Сын помещика - 18

Глава 1

20 февраля 1860 года

Петровск

Утро выдалось ясное и злое. Мороз за ночь окреп, и выходить на улицу не хотелось совершенно.

Вчера Борис Бронеславович вышел из доходного дома затемно и сам поставил у двери двоих городовых. Выбрал не самых молодых, а тех, кто отслужил подольше и не станет зевать. Усатый полицейский встал справа от крыльца, а слева — молчаливый, годами постарше. Оба переминались в валенках, дышали паром и держали руки в рукавах.

— Стоять здесь, — сказал капитан, застегивая шинель. — В сени пускать только Тихона, лекаря и хозяйку. Кто придет с бумагой или от дворян — не пускать, звать меня. И чтобы у меня никто не отлучался, ни на молитву, ни за табаком.

— А коли сам барин выйдет? — спросил усатый.

— Выйдет — один из вас идет за ним следом, в двух шагах. Если спросит «зачем», то говорите правду: что вы мной для охраны приставлены. Но сами первыми не заговаривайте.

Потом капитан пошел по улице, и снег под его сапогами скрипел так, что слышно было на другой стороне. Петровск постепенно засыпал после суматошного дня. В одном дворе кололи дрова, в другом баба звала своих детей домой, у лавки купец в тулупе закрывал ставень и ругался на замерзший замок. Все это капитан видел каждый день. Но сейчас ему было не до жизни города.

Ночью он почти не спал. Лежал на лавке в участке, в шинели, и все время видел таз с бурыми тряпками, оставленный на полу в комнате у Винокурова. А потом конверт в верхнем ящике стола, за папкой с недоимками: сто рублей серебром, переложенные бумажкой.

«Надо незаметно от него избавиться», — говорил он себе. Вот только мыслей, куда деть деньги, у него не было. Да и жалко было такую сумму.

Потом мысли мужчины перескочили на устроенную «облаву на беглого». Приказ десятским он отдал. Бумага про беглого написана его рукой, подписана его рукой, и печать на ней его. Он служит двенадцатый год и знал одно: когда приходят проверять, смотрят не на человека, а на то, как и что у него в бумагах записано. С этим у Олешкина все было в порядке. Проверяли донесение? Так обязаны. А если оно ложным оказалось — так это не их вина. Потому тут можно быть спокойным. Если сам Федотов про конверт не станет болтать, то и спроса с капитана нет. Вот только надежды на то мало.

В участке было холодно. Печь с вечера протопили, но она уже остыла, и от окна тянуло так, что бумаги на столе шевелились. Писарь стоял у печки в накинутой на плечи шинели и грел над дверцей руки.

— Дело о беглом подай, — сказал капитан, садясь.

Писарь положил перед ним папку. Олешкин развернул листы, разгладил их ладонью и стал читать по порядку, будто видел впервые. Заявление. Его собственный приказ уряднику. Приметы, переписанные с чужой бумаги. Все на месте, все подшито, число и номер проставлены. Хорошая папка. Если бы люди опирались в своем мнении на одни папки, капитан Олешкин был бы чище снега.

Он закрыл ее и посидел, глядя на дверь.

Из Саратова приедут дня через два, может, через три. Семенов, как понял капитан, поскакал туда еще вчера, и не с пустыми руками: у него в тетради было записано все, что он видел на площади, а видел он много. Дознаватели начнут не с него, Олешкина, а с Малька, потому что Малек — участник и главный свидетель заодно. И к тому времени надо знать самому, что говорят и другие, те, кто ходил с Мальком и не попался. Потому что разговорить Винокурова не получилось. Он твердил одно и то же — что Степану дали задание какие-то саратовские помещики, но какие — это не известно. Так ли это? Вот в чем вопрос. Может, у Степана с подельниками была договоренность — что болтать, если их поймают. Это и надо выяснить!

Открыв дверь из кабинета, Борис Брониславович крикнул в коридор:

— Урядника ко мне! Живо!

Урядник пришел через минуту, с шапкой в руке, с мороза, и остановился у порога, потому что садиться без приглашения было не принято.

— Сколько людей у нас?

— Восемь, ваше благородие. Двое у дома приезжего стоят, как вы им и приказали.

— Возьми всех, кроме этих двоих, — Олешкин придвинул к себе лист и стал говорить, не глядя на урядника, ровно, как диктуют распоряжение. — Приказ — задержать всех, кто входит в ватагу Малька. Имена тебе известны. Будут голосить — не слушай, ссылайся на приказ. Взять всех, кого найдете, и привезти сюда. Постарайтесь сделать все тихо, без крику, чтобы не разбежались.

— А ежели кто побежит?

— Беги за ним, но не руби, — капитан поднял на него глаза. — Мне нужны не калеки, а способные ответ дать задержанные. Чтобы не смогли, как их атаман Степка, лежать пластом, а мы бы опасались, когда они богу душу отдадут. Услышал меня?

Урядник переступил с ноги на ногу.

— Господин капитан, так их и упредить могут.

— Потому поделитесь, а не толпой за каждым ходите. Но так, чтобы они отбиться не могли. Мне хоть парочку из них нужно здесь увидеть, понял?

— Так точно!

— И еще, — капитан сложил лист с написанным приказом и отдал ему. — Как возьмете — сразу ко мне веди, да по одному, а не кучей. Кучей они друг перед другом храбрятся, а один на один говорят как миленькие. И держать их в холодной, как обычно, не нужно.

Урядник вышел, и в сенях хлопнула дверь. Олешкин подождал, пока стихнет, потом встал и подошел к окну. По улице парами расходились по городу его подчиненные, восемь человек в шинелях. Со стороны это выглядело как обычное дело: городовые вышли в патруль, от чего Олешкин одобрительно покивал. Учел урядник его приказ!

До полудня в участке было тихо и лишь к обеду привели первого задержанного.

Парень лет двадцати, с разбитой губой, которую он поминутно трогал языком. Его ввели в сени, и он сразу начал говорить, еще до двери, что ни в чем не виноват и что взяли его зря.

— Сядь, — приказал Олешкин.

Парень сел на край табурета, положил руки на колени и стал смотреть не на капитана, а на его чернильницу.

— Как звать?

— Вам же то и так известно, господин капитан, — удивился парень, но увидев хмурый взгляд Олешкина, осекся. — Евдоким.

— Фамилия?

— А зачем? — снова спросил он и тут же поправился: — Ерохин. Евдоким Ерохин, из мещан.

Писал капитан медленно и аккуратно, потому что знал: то, что он сейчас напишет, будут читать другие люди, и читать будут придирчиво. Буквы у него выходили ровные, как в прописях.

— С Мальком давно знаком?

— С каким Мальком? — Евдоким поднял глаза и тут же их опустил. — Не знаю такого.

— Ты мне тут дурачка прекращай играть, чай, не скоморох! — прихлопнул ладонью по столу исправник. — Давно со Степаном Фоминым по прозвищу «Малек» знаком?

— Год как, — тихо ответил Евдоким.

Затем Олешкин положил перо, взял со стола лист и стал читать вслух, ровно и без нажима: о том, что заведено дело по подстрекательству к бунту против воли государя. И тут же описание — кто кричал, как выглядел, где стоял. Парень слушал и с каждым словом все ниже опускал голову.

— Я не кричал, — сказал он наконец.

— А кто кричал?

— Степка кричал. Но к бунту никто не призывал! — вскинулся парень.

— А зачем тогда кричали? — нахмурился Олешкин. — Ты смотри — правду скажешь, так и отпущу тебя. А коли юлить продолжишь, то первым в холодную, а потом на каторгу попадешь. И поверь — я весточку передам, чтобы тебя там на самые тяжелые работы отправляли, да перед местными «Иванами» опозорили. Понял меня?

Евдоким шмыгнул носом.

— Понял, господин капитан. Не собирались мы бунтовать. Нам сказали: побейте барина, да разбежитесь. Никто и не подумает на вас — толпа же там была. И городовых не будет — не поймают за рукав. Пустяшное дело, так нам говорили.

— Кто говорил?

— Барин один, — прошептал Евдоким. — Из помещиков.

— Как барина звали?

Парень зажмурился от страха, будто перед прыжком в ледяную воду, и еще тише, на грани слышимости, прошептал:

— Федотов.

Капитан не поднял головы.

— Это точно?

— Малек с ним говорил. Но кто ж его в нашем городе не знает? Почитай — один из самых богатых наших помещиков.

— Была ли уговоренность: о чем болтать, коли вас поймают?

— Не было того, — замотал головой Евдоким.

Олешкин записал. Потом отложил перо и посмотрел на него долго, так, что парень заерзал.

— Про помещиков саратовских что слышал?

— Про каких? — Евдоким поднял брови и посмотрел на капитана с таким искренним непониманием, что притворяться так было бы трудно.

— Ладно. Уведите.

Второго привели через час. Этот был постарше, в тулупе, перетянутом веревкой, и молчал так упорно, что пришлось дважды ему напомнить, где он сидит. Он признал, что знает Малька, что два года назад пришел с ним из другой губернии, что в городе они брали работу, какую дают. Про Федотова сказал коротко: приходил его дворовый, звал Степку, а больше он не знает, потому что не спрашивал. Говорил он без страха, ровным голосом, и это капитану не понравилось больше, чем крик: такие не врут по мелочи, они просто не говорят лишнего.

Третьим взяли мальчишку лет семнадцати, который сначала плакал, а потом рассказал все разом и сбивчиво: как их собирали, как велели смешаться с толпой и кричать с разных концов, но об одном, как обещали, что не будет городовых, как один из ихних ходил в город и вернулся с деньгами. Про деньги Олешкин переспросил. Мальчишка сказал: двадцать рублей на всех, и Степка их еще не делил, потому что не успел. Самого Федотова мальчишка не видел, но про него другие ватажники говорили. Мол, это он им дельце подкинул.

Больше никого не взяли. Остальные члены ватаги Малька как-то пронюхали про то, что их товарищей хватают, и затаились.

К вечеру у капитана на столе лежали три протокола, написанные его рукой, и в каждом повторялось одно и то же: Федотов, требование устроить бучу на площади, да побить приезжего барина, обещание, что городовых не будет, и — ни слова про Саратов.

Он сидел над этими листами и смотрел на них, как смотрят на чужую ошибку в своей собственной бумаге.

Выходило две вещи, и обе капитану не нравились.

Первая: Степан сказал Винокурову правду про Федотова, но почему-то Винокуров сказал капитану иное. Вторая: Степан соврал Винокурову про саратовских помещиков, а юноша честно пересказал капитану то, что получил от раненого ватажника. В обоих случаях из Саратова вскоре прибудет инспекция для разбирательства — что именно у них произошло. Но если правдив первый вариант, то получалось, что Винокуров подозревает его. Олешкина, в сговоре с Федотовым. И вот это хуже всего.

Мужчина отодвинул протоколы и потер глаза. За окном уже стемнело, в сенях кто-то ходил, стряхивая снег с валенок. Он думал не о юноше и не о Федотове. Он думал о том, что будет через три дня, когда из Саратова приедут люди с бумагой и правом спрашивать.

Малька они расколют, в этом капитан не сомневался. Раненый, злой, обиженный человек на допросе говорит много и охотно, лишь бы его слушали. И скажет он первое: заказ он получил не от саратовских, а от здешнего помещика Федотова, Мартына Сафроновича, того самого, что дал пятьсот рублей на казначея с агрономом и стоит в списке жертвователей первым. И второе не забудет: Федотов обещал уладить вопрос с городовыми.

А как он мог уладить вопрос с городовыми? Только через одного человека в этом уезде. Через капитана.

Олешкин встал и прошелся по кабинету от окна до печки и обратно. Шашка на гвозде качнулась, когда он задел ее плечом.

Он знал, как это бывает. Приедут разбираться, где были городовые во время происшествия, и у капитана на то есть ответ. Единственное, в чем его могут обвинить — что не оставил хоть кого-то в охрану приезжего. Или не обратился к кому, чтобы помощь выделили. Усердия не проявил — вот в чем его обвинят. А в остальном… Борис Брониславович попытался найти изъян в своей защите.

Заявление о беглом подано было человеком Федотова. Его дворовый пришел в участок, стал в дверях, комкая шапку, и объявил, что в Ивовке, за оврагом, видели беглого, и назвал приметы. Приметы капитан переписал своей рукой, отношение уряднику составил сам, подписал сам и печать приложил сам. Но начало всему положило заявление, и в заявлении стояла фамилия дворового.

Ну а то, что дворовый соврал… тут уже какой с капитана спрос? Он обязан проверить заявление? Проверил.

Оставалось второе. Сто рублей.

Про деньги в его папке не было ни строчки. Конверт лежал в верхнем ящике, и знали о нем двое: капитан и Мартын Сафронович. Нет, трое — еще дворовый, который конверт передал. Конечно, о деньгах сам исправник будет молчать. А вот Федотов и заговорить может. И выйдет: слово капитана против слова помещика. Тупик. Если конверт не обнаружат. Даже если дворовый слова Федотова подтвердит, это мало что дает, если конверт не найдут.

Но все одно — не в пользу капитана этот тупик. Скажут: раз тебя так легко обмануть, и усердия не проявляешь, то почему свой пост занимаешь? И снимут с капитанства. И хорошо, если только этим все закончится. И чтобы этого не случилось, надо было действовать.

По показаниям троих ватажников взять под стражу помещика Федотова. Он нанял ватагу, он сулил убрать городовых, и он же, через дворового слугу, подал заявление о беглом. Все сходится, все на его горбу, и ни одной нитки не тянется к капитану, как соучастнику.

А дальше капитан посидит с ним вдвоем, без писаря и без городовых, и спросит по-доброму: сами, Мартын Сафронович, до этой затеи додумались или кто надоумил? Ежели сами во всем сознаетесь, то суд может и смягчить приговор. А если тот же Винокуров не совсем придумал про саратовский след? Если у него там враги, на которых он в первую голову подумал? Тогда можно и покрутить Федотова — авось и правда к нему кто пришел да «попросил»?

Определившись со своими дальнейшими действиями, Олешкин тянуть не стал. Постоял, глядя на протоколы, потом надел шинель и взял шашку.

— Урядника ко мне, — сказал он в сени. — И сани. Троих людей, не больше. Бумагу о задержании писать буду сам.

Собирались быстро. Городовые натягивали рукавицы, урядник застегивал кобуру, во дворе фыркали лошади и скрипел снег под полозьями. Капитан вышел на крыльцо, и мороз сразу ущипнул за щеки.

У Федотова в городе был дом у торговых рядов. Вот туда капитан и решил направиться в первую очередь. А если там помещика не окажется, то уже к нему в земли поедет.

Олешкин поднялся в сани, поправил плед на коленях и приказал:

— Поехали.

И, уже отъезжая, с удивлением заметил, что дышит ровно, будто и не было ни этой ночи без сна, ни переживаний о своей дальнейшей судьбе. Совесть, которая мучила его с вечера, притихла. Он не стал думать, надолго ли. Сейчас нужно себя спасти!

***

Саратов

Сутки Семенов гнал из Петровска, меняя лошадей на станциях и дав себе лишь четыре часа на сон. В шинели его набился снег, лицо обветрило, тетрадь он держал в переметной сумке, чтобы не отсырела, и на последней станции смотритель долго не мог взять в толк, что за барин гонит через его двор, не желая ждать очереди, и требует лошадей так, будто за ним гонятся.

Саратов открылся сразу, весь: каменные дома, вывески, кресты церквей и блики солнечных зайчиков, что раскидывал нападавший снег. Семенов проехал мимо лавок, мимо возов на базарной площади, мимо будки с часовым и остановился у казенного дома, где жили все члены их комиссии. А там уж первым делом пошел к двери в отведенные Его Высочеству комнаты.

Флигель-адъютант, молодой, с аксельбантом, вышел к нему в переднюю и сказал, что его высочество готовится к приему и принимать будет уже завтра после обеда.

— Доложите, — сказал Семенов. — Дело государевой важности не терпящее отлагательств.

— Позвольте узнать, что именно произошло?

— Я все расскажу только лично Его Высочеству! — твердо заявил Петр Петрович.

Адъютант посмотрел на его шинель, на отросшую щетину и ушел. Вернулся он через минуту и распахнул дверь.

Константин Николаевич стоял перед зеркалом, оценивая, как на нем сидит мундир. Хорошо ли начищены медали, чуть поправил перевязь с наградным оружием. К Семенову он повернулся сразу, с любопытством окинув мужчину взглядом.

— Петр Петрович? Что произошло? Я ждал вас из Петровска позже, когда работа там будет налажена.

— Я привез важную новость, ваше высочество, — Семенов поклонился. — К сожалению, плохую и на которую требуется отреагировать без всякого замедления.

— Присаживайтесь, — князь кивнул на кресло, но, поглядев на него, добавил: — И снимите шинель, здесь не караул.

Скинув верхнюю одежду, Семенов положил ее на свободный стул, а сам сел в кресло. На второе свободное кресло присел и сам великий князь, приготовившись слушать.

— В Петровске было покушение на Романа Винокурова, ваше высочество. По словам исполнителя, один дворянин нанял этого бандита, чтобы тот раскачал толпу, и та смяла Винокурова при выступлении. Городовых при этом отослали за город — якобы ради поимки беглого каторжанина. Насколько это правда — не берусь судить. Толпу раскачали, и задуманное едва не удалось.

— А теперь попрошу подробностей, — нахмурился Константин Николаевич. — Что за дворянин? Насколько вы уверены в словах этого… исполнителя? Почему вообще Роман вышел перед толпой без оцепления полиции?

— Как скажете, — кивнул Петр Петрович и стал все более обстоятельно излагать.

Князь слушал, не перебивая. Через полчаса, когда Семенов завершил рассказ, Константин Николаевич задал уточняющий вопрос:

— Исправника подкупили?

— Это лишь предположение. Винокуров в этом не уверен, а я и тем более не знаю — того раненого подстрекателя я не опрашивал. Роман говорит: может, Федотов и капитана обманул, а может, и нет. А проверить некому, пока не приедут люди с вашей бумагой.

— Хорошо, — князь откинулся в кресле. — Вы правы — дело это и правда не терпит отлагательств. Тогда позовем всех. Пусть Виктор Никитич с Константином Дмитриевичем услышат это от вас самих, а не в пересказе. А там уж решим, кто отправится в Петровск Роману на помощь.

Мужчина потянулся к колокольчику, чтобы вызвать адъютанта.

— Ваше высочество, — сказал Семенов и покачал головой. — Не сейчас.

Рука князя остановилась на полпути.

— Отчего же?

— Оттого что в рассказе есть еще одна часть, и я не хотел бы говорить ее при всей комиссии, — Семенов опустил глаза на свою тетрадь, потом поднял их. — Сначала пусть ее услышит ваше высочество и сам решит, делиться ли этим с остальными.

В кабинете стало тихо так, что слышно было, как за стеной ходики отбивают четверть.

— Вы меня заинтриговали, Петр Петрович, — сказал князь, и в голосе его не было ни насмешки, ни поощрения, одна ровность. — Говорите.

— Винокуров рассудил так, — начал Семенов. — Кому выгодно, чтобы он пострадал на площади? Этому Степану? Вряд ли. Он за деньги работал, а без них и не пошел бы. Федотову? Возможно, но что дальше? Если бы убили дворянина, то на всю губернию поднялся бы такой шум, что никакой помещик бы не отсиделся. А выгода, сказал он мне, одна: убрать его от дела. Смерть, по здоровью или через отстранение по некомпетентности, а потом реформа пойдет в других руках и по-другому. И выгодно это, ваше высочество, тому, кто в комиссии сидит и на его место метит.

Князь молчал. Лицо у него не изменилось, и от этого молчания Семенову стало хуже, чем от гнева.

— Вы понимаете, что вы сейчас сказали? — ровно спросил князь.

— Понимаю, ваше высочество. Потому и говорю лишь вам.

— Кто еще это знает?

— О подозрениях — только вы, я, да сам Роман. Про то, что творилось на площади, пока только в самом Петровске, да я вам сейчас все обсказал, — Семенов помолчал и добавил. — Роман сказал капитану, что нанимали Степана саратовские помещики, чтобы местных в заблуждение ввести. Фамилии не назвал.

Князь встал и подошел к окну. На улице уже темнело, по дороге тянулись сани, у тумбы дворник скалывал наледь.

— Винокуров цел? — уточнил он, не оборачиваясь. — Не ранен? По голове ему не прилетело?

— Цел, ваше высочество. И держался так, что я, глядя на него, не поручусь, что на его месте не дрогнул бы. Я понимаю ваши сомнения, но я согласен с Романом — никому, кроме кого-то из наших, его отстранение большой пользы не принесет. А потому и смысла кому-то иному подстрекать толпу я не вижу.

Константин Николаевич постоял еще немного, потом вернулся к столу и взял колокольчик.

— Игнатьева ко мне, — сказал он вошедшему адъютанту. — Сейчас же, и никого с ним. Скажите — по делу Петровского уезда.