, прежде чем побольше не соберет обо мне информации. В обоих случаях я в выигрыше. Но из разговора я бы поставил все же на второй вариант. Будь Николай Карлович дураком, обязательно бы попытался меня остановить или вслед что-то крикнул. Скорее всего угрозы. Не сделал. Выходит — умный, но почему-то его не в ту степь занесло. Эх, жаль теперь точно через него свою репутацию не поднимешь. И другом или просто хорошим знакомым не стать. С таким-то изначально негативным настроем. И ведь про мою песню — ни слова не сказал! Или не слышал, или отмахнулся. Ладно, не сложилось, так тоже бывает. Не все же мне «в дамках» ходить.

***

«Ну каков наглец!» — возмущенно-уважительно подумал Николай Карлович, когда за парнем закрылась дверь.

Смелых людей контр-адмирал любил и уважал. И Винокуров оказался не из робкого десятка. Но это мужчина отметил еще и раньше — из доклада, что юноша сумел от бандитов отбиться. Однако что теперь делать-то?

Мысленно перебирая весь прошедший разговор, Краббе пытался понять — была ли допущена им какая-то ошибка? Или юноша — просто прекрасный актер, а его предложение «отдать» его жандармерии — чистый блеф, как в картах? Сразу на ум пришла самая первая реакция парня на обвинение в предательстве. Этими словами адмирал хотел выбить Винокурова из равновесия. Натиск, давление — вот что хорошо как в бою, так и в словесной дуэли, к которой готовился адмирал. Но юноша лишь сильно изумился, а никакого страха от обвинения не испытал. Даже легкого. Да если бы Николай Карлович вот так обвинил самого честного офицера — то даже у того промелькнули бы нотки испуга в глазах! Не потому, что виновен, а потому — что может сесть по ложному обвинению. У парня такого не было.

«Молодость и максимализм. Не знает еще, что бывает и по навету сажают и жизни лишают», — пришел к выводу Краббе. Но получалось, что Роман Винокуров не работает на персов. Во всяком случае напрямую.

— А какие объяснения-то подобрал! — усмехнулся мужчина. — Патент, портреты особые, которые персы у себя получить не могли. Ладно, художник он хороший, но еще и изобретатель? Тут ученые и инженеры бьются, чтобы что-то новое придумать, а здесь — юноша в глухомани сидит и «патенты» регистрирует. Ну что за чушь?! Или… — задумался вдруг адмирал.

Проверить поступление денег было легко. Парень сам дал добро, и Николай Карлович был уверен — в банке подтвердят перевод за патент. Вопрос в ином — что такого зарегистрировал парень и откуда он взял знания. Сам Краббе видел лишь два варианта — либо Винокуров выдал изобретение какого-то своего холопа-самородка за свое, что вполне возможно, либо ему «подкинули» идею. Отметать вариант работы юноши на персов адмирал пока не хотел.

— Передать деньги напрямую — возникнут вопросы. К тому же это прямое предательство, а тут в глуши все на виду. Быстро бы доложили о резко разбогатевшем юноше куда следует. Чисто из зависти. Но вот дать знания… и таким образом передать деньги…

Мысль адмиралу понравилась. Он хоть и не силен в «игре разведок», но чувствовал — что это вполне в их духе. Вот только, зачем парень так «выпячивается»? Словно сам хочет, чтобы его заметили.

— А если и впрямь хочет? — озадачился Краббе.

Мысли мужчины вернулись к тем странным персам, которым Винокуров рисовал картины. Почему они не могли их сделать у себя на родине? Только в одном случае — если «дома» эти персы не входят в правящую элиту. Оппозиция шаха!

— Пойти в наше посольство не могут — сразу себя рассекретят, — стал размышлять вслух адмирал. — Да еще и у нас отношения с шахом складываются хорошо. Пусть и не без шероховатостей, но все же… К кому обратиться у нас — не знают. И тогда…

Да, вариант «подсветить» своего человека, которого персы даже могут отрабатывать «втемную» возможен. Кто-нибудь, вот как сам Краббе, обязательно бы заинтересовался столь энергичным юношей. А там бы вышел и на его контакты с персидской оппозицией. Причем доказать, что они именно оппозиция — невозможно. Пока что.

— Что я хотел? В жандармерию его сдать? — усмехнулся Николай Карлович.

Да, вот на это персы могли рассчитывать. А там — уже выдвинуть свое предложение полуофициально через Винокурова. И в глуши все это происходит, чтобы кто-то из окружения шаха об этом контакте не узнал. Дальше по цепочке информация дойдет в столицу…

— И если слухи о желании императора получить связь с персидской оппозицией верны, то за их предложение ухватятся.

В таком ключе и поступок Скородубова становился понятен. Привлечь максимально внимание к себе, раз уж на парня никто пока «не клюнул». И дать этому капитану формальный повод, чтобы его потом могли оправдать за оставление боевого поста. И что удивительно-то — во всем остальном Скородубов чист! Такого Николай Карлович давно не видел. Как стал наводить порядок во флоте, так почитай впервые столь кристально честного офицера встретил, у которого еще и порядок на корабле почти образцовый.

— А не слишком ли хитро? — тут же попытался опровергнуть сам себя Краббе.

Но ответа на этот вопрос не было. Зато был еще один вопрос:

— Так что мне с вами всеми делать-то?

— Ваше превосходительство, — прервал размышления адмирала адъютант. — Еще один отчет.

Взяв бумаги, Николай Карлович пробежался по ним взглядом. И новые данные лишь укрепили его в своих предположениях. Винокуров увез к себе в поместье двух персов — какого-то важного человека, но не из дворян, и переводчика. Уж не связной ли это?

— Пусть у жандармов голова болит, — решился мужчина и взялся за перо.

Подробно описав все несуразности, что он выявил в процессе своей проверки, Краббе подумал, и добавил еще и свои мысли о возможном желании персов «выйти на контакт».

«А то тут такой дуболом может сидеть, до сих пор не взявший этого юношу в оборот, что просто расстреляет его — и все», — хмыкнул про себя адмирал. И с чистой совестью передал бумагу адъютанту, чтобы тот отнес письмо в местное отделение жандармерии.

Глава 7

18 октября 1859 года

«Мда, вот и не верь после такого в женскую интуицию», мысленно покачал я головой, неторопливо двигаясь по улице.

Чтобы разложить ситуацию в голове и привести мысли в порядок, я решил не брать извозчика.

«И что на адмирала нашло? Не может Петра Егоровича подловить, а без результата возвращаться в столицу нельзя? Но и я хорош — вспылили как мальчишка. Нет бы спокойно, а не на эмоциях, доказать свою правоту. Прямо там, в разговоре. Глядишь, еще бы и Скородубову помог. Сейчас же прямо и не знаю, чего ждать».

Причину в своем поведении я видел одну. Точнее две — гормоны молодого тела все еще «шалят», это раз. Раньше это выражалось сильнее и ярче, пока я не решил проблему, периодически спуская пар с Настей, а до того — с Пелагеей. Но очевидно, что все еще формирующееся тело, да еще под влиянием моих тренировок иногда подкидывает вот такие подлянки в виде излишней импульсивности. И вторая причина — я был банально не готов к такому повороту событий. Ожидал одного, а получил совершенно иное. И в ответ на агрессию стал инстинктивно защищаться. И без опыта подобных переговоров это вылилось в импульсивный отказ от дальнейшего разговора и мой демонстративный уход. Что говорит не в мою пользу.

— И что дальше делать? — задал я сам себе вопрос.

Тут многое будет зависеть от поведения адмирала. Если он продолжит давить, придется мне как-то защищаться. И не кулаками, конечно, а в информационном поле. Еще Краббе может, как и угрожал, передать свои мысли жандармам. Как поступят эти господа — понятия не имею.

Сам Николай Карлович тоже хорош. С одной стороны — оперативно собрать обо мне сведения, а с другой — не провести нормальный анализ и тут же «ринуться в бой». Сразу видно, что он не профессиональный следак, а вояка, пусть и флотской.

В целом, когда я дошел до доходного дома, то уже успокоился. Назад вернуться и пытаться переубедить адмирала уже поздно, надо принять ситуацию и подумать, что я могу предпринять теперь. Из очевидного — встретиться с кем-нибудь из местного высшего света, чтобы заручиться поддержкой и рассказать свою версию событий. Как известно, кто первым донесет весть, тот находится в выигрышном положении, а второму уже придется прилагать усилия, чтобы переломить мнение людей. Первая мысль была навестить госпожу Аверьянову. Вот только я ее отмел. После того разговора с тетей и ее признаний, что на женщин в нынешние времена смотрят «свысока» невзирая на заслуги, лучше мне обратиться к кому-то из мужчин. Борис Романович тоже не подходит. Слишком скользкий тип. Как бы он наоборот — не решил меня еще сильнее «утопить». Остаются офицеры флота. Не знаю, в курсе ли они о мнении адмирала в мою сторону, но даже если это так, меня-то они знают уже не первый день. И все же сомневаюсь я, что Краббе делился с ними своими мыслями про меня. Или делился, и потому телеграмма была столь короткой и неинформативной? В любой случае необходимо прояснить этот момент.

Кивнув сам себе, я уже собирался развернуться и направиться в порт — сейчас будний день и большинство офицеров там находится, когда меня окликнули.

— Роман Сергеевич! — позвал меня домовник.

Я и сам не заметил, как дошел уже до дома, где снимал комнату, и остановился буквально на пороге.

— Слушаю, — удивленно вскинул я бровь.

— Тут к вам пришли, — покосился он на человека, стоящего в глубине подъезда.

Тот вышел вперед, и я различил на нем форму жандарма.

— Господин Винокуров? — уточнил молодой парень в чине подпоручика.

— Это я, — не стал я отрицать очевидного. А сам мысленно поморщился. Ну какой ретивый адмирал мне попался! Не только выполнил свою угрозу, но и сделал это сразу, как я за порог его кабинета вышел.

— Прошу пройти со мной, — тем временем продолжил жандарм. — Для разговора, — тут же уточнил он и указал на пролетку, стоящую в паре метров.

Ну что ж, пойдем, познакомимся с местной политической полицией…

***

Иван Иванович Удальцов уже пятый год служил в Царицыне на посту помощника начальника губернского жандармского управления. Сам начальник сидел в Саратове, поэтому в городе Иван Иванович был самым большим чином в управлении. Выше подняться просто некуда. И это угнетало еще не старого мужчину. Сорок три года всего!

Звание ротмистра тоже было предельным здесь, но не в мечтах Удальцова. Вот только… как шагнуть повыше — он не знал. Точнее знал — для этого нужно, чтобы о нем вспомнили в губернии и в положительном ключе. Раскрыть агитаторов и схватить их, предотвратить крестьянский бунт, выявить заговорщика или нелегальную типографию — вот те дела, которые могли бы напомнить в Саратове о его существовании. А так приходилось слать скучные отчеты, что все в порядке. Рисковать и самому фабриковать подложное дело, которое бы он потом «раскрыл», Иван Иванович не хотел. Прекрасно знал, в силу профессии, чем чревато его карьере и даже жизни, если обман раскроется.

И тут один из его подчиненных докладывает о визите самого адъютанта заезжего адмирала, который желает передать некие бумаги. Само по себе это событие крайне заинтересовало Ивана Ивановича. Дворяне вообще к жандармам относились весьма прохладно. А кому понравится личный надсмотрщик? Ведь все прекрасно понимали, что стоит Удальцову увидеть крамолу в речах кого-то и, невзирая на чины, титул и былые заслуги, этот человек может отправиться прямиком на плаху. Вот и сторонился мужчину высший свет, хотя в лицо никто ничего худого конечно же не скажет. Но и сотрудничать или доносить не будет. Потом такого клеветника сами местные дворяне «сожрут».

Получив бумаги, мужчина тут же стал их быстро просматривать. И его сердце возликовало — вот он, шанс! Показать себя, напомнить о собственном существовании и, чем черт не шутит, получить долгожданный перевод в губернскую столицу.

— Привалов! — позвал Иван Иванович своего подчиненного, выполняющего роль эдакого адъютанта.

По штату не положено, численность их управления была мала, как и весь жандармский корпус, вот и наделялись некоторые офицеры дополнительными полномочиями.

— Здесь, господин ротмистр! — заглянул в кабинет подпоручик.

— Найди и приведи мне Романа Винокурова. Это приезжий дворянин. Только вежливость соблюдай, — добавил Удальцов.

— Слушаюсь!

Подпоручик ринулся выполнять поручение, а Удальцов стал вновь, уже более тщательно, читать присланные бумаги. В то, что Винокурова найдут и быстро, Иван Иванович не сомневался. И городок у них маленький, и методы сыска поставлены хорошо. Удальцов даже мог себе представить, как будет действовать Привалов. Для начала кликнет какого-нибудь мальчишку из наиболее резвых, чтобы оббежал все доходные дома, да узнал — в каком из них остановился нужный им дворянин, а затем сам туда поедет. Еще и попросить через мальчишку домовника может, чтобы придержал приезжего разговором до визита жандарма. Если того нет дома, то опять же не беда. Привалов видел, что суета началась после прихода адъютанта адмирала. Вот к нему и кинется узнавать — не у них ли гостит этот Винокуров. А там дальше по цепочке все равно выйдет на парня.

— Ну и фантазер же этот Николай Карлович! — весело хмыкнул Иван Иванович.

Его насмешили мысли адмирала, считающего молодого парня — агентом влияния персов. Но адмиралу простительно так думать. Он в городе новичок и не держит «руку на пульсе», как Удальцов. Больше всего Ивана Ивановича в бумаге Краббе заинтересовала сама возможность — завербовать молодого и энергичного парня в свои ряды. Да, мнение адмирала — бред, но это мнение адмирала. Да еще и столичного. От такого не отмахиваются просто так. На что Удальцов и собирался упирать при вербовке.

Персов тех, кстати, жандарм знал. По должности положено проверять всех иностранцев заезжих. И багаж их тоже досматривался — мало ли, что они решили ввезти или вывезти? Удальцова по головке не погладят, если через этих персов в страну взрывчатку попытаются привезти, или те беглого крестьянина решат вывезти по доброте душевной. И картины те, что Винокуров написал, Иван Иванович лично видел. Талант у парня несомненный, как и понятно, почему в Россию персы приехали эти портреты делать. Названный адмиралом «связным» перс тоже был Удальцову знаком. Лично заходил к нему его мастерство проверять. И даже жалел, когда тот покинул в город — поясница после массажа два дня не болела, изрядно повысив на это время настроение мужчины и кхм… повлияв на его «мужскую силу».

К моменту, когда Привалов доложил, что доставил Винокурова, Иван Иванович уже полностью сформировал в голове план будущего разговора. Осталось его реализовать.

— Зови! — приказал он подпоручику.

***

В кабинет главного жандарма Царицына я входил напряженный и готовый к самому худшему исходу. Былой расслабленности, как перед визитом к Краббе, уже не было. Чего ждать — тоже не понятно.

Мне открылся вид на довольной скромный кабинет. Стол по центру, за которым располагалось два окна. Меж ними висят портреты. Один — ныне правящего императора, а лицо второго мужчины я не знал. Полагаю, это шеф всей конторы, в которой служил мужчина, сейчас поднявшийся из-за стола мне навстречу. По виду — эдакий добрый толстячок, даже улыбка радушная. На колобка чем-то похож. Легкая седина в висках, усы и аккуратная бородка клинышком довершали образ доброго и импозантного «дядюшки».

— Иван Иванович Удальцов, ротмистр жандармской службы, — протянул он мне руку.

— Роман Сергеевич Винокуров, — пожал я ее в ответ.

— Очень приятно познакомиться! Присаживайтесь, — указал он мне на стул рядом с его столом.

Вернувшись в свое кресло, он продолжил.

— Признаться, рад был бы свести с вами знакомство при иных обстоятельствах, но увы-с. Как уж получилось, — развел он руками. Потом взял уже знакомую мне папочку — передал-таки ее адмирал! — и демонстративно полистав, резко захлопнул. — Тут мне принесли бумаги на вас. Сам контр-адмирал Краббе считает, будто вы персидский агент, — хохотнул Удальцов, — но между нами — я знаю, что это полнейшая чушь. Да-с! — покивал мужчина.

После его слов у меня немного отлегло. Все же вменяемый человек сидит на здешнем посту, что очень радует.

— Однако, — продолжил Иван Иванович, состроив скорбное лицо, — совсем уж отмахнуться от его слов я не имею права.

— Так опишите все чести по чести, — тут же сказал я, прекратив играть в молчанку. — Я готов доказать, что адмирал ошибается в своих суждениях!

— Увы-с, — развел руками жандарм, — высокие чины не ошибаются. Или крайне редко признают свои ошибки. А еще имеют силы и очень часто — желание — доказать свою правоту нижестоящим чинам. Да-с, — снова огорченно покивал Удальцов. — Для нас с вами это означает, что адмирал не успокоится, пока не получит нужный результат. Если я начну доказывать, даже с аргументами, вашу невиновность, наверх, — тут мужчина поднял взгляд к потолку, намекая, куда именно, — уйдет депеша уже о моей некомпетентности. Понимаете меня?

— Будете шить дело? — мрачно спросил я.

Былое облегчение от радушной встречи ушло, и вновь вернулось напряжение от ожидания проблем.

— Как вы сказали? «Шить дело»? — хохотнул Удальцов. — Забавное выражение. Нет-с, шить я не умею. Но могу вам вот что сказать — безвыходных ситуаций не бывает. В нашем случае, вы можете подтвердить, что работали в интересах граждан Персии, пусть и не видели в том ничего плохого для государства. Ведь ни бомб вы не проносили, ни агитаций супротив государя и страны не вели. Да и скажем честно — на персов вы работали. Или скажете, что создание портретов на заказ — это не работа? Так что вам даже врать не придется. Но сейчас вы полностью осознаете, чем может закончиться такое сотрудничество и готовы его продолжить лишь под чутким приглядом с нашей стороны. Как вам? Удачно, да? — расплылся в улыбке Удальцов. — Вы продолжите заниматься своими делами. Да-с, картины ваши — просто шедевр. И девушки у персов ох хороши! А массажист, которого вы выписали у Фаррух-хана… — тут Иван Иванович причмокнул губами, заодно показав, что знает обо мне в разы больше Николая Карловича. И ведь эти сведения он не от него получил! Заранее все знал, а сейчас просто продемонстрировал, что мимо его взора ни одно дело в городе не проходит. — Я же, — продолжил мужчина, — с полным правом напишу, что наставил вас на путь истинный, и вы согласились стать внештатным нашим сотрудником. А? Как вам? Тогда господин контр-адмирал уже ничего не сможет сказать против. Его заявление мы отработали, а вы — как жили, так и живите дальше.

— Вот прямо так совсем — как жил, так и живи? — не поверил я.

— Придется конечно раз в месяц давать отчет о ваших контактах с гражданами Персии, но это чистая формальность, — отмахнулся жандарм. — Я и так знаю, что за дела вы ведете.

Стелет Иван Иванович гладко, вот только чую подвох. Это сейчас — «чистая формальность», а потом? Он ведь наверняка «для отчетности конечно же» захочет с меня бумагу о сотрудничестве взять. И на ее основе потом может уже приказать мне следить за персами. Давать больше информации, которую бы сам мог получить. И даже задание какое-нибудь дать. Пусть и не сразу, чтобы я привык к роли «внештатного сотрудника», но обязательно. Как говорится — увяз коготок, всей птичке пропасть. Однако давать прямо сейчас однозначный отказ не стоит. Уже поторопился вон с адмиралом — и к чему это привело? И соглашаться сразу тоже не хочу.

— Могу я подумать? — попытался я понять границы, которые определил для меня Удальцов.

— Конечно, — закивал мужчина. — Но увы-с, недолго. Господин контр-адмирал ждет моей реакции. Да, я ему не подотчетен, но мы же оба понимаем, что если промедлю, то когда он вернется в столицу, непременно выразит свое недовольство моей медлительностью. Войдите в мое положение, как я в ваше, — доверительно наклонился вперед жандарм.

После его слов я глубоко задумался. Итак, что мы имеем? Удальцов избрал тактику максимальной честности со мной. Уверен, все его слова — чистая правда. Во всяком случае, свой интерес он не скрывает и говорит о нем открыто. Будет ли адмирал писать что-то в столицу, если жандарм не примет мер? Он сам сказал, что не подотчетен морякам. То есть, может спокойно сказать, что меры приняты, и адмирал успокоится. Вот только Удальцов намекнул, что Краббе и проверить его слова может уже из Петербурга. Так ли это? Как же мне критически не хватает информации об отношениях между разными ведомствами! В мое время то же ФСБ могло запросить данные у моряков, а в обратном порядке… те тоже могли, но их бы спросили «а вам зачем»? И могли спокойно потом «послать на хутор», если это личный интерес. И ничего бы им за это не было. Здесь же… ну не знаю я полномочий жандармерии и отношений между их начальником с высшим комсоставом флота и армии! Если Удальцов не соврал, то Николай Карлович вполне способен получить сведения о проведенной работе. И тогда иного выхода и правда нет. По шапке получит и сам Удальцов, и меня возьмут в плотный оборот. А вот в противном случае… тут вырисовываются варианты. Если адмирал не может получить ответ на свой запрос о моей дальнейшей судьбе, то выходит, что Иван Иванович сейчас работает чисто в своих интересах.

Какие плюсы я получаю, если соглашусь? Во-первых — я становлюсь полностью «чист» перед законом. Пусть я и так ничего не нарушил, но жандарм совершенно верно заметил, что это мало что значит без поддержки в верхах. А тут я получу какую-никакую, а «крышу». Во-вторых, можно будет попросить Удальцова перед тем, как согласиться, чтобы он поспособствовал в обелении имени Петра Егоровича. Что еще? Пока ничего на ум не приходит. А минусы какие?

Откажусь, и Удальцов перестанет быть столь благожелательным. Наоборот, постарается выполнить просьбу-распоряжение Николая Карловича и на этом моя история закончится. Даже если мне удастся как-то выкрутиться и не получить клеймо предателя родины, то на спокойной работе в городе можно поставить крест. Жандарм недвусмысленно показал, что в курсе всех моих телодвижений с персами. Накроется мой массажный салон медным тазом. Уж этот «добрый дядюшка» найдет, к чему прицепиться. И иные дворяне от меня станут отворачиваться — кому же хочется иметь дела с «проблемным», у кого на хвосте жандарм висит? Выходит, надо соглашаться? А какие минусы будут в этом случае? Про то, что Иван Иванович со временем начнет меня все больше вовлекать в дела своей службы даже против моей воли — это я учел. Что еще? Если раскроется моя работа на третье отделение, то и среди высшего света ко мне перестанут относиться как раньше. «Стукачей» никто не любит, а мое сотрудничество именно так и станет выглядеть в глазах общества.

«Но есть ли иной путь, кроме этих двух?» — спросил я сам себя.

И эта простая и четкая мысль вдруг дала мне понять — есть! Правда друзьями после этого мы с Иван Ивановичем вряд ли станем, но и устраивать мне козни мужчине станет… чуть-чуть сложнее. Опасность в том — получится ли у меня пришедшая в голову идея, или я неправильно оценил характер адмирала? Но тут — либо соглашаться на сотрудничество с жандармерией, либо рискнуть и сорвать куш!

— Благодарю вас за откровенность, — выйдя из раздумий, начал я. — Но я рискну. Хочет господин Краббе посадить меня по надуманному им самим поводу? Ему придется доказать свои слова. А там — и те самые граждане Персии, в порочных связях с которыми он меня обвиняет, скажут свое слово. Дело выльется в международный скандал. Станет ли Николай Карлович так рисковать? Раз уверен в своей правоте — может. А вы? Зная о моей невиновности? Ведь международное дело уже не в вашей компетентности. Приедет иной следователь. Станет разбираться… и что в итоге? Узнает, что вы пошли на поводу у морского контр-адмирала? Нужен ли ВАМ, — надавил я голосом, — такой исход дела?

Удальцов тут же поскучнел и вся его напускная доброта пропала.

— Жаль, Роман Сергеевич, что мы не договорились. Да-с. Очень жаль. Можете идти. Бумаги по вашему делу я передам, куда следует.

Надо же, уже и «дело» есть. И что там будет написано — не уточнил. Но мне сейчас не до этого. Пора действовать решительнее!

***

— Да-а, теряю я хватку, — протянул Иван Иванович, когда за парнем закрылась дверь. — Или парень просто отбитый на всю голову? Не понимает прописных вещей? Но что же мне с этим теперь делать? — покосился он на бумаги, полученные от Краббе.

Юноша почти правильно все расписал. Что происходит в «высоких кабинетах» они не знают. Так, отголоски иногда долетают до их медвежьего угла, и все. Потому он может быть как прав, так и сильно ошибаться. Тут как звезды на высоких погонах сойдутся. И у мужчины тоже был выбор — рискнуть, как это решил сделать Винокуров, но уже по-своему, и написать угодный контр-адмиралу отчет, или сделать все по совести, без искажений фактов и подачи их в неверном свете.

— Дилемма. Да-с… — вздохнул ротмистр.

Если рискнуть и все удастся, то новый чин и другая должность обеспечены. Но если риск не оправдается, то работать в Царицыне станет в разы сложнее. Общество не спустит необоснованный наезд на одного из них. Да еще закончившийся провально. И должности тоже можно лишиться. И вообще — вылететь со службы с волчьим билетом. Нет, так рисковать Иван Иванович не был готов. Да, ему надоела его текущая должность, но за выслугу лет его могут и в новый чин произвести, да и иные возможности подвернутся — менее рискованные. И на заметку этого Винокурова стоит взять. Мало ли, парень лихой, на месте не сидит, такой способен еще что-нибудь учудить, и вот тогда Иван Иванович его уже подловит.

— И что Николаю Карловичу говорить? — поскреб затылок жандарм.

Подумал… И махнул рукой.

— Отчета его превосходительство не требовал. Да и странно это было бы. Так что, молчим, а если спросит — то можно отделаться стандартным «работаем», — пришел к согласию с самим собой Удальцов.

***

Дом Михайловых

Борис Романович думал — что за странная возня происходит вокруг Скородубова и Винокурова? В воскресенье по примеру многих дворян он сделал прием, на который позвал членов прибывшей комиссии. Пришли далеко не все, но пара офицеров изъявили желание явиться к нему в гости. Жаль, что сам контр-адмирал отказался от всех приглашений и сидел в съемной квартире.

Вначале прием шел как обычно, но потом прибывшие офицеры стали задавать странные вопросы. И не столько о Скородубове, сколько о Романе. Борис Романович поначалу решил, что те впечатлены его песней, которую услышали на прошедшем накануне собрании, вот только вопросы… они совсем не касались творчества юноши. Скорее его личных отношений с самим Михайловым. Тут уж Борис Романович насторожился и аккуратно перевел разговор в иное русло. Уж очень непростыми были эти отношения. Не хотелось бы выставлять их напоказ. Но зарубку себе сделал.

А сегодня его главный соглядатай Сенька доложил, что Винокуров прибыл в Царицын и был вызван сначала к контр-адмиралу на личную встречу, а затем — в жандармерию! Причем от адмирала адъютант лично отнес какие-то документы жандармам, что еще сильнее заставило напрячься мужчину.

— Что же такое вокруг тебя опять творится-то? — озадаченно прошептал мужчина. — Неужто так твое «проклятие» работает?

Получалось, что проблемы Скородубова коснулись теперь и самого Винокурова. И если Борис Романович прав, то вскоре адмиралу не поздоровится. Оставалось лишь ждать и наблюдать.

— И при случае стоит встать на сторону Романа, чтобы и на меня то проклятие не перекинулось, — пробормотал мужчина в тревоге.

Глава 8

18 — 19 октября 1859 года

Когда я покинул здание жандармерии, то даже вздохнул так, словно тяжелый груз скинул с плеч. Не замечал, насколько на меня давил этот «дружелюбный» разговор и вся ситуация в целом. Но еще ничего не закончилось. Мне кровь из носу нужно собрать побольше информации. Без нее действовать дальше — смертельный риск. Буквально.

Самым надежным источником, которому я доверял, был Петр Егорович. Он и врать не будет, и ему можно раскрыть такие подробности нашего разговора с Краббе и Удальцовым, какие никому больше в этом городе не скажешь. Все же родственник мой в скором будущем и сам кровно заинтересован, чтобы у меня все хорошо было. К нему я и подался.

Скородубовы встретили меня радостно, но в то же время с тревогой во взгляде. О моем визите к жандармам они не знали, но им и переживаний, как прошла моя встреча с контр-адмиралом, хватило. Заверив девушек, что все хорошо, я попросил Петра Егоровича о приватной беседе. Тот отказывать не стал, пригласив меня к себе в комнату.

Расположившись на стуле, я выдохнул, собираясь с мыслями — с чего начать.

— И что его превосходительство сказал? — напряженно спросил офицер, не выдержав паузы. — Вижу же, что будь все хорошо, ты себя по-иному бы вел.

— Его превосходительство, — усмехнулся я с сарказмом, — обвинил меня в работе на персов.

Брови Скородубова от удивления полезли вверх.

— Да с чего он это взял-то?!

— Он не верит, что вы покинули рейд из желания поскорее доставить свой экипаж до врачей, чтобы им оказали всю необходимую помощь. Узнал, что я тесно общаюсь с персидскими аристократами, и на этом основании считает, будто это я подбил вас на «измену».

— Бред, — помотал головой Петр Егорович.

— Бред, — согласился я. — Но он в это верит. Даже к жандармам меня отправил. Теперь имею честь быть знакомым с ротмистром Удальцовым, — хмыкнул я чуть насмешливо.

— А он как отнесся к словам его превосходительства?

— Тоже не верит в мою виновность, — успокоил я мужчину. Тот даже не сдержал вздох облегчения. — Иван Иванович в разговоре показал удивительную осведомленность о моих делах. Что конечно же говорит о его высоком профессионализме. Вот только…

— Только что? — нахмурился Скородубов.

— Он хочет меня завербовать в свои агенты.

И дальше я поделился всеми подробностями нашего с ротмистром разговора.

— Шельмец, — неодобрительно покачал головой Петр Егорович. — Но удивляться тут нечему. Иные люди в жандармы не идут и карьеру там не строят.

— И потому я хотел бы узнать — какие отношения между флотом и жандармерией? У нас и в столице? Вам что-нибудь известно?

— Про столицу не скажу, а в нашем городе офицеры с жандармами дружбу не водят, — уверенно заявил Скородубов. — И есть у меня подозрения, что и в столице похожие мнения. Только если отдельные личности между собой общаются, но в целом по флоту, да и в армейской среде тоже, к жандармам отношение холодное, а где-то так даже и презрительное.

О чем я и думал. Правильно сделал, что не стал соглашаться на предложение Удальцова. И раз так, то мне сейчас нужны сведения и о характере самого адмирала Краббе. Что о нем скажут другие люди? Подтвердятся ли мои мысли, или мое первое впечатление о нем было обманчивым? Собственно я и задал вопрос Петру Егоровичу — что он думает о контр-адмирале?

— До твоего рассказа о вашей встрече, я считал Николая Карловича рассудительным и честным офицером, — протянул мужчина. — Во флоте о нем говорят, что он ценит дисциплину, радеет о матросах, не любит расшаркиваний. Все это я и сам видел, когда мы общались.

— А умеет ли он признавать ошибки? — задал я главный для себя вопрос.

— Вот уж чего не знаю, — покачал головой Скородубов. — Но по слухам, он всегда был открыт для общения. К нему не сложно, по сравнению с иными высшими чинами, попасть на прием. Это уже говорит о многом. Из моего опыта, подобные люди способны воспринимать критику и не злиться на нее. Признают ли они после этого, чтобы были неправы? Вот тут уже по-всякому случается. Но вероятность признания высока. А для чего тебе это? Уж не решил ли ты убедить адмирала признать, что тот в твоем отношении был неправ?

— Именно это я и хочу сделать, — кивнул я в ответ.

Петр Егорович удивленно покрутил головой, но спорить не стал.

— Тебе виднее. Ты — не его подчиненный, что плюс. А с другой стороны — признать ошибку перед юнцом гораздо сложнее, чем перед равным или тем, кто старше тебя хотя бы по статусу.

— Или так, или потом доказывать свою правоту уже более высоким инстанциям, — пожал я плечами. — Но отступать я не намерен.

После разговора с Петром Егоровичем, я отправился в гости к Волошину. Был уже вечер, потому я обоснованно надеялся, что он вернулся со службы. Так оно и оказалось.

Емельян Савватеевич удивился моему визиту, но встретил вполне радушно.

— Вы уж извините, Роман Сергеевич, мы тут вашу песню на офицерском собрании Его превосходительству контр-адмиралу Краббе исполнили без вас. Надеюсь, вы не в обиде?

— Если ему понравилось, то нет, — улыбнулся я, попутно «вентилируя» почву.

— Очень понравилось! — горячо заверил меня Волошин. — Настолько, что Николай Карлович решил взять всю вашу труппу с собой в Петербург! Чтобы там представить Его Величеству!

Вот это поворот. А мне он об этом ни словом не обмолвился. И никто не сказал.

— Александр Анатольевич вам по тому поводу должен был телеграмму выслать, — продолжил тем временем офицер, — его Николай Карлович лично попросил, хотел с вами встретиться. Вы ее уже получили? Наверняка и вас будет звать в столицу!

Мда. Зайди я к Волошину до моего визита к адмиралу, то он бы лишь подтвердил мое мнение о встрече с Краббе. А сейчас-то я знаю, что его превосходительство вовсе не из-за песни со мной увидеться хотел. Группу он может с собой и заберет, раз уж во всеуслышание такое сказал, но уже без моего участия. Обидно. Емельяну Савватеевичу же я сказал другое:

— Не хотелось бы перед господином адмиралом в грязь лицом ударить. Не расскажите, как мне с ним себя вести? Какой он человек?

Емельян Савватеевич тут же стал мне объяснять тонкости этикета при разговоре со столь важной персоной. В процессе его рассказа я понял, что нарушил почти все неписанные и писаные правила. Меня «спасло» лишь то, что я гражданский человек, да еще совсем молод. Хотя как Николай Карлович удержался и не прошелся по моему воспитанию и моим родителям, которые должны за этим следить — загадка. Не иначе правдивы слухи, что адмирал смотрит на этот этикет «сквозь пальцы». Что опять же мне на руку.

— Емельян Савватеевич, должен вам признаться, — когда мужчина замолчал, заговорил я. — Я уже встречался с его превосходительством. И очень сожалею, что сделал это раньше, чем посетил вас. Но в свое оправдание хочу заметить, что вы были на службе и отвлекать вас, когда идет проверка… — я развел руками. — А телеграмма была очень расплывчатой. Из нее я понял, что господин адмирал желает меня видеть как можно быстрее. Уж не сердитесь на меня за то, что ввел вас в заблуждение.

— Да ладно, Роман Сергеевич, — отмахнулся Волошин. — И как прошла ваша встреча? Неужто плохо?

Мои слова о сожалении не прошли мимо ушей офицера, вот он и встревожился.

— Как вам сказать… — демонстративно сделал я паузу. — Николай Карлович очень… необычно встретил меня. Даже весьма. Наш разговор остался не завершенным, так уж получилось, — развел я руками. — И мне хотелось бы поговорить с ним вновь. Могу я надеяться, что вы мне в том поможете?

— Я бы и рад, но где я, а где его превосходительство, — растерялся Волошин.

— Вы сможете организовать еще одно собрание? Скажите господину контр-адмиралу, что я хочу публично признаться.

— В чем? — тут же насторожился офицер.

— Уж позвольте пока оставить это в тайне. Его превосходительство поймет. И если я правильно понял его характер из ваших слов, противиться не будет.

— И когда же мне собирать офицеров? — озадачился Волошин.

— Завтра к вечеру. Неизвестно, сколько еще продлится проверка. Может уже и сворачиваться скоро будут. Да и тянуть я не хочу. Так вы мне поможете?

— Я передам твои слова его превосходительству, но за его согласие не ручаюсь.

— Мне хватит и этого, — благодарно кивнул я Емельяну Савватеевичу.

На очереди теперь посетить госпожу Аверьянову. Мне нужно знать еще и мнение высшего света — их отношение к жандармам и поведению адмирала. От женщины утаивать наш с Краббе разговор я не планировал.

Попрощавшись с Волошиным, я поймал извозчика и отправился к пожилой дворянке. Да, без приглашения, но думаю, она меня простит — все же такие тайны и события ей расскажу, да еще одной из первых фактически.

Мария Парфеновна была не одна. Когда слуга проводил меня в зал, с ней сидела еще одна дама ее возраста.

— Роман, рада тебя видеть, — улыбнулась мне женщина. — Знакомься, Александра Денисовна Воронина, моя подруга. Александра, а этот молодой человек — Роман Сергеевич Винокуров, талантливый художник и как недавно оказалось — еще и поэт-песенник.

— Приятно познакомиться, господин Винокуров, — встала со своего места Воронина.

В отличие от Аверьяновой, Александра Денисовна выглядела гораздо хуже. Оплывшее тело, дряблые щеки, и вставать ей было тяжко. Если бы не этикет, то она осталась бы сидеть. И плюхнулась обратно в кресло сразу, как все формальности были соблюдены.

— Прошу прощения, что помешал вашему разговору, — повинился я.

— Пустое, — отмахнулась Мария Парфеновна. — Мы все равно ничего серьезного не обсуждали. И о вас вспоминали тоже, — хитро улыбнулась она. — Александра сокрушалась, что не имеет возможности услышать вашу песню. Но может, сейчас вы удовлетворите ее любопытство?

Отказывать я не стал. Мне не сложно, а старушкам приятно. Гитара у госпожи Аверьяновой нашлась. Предупредив, что в сольном исполнении, без других инструментов, звучит песня хуже, я все же выступил перед пожилыми дворянками.

— Хорошая песня, — покивала Воронина. — Хоть и непривычно она для слуха звучит.

— Слышала бы ты ее в исполнении труппы музыкантов, — усмехнулась Мария Парфеновна.

Дамы еще немного пообсуждали веяния в музыкальной моде, не забывая интересоваться моим мнением, после чего начали прощаться. Не первый час у них посиделки идут, как я понял. И лишь проводив подругу, Мария Парфеновна вернулась ко мне.

— Итак, Роман, рассказывай, что случилось? Не поверю, что просто так зашел.

— И почему же? — удивился я.

— Помню, как ты себя в прошлый раз вел. Сейчас ты напряжен, как струна, а тогда расслаблен был. Как и в прежние визиты. Что же нужно сейчас от старой пожилой дамы молодому таланту? — усмехнулась она.

Пришлось во всем «сознаться».

— Вот мне и интересно — насколько прав господин Удальцов в своих опасениях? Ваш муж был военным, и я подумал, что вы можете знать такие тонкости взаимоотношений между его бывшим ведомством и жандармерией.

Ответила госпожа Аверьянова далеко не сразу. Нахмурилась и сильно задумалась. Я терпеливо ждал. Если несколько человек мне скажут одно и то же, то я смогу считать, что составил верную картину отношений между политической полицией и армейской средой. Пока же — уверенности полной у меня нет.

— Я не знаю, что за человек господин Краббе, — наконец начала она, — но в среде, где служил мой муж, на тесные отношения с жандармами, а уж тем более доносы смотрели косо. Но ты не относишься к военной среде. Чужой. Потому и донос на тебя будет восприниматься не столь… негативно. Скорее даже с позитивом. Уж не обижайся, но не знакомые с тобой люди посчитают, что ты сам виноват. И будут на стороне Николая Карловича. На гражданских служивые смотрят свысока. И имеют на то право — они жизнью рискуют ради отечества.

— Выходит, — нахмурился я, — слова ротмистра — чистая правда?

— Его превосходительство может поступить так, как описал господин Удальцов, без урона для своей чести и репутации, — кивнула Мария Парфеновна.

А вот это уже плохо. Такой нюанс сильно снижает мои шансы на успех в планируемой авантюре. С другой стороны — хорошо, что я это сейчас узнал. Внесу корректировку в окончательный план тогда.

— Роман, — продолжила женщина, — сходил бы ты к его превосходительству и повинился.

— В чем? — искренне удивился я.

— В своей дерзости, — пояснила женщина. — А потом попросил его дать тебе шанс объясниться. Раз господин ротмистр не верит в твою виновность, так и приведи Николая Карловича к нему. Пускай он все расскажет о тебе его превосходительству. И все вопросы к тебе отпадут.

— А если господин ротмистр не захочет этого делать? Мне такой вариант он не предлагал. Сразу вербовать в свои ряды начал.

— То его работа, — отмахнулась Мария Парфеновна. — Но врать в лицо контр-адмиралу он не посмеет.

— Хмм… — я задумался.

Такой вариант мне и в голову не приходил. Вот только…, а согласится ли Краббе куда-то идти со мной? С чего ему вообще еще раз меня слушать? Примерно такие мысли я и высказал Аверьяновой.

— Николай Карлович слывет человеком, который готов выслушать просителя.

— Не нравится мне быть «просителем», да еще когда я ни в чем не виновен, — поморщился я.

— Когда на кону жизнь — можно и умерить свою гордость, — серьезно сказала пожилая аристократка.

— Так уж и жизнь, — фыркнул я. — Ротмистр Удальцов уже дал понять, что будет вести дело честно. И за мной грехов нет. Я не предатель!

Аверьянова лишь головой сокрушенно покачала, но возражать не стала.

В целом картину возможного поведения адмирала и его поступков я для себя прояснил. Теперь осталось лишь подготовиться морально к встрече с ним. Емельян Савватеевич пообещал это организовать. Если у него не получится, то пойду по варианту Марии Парфеновны. Но не хотелось бы. Я считаю, что за мной правда, и извиняться за выдумки Краббе не хочется категорически.

Ночью, как и следующим утром, меня никто не беспокоил. Хотя сон у меня был тревожный. Проснувшись, пришлось первым делом умыться холодной водой, чтобы прогнать всю ту муть, что еще бродила в мыслях. Обливания и тренировка завершили процесс пробуждения и приведения себя в тонус. Теперь оставалось ждать ответа от Волошина.

Ждать… самое неприятное и мучительное занятие. От скуки я даже попытался взяться за рисование, но ничего в голову не приходило, кроме карикатур на Краббе. Переносить же их из головы на холст опасно в свете моих незаладившихся отношений с контр-адмиралом. Гитару с собой я не взял, так что и музыкой себя не занять. У домовника такого инструмента не нашлось. Выход я нашел в чистке своего револьвера и тренировке в его выхватывании и перекатам с оружием в руках. Этим и занимался до обеда, когда ко мне прибежал мальчишка-вестовой.

Передав мне записку, он тут же умчался по своим делам. Как я и думал, писал мне Емельян Савватеевич.

«Сегодня у меня в семь вечера».

Коротко и ясно. Мысленно я выдохнул. Сегодня все и решится. Либо мне удастся загасить этот возникший на ровном месте от недопонимания и бурной фантазии адмирала конфликт, либо он уйдет на новый виток.

Теперь торчать дома не было смысла. Поэтому, чтобы не накручивать себя, я отправился к Скородубовым. В первую очередь хотелось увидеть Настю. Но и Петра Егоровича стоило предупредить о моих планах уже более предметно.

В доме невесты царила немного давящая атмосфера. Девушки словно предчувствовали, как над нами нависли тучи. Не просто опасность, которую можно разрешить, а поворотная точка в нашей жизни. Даже Настя держалась скованно, чего раньше не было. Что уж про Анну говорить.

— Не спешите нас хоронить, — пошутил я. — Мы еще покажем всем кузькину мать.

— Это адмиралу-то? — хмыкнула невесело Анна.

— Да хоть ему, — выпятил я шутливо грудь. — Или я не вызываю страха?

Девушки прыснули от моего показного бахвальства. Даже Петр Егорович улыбнулся. Развеяв таким образом совсем уж похоронное настроение в доме, я отвел мужчину в сторону и рассказал, что задумал.

— Роман, — помрачнел офицер. — Это не шутки. Ты понимаешь, что творишь?

— Да, — кивнул я серьезно. — Не зря же я вас о Николае Карловиче расспрашивал. Да и не только вас. Представляю теперь примерно его реакцию. Потому и хочу рискнуть.

— А если он не простит? — продолжал хмуриться Скородубов.

— Тогда мое положение никак не изменится, — пожал я плечами. — Как и ваше. Тут — либо пан, либо пропал. И дрожать от страха я не буду. Лучше сам постараюсь повлиять на свою судьбу.

— Тебя же не отговорить? — задал он риторический вопрос.

— Попытайтесь, — дернул я плечом неопределенно.

— Поступай, как знаешь, — махнул он рукой.

Больше о серьезных вещах мы не говорили. Прошли на кухню, где постарались просто расслабиться. Я вспоминал анекдоты из будущего и адаптировал их к местному времени. Сестры от них сначала тихонько посмеивались, а потом хохотали уже в голос. Их бывшая няня тоже была здесь. И пожалуй впервые смотрела на меня благосклонно — сумел я вернуть в дом атмосферу радости, пусть и на краткий миг. После шести часов я засобирался. Ехать в съемную комнату не было смысла. Отправлюсь сразу к Емельяну Савватеевичу.

На прощание Петр Егорович меня даже перекрестил украдкой, чтобы дочери не видели, и пожелал удачи. Она мне точно понадобится.

В гости к Волошину я пришел одним из первых.

— Его превосходительство пришел в крайнее воодушевление, когда я упомянул, что ты хочешь в чем-то публично признаться, — делился офицер со мной. — Ничего объяснять не стал, лишь уважительно покачал головой тогда. Не дашь хотя бы намека, о чем речь?

Я отрицательно покачал головой.

— Не портите себе сюрприз, Емельян Савватеевич, — улыбнулся я.

Тот огорченно вздохнул, но далее настаивать не стал.

Постепенно народ собирался. Пришел начальник порта — господин Ставросов со своим заместителем. Знакомый мне Яков Димитрович Картавский. Еще пара офицеров из местных. Под конец стали прибывать члены комиссии. Не все. Лишь артиллерийский офицер, судовой врач и «бухгалтер». Как точно называется его должность, я не расслышал, а переспрашивать не стал. Последним явился и сам контр-адмирал.

В доме Волошина от такого количества народа сразу стало тесно. Но это никого не смущало. Офицеры общались между собой, обсуждая прошедший день, привлекательных дам города, и тихонько косились в мою сторону.

Когда Николай Карлович переступил порог дома и со всеми поздоровался, возникла некая заминка — никто не понимал, что дальше делать. Люди собрались не на бал, прием или обычное собрание, а по конкретному поводу — из-за моего «признания». Но вот когда оно произойдет? Сразу, или же вначале адмирал, а никто не сомневался, кто здесь главный «распорядитель вечера», решит потянуть паузу? Николай Карлович ждать не любил. И время свое ценил очень высоко. Потому после приветствий взял слово.

— Буквально вчера у меня с присутствующим здесь Романом Винокуровым был очень… интересный разговор. На нем он отверг все мои слова и вел себя весьма… дерзко, — делая паузы, усмехался адмирал. — Однако прошло меньше суток, и вот он просит вновь моего внимания, чтобы признать свою неправоту. Притом — публично. Я только приветствую такой подход. Роман Сергеевич, вам слово.

Да уж, слова Николая Карловича заставили меня слегка скорректировать свою речь, но отказываться от нее я не стал. Вышел вперед, чтобы меня все видели, глубоко вздохнул и начал:

— Признаю, я не отличаюсь кротостью, — кивнул я адмиралу. — И хочу признаться… — тут я сделал театральную паузу, позволяя адмиралу насладиться моментом, чтобы он не успел меня сразу перебить. — Я считаю офицеров нашего флота и армии — самыми отважными и честными людьми! И всегда так считал! — вот такое заявление поставило на миг Краббе в ступор. Но давать ему опомниться и меня перебить, я не собирался. — И вчера, идя на разговор с уважаемым контр-адмиралом мое мнение было таким же. И он его подтвердил! Вот только… Его превосходительство кроме всех этих прекрасных качеств удивил меня еще одним — неуемной фантазией, присущей больше писателю или поэту, — мои слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Все застыли в недоумении. И не давая никому опомниться, я продолжил. — Его превосходительство обвинил меня в работе в пользу Персии! А когда я опроверг это, отправил в жандармерию, в полной уверенности, что уж там-то меня выведут «на чистую воду». Не знаю, кто нашептал Его превосходительству столь неслыханную ложь. Уверен, он разберется с этим клеветником. Но когда я пришел в здание жандармерии, то ротмистр Удальцов был изрядно удивлен. Он полностью владеет ситуацией и знает, какие отношения меня связывают с гражданами Персии, которые навещают наш прекрасный город. В разговоре с ним я с удивлением для себя осознал, что все мои «тайны» для него такими не являются! Это показывает высочайший уровень профессионализма ротмистра Удальцова. Знать все обо всех, и при этом не навязывать свое присутствие, пока мы не нарушаем закон.

После моих слов воцарилась тишина. Таких откровений от меня не ожидал абсолютно никто в зале. Но я решил пойти еще дальше.

— Объясню, как я понял, почему у его превосходительства вообще возникла мысль, что я могу работать во вред своей стране.

И я кратко обрисовал «аргументы» адмирала, которые он высказал при нашей встрече. Тот пока слушал меня, не перебивая и медленно закипая от ярости. А я на этом не остановился:

— Ваше превосходительство. Я понимаю, что вы — человек в городе новый и у вас не было времени досконально во всем разобраться. Но делать столь скоропалительные выводы из неполной информации… — я сокрушенно покачал головой. — Используя ту же логику, я могу сделать вывод, что это вы — предатель и действуете к выгоде Персии.

Вот тут адмирал не выдержал.

— Не забывайтесь, господин Винокуров! — процедил он.

— Ну как же? — удивленно вскинул я брови. — Капитан шхуны «Тарантул», Петр Скородубов, увидев состояние своего экипажа, предпринял все меры, чтобы его спасти. Если бы он продолжил рейд, как настаиваете на том вы, то при небоеспособности большей части экипажа, корабль просто взяли бы на абордаж! Пираты! И Россия лишилась бы боевого корабля со всем экипажем. Это не только бы ослабило нашу флотилию на Каспийском море, но и нанесло бы непоправимый удар по репутации нашего флота! А сейчас, когда и корабль и команда в полном порядке и готовы продолжать нести службу, они не могут это сделать из-за вас! Вы не выпускаете их в море! Вместо того чтобы выяснить — а кто и по какой причине решил поставить боевому кораблю некачественные продукты, может это и есть настоящий изменник Родине, вы держите в порту честных и не раз доказавших свою преданность и храбрость моряков! Если бы я не был уверен в вашей верности нашей стране, про которую говорят во всем флоте, у меня бы, согласно вашей логике, тоже возникли бы вопросы. Но уже к вам — господин Краббе, а не являетесь ли вы пособником наших врагов, прикрываясь показным рвением найти преступника? Вы ищите черную кошку в темной комнате, которой там нет! — припечатал я.

Зал замер. Такого поворота не ожидал никто. И теперь настала очередь адмирала оправдываться. Взгляды всех присутствующих скрестились на Николае Карловиче.