Сын помещика - 17

Глава 1

Ночь с 28 на 29 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Арина жила на первом этаже, недалеко от входа в подъезд, поэтому, войдя внутрь дома, я первым делом машинально бросил взгляд на дверь в ее квартиру. И еле удержался от ругательства. Девушка стояла в дверях и провожала какого-то мужчину, который пока стоял ко мне спиной. В голове пронеслись сотни мыслей, главная из которых была: задолбала! Ну сколько можно-то?! Ведь все ей объяснял, даже предложил решение ее проблемы на вечер, стоило ей немного подождать да смирить свою гордыню, раз уж не может усмирить похоть. А тут…

И только когда мужчина повернулся, я понял, что дело еще хуже, чем мне показалось. Тургенев! Где только Арина смогла с ним пересечься?

Ивана Сергеевича я не раз видел в гостях у Елены Павловны, хоть близко мы с ним и не сошлись. Но шапочно знакомы были, да еще и недавно виделись в салоне великой княгини. Неудивительно, что он меня узнал. Я же быстро прокручивал в голове, к каким проблемам это меня приведет, стоит Елене Павловне узнать об интрижке Арины с Тургеневым. Я ведь как девушку расписал? Верная жена, ищет не любовника, а человека, который разделит ее интересы в постели, станет ему опорой. А тут… пусть Арина и не изменяла мужу за отсутствием такового, но вот про «не ищет любовников» — уже получалась ложь с моей стороны. Учитывая, что Ее Высочество только недавно вновь начала относиться ко мне без негатива, и каждое мое действие теперь рассматривает через призму того, что я могу обмануть или утаить что-то от нее… Короче, выходка Арины сулила мне проблемы с великой княгиней.

Но прямо сейчас разговора с девушкой не получится. Надо проводить Настю с Александрой и Софьей до нашей квартиры. Да и говорить с Ариной лучше без их присутствия.

Все это я передумал в те несколько секунд, покуда мы обменивались с Тургеневым приветствиями и я отвечал на его вопрос о концерте.

Затем мы наконец раскланялись и попрощались. А когда я посмотрел мельком на дверь в квартиру Арины, она уже была заперта. Мои дамы ушли вперед, не мешая моему разговору с Тургеневым, и когда я зашел, Настя тут же стала спрашивать меня — чего я так долго.

— Разве долго? — удивился я. — Ты просто устала, вот и тянется у тебя время до сна.

— Наверно ты прав, — кивнула она.

— Иди, отдыхай, — махнул я рукой.

— А ты?

— Спрошу, что Иван Сергеевич делал у Арины Борисовны. Ты же знаешь, что я за нее поручился перед Борисом Романовичем. И о ее… особенностях.

Любимая понимающе кивнула.

— Только не задерживайся.

— Я ненадолго, — пообещал я Насте.

Затем скинул шинель, оставшись в сюртуке, и пошел вниз.

Ноги гудели, во рту было сухо, в голове шумело от концерта, от свечей, от цесаревича, от чужих похвал и от всего прочего. Больше всего на свете мне хотелось лечь лицом в подушку и уснуть до утра. Но я знал одно: если сейчас я не спущусь вниз, то Арина к утру придумает себе оправдание, или еще какие аргументы подберет, а то и вовсе — решит соврать мне и подготовится к этому, чтобы звучало правдоподобно, и потом мне это боком выйдет. Нет уж! Надо выяснить все здесь и сейчас. Да, я думаю, что она все же получила то, что хотела. Но вдруг — нет? Помнится, Настя мне говорила про Тургенева, когда мы были в салоне и рассматривали каждого мужчину как кандидата на роль партнера для Арины, что он безответно влюблен в некую Полину Виардо, и ни с одной дамой встреч не имеет. Мог ведь и «послать» Арину, когда она бы «пошла в наступление». Вот это и надо выяснить.

На лестнице было темно и тихо, и из-под двери девушки не пробивалось ни полоски света.

Однако Арина открыла на мой стук сразу, будто ждала под дверью, и посторонилась, пропуская — и все это молча, с гордо поднятой головой. Неужто я прав, и Иван Сергеевич ей «не дался»? Потому и не чувствует сейчас за собой она вины?

Свечу она зажгла заново, и в ее свете я увидел ее всю: халат на голое тело, босые ноги, растрепанные волосы, на щеке красная полоса от подушки. И взгляд. Она смотрела на меня с вызовом, снизу вверх, чуть склонив голову набок. Словно я просто так к ней вломился ночью, а не она нарушила то, о чем я просил ее и на что получил ее согласие.

— Ну, — сказала Арина. — Говорите.

— Елена Павловна просила вас привести, — начал я. — Когда я просил за вас. Она обещала подумать и, покуда думает, хотела на вас посмотреть. Сказала, что прежде, чем кого-то вам советовать, ей надо знать, с кем она дело имеет. Я собирался вас к ней отвезти.

— Ну так отвезите, — пожала плечами Арина и села на кресло, закинув ногу на ногу; халат при этом разошелся до бедра, и она не поправила его.

— Уже не повезу, — покачал я головой.

Она подняла бровь.

— Отчего же?

— Оттого что Иван Сергеевич Тургенев — частый гость ее салона, — сказал я. — И нынче он вышел из вашей двери ночью, и видел его тут не кто-нибудь, а я, а у княгини он бывает раза по два в неделю. Стало быть, так или иначе, а она об этом узнает: не от него, так от кого-нибудь, с кем он поделится впечатлениями от прошедшего с вами вечера. И тогда, сударыня, она не простит мне того, что я ей сказал.

— А что вы ей сказали? — насторожилась Арина.

— Что вы верная жена, — ответил я, глядя девушке в глаза и стараясь, чтобы мой взгляд не опускался ниже. — Что мужу вы ни разу не изменили и дело у вас не в блуде, а в том, что жить вы хотите с человеком единых интересов. Что вам нужен муж, а не любовник для этого. Это я говорил про вас в ее кабинете, и на этом было построено все мое ходатайство. Вы понимаете, что это значит, ежели она теперь увидит вас у себя в салоне, зная, что вы проводите вечера у себя дома не в одиночестве?

Я думал, сейчас Арина начнет отрицать, что с Тургеневым у нее ничего не было, но она заговорила об ином.

— Я верная жена, — сказала она с усмешкой. — Это вы верно подметили, Роман. А вы забыли, что я сейчас и не жена вовсе? Я разведенная. Бумага от консистории-то наша где? Меня от мужа освободили. В чем же я виновата перед вашей княгиней? Тем, что я не гожусь вам в монахини? Спросите у любой дамы в этом городе, что она делает в свои двадцать три, оставшись одна и не имея над собой хозяина. И почему же я не могу провести ночь с понравившимся человеком, если все по согласию было, а закон мы не рушили? Или, по-вашему, та, которая мужа ищет, должна сидеть в комнате и носа на улицу не высовывать? Так повторю, я не монахиня!

— Стало быть, не понимаете, — вздохнул я, покачал удрученно головой.

— Прекрасно понимаю. Это вы нагнетаете.

— Нет, не понимаешь ты ничего, — процедил я со злостью, невольно перейдя на «ты». — И потому дальше говорить нам не о чем. Только и думаешь, что своей п… — я еле удержал чуть не сорвавшийся с языка мат.

Она смотрела на меня, еще насмешливо, еще с вызовом, но в глазах у нее что-то дрогнуло.

— Завтра я куплю тебе билет до Москвы, — взяв себя в руки, сказал я. — Первый утренний. Довезу до Николаевского вокзала и посажу на поезд. Из Москвы — не знаю, как ты поедешь: почтой или по железной до Рязани, а там уже и до Царицына недалеко. Я дам тебе денег на дорогу и напишу твоему отцу письмо. Собирай вещи.

Я повернулся к двери, чтобы уйти. Смысла больше разговаривать с этой девицей, которая не может себя в руках держать, я не видел. Итак давал ей столько шансов, сколько никому иному не дают.

Арина вскочила и бросилась за мной — я услышал ее шаги по половице, и в прихожей, у самой двери, она обхватила меня сзади. Обхватила крепко: обеими руками поперек груди, прижавшись всем телом ко мне и уткнувшись щекой мне в спину.

— Пожалуйста, не надо, — прошептала она мне в сюртук, и голос у нее был уже не тот, которым она недавно пыталась говорить со мной. — Роман, не смей так поступать. Я больше не буду. Что мне сделать, чтобы ты поверил? Я на все готова!

Ее грудь упиралась мне в спину, а жарким шепот пробудил воспоминания о том, что было утром.

Как она крутилась передо мной в этом своем платье, стояла рядом так, что я чувствовал ее дыхание, и клала мою ладонь себе на грудь. Тогда я еле удержался и то, помогла мне не только моя верность Насте, но и необходимость скорого выступления перед цесаревичем. Мне казалось еще минуту назад, что я устал, хочу спать, а что утреннее возбуждение давно прошло… Но сейчас оно накатило с новой силой.

Халат на Арине был тонкий, и я прекрасно чувствовал, что под ним ничего нет. Еще и бурное воображение подкинуло образ обнаженной девушки, что прижимается ко мне и «готова на все».

Конечно, я не стал тут же раскладывать Арину прямо на полу, но в штанах стало очень тесно. Я взял руки девушки и попробовал их расцепить.

— Арина, отпусти, — процедил я. — И отойди.

— Не отойду, — сказала она и вжалась еще плотнее, а свои руки сцепила в замок, чтобы я не смог их разжать. — Роман, милый. Я все сделаю, как ты скажешь. Приведу себя в порядок, к княгине пойду, как ты велишь, сидеть буду дома до самой Пасхи. Только не отправляй меня. Дома я у отца пропаду. Умоляю, оставь меня здесь, при себе!

— Я сказал — собирай вещи, — прошептал я, стараясь расцепить ее пальцы.

В целом получалось, вот только шум мы издавали изрядный, а на дворе ночь и через тонкие стены доходного дома соседи могут нас услышать. Потому и действовать я старался потише, а разжимал ее пальцы аккуратно — чтобы не наставить синяков.

Арина восприняла это по-своему. Ее хватка резко ослабла, она шагнула вбок, посмотрела мне в лицо, затем невольно скосила глаза на мой пах — и в ее глазах блеснула радость. Она тут же повалилась на колени, прямо в прихожей, на холодные половицы, обхватила мои ноги обеими руками и прижалась щекой к моей ширинке, где выпирал уже характерный бугорок. Халат на ней распахнулся сверху, грудь вывалилась наружу, но она этого будто не заметила.

— Хочешь, я отдамся тебе прямо здесь? Сейчас? Только скажи — и я буду твоей! Я же чувствую, что нравлюсь тебе, — прошептала она.

— Да что ж ты делаешь, — зло процедил я, как можно тише, и взял ее за плечи. — Встань. Слышишь? Поднимись немедленно!

Она не встала. Наоборот — уткнулась носом мне в бедро, а ее пальцы уже пошли по поясу моих штанов, ища застежку на ремне.

— Роман, — заговорила она быстро, снизу, глядя не на меня, а на пряжку. — Я все сделаю, доверься мне. Хоть один раз. Тебе будет хорошо, да и мне тоже, а потом я буду как шелковая. Ну чего ты притворяешься, будто я тебе противна? Давай, я хоть так заглажу свою вину.

Я оторвал ее руку от пояса и отвел в сторону. Она тут же взялась другой. Я бы мог применить больше силы, и тогда бы она никак не смогла мне противиться, вот только я опасался, что она вскрикнет и разбудит соседей. Как потом перед ними мне объясняться-то? А если я при этом ей синяки поставлю, и в ее дурную голову придет пойти в полицию и написать на меня заявление? В итоге я действовал в пол силы, стараясь быть аккуратным, что давало Арине возможность и дальше целенаправленно пытаться стянуть с меня одежду.

— Не смей, — пыхтел я, пытаясь достучаться до ее разума. — Все равно отправлю тебя к отцу.

— Да ты же сам меня хочешь, — уже с азартом шептала она и дернула застежку на ремне. Я почувствовал, как полы штанов разошлись. — Наверняка весь день думал обо мне… вон, какой он у тебя твердый и…

— Пусти, — перебил я ее, в который раз пытаясь перехватить руки девушки и убрать подальше.

Штаны на мне были уже расстегнуты. Она схватилась за мои трусы на завязках и потянула их вниз. Если бы я не держал ее за кисти, то уже вскоре оказался бы перед ней и без них. Сколько это заняло у нас времени, я не считал, но в какой-то момент я решил перестать церемониться и дернул Арину за кисти вверх. Та охнула и уткнулась лицом мне в живот. И именно в этот миг дверь квартиры отворилась.

На пороге стояла Настя в накинутом на плечи платке, с лампой в руке. Мы с Ариной синхронно повернулись в ее сторону. Картина, признаться, предстала ей еще та. Я стою и держу за кисти Арину, прижимая ее к себе. Грудь у стоящей на коленях девушки обнажена и находится возле моего паха, сейчас не прикрытого штанами, да и со стороны не видно — есть ли на мне еще трусы или нет. Лица у нас раскрасневшиеся, дыхание сбито у обоих.

Взгляд моей невесты, поначалу задумчивый, стремительно менялся на удивленный. Глаза делались все больше, а лицо все белее.

— Роман, — просипела она, словно ей стало резко не хватать воздуха, — что здесь происходит?

Глава 2

28 — 29 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Настя простояла у окна еще минуты две после того, как за Романом закрылась дверь, и все это время слушала, как в доме постепенно смолкают звуки. Александра с дочкой уложились спать и после того все окончательно затихло.

Но наступившая тишина ее не успокоила, а наоборот. Девушка прошла по комнате, поправила одеяло на Софье, поглядела на кузину Романа, которая уже легла и отвернулась к стене, потом села на кровать и принялась ждать. Ее любимый обещал отойти ненадолго. Прошла четверть часа, которая в тишине показалась ей вечностью. На душе у нее становилось неспокойно.

Настя знала, что у Арины есть «проблема», как это называл Роман. Знала и о том, что Роман поручился за Арину перед великой княгиней и уверял ее, что девушка — верная жена, ищущая нового мужа. А еще — видела лицо своего жениха там, на площадке, когда они поднимались, а из квартиры Арины выходил Тургенев. Роман в тот момент был не то чтобы бледен. Он был зол. Зол молча, ровно, по-настоящему, а таким Настя видела его нечасто и всегда потом происходило что-то выбивающее их всех из привычной колеи жизни. И потому она боялась. Не за себя, а что Роман от злости может что-то сотворить.

Настя попыталась лечь и успокоиться, но тревога не проходила. Она все ждала, что вот сейчас скрипнет лестница, хлопнет дверь, и все кончится. Лестница не скрипела.

Не в силах больше терпеть, девушка встала, накинула платок, взяла лампу и пошла вниз.

На площадке первого этажа было темно, но из-под двери Арины пробивалась тонкая полоска света. Настя уже подняла было руку, чтобы постучать, и тут услышала за дверью возню.

Сперва она обмерла. Подспудно у нее был страх, что Арина из-за своей «особенности» может попробовать соблазнить Романа, а тот поддастся. Это была одна из причин, почему она не утерпела и пошла вниз. Такую картину Настя рисовала себе, пока шла по лестнице, и от того, что страхи подтверждались так быстро, у нее похолодели пальцы на ручке лампы. Она прижалась ухом к теплой краске двери и прислушалась.

Там что-то шуршало, что-то с глухим стуком задевало пол. И поверх этого — шепот, торопливый и злой, который не разобрать, разве что отдельные слова, что доносились до нее:

— Пусти…

— Не смей…

Роман. Его голос, придавленный до шепота, будто он борется с кем-то. Настя узнала бы его из тысячи. Неужели в квартире Арины посторонний? Но потом через дверь Настя услышала голос Михайловой:

— Да он у тебя уже твердый!

Настя отшатнулась от двери и уставилась на нее, ничего не понимая. «Он у тебя твердый» — это не то, что говорят друг другу двое в обычной обстановке. Это вообще не то, что должна говорить мужчине чужая ему девушка в квартире в третьем часу ночи.

Больше Настя не стала ждать. Она взялась за ручку и толкнула дверь. На ее удачу та оказалась не заперта.

Настя не сразу поняла, что видит. Первое, что бросилось ей в глаза, это Арина. Она стояла на коленях на холодных половицах, в распахнутом халате, из которого вывалилась ее голая грудь, и упиралась лицом Роману куда-то в живот. Юноша стоял над ней, держал ее за кисти и тянул вверх, лицо у него было красное, дыхание сбитое, и штаны на нем были расстегнуты и спущены.

«Неужели он решил мне изменить», — пронеслось у Насти в голове, и от этой мысли у нее стало пусто в груди.

Но прежде чем эта мысль захватила ее, разум сумел заметить нестыковки. Если бы они делали то, о чем она подумала, поза была бы другой: Роман бы не тянул ее за руки вверх, не скалился от злобы, не шептал то, что Настя успела расслышать. Нет, все было бы наоборот — он прижимал бы Арину к себе гораздо нежнее и не на холодных половицах прихожей, а на кровати в спальне.

А потом Роман оттолкнул Арину от себя, так что та охнула и села на попу, и отпустил. Отступил на шаг, стал торопливо заправлять рубашку и натягивать штаны, и все это время смотрел на Арину сверху, со злостью, от которой Насте стало холодно уже за нее, за Арину, а не за себя.

— Я все сказал и мнения своего не поменяю, — бросил Роман Михайловой.

И Арина заплакала. Она не выла, не прятала лицо в ладони, как это делают барышни. Она просто села там, на полу, в расстегнутом халате, не обращая внимания на свой расхристанный вид, и залилась слезами, глядя на него снизу вверх и не говоря ни слова.

Настя молча посторонилась и пропустила жениха наружу. Роман прошел мимо нее, не глядя, и пошел наверх, и слышно было, как он зло пыхтит, поднимаясь по ступеням.

— Роман, — позвала она.

Он не обернулся.

Тогда Настя, еще раз посмотрев на Арину, развернулась и поспешила следом. Ей нужно было узнать, что это только что было.

***

Поднимаясь по лестнице, я злился так, что до боли сжимал ладони в кулаки.

Злился на себя, что допустил такую ситуацию. На Арину, что она никак не исправляется несмотря ни на что. На то, что весь вечер — весьма ответственный и прошедший на мой взгляд замечательно — был перечеркнут ею в одну минуту. На то, что я, дурак, еще и поручился за нее перед Ее Высочеством, а теперь придется объяснять Елене Павловне, с чего вдруг все переменилось. И злился на то, что Настя зашла в такой момент и скорее всего все неправильно поняла.

Ведь что она видела? Распахнутый халат на Арине, ее лицо на моем животе, да и мое возбуждение наверняка заметила, когда я застегивал штаны. Хорошо хоть я не поддался соблазну, не потерял головы. Вот это я себе засчитал в плюс: сдержался, не пошел на поводу у Арины и своей похоти. Ну, и сумел все же не перейти на крик. Еще соседей нам не хватало! Тогда бы ситуация стала еще хуже. Жить в доходном доме после этого стало бы проблематичным.

Это, пожалуй, единственный плюс за весь разговор с Михайловой. Все прочее — минусы.

Арина не раскаялась. Она извинялась, обещала, просила, стоя на коленях и глядя мне в пряжку — но не раскаялась ни одной мыслью. Ей не было стыдно. Ей было страшно, что я отправлю ее домой. Разница между этим огромная, и я вполне могу ее различить.

А еще Настя. Настя, которая застала нас в столь неоднозначной позе и неизвестно, что подумала.

Я вошел в квартиру, скинул сюртук на спинку стула, не глядя, и упал в кресло в углу — ноги гудели, в горле было сухо, в голове шумело. И стал ждать. Я знал, что будет: слезы, дрожащий подбородок, «как ты мог», «я так и знала», и все это — шепотом, чтобы не разбудить Софью и мою кузину, и потому с особенным упреком, от которого некуда деться.

Дверь вскоре отворилась, и вошла Настя. Она держала лампу и, поставив ее на комод, села напротив, на край кровати, посмотрев на меня.

И не заплакала. Не сказала ни «как ты мог», ни «я так и знала». Сидела, смотрела и молчала так долго, что я уже сам собрался начать говорить. А потом сказала одно слово:

— Расскажи.

Без истерик, с просьбой в голосе. Я поднял на нее глаза. И, признаться, не сразу нашелся: я готовился к буре, а не к этому.

— Расскажи, — повторила она. — Только не увиливай. Я все равно не усну, покуда все не узнаю. Хочу услышать все от тебя.

И я рассказал. Коротко, без подробностей, которые были излишни.

— Утром отправлю Елене Павловне записку и попрошу принять меня как можно скорее, — закончил я свой рассказ. — Скажу все сам, не дожидаясь, покуда ей донесут в другом виде. А Тихона пошлю на вокзал: пусть берет билет для Арины Борисовны домой.

Настя кивнула. И сидела еще минуту, глядя в пол, а потом сказала:

— Хорошо. Но в эту ночь я буду спать здесь.

— Что?

— Здесь, с тобой. Не смотри так. Просто посплю.

Я не нашелся, что ответить. Ожидал я чего угодно, только не этого. Она встала, откинула одеяло, задула лампу и легла, и я кое-как разделся и лег рядом, стараясь держаться от нее на ширине ладони.

Но возбуждение из меня никуда не делось. Оно немного остыло на лестнице, и потом в разговоре, под спокойным взглядом любимой девушки. Однако когда она легла рядом, в одной рубашке, с косой, откинутой на подушку, оно вернулось и усилилось. И мне уже не хотелось с ним бороться, как это было внизу, у Арины. Я повернулся к ней, положил ладонь ей на бедро и притянул к себе.

— Роман, — сказала она тихо, не отстраняясь. — Нельзя. Там Александра с Софьей. Она просыпается от каждого скрипа, а эта кровать скрипит так, что ее, наверное, слышно во всем доме.

— И что мне теперь делать?

— Спать. Я для этого и пришла. Я соскучилась, и мне хотелось лежать с тобой рядом, а не на другом краю квартиры. И тебе надо успокоиться после этой… этой девки, — не удержалась она все же от негатива к Арине. — Просто давай, побудем рядом. Мне так спокойнее. И тебе, надеюсь, тоже.

— Настя…

— Не сегодня. Пожалуйста.

Она повернулась ко мне и обняла. Так сильно, что я не смог бы проявить инициативу, только обнять в ответ.

Я смотрел в темноте на ее лицо, едва различимое, и думал, что вряд ли теперь успокоюсь, когда рядом лежит красивая девушка, которую я люблю и на которой женюсь, и лежит она по своей воле. Вот только успокоиться мне все же придется. Не заставлять же ее силком?

— Ты понимаешь, что делаешь? — спросил я.

— Понимаю, — сказала она. — Я тебя мучаю. Немножко, — хихикнула она. — Считай это наказанием за то, что пошел к ней в одиночку.

Она прижалась головой мне к плечу, и через минуту уснула, а я лежал еще долго, слушая, как на лестнице капает вода, и смотрел в потолок.

Сон сморил меня только спустя час.

Утром я проснулся раньше всех: светало поздно, за окном было серо, бачок на лестнице все так же капал. Настя спала, отвернувшись, и я с полминуты лежал и смотрел ей в затылок, а потом вспомнил вчерашний вечер целиком, и мне стало тошно.

Первым делом я сел за стол и написал Елене Павловне.

В записке я просил княгиню назначить встречу по поводу девушки, о которой у нас шел разговор. Там же я заранее предупредил, что приду без нее и на это есть веские причины. Обещал объяснить все при нашем разговоре и заранее просил прощения, что так вышло. Запечатав записку в конверт, отдал его Тихону.

Второе поручение дал ему же — отправиться на Николаевский вокзал, за билетом для Арины Борисовны. Брать на ближайший рейс, что идет в Москву, на двоих — про служанку Арины я не забыл. Дав парню денег на билеты, я прошел на кухню, где Александра уже возилась с завтраком.

Настя к тому времени встала, умылась и тоже была здесь — ставила чайник. Софья крутилась рядом, по мере сил стараясь помочь матери и Насте.

Ответ от Елены Павловны пришел через час. Я вскрыл записку сразу при получении. Ее высочество писала, что готова принять меня сегодня, в двенадцать часов, и чтобы я не опаздывал, но и не приходил раньше.

— Стало быть, к двенадцати, — сказал я. — Что на вокзале?

Тихон снял шапку.

— Беда, Роман Сергеевич, — сказал он. — Нету билетов.

— Как нет?

— Все разобрали, — он развел руками. — Нынче же суббота: кто гуляет, кто едет; из Москвы в Петербург валят, из Питера в Москву все. Место только в третий класс были, но не брать же их для барыни? Я в кассе стоял долго, упрашивал, но говорят одно: до понедельника ни одного места. А вы же приказали — на ближайший. Вот на понедельник я и взял для Арины Борисовны и ее служанки.

Парень вынул из кармана сложенные билеты.

— На понедельник?

— Как есть, — кивнул Тихон.

— Ну и слава Богу, что хоть такие нашлись, — сказал я. — Значит, поедет в понедельник.

Забрав билеты, я отнес их к себе и положил в ящик стола. Потом вспомнил, что есть еще одно дело, связанное с записками. Пришлось возвращаться за слугой.

Я догнал его во дворе.

— Тихон! Скачи к Куропаткину, в контору. Матвея Егоровича ты же знаешь?

— Знаю-с.

— Передай ему от меня записку, я сейчас напишу, и скажи на словах: сегодня, ближе к трем часам, я жду его в конторе у Плешкова. Если будет спрашивать, скажи, что разговор пойдет о привилегии и о том, что купец за нее даст. Все запомнил?

— А ежели он занят?

— Тогда пусть сам мне напишет, в котором часу может. И пускай ответит, как дела с оформлением идут. У Плешкова обойдусь тогда и без него, но с ним вернее.

Тихон уехал. Я поднялся к себе, допил остывший чай, надел сюртук получше — не тот, что вчера, для сцены, а будничный, но хорошего сукна, и сказал Насте, что к полудню буду у княгини и, скорее всего, вернусь не скоро.

— К Арине не пойдешь? — уточнила она.

— Нет. Пусть сидит дома, — сказал я. — Надеюсь, ума у нее хватит никуда не сбегать. Но ты поглядывай, там ли она или нет.

— Ты ей уже про билет сказал?

— Сегодня скажу, как вернусь — я поправил шарф. — Анастасия, ты не думай, что я делаю это из злости. Я вчера внизу, когда она на коленях стояла и обещала, что будет как шелк до Пасхи, понял только одно: словам ее веры нет. Сколько она обещаний давала, а толку? Нет уж, пускай к отцу едет, только он способен ее в узде держать.

Настя смотрела на меня и молчала. Но в ее глазах я видел, что в глубине души она рада.

К полудню я вышел из дома, сел в поданные сани и поехал к Михайловскому дворцу. Тихон еще не вернулся, потому и пришлось воспользоваться извозчиком.

Елена Павловна приняла меня в том же кабинете, что и в четверг, только тогда за окнами была темнота, и свечи горели в два ряда, а сейчас за окнами стоял серый, ничем не примечательный петербургский день, и свечей не было вовсе. От этого все выглядело будничнее, без салонной пышности.

Великая княгиня сидела за столом над бумагами: при ней лежали две папки, какие-то листы с пометками на полях. При моем появлении она прикрыла их ладонью без всякой нужды, просто по привычке.

— Садитесь, Роман Сергеевич, — сказала она. — Я, признаться, ждала вас не сегодня. Записка ваша написана так, будто вы просите прощения или сообщаете о покойнике.

— Не о покойнике, ваше высочество. Но прощения я и в самом деле пришел просить.

— Вот как? — она откинулась в кресле и посмотрела на меня с тем любопытством, с каким, должно быть, слушала доклады о чужих делах, зная наперед половину. — И в чем же вы провинились?

— В четверг я просил вас подумать о партии для Арины Борисовны Михайловой, — начал я. — Явился к вам с чужим делом, отнял время и поручился за нее. Увы, я, сам того не ведая, обманул вас, дав неверную оценку характеру этой дамы. Я прошу вас эту просьбу снять и более о ней не думать. И о том, что я вам про нее рассказывал, тоже прошу забыть.

Елена Павловна не удержалась от вопроса:

— С чего такая перемена? В четверг вы говорили о ней с жаром, как говорят о деле, которое решили довести до конца. Разведенная, несчастная девушка, которая не может найти любви и мужа по своему вкусу. А сегодня вы просите ее забыть. Что произошло, что вы говорите о неверной оценке?

— Она обещала мне сидеть дома до того дня, когда вы ее примете, и не выходить. Я дал ей это условие как единственное, которое она могла исполнить — и она его нарушила в тот же день. Вчера вечером она была в ресторане, и оттуда привела к себе Ивана Сергеевича Тургенева. Я вернулся с концерта и застал их: он выходил из ее двери в третьем часу ночи, а она стояла за ним в халате. Дальше, полагаю, объяснять не требуется.

Княгиня не изменилась в лице. Только взяла со стола перо и стала его поворачивать в пальцах — медленно, туда и назад.

— Тургенева, — произнесла женщина, то ли уточняя, то ли размышляя вслух.

— Да, его.

— Иван Сергеевич у меня бывает, — тут Елена Павловна чуть усмехнулась. — Он большой охотник говорить о женщинах, но в этом смысле, я полагаю, вы уже знаете, он человек несчастный. Влюблен в одну даму уже который год и других не замечает. Тем интереснее, что вы его видели ночью у своей знакомой дамы, — она отложила перо. — Что она вам сказала, когда вы ее спросили? Или у вас не было разговора после?

— О проведенном вечере не отрицала, как и о том… что закончился он не едиными разговорами, — ответил я. — Говорила, что разведена, что она не монахиня и что искать мужа не значит сидеть в четырех стенах. И, ваше высочество, у нее это не от испуга вырвалось: она так и думает. Она не раскаялась. Она испугалась только того, что я отправлю ее домой. Вот и получается, что я вам заявлял, будто она любовников не ищет, а по факту выходит иначе.

И тут Елена Павловна сказала то, чего я не ожидал.

— Я помню, вы упоминали про ее «особенность». Я полагала, что у нее лишь живое воображение, но сейчас понимаю — дело не в том. Раз вы приказывали ей сидеть дома, то выходит, опасались такого события, что произошло вчера?

— Было схожее, но не дошедшее до конца.

— Расскажите подробнее. Все, что знаете о ее… отношениях с мужчинами, — приказала Ее Высочество.

Тут уж скрывать что-то я не видел причин. Раз Елена Павловна заинтересовалась, то мое молчание будет мне во вред.

Выслушав меня, она заявила:

— Вы сердитесь на больную девушку. А это все равно, что сердиться на человека с лихорадкой за то, что он не встает к обеду.

Я поднял на нее глаза.

— Я вас не понимаю, ваше высочество.

— Понимаете, — качнула она головой. — Просто не хотите называть вещи своими именами, потому что вам удобнее считать это распущенностью. Это не распущенность, сударь мой. Это болезнь, и в ней ничего нового нет. Медики называют ее по-разному, а на деле все одно: в человеке помимо его воли живет голод, который он не умеет ни насытить, ни перетерпеть, и он гонит его вперед, как кучер гонит лошадь, покуда та не сдохнет или не разобьется вместе с экипажем. Таких женщин я в своей жизни видала, и не одну.

— И как же их лечат?

— Обыкновенно — смирением, — княгиня произнесла это так же спокойно, как говорила о реформах. — Есть два способа, и оба старые. Первый: больную изолируют в лечебнице, и там ее держат так, что она и себя самой не помнит — рубашка, стены, решетка и холодная вода. Второй: монастырь. Там ее выматывают службой, послушанием, постом, иной раз не одним годом, и из десяти одна так и остается, а девять возвращаются и делают то же, что делали.

Я молчал. Княгиня смотрела на меня, прищурясь.

— И однако ни того, ни другого к вашей Арине Борисовне применить пока нельзя, — сказала она. — Во-первых, она еще не дошла до конца: спать со всяким, кто посмотрит, она, по вашему же рассказу, не стала, и перед вами вчера держалась, и до известной черты себя контролирует. Значит, случай не запущен, и приканчивать девушку в двадцать три года мы не станем. Во-вторых, она дворянка, дочь предводителя уездного дворянства. Ее отец — лицо выборное, о нем губернатор пишет, и о том, что его дочь увезли в лечебницу в рубашке, узнает весь уезд, а дальше пойдет по губернии. Такие скандалы обходятся дороже самих болезней. Я этой девушки не знаю и не защищаю. Я просто не желаю, чтобы ее род заплатил лишнего.

— И что же вы предлагаете?

— Максимилиановская лечебница на Васильевском, — сказала Елена Павловна. — Я имею честь быть ее покровительницей, и там есть врач, который занимается именно такими больными: не теми, что в палате с решеткой, а теми, что пока держатся на свободе. В силу молодости он старается сделать себе имя. Пробует новые методы, спорит с маститыми докторами и лечит разговором и наблюдением, а не водой. Его зовут Эдуард Эйхвальд*. Я напишу ему записку и попрошу быть у меня или приехать к вам, где вам будет удобнее. Пусть посмотрит девушку и скажет свое мнение. Если он скажет, что бессилен, вот тогда отправляйте ее отцу с его заключением. Пусть он решает, что дальше делать с дочерью.

— А если он скажет, что готов взяться за ее лечение?

— Тогда она останется, и отсылать ее домой вам не придется.

— Но мне скоро в губернию, — заметил я.

— Я присмотрю в этом случае за девушкой.

Я сидел и молчал. Явно Елена Павловна привыкла решать даже столь деликатные дела правильным подбором людей. Она посмотрела на меня и добавила:

— Зная вас, Роман Сергеевич, предположу, что вы уже и билет ей купили?

— Купил. На понедельник.

— Сдайте.

Она встала, и я поднялся следом, понимая, что разговор закончен. Лишь напоследок добавила:

— Приведите ее ко мне к вечеру. Мне этот случай любопытен, — она коротко усмехнулась. — При всем моем знакомстве я не знаю ни одной дамы, кому удалось бы довести Ивана Сергеевича до своей постели. А ваша Арина Борисовна справилась за один вечер. Это я хочу видеть своими глазами — получится ли у нее заинтересовать Ивана Сергеевича еще раз?

Покидая дворец, я лишь удивленно качал головой. Думал, что придется краснеть и оправдываться, но на том все и закончится, а вышло, что Арина все-таки увидится с великой княгиней! Надо сейчас же написать записку Насте, что вечером Елена Павловна ждет Арину у себя. Думаю, это позволит Михайловой не делать глупостей хотя бы до вечера, вернее любых иных уговоров.

* — Эдуард Эдуардович Эйхвальд, работал в Максимилиановской лечебнице, в 1866 году стал личным лекарем Елены Павловны. Занимался в том числе проблемами «нимфомании». Он старался смотреть глубже ярлыка, подходил к случаю с точки зрения нервно-психического расстройства, а не только как к «половой аномалии». В его практике акцент делался на поиске причин: гормональных сдвигов, неврологических нарушений или душевного потрясения. Соответственно, и лечение он выстраивал иначе, чем многие коллеги: сочетал медикаментозную поддержку (например, препараты для нормализации нервной системы или гормонального фона) с психотерапевтическими беседами, режимом, иногда — гидротерапией (лечебными ваннами), а не сводил всё к подавлению или изоляции.

Глава 3

Бонусная глава за 100 лайков)

29 января 1860 года

Петербург. Контора Плешкова

К Владимиру Никифоровичу я добрался без десяти три. Куропаткин уже ждал меня у ворот — стоял, заложив руки за спину, в теплом пальто и разглядывал вывеску на соседнем доме так внимательно, будто собирался ее переписать.

— Роман Сергеевич, — он снял шляпу и поклонился, — вы, я вижу, точны.

— Как дела, Матвей Егорович?

— Дела — смотря с которой стороны посмотреть, — он пошел рядом со мной к подъезду, и мы стали подниматься по широкой каменной лестнице. — Бумаги наши в департаменте приняты, все по форме, и отказу причин нет. Однако решения пока не принято, но я над этим работаю.

— Есть какие-то затруднения? — покосился я на мужчину.

— Особо никаких, но нужно ваше дозволение, — тихо ответил Куропаткин. — Конкуренты ваши не только прошение подали — они его уже провели. Я человек в этих делах не новичок, а признаюсь: у них это вышло ловко. Привилегия на двигатель нового типа, с одним поршнем, выдана… — он помолчал, припоминая точную формулу, — на имя дворянина Лисова Игоря Ивановича. А коли так, они теперь свободно могут распоряжаться и торговать правами, покуда наше дело еще на рассмотрении. Это я вам говорю, чтобы вы не удивлялись, если не только нам известно станет об их делах.

Мы поднялись еще на пол-этажа, и он продолжил также вполголоса:

— Мне стало известно, что их поверенный уже ходил по купцам — к кому именно, не скажу, но след я взял верный. Ищут, стало быть, покупателя, и ищут с той же целью, что и мы. Это как на торгу: кто первый товар показал, тот и цену назначает.

— И что же вы мне предлагаете? Не зря ведь про мое дозволение спрашивали?

— Работать на то, что у нас есть, — сказал Куропаткин без тени уныния. — Первый наш козырь — работающая машина, которую можно показать, потрогать и завести, чего нет у конкурентов. Их машина в Дубовке, далеко от столицы. Второе, и главное, о чем я прошу — ваше имя, Роман Сергеевич. Про вас нынче в присутствиях говорят, и говорят не как о просителе, а как о человеке от государя. Это, поверьте мне, стоит иной справки. Если вы дозволите, я стану упоминать об этом, чего не делал ранее, и к концу следующей недели обещаю вам все формальности завершить.

Мы остановились в коридоре перед высокой дверью с медной табличкой «Торговый дом Плешкова». Куропаткин посмотрел на меня уже не как советчик, а как человек, готовый работать.

— Так каков ваш ответ? — спросил он меня.

— Сугубо положительный.

Удовлетворенно кивнув, Матвей Егорович повернулся к двери и постучался.

Держать нас на пороге никто не стал и через минуту мы уже рассаживались в кабинете Владимира Никифоровича.

Кабинет у Плешкова был устроен не по-домашнему, а по-деловому: тяжелый стол, за ним сидел сам хозяин; на стене — карта с чьей-то пометкой углем, на подоконнике — счеты, где рядом с деревянными костяшками лежала новомодная железная машинка счислений. Промышленник поднялся нам навстречу и подал мне первым руку, а уж потом поздоровался со стряпчим.

— Роман Сергеевич, присаживайтесь. Матвей Егорович, вы тоже не стойте, в ногах правды нет, — показал он себя радушным хозяином, после чего вернулся за стол и глянул на меня с хитринкой в глазах. — Я, признаться, к вашему приходу подготовился, больше чем вы думаете. Нынче мне принесли справку из департамента. Есть такой же двигатель, как ваш, и привилегия на него уже оформлена, на другое имя. Господа Лисовы. Слыхали?

Я переглянулся с Куропаткиным. Ох не зря мы успели перемолвиться перед этой встречей. И предупреждения стряпчего на диво быстро сбываются.

— Слыхал, — ответил я ровным голосом.

— Тем лучше. Стало быть, не буду вас учить, как оно бывает, — Плешков заговорил спокойно, деловито, как человек, который не пугает, а раскладывает все «по полочкам». — Смотрите, как получается. Ваша привилегия еще не выдана — и когда это произойдет, лишь одному богу известно. Это раз. А у них бумага уже на руках, и я могу с ними подписать договор хоть завтра, и обойдется мне это дешевле. Это два. Скажите-ка вы мне, с чего я стану брать дороже то, чего у вас пока и нет?

— Затем, — сказал я, — что у них машина хуже, и вы это сами увидите, если возьмете и ту и другую в работу. Я же могу вам рассказать о наших устройствах и их различиях, что вы потом способны проверить с любым механиком.

Плешков откинулся в кресле и сложил руки на своем объемном животе. Куропаткин рядом со мной сидел неподвижно и не вмешивался, как и обещал.

— Извольте-с.

— В их машине один поршень, — начал я. — От одного поршня силы выходит меньше. У меня поршней два, и ход они дают ровный, а главное — тянуть могут в разы больше. Там, где вам два двигателя с одним поршнем ставить придется, да еще как-то их работу согласовывать, можно одним моим двухпоршневым обойтись.

— Дальше.

— Мой двигатель уже отработан на «отказ» и все записи о том имеются. Вы заранее можете спланировать — когда он под замену пойдет и какие у него поломки могут возникнуть. К тому же в моем двигателе для зажигания используется головка накаливания, от чего нет опасности срыва хода. А вот у Лисовых такого нет! Плюс — мой двигатель хоть и потребляет топлива больше, зато и выходная мощность в разы выше. И там, где вы штоф топлива с моим двигателем потратите, чтобы две лошадиных силы получить, у Лисовых и за ведро не вытянете. А два их двигателя, поставленные в пару, уже больше штофа будут потреблять. Потому и с топливом выгоды не получится.

Плешков молчал с полминуты. Счеты на подоконнике лежали к нему ближе, и я думал, он ими воспользуется, но пока Владимир Никифорович их не трогал.

— Хорошо, — сказал он. — Допустим даже, что вы правы. Откуда вы знаете их характеристики так хорошо, будто свои? — он посмотрел мне в глаза, и в них было не любопытство, а именно то, что мне и требовалось: деловая подозрительность человека, который умеет ловить на слове. — Вы их машину изучали? У вас ее чертежи?

— Не изучал, и чертежей у меня нет, — сказал я. — Я их машину знаю лучше, чем те, кто ее строил.

Плешков удивленно вскинул брови, ожидая объяснений. И я не стал затягивать с этим.

— Двигатель подобного типа придумал я. Раз вы наводили справки, то должны понимать — ничего подобного в России раньше не было. Однако сам я не мастеровой и не инженер. Да и иных дел полно. Поэтому для воплощения своей идеи в жизнь мне потребовались чужие руки. В итоге я доверился сыну Лисова, который указан в оформленной на их имя привилегии, с просьбой поспособствовать этому начинанию. Модель он в итоге собрал. А после того, как собрал — рассудил, что лавры ему нужнее, и объявил изобретение своим. Но по молодости лет оформил все не на себя, а на своего отца, — я отпил воды. — Вот откуда я знаю, что у них за машина, господин Плешков: это моя первая модель. И знаю я ее слабые места не по слухам, а потому что сам их перечислил в свое время на листе и потом отдал бумагу Николаю Лисову. После того, как я узнал о его мошенничестве, мне пришлось садиться в мастерской с другим инженером и строить машину того же действия, но иного устройства: два поршня вместо одного, другой ход, другой коленчатый вал, другой впрыск. Иначе я бы остался ни с чем, потому что чужую привилегию не переспоришь.

Плешков слушал, и лицо у него менялось на глазах. Он был из тех людей, для которых ворованное — это не грех, но показатель, что люди, пошедшие на это, могут обмануть уже и его самого. А потому я заметил, что готовность торговаться со мной у Плешкова изрядно упала.

— Значит, — сказал он медленно, — вы им больше не нужны, а они вам мешают.

— Это так.

— И цену они поэтому дадут ниже, — он усмехнулся в усы, — потому что строить толком не умеют и будут рады хоть кому-нибудь продать сворованную идею.

— Возможно.

— А теперь вот что, — Плешков хлопнул ладонью по столу. — Хоть вы мне и обсказали все, но один факт не отменишь — ваша привилегия еще не оформлена. И как нам быть? Предлагаете мне ждать этого момента? И сколько? Или же готовы предложить мне что-то взамен?

Я посмотрел на Куропаткина, и Матвей Егорович тут же заверил Владимира Никифоровича, что привилегия будет нами получена на следующей неделе. И даже если меня к тому моменту не будет в городе, бумагу он привезет сам и покажет не копию, а подлинник. Потому ничего не мешает нам заключить предварительный договор прямо сейчас, который вступит в силу после получения той бумаги.

Дальше уже говорили они вдвоем с Плешковым, а я отвечал на то, что касалось машины. Владимир Никифорович оказался въедливым. Докапывался, при каких нагрузках наша машина показывала свои силы, спросил, что бывает, если встанет один поршень, и я честно ответил, что в этом случае встанет вся машина. А потому на подобный случай неплохо иметь запасные детали для оперативного ремонта. Ответ ему, кажется, понравился больше, чем если бы я стал расписывать, будто такого никогда не случится.

— Еще одно, — добавил я, когда основные моменты мы проговорили. — Ту машину, которая у нас сейчас, я считаю не последней. Ее вполне можно улучшить и при минимальной доводке снимать с двигателя не две лошадиные силы, а больше. Тот же вал, тот же впрыск, только цилиндр иной — это как пример. Но возьмусь я за это не раньше, чем по первой договоримся. Иначе мне и работать незачем: сделаю — а продать будет некому, и выйдет, что я просто ради забавы деньги спускаю.

— Вот это по-хозяйски, — кивнул одобрительно Плешков.

Он крикнул в дверь, и вошел его стряпчий — сухой человек лет пятидесяти в сюртуке с потертыми локтями, с той одинаково недоверчивой миной, с какой смотрят на все, что им предстоит закрепить на бумаге. Сели они с Куропаткиным в сторонке, за отдельный стол, и принялись за оформление достигнутых договоренностей.

Договор вышел предварительный — это значило, что Плешков платит ныне задатком, а остальное по вручении оформленной привилегии. Права на установку двигателей на своих предприятиях он берет сроком на год с возможностью продления соглашения. С нашей стороны мы обязуемся давать ему не только готовые изделия, но и мастеров, которые проведут установку и обучение персонала его заводов работе с двигателем. Куропаткин прочел бумагу дважды, в третий раз прочел вслух, и я подписал, а Плешков приложил печать с оттиском своего торгового дома и вынул из ящика деньги, которые тут же были пересчитаны при мне и записаны в бухгалтерскую книгу.

— Ну, — сказал он, вставая и подавая мне руку уже не как посетителю, а как человеку, с которым у него теперь общее дело. — С Богом. К концу недели я жду от вас бумагу, а летом и осенью посмотрим, как ваша машина себя на мельницах покажет.

Домой я отправился в приподнятом настроении. Теперь осталось организовать потоковое производство двигателей, в чем мне Костович поможет. Для начала оформлю создание предприятия, чтобы все официально было, а там уже на базе мастерской, где он работает, и развернем производство.

***

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Ночь Арина провела почти без сна, а когда все же сомкнула глаза, то это было не сном, а провалом в темноту с тяжестью в груди и с каменной подушкой под головой.

Наутро тяжесть никуда не делась. Арина даже не хотела вставать. Переворачивалась в постели, подтягивала одеяло, откидывала его, садилась, пила воду из графина, ложилась снова — и все возвращалась к одной и той же мысли, от которой делалось стыдно и зло. Она сама себя подставила. Все было в ее руках: сидеть дома, дождаться визита с Ее Высочеством, выйти к ней в приличном виде, показать себя женщиной, которую можно звать в приличный дом. И надо было всего-то потерпеть — день, два, самое больше — неделю, как ей и велено было. Но она не удержалась. В который раз.

Под утро, когда стало сереть, Арина увидела в окно, как со двора выехал Тихон — слуга Романа и его верный порученец. Арина приподнялась на локте и долго смотрела ему вслед, пока карета не свернула за угол.

Пару раз заглядывала Ирина — звала сначала на завтрак, а потом осведомлялась, все ли у барыни хорошо и не позвать ли врача. Арина прогнала ее оба раза. Но к обеду все же позвала к себе, когда увидела, что Тихон вернулся.

— Сходи, разузнай, — говорила Арина, глядя в стену, — куда он ездил и что делал.

Служанка ушла, а девушка мысленно взмолилась — хоть бы не сбылись ее самые худшие опасения. Ведь Роман обещал отправить ее обратно домой. И если его слуга ездил за билетами…

Ирина вернулась часа через полтора и заговорила не сразу. Арина, у которой внутри было все натянуто, словно пружина, даже хотела прикрикнуть на нее, чтобы не томила, а у самой похолодели пальцы.

— На вокзал, — заговорила служанка, и у Арины все оборвалось. — Николаевский. Был в кассе, стоял там долго. Говорит, на выходные мест не было, он взял на понедельник. Два билета. Для вас, барыня, и для меня.

Арина в опустошении закрыла глаза.

Два билета. В понедельник. Значит, все-таки Роман выполнил свою угрозу. Не просто стращал, а купил билет, и разговаривать больше не станет.

«Вот и посетила столицу», — мысленно горько усмехнулась она.

Что ей запомнится? Тургенев. Как она шла рядом с ним под снегом и как слушала его про свободу и чувство, повторяя про себя: вот, вот человек, который меня поймет. Он не обманывал ее. Он честно сказал ей на крыльце, что в нее не влюблен — и она все равно настаивала на продолжении. И добилась своего, а что получила? Полчаса, и то наспех, и он после этого смотрел в потолок и говорил, что книги из этого не выйдет.

А потом еще и ситуация с внезапным приходом Анастасии в столь пикантный момент. Если бы она не зашла, то Роман еще мог бы потом простить. Его можно было переубедить. А теперь — все. Арина понимала, что Скородубова не оставит все это без внимания. Будет требовать от Романа, чтобы он услал Арину куда подальше. Наверняка всю ночь этим и занималась, потому Тихон поехал на вокзал чуть свет.

После слов Ирины девушка продолжила лежать на кровати поверх покрывала и смотреть в потолок. На нее накатила апатия. Все казалось пустым и незначительным. Даже мелькнула мысль — а не наложить ли на себя руки? Чтобы не испытывать чувство стыда, вернувшись домой и смотря в укоряющие глаза отца и мамы. Не встречаться с Петром Егоровичем, который будет помнить их ночь в Тамбове и потом случай в Рязани. Не терзать себя и других, что тоже мучаются от ее страсти.

Все эти мысли крутились в голове Арины, когда в дверь вновь постучалась служанка.

— Барыня, — сказала она с порога. — К вам Анастасия Петровна пришла.

Арина медленно повернула голову и тихим голосом спросила:

— Зачем?

— Говорит, дело есть. Я ее в прихожей оставила, в комнаты не звала.

Вот оно что. У Арины не возникло сомнений, ради чего пришла Скородубова. Точно ведь о вчерашней ночи речь заведет. Станет упрекать Арину, наговорит кучу дурного, возможно и проклянет в сердцах. Арина бы так и поступила на ее месте.

Ничего подобного сейчас ей слышать не хотелось, а потому она ответила Ирине:

— Скажи, что я не могу. Что приболела, и не велю беспокоить.

Служанка посмотрела на нее, будто хотела возразить, но промолчала и вышла.

Ее не было минуты три. Арина за это время успела придумать, что скажет потом, если они все же встретятся: «Мне не о чем с вами говорить. Следите за своим женихом, чтобы не ходил в одиночку по чужим квартирам, а не упрекайте меня в том, что я защищала себя, как могла».

Дверь вновь отворилась, но зашла Ирина без гостьи.

— Я передала ваши слова, барыня, и она ушла. Но велела передать вам на словах, — тут Ирина помолчала, выдохнула, как выдыхают перед тем, как сказать что-то важное и продолжила. — Роман Сергеевич нынче утром был у великой княгини. У Елены Павловны. И ее высочество изволила сказать, что ждет вас у себя нынче же вечером. Так и передали: к вечеру.

Арина встала с кровати так быстро, что еле удержалась на ногах.

— Ждет меня? — переспросила она, и в этом вопросе было все: и недоверие, и испуг, и что-то похожее на мгновенно вспыхнувшую, еще не понятую радость. — Великая княгиня — меня?

Она заходила по комнате. Туфли, пеньюар, платье на стуле, брошенное после ночи — все это мелькало у нее перед глазами, а сама она уже соображала: что это значит? Радоваться или, наоборот, собирать вещи? О чем говорил Роман с Еленой Павловной? Он уже взял билеты, тогда для чего эта встреча? Решил показать Ее Высочеству, какая она дрянь, и на том покончить? Еще сильнее втоптать ее имя в грязь?

Может быть, и вовсе не ходить? Заболеть, лечь, сказать, что не в состоянии?

Но при мысли о том, чтобы отказать особе такого положения, Арине сделалось холодно. Это сказанное вслух «я не приду» было не отговоркой — это было оскорбление, и не Роману, а великой княгине. Елена Павловна такого не забудет, и не простит. Отказаться — значит закрыть себе дорогу в Петербург навсегда, а может, и не только Петербург: у ее высочества знакомых по всей стране полно и весьма влиятельных.

Лучше уж прийти и выслушать все, что о ней думают. По крайней мере, это неприятность на один вечер, а не на всю жизнь.

«И даже можно воспользоваться этим и рассказать свою версию, — промелькнула в голове Арины мысль. — Чтобы она услышала меня, а не обо мне с чужих слов. Да, так будет гораздо лучше!»

Арина выдвинула ящик, достала свежую рубашку, чулки, темное платье — самое лучшее, что у нее было, и позвала Ирину.

— Подготовь мне ванну, — приказала она. — И мыло. И найди мне заколки, все, какие есть, а не те три, что у тебя вечно под рукой. И кружева достань, кружевной воротник. Я поеду не к тетке на блины.

— Слушаюсь, — кивнула поспешно служанка и убежала.

Арина села перед зеркалом и стала смотреть на себя — на бледное лицо, на красные от бессонницы глаза — и в ней вместе с досадой и страхом ворочалось еще одно чувство, в котором она не хотела признаваться даже самой себе: любопытство, до чего же это все доведет.