Сын Погасших Звёзд

Глава 1

Первые лучи восходящей Исы ласково коснулись верхушек скребущих небо деревьев, погладили их и скользнули сквозь густые кроны к земле, скалам, частоколу вокруг деревни, каменным плитам улиц, через приоткрытую дверь проникли в дом дружинника, погружённый в скорбную тишину. Пламенной богине невдомёк, что её лик сегодня ознаменовал печальное событие — отправление в последний путь сорока четырёх павших героев. Об их гибели сложат песни, о них будут рассказывать сказки детям на ночь и шёпотом предостерегать от судьбы того, кто погубил героев. Но никто не споёт о том, как целое племя год за годом травило мальчишку, и тот решил искать защиты у Зверя. Проклятому предателю нет прощения. Как сложилась бы судьба племени, возглавь его однажды этот человек, в чьих руках танцевало синее пламя? Холь и лелей они это чудо, это чудовище, заставь так же яро любить и защищать именно их, как защищал и любил он свою Тварь?

Но история не знала сослагательного наклонения.

А'си же не находила себе места. Она только встретила своё семнадцатое лето, совсем недавно вождь признал её полноправной воительницей и позволил войти в дружину, она только сходила в свой первый поход, и должна была пойти в новый весной, где смогла бы себя проявить и тогда, быть может, отец скажет, что гордится ею.

Но, возможно, этого не случится никогда.

По её, А'си, вине.

Стоило держать рот на замке!

Стоило просто позволить этому проклятому колдуну сбежать и навсегда исчезнуть из их жизни!

И что теперь? А теперь лазарет, переоборудованный из обеденной залы их дома, переполнен. Всюду, на тюках сена, накрытых полотнищами ткани, лежали раненые, а между ними сновали их жены и лекарь с учениками. Даже самые тяжёлые походы редко приносили такие потери. В углу стонал и метался в лихорадке, не способный провалиться в блаженное забытие, Гуннар. Полгода назад он громче всех смеялся, когда Итэш вручил А'си резной оберег. Она тогда ответила излишне резко, отшвырнула подарок, под хохот друзей. Теперь на груди Гуннара алела повязка, пропитанная кровью.

Внезапно он захрипел и затих.

А'си судорожно вздохнула, отвела взгляд от друга и прижала ко лбу отца влажную тряпицу. Его тоже лихорадило. А'си знала: рассветный час жаден, он забирал слишком многих обессиливших в яростной борьбе за жизнь.

Перед глазами А'си снова вспыхнули картины вчерашнего кошмара: синее пламя, разрезавшее ночную темноту и людей, две тёмные фигуры, неестественно быстрые, наполненные потусторонней тьмой, дракон и человек. Тварь и Итэш… Как он тогда преобразился! Где хилый, застенчивый мальчишка, в жизни не державший боевого топора?... Его заклинания сбивали воинов с ног, отбрасывали через всю поляну, ломая кости и сворачивая шеи. Словно что-то невидимое хватало дружинников и швыряло их, как капризный ребёнок тряпичные куклы. Лишь когда он выбился из сил, лишь когда его схватили, поставили на колени и приставили клинок к горлу, бесновавшийся дракон замер. Всего на мгновение — но этой заминки хватило, чтобы топор отца метнулся и разорвал твари горло.

Крик Итэша всё ещё звенел в её ушах. Люди не способны так кричать… Это был вой раненого зверя, воплощённое отчаяние, всепоглощающее горе. И всё это — по тому чудовищу. А люди? Неужели они не достойны его слёз и скорби? Дети, оставшиеся без отцов, жёны без мужей, сёстры без братьев?

Почему в общем-то неглупый мальчишка предпочёл монстра своему народу?

Позже скажут, что судьба Итэша с самого начала была предрешена. Дурная кровь, ведьмино отродье, он был обречён сгинуть бесславно. Но никто в племени, даже самые злословные сплетники, не ожидали, что он спутается с демоном. Мрачный, нелюдимый, учившийся магии огня у жрицы и, согласно слухам, при свете звёзд еретическому колдовскому искусству своей матери… Говорят, жрица сначала не хотела браться за передачу своего Священного знания мужчине: пламенем могли повелевать только жрицы, мужчинам же, коих одарила Богиня, должно становиться паладинами и нести Её волю миру. Но отец Итэша настоял, а противиться слову вождя сестра Альдис не могла. Да и имела она к ведьминому отродью странную слабость, не могла видеть в нём ересь и учила его на совесть. Она, помнится, и с матерью Итэша, ведьмой Вэнье, была дружна — та тоже повелевала синим пламенем, как только не оказалась на Священном Острове… Потому в том числе и смеялись над Итэшем: коли изучает женское искусство, может, ему следовало бы замуж выходить, а не жениться? Учись он у паладинов, быть может, и слова бы ему не сказали, но воинов Исы на Бетене отродясь не водилось, Сигурд, вождь, и жриц-то пустил скрипя зубами.

Каким бы Итэш стал, останься его мать жива? И пошёл бы он на предательство рода человеческого, не оттолкни его тогда А'си?

Воительница бездумно коснулась подвески-оберега за поясом.

Зачем она его сохранила?

Даже себе она не могла ответить.

Прими она ухаживания Итэша, стала бы невесткой вождя, родила бы наследников племени, взобралась бы на самую вершину… И приняла бы судьбу всех женщин, от которой так бежала. Отец считал, что женщина не достойна быть воином, не может быть ровней мужчине, что А'си перебесится и станет однажды нормальной женой кого-то из дружинников… Он всё сокрушался, что потерял такой прекрасный шанс породниться с правящей семьёй, раз уж собственный род продолжить не получится. Мать же заступалась за А'си, категорически заявляя, что «в её внуках не будет течь кровь проклятой ведьмы»… Но не только страх, что все будут видеть ценность лишь в её чреве, остановил А'си. Итэш был сговорен с её кузиной Ингрид и должен был сыграть с ней свадьбу, как только ей исполнится шестнадцать лет, то есть следующей весной. А'си помнила её, свою милую кузину, с льняными косами и румяными щеками, мечтавшую о своём таинственном наречённом, об их семейном счастье, и не смела отнимать то, что ей не принадлежало. Хоть их с Ингрид матери — родные сёстры, положение их сильно разнилось. Её отец был богатым и знатным, но воином, тогда как кузина являлась законной дочерью вождя и как никто подходила и характером своим, и умом Итэшу.

Ничего хорошего из союза А'си и Итэша не вышло бы, они оба были бы несчастны, своим отказом она желала спасти их обоих. Так почему же она не сожгла оберег…?

Когда Иса достигла зенита, А'си заняла своё место в почётном карауле, присоединившись к заметно поредевшим рядам товарищей. Сорок четыре тела, укутанных в грубые расшитые алыми и жёлтыми нитями саваны, лежали на заранее сложенном из валежника огромном костре, ожидая, когда священное пламя очистит их и отправит в чертоги Богини. Круг из белых камней опоясал костёр, к ногам покойников положили их оружие, лучшие одежды и вина — всё, чтобы в ожидании перерождения им было хорошо.

Сестра Альдис подошла к краю костра. Её вечно белые одеяния, расшитые алыми знаками и золотыми лучами, напоминали саваны покойников. Может, потому что для мирской жизни жрицы умерли и главная их задача — провожать в Дальний путь чужие души. Иса сохраняла юность своих дочерей: почти в сорок лет Альдис едва ли выглядела на двадцать, но великая печаль в её глазах выдавала возраст. Жрица старалась не подавать виду, но случившееся ударило по ней едва ли не больше, чем по кому-либо ещё. Конечно, ведь сейчас ей нужно провожать жертв собственного ученика. Верно, она думает, что не стоило ей потакать воле вождя, не стоило передавать дурной крови запретное искусство…

Альдис протяжно запела заупокойную молитву, пламя полилось из её ладоней, и на мгновение на месте жрицы А'си увидела совсем другую фигуру. Те же жесты, та же пластика… Не только она это заметила, рядом вздрогнул один из дружинников. Но наваждение быстро пропало, и осталась только Альдис, чей голос звенел, как ручей по камням.

Пламя, послушное рукам жрицы, взметнулось выше человеческого роста и принялось жадно поглощать тела. Запах стоял тошнотворный, но ни зажать нос, ни отвести взгляд было нельзя. Нужно стеречь момент перехода душ в Дальний путь, помочь им не заблудиться, не стать жертвами скверны.

А’си вцепилась в древко копья так, что побелели костяшки. Огонь пожирал Гуннара, в нём таяли фигуры воинов, с которыми она делила хлеб и мёд, и комок в груди не давал дышать. Слёз не было — она давно отучилась плакать, отец не терпел слабости. Даже когда умер её старший брат, когда один за другим рождались мёртвыми младшие братья и сёстры, он запрещал ей и матери горевать. Но сейчас он лежал в лазарете и боролся за жизнь, и, если он проиграет, А'си останется последней прямой наследницей рода Хаффо.

Но отец сильный, он выкарабкается.

Она не будет держать караул у его костра — ни сейчас, ни через десять лет!

В конце концов, у него на воспитании трое сирот из младших ветвей рода, и нужно выбрать, кого отец усыновит, представит народу как своего наследника. Ему слишком рано уходить.

А вот Сигриду повезло меньше: ведь среди сорока четырёх героев упокоился его отец, зять вождя, и теперь, в отсутствие других детей Сигурда, Сигрид станет наследником племени. Ох, надо рассказать отцу! Он из своего забытья выйдет только ради того, чтобы успеть сговорить её с Сигридом. Чем не способ исцеления?.. Конечно, она отвертится и от этого брака — не впервой! Ах, какие глупости лезут в голову…

Интересно, что стало с останками дракона? А Итэша? Его удостоили огня или бросили тело на растерзание падальщикам?

Мысли снова и снова возвращались к событиям ночи. Она думала, отец похвалит её за бдительность, но он едва ли удостоил её взглядом — бросился к вождю. До наступления самого тёмного часа Итэша по её подсказкам уже выследили и убили дракона… но скольких же жизней дружине это стоило!

Пламя одного из костров взметнулось выше, и в его вихре А’си почудились синие искры. Она зажмурилась, но видение не уходило. Почему же его боль ранила её сильнее, чем смерть сорока четырёх товарищей? И если он был так неправ… почему её душа разрывалась, будто она сама предала кого-то?

Толпа расходилась, костёр догорал, и ветер уносил серый прах. Сестра Альдис осталась одной из последних. Она бездумно смотрела в угли и что-то шептала на незнакомом А'си языке. Может, продолжение молитвы, может, какие-то собственные мысли.

Внезапно они встретились взглядами, и А'си обнаружила у себя в руках оберег. Она разжала пальцы — резная подвеска упала в ещё горячие угли и вспыхнула. А’си смотрела, как она горит, и чувствовала, как вместе с ней исчезает что-то, что она так долго носила в себе.

Сделанного не воротишь, и смысла терзаться нет. Нужно защищать племя, нужно выхаживать отца, нужно жить.

Просто жить.

***

Мира нахмурила светлые бровки и, бросив тяжёлый взгляд на старшего брата, тяжко вздохнула и стыдливо опустила голову, хотя стыдиться, в общем-то, нечего. Этой ночью она снова видела странный сон — яркий и тревожный. Порою ей везло, и она, утомлённая за день работой, проваливалась в забытие без снов, но такое случалось всё реже и реже. Чужие судьбы, истории незнакомых ей людей перемешивались, переплетались и не давали ей отдохнуть. Иногда она теперь и наяву проваливалась в видения, стоило ей коснуться какого-то предмета или человека.

Мать рассказывала, что её бабка, старая Насья, тоже предсказывала будущее, умела видеть прошлое людей, общалась с Духами Земли и Воды, чувствовала людскую ложь, угадывала — урожайным год будет или голод охватит селение. Её за это не очень любили, поглядывали косо, конечно, не без этого. Но уважали. И знали, что к ней всегда можно обратиться — она не откажет в помощи.

Далеко на востоке, за Чёрными Горами, где жили остроухие Владыки, колдовство принадлежало только Княжьим родам, простолюдины же могли и не сносить головы, если выказывали способность к запретным искусствам. Здесь, в землях людей, к чудесам относились лояльнее, но всё ещё настороженно. Однако Мира слышала, что на далёких островах холодного моря живёт культ огнепоклонников. Они истребляли всякое колдовство пострашнее остроухих, но зато от тварей защищали исправно. Благо, здесь, в западных лесах, бродило немало чародеев, истреблявших нечисть и нежить, да и на службе у князя их состояло немало, но на север им путь заказан. Огнепоклонники, эти еретики проклятые, величали Ису своей богиней, матерью и защитницей всего сущего. Чушь, да и только! Всем известно, что матерью жизни является великая Ридэ, а царством мёртвых правит её сестра Саинэ! Иса — лишь светило, как звёзды, но ярче! Но, верно, зависимым от милости лета северянам только и оставалось, что молиться неумолимой Исе и переменчивому А'Велу, владыке бурь.

В их деревне храма не было, только небольшой алтарь, и во время праздников на него приносили жертвы — часть урожая по осени, часть тканей и шкур по весне, чтобы Великая Матерь могла оценить плоды их трудов. Порою странствующие жрецы забредали в этот край, и все они странно смотрели на Миру. Она чуяла их замешательство и любопытство, многие хотели подойти и расспросить о чём-то, вероятно о её снах, но отчего-то не решались.

Мира же уже умела различать свои видения: то, что вероятно случится, то, что могло случиться, и то, что случилось. Судьбы нет, твердила она себе, есть только вероятности, и жизнь каждого — в его собственных руках. Если сосредоточиться, Мира могла заглянуть и в прошлое человека, намеренно вызвать видение, но молчала об этом. Лишь Раден, старший брат, знал, что таилось в её душе. Он слушал её, помогал, как умел, и хранил её тайны.

Люди любили тех, кто вымаливал у духов богатый урожай, победы для князя или лёгкую зиму. Но Мира этого не умела. Она могла лишь открыть людям их суть, их возможные пути — правду, которую они не хотели слышать. За это её, как и Насью, не жаловали. О бабке уже почти забыли — таких, как она, народ быстро вычёркивал из памяти, боясь потревожить покойницу грубым словом.

Но этой ночью сны Миры изменились. Вероятности перевернулись, разметались, и половина их рассыпалась в прах. Что-то произошло — нечто, способное переломить ход истории. Во сне она видела юношу возраста Радена. То он стоял на утёсе, вглядываясь в звёздное небо; то он мчался среди облаков, оседлав Крылатого Змея; то плакал, стоя на коленях у мёртвого тела всё того же Змея; то скалился волком, разя окруживших его воинов синим пламенем; то счастливо обнимал Змея за шею.

Горе и радость, одиночество и надежда, смерть и жизнь — всё сплеталось в его судьбе. И в каждом видении — он и его Крылатый Змей.

Раден, выслушав сестру, лишь покачал головой и велел молчать. Он знал старые сказы о землях на западе, где люди, отдав души тьме, оседлали крылатых тварей, словно коней. Но то были байки путников, не больше. Раден и сам видел сны, подобно сестре, но никому о них не говорил. Не мужское это дело — подражать ведуньям. Он научился запирать свой разум от видений, но Мира была другой. Слишком умная, слишком своевольная, слишком далёкая от мира, что окружал её. Её тоскливый взгляд в даль пугал даже его. Кто возьмёт такую в жёны?

Этот вопрос пока не тревожил Миру так, как её сверстниц, которые были старше на пару лет. С девчонками она не ладила — их мечты о замужестве и хозяйстве казались ей чужими. Лишь Лада и Малья не сторонились её.

Вот и сейчас, так и не услышав упрёков со стороны брата, девчонка побрела за подругами, поудобнее перехватив большую корзину, которую доплела совсем недавно. Мать отправила её собирать целебные травы, чтобы потом их засушить — как раз многие из этих трав расцвели, затапливая свежесть лесной тени и залитые светом Исы поля дурманящим, кружащим голову ароматом, стойко ассоциирующимся теперь только с теплом, летом и счастьем. Ну и попутно, конечно, собирать ягоды, если девочки наткнутся на них. Лада восприняла идею со своим извечным энтузиазмом, радуясь возможности пойти в лес — там в это время года прохладно, несмотря на духоту полян, и фиолетово-розовые ковры цветов так и просили, чтобы их сплели в венки. Малья была не так обрадована этим известием, заметив состояние Миры, и потому очень беспокоилась за подругу — девочка всегда была сама не своя после вещих снов, но в этот раз она была словно в другом мире — рассеянная и задумчивая, она несколько раз почти споткнулась, и от падения её спасали только подруги.

Пока девочки собирали на неожиданно найденной полянке ягоды, Мира, поправив пучки-букетики собранных трав, пошла к понравившемуся ей кустику с мелкими фиолетовыми цветами и изумительным запахом — эту траву очень часто мать заваривала ей с братом зимними вечерами.

Среди стройных берёзок легко заблудиться, но девочки держались рядом.

Когда Иса стала клониться к закату, они повернули домой.

Мира, протягивая Радену горсть спелых ягод, поймала его улыбку, и сама рассмеялась. Конечно, постоянное ощущение чужого пристального внимания пугало, но кто её обидит, если рядом брат?

***

Сигурд тоже не находил себе места.

Он мерил шагами опустевшую обеденную залу. Раненных перенесли в дом семьи Хаффо — лекарю было проще держать всех подопечных в одном месте, а не метаться между несколькими лазаретами. Конечно, даже так далеко не все смогут выкарабкаться — полуденный костёр не был последним. Сигурд бывал во многих походах, ему доводилось терять людей, выхаживать боевых товарищей, видеть, как они угасали, и бесконечное чувство беспомощности было самым отвратительным из всего, что он когда-либо испытывал. Хуже, пожалуй, было только бесконечное горе и отчаянье, когда он узнал о смерти Вэнье. Ни поиски её убийцы, ни смерть подлой дряни, всë это подстроившей, не принесли облегчения. Только сын с её глазами стал отрадой, единственной отдушиной. Но, от природы красноречивый перед дружиной и народом, с сыном он становится косноязычен. Сигурд не знал, с какой стороны подойти к этому ребёнку и позволил ему быть тем, кем тот хотел.

Не это ли попустительство привело к трагедии?

Жалость к непутёвому сыну раздирала сердце Сигурда, но её тут же вытесняла злость — на Итэша, на себя, на безжалостную судьбу. Почти четверть дружины полегла этой ночью, ещё с десяток воинов осталась калеками и только богам ведомо, выживут ли они.

Мощная дружина Бетена была одной из основ его власти. Слава драконоборцев сладка, но узнав об уменьшении военной мощи его племени, вассалы могут восстать и отказаться платить дань, а то и попытаться захватить остров. Конечно, нападение отбить получится, в зиму никто не пойдёт войной, идиоты на севере не выживали, а за холодные месяцы можно будет подтянуть молодняк до приемлемого уровня, и всё же они — не чета павшим бойцам. Дружину нужно восстанавливать и срочно.

Хотелось просто упасть и не шевелиться.

Всë потеряло смысл.

Её последнее отражение, её последний осколок исчез безвозвратно, а Сигурд даже с её собственно смертью так и не сумел смириться. Проклятый культ отобрал у него и жену и их единственного сына… повесить, что ли, эту дрянь, Альдис? За то, что плохо воспитала мальчишку.

Нет, нет, нельзя. К демонам Святой совет, как-нибудь справились бы и с паладинами, которых обязательно прислали бы мстить за жрицу! Но покойников нужно как-то хоронить… Так пусть выполняет свою работу, но нужно дать ей знать, что теперь она в немилости!

По его молчаливому приказу Итэша не убили. Никто не посмел возражать вождю — то ли не поняв его, то ли не пожелав понять.

Можно ли винить мальчишку за содеянное? Можно ли его проклинать за то, что они сами не досмотрели?

Но племени плевать на это.

Племя…

Пожалуй, вон оно — единственное, что осталось. Ради чего стоит двигаться дальше, просыпаться по утрам. Племя. Его народ. Его наследие.

Наследие…

Нужно ещё Ульфа осчастливить, что дочь свою на Бетен он замуж не выдаст… Дочь… Помнится, у Ульфа есть средненькая, в девках ещё ходит, хотя двадцатое лето ей, пошла той же дорогой, что и дочка Финна Хаффо. В летнем походе она себя показала на диво хорошо, умная и сильная бестия… Договор с Вэйннами есть и терять его нельзя. Ульф может и обидеться, а без его кораблей и воинов новой весной в походе им будет тяжко. Жители большой земли все более и более ожесточённо сопротивляются, нужно собирать все большие отряды для набегов…

Едва погребальные костры догорели, пожрав тела павших, Сигурд собрал нескольких человек и пошел в долину озера Та — туда, где развернулась бойня. Ветер нёс горький запах смолы и крови, а над поляной висела тишина, даже птицы молчали, сама земля оплакивала вчерашнюю резню.

— Сигурд! — воскликнул, подбежав, запыхавшийся дружинник. — Мальчишки нигде нет!

— Вижу.

Камни, растрескавшиеся и оплавившиеся, покрытые копотью, усеяли берег озера. Ковëр трав был вытоптан и покрыт потемневшими пятнами крови. Тут и там землю вспахивали глубокие борозды от драконьих когтей. Но где сама тварь? Неужели Итэш сжёг её? Или кто-то другой укрыл следы беглеца? Но кто? Неужели у Итэша были подельники? Не Альдис ли случаем…?

— Прикажешь искать? — воин прервал его мысли, переминаясь с ноги на ногу.

За его спиной собралось ещё несколько дружинников, все смотрели на вождя выжидающе.

А был ли смысл? Итэш знал лес лучше всякого охотника на Бетене. Его не найти, если он сам того не захочет.

Выживет — молодец.

Погибнет — сам виноват.

Дороги назад у него все равно нет…

— Зачем?

В душе Сигурда тлела тоска. Вчера он потерял не только лучших воинов. Одним из покойников на костре был Сайхэ, муж Лауры, оставивший её вдовой, а четырёх девчонок и нервного юношу — сиротами. Сигурд, конечно, поможет сестре воспитать племянников, его дом всё равно в последние годы был болезненно пуст…

Но теперь он лишился последнего, что осталось от Вэнье. Итэш был её копией. Те же зелёные глаза, тот же упрямый изгиб тонких губ, тот же гордый разлëт бровей… Народ не любил Вэнье, но пламя танцевало на кончиках её пальцев, и жрицы, скрепя зубами, благословили брак. Сигурд пытался защитить их обоих, но этого оказалось недостаточно. Наверное, любых усилий было бы недостаточно.

Вэнье умерла, когда Итэшу было всего семь лет.

Сигурд мог бы жениться вновь, завести большую семью, как подобает вождю — Вэнье этого бы хотела, чтобы он не посвящал жизнь скорби, а пошёл дальше и был счастлив. Он мог бы растить сыновей, наследника, что повёл бы Бетен к славе. Но Итэш своей тихой неприязнью к чужакам в доме останавливал его. Мальчишку ужасала идея, что он приведёт в дом мачеху. Сигурд мог бы взять наложницу, любую красавицу из захваченных рабынь, но его сердце было равнодушно к их прелестям, закаменевшее с исчезновением той единственной, что заставила его дрогнуть.

И Сигурд выбирал счастье сына, продолжение Вэнье.

Всегда.

Не запрещал Итэшу бродить по лесам, искал у торговцев книги с заклинаниями, несмотря на косые взгляды жриц, позволял сыну уклоняться от тренировок, хотя Сайхэ ворчал, что мальчишка растёт слабым.

Неужели Сигурд ошибся, дав ему волю?

— Его надо поймать и казнить! — выпалил воин с глупым воодушевлением, словно надеясь угодить вождю. — Предатель не должен жить!

Сигурд взглянул на него, и дружинник отступил, поймав в глазах вождя угрозу. Этот глупец думал, что побег Итэша — причина, по которой Сигурд постарел за день на годы.

Но он ошибался.

— Зачем? — повторил Сигурд, отворачиваясь. — Пусть его судьбу решают Боги.

Он лгал. В глубине души Сигурд знал: Итэш выживет. Верил в это всём своим отцовским сердцем и отчаянно желал этого. Желал, чтобы его сын нашёл новый путь, нашёл своё счастье, пусть и уже не на Бетене. Он, душа, сотканная из ветра, всегда заглядывался на горизонт. На Бетене ему было тесно.

Может, Итэш станет торговцем. Сигурд несколько раз брал его с собой, нанося визиты соседям, и сын трепетал от восторга, глядя, как дружно работала команда, как воздух наполнял паруса. Когда Вэнье была жива, Итэш тащил их к причалу, чтобы послушать байки мореходов о далёких землях, где царит вечное лето. Сигурд тогда смеялся, трепал сына по волосам и обещал, что когда-нибудь они поплывут вместе. Кто же мог подумать, что этому обещанию не суждено сбыться… Но, может, Итэш воплотит его для себя сам? Побывает во всех начертанных на карте землях, выучит все языки.

Или, быть может, Итэш примкнёт к другому племени, более терпимому к колдовству. Повзрослеет, женится, станет отцом. Он умный, сумеет построить хорошую жизнь.

Но тень сомнения не покидала Сигурда — вдруг Итэш вернётся? Не с местью, он не способен на жестокость, но с покаянием.

Сможет ли Сигурд простить?

(Он уже простил…)

Сможет ли племя забыть предательство? Нет…Страх народа перед драконами неискореним. Само по себе колдовство, если он не во вред племени, Итэшу бы простили, но связь с драконом — никогда. Слишком много боли причинили эти твари всем, слишком много зла совершили. Это они принесли скверну в мир, это из-за них не могут упокоиться мертвецы, это они прогневали богов и помогали мраку уничтожить мир.

Если Итэш появится на Бетене снова, люди потребуют его крови. А Сигурд не сможет отказать. Не сможет снова выбрать сына перед племенем.

Глядя на пепел, Сигурд не мог не подумать: если Итэш сжёг дракона по обряду жрецов Исы, был ли он предателем? Или он искал в Твари то, что не нашёл среди людей?

Кто же тогда в этой истории был настоящим чудовищем?

***

Горы темнели на горизонте слегка размытым силуэтом, холодным и неприступным, и словно погружённым в голубоватую дымку. В ту сторону никогда не отправлялись всадники соседних племён, оттуда никогда не возвращались храбрые в собственной отчаянной глупости воины чужаков.

Хмурые вершины казались крохотными с такого громадного расстояния, на котором их племя находилось от подножия священных Чёрных Гор, — границы обитаемых земель. На территорию святыни не заходили люди — Стража зорко следила за этим. Говорили, её народ произошёл не от волков, которых ныне превозносили и почитали племена востока, юга и запада, — а от великих Крылатых Змеев далёкого севера, обитавших в тех самых горах. Крылатые Змеи приняли людской облик и взяли себе человеческих жён, и велели крови от крови своей стеречь эти земли в ожидании дня, когда родится Спаситель, чья судьба — стать равным богу и судить духов, что забыли древние законы. Раньше Крылатые Змеи прилетали проведать своих потомков, дать совет или научить чему, но племена остроухих истребили их.

Много веков не видели Крылатых Змеев, и на страже Сердца Мира остались только они, их потомки.

Айша ещё раз хмуро окинула горизонт взглядом — её долг, как воительницы, как защитницы древнейших традиций, состоял в том, чтобы Чёрные Горы и дальше продолжали оставаться неприкосновенными: лишь подобные ей, кровь от кровь Крылатых Змеев древности, могли держать путь туда, все иные, кто, кто посмеет дерзнуть — умрут.

И она поможет им быть низвергнутыми в бездну. Как и её братья и сёстры, все тридцать тысяч Айрин'е те Не'тааш Тан'е.

Как и верный Таир, жарко выдохнувший и нервно переступавший с ноги на ногу, готовый по первому приказу своей всадницы броситься вскачь, обгоняя соколов и даже сам ветер. Айша ласково потрепала по щеке коня, повернувшего к ней голову и глянувшего своими большими, умными глазами, и посмотрела на горизонт, где погасла вечерняя заря.

Что-то странное звенело в воздухе, словно бы порвалась струна и музыка мира заиграла фальшиво. Плачь ветра по кому-то далёкому, по чему-то невозвратно изменившемуся заставлял сердце биться чаще в неопределённой тревоге.

Может быть, Спаситель, человек с драконьей душою, пламенем вместо крови, сегодня родился.

Может, она увидит его на своём веку.

Может, его застанут только правнуки её правнуков, кто знает...

Спаситель придёт, Предки обещали.

Но прежде настанет Самый Тёмный Час.

***

Когда первые лучи Исы коснулись верхушек деревьев, окружавших долину, Итэш давно уже был на ногах. И хоть измождённый пережитым ужасом, шоком от разрыва связи и магического истощения, он смог на какое-то время провалиться в беспамятство, глубокой ночью Итэш очнулся. Звёзды, яркие и переливающиеся, точно бриллианты в драгоценных украшениях, привезённых с юга, глядели на мир с равнодушием и их неверный свет скрадывал детали сцены побоища. В самом зените зияла странная пустота, словно кто-то вырвал из расшитого самоцветами полотна кусок. Так и лежал он навзничь, глядя на звёзды. Это ведь они породили равнодушную Ису, но, если дети в ответе за поступки отцов, в ответе ли родители за своих взрослых детей? Винить ли звёзды за их жестокую дочь и её безумных учеников? Альдис рассказывала про нравы, царившие на Священном Острове, и ненависть к этому месту у Итэша с каждым годом лишь росла.

В ответе ли нынешнее поколение драконов за дела своих предков, примкнувших к Безумному Богу?

Люди боялись драконов и не просто так.

Люди боялись скверну, и за дело.

Но ведь именно драконы сейчас уничтожали больше всего тварей и очищали мир от мрака, во искупление грехов прародителей своих. Так рассказывал Байес.

Байес…

Байес…

Брат…!

В конце концов, Итэш нашёл в себе силы приподняться, перевернуться, но руки подломились он рухнул обратно, ничком. Тела убитых дружинников исчезли — их, верно, унесли соплеменники, лишив лесное зверьё кровавого пира. Лишь присутствие Итэша, несмотря на его состояние, держало падальщиков на расстоянии от тела Байеса. Он не знал, почему звери не приближались. Может быть, они чуяли пламя, что жгло его изнутри, может — испугались недавнего переполоха, может не хотели связываться с человеком.

(А человек ли он…?)

Запах крови, тяжёлый, сладковатый, въевшийся в каждую травинку, пропитавший выжженную землю, душил. Спазмы скрутили пустой желудок, и Итэша вырвало желчью.

Почему он ещё жив?

Почему.

Почему.

Почему.

Почему.

Зачем?

Зачем ему быть?!

Как ему быть, если Байеса больше нет?

Байеса больше нет.

Байеса больше нет…

Байеса больше нет!

Эта мысль острым клинком вонзалась в сознание снова и снова, вытесняя все прочие мысли. Воздуха не хватало, словно острый кубик перекрыл ему горло и мешал дышать, и Итэш задыхался, задыхался, задыхался.

Зачем?

Зачем?

Зачем ему быть?

Итэш пытался вспомнить их последний разговор, случившийся перед тем, как всё рухнуло. Они сидели тут, на берегу озера, и Байес, щурясь на закат, снова рассказывал о своей родине, гнезде в Тау-Ри. Они как раз хотели отправиться туда. Байес окончательно исцелился после травмы крыла и мог выдержать длинный путь, а довольствоваться короткими перелётами.

Тау-Ри.

Тау-Ри…

Ему нужно добраться до священных гор Тау-Ри!

Там — родное гнездо Байеса, его семья. Он должен рассказать им, что случилось.

Он должен…

Должен…

Должен!

В безветренных рассветных сумерках озеро казалось зеркалом, отражавшим бескрайнее небо. Хотелось нырнуть в него, раствориться в нём, стать ветром.

Итэш подошёл к кромке воды, наклонился и ополоснул руки.

И ещё.

И ещё.

И ещё несколько раз.

Он с остервенением оттирал руки от крови бывших соплеменников. Словно именно эти багровые разводы в воде, постепенно растворявшиеся в ледяной пучине, символизировали очищение от грехов.

Но это иллюзия.

Отмыв руки настолько, насколько это вообще было возможно, Итэш вновь наклонился и зачерпнул воды и принялся с тем же остервенением оттирать лицо. Чистое, оно оказалось неестественно бледным, даже для этих северных земель. Кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок, ну, или это просто так казалось в сумраке предрассветного леса. И всё же что-то неуловимое в нём поменялось… Итэш вгляделся в своё отражение, смутное, дрожащее на поверхности озера. Всё тот же нос, всё те же тонкие губы, всё та же худая, словно девичья, шея. Всё те же глаза. Только покрасневшие, воспалившиеся от пролитых слёз.

Или же не те?

Они горели так, как не могли у людей, потусторонним зелёным светом.

Или это лишь видение?

Одежду отстирать не удалось бы — она истрепалась до ниток и грозила рассыпаться при первой попытке движения. Альдис рассказывала, что одеяния жриц именно потому зачарованы специальными знаками, что от постоянного соприкосновения с магическим потоком, ткань стремительно истлевала. Итэш пытался зачаровывать свою одежду, но получалось через раз. Сейчас вместо рубахи на нём висели жалкие лохмотья, сквозь которые проглядывали синяки.

Сил почти не осталось, как и желания жить.

Зачем?

Зачем?

Зачем?

Ради чего?

Еда ради еды, тепло ради тепла — бессмысленное существование, пустая оболочка, лишённая того, ради чего стоило просыпаться по утрам. Байес ушёл. Матушка ушла. Его народ заклеймил его же как предателя, как чудовище. Может быть, проще лечь здесь и позволить лесу забрать то, что от него осталось?

Нет.

Нет!

Сдаваться нельзя.

Ему дали шанс. Призрачный намёк на то, что отцу не всё равно.

Глупо упускать эту возможность.

Щемящее чувство застыло в груди, защекотало в горле, но слёз не было. Кончились они, слишком много вчера их пролилось. Не было мыслей, один сплошной гул. Монотонный, не раздражающий, не отвлекающий, а наоборот, даже помогающий сосредоточиться. Все эмоции отошли на второй план и полностью перестали играть главные роли. Хладнокровие овладело его разумом, всё делалось бездумно, механически.

Стиснув кулаки до боли, он прикрыл глаза, досчитал до десяти и решительно направился к телу Байеса.

Каждый шаг давался с трудом, ноги подкашивались, но Итэш не останавливался. Он не знал, откуда брались силы — может быть, в нём говорила кровь Вэнье, может, ледяная ненависть к злодейке-судьбе, может, вера Байеса в него.

Итэш опустился на колени рядом с драконом и замер.

Сжав зубы, чтобы не закричать, он в последний раз коснулся чешуйчатой спины друга, погладил её, холодную и неподвижную.

— Я не знаю, как твой народ хоронит своих павших, — прошептал он. — Но я не позволю Мраку осквернить тебя. Не позволю зверью растерзать твоё тело. Не позволю…

Нет позволит!

Вспомнить руны для ритуала оказалось трудно, чертить знаки — ещё сложнее, но вот синие печати наконец вспыхнули в воздухе, подрагивая и мерцая.

— Ты говорил, тело — тлен, но душа бессмертна. — Сорванный криком голос Итэша дрожал. — Мы — дети пламени… Дети Творца. Ты ушёл, но ты не исчез. Ты стал частью всего мира, чтобы однажды вернуться.

Он поднял руку, и руны отозвались. Синий свет заструился по его пальцам, перетекая на тело дракона, обволакивая, проникая под чешую.

— Прощай, брат.

Живых драконов магия защищала от огня, но мёртвые, как оказалось, горели, словно сухой валежник. Пламя охватило Байеса, и Итэш смотрел, как оно стремительно пожирало плоть, пока не остался только серый пепел. Дыма, благо, практически не было, да и едва ли занятые подготовкой к похоронам селяне обратили бы внимание на дым в другом конце острова.

Сделав кинжалом ямку в каменистой почве, Итэш собрал ещё тёплый прах и закопал его, а после перетащил сверху тяжёлый валун, сдвинув его с места чудом и отчаянием.

— Мы встретимся, брат, — прошептал он, касаясь губами холодного камня. — Я найду тебя. Обещаю. В этой жизни или в следующей — я найду.

На земле осталась одна чешуйка. Итэш поднял её, ощутив холод гладкой поверхности. Символ их дружбы, символ вины. Он убрал чешуйку в поясной мешок и направился к нагромождению камней, где пряталась корзина с вещами.

Итэш взвалил корзину на плечи, выбрался из ущелья и окинул его взглядом в последний раз. Теперь его путь лежал в Тау-Ри. Он станет гонцом, что принесёт весть о гибели Байеса. Он должен увидеть Гнездо, где звёзды, как обещал брат, ближе, чем где-либо. А дальше он найдёт учителей, что помогут совладать с бурлившей у него под кожей мощью. И тогда — все они ответят за ту боль, что он испытал.

Есть вещи, которые невозможно простить.

Никому.

— Я буду жить! Вопреки всем. За тебя и ради тебя, брат.

Глава 2

Несколько дней слились в один, бесконечно тягучий, словно мёд семьи Трейн.

Сам этот род происходил с большой земли. Несколько поколений назад один из младших сынов, обиженный, что всё наследство достанется старшему брату, украл несколько ульев и технологию ухода за ними. Невесть каким чудом он и его подельники добрались до Бетена, не погубив пчёл. Вскоре Риг Трейн обзавёлся семьёй и разбогател, монополизировав производство мёда и воска. За защиту он отдавал вождю немалую долю дохода. В те годы именно торговля, а не разбой была основным ремеслом Бетена. Сменилось пять поколений — Трейны всё ещё оставались одной из богатейших семей наравне с Олэй, Хаффо, Йоренами и Кэйнами, а их дочь предлагали Итэшу в невесты. Однако тётушка Лаура сразу забраковала красавицу Зои: у Трейнов, всем известно, излишне много амбиций, и они не преминули бы любыми методами сменить правящую династию. Пока что они откупались деньгами от воинской повинности и уважения среди дружины и знатных семей не имели, но кто ж скажет, что будет дальше.

Тётушка Лаура, старшая сестра отца, порою излишне строгая, всё же являлась женщиной заботливой, но забота её выражалась делом. Именно она предложила идею брака с одной из дочерей Ульфа Вэйнна. Невеста Итэша, Ингрид, — девушка покладистая, мягкая характером и мечтательная — ему, в общем-то, нравилась. Она была похожа на А'си внешне, что неудивительно: родня всё же. Но ничего, кроме сдержанной симпатии, она в нём не вызывала. Однако нужно было думать о будущем племени, и Итэш не стал противиться помолвке. В конце концов, Ингрид была одной из немногих, кто его не сторонился. На его фокусы с пламенем она смотрела как на чудо и смеялась — как много она смеялась, без страха и неприязни… Он смог бы её полюбить, смог бы оберегать как драгоценность. И, наверное, так было бы лучше, чем то безумное чувство его отца к матери. Потому что её гибель он не смог отпустить до сих пор. В моменты, когда становилось невыносимо, он, маленький, семилетний, только что осиротевший, шёл не к отцу, а к тётушке. Обнимал её за шею и плакал, мечтая, чтобы чёрные волосы тётушки были косами матушки. Дядя Сайхэ смотрел с брезгливостью и молчал, кузен Сигрид дразнил плаксой, а Лаура шикала на сына и гладила Итэша по макушке.

Она всегда словно соревновалась с матушкой, показывая, как быть правильной родительницей, изводила невестку советами и замечаниями, но матушке было всё равно. Невозмутимая, она всё сносила с улыбкой и благодарностью «старшей сестрице». Даже после её смерти Лаура ругала матушку: за то, что посмела сына бросить, и мужа вдовцом, поганка такая.

Дядюшка же грезил мыслью извести Итэша и посадить на место наследника Сигрида. Вероятно, его мечта теперь исполнится, пусть и в иной форме. Хотя Сайхэ этого уже не увидит — Итэш помнит его одним из нападавших. Кажется, Байес перебил ему горло ударом хвоста.

Ах, как же так, тётушка… Простит ли она его? Будет проклинать? Тяжко быть вдовой при четырёх дочерях. Хорошо, Сигрид уже вырос, да и отец сестру не оставит в беде. Может, ещё больше сплотятся на фоне общего горя.

А Альдис? Что будет с Альдис? Отец едва терпел жрицу, и, если бы не практическая необходимость, давно казнил бы и её, и всех послушниц. Сестра Альдис могла отказаться от служения на Бетене и перейти на любой иной остров, но она, смелая женщина, осталась и продолжила работу. Сначала Итэш воспринял в штыки идею обучаться у неё, тоже виня в смерти матушки. Но силу нужно было учиться контролировать, иначе рано или поздно с ним познакомились бы паладины. Поэтому, нехотя, он принял решение отца. Сам того не ожидая, он прикипел к сестре Альдис, проникся её рассказами, сквозившей в них тоской и обречённостью. Альдис считала, что Святой Совет совершил ошибку, выбрав политику агрессии, обращая в свою веру насильно либо истребляя несогласных. Едва ли Иса была довольна похищением детей и убийством их родителей, едва ли радовалась, видя сожжение «одержимых». Вероятно, ей всё равно. Но однажды, говорила Альдис, Богиня ниспошлёт на эти земли свою кару — спросит с Ордена за каждую пролитую невинную слезинку, за каждую каплю крови. Будет это стихийное бедствие, небо рухнет на землю, или родится воин с пламенем вместо крови — история покажет.

Альдис не верила в дело Ордена, но верила в Ису, и это единственное, что ей оставалось, несчастная женщина… Дождётся ли она исполнения своего пророчества? У кого лопнет терпение, чья ненависть станет сильнее страха? Не станет ли этой карой Исы прославившийся в морях юга военачальник Дархэ? Говорят, встреча с ним ни для одного паладина не заканчивается ничем хорошим.

К нему, что ли, податься? После того как доберётся до Тау-Ри?

Придумать бы ещё, как добраться!

В подобных размышлениях прошли эти дни. Итэш их почти не запомнил: слишком смазанными, слишком однообразными они были. Видимо, разум всё же победил чувства — или это просто защитная реакция организма: сосредоточиться на прошлом, на его светлых моментах, и не думать о кошмарном настоящем, делая всё механически.

Возможно, будь его состояние получше, он преодолел бы тот же маршрут за пару дней, но сейчас сил катастрофически не хватало. Невесть как он умудрялся находить еду — съедобные коренья, поздние ягоды, рыбу в ручьях и мелкую дичь. В этой части острова можно безбоязненно жечь костёр — никто не заметит. Хотя в первый день, в страхе быть пойманным, потративший все силы на кремацию Байеса и пока не способный навести на себя чары Невнимания, он заставлял себя жевать сухари и вяленое мясо, не решаясь развести огонь.

А ещё он очень много спал. Ему снилось что-то, но он практически не помнил, что именно. Словно бы разные версии его жизни мелькали, перемешиваясь во что-то странное, и рассыпались. Некая сила взвешивала его душу и решала, что с ним делать дальше. Видимо, позволяла жить — раз он просыпался каждый раз.

Он поднимался всё выше в горы, ближе к небу, и естественным образом концентрация природной магии вокруг росла, а вместе с ней восстанавливались его силы, наполняя перегруженные проигранным боем меридианы. Байес говорил, что вся магия дарована миру Исой, что она была Творцом, и чем ближе к небу, тем больше энергии, потому драконы селились в горах. Ещё он говорил — правда, — что сила драконов темна по своей сути, а Леда — светлый мир, чуждый крылатому народу, и людским потомкам его, таким, как сам Итэш. В родном мире драконов им и жилось, и колдовалось легче, но тот мир погиб в Катаклизме.

Восполнив магию, Итэш сразу же наложил на себя чары, чтобы ни люди, ни звери его не заметили, но при этом развернул во всю мощь свою ауру — его будут чуять и бояться, но не смогут найти. Возможно, Альдис его ощутит, хотя… В магии она не особо сильна, и Байеса не заметила — не заметит, верно, и его.

Байес говорил, что аура Итэша абсолютно драконья, тёмная и плотная, без зрения все дети крылатого народа воспримут его как своего. Быть может, его, попавшего в беду, заметит кто-то из странников. Хороший вопрос, конечно, как с ними договориться: большинство драконов не пожелает иметь дел с человеком. И пусть, по словам Байеса, он совсем не человек, а шесс'ен — потомок дракона по крови и духу, — ситуацию это исправляло мало. Здесь, на Вольных Островах, жило несколько стай Диких, что нападали на корабли и поселения, крали скот и вообще строили всему крылатому народу плохую репутацию. Правила ими всеми Алая Королева, одна из старейших драконов, жестокая и безумная. Байес был послан втереться к ней в доверие, найти слабые места и уничтожить, возглавить Гнездо и приструнить Диких, чтобы те не подставлялись под удар Охотников.

Охотники — отдельная головная боль. Если обычные воины часто не знают, что противопоставить дракону, максимум могут взять количеством, то для охотников убийство драконов — прибыльное ремесло, в котором они достигли немалого мастерства. И пусть они нацелены в основном на птенцов с неокрепшей чешуёй, урон численности и так едва не вымершего народа они наносят колоссальный. И самое мерзкое: они торгуют частями тел драконов — кожей, костями, зубами, когтями, кровью, внутренностями и, самое страшное, мясом. Байес говорил: любой, съевший плоть разумного не ради выживания, а из прихоти, отравляется скверной, ибо Богам противно поедание разумными друг друга — это удел нежити и нечисти. А южные князья с удовольствием покупают драконье мясо как показатель статуса и своего богатства. Да и, говорят, южане ценили ингредиенты из драконов в алхимии… И, что ещё хуже, Орден подобное ересью не считал, поощряя «истребление демонов».

Ах, вот чьей крови Итэш жаждал — так это Охотников! Может быть, жрецы культа Исы сбились с пути, и их можно направить на верную дорогу, показать истину, но этим чудовищам прощения и оправдания нет и быть не может.

Неожиданно новой стала возможность побыть наедине с собой. Обычно его вечно окружала толпа слуг и стражи, отцовских дружинников и сирот-воспитанников. И пусть он мог сбежать от них в лес, окружив себя чарами Невнимания, которые выучил весьма рано по записям матери, но Итэш всё равно постоянно оставался в окружении кучи народа.

После казни слуг матушки он старался не привязываться к невольникам в их доме. Их всегда было много, и отец перевозил из каждого похода множество новых. Часть потом продавали на южных рынках, часть — дарили приближённым или отличившимся вассалам. Сначала Итэш не понимал тоски и ненависти в глазах слуг, не осознавая, как они появляются в доме, смеялся над их странным говором, непониманием окружающих реалий… а потом узнал, что выбора у слуг не было. Кто-то, конечно, нанимался в прислугу и получал плату, но в основном этих людей просто похищали из их домов, предварительно ограбив. Конечно, они были полны ненависти! Конечно, они не подпускали к себе «ведьмино отродье»! Даже винить их не получалось… Но так уж сложилось, что с прислугой Итэш сблизиться не смог, а дружина не желала иметь с ним ничего общего сама.

Одиночество давно перестало пугать — в отчем доме он к нему привык.

Здесь, под скальным навесом пещеры на дальнем берегу острова, Итэш наконец обрёл спокойствие. Больше никто ничего от него не ждал, не смотрел косо, не жаждал извести… Возможность привести мысли в порядок стала истинным даром.

Сидя на плаще, пестрящем яркой вышивкой защитных рун — работе тётушки Лауры — он скрестил ноги, закрыл глаза и сосредоточился на дыхании. Постепенно реальность размазалась, стала блёклой и совсем не важной. Звуки и запахи словно исчезли или стали столь слабыми, незаметными, что на них можно было смело не обращать внимания.

Единственным звуком остались удары сердца. Оно билось спокойно, даже слишком, мощно, толкая горячую кровь по жилам.

Тепло из груди разливалось по всему телу, ощущалось кончиками пальцев, виделось светящимися линиями — тонкими нитями, тянущимися со всего тела в один центр, к магическому ядру в груди. Но голубые нити энергии запутались, некоторые даже разорвались.

Нужно навести у себя внутри порядок!

Итэш сосредоточенно расправлял нити, восстанавливал порванные, направлял потоки туда, где они угасали, питая иссохшие русла.

Самая тяжёлая рана обнаружилась там, где некогда сиял канат, связывавший его с родным племенем. Едва ли бетенцы знали о его существовании. Итэш и сам не знал, до недавних пор. Ни в дневниках матери, ни в рассказах Альдис ничего об этом не было. Байес говорил, что связанным можно быть с родной кровью, с обществом и с товарищами. Некогда толстый, сплетённый из сотен нитей «канат» связи с племенем сейчас представлял собой кровоточащий обрубок. Разрыв этот не только духовный — он причинял физическую боль. Итэш осторожно коснулся его, и по телу пробежала судорога.

Больше он трогать не стал — не сейчас.

Может быть, никогда.

Вот с годами зажившая разорванная связь с матушкой, вот — на удивление целая, но потускневшая, почти погасшая — с отцом. Если бы он отрёкся от Итэша, она бы разрушилась. Но она свидетельствовала, что ему действительно позволили выжить… Итэш чувствовал, как далёким эхом до него доносилась чужая скорбь и решимость, разгоравшаяся лесным пожаром. Он всегда чуял в отце искру, подобную собственной. Быть может, пожелай отец учиться, тоже сумел бы обуздать пламя… Но его дар остался в тайне от него же самого. Раньше Итэш мог хорошо чуять эмоции отца, его гнев, отчаянье и раздражение. И что-то непонятное, сложное, смесь скорби, боли и горькой надежды — всё то, почему отказывался смотреть на него. Отец, при всей своей внешней невозмутимости, был похож на вечно штормовое море. И не желая оказаться смытым волнами чужих эмоций, Итэш вначале неосознанно, а потом и вполне сознательно отгородился. С годами защита стала настолько привычной, что он и вовсе о ней позабыл…

Разорвать?

Отречься от прошлого окончательно?

Ведь ему нет пути назад, и оставить отца позади — единственная форма благодарности за сохранённую жизнь, которую он мог подарить.

Мгновения тянулись, пока Итэш собирал всю свою решимость, чтобы одним движением отсечь связь с отцом. Тело снова скрутило болью, но сжатые судорогой челюсти не дали закричать. Невесть сколько времени Итэш выравнивал дыхание и восстанавливал сердечный ритм, чтобы продолжить.

Вот связь… с тётушкой? С годами истончившаяся, она доносила смятение и скорбь Лауры. Сигурд ощущался ледяной глыбой с раскалённой сердцевиной — верно, он так же, проживая своё горе, отгородился от всех чувств, не веря в своё сиротство. Сайхэ не нельзя назвать хорошим человеком или заботливым отцом, но кузен его обожал и во всём на него ровнялся…

Кузин Итэш почти не ощущал. Только отдалённый страх и неуверенность…

А вот и ещё одна разорванная нить.

Она, в отличие от «каната» связи с Бетеном, была цельной и потому раньше казалась нерушимой. Её могла порвать лишь смерть одного из них.

Связь с Байесом.

То, что будет доставлять ему боль всю оставшуюся жизнь.

Разорванные смертью узы никак не исцелить, можно только залечить.

Это Итэш и сделал.

Сразу стало легче. Теперь всё было относительно в порядке: боль утихла, даже дышать стало проще — исчез комок в горле.

Но, несмотря на выполненную основную задачу, Итэш не спешил возвращаться в реальность. Слишком сладким казалось ощущение отсутствия мыслей, слишком желанным — этот покой.

Он стал погружаться ещё и ещё глубже.

Спустя некоторое время ощущение тела тоже пропало. Он чувствовал себя капелькой океана, частью чего-то непостижимого, непонятного, а потому столь приятного и интересного. Итэш видел огоньки жизни по всему острову, видел его весь. Всё живое, всё, что пропитывала магия. Всё, что невозможно увидеть обычным зрением. Всё, что недоступно людям… Этому его научил тоже Байес.

Вдруг Итэш обратил внимание на сгусток жизни прямо перед собой. Как он его сразу не заметил?

Покой и лёгкость исчезли, но умиротворение осталось. Итэш открыл глаза и тихо охнул. Вот кого он точно не надеялся увидеть в ближайшее время!

На пороге пещеры стояла драконица. Она была прекрасна: её голова, увенчанная двумя жемчужными рогами и рассветного цвета гребнем на длинной гибкой шее, была склонена в выражении интереса; чешуя переливалась в закатных отблесках цветом чистой лазури; крылья, сложенные за спиной, походили на два огромных, туго свёрнутых паруса из розового шёлка, а длинный хвост с раздвоенным гребнем расслабленно лежал на камнях. Драконица была меньше Байеса, но в ней чувствовалось что-то, чего не было в нём: обтекаемая, изящная, гибкая, она напоминала течение горной реки, дикую кошку и, почему-то, рыбу одновременно.

Ритеш!

Настоящая ритеш! Морская драконица! Байес был танеш, горным драконом, и морских хоть и видел, но словесно полностью описать различия двух ветвей крылатого народа не мог. Он рассказывал, раньше существовали ещё лесные, пустынные и снежные драконы, но они погибли после Гибели Светил или во время Катаклизма… А вот морские и горные смогли уцелеть, при том морские ещё и процветали — воды Леды полны пищи, прибрежных скал много… почти все драконы вольных островов — морские, даже Алая Королева…

Вероятно, эта красавица-ритеш тоже владела чарами Невнимания, потому и смогла подкрасться так близко, но агрессивной она не выглядела.

Значит, его план привлечь странника увенчался успехом раньше времени.

Осталось только познакомиться и договориться.

Паломничество в Тау-Ри — святое дело, в конце концов.

Итэш осторожно поднялся, двигаясь медленно и плавно, не желая напугать драконицу, и приблизился на расстояние вытянутой руки. Однако гостья и не думала его бояться. Она с большим любопытством рассматривала Итэша.

Совсем молодая, верно.

— Привет, — сказал он. — Я друг, не бойся.

Он протянул ладонь к её морде. Драконица замерла, и воздух вокруг неё, казалось, тоже застыл. Её ноздри раздулись, втягивая запах. Она курлыкнула и качнула головой вперёд, касаясь его пальцев. Чешуя оказалась прохладной и гладкой, совсем не как у Байеса.

В сознании Итэша новорождённой звездой вспыхнула искра новой Связи.

***

Отблески костра плясали в глазах Айши. Пойманный днём зверь мирно жарился на вертеле, наполняя воздух дразнящим запахом мяса, от которого у проголодавшейся всадницы свело живот. Неподалёку невозмутимо щипал траву Таир. От него изредка доносилось довольное фырканье и аппетитный хруст. Айша зябко передёрнула плечами и плотнее запахнула меховой жилет, придвигаясь к огню. Сабля, лук и колчан со стрелами лежали рядом, на расстоянии вытянутой руки. Привычка держать оружие под рукой была у неё в крови — этому учили в её роду с самого детства.

Из далёкого леса, черневшего на горизонте мрачной стеной, донёсся протяжный вой. Встревоженная им, рядом коротко пискнула ночная птица, и снова всё стихло. Лишь ветер стонал, гуляя между холмами. Где-то на самой границе слышимого, там, где степь начинала полого подниматься к первым отрогам, тявкнул шакал — раз, другой, умолк.

С каждым днём становилось холоднее. Иса позже поднималась и раньше садилась, и природа замирала. Становилось тише: назойливые насекомые исчезли, уснув до тепла или погибнув от первых заморозков.

Близилась зима.

Ночами в степи было уже по-настоящему холодно. Белёсые облачка пара вырывались изо рта и таяли в морозном воздухе, а роса на жухлой траве всё чаще уступала место инею. Скоро их отряд встанет на зимовку.

Покой и умиротворение, окружавшие Айшу, были незыблемы. Их не могли нарушить ни усталость, ни близкие холода, ни то, что днём ей пришлось убить наглого чужака, посмевшего сунуться к Чёрным Горам.

Глупцу просто не повезло.

Айша помнила его лицо — молодое, обветренное, с лихорадочным блеском в глазах. Он что-то кричал на ломаном наречии южных племён, размахивал руками, и никак не хотел понимать, что границу переступать нельзя. Она дала ему шанс, трижды предупредила, как и положено по обычаю, как и велено Предками.

Но он потянулся к ножнам.

Потому её совесть чиста.

За гранью жизни каждому воздастся по заслугам, и она не сомневалась в своей правоте.

Иначе и не могло быть.

***

Мира, бледная и растерянная, вышла на улицу, мелко дрожа от холодного ветра.

Кошмары не отпускали её, терзая каждую ночь, отбирая сон и силы. Девочка осунулась, свет Исы словно и не касался её кожи, не оставив на память и следа загара, которым могли похвастаться любые ребятишки, да и взрослые тоже.

Несколько месяцев прошло с того момента, как ей почти каждую ночь стали являться во сне Юноша-Всадник и его Крылатый Змей. Но в эту ночь вероятности вновь взбесились, отсекая навсегда десятки не самых плохих, а даже весьма счастливых вариантов, и в каждом из оставшихся были беспросветное отчаяние, безысходность и невыносимое, кричащее одиночество Юноши.

Крылатый Змей мёртв.

Мира поняла это сразу. Как иначе толковать образ Змея с проткнутой копьём шеей, чья кровь текла рекой, и Юношу, что кричал, стоя на коленях, вырываясь из рук людей, чьи лица растворялись в тенях? Если раньше половина вероятностей была зелёно-голубой с редкими вкраплениями жёлтого и серого, то теперь почти все варианты были чёрно-алыми, с теми же серыми пятнами, только серый этот был не серебро — пепел сожженных островов и селений.

Теперь в её снах то ли мужчина, то ли юноша с белыми волосами и зелёными глазами смеялся, его одежды казались живыми тенями, всё в нём было жуткое, нечеловеческое. И чертами лица он был похож на Юношу, но он ли это?

Страх сковывал её.

Добрый Юноша в её видениях превращался в кровавое чудовище, по ошибке называемое человеком, убивавшего без малейшего зазрения совести любого, кто вставал у него на пути. И не было от него спасенья, не было Витязя, способного ему противостоять… И самое ужасное — такое поведение было совершенно не свойственно прежнему Юноше.

Но его сломали. Убили вместе с Крылатым Змеем, оставив только по глупости считаемую живым человеком оболочку.

Было страшно наблюдать за рождением Монстра и не иметь возможности хоть как-то этому помешать — теплом и лаской, добрым словом и искренней поддержкой в столь трудный миг.

Люди в селении шептались за спиной, что это уже не она, Мира, а нежить, злой дух, забравший тело пропавшей в одном из походов в лес девчонки. Её тоскливый взгляд, её бледность пугали их.

Они помнили старую Насью.

Помнили и боялись.

Раден, её милый старший брат, изо всех сил пресекал эти слухи. Но кто послушает сына гончара? Будь он сыном дружинника, его слово имело бы вес, но эти размышления бессмысленны. Раден честно выслушивал откровения сестры и страдал оттого, что не способен ей хоть как-то помочь. Девочка, всегда здоровая и сильная, чахла у него на глазах, увядала, как цветы и трава с наступлением осени, и он не мог её спасти. Приближавшаяся зима никак не облегчала их страданий.

И чем чаще юноша слышал шёпотки за спиной, видел косые взгляды в сторону сестры, тем сильнее он ждал весну — ведь именно с ней, родимой, можно было уйти. Просто забрать сестру и уйти. Возможно, стоило побольше времени проводить со своим конём, раз такое дело. Два года назад Раден, словно чувствовал что-то, забрал себе одного жеребёнка — молоденького совсем, забавно покачивающегося в поисках равновесия, путающегося в собственных длинных ножках. Все говорили про жеребенка — слабый, не выживет. А поди ж ты, выжил. Да ещё и вымахал в красивого, тонконого, стройного и сильного жеребца. Юноша сам выхаживал больного детёныша, да и Мира помогала.

Вот и выходит, что здоровые, сильные на вид — мрут, а те, в кого никто не верил — живут и радуют глаз своим близким. И Раден всем своим сердцем надеялся, что и это вечное и простое правило распространится и на его сестрёнку.

***

Байес рассказывал, что прикосновение помогало созданию Связи — так энергетическим системам проще соприкоснуться и соткать новую Нить. Это ключевое отличие намеренных связей от связей крови и общества…

Хорошо, что драконица поняла его намерение и не напала. Редко от человека можно ожидать понимания принципов магии душ и энергетических систем тела — даже Орден, имевший монополию в магию на Вольных Островах, этих знаний лишён. Это в мифических Вольных Городах Юга, обители чародеев всех мастей, можно было ожидать подобного, но в тех краях драконов рассматривали лишь как набор алхимических ингредиентов и крылатый народ те земли избегал.

«Странный человек!» — прозвучал в голове Итэша звонкий голос драконицы.

Она сощурилась, всем своим видом излучая настороженность и любопытство. Итэш знал: драконы не привыкли к мирной человеческой речи. Чаще они слышали крики ужасы, брань и проклятья.

— Не ты первая это говоришь.

В деревне его называли и похуже, «ведьмино отродье» чего только стоило.

«Ты меня слышишь?»

— Конечно, — Итэш позволил себе лёгкую улыбку. — Разве не ясно?

«Действительно…» — драконица чуть склонила голову. — «Это ведь ты позвал меня? Я ожидала встретить попавшего в беду сородича, а не человеческого ребенка.»

— Да, это я. Мне… и правда нужна помощь.

«Ты пахнешь драконом. Неужто кто-то из нашего народа подпустил тебя так близко к себе? Да и магия твоя — наша… он учил тебя?»

Итэш не мог определить, недоумение, подозрение или любопытство сквозили в голосе драконицы. Так или иначе, её можно понять — у крылатого народа есть священный запрет на обучение людей. Даже если забыть на время о предрассудках и абсолютно естественном желании избегать тех, кто учувствовал в вашем геноциде, люди в большинстве своём не способны практиковать драконью магию — слишком различны энергосистемы. Однако это совершенно не касалось тех, кто рождался с тёмным вектором магии и, что естественно, шесс'ен. Итэш был тёмным, и драконьи чары не просто давались ему легко — творить их оказалось гораздо проще, чем заклинания Ордена, предназначенные для светлых жриц.

«Впрочем, раз ты освоил наши чары, значит способен понять наш уклад. Давно пора отправить в бездну эти глупые старые правила! Может, сделай мы первый шаг, получится оставить позади эту бессмысленную вражду…» — кажется драконица даже не поняла, что размышляла вслух. — «Но почему ты один, детёныш? Где твой арой, твоя стая?»

Вопрос ударил под дых. Итэш замер, чувствуя, как спазм сжал горло.

Это был вопрос дракона дракону.

Своего — своему.

Она признала человека равным, назвала детёнышем, обратилась к нему, как к юному представителю собственного народа, прекрасно зная, надо полагать, что в этом возрасте люди уже ближе ко взрослым, нежели к детям. В семнадцать лет человек способен за себя постоять, о себе позаботиться. Говорили, на Южных Островах даже можно жениться в этом возрасте. Конечно, для северян эти обычаи дики — не до женитьбы, когда молоко на губах не обсохло, и вся жизнь — борьба за выживание. Это девчонки расцветали рано, мальчишкам нужно больше времени, чтобы стать мужчиной. Тот, кто пока не способен обеспечить себя, не сможет защитить собственную семью.

Что ответить?

Для дракона стая — что-то большее, чем племя, чем клан. Это невозможно объяснить человеку, он просто не сможет осознать это. Ведь люди в племени не могли мысленно общаться друг с другом, нет у них связи душ, сознания, они не могли назвать себя единым целым. Но самым близким аналогом стаи в человеческом обществе была только семья — в своём самом возвышенном, священном смысле.

Где же его стая?

Его семья, его племя, его народ?

Кто он им теперь? Изгнанник? Предатель? Итэш не знал, что ответить.

— Моя семья меня бросила.

Это было единственное объяснение, которое он мог назвать своей гостье.

Которое мог вообще озвучить.

Которое не заставляло сердце сжиматься от бесконечной вины.

«Но почему?» — Её крылья слегка нервно дрогнули, а длинный тонкий хвост рассёк воздух со свистом, выдавая гневное негодование драконицы. — «Мы никогда не бросаем детёнышей, они драгоценны! Они погибнут без нас!»

— Потому что люди — не драконы, — прошептал Итэш. — Потому что люди боятся того, чего не понимают. А я подружился с драконом.

«По тебе заметно…» — её голос смягчился. — «Будь я слепа, приняла бы тебя за одного из нас. Его запах пропитал тебя, заглушил твой собственный. Тебя правда можно принять за дракона. Никогда не встречала человека, настолько пропитанного нашей магией. Где он, твой арой?»

Арой... Слово, обозначающее и «друг», и «товарищ», и «соратник». Часть стаи, не связанная с тобой кровью, самое близкое после братьев и сестёр, а часто ещё ближе, ибо это семья по выбору. Какое ёмкое и какое… недостаточное слово!

— Не просто Арой. Байес был моим саи-ри.

Саи-ри. Духовный брат. Разделённая надвое душа…

Оборванная связь отозвалась тупой болью.

Глаза защипало.

Горе захлестнуло его с новой силой, и вот он снова — осиротевший мальчик, совсем одинокий в ополчившемся против него мире. Итэш упал на колени и спрятал лицо в руках, не показывая гостье своих слёз. Почему-то только сейчас он почувствовал себя по-настоящему в безопасности, но столь же по-настоящему одиноким — никто, совершенно никто не мог прийти ему на помощь, утешить его, подсказать, как жить дальше… Так больно ему не было даже в миг Последнего Прощания с другом.

Но возможность хотя бы доверить своё горе ещё кому-то грела сердце.

Теперь не так страшно.

Теперь он только желал обнять драконицу, уткнуться в её чешуйчатую, гладкую, тёплую шею. Она, словно почувствовав его порыв, услышав его желание раньше, чем он сам его осознал, опустилась рядом. Её массивное тело мягко коснулось земли, и Итэш услышал, как мелкие камни заскрипели под тяжестью её веса.

Она утешала.

Чужого детёныша.

Вот оно — главное отличие людей и драконов. Для дракона нет чужих детей. Нет чужого горя. Нет боли, которая не заслуживает утешения.

«Почему ты плачешь, детёныш?»

— По твоей логике, я лишился своей стаи, — с трудом выговорил Итэш, борясь с комом в горле, который, казалось, стал размером с кулак. — Своего саи-ри. Единственного, кто… был мне настоящей семьёй.

«Неужели Байес Аниш'авир погиб?»

Итэш кивнул, не поднимая лица, не в силах смотреть в её сияющие глаза, полные надежды, которую он сейчас разрушит. Чужой шок и неверие обожгли нервы. И сразу такая сбивающая волна сострадания окатила его, столько искреннего сожаления… Словно бы сестра плакала по погибшему брату, или мать по не вернувшемуся из боя сыну — он часто видел таких вмиг постаревших, но всё ещё не до конца поверивших в произошедшее горе женщин.

— Он защитил меня.

Действительно защитил.

Защищал до самого последнего вздоха.

Отвлёк воинов на себя, принял их ярость, чтобы «дикие, злобные люди» не тронули друга…

Ах, если бы не его наивность!

Ведь это всё его, его вина!

Ну зачем он поверил на слово А'си?!

Зачем позволил ей уйти?

Она поклялась своей кровью, что не выдаст тайны Итэша и позволит им сбежать, навсегда исчезнуть из жизни Бетена, да только на не-магов клятвы не ложатся! Он поверил в её честь, а для неё возможность выслужиться оказалась дороже. А ведь Байес предлагал просто убить её. Нет свидетеля — нет проблемы. Итэш тогда ещё обвинил брата в излишней жестокости… А тот ответил, что это всяко милосерднее, чем на скорую руку менять память — неосторожная магия разума может свести с ума, и неизвестно, что страшнее: смерть или безумие…

Но Итэш упёрся, не желая отнимать чью-либо жизнь.

Ха!

Знал бы он тогда, что самолично спустя несколько часов отправит к праотцам больше дюжины человек!

Надо было послушать Байеса!

Лучше бы он жил с чувством вины за смерть А'си, но рядом с живым и здоровым братом, чем пережил всё то, что служилось за последние дни…

Хотя вот в чём странность — почему на А'си не подействовал драконий морок?

Почему она нашла его, несмотря на чары Невнимания?

Она ведь напрочь лишена искры. Сильная воительница, с магией мира в костях и мышцах, собственного источника она не имела, иначе бы клятва закрепилась, и предательница не совершила бы своё преступление.

Как?

Как она преодолела морок?

Неужто сохранила его подарок? Он показывал потом эту схему, найденную в дневниках матери, Байесу, и он подтвердил, что вещица должна была получиться сильная, особенно из его рук.

Неужто действительно в этом дело?

Неужели подаренный им оберег стал причиной смерти Байеса?

Неужели он действительно своими руками создал его погибель…?

Итэш не знал, что подтолкнуло его попробовать создать один из амулетов, резьбой дереву он никогда не увлекался. Просто в один день он, после странного и яркого сна, который он совсем не запомнил, проснулся с желанием попробовать повторить схему, просто эксперимент. Получилось что-то толковое только с третьей попытки, но именно в неё он влил немало своей магии, разозлившись на прошлые неудачи…

Что же его толкнуло подарить оберег А'си?

Она всегда была первой красавицей Бетена, самой завидной невестой, и сказать, что сердце Итэша не трепетало при виде неё, значит солгать, но у него была наречённая, и оскорблять Ингрид ухаживаниями за его кузиной он бы не посмел. Странная пустота, морок, сон наяву — вот каким было его состояние в тот злополучный миг.

А'си тогда вся красными пятнами покрылась от гнева, а её друзья осмеяли Итэша, верно совсем неправильно поняв его намерения…

Впрочем, какая теперь разница.

Знание, его ли оберег погубил брата, или просто трагическая случайность, или вмешательство богов, не изменит ничего.

Всё уже случилось.

Байеса больше нет.

У Итэша никогда не было старшего брата. Он был старшим и единственным ребёнком Сигурда и Вэнье. Лаура своих первенцев потеряла от болезни. С Сигридом он не ладил — тот был младше на полгода, но уже тогда умел задираться по любому поводу, находить слабые места и бить по ним, показывая своё превосходство перед толпой сверстников. Почти все старшие братья отца не пережили детства — их унесла какая-то хворь, о которой старики вспоминали с содроганием. Последний же дядя погиб в том же походе, что и дед, когда Итэш едва встретил своё третье лето. Отец, внезапно для себя стал вождём, слишком молодой для этой роли, и едва бы он сумел удержать власть без поддержки своей жены, матушки Итэша, и тётушки Лауры, с Сайхэ и всей мощью семьи Йорен. Но, взвалив на себя колоссальную ответственность, отец отстранился от них с матушкой, занятый делами племени. Младших же братьев и сестёр у него отчего-то не появилось, ни разу матушка больше не сумела понести, после рождения Итэша.

За считанные недели Байес дал ему больше, чем люди за семнадцать лет. Он поделился своей свободой, своими тайнами, своей душой — и своей жизнью. А Итэш мог ответить лишь преданностью и благодарностью, которые теперь жгли его изнутри, не находя выхода.

«Тебе больно…» — это было не вопросом. — «Не печалься, отпусти его. Байес предстал перед Саинэ и продолжил Путь в новом воплощении. Возможно, вы ещё встретитесь...»

Итэш помнил, как рушился его мир, когда Байес впервые заговорил о вере драконов. Он, как ученик жрицы Исы, так или иначе всё равно впитывал это учение, пусть оно и было ему противно. Хотя в сути своей оно и не плохо, но люди исказили его до неузнаваемости…

Все слышали о многоликой Саинэ, владычице Белого Города, и все жаждали избежать её Суда. Все боги смерти — её воплощения, и все народы верят в Неё, делая Белую Госпожу лишь сильнее. Она — старшая из детей Даа, богини Тьмы, пришедшая в Ианэ с гибелью Абеша, бога Света. Об этом Итэш ещё слышал если не от Альдис, то хоть от торговцев. Всё же Орден называет Абеша и Даа детьми Исы. Но Байес рассказал про Лаун, богиню путей, дорог и судеб; про мудрую Авен, покровительствующую всем ищущим знание; про всеведущего Вэниа; неподкупную Дженел; про коварного Дану, покровителя изгнанников и магов, владыку снов и иллюзий; про Айрина, что победил Убийцу Светил и стал Стражем Ианэ, про саму Гибель Светил, двенадцать творцов, другие миры, семь из которых погибли, Катаклизм, разрушивший родину драконов… Мысль, что кровавые жертвы, столь привычные для северных племён, напрасны, что Богиня никогда не откликнется, потрясала. Верить, что мёртвые не уходят в Дальний Путь, а возвращаются в мир с новыми именами, оказалось легче. Знать, что смерть — не конец, а всего лишь передышка, после которой начинается новый путь... Эта мысль исцеляла.

Итэш принял Тёмный Пантеон всем сердцем.

— Спасибо… Спасибо тебе.

«Детёныш не должен быть один. Полетели со мной в Тау-Ри.»

Итэш поднял голову, вглядываясь в её глаза.

Тау-Ри.

Горы, что подпирали небо.

Место, где жили драконы.

Место, которое обещал показать ему Байес, но не успел.

Место, куда ему нужно.

Место, где он обретёт силу.

— А как тебя зовут? — спросил он, всё ещё не веря до конца, что это происходит наяву.

«Называй меня Айва, птенец. А как зовут тебя?»

Хороший, однако, вопрос.

Юноша хотел было сказать имя, данное ему от рождения. Тем более что он продолжать мысленно называть себя Итэшем. Имя — последнее, что у него осталось от семьи. От матери. Ведь именно она провела ритуал имянаречения. Но Итэш погиб в той проклятой долине, остался лежать рядом с мёртвым братом, среди крови и пепла костров.

Сидевший сейчас с Айвой, прижимаясь к её тёплому боку, был не совсем им.

Или совсем не им.

Но Байес говорил, что Итэш — потомок Стража, что его кровь несёт отголоски древней силы, что ему предначертано великое будущее.

Так пусть он сам станет Стражем!

Станет подобным своему прародителю и сразит скверну!

Страж…

Айрин или…

— Аран, — сказал он, поднимая взгляд к её сияющим глазам. — Называй меня Аран.

Глава 3

Он резко открыл глаза.

Пытаясь понять, где же он, собственно, находился и как именно здесь оказался, он огляделся по сторонам. Оказалось, он лежал посреди небольшой полянки, на мягкой и вызывающе зелёной траве, едва заметно колыхавшейся от гулявшего у самой земли ветерка — ей словно плевать на приближавшуюся зиму, на то, что всякой приличной траве следовало бы уже пожухнуть и превратиться в жалкое подобие себя прошлой и не мешать остальной природе готовиться к тяжёлому времени сна своей жизнерадостностью.

Он почувствовал странное родство с этой травой.

Плевать они хотели на правила.

Могучие толстые сосны стенами окружали поляну, стрелами устремляя верхушки в небо, будто бы жаждая проколоть его. Или может то — гребень, которым могла бы расчесать свои волосы великая Леда, проснувшись от векового сна? Закатная Иса ласково касалась их, видимо, одобряя это начинание и заботу о своей пропащей, но всё равно родной и любимой сестре, окрашивая тёмные иголки в золотистые цвета. И даже если это всё ложь, если Иса Леде не сестра, а мать, то разве ж это плохо? На древнем языке слова «мать», эйрит, и «творить», эйру, имели один корень. И если жестокая Иса — мать всем живущим, то это объяснило бы слишком многое.

Небо, ясное и холодное, казалось особенно далёким.

Недостижимым.

Возможно, на открытой местности ещё светло, но окутанная тенями полянка обречена на вечный полумрак, разбивавшийся только тогда лучами дневного света, когда Иса находилась в зените, с высоты глядя на этот забытый всеми уголок мира.

Вставать ему совершенно не хотелось. Тело ныло, не готовое к новым нагрузкам. Каждая мышца, казалось, налилась свинцом, выражая своё категорическое несогласие с желанием пошевелиться и отказываясь работать. Усилием воли он наполнил тело энергией, прокатившейся по нему волной, смывшей и боль, и усталость.

Предчувствия молчали, хоть на этом спасибо — опасности не предвиделось.

Воспоминания о последних часах оказались весьма размытыми, словно бы он смотрел на них сквозь мутную воду — цветные пятна, мешанина звуков, голосов и какого-то странного, низкого, угрожающего гула переплетались во что-то потустороннее.

Отсутствие понимания и конкретики беспокоило.

Сны же…

Сны, зеркало его взбудораженного подсознания казались утомительными, они выматывали и не приносили ни забытия, ни новых сил — последние годы он с каждым своим пробуждением ощущал себя всё более измотанным, но со временем смятение, поселившееся в его сердце, стало привычным, а ночные грезы перестали запоминаться.

Что же теперь изменилось?

Что же творилось в глубинах его разума, если снова нарушился едва установившийся баланс и сумбурный калейдоскоп ощущений снова пленял его без возможности вырваться обратно в реальность…? И в центре всего — беловолосый незнакомец, чьего лица он не мог запомнить, но чьи зелёные глаза горели тем же огнём, что и его собственные. Облачённый в тени, он смеялся, счастливо и довольно, что-то говорил, что он не понимал этого языка.

И'вэди, наа ëишу кир'екеш лаен. Бо'эзлеу ыюка, бо'жë'у отом'е, бо'вэму алери!

Из раза в раз, из ночи в ночь.

Теперь он это вспомнил….

Кто же это?

Порождение беспокойного разума?

Иллюзия хозяйки хрустального леса?

Насмешка лукавого Даны?..

Проморгавшись, он потянулся, разминая затёкшие мышцы, и нечаянно задел рукой что-то шершавое и тёплое. Быстро повернув в ту сторону голову, он, уже было напрягшийся и готовый ударить магией, успокоился.

Это была Айва.

«А, ты проснулся?»

— Где это мы? — спросил Аран, направив во все стороны волны своей магии, чтобы убедиться в неиллюзорности поляны и всего прочего, что их окружало — слишком уж сюрреалистичной казалась сложившаяся вокруг картина.

Его подозрения оправдались, но не до конца — остров, на котором они находились, и конкретно эта поляна, сопрягались с одним из иных миров, владений духов, с которыми ссориться было себе дороже и которые людей, откровенно говоря, недолюбливали.

Как хорошо, что у него была драконья душа.

И пламя в крови.

А предчувствия всё ещё молчали — незримые хозяева этой земли оказались, видимо, не против нахождения здесь гостей, и компания драконицы делала его якобы для них безопасным.

Ну-ну.

Где-то на отдалении, за стеной сосен, ощущалось наполненное духовной силой строение. Не испещрённая тысячами молящихся своему божеству прихожан обитель, конечно, но, возможно, руины древнего храма. Могло ли быть так, что построен был этот храм ещё до Гибели Светил, когда эта часть архипелага была а'ксаанской землёй? Кому был посвящён этот храм? Мраку? Светлым богам? Тёмным…?

«Мы у моих друзей. Этот остров, Беркен, некогда принадлежал самому Саалоне и его самым преданным товарищам. Его расположение — тайна для аниа, здесь можно не опасаться нападения. Да и далековато отсюда до больших людских поселений…»

— А кто они, твои друзья?

«Увидишь! Не беспокойся, им можно доверять. Пока я летела, ты заснул. Тебе действительно нужно отдыхать побольше, до моего родного гнезда ещё далеко, всё-таки. Дней за тринадцать долетим, если погода хорошая будет.»

Почти две недели…

Невыносимо долго для жаждавшего неведомо чего сердца, и невообразимо быстро — по сравнению даже с самым быстроходным кораблём.

— Хорошо. Но… Как твои друзья отреагировали на то, что ты прилетела с человеком?

«С человеком ли?» — фыркнула Айва насмешливо. — «От тебя пахнет драконом. У тебя душа дракона. Они восприняли тебя, как одного из нас. Оболочка не существенна, на самом деле, всё решает душа, для я'ри'е особенно.»

Байес говорил так же.

Байес рассказывал, что когда-то давно Лоо'Шесс, один из А'ан'е, Творцов, создал А'Ксаан, жителей его высек из камня по своему образу и подобию, а после вдохнул в них созданные из пламени души. Но камню не суждено летать, а жажда прикоснуться к золотому небу была слишком сильна в первых а'ксаанцах. И пожалел тогда Лоо'Шесс своих детей, и дал им крылья, смешав их пламенную суть с могучими ветрами.

Так появились драконы.

Но ветер, дававший им способность летать, был переменчив, так переменчивы были и драконьи души. Соблазнённые Мраком, уверившиеся в собственной избранности, драконы присоединились к воинству Убийцы Светил.

И, сражаясь с ним, Страж погубил тысячи тысяч детей крылатого народа. Победив Убийцу Светил и заключив его в Бездну, Страж собрал лишившиеся оболочки драконьи души, и, решив дать им шанс на искупление, вдохнул их в человеческие тела, дав знания и забрав память о запретном. Но, узрев, что на выживших драконов нет управы, он дал пролиться и взрасти собственному семени, своей крови. Божественная магия связала крылатый народ со смертными потомками Стража — на сотню поколений драконы обязались служить им, во искупление грехов своих собратьев. Так, драконий и крылатый народы, общие души, общая магия и разные тела, несли свою службу и оберегали миры Ианэ от своего бывшего господина и его творений.

Легенда, которую рассказывали друг другу сами драконы, сильно отличалась от того, что знали и во что верили люди, и в то же время была практически ей идентична.

Люди не верили в то, что драконьи души достойны искупления.

Драконы не верили, что люди достойны спасения.

Они друг друга стоили.

Зачем сражаться?

Зачем ненавидеть друг друга?

Они ведь так похожи!

Слишком похожи…

Хотя, возможно, это он, Аран, что-то не знал о людях.

Чего-то в них не хватало.

Чего-то, чьё отсутствие приводило к вечным войнам, конфликтам…

Однако, войны и между драконьими стаями бывали — Байес рассказывал, что, покинув родной мир, крылатый народ разбился на группы и совсем по-людски конфликтовал из-за территорий и ресурсов. Но столкновения драконов не были повсеместны, и не носили постоянный характер — суметь бы найти клочок земли без людей, да защититься бы от них, какие уж тут конфликты между собой… Разве что Дикие — те да, защищали свою территорию, не считаясь с потерями, и совершенно не договороспособны.

И чем, в таком случае, люди всё-таки отличались от диких зверей? И уж тем более от очень даже разумных драконов?

А потом появились друзья Айвы и вопросов стало больше.

***

Звонкий смех прошедшей мимо стайки девушек заставил Миру, сидевшую на крыльце собственного дома, чуть поморщиться. Раден знал: уже несколько дней её терзала невыносимая головная боль, то заставляя едва ли не подвывать от постоянного, непроходящего гула, то даря блаженные мгновения долгожданной тишины.

На коленях у девочки мирно мурчала кошка. Этот утробный звук был, пожалуй, единственным, что сейчас не раздражало Миру, ещё сильнее осунувшуюся за последние недели. Животное так сладко щурилось, с наслаждением подставляя бока и шею всё ещё тёплым лучам хоть и холодной осенней Исы, что это умиротворение не могло не передаться Мире, а заодно и Радену. Сестра отстранённо гладила Мауку по серому загривку, отчего кошка мурчала только громче.

Девочка поёжилась от внезапного порыва ветра, плотнее кутаясь в меховую жилетку. Брат внимательно наблюдал за ней, лишь покачав головой. Юноша вздохнул, подошёл к сестре, укрыл её тёплой накидкой и сам присел рядом, прижавшись к ней тёплым боком, желая хоть так согреть.

«Хорошо Мауке! У неё была шерсть, да ещё какая! Длинная, густая, наверняка очень тёплая…»

Лето неумолимо уходило, уступая свои позиции зиме — с каждой неделей становилось всё холоднее. С полей давно убрали урожай, отпраздновав это знаменательное событие с размахом, как всегда. Трава пожухла и перестала радовать глаз. Даже коровы ели её с неохотой, если не сказать с отвращением — теперь им больше нравилось сено, предусмотрительно запасённое хозяевами ещё летом.

Да он и сам помогал на сенокосе вместе с отцом. И потом, когда убирали с полей поспевшую рожь, даже отощавшая и ослабевшая Мира помогала — не хотела быть нахлебницей. Девочка вообще откуда-то узнала о совершенно неизвестных доселе лекарственных травах и ягодах. Она стала намного больше времени проводить в лесу, бродила там одна или с подружками до самой осени, пока все эти травы не высохли. Девочки тоже не понимали, откуда она брала свои знания.

Сегодня же Мира была всё так же бледна и немного печальна, вызывая беспокойство у Радена. Волшебная суть девочки, всегда отводившая от неё все болезни, сейчас, казалось, наоборот — была их причиной. И лишь поэтому юноша был бессилен: он мог только наблюдать, как чах и увядал его огонёк.. Сестра, раньше всегда весёлая и жизнерадостная, румяная и загорелая, казалась блёклой тенью самой себя. И словно повзрослела на несколько лет. Словно то, что она узнала из своих видений, заставило её так сильно измениться, начать смотреть по-другому. Девочка теперь ничего не рассказывала о своих снах, только кривила губы и смотрела так печально, так виновато… Его сердце разрывалось от этого взгляда, от желания помочь сестре, разделить с ней эту ношу, но та закрылась ото всех.

Она была похожа на те берёзы… Те берёзы, что всё лето радовали глаз своей стройной красой и зеленью кроны, а потом ещё и золотом осеннего листопада… Те белые красавицы стояли сейчас беззащитные, без единого листочка — и словно вместе с ними растеряли свой праздный вид. Сама природа была печальна, одаривая людей частыми дождями, холодом и сыростью. И так сильно не хватало тепла. Не только внешнего — печки грели исправно, на это жаловаться было глупо. Внутреннего тепла не хватало. В словах, во взгляде и мыслях. Все почему-то были холодными и словно чужими.

А ведь сегодня был праздник. Сегодня люди славили Ридэ, вознося на капище с вырезанным из осины идолом прялки, клубки шерсти и часть урожая, водя вокруг него хороводы.

Вот только не хотел Раден веселиться.

Ему бы только улыбку на лице сестры увидеть — и он будет счастлив.

Увидев, как люди потянулись по тропинке в сторону капища, находившегося на пригорке в лесу, юноша ещё раз тяжело вздохнул, всё так же молча, встал и, приглашающе взглянув на Миру, замер. Девочка всё так не вымолвила ни слова. Только отрицательно покачала головой. Сердце юноши ухнуло куда-то вниз. Когда-то спорившие с небесами в своей синеве глаза Миры были теперь серыми… не как сталь. Как пепел. Как тяжёлые облака, лишь ненадолго позволявшие Исе выглянуть и осветить мир.

И в этот миг Раден решился окончательно — с приходом весны они уйдут.

Лучше странствовать в поисках неизведанного и несбыточного, чем мирно и безропотно ждать своей судьбы. Главное теперь было пережить зиму, обжигающую своим смертоносным дыханием уже сейчас — ночами становилось очень холодно. Главное — сохранить его Огонёчек, не дать погаснуть. И помочь синеве вновь разгореться в глазах его сестрёнки.

***

Она летела верхом на Крылатом Змее, заворожённая собственным восторгом и невообразимо большой высотой. Змей казался самым близким существом во всём мире, ему хотелось довериться, позволить ему нести её туда, куда он решит.

Чудесное, доселе неизвестное ощущение полёта невозможно описать словами.

Она и не находила этих слов.

Их просто не было.

Из-под облаков не было видно земли, но она совсем не боялась — знала, что не упадёт. Воздух был морозным и колючим, он бил в лицо наотмашь, но холодно не было.

Было хорошо.

Было правильно.

И бесконечная голубизна небес, и пушистая, холодная влага облаков — маленькое разочарование, ведь они, эти облака, оказались простым туманом, и бесконечный свист, и вой ветра, и пьянящее чувство свободы были такими переполняющими, такими непостижимо-громадными, что хотелось кричать, показывая всему миру, как ей радостно, как ей восхитительно на этой высоте.

Вдруг ощущение бесконечного счастья улетучилось, разбилось, осыпалось осколками расколотого зеркала. И так же, как и отражения в тех осколках — всё перепуталось, перемешалось, серый и чёрный цвета окрасили всë вокруг, разбавляясь иногда алыми и багровыми разводами.

В нос ударил тяжёлый, сладковато-солёный с металлическими нотками запах, перемешанный с удушающей гарью.

Ставший таким родным её сердцу Змей неожиданно оказался лежащим перед ней, и запах крови исходил именно от него — ещё живой, он лежал уже неподвижно и судорожно ловил ртом воздух, дыша хрипло и тяжело.

В его груди зияла большая рана, нанесённая явно клинком — колотая, узкая и практически незаметная на чёрной чешуе, она была явно глубокой, и исцелить её было никак нельзя. Эта рана была смертельной, но она не дарила быстрого избавленья, не дарила простой и мгновенный уход в вечность, а заставляла страдать, метаться в агонии и осознании приближения неизбежного.

Послышался смех, такой снисходительный и практически не насмешливый — так родители смеются над своими детьми. Но смеялся человек, от которого веяло опасностью.

Он был Врагом.

У него было узкое лицо и абсолютно белые волосы, весь он был каким-то бледным, бесцветным, она так и не смогла понять, какого цвета его глаза. От изящной походки, от плавности и отточенности движений, выдающих умелого, искусного воина, становилось не по себе. Враг что-то говорил, все тем же снисходительным тоном, но звуки долетали до неё словно через толщу воды, глухо и как-то неполно, и она не могла разобрать слов, и видела только шевеление узких, как у коварных женщин, губ.

Она знала, что рана в груди её Крылатого Змея — дело рук этого человека. И что следующей его жертвой будет она.

Змей смотрел на неё с такой необъяснимой и невыносимой виной, с таким отчаянием, с такой болью, что становилось страшно. Зверь взглядом, одним только взглядом, молил её бежать, пытаться спастись, но тело словно сковали невидимые путы — она не могла пошевелиться, и всë смотрела, смотрела в глаза своему Змею.

Человек скупо, холодно улыбнулся, что-то спросил, но она не ответила.

Он сделал шаг в её сторону (она даже не попыталась защититься, хоть как-то избежать атаки) и одним единственным коротким движением нанёс удар.

Нестерпимая боль обожгла, оглушила, лишила ориентации в пространстве. В глазах всё поплыло, рану словно жгло раскалённым железом, что-то тёплое и мокрое (кровь?) стало пропитывать надетую на неё рубаху, и та противно прилипла к телу, вмиг стало трудно дышать — рот при попытке вдохнуть наполнился кровью, но ни сплюнуть, ни сглотнуть её никаких сил не было.

Но она так и не вскрикнула.

В глазах Врага мелькнуло что-то похожее на уважение. Когда она всё-таки упала, он даже подхватил её. И всё что-то говорил, говорил… Снисходительно-утешающе.

Невообразимый, пробирающий до самых костей, сковывающий все тело холод окутал её, окатил, как ледяная вода. Она сама — словно в прорубь нырнула. Ничего, кроме взгляда Змея, она не видела — всë стало таким размытым, таким неважным… Она не слышала слов Врага, да и не слушала его, да и зачем?

Когда ужасающий холод ледяной водой хлынул в лёгкие, сковал дыхание, и стало невозможно сделать даже один вдох, перед глазами не было уже совершенно ничего, кроме двух огоньков — глаз её Крылатого Змея.

Последним, что она увидела перед тем, как блаженная, дарящая забвение тьма окутала её, была ладонь её Врага, сухая, длинная и шероховатая, с изящными пальцами.

Эта ладонь и закрыла ей глаза.

И внезапно все снова расцвело яркими красками — она стояла плечом к плечу с Врагом, как равная, и смотрела как догорает какой-то храм. Внутри ощущалась жизнь, и паника, чужое отчаянье, но она была довольна таким исходом. Враг, теперь в светлых одеждах, указывал на огонь и что-то говорил, говорил, говорил… у него не было меча, зато был посох, на котором сияли алым руны. Он не выглядит воином, только могущественным колдуном, но хищная грация всë равно осталась. Враг не ощущался врагом, он был верным наставником, другом и товарищем, и вместе они вершили славные дела, восстанавливая справедливость.

Вдруг мимо уха просвистела стрела, и она успела только обернуться, чтобы увидеть стрелка — беловолосую молодую воительницу, в чьих глазах плескались ненависть и вина.

Обжигающая боль расцвела в груди, там, куда попала стрела, и Враг, ошарашенный, рухнул рядом. Из его разодранного город хлеста кровь, он хрипел и булькал, пытаясь что-то сказать, поддержать, вроде даже шутил. Но помощи ждать неоткуда, никто не придет, враг (наставник?) лгал. В это время подошла воительница, обнажая меч. Видимо, решила добить.

А потом её снова поглотила темнота.

И снова осветилась, но теперь она и незнакомый черноволосый воин сцепились в бою у бездыханного тела Врага.

И снова все исчезло во вспышке, и вот она уже с Врагом сражается у тела незнакомца, и Враг пылает горечью и печалью. Он силен, безумно силен, он старше и опытнее, но она сильнее, она побеждает.

И, стоя у двух поверженных противников, она не ощущала ничего, кроме опустошения.

Зачем это было нужно?

Зачем было сражаться?

…свист стрелы.

Темнота.

…Враг в странных зелёных одеяниях на фоне гор. Он приветливо улыбался

…Враг умолял остановиться, но она не делала, и огонь пожирал всë.

…Огонь.

Темнота.

Темнота.

Темнота.

Он, всегда он.

И она.

Кто — она?...

Когда непроглядная чернота вновь рассеялась, она поняла, что лежала в собственной постели, и на неё с беспокойством смотрел брат.

Её трясло, словно в лихорадке.

Он спросил, всё ли в порядке, и она ничего не смогла ответить — голос словно отнялся. Она всё ещё не могла отличить явь от сна. Брат просидел рядом с ней, держа за руку, до самого утра, так и не сомкнув глаз.

Когда на следующий день она в группе остановившихся на отдых путешественников увидела человека, столь похожего на её Врага, только моложе, она едва не закричала. Когда она встретилась с ним взглядом — в его глазах не было ни капли узнавания, но смотрел он так знакомо, так снисходительно и чуть насмешливо, что она не выдержала. Перед тем как опять провалиться в темноту, она почувствовала, как её кто-то подхватил, и это точно был не брат, чей голос послышался издалека, но слов вновь было не разобрать.

Последним, что она успела увидеть, были такие знакомые бледные глаза непонятного цвета.

***

Впервые Айва попала на этот остров, можно сказать, случайно.

Она, как и всякий порядочный, образованный дракон, прекрасно чуяла магические потоки, и на мировых Линиях в основном и строилась вся навигация. В меньшей степени играли роль Иса и звёзды, но их могло быть не видно за облаками, а Линии ощутимы всегда. Всякого птенца наставники заставляли заучивать основные ориентиры, благо, природная предрасположенность к магии разума позволяла с легкостью запоминать и усваивать полученные знания.

Основные точки, где располагались стоянки на Вольных Островах, Айва прекрасно знала.

Не знала она того, что А'Вел весьма переменчив.

И что во время шторма сложно ориентироваться даже по линиям.

Она могла быть трижды дочерью одного из древнейших народов, но против взбесившегося стихии ничего противопоставить не могла. Благо, утонуть ритеш не грозило — обессиленная, она сдалась на милость волн, радуясь умению задерживать дыхание на тысячи ударов сердца.

Конечно, было самонадеянно отправляться в Великое Странствие именно в эти края, она могла, подобно многим другим птенцам их гнезда, отправиться в северные горы, облететь континент и вернуться в Тау-Ри с юга, но юношеская спесь взыграла — она захотела к воде. Известных её народу архипелага было два — Вольные и Южные острова. Но к южанам соваться себе дороже, это земли колдунов без страха и ограничений, там её просто пустили бы на ингредиенты для зелий, а вот север… именно отсюда драконы пришли когда-то в этот мир, здесь располагался Проход, здесь началась вся история. Да, здесь тоже было опасно — Охотники давно наладили свой кровавый промысел, Орден Детей Пламени бдил, Дикие стаи яростно защищали свои территории и разоряли караваны людей, что не добавляло последним дружелюбия. Но этот хаос мало чем отличался от всего остального мира. В мороке и чарах сокрытия Айва всегда была лучшей в своём поколении, и потому не опасалась людей.

На Вольных островах существовало несколько известных её гнезду стай. Они могли принять у себя путников — древний закон гостеприимства непреложен — но остаться у себя дольше положенного едва ли позволили бы. И их можно понять, Леда, светлый мир, была скупа на нейтральные и тем более темные Источники, и в условиях недостатка магии, приходилось или придавать природной светлой нужный вектор, что тоже процесс энергозатратный, или компенсировать едой. Взрослый дракон спокойно мог жить, питаясь одной магией, но только в условиях её обилия. И много жителей у одного Источника означали бы голод. Голод — и поиск еды. И если ритеш ещё умели охотиться на водных созданий, то танеш за пределами Тау-Ри приходилось туго, периодически приходилось воровать скот у людей, а те это, естественно, очень не любили.

А были ещё и Дикие — они, верно, о магии знали примерно ничего, питаться ею напрямую не умели, как не умели наводить морок и Невнимание, потому охотились громко, нагло и кроваво, часто сталкиваясь с Охотниками, и тут как распорядится Лаун — одни становились добычей других.

Репутацию всему народу Дикие подпортили знатно…

Айве, молившейся всем богам, включая злосчастного А'Вела, повезло. С воды этот остров заметить было невозможно, обычным зрением так точно. Да и магическим тоже — он выглядел как странный провал, аномалия, от которых всякого дракона с малых лет учили держаться подальше. Потоки странно закручивались и исчезали, будто растворяясь в небытие. Всякая буря баламутила Линии, шторм творился и в магии тоже, и посреди этого кошмара заметить спокойное пространство казалось сюрреалистичным.

Поддавшись иррациональному порыву, Айва тогда наскребла в себе последние силы, отчаянно ощущая, как горят перетруженные меридианы, не готовые принять в себя взбешенную энергию мира. Драконица рванулась, пересекая похожий на радужную пленку барьер, за которым ветер стих, являя скрытый ото всех клочок земли. Навалившаяся тишина ударила по слуху, а резко усилившийся магический фон — по ядру. Концентрация энергии в воздухе была ощутимо выше, даруя возможность долететь до земли. Последнее, что увидела Айва, прежде чем потерять сознание от истощения — силуэты, похожие на людские.

Тогда она подумала, проваливаясь в забытие, что отправится на перерождение. Каково же было её удивление, когда она очнулась! И не просто очнулась, а бодрой и полной энергии! Её недавно израненные меридианы лучились здоровьем и силой, а едва не треснувшее от натуги магическое ядро заметно увеличилось и не показывало никаких признаков травмы. Сама она при всëм желании не смогла бы восстановиться от всех полученных в шторме повреждений, это Айва понимала. Поэтому, принявшись искать своих благодетелей, она облетела остров и, на удивление, быстро их нашла. На северном берегу, среди поросших соснами гор, расположился замок. Сложенный из серого камня, без изысков и всякой утонченности, он был больше крепостью, убежищем, чем праздной резиденцией. Старейшины немало рассказывали о людских нравах, устоях их общества и иерархии — лучше знать своего врага и понимать, чего следовало особо избегать.

Замок выглядел ухоженным, однако в нём не ощущалось жизни. Но чем сильнее она к нему приближалась, тем больше становилось давление магии. Казалось, она нырнула на глубину, воздух был густым как смола. Ещё вчера Айва не сумела бы продержаться в этих горах и сотни ударов сердца, теперь же, пусть и с трудом, приближалась к сильнейшему из виденных ею Источников.

И Источник этот тёмный.

Как так вышло, что о нем никто не знал? Почему здесь ещё не появилось Гнездо? Такая мощь могла прокормить всех драконов Леды и для ещё стольких же осталось бы! Даже сейчас она ощущала, как перестраивалась её энергосистема, напитываясь и запасая силу. Фонить она будет потом страшно, зато голод не грозил ещё очень долго!

Замок, возвышавшийся прямо над Источником, имел огромный внутренний двор, куда Айва и приземлилась.

Что-то неуловимо знакомое было в вымощенной каменными плитами ровной площади, что-то, будоражившее память поколений… Старейшины показывали полученные от прошлых наставников воспоминания о замках знатных шесс'ен. Существовавшие в симбиозе с драконами, они обустраивали свои жилища с расчётом на соседство с небольшой стаей, а то и полноценное гнездо.

Этот замок ощущался похоже.

Огромные ворота, взлётные площадки, плоские крыши башен… гулкое ощущение пустоты внизу, в скальном массиве, словно пещеры родного Гнезда.

И хоть не было видно следов разрухи и запустения, но и жизни не наблюдалось. Разумной жизни. В башнях гнездились птицы, в поросшем травой бывшем саду грелись на камнях змеи, потревоженные пролётом Айвы. Она ощутила их страх и недовольство, но это были эмоции простых зверей. Никаких следов людей или не-людей не наблюдалось. А жаль… мысль о возможности встречи с шесс'ен будоражила. А вдруг не всех их истребили? А вдруг они смогли бы спрятаться на этом чудном острове и дожить до сего дня?..

Оглядываясь по сторонам, принюхиваясь и ощупывая всё магией, драконица не сразу заметила появление сгустков энергии, плотных и похожих силуэтами на людей, но без меридианов и ядер, без пульсации, присущей живым.

Духи.

Они появились за её спиной, но дали о себе знать ярко, не пытаясь подкрасться.

Айва обернулась и удивилась, увидев троих лис. Ауры их, тем не менее, были по форме скорее человечьи, только пушистые хвосты выбивались из этой картины.

«Уже очнулась?» — проворковала одна из Лис. — «А ты крепче, чем кажешься, Странница! Слуги Саалоны обычно по несколько дней в себя приходили…»

«Это место принадлежало Саалоне?»

Это бы многое объяснило.

Саалону Риши знал каждый дракон. Ну, или почти каждый. После Исхода, крылатый народ несколько десятилетий обживался в новом мире. Примерно тогда же начались первые столкновения с людьми — лишившиеся господ, драконы быстро наглели. Внезапно получив более чем достойный отпор и пытаясь оправиться от потерь, часть отправилась искать лучшей доли на континенте и осела в Тау-Ри, а часть отправилась дальше на восток. Примерно тогда же, за несколько лет до Катаклизма, последний сын от крови Стража, последний Благословленный, Саалона Риши, отрёкся от Империи и отправился вслед за драконами вместе с верными товарищами, под свет Исы, оставив позади золотое небо А'Ксаана.

Все ушедшие драконы предали Клятву, хотя считается ли это, если Императорский род потерял Благословение?

Немало драконов ушло под руку Саалоны, жаждая искупить своё предательство.

Немало в процессе сгинуло…

Саалона заложил фундамент, позволивший драконам выжить и сохранить свою культуру, направил на истинный путь — борьбу с Тварями, ведь только так они смогут выполнить условия Клятвы и стать свободными. Он последний носил титул драконьего владыки, объединявшего своей властью все гнёзда… Но он был предан и убит, а драконы и шесс'ен почти полностью истреблены. Только чудом несколько его потомков уцелели, но их кровь растворилась в людях и уже несколько веков спала, ожидая прихода нового дитя Стража, что объединит крылатый народ и вернет иго домой.

Сказку о Спасителе, наследнике Саалоны, рассказывали всем птенцам, и Айва в неё мало верила. Она и в самого алери* Риши до сего момента не верила, и А'Ксаан с золотыми небесами считала глупыми легендами, ведь как могло быть больше одного мира?

Но вот они, свидетельницы правления Саалоны.

«Да, Беркен — земля Владыки!» — промурлыкала вторая Лиса. — «Мы так давно ждём, пока кровь его вернется в мир, стережём остров для его наследника!»

«Лаун начертала тебе быть связанной с Наследником! Мы так давно ждем, так давно!»

«Очень, очень давно!»

Как путь Айвы мог пересечься кровью Саалоны, она не знала и знать особо не хотела. Духи, по словам старейшин, часто говорили загадками, им было ведомо больше, чем живым, и потому понять их невозможно.

Тем не менее, Лисы, оказавшиеся хранительницами Беркена, так назывался этот остров, заверили Айву, что путь сюда она никогда не забудет и всегда может рассчитывать на их помощь и поддержку, что она может найти здесь убежище, ведь однажды она приведет с собой Наследника.

Драконица отнеслась к их словам скептически, пусть и приняла с охотой предложение убежища. Кто же знал, что на исходе лета она, пролетая мимо одного из людских островов, заметит полыхавшую ауру попавшего в беду дракона, а поспешив собрату на помощь, обнаружит не-человеческого детёныша, что с легкостью творил драконьи чары, утверждавшего, что Байес Аниш'авир делил с ним душу и отдал за него жизнь. Назвавшегося именем Стража.

Наверняка где-то хохотали Лисы — от судьбы не уйти.

Айва не стала и пытаться.

Она дала клятву сопроводить Наследника в Тау-Ри, но не заглянуть по пути на Беркен было бы преступно.

Конечно, она приземлилась на противоположном конце острова, подальше от замка, чтобы не травмировать меридианы Арана. Лисы указали на чудесную полянку неподалёку от Храма, где птенец смог бы набраться сил, привыкнуть к давлению магии, прежде чем войти в обитель своего предка.

Спал Аран долго, слишком долго.

Лисы велели не трогать его и позволить магии острова принять Наследника и исцелить его, уверив, что не приходить в себя для него сейчас нормально — слишком сильно птенец себя истощил, даже издали, Айва ощущала, как его ядро с жадностью поглощало окружавшую энергию. С ним происходило всë то же, что и когда-то с ней… Хоть Саалона и звался кровью Стража, но Храм здесь посвящён был Дане. Он же и наделил Лис разумом, сделав духами и велев оберегать остров и его Владыку. Однако, напрямую вмешиваться они не могли и без дозволения Саалоны им не было хода в замок. Потому они и не смогли предотвратить гибель Благословлëнного. Впрочем, Дана уверил их, что такова была судьба Саалоны — посеять семя, что даст всходы лишь через века.

На исходе пятого дня Аран пришёл в себя.

Напуганный и дезориентированный, он, не осознавший ещё значительного скачка своих сил, едва не атаковал Айву, но вовремя узнал свою спутницу.

Он на удивление спокойно воспринял новость о том, что находился во владениях Саалоны, на самой границе с миром духов. Верно, Байес немало рассказал своему саи-ри, а знать ребенок Великой Старейшины Ани должен был много, явно больше, чем Айва… А вот Лисы вызвали у Арана оторопь. Точнее их второй облик — юных человеческих дев с лисьими же хвостами, — который они приняли, чтобы подразнить Наследника.

Кажется, Аран упорно пропускал мимо ушей значение этого титула и все возложенные на него ожидания. Он мог притворяться отпустившим былое, но им движила жажда мести, и Айва не находила в себе сил его осудить.

Ещё несколько дней они провели на Беркене. Лисы провели в запечатанные старые склады замка, где, на удивление, нашлось немало добра. Совершенно новая одежда и обувь, добротные зачарованные плащи, оружие, припасы, и даже сёдла! Можно было догадаться, что драконьи всадники Саалоны не просто за гребни держались и надеялись на магию, а организовывали себе удобство во имя эффективности.

Сперва идея седла Айву почти оскорбила, но, недолго поразмыслив, она понята, что это идеальный вариант для её юного спутника — без должного снаряжения ему будет тяжело выдержать предстоящий Путь, и если она сможет облегчить ношу Арана хоть как-то, то можно и поумерить гордость. Больше всего времени занял именно поиск подходящего седла. Тогда Айва поняла, насколько измельчали драконы — практически всë снаряжение было ей непозволительно велико. Но милостью Даны, не иначе, они нашли идеальный комплект и отправились в путь.

В одиночку Айва добралась бы до континента быстрее, но наличие спутника усложняло дело. Пусть Аран категорически заявлял, что мог продолжать путь, что это не он летел и тратил силы, но ему нужно было есть и спать. Поэтому по большей части первую неделю их путешествие представляло короткие перелёты с острова на остров, минуя людские поселения. Хотя Аран приуменьшал свою роль, но его вклад был огромен — именно он держал чары Невнимания, позволив Айве сосредоточиться только на полёте и не тратить лишние силы. Это очень выматывало птенца, но расширяло его меридианы и делало в перспективе сильнее, потому драконица настояла на более долгих стоянках.

К концу второй недели пути, на последних островах перед длинным перелетом, Айва стала ощущать неявную угрозу.

Аран тоже чуял что-то и нервничал.

Сразу двоих интуиция обманывать не могла, так что Айва утроила бдительность.

Однако это не помогло ей избежать проблем…

Это случилось в последнюю ночь перед долгим перелетом — начав с рассветом, они добрались бы до большой земли уже после заката, поэтому Арану особенно важно было выспаться и набраться сил, да и ей тоже. Островок, на котором они остановились, был крохотным, необитаемым, даже хищников здесь не водилось — только птицы гнездились на обдуваемой всеми ветрами траве, и смрад стоял непередаваемый.

Айва наивно рассудила, что никому этот клочок земли не был нужен, и можно не заморачиваться с защитными чарами, чтобы не тратить силы перед сложным днём.

Однако, Аран настоял хотя бы на просторах сигнальных чарах, подвязанных к энергии мира. Наблюдать за вязью магических знаков, творимых её спутником, оказалось завораживающе — она впервые увидела в деле человеческое колдовство. Дивное зрелище, дивное!

Это их и спасло.

Когда защитный контур был пересечён, импульс магии разбудил Айву и Арана.

Драконицавскочила, расправляя крылья и принюхиваясь. Неподалёку раздался угрожающий рокот. Незваные гости не пытались связаться мыслеречью, не скрывали своего присутствия и намерений. Отчётливо драконьи энергетики, агрессивные ауры…

Дикие.

Велев Арану спрятаться в скальной расселине и ни в коем случае не выходить, она взмыла в воздух. Птенец хотел было возразить, но что-то его остановило и он, явно нехотя, повиновался, укрывшись чарами сокрытия. Они энергозатратны, сложнее чар невнимания, но с уровнем сил Арана недоброжелатели ни за что не сумеют его отыскать.

Незваными гостями оказались трое молодых танеш — молодые, голодные и злые.

С ними нельзя договориться, так её учили.

Но многие старые догмы оказались ложью. Так может, и эта?..

Может, попытаться решить все словами? Она — ритеш, она крупнее и сильнее!

«Меня зовут Айва Диош'авир, я — Странница и с рассветом покину эти земли. Нам нечего делить, я не претендую на ваши угодья и добычу!».

Ответом ей был низкий рëв.

Они не понимали её мыслеречи.

«Пожалуйста, не заставляйте меня делать то, что я не хочу».

Дикие, проигнорировав её слова, окружили. Один из них, самый крупный, качнулся вперёд, и Айва почувствовала, как он грубо сканировал её ауру — искал слабые места. Он видел в ней добычу. Они все видели в ней добычу.

Дракон стремительно приблизился ударил её по боку тяжелой лапой, оцарапав. Она не успела увернуться, и второй дракон спикировал, с другой стороны, пытаясь схватить её за крыло. Айва рванула вверх, вывернулась, но третий дракон был быстрее. Он захватил её за хвост и дёрнул вниз.

Она взвыла от боли и ярости.

В этот момент Айва, наконец, разозлилась.

Она не хотела этого.

Она не хотела никому причинять боль, но ей не оставили выбора.

Что-то древнее, что-то злое подсказывало, как действовать. Айва извернулась и разодрала крыло вцепившегося в неё врага, а после, круто развернувшись, рывком сбросила его с хвоста. Танеш, не успев сориентироваться, с громким плеском ушёл под волны. Он захлебнулся, даже не успев издать ни звука и скрылся в глубине.

Второй снова попытался вцепиться ей в шею, и Айва не придумала ничего лучше, чем самой сжать челюсти на его горле.

Почему-то это оказалось легко-легко, почему-то кровь была пламенно-горяча, солёная и сладкая. Плоть во рту, ароматная и свежая, манила, и так легко было бы проглотить кусок… и осквернить себя непростительным грехом.

Очнувшись от наваждения, Айва выплюнула всë, что было во рту.

Темная вода, окрасившаяся в багровое, уже сомкнулась над поверженным противником. Ещё один пошёл на корм рыбам.

Последний, самый крупный дракон попытался вновь сблизиться, опять метя в шею. Конечно, она же у неё красивая, длинная! Айва ринулась навстречу противнику и, схватив лапами за лапы, не смотря на сопротивление, утащила сначала ввысь, а потом рухнула вместе с ним в морскую пучину и держала под водой до тех пор, пока он не перестал биться.

Выбравшись на берег, Айва долго пыталась отдышаться, осознавая всë только что произошедшее.

Не было сил ни выть, ни читать погребальные молитвы по павшим противникам, ни даже стоять. Она рухнула, распластавшись по траве, силясь восстановить циркуляцию энергии в теле, направляя дополнительные потоки в раны. Порез пекло, укус на хвосте ныл, тело, шокированное внезапной нагрузкой, казалось тяжёлым, неподъемным…

Аран, невесть когда успевший выбраться из своего укрытия, неслышно подошёл и крепко обнял её за шею.

(Почему всем так нравилась её шея?)

Он точно знал, что сказать. Кто как не он? Ведь совсем недавно он пережил всë тоже самое…

Но Аран молчал.

И Айва была ему за это благодарна.

Глава 4

Деревня пылала.

Огонь, вырывающийся из пастей драконов, охватывал дом за домом, неумолимо расползаясь по селению, лишая людей крова. Вновь витал удушливый, тяжёлый запах гари и крови. К нему примешивался смрад раскиданных по земле человеческих внутренностей и жжёной плоти.

Люди кричали, пытаясь отбиться, спастись или умереть в сражении, но им удавалось лишь погибать. Кого-то буквально разрывали на части, кто-то становился жертвой острых шипов, кто-то просто сгорал заживо, неистово крича и не находя спасения. Их одежда обугливалась, металл пряжек и украшений намертво сплавлялся с плотью, кожа под действием смертельного жара покрывалась волдырями и лопалась, обнажая мышцы, тут же начинавшие сгорать. Впрочем, к этому моменту люди обычно уже умирали от болевого шока, и огонь пожирал лишь мёртвое тело. Кости трещали и раскалывались от высокой температуры, и вот — на месте совсем недавно живого человека оставались только почерневшие останки.

Большая часть погибших такой страшной смертью — дети. Те самые дети, что в своей истинно животной панике, в зверином желании выжить, спастись любыми способами пытались убежать и не успевали. Карающее пламя настигало их раньше. Маленькие тельца извивались и кричали, пытаясь сбить огонь, катались по холодной, сырой земле, там, где она ещё не была оплавлена. Многие матери, видя это, видя, что спасения нет и никаких шансов уберечь своих чад не предвидится, доставали кинжалы. Они, воя и плача, проклиная врага, тот день, когда они перешли этому чудовищу дорогу, и вождя, моля богов о снисхождении и вечной жизни, быстрым и отточенным движением убивали своих сыновей или дочерей, вырывающихся, в ужасе отползающих от родительниц и всё так же не находящих спасения.

Люди сражались с драконами столько веков, столько поколений были уверены, что способны устоять, не понимая простого факта: раньше их просто грабили, а теперь — истребляли. Целенаправленно, безжалостно и неумолимо.

Она не знала, откуда к ней приходили эти знания. Они просто были. Как и боль. И страдание. И отчаяние. И мрачное удовлетворение того, кто всё это устроил.

На лице молодого беловолосого мужчины застыло насмешливое и злое выражение. Он смеялся, слыша крики людей, но не весело — горько и даже печально. Он кривил губы, смотря на чужие мучения, и не предпринимал ни единой попытки прекратить этот кошмар.

Воительница с татуировками на лице и секирой в руках бросилась на этого мужчину, желая убить его, чтобы если не остановить этот ужас, то хоть не оставить его зачинщика безнаказанным. Тот легко и грациозно увернулся от яростного удара, он что-то кричал белокурой красавице, но слов опять было не разобрать. Всё его существо источало такую яростную ненависть, что становилось поистине страшно — ну не могли люди так полностью погружаться во тьму этого злого чувства, не могли так выгорать дотла, чтобы от души оставался лишь жирный пепел да зола… Но этого человека кто-то сломал, заставил стать таким — живущим одной лишь жаждой мести, сделавшим её своей целью, своей недостижимой мечтой. Своим смыслом.

Ослеплённая гневом, воительница не видела опасности, бесстрашно кидаясь на врага. Она тоже что-то гневно кричала, явно зная противника лично. Слишком хорошо знала. И он её тоже знал.

Она упустила момент, когда меч мужчины, матово-чёрный, как чешуя его дракона, легко прочертил почти прямую линию от правого плеча девушки до середины её живота. Воительница, удивлённая и растерянная, ещё не осознавшая случившегося, выронила секиру. Она крупно содрогнулась и захрипела, смотря на собственную рану. Изо рта у неё потекла струйка крови, она же пропитала всё одеяние стремительно побледневшей и даже как-то посеревшей девушки. Она упала, её удивлённые и испуганные глаза стеклянно смотрели в такое мирное, ясное небо.

Вокруг слышались крики, плач и молитвы. Мужчина скривился, плюнул на труп своей противницы и обернулся. Глаза у него оказались колдовские, зелёные. Он всё так же беззвучно что-то сказал, грустно усмехнулся, и перестал казаться опасным. Он сделал несколько шагов в сторону обрыва, которым оканчивалась скала. Остановившись на самом краю, балансируя между безопасной твердью и бездной, и широко улыбнувшись, глядя ей в глаза, мужчина сделал ещё один шаг.

Ощущение пустоты вокруг и свистящего ветра, неконтролируемого падения охватило её. В миг, когда она должна была разбиться об острые камни берега, она открыла глаза. Её вновь держал за руку брат, смотря так печально и так виновато.

Она лишь на манер того мужчины поджала губы.

***

Последний перелёт до Большой Земли прошёл в молчании.

Аран не знал, что чувствовать по этому поводу. Он всё ещё не мог справиться с мыслью, подтвердившей его недавние размышления — не так уж различны драконы и люди. Дикие драконы оказались хуже, чем он мог себе представить, чем рассказывали Байес и Айва, и они объяснили всю людскую ненависть к крылатому народу. Есть за что, воистину, есть за что.

Когда Айва приказала ему спрятаться, он вдруг отчётливо вспомнил, как некогда то же самое от него потребовала матушка. И после этого её не стало. Только усилием воли он заставил себя подчиниться — ничем Айве он помочь бы не смог, а вот помешать — запросто. Сидеть в укрытии и ждать оказалось мукой, но вот одна за другой со звоном оборвались нити жизней всех незваных гостей, а связь с дорогой подругой передавала только её усталость и шок. Но самым страшным оказалось другое — Аран не испытывал никаких угрызений совести по поводу смертей тех драконов. Поначалу, очарованный дружбой с Баейсом, он позволил себе поверить в чудо, в то, что есть на свете добрый и чистый народ… Но нет, все они грешны.

Итэш рыдал бы и скорбел по всем безвременно оборванным жизням.

Аран лишь равнодушно отметил, что они заставили их выбиться из графика.

Самозащита грехом не являлась.

А вот Айва восприняла произошедшее близко к сердцу. То, что не колебалась, то, что так легко смогла убить, то, что едва справилась с собственной тёмной природой. Аран не знал, как её утешить — и потому лишь молча позволял ей оплакать потерянную наивность.

Путь в десятки островов оставил множество самых разных воспоминаний и впечатлений, но события последних суток сложно переплюнуть… А ведь это — далеко не конец их пути и даже не половина, впереди была самая сложная и вместе с этим самая простая часть путешествия.

С высоты полёта Арану был виден только предрассветный туман, а за ним — неясные, размытые серовато-голубые силуэты-полосы. Привычная уже для юноши картина. Подобный вид ему открывался при подлёте к каждому крупному острову. Вот только дальняя, едва заметная линия, обозначавшая берег, становилась всё более и более изрезанной, поломанной. И вдруг он осознал — то странное нечто, которое он принял по глупости своей за отражение в море, было равниной. Отсюда, из-под самых облаков, открывался просто невероятный вид. Даже не на десятки — на сотни лиг вокруг вслед за привычными прибрежными скалами расстилалась бескрайняя, изрезанная холмами равнина, почти полностью заросшая лесом, золотившимся осенней листвой, разбавленной там и тут багровыми пятнами. Лишь изредка мелькали проплешины полян — тоже золотистых. Трава, выгоревшая под наверняка знойным здесь светом Исы, была, скорее всего, сухой и ломкой. Серебряной лентой вилась широкая, спокойная река. Он, со своим прекрасным зрением, видел парящих над ней птиц, наверняка оглашавших округу своим громким и немного неприятным криком. И вот! Небольшое стадо оленей, пришедшее на водопой! Все внизу кипело жизнью, кричало о том, что все его проблемы несущественны.

Вот она — жизнь!

Всюду!

Вокруг!

Как насмешка…

К вечеру следующего дня Аран и Айва успели пролететь лес, увиденный юношей. Они двигались вдоль той самой реки, что вилась по равнине. Вдалеке виднелись зеркала озёр, в которых отражались облака. У самого горизонта высилась непреступная гряда западного склона Тау-Ри — вдоль неё лежал их путь.

Полёт над континентом отличался от полёта над морем. Возможность приземлиться появлялась намного чаще, но и драконов здесь, из-за обилия людей, намного меньше, а потому и относительная безопасность путешествия улетучилась, как утренний туман под лучами Исы. Иногда попадались деревушки с домами незнакомого вида. Об этом удавалось судить только по едва различимой с такой высоты форме крыш. От деревень отходили вытоптанные дороги, их окружали распаханные поля на месте вырубленного леса, из которого и были построены те дома. Все поселения располагались вдоль реки, которая и для людей, и для драконов здесь была главным ориентиром.

По реке плыли корабли. Аран видел их с высоты — маленькие, как щепки, с цветными пятнами парусов. Иногда Аран узнавал знакомые гербы на парусах. У них, у этих купцов, что приплывали на Беркен, Аран покупал книги, изучал науки и языки, а за отдельную плату перенимал произношение, часами слушая рассказы о далёких странах и пытаясь повторить чуждые гортани звуки. Быть сыном вождя имело свои привилегии — кошель с серебром открывал многие двери, а имя Сигурда заставляло торговцев быть учтивыми. Торговцы, люди образованные, много повидавшие на своём веку, знали, как вести дела с разными народами, и относились к юному колдуну с осторожным уважением, смешанным с любопытством.

Людей здесь было действительно много, относительно разбросанных в океане островов. Приходилось лететь над облаками, чтобы не попадаться местным на глаза.

Но даже отсюда не было видно ни конца, ни края золотистому ковру осеннего леса. Изредка попадавшиеся речушки да поляны разбивали это однообразие, но все равно, куда ни глянь — золото и багрянец.

Воздух становился всё более сухим и пыльным. В нём не было соли и той необъяснимой морской свежести, которая бывала только на островах и побережьях и которой не найти в глуби земель. Всё больше преобладал над солью аромат дикого леса и прелой листвы. Знакомый, до щемящего чувства в груди знакомый! Родной! И такой чужой… Люди не замечали этой красоты. Они спокойно жили там, где родились. Это было действительно удивительно для Арана.

Как можно было жить без моря?

Без вечного солёного ветра, без той свободы, от которой даже не вздохнуть, так она завораживает!

Над облаками царил ледяной холод, словно зимой. Чем выше, тем холоднее, а ветер был таким яростным, что заглушал даже крик. Аран давно обмотал лицо и шею тканью, оставив открытыми лишь глаза, и накинул капюшон. С земли облака казались лёгкими, как пух, но здесь они были тяжёлыми, холодными клубами сырого тумана.

Аран понял, почему Айва назвала такой долгий срок путешествия. Людские поселения, которые приходилось огибать, были лишь частью проблемы. Главное — ветра. Воздушные потоки не позволяли отклоняться от пути. Айва могла бы лететь против них, но это грозило травмами, сломанными крыльями и огромной тратой сил. Байес, будь он жив, мог бы подтвердить.

Проще было довериться ветру. На высоте Айва лишь парила, но даже это отнимало у неё силы. Молодая драконица, едва ставшая взрослой, быстро уставала, неся на спине всадника.

Ночью разразилась буря.

Ветер всё усиливался и продолжать полёт стало опасно. Дождь хлестал Айву по чешуе, она едва держалась в воздухе. Аран вцепился в драконицу мёртвой хваткой, чувствуя, как ледяная вода заливала лицо, как пальцы немели от холода. Без возможности помедитировать и восстановить истраченный резерв магии, он очень скоро остался бы без Покрова, а там не за горами переохлаждение и мучительная смерть.

Нужно было срочно найти укрытие.

У реки раскинулось небольшое поселение — Аран различил его скорее по скоплению людских аур, нежели глазами. Вокруг него тянулись поля. Вероятно, раньше там рос лес, но его вырубили, а землю вспахали и засеяли — на Бетене поступали именно так.

Самой лучшей идеей было не нарываться на неприятности и держаться подальше от людей, но Аран почуял странную тягу к этой невзрачной деревушке. Что-то его манило туда, звало, протяжно и настойчиво.

Айва согласилась остановиться в лесу неподалёку, чтобы он мог выяснить, что же его так влекло, но только с условием, что сначала они отдохнут и дождутся рассвета. Дождь, может, и не закончится, а селяне будут всяко по дружелюбнее к незнакомцу при свете дня. Аран понимал, что драконица уступила не столько из-за его просьбы, сколько из-за непогоды, но ничего не мог поделать с её всеобъемлющей опекой. Айва заботилась как умела, но искренне, и он был готов уступить ей.

***

Таир нёсся быстрее ветра, лук в руках лежал так правильно, что становилось ясно — вот оно, её место: верхом на коне, галопом мчащемся по степи навстречу другому всаднику, и за спиной слышались ржание и топот коней других воинов её племени. Ни бьющий в глаза ветер, ни скорость несущегося Таира не мешали Айше прицелиться и выстрелить.

Стрела полетела именно так, как она и рассчитала, и сшибла меховую шапку с мчащегося навстречу всадника, чей конь встал на дыбы и с громким ржанием остановился.

Девушка тоже остановила Таира, он и подбитый ею всадник одновременно спешились и пошли навстречу друг другу.

— Ты промахнулся.

На лице мужчины было столько насмешки, за которой прятался ужас от промелькнувшей совсем близко смерти, и только волею случая, по его мнению, эта самая смерть, которую несла ему её стрела, прошла мимо, что Айша не сумела сдержать собственной усмешки.

И она прекрасно знала, что издалека похожа на мужчину, а потому многие неправильно определяли, кто она есть. По её мнению, это даже забавно.

— Я и не собиралась убивать тебя, — сказала сдержанно, но со спокойной гордостью Айша.

— Женщина? — поражённо спросил всадник.

Он оглянулся на своих — там, за спиной, на расстоянии полёта стрелы, замерло не меньше двух десятков всадников. Но ни один не спешился. Они ждали знака своего вождя, держа руки на оружии, но не обнажая клинков. Айша быстро пересчитала их, оценила построение, вооружение. Два десятка — против её четверых. Плохие шансы в открытом бою. Но они не для того здесь, чтобы биться.

За их спинами воины обоих племён остановили коней, но не спешили спешиться, готовые в любой момент ринуться в бой. Судя по реакции мужчины, в его племени женщинам не дозволялось брать в руки оружие. Айша лишь насмешливо прищурилась. Её народ не цеплялся за устаревшие традиции, придуманные давно забытыми безумцами. Они выживали. А Степь не щадила ни глупцов, ни слабаков.

Их задача была сложнее простого кочевания. Они охраняли границы своей святыни, готовые умереть, но не подпустить к ней ни чужаков, ни безрассудных соседей. В их племени не считали пол: если ребёнок мог держать оружие и усидеть в седле, он становился воином — мальчик или девочка, не важно.

— Я Айша, дочь Амира, — твёрдо произнесла она, — из Стражи Чёрных Гор.

Узкие глаза мужчины, до того полные удивления, вспыхнули пониманием. На лице мелькнуло выражение, которое она уже видела прежде — смесь уважения и суеверного страха. Стражи. Люди, которых в степи упоминали шёпотом. Люди, которых не трогали даже самые безрассудные племена, потому что каждый знал: тронешь Стража — накликаешь беду, от которой не отмолишься.

— Айрин'е те Не'тааш Тан'е? — спросил он на Старой Речи.

Айша медленно кивнула, глядя ему в глаза.

— Я Карим, сын Бакая, — представился мужчина. — Вождь племени Ритта.

Он произнёс это так, будто имя должно было заставить её отступить. Но Айша слышала об этом племени от отца. Ритта славились суевериями и порой неоправданной жестокостью. Это вызывало у неё отвращение — в её глазах не было ничего хуже напрасно пролитой крови, особенно невинной. Поэтому Айша могла без колебаний отнять жизнь, если того требовал долг, но никогда — без веской причины. И другим бы не позволила.

— Как вождь, ты должен понимать, что вам не стоило ступать на нашу землю, — холодно произнесла она.

***

Когда по их маленькому селению разнеслась весть об ещё одном путнике, Мира даже почти не удивилась. Не могла она удивляться больше — не после того, как ей довелось умереть в собственном сне и увидеть на следующий день своего убийцу, которого пустили переночевать к себе их соседи, простодушные люди, не ведающие, какую змею пригрели на груди.

Мужчина этот был холоден и чуть высокомерен, совершенно не обращал внимания на местные сплетни и шепотки в её сторону. Вёл себя с ней, как с равной, со взрослой, всё понимающей. Спрашивал, как она себя чувствует, все ли с ней хорошо. В его голосе не было издевательства — только спокойное, деловое любопытство, словно он проверял.

Чужак был невероятно вежлив, но от него всё так же веяло опасностью.

Следующей ночью в своём сне она увидела, как человек в черных одеждах сражался с её Врагом, и схватка эта была тяжёлой. Они, отражения друг друга, оба седоволосые и светлоглазые, гибкие и быстрые, бившие одинаковыми заклинаниями, точно поссорившиеся ученики одного мастера. Две грани чего-то таинственного, две половинки расколотого целого, сошедшиеся, чтобы уничтожить друг друга.

Но Светлый явно недооценивал своего противника — насмешливо что-то говорил, как и убивая её саму, высокомерно задавал какие-то вопросы, но слов было не разобрать. Мира видела его губы, изгибающиеся в надменной улыбке, видела его руки, свободно лежащие на рукояти меча, — он был уверен в своей победе, уверен настолько, что позволял себе играть с жертвой, точно кошка с мышью. Воин в чёрном не отвечал на едкие замечания, молча и неотвратимо напирая на противника. В его движениях не было ни капли бравады, ни тени сомнения — только спокойная, размеренная сила, шаг за шагом теснившая Светлого к краю пропасти. А тот не умолкал, и смысл его слов стал ей почему-то ясен — мужчина говорил, что именно он уничтожит всех драконов материка, что он истребит их всех, что нет в этом мире силы, способной ему противостоять. Он называл Чёрного воина мальчишкой и глупцом, предавшим род человеческий, и продолжал пытаться вывести своего противника из душевного равновесия, бить по самым болезненным точкам, сыпать соль на ещё не зажившие раны.

И в конечном итоге совершил ошибку, чуть отвлёкся — может быть, на птицу, пронёсшуюся над полем боя, может быть, на тень, мелькнувшую на краю зрения, — за что и поплатился.

Рана на груди мужчины была такой же, как и её собственная — пробитое лёгкое, перебитый позвоночник, струйка крови, стёкшая изо рта. Мира смотрела, как он падает, как глаза его, мгновение назад полные жизни и презрения, стекленеют.

Ей не было жалко Врага — слишком много боли он принёс, слишком много страха поселил в её сердце, — но и злорадства она не почувствовала. Зачем вообще радоваться чьей-то гибели? Это неправильно. Смерть — это всегда пустота, всегда горе, всегда конец чего-то, что могло бы продолжаться. Даже если убитый заслужил свою участь, радоваться ей — значит становиться таким же, как он.

И потому следующие несколько дней Мира старательно избегала иноземца, так и не узнав его имени. Она пересекала улицу, когда видела его издалека, сворачивала в переулки, пряталась за спины взрослых, делала всё, чтобы не встречаться с ним взглядом, не дать ему возможности заговорить, не услышать тот самый голос, что звучал в её сне.

Раден, её умный и внимательный братик, конечно, заметил её отношение к этому странному и, надо всё-таки признать, страшному человеку, а потому, словно прислушавшись к невысказанному совету сестры, старался избегать его, проводя с ней как можно больше времени. Он водил её в лес за грибами, когда погода была сухой, сидел с ней у очага, когда шли дожди, рассказывал истории, которые слышал от стариков, или просто молчал рядом, давая ей чувствовать, что она не одна.

Юноше нравилось, что в глазах Миры помимо вечной печали появилось другое выражение, но само это выражение, непонятное и затаённое, — нет. Девочка стала похожа на сжатую пружину, на натянутую тетиву лука, которая вот-вот рванёт, и случится страшное. В её взгляде поселилось что-то острое, колючее. Она ждала чего-то. И Раден не знал, чего именно, но боялся, что, когда это «что-то» случится, он не сможет её защитить.

Страшное, в общем-то, уже произошло — в ту самую ночь, когда девочка, сначала ворочавшаяся и шептавшая какие-то слова на непонятном, незнакомом языке, вдруг замерла и перестала дышать.

Он бросился тогда к ней, забыв о сне, схватил её за холодную ладошку, желая согреть своим теплом, передать ей часть своей жизни, и уставился в немигающие открытые, почему-то остекленевшие, как у покойника, глаза. В них не было света, не было мысли, не было ничего — только пустота, бездонная и страшная, и Раден понял, что смотрит в глаза мёртвой девочки.

И пребывал в холодном ужасе с десяток ударов сердца, боясь пошевелиться и поверить в что-то ужасное, произошедшее этой ночью, как Мира выгнулась дугой и судорожно вздохнула, но изо рта её не вырвалось ни стона, ни всхлипа. Только воздух, со свистом ворвавшийся в лёгкие, и взгляд — снова живой, снова узнающий.

С того дня он почти не отходил от сестры, боясь, что подобный приступ может повториться в любое мгновение — днём или ночью. В селе не было знахаря, способного лечить такие хвори, а до города — три дня пути, и неизвестно, что могло случиться в дороге. Он спал у её постели, просыпаясь от каждого шороха, и молился всем богам, чьи имена знал, чтобы они вернули ему сестру, какой она была прежде, — тихой, печальной, но живой.

И даже когда она вдруг сама подошла к Иноземцу, которого до этого всеми силами избегала, он был рядом — на шаг позади, готовый в любое мгновение заслонить её собой, выдернуть из опасности, если потребуется.

— Ваша самоуверенность станет причиной вашей гибели, — чётко сказала Мира, неотрывно смотря в глаза Врагу.

Они, Враг и Воин, стоили друг друга.

И неизвестно, кто хуже.

***

Вилмар определённо не ожидал встретить провидицу, возвращаясь из Светлых Земель. Тех, кому приоткрыта завеса грядущего, обычно берегли и прятали, как ценнейшее сокровище. Но неграмотные селяне, погружённые в свои заботы о хлебе насущном, не понимали, какую драгоценность лицезрели каждый день. Всякий правитель рядил бы её в золото и шёлка, исполнял любую прихоть, лишь бы не потерять возможность избежать ошибок, заглянуть в завтрашний день. В давние времена великим провидцам давали золотые горы за единственное предсказание…!

Хотя нет, нынче не ценили чудо магии, лишь эксплуатировали.

Не драгоценностями, а клятвами обвесили бы девочку.

Может, и хорошо, что никто не понял её силы. Кроме, разве что, её брата. Юноша смышлёный, это сразу видно, за сестру горой, готов в огонь и в воду ради неё — приятно видеть такую преданность, какой не вся нынешняя молодёжь может похвастаться. В мире, где каждый сам за себя, где брат продаёт брата за горсть серебра, эта мальчишеская готовность защищать сестру до последней капли крови вызывала у Вилмара уважение.

При других обстоятельствах Вилмар забрал бы этих детей с собой. Девочку нужно учить, иначе утонет в видениях, затеряется среди иллюзорных миров, где время течёт иначе, и не сумеет вернуться, оставшись навсегда блуждать по коридорам чужих судеб. Терять такой талант не хотелось. Но… взгляд девочки, затравленный, узнающий, отговорил от этой затеи. Девочка знала его. Как бы ему ни хотелось спрятать от мира эту драгоценность, огранить её, сейчас он не мог ни сопроводить её к наставнице, ни обучить сам.

Она не пойдёт с ним.

Даже силой не заберёшь — улучит момент и сбежит, а в незнакомом краю мало ли что с ней станется, на больших дорогах всякий народ промышляет, и девочка, особенно такая, станет лёгкой добычей.

Нет уж, лучше пусть на родной земле, под защитой брата растёт. И если на то воля Лаун, то обуздает свой дар. Если же нет… Что ж, все души рано или поздно возвращаются туда, откуда пришли, и нечего цепляться за то, что само стремится к освобождению.

Ах, как всё же жалко…

Впрочем, даже недолгое нахождение рядом с провидицей оказалось полезным. Получить предупреждение Вилмар совсем не рассчитывал, но отмахиваться от него глупо. Он силён, это очевидный факт, и грех гордыни действительно за собой замечал. Что ж, нужно будет её обуздать, и не недооценивать противников. И надо девчонке подарить оберег — от видений не избавит, это невозможно, но хоть вредных духов отгонит, которые вороньём на падаль, слетаются на сильные, незащищённые таланты.

Глядя в сощуренные с подозрением глаза девочки, Вилмар усмехнулся — правильно, не нужно бездумно брать вещи от незнакомцев, кто знает, что в них заложено. Но и давать предсказания бесплатно — тоже не стоит. Привыкнут, сочтут обязанностью и на шею сядут, будут требовать, как должное, а когда откажешь — проклянут. Выслушав совет, девочка, такая забавная в своей серьёзности, с важным видом нахмурила брови, подумала, и кивнула.

Хорошо.

Может быть, не пропадёт.

Может быть, выживет.

Может быть, ещё покажет себя.

Вот чего он точно не ожидал, так это того, что девочка со знакомым страхом уставится на ещё одно новое лицо в селении. Оно казалось совершенно безобидным, хоть иноземное происхождение оставалось очевидным. Высокая, тонкая фигурка в простенькой, потрёпанной, но чистой и аккуратной походной одежде, с тонкими чертами юного лица и бледной, до серости, кожей. Если б не седина, можно было принять за полукровку.

Признаться, сперва Вилмар принял незнакомца за девушку, побеспокоился даже за бедняжку, путешествующую совсем в одиночку по землям, где каждый встречный может оказаться опаснее дикого зверя. От жениха сбежала или от отца строгого, который держал её взаперти, не позволяя и шагу ступить без позволения? От людей остроухие нос показательно воротили, но полукровок плодили, и те, неприкаянные, скитались по свету, нигде не находя приюта, если у родителя совесть не взыграет и не пристроит чадо в тёпленькое местечко, подальше от чужих глаз. Хотя едва ли кому-то из любителей сеять дикий овёс было дело до дальнейшей судьбы своих отпрысков.

Только глянув магическим зрением на бедолажку, Вилмар понял свою оплошность. Ядро силы, сиявшее жгучим пламенем, располагалось в груди, а не внизу живота, как у женщин. И что за дивное ядро! Гармоничное, развитое, плотное и яркое, оно принадлежало очень сильному магу. Да, меридианы были неровными, тонковатыми, словно мальчишка долгое время практиковался без учителя, но несколько лет под правильным руководством — и он будет способен колоть горы щелчком пальцев. Если, конечно, не перегорит.

Что за урожай на таланты! Судьба, видно, решила вознаградить его за долгие скитания, подбросив сразу два драгоценных камня.

Вилмар встретился взглядом с юношей и с удивлением понял: не было в его глазах ни страха, который часто мелькал у других людей при виде мага, ни интереса, ни любопытства, ни даже усталости — только холодное, серое равнодушие. Что же он пережил, бедняжка, что в его годы смотрит на мир так, словно уже всё видел и всё потерял? Корни коротко остриженных волос — совсем седые. И это в таком-то возрасте?!

Когда юноша поравнялся с провидицей, она метнулась к нему и схватила за руку, вцепившись тонкими пальцами в его запястье. Вилмар видел, как взметнулась его магия, как синее пламя вспыхнуло под кожей, формируясь в простую, но мощную печать — попади такой удар по девчонке, от неё бы и мокрого места не осталось. Но прежде, чем Вилмар успел выставить перед глупышкой щит, юноша сам заставил энергию рассеяться, обдавая их лица горячим воздухом вместо жгучего пламени. Поразительный для самоучки контроль над своей силой.

Истинный самородок!

Преступно его упускать.

Лицо юноши скривилось, он набрал воздуха в грудь, словно выругаться хотел, но девчонка его перебила, не дав вымолвить ни слова.

— Отпусти его! — сказала она тихо-тихо. — Отпусти своего брата и все мысли о мести. Она ни к чему, кроме горя для всех, не приведёт. Людям не под силу удержать в руках огонь! Нечего и пытаться! Потеряешь себя и всех, кого любишь. Огонь жжёт тех, кто не умеет с ним обращаться. Ты сгоришь вместе с теми, кто тебя обидел.

О, месть.

Вот оно как.

Как причудливо изворачивается судьба!

В чём ещё этот юноша окажется похож на Вилмара и всех его учеников?

Нет, не подойти сейчас — непростительная глупость!

— Твой контроль поражает, но ты действуешь грубо, — сказал Вилмар, делая шаг вперёд. — Я могу научить тебя справляться тоньше, если хочешь. И огонь держать вполне можно — главное верить в это.

Взгляд юноши стал нечитаемым, лицо закаменело.

— Мне приятна ваша забота, добрый господин, но мой путь лежит в далёкие земли, и прежде, чем я достигну цели, не смогу с него свернуть, — сказал он с северным акцентом, медленно подбирая слова.

— Тогда позволь дать совет.

Юноша сощурился, вся его фигура кричала недоверием и насторожённостью.

Правильно, не нужно доверять незнакомцам.

— Хороший совет дороже золота, добрый господин.

Вилмар усмехнулся.

Осторожный, умный, наученный горьким опытом — этот не попадётся на дешёвую приманку, не клюнет на посулы, которые ничего не стоят.

С такими нужно говорить прямо.

— Чтобы отомстить обидчику, нужно обладать силой, — сказал он, глядя юноше прямо в глаза. — У тебя большой потенциал, грех его растрачивать на глупые фокусы. Когда достигнешь своей цели — отправляйся в Тау-Ри-Эвен. Там тебя научат, как справляться с твоей силой.

— Мне нечем заплатить за учёбу, добрый господин, — ответил юноша, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме равнодушия — горькая, колючая насмешка над самим собой. — Не думаю, что хорошая школа возьмёт безродного бродягу без гроша за душой. Даже маги учат не из любви к искусству.

— А ты скажи, что тебя порекомендовал Вилмар Грейм, — Вилмар протянул юноше жетон-пропуск — небольшую пластину из белого нефрита, с выгравированными на ней хищно пикирующим золотым соколом и вязью рун. Эту вещь когда-то подарила ему наставница с наказом заглядывать в гости, когда путь приведёт его в эти края. Может, его путь и не лежал в ордене, но тот всё ещё оставался его семьёй.

Юноша покрутил в руках белый нефрит — дорогая вещь, зачарованная. За пропуск в Тау-Ри-Эвен многие убить готовы. Но что-то подсказывало Вилмару, что юноша последует его совету. Быть может, наставница перестанет нарочито причитать о собственной старости, о том, что силы уже не те, что годы берут своё, и возьмётся за воспитание нового ученика. Было бы приятно однажды назвать этого ребёнка братом. И, возможно, в будущем, плечом к плечу, они сумеют освободить народ и разрушить проклятую систему, превращая королевских магов в тех, кем они и должны быть изначально. Магия — священнодействие, чудо, великое и непостижимое, и она должна быть свободной.

И что-то в нервной улыбке провидицы подсказывало ему — каким бы ни было будущее, он только что изменил его безвозвратно.

Глава 5

Обычная ночь.

Совершенно такая же, как и сотни, тысячи до неё.

Равнодушная Иса давно уже скрылась за багровым горизонтом, утонула в холодном тёмном море, оставив после себя лишь алый отсвет, медленно таявший на западной стороне неба. Только мерцавшие неровным светом точки звёзд — слишком далёких, слишком крохотных, чтобы их лучи могли согреть или защитить, — наблюдали за Ледой с беспокойством и беспомощностью. Они уже давно никак не могли защитить свою заблудшую дочь.

Тихо.

Слишком тихо.

Неестественно тихо.

Она настороженно замерла в постели, неспособная заснуть из-за тревоги, сжавшей сердце когтистыми холодными пальцами. Одеяло, сбившееся в ногах, казалось тяжёлым, а подушка — жёсткой, словно набитой не пухом, а песком. Предчувствия кричали о грядущей беде, сковывали тело, заставляли каждый мускул напрячься в ожидании удара. Они, Её предчувствия, увы, ни разу ещё не ошиблись.

Ей безумно страшно, хотя матушка, утомившаяся за полный рутины длинный день, мирно спала рядом, её дыхание было ровным и спокойным, лицо — безмятежным, словно она видела хороший сон.

Стелившаяся по полу вместе с темнотой, клубившаяся в углах, насмешливо притаившаяся за дверью, тишина была абсолютно противоестественной.

Леда не умела молчать.

Ночные создания всегда подавали голос, стоило заново родиться Даа. В затяжном ли вое вышедших на охоту волчьих стай, в стрёкоте ли цикад, в глухом уханье сов, в хлопании ли крыльев всех иных птиц, внезапно взлетавших с веток, и в истошном предсмертном писке пойманных хищниками зверей, чья жизнь обрывалась в зубастой пасти…

Но их нет.

Ничего нет.

Ни-че-го.

Тишина, плотная, почти осязаемая, давила на уши.

И Она потянулась к матушке, желая разбудить, попросить обнять, спрятать от всего мира в кольце нежных рук. Может быть, слыша размеренный стук сердца, чувствуя, как её грудь поднимается и опускается в такт дыханию, Она сумеет успокоиться и отогнать дурные мысли, что роились в голове.

В последний момент, прежде чем коснуться матушкиной руки, Она вспомнила, как бледна та была вечером, как заметны стали тени, залёгшие под вечно печальными глазами. В свои всего лишь семь лет Она уже понимала, как тяжела роль жены вождя и матери единственного наследника. Матушка с гордо поднятой головой выносила все испытания, которым её подвергала жизнь — косые взгляды жриц, шепотки за спиной, недоверие воинов, скрытую вражду тех, кто считал её чужой. Народ смотрел на матушку странно — то ли боялись они её, то ли жалели, то ли что-то ещё, Она не понимала, лишь знала — матушка самое замечательное, самое доброе и чудесное создание во всех мирах, каких только можно вообразить. Будить её, страдавшую от вещих снов и неведомых кошмаров, которые терзали её каждую ночь, лишая сил, только теперь провалившуюся в мирное забытьё, казалось преступным.

Да, её отдых — дороже.

А Она просто прижмётся к матушке потеснее, уткнётся носом в её тёплое плечо и постарается последовать её примеру, надеясь, что Дана будет милосерден к ней, а Хозяйка Хрустального Леса не заберёт её в свои чертоги раньше времени.

Как всё-таки хорошо, что отец в походе.

Будь он дома сейчас, нельзя было бы прильнуть к матушкиному тёплому боку, считать её дыхание, слушать, как бьётся её сердце, чувствовать себя в полной безопасности, зная, что она рядом, что она защитит от всего на свете.

Своего сурового отца Она побаивалась. Он был большим, громким, от него всегда пахло железом и потом, а его сильные и грубые руки казались ей неловкими и пугающими, когда он пытался её обнять. Все про него говорили, что он замечательный человек и сильный лидер, который вёл свой народ в светлое будущее. Она ещё не понимала до конца, что именно значили эти слова, но матушка говорила так же, а ей Она верила.

Всегда верила.

Всегда…

Внезапно матушка встрепенулась, сбрасывая с себя сон. Её глаза, ещё мгновение назад закрытые, распахнулись, и в них не было ни капли сонной поволоки. Рука, лежавшая на одеяле, сжалась в кулак, и по бледной коже побежали синие искры.

— Матушка?

— Что-то случилось. — Матушка вскочила на ноги, и её длинные тёмные волосы, обычно заплетённые в тугую косу, рассыпались по плечам тяжёлыми прядями. Она на ходу чертила в воздухе знаки и те рассыпались на мириады тончайших нитей, разлетевшихся во все стороны, просачиваясь сквозь стены. — Кто-то чужой проник в деревню.

— Но чужаки не могут зайти без позволения! — Ужас сковал горло, не давая дышать. — Ты же сама зачаровывала Барьер!

Лицо матушки после этих слов закаменело, а следом оскал исказил его, хищно заострившееся.

— Ты прав, сынок, — сказала она, и голос её звенел металлом. — Кто-то их впустил.

(Сынок?)

Неужто кто-то решил воспользоваться отсутствием вождя и дружины, напасть на беззащитное селение, где остались только женщины, дети и старики? Но кто? Все соседние племена присоединились к отцу и ушли за море, к далёким берегам Большой Земли, чтобы вместе грабить богатые города южан. Кто же посмел ударить в такой час, кто не побоялся бесчестия и мести? И кто впустил врага в крепость, которую сама матушка защитила магией?

— Что бы ни случилось, не выходи из дому и никого не впускай, понял? — Матушка обняла Её (Его?), прижалась лбом ко лбу, и этот жест был таким родным, таким привычным, что на миг захотелось закрыть глаза и сделать вид, что всё хорошо. — Пообещай мне. Поклянись, что не откроешь эту дверь, что бы ни случилось.

Всхлипывая от ужаса, Она… Он… Итэш пообещал. Синим пламенем засияла защитная печать, наложенная на дверь — ни один чужак не сумел бы войти в дом без позволения хозяйки. Пламя вспыхнуло ярко, на миг осветив комнату, и погасло, оставив после себя едва заметное мерцание, бегущее по косякам. Оглянувшись, матушка поймала его взгляд, улыбнулась и исчезла в ночной тиши.

Это слишком похоже на прощание.

Разбуженные начавшейся суетой, слуги сгрудились у двери, тихо переговариваясь и вытягивая шеи, чтобы получше рассмотреть происходящее. Там, за стеной, что-то грохотало, взрывалось, и синие вспышки освещали испуганные лица, выхватывая из тьмы то чью-то задранную в крике голову, то сжатые в молитве ладони, то блестящие от слёз глаза. Но никто не спешил на помощь своей госпоже. Они стояли и смотрели, как она сражается там, одна против неведомых врагов, и не делали ничего.

Она… Он… Итэш знал — матушке под силу сдержать любого врага, испепелить его без всяких усилий.

Она была сильнее любого воина.

Глупцы, возжелавшие избавиться от «бетенской ведьмы» в отсутствие её главного защитника, не учли, что та вполне способна за себя постоять. Синие вспышки становились всё ярче, крики — всё тише, и вскоре снаружи снова воцарилась тишина.

Любопытство перевесило осторожность, и Итэш тоже глянул в щель между ставнями, желая понять, что же творилось на улице. Разбросанные по площади тела, обугленные и разорванные, смердели горелой плотью. Глубокие борозды прорезали каменные плиты площади. Стены некоторых домов пошли трещинами, грозя обвалиться при первом же порыве ветра. И посреди всего этого безумия — матушка, с развевавшимися волосами, словно нарисованными росчерком чернил на фоне беззвездного неба. Синее пламя горело у неё в руках, отбрасывая зловещие отблески на дома, на лица мёртвых, на камни мостовой. Казалось, тени шевелились, словно живые, словно заговорённые, тянулись к ней, облизывали её ноги, как верные псы, готовые исполнить любой приказ.

Вдруг одна из лежавших на земле фигур пошевелилась, и тени схватили её, сковали по рукам и ногам, когда матушка подошла и наклонилась над уцелевшим. Она задавала вопросы на незнакомом языке — и ей хрипло отвечали на нём же. Видимо, ответ не понравился матушке. Распрямившись, она поджала губы, и на её лице появилось выражение, которое Итэш никогда раньше не видел — холодная, безжалостная решимость, перед которой меркло всё остальное. И, повинуясь резкому взмаху ладони, тени отделили выжившему голову от тела.

Когда матушка обернулась к дому, слуги в ужасе попятились. Не человек — демон стоял перед ними, шептались они и беззвучно взывали к Исе, моля о спасении.

Итэш же напротив, бросился к матушке, обнял её.

— А я говорила об этой бреши твоему отцу, — сказала она со вздохом. — Предупреждала, что так будет. Да разве его переубедишь?..

Показавшийся оглушительным в тревожной тишине свист оборвал её. Матушка удивлённо воззрилась на пронзившую ей грудь стрелу — тонкое древко с чёрным оперением, торчавшее из-под ключицы, — и осела на землю, издав судорожный вздох, похожий на всхлип. По светлой ткани платья начало расползаться тёмное пятно. Он отказывался верить глазам, но запах, тяжёлый, металлический, подтверждал, что всё реально — матушка ранена, матушке срочно нужна помощь.

Итэш попытался зажать рану, чтобы матушка смогла продержаться до прибытия целителей, но тёплая, густая, драгоценная, почти чёрная кровь продолжала толчками покидать тело, давая чётко понять — надежды нет. Тот, кто пустил эту стрелу, знал, куда целиться.

Нет.

Нет!

Итэш заплакал, ему можно, он — маленький мальчик, едва встретивший своё шестое лето, и он умолял матушку продержаться, дождаться помощи, просто не умирать! Не умирать!!! Не умирать…

Бесполезно.

Бесполезно…

И тогда он увидел чужака, вышедшего из мрака. Тот держал в руках лук, колчан полнился знакомого вида стрелами. Его лицо скрывала белая маска, и весь он в своих чёрных одеждах сливался с тенями, растворялся в них.

Убийца…

Убийца!

Убийца!!!

Убийца матушки…

Итэш с криком бросился на стрелка, принялся бить его кулаками, прекрасно понимая бессмысленность своих действий, но яростно желая выплеснуть собственное отчаянье, собственное горе, собственное нежелание жить в этом мире без матушки. Без своей замечательной, доброй, светлой, милой матушки. Стрелок даже не сопротивлялся, только смотрел на него как-то задумчиво, насмешливо. А потом схватил за подбородок, поднял на себя его лицо и посмотрел в глаза, словно ища в них что-то. Вероятно, нашёл. Но что…?

— Мин мэ'вод'у, Айринеш'авир, ки джау наа, ни мин мэ'р'ияшу! — произнёс задумчиво стрелок что-то на неизвестном Итэшу наречии (том же самом, на котором совсем недавно матушка допрашивала нападавшего!), и криво усмехнулся, самому себе ли, своим словам ли или собственным мыслям — он не знал. — Йё у ан, наа бо'усу.

Итэш, сбитый с толку, даже плакать перестал, в недоумении смотря на чужака.

Он ничего не понял, но — запомнил.

Стрелок исчез в предрассветных тенях. Словно бы свет Исы ему чужд, словно бы боялся его. Тела нападавших тоже исчезли, никто даже не понял как. Онемевшего от шока Итэша пытались оттащить от тела матери, увести обратно в дом, но он сопротивлялся, чувствуя, как бурлила под кожей магия, отталкивал этих предателей, швырял их словно тряпичные куклы. Жрица пыталась увещевать его, обращалась мягко и ласково, но что-то гнилое было в этой женщине. В глубине её голубых глаз таилось торжество и отвращение.

С кончиков его пальцев сорвалось синее пламя, охватившее жрицу. Она, пытаясь сорвать с себя горящую одежду, верещала, проклиная его, «ведьмино отродье», пока не упала без чувств. Только когда от тела остался лишь пепел, огонь, так и не перекинувшийся ни на что вокруг, потух.

***

Великая Степь раскинулась перед ними — мокрая и бесконечная. Некогда колосившееся на ветру, разнотравье лежало прибитое дождём, бурое и гниющее. Оно хлюпало под ногами, скользило и цеплялось за сапоги. Ветер гулял по равнине, свистя в ушах и завывая. Небо нависало тяжелой серостью. Горизонт исчез, ориентиры стерлись, остались только вода и холод. Лило уже который день, не переставая. Назойливая мелкая морось, во время которой ещё хоть как-то получалось делать перелёты, сменялась обрушивавшейся стеной воды, хлеставшей по лицу, по рукам, затекающей за воротник. Неровно обрезанные пряди липли к лицу, плащ, если бы не вышитые на нём руны, наверняка бы отсырел, а вот одежда неприятно липла к телу, совсем не согревая. Очень быстро Аран интуитивно научился пропускать через себя потоки магии, не давая себе замёрзнуть.

Айва летела ровно. Вода стекала с её чешуи ручьями, крылья били по воздуху тяжело и размеренно, но Аран чувствовал — она устала.

Они приземлялись, когда купол чар Невнимания вот-вот должен был осыпаться.

Степь — мокрая трава, голые холмы, ни дерева, ни куста. Найти сухое место было невозможно, и Аран садился прямо на землю, сжимая в руках мокрый котелок. Дров не было — даже если бы нашёлся хворост, он промок насквозь. Поначалу он пытался жечь сырые ветки магией, но пламя или гасло, или обращало хворост в пепел. Потом он сообразил греть огнём прямо дно котелка. В первые две попытки он едва не лишился посуды, но потом научился держать жар, направляя его тонкой струёй, дозируя магию, а не выпуская её бесконтрольным потоком.

Теперь он варил кашу из дикого овса и ячменя, которые собирал на привалах, и это занятие стало почти привычным. Каша выходила пресной, землистой, но горячей, и это главное. Ни соли, ни мёда, но хоть не урчащий желудок… Иногда у него получалось найти спящих сусликов. Отъевшиеся к зиме, они значительно скрашивали похлёбку, особенно если удавалось найти дикий лук.

Благо, хоть Айва в еде не нуждалась.

Они двигались на юг — вдоль редколесья, которое постепенно сменялось степью. Горы Тау-Ри оставались справа, их снежные вершины иногда проглядывали сквозь разрывы облаков. Они, подпиравшие небо, были неприступны даже для драконов — единственным путём были низкие южные перевалы. Айва говорила, что в степи мировые Линии сбоили, что весь этот край — сплошная аномалия, подобная Беркену, и всё, что оставалось — ориентироваться на реку Юха, как её называли местные. Она брала начало в ущельях Тау-Ри, и была единённым надёжным путём.

Дождь не прекращался полторы недели. Они делали короткие перелёты, пока хватало защиты, а всё остальное время сидели на мокрой земле, пытаясь согреться и поесть. Аран перестал считать дни. Он просто двигался, чувствуя, как его магия становится послушнее, как тело крепнет.

А потом дождь кончился.

Утром он проснулся под крылом Айвы и услышал тишину.

Небо над горизонтом было чистым, голубым, и вдалеке, несла свои бурные потоки вышедшая из берегов Юха.

Они добрались до неё.

Все те дни, что занял путь до этих краёв, Аран обдумывал итоги своей вылазки в деревушку. Слова той девочки засели в голове. Она права — огонь жёг его изнутри. Жажда мести, ненависть к тем, кто убил Байеса, кто предал его, кто заставил его стать тем, кем он стал, — всё это пылало в нём, и иногда ему казалось, что он сам вот-вот обратится в пепел. Но спрятанный за пазуху, белый нефрит остужал его пыл, очищал сознание. Всегда прохладный, он полнился силой, чуждой Арану, но манящей.

Айва, когда он всё ей рассказал, ничего толкового о провидцах поведать не смогла — не доводилось ей доселе встречаться с Видящими. Зато о маге по имени Вилмар Грейм она слышала — слава об этом человеке опережала ветер. Боевой маг, ученик леди Адэн, он странствовал по миру и истреблял тварей. Однако, некоторые полагали, что он был причастен к нападениям на королевских рыцарей, выискивавших магов среди людей. Доказательств этому не было, но неприязнь дае Грейма к владыкам Светлых Земель были известна всем, хотя простому народу он к помощи не отказывал никогда…

Весь берег реки зарос колючим кустарником, пришлось долго высматривать более-менее пригодную для стоянки полянку. Подходящее место нашлось возле небольшого холма, из которого торчали несколько камней. Что-то странное было в этих валунах, но вряд ли это сделали люди — слишком уж большими те были. Самый примечательный из них имел необычно вытянутую форму. Он, нацеленный в зенит, напоминал коготь какого-то сверхгромадного зверя, который, впрочем, давно погиб, ибо сей коготь был явно отделён от тела… Фантазировать на тему происхождения этого причудливого камня можно было ещё долго, но они не располагали такими запасами времени, ведь, уставшие от длительного перелёта, они нуждались в отдыхе, а потому созерцание прекрасного пришлось прервать.

Велев Арану пока поискать ещё злаков и мяса, а если получится, то и нарезать подсохших в лучах соизволившей явить миру лик Исы веток кустарника, чтобы развести наконец костёр и не тратить лишние силы, Айва отправилась ловить рыбу.

Тишина, воцарившаяся в степи, не была абсолютной. Завывал ветер, щебетали птицы, шуршали трава и листья. Да, Леда не умела молчать… Закрыв глаза, Аран погрузился в воспоминания. На миг ему показалось, что он стоял в лесу родного острова, наслаждаясь вечерней прохладой.

Напрасный самообман.

Слишком корявый, очевидный.

Ветер здесь был не такой, как там. И вечный запах прелых степных трав стал уже привычным… Аран помотал головой, отбрасывая лишние мысли. Он открыл глаза и замер. Прямо перед ним сидело странное создание. Оно было похоже на степную кошку, но природное происхождение твари опровергала пушистая пара крыльев.

Дух?

Существо с любопытством рассматривало Арана и совершенно не боялось.

Странно.

Обычно низшие духи опасались смертных и не показывались им на глаза. Да и не всякий человек способен был увидеть их, только представители близких к природе и всему потустороннему народов. Неужто это создание почуяло не совсем людскую суть Арана?

Его драконью, по словам Айвы и Байеса, душу?

Существо с любопытством наклонило голову. Внезапно, оно начало совсем по-кошачьи мурлыкать и улеглось практически у ног юноши.

Аран медленно, не желая спугнуть духа, опустился на колени и протянул руку, не в силах бороться с иррациональным желанием погладить существо, прикоснуться к густой мягкой на вид шерсти.

— Привет, малыш, — сказал он. — Я тебя не обижу.

«Какой я тебе «малыш»? Я старше всех живущих под светом Исы, старше многих народов… Но не обидишь, вижу. Тебя бы кто не обидел, ребёнок…»

— Говоришь как Айва… — проворчал Аран шутливо, поняв, что, несмотря на очаровательную наружность, существо было вовсе не низшим духом. Хранитель Степей, ты ли это? — Я не ребёнок и могу за себя постоять.

«Ребёнок. Не спорь. А Айва — та драконица, с которой ты прилетел?»

— Да. Она мой друг.

«Странная. Но хорошая.»

Аран улыбался.

Да, хорошая.

«Тебя-то как звать, ребёнок?»

— Аран.

«Сильное имя. И душа у тебя сильная, мерцающая. Хорошо, что ты здесь. Плохо, что ты здесь.»

— Кому хорошо? И плохо? — не понял юноша. Что за загадки ему этот дух рассказывал? Что хотел от него?

«Земле этой — хорошо. Степи давно не хватало пламени, что выжжет мрак, но не тронет жизнь. Твари чувствуют твою силу, бегут. Знают, на что способны драконы. А плохо — тебе. Люди не любят драконов. Боятся, глупые. Сами создали проблем себе, а тех, кто их может решить — боятся…»

— Но я не дракон…

«Дракон, шесс'ен, какая разница? Важна я'ри. Важна душа, вложенная в неё капля силы А'ан'е. В тебе то не капля, а целый океан, что кровь Даа'авир'е. Не был бы ты живым, решил бы что из я'кей, пришедший с изнанки или из иных миров, или кто-то из воспитанников госпожи Саинэ… Но нет, не её ты дитя. Айрина. Саалоны. Светится твоя кровь, светится твоя суть, но другим светом. Не огонь это, не звёзды. Берегись, твой Путь лёгким не будет.»

— Будто бы он мог быть лёгким…

«Не мог. Всё было решено ещё до твоего рождения, маленький дракон. Да, хорошо, что ты здесь. Не сейчас, но через годы твоя кровь спасёт нас. Или уничтожит.»

— Мне бы зиму пережить, какие уж годы!

«Переживёшь. Всех переживёшь. С таким-то покровителем…»

Шорох, раздавшийся посреди повисшей тишины, заставил Арана быстро вскинуть голову и замереть. Прямо на него из-за кустов уставились три пары карих глаз.

Человеческих глаз.

***

Мальчишка лет тринадцати зорко оглядел степь и, не заметив ничего подозрительного, подал знак товарищам. Их отпустили в ближний перелесок, но с уговором, что они будут осторожны.

Тихий шёпот на незнакомом языке заставил их застыть. В душе паренька боролись любопытство и настороженность. Решив, что в случае чего они вчетвером легко одолеют одного, он жестом велел друзьям следовать за ним и двинулся к источнику голоса.

Перед глазами мальчишек открылось небывалое: юноша, лет шестнадцати на вид, держал на руках Духа, гладил его и даже смел с ним говорить! Такое отношение к существам, которых их народ чтил и боялся, наполнило паренька ужасом. Кто этот чужак, возомнивший себя равным Духам? Какой силой он обладает?

Вдруг юноша замер. Мгновение — и взгляд его огромных глаз, зелёных, как весенняя степь, но стремительно темнеющих, обжёг душу мальчишки.

Дети оцепенели.

А через миг бросились бежать к стоянке.

***

С серого неба, тяжёлого и давящего на сознание, медленно падали крупные белые хлопья. Весь мир — бесцветный и безрадостный — преображался, заботливо укрытый переменчивой Зимой тёплым, пушистым одеялом.

Осень, с её непрекращающимися дождями и пробирающим до костей ветром, навевала на всех тоску — липкую и вязкую, такую противную, что она ощущалась почти физически. И потому это изменение — словно очищение, омоложение мира, погружение в спокойный, тихий сон — было воспринято с нескрываемым восторгом.

Мира улыбалась, глядя на эти превращения, рассматривая упавшие на её ладошку снежинки. Руки у неё были всегда холодными, но хорошенько рассмотреть маленькое чудо не получалось — узорчатые, словно вышитые умелой мастерицей, хлопья быстро таяли, превращаясь в простую капельку воды.

Маука на коленях у девочки забавно морщилась и чихала, когда снежинки попадали ей на нос. Кошка глухо мурчала, щурилась от яркого света, отражавшегося от снега как от отполированного зеркала.

На душе у Миры тоже произошла какая-то перемена — стало спокойнее, светлее. Не ушли ни кошмары, ни видения, ни сны-воспоминания, но пришло какое-то смирение и даже некое любопытство — что же будет дальше? Она больше не вздрагивала, не озиралась вокруг по несколько дней подряд, открывая глаза после очередного слишком реалистичного сна.

Привыкла. Смирилась. И стало проще.

Конечно, она столько раз словно проживала кусочек чьей-то жизни, но ни имён, ни лиц, зачастую, не запоминала — лишь картинки странных, чужих миров, острое ощущение реальности происходящего и щемящего одиночества.

Может быть, это ощущение лёгкости пришло после того, как она всё-таки поделилась с братом всем тем, что накопилось у неё за эти несколько месяцев. Все её страхи и догадки, все кошмары и тайны других миров — всё разделила с Раденом. Ведь полный беспокойства и даже непонятного страдания взгляд брата был невыносим — и она не выдержала, рассказала.

И это того стоило.

После того, как пугающий Враг, убивший Миру в её сне, ушёл, жить, думать и даже просто дышать ей стало намного легче — она не боялась больше чего-то непонятного, неизведанного, что хранилось в его насмешливом взгляде, в его молчании. Но совет запомнила — всегда брать плату за предсказания. И оберег сохранила. От него веяло силой, но в нём не было злого умысла. Может быть, именно он и помог.

Рассказ же о том самом юноше, вероятности жизни которого она столько уже видела ночами, о том самом Всаднике чёрного, встреченном ею неожиданно на одной из улочек родного селения, расставил для Радена все на свои места. Мира долго и отчаянно убеждала брата в том, что с этим человеком ссориться было не просто нельзя — опасно для жизни. И если им предстояло его ещё раз встретить на своём пути — быть ему друзьями, помогать, покориться. Этот человек либо станет великим, в любом из оттенков значения этого многогранного слова, либо погибнет на пути к этому.

И в интересах Миры было не допустить того, чтобы он стал очередным тираном.

Ведь, в отличие от многих других, он был явно умён.

А потому слишком опасен.

***

— Сынок, что случилось?

Амина встревоженно повернулась к сыну, влетевшему в юрту. Всегда бахвалистый и непоседливый, Каид сейчас напугал её до дрожи. Волосы растрёпаны, лицо белее мела, дыхание сбивчивое — он ничем не напоминал себя привычного. Конечно, сынишка у неё тот ещё проказник, что не день — новое приключение у него, но доселе он выбирался из них без последствий.

Что же теперь случилось?

— Я видел Духа Степей… — прошептал Каид еле слышно, обнимая себя подрагивающими руками. — И человека, что посмел взять его на руки!

Женщина похолодела.

Видеть Духа — уже дурной знак, а уж заговорить с ним, или прикоснуться… Обычному человеку такое не под силу — взаимодействовать с Духами могли только колдуны и шаманы, и раз сын сказал о чужаке…

Беда близко!

Духи не простят такой наглости! Чего ждать — саранчи, морозов, новых пожаров? Или хворь какая сморит всю скотину? Или, что хуже — всё племя? Или Айрин'е те Не’тааш Тан'е передумают и выгонят со своих земель?

Ритта и так рискнули, встав на зиму так близко к Горам, но выбора не было — пожар уничтожил всю сухую траву и на прежнем месте их скот ждала голодная смерть, а вслед за ним и всё племя. То ли тоже гнев духов, то ли коварные южане подожгли степь, чтобы отобрать пастбища — по весне-то новая трава вырастет, а Ритта перемёрли б за зиму… Или их перебили б Айрин'е, с этих фанатиков станется. Племенем движило отчаянье, и они решили рискнуть — погибнуть в бою было лучшей участью, чем от голода и холода. Может, учитывая, как фанатики воспевали свою честь, они пощадили бы детей и незамужних девиц, хоть они бы спаслись… Но каким-то чудом Карим смог договориться.

И вот теперь этот проклятый чужак!..

Кто вообще достаточно туп, чтобы тревожить духов на земле Айрин'е?!

Кто вообще по своей воле в одиночку сунется на их земли?

Неужто идиот искал погибели?

— Каид, ты понимаешь, что говоришь? — пророкотал вошедший в юрту Карим.

Он знал, как сын любит подшучивать, но также знал, где проходит грань между безобидной проделкой и проступком, за который последует суровое наказание. А ещё, не хуже неё знал — что будет, если всё это правда.

И что ему, как вождю племени, придётся предпринять.

— Клянусь, отец! Харис и Ленар тоже видели! На берегу Реки, у Каменного Когтя!

— Значит, ты утверждаешь, что видел чужого колдуна? — его глаза сузились, вглядываясь в сына.

— Да!

Отец долго молчал, вглядываясь в сына.

— Хорошо, — кинул он наконец. — Несколько воинов и шаман отправятся с тобой, покажешь им, что нашел, приведёшь этого человека.

Счастье, сверкнувшее на лице мальчика, надежда буквально ослепили мужчину. Теперь вождь был полностью уверен в том, что мальчик не соврал.

— Спасибо, отец!

— Учти! Узнаю, что это глупая шутка, — выпорю прилюдно!

***

Странные мальчишки… Местные, но всё равно чудные… Чего так пугаться-то? Айвы-то рядом с ним не было. Ладно бы от дракона броситься наутёк — крылатый народ у людей считался безжалостными чудовищами, и, надо признать, не без оснований. Своим служением Убийце Светил они знатно запятнали себя, и вряд ли среди живых можно было найти хоть кого-то, кто пострадал больше, чем люди, потерявшие свой родной мир…

Но чем мог напугать детишек одинокий, уставший путник? Тем более — тощий мальчишка, совсем немногим их старше? Или он оскорбил их своим внезапным появлением у Длинного Камня? Было ли это какое-то священное для них место? Странно, ведь духовной энергии от него не исходило, источником он быть не мог. Даже намоленным алтарём, воздвигнутым людьми идолом не являлся — просто торчавший из земли ориентир, покрытый вековыми мхами.

«Я бы на твоём месте поспешил уйти отсюда. Они испуганы, и они вернутся. Со взрослыми. Взрослые дурные у них, не слушают духов, губят почём зря странников, а тебе предстоит великий Путь. Но ты чужой для них. Они чужих не любят, а чужаков, что появляются у священных мест, боятся. Страх делает их жестокими.»

— Спасибо, что предупредил, — Аран кивнул, чувствуя, как сердце начинает биться чаще, а ладони становятся влажными. Он не боялся за себя — после того, что уже пережил, несколько озлобленных мальчишек не казались серьёзной угрозой. Но он боялся повторить ошибку. Боялся, что кто-то снова заплатит за его неосторожность.

«Тебе спасибо, маленький сай'нел!» — дух коснулся его мысли тёплым, мягким прикосновением, словно ласковая кошка ткнулась носом в ладонь. — «Возвращайся, как сменишь пух на перья!»

Дух исчез так же быстро, как и появился, — просто растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий запах сухой травы и далёких гроз, который тут же развеял ветер. Аран же бросил своё занятие и поспешил последовать совету. Бездна с хворостом, удрать бы от людей подальше! Защититься-то он мог, но летально для нападавших — полностью контролировать свои силы он так ещё и не научился, не было возможности на родном острове, да и Байес знал далеко не всё… Его колдовство пугало людей, он помнил эмоции бывших соплеменников… Для них ему подобные были мерзостью, заключившими сделку с тёмными силами предателями всего живого. Такими же, как слуги мрака, как шесс'ен. Не был бы он сыном вождя — прибили бы в тёмном переулке, за бросили б гнить в ближайшей канаве. Так, впрочем, и произошло с Итэшом.

Аран бежал в сторону камня-когтя, ощущая, как горели пламенем неподготовленные к нагрузкам лёгкие, как кричали усталые мышцы, из которых он выжимал сейчас всё и даже больше. Воздух со свистом врывался в горло, обжигая холодом, ноги путались в высокой траве, цеплялись за кочки, норовили подвернуться на неровной земле. Но предчувствие вопило громче — что-то случится, и точно не что-то хорошее.

Только бы успеть до Айвы!

Предупредить, убраться отсюда раньше, чем воинственно настроенные противники схватят и…

Нет.

Нельзя к Айве.

Нельзя!

Он не хотел потерять ещё одного друга по собственной глупости, по своей неосторожности, по своей неспособности оставаться незаметным, когда это так необходимо. Если он приведёт людей к драконице — или они пойдут за ним по следу — всё повторится. Снова будут факелы, копья, крики, кровь. Снова кто-то умрёт. Снова он останется один.

Успокоиться.

Выровнять дыхание.

Остановиться.

Аран замер, как вкопанный, посреди степи, где ветер играл с высокой травой, гоня по ней волны, словно по морской глади. Повернулся в сторону своих предполагаемых преследователей, чувствуя, как кровь стучит в висках, как сердце колотится где-то у горла.

Нет, не предполагаемых.

Вот они — пятеро всадников, вылетевших из-за холма на низких, коренастых лошадях с длинными гривами, развевающимися на ветру. Их лица были скрыты тенью от низко надвинутых шапок, но в руках уже поблёскивали кривые сабли, короткие луки были наготове.

Глаза застелила алая пелена, ком стал в горле, не давая вырваться ни яростному крику, ни даже вздоху. Пламя зажглось в ладонях, послушное его воле, готовое отнимать жизни и показать дикарям наглядно, почему с ним связываться было чревато. Синие искры побежали по пальцам, согревая заледеневшие руки, пульсируя в такт сердцу, готовые в любой миг превратиться в стену огня, которую не сможет преодолеть никто из живых.

Бездна с принципами, бездна с последствиями.

Он всех их переживёт.

Выживет всем вопреки и потом поплачет о замаранных кровью руках, о душах, что ушли во Тьму по его вине, о тех, кто мог бы жить, если бы он просто… просто не был здесь.

Сейчас — отвлечь врагов.

Выиграть время.

Они не отнимут у него Айву!

Не отнимут!!!

Глава 6

После смерти матушки всё пошло под откос.

Отец скорбел, и эта скорбь оказалась единственным, что их связывало. Но общего горя недостаточно, чтобы сблизить слишком разных людей. Им было не о чём говорить, да и не знали они друг друга толком. Теперь Итэш и не старался узнать. Он давно уже не ребёнок. И никому он не покажет, как больно ему без отцовского внимания и тепла, как сильно по нему било равнодушие единственного, последнего родного человека. Он давно перестал плакать по ночам, вспоминая ту, проклятую, самую страшную ночь, забравшую матушку. Перестал звать её. Перестал надеяться увидеть одобрение на лице отца, услышать слова гордости, поддержки или хотя бы утешения. Перестал вообще что-либо ждать. Оставить Итэшу матушкины книги и кошку — почтение памяти убитой жены, а не забота об осиротевшем сыне.

Кошка, милейшей создание, регулярно приносившее приплод, гордая хищница, была отрадой Итэша. Хоть она и вполне могла самостоятельно добывать себе и своим детям пропитание, но всё равно тёрлась рядом с кухнями, очаровывая поварих и выпрашивая угощение. Она была ласковая и хитрая, очень умная, пушистая и... Все знали, как он её любил. Все знали, что её любила матушка. И этого оказалось достаточно, чтобы стать приговором.

Очередной весной отец ушел в поход, и Итэш снова оказался на попечении тётушки Лауры. Будь отец женат, то в его отсутствие островом правила бы мачеха, но в отсутствие иных старших в семье, Итэш раз за разом был вынужден оказываться под крышей дома семьи Йорен. Благо, дядюшка Сайхэ отправлялся в поход вместе с отцом, а кузины, одна другой меньше, его хоть и побаивались, но в открытую не сторонились. Кошку же они обожали — жившие в их доме мышеловки особой ласковостью не отличались, за то тётушка их и терпела. Старшая из кузин, Ханна, девчушка тихая и покладистая, всё норовила переманить к себе чужую любимицу, впрочем, никак в том е преуспевая.

Тётушка правила островом железной рукой, оставив дочерей на многочисленных служанок. Ревнивая и вспыльчивая, на эту роль она выбрала сплошь изувеченных лицом девиц. Доброго слова Итэш от Лауры не слышал, но каждый раз, когда она, кривясь лицом, вручала ему лично расшитую рубаху, что-то внутри щемило и теплело. «Криворуким курицам» вышивка защитных оберегов для племянника не доверялась, хотя они же возились с хозяйскими дочерями.

Именно делом, а не словом, проявлялась заботы и любовь тётушки.

Кошку она показательно терпеть не могла, называя глупой и бесполезной тварью, но, когда та, в очередной раз раздувшаяся как бочка, пропала на несколько дней, заволновалась.

А потом кошка нашлась.

Итэш лично зажигал погребальный костерок для своей растерзанной любимицы и её нерождённых детей. Как потом выяснилось, кузен и его дружки, сироты-воспитанники Сайхэ, решили, что, коли они — будущие дружинники, и вообще герои и бравые воины, то нужно им научиться сражаться с чудовищами. На роль чудовища была выбрана кошка «ведьминого отродья». Орудие они стащили из арсенала и принялись изливать на несчастную животину свою удаль.

Итэш искренне верил, что ничего им за то не будет, но, на удивление, Лаура приказала высечь каждого из виновных, чтобы не было в их пустых головах глупой мысли, будто можно безнаказанно издеваться над слабыми. Ведь сначала кошка, потом слуги, а потом и на сестер с матерями они руку будут подымать, а своих дочерей Лаура пусть то е показывала, но любила, и подобно медведице за них любого готова была растерзать.

Даже собственного сына.

Сайхэ, вернувшись из похода, выслушивал жалобы Сигрида на несправедливое наказание, мол, он в руки клинка не брал и животину не мучил, его-то за что наказали? На что был снова бит, окрещён нытиком и слабаком, что не мог принять последствия своих последствий в свои-то восемь лет.

Отцовское внушение или слезы младших сестёр, но кузен притих и больше в подобных забавах замечен не был.

Годы шли.

Итэш, лишённый правильного наставника, способного направить его по верному пути, сбегал от учителей боя и изучал-таки искусство магии самостоятельно. И успехи в этом деле у него были даже слишком хороши — пока о них не стали догадываться в племени. Доказательств ни у кого не было, но разве нужны они сплетням? Его дразнили девицей, ведь традиционно магия считалась пусть и запретным, но женским делом. Со спины и правда за чью-то дочь его можно принять, столь Итэш худ и нескладен…

Отец же хотел, чтобы Итэш стал достойным своего имени наследником их народа. Хотел сделать его воином, который прославится в веках… Хотел, чтобы он перестал маяться глупостями, забыл про магию, увлекался пирами, девицами, мечами и легендами о славных битвах былого, тренировками.

Поняв, что заставить его отказаться от магии не выйдет, отец отдал Итэша в ученики Альдис. Жрица показала ему, как правильно распределять по меридианам силу, как зажигать в руках пламя, и упорно делала вид, что не замечала его попыток Запретного колдовства. Что связывало эту жрицу с матушкой, он не знал, но, пожалуй, она была третьим человеком, тосковавшим по Вэнье. Может, потому она с ним и возилась, а не по ведению его отца — пожелай Альдис, непременно нашла бы повод отказаться выполнять приказ вождя.

Итэш лишь один раз, едва встретив четырнадцатую свою весну, побывал в военном походе — отец предпринял последнюю попытку увлечь его промыслом, кормившим их народ. Не видел он ничего достойного в грабеже и разбое. Ничего. Они ещё и гордились, что дарили неверным шанс на пламенное погребение, высшую милость Богини. Но этой чести удостаивались только воины, защищавшие свой дом. Женщин и детей брали в плен, чтобы потом продать на невольничьих рынках юга или забрать домой — кто-то же должен прислуживать и работать в поле. Это — слава? Этим пахла слава? Гнилой плотью, кровью и разорванными кишками? Этого от него хотел отец? Да лучше быть преданным забвенью, чем иметь такую славу!

Итэш не мог забыть глаз молодой женщины, закрывавшей собой своего маленького сына. Их ведь разлучат, если поймают, семьи склонны к побегу. А женщина красива — такую и в наложницы мог кто забрать. Но господская благосклонность переменчива: как только дивный цветок увянет, он будет отвергнут и забыт. Отцу тоже советовали взять наложницу, раз жениться снова не хотел. Но его образцовое вдовство осталось непоколебимо. Он скорее намеревался женить Итэша и воспитать достойных наследников уже из внуков…

Знакомое отчаянье горело в глазах мальчика. Знакомая решимость — на лице женщины. Её мужа, вероятно, уже убили. И братьев, если те были. Всех взрослых мужчин поселения. Нет, не продадут такую красавицу — себе оставят. И она это понимала. И ведь не дастся она живой, не позволит опорочить своё вдовство. И оставит сына сиротой, дура.

Жестом велев женщине молчать, Итэш набросил на неё простенькую печать невнимания и крикнул шедшим в его сторону воинам, что здесь никого нет и надо идти дальше. Женщина сдерживала слёзы, смотрела недоверчиво, испуганно, зло. Не знала она их языка, не поняла смысла слов, верила, небось, что он позвал кого-то присоединиться. Да и вспышку магии заметила, залепетала беззвучно что-то, то ли проклятие, то ли молитву. Итэш снял с пояса меч и отдал женщине. Неизвестно, как обернётся судьба, но, быть может, она сможет выжить и обрести новый дом. Замуж выйдет, найдёт нового отца сыну… Забудет этот день как страшный сон.

Вернувшись из того похода, Итэш зарёкся брать в руки оружие.

***

Пришёл в себя он резко, словно его швырнули в ледяную воду — без предупреждения, без времени на подготовку, без сладкой истомы беззаботного пробуждения. Аран сразу же выровнял дыхание, заставляя лёгкие работать ровно и бесшумно, не давая гипотетическим противникам понять, что он в сознании. Веки оставались опущенными, мышцы — расслабленными, только пальцами он чуть шевельнул, проверяя, не сломаны ли кости, не повреждены ли сухожилия. Понять, где он находился и что произошло, получалось примерно никак — в голове шумело, мысли путались, цеплялись друг за друга, не желая складываться в связную картину. Последние воспоминания опять были смутными — обрывки звуков, цветные пятна, ощущение падения, чьи-то грубые руки, хватающие за плечи, — неприятная тенденция, от которой по спине пробегал холодный пот, стоило только задуматься.

Аран привык держать всё под контролем. С детства, когда каждое неосторожное слово могло стать поводом для насмешек, каждое проявление силы — для обвинений в колдовстве. Разум был главным его оружием и нет ничего, чего он боялся больше, чем провалов в памяти и безумия.

Ощущение собственного тела вернулось тысячами острейших иголок, воткнувшихся в затёкшие конечности, и он едва сдержал шипение. Руки были связаны за спиной — грубая верёвка натирала запястья при любой попытке пошевелиться, пережимала кровоток, ноги были стянуты в щиколотках.

Лишние ощущения сбивали концентрацию.

Неприятно.

Надежда оставалась только на кинжал, предусмотрительно спрятанный в сапоге, или же можно рискнуть и сжечь верёвки, выпустить на волю магию, но слишком велик шанс лишь навредить себе.

Аран сосредоточился на дыхании, медленно, размеренно, проваливаясь в медитацию. Ощущения были приглушёнными, словно сквозь толщу мутной воды. Вокруг находилось не меньше сотни искорок жизни — единственное, что он мог утверждать точно, но ни их намерений, ни аур разобрать не удавалось.

Попытка направить волну магии, чтобы изучить помещение и намерения пленителей, столкнулась с внезапной преградой — путы на руках, стоило только силе потечь по меридианам к кончикам пальцев, вспыхнули тусклым светом, и сила, вместо того чтобы вырваться наружу, ударила обратно, отдаваясь глухой болью в груди и голове.

Откуда заговорённые путы в Степи?!

Аран читал о таком. Правильно сплетённые и зачарованные путы могли сдержать даже демона, но то, что какого-то смертного чародея...

Не имея выхода, магия бурлила внутри, зудела под кожей — за время путешествия он слишком привык не сдерживаться, позволяя себе использовать дар так часто, как требовалось. Раскачанный потенциал теперь грозился укусить его за зад. Перспектива сгореть в собственной силе, не сумев найти выхода, не прельщала. Возможно, приложи он больше усилий, смог бы вырваться, но потратил бы все резервы и рухнул без сил. Хорошо хоть поджечь степь не вышло бы при всём желании — земля слишком пропиталась дождём. Или наоборот — плохо, ушёл бы на перерождение, забрав всех недругов с собой!..

Что за деструктивные мысли?

Другой вопрос — почему он ещё жив? Почему его не убили сразу, когда была возможность? Он же для них — порождение мрака, нечестивый колдун, чужеземец! Или тот дух действительно оказался прав, и встретить свою погибель ему предстояло ещё нескоро? И, если уж на то пошло, как его вообще сумели схватить? Неужели он настолько истощил себя, тратя магию на обогрев и исцеление? Чары требовали много энергии — в Бетене все удивлялись, как он мог так много есть и оставаться тощим... Если голод делал его настолько слабым, то странно, что он вообще сумел зайти так далеко.

Но после Беркена он всё реже ощущал себя истощённым, что-то случилось с ним на колдовском острове. Конечно, он заметил, что все повреждения меридианов у него тогда заросли, и значительно вырос резерв, но не мог же он стать бездонным?..

Признаков магического истощения Аран за собой не замечал, значит, не момент его слабости подловили, и дело в чем-то другом. Если уж у степняков были зачарованные путы, то могли найтись и ещё какие артефакты. Аран помнил внезапное бессилие, словно он стал обычным человеком, без дара к магии, но длилось это совсем недолго, однако этой заминки хватило, чтобы схватить.

Впрочем, не имело значения, как он попался.

Важне, что будет дальше.

Исследовав свою связь с Айвой, Аран с облегчением заметил, что она цела, пусть и заблокирована действием пут. Значит, милая подруга в безопасности — её присутствия среди ближайших огней жизни он не ощутил. Связь же с Байесом теперь напоминала зажившую культю: воспаление прошло, рубец уже не краснел, но всё равно — больно. Но это привычная боль, она с ним навсегда. Хоть что-то стабильное.

Открыв наконец глаза, Аран осмотрелся. Его темницей оказался просторный шатёр, стены которого были сплетены из грубого войлока тёмных оттенков, расшитого угловатыми узорами и замысловатыми знаками, подозрительно пульсировавшими незнакомой магией. В слабом свете очага, сквозь дым, уходивший через отверстие наверху, тени шевелились, словно живые. Пол устилали грубо выделанные шкуры, на одной из которых Аран и лежал. Те же знаки, что и на стенах, были высечены в отполированных чёрных камнях, похожих на обсидиан, выложенных вокруг него большим кругом. Коснувшись одного из камней носком сапога, Аран вызвал лишь вспышку магии, прострелившую болью по нервам. Всё же зашипев, он подтянул к себе колени, сжался в клубок, сдерживая судорожный вздох.

Магическая клеть...

Как же теперь быть?

Айву не позвать на помощь, да и если здесь есть маг, способный с ним потягаться, то не надо ей здесь быть — свою задачу он выполнил. Путы, клеть и сдерживающие печати, вплетённые в стены — его восприняли всерьёз. А если так — зачем он им нужен? Почему не убить опасного чужака? Любой здравомыслящий воин, защитник своего народа, так бы и поступил, и едва ли Аран мог бы их за это винить.

Снаружи послышалось нервное ржание и фырканье коней.

Внезапно полог входа откинулся, ослепляя Арана хлынувшим внутрь светом, и в юрту вошёл мужчина странной внешности. Длинные чёрные волосы, собранные на затылке в сложный узел, перетянутый кожаными ремешками, узкие, словно прищуренные, тёмные глаза, обветренная смуглая кожа, так сильно контрастировавшая с природной бледностью Арана, что казалось, будто они принадлежали разным мирам... Одежда его была богата — расшитый серебром кафтан из шерсти, высокие сапоги из тонкой кожи, пояс, увешанный серебряными пластинами, на которых тоже были вырезаны те же угловатые знаки. На груди — ожерелье из клыков и когтей, поблёскивавшее в свете очага, и от этого ожерелья исходила та же пульсирующая, чужая магия, что и от стен.

— Кто ты такой, колдун? — спросил вошедший с сильным шипящим акцентом на одном из знакомых Арану торговых языков этого края.

На самом деле, Арана уже давно мучил этот же вопрос. С той самой ночи, когда умерла мать. С того дня, когда он впервые увидел синее пламя на своих пальцах.

Кто он?

Изгнанник, у которого без племени?

Больше-не-человек, чья душа принадлежала драконам?

Предатель своего народа, сбежавший с чудовищем, которое люди считали порождением Мрака? Брошенный со своим горем осиротевший ребёнок, который так и не научился просить о помощи? Обиженный всеми подросток, чья обида превратилась в холодную, глухую ярость? Всадник дракона, который даже не знал, как правильно обращаться со своей силой? Брат дракона, который теперь цепляется за ту, кто оказалась рядом?

Но это всё не то.

Это всё — детали, а не полная картина.

— Я не знаю.

Да, это был самый точный ответ, который он мог дать.

Он потерялся и ему не к кому было обратиться, кроме Айвы. Она — единственное, что у него теперь было. Единственная нить, связывавшая его с чем-то, кроме боли и тьмы.

И чтобы её защитить, он сделает абсолютно всё.

— Странный ответ, — презрительно заметил мужчина, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на разочарование. — Все, кто осмеливался творить скверну, своих имён и племён не скрывали.

— У меня нет племени, нет семьи. Я один. — Слова тяжёлыми глыбами падали, и обстановка лишь накалялась, а он скалился, дерзко глядя в глаза мужчине. — А имя моё — Аран, и кровь моя — пламя. Убей меня, и вся твоя степь сгорит.

Кочевнику это, кажется, сильно не понравилось.

Он, словно отыскавший что-то в глазах Арана, усмехнулся и отошёл.

А Аран просто устал. От всего этого устал. От бесконечного бегства, от страха, от боли, от необходимости постоянно быть начеку, постоянно просчитывать, постоянно готовиться к худшему. И дикое желание лечь и, не моргая, глядеть в хмурое небо, пока ветер шепчет свои бесконечные истории, а трава колышется над головой, как волны над утопленником, отказывалось его покидать. Как и головная боль, что пульсировала в висках, мешая думать.

— Скажи ещё, что ты от крови Стража!

— А если и так? — Арану почему-то стало смешно. — Будто ты мне поверишь.

— Ты не имеешь прав на имя бога, колдун, и не смей себя им называть!

— Это моё имя! — почему-то из горла вырвался практически рык, а после — слова на том самом языке, и он почему-то знал, что означали они тоже самое. — Вуо ки'ё инэм!

Кочевник вздрогнул, и в его глазах промелькнул страх.

— Ты удостаиваешься великой чести, которой не заслуживаешь, чужак — тебя принесут в жертву во славу Духов. Может, хоть так ты сможешь искупить всю принесённую тобою в мир скверну.

Аран ничего не ответил.

— Ритуал пройдёт на закате.

***

Инга стояла на краю скалы, не чувствуя холода, что пробирался сквозь её одежду. Ветер трепал белокурые волосы, выбившиеся из-под меховой оторочки капюшона, но она не шевелилась. Внизу, в узкой бухте, покачивались в холодной воде и бились о сваи причала чужие ладьи, тяжёлые от груза.

Бетенцы.

Инга узнала их корабли, знакомые с детства, сразу. На флагманской ладье развевался родовой стяг — чёрный медведь в алом кругу на небесно-синем фоне. Символ Пламенной Богини и вместе с тем отсылка к лесным духам-покровителям Бетена, которым молились много поколений до прихода Ордена. Как только Святой Совет стерпел такую ересь? Впрочем, они и ведьму в жёнах у вождя терпели, правда, недолго...

Сколько раз она стояла на этой самой скале и провожала взглядом отцовские и бетенские ладьи в очередной поход, грезя, что в следующий её возьмут с собой? Сколько раз воображала себя облачённой в кольчугу, державшей меч в руках, в боевой раскраске, как отец бы гордился ею... Именно ею, а не своим бесполезным и бесталанным сыном!

Брата Инга не то, чтобы ненавидела, но едва терпела его существование. Долгожданный, болезненный, рождённый наложницей, драгоценный единственный наследник... Ах, если бы не глупые традиции, то это она, она, Инга, была бы когда-то новым вождём и главой семьи Вэйнн! Родись она мужчиной, то отец бы видел в ней именно её, а не племенную лошадь, которую следовало бы продать подороже! И пусть из прихоти и жажды доказать её несостоятельность как воина, ей дозволили обучаться наравне с юношами, не делая поблажек, пусть дружинники смеялись над нею, считая сумасшедшей... Зато она раз за разом отправляла противников глотать пыль в боевом кругу. Конечно, сначала сама она много лет скрипела песком о зубы под улюлюканье остальных учеников. Но справилась. И теперь ровесники её уважали и боялись. Но отец... Отец всё ещё трясся над своим сыночком, упорно не желая видеть в женщинах людей.

Мать говорила, что на Бетене с этим чуть проще. Если семья дозволяла, то девочка могла обучаться воинским искусствам наравне с мужчинами. Наверное потому, что оружие было уделом свободных людей. Ещё одним способом подчеркнуть своё превосходство над рабами многие наверняка были не прочь...

Тем временем вождь Бетена, Сигурд Олэй, сошёл на берег первым. Его плащ из шкуры белого медведя — трофея легендарной охоты — развевался за спиной, знаменем, а медные застёжки на поясе звенели при каждом шаге. Сигурд, сам фигурой похожий на медведя, обнял её отца, своего старого боевого товарища, и они рассмеялись, щурясь одними и теми же морскими морщинами у глаз. О чём-то переговариваясь, они пошли прочь, в сторону деревни.

С моря наползал туман, окутывая корабли молочной пеленой. У причала толпились старейшины, принимая дары — бочки с южным вином, связки невиданных плодов, ткани, переливавшиеся рыбьей чешуёй, едва гнувшиеся от плотной вышивки. И люди. С сотню наверное... Невольники?

Зачем прибыли бетенцы?

Они всегда только брали, брали, брали, часть урожая, рабов, золото, воинов в поход. Почему теперь она сами прибыли с дарами? Ингрид уже просватана за их наследника и до её шестнадцатого дня рождения было ещё два года!

Она ещё ребёнок!

Нельзя ей замуж, нельзя!

Но с отца станется отдать очередную дочь раньше оговоренного срока в чужой дом в обмен на золото... Блеск и звон этого металла он всегда любил больше жён и детей.

И всё же... Зачем явился Сигурд?

...Вечером того же дня в длинном доме закатили пир. Не желая ударить в грязь лицом перед дорогими гостями, отец велел не скупиться и накрыть стол побогаче, опустошая амбары с запасами на зиму. Чем будет питаться народ с приходом холодов его, видимо, мало интересовало... Опять оберут крестьян, а те, с голодухи, вынесут младенчиков в лес, чтобы избавиться от лишнего рта.

Дым от факелов стелился под потолком, цепляясь за резные стропила, почерневшие за десятки зим. Ветер гудел в щелях, но его голос тонул в гомоне празднества — звоне рогов, хриплом смехе воинов, скрипе скамей. Сигурд сидел на почётном месте, перед ним дымился целый вепрь, зажаренный с мёдом — его бока лоснились жиром, а из пасти торчало яблоко.

— Ешь, брат, — Ульф отрезал кусок мяса и протянул на ноже гостю.

Рабыни метались между скамьями с тяжёлыми жбанами, парочку из них уже зажимали по тёмным углям захмелевшие дружинники.

Мёд лился рекой.

Инга сидела между матерью и братом. Её кубок был наполнен лишь наполовину, его одержимое было сильно разбавлено — отец зорко следил, чтобы дочь не опьянела. Серебряные нити вышивки на платье поблёскивали в неровном свете; Инга лениво разглядывала их, знакомые до последнего завитка, не желая поднимать взгляд на толпу. Отец снова велел обрядить её в платье, побогаче, да с вырезом поглубже, чтобы всякий желающий мог полюбоваться на юные стати. Чувствовать себя куском мяса в клетке с хищниками ей было не впервой, но в этот вечер от этого особенно тошно.

Вдруг Сигурд поднялся.

В зале стихло.

— Сегодня я привёз горестные вести. Мой единственный сын погиб.

Раздался горестный стон — Инга узнала голос младшей сестры. Кожа Ингрид стала бледнее мела, глаза сделались пустыми; она судорожно дышала, силясь не разрыдаться. Вот тебе и сказка, вот тебе и мечта о знатном и богатом муже. Может, оно и к лучшему — отдавать сестру за ведьмино отродье было страшно, мало ли что этот колдун учинить мог? Старших сестёр отец пристроил вождям соседних племён, решив, что нет союза сильнее родственных уз, и ходили теперь Инна и Ида в мехах и золоте, полноправные правительницы в отсутствие мужей, вечно пропадавших в походах. Только Инга в девках ходила в свои девятнадцать лет. Уж больно ловко с мечом она управлялась и держалась в седле, на вкус потенциальных женихов. Зато хозяйство вести она хоть и умела, но ненавидела до дрожи! Богиня одарила её воинским талантом; она даже ходила в походы с отцом, махнувшим рукой на идею её замужества. Всё же в его дружине было несколько воительниц, и не дай Богиня их чем-то оскорбить — горя не оберёшься. Свирепые и гордые, они были наставницами и верными подругами Инги... И такая жизнь её устраивала. Ингрид же мечтала пойти по стопам старших сестёр, и вести из Бетена перечеркнули её планы на счастливое будущее. Что ж, бывает.

Сигурд тем временем поднял голову и посмотрел прямо на Ингу.

— Племя не может остаться без наследника. — Сердце Инги кольнула неприятная догадка. — Ульф, нас с тобой побратала битва. Ты мне верный друг и соратник. Мы договорились породниться через наших детей, но Богиня распорядилась иначе. Однако, клятвы нужно соблюдать. Раз всё вышло так, отдай свою дочь в жёны мне.

Казалось, воздух в зале стал подобен смоле, густой и липкий.

— Ты просишь много, — медленно проговорил отец, напрягаясь, но в глазах его разгорался знакомый алчный огонь. О, не впервые сватали её сестёр, Инга знала, чем всё закончится.

— А предлагаю больше!

Сигурд сделал шаг вперёд.

— Ингрид слишком юна!

Торг начался. Сколько же он попросит, продавая своего ребенка как породистую суку на разведение? А ведь ещё трое младшеньких, и их ведь ждёт та же судьба... Отчего-то матушка рождала только девочек, все её сыновья рождались мертвыми или столь больными, что умирали вскоре после появления на свет... И всех дочерей отец, видимо, надумал обратить в доход. Он грезил о власти и славе, грезил, что именно его кровь будет править архипелагом, но на завоевание у него ресурсов не было, потому он, видимо, пошёл иным путём.

— Я говорил не об Ингрид.

...не Ингрид?

Инга ощутила, как в висках застучала кровь.

Как он посмел?!

— Ты обещал Ингрид своему сыну! — ярость жгла ей горло.

За дальним столом сестрёнка вся сжалась, будто пытаясь исчезнуть. Она так не любила попадать в эпицентр всеобщего внимания... Прости, дорогая, в этой борьбе каждая сама за себя!

Инга встала.

— Отец, — прозвенел её голос в повисшей тишине, — разве не Ингрид должна была скрепить наш союз?

— Мёртвые не берут жён, девочка. А живые... — Сигрид шагнул ближе, — ...должны думать о будущем. Ты — крепкая. Ты — умная. Ты родишь мне сильных наследников.

Его ладонь, шершавая от мозолей, накрыла её руку.

Та самая ладонь, что трепала когда-то её, совсем ещё девчушку, по волосам, когда она вновь бросалась на мальчишек с деревянным мечом. Это Сигрид убедил отца позволить ей учиться воинскому искусству, это он подарил ей некогда тот искусно выкованный меч в роскошных ножнах, что она всегда носила на поясе и которого ей сейчас так не хватало. Сигрид всегда виделся ей честным и справедливым человеком, но, всего на пять лет младше её отца, в её глазах он оставался стариком.

И тут Инга осознала страшное: отец молчал.

Старейшины переглядывались. Мать устало прикрыла веки. Инга смотрела на неё с немой мольбой, но едва ли она могла хоть чему-то помочь. Брат подавился и зашёлся натужным кашлем, кто-то принялся хлопать его по спине.

А отец всё молчал.

Инга вырвала руку из-под ладони Сигурда так резко, что мёд расплескался по дубовым доскам стола.

Что-то в глазах бетенца было пустое и безжизненное. Он то ли он отыгрывал роль, то ли с гибелью сына обезумел вконец. Его наглости это не отменяло, как не отменяло это и того, что он был в своём праве. А отец не упустит возможность породниться наконец с Сигурдом и из вассала стать родичем. О, Инга уже видела его научение нарожать с пару-тройку сыновей, а после тихонько отравить супруга, чтобы всё богатство Бетена перешло к регентам... Естественно наставлять уму-разуму будет наследничка его дед.

Как же мерзко...

— Да почему именно я?

— В твоём сердце горит огонь, девочка, — вымученная улыбка на лице Сигрида сменилась выражением безграничной усталости. — Именно такой и нужен моему очагу.

Он дал знак своим воинам и те вынесли сундуки и открыли их, а внутри лежали расшитые золотом и рубинами пурпурные ткани, какие носили только короли остроухих, роскошные ожерелья. Крупные, идеально ровные жемчужины явно были привезены из южных морей и стоили очень дорого. Бесчисленные золотые браслеты, подвески и серьги, украшенные камнями, самоцветы...

Дар не для дочери вождя — для королевы.

— Три дня, — неожиданно сказал отец. — Пусть дочь подумает.

— Три дня. А потом — свадьба.

***

Степь лежала промозглая и стылая. Недавние ливни превратили землю в вязкое месиво, а после она застыла так, как была, сохраняя все следы. Ещё пара месяцев, может чуть дольше, но точно к Длинной Ночи она промёрзнет на несколько локтей вглубь и станет что каменная... В это время может потому и не воевали племена, что не могли сложить курганы погибшим.

Ветер, колючий и сырой, гулял по равнине, сгибая побуревшие стебли ковыля...

Природа готовилась ко сну.

Небо нависало над головой тяжёлое, налитое влагой, готовое вот-вот снова разверзнуться, в редкие прорехи средь облаков заглядывала лениво поднявшаяся из-за горизонта Иса. Вдали, у самых Чёрных Гор, клубился утренний туман, медленно выползая в долину.

Стоянка отряда раскинулась на пригорке, где глинистая почва, размокшая за недели бесконечных дождей, наконец-то подсохла, оставив после себя лишь рытвины да потрескавшиеся лужи, схваченные утренним ледком. Воздух пах сыростью, дымом и прелой травой. Юрты стояли чуть поодаль друг от друга, их стенки потемнели от влаги, но внутри оставалось сухо и тепло. Женщины развешивали на шестах промокшие за дни ливней одеяла и ковры — пусть хоть порывистый осенний ветер их просушит.

Дозорные рассказали, что на востоке уже выпал снег.

В загоне беспокойно переступали овцы — шерсть, успевшая отрасти за лето, у них слиплась от грязи и сырости, и пастухи по очереди чистили их грубыми скребками.

Айша, чуть улыбаясь, наблюдала за бытом племени, но странная тревога грызла её изнутри. Не к добру, ой не к добру присутствие Ритта на их родовой земле, накликают беду горделивые соседи. Отец в своём милосердии пустил их перезимовать здесь, в долине Реки. Не зря ли? Мягкость слишком часто принимали за слабость, хотя её народ не славился ни тем, ни другим.

Когда внезапно перед Айшей возник дикий кот, она даже не удивилась. Не удивилась она и совиным крыльям на спине кота — дух и дух, что тут такого? Их в предгорье жило немерено, а с духами Айша часто виделась и говорила, потому и имела столь высокое положение в племени. Только способный узреть мог вести Стражей дальше. Не просто же так века назад пришли их предки из-под чужих небес, чтобы оберегать эту землю и верно ждать Спасителя. Их магия, чужая, странная, осталась во многих народах степи, но только Хранители знали, зачем им дан этот дар.

Потому, наверное, в Степи были блуждающие проходы на ту сторону. Раз в несколько лет, точную систему установить не вышло, Степь накрывал туман, пройдя через который, можно было выйти под свет чужого неба. В том, другом, странном мире тоже была Степь. И населяли его бесчисленные народы, и обменивались они женами, товарами, союзами... Они тоже ждали Спасителя, о котором им рассказали. Полная скверны, та сторона явно в нём нуждалась. Некоторые народы даже намеренно пришли под свет Исы, остальные же отказались покидать земли, где покоили кости их предков, даже если это значило бесконечную борьбу с тварями и не-ушедшими.

Но это был их долг.

И, видимо, сейчас ей придётся исполнить этот долг.

«Верный Стражник Чёрных Гор, поклявшийся служить крови Саалоны, дитя от крови его в опасности!» — воскликнул дух, сощурившись. — «Исполнишь клятву? Поможешь вашему долгожданному Спасителю?»

Айша замерла, силясь осмыслить услышанное.

— Кто посмел?!

Голос её прозвучал резче, чем она хотела. Таир спиной встревоженно дёрнул ухом, а двое проходивших мимо воинов оглянулись, но Айша жестом велела им идти дальше. Они пожали плечами и пошли дальше, привыкли уже к её причудам, не одна она такая была в племени.

«Ритта...» — сказал Дух. — «Моя вина, не заметил лишних глаз, узревших мой разговор с юным шесс'ен. Меня же и заблудших братьев моих задобрить и пытаются теперь...»

Айша нахмурилась, собирая в голове разрозненные куски.

— На землях Ритта живут жестокие духи, — медленно сказала она, скорее для себя, чем для кота. — Они требовали крови за оскорбление…

Дух дёрнул хвостом — резко, раздражённо.

«Их же предки эти духи, высокомерные и заносчивые. Как их жрецы совсем. Они не слышат меня. Видеть — видят, всё племя, кровь шесс'ен не совсем вымылась из них, но едва ли Страж простит гибель дитя крови и сути своей». — Он сделал шаг вперёд, и Айша почувствовала странный жар, исходящий от его шерсти. — «Спаси идиотов от них же самих. Времени до заката, успеешь!»

Он произнёс это так, будто речь шла о пустяке.

Айша медленно выдохнула.

Пар вырвался из губ и растаял в холодном воздухе.

— А если я не успею? Если он уже…

«Тогда, Стражник, ты объяснишь своим богам, почему позволила погибнуть тому, ради вы существуете!».

Глава 7

С каждым прожитым днём сила и мастерство Итэша росли. В этом, на самом деле, безморозный помогали уроки Альдис. Среди заунывных молитв, нудных служб и ритуалов находилось место и для обучения Знакам. Защитные и атакующие, Знаки в своей сути оказались очень похожи на заклинания из дневников матушки. Благодаря им Итэш смог изучить чары Невнимания и Сокрытия, наиболее полезные в его случае. Хотя он кривил душой, говоря о скучности молитвенных песнопений. Голос у Альдис и трёх её послушниц был звонкий и пронзительный, бередивший что-то в глубине души. Она не верила в Святой Совет, не верила в праведность действий Верховных Жриц, в необходимость истребления колдовства… Но она верила в Ису, рьяно и исступленно, как мог только человек, потерявший все, кроме своей веры. Она провожала покойников в Дальний Путь, упокаивала души, обновляла призванные изгонять нечисть руны защиты на стенах деревни (начертанные некогда матушкой руны…).

И учила, учила, учила Итэша.

Она не заменила ему мать, как не смогла заменить её тётушка Лаура, но определённо стала для него близким человеком. Чем старше становился Итэш, тем больше тётушка от него отдалялась, занятая своими заботами. Он запомнил её вечно уставшей и вечно беременной — дядюшка хотел больше сыновей. Сигрид ведь не первенец в их семье, до него родились ещё трое мальчишек, старших кузенов Итэша, но принесенное каким-то из торговцев поветрие их сморило, как и четверть всех остальных детей Бетена. Взрослых иноземная хворь обошла стороной, забрав самых слабых. Четвёртого своего ребенка тётушка родила мёртвым, ещё двоих не сумела выносить и потом долго не могла зачать. И только с появлением на острове Вэнье, поворожившей над золовкой, родился на долгожданный, здоровый и крепкий малыш, названный в честь деда Сигридом. Но Сайхэ не оставил Лауру в покое, припоминая мёртвых сыновей, требовал «запасных» наследников. Но младшие кузины Итэша родились болезненными и слабыми, а малыш Синдри не пережил первой зимы. Новая беременность Лаура не доносила и едва не истекла кровью, скинув ребенка. Несколько месяцев она едва вставала с кровати, отец послал к ней новых служанок и знахарку, заявившую, что женский век тётушки окончен, и быть ей только бабушкой теперь. Сайхэ не стал долго терзаться и из нового похожа привёз себе двух молодых наложниц, ровесниц Сигрида и Итэша. Тётушка, едва восстановившая здоровье, спорить не стала, но явно травила девиц — те все никак не могли понести. В общем, во всем этом хаосе тëтушка не находила сил на Итэша, и он не мог её за то винить.

Зато Альдис навсегда находила для него время. И пусть она не ставила перед собой задачи обратить его в веру, хотя для всех остальных все выглядело именно так, но, наблюдая за творимыми Альдис чудесами, Итэш уверился — где-то там действительно были боги. И, быть может, не всем им было все равно. И тогда он действительно начал молиться искренне, не Исе, но кому-то другому, кому-то, чьё присутствие, чьё внимание он смутно ощущал каждое мгновение. Он просил за душу матушки, за возможность обладать её знаниями, стать достойным её сыном. Иногда ему казалось, что кто-то смотрел на него и смеялся. Не зло, по-доброму, но как над неразумным ребёнком.

Кто-то другой не называл своего имени, не показывался на глаза, не творил явные знамения, но, порою, видно из прихоти, исполнял мелкие его желания.

Хотя самым главным желанием Итэша было Знание. И рожденная им Сила.

Сила доказать всем остальным, что он не темные отродье, не выродок бездны, но такое же дитя Исы, как и все остальные. Занять своё место, узнать все о мире вокруг.

Обо всех мирах…

…Узнать язык, на котором говорил убийца матушки.

И найти, найти, найти, его.

И… Отомстить? Убить? Но будет ли это правильно? Спросить — зачем? Для чего? Почему пощадили его, почему так поступили с ней? Понятно же, что не могла простая жрица нанять кого-то такой силы, настолько… потустороннего.

И кем был тот убийца?

Тёмным колдуном, демоном, духом?

Богом?

Едва ли он когда-то узнает…

А годы всë шли. В какой-то момент Итэш стал ощущать себя тесно на родном острове. И дело было не только в людях или магической силе — казалось, появился ещё кто-то, и им вдвоём уместиться на клочке омытых холодным морем скал ну никак не получалось.

Ещё один чародей?

Немыслимо!

Присутствие конкурента стало ощущаться внезапно, значит — не местный. Кто-то из путешественников? Но на момент появления второго источника силы был шторм, буря с грозой, свойственная неспокойному весеннему морю, и несколько недель до и после этого ни один корабль не зашёл в порт Бетена, ни один новый человек не появился в деревне. Просто выживший в кораблекрушении бедолага? Но почему тогда не пришёл в деревню или на одну из ферм?

Продлившиеся больше недели поиски не привели ни к чему — это и раздражало, и интриговало. Чужак был силен, а значит спокойно мог справиться за парами Сокрытия, но он выпячивал свою ауру, и она горела огнём в ночи. Итэш, на удивление, не ощущал, чтобы от незнакомца исходила угроза. Он был нейтрален, встреча с ним сулила вероятный обмен опытом, а не битву. Пообщаться с кем-то, кто его бы понял, было бы здорово…

А потом Итэша словно бы что-то начало звать. Его настойчиво влекло в сторону леса, куда-то в сердце острова, за пределы города.

Чужак приглашал встретиться.

Итэш хорошо знал лес — ему часто доводилось именно здесь, вдали от людских глаз, пробовать в деле изученные заклинания. Зверье шугалось от него, чуя колдовскую силу, зов вёл его всё дальше и дальше в чащу, долину с озером меж двумя хребтами, в сторону скалы, где за небольшим водопадом спряталась пещера, достаточно просторная, чтобы в ней можно было построить полноценный дом, и место всё равно бы осталось.

Итэш давно обустроил это место, принёс сюда стол и письменные принадлежности, особо ценные записи матери и чудом выторгованные у приезжих торговцев колдовские безделушки. Каменный пол пещеры был теперь застелен медвежьими шкурами, тёплыми и густыми. Магический барьер, созданный в качестве эксперимента, не давал холодным каплям из водопада попадать в жилую часть помещения. Эксперимент удался, руническая цепочка не только надёжно оберегала от брызг, но и сохраняла внутри тепло…

Эта пещера, эта берлога, это жилище отшельника, обитель колдуна, словно бы из старой сказки, было ему домом больше, чем отцовский. Здесь он чувствовал себя свободным и даже счастливым.

Здесь его и ждал чужак.

На берегу озера, пред тем самым водопадом, что прятал его дом.

— Ты звал меня, — сказал Итэш громко и уверенно, обращаясь в неизвестность — никакого человека он здесь не обнаружил, но сдаваться пока рановато. — Кто ты?

Вдруг кусты зашевелились. Раздался хруст веток, и, с треском и шелестом, из-за них появилась огромная тёмная фигура. Больше коня или быка. Крылатая и рогатая.

Дракон.

Чудовище как-то жалобно смотрело на Итэша своими громадными рыжими глазами и опиралось на правое крыло с явной осторожностью. Сильная грудь, покрытая чёрной чешуёй, вздымалась с каждым вздохом, он шумно выдыхал горячий воздух, но выглядел потрёпанным и измученным, совсем не агрессивным.

— Ты ранен, да? — Итэш старался не делать резких движений и транслировать в ауру дружелюбие и приветливость, на всякий случай. — Упал во время шторма?

Дракон, совершенно по-человечески вздохнув, кивнул.

Легенды не лгали? Эти колдовские создания были не просто чудовищами, кровожадными зверьми, порождениями Мрака, но разумным народом?

— Тебе нужна моя помощь, ты поэтому меня позвал, да? — Итэш, постаравшись собрать всё своё бесстрашие, стал медленно приближаться к дракону. В худшем случае он, испепелённый колдовским пламенем, исчезнет из всех слоёв реальности, а забвение — это не так страшно, так что нужно было действовать. — Покажешь крыло?

Сощурившись подозрительно, дракон обнюхал вытянутую вперёд ладонь Итэша, обдал горячим воздухом и ткнулся в неё, позволяя коснуться гладкой чёрной чешуи. Что-то словно кольнуло сердце юноши, но он не обратил на это внимания.

Крыло оказалось сломано. Насколько Итэш понял — пострадала лучевая кость, по крайней мере, у людей она звалась именно так. Обычно в таких случаях накладывали шину, фиксируя пострадавшую конечность и позволяя ей самостоятельно восстановиться, но дракон явно не мог это сделать без посторонней помощи. Не всякий человек мог, впрочем. Послушно позволив проделать все необходимые манипуляции, дракон улёгся прямо на траву, выглядя довольным, но уставшим.

— Ты голоден? Я могу поймать тебе рыбы или оленя в лесу.

«Здесь хороший Источник, мне нужен лишь отдых, а еде нет необходимости.»

Что?

«А вообще, спасибо за помощь, братец, я уж думал — погибну, попавшись в руки этим чудовищам…»

Этот голос звучал в его… голове?

«Да не бойся ты так, это нормально, у шесс'ен все всадники со своими драконами могли общаться, кровь Стража помогает, как-никак!»

— Это ты со мной говоришь?

«Ну не эта муха же?»

— Стой… Шесс'ен? А я-то тут причём?!

«Как странно не знать своих корней. Как звать-то тебя, спаситель?»

— Итэш Олэй.

«А меня — Байес. Да не пугайся ты так, я не слышу твоих мыслей. Просто ты смешал наши сай’и, магию, и это создало связь, это нормально. Ну, для саи-ри. Почти у всех потомков Стража саи-ри были из нашего народа, вот повезло-то тебе, Итэш. Или — не повезло? Сам как думаешь?»

— Погоди, погоди! О чём ты вообще говоришь?!

«О… Видимо, всё придётся тебе с начала рассказывать. И чего ты такой неучёный-то у меня?..»

***

Странный чужак удивил и напугал Карима.

Как вождь племени Ритта, он многое повидал на своём веку, разных людей с разным укладом. Его же народ знал только одно: есть степь и есть могилы отцов, и они никому не позволят считать себя здесь хозяевами. Это их земля. Только их и ничья больше.

Но слишком многие чужаки желали захватить Степь. Изуродовать землю, вскрыть ей кожу плугами, чтобы взрастить нужные им травы, нарушить порядок вещей, который соблюдался тысячелетиями. Иноземцы надругались над своим происхождением, над Всематерью, что родила их из плоти своей и вдохнула жизнь в их ноздри. Они забыли своих предков, перестали чтить их имена, перестали приносить им дары, перестали советоваться с их душами, которые ушли в землю, но продолжали жить в ветре, в траве, в каждом ручье. Они готовы убить своих братьев и отцов ради власти над клочком земли, который всё равно останется после них, когда они превратятся в прах. Они совершенно безумны. Безумны, как те, кто в древности поклонялся Убийце Светил, принося ему в жертву собственных детей в надежде на милость.

Связь крови — Сила Крови! — главная сила его народа. Пока от семьи остаётся хотя бы один человек, семья жива, и предков чтят, и духи рода не покидают этот мир, и огонь в очаге не гаснет. Пока стоит мир, сила кровных уз и семьи в кланах будет нерушима, как скалы, что стоят на краю степи, и никто не сможет её разрушить. Если для этого придётся приносить в жертву чужаков, то так тому и быть.

Лучше чужая кровь, чем кровь своих.

Лучше чужая смерть, чем смерть своего народа.

Были те, кто хотел здесь строить свои города. Они приводили армии, что шли по степи, вытаптывая травы, пугая духов, и в итоге своей кровью удобряли землю, своими телами пополняли полчища не-мёртвых. И многие годы после шаманы тратили на то, чтобы умилостивить разгневанных духов, залечить раны, нанесённые земле, и не дать проснуться тварям, что дремали в курганах и древних захоронениях. Духи не добры и не злы в своей сути, они — стихия, часть мира. Но гневить их самоубийственно, ибо в гневе они не знали пощады.

Чужаки же не чтили местных законов. Поить кровью нарушителей разгневанных духов, кормить их плотью землю, было тяжким бременем, священной обязанностью, а не праздным развлечением. Ритта же не дикари южных земель, осквернявшие себя поедание человеческой плоти! И потому, смотря, как вырезали сердца иноземцам, он чувствовал лишь горечь и тяжесть долга, который нужно исполнить, чтобы его народ мог жить дальше. Без защиты духов все не-мёртвые встанут, и Великая Тьма возвратится в Степи, как уже возвращалась не раз.

Бывали чужаки, обычно из торговцев, что относились к их обычаям с уважением. Закон им — звонкая монета, ей же они и верны.

Но были и дети скверны, тронутые Великой Тьмой. Те, в чьих руках горело злое пламя — не священный огонь Исы, очищающий и дарующий жизнь, а тот, что пожирал всё на своём пути, не зная ни жалости, ни разбора. Те, по чьему велению поднимались не-мёртвые из своих могил, сбрасывая путы, которыми их связали, и шли на живых, неся смерть и разрушение. Отродья демонов. Колдуны, отдавшие души за священную способность общаться с духами — ту самую, которая давалась только избранным и только во благо. В их народе видеть духов под силу только детям правящего рода и шаманам, прошедшим долгий путь посвящения, и использовался этот дар исключительно во благо племени — чтобы узнать волю предков, предсказать засуху или нашествие, исцелить больного, унять гнев стихий. Чужаки же стремились истребить духов, что сдерживали скверну, освободить не-мёртвых, возвратить господство Великой Тьмы. Зачем? Какая выгода им в том, чтобы мир погрузился во Мрак? Этого Карим не понимал и, наверное, никогда не поймёт. Может быть, они сами были слугами Тьмы, не ведая того, или, может быть, их боги требовали от них иного.

Но были и другие. Века назад с далёкого запада, из-под чужих небес пришёл народ чародеев, способных противостоять колдунам. Они не были слугами Тьмы, нет — их сила была иной. Они смешались с сынами Великой Степи, влили в местные народы свою кровь, оставили свои знания, свои обычаи, свою веру. Они научили шаманов новым ритуалам, которые могли удержать не-мёртвых там, где старые уже не работали. Чародеи передали послание своего владыки, Саалоны Риши, и велели запомнить накрепко, и передавать его, если понадобится, сотню поколений: придёт в этот мир наследник Стража, Спаситель, что навсегда искоренит не-мёртвых и очистит Степь от скверны, подарив их народу сотню поколений света. Сотню поколений покоя.

Карим не знал, верить ли в это пророчество. Слишком много веков прошло, слишком много поколений сменилось, а Спаситель всё не приходил. Может быть, он уже пришёл, но его убили, не узнав? Может быть, он ещё родится, когда Карима уже не будет, и его прах смешается с землёй. Может быть, это просто сказка…

Ну а пока… Племя Карима, подобно десяткам других племён Степи, делало всё, чтобы даже после смерти не пополнить собою не-мёртвое воинство. Торговцы говорили, что народы севера своих ушедших сжигали, прославляя Пламенную Богиню и ища в огне очищения. Но Карим знал: огонь — это смерть и хаос. Какое от него могло быть очищение? Очищение в том, чтобы сгнить и вернуться в землю, которая тебя породила, воссоединиться с Всематерью, стать частью её плоти, чтобы потом возродиться в траве. Сгоревшие же навеки обречены скитаться между мирами. Они становились тенями, метавшимися в сумерках, пугая живых и терзая себя.

Чтобы не дать своим мертвецам преобразиться, народы степи подрезали им жилы на ногах, чтобы не могли ходить, и связывали зачарованными путами, которые держали даже после смерти. Только после этого можно было похоронить тело, засыпать курганом, вокруг которого шаманы чертили знаки, что не давали мёртвым покинуть своё последнее пристанище. Даже вставший, мертвец не сумеет выбраться из-под тяжёлой земли, из-под камней, что клали ему на грудь. А если его раскопают жадные до золота чужаки, что ищут в могилах древних вождей сокровища — не сумеет вырваться и навредить слишком многим.

Так или иначе, все пойманные иноземцы всегда боялись. Они торговались, умоляли, угрожали, проклинали, обещали месть своих народов, пытались вырваться, бросались на воинов, царапались и кусались, словно дикие звери, жаждая если не спастись, то забрать с собой побольше врагов, умереть в бою, как герои их песен.

Но этот странный чужак… Мальчишка с глазами, похожими на звёзды — холодными и пустыми. Чьё Благословение он нёс, кому душу отдал за свою силу? Седой совсем, с криво остриженными волосами… Кожа бледная, почти белая, какой не бывает у тех, кто рождён под этим небом. Руки тонкие, не приспособленные к мечу, но в этих руках горела сила, от которой содрогались даже бывалые воины.

На поясе у него белел знак горных чародеев — тот самый, что Карим видел лишь раз в жизни, когда в его становище заехал странник с запада, называвший себя учеником великого мага. Откуда он у мальчишки? Просто ограбил чародея и смог сбежать? Или, разбойник малолетний, убил горца, чтобы завладеть его вещами? Если бы Карим не видел последствия боя мальчишки с его воинами, то ни за что бы не поверил в это. Слишком хрупким, слишком болезненным выглядел этот юноша, чтобы быть убийцей. Но двое сожжённых заживо всадников, переломанные ноги коней, и метавшиеся сейчас в лихорадке выжившие... Если бы не хитрость Закира, решившего разделить отряд и зайти с двух сторон, пока колдун отвлёкся на основных преследователей, все бы полегли. А так — получилось застать врасплох, схватить, пока мальчишка не успел опомниться и применить свою силу. Не зря племянник, умница Закир, научился магическим знакам у того чародея, что жил в их становище целую зиму, обучая молодёжь распознавать колдовство и противостоять ему!

Карим смотрел на мальчишку, связанного, беспомощного, лежавшего на шкурах в шатре, и не мог отделаться от странного чувства. Этот чужак не был похож на других. В его глазах не было страха — только пустота, звездная Бездна. Рождённый от пламени, сын чужого неба… Пламя несло лишь погибель, все это знали. Принёс бы он погибель и Ритта, и Карим не мог этого допустить.

Как он посмел называться именем Тёмного Бога?! Сын Ночи, Беззвездный Воин, Победитель Убийцы Светил, Страж оставался фигурой, которую боялись до дрожи, боялись настолько, запретили произносить Его имя, чтобы не осталось ни шанса на то, что Он обратит на них внимание. Он покровительствовал самым могучим героям и самым страшным злодеям, Он взял под свою защиту Небесных Змеев… Но те времена давно прошли и ныне никто не смел Ему молиться. Даже колдуны-чернокнижники выбирали в господа себе Отца Демонов, лукавого Дану, но только не Стража. Никто под светом Исы не сумел бы быть Его жрецом.

Никто, кроме детей Его крови…

Не потому ли так смел этот чужак, не потому ли носил запретное Имя? Мало ли дикого овса посеял Сын Ночи, мало ли под небесами ходило его потомков? Лишь одному из них предначертано стать Спасителем, остальные же, падшие дети Мрака, несли скверну и множили полчища не-мëртвых.

И как же понять, кто из всех — Избранный, а кого нужно отправить в Бездну, его породившую?..

Но колдунов нельзя просто убивать.

Это Карим знал твёрдо. Умри он, встанет особо свирепой тварью или злобным демоном, противостоять которому уже не получится — слишком велика сила, накопленная при жизни, слишком сильна привязанность к миру живых. Нет, колдунов нужно дарить духам, соблюдая все ритуалы и меры предосторожности, чтобы те приняли дар и не обратили свой гнев на тех, кто его принëс. И хоронить их нужно особым способом, чтобы даже мёртвые они не могли навредить живым.

***

Берег Бетена тонул в утреннем тумане. Марево стояло густое — дальние скалы то проступали, то пропадали в белёсой дымке. Море дышало тяжело, выбрасывая на песок пену, разбивая волны о камни, поблёскивавшие под серым небом. Инга стояла на палубе, вцепившись во влажные от солёных брызг перила. Пальцы занемели, но она не позволяла себе их разжать, как не позволяла гневу и отчаянию даже мельком отразиться на лице. Сердце билось часто и гулко, отдавалось пульсацией в горле, и накатившая внезапно дурнота накрыла ледяной волной, сбивая дыхание.

Это реально.

Это не бредовый сон.

Это всё происходило с ней наяву.

Она знала, что этим в итоге всё закончится, но до сих пор не могла поверить. Конечно, как бы она не хорохорились, на деле выбор был не за ней. Вопрос оказался только в том, сколько предложит за её руку Сигурд, прежде чем отец даст своё согласие. Ни пышная, пусть и наскоро организованная свадьба, ни щедрые дары, ни надетые на неё драгоценности не отменяли того факта, что своего согласия она не давала. Будто оно кому-то требовалось… Но что сделано, то сделано, нужно смириться и жить дальше. Если Богине будет угодно, Инге доведётся овдоветь и стать регентом при малолетнем наследнике. Или, исполнив свой долг перед мужем и подарив ему сыновей, она сможет сама отправиться в море.

Позади, в серой дымке, покачивались ещё две ладьи. Привёзшие как часть свадебных даров сотню рабов, на обратном пути они были гружены куда как более ценным грузом — её приданым. Отец не пожалел людей, выделив три десятка искусных воинов из собственной дружины. Сироты без семей, они с лёгкостью согласились последовать за своей госпожой в новое племя и восполнить потери в воинстве Сигурда. Всех их её супруг знал и видел в деле, а потому с благодарностью принял.

Но Инга знала цену этой щедрости отца.

Эти люди были воспитанниками длинного дома и верность их принадлежала в первую очередь Вэйннам. Да, она, как дочь Ульфа, была для них госпожой, и её безопасность и благополучие для них важнее, чем воля Сигурда, и если придётся выбирать между ним и ею, они выбегут Ингу.

Если же её смерть окажется для отца полезнее её жизни, то эти люди, без сомнений, станут её же палачами.

Потому вопросом первоочередной важности было переманить их на свою сторону, став объектов их безграничной верности и отправить в Дальний Путь всех оставшихся. Неплохо было бы заручиться поддержкой бетенцев. С частью дружины Сигурда она была знакома, с некоторыми воинами даже сдружилась во время летнего похода, и привлечь их на свою сторону в случае чего было бы не слишком трудно. Можно было рассчитывать на поддержку тётушки Хельги и кузины. Создать доброй и справедливой госпожи в глазах крестьян не сложно, хорошо бы ещё с жрицей подружиться, иметь её на своей стороне было бы не лишним. Но основной упор стоило сделать на сирот-воспитанников. Сейчас это дети, но они имели свойство вырастать и иметь благодарность к своим благодетелям. По сплетням она знала, что Сигурд этому уделял мало внимания — значит, и эту нишу она могла занять. Воспитать новое поколение, полностью лояльное лишь ей. Ведь рано или поздно, но Сигурд отправится вместе с дружиной в поход, и молодёжь останется её власти, где она сможет повлиять на их неокрепшие умы…

Подле же Инги молчаливо ждала повелений хозяйки одна из служанок. Она, как и ещё пятеро девушек — ещё одна часть приданого, подарок матери, как сундук серебра. Мать происходила из крайне богатого рода, и она не желала, чтобы Инга зависела от мужниной милости в финансовом плане. Конечно, как супруге вождя, ей полагалось содержание, и личное богатство Сигурда будет в полном её распоряжении, но личный запас лишним не будет. Отправляя же с Ингой её же служанок, что сопровождали её с детства, мать настрого велела не верить чужой прислуге, не принимать ничего из чужих рук и по три раза проверять еду на яд. Она, конечно, будет в глазах народа бесконечно лучше, чем ведьма-Вэнье, но множество господ пожелают посадить свою дочь на её место, или хотя бы рядом. Даже сыновья не будут залогом её безопасности, многие пожелают зла её детям.

Быть сильной — единственное, что оставалось.

Единственное, что она умела.

Инга смотрела на приближающийся берег — и не узнавала его. Ещё в конце лета она стояла на этом же месте, на носу отцовской ладьи, но тогда всё было иначе. Иса жарила спину, парус звенел от напряжения, а они с А'си смеялись, вспоминая, как брали караван. Три новеньких торговых корабля — южане везли товар на север, не ожидая нападения. Добыча оказалась богатой: шёлк, вино, жемчуг, золото. Ну и немерено всяких безделиц. Всех пленников продали на рынке за хорошую цену, молодые крепкие мужчины всегда востребованы. Отец тогда впервые за много лет посмотрел на Ингу не как на товар, а словно увидел в ней человека. Показалось, наверное. И Сигурд, приехавший делить добычу по праву вождя, тоже смотрел. Она ещё не знала, что этот взгляд решит её судьбу. Что шёлк из того каравана ляжет в сундуки с выкупом за неё. Что пурпур, взятый в бою, станет её подвенечным платьем. Что Сигурд запомнит не добычу — её.

Что выберут её за всё то, что отвергали в ней остальные потенциальные женихи.

Потому что Сигрид пожелает оставлять править Бетеном воина.

Как ни странно, это тоже было своеобразным признанием. Всё то, что порицал в ней отец, что пестовал и поддерживал когда-то Сигурд, обрело новый, по-своему пугавший смысл. Не могло ли статься так, что он растил её для себя, и ждал, пока она расцветёт и состоится как воин? Не мог же он оказаться охотником до юности? Десять лет безупречного вдовства не могли же оказаться хищным ожиданием, ведь так?

Сигурд не любил её.

Не мог любить.

Все, весь архипелаг знал, что единственной женщиной в его сердце навсегда останется Вэнье. После смерть бетенской ведьмы многие ведь пытались оженить Сигурда на своих дочерях и сёстрах, и ни у кого не вышло.

А оказалось, единственным препятствием было ведьмино отродье.

Знакомые дружинники уже успели рассказать ей о предательстве бетенского наследника, о битве с драконом, о творившемся в ту ночь безумии.

Сигурд появился за её спиной внезапно, Инга не слышала его шагов, что удивительно при его-то габаритах. Как огромный хищник, всё тот медведь, он двигался бесшумно. На миг Инга вспомнила того Сигурда, что подарил ей первый настоящий меч. «Деве, дерущейся получше иных парней, нужно достойное оружие», — сказал он тогда, и отец, скрепя сердце, не осмелился перечить. Тот Сигурд верил в неё. Этот — молчал и смотрел на берег.

Корабль глухо стукнулся о причал.

Толпа встречающих расступилась, пропуская вперёд высокую женщину в тёмных одеждах, в плаще, отороченном лисьим мехом. Её лицо, острое и бледное, словно вырезанное из кости, выделялось на фоне серого утра. Формой носа и губ, изгибом бровей она невероятно походила на мужа Инги. Глаза женщины — холодные и злые — смотрели прямо на Сигурда.

Это, стало быть, её золовка, Лаура.

Отдельная головная боль. Уберегла Богиня от свекрови, а тут на тебе… Вздорный и властный характер этой женщины был известен всей бетенской дружине, и доброжелатели уже просветили Ингу о том, что ей следует ждать. Вдова известного своей свирепостью в бою Сайхэ Йорена, погибшего от когтей дракона. Именно она десять лет правила Бетеном в отсутствие брата и появление Инги пошатнет власть этой женщины. От неё стоит ожидать проблем… На её месте Инга удавила бы конкурентку и не поморщилась. Вдова с четырьмя дочерьми и единственным взрослым сыном… Она слишком зависела от милости брата и точно будет на неё бороться.

А ещё, именно Лаура собирала выкуп за неё. Обиднее всего, что подаренные отцу шелка и жемчуг Инга же и добывала, в числе прочих. По сути, Сигурд просто отдал Ульфу всю свою добычу с каравана, вдобавок к причитавшейся ему четверти.

— Наконец-то, брат, — сказала Лаура резко. — Мы уж думали, ты вернешься с пустыми руками и придется договариваться с Бреннами.

Сигурд спрыгнул на доски причала, не оглянувшись.

— Ты во мне сомневалась?

Серые глаза Лауры остановились на Инге и оценивающе сощурились.

— Это не Ингрид.

— Меня не прельщают дети.

— Поэтому ты привёз перестарок?

— Поэтому я выбрал взрослую женщину, с твердым характером и умением постоять за себя. Иную ты изведешь. За Ингрид, если уж так хочешь видеть эту девчонку в нашей семье, можешь посватать своего сына, хотя он вроде всегда пускал слюни на А'си. Прими Ингу как свою новую невестку, цени её как младшую сестру.

— В таком случае, брат, невестка, проследуйте на пир. А то вы отгуляли свадьбу, но на чужих берегах. А Бетену тоже нужен праздник. — Лаура медленно растянула губы в улыбке, колкой и холодной, а после повернулась и пошла прочь, в туман, туда, где угадывались очертания длинного дома. Сигурд двинулся следом. Проходя мимо, он чуть замедлил шаг — словно давая ей время пойти за ним.

Воин рядом фыркнул.

— Добро пожаловать на Бетен, — пробормотал он.

Инга сжала кулаки. Пальцы рефлекторно потянулись к рукояти меча, но оружие осталось на корабле — так велел отец, мол, её новое племя оскорбился, если она придет как на битву.

Как будто это не битва.

Лаура и Сигурд уже скрылись за массивными воротами в стене. Деревню окружал частокол, и каждое бревно было в два её роста и больше обхвата её рук. Потемневшие от влаги, стволы мрачно чернели, от не исходило странное ощущение чего-то потустороннего. Поспешив за мужем, Инга с слугами тоже прошла в ворота и зашла в деревню. На откосе дверей она заметила незнакомые символы, слабо сиявшие золотистым светом.

Деревня открывалась перед ней за те несколько десятков шагов, что отделяли ворота от длинного дома. Дома жались друг к другу, сложенные из грубо обтёсанных брёвен, наполовину засыпанные землёй, низкие крыши поросли мхом и где-то даже травой. Тем не менее, поселение бетенцев было раза в три больше её родного. В центре деревни расположилась мощёная камнем площадь, от которой в четыре стороны расходились главные улицы. По краю площадь расположились добротные дома знатных семей, свежесложенный храм и дом вождя. За ним находились вытоптанная тренировочная площадка, арсенал, продовольственные склады и кузня. На площади же приезжие торговцы часто устраивали ярмарки, да и ремесленники по праздничным дням выкладывали на продажу свои товары… Где-то дальше вглубь острова должны располагаться пахотные поля и фермы. А также знаменитые пасеки Трейнов. Крестьяне жили вне защитной стены, в большинстве своём представляя собой рабов и их потомков. А вот ремесленники и хозяева ферм жили под защитой частокола. Хотя что-то подсказывало Инге, что не только бревна оберегали бетенцев ли внешних угроз.

Инга уже бывала здесь, и до этого лета, во время одного из дипломатических визитов отца. Как же странно вернуться сюда хозяйкой, пусть за право так зваться придется ещё побороться. О, она поборется. Никому и никогда она больше не позволит себя унижать больше, чем унизил её отец.

Встречные смотрели молча. Девочка с льняными косами — совсем юная, едва ли старше Ингрид — стояла у порога дома Йоренов и смотрела с любопытством. Она совсем не походила на свою мать, но внезапно оказалась полной копией отца. Юная женская версия Сайхэ, нежная и хрупкая. Верно, это Ханна Йорен, её новоприобретенная племянница. Рядом с ней старуха отвернулась и сплюнула под ноги. Неужто свекровь её золовки? Ну, соседство с такой каргой объяснило бы скверный характер Лауры…

А потом Инга увидела А'си.

Кузина стояла на пороге дома вождя, сжимая в руке копьё. Выглядела она скверно: лицо осунулось, под глазами залегли тени. Три недели минуло с той ночи, а она, похоже, так и не спала толком. Дом Хаффо ведь до сих пор лазарет. Финн, должно быть, ещё не встал — как и ещё с десяток дружинников.

Их взгляды встретились.

В глазах А'си плескалась вина. Инга знала этот взгляд. Она сама носила его после первого похода, когда не уберегла раненого товарища. Но у А'си вина была другой — глубже, темнее. И Инга догадывалась, с чем она связана.

Кузина сделала шаг вперёд и замерла.

— Ты жива, — сказала Инга.

А'си дёрнула плечом. То ли смешок, то ли судорога.

— Жива. В отличие от многих.

— Я слышала о сорока четырёх, о драконе. — Инга помедлила. — Дядя Финн?

— Жив, хвала богине… — А'си выдохнула. — Пришёл в себя, лекарь говорит — выкарабкается. Только... — она замялась, — ты бы его не узнала. Он никогда не был слабым, а теперь…

— Но он жив, — повторила Инга твёрдо. — Это главное.

А'си подняла глаза.

— Тебя выдали за него, да?

— Отцу было всё равно, за кого. Сигурд предложил богатый выкуп.

Губы А'си дрогнули.

Инга заметила, как пальцы кузины дёрнулись к поясу — туда, где она все лето носила свой странный оберег. Но на поясе ничего не было. А'си перехватила её взгляд и отдёрнула руку.

Инге определенно нужны подробности, но не здесь и не сейчас.

Дверь длинного дома была распахнута. Инга переступила порог, и в нос сразу ударил спёртый воздух — дым, смола, кислый мёд, мокрая шерсть. В очаге плясало пламя, то освещая лица, то снова пряча их в полумраке. По стенам метались тени. Зал был полон. Вдоль стен сидели на скамьях старейшины, дружинники, вдовы. Дым от факелов скапливался под потолком, цеплялся за резные балки. На столах стояли миски с мясом, серебряные кубки с мёдом, лежали толстые краюхи хлеба. У дальней стены над углями медленно жарился баран, с которого капал на вертел жир.

Лаура стояла у очага. Пламя било снизу в лицо, отчего черты казались ещё резче.

Сигурд держался у дальней стены, в тени, и смотрел в огонь. Он не сел — то ли не хотел, то ли не мог занять пустовавшее место во главе стола. Рядом, скрестив руки на груди, стоял молодой воин: светловолосый, плечистый, с тяжёлым подбородком. О, этот и вправду был похож на своего отца ещё больше Ханны. От матери ему, кажется, достался только цвет глаз.

Сигрид.

Временный наследник Бетена, единственный живой сын Лауры и Сайхэ.

Инга слышала о нём от А'си: задиристый, вспыльчивый, зато в бою храбрый и честный. Сейчас он смотрел на неё с усталостью и любопытством, периодически кидая недовольные взгляды на мать. Ему явно претило участвовать в этом фарсе… В летнем походе, Сигрид не участвовал, потому в деле она его никогда не видела, но если он хоть на треть перенял характер отца, то на Лауру скоро найдется управа.

Инга прошла вглубь зала. Десятки глаз тут же повернулись к ней. Эйрик, один из отцовских дружинников, держался на шаг позади. Служанки жались у дверей.

Лаура заговорила, не оборачиваясь:

— Бетен — не твой дом, девочка. Ты можешь быть женой моего брата, но это ничего не значит, пока ты не докажешь, что достойна стоять рядом с нами.

Ингу накрыла волна обжигающего гнева.

— Я пришла сюда как хозяйка и мать будущих наследников. Ничьего мнения и одобрения, кроме моего супруга, мне не нужно. Ничего и никому я доказывать не намерена! Оставьте свои игры себе, дорогая золовка.

Сигурд поднял глаза. В его взгляде мелькнуло что-то новое, похожее на удивление.

Что, не ожидал, что она так скоро свои зубы покажет? Думал, она будет молча терпеть и тайно плести интриги? Как бы не так! Сам же недавно совсем говорил сестре, что за стальной характер Ингу и выбрал, пусть не удивляется, что проблемы она предпочтет решать, как воин, а не зажиточная госпожа. Если Лаура зарвется, то просто с нею случится очень несчастный случай, в отсутствие её брата и сына, конечно же.

Сигрид хмыкнул, в его взгляде сквозило одобрение. Неужто не по вкусу ему интриги матери? Она ведь для него старалась явно, наверняка хотела сохранить за сыном титул наследника. Но кажется Сигриду хватило ума понять, что ничего хорошего ему это не принесет. Неужто своим умом решил жить?

Лаура же шагнула ближе.

— Смотри, не пожалей о своих словах, — сказала она с металлом в голосе, взяла со стола кубок с мёдом и подняла его. — За новую кровь Бетена!

Толпа отозвалась нестройно. Подняли кубки не все. Кто-то из старейшин в дальнем углу так и сидел, опустив глаза. Сигрид всё же поднял свой, но смотрел при этом на мать с явным раздражением. Эйрик напрягся. Двое отцовских воинов у дверей переглянулись.

Инге протянули кубок.

Серебро оказалось холодным и тяжёлым. По ободку шла гравировка — то ли волны, то ли языки пламени. От мёда пахло терпко, с лёгкой горчинкой. Крепкий. Не разбавленный.

Она подняла кубок и посмотрела Лауре прямо в глаза.

— За новое будущее Бетена.

Мёд обжёг горло.

В очаге вдруг взметнулось пламя. На короткий миг Инге почудилось, будто в самой его сердцевине мелькнула синяя искра.

***

Вечерело.

В юрту зашли двое мужчин в тёмной одежде, обвисшей и совершенно незнакомой по своим очертаниям. Лицом своим они оба были похожи на предыдущего человека — темноволосы, смуглы, темноглазы. Иного и ждать не стоило: новая кровь приходила таким народом только с пленными женщинами-крестьянками.

Мужчины сильно походили друг на друга — больше, чем просто представители одного племени. Явно родственники: братья или же отец и сын. Хотя едва ли это имело для Арана значение — какая разница, с кем иметь дело и кому в случае чего противостоять, если дело не ограничится двумя людьми?

Мужчины поставили Арана на ноги и острым кинжалом разрезали одежду по швам, переговариваясь на своём свистящем языке. В каждом движении этих двоих чувствовался опыт, уверенность в правильности собственных действий, и от этого становилось жутко. Скольких же до него эти люди готовили к принесению в жертву чужестранцев и просто пленников? Да, бетенцы тоже не гнушались жертвоприношений — свернуть с молитвой шею птице вообще считалось за милое дело. Но себе подобных люди на алтарях резали исключительно редко. Чаще всё-таки то были не-люди, захваченные пленники и символ исполнения мнимой божественной воли. Но даже в исполнении бывших соплеменников Арану подобное казалось омерзительным.

Ведь богам было плевать.

Всегда — было.

…Холодное лезвие случайно задело кожу, заставляя вздрогнуть. В юрте было тепло, но прохладный воздух сухими языками лизнул обнажённые части тела. Аран с раздражением ощутил на себе взгляд этих мужчин — пристальный, с холодным, исследовательским интересом. А что там было интересного?! Тонкие рёбра, решёткой проступавшие на покрывшейся мурашками коже. Да, он был худ, но при его жизни и не получить себе хоть какую-то мышечную массу было просто невозможно — он был жилистым, быстрым и гибким.

И недооценивать его не стоило — худой и голодный волк был намного опаснее отъевшегося.

Лицо молодого стало сосредоточенным, приобрело какое-то отстранённое выражение. Он достал из принесённого с собой мешка три чаши, ещё несколько маленьких мешочков с чем-то непонятным внутри и с десяток крохотных пузырьков с неизвестными жидкостями.

Молодой мужчина налил в чаши нежно пахнувшее масло из самого большого пузырька и туда же высыпал содержимое трёх мешочков, оказавшееся цветной пылью — в каждую разную, а после добавил странный порошок из четвёртого мешочка.

Краска, как опознал её Аран, загустела и напоминала по консистенции уже не воду, а жирные сливки.

В юрту забежал какой-то мальчишка, принёсший с собой расписной кувшин с идущим из него паром. Старший мужчина бросил в кувшин какие-то незнакомые Арану травы — на сухих стебельках были видны мелкие фиолетовые цветочки, но в обилии ароматов уловить какой-то конкретный, что помог бы идентифицировать растение, было просто невозможно.

Он стал бормотать какую-то то ли молитву, то ли просто свою шаманскую песню, ритмично размешивая содержимое кувшина, на каждом третьем слове добавляя в него каплю из резко пахнущей баночки.

Арана развернули к ним спиной и, не обращая внимания на заведённые за неё руки, стали горячей, смоченной в содержимом кувшина тряпочкой протирать кожу. Эта участь постигла всю его спину, а потом и грудь, и живот, и руки. Кожа, молочно-бледная, усеянная веснушками, стала казаться золотистой в пробивающемся из приоткрытого входа свете близившейся к горизонту Исы. Сразу прошла волна слабости по мышцам, глаза стали закрываться, веки словно свинцом налились — безумно захотелось спать. От того, чтобы провалиться в блаженное беспамятство, его спасало пугающее ощущение отточенного лезвия кинжала на спине. Отрезвила его резкая, пусть и не особо сильная боль — не рана, но длинная, сочащаяся кровью царапина.

На его спине расцветал чужой знак.

С каждым лёгким, неглубоким надрезом сознание теряло связь с реальностью.

Чем это его опоили?!

Царапин коснулась на этот раз, видимо для разнообразия, прохладная тряпочка — теперь на его многострадальную спину наносили краску, подчёркивая и оттеняя ею вырезанный символ.

Единственное, что пытался сейчас сделать Аран — не потерять сознание. Сосредоточиться на ощущениях. Боль — это хорошо. Боль — это яркий сигнал, и сконцентрироваться на нём не составляло труда. Что ещё? Жжение и ощущение тёплой крови, тёкшей вниз и, наверняка, причудливыми разводами вплетавшейся в чужой знак…

От резких ароматов полузнакомых трав кружилась голова.

Глаза слезились.

Безумно хотелось пить.

Но и пришедшая на смену всему этому безобразию тьма ему тоже подходила.

Он не справился.

Глава 8

Байес действительно всё рассказал.

Что в его, Итэша, предках затесались шесс’ен — те самые не-люди, которых с таким энтузиазмом истреблял Святой Совет. И, судя по всему, предки родом из-под Золотого Неба у него были с обеих сторон. Вот потеха-то! Отец на какую-то часть — та самая тварь, которых он так отчаянно ненавидел!

Так или иначе, именно поэтому Итэш имел настолько мощные способности к колдовству, тёмную направленность и пламенную основу — его энергетическая система развивалась не как у человека, а как у шесс’ен, особенно в первые годы жизни. Матушка, судя по всему, своим присутствием — намеренно или случайно — помогала взрастить потенциал Итэша. Так сказал Байес.

Он много ещё чего рассказал…

Дракон оказался просто бесценным источником знаний, пусть среди своего народа он считался весьма юным, да и размеры его были совсем скромными. Он был одним из осиротевших птенцов, чьих родителей люди истребили много поколений назад, а яйца, способные существовать веками без вреда для зародыша, нашла и выходила последняя тогда драконица на Леде — Ани, или, на человеческий манер, Заря. Именно она была хранительницей сокровенных знаний. Именно она воспитала и обучила не одно поколение птенцов. Гнездо старейшины Ани располагалось на Большой Земле, в неприступных горах Тау-Ри. Байес, смеясь, обещал познакомить Итэша, своего саи-ри — духовного брата, — со своей семьёй. У него были и кровные братья — Тагуш и Эйлор. Они были старше и сильнее, уже давно прошли ритуал странствия и вернулись в родное гнездо. Теперь они могли выбрать себе пару и создать собственную семью. С этим, правда, была проблема — дракониц намного меньше, чем драконов, и многие оставались без спутницы, что всегда плохо сказывалось на их численности… Хотя в последнее столетие это не помешало появлению двух новых больших гнёзд и россыпи мелких, в том числе и на Вольных Островах.

Байес же только-только начал своё странствие и почти сразу попал в беду — понадеявшись на свои силы, решил преодолеть грозовой фронт, а в итоге стихия указала ему на его место, сломав крыло. Если бы не Итэш, Байес был бы обречён погибнуть тут же — вылечить крыло самостоятельно он не мог, и только счастливый случай (ну или судьба) привёл его к саи-ри.

Дракон много рассказывал о том, как магией пользовались ему подобные. Они называли это сай’и — суть, ведь именно сутью мира здания они манипулировали. Проявлениями драконьего колдовства были мыслеречь, общение напрямую из разума в разум, пламя, драконий морок, чары невнимания, управление аурой, построение Связей и медитации. Природная предрасположенность к магии разума привела к тому, что драконы могли воздействовать на слабых разумом, подчиняя их себе, зачаровывая. Так во Вторую Эпоху крылатый народ порабощал людей, помогая слугам Мрака. За что и был наказан Стражем — теперь они сами должны были служить потомкам Стража, детям дома Талэ.

…Шли дни, недели, месяцы.

Крыло Байеса уже давно зажило, но дракон отказывался покидать остров без своего духовного брата. Он намеревался познакомить Итэша со своей названной матерью и вообще помочь ему выполнить своё предназначение. В конце концов, Итэш вот прямо точно был тем самым предначертанным новым Наследником Эйрена по линии Саалоны. Сам же юный колдун, всегда мечтавший путешествовать, повидать мир и покинуть наконец опостылевший ему остров, почему-то медлил… Что-то держало его. Что-то останавливало…

И это промедление стало роковым.

***

Иса на в кои-то веки ясном небе казалась всевидящим оком всемогущего и равнодушного к страданиям смертных божества. Она уже начала медленный, неумолимый спуск к горизонту, окрашивая небо в багровые тона. Да и как самостоятельное божество Иса состраданием не отличалась. Не зря же вечерняя заря, Элио, по легенде лед'ен, перерезала горло дню-Абешу, чтобы его кровью, как молоком, вскормить младенца-ночь Даа. Будь внимательнее Иса к собственным детям, быть может, не пришлось бы им жить попеременно. Да и не закончилась бы Эпоха Бессмертных, не пришла бы в Ианэ Смерть…

Не появилась бы жизнь.

Ведь то что вечно не способно быть живо… Это знание пришло к Арану из глубин его снов, даря понимания, что именно собственная смертность дарила ценность жизни. Что-то в этом было утешающее.

Особенно в такой момент.

Двое мужчин, держа Арана за плечи, вывели его в пространство между юртами. Стопы касались холодной и влажной земли, и это прикосновение возвращало его в реальность, не давая провалиться обратно в ту уютную, манящую тьму, блаженное марево без мыслей и ощущений, из которого он только-только выбрался. Посреди площади, расчищенной от травы и утрамбованной до твердокаменного состояния, возвышался наскоро сооружённый алтарь-жертвенник — плоская плита тёмного, почти чёрного камня, испещрённая древними знаками, которые пульсировали тусклым светом. Вокруг камня был вычерчен контур из магических символов — такой же, как в шатре. От этих знаков исходило ощущение тяжести, давящей на грудь, сковывающей движения, проникающей в самую душу и заполняющей её чем-то липким и холодным.

Рядом с камнем стояла женщина. Лицо её, изрезанное морщинами, напоминало потрескавшуюся под знойными лучами Исы землю, таким же оно было и по цвету. Седая коса, переброшенная через плечо, свисала почти до колен, вплетённые в неё монеты позвякивали при каждом движении. Шаманка. Взгляд её, устремлённый на Арана, был тяжёлым и пронзительным.

Аран был готов ко всему, кроме того, что произошло.

Он был готов драться за свою жизнь — зубами вырвать её, если понадобится, поборов наконец внутренним пламенем тот дурман, которым его опоили, и выпустить наружу всю ту силу, что бурлила под кожей, даже если это сожжёт его самого. Он был готов бежать, даже если ноги откажутся слушаться. Он был готов умереть, если придётся, — но умереть стоя, глядя в глаза своим убийцам, как подобает сыну Вэнье, и забрав их всех с собой, выполнить обещание и спалить дотла проклятую Степь... Он был готов ко всему — к боли, к страху, к той последней тьме, что ждала каждого в конце пути. Спину жгло, и липший к коже стылый воздух не особо исправлял ситуацию, но зато помогал вернуть ясность сознания. Каждый шаг отдавался в голове гулкими ударами, в чём-то похожими на стук сердца, и этот ритм помогал ему сосредоточиться. Покинув магический круг и тюремный шатёр, Аран сразу же ощутил, как восстановилась его связь с магией. Путы, что сковывали её, ослабли, и сила хлынула обратно, наполняя тело жаром, заживляя раны, разгоняя остатки дурмана. Он почувствовал, как пламя в груди разгоралось. А ещё он услышал в голове голос Айвы — панический, испуганный, но живой.

«Аран! Аран, ты меня слышишь?!»

Она, оказывается, вернувшись с охоты обнаружила отсутствие своего подопечного и бросилась на поиски. Летая над степью, она высматривала его с высоты, чувствуя связь, которая была заблокирована, но не разорвана, и понимая, что с ним что-то случилось. Но опрометчиво бросаться в бой не спешила — выжидала, кружила над холмами, прикидывая, как лучше поступить. Ждала, пока Арана выведут из юрты, чтобы она смогла его схватить и утащить, воспользовавшись неожиданностью, пока люди не опомнились. Что Аран жив и почти не ранен, она чувствовала — сердце его билось ровно, пусть и слишком быстро, а значит, он был в сознании и мог двигаться. Хотя не могла дозваться до него, пока путы блокировали связь.

«Я здесь», — мысленно ответил он, чувствуя, как тепло разливается по груди от одного только осознания, что она рядом. — «Я в порядке. Не торопись. Подожди…»

Вокруг центра стоянки собралась большая толпа. В глазах людей горело предвкушение — они с нетерпением ждали сего занимательного действа. Жертвоприношения. Многие в толпе удивлялись, что Аран, убивший трёх взрослых воинов иноземец, оказался не матёрым воином, а с виду простым юнцом. Но это сразу же объяснили колдовством и, в общем-то, не ошиблись.

Им было легче так думать.

Им было легче ненавидеть.

Его вели к камню сквозь толпу неторопливо, давая народу рассмотреть Арана. Запомнить того, чья душа навсегда останется блуждать в этих степях, питая духов, умиротворяя предков, становясь частью вечного круговорота жизни и смерти, в котором эти люди видели единственный смысл своего существования. Кто-то бросил ему под ноги камень, кто-то сплюнул, кто-то прошептал проклятие. Аран шёл, не поднимая глаз, чувствуя, как на него смотрят десятки пар глаз, и это ощущение было хуже, чем боль в спине, хуже, чем слабость в ногах, хуже, чем привкус крови во рту. Где-то неподалёку раздались непонятные крики — не то удивлённые, не то испуганные. Послышалось конское ржание, тоже обеспокоенное, и топот копыт — много копыт, не меньше десятка. Кто-то приближался к стоянке быстро, не сбавляя скорости, не спрашивая разрешения, не обращая внимания на крики часовых, которые пытались их остановить. Но это было далеко, фоном, и Аран не придал этому значения.

Предчувствие взвыло снова — что-то случится.

Вот прямо сейчас.

В этот миг.

— Остановитесь!

Голос, разлетевшийся над толпой, был сильным и властным — ему хотелось подчиниться, не думая. Он был высоким и звонким, как натянутая тетива. На площадь ворвался конь, вставший на дыбы, гася скорость, и оттеснил Арана от всех остальных. Конвоиры, не ожидавшие такого, отшатнулись, выпустив своего пленника из рук, и он едва устоял на ногах, чувствуя, как освобождённые плечи наполняются болью от резкого движения.

Всадник коня немедленно спешился.

Всадница. Она была невысокой, но в ней чувствовалась такая сила и уверенность, что казалась она выше любого из мужчин, стоявших вокруг.

Люди в испуге смотрели на всадницу, явно узнавая, и отступали на несколько шагов, образовывая широкое кольцо вокруг неё, коня и Арана. Послышался ещё топот копыт, и толпу окружили ещё около двадцати всадников, одетых схоже с говорившей. Они держались уверенно, и их лошади нетерпеливо били копытами, готовые к бою. Видимо, она была у них главной.

— Отойди, Айша, дочь Амира.

Вождь племени не подал вида, что испугался. Он старался говорить ровно и уверенно, так же властно, как и девушка, но получалось у него, откровенно говоря, не очень.

— Ты ошибаешься, Карим, — спокойно заметила всадница, — если думаешь, что я позволю тебе убивать без разбора на территории моего народа.

Она решительно загородила собой Арана, закрывая его от толпы, и в этот миг он воспользовался её спиной — быстро пустил импульс магии и сжег веревку. Без ограничений в движениях он, естественно, чувствовал себя намного увереннее, и сила, бурлившая под кожей, наконец нашла выход, наполняя мышцы жаром, снимая остатки оцепенения, возвращая его к жизни.

Айва, готовая уже спикировать из-за холма на толпу, притаилась — быть может, всё решится и без её вмешательства. Драконов здесь всё так же, в основном, не любили, и её появление могло всё испортить, обратив толпу против Арана с новой силой. Но она была рядом, чувствовала его, готовая в любой момент ринуться на помощь.

— Этот чужак — колдун, он посмел осквернить духа своим прикосновением! — яростно выкрикнул кто-то из толпы. — Он убил трёх наших воинов! Он наслал порчу на моих братьев! Он должен умереть!

И несколько десятков голосов его дружно поддержали.

— Не путайте детей Мрака с детьми Пламени! — яростно прошипела Айша в ту сторону. — Вы напали на наследника крови Стража, за что, позвольте спросить? Он гость моей земли, не вашей, и не вам его судить. А если он убил, защищаясь, так чья это вина?

— Да как ты смеешь!.. — начал было Карим, но Айша оборвала его жестом, и он замолчал, стиснув зубы.

Кровь Стража… Все твердят об этом, Байес, Айва, Лисицы, Дух Степи, эта вот Айша, но хоть бы кто-то потрудился б объяснить, что же это значит!!!

Магическая сила же во всаднице пела могучими ветрами. Душа её сияла ровным, золотистым светом, в котором Аран с удивлением узнал ту самую искру, что виделась ему в сути Байеса и Айвы. Неужели тоже шесс'ен? Или их потомок? Байес про что-то такое рассказывал, что часть последователей Саалоны осела в степи и смешалась с местными народами, но Аран тогда не придал этому значения. Слишком много другой информации, слишком много новых знаний, слишком много всего, чтобы удержать в памяти каждое слово.

— Я — смею, — жёстко оборвала его Айша, и в её голосе зазвенел металл. Она шагнула вперёд, и толпа отступила ещё на шаг, не выдержав её напора. — Если на вашей земле проснулись мертвецы, это ещё не причина лить кровь без разбору и плодить новых. Вы сами разбудили то, что должно было спать вечно. А теперь хотите свалить вину на первого встречного, чтобы отвести от себя гнев духов! По закону, я должна изгнать вас или даже казнить за то, что вы творите на землях моих предков! Да, этот сын крови Стража разговаривал с духом! Но лишь потому, что дух первым к нему пришёл. И тот дух велел нам его освободить! Оспорите ли вы его волю?

— Но… — попытался возразить кто-то из толпы, но Айша даже не посмотрела в его сторону.

— Его путь — воля духов. Его цель — Не'тааш Тан. Только мой народ вправе решать судьбу тех, кто направляется в Чёрные Горы! И если я говорю, что этот юноша пойдёт дальше, — он пойдёт дальше. Живым и невредимым. Или вы хотите объявить войну моему народу, Карим? Прямо здесь, прямо сейчас, перед лицом предков и духов, которые смотрят на нас с небес?

«Всё хорошо, птенчик?» — голос Айвы прозвучал в его голове, и в нём слышалось облегчение, смешанное с тревогой.

«Да, Айва», — ответил он, чувствуя, как на глазах выступают слёзы. — «Я в порядке. Меня спасли».

***

Ивьи было всего семь лет, когда она в первый раз лишилась семьи. Её родителей и всех трёх сестёр убили королевские солдаты, когда те пытались защитить старшего брата. Соседи, подлецы, донесли князю о том, как Лара умел руками поднимать кости и возвращать им жизнь...

Когда умерла любимая кошечка Ивьи, Цая, которой соседские мальчишки ей в отместку свернули шею, Лара утешил сестру и сделал несколько пассов руками. И Цая ожила! Её милая кошечка, честная труженица, мышеловка и мать пятерых котят, ожила!.. Жаль, молоко у неё пропало, и кормить своих детишек она больше не смогла... Но так и у людских женщин бывало, Ивьи знала! Правда, родители сердились на Цаю, мол, совсем обленилась, перестала защищать от мышей дом и сарай. Тогда Лара сделал ей замечание, и кошечка тут же исправила это упущение! Котятки, правда, сбежали куда-то. Хотя родители говорили, что отдали их матушкиной подруге, у которой кошка недавно окотилась и могла прокормить и этих, но Ивьи тайком заглянула в окна к тётушке Нанье и котяток в доме не обнаружила. Плохо за ними следили, плохо!

Потом соседские мальчишки увидели Ивьи и Цаю, шедших из леса с ягодами, решили её подкараулить и поколотить — её саму и Лару в деревне не любили, считали отродьями демонов, а всё из-за их дара. Ивьи звали ведьмой за то, что она могла провести рукой по ране, очень сильно пожелав, чтобы та исцелилась, и от неё даже шрама не оставалось. Все знали, что колдовство — зло, коварный подарок для тех, кто продавал тёмным богам свою душу. Лита тоже когда-то возжелал силы, и где теперь Лита?..

Так или иначе, Цая не дала свою хозяйку в обиду и расцарапала подлецам лица, одному даже, кажется, глаз выбила. Крови-то сколько было! Когда отец по осени петушков рубил, и то не столько вытекало. Ивьи не злая, она хотела помочь глупому мальчишке, исцелила его глаз, да тот не дался, прервав волшебство на середине, так и остался косым на всю жизнь. Ивьи не злая, но, когда испуганные мальчишки узнали Цаю, живую-здоровую, и нашли идею лучше, чем попытаться закидать её камнями, она захотела, чтобы их попросту не существовало на этом свете. Жаль, колдовство её только помогать способно... Зато Лара не отличался подобным недостатком, и, увидев, как его любимую сестрёнку обижают, тут же обратил мальчишек в бегство. Признаться, Ивьи и сама немножко испугалась, когда поднялся жуткий ветер, заставляя многовековые деревья скрипеть и качаться, и зашевелились тени, устремившись к её обидчикам.

Родители тогда, стоило им вернуться домой, долго ругались. Ивьи выставили за дверь, отправив кормить кур, чтобы не подслушивала, но она быстро со всем управилась и устремилась к знакомой щели в открытом окне.

Из всего ими сказанного было ясно только одно — лучше бы Ивьи позволила себя поколотить, чем нарывалась на конфликт и подставляла брата. Но она ничего не делала, лишь помочь глупому искалечившемуся мальчику хотела. Ивьи бы и рванула в дом, чтобы всё родителям так и сказать, но Цая уцепилась когтями ей в подол, не пустила. Жили они небогато, и порвать новенький сарафан она не имела права, иначе получила бы уже от матери, а её она боялась поболе всяких мальчишек... Да только пока она отцепила кошку от себя, к ней уже подошёл Лара.

Брат был зол и велел ей собирать вещи. Мол, им нужно до весны отправиться к тётке, сестре отца. Она жила в соседней деревне, где об их даре не знали. Ивьи, уставшая за день, закапризничала, попросила брата дать ей хотя бы выспаться перед дорогой. Лара, похмурившись да поворчав для виду, уступил, но с условием, что вещи она соберёт сейчас и припрячет их в тайнике за сеновалом. Так что в мешок отправились сменные рубаха с юбкой, утащенная с печи половинка свежего каравая, деревянная плошка, наточенный братом ножик, отобранный у кого-то там, да три больших яблока из сада. Они успели покраснеть лишь с одного бока и были кислые до слёз, но всяко лучше, чем ничего...

И всё же Ивьи считала себя несправедливо обиженной, а потому, пожаловавшись на всё сёстрам, жаждала получить от них утешения. Но она получила лишь их гнев. Они назвали Ивьи дурочкой и проклятьем, которая совсем о семье не думала. Но разве она сделала что-то плохое?

Видимо, сделала.

К ним постучались совсем внезапно, когда Иса уже давно скрылась за горизонтом. Не принято было оставлять путника без крова на ночь — лишь священные законы гостеприимства и помогали не сгинуть от лап тварей.

Вот только вместо какого-нибудь купца или бродяги на пороге застыли во всём своём сверкавшем начищенными до блеска доспехами великолепии княжьи рыцари. Они стали о чём-то расспрашивать родителей, но Ивьи не расслышала, о чём шла речь, Лара велел ей брать Цаю и бежать в лес. Рыцари никогда не приносили с собой ничего хорошего. И лучше уж встретить на своём пути тварь, нежели этих высокомерных подлецов.

Ивьи, напуганная до икоты, приняла из рук брата тёплый плащ и, прихватив по пути из тайника мешок с вещами, поспешила выполнить наказ. Цая, всклокоченная, ощетинившаяся, последовала за ней. Их дом был последним на коротенькой улице, прямо за плетнём росли громадные сосны, и спрятаться под корнями одной из них не составило ей труда. Это было её излюбленное местечко — большой камень и ствол дерева скрывали этот уголок почти со всех сторон, а вход заботливо прятал большой куст дикой смородины. Она часто обрывала с него листья и заваривала с другими травами — чай из реписа был любимым напитком Лары. Цая прижалась к ней как могла, но её холодное тело не могло согреть. Ночи в этом году выдались зябкие, а простуду лечить Ивьи таки не научилась... Это других лечить она могла, а себе только царапины да ссадины свести не составляло труда, всё более сложное отнимало уйму сил и заставляло испытывать невообразимый голод, и потому Лара запрещал ей перенапрягаться...

Что-то подсказывало, что они оба уродились такими в бабушку. Она в своё время научила Ивьи нескольким Знакам, которые нужно начертить в воздухе и одновременно с этим очень сильно пожелать отпугнуть всех-всех тварей, чтобы оказаться в безопасности. Грамоты девочка не знала, но знаки запомнила и воспользовалась сейчас этим знанием. Вид остававшихся в воздухе сияющих полос завораживал, хотя они быстро распались мириадами искр.

Сразу стало спокойнее.

Даже шерсть Цаи пригладилась.

Получше укутавшись в плащ Лары, Ивьи принялась ждать... Жаль, конечно, бабушку — она тоже навсегда уснула после долгой зимы, и ни дар Ивьи, ни силы брата никак тут не могли помочь. Но Лара сказал, что теперь бабушке спокойно и радостно, что теперь она в вечно цветущем саду, и на какой-то момент Ивьи пожелала оказаться на её месте.

Время тянулось старым мёдом — вязкое и липкое, оно клонило её в сон. Девочка и сама не заметила, как её сморило. Благо, сейчас сухой сезон, и можно не бояться промокнуть, всё же её местечко спасти могло только от мороси да чужого взгляда...

Разбудили её звук шагов и грубые голоса. Сквозь щель в корнях Ивьи видела тени рыскавших по лесу рыцаарей, и потому притаилась получше. Ощетинившаяся же Цая была готова в любой момент броситься в бой, и что-то подсказывало девочке, что с теми мальчишками она ещё очень нежно обошлась... Но сражаться ей ни с кем не пришлось. Скорее для успокоения собственной совести, солдаты обошли лес вокруг дома несколько раз, а после, не прошло и половины дня, ушли.

Выждав для верности почти до заката, Ивьи пробралась в дом, обнаружив там лишь запустение и радостных соседей. Тётушка Нанья отлавливала их кур и велела нести на её двор, ещё несколько полузнакомых женщин копались в матушкиных вещах. Рядом с крыльцом лежала странная куча, накрытая большим отрезом ткани.

Неужто родители бросили её тут одну?

Нет, так не могло быть!

С закатом соседи-мухи поспешили по домам, боялись они неблагого времени. Ивьи же, всё ещё защищённая Знаками, так и оставшаяся незамеченной, подошла-таки к куче и приподняла покрывало...

Только то, что у неё перехватило горло, не дало закричать и переполошить всю округу.

Матушка и отец лежали ничком, на их спинах расползлись кровавые пятна. Сёстры же — навзничь, изуродованные, в разорванных платьях, с растрёпанными волосами и налившимися синяками. Их лица были синими, такими же, как у повесившегося пьяницы, которого она нашла как-то в лесу. Тут же её накрыла дурнота.

Ивьи только начинала учить счёт, но среди брошенных посреди двора тел она так и не обнаружила брата.

Может, Лара жив?

Но почему-то полные горя глаза Цаи подсказывали, что надеяться особо не стоило.

***

В глубинах громадной пещеры, которая, казалось, ну никак не могла быть сотворена природой, мягко сияли колдовские кристаллы Тау, освещая словно бы вплавленный в каменный пол Круг, разделённый на сектора и наполненный давно забытыми символами. Наполненные магией, кристаллы, главное сокровище этих гор, щедро отдавали свою силу всякому, кто попытается её забрать, и жадно поглощали излишки чужой силы, вплёскиваемой в пространство. Драконы по сути своей создания, сотканные из пламенной и воздушной магии, не пользоваться ею просто не могли, и даже не колдуя, оставляли за собою След. Тау впитывали её, копили, чтобы потом, случае необходимости, отдать и усилить драконьи чары. Это было основой многих ритуалов, на этом базировался Морок, способный повлиять даже на магов разума…

На пике эмоций, взволнованные ли, разгневанные или радостные, драконы выплёскивали энергию выпуская магию за пределы тела, заставляя Тау сиять ещё ярче. По цвету этого сияния и его интенсивности с лёгкостью можно определить настроение дракона.

Но мало кто мог знать, уж точно никто из живущих, что пещера и украшающий её пол Круг действительно созданы искусственно. Давно канувшие в небытие небожители, древние духи навеки исчезнувшей цивилизации, ступавшие по Грани, Небесные Странники — вот кто сотворили Круги, бывшие по сути своей Вратами. Это знание драконы передавали из уст в уста, хоть и не осталось никого, что мог бы открывать Коридоры. Однако, пусть и утратившие свою первоначальную, Круги оставались местами силы, игнорировать которые глупо.

Вот и теперь в таком Круге сидели двенадцать драконов.

— Зачем ты созвала Совет, Ани? Тем более Полный Круг? — задала вопрос крупная голубая драконица, топорща гребни на длинной шее — её раздражение заставило Тау переливаться тусклым красным светом.

Полный Круг Совета созывался крайне редко и только по важным вопросам, касающихся не только внутренних дел стаи. И за последние полвека это одиннадцатое собрание. В Малый Круг входили только Старейшины Старшего Гнезда, сама Ани и ещё четверо её молодых товарищей. Однако после того, как часть драконов решила отделиться и основать собственные Стаи, часть всё же решила не разрывать связи с роднёй. Вожаки таких стай входили в состав Полного Круга. Увы, таких было всего семеро. Ещё множество стай и гнёзд не признавали авторитета Ани и Совета, творя что им вздумается и создавая море проблем, далеко не все из которых разрешимы.

— Из Великого Странствия возвращается драконица Айва Диош'авир, ритеш из гнезда Тоура. С собой она привела человека, — объяснила Ани.

Её позабавила реакция остальных Советников. Действительно, ещё совсем птенцы…

— Немыслимо…

— Какая наглость!

— Она обезумела?

— Её нужно изгнать!

Наложенный после Истребления запрет на взаимодействие с людьми появился не на пустом месте. Он стал натурой всех драконов, приучив бояться и избегать людей и лед'ен, особенно магов, особенно светлых. Слишком масштабным был урон, нанесённый её народу, слишком близко они оказались к полному исчезновению. Может, это искупило бы грехи предков, служивших Безумному Богу, но Ани появилась на свет под золотыми небесами уже во времена Империи и нести ответственность за ошибки былых поколений не желала. Это не её выбор, не ей и её детям расплачиваться. Пусть её считают трусливой, пусть презирают за осторожность — но она сделает что угодно, чтобы уберечь свой народ, столь тяжело возрождённый. Даже если придётся прятаться и морочить разумы. Даже если придётся внушить эту мысль каждому птенцу. Даже если придётся избавиться от смутьянов, угрожающих благополучию остальных шесс'е. Даже — если от целых стай.

Но тот человек…

Человек ли? Айва не дура, просто так нарушать Запрет не стала бы. Да, она всегда была любопытной не в меру и чересчур свободолюбивой. Вопросом времени был конфликт с привыкшим контролировать всё и всех Тоуром. И тогда сильная и умная ритеш пришла бы за помощью к мудрой старейшине, и даже получила бы её. Лишить самонадеянного идиота, отказавшегося от мудрости своей прародительницы, подающей надежды молодой драконицы было бы славно. Но окажись мальчик действительно случайным чародеем, кому Айва раскрыла тайны крылатого народа, от неё пришлось бы избавиться. Иногда прогрессивную молодёжь заносило совсем не туда…

Но не мог, просто не мог тот, кого Байес, её драгоценный младший сын, назвал братом, быть просто человеком!

А значит нужно узнать, что произошло.

И почему планировавшаяся долгие годы Операция сорвалась.

— Тихо! — рыкнула Ани, пресекая шум и гвалт. — Айва знает, что случилось с Байесом. Она была рядом, когда оборвались Узы. Вы не только не тронете её, вы примете Айву и её подопечного со всем возможным радушием, к кому бы из нас она не пришла в поисках покровительства.

Спорить с ней не решились.

***

Небо на западе было ещё светлым, хотя сумерки неумолимо поглощали степь, простиравшуюся на сотни лиг вокруг. И только там, на горизонте, странной, неровной чертой чернели Горы. Два десятка коней галопом мчались, поднимая пыль, шурша сухой травой, неся своих всадников в им одним известную сторону. Перед ними едва ли не летел ещё один конь — гнедой, стройный, сильный, он казался тенью во вступавшей в свои права ночи. Две фигурки виднелись на его спине.

Аран не понимал, почему решил довериться этой странной девушке, спасшей его от весьма незавидной участи жертвы в ритуале, и всё никак не мог прийти в себя — он хотел жить как никогда прежде. Но если её действительно послал Хранитель Степи, то можно было чуть расслабиться — духам он доверял сейчас больше, чем людям. Та, что была названа Айшой, откуда-то знала и про то, что его целью были Тау-Ри, и про разговор с духом. И вот сейчас конь мчал их в неизвестность. Эта Айша казалась ему людским воплощением Айвы, но более опытным что ли… Аран мог чувствовать — она честна в каждом своём слове, в каждом намерении. И предложение о помощи он принял хоть и с неохотой, но довольно быстро. Айву он предупредил о непредусмотренном путешествии и был теперь уверен — драконица была где-то совсем недалеко и ждала удачного момента, чтобы забрать своего нерадивого подопечного.

Вдруг Аран заметил вдали несколько огоньков — отблески света в окутавшей степь темноте казались яркими и близкими, хотя он прекрасно знал, что до поселения ещё достаточно далеко.

Когда огоньки далёких костров превратились в полноценное пламя, и в его свете стали видны множество юрт, похожих на те, что были у захватившего его племени, но немножко другой формы и расцветки, Аран понял — прибыли. Никто не удивился тому, что Айша вернулась с гостем.

Такова была их суть — они многие века жили на самой границе обитаемых территорий, за которой находились, если верить легендам, воистину волшебные земли. Та сторона, откуда никогда не дул ветер. Та сторона, откуда иногда чёрными тенями мелькали удивительные создания — Крылатые Змеи громадных размеров, способные выдыхать пламя. Огонь всегда завораживал человека — все людские племена связывали магию с ним, и неважно каким именно образом. Сгоревшая степь новой весной расцветала и радовала глаз бескрайней зеленью. Смерть всегда становилась началом новой жизни, а потому нельзя бояться гибели, но и нельзя уничтожать жизнь — нужно любить всё живое и быть готовыми подарить им новый шанс, оборвав страдания, даже если они сами о них не подозревали.

Философия народа Айши вполне вписывалась в мировоззрение Арана, когда она об этом рассказала. В отличие от остальных народов, Айрин'е те Не'тааш Тан'е — как они себя называли на Старой Речи — очень внимательно относились к вопросам души и тем, кто мог постигать таинство магии, стать хранителями потерянных знаний. И помощь таким людям была столь же священна, как и сами Чёрные Горы. И раз Аран был одним из таких Странников, подопечных Лаун, то народ Айши без вопросов позволит ему продолжить свой путь.

Ведь в том и был смысл.

Не высокий, но и не низкий мужчина с характерной для этой местности внешностью, с проседью в чёрных волосах, но гордой осанкой бывалого воина, встретил спешившихся всадников, явно расслабившихся на территории своего поселения. Айша невозмутимо отвечала на вопросы этого человека, тепло ей улыбавшегося. Они говорили на незнакомом языке. Айша вдруг чуть ласково улыбнулась мужчине и поманила Арана за собой, сказав, что ему стоит отдохнуть.

В юрте было тепло — в отличие от полей, блестевших инеем, а порою и снегом, быстро таявшим под дневным светом. Тут было уютно, и витавшее в воздухе ощущение правильности — дома, где жильцов ждали и любили, было приятным.

Девушка уселась на пол, устланный на удивление искусно сотканными коврами, и протянула Арану чашу. Он с благодарностью принял её и, изучая взглядом угощенье, грел о глиняные стенки руки, всё не решаясь отпить. Голод последних недель, на который он научился не обращать внимание, дал о себе знать.

— Пей, не бойся — это отвар из целебных трав, — с улыбкой сказала Айша. — Придаст сил и спокойствия.

Голос её, в противопоставление образу грозной воительницы, властной и смертоносной, был мягким, обволакивающим, его хотелось слушать и слышать. Аран поднял на неё глаза и, наконец, смог рассмотреть свою спасительницу. Она была похожа на иных жителей этих земель. Её длинные чёрные волосы были заплетены в косы, а узкие тёмные глаза смотрели так устало и так понимающе…

Аран молча кивнул и осторожно сделал глоток. Отвар обжёг горло. Он почти не почувствовал вкуса и, стараясь не обращать внимания на боль, сделал ещё несколько маленьких глотков, подул на содержимое чаши, желая хоть так остудить до приемлемой температуры.

— Итак… — обратила на себя внимание Айша. — Скажи, как зовут себя, юный искатель приключений.

— Аран, — чуть смутившись, представился он.

Айша хмыкнула.

Напиток был ароматным и, как и сказала ему девушка, придал сил, хотя усталость все равно приятно разливалась по телу. Язык и горло уже не так болели, и потому он продолжил мелкими глотками пить отвар из смутно-знакомых трав — запах вызывал странные ассоциации, и Аран мог с уверенностью сказать, что прежде сталкивался с ним.

— Вот как, — только и пробормотала Айша. — Думаю, твоя подруга тебя заждалась… Оставайтесь на ночь и с рассветом отправляйтесь в путь. А сейчас поешь. Сомневаюсь, что тебе в последнее время доводилось ощущать чужое гостеприимство.

В этот же момент в юрту вошли несколько девочек, очень похожих на Айшу. Они внесли чаши с отварным мясом, исходящим паром и соком, бульон, запечённые коренья, лепёшки с мёдом и странные твёрдые белые комочки. Айша пояснила, что это кислый сушёный творог и его нужно размачивать бульоном. На вкус они оказались солёными — вот это да! Соль всегда была роскошью…

И это всё — ему? Без подвохов? Аран был готов расплакаться.

— Спасибо, — вместо стольких вопросов сказал Аран.

— Это наш долг.

Глава 9

Ладонь ощутила поверхность раньше, чем веки разомкнулись. Странная, гладкая и прозрачная, точно лёд на луже, но лишь прохладная, не морозившая пальцы. В глубине этого не-льда серебристой паутиной тянулись в разные стороны тонкие трещины, свет ломался, расходился острыми бесцветными полосами и гас где-то под поверхностью. Смотря сквозь эту толщу вниз, туда, где трещины уходили глубже и глубже, теряясь в мутной белизне, она не могла понять, где же она находилась, как сюда попала и кто же она, в конце концов, такая.

Руки её, тонкие и почти до прозрачности бледные, казались чужими. В разноцветных переливах, разлившейся радуге, они были точно из белого камня выточенные. А свет шёл отовсюду и из ниоткуда. Ни звёзд, ни фонарей, ни Исы, только бесцветное марево над головой и под ногами.

Она села, отстранённо отмечая, что это у неё вышло слишком просто, будто кости стали лёгкими, как у птицы или у неё и вовсе не стало ни костей, ни плоти, точно она соткана из мерцания и тумана, стелившегося вдали. Она помнила, что упала. Помнила удар, который обязан был оставить синяк, распустившийся бы синим цветком на пострадавшей части тела. Она сжала пальцами предплечье, сильно, до боли, которой не было. Кожа смялась под нажимом, но не отозвалась ничем, кроме самого давления.

Густая тишина обволакивала, и она тонула в ней, как в тёплой затхлой воде, ни дуновения ветра, ни шелеста травы и листьев, ни собственного дыхания, ни биения сердца…

А билось ли оно вообще?

А было ли оно?

Пытаясь отвлечься от странных ощущений, вернее, от их отсутствия, она огляделась. Деревья стояли прямыми колоннами, точно выточенные из горного хрусталя неизвестным мастером, каждый изгиб веточек, каждая неровность и шероховатость коры, каждый нарост. Свет проходил стволы насквозь и разбивался на мириады цветных лучей, часть которых падали и на неё. Словно выкованные из тончайшего серебра, резные листья на нижних ветках беззвучно дрожали, и, казалось, вот-вот зазвенят колокольчиками, но нет, ничто не нарушало мёртвую тишину. Каждое дерево уходило вверх на высоту, неизмеримую для глаз, стволы растворялись в белесом свечении, не дававшем теней.

Попытавшись вдохнуть, она не почувствовала воздуха, как не почувствовала хоть какого-то запаха, влажности или температуры, словно воздуха и вовсе не было в этом странном месте. Ну, без воздуха не могло быть и ветра, хоть что-то объяснилось.

Разомкнув потрескавшиеся губы, она попыталась закричать, разбить наконец эту жуткую тишину, но ни звука не сорвалось с её рта.

Опустив взгляд вниз, она увидела собственное, по всей видимости, лицо — совсем юное, не избавившееся от детской пухлости, бледное, ни единой кровиночки — смотревшее из глубины прозрачного камня. Отражение повторяло её движения с задержкой равной обычному удару сердца. Она всматривалась в черты и не узнавала их.

Попытки вспомнить о себе хоть что-то отказались тщетными.

Ни-че-гою

Пустота.

Между деревьями, утопая в тумане, вилась и терялась вдали тропинка, вымощенная мягко сиявшими прозрачными же камнями. Сидеть на месте не имело смысла, и она решила посмотреть, что же было там, дальше, за туманом. Не мог же этот лес оказаться бесконечным?

Она шла, шла, шла, и время перестало иметь значения. День прошёл или вечность, целая человеческая жизнь, уместившаяся в монотонное движение ног по не менявшейся тропе, окруженной неизменным же лесом, отражавшимися сам в себе. Усталость так и не пришла, как не появились голод и жажда. И от этого отсутствия потребностей тела становилось страшнее, чем от их наличия, они признаки живого, а она, получается, уже не вполне принадлежала к живым.

А пейзаж всё не менялся. Казалось, она шла по кругу, хотя тропа, пусть и извиваясь, устремлялась вперед.

Лес был пуст и безжизненен, ни птиц, ни зверей.

Всю эту маленькую вечность она шла в абсолютном одиночестве, и даже мысли или воспоминания не составляли ей компанию, даже в голове звенела гулкая пустота.

Туман впереди начал редеть внезапно.

Она не заметила перехода — только что он был плотным, скрывающим всё, что лежало дальше десяти шагов, и вдруг расступился, открывая пространство, которого она не ожидала. Озеро лежало перед ней, и чёрная вода оказалась прозрачнее, чем воздух, виделся каждый камень на дне, уходящем в темноту. Не было даже легчайшей ряби, сухие листья не плавали по поверхности, ничто не нарушало идеальную зеркальную гладкость.

Опустившись на колени у кромки берег, она протянула руку и коснулась оказавшейся обжигающе холодной воды. Всё тело пронзило острой вспышкой, и это оказалось первое яркое ощущение с тех пор, как она открыла глаза в этом лесу. Кусачий холод заворожил, и она замерла на мгновение, оглушенная этой новизной, а потом, повинуясь глубинному порыву, снова опустила ладони в ледяную воду и зачерпнула пригоршню. Круги разошлись в стороны, нарушая идеальность поверхности, ломая зеркальность и тут она увидела дно. Под толщей раскинулось бесконечное звёздное небо.

Несколько глотков показали, что вода оказалась безвкусной, но холод прокатился по горлу, по пищеводу, растёкся в груди.

И тогда мир обрушился на неё звуками.

Прибрежные камни оказались студёными, точно изо льда выточенными, зашумел прибой, и волна омыла ей ноги. Листья деревьев зазвенели металлом, где-то далеко запели птицы, к ним примешивался стрекот цикад. Шум захлёстывал с головой, и она зажмурилась и зажала уши, потому что они не справлялись. Пошатываясь, оглушённая этой какофонией, она сделала шаг в воду. Нужно ощутить холод снова, нужно, чтобы что-то перебило этот шум.

Но дно ушло из-под ног. Берег оборвался отвесной стеной, и она провалилась вниз, в ледяную бездну, которая сомкнулась над головой без единого всплеска. Вода была везде, обнимала тело, проникала под одежду, скользила по лицу, но удушье не ощущалось. Она висела в толще темноты и звёзды плыли мимо. Каждая оставалась безмолвной, но их совокупное присутствие пело на частоте, которую она не слышала ушами, но ощущала всем телом. Одна из звёзд отделилась от остальных и устремилась прямо к ней — сначала крошечная точка, потом шар ослепительного света, который рос, ширился, заполнял собой всё поле зрения, и бежать некуда, и закрыться нечем, и она только успела распахнуть рот в беззвучном крике, прежде чем звезда врезалась в грудь. Свет взорвался внутри неё, стирая всё.

Она открыла глаза, стоя посреди бесконечного зала. Хрустальные колонны уходили вверх и вдаль, теряясь в белизне.

Прямо перед нею стояла юная дева, облачённая в простое, похоже на саван, белое платье, открывавшее босые стопы, распущенные русые волосы струились по плечам, а серые глаза сияли звёздами. Молочно-белое лицо, худое, изящное, было прекрасно нелюдской красотой, и что-то было в этом жуткое. она не дышала, зато от неё исходила обволакивавшая сила, подобная тому всепоглощавшему свету.

Дева ласково улыбнулась.

— Привет.

***

Холодный ветер гонял жухлые листья, они кружились в воздухе, поднимались вверх, чтобы затем рухнуть в расщелины, где уже скопились целые вороха золота и багрянца, ожидавшие первого снега, который накроет их белым саваном.

Аран шёл, стараясь не сбить дыхание, впитывая в себя угасающую красоту гор. Хотя и сейчас они были диво как прекрасны. Загораживавшие небо громады скал заставляли внутренне трепетать от восторга и благоговения. Повышенный магический фон питал ядро и наполнял силами, заставляя забыть об усталости и голоде. Однако, не стоило пока подвергать организм бессмысленным испытаниям и игнорировать его нужны глупо. Потому нужно успеть до темноты подготовить место для ночлега, собрать хворост, набрать воды из звеневшего неподалёку ручья, поискать съедобные коренья, пока Айва отправилась на охоту... Она специально, чтобы он не сорвался с обрыва и не расшибся случайно, оставила его в ущелье. Сейчас ему не было смысла прятаться за чарами сокрытия, достаточно было, наоборот, выпустить свою ауру, и все хищники стремились оказаться подальше. Отпугивать аурой его научил ещё Байес, но раньше ему недоставало для этого сил, теперь разросшееся и уплотнившееся ядро давало достаточно энергии, чтобы не бояться переусердствовать. Путешествие по степи на грани магического истощения не прошло даром, раскачав и без того стремительно развивавшийся личный источник, да и каждый день в горах благотворно влиял на его энергосистему.

Теперь Аран мог позволить себе наглость не идти до предмета, а притянуть его к себе магией. Так хворост он собирал, оттачивая контроль хвата. Перестаравшись, Аран получил веткой по лицу. Ссадина жглась, но урок усвоен — стоило усмирить нетерпение и дозировать поток энергии. Но отказаться от шалость передвинуть мешавшие проходу валуны в попытке выяснить свой предел, он не смог. Да и зачем беречься истощения, если силы вдоволь настолько, что она зудела в костях в поисках выхода?..

Здесь, в Тау-Ри, по славам Айвы, жили магические птицы — азафы, похожие на громадных орлов, что могли на своей спине нести человека. Они были умны, горды и недоверчивы, и охота на них требовала не только силы, но и терпения. По легенде, раньше здесь жил народ, который седлал этих птиц. Но один из королей лед'ен, испугавшись силы, которую могла дать эта связь, уничтожил и народ, и птиц — или так думали в южных землях, пока Айва не рассказала, что это чушь и азафы всё ещё жили в горах, подальше от людских селений, представляя собой излюбленную добычу растущих драконов. В Тау-Ри, из-за повышенного магического фона животные часто вырастали аномально больших размеров. Это объясняло, почему этот край мог кормить несколько драконьих гнёзд, тогда как на Вольных Островах драконы вынуждены периодически нападать на людские поселения и красть скот, рискуя жизнью и навлекая на себя гнев охотников. Насыщенная магией еда намного питательнее обычной, и это свойство передавалось от почвы траве, а от неё уже дальше по пищевой цепочке — травоядные накапливали эту силу в мясе, а хищники получали её, поедая их.

Следуя этой логике, следовало бы поискать хоть что-то съедобное и поберечь припасы на непредвиденный случай. Конечно, племя Айши щедро снабдило его припасами — в дорожный мешок, который вручила ему сама Айша перед расставанием, было уложено всё необходимое: вяленое мясо, сушёные ягоды, лепёшки, завёрнутые в чистую ткань, и несколько кожаных фляг с водой, которая, как сказала девушка, была взята из священного источника и могла храниться месяцами, не портясь. Но выработавшейся бережливости сложно противостоять.

Жаль, он не узнал рецепта их курта — того самого сушёного солёного творога, который дали ему целый небольшой мешок. Сытная оказалась вещица…

Сейчас Аран разведёт костёр, и, если охота Айвы окажется удачной, сварит бульон, и тут этот курт очень даже пригодится, добавив ему сытности и питательности. Что-то подсказывало Арану, что орлиное мясо окажется сухим и жёстким — слишком много летают эти птицы, слишком много силы тратят, чтобы их плоть могла быть мягкой и сочной, — но в нынешней ситуации выбирать не приходится. Тем более, оно точно будет обладать теми же свойствами, что и вся иная пища в Тау-Ри, так что неплохо бы навялить его, когда появится такая возможность, чтобы запастись на следующие дни пути.

Хотя, словам Айвы, лететь им осталось всего ничего — пара дней.

Главное — добраться до Тауш Аритэ. В пещерах по берегам этого озера и располагались три главных гнезда. Защищённое стенами неприступных гор, громадное и глубокое, оно было домом для множества созданий. Неудивительно, что морская драконица смогла там спокойно вырасти, научиться летать и охотиться, прежде чем отправиться в своё Великое Странствие. Драконы разных родов — морские и горные — старались собираться в группы с себе подобными, всё же образ жизни у них отличался. Хотя дети разных гнёзд всё равно встречались и взаимодействовали достаточно часто, чтобы знать друг друга. Особенно с учётом священного ритуала взросления — Великого Странствия. Пусть молодые драконы отправлялись в путь поодиночке, но в одно время и были достаточно близко, чтобы в случае чего помочь друг другу. Реже драконы отправлялись в путь, чтобы проведать родственников или отнести им важные вести. И уж совсем редко дракон выбирал просто скитаться. Обычно так поступали изгнанники, и ничем хорошим для них это не заканчивалось...

Воздух был прозрачным и острым, как лезвие, каждый вдох обжигал лёгкие предзимней свежестью. Деревья уже сбросили свой багряный наряд, оставив на склонах лишь чёрные узоры голых ветвей. Там, где ещё неделю назад полыхали рыжие клёны, теперь белел иней. Лишь кое-где торчали одинокие золотистые листья, дрожавшие на ветру, словно последние монеты, забытые осенью.

Наконец, найденный ручей звонко бежал по камням и был даже на вид холодным, но вода была полна духовной энергией, и что-то подсказывало Арану, что такой ею можно было бы отгонять тварей — столь ослепительно светлой она была. Омытый ею, мертвец точно был бы защищён от преображения...

Здесь, на высоте, намного холоднее, чем в степи... Оно и логично, конечно. Подаренная Айшой зимняя одежда пришлась очень кстати, особенно отороченный мехом тёплый плащ. Аран, шагая обратно на присмотренную в качестве места для стоянки площадку под скальным навесом, чудесно закрывающим от непогоды, потрогал камень — тот был холодным, шершавым и источал духовную силу. Всё здесь ею дышало, даже воздух.

Охота у Айвы выдалась удачной. Драконица наконец впервые за много лет наелась вдоволь и теперь благодушно мурлыкала. Спать на плаще оказалось тепло и мягко, а защитные знаки легли на камень, словно высеченные в нём, и теперь мягко мерцали. Когда они уйдут, защитный контур останется, и, при необходимости, мимопроходящий путник сможет спрятаться в нём.

Ночь наступала быстро. Звёзды, колючие и холодные, загорались одна за другой. Аран всегда любил разглядывать небо, и здесь, на высоте, оно было особенно ярким. Такое близкое и такое далёкое...

Завтра их снова ждал путь, а пока нужно набираться сил и спать.

***

Для Бетена эта зима оказалась настоящим испытанием на прочность. Словно желая заставить их страдать, раз драконы не прилетали разорять остров. Конечно, они нападали раз в несколько десятков лет, и редко кто мог похвастаться убийством одной из тварей. Теперь же те несколько выживших в Кровавой Ночи считались героями и драконоборцами, да только всё равно ждали возмездия тварей, даже если пытались скрыть это. Вообще, мутная это история, и едва ли Инга узнала бы её подробности, если бы не дражайшая кузина. А'си в деталях поведала обо всём что на самом деле случилось с сыном Сигурда. Туда и дорога ведьминому отродью, если честно, если б не пришлось скреплять союз вместо Ингрид, то было б совсем замечательно. Не то чтобы тень первой жены Сигурда мелькала во всём и всюду, но близко. Народ неохотно, но принял новую госпожу, особенно учитывая, что пришедшие с ней воины восполнили потери дружины, да и всем она положительно отличалась от ведьмы Вэнье. Жрица, сестра Альдис, нарадоваться не могла, что вождь за ум взялся, но в глазах её была странная пустота.

Да и Сигурд едва ли образумился. Вещи сына-предателя трогать не позволял, запер ту комнату, оставив её в неизменном виде, только заходил иногда и подолгу сидел там, молча рассматривая глупые безделушки, коллекцию красивых камней и засушенные цветы, стопку с книгами, выструганные из дерева фигурки. Однажды, захмелевший супруг, вертевший в руках одну из тех фигурок, стоило его окликнуть и позвать ужинать, обмолвился, что сам их вырезал для сына. Что научился ещё давным-давно, в детстве, для младших братьев делал игрушки. Один из братьев подхватил хворь неизвестную и сгорел за пару недель, второй, поэт и мыслитель по своей натуре, погиб в первом же походе. Остались в итоге из четверых детей только он да Лаура. Потому хоть и жаждал Сигурд видеть сына воином, не давил, когда понял, что не лежала его душа к этому. Боялся вот так же глупо потерять, как брата. И всё равно — потерял.

Инге нечего было ответить на такие откровения, да и не требовался её ответ. Такие ситуации были единственными, когда супруг говорил так много с ней, обычно он едва ли пару слова проронит.

К его холодности она привыкла. К тому, что, зачав, наконец, наследника, стала спать в отдельной комнате. Правда, такая лебяжья верность мёртвой возлюбленной — это очаровательно, не приходись ей терпеть последствия пламенного характера Сигурда. Невесть что было в его голове, когда он выбрал именно Ингу в жёны. Полно ведь девиц всюду, нужен наследник — возьми наложницу, зачем жениться на женщине, которую потом будешь тихо ненавидеть?

Видя такое отношение брата, Лаура не стеснялась пытаться помыкать невесткой, чувствуя себя полноправной хозяйкой в доме. Её мотив понятен — до рождения нового сына Сигурда наследником Бетена будет считаться Сигрид. Мальчишка после смерти своего отца остался главой семьи Йорен, вынужденный заботиться о матери и четверых младших сёстрах. Понять чисто материнское желание посадить своего ребёнка на вершину можно, да только сам Сигрид ясно высказался, что его власть интересует мало, она казалась чем-то увлекательным только в соревновании с Итэшем и без кузена, которого можно дразнить, она потеряла всякий смысл. Сигрид жаждал продолжать род отца, а не матери, которую побаивался и окоротить всё никак не решался.

Впрочем, положение Инги укреплялось с каждым днём. Семья Хаффо открыто поддерживала её, свою родственницу, так что за стенами дома Инга могла ходить, гордо подняв голову. Но в доме Лаура пыталась изжить невестку. Благо, до откровенного членовредительства дело пока не дошло, опасалась золовка непредсказуемой реакции брата, скорого на гнев. Всё же она и её дочери сейчас от Сигурда зависели. Ситуация должна измениться, когда Сигрид отправится в своей первый самостоятельный поход. Если докажет, что способен обеспечивать семью, то вернутся Лаура с дочерями в дом семьи Йорен. Если же нет… Придётся решать проблему радикально.

Благо, в доме своего брата Лаура жила только несколько дней после прибытия Инги, пока передавала дела. После — вернулась с дочерьми под крышу дома семьи Йорен, к престарелой свекрови и наложницам покойного мужа. Тем не менее, она приходила каждый день до первого снега, поучала Ингу, как управлять хозяйством.

Слуги, привыкшие к главенству Лауры, Ингу слушались неохотно и часто могли себе позволить не сразу выполнить приказ, а то и вовсе его проигнорировать. Сигурд не вмешивался в «бабьи разборки», считая, что они сами решат свои разногласия, так или иначе. Может, то было проверкой Инги, устоит ли она или сломается. Лаура воспринимала невмешательство брата как позволение творить что вздумается, не понимая, что и Инге развязали руки.

И однажды её терпение лопнуло.

Инга велела вывести провинившихся слуг на площадь и на глазах всего племени лично высекла, прилюдно озвучив обвинение. Слуги дома Олэй — её имущество, и если они так преданы Лауре Йорен, то она, так и быть, подарит их своей бесценной золовке. Её слуги должны знать своё место, и кто их хозяева. Итог оказался неожиданный — Сигурд отослал всех наказанных слуг к сестре и позволил Инге отобрать в дом новых. Лауре же он запретил приходить без приглашения и велел заниматься собственным хозяйством и радоваться, что с неё наконец снята ответственность за всё племя. Ей нужно шить платья дочерям в приданое, а не глупостями страдать!

Но и тут Лаура нашла лазейку: золовка стала подсылать к Инге Ханну. Якобы, для помощи. Но, надо отдать должное золовке, она действительно хороший управленец и дочку свою научила тому же, и Ханна оказалась на редкость толковой помощницей. Вначале Инга внимательно следила за ней, но нежная и кроткая девочка, племянница не унаследовала пылкий темперамент матери и старалась держаться подальше от её интриг. Она до дрожи боялась Лауру и внезапно для себя нашла защитницу и покровительницу в лице Инги.

Долгими зимними вечерами она вышивала в свете очага, пока Инга возилась с документами.

Зима — самое время для тренировок. Она, конечно, посещала их, чтобы составить своё мнение младшем поколении и понять, чьей поддержкой стоило заручиться. Да и просто было приятно находиться в знакомой атмосфере, всё же она выросла среди отцовской дружины. Было любопытно, кто победит — её знакомые или местные воины? Результат всегда был разный, но успехи А'си и Сигрида радовали, их весной однозначно можно будет отправить в поход и не бояться, что они по дурости в первый же день лишатся голов. Ещё несколько юнцов подавали надежды и их гоняли сейчас усиленно. Но и старшие дружинники не оставляли тренировок. Инга, конечно, знала, что её супруг был искусным воином и она не раз видела его в бою, но полюбоваться лишний раз им было приятно. Она всегда любила наблюдать красивый и искусный бой...

Параллельно Инга приглашала в гости матерей молодых дружинников, ласково выспрашивала о проблемах, и когда почтенные дамы, найдя благодарную публику в лице своей госпожи, соловьём заливались о том, как всё у них не так, Инга по мере своих возможностей эти проблемы решала. Благодарные матери семей поясняли своим сыновьям, кто же их благодетельница и вот она уже обрела немалую поддержку военных семей. Пусть Кэйны и Йорены тайно поддерживали Лауру, у них у каждого были свои интересы и золовке они лишь временные союзники, единства в той кодле не наблюдалось. Инга же жаждала процветания племени и безопасности своим детям — потому она победит.

Иначе и быть не могло.

А пока ветер выл в дымоходе, разбрасывая искры по каменному очагу, будто звёзды по ночному небу. Их алый свет плясал на грубых стенах дома. Тени от резных балок над головой шевелились, словно живые. Очаг потрескивал, отбрасывая неровные тени на стены. Инга сидела в глубоком кресле, заботливо обложенная овечьими шкурами, у жарко пылающего очага. Пояс её платья был ослаблен, чтобы не давить на заметно округлившийся живот.

Рос он быстро, быстрее, чем положено, хотя за свободными туниками его ещё вполне можно было скрыть. Лаура не упустила возможности уязвить невестку, мол, та беременной выскочила замуж, специально поскорее, чтобы позор скрыть, но сестра Альдис пресекла все подобные домыслы, заявив, что Инга носила двойню. Богиня то ли щедро одарила её, то ли решила проклясть и послать новое испытание на прочность. А если не сможет выносить? А если не разродится? А если молока не хватит на двоих? Хорошо хоть суеверное старичьё не начало барагозить! А то есть на севере поверье, что один из близнецов рождается без души и нужно его принести в жертву и вернуть тьме, чтобы не рос демонёнок-подменыш среди людей. Святой Совет много лет пытался искоренить эту ересь, но всё без толку… Ну хоть защитой жрицы она смогла заручиться. Альдис сетовала, что не смогла спасти мальца и направить на путь истинный. А ведь он был поцелован пламенем, будь он девочкой, непременно забрали бы на Святой остров, чтобы обучить как служить Богине…

А что, если не ведьмина кровь сделала Итэша таким? Что, если это кровь самого Сигурда? Что, если её дети родятся с этим проклятым даром? Неужто, если один из её драгоценных детей окажется девочкой, то её заберут у Инги? Ради пожизненного служения жестокой и равнодушной Богине?! А если Богине будет не угодно рождение колдовских детей? А если она решит не дать им родиться? Заберёт своё благословение вместе с жизнью и душой её детей?!

В очаге с треском лопнуло полено.

Инга вздрогнула.

Нет.

Её дети родятся здоровыми и сильными, и она защитит их от любых угроз.

Чего бы ей это не стоило.

***

Ночь давно вступила в свои права, но звёзд, крупных, как гроздья южных ягод, видно не было. Тяжёлые, белёсые облака повисли над миром, сухой и колючий снег царапал лицо, мороз обжигал. Метель выла уже который день, не переставая ни на мгновение, и песня её была печальной, скорбной даже. Не казалась сейчас она, злодейка, коварной виновницей стольких бед уставшего от борьбы с неизбежным юноши. Ветер словно сочувствовал ему, но не пытался утешать — то было бесполезно.

Отчаяния уже не было.

Не было ни гнева, ни ощущения вины.

Лишь безысходность.

Лишь смирение.

В маленьком доме свет от единственной горевшей свечи не мог разбить густую тьму, лишь создавал острые, угловатые тени, которые, казалось, перешёптывались между собой, говоря что-то только им известное, перемещались по комнате, боясь танцующего огонька, давшего им жизнь, и всё равно стремясь к нему.

Ведь самые темные тени были под пламенем свечи.

От печи исходило вязкое, душное тепло, но согреться у юноши не получалось — странный, потусторонний холод сковал его, пробирая до самых костей. Он поселился в нём, преследуя постоянно, не оставляя ни на миг. Малая плата за откровения сестры. Той самой, что сейчас металась в горячке, бредя и плача, но так и не приходя в сознание, сжав почти до боли его ладонь своей, холодной и словно бы уже… уже! неживой, но, в противовес, раскалённый лоб с выступившими на нём капельками пота говорили — жива. Раден не мог разобрать в бессвязном шёпоте сестры, хрипло, со свистом дышащей, ни слова — все они были на незнакомом языке, но юноша устал удивляться — его сестрёнку постоянно окружали чудеса, и к ним можно было бы уже привыкнуть.

Но он молил о ещё одном чуде — о последнем, если на то пошло.

Пусть Мира исцелится.

Пусть она откроет свои голубые глазёнки, потянется, разминая затёкшие за время мышцы, улыбнётся и спросит, почему он такой хмурый, ведь всё же хорошо.

Но все целители говорили — не очнётся.

Не выберется.

Копившаяся все эти месяцы слабость дала о себе знать — зима свалила девочку, заставила таять её на глазах, подобно той самой свече, оплывавшей воском, ставшей огарочком, малой частью некогда длинной, новой свечки. Всегда отличавшаяся крепким здоровьем и странной для девочки силой, Мира бледнела и худела, темные круги залегли у неё под глазами, потускневшими и посветлевшими. Маленькие ладошки стали вечно холодными. Его Огонёк, всегда цеплявшийся за него, поддерживавшее его, сейчас медленно гас. Как осталось недолго той свече, так и его сестрёнка дарила свои последние, уже совсем слабые лучики, которые были обречены исчезнуть во тьме людской и оставить на память о себе лишь струйку серого дымка, который растворится в воздухе раньше, чем его сумеют заметить. И Раден ничего не мог для неё сделать — только сидеть у постели, заставлять пить бульон и целительные отвары, когда она хоть немного приходила в себя, впрочем, так и не понимая, что происходило вокруг. Только держать её за руку, тихо моля всех известных ему богов о спасении для сестры, плача и глупо радуясь, что этого никто не видел.

Все отвернулись от его Огонька.

Большей части людей было просто плевать — они всегда смотрели на растущую красавицей девочку с завистью и злостью даже, распуская порою неприятные слухи про неё. Часть людей даже радовалась — они с презрением относились к юной провидице, предвидевшей многие их беды и несчастья и даже честно предупредившей их об этом, желающей уберечь их от лишних, совсем ненужных никому страданий. Но люди не поняли, посмеялись только над девочкой. А потом проклинали её, когда то, о чём им поведали, их настигало. Не хотели они понимать, что не в Мире дело было — в них самих, отнёсшихся к предупреждению насмешливо и пренебрежительно. Малья и Лада заходили пару раз, желая проведать подругу, но видя, что она не шла на поправку, приходить перестали, предпочтя забыть о безнадежной, по их мнению, девчонке. Даже родители, если и печалились сначала, пытались что-то сделать, хоть как-то помочь дочери, особенно мать, приносившие лекарственные травы, из которых потом делала отвары, смирились. И смотрели на Радена, отказавшегося сидеть и ждать, пока сестра умрёт, как на глупца, который скоро сляжет рядом с ней.

Юноша же считал себя ответственным за болезнь сестры, за то, что не сумел уберечь её, вовремя заставить одеться потеплее, не позволить ходить по морозу…

Он молился, глотая злые слёзы, которые он никому не показывал — не потому, что стыдился или считал, что мужчина не мог плакать, а потому, что это было слишком личным. Боги, пусть сестра излечится, а он сделает все возможное и невозможное, чтобы забрать её отсюда куда-то, где не будет злых языков и таких же взглядов.

Но надежды всё ещё не было. Только ощущение собственной беспомощности перед бедой и тотального, беспросветного одиночества.

Огонёк заметался отчаяннее, хватаясь за оставшиеся мгновения жизни.

Раден зло сжал губы.

Тени, дыхание, его собственная безысходность — всё растворилось в навалившейся черноте.

Свеча погасла.

***

Похожее формой на клинок, меж двух горных хребтов затаилось громадное озеро. Великое Тауш Аритэ, протянувшееся с юга на север, сердце и душа Тау-Ри, глубокое и чистое, полное духовной силы и порождавшее своей ледяной бездной чудеса и чудовищ. Его воды, вечно холодные, тёмные и неподвижные сейчас, казалось, впитали в себя всю синеву осеннего неба, чтобы теперь хранить её под тонкой коркой первого льда. Берега ощетинились вековыми елями, мрачно черневшими и отражавшимися в зеркале озера. Даже с высоты полёта дальний берег терялся в дымке горизонта. Зато чётко вырисовывалась громада горы, чьи зазубренные пики клыками сверхгромадного древнего зверя вонзались в небо. Вокруг неё парили едва различимые фигурки. При тусклом свете их можно было бы принять за чаек, но яркое сияние полуденной Исы не оставляло места для сомнений: эти пёстрые силуэты принадлежали драконам. Юные, упивавшиеся свободой полёта, они кружили в стремительных пируэтах, наполняя воздух звонким клёкотом и редкими вспышками пламени.

Айва, едва обращая внимания на других, ловко скользила по воздушным потокам, направляясь к Гнезду. Под удивлённые взгляды сородичей она грациозно нырнула к одной из пещер, чёрный зев которой зиял в склоне горы входом в иной мир. Аран чувствовал по Связи её нетерпение и напряжение, страх наказания за свершенную дерзость и решимость стоять на своём до конца. Не зная, как помочь или утешить, он смог лишь направил по связи поддержку. Он и сам ощущал, как его потряхивало от предвкушения встречи с семьёй Айвы и страха перед тем, как его примут. Дурные предчувствия не смолкали ни на миг — слишком знакомыми были образы, описанные дорогой подругой старейшин. Видимо это святая обязанность всех стариков, быть несгибаемыми в своих заблуждениях…

Появление Айвы вызвало гомон, разнёсшийся эхом под каменными сводами.

Гнездо приветствовало своё дитя, но в этом шуме чувствовалась и настороженность — ведь Айва вернулась не одна.

Драконица приземлилась на небольшой ровной площадке посреди громадного зала пещеры. Аран завертел головой, оглядываясь. Казалось, даже природа, искусный художник, не могла сама создать такое место, точно тут порезвился сверхмогучий маг камня. Пол под когтями Айвы был гладким, отполированным. Высокие своды, усеянные сталактитами, переливались мягким голубым сиянием, исходившим от мха. В углах пещеры, там, где тени особо сгущались, поблёскивали россыпи разноцветных кристаллов. В центре, на возвышении из чёрного камня лежали, переплетаясь хвостами и шеями, несколько старейшин. Они внимательно и настороженно смотрели на Айву и Арана, но ничего не предпринимали. Взрослые же драконы, выпустившие агрессивные и неприветливые ауры, стали медленно окружать прилетевших.

Один из старейшин, крупный ритеш с чешуёй стального цвета, поднял голову, и его голос, низкий и рокочущий, полный гнева и отвращения, раздался в голове Арана.

«Зачем ты привела в Гнездо человека, Айва?»

Что же, ожидаемо.

Ах, они ведь разобьют сердце его дорогой подруге…

Подозрительный взгляд старшего дракона скользнул по Арану, что, спешившись, стоял теперь позади Айвы, сжимая покрепче посох, сделанный из ветки, найденной ещё на просторах Великого Леса и значительно облегчившей путь через степь, пропитанный его магией, ставший теперь почти как металл прочным. Хотелось закутаться в плащ, спрятаться от чужого враждебного внимания...

Нет, их подозрения и осторожность можно понять — когда народ веками истреблял ваших предков, не мудрено, что к его представителям вы стали бы относиться с опаской. В конце концов и сами люди потому относились к драконам и шесс'ен с предубеждением — единственный переживший Гибель Светил народ погибшего мира, они помнили роль драконов в тех событиях и то, что Мраку те помогали добровольно. В сознании людей драконы навсегда закрепились как безжалостные слуги Убийцы Светил, не имевшие права ни на искупление, ни на саму жизнь. Да даже если за минувшие тысячелетия успели появиться и погибнуть цивилизации, в самой людской крови запечатлелся страх перед драконами, а ненавидеть предмет своего страха проще, чем просто бессмысленно трястись. Ненависть — сильное чувство, оно предавало сил, особенно ненависть коллективная, к общему врагу. Вместе против кого-то дружить особенно легко и приятно. Потому ныне у людей драконов величали и исчадиями преисподней, и демонами, и похитителями магии, и коварными чудовищами…

Так что да, Аран всё понимал.

Но это не означало, что ему не было неприятно.

О, он запомнил вожака и однажды заставит его ответить за всю боль, что сейчас разрывала на части добрую душу Айвы. Она была достойна лучшего лидера, чем этот трус и тиран!

«Он мой друг и подопечный! И он шесс’ен, не человек!» — Айва выпрямилась, расправив крылья, чтобы казаться крупнее, и голос её звенел отчаянной дерзостью.

Гомон в пещере стих, но напряжение осталось. Светящийся мох на стенах мигнул, а где-то в глубине пещеры послышался шорох — то ли эхо, то ли движение кого-то из младших драконов, притаившихся в тенях. Вожак медленно моргнул, его глаза сузились, и он выдохнул струйку дыма, что заклубилась у его ноздрей.

Слова Айвы, казалось, мало кого убедили. Осуждающие взгляды, посыпавшиеся на юную драконицу, однако, не сумели ни смутить её, ни заставить испугаться собственного решения, одуматься, ужаснуться случившемуся или тому, что могло бы случиться по её вине, по мнению стальных. Она осталась непоколебима в своей решимости защищать детёныша до последнего — ей хватило одного раза, когда она могла его потерять. Айва уже высказала всё что думала по этому поводу, когда забрала Арана из-под опеки Айши, твердя, что ему нужно засунуть свою жертвенность куда поглубже и научиться просто принимать помощь и ждать, пока о нём позаботятся — если бы он дождался подругу, а не напал на всадников, то ему не пришлось бы тратить столько времени на то, чтобы залечить порезы на спине. Хотя они, заживавшие, всё ещё зудели, напоминая о его дурости.

Ближе к середине площадки вышел похожий на Айву дракон, его рубиновая чешуя переливалась разноцветными бликами в света кристаллов. Он тоже выглядел ещё совсем молодым, вероятно, сам только вернулся из Великого Странствия.

«Неважно, кто он, ему стоит немедленно покинуть гнездо!» — сказал дракон, с отвращением глядя на Арана.

«Таарин, и ты туда же?» — горько удивилась Айва, чей обиженный взгляд заставил дракона смутиться, отвести глаза.

«Ты привела врага в наш дом! Это предательство…» — прорычал Вожак. — «Уходи по-хорошему, и человечишку забери! А не то…»

В следующий миг незримое нечто разметало драконов по углам, вдавило в стены, не давая пошевелиться. Аран, отпустивший свою магию, удерживал противников от свершения каких-нибудь глупостей. Например, нападения. Сюрреализм происходящего вызывал у Арана желание глухо рассмеяться. Или заплакать. Круг замкнулся. Когда-то дракон умер, защищая его от людей, и теперь он готов драться до конца за дракона с его сородичами. Впрочем, у него не было желания проливать кровь. Крылатый народ уважал силу? Он покажет им силу. Вот уж чего немерено. Грубость, бравада и почти неисчерпаемый резерв должны ему в этом помочь. Но удерживать концентрацию и совершать тактическое отступление было бы неудобно, так что он начертил в воздухе знак удержания, вложив в него побольше сил.

— Когда Байес обещал познакомить меня со своим народом, не этого я ожидал, — сказал Аран, поджав губы презрительно. — Как было бы стыдно брату за вас. Хорошо, что он никогда не увидит, как вы позорите его род. Пойдём, Айва, нам здесь не рады.

Он развернулся и не оборачиваясь зашагал к выходу из пещеры. Айва, заворожённая его вспышкой, встрепенулась и отправилась следом. Арану до слёз было жаль подругу, столкнувшуюся с таким предательством родных. Он-то за время их путешествия свыкся с мыслью о том, что к прошлому нет возврата, прожил своё горе, но Айва… Она не заслуживает такого удара. Не от тех, кого она так искренне и преданно любила.

Что ж, теперь у них ещё больше общего.

Два изгнанника, какая прелесть…

Может быть, семья Байеса окажется более любезной.

Глава 10

Подготовка к Зимнему Совету шла полным ходом уже третью неделю. Длинный дом превратился в растревоженный улей: слуги сбивались с ног, пытаясь успеть выполнить все распоряжения Инги. За частоколом, на расчищенной от снега площадке, возвели временные навесы для лошадей и упряжных собак. Хотя самой большой головной болью было размещение самих гостей, уже к завтрашнему вечеру должны прибыть все вассалы, а через три дня начнётся Совет. Данники Бетена были важной частью экономики, и обидеть их плохим гостеприимством было чревато. Обычно Вэйннов размещали у себя Хаффо, но теперь, после свадьба Инги и Сигурда, отец со свитой должен остановиться в длинном доме, а вот остальных людей придётся распределить между Хаффо, Йоренами и Кэйнами. Конечно, при желании, можно было бы уместиться всем в одном помещении, чтобы не выказывать кому-то явного фаворитизма, но тогда придётся тесниться, и дражайшие гости могут, наоборот, начать жаловаться на плохие условия. Так что пусть знатные семьи отрабатывают свою повинность и помогают правящей семье, не просто же так у них самый большой паёк и самая большая доля в походах после вождя.

Бесконечный подсчёт припасов утомлял неимоверно, организация пира полностью легла на плечи Инги. Лаура принципиально отказалась помогать, мол, не она теперь хозяйка в длинном доме, не по чину ей заниматься такими важными вопросами при наличии законной жены у вождя. Не то чтобы Инга прям очень рассчитывала на её помощь, но та явно пришлась бы кстати. Наверняка золовка ожидала её провала, позора перед всеми вассалами Бетена. Пусть подавится своей злобой! Впрочем, у Лауры и правда хватало своих хлопот, ей нужно следить, чтобы захмелевшие дружинники гостей не зажали в тёмном уголке её дочерей, девчонками замуж пока рановато, Ханна, старшая из них, ещё не встретила двенадцатую весну…

Впрочем, за Ханну как раз Инга не переживала. Девочка всегда тень держалась рядом и её редкое умение оказываться в нужном месте в нужный час она уже оценила. Ханна молча подавала ей чистые листы, когда те кончались, подкладывала под спину подушку, когда Инга уставала, и без единого слова исчезала за дверью, чтобы принести горячий отвар. Поначалу что-то брать их рук дочери Лауры Инга опасалась, но, не заметив на ней подлости, решила рискнуть и довериться. Инга не знала, что двигало племянницей — благодарность за защиту от материнского гнёта или просто желание быть полезной, но она не прогоняла её.

— Ханна, — позвала Инга, не отрываясь от свитка, — скажи повару, что к завтрашнему вечеру нам нужно двести порций мяса. Пусть забивают быка и трёх овец. И проверь, достаточно ли мёда в погребах.

Девочка кивнула и бесшумно скользнула к двери, но на пороге задержалась.

— Госпожа, — сказала она тихо, — Лошадям нужен овёс. У нас в главном амбаре для скота осталось только сорок мешков, остальное это ячмень. Если приедут все, как обычно, — не хватит.

Инга подняла голову, и на её губах мелькнула одобрительная улыбка. Ханна думала, как хозяйка, на перспективу, и увела подмечать детали. Всё же Лаура действительно хороша в управлении, отрицать глупо, именно при ней племя расцвело, а Ханна всегда была при матери последние годы, не могла не научиться.

Это стоило поощрить.

— Ты права, — согласилась Инга. — Тогда прикажи в случае необходимости открыть запасной амбар у южных ворот. Там должно быть ещё три сотни мешков. Если понадобится, можно два десятка взять оттуда. И скажи конюхам, чтобы сена не жалели. Недостатка в нём нет, а вот зерно лучше экономить.

Ханна снова кивнула и исчезла.

Инга проводила её взглядом. Из девочки, если её не испортит Лаура, выйдет толк. Нужно придумать, чем её поощрить. Пока что самой лучшей идеей казалось, выделить ей три тюка шёлковой парчи в приданое и сундук серебра. Однажды женская доля не минёт Ханну, но Инга выберет для неё самого лучшего мужа.

Точно не такого, как её отец.

И точно спросит мнение самой Ханны.

А пока Инга не могла позволить себе усталости, только короткие передышки у очага, и в такие мгновения рука сама ложилась на округлившийся живот. Впрочем, прогулку до храма тоже можно считать передышкой, хотя осмотр у сестры Альдис каждые три дня был обязательной частью её расписания.

Улица встретила Ингу ясным морозным безветрием. Иса только поднялась из-за горизонта, и её лучи скользили по искрящемуся снегу. Дышалось легко и холодно, пар вырывался изо рта облачками и тут же оседал инеем на воротнике мехового плаща. На пороге, уже закутанная в тёплый плащ и переминающаяся с ноги на ногу, ждала А’си. Её щёки раскраснелись от холода, что добавило её лицу очарования и совершенно не вязалось с суровым его выражением. Одной перемещаться до самого разрешения от бремени Инге супруг запретил потому её всюду сопровождала кузина, для обеспечения безопасности. Хорошо хоть Сигурд с пониманием отнёсся к этой её прихоти, правильно истолковав нежелание оставаться наедине ни с бетенскими, и с вэйннскими дружинниками. Ни тем, ни другим она не могло доверять свою жизнь, не зная, кому на самом деле принадлежала их лояльность.

Снег громко заскрипел под подошвами сапог. А’си шагала следом, держа корзинку со свечами и сушёными травами. Путь их пролегал через центр деревни, где на рыночной площади суетились люди. В воздухе витал запах грядущего праздника. Длинная Ночь и Снежный Месяц остались позади, и теперь каждый день Иса являла свой лик миру всё дольше и дольше. Зимний же Совет означал ежегодную ярмарку, и народ предвкушал её с нетерпением.

Храм Исы стоял на небольшом возвышении в дальней части площади, напротив длинного дома. Сложенный из массивных брёвен, мрачно возвышался над всем поселением, оставаясь вровень только со смотровыми башнями. Вход украшала резная арка, а над ней, в самом центре, сияла позолоченная звезда, чьи лучи расходились во все стороны, пылающий венец Пламенной Богини. В храме после уличной свежести показалось душно, от запаха благовоний у Инги закружилась голова. В центре, напротив входа, высился алтарь — массивная каменная чаша, в которой всегда горело пламя. Позади на стене висело большое полотно, вышитое золотыми и алыми нитями: та же звезда с расходящимися лучами, но теперь это и правда была корона светоликой Исы.

В дальнем помещении суетились облачённые в похожие на саваны платья послушницы. Они были молоды — едва ли старше А’си, но двигались ловко и бесшумно. Одна подливала масло в лампады, пока две других занимались телом ушедшего в Дальний Путь старика, готовя его к погребению. Уже в пятнадцатый раз за эту зиму будут жечь костры…

— Госпожа, — раздался чуть хрипловатый голос из бокового придела. Сестра Альдис стояла у небольшого столика, заваленного склянками, мешочками с травами и полотняными свертками. — Присаживайся. Я знаю, что ты предпочитаешь стоять, но сегодня я буду ощупывать твой живот, и тебе нужна опора.

Инга послушно опустилась на скамью, с удовольствием позволила А'си стянуть с себя шубу и откинула тунику, обнажая живот. Даже замужество не заставило её носить в повседневности длинные платья, и она продолжила облачиться в мужские рубахи, сшитые по её фигуре. Служанки уже давно не ворчали, смирившись с причудами госпожи, да и народ после Вэнье был готов принять хоть кого угодно, и в «мужиковатости» её обвинить никто не смел, даже Лаура. И если тяжесть была почти привычной, её кольчуга и доспехи весили поболе, то постоянная ноющая боль в пояснице изнуряла. А’си бесшумно подложила подушку под спину Инги, затем отошла к стене, и скрестив руки на груди, и застыла.

Жрица хмыкнула и опустилась на колени перед скамьёй. Её ладони легли на кожу Инги, сначала осторожно, потом увереннее, ощупывая живот. Сестра Альдис закрыла глаза, и на её лице появилось сосредоточенное выражение. Несколько мгновений в храме было тихо, лишь потрескивали свечи да доносилось приглушённое позвякивание склянок, которые переставляла одна из послушниц.

— Всё хорошо, — произнесла Альдис негромко, — Дети сильные. Оба. У одного биение чуть быстрее, чем у второго, но в пределах нормы. Кости растут правильно, сердца бьются ровно. Ты здорова, Инга. И они здоровы.

Инга перевела дыхание, которого сама не заметила, что задерживала.

— А что насчёт… — она помедлила, — …дара. Ты можешь это почувствовать?

Альдис подняла на неё взгляд.

— В таком возрасте это определить невозможно. Не мучай себя этим вопросом, Инга. Ты не сможешь изменить того, что заложено в крови.

А как не мучить? Как не бояться, что её детей постигнет судьба их старшего брата? Ведь она не Вэнье, и не факт, что Сигурд станет за них заступаться. Ей до сих пор горько смотреть, как супруг проводил вечера в комнате мертвого сына. Странно было узнать этого человека с новой стороны, и было что-то трогательное в этой скорбной тоске, но нужно двигаться дальше, а не жить призраками прошлого.

Интересно, знал ли Сигурд, что его сестра разделяла его скорбь?

Ханна рассказывала, что со смертью Сайхэ Лаура словно бы вздохнула с облегчением. Показательно нося траур, она упивалась ролью вдовы, больше не ожидая вспышек агрессии мужа. А вот по племяннику она скучала, хотя в последние годы заметно от него отдалилась. Ханна и сама скучала по кузену, Итэш всегда был добр к ней и никогда не отказывал в помощи. А'си же говорить на тему мёртвого наследника отказывалась, слишком потрясло её произошедшая и собственная роль в этом. Финн только-только встал с постели, но всем было очевидно, что состоять в дружине он больше не мог. Старые травмы тоже дали о себе знать, и теперь, после исцеления, Хаффо будет ждать роль наставника для молодых воинов.

А’си же заняла его роль в дружине, доказав своё мастерство в летнем походе. Милая кузина в последние месяцы особо налегла на тренировки, с остервенением желая, видимо, усталостью выбить из головы лишние мысли.

Её можно понять, Финн, едва встав с постели, исполнил свой давний план и усыновил двоюродного племянника, заявив, что именно он, Аскель Хаффо, теперь наследник рода. Мальчишке едва исполнилось пятнадцать лет, и в воинском искусстве он не блистал, зато хорошо умел беспрекословно исполнять приказы и был весьма толков в работе с цифрами. А'си боялась, что старческое слабоумие паразит её отца и он поженит новоприобретённого сына и А'си. Оставалось надеяться на стальной характер тётушки Хельги и её же здравомыслие. Ну и на то, что сестра Альдис не допустить кровосмесительного брака… Хотя, в отдалённых общинах кузенов женили меж собой без проблем, но это вело к вырождению.

Ах, да что же это такое!

Всё дети, всё браки, всё скрещивание, словно породистых щенков выводят!

Что за мысли лезли в голову!

А за это время они успели пересечь половину площади, когда впереди, у ворот, послышался шум. Неразборчивые голоса смешались с лаем собак. Инга нахмурилась, прибавила шагу

— Что там? — спросила она, не оборачиваясь к кузине.

А’си вытянула шею, вглядываясь вдаль.

— Какая-то суета. Дозорные бегут от башни.

Они почти дошли до ворот, когда навстречу им выскочил запыхавшийся мальчишка — один из младших воспитанников дружины.

— Госпожа! Госпожа! — крикнул он, едва завидев Ингу. — Китобои прибыли!

— Рёкке? — Инга удивлённо приподняла бровь. — Они же не собирались давать участвовать в новом походе году, а дань уже заплатили… Неужто решили в ярмарке поучаствовать?

Она поспешила к воротам.

Гости прибыли слишком рано, у неё ни еды для них, ни спальных мест, да и не рассчитывала она на присутствие китобоев, они жили обособленно, по осени привозили дань и давали людей только в большие походы. Зато они были главными поставщиками жира, без них заправлять лампы было бы сложнее, переводить свечи дорого, а освещать дома как-то надо, всё при свете очага не сделаешь.

За частоколом виднелась длинная вереница саней, не меньше десятка. Ветер трепал знамёна с китом, пронзённым гарпуном. Впереди, на первых санях, восседал Хальвдан Рёкке, вождь китобоев. Инга была с ним знакома, пусть и поверхностно. Прошлым летом он, против обыкновения, присоединился к походу на южные берега, потому то их и не ждали в новом году. Хальвдан запомнился ей как суровый, но справедливый воин.

Сани остановились у ворот, и Хальвдан спрыгнул на снег. За ним следовала лишь горстка воинов, остальные остались у саней, устало кутаясь в меха.

— Инга, — приветливо кивнул Хальвдан. — Я рад, что ты здесь. Мне нужен Сигурд. Или ты, не знаю…

Они быстрым шагом дошли до длинного дома. Внутри было тепло, но Хальвдан не снял шубы. Окоченели, стало быть, за два дня то пути, мороз на улице стоял лютый.

Верно, не ярмарка привела его на Бетен, а нужда.

И нужда такая, что заставила броситься в путь несмотря на риски.

Хальвдан встал у очага, глядя в пламя, и молчал так долго, что Инга уже хотела окликнуть его. Ханна — и когда она успела появиться — бесшумно поставила на стол стакан с тёплым пивом и отступила к стене. Правда, напиток остался проигнорированным.

— У нас беда, — выдохнул мужчина наконец, подтверждая догадки Инги. — неделю назад сгорел главный амбар… Уж не знаю, глупость то сторожа или злой умысел, моя жена ведёт расследование, но всё зерно что было в нём - сгорело. У нас есть небольшой запас, резерв, но его едва хватит до начала судоходства, когда мы можем закупиться у южан, мы и так скотину будем держать на сене до лета, а то и забить придётся. — Он зажмурился, и желваки на его скулах заходили ходуном. — Сейчас мы живём тем, что осталось в домах. Но через месяц начнётся голод, а я не могу это позволить. Мы ходим обменять наши товары на зерно, у Бетена никогда с ним не было проблем.

Инга слушала, сжимая край стола. В её голове уже крутились цифры: сколько у неё есть зерна и сколько можно отдать, не оголив собственные кладовые.

— Сколько у тебя людей, Хальвдан? — спросил со вздохом вышедший к очагу Сигурд.

— У крестьян своё зерно, у них я не беру, но есть ещё двадцать человек дружины на содержании, десяток слуг, моя жена и трое сыновей, и пятеро сирот на воспитании.

— Итого, сорок… Вы могли бы действительно забрать у крестьян.

— И как скоро начался бы бунт? Может, поджигатель того и желал?

— Справедливо.

— Я не прошу милостыни, я готов купить зерно, хоть за серебро, хоть за ворвань, за что скажите…

Инга не вмешивалась в разговор мужчин, размышляя. Если сгоревший амбар действительно не случайность, а результат злого умысла, то вероятность того, что кто-то пытался расшатать власть Рёкке слишком высока, а случись так, что правящая семья сменится, то племя может уйти под руку к другим господам, и тогда Бетен останется без жира для ламп и его придётся покупать, а это немалые расходы в будущем. При этом новые господа китобоев заметно усилятся, чего тоже допускать нельзя. С Бреннами сейчас заключён союз, но кто знает, что Осэну стукнет в голову завтра, а вот с Хельтами нейтралитет слишком уж шаткий, и нарушать паритет сил нельзя. Пускать войну на порог, когда у неё будут новорожденные дети… нет!

— Нет, мы поступим иначе. — Инга покачала головой. — Пусть твои люди торгуют. На вырученные деньги пусть купят зерна сколько сумеют, и что им ещё надо, ткани, инструменты, овчину.

— Но этого не хватит… — начал было Хальвдан, но был Сигурд его перебил, заинтересованно сощурившись:

— Что ты задумала?

О, неужто супруг понял?

— Мы дадим лично тебе сотню мешков. Этого достаточно, чтобы кормить пятьдесят человек до весны. Но за это ты на пять лет оставишь пятерых воинов на Бетене. Молодых, неженатых, не единственных сыновей и кормильцев. Если ты просто купишь зерно, то всего что вы привезли хватит мешков на сорок, не больше. Голоду всё равно быть, а среди людей начнутся недовольства. Это не нужно ни тебе, ни нам. Бетену выгодно, чтобы ты сохранял свои позиции.

Хальвдан долго молчал.

— Пять лет — немалый срок, — сказал он медленно. — Мои воины — свободные люди. Я не могу отдать их как скот.

— Ты не продаёшь их, — возразила Инга твёрдо. — Ты предлагаешь им службу. Они будут сыты, одеты, обучены. И через пять лет вернутся домой воинами, каких Рёкке ещё не видели. А если кто-то из них захочет остаться — это его воля. Для вас это минус пять ртов, для Бетена — восполнение потерь дружины, а за эти годы им подрастёт смена и твои люди смогут вернуться домой. Всё в плюсе.

Мужчина неуверенно посмотрел на молча слушавшего Сигурда, ожидая его вердикта.

— Если ты согласен, то так тому и быть, — сказал он.

Поразмыслив некоторое время, Хальвдан вздохнул и принял решение.

— Я согласен, но с одним условием.

— Я заинтригована, — усмехнулась Инга.

— В пятёрку воинов будет входить мой сын, Эйрик.

— Значит, уговор, — подвёл итог Сигурд и удалился к о чём-то спорящим дружинникам.

На следующий день, ещё до рассвета, Инга стояла у ворот, провожая сани Рёкке. Снег искрился в бледном свете звёзд, и морозный воздух звенел от скрипа полозьев и тяжелого дыхания лошадей. Восьмёрка гружёных саней уходили на северо-запад, к острову китобоев, везя спасение.

***

Аран не обернулся, когда за спиной грянул оглушительный рёв. Знак удержания был крепок, но не вечен — гнев старейшин и их магическая сила рушила чары явно быстрее, чем он рассчитывал.

— Бежим, — выдохнул он. — Они скоро вырвутся.

Айва, всё ещё ошеломлённая внезапной вспышкой ледяной ярости своего подопечного и всей ситуацией в целом, мотнула головой, отгоняя наваждение.

«Забирайся!» — Она пригнулась, подставляя спину. — «Быстро!»

Ах, как она в этот момент была рада, что поступилась гордостью и позволила надеть на себя седло! Аран вскочил на него и едва успел пристегнуть страховочные ремни, когда она оттолкнулась от скального выступа, и ныряя в потоки ледяного ветра. Тауш Аритэ мелькнуло внизу чёрным зеркалом, и Айва ринулась на северо-запад, туда, где горные хребты смыкались теснее, оставляя лишь узкие, ветреные ущелья для манёвра. Она юна и быстра, быстрее Дозорных, но их больше, они закалены боями и даже с одним она не справится — нужно спрятаться! С её расцветкой даже в густой листве не спрятаться, лысый же осенний лес не оставлял ни шанса. Вариант один — скалы и пещеры. Она выросла в этих горах, и знала каждую щель.

Но их знали и Дозорные...

Их знал Таарин.

И если Старейшин она могла обмануть, то его, своего мэ'илэ, едва ли… Он понимал её лучше всех на свете, достаточно, чтобы осознать, как она будет мыслить и как поступит… Как жаль, что недостаточно, чтобы понять, почему она сделала такой выбор, почему не убила человека, а выбрала его, забрала с собой, назвала своим ароем. И друга, своего брата она не отдаст никому. И плевать на кровь Стража, на пророчества, на Лис, на Саалону, на всех богов, светлых и тёмных, этот выбор она сделала сама, и даже будь Аран человеком, это ничего бы не изменило! Как жаль, что самый близкий, самый важный для неё дракон не пожелал встать на её сторону… Умом Айва понимала, что едва ли их ждал радушный приём, но не могла представить, что всё обернётся настолько плохо. Ей мыслилось, что старейшины просто поворчат, порычат и примут её друга, но всё едва не обернулось катастрофой. И обернулось бы, если бы Аран не успел выиграть для них время и не оглушил бы всех старейшин и дозорных своей аурой. Ах, жаль, что он не передушил этих замшелых пней!

…И тут Айва испугалась собственных мыслей. Того, что желала смерти старейшинам родной стаи, того, что морально была готова сражаться с ними насмерть, убивать тех, кто растил её с самого вылупления.

Как и практически любой дракон, Айва не знала своих родителей, только старейшин и арой'е, других птенцов своего поколения. Вместе с ней и Таарином вылупились всего несколько драконов, но она была единственной самкой и потому представляла для Гнезда большую ценность. По началу ей не давали рисковать, не учили драться, вообще ограждали даже от мыслей о чем-то, что могло ей навредить. Но потом случилось чудо и через несколько лет вылупились ещё несколько птенцов, среди которых были покладистая Нкера и шебутная Тая. На них возложили все надежды по продолжению рода, а Айву оставили в покое. И она росла, заботилась о младших, слушала легенды и покинутом Доме, училась охотиться, морочить разумы, управлять своей магией, ориентироваться по Линия, и задавала, задавала, задавала вопросы, и тем бесила старших. Почему люди так злы? Почему драконы пошли за Убийцей Светил? Почему был покинут Дом? Почему Стая Рассвета, названная по своему основателю, дракону Дио, отделилась от Стаи Зари? Почему Саалона и все от крови Талэ — поработители? Почему их надо ненавидеть даже больше людей? Почему нужно прятаться? Почему бы не покинуть Тау-Ри и не отправиться вслед за рассветом, ведь там есть другие горы и моря?.. Наверное, когда Айва отправились в Великое Странствие, старейшины вздохнули с облегчением… Может, даже понадеялись, что она сгинет в пути. Увы, такое случалось нередко, трое из десяти не возвращались из Странствия, продолжая Путь уже в новой жизни. Но Айва оказалась достаточно умелой и везучей, чтобы выжить и встретить Арана.

Она не верила, что Служение — это порабощение их народа. Она общалась с птенцами других стай, и им говорили, что это Искупление. Только истребляя Мрак драконы могли загладить вину перед всем миром и однажды освободить свои души от божественного проклятия, суметь пойти дальше. Ни один дракон не стал духом с момента начала Служения, и с каждым поколением они теряли знания былых времён, скатываясь из возлюбленных детей золотого неба в неразумных зверей, коими их и клеймили люди. Неужели никто этого не видел? Люди осваивали магию, и среди них были весьма могущественные личности, та же Леди Адэ'н и её ученик, Вилмар Грейм. Люди оправлялись от Истребления, от Резни в Тау-Ри-Эвен, а полей с шие-си становилось всё больше. Однажды маги объединяться с Охотниками и драконов от второго Истребления не спасёт уже ничто…

Потому Служение крови Стража и её защита была единственным шансом.

Единственным…

Как много мыслей мелькало в те мгновения, пока Айва пыталась как можно дальше отлететь от Гнезда, а Аран накладывал чары Сокрытия… Сил он не пожалел, хватит надолго, восстанавливаться ему тоже придётся прилично.

Впрочем, истощение, даже самое сильное, лучше, чем смерть от когтей преследователей.

Сейчас же важнее оторваться от погони.

Одна надежда оставалась на феноменально возросшие силы Арана — он сам не осознавал, насколько стал силён. Если уж Беркен и Лисы раскачали его источник в десять раз, то пусть через Степь и медитации в Тау-Ри наполняли его быстрее, чем он успевал опустошить резерв. Да и объем энергии, которой мог оперировать Аран за раз поражал сознание — Айве никогда не достичь того же. Нет, не человек Аран, да и едва ли шесс'ен. Кто-то из Кей'е закрался к нему в предки, а может правда драконом была его мать, духом, принявшим человечий облик, одной из древних…

Сейчас главное — оторваться.

Пусть Аран истощится, не страшно, за ночь он полностью восстановится.

Они нырнули под массивный каменный навес, укрывавший узкую ложбину. Это место она ещё в детстве заприметила, во время игр в прятки с другими птенцами, и часто скрывалась здесь от остальных, и никто не мог её найти. Сверху его место почти не видно, снизу оно казалось частью монолитной стены. Айва приземлилась с глухим стуком и замерла, радуясь долгожданной передышке — лететь на переделе скорости она могла недолго, и теперь мышцы наливались каменной тяжестью. Каждое движение отдавалось глухой болью, и Айва едва сдерживала скулёж. Это было бы несправедливо по отношению к Арану, ему сейчас приходилось явно тяжелее. Он со стоном сполз с седла, прислонился спиной к холодному камню и судорожно выдохнул. Металлический запах заставил драконицу встрепенуться и, отодвинув на задний план свои проблемы, осмотреть подопечного. Когда он успел пораниться? Его ведь никто и краешком крыла не тонул, они сбежали раньше.

Но нет, это просто от перенапряжения у Арана пошла носом кровь.

Он пытался выдавить ободряющую улыбку, но вышло откровенно плохо — до синевы бледный, точно на грани обморока, он выглядел паршиво.

Золотистыми искрами распались чары Сокрытия — Аран больше не мог их удерживать. Одна радость, ауру они оба умели скрывать, а да и напитанные силой скалы явно не облегчали поиск по магическому следу. Почти сразу после того, как они затаились, небесную голубизну рассекла тройка Дозорных, но простого знака Невнимания хватило, чтобы они пролетели мимо.

Магия гор быстро восполняла растраченный резерв и залечивала повреждения, когда Иса скрылась за хребтом вечерняя заря обагрила спрятанный за горою горизонт кровью дня, к Арану вернулся здоровый цвет лица, а Айва почувствовала себя готовой продолжать путь. Она сделала шаг, собираясь расправить крылья, и в этот же миг земля под лапами дрогнула от тяжёлого удара.

Воздух наполнился запахом, который она знала лучше любого другого.

Таарин.

Её сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и больно.

Он приземлился перед ними, рухнув стремительно, отрезая пути к бегству. Как всегда прекрасный и изящный, сверкавший в закатных лучах рубиновым багрянцем чешуи, сейчас он полыхал бешенством и азартом охоты. Айва по привычке потянулась к их связи, но обнаружила, что та заблокирована и натянута столь сильно, что вот-вот оборвётся. Глухой болью отзывались в груди разорванные связи со старейшинами и друзьями, но она отогнала это ощущение подальше.

Сейчас не время.

«Ты правда думала, что я не знаю про это место?» — прорычал Таарин. — «Что я позволю ему уйти живым?!»

Она шагнула вперёд, распахивая крылья, закрывая ими Арана от взгляда Таарина. Нужно перетянуть внимание на себя, нужно отвлечь его! Пусть Аран соберётся с силами, о, сил наложить ещё одно удержание ему точно хватит!

«Не смей, Таарин. Ты не тронешь его. Он — шесс'ен, не человек!»

«В этом и проблема! Они, их проклятый род, веками нас порабощали! Чем ты слушала наставников?!» — Он оскалился. — «Ты привела врага в Гнездо, Айва! Врага нашей свободы!»

«Да нет никакой свободы! Мы обречены прятаться, как какие-то звери и ждать нового Истребления! Аран — наш единственный шанс вырваться из оков проклятья! Служить миру — наше спасение!»

«Значит, ты — такая же, как и те трусы, что приползли под крыло этой шавки, Саалоны!»

«Значит, ты не лучше солдат Мрака!»

«Да я пытаюсь спасти тебя, дура!»

Она не успела ответить. Заблокированная связь не давала почувствовать его эмоции, но в его взгляде мелькнуло что-то — может, тень сожаления, может, просто гнев, смешанный с болью, — и Таарин молнией кинулся вперёд.

Мир сжался до одного мгновения.

Скрежет когтей по камню, свист рассекаемого воздуха, звук рвущейся плоти и обжигающая боль, когда он обрушился на её плечо своими зубами. Айва попыталась уклониться, но он знал её слишком хорошо. Он мог вцепиться в горло, как она тому танеш, мог попытаться вспороть когтями ей живот, но лишь пожелал сломать ей крылья. Кость затрещала под давлением челюстей и треснула, и мир побелел, взорвавшись болью.

Айва взвыла и ярость вспыхнула в ответ на боль. Её зубы сомкнулись на шее Таарина, и она почувствовала, как кровь заливает ей рот. На удар сердца она промедлила, но потом сжала челюсти со всей силы, и услышала, как Таарин захрипел. Ещё чуть-чуть, и она прокусит кожу и разорвёт трахею…

Но Таарин оказался сильнее, и дёрнув шеей, пытаясь вырваться, он рухнул на землю, навалившись всем весом. Чтобы вывернуться, пришлось разжать зубы, но в этот же миг прилетел удар крылом. Воздух вырвался из лёгких, и она отлетела к скале, врезавшись в неё спиной.

Она упала на камни, и Таарин навис над ней, прижав лапой её шею к земле.

«Прости меня, Айва. Ты поймёшь. Когда его не станет, ты поймёшь!»

И он развернулся.

Айва увидела, как в горле его разгорелся алый свет и забилась под его лапой, попыталась вырваться, встать, хлестнуть хвостом, отвлекая. Но, дезориентированная и обессиленная, она могла лишь как сквозь толщу воды наблюдать за разворачивающейся перед ней катастрофой.

Аран, полный ледяного гнева, даже и не думал бежать и прятаться. Он стоял и смотрел на противника с ненавистью. Никогда прежде Айва не видела у своего подопечного такой взгляд… Повеяло чем-то потусторонним, хтоническим, настолько жутким, что захотелось заскулить и отползти подальше. Нечто смотрело глазами Арана, может, его божественный покровитель, и с кончиков пальцев сорвалось сотканное из синего пламени лезвие, устремившись к Таарину и поразило его, не успевшего даже понять, что происходит, в бок. Запахло палёной плотью, и обугленный след на багровой чешуе треснул и на землю полилась кровь.

Дракона невозможно ранить пламенем, но у Арана каким-то образом вышло.

Таарин взвыл от ярости и унижения, его лапа дрогнула, ослабляя хватку, и Айва рванулась, пытаясь встать. Охваченный бешенством, он даже этого не заметил. Но ровно в то мгновение, когда она хотела закончить начатое и вырвать ему уже горло, из пасти Таарина хлынул поток белого огня, поглощая Арана, накрывая его с головой, и Айва закричала.

Потому что это конец.

Ничто не может устоять перед драконьим пламенем, оно уничтожило саму душу…

Но белый поток иссяк, а Аран так и стоял, неопалённый. Синий свет, сорвавшийся с его пальцев, ударил Таарину прямо в глаза. Дракон зажмурился, закашлялся, отворачиваясь, и его пламя погасло окончательно.

— Ослепил! — взревел Таарин, мотая головой, и в его голосе впервые мелькнула паника. — Ты ослепил меня, тварь!

Он бросился вперёд, разинув пасть, целясь в то место, где стоял Аран, и Айва видела, как его зубы сомкнулись в пустоте, едва не дотянувшись до плеча её подопечного. Аран отступил на шаг, его рука снова взметнулась вверх, и второе синее лезвие со свистом рассекло воздух и вошло точно под челюсть Таарина и с оглушительным звоном лопнула струной натянувшаяся меж ними Связь. От ослепительной боли она несколько ударов сердца не смогла дышать, казалось, у неё из груди что-то вырвали, может, сердце, на живую. Хотя её сердце разбилось ещё в тот момент, когда Таарин не поддержал её перед старейшинами. Но он всегда стремился выслужиться перед ними, всегда жаждал быть лучшим, метя в наследники Тоура. Что же, теперь придётся искать нового наследника…

На морде Таарина начерно застыло выражение ярости и неверия, голова отделилась от тела и упала на камни с глухим стуком, тело рухнуло следом, дёрнулось в последней судороге и замерло. Из обрубка шеи хлынула кровь, расползаясь по камням тёмным пятном.

Новой весною тут взойдут шие-си…

Айва смотрела на голову своего мэ'илэ, и не верила, что всё закончилось так.

Через всю морду, пересекая глаза, проходил длинный ожог, обезображивая некогда прекрасные черты. Он был красивейшим драконом их поколения, говорили, его отцом был Дио, основатель стаи, и именно от родителя он унаследовал цвет чешуи… Тонкая шея, изящные гребни, поджарое тело и подобные парусам крылья, вся эта красота пропала ни за что. Ради проклятой лжи старых пней, возомнивших себя истиной в последней инстанции!

Внутри Айвы росла пустота. Там, где, когда-то соревнуясь по яркости с Исой горела любовь к этому дракону.

Она не плакала.

Не было слёз у неё для этого предателя. А себя она оплачет позже…

— Айва, — услышала она умоляющий голос Арана. — Бежим. Пожалуйста. Надо бежать.

Она кивнула и заставила себя поднять, хотя каждая кость и мышца, каждый сустав молили о покое. Она шагнула вперёд, переступая через тело Таарина и оставила за спиной всё, что составляло её прошлое.

Они побрели по ущелью, и каждый шаг отдавался в груди острой, пульсирующей болью. Левое крыло безвольно повисло. За ними тянулся багровый шлейф, но у первого же ручья Аран промыл ей рану и остановил кровь, истратив, кажется, все мази, подаренные той степной женщиной. Довольно быстро они нашли пещеру, лаз в скале, скрытый зарослями колючего кустарника. Айва почти упала внутрь, и её когти заскрежетали по гладкому каменному полу, когда она опустилась на него, прислонившись спиной к холодной стене. Она чувствовала, как сырость камня проникает сквозь чешую, как холод оседает в костях, но это было даже приятно.

От самого ручья Аран снова накрыл их Сокрытием, и сейчас, пошатываясь, опустился на пол и вновь пошедшей носом кровью начертил на полу защитные знаки. Айвы почуяла, как они запитались от самой горы и накрыли незримым куполом и пещеру, и пространство вокруг неё на сотню шагов, не расходуя и так истощённый резерв Арана и облегченно выдохнула. Что ж, даже плен у дикарей пошёл ему на пользу, в собственной тюрьме её птенец разглядел подсказки как ещё можно сплетать чары.

Обессиленный, Аран распластался по полу, впитывая всем телом магию камней. Каждое движение отдавалось острой болью в плече, в груди, в боку, но она заставила себя подползти ближе, положила свою голову рядом с его грудью, чтобы слышать дыхание и биение сердца.

Айва не знала, будет ли когда-нибудь так же больно, но, видят боги, она ни о чём не жалела.

— Мы справимся, — прошептал Аран. — Мы справимся, Айва.

Она не ответила, только прижалась к нему крепче.

***

За окнами уже третий день выла метель. Снег сыпал не переставая, завалив все тропы, неба не было видно — одна сплошная свинцовая муть.

Но Кае нравилась эта непогода. Ветра дарили ей спокойствие, и даже в самые сильные шторма она славила А'Вела и его могущество. Все моряки полагались на переменчивую милость богов ветра, но Владыка Бурь пользовался особой популярностью у жителей западных островов. Там, где Иса тонула в океане, больше не было ничего. По легендам, там стояла стена неприглядного тумана, за которой кончался мир и начинались небеса. Место, где жили боги и духи, полная звезд бездна… Порою Кая заглядывала туда, не имея возможности присутствовать, но способная видеть. За эту способность шаманка, старая Нэя и взяла её в ученицы когда-то, и передавала свою науку до сих пор.

Сейчас же Кая сидела на шкуре медведя у самого очага, привалившись спиной к дубовой балке, и мерно водила иглой по льняному полотну. Огонь в очаге лениво облизывал поленья, отбрасывая на стены длинные пляшущие тени. Стежок за стежком, она выводила обережную полосу по краю будущей пелёнки. Тесным рядом ложились магические знаки, призванные защитить дитя, что она носила сейчас под сердцем. Кая работала медленно, нитка то и дело путалась пальцах, а ила колола кожу, но это даже хорошо, кровь лучший проводник силы. Вышивать она умела плохо, больше взывать к духам, гадать на языках пламени и погружаться в Изнанку, под чутким надзором наставницы. Игольное ушко блеснуло в свете пламени, и вдруг в этом блике ей почудились глаза чужака, ставшего отцом её дитя. Впервые она увидела его как раз на Изнанке, в обители Духов. Верно, он и сам был Говорящим, обычный человек не нашёл бы дорогу в туманных тропах того края. Хотя порою Кая сомневалась, что чужак был человеком — в его рыжих глазах горело пламя, и хищные черты прекрасного лица ну точно не могли быть человеческими, слишком правильные и выверенные, точно вырезанные из камня. От него исходила чуждая сила, могучая и кипящая, он был сильнее любого встреченного Каей духа и смотрел на неё в упор.

«Твоя душа мне подходит!» — сказал он тогда и рассыпался рыжими искрами, а она очнулась от транса, судорожно пытаясь отдышаться, не понимая, трясло её от ужаса или восторга. Старая Нэя тут же вызнала все подробности очередного похода на Изнанку, почему-то пошедшего не по плану, и хмурилась, поджимая тонкие губы. Незнакомец был странным знамением, но духам никогда не были нужны души живых и, быть может, в её путешествие вмешался демон.

Что же, на демона чужак был похож.

Особенно Кая в этом убедилась, когда через несколько дней прячась от шторма в их деревеньке остановился торговый корабль, и с него сошёл тот самый незнакомец. Статный, черноволосый, с позолоченной южным светом кожей, он привлёк внимание всей общины, редко когда к ним приходила столь экзотичная кровь.

Отец, староста деревни, решил, что они не имели права упустить такой шанс и предложил незнакомцу кров, а вечером, когда чудак ушел в выделенную ему комнату, отправил ему вслед Каю.

Таков был обычай их народа — чтобы обновить кровь, хозяин предлагал гостю своих дочерей, а если те слишком малы, то жену. Отказаться было величайшим оскорблением, да никто и не отказывался, моряки всегда были истосковавшиеся по женской ласке. Чаще всего в результате такого союза рождались дети, и их растили как родных. Девушка с ребёнком и вовсе становилась самой желанной невестой — раз смогла понести и разродиться, значит, не пустоцвет, значит, народит и новых детишек, помощь в хозяйстве.

Вот теперь и Кая носила дитя, а отец всё нарадоваться не мог первому внуку, и какому — заморской крови, что, как известно, и сильнее, и выносливее!

Только Нэя ворожила, боясь, что накликал чужак на них беду.

Старая шаманка видела не человека, а крылатую тварь, сотканную из тьмы и пламени, что человеком умело притворялась. Но тварь эта, что удивительно, злых намерений не имела, напротив, жаждала именно что продолжить свой род. Незнакомец сказал Кае, что у неё «очень старая, тёмная душа», а значит она точно сможет выносить и родить его дитя. Только она и никто больше.

Да, Кая знала, что порою совершенно здоровые и крепкие дети умирали без причины, или, напротив, рождались, но выпивали мать без остатка и она погибала в родильной горячке. Нэя говорила, что души этих детей слишком сильны для таких матерей, и Говорящих с духами могут рождать лишь другие говорящие. Нэя — сестра бабушки Каи, и сила эта передавалась у них по женской линии. Матушка не пожелала учиться у шаманки, и её мать тоже, а вот Кая всё детство не отливала от Нэи, пока та не дала своё согласие.

Тёмная душа… Что бы это ещё значило?

И, ежели Нэя права, а ошибалась она редко, стало быть, Кая носила демонёнка?

Впрочем, какая в том разница, своё дитя она вырастит в любви. Она провела ладонью по выпуклому животу, поверх грубой шерстяной туники. Дитя толкнулось, и Кая охнула. Снова берясь за иглу. Ей осталось вышить ещё два ряда. Всё должно быть готово к весне, когда настанет пора разрешится от бремени.

А за стенами дома метель всё так же ревела, укрывая остров своей вуалью, точно плащом Белой Владычицы. Царством снегов повелевала Смерть, и Кая никогда не ступала на ту часть Изнанки, но сейчас, нося тёмное пламя под сердцем, она не боялась ничего.

Глава 11

Первые дни слились для Айвы в один тягучий кошмар. Она лежала на каменном полу пещеры, и каждое движение отдавалось пульсирующей болью. Рёбра ныли при каждом вдохе, плечо, разодранное зубами Таарина, горело огнём, и даже малейшая попытка приподнять голову вызывала головокружение.

Всё, на что она была способна — поглощать магию из камней и распределять её по меридианам, направляя к особо поврежденным участкам тела.

Впрочем, этим она занималась этим только в редкие моменты пробуждений, всё остальное время она тонула в беспамятстве, горячечной круговерти воспоминаний. О том, как они птенцами играли, и Таарин первым принял Айву в их компанию, о длинных зимних вечерах, когда они, переплетаясь шеями и хвостами, медитировали. Об охотах на азафов, на олений, на глубинных чудовищ Тауш Аритэ… Он всегда был рядом, всегда на её стороне, её главный друг и защитник. Они одновременно отправились в Великое Странствие, условившись по возвращении просить благословения старейшин и создать пару. Она фантазировала, какими же могли получиться их птенцы, на кого они были бы похожи… Но теперь это не важно.

Теперь это не случится.

Полные света картинки детства перемешались с образами обезображенных трупов её собратьев, и обезглавленного тела Таарина. Потом всё перемешалось, и вот снова погоня, и её мэ'илэ гнался за ними, единственный способный её догнать, и вот он догонял, и они снова сражались, сражались, сражались, но теперь это не Аран, а она убивала Таарина, разрывая ему глотку. И кровь его, сладкая-сладкая, растекалась по её рту живительным нектаром, и она ощущала незнакомый ей голод. И вот поверженный противник виделся не мертвым собратом, а законной добычей, грудой мяса, единственным, что способно было заполнить пустоту внутри. И она рвала плоть, вгрызаясь всё глубже, и липкая тьма проникала ей под кожу, растекалась по венам, щекотя и согревая, но голод всё не уходил. И вот уже люди виделись не более чем кусками мяса, но в них было много магии, такой яркой, такой сладкой, такой необходимой… И как забавно хрустели их кости в её зубах, как приятно было недолгое чувство насыщения, но скоро она снова хотела есть, и ей надо было ещё, ещё, ещё… Больше, больше, больше, и не важно, люди, звери, драконы, она голодна. И вот уже вокруг неё было множество драконов, глупых, но сильных и хитрых, они приносили ей еду, и она спала в сердце огненной горы, просыпаясь лишь для того, чтобы поглотить то, что приносили ей её слуги. Но этого было мало, мало, мало…! Тьма бурлила под кожей, тьма требовала поглотить весь свет, и она вырвалась из своего убежища, и пожирала всё на своем пути, моря, острова, горы, звёзды, саму Ису, пока не осталась посреди кромешной темноты.

И тогда темнота, смеясь, поглотила её саму.

На десятый день после сражения с Таарином она смогла вырваться из цепкой хватки лихорадочного бреда. Айва обнаружила, что раны её затянулись, а плечевая кость практически срослась, заботливо зафиксированная несколькими ветками и тряпицами, в которых она узнала разорванную рубашку Арана.

А поиски их всё продолжались. Она слышала их сквозь сон — тяжёлые хлопки крыльев над ущельем, далёкие голоса, мысленные окрики, которые просачивались сквозь руны защиты, ослабленные, но всё ещё крепкие. Аран каждый день проверял чары, подпитывая их своей кровью.

На пятнадцатый день голоса стихли.

— Ушли, — сказал Аран, садясь рядом и касаясь её морды. — Я слышал их в стороне северного хребта. Они ищут нас там.

Оказывается, запасы кончились ещё на седьмой день. Аран съел последний сухарь, и, оценив все за и против, отправился на охоту.

Будь она тогда в сознании, непременно велела бы ему не рисковать, но, себе то она могла признаться, что, вероятно, он мог за себя постоять, особенно теперь, когда последний барьер сломан. Раньше его что-то сдерживало, но теперь, когда он обагрил свои руки и в драконьей крови... нет, бояться надо за Дозорных. Но Айва не могла не заметить, что чем больше у Арана становилось сил, тем сложнее ему давался контроль — он и сам явно не ожидал, что обезглавит Таарина. Он целил в горло, да, он хотел перебить трахею и аорту, но точно не рассчитывал, что удар выйдет настолько сильным. Айва помнила его шок и неверие, а до этого — обжигающе холодную ярость и решимость. Внутри Айвы жило чудовище, ведь не просто так Убийца Светил соблазнил её народ, что-то в них было ему созвучно… Но Аран… В нём тоже жил монстр, и даже если её подопечный не знал об этом, цепляясь за остатки своей человечности, и в моменты опасности он проявлялся в истинном своём обличье. Хотя нет, это лишь тень чудовища, мелькнувшая сквозь толщи чёрных вод. Не зная своей натуры, Аран противился ей, но она прорывалась всё чаще. Раньше он не стал бы убивать, просто обездвижил бы врага, но это не решило бы проблему преследования в будущем. Жестокость в моменте, возможно, сберегла множество жизней в перспективе, ведь Аран точно не сдался бы без боя и забрал бы с собой множество Дозорных…

И вот Аран снова, укутавшись чарами, ушел на охоту. Айва почувствовала его возвращение раньше, чем увидела — запах свежей крови пугающе взбудоражил. Аран вошёл в пещеру, и на его плече висела туша молодой косули.

Он опустил добычу на пол и принялся за разделку. Айва смотрела, как его руки снимали шкуру, отделяли мясо от костей, вынимали потроха, и не понимала, откуда такая сноровка. Да, она замечала, как ловко он расправлялся с тушками сусликов и рыбы, но мало обращала на это внимание, занятая другими вопросами. Теперь же любопытство взяло вверх.

— Отец научил, — ответил Аран на незаданный вопрос. — Иногда он брал меня с собой на охоту и показывал, как разделывать туши.

И что-то странное мелькнуло по ту сторону связи. Раньше Аран вспоминал отца с гневом и горечью, теперь же на их место пришла меланхоличная тоска. И Айва понимала это чувство, как никто иной понимала.

Он поднёс к её морде кусок мяса и велел есть. Она даже не заметила, оставил ли он себе хоть что-то, прежде чем от косули ничего не осталось, но голод, незнакомый и изнуряющий, не дал ей времени на размышление. Она жадно впилась в мясо и глотала куски. Внутри почти сразу разлилось тепло, и она наконец-то почувствовала себя хорошо. Айва закрыла глаза и позволила себе наслаждаться каждым куском, чувствуя, как возвращается сила.

Аран тем временем сварил бульон из костей, с какими-то корнями и грибами, и не менее жадно уплетал его.

С тех пор это стало их ритуалом. Каждое утро Аран уходил на охоту, закутавшись в плащ и наложив на себя чары невнимания, уже больше прячась от дичи, чем от Дозорных, а к полудню он возвращался с добычей — крупной или мелкой, смотря по удаче, а после он кормил её, давая ресурсы для исцеления.

Когда она окрепла достаточно, он утянул её в парную медитацию и помог залечить разорванные связи со стаей. Этому, как Аран сказал, его научил Байес, и Айва никогда не была так благодарна этому дракону, как в тот момент, когда тупая тяжесть исчезла из груди, позволив дышать свободно. Когда-то её подопечный провёл такую же медитацию и для себя, прямо перед их первой встречей. Что же, круг замкнулся, надо полагать.

И кто теперь чей подопечный…

В общем и целом, они провели в той пещерке месяц. Когда раны перестали ныть, Айва впервые вышла наружу, пройтись, размять крылья. На полёт она не решилась, хотя хотелось жуть как — нужно дать кости нормально срастись. Только через две недели она окрепла достаточно, чтобы решиться покинуть их убежище. Близилась зима и стоило рискнуть отправиться на поклон к Старейшине Ани, уж неизвестно как она отреагирует, Айва больше ничего прогнозировать не пыталась, но саи-ри своего драгоценного сына она не тронет точно, а Айву защитить Аран точно сумеет. И когда они только успели поменяться ролями…?

Так или иначе, выбора особо у них не было, так что отправились они на поиски гнезда Старейшины Ани. Понятие «северный берег Тауш Аритэ» весьма растяжимое — это всё ещё огромная территория, и найти нужную пещеру было не так-то просто, особенно если не знаешь, какая, собственно, нужная.

Когда-то, после Истребления, Старейшина оставалась единственным взрослым драконом Леды. Крылатый народ покинул родной мир, спасаясь от неминуемой гибели, стремясь найти приют под чужими небесами, чтобы встретить её под чужими. Лед’ен помнили предания предков, о том, как рушились миры, как гасли звёзды, как армии Мрака, ведомые драконами, сеяли смерть и разрушение. И они приняли поселившихся в горах соседей с тем же страхом и ненавистью, с какими когда-то их предки встречали первых слуг Безумного Бога. Тогдашнее руководство Тау-Ри-Эвен — горных чародеев, что обитали в этих краях с незапамятных времён, — приняло непосредственное участие в Истреблении, впервые за века очень холодного нейтралитета объединившись с ледианскими королями, чьи земли простирались к востоку от гор. Трагическое недоразумение или череда культурных недопониманий — теперь уже никто не мог сказать точно, но Ани, получившая такое имя за цвет своей чешуи, осталась последней, не зная, насколько это имя оказалось пророческим. Слишком юная, чтобы сражаться на передовой, она была оставлена охранять кладки ушедших. Только её природный талант к маскировке своей магии и созданию защитных чар позволил ей выполнить долг и сберечь яйца. К сожалению, когда объединённое войско, устав от бесплодных поисков, покинуло Тау-Ри, она осталась на долгие годы совсем одна, посреди поросших драконьим цветом гор. Долгие годы волшебные цветы, росшие на месте, где пролилась кровь детей крылатого народа, не увядали, и тонула долина Тауш Аритэ в колдовской синеве.

Спустя несколько лет случился Катаклизм — то самое событие, которое изменило миры навсегда. Из Бездны, говорят, хлынули чудовища, и разлилась Скверна, проникшая в каждый из пяти миров, прежде чем А’Ксаан сумели изолировать, отрезать от остальных миров. И пусть все твари остались под золотыми небесами, это не помешало стремительно появляться новым повсюду — Скверна, разлитая в воздухе, в воде, в земле, порождала чудовищ там, где их не ждали, и люди гибли, не понимая, с чем столкнулись. Будь драконы живы, сумели бы помочь в борьбе с последствиями Катаклизма. Но в их отсутствие ледианцы оказались один на один с этой напастью, и в борьбе с ней полёг весь цвет магического искусства тех лет — лучшие из лучших, те, кто знал то, что теперь забыто навсегда. Королевства дробились, в творившемся хаосе реальная власть оказалась в руках богатых феодалов, не способных договориться меж собой, и от былого единства перед лицом врага не осталось и речи. Разобщённые, вечно воевавшие друг с другом княжества уже не представляли угрозы для тех, кто укрылся в горах, — у них были свои заботы, свои войны, свои беды.

В это же время поколение лидеров в Тау-Ри-Эвен сменилось — все четыре горных мастера, хранившие древние знания, погибли в Катаклизме, и к власти пришла тёмная колдунья, легендарная леди Адэн, о которой ходили слухи, что она заключила сделку с самим Мраком, чтобы выжить там, где погибли её учителя. Гонения на драконов прекратились окончательно — не потому, что люди вдруг прозрели и поняли свою ошибку, а потому, что им стало не до того. Войны, голод, болезни, твари, — вот что занимало их умы теперь, а не древние обиды, которые уже никто не помнил.

Словно почуяв это, птенцы начали вылупляться. Один за другим они пробивали скорлупу, выбираясь на свет, и Ани, ставшая всем им матерью, воспитала своих сынов и дочерей, обучила всем премудростям — охоте, полёту, искусству маскировки и тем древним песням, которые помнили ещё пращуры, летавшие в мирах, которых больше не существовало. А после, когда они выросли и окрепли, отпустила странствовать по миру, как велит древний обычай, как поступали драконы испокон веков. Кто-то осел на далёком востоке, и от них больше не было вестей; кто-то облюбовал себе побережье северных морей; кто-то — Вольные Острова, те самые, где Аран провёл своё детство, не зная, что где-то в горах его ждёт брат. С тех пор сменилось немало поколений, возрождённые драконы заводили свои семьи, появлялись новые гнёзда у Тауш Аритэ, и жизнь, казалось, входила в привычное русло.

Но оставались три яйца, что никак не вылуплялись.

Годами они лежали в самом тёплом углу пещеры, под самым пристальным взглядом Старейшины, и годами Ани ждала, надеялась, верила. Такое бывало — иногда зародыш погибал, иногда яйцо оказывалось пустым, но эти три яйца пульсировали жизнью и силой.

И вот, двадцать лет назад проклюнулось одно из них. Из него выбрался угольно-чёрный птенец с рыжими глазами, в которых горело пламя. Его назвали Тагушем. Следом за ним явился миру средний брат, Эйлор — такой же чёрный, такой же огненноглазый, такой же непохожий на всех остальных. И вот, спустя ещё некоторое время третий — Байес. Неотличимые друг от друга, они казались воплощёнными тенями, смотревшими на мир пламенем преисподней. Чёрная окраска не свойственна драконам — последнего такого, говорят, седлал ещё Эйрен Великий, основавший А’Ксанскую империю и живший ещё до Литы.

Тагуш, Эйлор и Байес, последние сыновья Старейшины Ани, три чёрных дракона, родившихся из яиц, которые ждали своего часа дольше, чем многие живут. К ним было приковано пристальное внимание всех драконов Тау-Ри — их считали предзнаменованием, не важно, дурным или благим, им пророчили великие судьбы, говорили, что они станут теми, кто поведёт крылатый народ к новым высотам или низвергнет его в пучину Бездны. Их имена знали все и каждый — от самых старых, чья чешуя потускнела от времени, до самых молодых, кто только учился летать.

Потому гибель Байеса стала таким потрясением для Айвы.

Саи-ри Арана был её кумиром, живым воплощением всего, что она хотела бы видеть в себе. Она специально отправилась в Великое Странствие именно на Вольные Острова, надеясь, как и он, пройти свой путь, найти себя, доказать всем, что она чего-то стоит. И, может быть, даже познакомиться с ним, поговорить, услышать его голос…

Но вышло всё как вышло.

Видимо, те, кто пророчил трём братьям трагическую судьбу, не столь ошиблись, как хотелось бы верить.

Айва летела молча. Неспокойно ей было на душе, но что именно беспокоило, она сказать не могла. Она чётко понимала одно: здесь опасно.

Очень опасно.

Но неизвестно почему.

Страх пришёл сам, из самой глубины души. Он охватывал внутренности холодными щупальцами, сжимал сердце, заставляя дыхание сбиться. Может, её так взволновало состояние её юного друга? С каждым ударом сердца, с каждым взмахом крыла, с каждым приближением к обители Старейшины Аран неуловимо, но неотвратимо менялся. Айва безуспешно пыталась проследить, что же именно происходило с этим бестолково-храбрым детёнышем — она чувствовала, как застыл Аран, как мысли перестали мелькать в его голове, сменившись гулкой пустотой чистого сознания, в которой не было ни страха, ни надежды, ни сомнений.

И она до безумия боялась обернуться.

Боялась наткнуться на ничего не выражающий взгляд.

Боялась увидеть по-драконьи сузившиеся в тонкую нить зрачки и невыносимо ярко горящие глаза.

Она не знала, было ли это плодом её фантазии или суровой реальностью — проверить всё равно не решилась. Она не знала, что делать, если догадки окажутся верны, а потому по-детски решила ничего не делать, надеясь, что ошиблась. Надеясь, что это просто усталость, просто напряжение, просто её собственный страх, который рисует ей картины там, где их нет.

Но на самом деле глаза Арана были закрыты.

Он вслушивался в тонкий, тихий, зовущий его голос.

Язык был ему незнаком, но он понимал, что кто-то окликает его. Что-то тянуло его, словно магнит и совсем не хотелось сопротивляться этому голосу — он не отталкивал напором и настойчивостью, не раздражал жалостью, не заставлял эту самую жалость испытывать…

Это не был крик о помощи.

Это не был приказ.

Это было приглашение.

А игнорировать приглашение было невежливо.

Голова стала гулкой и тяжелой, все звуки, кроме того голоса, исходящего словно откуда-то изнутри, исчезли, как и ветер, как и обжигающий холод воздуха, как и весь миг, сузившийся до белизны перед закрытыми глазами.

Приземление Аран совершенно не запомнил. Не запомнил он и попытки Айвы привести его в чувства. И едва ли заметил, как, оставив бесплодные попытки, его куда-то понесли. Сознание плыло, перестав реагировать на все внешние раздражители.

А потом только тьма.

И голос.

Остался только голос.

Повторяющий и повторяющий одну и ту же фразу на непонятном языке.

Бо'ёишу те ки, Айринеш'авир.

***

Хэйдену было пятнадцать лет, когда в их деревеньку посетил странствующий чародей с учениками. Вероятно, это проделки самой Лаун, что великий Вилмар, остановившийся на ферме Шареси, и истребивший чудовищ в чаще, обратил внимание на какого-то доходягу, третьего сына нищей крестьянской семьи.

С ранних лет Хэйден был вынужден работать, но почти весь заработок уходил на покрытие долгов их семьи. В десять лет его отдали в услужение в фермеров семьи Шареси. Богатая и уважаемая семья, они нанимали работников среди деревенских мальчишек, предоставляя еду и кров на весь сезон, отправляя домой только на зиму.

Именно там он познакомился с Элией…

Но кто бы позволил ему, нищему мальчишке, быть с прекрасной пятой дочерью богатой семьи? Элия была заворожена тем, как он мог наколдовать поляну цветов даже посреди зимы, пусть ценой такого чуда стала лихорадка, едва не отправившая его к праотцам. Да и родители Элии быстро заметили, что поля, на которых он работал, приносили больше урожая, потому нанимали его снова и снова. Они платили по совести, медяками, а когда и серебром, но даже так ему пришлось бы многие годы гнуть спину, чтобы помочь семье расплатиться с ростовщиками, с которыми когда-то по глупости связался дед.

Встретить настоящего мага, да ещё и такого, чьё имя гремело по всему княжеству, было невероятно. Но ещё более невероятным оказалось то, что Вилмар Грейм разглядел в нём талант и предложил ученичество. Да, он был боевым магом, и специализировался, в первую очередь, на борьбе с тварями, но даже так Хэйден мог получить шанс на лучшую жизнь, ведь охота на чудовищ дело прибыльное. Так рассудили родители, с радостью передавая Хэйдена под опеку Вилмара.

Целых пять лет он скитался по свету вместе с наставником и другими его учениками, научившись управлять своим даром. Да, он оказался середнячком, и это ещё мягко говоря, до блистательного Дархэ ему было далеко, как до звёзд, но управлять потоками внутри тела и гармонично их развивать он теперь мог, как мог наполнять силой защитные талисманы, защищающие от Тварей. Это уже гораздо больше, чем мог рассчитывать деревенский мальчишка. Но за годы странствий, копились не только деньги, но и тоска по дому. Не по Хэйдену была кочевая жизнь, душа его рвалась к родным полям и берегу, где он мог бы развернуться во всю красу своего дара. Маг растений — редкость неимоверная! И крайне полезная в хозяйстве… Половина его накоплений была благодарностью фермеров за то, как он наполнял своей магией их поля, а те потом даровали рекордные урожаи.

В итоге, Хэйден вернулся в родную деревню и закрыл долг семьи, а по осени отец плакал от счастья, подсчитывая урожай. Тогда же половина семей пришла свататься, в том числе и Шареси. Они припомнили его дружбу с Элией, и предложили её в жёны, а ей в приданое огромный участок земли, только бы он согласился и на их полях колдовать, по-родственному, так сказать.

Как Хэйден мог отказаться от такого шанса?

Конечно, он согласился.

И вот теперь, десять лет спустя, у него была собственная богатая ферма, цветущие сады, красавица-жена и пятеро детишек. Теперь он сам нанимал в работники деревенских ребят — самостоятельно собрать весь урожай было ему не под силу.

Братья-по-учению не понимали всей прелести стабильной жизни. Пару раз в год заглядывал Дархэ со своим отрядом, и Хэйден с гордостью богатого хозяина щедро угощал их, а потом и припасами в дорогу снаряжал. Не всем бороться с мировым злом, не всем быть воинами, землю тоже кто-то должен был пахать. А чтобы никто из тварей не беспокоил, Хэйден каждый месяц запитывал оставленные Дархэ защитные руны на разбросанных вокруг деревни валунах.

Хэйлин, его старший сын, тоже радовал даром, гораздо более ярким и мощным, чем у него самого, и каждый год Дархэ всё пытался сманить мальчишку в ученики, да только Хэйден был категорически против. Пусть приумножает богатство семьи, сеет зерно и растит цветы. Слишком много насилия и злобы в мире, нужно уметь созидать.

Да только Дархэ каждый раз наседал на уши, пугая северными варварами, что грабили деревни и угоняли народ в рабство. Но так это творилось где-то там, на севере, да и что мог сделать Хэйден? Он не боец, и зерно — единственное, как он мог поддержать друга, решившего бороться с набегами. А вот Хэйлин своего названного дядю обожал и пытался подражать ему во всём, гоняя деревенских мальчишек выструганным из деревяшки мечом и хвастаясь, что однажды он станет великим магом, и будет наводить ужас на варваров, защищая простой народ. Хэйден пытался изгнать эти дурные мысли из его головы, да кто ж найдёт управу на такого активного ребёнка?

Дархэ же, всегда сгущавший краски, заставил принять артефакт, с помощью которого можно позвать на помощь и велел не геройствовать и обращаться, если северяне таки нагрянут.

Но брат-по-учению всегда ждал от мира подлянки. Что могло произойти? Амбары ломились от зерна, отары овец лоснились нежностью шерсти, а сам он распивал вечерами с Элией вино собственного приготовления. Жизнь была прекрасно, и скоро настанет новая весна, и будет много работы.

Ну а пока можно было просто наслаждаться отдыхом.

Какой же Дархэ всё-таки параноик….

***

Айша сидела у костра, укутавшись в плотный шерстяной плащ, подбитый мехом. Зима в Великой Степи была суровой: ледяной ветер, завывая, гнал по равнине колючие снежные вихри, а трава, некогда высокая и золотистая, теперь лежала под слоем наста, хрустящего под копытами лошадей. Она с интересом слушала рассказы путников, остановившихся в селении её народа. Их голоса, приглушённые треском костра, доносились из соседней юрты, где гости грелись у очага, попивая горячий кумыс из глиняных чаш. Они говорили, что племена Великой Степи прекратили все войны, узнав о пришествии Спасителя.

Древняя легенда, передаваемая из поколения в поколение, была сотни раз пересказана, переврана и искажена, едва ли сохранив и одну десятую часть истинного послания Первых. Это было печально, но неизбежно — такова была суть людей. Противиться собственной природе было бессмысленно и глупо. Проще и эффективнее было взять её под контроль и умело управлять, как норовистым скакуном: слабого он сбросит, а сильного помчит быстрее ветра.

Но кто такой на деле этот Спаситель? Что значит «наследник Стража», «кровь Саалоны»? Потомок генерала Риши и королей А’Ксаана, просто шесс’ен, продолжатель идей легендарного полководца? Или сын Стража, кровь от крови его? Вопросы кружились в голове Айши, пока она вспоминала мальчика, которого во всеуслышание назвала долгожданным Спасителем. Вернее, которого им посчитал Хранитель Степи. Древнему духу не верить причин не было.

Мальчик, Аран, не был похож на могучего воина из легенд, способного руками переламывать самые толстые деревья и делать из них лук, чтобы сбить Ису с небес. Тонкий, хрупкий, с бледной кожей, он казался почти невесомым, как тень. Но в его движениях была решительность, в осанке — смелость, а в глазах — отчаянная дерзость. И жгучее пламя души. Он не унижался, несмотря на благодарность за спасение, и держался с гордостью, которая восхищала Айшу. Сколько лжеспасителей, алчущих славы и богатств, оказались трусливыми безумцами?

А этот мальчик был другим.

Ребёнок со взглядом древнего чудовища — это пугало и завораживало одновременно.

Айша была счастлива, что успела спасти его, предотвратив роковую ошибку племени Ритта. Если бы ритуальный кинжал вонзился в худую грудь Арана, если бы сердце, ещё бьющееся, оказалось в руке жреца, её народу пришлось бы стереть Ритта из истории — и людей, и все упоминания о них.

Убийство Спасителя не простили бы.

Никогда.

***

Пир удался на славу.

Длинный дом был полон шума и смеха, второй раз с прибытия Инги, но в этот раз она выступала хозяйкой, а не гостьей, потому спрос с неё был двойной. Но она гордилась тем, как всё шло — точно по плану, всё довольны и радостны. Скамьи были сдвинуты вдоль стен, чтобы освободить место для пляшущих, она специально пригласила музыкантов, столы ломились от яств, на них дымились целые туши зажаренных быков, лоснились жиром окорока, горой высились караваи свежего хлеба и ягодные пироги, а в серебряных кубках плескался мёд. Запах пряного мяса смешивался с ароматом хмеля и дыма, и от этого кружилась голова. Инге сестра Альдис пить запретила, велев довольствоваться травяными отварами, но она и не собиралась хмелеть, сейчас она терять ясность рассудка не имела права. Это первое её сражение, и пусть не на поля боя, не с мечом на перевес, но оттого не менее напряженное.

Инга сидела на почётном месте, по правую руку от Сигурда. Облачена она была в платье, да, тут пришлось пойти на уступки, но сшито оно было из золотой парчи, дорогое настолько, что у некоторых гостей дух перехватывало. Собранные в боевую косу волосы были заявлением и, кажется, его заметили. По крайней мере несколько вождей понятливо кивнули.

За её спиной, чуть поодаль, стояла Ханна. Девочка была одета обманчиво скромно, без золота и обилия вышивки, но наметанный глаз мог заметить за показной простотой качество и яркость тканей — мало кто мог позволить себе дорогие красители, и Инга не поскупилась на наряд для племянницы. В руках Ханна держала кувшин с травяным отваром, подливая его в кубок Инги, когда тот пустел. Это было место самой доверенной служанки или дочери, но она решила выказать доверие Ханне, заодно побесив в очередной раз Лауру — ведь её на пир никто не приглашал. Являясь сестрой вождя по крови, она все равно оставалась вдовой дружинника, и должна была действовать согласна именно этому статусу. Это все прошлые года она нарушала протокол, теперь де все вернулось на круги своя. Ханна молча наблюдала за пиром, умная девочка, и что-то для себя запоминала про всех этих людей. Парочка захмелевших воинов хотели шагнуть в её сторону, но одного грозного взгляда Инги хватало, чтобы их окоротить.

По левую руку от Сигурда сидел Сигрид и меланхолично жевал кусок мяса. Кажется, ему тоже не доставляло радости сие действо. Он не мог сидеть рядом с друзьями, ведь они, младшие дружинники, располагались на дальнем конце зала, а потому племянника одолевала скука.

Сам же Сигурд был отстранён, но держался достойно. Он пил мало, больше смотрел на огонь, но хотя бы дал ей свободу действовать по своему усмотрению. Завтра будет Совет, и она будет так же стоять по правую руку от мужа. И предложит в новом году отправиться южнее — там, говорят, поселился маг растений, и легенды о его чудесных полях разносились быстрее ветра. Нужно успеть, пока этот лакомый кусочек не урвали себе Хальдены. Благо, им крепко досталось в этом году от Багрового Волка, этого живодёра Дархэ. Ну, южане гораздо крепче повязаны с Орденом, и его то Багровый Волк ненавидел люто, и прицельно охотился за паладинами, на чём можно неплохо сыграть. Пусть Дархэ режет Хальденов и их союзников, пусть защищает от них свои деревушки, а Бетен тем временем заберёт то, что останется без внимания.

Инга улыбалась.

Она улыбалась всем — и старейшине, что подошёл пожелать ей здоровья, и жене кузнеца, принёсшей подарок, и молодому воину из свиты Торгвайнов, который смотрел на неё с плохо скрытым восхищением.

Она улыбалась, и это был её щит.

Никто не увидит её слабой.

— Сигурд! — раздался голос отца, и Инга только чудом сумела сдержать желание скривиться в отвращении. А он тем временем поднялся с места, держа кубок с заморским вином в руке. — Я пью за твой дом! За мою дочь! Ты сделал правильный выбор, старый друг!

Гости одобрительно зашумели.

Сигурд поднял кубок, но ответил сдержанно, и Инга услышала в его голосе только усталость. Ему, кажется, тоже надоел этот фарс.

— Твоя дочь — достойная жена. И она уже доказала это.

Присутствие отца вызывало в Инге бешенство, хоть всё обернулось не так уж и плохо. На Бетене она удалось развернуться, и власть, о которой в родном племени она могла и не мечтать, пришлась ей по вкусу. Но возмутительное требование отца — шпионить за Сигурдом и посылать донесения через верных Вэйннам людей — привела в такую ярость, что оно едва смогла себя сдержать. Этот остров, эти люди — наследство её детей! Это принадлежало ей! Ей, а не этому мерзавцу! Который готов был завещать все богатства своего народа своему ублюдку, лишь бы не видеть в дочерях равных себе людей! Нет, она уничтожит своего полубрата сама, если понадобится, но не позволит никому посягать на свою собственность.

Бетен — её вотчина, и драться за неё она будет насмерть.

А «верных людей» она смогла вычислить, хоть на это спасибо папаше, и как только закончится совет, повесит их по обвинению в измене. Едва ли Сигурд станет возражать. Резвый на поле боя и в тренировочном кругу, он оказался на диво пассивен в повседневной жизни, словно плывя по течению, точно человек, не проснувшийся от сна до конца.

Может, ей и не надо, чтобы он просыпался.

Так он не будет мешать.

***

Аран осознал, что стоял посреди непонятного помещения — скорее всего зала какой-то пещеры, потому что неба не было видно — и смотрел в черноту. Не было видно ничего, разницы между раскрытыми и закрытыми глазами не было. Не было и звуков, кроме собственного, тоже почти бесшумного, дыхания и биения сердца.

Однако Аран вдруг чётко понял, что находился здесь вовсе не один. Какая-то невидимая Тень промелькнула, но юноша решил подождать, понаблюдать, а потому тот замер изваянием самому себе. Другая Тень промелькнула подальше, а потом третья, четвёртая… Они явно были живыми, Аран чувствовал в них Искры, но ни их очертания, ни вид, ничего нельзя было разобрать в кромешной тьме.

Вдруг зажглись два ослепительно белых огонька, однако, совсем не разбивших тьму, а наоборот, сделавших её более глубокой, всё равно что одинокая звезда не могла осветить ночной лес. Аран долго смотрел прямо в эти огоньки, не моргая и не отводя взгляд, пока не осознал, что это вовсе не огоньки, а глаза.

Без зрачков, белые, светящиеся глаза.

И их хозяин с интересом изучал его.

Это была одна из тех самых Теней.

«Вот и ты, странный человек…»

Ещё несколько огоньков зажглись — теперь все Тени смотрели на него, словно чего-то ожидая.

Аран не пошевельнулся, продолжая стоять ровно.

«Странный… Глупый?»

Тени начали кружить вокруг него, медленно приближаясь, и только самая первая Тень, чей голос он с удивлением узнал, осталась на месте так же, как и он, замерев и чего-то ожидая.

«Нет… Отважный…»

Что-то невидимое хлестнуло Арана по ногам, задело за руку, но он продолжил играть в гляделки с первой Тенью.

«У него сильная воля и душа дракона…»

Тьма не рассеивалась от такого количества огоньков, и это было удивительно. Постепенно наваждение стало спадать и очертания Теней начали проявляться. Юноша уже мог различать красивые, изящные и смертоносные силуэты. И догадка, пронзившая его, заставила замереть и даже перестать на миг дышать.

«Не боится… Восхищается…»

А голоса, разные и невероятно похожие друг на друга, продолжали звучать.

«Восторгается…»

Начал откуда-то появляться свет, помещение действительно оказалось пещерой со странной круглой площадкой посредине.

Пол был совершенно гладким, ровным.

Рукотворным.

Как оказалось, Аран стоял посреди круга со странными, слабо светящимися сейчас символами.

«Ты нас понимаешь?»

— Да.

Его собственный голос, чуть хрипловатый из-за волнения и жажды — когда он в последний раз пил? Сколько он здесь вообще находится? — казался чужим. Пересохшие губы разомкнулись с большой неохотой, и только одно единственное слово, тихий выдох скорее даже.

«Всё?..»

— До единого слова, — утвердительно ответил он.

«Что же… Рада знать, что ошиблась в тебе, дитя!»

Странное состояние полностью спало, и Аран с удивлением осознал, что всё это время — сколько времени? — он смотрел в розовые, не белые, глаза громадной драконицы, чья багровая чешуя блестела и переливалась, словно бы подсвечивая пламенем изнутри. Может так и было…

По краю сознания царапнула мысль, где-то в глубине разума вспыхнула искра сюрреалистичного узнавания.

Старейшина Ани.

Глава 12

Зима отступала так же стремительно, как несколько месяцев назад обрушилась на горы. Лёд на озере покрылся трещинами, там, где Иса пригревала сильнее, уже бежали ручьи, звеня по камням и собираясь в бурные потоки, устремлявшиеся к озеру. В расщелинах уже зеленели первые упрямые побеги, пробившиеся сквозь мёрзлую корку.

Воздух звенел от птичьих голосов.

Тут и там, на склонах, синели поляны колдовских цветов. Они появлялись вместе с первыми проталинами и их сладкий аромат кружил голову, а пчёлы их сторонились, чувствуя в них что-то неладное. Словно выточенные из камня, цветы казались неживыми в своей незыблемой неизменности — они лишь распускались и не увядали, не тянулись к свету, не закрывались на ночь.

Арана же драконов цвет завораживал. Он мог целый день сидеть на скале, глядя на синие поляны, раскинувшиеся внизу, и чувствовать, как время течёт сквозь него и становится тягучим, почти осязаемым, как мир вокруг замирает, превращаясь в одну неподвижную картину. Действительно, в этих цветах не ощущалось жизни, они были чем-то потусторонним, чем-то, что принадлежало не этому миру, но вроде как безвредным — по крайней мере, так говорила Старейшина, и Аран ей верил. Старейшина Ани рассказала, что, согласно легенде, во времена Гибели Светил, когда драконы несли мирам лишь смерть и разрушение, Богиня жизни и плодородия, Ридэ, пожелав, чтобы все миры зацвели синим, прокляла крылатый народ, чтобы хотя бы из их крови рождалось что-то прекрасное. Наверное, долина озера Та на Бетене, где погиб Байес, тоже сейчас заросла синим, и Аран, думая об этом, чувствовал, как что-то сжимается в груди, но уже не так больно, как раньше.

Только светло и немного грустно.

Сначала в гнезде Старейшины Ани к Арану отнеслись настороженно.

Молодые драконы, те, что родились уже после Истребления, но выросли на рассказах о жестокости людей, на историях о том, как охотники выслеживали их родителей, как жгли гнёзда, как убивали детёнышей, — они смотрели на него с недоверием, держались на расстоянии, и в их взглядах читалось всё то же, что он видел в глазах бетенцев: страх, смешанный с ненавистью. Их неприязнь была совершенно понятна — Аран и сам знал, на что способны люди, и не мог винить драконов за то, что они не хотели иметь с ними ничего общего.

Но всё равно это резало по сердцу, напоминая о том, что он — чужой.

Всегда чужой.

Даже здесь, куда он шёл так долго, где его приняли, где ему дали кров и пищу, где его называли саи-ри, он оставался чужим.

Однако, Аран прошёл неведомое ему испытание, попробовав заодно на вкус драконий морок и решив во что бы то ни стало научиться защищать разум от чужого влияния. Принесённая же Араном правда о судьбе Байеса и вовсе поставила точку в любых конфликтах. Да, нашлись те, кто обвинил его в гибели брата, но подобные разговоры быстро пресекались — или Айвой, которая не позволяла никому обижать своего друга, или самой Ани. Своим веским словом она провозгласила, что отдать жизнь, защищая саи-ри — почётно и благородно, и всем следует гордиться поступком Байеса, как бы ни была горька боль утраты.

К встрече же с Тагушем и Эйлором Аран оказался просто не готов. Слишком они были похожи на своего брата, и правда, различимые лишь по магической подписи.

Айву приняли тепло.

Сразу, безоговорочно, как свою. Она и была своей — драконицей, прошедшей Великое Странствие. Поведение её гнезда Ани резко осудила, назвала его «позорным» и «недостойным настоящих драконов». Кому как не ей, пережившей Истребление, потерявшей всех, кого любила, ненавидеть людей, но даже она поняла, что живущие ныне не в ответе за грехи прошлых поколений.

Заглянув же в глаза Арану, Ани странно заволновалась. Она стала выспрашивать о матушке, и он честно сказал, что и магию, и цвет глаз от неё перенял, что фамилии матушкиной не знал — да и никто не знал, ни где отец познакомился с ней, ни откуда она родом, ни кем были её родители. Почему-то это взбудоражило драконицу ещё больше, но объяснять причины своей реакции она не спешила. Подтвердила только, что Аран — шесс'ен и однозначно потомок Саалоны. Как она это определила, по какому признаку — хороший вопрос, оставшийся пока без ответа. Всему своё время, ну-ну.

Если честно, достигнув цели своего путешествия, встретив семью Байеса, рассказав о его судьбе, Аран не мог справиться с чувством потерянности. Всё, что вело его вперёд, всё, что заставляло двигаться, бороться, выживать, вдруг исчезло, оставив после себя пустоту, которую нечем было заполнить. Как бы сильно он ни любил драконов, как бы благодарен им ни был за то, что они приняли его, дали ему кров, научили его новому, — жить среди них до конца своих дней он не хотел.

Да, вариант отправиться в Тау-Ри-Эвен оставался актуальным. Но до весны, когда начинался набор новых учеников, там делать нечего.

Ани посоветовала перезимовать в её гнезде, а весной отправиться в Орден. Испытания всё равно будут проходить на равноденствие, а до тех пор его образованием она планировала заняться лично. За эти месяцы он отточил контроль над своей силой и научился использовать её дозированно. Он охотился с молодыми драконами, изучал магическую науку с Ани, летал с Айвой и Эйлором…

И каким же свободным Аран себя чувствовал!

Так, в сытости и спокойствии, в окружении знакомой магии, зимние месяцы пролетели стремительно — быстрее, чем любое другое время в его жизни. Дни складывались в недели, недели — в месяцы, и каждый из них был наполнен чем-то новым, важным, тем, что останется с ним навсегда.

Наступила весна, а вместе с нею и пора отправляться в путь.

***

Весна пришла в Тау-Ри внезапно после казавшихся бесконечными серых холодных месяцев. Снег едва успел сойти, породнившись с дорожной пылью и породив липкую грязь, прилипавшую к копытам коней. В тенях черных скал ещё белели последние сугробы, но их не сумеет погубить даже летний зной, столь надёжно они укрыты. На залитых светом склонах белели звёздочками подснежники, окружённые робкой ещё первой зеленью.

Дорога между Элреном и Илевейи занимала чуть меньше трех дней верхом, при хорошей погоде, но такими темпами, по скользким горным тропам, хорошо если получится успеть за шесть, а ведь равноденствие через неделю! Конечно, Ренгар предлагал купить осла заместо коней, но сама мысль о том, чтобы оставить этим мерзким провинциалам своего чистопородного красавца, которого Эриан помнил ещё жеребёнком, доставляла страдание. Конь был тем немногим, что отец позволил забрать с собой в эту замаскированную под учёбой ссылку. Братья тоже забрали своих жеребцов в столицу, чем он их хуже?!

Как было бы проще всё, успей они добраться до Илевейи до наступления холодов и перезимуй в долине! Но нет, отцу непременно понадобилось задержать Эриана, заставив терпеть унизительную компанию горцев все эти долгие месяцы! Его, чистокровного лед'ен! Как какого-то мерзкого полукровку! Он — Эриан Талвир, седьмой сын великого дома Талвир, за лордов его рода сами Расери выдавали замуж своих дочерей! Его фамилия столь же знатна, что и Шаффо с Каннэ! Почему же его отправили прозябать в трижды клятую школу на край мира с простолюдинами, тогда как братья отправились в столичную академию?! Чем он их хуже? Тем, что мать его — третья наложница, а не Леди? Тем — что его магия тяготела к морозу, а не просто воде, как у остальной семьи?! Тем, что он всего лишь седьмой в очереди наследования, после сыновей Леди и Второй Супруги?! Он сильнее всех своих братьев, он лучший в фехтовании и верховой езде, он первым обуздал свою магию! Так почему в эту глушь отправили именно его?! Ну отсек тому служке он руку ледяным шипом — так нечего было подкрадываться! Пусть спасибо скажут, что он голову не отсек этому мерзкому шпиону Леди! И мать тоже хороша — кто при слугах обсуждает идею перетравить всех старших сыновей лорда?! Хорошо хоть ей удалось извернуться и убедить отца в лживости показаний грязной шпионки. Ну а что до смерти её за правду высекли — так не надо предавать свою госпожу в жажде выслужиться перед лордом и занять её место! Хотя без Эриана матери будет сложнее — его при дворе отца боялись и сторонились, а после истории с отрезанной рукой и вовсе избегали. Как без него не отыгрались на ней. А ведь мать единственный его верный союзник. Теперь же только Ренгару, этому старому псу, можно верить. Этот полукровка, бывший дедов гвардеец, оскоплённый чтобы сопровождать мать в дом отца. Тот отправил с Эрианом ещё пару своих воинов, но знамо кому принадлежит их верность! Небось получили приказ избавиться от Эриана при первой же возможности! Ах, сорвался со скалы, бедняжка, что же он был так неосторожен?! Или — ах, дурачок, кто ж, напившись, идёт бродить по улицам в метель, замёрзнуть насмерть, как это нелепо! Нелепа, конечно, сама мысль, что мороз ему мог навредить. Как при дворе отца любили мусолить происхождение матери, мол, грязная полукровка, рожденная иномиркой! Только почему-то никто не смел высказывать свое истинное отношение Ледяным Владыкам. Да и дети полукровок от чистокровных по всем законам считались чистокровными!

Так или иначе, Ренгар не идиот, и Очень Несчастный Случай организовал самим горе-телохранителям, благо золото было выделено на четверых, и вдвоём с верным слугой совсем уж в нищете прозябать не приходилось.

Зимние месяцы прошли в тоскливом ожидании. Эриан редко покидал комнаты, проводя дни за изучением свитков, которые привёз с собой. Он практиковал заклинания в маленьком внутреннем дворе: вызывал лёд из влаги в воздухе, формировал снежные вихри, чтобы отточить контроль над стихией. Что-то мощное получалось только на пике эмоций, а в магии, как известно, побеждает контроль. Приходилось смирять нетерпение и раз за разом повторять упражнения для сопляков. Он может сам вызвать буран, заморозить целое озеро — но не контролировать форму воды из стакана!

А в глубине души Эриан злился — почему не столица, с её библиотеками и менторами? Почему — снежные бури, воющие меж чернеющих скал ветра и глупые местные жители, глазевшие на него, как на диковинку, неведомую тварь в зверинце.

Теперь же их путь лежал по узким тропам. С одной стороны стеной возвышалась чёрная громада скалы, с другой простиралось ущелье. Эриан замораживал грязь и лужи под копытами лошадей, в надежде сократить время на дорогу — и не прогадал. Вместо шести дней они добрались за четыре.

Илевейи встретил их шумом и суетой, множество юных магов прибыло в надежде попытать удачу. Эриан и Ренгар же сразу направились к «Горному Приюту» — постоялому двору на главной площади, известному как место весьма приличное. Эриан специально узнавал, где лучше остановиться, а каких место стоило избегать, времени зимой у него было много.

— Милорд, для вас лучшие комнаты! Два серебряных за ночь, с ужином и конюшней! — поклонился при виде серебряных ястребов герба дома Талвир хозяин постоялого двора, толстый бородач с крохотными глазками.

— Комнату с видом на хребет, и чтобы никто не беспокоил, — потребовал он, бросив золотую монету.

Хозяин мелко закивал, склонившись ещё ниже, и слуга проводил Эриана до его комнаты. Он прошёл через общий зал с высоко поднятой головой, игнорируя любопытные взгляды других постояльцев — в основном, сыновей мелких лордов и даже простолюдинов с магическим даром.

Пока Ренгар распаковывал вещи, Эриан стоял у окна, глядя на Аромиш — неприступный пик, где таилась Ëкка те Дио, «клинок Рассвета», школа боевой магии, рожденная из монастыря Тау-Ри-Эвен. Через пару дней, на равноденствие, начнутся испытания.

И он докажет отцу, что достоин — даже если никогда не дождется от него тепла.

Мороз Эриан знал всяко лучше.

***

Ивьи осталось поблагодарить Лару за его предусмотрительность — забросив на плечо мешок со своими скудными пожитками, заранее по велению брата собранными, она целеустремлённо потопала в сторону соседней деревни. Лара говорил, что они отправятся к временно пожить к ней, может брат разделился с нею и теперь ждал её там…?

Грозно шагавшая рядом Цая, её защитница и просто умница, почему-то навевала надежду, что не могло всё закончиться вот-так…

Но реальность оказалась неумолима — Лары у сестры отца не было, а она сама, едва узнав обо всём произошедшем, выгнала племянницу взашей, окрестила ведьмой и запретила на дюжину лиг приближаться к её дому. Где остальная её родня жила, Ивьи не знала, но что-то ей подсказывало, что отреагируют они точно так же. Махнув рукой на этих предателей, девочка побрела куда глаза глядят — вперёд.

Несколько месяцев она пробыла беспризорницей, бродягой — благо то время выпало на лето, собирать съедобные коренья и ягоды она прекрасно умела, а умница Цая постоянно где-то пропадала, а потом притаскивала то рыбку, то птичку, то какого-то зверька. Освежевать да пожарить тушку для неё не было проблемой, Лара научил ещё давно. Печалило, что сама Цая отказывалась разделись с Ивьи трапезу, но, наверно, во время охоты сама наедалась… Её милая храбрая кошечка отгоняла от девочки и зверьё лесное, и сторожила её сон — лучшей защитницы во всей Ианэ не сыскать!..

И если от непрошенных гостей Цая защитить могла, то от странных снов, увы, нет. По ночам Ивьи виделось странное. Она поняла бы кошмары, тела родителей и сестёр, или мрачные сюжеты, как её настигали рыцари, или даже Хрустальный Лес с его демоницей-хозяйкой, которыми когда-то пугала бабушка, но словно неведомый покровитель защищал разум девочки от тяжких воспоминаний, и в царстве снов горе её оставляло. Но было иное… Высокая беловолосая фигура смеялась, и обнимала её, говорила что-то на неизвестном языке.

Ивьи не понимала ни слова, но запомнила каждое.

«Бо'ё'хорх'у, И'исеа, бо'ёишу те лэси. Бо'си'очу нэа, И'исеа, бо'мэ'вэму ыюкеш! Наа мэ'вэму джеш арой фо Айринеш'авир!»

Они отпечатались в её сознании, она ощущала их на вкус, и радостный смех фигуры из снов преследовал наяву. Может этот незнакомец и защищал её сны, может это был кто-то из демонов коварного Даны, да только что им бы могло понадобиться от обычной девчонки?

А ещё Ивьи удивительно везло. По пути ей ни разу не встретились разбойники или твари, даже рыцари, рыскавшие по округе, не находили её след. Очередная война и последовавший за ней голод оставили сиротами немало ребятишек, она не была единственной бродяжкой, некоторые даже пытались отобрать её котомку, но таким хватало одного укуса Цаи, чтобы оставить Ивьи в покое. Зато периодически встречались торговые караваны и путешественники. Большинству не было дела до чужого ребенка, но некоторые жалели её и могли угостить краюхой хлеба, а то и вяленым мясом. Иногда торговцы звали её с собой, но что-то внутри Ивьи говорило, что нет, не с ними лежал её путь, им судьба остаться лишь попутчиками ей на этой дороге, но всем им она была благодарна, за всех молилась великой Ридэ в каждом встречном храме. И пусть ничего кроме горстки ягод она не могла принести к алтарю, пусть жрецы на неё странно косились, а после и вовсе гнали прочь, Ивьи любила такие места. В них было много света, сам воздух светился, и от этого становилось легче и свободней дышать.

Погода была тёплой и сухой, она легко находила ночлег, и даже дикие звери обходили её стороной. Всё это не дало ей умереть по пути в дальнюю деревню, где не знали о произошедшем, но она всё равно сильно отощала, потеряв всякую детскую пухлощёкость. Однако — она выжила. Выжила, и даже нашла себе новый дом — сироту приютила сердобольная старушка-знахарка, тоже оставшаяся одна во всём этом мире, ведь обоих её сыновей и мужа забрали на очередную какую-то войну, с которой они так и не вернулись, оставшись навеки спать в чужой земле.

Ивьи была безмерно благодарна этой женщине, сломленной жизнью, но не потерявшей своё доброе сердце. Девочка помогала ей вести хозяйство, а взамен училась лечить людей травами, уже тогда зная — всё в жизни пригодится. Да и учитывая её талант, это было явно к месту…

Цае Бабушка Тали всё дивилась — какая большая и самостоятельная кошка, и всех мышей в округе переловила, и змей передушила, даже гнездо шершней извела, не пострадав.

Умница Цая!

Пять лет всё было в принципе неплохо — Ивьи росла, постепенно превращалась из хрупкого ребёнка в угловатого подростка, похожего на жеребёнка. Она училась, в том числе и грамоте, обижали её не то, чтобы сильно, просто игнорировали, но девочка и не стремилась к общению со сверстниками.

Всё было неплохо, но…

Но Бабушка Тали умерла после долгой болезни — последствия непривычно долгой и морозной зимы, что забрала неприлично много жизней, лишив Ивьи семьи во второй раз.

Стоило бабушке Тали отдать Саинэ душу, как тут же слетелись, подобно воронам на падаль, внезапно образовавшиеся родственнички, заявляя, что Ивьи им — никто, и звать её никак, никаких прав ни на дом, ни на имущество женщины она не имела, и вообще должна была идти на все четыре стороны. Ну, она и пошла, ей не впервой. Теперь то вещичек у неё с собой было чуть больше, чем тупой нож и вся одежда, что была на себе, да и верная Цая всё так же зорко следила за её безопасностью.

Так они и двинулись в холодную весну, навстречу новым дорогам.

***

Едва заметный в сгустившихся сумерках силуэт некрупного дракона скользил среди облаков, стремясь поскорее добраться до родного Гнезда, конечной точки своего долгого пути. Венту не был дома уже больше пяти месяцев. Его Великое Странствие подходило к концу, и оставалось всего недели две пути. Этот маршрут был самым коротким, но и самым опасным — повсюду здесь жили люди, чьи деревни и города мелькали внизу звёздами ясной ночи, упавшими на землю. Венту старался держаться выше, где его тёмно-синие крылья сливались с ночным небом, но он всё равно чувствовал себя уязвимым под любопытными взглядами.

На своём пути молодой дракон повидал немало существ — разумных и диких, пугливых и дерзких. Он пытался наблюдать за людьми и духами, чьи повадки казались ему загадкой, но их суета и шум так и остались для него непостижимыми. Пару раз ему не посчастливилось встретить чистокровных. Венту, выросший в полных магии горах востока, был сильнее большинства их них. И всё же их взгляды, полные брезгливости и высокомерия, заставили полукровку окончательно понять, почему его Стая жила в тени, скрывая своё существование от других Гнёзд и стай. Обида жгла сердце. Они, Отверженные, не выбирали кем рождаться.

Поговаривали, что на севере, за перевалом, проходил путь Странствования другой стаи — маленькой, скрытной, но чистокровной. Венту иногда гадал, могла ли его мать быть одной из них. Он не помнил её. Она исчезла сразу после его вылупления, бросив детёнышей на произвол судьбы, вернувшись к своей стае.

Из пяти птенцов выжил только он один.

Оказался жизнеспособным — он один.

Его воспитали другие Отверженные — взрослые, вошедшие в силу, но такие же брошенные, как он сам.

Их было немного — всего полсотни против тысяч чистокровных, разбросанных по миру. Но сила их была в единстве, в том, что они не отворачивались друг от друга. Да, среди них были и те, родителями чьих детей тоже были чистокровные, не столь брезгливые, как большая их часть. Но даже так выживали далеко не все птенцы. Отверженные старались спасти каждого детёныша, но не всегда успевали, а порою просто оказывались бессильны, и Саинэ забирала их сразу.

А Чистокровные? Они предпочитали стыдливо молчать о существовании таких, как Венту, их рождение было пятном на их гордости.

Такие как он были для них ошибкой.

Но разве мог птенец быть ошибкой?

Разве могло быть ошибкой неизбежное последствие разумных и осознанных действий двух взрослых драконов?

Сам себе Венту уже давно поклялся — он не позволит своим детёнышам погибнуть, и матерью их будет точно не Чистокровная, ведь она уйдёт, исчезнет, как утренний туман.

Усталость брала своё, и молодой дракон приземлился, перед этим выбрав подходящее место. В этих лесах до него точно никому не будет дела, а его запах отгонит хищников. Ну, или, в любом случае, их приближение он почует и защититься сумеет.

Простейшие чары Невнимания окутали выбранную Венту поляну невидимым покровом, почти не отняв сил. Дракон свернулся калачиком в молодой траве. Напитанная за день светом Исы земля теперь отдавала тепло и силу, и Венту впитывал их чешуёй. Острый камень впился в бок, и он смахнул его хвостом, попутно прикрыв голову перепончатым гребнем, единственным, что отличало дракона от его горной матери.

Но для неё этого оказалось достаточно.

***

Раз уж даже старейшина Ани, преодолев свою неприязнь, посоветовала продолжать учёбу уже в Тау-Ри-Эвен, у опытных человеческих наставников, тянуть дальше смысла не было. Традиционно вступительные испытания начинались в день весеннего равноденствия, до которого оставалась целая неделя. Надо бы, конечно, прибыть к горе заранее, за пару дней, чтобы осмотреться, разведать обстановку, в принципе научиться вписываться в местное общество — после полугода в обществе одних только драконов, если не учитывать инцидент в степи, адаптация грозила проблемами.

До окрестностей долины Илевейи Арану, естественно, предстояло долететь на драконе. Из южных хребтов туда дорог не вело. Вернее, из самого Илерена модно добраться до нескольких деревень, расположенных южнее, в долине за перевалом, но путь туда был сложный и длинный.

Неприятно было и то, что с Айвой придётся расстаться надолго — она слишком юна, чтобы приближаться к месту, кишащему светлыми сайши и где, помимо прочего, могли находиться и высокородные лед'ен — вот уж кому точно не следовало знать о выживании крылатого народа! Остроумие сидели в своих Светлых Землях и всех иных считали грязью под ногтями, и все рассказы о драконах считали сказками пьяных матросов.

Перспектива долгой разлуки с Айвой, ставшей Арану за последние месяцы такой родной, жгла сердце калëным железом, но ничего не поделать, безопасность подруги он ставил выше собственных чувств. Рисковать лишний раз ради того, чтобы отсрочить прощание, непозволительно эгоистично, а просить о возможности видеться и того хуже.

Сопроводить его вызвались братья Байеса, но выбрать Арану предстояло только одного. Того, кто на годы поселится рядом со Школой, чтобы наблюдать за ним и быть готовым в случае чего прийти на помощь бестолковому птенцу.

Умом следовало выбрать Тагуша, более взрослого и опытного. Но сердце просило Эйлора — слишком Аран сдружился с ним за эту зимнюю пору, и слишком не по себе ему становилось рядом со старшим из Трёх Братьев. Арану порой казалось, что Тагуш винил его в смерти Байеса. Он и сам себя винил, но прошлого не воротишь, а доверять спину тому, кто испытывает к тебе неприязнь… Глупостью Аран уже давно переболел и больше не страдал.

Эйлор, несмотря на свою контрастировавшую с небесной синевой черноту чешуи, прекрасно владел Сокрытием и Невниманием. Только талантливейшие маги, с врождённым или натренированным щитом в разуме, способны избежать влияния драконьего морока, но таких считанные единицы, и ни одного из числа обладателей светлого вектора энергий, а тёмным с драконами делить нечего. Путешествовать с ним было странно, совсем иначе, чем с Айвой. Эйлор намного быстрее и намного лучше переносил высоту. Его крепкие и сильные крылья не так боялись ветра. Хотя пример Байеса показывал, что лишняя осторожность не повредит. Но это болезненно завораживало — как братья были до слёз похожи. Если не приглядываться, не сосредотачиваться на магической подписи, то казалось, что Аран путешествовал вместе со своим саи-ри… Но эти грёзы Аран старался пресекать на корню — Байес мёртв, и Эйлор достоин быть чем-то большим, чем просто заменой. Он — друг и товарищ, брат… Не попытка отвлечься от горя.

До долины у подножья Аромиш они добрались за три дня. С Айвой этот путь занял бы не меньше пяти — Эйлор мог намного дольше лететь без отдыха, ему требовался всего один перерыв за день, не считая ночлега. Айва была быстрейшей из ритеш, но Три Брата не были обычными танеш, которые естественным образом и так в горах чувствовали себя лучше.

У города были Южные и Северные врата, через вторые шли практически все приезжие, там было многолюдно и стража следила внимательнее, потому Аран выбрал путь со стороны деревень, где мало кто появлялся. Правда, с этой же стороны шли и ученики Тау-Ри-Эвен, потому, показав стражникам нефритовый пропуск, он спокойно зашёл в город.

Илерен тонул в сумерках. Это был второй город, в котором ему довелось побывать — первым, и, до недавнего времени единственным, был Каан, где бетенцы продавали рабов. Каменные дома давили, и Аран ощущал удушье от тесноты. На базарной улице громко зазывали в свои лавки торговцы, фонарики освещали оживлённую толпу. На Бетене с наступлением темноты мало кто решался выйти за порог, да и родная деревня ни в какое сравнение не шла с этим местом. Аран чувствовал себя здесь чужим. В атмосфере нервного предвкушения он, казалось, единственный, кто не волновался. Сил у него хватало, даже слишком, да и уроки Старейшины Ани не прошли даром. Ну и главный козырь, подвеска-пропуск из белого нефрита, холодила кожу на груди, под туникой. Она — главный гарант успеха при поступлении, рекомендация одного из мастеров.

Сейчас же Аран хотел лишь одного — найти комнату, чтобы пережить ночь. Он толкнул тяжёлую деревянную дверь первого же попавшегося постоялого двора, «Горный Приют» кажется он назывался. Оставалось лишь в очередной раз возблагодарить судьбу, что письменность и язык на территориях бывшей империи Литы Великого были едины и Арану знакомы. Пусть говорил он с заметным акцентом, зато прочесть вывеску труда не составило.

Зал был полон шума, и это заставило поморщиться, голова и так гудела от переизбытка впечатлений. Пахло жареным мясом, кислым элем и дымом от камина. За стойкой стоял коренастый мужчина с пышной бородой, вытиравший кружку с усталым выражением лица. Аран подошёл, опустив капюшон, чтобы не привлекать внимания.

— Комната есть? — спросил он.

Чужой язык звучал странно в собственном исполнении, но лучше произношение могло стать только с практикой, а не считая парочки торговцев, зимовавших как-то на Бетене, носителей языка у него в доступе и не было.

Мужчина, видимо, хозяин заведения. окинул его внимательным взглядом, задержавшись на потрёпанном плаще и пыльных сапогах. Рунная вышивка на одежде, найденной в замке на Беркене, была практически не заметна, но мужчина сощурился. Аран понимал, что вид у него был весьма сомнительный, возможности привести себя в порядок так и не представилось. Однако, зачарованная одежда была уделом обеспеченных людей, и потому его внешний вид определенно вызывал диссонанс.

— Не, парень, — буркнул наконец хозяин, не отрываясь от кружки. — Всё забрали эти, — он кивнул на группу дворян в углу. — Попробуй в «Алой Птице». Может, там повезёт.

Аран кивнул, сдерживая раздражение. Его взгляд на миг зацепился за бледнолицего угрюмого юношу, лениво ложкой ковырявшего содержимое тарелки, пока рядом с ним хлопотал уже немолодой слуга, выправка и шрамы которого выдавали бывалого бойца. Юноша поднял встретился взглядом с Араном, поджал губы и показательно окатил его волной морозной светлой магии. Окутанной коконом своей пламенной тьмы, Аран ощутил лишь лёгкий озноб. Пламя масляных светильников затрепетало, реагируя на его настроение, но Аран решил не ввязываться в конфликт и ушёл — пусть светлый выскочка думает, что победа за ним. Если продолжит нарываться на неприятности, то жизнь быстро поставит его на место.

Найти «Алую Птицу» удалось не сразу. Пришлось уйти в сторону от базарной площади и Аран едва не заблудился в наступившей темноте, и если бы не любезная помощь пары патрулирующих город стражников, Аран не сумел бы отыскать нужный постоялый двор. Однако, все старания оказались напрасными, «Алая Птица» была ещё хуже, чем предыдущее место. Дверь скрипела, резанув по острому слуху, общий зал оказался переполнен, а тяжёлый воздух, удушливый от пота и фруктового вина, едва не вызвал приступ тошноты. Хозяйка, худая женщина с острым взглядом, даже не дала ему договорить.

— Мест нет, — отрезала она, едва взглянув на его мантию. — И не будет.

Аран стиснул зубы, его пальцы сжались в кулаки. Он видел, как эти избалованные детишки, не знавшие настоящих трудностей, не вкусившие истинной магии, смеялись за столами, их голоса беззаботно звенели, слуги подносили им лучшее вино и жареную дичь. Им всё давалось легко, их не проклинали за магический дар, их поддерживали и любили. Острая игла зависти пронзила сердце Арана — у него никогда не будет так.

За городом, в нише под скальным навесом, окружённой соснами, в стороне от дороги, Аран нашёл место для лагеря. Здесь не было ветра и талой воды, что уже выгодно отличало его от почти любого иного. Круг Защиты вышел уже машинально, столь часто он его применял. Набрав валежника, Аран устроил себе спальное место. Разжечь костёр было бы делом одного мгновения — он бы щёлкнул пальцами, и крошечная искра синего пламени вспыхнула бы, поджигая сухие ветки. Пару месяцев назад он бы скорее спалил окрестный лес, а сейчас уже мог оперировать столь тонкими потоками своей силы. Но смысла в костре сейчас мало — подбитый волчьим мехом плащ согревал, еду готовить необходимости не было, а просто смотреть на языки пламени и искать в них ответы было глупо.

Аран разломил купленный в пекарской лавке хлеб, откусил кусок вяленого мяса, запил водой из фляги. Вокруг стояла тишина, прерываемая лишь далёким воем ветра в горах. Аран лёг на свою импровизированную постель, глядя на звёзды, что сияли над Аромиш. Они казались, далёкими, холодными, равнодушными.

Но ведь так и положено Творцам, не так ли?

***

— Ани, ты же направила разведчиков на острова?

— Да, Клома и Тагуш будут создавать новую Сеть.

— Ты правда готова пожертвовать ещё одним сыном? Судьба Байеса тебя ничему не научила, видимо.

— Никто не мог предугадать, что Байес найдёт своего саи-ри, да и ещё и в потомке шесс'ен. Такие вещи невозможно спрогнозировать, даже Видящие здесь бесполезны. Все пророчили моим сыновьям яркую, но короткую жизнь. От судьбы не убежать. А на Вольных Островах нам нужны лучшие, не просто так я отправляю Тагуша, а не Эйлора — он старше, опытнее и уж точно с ним сюрпризов не предвидится, его саи-ри известен и это драконица. Клома, собственно.

— А ведь мальчик верит, что выбрал Эйлора по собственной воле в Хранители…

— Не будем его разубеждать. Просчитать его выбор оказалось элементарно, он до смешного предсказуем. Но ничего, научится ещё.

— А не станет ли он проблемой?

— Вот если станет, тогда и будем решать. У нас на повестке дня есть более серьёзные вопросы. Нужно узнать, что происходит на Вольных Островах, почему Байес не смог внедриться и как до этого всё дошло. Проблему с Дикими надо решать, и разобраться, как так вышло, что отступница смогла получить над ними власть.

— Если информация подтвердится?

— Королеву устранить, гнездо переформировать, а диких… да будет счастливым их новое перерождение!

— Какие кандидаты в короли нового гнезда?

— Есть у меня парочка молодых да амбициозных на примете…

Глава 13

Ранняя весна мягко окутывала Аромиш Кирэ. Снег таял под робкими лучами Исы, обнажая чёрные скалы, на которых расцветали сорванными с неба и рассыпанным по склону звёздами подснежники. Тауш Аритэ раскинулось намного южнее и его берега уже утопали в зелёном ковре разнотравья. Но здесь весна только начинала своё шествие. Воздух был свеж, прозрачен и полон сладкого аромата первых цветов. По склону, теряясь в серебристой дымке, где облака цеплялись за скалы, не желая отпускать их в небо, змеилась Лестница Десяти Тысяч Ступеней. Там, на четырёх вершинах хребта располагались школа боевой магии Ёкка те Дио, Орден истребителей нечести Эзлери те Лаен, и Тауриш Вен'ти те Авен, один из древнейших монастырей Авен. Весь этот комплекс известен под названием Тау-Ри-Эвен. Хотя это искаженная в простонародье форма, пошедшая от «Тауриш Э'Вен», «Великий Таурийскмй Храм», бывшего прародителем ордена и рожденной из неё школы. На его же базе появился монастырь. Согласно легенде, когда-то Тауриш Э'Вен был обителью Авен, местом, где она делилась своей мудростью со смертными. Так же говорили, что здесь, хранились знания, практические утерянные после Гибели Светил.

У подножия же Лестницы толпились десятки молодых чародеев. Они прибыли сюда со всех концов Леды — из южных и восточных королевств, из степей, из западных лесов, и, конечно же, в основной массе, со всех Светлых Земель. У кого-то пестрели расшитые гербами мантии, кто-то был облачен в простые плащи, как и сам Аран. Голоса сливались в гул, и он отражался от скал, возвращаясь эхом, многократно усиленный, создавая ощущение, что здесь собралась не сотня претендентов, а тысяча.

Кто-то теребил амулеты, другие перешёптывались, бросая взгляды на Лестницу, третьи, самые нервные, пытались показать свою силу здесь и сейчас. Богатые и бедные, люди, лед'ен, полукровки, всех их объединяло одно – сила. В разной степени, но все они искрились магией.

Хоть возглавляла школу Тёмная, подавляющее число Претендентов оказались светлыми, что и не удивительно… Разглядеть у других ядра удавалось не всегда, у многих они ещё не были даже толком оформлены. У многих не удавалось даже считать стихийную компоненту, их магия была сырой и дикой. Как можно дожить до таких лет и не научиться минимальному контролю?

Зато дворяне были видны сразу, даже если бы облачились в рубище, в них чувствовалась порода. Остроухие гадёныши знатно попили крови у Арана за эти несколько дней, пока он бродил по городу, от нечего делать, заглядывая чуть не в каждую торговую лавку. Деньги, как ни странно, у него были, и не мало. Ещё на Бетене от припрятал немало серебра и медяшек, и расплачивался теперь безо всяких проблем. Однако, богатые детишки мнили себя вершинами мира, и смеялись над его потрёпанным внешним видом, нарекая нищим бродягой. Аран пытался воспринимать это как тренировку терпения и отрешался от назойливых молодых лед'ен, старательно игнорируя их слова и отчаянно в какой-то момент жалея, что прекрасно понимал их речь.

Для большинства остроухих прохождение Лестницы было чистой формальностью, их учёба уже оплачена. Все они по крови своей были магами, кто-то сильнее, кто-то слабее, но откровенных бездарей не наблюдалось, их явно с малых лет гоняли личные наставники, может, всё те же выпускники прошлых лет, вернувшиеся в отчий дом. Многое, многое Аран узнал, изображая непонимание языка, многое услышал и понял. Например, что вне Ордена по старым методам, принимая учеников ещё детьми и лично занимаясь ими долгие годы, учили всего несколько мастеров, большинство из которых странствовали по Леде, нигде не задерживаясь надолго. Они появлялись в маленьких деревушках, находили одарённых детей, забирали их с собой, обучали, а потом отпускали в мир, и никто не знал, где они сейчас и живы ли вообще. Остальные же носители старых путей обособленно жили в горах, вдали от людских глаз, формально относясь к Тау-Ри-Эвен, но на деле существуя совершенно автономно.

Стоило заглянуть к цирюльнику, состричь черные концы волос, оставив лишь седину, приодеться в новую одежду, опрятную и не самую дешёвую, вытащить запасной плащ с Беркена, и в очередном постоялом дворе отношение к нему сразу явили иное, с радостью предоставив сносную комнатушку. Возможность впервые за полгода выспаться в кровати, а не тюке соломы, оказалась неожиданно ценной, как и питаться весьма неплохой стряпней, а не походными пайками или ужасом его личного приготовления, себе то он не врал и понимал, что повар из него аховый, не потравился и ладно. Здесь же кормили вкусно, сытно, пусть и простовато. Но это только по сравнению с выдрессированными тётушкой Лаурой кухарками, на фоне рациона последних месяцев что угодно показалось бы творением придворных умельцев.

Вот только Арану снова снился беловолосый незнакомец. Окутанный Тьмой, он смеялся, тепло и радостно, и Аран купался в чувстве принятия, словно он был долгожданным гостем, милым другом, который наконец пришёл.

«Наа ют'киль'у, И'вэди! Наа ют'киль'у те ки!»

Аран понял, что это Древняя Речь, и однажды он сумеет её выучить и поймёт, что же говорили ему убийца матушки и этот не-человек из снов!

Теперь, посреди толпы претендентов, Аран был на шаг ближе к этому. И всё же среди всей этой суеты он сам себе виделся незыблемой в своей уверенности скалой. Он просто стоял, опёршись на посох, и смотрел на Лестницу, чувствуя, как магия горы ощупывала его, пыталась проникнуть под кожу, щекотя и покалывая…

Где-то в стороне, у самого края толпы, Аран заметил юнца, задевшего его магией в первый вечер — Эриана Талвира, как тот представился писарю. Юноша стоял, скрестив руки на груди, и поглядывал на Арана с опаской и интересом. Остальная дворянская поросль, собравшаяся вокруг него плотным кольцом, трепала имя мальчишки, оказавшегося, судя по всему, отпрыском весьма знатного и влиятельного семейства, но далеко не наследником. Не то чтобы Арану это было интересно. Он успел услышать и более громкие имена, взять того же Вирена Расери.

Интересно, каким ветром сюда принца то занесло?

Но додумать эту мысль Аран не успел, настала его очередь быть внесённым в список. Он подошёл к писарю, серому от усталости мужчине неопределённого возраста, в котором совершенно не ощущалась магия, за исключением нефритового пропуска на поясе, чьи чары входили в резонанс с защитой школы. Стоило Арану назвать своё имя, писарь оживился, шкодливая мальчишечья ухмылка омолодила его разом на десяток лет.

— Смело, — хихикнул он, постукивая пером по пергаменту. — Разбавишь ты нам скучную рутину. Откуда пропуск?

Вопрос застал Арана врасплох. Пропуск, подаренный «добрым господином» Вилмаром, был надёжно скрыт под полами тяжёлого плаща, но писарь, похоже, видел больше, чем казалось. Аран, жгуче смутившись своего островного акцента, помедлил, подбирая слова:

— Мне его дал один странник. Велел не тратить талант на фокусы.

Писарь прищурился, и его взгляд стал острым, как лезвие.

— О, Вилмар всегда обладал чутьём на таланты! Сколько юных дарований он привёл во времена своего ученичества… А чего ты за ним не пошёл? Наверняка же он предлагал.

— Нам оказалось не по пути, — коротко ответил Аран, отводя взгляд.

— Давненько к нам не приходили дети с Вольных Островов, — сменил тему писарь, внимательно вглядываясь в реакцию Арана. — С тех пор как Святой Совет обрёл свою власть начал стал истреблять неподвластных ему магов, ты первый. Может и хорошо, что ты не пошёл с Вилмаром, он амбициозный малый, в своей Священной войне за свободу магии сметёт и правых, и виноватых. Твоей родине точно достанется. Повезло ж тебе с имечком, о чем твои родители только думали.

Родители? Родители были у Итэша, ведьминого сына. Аран родился с болью и кровью, что ему не принадлежали, но родителями его были отчаянье, ненависть и равнодушный свет давно погасших звёзд.

— Не знаю, господин, я — сирота.

Писарь приподнял бровь.

— А кто воспитал тебя тогда? Кто учил?

— Старший брат.

— О, я его знал? Будь он жив, ты бы не пришёл.

— Нет, не думаю, что вы, господин, знали Байеса.

Писарь пожал плечами, но его взгляд смягчился.

— Ладно, иди, шесс'авир.

Аран отошёл к толпе записанных претендентов, нервно переминавшихся с ноги на ногу. Прозвище, которым наградил его писарь, эхом звучало в голове. Шесс'авир. Дитя дракона. Правильнее было бы шесс'вэди — брат дракона. Аран не стал поправлять мужчину, но самому себе смог признаться — его заинтересовали. Что-то подсказывало, этот человек занимал намного более высокую должность, чем казалось на первый взгляд.

Взгляд же Эриана Талвира, неотрывно наблюдавшего за Араном и писарем во время всего их разговора, продолжал нервировать. Ах, как не хотелось нарываться на конфликт! Аран стиснул посох, подавляя желание ответить на взгляд. Скандал с этим дворянским выскочкой было последним, что ему нужно.

Оставалось надеяться, что гонористый юнец свернёт шею на Лестнице.

Но что-то подсказывало, что этот остроухий ещё не раз встанет на его пути.

***

Наступило весеннее равноденствие, и с ним пришла Светлая Пора. Погода стаяла ясная и тепло вернулось на Бетен непривычно рано. Казалось, Иса жаждала наградить своей милостью переживших зиму, стирая её последние следы. За несколько дней сошёл снег, обнажив прошлогоднюю траву и прибрежные скалы. Зимние мосты между островами стремительно таяли и почти на месяц Бетен оказался отрезан от остального мира. Но вот проливы освободились ото льда, знаменуя начало судоходного сезона. Тут же на свой промысел вышли рыбаки, и на столах появилась свежая рыба, что не могло не радовать, ведь сушёная да вяленая жуть как приелась.

Хотя Сигриду грех было жаловаться, семье Йорен принадлежало две фермы, и всю зиму на его столе стояло свежее мясо. Мать, отрезанная от управления племенем, сосредоточилась на клане, жаждая приумножить его богатство и процветание. Конечно, она получала из казны содержание, как вдова дружинника, и использовала его максимально эффективно. Однако, понимание, что в расходах придётся ужаться её сильно тревожило. Одна надежда в этом смысле на Сигрида, что он хорошо проявит себя в грядущем походе и принесёт в дом существенную добычу, доказав, что он хороший воин, вполне способный самостоятельно обеспечивать семью. В идеале мать хотела ещё хотя бы с десяток рабов на поля. На кухне и по хозяйству трудились в основном подрастающие воспитанницы да наёмные работницы, им веры больше, чем невольникам. Только за зиму пятеро новых попытались сбежать, по льду, но их пропажу быстро обнаружили и отправили погоню. Беглецы нашлись на соседнем, необитаемом, островке. Когда их притащили назад, мать приказала запороть их насмерть на глазах у всех остальных рабов, чтобы больше никто не пытался заниматься такими глупостями. Тела потом бросили в яму и сожгли, а оставшимся придётся работать и за этих пятерых тоже. Но при условии, что часть леса летом хотели вырубить под поля, нужны новые люди. Хотя Сигрид предпочёл бы лучше нанять кого-то из крестьян, чем морочиться с невольниками, но проще было уступить матери, чем вступать с ней в спор и пытаться доказать свою правоту.

Сигрид, как и Ханна, имел несчастье быть похожим на отца. Это дарило ему скупую любовь бабушки, и тихую ненависть матери. Не к нему ненависть, нет, но к его лицу. Сигрид не был слепым, и видел, как тяжело матери давалась семейная жизнь, как отец, захмелев. Не скупился на физическую силу, доказывая свою правоту, а мать была слишком горда чтобы молчать или жаловаться брату. Она могла, конечно, потребовать развод, но это означало вернуться в дом брата и стать приживалкой, опозориться на весь Бетен и, самое главное, оказаться разлучённой с детьми. А она, несмотря ни на что, любила их, своих детей. Любила, как умела, с криками, за которым она прятала страх, с оплеухами, грозными взглядами и поджатыми губами. Но любила.

Однако, Сигрид понял это не сразу.

Он обижался и в отсутствие отца искал защиты у бабушки. Мать отца, старая Кариса, была женщиной с дрянным характером, но Лауру она с самого начала невзлюбила жутко, а вот Сигрида привечала, настраивая против матери. Это ведь только со смертью отца бабушка слегла, а до этого регулярно трепала матери нервы… А он игнорировал женские разборки, мол, не его дело, нечего вмешиваться, только крайним останется. Раньше Сигрид жаждал именно отцовского признания, а тот обращал на сына внимание только пока тот полностью соответствовал его ожиданиям. Задирать Итэша, хулиганить вместе с мальчишками-воспитанниками, тренироваться с мечом и секирой, молча, без капризов переносить все травмы, охотиться на зайцев и птиц… И беспрекословно слушаться, не мелькать лишний раз перед глазами, не шуметь, не выказывать своего мнения без спросу… не пытаться защищать мать.

Отец просил каждый раз разного, и никогда не проговаривал, чего именно хотел, а Сигрид так хотел услышать, как им гордятся, что позабыл, чего же хотел он сам.

И вот, его не стало.

Такой монументальный, казалось, что бессмертный, отец сгорел на погребальном костре, как и ещё сорок три воина, решивших, что слава драконоборцев важнее их семей. И только сейчас Сигрид понял, как сильно боялся отца, как стало легче дышать, когда его тень перестала довлеть над ним и сестрами.

А ещё Сигрид что не мог простить отца.

Ведь в тот проклятый день в бой пошли добровольцы.

Отец сам предпочёл вечную славу жене и детям, и погиб ни за что. И теперь Сигриду нужно было соперничать в чужих глазах не только с покойными старшими братьями, но и с великим героем Сайхэ. И если первые недели он пытался соответствовать, но потом сдался. Хотел ли он быть похожим на отца? Хотел ли, чтобы его собственная семья боялась его? Чтобы сестры замолкали при его появлении, чтобы мать смотрела с ненавистью и бессилием? Нет… Ни за что.

Мальчишки дразнили его за это, но своих сестёр Сигрид любил. И младшим, Инне, Рей и Лин, повезло пойти в мать, и она не кривилась при взгляде на их лица.

В том числе потому она была озабочена фермой и походами, что хотела собрать дочерям приличное приданое. Она панически боялась, что девочкам придётся пережить тоже, что и ей когда-то. Женщина же с деньгами сможет диктовать собственные условия и не зависеть от милости супруга. И хотя к матери сейчас уже начала стекаться вереница охочих до руки Ханны, всем она отказывала. Может быть, отослав сестру к Инге, мать пыталась её просто защитить. Новоприобретённая тётка была старше Сигрида всего на два года, но имела волчью хватку, и за своих людей стояла горой, а милая Ханна неведомым образом сумела стать именно что «своей».

Сам Сигрид не знал, как относиться к Инге.

Совсем скоро она разродится и обеспечит Бетен наследником, забрав этот сомнительный титул у Сигрида. Могло показаться, что мнимая власть должна была его прельщать, но он всё детство видел, какая это ответственность. Он готов был отвечать за свой род, слуг и воспитанников, но точно не за всё племя и вассалов.

Наследником был Итэш и, несмотря ни на что, он был умным малым, и действительно мог бы стать неплохим вождём однажды. Если бы всё обернулось иначе…

Это было место кузена и отбирать его было бесчестно.

Хорошо, что скоро усилиями Инги с Сигрида снимется это бремя и он сможет дышать полной грудью. А, может быть показав себя в бою, он сможет наконец добиться, чтобы мать вида именно его, а не тень отца.

Теперь, стоя на причале и смотря, как на рейде покачивались корабли, Сигрид не мог себе не признаться, что его аж потряхивало от волнения и предвкушения. Скоро начнут стягиваться корабли данников Бетена, и отряд выступит в поход. Всю зиму они готовились к этому моменту, тренировались, ковали оружие, строили планы, и вот, совсем скоро он сможет доказать, чего стоил.

Сигрид сжал рукоять меча, висевшего на поясе.

Оружие было новым — ещё прошлой весной отец заказал его для себя, но не успел забрать. Теперь он принадлежал Сигриду, как и место отца, того, кто будет прославлять род Йорен в веках.

Но Сигрид – не Сайхэ.

Он станет лучше.

Обязательно.

***

Айва стояла на краю скалы, глядя вслед удаляющейся точке — чёрному силуэту Эйлора, на спине которого сидел Аран. Ветер трепал её шейный гребень, холодил свежие шрамы на плече, но она лишь вскользь запечатала это. Айва смотрела до тех пор, пока тока не растаяла в синеве весеннего неба, и ещё долго после, до самого заката. Странное онемение окутало её, она ощущала себя оглушенной. По Связи она ощущала, что Аран в порядке, что его потряхивало от предвкушения, что он жаждал новых знаний и скучал по ней, но оба они знали, что так будет лучше.

Седло, найденное в замке Саалоны, Эйлору тоже подошло, не идеально, но достаточно хорошо, чтобы Аран не испытывал дискомфорта. Путь им предстоял не то, чтобы долгий, и она знала, что Аран более чем способен за себя постоять, и волноваться надо за его врагов, и все же… И все же она волновалась. Впервые она выпускала его из поля зрения так надолго. Конечно, она винила себя, что была недостаточно хороша, чтобы сопровождать. Она не умела сражаться с другими драконами, что говорить о людских магах… Да, она всю зиму училась вместе с Араном, и силы её возросли кратно, но этого все ещë было слишком мало. Как бы она не старалась — её навыков не хватало.

Эйлор хороший дракон, смелый и сильный, он сможет защитить Арана в случае чего, но Айва не могла подавить в себе ревность.

Это должна была быть она, именно она.

Это она прошла бок о бок с Араном такой путь, это она его отыскала, это с ней связана его судьба! Почему Эйлор пришёл на все готовое и разлучил Айву с её стаей! Аран — её семья, единственная оставшаяся...

Гнездо встретило её привычным гулом — несколько молодых драконов возились у входа, пробуя силы в учебной схватке, старшие переговаривались на галерее, обсуждая охоту. Её приняли хорошо, хотя о смерти Таарина знали. Но еë верно, расценили как самооборону. Правда, в гнезде не знали, что жизнь её мэ'илэ оборвал Аран, а не она. Ей сочувствовали, предлагали развлечения, утешение, некоторые молодые ритеш пытались за ней приударить, но она была равнодушна к их ухаживаниям.

Айва чувствовала себя здесь чужой.

Потому что она была чужой.

Она скучала по своим младшим, которые остались без её опеки, под властью в край обезумевшего Тоура. О, Ирвин и Тея вечно брали с неё пример, как бы они на зло старейшинам не отыскали ещё парочку шесс'ен! И ведь не посмотрят на то, что это почти невозможно! У Айвы был Аран чтобы сбежать и скрыться, у Айвы был Аран, и он её защитил и выходил, но у остальных…

С детства ей твердили, что все драконы, ушедшие в другие гнёзда — предатели, даже если они нашли там своих саи-ри. Тоур заставлял находить беглецов и жестоко с ними расправлялся. Как их только отпускали в Великое Странствие то…? Быть может, немалая доля якобы погибших в пути на деле были не были мертвы, но, наконец вырвавшиеся из-под власти тирана, они скрывали это и начали новую жизнь… эта мысль приносила утешение — что она могла быть не единственной изгнанницей гнезда Рассвета.

Нет.

Её стая осталась там, за северным хребтом.

Её стая — Аран.

Умом она понимала, что нужно подождать, что ей отказано стать ему спутницей лишь для её же безопасности, но голодное чудовище внутри неё скалилось и шипело, чудовище нарекало всех вокруг лжецами и злодеями, желавшими разлучить её с ароем, чудовище жаждало крови, и Айва не знала, что с этим делать.

Она хотела странствовать с Араном. Она хотела быть его защитницей, смотреть, как он учится, как становится сильнее. Но бы она не отпустила его сейчас, он не научился бы контролировать свой дар и сгорел в нём…

Но всякая учеба однажды закончится.

Аран станет сильнее, значит её задача соответствовать. И когда он вернулся, она будет готова, она будет достойной спутницей и защитницей. И если для этого придется унижаться и просить знания у Старейшины, так тому и быть.

Аран стоил того.

***

Весна в этом году выдалась ранняя, вопреки всем прогнозам. Хэйден принёс богатые дары Ридэ, за то, что та прогнала свою мрачную сестру так рано, и внёс коррективы. С учетом добавившихся тёплых дней, получится вспахать больше полей, и большую площадь удастся задействовать в этом году.

Так и получилось.

Хэйден не поскупился и нанял побольше работников, зная, что по осени озолотиться на этом зерне. Конечно, десятину придётся отдать князю, но даже так останется столько много, что больше половины можно будет продать. В их деревушку нередко приходили торговцы, и зерно всегда было ходовым товаром. Их, да и виноградники радовали количеством и качеством урожая! Гости наперебой хвалили его вино, и он не мог нарадоваться, что сумел добыть такой чудесный сорт магической ягоды.

Прошлой осенью пришлось строить новые амбары и изрядно потратиться на это, но сейчас они ломились от зерна, которого хватило бы, чтобы три сотни человек кормить целый год, и ещё осталось бы! Но он вычитал новую технику наполнения колосьев энергией, так что новый урожай обещал быть вдвое, а то и втрое больше. Хэйден уже представлял, как расширит хозяйство, как закупит ещё лошадей и свиней, как увеличит виноградники и яблоневые сады…

Однако Хэйлин встречал посевную без всякого воодушевления. Ему шёл уже десятый год, и пора было всерьёз приобщаться к семейному делу. Но стоило Хэйдену завести разговор об этом, как сын тут же закатывал глаза и норовил улизнуть. В такие моменты Хэйден особенно остро чувствовал пропасть между ними. Он сам в детстве мечтал только о том, чтобы вырваться из нищеты, чтобы у его семьи было вдоволь еды и не нужно было гнуть спину на чужих полях. Он получил эту возможность благодаря дару, но никогда не понимал, как добровольно можно отказаться от тёплой постели, свежей еды и чистой одежды ради сомнительной перспективы прославиться.

Но Хэйлин видел мир иначе. Его кумиром был Дархэ, и восхищение мальчишки братом-по-учению Хэйдена с каждым годом лишь крепло, несмотря на все его попытки направить энергию сына в мирное русло.

Единственное, что помогало утихомирить Хэйлина и хоть немного приобщить его к дисциплине, подвижные медитации, которым Хэйдена обучил наставник. Они не были боевыми в полном смысле этого слова — скорее упражнениями на концентрацию, равновесие и контроль дыхания, но Хэйлину они нравились. Эти медитации можно было практиковать и с открытыми руками, и с оружием, что сын кажется понял и норовил ухватить деревянный меч, а Хэйден лишь вздыхал и показывал ему правильную хватку на рукояти и простейшие выпады. Тогда в глазах сына загорался восторг, и он не мог не думать, что испортил ему Дархэ, ой испортил. Видит Лаун, если бы Хэйден не знал о тяготах полукочевой жизни боевого мага, с радостью отдал бы Хэйлина в ученики своему брату-по-учению, и что-то подсказывало что рано или поздно сорванец просто сбежит вслед за отрядом, но Хэйлин жаждал как можно больше оттянуть этот момент и получше подготовить сына к нему.

В середине посевной с запада приплыл Дархэ.

Вечером они сидели на веранде, глядя, как Иса медленно тонула за кромкой леса. Элия накрыла щедрый стол: жареная баранина, свежий хлеб, сыр, зелень и, конечно, кувшин прошлогоднего красного. Дархэ пил жадно, но не пьянел, и рассказывал, рассказывал, рассказывал…

О своей зимней вылазке на острова. У Хэйдена стыла кровь от буднично поведанных подробностей. Брат-по учению и его люди вызнали, которое из племён разорило деревни по берегу и нанесли им визит, когда те не ждали гостей. Итогом стала вырезанная подчистую дружина, сожженный храм Исы, повешенные в нём жрицы и насаженные на колья паладины. Мирное население они не тронули, не взяли ни зерна, ни золота, ни женщин, и только рабов освободили…

Несколько сотен воинов не смогли противиться девятке боевых магов, пришедших требовать справедливость.

— Понимаешь, — говорил Дархэ, крутя в пальцах пустую кружку, — если оставить им взрослых мужиков, они через год снова соберутся и ударят. А так — у них сейчас не осталось ни одного опытного воина. Только бабы, старики да дети. Им теперь лет десять зализывать раны.

Хэйден молчал, переваривая услышанное. Он понимал, почему брат-по-учению поступал как поступал, знал его историю, знал, что так он мстил за всех тех, кто не мог себя защитить, видя во всех испуганных сиротах себя. Будто от того, что он накажет всех варваров, его собственное прошлое перепишется. Как бы не так… Но у всех разные механизмы борьбы с собственным горем, и Дархэ выбрал дорогу насилия, чтобы все остальные могли спать спокойно. Намерение у него было благое, пусть методы казались Хейдену жестковатыми.

— Ну, ты чего притих? — Дархэ хлопнул его по плечу.

— Просто... тяжело слушать о таком.

— Понимаю. Но иначе было бы хуже.

Разговор перетёк на обсуждение планов на будущее. Дархэ не собирался останавливаться на достигнутом. Нет, он хотел бросить клич всем братьям, и совершать рейды к северным островам ещё и ещё, пока варвары разобщены и не восстановили силы. И, возможно, однажды вовсе избавить эти земли от угрозы с севера.

— Я помогу, — не раздумывая, ответил Хэйден, стоило Дархэ замолчать. — Дам столько припасов, сколько смогу выделить, не подорвав хозяйство. Ты можешь на меня рассчитывать!

— Вот так просто? Без условий?

— Ты мой А'вэсие. И ты защищаешь нас всех. Это меньшее, что я могу сделать. Но пойти с собой — не проси.

— У каждого своя дорога, брат. Лаун даёт нам пути, но выбирать среди них мы вольны сами. Твой бой не менее важен, чем мой, жаль, что мало кто это замечает.

— Сыну моему объясни это…

Жизнь, которую Хэйден построил, была хороша. Поля обещали богатый урожай, амбары были полны, семья здорова. Всё чудесно, на зависть окружающим. И всё же где-то на краю сознания звенела тревожная струна.

А что, если Дархэ прав?

***

Первые сотни ступеней Аран преодолел легко, привыкший к тяготам дороги. Шаги выстроились в привычный ритм, посох постукивал по камням, вторя дыханию. Другие претенденты быстро начали отставать. На пятисотой ступени воздух странно зазвенел. К трём тысячам он стал густым, точно мёд.

Искры света сложились в знакомую фигуру отца. Он ничего не говорил, но взгляд его был суров и красноречив. Рядом с ним встали один за другим дружинники, у кого не было конечности, кто держал в руках собственную голову, кто пытался вправить на место вывалившиеся внутренности, кто прикрывался от его взгляда, словно он обжигал, показывая обуглившуюся плоть, чей фантомный запах почудился Арану. Все те, кого он и Байес убили в ту ночь. Рядом с ними встали несколько всадников из Великой Степи. Он не слышал их слов, но их страх, ненависть и отчаянье ощущал прекрасно. Последним соткался образ изящного длинношеего дракона с рубиновой чешуёй. Его слепые глаза устремили взгляд на Арана, черный уродливый ожог пересекал его морду, второй темнел на боку. Вдруг голова Таарина отвалилась и покатилась по склону, но тело продолжало стоять.

Что это?

Иллюзия, неуспокоенные души, галлюцинация истощённого разума?

И тут позади людских фигур появилась громадная тень, посмотревшая на Арана рыжими глазами.

Нет!

Он не позволит бередить свои раны!

Мысленно Аран представил себя стоящим посреди крошечного острова, вокруг которого бушевало объятое бурей море. Примитивная, но мощная защита разума, которой его научила Старейшина Ани. Уж явно надёжнее распространённых среди людей крепостных стен и лабиринтов.

Сметённый мысленным штормом, морок развеялся.

Аран услышал крик позади. Кем бы он ни был бедолага, справиться с собственными кошмарами он не сумел.

Последние сто ступеней оказались особенно мучительными. Каждая казалась бесконечной, магия текла через него бурной рекой. На девять тысяч девятьсот девяносто девятой Аран споткнулся. Камень обжёг холодом, но он поднялся, опираясь на посох и глядя на ворота Тау-Ри-Эвен.

Вершина встретила тишиной.

Гора утопала в густом тумане, из которого вышел мужчина в сером камзоле и велел следовать за ним. Туман расступился, обнажая черные скалы и громаду древнего замка, к которому вела вымощенная тропа. Стоило пройти сквозь ворота в крепостных стенах замка, подвеска-пропуск ощутимо нагрелась. Так же было во время преодоления первого барьера у подножья горы и возле ворот на вершине лестницы. Значит, три барьера?

Их отвели во внутренний двор, где, среди прочих достопочтенных господ, Аран увидел уже знакомую фигуру писаря, который, впрочем, был облачен в расшитый серебром камзол и жалким служкой совсем не выглядел, хотя истощение не покинуло его лицо полностью. Мужчина наклонился к стоявшей рядом невысокой женщине, что-то яростно зашептал ей на ухо, на что та ответила не менее экспрессивно, но за гулом толпы слов было не разобрать.

Писарь, который явно не писарь, жестом велел подойти к нему.

Коротко оглядевшись, Аран повиновался.

— …ничего не знаю, Лаффе, это юное дарование я забираю себе! — С этими словами писарь загородил собой приблизившегося Арана от собеседницы, где-то в процессе успев похлопать его по плечу.

— Но Вилмар хотел… — женщина выглядела возмущённой. Её изящное лицо раскраснелось, а волосы взмокли, но ни гневно поджатые губы, ни вскинутые брови не рушили её красоты. Она, по всей видимости госпожа Лаффе, была облачена в чересчур открытые, на скромный взгляд Арана, одежды. Подобные наряды подобают наложницам и рабыням, а не высокородным дамам, к которым сея госпожа явно относилась. Впрочем, окутывавшая её магия, плотная и мощная, говорила сама за себя — мало кто посмел бы указывать этой женщине. Но, по всей видимости, не-писарь относился к числу смельчаков. Интересно…

— Мне плевать, что думал твой драгоценный Вилмар! — воскликнул мужчина, всплеснув руками. — У Адэн и так много обязанностей, да и у тебя самой тоже! Расти детей, дрессируй своих разбойниц, а мальчишку я тебе на растерзание не отдам!

Госпожа Лаффе явно хотела что-то ответить, но, поджав губы, внезапно усмехнулась, покачала головой и ушла — последнее слово осталось за не-писарем, который подхватил Арана под локоть и целеустремлённо поволок куда-то в сторону от толпы новичков. Бесконечные коридоры, галереи, лестницы и переходы путались в его голове, лабиринт не желал складываться в единую картинку, и что-то подсказывало — так сделано нарочно. В конце концов Арана привели в совершенно безлюдную залу, посреди которой располагался массивный стол, заваленный бумагами. Вдоль стен стояли стеллажи, также загруженные тяжёлыми книгами, свитками и стопками документов.

С шумным вздохом мужчина уселся в кресло у стола, щелчком зажёг пламя в камине — магический фон при этом даже не шелохнулся! — достал откуда-то запечатанный кувшин с непонятным содержимым, открыл его и разлил оное содержимое по невесть откуда взявшимся чашам и один протянул Арану. Взяв в руки чашу, он принюхался. Пряные травы, что-то неуловимо свежее и сладкое. Ни хмеля, ни дурмана.

— Пей, не бойся. Это тоник, силы восстанавливает. Только на нём и держимся.

Не-писарь нервно хохотнул, а после опрокинул в себя всю чашу. Арану оставалось только последовать его примеру, понадеявшись на порядочность мужчины. Внезапная волна чего-то горячего окатила его, омыла и проникла в самые кости. Казалось, они начали зудеть, изнывая от неподвижности. Сердце, только-только восстановившее нормальный ритм после подъёма, забилось с удвоенной силой, Арану чудилось, что он ощущал его в горле, что оно сейчас выпрыгнет через рот и ускачет вдаль. Зрение прояснилось с такой резкостью, что стало почти больно, разом все цвета стали ярче и как-то объёмнее. Зажмурившись, Аран силился вспомнить упражнения по дыханию, стараясь выровнять его и успокоить сердце.

Но от сонливости и следа не осталось, это верно. Открыв глаза, Аран наткнулся на внимательный, расчётливый взгляд не-писаря.

Как звать то его хоть?

— Господин…? — осторожно обратился к мужчине Аран.

— Дае, — поправил не-писарь. — Дае те Тукеш Асем, Таен Ренн. Но меня ты будешь звать тие. Ну, если хочешь, в смысле.

Несколько мгновений понадобилось Арану чтобы осмыслить.

Дае!

Мастер!

Предлагающий ему ученичество!

— Хочу! — порывисто воскликнул Аран, нависнув над дае Ренном, но осознав своё положение в пространстве, быстро принял смиренную позу и, склонив голову, тихо добавил. — В смысле, я принимаю ваше предложение, дае Ренн.

— Тие, — снова поправил его мужчина, опять усмехнувшись. — Ну ничего, привыкнешь. Не смотри на остальных, их сейчас будут заселять в общежития, но тебя это не касается, личные ученики живут при своих наставниках.

— А много таких?

— Личных-то? Не особо, дворян в сие не берут обычно, чтобы не было скандалов с их семьями, мол, отбираем драгоценного отпрыска. Только если те сами своё чадо в монастырь отдают, вот тогда да, можно перевести из послушников в сие и забрать под своё крыло. А обычно сие из числа безродных, кому силы хватило подняться по Лестнице, сам понимаешь. Хотя даже слугой остаться при школе лучше, чем скитаться по горным тропам. Многие так и приходят, кто в монастырь, кто в прислугу. Платит школа хорошо, грамоте можно обучиться, кто сумеет за годы контракта потенциал раскрыть, может и учеником стать. Для безродных-то это единственный путь, личные ученики что дети своему наставнику и за учёбу платить не должны. Зато для внешних плата есть, и немалая. Что, интересно, откуда все эти тонкости знаю? Так я управляю всеми финансами школы. Ну и прислугой, естественно, и снабжением. И тебе покажу — как. Адэн может быть сколько угодно могущественной, но без толкового управленца это крохотное государство по имени Эзлери те Лаен развалится дня за три, как и королевство, без толкового совета подле короля. Ты, парень, страшное имя носишь, и судьбу себе накликал непростую. Тебе только фамилию Талэ осталось взять, и на лбу написать: «Я — шесс'ен». Не стоит выставлять свою силу напоказ, ты лишаешься так своего главного преимущества — незаметности.

— Почему вы мне помогаете?

— Мне скучно. Я живу пятый век, и ничего нового не происходит. Ни в мире, ни в школе. Ты всколыхнёшь это болото, и я хочу посмотреть, как это произойдёт.

Глава 14

Лестница Десяти Тысяч Ступеней осталась позади, но гул изучавшей его магии горы всё ещё отдавался в костях Эриана. Испытание он прошёл, не без труда, но с достоинством, как и подобает сыну великого дома. Его, как и практически всех прочих, распределили во внешние ученики, что унизительно, но ожидаемо. Редко какого лед'ен принимали в Орден, чаще туда брали безродных, ублюдков да сирот, всех тех, кто мог отречься от мирского и посвятить себя Пути. В принципе, из примерно двух сотен Претендентов до замка дошло меньше половины, и это при условии, что за многих договорились. Однако, их уровень магического развития оказался недостаточным, и они просто не выжили бы во время учёбы. Не просто так студентов в Ёкка те Дио набирали строго с пятнадцати лет, раньше ребёнок просто ещё не окончил формирование источника и каналов и определённо не был готов к суровым условиям. Впрочем, лед'ен традиционно отправляли своих детей учиться не раньше семнадцати лет, у Светлого народа энергосистема развивалась медленнее. Возможно, потому они и жили намного дольше жалких людишек…

Неудачников, не сумевших пройти Лестницу, ждало всего два пути: остаться послушниками в монастыре или вернуться в отчий дом. У черни был третий вариант, пополнить собою штат слуг и попытать счастье через несколько лет.

Все же дошедшие до Врат обладали достаточно крепкой основой, чтобы приступить к обучению, и среди прочих искр таланта, Эриан уникальным не был. Пусть эта мысль и жгла изнутри, но нужно признать правду и не тешить себя иллюзиями. Любой, кто стоял вместе с ним во внутреннем дворе замка и ждал своей очереди быть занесённым в списки, заслуживал внимания и мог стать потенциальным союзником, вассалом, инструментом мести братьям и отцу… Но эти же юные маги могли стать врагами, с которыми придётся считаться. А ведь есть ещё и старшекурсники, наставники, адепты ордена, мастера и Тан'Дае… В Тау-Ри-Эвен иерархия ценилась не меньше, чем в дворце рода Талвир, и этому оставалось лишь подчиниться.

Задачей Ренгара было лишь доставить Эриана в школу и проследить, чтобы он пополнил собой ряды учеников, и теперь его ждала дорога назад, к своей госпоже. Ренгар никогда не был верен его, только его матери, и полностью доверять ему было бы глупо, но Эриан как-то привык к присутствию слуги и теперь, окончательно оторванный от дома и всех знакомых, он не знал, как себя вести.

Ещё в Илерене, за время ожидания начала Испытаний, Эриан познакомился с несколькими потенциальными товарищами и пересёкся с уже знакомыми. Лэйрен Карсе, поселившийся в одном с ним постоялом дворе, оказался весьма приятным собеседником. Он происходил из далёкого графства на самом востоке Светлых Земель и в политике западных королевств разбирался слабо, да и не интересна она ему была. Пятый сын своего отца, он с юных лет тяготел к боевой магии и сам вызвался отправиться в Тау-Ри, лишь бы выбраться из своих скучных бесконечных лесов. В Тарисийскую академию его бы никто не пустил, родное королевство Лэйнера было настроено в Расери враждебно и соваться в древнюю столицу Литы для него было самоубийственно. Как странно оказалось осознать, что кто-то мог добровольно выбрать эту дыру… Но, надо признать, боевых магов сильнее, чем адепты Эзлери те Лаен, Леда не знала.

Вместе с Лэйреном прибыл его кузен и друг детства Иден Моррен. Такой же провинциальный дворянин, увидевший в Школе единственный шанс выбраться из родной глуши и заработать себе имя. Оба они были чистокровны, оба владели водной стихией и были не прочь найти себе знатного покровителя. В родных краях их не ждало ничего кроме прозябания, в очереди наследования они были первые с конца, и потому смысла возвращаться домой не видели. Плату за обучение они внесли из личного содержания, которым, по сути, их семьи от них откупились, потому по окончании учебы Лэйрен и Иден собирались податься в наёмники, что идеально вписывалось в планы Эриана.

Накануне испытаний к ним робко присоединился Кэйрен Таре, приятель Эриана, знакомый с юных лет, соседи как никак. Кэйрен, на удивление, был старшим сыном и наследником, однако из-за слабого здоровья и миролюбивого характера он редко участвовал в охоте и турниках, предпочитая тишину библиотек. Заучка, как есть заучка. Да только новая наложница лорда Таре, родившая ему крепкого и здорового сына, видно, смогла-таки сплавить наследничка куда подальше, в надежде что, если не сгинет в пути, так сложит голову в школе. Кэйрена было искренне жаль, ведь пройти испытание ему не светило, что он и сам понимал, и потому сразу же указал писарям, что не прочь поступить в послушники, всё лишь бе не возвращаться назад.

Ожидаемо, до Врат он не дошёл. А вот Лэйрен и Иден оказались крепче и сейчас шагали рядом с Эрианом по запутанным и казавшимся бесконечными коридорам замка в сторону общежитий.

Провожатый, молчаливый студент третьего года, как-то странно зыркнул на двух девчонок, с которыми чуть не столкнулся на повороте. Облаченные в синие мантии с фибулами в форме золотых соколов, человек и полукровка были, видно, из внутренних учеников Военного Пика, невесть, как только попавших в замок. На закономерный вопрос, что же они делали за пределами своего пика, они с самым честным видом солгали, что шли в библиотеку.

Провожатый сделал вид, что поверил им и отпустил с миром.

А девчонки-то непростые... Эриан практически не ощущал их аур, только краткие проблески. Почти совершенное владение чарами сокрытия, и это в таком-то нежном возрасте! Ученицы были младше его года на три, и, судя по бесшумной и плавной походке, воспитывались в Ордене с раннего детства. Они казались двумя юными хищницами, ещё не вышедшими из-под опеки старших, но уже вкусившими крови. Воздух дрожал вокруг рыжеволосой полукровки, и в её лиловых глазах сияла насмешка. Кажется, она хотела о чём-то спросить, но темноволосая девчонка, которая человек, шикнула на неё и потащила за рукав куда-то дальше по коридору.

— В библиотеку они, как же... — пробурчал Провожатый.

— А кто это был? — раздался чей-то вопрос и Эриан порадовался, что кто-то оказался достаточно любопытным, чтобы задать его, ибо сам бы он не решился привлекать сейчас лишнее внимание.

— Ледани — Арека Рейцзи, дочка Р'ияш Тан'Дае, Ангрена Рейцзи. Вторая — Лирен Рес, дочка Лаффе Рес. Не связывайтесь с этими оторвами, и не приведи Лаун вам их оскорбить, хоронить будет нечего. Если не сами порешат, так братьев и сестёр привлекут. Не надо оно вам…

На этой ноте они пошли дальше. Магические светильники на стенах отбрасывали длинные тени, плиты под ногами скрипели, отполированные веками шагов, и каждый новый отдавался бесконечно множившимся эхом. Наконец, они дошли до общежитий, и Провожатый стал зачитывать список и номера комнат. Эриана назвали одним из первых, и теперь он пытался выискать в коридоре дверь с номером двести тринадцать. Первая цифра, как им объяснили, обозначала этаж, всё же здесь всё крыло отдано под общежития, и так было однозначно проще ориентироваться. На каждом этаже было двадцать пять комнат и вмещали они в общей сумме сотню учеников, по четыре в каждой. На каждом этаже были собственные, столовые, общие и тренировочные залы и разные года на одном этаже обычно не селили, только если очень уж много было новичков, но даже если и так, их поголовье сокращалось к новой весне. Но даже когда появлялась возможность выделить каждому ученику по комнате, ею не пользовались, намеренно заставляя ютиться всем вместе — мол, это вырабатывало дисциплину и неприхотливость.

Отец, отославший ставшего неугодным сына в дыру, где половина не доживала до конца первого года обучения, небось, уже и забыл о нём. Ну и плевать! Школа — тюрьма и каторга, но ещё и возможность, и упускать её глупо.

Слабые сгинут, но останутся сильнейшие.

И с ними нужно водить дружбу.

Найденная, наконец, комната оказалась тесной. Четыре узкие кровати стояли в ряд, пустые сундуки между ними, и напротив — несколько каменных ниш, видимо, для хранения книг. Из витражного окна лился вечерний свет, и Эриан пошёл к нему, решив занять дальнюю кровать. Подойдя к ней, он заметил, что её окружала по периметру рунная цепочка, в которой он узнал защитные заклинания. У постели каждого из будущих соседей обнаружилась такая же. Что же, уже если не приватность, то хоть какая-то безопасность, мало ли, что другим в голову взбредёт.

Эриан бросил плащ на широкий каменный подоконник и снова окинул помещение взглядом.

Это место было недостойно лед’ен.

Недостойно его.

Однако он заставит всех признать его силу!

Или заставит себя поверить, что способен на это…

Дверь скрипнула, ржавым клинком, вынимаемым из ножен, и в комнату вошёл первый сосед — высокий, как все лед’ен, с длинными волосами, заплетёнными в сложную косу, раздражающе шелестевшую при каждом движении. Его мантия, расшитая золотыми нитями, пахла дорогими благовониями и несла герб дома Каннэ — вассалов королевского рода Расери, чья вражда с Талвирами тянулась столетиями с тех пор, как предок Эриана отверг невесту из их семьи. Юноша окинул Эриана взглядом, задержавшись на вышитом ястребе, и его губы искривились в едва заметной усмешке.

— Талвир… — произнёс он обманчиво приветливым и словно удивлённым тоном. — А я — Сайрен Каннэ. Что же забыл вассал блистательных Эйли в этой глуши? Твой род, видно, прогневал своих господ.

А вот и шпилька.

Королевский дом Эйли брал своё начало от одного из четырёх генералов Литы Великого, которому император отдал в жёны свою дочь. После исчезновения Литы, империя развалилась на пять королевств, разделённая между генералами и сыном владыки, оказавшегося не способным сравниться со своим легендарным отцом ни в воинском деле, ни в дипломатии. В те далёкие годы именно Эйли забрали большую часть земель своего бывшего господина, самых богатых и густонаселённых, на долгие века возвысившись над остальными королевствами, диктуя им свои условия. Однако, в ходе завоеваний Хар-Ани Расери Эйли потеряли больше половины своих территорий, большую часть ресурсов и влияния, став из процветающего государства просто кучкой княжеств, усердно воюющих между собой, чисто формально подчинённых короне. Эйли не потеряли статус королевского дома только лишь потому, что самые преданные и приближенные к ним рода удерживали страну от распада, и Талвиры в их числе. Леди, Главная Жена отца, была как раз принцессой, старшей дочерью короля. В кулуарах шептались, что не белый пион, а серебряный ястреб уже давно правит страной — отец был десницей и возглавлял Королевский Совет, и ни для кого не было секретом, в чьих руках на деле сосредоточилась вся власть. Всё, что осталось у Эйли — статус потомков Литы, делавший легитимными их притязания на господство над остальными лед'ен. Однако, сын у короля всего один, и тот слабый здоровьем, все остальные же принцы скончались ещё в младенчестве, и в случае смерти кронпринца, если не родятся новые, наследовать Королевство, взяв фамилию своей матери, будут сыновья Леди, что, фактически, посадит Талвиров на трон, пусть и под другим именем.

И пока шла эта борьба за будущее их рода, он прозябал в этой дыре!

Эриан стиснул зубы, чувствуя, как внутри расцветала ледяная ярость, грозясь обрушиться на выродка снежной бурей. Эриан хотел ответить ядом, напомнить Сайрену об поражении его рода в старой сваре, но страх, что его гнев выдаст слабость, сковал язык.

— Каннэ… Твои предки до сих пор оплакивают ту свадьбу. Не повторяй их ошибок, держи язык за зубами, — равнодушно произнёс он вместо этого.

Сайрен скривил губы и занял кровать у двери, демонстративно отвернувшись, но ничего не ответив. Вражда их домов была древней, по-своему глупой, но здесь она становилась личной, и Эриан боялся, что не сможет сдержаться, если Сайрен продолжит его провоцировать.

В это время вошёл ещё один их сосед. Посреди его груди на пурпурной мантии алела звезда, от которой, протуберанцами расходились двенадцать вышитых золотом лучей. Расери были легендой, пусть и растерявшей свой лоск, но эта участь постигла все дома, участвовавшие в Истреблении.

Магия принца лёгким бризом омыла Эриана и Сайрена, пуская мороз по коже, сильная, ровная и подавляющая.

У Эриана перехватило дыхание.

Воздушник…

Чистый воздушник, не смешанный и не водник! Да ещё какой силы! Бесконечная редкость в последние годы… Браки с нет'ен давали о себе знать примесью водной стихии, вытеснявшей родной для лед'ен ветер.

Кто дальше? Чистый свет?

Никогда Эриан не видел никого сильнее, чем этот лед'ен. Его иссиня-чёрные волосы струились по плечам, пахнущие тонким ароматом сандала, а аметистовые глаза сияли звёздным светом. Как хватило наглости потомку Хар-Ани явиться под своды некогда вырезанной его предком Школы?

Самомнение за гранью всяких приличий!

Три века они сюда нос не казали, только вассалов посылали, и тех половина гибла по пути, а теперь, как ни в чём ни бывало, явиться на Аромиш Кирэ?

Уничтожение Ордена погрузило Светлые Земли в хаос, оставив их самостоятельно разбираться с Тварями, в военные годы особенно активничавших. Хар-Ани это так и не простили, несмотря на все его заслуги по объединению земель и борьбу с набегами кочевников. Именно это было причиной нынешнего упадка — все те сложившие головы в Истреблении драконов маги могли остаться живы, будь Тау-Ри-Эвен в расцвете своей силы. Орден принял бы весь удар на себя, а после этого, обескровленный, его можно было захватить и связать клятвами! Но из-за безумной прихоти Хар-Ани, этого любителя полукровок, людские страны подняли голову и возомнили, будто скот способен диктовать условия детям света. А лед'ен нечего им противопоставить — ни одно из королевств на западе не потянет полномасштабную войну. Это восточным землям повезло — ни от Прорыва они не пострадали, ни в Истреблении не участвовали, даже агрессивной экспансии и имперских амбиций Хар-Ани избежали! И процветают теперь, периодически проверяя на прочность границы соседей. Пожелай всерьёз они расшириться на запад, Эйли скорее будут сражаться до последнего солдата и сжигать собственные города, лишь бы не отдать их врагу — мстительную и честолюбивую натуру своего отца Эриан знает. Это при нынешней династии он имеет положение, захватчик же первым делом повесит на колья головы членов Королевского Совета. Слуге, предавшему своего господина, нет веры, а подчинённый насильно не упустит возможности предать…

Одно радует — едва ли восточные соседи настолько идиоты, чтобы добровольно взвалить на себя мороку с тварями, коими кишели леса и реки Эйли. Да и северные варвары, из-за гор, добавляли мороки всем — появился, говорят, среди них молодой да амбициозный военачальник, борец за всё хорошее против всего плохого. И едва ли какой лед'ен уйдёт от него живым и целым. На землях Эйли он только поголовье тварей подсократил, вот у Акхё и Юссэ он порезвился знатно — теперь у восточные свиней от одного его имени трясутся поджилки… Как там его имя? Дэрне? Дэрху? Дархэ?..

— Вирен Расери, — представился принц. — Надеюсь, здесь будет… сносно.

Эриан и Сайрен поклонились и тоже назвали свои имена. И пусть Вирен был чужим принцем, но этикет дело такое, вбитое с малых лет розгами за всякую ошибку. Каннэ же потряхивало от присутствия представителя правящей семьи его страны, и его можно понять.

Вирен Расери… Младший сын короля, опальный принц, весть о чьём изгнании — то ли из-за ссоры с отцом, то ли из-за тени кронпринца Хайсена — создала множество сплетен при дворах и дошла даже до Талвиров. Как он, будучи столь могущественным магом, оказался выброшен на задворки жизни? И если он — слабейший, то каковы остальные Расери…? Неужто даже спустя больше тысячи лет кровь Литы не растворилась в бесконечных браках?

Вирен занял кровать рядом с Эрианом, аккуратно разложив свои вещи, и запах сандала стал сильнее, почти невыносимым. Принц бросил на герб Эриана короткий взгляд и, кажутся, потерял всякий интерес. Вирен, опальный или нет, был принцем, и это делало его недосягаемым.

Когда зашёл последний сосед, Эриану бросился в глаза оттенок его кожи — более смуглый, чем у чистокровных. Ледани среди благородных лед'ен? Пусть мантии его расшиты белыми лисами Шаффо, сам он был последствием чуть ли не скотоложства. Чего, впрочем, и стоило ожидать от родственника лорда Шаффо, известного во всех королевствах Леды своей скандальной лояльностью к людскому народу. Ну и тем, что благословил своего брата на законный брак с человеческой женщиной, дав ей тем самым положение в обществе. Лорда Шаффо, вассала Расери, за его взгляды недолюбливали при дворе, но учитывая власть и влияние этого рода, сделать с этим ничего нельзя. Народ любил Лис, и за посягательство на лорда короля подняли бы на вилы. Какая недостойная гибель была бы для потомка Литы…

— Ксавир Шаффо, — представился полукровка.

Он занял последнюю кровать.

Сайрен, заметив белых лисиц, прищурился, но промолчал. Его взгляд, однако, говорил ясно: он тоже заметил смешанную кровь Ксавира, и эта мысль, похоже, питала его высокомерие. Эриан, сам от себя не ожидая, почувствовал укол сочувствия к Шаффо, он знал, каково быть мишенью для таких взглядов, но тут же подавил это чувство. Пусть мать его тоже была полукровкой, но нет'ен — благородные братья лед'ен, их ледяное отражение, от которых Эриан перенял свой дар, люди же… Что про них говорить, только один из тысячи мог похвастаться даром, и только один из ста тысяч был хоть сколько-то сильным магом. Светлые же народы купались в магии и дышали ею, она была был них столь же естественна, как и воздух. Сочувствие к неизвестной переменной было слабостью, а слабость здесь недопустима.

В этой дыре едва ли важна кровь и поколения именитых предков.

Только личная сила.

А раз Ксавир прошёл Лестницу — значит не бездарь.

Значит, жалость к нему глупа.

Глупым чувствовать себя Эриан не любил.

— Каннэ, — вдруг бросил Ксавир, нарушая тишину, — твой род поклялся верностью Расери, но, говорят, вы всё ещё мечтаете о старой славе. Не слишком ли высоко метите?

Сайрен резко повернулся, и воздух вокруг него задрожал, наполнив комнату запахом озона и слабым треском, как от тлеющих искр. Его глаза сверкнули, точно молнии.

Вот оно как.

Вот и Свет.

Нужно следить за мыслями… А так подумаешь про дракона, и вот она тварь — сжигает города и пожирает его жителей.

И всё же… дар самого Литы, который, по преданиям, передавался исключительно среди его потомков… Но в последних трёх поколениях Расери не отдавали в жёны Каннэ принцесс, а более раннее вливание крови должно было уже смыться примесью других. Так откуда чистый свет? Этот эффектная, но по сути своей бесполезная стихия?

Или легенды — ложь, и есть и другие рода, в которых передавалась эта сила?

Но почему они скрывали её?.. Именно оперирование чистым светом в своё время сплотило вокруг Литы столько знатных домов…

И, кстати, с чего это наглый полукровка решил задеть Сайрена? Когда Шаффо успели поцапаться с Каннэ? Неужто за то время, пока Эриан прозябал в предгорье? Как же он ненавидел ощущать себя неосведомлённым…

Каннэ известны своими походами против степняков, а во времена Хар-Ани именно военачальник из этого рода командовал зачисткой Тау-Ри-Эвен. Потомок этого рода в священных стенах Школы — не меньшее кощунство, чем сам Вирен, честно говоря. Но, видимо, орден, себе на беду, имеет поклонения перед своей богиней больше, чем гордости…

— Следи за языком, Шаффо, — процедил Сайрен. — Не грязному выродку двуногого скота что-то вякать про мою семью!

— Довольно, — сказал принц, поднял руку, и его магия придавила всех к их местам. — Мы здесь, чтобы учиться, а не мериться своими знамёнами. Держите свои обиды при себе.

Эриана он благополучно проигнорировал, но ощущение беспомощности взбесило. Да как он смеет!.. Прикасаться своей магией к другому лед'ен было оскорблением, вызовом на дуэль! Но… Эриану пока далеко до принца, и Вирен размажет его по дуэльному кругу тонким слоем. Но ничего… Теперь у него появилась цель. Однажды роли поменяются, принц пожалеет о своём высокомерии, спрятанным под напускной величавостью!

Сайрен, пробормотав что-то себе под нос, отвернулся обратно к окну.

Ксавир продолжил распаковывать вещи, напевая тихую мелодию, но его пальцы, сжимавшие свитки, слегка дрожали. Эриан знал, что Ксавир, как и он сам, скрывал свою боль от того, что никогда не будет полностью принят.

Это знание не сблизило их, лишь усилило одиночество Эриана.

Потому что Ксавир был слишком похож на него самого — боясь показаться уязвимым, нападал первым. Но, получив внезапный отпор от незнакомца в таверне, несколько вечеров назад, Эриан так и не смог справиться с фантомным чувством, что теперь всякий окажется сильнее.

Может быть, действительно стоило помалкивать.

А со своими вассалами пусть Вирен сам разбирается.

***

Тишина.

Тишина была первым, что осознала Инга сквозь пелену рассеивавшегося забытья. Только потрескивал где-то огонь да в отдалении шёпотом переговаривались слуги, верно, боясь разбудить измождённую хозяйку.

Инга обнаружила себя лежащей на широкой скамье, заботливо застеленной овечьими шкурами и льняными простынями. Влажные волосы прилипли ко лбу, тело ныло при малейшей попытке движения, как после усиленной и долго тренировки, а промеж ног всё горело.

Живот.

Где её живот?

Инга в панике задрала подол рубахи и в ужасе уставилась на обмякшую кожу, покрытую красными полосами растяжек. Её начало колотить, и, прежде чем она сумела вспомнить события последних суток, её окликнули.

— Всё хорошо, госпожа, — услышала она голос сестры Альдис, спокойный и ровный. — Ты справилась. Они живы и здоровы.

Инга хотела ответить, но язык не слушался, пересохшие губы не смогли разомкнуться.

Даже после самых тяжелых сражений она не чувствовала себя настолько плохо. Казалось, её избили палками, хорошенько так, что всё тело точно должно быть сиренево-желтым, но нет, ни единого синяка и кровоподтёка. От запаха трав, которыми окуривали комнату, закружилась голова, и Инга ощутила, как горлу подкатила тошнота. Она, казалось, целую вечность ничего не ела. Груди болели и ныли, налившиеся и жёсткие. Никогда она не могла похвастать пышными формами, и всякое изменение тела приводило её в ступор, за последние месяцы она вроде как привыкла.

Дети!

Где её дети?!

Повернув голову, Инга увидела Ханну. Девочка стояла рядом, бледная, с красными глазами, но улыбалась.

В руках она держала что-то, завёрнутое в белую ткань.

— Госпожа, — прошептала племянница, — это твоя дочь.

Инга с трудом приподнялась на локте, и А’си тут же подхватила её под спину, подкладывая подушку. Кузина была непривычно молчалива, но в её глазах читалось облегчение.

— Дай!

Ханна осторожно опустила свёрток на грудь Инги. Она откинула край ткани — и увидела крошечное личико, сморщенное, с припухшими веками. На голове — редкий каштановый пушок, цвет точно как у Сигрида, ничего от неё, какая жалость!.. Девочка открыла глаза, мутные, ещё не осмысленные, но уже яркие — голубые, точно ясное небо, как чистейшая лазурь. Как у самой Инги. Поторопилась она с выводами, однако.

— Мия. — Имя упало с губ. — Моя Мия.

Сестра Альдис подошла ближе, держа второй свёрток.

— А это ваш сын. Крепкий мальчик, и голосистый.

Инга протянула свободную руку, и Альдис вложила в неё мальчика. Он был тяжелее сестры, с более тёмной кожей и тем же каштановым пушком. Когда он приоткрыл глаза, Инга замерла — зелёные. Как у Сигрида… Как у Итэша, упокой Богиня его мятежную душу. Как, верно, у ведьмы Вэнье.

Сердце кольнуло.

Не пришёл ли пасынок заново в мир в еле её сына…?

А если и так! Если и так, она воспитает его достойным человеком, и она — не Сигурд, они никому и никогда не позволит причинить вред её сыну, скорее спалит дотла весь проклятый остров вместе с его обитателями!

— Магни, — прошептала она. — Ты будешь сильным.

И она будет.

У неё нет иного выбора.

***

Вечерний сумрак, густой и бархатный, окрашивал высокие стрельчатые окна общего зала в глубокие синие тона. Отражения магических светильников скользили по черным каменным стенам, отполированным до зеркального блеска. Воздух был тяжёл от ароматов жареной дичи, пряного вина и сладких пирогов, длинные столы ломились от яств. Зал гудел десятками голосов, всех новичков собрали здесь для праздничного пира.

Эриан расположился в дальнем конце стола, в тени, отбрасываемой массивной колонной, но так, чтобы видеть всех входящих. Рядом разместились отыскавшие его в толпе Лэйрен и Иден, которые, по странному стечению обстоятельств, оказались соседями. Узнав, что он делили комнату с принцем дома Расери и двумя его вассалами, они принялись упражняться в злословии, поливая троицу отборнейшими помоями, но — шёпотом. Всё же многие лорды востока помнили Хар-Ани и поминали его потомков недобрым словом, чему и собственных отпрысков учили. Хороший вопрос, по какому принципу подбирали соседей. Пока что Эриан никакой системы заметить не сумел, но не наобум же? Верно же?..

С обсуждения соседей, которыми у парочки оказались какие-то совсем уж мелкие дворяне, имена чьих родов Эриану не сказали ровным счётом ничего, разговор плавно перешёл на предположения о предстоящей учебе. Сам он слушал вполуха и отвечал невпопад. Взгляд Эриана скользил по залу, выискивая одну-единственную фигуру — того самого Тёмного. Он знал, что колдун прошёл Лестницу, видел, как писарь внёс Его имя в свиток — скандальное, запретное, имя тёмного бога, которое даже мысленно Эриан боялся произносить — видел Его, проходящего Врата, лишь чтобы потом потерять в толпе.

Но Его здесь не было.

Чем Он питаться решил, звёздным светом?..

А если он действительно был на это способен?

Ведь смог же, не дрогнув, отбить волну его магии, лишь отмахнулся, как от мухи какой. Этот жалкий бродяга! Как ему только позволили пройти Лестницу? Хотя он несправедлив, к моменту начала Испытания колдун уже не производил впечатления искавшего милостыню нищего, приодевшись, постригшись и щеголяя теперь серебром неприлично коротких волос. Откуда только деньги взял… И чем бы он заплатил за учёбу, натурой? Лицо у него, конечно, смазливое, пусть Эриан и не запомнил его черт, если не приглядываться, за девицу сошёл бы…

Но эта мощь… Тёмная, пламенная, ленивая, но готовая обрушиться на всех вокруг — словно дыхание спящего чудовища, словно равнодушный взгляд сытого дракона. Как ничего иного, Эриан хотел этой силы — хотел, чтобы она служила ему, чтобы Он, со всей Его силой, стал союзником, вассалом. С ним Эриан мог бы бросить вызов братьям, уничтожить их одного за другим и занять место наследника дома Талвир. А если сделать это уже после смены династии… Мысль об этом сладка, как лучший горный мёд, да только в ней тоже сквозила полынная горечь. Найти Тёмного, понаблюдать, сблизиться, завоевать Его доверие — вот что нужно Эриану.

Но сначала Его нужно отыскать.

Зал наполнялся учениками, и Эриан, отломив кусок ароматнейшего хлеба, внимательно разглядывал новоприбывших. Большинство были лед’ен, всё из знатных домов. Полукровок было меньше, но тоже не последние фамилии. Людей же Эриан насчитал лишь пятерых.

Его взгляд остановился на девушке со знакомыми гербами, что вошла в зал, окружённая небольшой свитой. Лэйрисы были вассалами Эйли, как и Талвиры, и владели немалыми землями на юге королевства. Илэйн Лейрис, старшая дочь лорда, давняя знакомая Эриана, редкостная стерва, невесть как отпущенная отцом в такую даль. Благородной леди причиталось сидеть дома, развивать дар медитациями, учиться стихосложению, живописи и музыке, готовиться к замужеству, а не бегать с медом наперевес. Женщины были величайшей ценностью лед'ен, выпустить их за пределы поместья значило потерять. Илэйн с детства славилась вздорным характером, мать её была полукровкой, а бабка — боевой магичкой, знатно потерпевшей нервы всему королевству, прежде чем была заперта в гареме лорда Лейриса. Может он заметил, как в дочери проклюнулась её спесь и отослал от греха подальше, пока она не решила убить его, из любви к искусству. Большей ненавистью к мужчинам и самой идеей брака никто похвастаться не мог. Всем потенциальным женихам Илэйн грозилась оскоплением и удушением в первую же брачную ночь. Видно, лорд Лейрис решил притвориться, что это очень даже его решение и отправил дочь на верную смерть, пока Илэйн не сбежала сама, пятнать имя рода и повторять подвиги своей бабки. Об этой карге, бешенной северянке, до сих пор вспоминали с содроганием.

Илэйн поймала взгляд Эриана и слегка кивнула, но улыбка не коснулась её холодных глаз. Он ответил таким же кивком. Девушка села напротив, нарушая все мыслимые и немыслимые правила приличия, и принялась за еду. Может быть, она выбрала его, потому что знала и понимала, что никаких матримониальных планов на неё он строить не будет. Да, её магия могла бы дополнить его лёд, и союз с Лейрисами был бы полезен, но никто не позволил бы седьмому сыну жениться на старшей дочери… Хотя братья облизывались на такую невесту, но кишка у них тонка проверить правдивость угроз. Эриан же не сомневался — она приуменьшала.

Рядом с Илэйн уселся юноша с гербом Вейрисов, вассалов Лейрисов. Если бы не каштановые волосы, его можно было бы принять за чистокровного… Он как-то там представился, но Эриан не слушал. Ещё один новоприбывший привлёк его внимание — юноша дома Айрис, вассалов Расери. Его волосы были вызывающе коротко острижены, как у преступника или нищего, и его кожа была чуть темнее, выдавая очередного полукровку. Звали юношу Рейн, и его магия, кажется, была связана с водой, но с примесью ветра, что делало её непредсказуемой. Смешанные стихии не были редкостью среди полукровок, да и среди чистокровных в последние годы встречали всё чаще, следствие примеси чужих народов. Только воздух ведь исконная стихия лед'ен. Воздух и свет.

Эриан снова обвёл зал взглядом.

Тёмного всё так же не было.

— Талвир, ты что, ищешь кого-то? — голос Сайрена вырвал его из размышлений. — Или просто мечтаешь о том, как бы сбежать из этой дыры?

Эриан стиснул зубы.

Вот прицепился к нему этот Каннэ, что, других столов не нашлось, что ли?!

— Оставь его, Каннэ, — велел появившийся тут как тут Вирен. — У нас завтра первый учебный день. Не трать силы на ссоры.

Сайрен фыркнул, но замолчал, и, слава всем богам, пошёл вслед за принцем к другому столу, где собрались все виденные им поданные Расери. Даже в нынешнем положении, они желали милости представителя королевской крови и лебезили перед ним, жаждая выслужиться и, быть может, занять однажды тепленькое местечко при потенциальном будущем короле. Будто не ясно, что кронпринцем назван другой лед'ен и это его следовало окучивать. Это Хэйсену следовало лить мёд в уши, а не бесить лишний раз Вирена, напоминая тому, чего он никогда не получит. Разве что переступит через отца и старшего брата. Впрочем, такой исход не самый плохой, гражданская война в соседнем королевстве его непременно ослабит, сплошные плюсы для Эйли. Вон, степняки спят и видят, как совершать набеги глубже в земли Расери, а не только трепать нервы гарнизонам приграничных крепостей.

Как хорошо, что в нынешнем потоке Вирен оказался единственным принцем. Распушения хвостов двух носителей королевских кровей Эриан бы не вынес. Нет, спасибо, правнучка Хар-Ани более чем достаточно.

Эриан залпом допил вино и снова посмотрел на вход в зал, где началось какое-то оживление, но серебряной макушки не наблюдалось.

Ну ничего, он найдёт этого проклятого Бездной и всеми демонами Тёмного…!

Внезапно гул в зале стих. Повисшая нервная тишина казалась столь густой, хоть ложкой черпай и намазывай на хлеб, да только как бы ею не подавиться. К центральному возвышению подошла с виду юная девушка, облаченная в ослепительно белые мантии, расшитые странным, отливавшим синевой металлом. Это не серебро, что-то еще более энергопроводимое и, видимо, ценное. Лицо девушки было красивым и неподвижным, точно у фарфоровой куклы, на фоне же снежной белизны одеяний неестественно прямые чёрные волосы, частично заплетенные в косы и собранные в пучок, а частично спускавшиеся по середину бедра, были на росчерк туши, жидкий шёлк, беззвёздную бездну…

Незнакомка окинула зал взглядом совершенно белых глаз.

Густая, непроглядная Тьма затопила зал, без малейшего труда сковав каждого из присутствующих. Эриану казалось, что он нырнул в ледяное озеро и оказался столь глубоко, что даже самый яркий свет не мог пробиться сквозь сдавившую его толщу. Даже не чарами, не ритуалом, не знаками, чистой волей незнакомка обездвижила почти сотню не самых слабых магов. Её Тьма проникала под кожу, пыталась залиться в горло, и он тонул, тонул, тонул, а удушье всё не наступало… Свет померк, всё зрение обратилось тоннелем, по краям которого всё тонуло в непроглядной темноте, и поглотившей всякий свет темноте, он видел только белизну мантии и словно бы неживого лица. Древнее чудовище, мудрое и могучее, стояло перед ними всеми и смотрело со дна зрачков цвета расплавленного серебра. Аура её не помещалась в зал, в замок, она, казалось, затопила собою весь хребет, все горы, всю Леду! Привкус этой Тьмы витал на грани сознания, пропитал камни стен и каждую пылинку, но Эриан доселе не обращал на неё внимания.

Если это чудовище было живым, насколько же сильны высшие демоны…?

— Меня зовут Адэн Тиори, я — Э'Дае те Эзлери те Лаен. Меня не интересует кто вы и откуда, зачем пришли и чего ожидаете от учебы. Половина из вас не доживёт до выпуска, но оставшиеся обратятся идеальным оружием, которое разобьет легионы Мрака. Забудьте свои фамилии, учитель доверять друг другу и молитесь богам, в которых верите. Пусть этот ужин станет для вас последним утешением.

Внезапная охота за чужой силой показалась Эриану смертельно наивной. Он искал могущества, пока настоящие чудовища были столь близко…

И теперь он оказался в самом их логове.

Глава 15

Раннее утро окружало Тау-Ри-Эвен тревожным безмолвием. Лёгкая дымка окутывала замок, скрадывая тени, смягчая острые шпили. Тишина, нарушаемая лишь свистом ветра за узкими окнами, казалась почти осязаемой. Восходящая Иса багровым кругом всплывала из-за хребта, пламенеющий свет, преломляясь в стёклах витража, залил тесную комнатушку, выделенную Арану новоприобретённым наставником.

Расположенная в южном крыле замка, она входила в комплекс принадлежавших тие помещений, занимавших несколько этажей, и это без учёта всех хозяйственных построек, вроде конюшен, амбаров, бесконечных складов! В конце концов, тие отвечал за все хозяйственно-административные вопросы Ордена и входящих в него школы и монастыря. Именно он согласовывал охоты и караваны, курировал торговлю, управлял штатом слуг, заведовал казной, в его власти были конюшни, кухни, почтовые соколы и ездовые азафы! Он же утверждал группы зачистки. Последние в принципе были одной из главных статей дохода Эзлери те Лаен наравне с лекарственными снадобьями и защитными печатями.

Всякий князёк на своей земле властелин, царь и бог, да вот только держать при себе сайши непозволительная роскошь, которую себе позволить могли только самые влиятельные фамилии, остальные же предпочитали обращаться в Орден и нанимать боевиков для уничтожения тварей или сопровождения торговых караванов. Это тоже стоило крайне дорого, но обученный сражению сайши-ищейка, не связанный клятвами с Орденом — товар штучный и знающий себе цену. На Леде крайне мало магов без покровителей — загнать в угол, сковать обетами и заставить себе служить слишком долго считалось обыденной практикой, чтобы маги могли безбоязненно путешествовать, не скрывая свою суть. Орден же, не принадлежа ни одному из королевств, оставался самостоятельной и грозной политической силой — враждовать с Э'Дае Адэн идиотов не было, с этой леди предпочитали сотрудничать. Эпоха великих завоеваний Хар-Ани Расери, сумевшего почти полностью уничтожить Орден, давно минула. Понёсшие колоссальные потери после Истребления драконов и Прорыва, лед'ен больше ничего не могли противопоставить горцам. Несколько родов, по старой памяти захвативших лае'сайши, чтобы заставить их служить, тихо и незаметно прекратили своё существование, стоило леди Адэн об этом узнать. Это внешние ученики могли гибнуть как мухи, всё же далеко не все могли осилить учёбу и стать квалифицированным борцом с тварями, и Э'Дае даже ухом бы не повела. За внутренних учеников, сие адептов и, в частности, мастеров она готова сражаться до последней капли крови.

Поэтому столь многие изгнанники так стремились в Тау-Ри-Эвен, предпочитая остаться на горе хотя бы слугой.

Поэтому все сайши Леды были или выпускниками Школы, или адептами Ордена. Впрочем, студентам не давали и десятой доли секретов. Их учили узкоспециализированной боевой магии, направленной исключительно на истребление нежити, но секретные техники, личные стили мастеров и продвинутые практики оставались доступны лишь тем, кто разрывал связи с внешним миром. Да, адепты могли покинуть Орден, но лишь принеся клятвы о не причинении вреда. И слишком редко они шли на службу к кому-то, предпочитая скитаться по миру или за его пределами.

Потому столь много княжичей и принцев училось в стенах замка — пусть внешними учениками, но получить знания, как сдерживать и уничтожать тварей. Конечно, руководство Ордена могло обозлиться на Расери и не создавать Школу, обучая только сие, но Орден был создан из монастыря Авен, богини мудрости, знаний и наук, и главной молитвой ей была учёба и просвещение. Верно, ученики леди Дары могли сохранить старые порядки, бросить истощённых Истреблением драконов лед'ен, но преданность заветам их Богини была сильнее ненависти и обиды. Хотя несогласных с учреждением Школы было много, и случившийся раскол стоил школе пяти мастеров со всеми их учениками, покинувшими священные горы, а потом и континент… В их числе и был и наставник тие. Таен Ренн же, на тот момент уже полноправный адепт, принял решение остаться — потому что без организованной логистики и экономики Орден протянул бы недолго. Он, чистокровный человек, как и положено всякому порядочному магу, остроухих недолюбливал, но вести с ними дела, заламывая периодически астрономическую стоимость за свои услуги, ему это не мешало — все во благо Тау-Ри-Эвен.

Так или иначе, внешние и внутренние ученики были практически всё время разделены чисто физически — если Школа занимала только замок на вершине Аромиш, то Ордену принадлежали ещё четыре горы хребта. На каждом из пиков располагалась одна из ветвей ордена — воинское ли то искусство, медицина, или артефакторика. Во главе каждого пика стоял его глава, горный мастер, Тан'Дае. На уровень ниже стояли просто мастера, потом учителя залов, адепты и ученики. Личные ученики могли быть только у мастеров, то есть тех, кто достиг титула Дае. Единовременно у Тан'Дае мог быть только один личный ученик, который считался наследником пика. В случае несоответствия положению наследника, ученика могли передать другому наставнику. Ученики делились на личных, внутренних и внешних. Внутренние ученики обучались под руководством Тан'Дае у мастеров залов и Дае, и в дальнейшем становились адептами и новыми учителями залов. Личные ученики — прямые наследники и продолжатели учения своего наставника, они отрекались от своей семьи и полностью переходили под опеку мастера, становясь не просто частью ордена, но частью Родословной, только внутри которой передавались специфичные знания и именные, секретные техники. В личные ученики брали самых талантливых детей.

Также в состав ордена входил монастырь, из которого и произошёл когда-то Орден. Разделённый на мужскую и женскую половины, монастырь занимался духовными изысканиями, изучением и проведением ритуалов, созданием талисманов и печатей. Сюда часто ссылали неугодных дворянских отпрысков, иногда на учёбу, иногда с отречением. Если послушник проявлял магические таланты, он мог более углублённо изучать ритуалы и искусства или даже перейти как ученик на один из пиков школы.

Весь орден возглавлялся Э'Дае, Великим Мастером.

Также у ордена были анклавы, дозорные пункты и храмы, рассыпанные по бескрайним землям Леды...

У всякого Дае была своя усадьба, где жили его слуги и личные ученики. По сути своей, дом всякого мастера — школа внутри школы. И если внутренние ученики переходили от мастера к мастеру, получая от них редкие уроки, личные только на первых порах пересекались с остальными на общих уроках, только в самых базовых дисциплинах. Пройдя же начальную аттестацию, на умение читать и писать, правильно медитировать и базовый этикет, сие продолжал постигать магические искусства исключительно под руководством своего тие, и только с разрешения последнего мог приобщиться к чужим знаниям, присоединившись к лекциям других мастеров или наставников в качестве приглашённого ученика.

И хотя Таен Ренн Тан'Дае не был, но количество обязанностей, власть и положение имел схожие. Аран же оказался его единственным сие. Нет, не просто единственным — первым за долгие десятилетия. Когда-то существовало правило, что у всякого дае единовременно мог быть лишь один сие, но после сожжения школы и её последующего возрождения по понятным причинам его отменили. Сейчас ограничений нет, но редко какой наставник брал больше трех личных учеников — юридически, всякий из них приравнивался к ребёнку мастера, и всех их нужно не просто учить, а ещё и содержать, отвечать за его поступки. И проступки — тоже.

Выделенная Арану комнатушка, рядом с помещениями прислуги, была большим, чем он мог надеяться — личное пространство, которое ему не приходилось делить с кем-либо, даже с собственной семьёй. Да, обстановка бедненькая, но опрятная. Простая, но добротная мебель, тут были лишь стол с кроватью, сундук да пустые книжные стеллажи. Наставник ясно дал понять, что поддержание чистоты — его личная забота, на прислуге только готовка и уборка. Однако, вернувшись вчера с экскурсии по замку, во время которой тие поведал о порядках ордена и его структуре, Аран заметил, что его пыльный плащ исчез, а вместо него появилась светло-зелёная мантия, переливавшая кружевом магических плетеной. Рядом же лежала стопка ночных одеяний. В углу, за ширмой, обнаружилась бадья с тёплой водой и мягкий отрез ткани. За ночь вода так и не остыла. Определенно, нужно изучить руны, которыми оказался испещрён обод.

Ещё пару дней назад, в городе, Аран купил себе новый деревянный гребень, и сейчас расчесывал свои непривычно короткие волосы перед серебряным зеркалом, неимоверная драгоценность, за такое в Бетене можно было выменять боевую ладью.

Волосы…

У отца и тётушки… У Сигурда и Лауры они шли лёгкой волной, пушились, у Итэша они с малых лет, как и у матушки, они были прямыми и послушными, не путались, но плохо держали форму и легко рассыпались, если не закрепить хорошо.

Что бы там в народе не говорили о сходстве Итэша с матушкой, немало черт он перенял от отца, но волосы, их цвет и текстура, были наследием Вэнье.

Торчавшие в разные стороны, коротко остриженные серебряные локоны казались чем-то чужеродным.

Это было символом Арана.

Символом отречения…

Почти во всех народах, кроме пустынников да крайних южан, было принято носить длинные волосы и у мужчин, и у женщин. Ухоженные волосы — признак богатства, маркëр высшего общества. Маги редко выходили из крестьянства, почти все дети с даром рождались в высших слоях общества, и иметь короткую стрижку для таких — дикость. Обривали обычно преступников и изгнанников, и от тех, и от других ничего хорошего ждать не принято.

Но ещё, головы брили монахи, принося обеты, отрекаясь от мирской жизни и посещал себя служению.

Чем не случайно Арана.

Просто он посвятил себя идее...

Внезапно раздался стук в дверь. За ней обнаружилась молодая девушка с мягко блестевшими шелковистыми каштановыми волосами, собранными в заколотый серебряной шпилькой пучок. Её простое тёмно-зелёное платье, как и украшенный кружевом передник, могли немало рассказать о порядках, царивших во владениях тие. Хорошие красители всегда дорогим удовольствием, и чем ярче или темнее цвет, тем ценнее ткань. Обманчиво незамысловатый крой платья на деле был удобным и практичным, не сковывал движений и помогал выполнять работу эффективно, да и материал казался очень и очень непростым. Шерсть, но, видно, волшебная, ещё и густо окрашенная… Ценит своих личных слуг очень ценит.

Девушка с достоинством поклонилась, держа в руках свёрток.

— Доброе утро, молодой господин, — произнесла она с лёгкой улыбкой. — Меня зовут Лисса. Господин Ренн велел позаботиться о вашем удобстве. Вот свежая одежда. Я провожу вас в общий зал на завтрак, как только будете готовы.

Аран поблагодарил и принял свёрток. В доме Сигурда прислуги хватало, и к её вечному присутствию Итэша привык и едва ли обращался на неё внимание, принимая её работу как должное. Однако последние полгода заставили его многое переосмыслить.

Лабиринт коридоров и переходов привëл к широкой арке, за которой показался общий зал. Это была просторная комната с высоким потолком, украшенным резными балками, и длинным столом, уже накрытым для завтрака. За ним сидели, увлечённое переговариваясь, пятеро молодых девушек в таких же платьях, как и у Лиссы, а также юноша и мужчина, в туниках того же цвета. Видимо зелёный был цветом Таена Ренна. Аран уже выяснил, что каждому пику присвоены свои цвета и все его обитатели были обязаны облачаться только него, выступая как представители этих пиков. Сайши носили синий, целители — алый, артефакторы — жёлтый, монахи — белый, и только студенты Школы носили серый. Слуги носили коричневый, и только, видимо, люди тие — зелёный. Так или иначе, во главе стола стояла женщина средних лет, с суровым лицом и тёмными волосами, собранными в строгий пучок. Ни один локон не выбивался из причёски, закрепленной простой нефритовой шпилькой. Она была облачена в платье из той же ткани, но крой его был строже, и вместо передника был кожаный пояс, на котором красовалась, поблескивая на свету, связка ключей.

Лисса подвела Арана к столу и громко объявила:

— Молодой господин Аран, сие господина Ренна!

Все обернулись. Служанки замерли, оглядывая Арана с любопытством, а дама с ключами шагнула вперёд.

— Добро пожаловать, молодой господин, — произнесла она. — Я — Мара, управляющая делами господина. Это Тэя, Рина, Селла, Нив и Ян'а. — Она указала на служанок, каждая из которых слегка поклонилась, услышав своё имя. — А это наши повара, Горн и его помощник Тиль. Господин поручил нам заботиться о вас. Если что-то понадобится — одежда, книги, или даже просто совет — обращайтесь.

— Благодарю, госпожа Мара. – Аран кивнул. – Я запомню.

Он занял место с краю, где был лучший обзор на столовую и всех, кто в ней находился. Слуги бросила на него изучающие взгляды, но он старался не обращать на это внимание. Тарелка перед ним наполнилась горячей кашей с мёдом, рядом Лисса положила ломоть хлеба, с намазанным на него маслом и чашу с травяным чаем. Он пах чем-то терпким, напоминая тоник, которым угощал его тие накануне.

Когда завтрак подходил к концу, дверь зала отворилась, и вошёл Таен Ренн.

— Ну что, шесс'авир, освоился? — спросил он, усаживаясь во главе стола. — Мара, девочки — не пугайте мне ученика. У меня на него большие планы.

А уж у Арана то сколько планов…

***

Постоялый двор «Бочка и кружка» стоял на перекрёстке двух торговых трактов, был местом весьма популярным в среде путешественников, и за это Дархэ его не любил. Слишком шумно, слишком много лишних глаз. Однако, здесь неплохо кормили, варили сносное пиво и, самое главное — его людям нужен был отдых. Две недели непрерывной скачки по границе, зачищенное гнездо юкхе и три уничтоженных разбойничьих шайки отняли слишком много сил и теперь нужно дать им восстановиться, выспаться в нормальных кроватях и наесться досыта свежей еды. Потому они завалились всей гурьбой в пропахший кислым потом зал, и заняли чуть не самый большой, угловой стол. Кир и Шэй едва не пританцовывали в предвкушении заслуженного отдыха, они, самые молодые в отряде, ещё привыкали к прелестям кочевой жизни лае’сайши, и шутливо капризничали. Правда в бою баловства они себе не позволяли, преображаясь разительно и беспрекословно выполняли всякий приказ, в меру проявляя инициативу, где это уместно, в меру полагаясь на мнение старших. В общем, никто не узнал бы этих двух балагуров, увидь они тех в разгар сражения.

Впрочем, компетентность была вторым самым главным свойством, по которому Дархэ выбрал себе людей в отряд. На первом месте стояла верность. Но её под сомнение ставить глупо, каждого из этих сайши он когда-то вытащил из сложной ситуации, дал им знания, силу и цель. Ещё множество братьев и сестёр по учению бродили по дорогам Леды, сформировав подобные отряды, со многими Дархэ пересекался, о многих слышал в людской молве. Но все больше их было на юге и в Светлых Землях. Не все из его людей были сиротами, Рейн вон, его бессменный заместитель и правая рука, любимый младший сын богатой семьи, добровольно выбравший Путь, да и Нира с Каси периодически возвращались в родные деревни и подбрасывали им денег, подновляли защитные печати да чистили окрестные леса от нежити…

А вот Кир, Шэй, Лана, Зейна и Ринси были сиротами, которых подобрал когда-то Вилмар или сам Дархэ, и дал достойное образование. Кир и Шей то вообще успели побывать в учениках Эзлери те Лаен. Конечно, они и так формально через Вилмара считались частью ордена и в стенах Тау-Ри-Эвен прибывали в качестве его сие, отправленных на дополнительные занятия. На деле же тие просто пристроил малолеток в теплое местечко, чтобы им дали основы и откормили…

Но благодарные детишки учились усердно и к семнадцати годам честно сдали экзамены на младших адептов и были вновь переданы под опеку Вилмара, который, полгода спустя спихнул их Дархэ, заявив, что «эти башенные, как и ты, ты их нашёл, ты с ними и возись, на правах старшего брата». Так в отряде стало девять бойцов вместо семи, и если первые нежели Дархэ ворчал, что ему всучили обузу, на деле радовался еще двум мечам, так кстати пришедшимися во время вылазки на острова варваров.

Воспоминания о ней грели душу Дархэ, и его мстительная натура ликовала, ведь ублюдки наконец-то получили по заслугам! Хельды или как там звали то племя, часто донимали соседей, изводя своих данников и нападая на деревни западных лесов, но вот они совсем потеряли страх, за что и поплатились. Может быть и жестоко, и смерть этих трёхсот выродков не вернет всех тех, кого они убили или продали, но показательная кара заставит задуматься остальных варваров, да и не было среди тех трёхсот невиновных. Дархэ ведь не тронул крестьян и рыбаков, только дружину выкосил под корень.

Даже неженка Хэйден понимал необходимость таких мер. Впрочем, называть и'вэди неженкой несправедливо, пережил он поболе многих, даром что семья ныне жива и процветает, и сражаться Хэйден не желает не от трусости и не от криворукости, которой он отродясь не отличался, а лишь в силу своих моральных принципов.

И Дархэ это уважал.

Да, против боевого мага уровня его самого Хэйден не выстоит, но нечисть он истреблял ловко, знал с какой стороны держать меч и, в общем-то, был способен постоять за себя перед обычными не одаренными.

Однако сердце у Дархэ всë равно было не на месте, интуиция кричала, что и'вэди привлёк слишком много внимания и рано или поздно это ему аукнется… Изобильные поля, золото и беззащитные люди — что привлекало варваров больше, чем эта комбинация? Оставалось надеяться, кто орущая дурниной интуиция просто ошиблась, а Хэйден окажется прав, и он просто параноик…

Дархэ успел сделать всего три глотка прохладного пива, когда сигнальный артефакт на груди нагрелся и вспыхнул алым, едва не оставив ожог. От неожиданности Дархэ выронил кружку, и пиво разлилось по столу, но он едва ли обратил на это внимание. Трактирный шум разом померк и отодвинулся на задний план, вытесненный этим тревожным светом.

Алый цвет означал только одно.

Смертельная опасность.

— Хэйден... — выдохнул Дархэ

Рейн не донёс до рта собственную кружку и аккуратно поставил её на стол, выжидательно глядя.

— Седлайте коней. Быстро!

Они вылетели из города, как стрела из лука. Три дня пути они преодолели за два, подпитывая лошадей своей силой, а когда этого становилось недостаточно, меняя их на почтовых станциях. Ах, как остро Дархэ в этот момент жалел, что сделали он и его люди этих полуживых кляч, а не быстрокрылых орденских азафов, которые покрыли бы этот путь меньше чем за день…

Дархэ понимал, что не успеет.

Понимал, но молил всех богов и демонов о снисхождении, о чуде.

Одном-единственном чуде.

Хэйден ведь ни в чем не виноват! На руках его не было крови, он никогда никого не убивал, специально выбрал мирный путь… Он приносил миру столько добра и света, столько созидания!

Ну неужели мирозданье не могло смилостивится хотя бы раз?!

Не могло.

Это Дархэ понял, когда с оглушительным звоном и пламенной болью разорвалась струна-связь. Он, от неожиданности чуть не свалился с коня, задыхаясь от боли, ничего не слышал, кроме стука крови в ушах.

И тогда ночной лес разрезал его бессильный крик.

***

Стоило А'Велу смилостивиться и пройти весенним штормам, в великий город Каан со всех концов света стали стягиваться торговые караваны. Из покоев маленькой княжны открывался прекрасный вид на город. Сатен сидела на широком подоконнике, поджав под себя босые ноги. Иса едва позолотила небо, когда девочка забралась сюда. Рассветные лучи запутались в пламенно-рыжих волосах, заплетённая на ночь коса растрепалась, и упрямая прядь то и дело падала на лицо и щекотала нос. Сатен сдувала её, убирала руками, но она вновь и вновь возвращалась, повторяя упрямый характер своей хозяйки.

Совсем скоро придёт нянюшка, чтобы разбудить её, привести в порядок и сопроводить на завтрак, к отцу, старшим сестрам и братьям. Мелен, непременно, снова будет ругать её за то, что она подглядывала за тренировками гвардейцев и дралась на мечах с их оруженосцами, отец снова сделает вид, что очень обеспокоен её поведением, но всё равно позволит ей развлекаться, и наверняка его получится уговорить на официальное разрешение тренироваться вместе с братьями! Ведь научил же он её стрелять из лука и брал же всегда с собой на охоту! Ах, как Сатен любила соколиную охоту… Она с трёх сотен шагов попадала в летящую утку! И братья даже показали, как эту утку зажарить на костре!

Но Мелен наверняка проследит, чтобы она не сбегала больше со скучного урока танцев, эта предательница! Вот что ей неймётся? Она с малых лет невзлюбила Сатен. Да, она дочь отца от его любимой наложницы, а не от навязанной жены, так и что? Политической власти у Мелен было больше, она могла однажды стать принцессой, а то и королевой, ей совершенно нечего была делить с Сатен! Ничего, кроме отцовской любви. Матушка давно погибла, и князь-отец явно видел в ней её продолжение. Княгиня, мать Мелен, Сатен на дух не переносила, отсели в отдельное крыло и не пуская ко двору, отец же дарованной вседозволенностью словно пытался откупиться.

Не то, чтобы Сатен было не всё равно.

Однажды она станет старше и навсегда покинет Каан!

И увидит весь мир!

А пока, отсюда, с четвёртого этажа княжеского замка, было видно всё, весь остров, как на ладони. Но Сатен смотрела только в одну сторону — туда, где синело море и белели паруса.

Порт внизу жил своей жизнью, даже в этот ранний час.

Грузчики сновали между причалами, сгибаясь под тяжестью тюков и бочонков; торговки раскладывали на дощатых лотках товар, матросы и менялы, писцы и носильщики, женщины с корзинами и вездесущие дети — всё это мельтешило, двигалось, перетекало от кораблей к складам и обратно. За портом, поднимаясь по пологому склону холма, лепились белёные дома с красными черепичными крышами, увитые плющом и виноградом. Улочки петляли, расходясь в разны стороны запутанной паутиной…

Город просыпался медленно, с ленцой сытого зверя.

Но Сатен всё это не слишком занимало, ведь у дальнего причала, чуть покачиваясь на волнах, виднелись пять кораблей, своими пёстрыми парусами, приковавшими всё её внимание. Чёрный медведь в красном круге на синем фоне…

Северяне.

Бетенцы.

***

Начало лета пришло на Бетен сводящей с ума духотой. Даже ветер с моря, обычно приносивший прохладу, теперь лишь ворошил горячий воздух. Недавно подарившая раннюю весну, Иса палила нещадно, выбеливая небо до тусклой синевы, и только к вечеру, смилостивившись, начинала клониться к горизонту, окрашивая мир в тревожные тона. Серые сумерки таили в себе незримых чудовищ, а наступавшая следом ночь скрывала все их следы. А потом наступал новый день, и все ходили, обливаясь потом и обгорая, точно Богиня прогревалась на что-то…

Большая часть дружины ушла в поход.

Сигурд, как и всегда, возглавил его сам, оставив Бетен на попечение жены. Да только Инге то самой нужна поддержка да забота! Бросить жену в тягости последнее дело, но Сигурд рассудил иначе, мол, нельзя показывать, как Бетен подкосили события осени.

Инга же, вопреки всему благополучно разродилась двойней, и племя ликовало. Рождение наследников стало для всех знаком благоволения Богини, наконец-то сгинуло наследие бетенской ведьмы и началась новая эпоха. После всех горестей люди отчаянно нуждались в добром знамении и нашли его себе сами. Видел Финн глаза мальчишки, точно несносное ведьмино отродье вновь вернулось в мир. Много кто это приметил, кто вхож в дом вождя, да только любого неосторожно на то указавшего ждала кара Инги, скорой на гнев. С племянницей Финн соглашался, нечего кликать беду. У Сигурда глаза тоже зелёные, младенчик крепкий и голосистый, и на отца своего похож неимоверно…

Финн ловил себя на мысли, как же давно в его собственном доме не было слышно детского смеха. Ни Хельга, ни наложницы не могли ему подарить живых сыновей, хотя в его-то годы не зазорно и дедом быть.

Будь жив Итрен…

Итрен…

Его отрада и его горе, его гордость и самая большая печаль. Он, с юных лет сладкоежка, отказывался есть кашу без хорошей такой ложки мёда. Даже Сигурд не питался так, как Итрен! Финн помнил, как сын, ещё совсем крохой, залезал к нему на колени и требовал рассказать про битвы и приключения, про то, как отец добыл свой первый трофей. Глаза у него горели восторгом и восхищением, и Финн чувствовал себя героем из саг, непобедимым и вечным. Кто же мог знать, что простая зубная боль, снимаемая отварами, приведёт к тому, что его драгоценный сын сгорит в лихорадке всего за два дня?

А ведь Итрен мог бы быть уже женат, наплодил бы Финну внучат. Но Богиня жестока, и хороших людей забирает в Дальний путь наравне с негодяями.

А А'си всё пыжилась, пыталась ему доказать, что достойна занять место Итрена, заменить его, глупая девчонка. Да как она посмела! Как она посмела возомнить, что могла сравниться хотя бы с ногтем брата! Всё игралась в войну, не понимая, что таких, как она, дружинники просто затащат потом на сеновал и оприходуют, и грош ей будет потом цена как невесте. Финн видел, как она тренировалась до кровавых мозолей. Видел и злился. Злился, потому что в её упрямстве было что-то от Итрена. И от него самого. И от этого злость становилась только горше.

Впрочем, плевать.

Финн даже предвкушал, когда же жизнь укусит паршивку за зад и покажет ей её место. Хотя неблагодарная дрянь всё крутилась подле Инги. Сигурд даже официально назначил её телохранительницей своей жены, будто захоти любой мужик силу проявить, она сможет защитить. Ага, как же.

Собственное бессилие бесило. От него осталась иссохшая оболочка. Руки, когда-то с лёгкостью перерубавшие врага пополам, теперь едва держали ложку, и всё чаще он был вынужден терпеть унижение и есть с рук жены. Запах лекарственных трав пропитал его одежду, и как же Финн его ненавидел…

А ещё ему всюду мерещился дракон. Финн видел его в тенях, в закатных сумерках, в колыхании драпировок, в штормовом ветре, в крике ночных птиц. Финн знал, что сходил с ума. Тварь, убитая им, но не изгнанная, всё глубже запускала свои когти в его разум.

Он раз за разом просыпался в холодном поту, беспомощный и жалкий.

О, всё его жалели.

Все предлагали помощь, улыбались в лживом сочувствии.

И как же он их всех ненавидел!

Ещё и Аскель, очередное разочарование…

Жалкая пародия на Итрена, ещё более жалкая, чем А'си. Женственный мальчишка и мужиковатая баба, идеальная пара! Финн смотрел на отродье кузена и видел лишь ошибку природы. Аскель был послушен и исполнителен, но слаб. Он не чувствовал вкуса власти, не стремился к ней, довольствовался ролью управляющего при всесильной Хельге.

Аскель не сможет удержать род.

Значит, нужен другой наследник.

Внук.

Внук…

Для бабы А'си сильна, истинная кровь Хаффо, и передаст это своему потомству. В ней был огонь, тот самый, что когда-то горел и в нём. И этот огонь нужно передать дальше. И он обязан остаться частью рода!

Да, внук.

Сын А'си и Аскеля.

Мальчик, которого воспитают воином.

Мальчик, который вернёт роду былую славу.

Мальчик, который не будет знать ни жалости, ни страха.

Ух, паршивка будет против. И Хельга тоже. Проклятая Хельга… Но он всё ещё глава рода! И его слово — закон. Непременно, как только дрянь заявится домой, он её об этом оповестит. Поставит перед фактом. И пусть только попробует перечить.

Эта мысль придала ему сил. В тот вечер Финн впервые за долгое время выполз из дома и шёл сам не зная куда, движимый какой-то тёмной, лихорадочной волей. Ему нужно было что-то доказать. Всем. И, прежде всего, самому себе. Ноги не слушались, но он заставлял их двигаться. Каждый шаг отдавался болью в спине, в груди, в каждой кости.

Но он шёл.

Потому что остановиться значило признать поражение, а не было ничего, что Финн боялся больше проигрыша, ведь он знал, как с побеждёнными обходились победители. Сам всю жизнь это демонстрировал и вот, на её исходе его настигла расплата.

Видно, он действительно не угодил Богине.

Но не пошла бы она в Бездну, вместе со всеми прочими богами и демонами? Где они были, когда он готов был уверовать, когда он молил спасении Итрена? Иса не знала пощады, не знал её и Финн. Может, его догнало проклятье ведьминого отродья, что он кричал, когда его топор перебил горло твари. И тварь теперь вернулась, чтобы отомстить за своего хозяина. Или она была сама хозяином отродью? Не зря же драконов величали демонами.

Но ничего, умирали они, как и люди, истекая кровью.

И становились просто грудой мяса.

Закат полыхал над морем рваной раной, Заря поила Ночь кровью Дня. Безумные дети Исы, не сумевшие поделить жизнь…

Горизонт истекал багрянцем, и в этом багрянце Финн снова увидел его.

Дракон стоял на краю утёса, над самой водой, сотканный из тени и дыма.

— Ты не настоящий, — прошептал Финн. — Ты — порождение моего безумия.

Дракон медленно наклонил голову, а после взмахнул крыльями, поднимая вихрь. Ветер ударил в грудь, швырнул в лицо пыль и солёные брызги. Сбитый с ног, Финн упал на колени. Камни впились в ладони, но боли он не почувствовал, только пробирающий до костей холод, ползущий откуда-то изнутри.

А потом он услышал крики. Люди бежали от храма, показывали на небо, их лица были искажены ужасом.

Дракон был реален.

Он снижался, заслоняя собой закатное небо. Взмахи его крыльев порождали ветер, пригибавший траву к земле. Стража на смотровых башнях закричала, зазвенели тетивы. Туча стрел взмыла в воздух, но дракон даже не обратил на них внимание, они отскакивали от его чешуи, точно от камня.

Дракон пролетел над деревней, и тень его накрыла площадь.

Финн хотел бежать, но тело, парализованное первобытным ужасом, не слушалось, из горла вырвался лишь сдавленный хрип.

Дракон склонил голову, и в его глазах горело пламя.

И мир исчез в этом пламени.

***

Дождь обрушился на руины густой пеленой, накрыв догорающие остовы домов.

Дархэ стоял посреди того, что когда-то было деревенской улицей, и смотрел, как вода заливала тлевшие угли, поднимая в воздух облака густого пара. Магия откликалась легко, стихия словно сама стремилась смыть с земли следы произошедшего здесь кошмара.

Жаль, смыть воспоминания она была не в силах.

Деревня лежала на берегу, и с моря всё ещё тянуло холодом, несмотря на тёплую пору. Причал, с которого недавно отходили рыбацкие лодки, был испачкан грязью и кровью, несколько перевёрнутых баркасов валялись у кромки воды.

Нападавшие пришли с моря — и туда же ушли, оставив после себя только разорение и смерть.

Его люди рассыпались по деревне молча.

Даже Кир и Шэй сейчас двигались бесшумно и сосредоточенно. Слишком много раз им приходилось видеть подобное, но каждый раз это било наотмашь, будто впервые. Дархэ шёл медленно, позволяя дождю стекать по лицу, и заставлял себя смотреть. Его люди находили всё новые и новые трупы. В основном старики, женщин, не успевших спрятаться, со следами самого мерзкого насилия, и двое мужчин с окровавленными вилами в окоченевших пальцах. Они умерли лицом к врагу, и это было единственное, что Дархэ мог бы счесть утешением, если бы могло быть здесь хоть какое-то утешение.

Амбары, которыми так гордился Хэйден, стояли выпотрошенными тушами. Люде и скот угнали, все ценные вещи забрали, что не смогли забрать — сожгли. Так никогда не поступали с обычными деревушками, северяне оставляли место, куда могли прийти новые крестьяне, сжигали обычно непокорные города, отказавшиеся платить откуп. Видно, высоко оценили выродки Бездны ферму Хэйдена и его богатство, видно, хотели договориться на золото и зерно, а он, принципиальный идиот, отказался. Подумал, верно, что кормить любой будет нечем, если отдаст всё, но лучше голод, чем пиры в чертогах Саинэ.

К дому Хэйдена Дархэ подходил с отстранённым спокойствием.

Он уже знал, что увидит.

Знал с того самого момента, как лопнула Связь.

На месте крепкого двухэтажного сруба — обугленные балки, рухнувшая крыша и чёрные стены, похожие на обломанные рёбра. Яблоневый сад, гордость Элии, обгорел лишь частично — огонь не пощадил несколько деревьев, но остальные стояли, покрытые плодовыми завязями, и от этого зрелища было только горше. Посреди сада, на вытоптанной поляне, высилось кострище.

Дархэ подошёл ближе, и мир на мгновение качнулся.

Груда костей. Обгоревшие останки, которые невозможно было узнать, разве только по остаточным следам магической ауры, но этого было достаточно.

Дархэ опустился на одно колено перед кострищем. Дождь барабанил по плечам, стекал по волосам, заливал глаза и рот, но он ничего не замечал. Внутри что-то рухнуло окончательно, и в душе воцарилась звенящая, опасная пустота.

— Прости меня, и’вэсие, — прошептал он одними губами. — Я не успел.

За его спиной остановился Рейн, замер молча, не решаясь приблизиться, а Дархэ собирался с мыслями для последней молитвы. Не он должен был её читать, не он! Не с его бурной жизнью на грани, не с его каждодневным риском! Это он не должен был дожить до тридцать первой весны, это он должен был сложить голову ни за что!

— Бо'якхы'у вуо Ри у нааш Ати, Саинэ. Бо'зих'у вуо Ри донь'яш ни бахеш Лаен, Лаун. Бо'кабу адта те ки'ë и'вэди за'а Таи, Дана! Донь'я у Лаен, Хэйден…

«Прими эту душу в свои чертоги, Саинэ.

Начерти этой душе мирный и счастливый путь, Лаун.

Защити разум моего младшего брата от Мрака, Дана!

Мирного Пути, Хэйден…»

А потом он почувствовал едва уловимое мерцание ещё одной ауры. Кто-то пытался применить чары сокрытия. Что за бездарь! Где это видано, чтобы у сидящего в засаде так мелькала сила! С головой себя выдаёт же, выродок! Но так даже лучше.

Дархэ мгновенно перетёк в боевую стойку, выхватывая клинок. Паладины? Кто-то из нападавших остался добивать выживших? Нет, они не стали бы ждать, никто не должен был прийти на помощь простой деревушке. Но осторожность, вбитая годами, всё ещё держала его настороже.

— Выходи! — рявкнул он.

Ответа не последовало, аура дрогнула раз, второй, а затем послышался всхлип.

Дархэ сделал шаг вперёд, готовый к атаке, но из укрытия, неосмотренных ещё руин амбара, спотыкаясь, вышел ребёнок, грязный и заплаканный. Клинок выскользнул из пальцев и упал в мокрую траву. Дархэ упал на колени прямо в грязь и обнял мальчика. Тот вцепился в него, как утопающий, зарылся лицом в мокрый плащ и зарыдал. Дархэ прижал его к себе покрепче, чувствуя, как сотрясаются детские плечи, и впервые за долгое время позволил себе расплакаться.

— Хэйлин…

Он не говорил, что всё будет хорошо, потому что это было бы ложью.

И они оба это знали.

— Я обещаю тебе, что научу всему, что знаю сам. И однажды мы отомстим. Клянусь!

Глава 16

Даже самым южным горам свойственны утренние заморозки, особенно весной. В тенях скал продолжал белеть грязный пористый снег, пока на свету тянулась к небу молодая трава, прорываясь сквозь мёрзлую землю, пробивая скалы. Что-то подсказывало Эриану, что отопить замок не такая уж большая проблема, не с безграничным могуществом магии и Источника, которым являлась священная гора, но по какой-то причине ученикам приходилось кутаться в шерстяные мантии, силясь согреться. Может, это изощрённая месть мастеров всем лед'ен?.. Казалось, от камня стен веяло потусторонним холодом, с которым Эриан был не способен совладать. Соседи по комнате ночью недовольно бурчали и прятались под пуховыми одеялами. Пуховыми! Невзначай врученная им невиданная роскошь! От таких интерьеров и уж точно после приветственной речи леди Адэн не ожидаешь хотя бы сносных условий, а тут такое! Половина дворянства укрывается шкурами, а тут такое… Словно бы очередное унижение, мол, глядите, то, что обойдётся вам в целое состояние, детишки, у нас могут позволить себе даже слуги. Хотя, говорят, прислуги в ордене как бы не больше, чем учеников и адептов месте взятых…

Вечером, после пира, первогодкам выдали форму, подвески-пропуска, и объяснили их значение. Серый безликий халат выглядел убого, пояс удушал и сдавливал ребра, грубая небелёная ткань нижнего платья больно натирала. Крой одежд оказался непривычным, ни одной пуговицы, сплошные бесконечные завязки… И как же смешно контрастировал драгоценный пропуск с нарочитой дешевизной формы! Белоснежный нефрит с выгравированным на нём пикирующим золотым соколом, зачарованный белый шёлковый шнур, который, судя по рассказам куратора-старшекурсника, невозможно было разрезать обычным оружием… Над подвеской на шнуре красовалась крупная медная бусина, обозначение внешнего ученика. У внутренних были серебряные, у личных — золотые, у послушников — белый нефрит, а у слуг — обсидиан. Каждая бусина — это отдельный артефакт, зачарованный пропускать или не пропускать учеников в определённые места, без пропуска же по замку передвигаться невозможно в принципе, магия не выпустит даже за порог комнаты. Под подвеской была закреплена ещё одна бусина, маленькая серебряная — обозначение его нынешнего статуса младшего ученика. У внутренних и личных учеников эта бусина ещё и пик обозначала, наравне с цветом формы и соответствуя ему. Внешние ученики, студенты Ёкка те Дио, за каждый год учебы получали по новой бусине, дополнительные бусины за успешное освоение определённых навыков. По подвеске ученика можно было увидеть кто он, чем отличился и что из себя представляет… Величала всё это великолепие кисточка из белого же шёлка.

Покопавшись в памяти, Эриан обнаружил, что давешние девчонки, с которыми столкнулся его провожатый по пути в общежития, носили бусины старших учениц, и это в их-то годы… Действительно, не стоило с ними связываться.

Задумавшись, Эриан задел пальцем бирку с именем на тяжелой шерстяной мантии. И действительно, без фамилии, не зря же им советовали забыть про них на ближайшие годы... Он настолько привык прятаться за серебряным ястребом, что возможность быть просто Эрианом, над которым не довлеет тень отца и братьев, оказалась оглушающей. Но, кажется, Иден и Лэйрен этим наслаждались…

Рано утром их разбудил противный звук колокола и загоревшиеся светильники. Покидать постель не хотелось совсем, и только волевым усилием Эриан заставил себя одеться и отправиться в тренировочный зал для общей разминки. Там их выстроили в шеренгу, а после велели рассредоточиться и повторять за куратором. Этот лед'ен, Мейрин, носил подвеску с бусиной старшего ученика, три годичных бусины, а также ещё несколько цветных. Вроде как некоторые обозначали успехи в фехтовании, умение оказывать первыми помощь и упокаивать нежить. Дотошный и контролирующий, он зорко следил, чтобы никто не отлынивал.

Монотонные наклоны головы, вращение руками, корпусом, ногами помогли согреться, спасибо на том. Затем последовали более интенсивные упражнения, и лицо Эриана и вовсе покрылось потом. Не то, чтобы ему были в новинку физические нагрузки, однако он всегда помогал себе магией. Здесь же, в месте невероятной её концентрации, весь резерв уходил на сдерживание её давления.

Желудок сводило от голода, и, наконец, разминка закончилась и теперь Эриана ждал завтрак. Он поспешил в столовую, в поутихшей жажде найти-таки Тёмного. Надежда оказалась напрасной, но на сытый желудок не так зябко. Хотя себе-то Эриан мог признаться, что такая температура ему всяко комфортнее, чем невыносимая летняя духота в отцовском дворце, от которой нет никакого спасения, даже наколдованный им лёд стремительно таял, лишь ненадолго охлаждая его и матушкины покои…

Он всё ещё ощущал себя не в своей колее. Вчерашнее лицезрение Э'Дае оставило неизгладимое впечатление. Впервые Эриан осознал, что мог не дожить до реализации своих планов, пока что смутных и расплывчатых. Но, коли так, то не логичнее тогда удвоить старания в поиске Тёмного? Быть может, подле хтонической твари шансы выжить увеличатся?

Лэйрен и Иден старались держаться Эриана, а он их не гнал, но и общаться активно не спешил, нужно сначала освоиться. Хотя холод помещений их тоже смутил, они приняли его стоически, хотя сейчас судорожно вцепились в кружки с горячим травяным отваром и маленькими глоточками отпивали его, силясь не обжечься. Свою же кружку Эриан давно охладил до приемлемой температуры. Каша, хотя простоватая на вид, была на удивление вкусной, дарила тепло и, странным образом, насыщала несмотря на маленький размер порции, изначально возмутивший всех. На голодный желудок не поколдуешь! Однако, возмущение оказалось напрасный, никто их морить не собирался. Вроде как…

Сегодня, согласно расписанию, их ждали Древняя Речь и Основы Магических Плетений. Первые предмет оказался теоретическим. Древнюю Речь Эриан когда-то начинал изучать, она на деле-то весьма проста по грамматике и морфологии, однако письменность, конечно, своеобразная. Светлая Речь произошла от Древней, и лед'ен естественным образом могли понимать на слух немалую часть старинных писаний, однако алфавит претерпел слишком много изменений. Как минимум потому, что ныне в ходу перья и бумага. Раньше же использовались пергамент или деревянные таблички, а буквы выводили кистью. Нет, пергамент применялся и сейчас, но производство его было дорого и массово использовать его не имело смысла.

Всё занятие Эриан вместе другими учениками, изнывая от скуки, выводил в прописях буквы. На робкое возражение какого-то недоумка, мол, зачем боевым магам мёртвый язык, разразилась целая тирада, мол, каллиграфия улучшала мелкую моторику, что очень пригодится в будущем при начертании защитных оберегов и талисманов, а сама по себе Древняя Речь и вовсе язык самой магии, язык Богов.

Спорить с лектором, пожилой и очень строго дамой, никто не решился.

Обед оказался разнообразнее унылого завтрака, им подали похлёбку и открытый пирог с мясом и капустой. В качестве питья стояли кружки со всё тем же отваром, ни мёда, ни вина здесь не предлагалось. Этому Эриан даже рад — отец и братья пребывали в вечной хмельной эйфории, словно бы не очевидно, что чистый разум и контроль над собой залог могущества. Видно, местное руководство это прекрасно понимало. Впрочем, отвар был насыщен магией, как и вся еда в принципе. Вероятно её тут и растили, на горе или в соседних деревнях. Пик целителей славился своими лекарственными садами, может были тут и огороды. Если и мясо местное, то это объяснило бы одеяла — на такую ораву студентов нужно немало птицы, и после забоя пух куда-то да надо девать… Это всë ещё не объясняло грубость ткани, но и у неё каждая ворсинка была пропитана магией. Кажется, это лён, судя по фактуре, но обычно он ведь так высоко в горах не растет… Хотя, зная торговые связи ордена, не удивительно, если ткань он просто покупает.

Название следующего предмета, «Основы Магических Плетений», звучало интригующе, особенно после скучной каллиграфии. Возможно, у Эрмана получится блеснуть своими познаниями, и его отметят, как талантливого студента…

Высокие своды аудитории, испещрённые рунами, поглощали и искажали звуки, скрадывали галдеж переговаривавшихся студентов, даря вместо эха странную тишину. Длинные скамьи из чёрного дерева, расположенные в три ряда полукругом от каменного возвышения в центре, скрипели под весом собравшихся учеников, но и этот звук тонул в вышине. Эриан снова занял место в дальнем углу.

Тёмного всё так же не было.

Быть может, его забрали во внутренние ученики…

В таком случае шанс встретиться с ним едва ли представится, но… самых усердных внешних учеников, при их желании, могли принять в орден. Да… Стать частью могущества Эзлери те Лаен, благородным клинком Леды, не зависеть больше от капризов отца и интриг матери! Оставить в стороне грызню за трон, не бояться стать жертвой передела власти… Хороший вариант! Лита вообще был личным учеником, и ничего, не помешало ему это стать единственным, кому удалось объединить все княжестве лед'ен.

Да!

Стать внутренним, а после и личным учеником, приобщиться к тайнам ордена, недоступным простым студентам, стать частью этого выверенного механизма, а не просто расходным материалом…

Остаться в веках.

Выжить!

Вот его план.

Выжить и заставить других с ним считаться. И сделать так, чтобы врагам повезло чуть меньше…

Ну а пока, если Тёмного распределили на один из пиков, то встретиться с ним, в принципе, можно будет в выходной день, на обязательной молитве. Конечно, если ученик исповедовал иную веру, то его никто не заставлял, но крайне поощрялось соблюдать хотя бы минимум обязательных ритуалов поклонения Лаун. И добровольность в вопросах храма сохранялась только для студентов, внутренние и сие были обязаны посещать службы. Благо храм Лаун располагался на том же пике, что и Школа, так что проблем возникнуть не должно. Правда, надо ещё придумать, с какой стороны подойти к Тёмному, как завязать разговор. Всë таки первая встреча у них была омрачена его же собственным гонором… Но, быть может, Тёмный не таил обиду, может, отнёсся к выпаду Эриана снисходительно, или, напротив, ему могут оказаться полезными знания и знакомства высокородного лед'ен?

Размышления Эриана прервал стремительной хищной птицей ворвавшийся в аудиторию учитель. Это оказался высокий человек с едва тронутым сетью морщин лицом и собранными в высокий хвост светлыми волосами. Его строгое синее одеяние, лишённое любы украшений, было отмечено лишь серебряной вышивкой имени: Дае Эйрис. Серые глаза учителя стальным блеском обожгли каждого в зале, заставляя опустить взгляд даже самых дерзких.

— Забудьте всю чушь, которой вас учили до этого! — низкий голос учителя, вышедшего в самый центр возвышения, был отчетливо слышен в повисшей тишине. — Что самое главное в магии?

Тут же посыпались неуверенные ответы:

— Резерв!

— Вектор!

— Энергоструктура!

— Скорость создания заклинаний!

— Стихия! — ухмыльнулся Сайрен, выпуская в пространство ауру.

Эриан внутренне поморщился от этого глупого бахвальства. Иден, кажется, желавший что-то сказать, осекся, с опаской гляну на него. Кажется, он не смог сдержать своего раздражения.

Неужто эти идиоты действительно не понимали?

Лэйрен?

Вирен?

Илэйн?

— Контроль. — Слово сорвалось с его губ прежде, чем Эриан успел понять, что говорил вслух.

Вновь аудиторию накрыла густая тишина. Кажется, это учитель Эйрис контролировал уровень шума, с помощью каких-то артефактов или чар… Вполне может быть, нужно попытаться найти в библиотеке отгадку, пригодится в будущем. Если таки чары, то, может, получится воспроизвести…

Стальные глаза учителя впились прямо в Эриана.

— Хоть один верный ответ. Правильно…

— Эриан, — представился он.

— Правильно, Эриан. Главное в абсолютно любом разделе магии — контроль. Магия без контроля — бешенный зверь, и хозяина она ранит не меньше, чем противника. Многие из вас считают, что могущество измеряется тем, насколько высоко вы поднимаете волну или насколько сильную бурю можете призвать. Вы заблуждаетесь. — Учитель прошёлся перед первыми рядами, его взгляд скользнул по надменному лицу Сайрена. — Стихийная магия — самая примитивная. Она мощна, но груба. Боевая магия, истинная сила сайши, универсальна. Она не оглядывается на стихийную компоненту вашей магии или её вектор. Правильно сложенная боевая печать почти не тратит вашу личную энергию и питается от магии самого мира. Но ключ к ней… — Дае Эйрис остановился и снова окинул всех взглядом, — …идеальный контроль. Прежде чем вы сможете ткать тончайшие узоры боевых печатей, вы должны досконально овладеть своей собственной магией. — Жестом дае указал на сидящего рядом с Эрианом юношу. — Ты. Выйди.

Юноша, человек, кажется его звали Дейн, побледнел, нервно поднялся и вышел на открытое пространство перед скамьями.

Все в зале замерли.

Пальцы дае сложились в простой, на первый взгляд, жест, в воздухе зажглись золотистыми искрами несколько символов, которые тут же переплелись и окружили Дейна кольцом, спеленав панически задёргавшегося человека. На лице Дейна застыла маска тихого ужаса, глаза метались, но даже веки не могли сомкнуться до конца. Он дышал, но не мог пошевелить ни пальцем.

— Узы Света, — тихо произнёс дае Эйрис. — Простейшая печать удержания, предназначенная для одержимых. — Он щёлкнул пальцами и печать рассеялась так же бесшумно, как и появилась. Дейн, высвобожденный, с громким всхлипом рухнул на колени. — Кажется нетрудной, верно? Но даже эта печать требует ювелирного контроля. Дашь меньше энергии — не удержишь, дашь больше — переломаешь кости тому, кого хотел спасти. Маг крепче простого смертного, маг может себя защитить своим Покровом, однако твари редко выбирают жатвами сильных магов. Потому важно уметь держать ровный поток энергии и правильно её дозировать.

Эриан слушал, затаив дыхание.

Он всегда гордился своим контролем над магическими потоками, от скуки он порою создавал для матери ледяные цветы, со всеми лепестками, тычинками и листочками. Может быть, именно здесь, на этом пути, он найдёт своё истинное призвание?

Внезапно в руки каждого из учеников приземлился небольшой прозрачный кристалл, повинуясь пассу руки дае.

— Ваша задача сегодня — наполнить кристалл своей магией. Одно неверное движение, одно лишнее усилие — и он треснет. Не пытайтесь силой вогнать в него свою энергию, позвольте магии течь естественно, но направленно. Начинайте.

В воздухе повисло напряженное молчание, нарушаемое лишь сдержанным вздохами и шорохом одежд. Эриан сжал свой кристалл, холодный и гладкий, и, закрыв глаза, начал медленно направлять внутрь узкий и равномерный поток энергии. Камень оказался на удивление прожорлив и жадно принялся впитывать всю магию, что в него поступала. Видимо, это какая-то разновидность накопителей. Правда, подобные материалы невероятно цены, едва ли бы им дали хорошие образцы, которые использовались в артефактах. Значит, накопители изначально сомнительного качества, то есть нестабильные. Их тоже можно использовать, на свой страх и риск, но нужно соблюдать меры предосторожности и не перегружать кристалл слишком большим потоком. Трактат о накопителях был среди свитков, которые от скуки Эриан перечитывал во время зимовки в предгорье. Кто же мог знать, что он вот-так пригодится…

И в этот самый момент соседи по комнате, которых он уже тихо ненавидел и чьей безвременной гибели, пожалуй, обрадовался бы, не выдержав напряжения, возобновили свой тихий спор.

— Детские игры, — прошипел Сайрен, чей кристалл уже светился ярко, даже слишком ярко. — Я не для этого сюда пришёл. Нас вообще собираются учить боевой магии. Или мы будем до самого выпуска возиться с упражнениями для детишек? И где знаменитая опасность учебы? Если от таких глупостей половина погибнет, значит и рождаться им не стоило.

— Ты вообще слушал наставника, Каннэ? — парировал Ксавир. — Это испытание контроля, без него нас нельзя допускать до опасных разделов, идиот.

— Заткнись, Шаффо! Тупое испытание, любой его сдаст!

В этот же момент его кристалл с громким хрустом треснул и погас.

Их перепалка нарушила в концентрацию Эриана. Он попытался отгородиться, но было поздно, раздражение прошло по нервам и мгновенно передалось магии. Раздался сухой щелчок, и Эриан замер, с ужасом глядя на тонкую паутинку трещин, рассёкшую его кристалл пополам.

В это же мгновение кристалл в руках Вирена вспыхнул ровным, ясным светом.

Дае Эйрис бесстрастно обошёл зал, оценивая результаты, а после вернулся к своему месту в центре аудитории.

— Урок окончен. Все, у кого кристалл треснул, напишите эссе. Разберите, в чём заключалась ваша ошибка с точки зрения теории магических потоков.

Эриан медленно встал, разжимая онемевшие пальцы.

Гори всё синим пламенем, он справится.

Обязательно справится.

***

Свет Исы сочился в длинный дом сквозь узкие щели ставен, и в его косых лучах плясали пылинки — медленно, точно застывшие в янтаре. Очаг едва тлел: даже огонь, казалось, изнемогал от летней духоты, и только редкие всполохи выхватывали из полумрака грубые резные столбы, покрытые сажей, да волчьи шкуры, развешанные по стенам.

Инга сидела в низком кресле у колыбелей, подобрав под себя ноги, и смотрела, как рабыня кормит её дочь. Молока у О'сы было вдоволь. Мия, причмокивая, глотала его с жадностью, от которой у Инги внутри всё переворачивалось. Она отвернулась, уставившись на стену, где висел искусно вытканный гобелен, изображавший убийство дракона. Чёрная фигура твари жутко изогнулась, и из её рассечённого горла хлестала кровь. Гобелен — подарок Трейнов для Сигурда, заказанный у лучших мастериц Бетена, но супруг, вежливо поблагодарив, велел повесить его в комнате Инги. Не подумали идиоты, что в той битве погиб сын Сигурда и смотреть раз за разом на неё ему будет тяжело.

Поначалу, вытканный дракон, грозный и величественный зверь, завораживал Ингу своим видом, и она подолгу вечерами наблюдала за пляской света на переплетении нитей. Может, потому и повесили в её покоях этот гобелен. Чтобы никогда в них не заходил Сигурд… Сам он лишь раз прокомментировал изображённую на нём сцену — на деле дракон был не столь огромен, но намного, намного страшнее. Узорами и цветом не передать потустороннюю жуть, исходившую от твари, казалось, сотканной из первозданной тьмы. В ней было в ней ничего живого, ничего смертного. Хтоническое чудовище, побеждённое по чистой случайности. Фамильный топор семьи Хаффо, выкованный из звёздного железа, испещрённый вязью забытых рун, пришёл из той эпохи, когда на древние герои охотились на монстров регулярно, не гнушаясь в том помощи магии, ведь культ Исы тогда ещё не успел поднять голову и расцвести во всей красе. По словам Сигурда, победа над драконом принадлежала Финну, но досталась она тому по случайности, и заслуга лишь в старом колдовском оружии.

За что дядя и поплатился теперь…

Тоже самое рассказывала и А'си. Инге казалось, что кузина преувеличивала чуть чудовища, ну не могло оно быть столь страшным, раз уж оно смертно, раз уж его удалось победить. Хотя многие дружинники-драконоборцы рассказывали, что чуткий голос в их головах кричал и велел бежать прочь, пока им давали сей шанс, и им казалось, что они сходили с ума, ведь руки переставали слушаться, и всё тело замирало в параличе, и даже вздохнуть не было возможностью, и исчезло всё лишь со смертью трави.

Байки, думала Инга.

А потом дракон прилетел.

Пламенные глаза сотканной из беззвездной тьмы чудовища до сих пор мерещились ей в углях очаге, и она не мгла больше смотреть на огонь. Тот же это дракон, вырвавшийся из преисподней, чтобы забрать своего убийцу, или его собрат, она не знала, но если это по мнению Сигурда не большая тварь, то она не знала, какая же большая. Так или иначе, монстр испепелил только своего убийцу.

Финн Хаффо был мёртв.

И Инга не понимала, почему все остальные, включая неё, остались живы.

Первобытный ужас сковывал её сердце ледяными пальцами, не давая вздохнуть полной грудью, и в каждой тени ей виделось чудовище. Но пережитый страх рождал бессильную ненависть — от волнения у неё пропало молоко, и теперь она не могла кормить своих детей, благо, тётушка Хельга быстро нашла решение.

Ненависть — это хорошо.

Ненависть предавала сил и мотивации.

Инга провела ладонью по лицу, стирая липкий пот. Нужно встать, приказать слугам накрыть ужин, но не могла. Тело отказывалось слушаться, налитое свинцом. Роды забрали у неё слишком много сил. А теперь ей нужно как можно быстрее восстановиться, ведь за стенами бродил монстр, который мог в любой момент нагрянуть, и только она могла защитить своих детей. Невесть как совладать с этим чудовищем, реши оно обратить на них своё внимание, но он совладает. У неё нет иного выбора, ей некуда отступать и прятаться. И некому защитить её саму. Так что на возьмёт в руки меч и будет вновь тренироваться до изнеможения. Заодно погоняет мальчишек из Рёкке. Эйрик и четверо его товарищей радовали своими умениями., но им было куда расти, и она проследит, чтобы она стали лучшими воинами в своём племени. А, может, он и не вернутся в него, оставшись на Бетене, тоже хороший вариант, который подарит преданных соратников в будущем её детям.

О’са подняла голову и встретилась с Ингой взглядом.

— Она уснула, госпожа, — произнесла рабыня едва слышно. — Я уложу её.

Инга кивнула, не доверяя голосу. Наблюдала, как О’са осторожно кладёт Мию в колыбель, поправляет одеяльце, как проводит пальцем по её щеке, едва касаясь. В этом жесте было столько материнской нежности, что у Инги защипало в глазах. О’са родила неделю назад, но её сын прожил всего дня. Теперь же Хельга подарила её Инге. Конечно, близнецов можно было бы выкормить и козьим молоком, его у семьи Олэй быдло в достатке, но женское всяко лучше. Так уж сложились обстоятельства. Хельга в любом случае хотела подарить О'су ей, разве что вопрос с ребёнком до поры до времени оставался открытым, но всё вышло как вышло.

Это несправедливо.

Она знала, что Богиня не внемлет мольбам, но всё равно мысленно проклинала её за эту жестокость.

О’са отошла к стене, опустив руки, и замерла, ожидая приказа. Инга смотрела на неё, и чувствовала, как внутри закипает раздражение на всю ситуацию. Рабыня не виновата, даже Инга не виновата. Боги, да даже дракон едва ли виноват.

— Ты можешь идти, — сказала она наконец. — Побудь с детьми, если хочешь. Я не стану звать слуг.

Рабыня медленно кивнула и отошла к колыбелям. Инга видела, как она села на низкую скамеечку рядом, как положила руки на колени и стала смотреть на спящих близнецов с выражением, которое Инга не могла разгадать.

Магни заворочался во сне, раскинув ручки, и О’са тут же склонилась, поправила край покрывала, прошептала что-то.

Тугой комок сжался в горле у Инги, и она отвернулась к очагу.

Смерть Финна должна была ударить по её власти, лишив опоры на семью Хаффо, но, парадоксальным образом, всё вышло совсем наоборот. Хельга взяла всё в свои руки, и она позаботится о доме Хаффо, пока Аскель не войдёт в брачный возраст и не станет совершеннолетним.

Кузина же ходила потерянная, но странное напряжение покинуло её плечи.

— Я не могу заставить себя горевать. — Сказала А'си на следующий день после случившегося. — Я обещала себе, что не буду стоять у него погребального костра и всё вон как вышло… Столько лет я пыталась ему доказать, что чего-то стою, но он видел только Итрена. Может и хорошо, что теперь они воссоединилась в Дальнем Пути. Теперь я свободна от его ожиданий, спасибо хоть, что наследника назначил. Теперь… я могу жить так. Как сама того желаю.

Инга не знала, что ответить.

Она тоже ненавидела отца.

***

Лето пришло рано, погода стояла ясная, дневной зной изнурял, а духота сохранялась даже после заката. Тяжелый воздух пропитался запахами хвойной смолы и пьянящего аромата цветущего медовика. Бабушка Тали предупреждала об этом растении. Мол, может свести с ума, заставить забыть обо всём, в том числе и себя. Как же ей хотелось поддаться искушению и рухнуть в заросли ядовитого спасения. Дурманное забытие заберет её, а без разума нет и тоски.

Но с ней погибнет и последняя память о её семье.

О Ларе.

Она не имела права на слабость.

Иса давно канула за зубчатый горизонт, и лес, ещё недавно гудевший от птичьего многоголосья и стрекотни цикад, затих, наполняясь лишь настороженными шорохами. Ивьи, вымотанная до последней степени долгим днём пути, нашла пристанище у мелкого безымянного ручья. Кремень высек скупые искры, которые с третьей попытки ухватились за сухой мох, и вскоре пламя, жадно ухватившись за хворост, затанцевало, отбрасывая на стволы вековых сосен прыгающие тени. Цая устроилась напротив, её неживой взгляд был прикован к стене темноты за кругом света. Ивьи, сгорбившись, достала из котомки последнюю половину чёрствого каравая, отломила крошащийся кусок и стала жевать, почти не чувствуя вкуса. Она по привычке протянула ломоть Цае, но кошка, как всегда, осталась равнодушна к еде. Нежить не знала голода, не нужно обманываться и забывать о тёмной природе верной подруги.

Укутавшись в плащ, Ивьи устроилась на мягком мху, надеясь на милость забытья. Но сон не приходил. Лес вокруг казался слишком большим, слишком живым, слишком настороженным, слишком, слишком, слишком… Слишком! Слишком лесом! Хотелось домой, в свою постель, на лавку у печи в избу бабушки Тали. Но дома больше не было. И Бабушки Тали больше не было…

И ведь не впервые она странствует, не впервые ночует в лесу, да только сердце всё равно билось слишком быстро.

Интуиция кричала о грядущей беде.

И вот тишину вспорол низкий рык Цаи, не имевший ничего общего с кошачьим. Ивьи мгновенно проснулась и судорожно сжала рукоять ножа — дар её был бесполезен против грубой силы.

Из мрака под сенью сосен выступили трое. Мужчины скользнули оценивающими взглядами по худому телу Ивьи. Один, с кривым багровым шрамом через всю щёку, ухмыльнулся и вытащил из-за пояса кинжал.

— Чего везёшь-то в мешке, девчонка? — прохрипел он. — Давай, выкладывай, не заставляй дядьев по-плохому просить.

Ивьи попятилась.

— У меня ничего нет, — выдавила она.

— Ну как же нет! — фыркнул второй, лысый. — Скидывай плащ, поглядим, что под ним прячешь. Может, найдём что интересное.

Мир поплыл перед глазами.

Никогда она не оказалась в такой ситуации. Бывало, на неё заглядывались в деревне мальчишки, да только все боялись гнева Бабушки Таи и не смели принудить к чему-то Ивьи, но теперь… Теперь кто её защитит? Перед глазами возникли растерзанные тела старших сестёр, на которыми надругались королевские рыцари, а после задушили. И это тоже её, Ивьи, вина. Чего ей стоило держать свои таланты при себе, не показывать их все подряд? Правы сёстры, она круглая дура, погубившая свою семи, права тётка, прогнавшая её, ведь и им она принесло бы лишь горе…

Может, это расплата от мирозданья?

За горькую судьбу сестёр?

Но не могла же Лаун быть столь жестока?!

Вдруг тут Цая шагнула вперёд, став между Ивьи и негодяями. Её рык перерос в низкое урчание, и такая чёрная жуть расползлась во все стороны, такой могильный холод, что даже Ивьи ощутила, что её колотит. Первозданная тьма, отголоски силы Лары, сгустилась, заставив потускнеть свет костра. Неужто она это заслужила? Неужто даже теперь, сквозь года, брат дарил ей спасенье? Как же это возможно?..

Ухмылки сползли с лиц разбойников.

Цая прыгнула.

Её тело метнулось вперёд, и когти полоснули по руке разбойника со шрамом. Тот взвыл от боли, а из рассечённых до кости ран хлынула тёмная кровь. Откуда столько силы в столь маленьком теле? Даже волк не оставил бы таких следов, разве что взбешённый медведь сумел бы…

Лысый, опомнившись первым замахнулся своим тяжёлым топором, целя в голову кошки, но Цая извернулась в воздухе, и её когти впились ему в ногу, с хрустом разрывая сухожилия и мышцы.

— Ведьма! — заорал Третий. — Это нежить! Бегите!

Он побежал, спотыкаясь о корни.

Цая, не обращая внимания на беглеца, метнулась к лысому, который пытался подняться и вновь схватить топор, и ударила его лапой по голове, и он затих.

Воздух вокруг трепетал и гудел от тёмной магии.

Когда последний шорох не успевших убежать затих в чаще, Цая вернулась. Она подошла и прижалась холодным боком к ногам Ивьи. Девочка рухнула на колени, обхватив кошку дрожащими руками.

Цая снова защитила её, как всегда.

***

Небо над Кааном было цвета чистейшей бирюзы, ни единого облачка до самого горизонта. Иса, достигнув зенита, щедро заливала город светом, от которого белокаменные стены княжеского замка сияли так, что больно было смотреть. Воздух дрожал от жары, пропитанный запахом соли, рыбы, специй и разогретой смолы. Даже чайки кричали лениво, будто им не хватало сил на привычный гвалт.

Сигрид стоял на краю рыночной площади и смотрел, как на каменном возвышении торгуются за человеческую плоть. Он видел рабов и раньше — у семьи их было немало, на Бетене невольничий труд считался делом обычным, но то, что творилось здесь, на Каане, вызывало в нём глухое отвращение. На севере раб был добычей, трофеем, который можно заставить работать. Бетенских рабов было, наверное, с семь сотен, пять из которых точно женщины. Привести себе красавицу из похода — мило дело, а как надоела и состарилась, сослать её на поля… Здесь же, на Каане, рабы были обычным товаром, как и всякий прочий скот. Впервые Сигриду приходилось столкнуться с оборотной стороной того, что приносило его народу столько золота.

Торг шел бойко.

Крики зазывал, звон монет, плач и вой, и над всем этим — густой, приторный запах благовоний, которым обкуривали рабов, чтобы скрыть вонь трюма. Сигрид не был брезглив, он вырос среди крови и грязи тренировочного круга, но сейчас ему хотелось отвернуться. Как скоту людям осматривали зубы, конечности, мышцы, шрамы. И ведь три сотни невольников на этих помостах — их, бетецев, добыча.

А ведь в последней деревне пришлось повозиться, в той самой, где жил маг. Прознав об этом, к ним присоединился отряд паладинов. Они не претендовали на законную добычу бетенцев, только на жизнь «грязного демонического отродья». Поначалу, как выяснилось, что маг тот — фермер, Сигриду подумалось, что проблем он не принесёт. Ага, как же… Половина дружины полегла бы точно, пытаясь убить этого монстра, если бы не паладины. Их амулеты смогли обезвредить колдовство, и тогда маг принялся сражаться на мечах. Семерых он сумел тяжело ранить, двоих и вовсе убил, благо то вассалы дяди, а не часть дружины. Однако чудовище в человечьем обличье сумели-таки поймать и связать, а потом сожгли, под заунывные молитвенные песнопения. Сигрид же наблюдал за этим, не в силах отвести глаз. Почему-то подумалось, что кузена пламя не тронуло бы. И хоть с мечом он обращался всяко хуже этого мага, но колдовских сил у него было стократ больше, доживи он до четвёртого десятка и реши сражаться всерьез, Бетен бы обезлюдел

Верно, надо радоваться, что кузен, как и проклятый маг, мёртв.

Но маг был врагом, а кузен…

Итэш был своим.

Может, Иса будет благосклонна к его душе в Дальнем Пути.

Как же странно было смотреть, как выводили на помост детей мага, захваченных в плен. В них тлела искра дара и паладины хотели и их сжечь, однако дядя не позволил. А вот жену мага, кажется, забрал себе Кэйн, уж больно красива та оказалась, даром что четверых родила и четвертый десяток разменяла. Верно, жизнь с колдуном не давала ей стареть.

Но как же всё-таки мерзко.

— Не отводи глаз, — раздался спокойный голос дяди рядом. — Работорговля кормит полмира, включая наш остров.

— Я понимаю.

Дядя хмыкнул.

Сигрид знал, зачем они здесь. Богатства Каана, его влияние на весь южный торговый путь были слишком лакомыми, чтобы пренебрегать союзом. И князь Камей Кад, при всей своей напускной лени и любви к роскоши, был правителем умным и расчетливым. Вот почему сегодняшний пир был важен не меньше, чем утренний торг.

Толпа на площади всколыхнулась, послышался одобрительный гул: на помост вывели девушку. Она была худой, с длинными спутанными волосами, в рваной рубахе, едва прикрывавшей гибкое юное тело.

Сигрид отвернулся.

— Хватит, — сказал он. — Пойдём.

Дядя ничего не ответил.

К вечеру жара спала, уступив место долгожданной прохладе. В княжеском замке зажгли сотни масляных ламп. Пиршественный зал был огромен, в него один. Казалось, можно поместить весь бетенский длинный дом. Изящные позолоченные колонны из светлого мрамора подпирали потолок, столы ломились от яств. Князь восседал на возвышении, отделанном перламутром и резной костью. Камей Кад был немолод, но крепок, его одежды, золотая парча, были неприлично богаты, в такое не всякому королю получится облачаться, но за показной роскошью крылись внимательные и цепкие глаза.

Когда Сигурд и Сигрид в сопровождении свиты самых приближенных дружинников вошли в зал, князь поднялся им навстречу, раскинув руки.

— Сигурд! — воскликнул он зычно. — Наконец-то ты почтил нас своим присутствием!

— Камей, — улыбнулся дядя сдержанно, но тепло, и склонил голову в знак уважения. Он, как ни странно, умел носить маску дружелюбия, когда того требовали обстоятельства, хоть по нему того и не скажешь. — Наш промысел не прост, но мы ни могли не найти времени посетить твой прекрасный город.

— Как отрадно это слышать!

Дядю усадили на почётное место, напротив князя, Сигрид же, как временный наследник Бетена, расположился по правую от него руку.

— Мне рассказали, ты нашёл время жениться! — Князь расплылся в заговорческой улыбке. — Поздравляю! Говорят, твоя супруга красива, коварна и умна, прекрасная опора для могучего воина!

— Инга — достойная женщина. Надеюсь, однажды она сможет увидеть Каан своими глазами.

— Непременно! И мои дочери будут ей достойными провожатыми! — Князь повернулся к слугам и щёлкнул пальцами. — Позвать княжон! Пусть поприветствуют гостей.

Сигрид напрягся.

Он не любил подобных церемоний. Ему было тошно от обилия золота и сладких запахов, от нарочитой роскоши, которая, как ему казалось, должна была скрывать гниль. Но он взял себя в руки и выпрямился.

Через несколько мгновений боковые двери распахнулись, и в зал вошли княжны.

Первой шла та, кого представили как Мелен — статная дева с каштановыми волосами, уложенными в сложную прическу. Она была одета в лазурный шёлк, струившийся при каждом шаге, и двигалась с выверенной грацией благородной леди. Её лицо было спокойно, но в тёмных глазах читался холодный расчет. Подобное выражение Сигрид не раз видел у матери, такое, порою, проскальзывало у лапочки-Ханны, когда ей казалось, что её не видят. Такое вечно демонстрировала Инга.

За старшей княжной последовали вторая, третья, четвертая, пятая, шестая, юные прекрасные цветы, изнеженные и абсолютно пустые. Последней шла самая младшая. Сатен не была похожа на сестёр. По-детски угловатая, с копной огненно-рыжих волос, она была одета проще, но фонтанировала нетерпением и любопытством. Единственная из княжих дочерей живая и пламенная.

— Вот они, мои сокровища! — Князь просиял, жестом подзывая дочерей. — Мелен, моя гордость. Кален, Велен, Нелен, Силен, и, младшенькая, Сатен, моя радость.

Мелен присела в безупречном поклоне, как и все княжны синхронно с ней, но у Сатен вышло чуть резче и быстрее, чем требовал этикет.

Князь, заметив это, лишь усмехнулся.

— Девочка растёт, — сказал он, подтолкнув дочь вперёд, поближе к гостям. — Ей всего десять, а она уже стреляет из лука лучше иных гвардейцев! Представь, Сигурд, что из неё вырастет через пять лет!

Дядя склонил голову, рассматривая девочку с интересом.

— Из неё вырастет грозная женщина, настоящая воительница, как моя Инга.

— Именно, отличная будет жена! — хохотнул князь, и в его голосе зазвенело лукавство. Он повернулся к Сигриду и прищурился: — Скажи, Йорен, не присмотреться ли тебе к моей младшей? Подрастёт — станет красавицей. А ты парень видный, из хорошего рода…

Сигрид почувствовал, как кровь прилила к лицу.

— Князь, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — твоя дочь — настоящее сокровище. Но она дитя. Когда она войдёт в брачный возраст, у неё наверняка будут более достойные женихи.

В зале повисла пауза. Кто-то из придворных затаил дыхание.

Князь же расхохотался.

— Дитя, говоришь? — воскликнул он, вытирая выступившие от смеха слёзы. —Хорошо! Тогда, может, Мелен? Она у меня уже взрослая.

— Княжна достойна короля, — потупил взор Сигрид. — Мне ещё предстоит доказать право носить меч отца, прежде чем я смогу хотя бы взглянуть на такую женщину, не оскорбив её род.

Князь молчал несколько мгновений, прежде чем медленно улыбнуться с пониманием и одобрением. Понятно, что предложение было шуточным, призванным лишь поставить Сигрида в неловкое положение. Того, что он сможет выкрутиться, никого не оскорбив, никто не ожидал, обычно для предотвращения конфликта приходилось откупаться. Попытки же извернуться из ловушки наверняка забавили князя, но в этот раз добыча ускользнула. Вроде как.

— Умеешь отказать так, что отказанный чувствует себя польщённым, — произнёс Камей тише. — Это редкий дар, Сигрид Йорен. Из тебя выйдет толковый переговорщик. Ты будешь достойной опорой своим кузенам.

Дядя, всё это время молча наблюдавший за ним, усмехнулся в бороду.

— Я говорил тебе, Камей, парень не промах, — сказал он, отпивая вино из кубка. — Научился-таки думать, прежде чем говорить.

Князь хлопнул в ладоши, и зал снова ожил. Сатен бросила на Сигрида последний любопытный взгляд и вдруг улыбнулась, а после убежала к столу, где её уже ждала нянюшка.

Странное чувство зародила в сердце Сигрида эта встреча, похожее на тревогу.

То же самое он ощущал рядом с кузеном.

Тьма и пламя.

Кто же ты, княжна Сатен?

Глава 17

Тагуш никогда не хвастался своими достижениями. Втереться в доверие к вожаку какой-нибудь стаи; ликвидировать этого самого вожака, самому временно стать им, напасть и разнести людское поселение, чтобы доказать свою лояльность; защитить от нападения других драконов караван кораблей; выследить предателя в собственном гнезде; и многое, многое другое, о чём не принято говорить вслух даже среди своих... Для него это было работой.

Он не искал славы. Всё во имя мира и спокойствия. Всё для родной стаи. Всё для Высшего Блага. Для выживания их народа… Слова, которые он повторял себе так часто, что они превратились в молитву.

Слишком многие мятежные дети Ани, включая Алую Королеву, забыли, что времена господства драконов давно прошли. Что, разбитые священным воинством Айрина, они никогда не обретут ни былой мощи, ни былой славы. Что золотые небеса А'Ксаана, некогда принадлежавшие только им, теперь навсегда разделены с теми, кого они презирали. Что былого не вернуть.

Положение лоош'авир'е подле Безумного Бога было уникальным. Сыны ветра и пламени пришли к Нему добровольно, жаждая то ли избавиться от начавших колонизировать А'Ксаан людишек, то ли окончательно возвыситься над ними. Люди были слабы и ничтожны, но плодились как тараканы и были столь же неистребимы — на месте разрушенной деревни вырастали две. Они пришли под золотые небеса, ловили их рыбу и охотились на их дичь, убивали их птенцов ради забавы, а беспомощную молодёжь — ради когтей, зубов и шкуры. Они обладали магией и не ценили этого, не хранили своих песен, не помнили своих корней. Спустя полдюжины поколений они были искренне уверены, что А'Ксаан — их родина, что они родные золотым небесам. Что драконы здесь — лишь опасные звери, которых надобно истребить.

Не помогло и то, что сами драконы были разобщены. Стаи сражались меж собой за ресурсы и Источники. Возможно, существуй себе люди мирно, не посягай на чужие святыни, не разоряй гнёзда, они смогли бы и ужиться. На первых порах же получалось! Драконы защищали своих новых соседей от различных угроз, коими полнился А'Ксаан, никогда не являвшийся безопасным миром, и люди им за это отдавали часть своего скота. Были даже смешанные поселения, где драконы и люди торговали, обменивались знаниями, а иногда и кровью.

Но потом людишки возомнили, что защищать их — священная обязанность драконов, которые, якобы, их натуральным образом грабят. И тогда, нарушив договор, люди начали охоту на самых уязвимых — на птенцов. Получив соразмерный ответ, они взвыли, окрестили фридеш аен злом во плоти, принялись в меру своих возможностей доставлять неприятности и, что самое паршивое, стравливать гнёзда между собой.

Драконы времён Гибели Светил были уверены, что Безумный Бог нацелился конкретно на род людской, что взор Его А'Ксаана не коснётся. Невдомёк им было, что люди пришли под золотые небеса именно в поисках спасения от орд Мрака, что не было для Безумного Бога разницы между смертными душами. Он в своём искажённом подобии справедливости хотел «спасти» всех, подарив им вечность в Бездне, где не было бы страданий, сопровождавших жизнь. Где не было бы ничего.

А потом стало слишком поздно.

А потом поворачивать стало просто некуда.

Не все драконы изначально хотели служить Мраку. Многие шли за Безумным Богом, думая, что смогут использовать Его силу, чтобы защитить свои гнёзда, чтобы вернуть утраченное величие. Но в глазах народов Ианэ они стали Его самыми верными пособниками. И куда ни пытались податься в поисках мирной жизни лоош'авир'е — их ждали смерть и разрушение.

После гибели Аниэля и Аниш Эйрит, когда люди лишились источника магии, уживаться с ними стало проще. Они или ушли в совсем глухие леса, или стали кочевать посреди почти бесплодных пустошей. На кочевья, конечно, нападали, грабили их отары и табуны, но уже лишь для пропитания. Запуганные, людишки сами отдавали всё, лишь бы не трогали их самих. Новый порядок понравился многим — больше не нужно было охотиться на дикие стада или нырять в морские пучины ради пропитания, достаточно просто отбирать еду у чужаков и не позволять им скопить достаточно сил, чтобы дать отпор. Спустя пару столетий люди сами отдавали и скот, и часть урожая, и своих юных самок — невесть зачем последние были нужны, но мало ли что творилось в недалёких разумах аниа.

Когда Айрин победил Убийцу Светил, когда заточил Его и Мрачное воинство в Бездне, когда на сотню перерождений заключил драконьи души в человечьи тела, породив шесс'ен — всё поменялось безвозвратно.

Драконья магия перестала быть особенной.

Доселе эффективно сражаться с драконами могли только другие драконы. Теперь появились те, кто сумел заставить лоош'авир'е склонить головы. И хоть магия и души были драконьи — но рождались первые шесс'ен у человеческих матерей и, если переживали детство и не были наречены демоническими отродьями, жили среди людей. Через жрецов Айрин назвал шесс'ен, драконий народ, своими избранниками, защитниками рода людского, что во искупление греха душ своих сотню перерождений будут обязаны бороться с Мраком. Драконам же пришлось подчиниться.

Хотя пошли на это далеко не все.

Многие лоош'авир'е сложили головы в бессмысленной борьбе с первым поколением шесс'ен — и только для того, чтобы переродиться во втором, и снова сражаться, и снова гибнуть, и снова возвращаться, пока не осознают бессмысленность этого круга.

Айрин сковал клятвой все драконьи души. И пусть сама суть принуждения разума была ему противна, и он оставил свободу воли, он забрал иную свободу — драконы больше не могли уходить на иные планы, привязанные к физической реальности и обречённые перерождаться в бесконечном цикле искупления, покуда оно не будет достигнуто.

И так сильно сократившиеся в численности драконы разделились в своём мнении относительно шесс'ен и были абсолютно непримиримы. Те, кто ненавидел людей, воспринимали шесс'ен как личное оскорбление, как поработителей, как величайшее горе для народа крылатого. Они готовы были убивать каждого встречного шесс'ен, не взирая на возраст, не слушая мольбы, не думая о последствиях. Другие же, приняв мысль, что абсолютно любой из детей золотого неба может теперь родиться с человеческим лицом, стали воспринимать шесс'ен как младших товарищей. Бескрылых и слабых, да, но тех, кого нужно обучить премудростям драконьей магии, чтобы они могли быть эффективными в исполнении своего долга и быстрее от него освободиться.

Но первые активно вторым мешали, и в сражениях гибли всё больше стай.

Всё больше шесс'ен появлялось.

Глядя на творящийся хаос, Айрин решил вмешаться и отправил в мир сына Своего. Новая, свободная от клятвы, но всё ещё драконья душа, выношенная и рождённая сильнейшей чародейкой А'Ксаана по прозвищу Талэ. Эйрен стал королём шесс'ен и драконов и жёсткой рукой объединил и подчинил себе оба народа, создав из сотен разрозненных стай, племён и княжеств А'Ксаанскую Империю. И если раньше за выполнением ВолиАйрина никто не следил, то теперь каждый из Его потомков нёс частицу Его силы, свободный от клятвы и потому — возвышенный над всеми и способный подчинять своей магией.

Крайняя мера, но, как показала практика, — необходимая.

Хотя даже сейчас, почти две тысячи лет спустя, ненавистники шесс'ен не исчезли. Исход случился не на пустом месте, не просто так за пятьдесят лет до Прорыва драконы сумели разорвать свои путы и покинуть А'Ксаан — Видящие поняли, к чему всё шло, и решили озаботиться спасением фридеш аен. Да, послушали их далеко не все, и только малая часть стай покинула золотые небеса, но лишь беглецы и сумели спастись. Хотя вопрос, кому из них лучше — выжившим и их жалким потомкам или тем, кто остался и, приняв бой, погиб и был освобождён от клятвы, — остаётся открытым.

Талэ, потомки Эйрена, потеряли Его благословение, а вместе с ним и силу подчинять драконьи души. И только в одной капле Его крови сохранилась божественная благодать — в непризнанном отцом сыне, взявшем себе, как некогда сам Эйрен, родовое имя матери. Саалона Риши, так его звали. Потомок Его, преданно служивший короне, пока не понял, что эта самая корона вела шесс'ен и лоош'авир'е в Бездну. И это даже не форма речи.

Ужасы службы Безумному Богу позабылись, и времена Его господства некоторыми вспоминались с ностальгией и сожалением об упущенных возможностях. Изначальные фанатичные Его сторонники, пережившие падение своего Господина, воспитали детей себе под стать, и хоть с пришествием под золотые небеса потомков Айрина им пришлось скрываться, необходимость тайны только больше сплачивала заговорщиков. Видимо, слишком их предкам, их прошлым перерождениям понравилось просто отбирать результаты чужого труда, а не жить собственным. Глупость, конечно, романтизировать идею превосходства одного народа над другими, но заговорщики искренне в неё верили. Именно потому, наверное, у них почти получилось.

Ещё глупее, что выжили только те, кто, формально, предал клятву Айрину, бросил род людской на волю судьбы и лишил их своей защиты, трусливо спрятавшись от Последнего Боя. Хотя, конечно, те лоош'авир'е из числа Ушедших, кто пошёл на службу к Саалоне, получили своё Искупление. Впрочем, это были скорее Опомнившиеся, нежели изначально Верные. Практически никто из Ушедших не испытывал тёплых чувств к шесс'ен по самым разным причинам, просто они здраво оценили перспективы господства Мрака и сбежали, предпочтя бездействие противодействию. Но если шесс'енУшедшие просто терпели, то людей, лед'ен и прочие нейтральные и светлые народы за разумных вообще не считали. Отношение к ним было соответствующее.

Об этом не принято говорить вслух, но Мать рассказывала долгими зимними ночами. Что лоош'авир'е сами виноваты в Истреблении. Потому что пришли на чужую землю и стали себя вести как хозяева, совсем как некогда люди на А'Ксаане.

Драконы стали бедствием Леды, и Её дети ответили соразмерно.

Верно, лукавый Дана дал им шанс — всё исправить, искупиться. Он ведь такое же ДитяАйрина, Отец Чудовищ, единственный из богов, кто готов был делать ставки на зримо безнадёжные случаи и побеждать. Хотя не совсем ясно, в чём бы он выиграл, возродив драконов — чем больше умирало лоош'авир'е, тем больше рождалось шесс'ен, которых, очевидно, намного проще контролировать, которые способны затеряться среди других народов и нести ВолюАйрина намного эффективнее, чем не справившиеся со своей задачей фридеш.

Рождение их троих, Эйлора, Байеса и его, Тагуша, восприняли как знак грядущих перемен. Те, кто грезил о превосходстве, видел в них благословение Мрака. Те, кто верил в покровительство Даны, считали их проклятием, что искупление настанет их мученической смертью. Те, кто просто верил в мудрость Лаун, знали, что голову свою они сложат в битве. Чёрные драконы никогда не умирали мирно.

Время шло. Байес отправился изучать ситуацию на Вольных Островах, о которой докладывали шпионы только для того, чтобы рассказать о бесчинствах Алой Королевы и исчезнуть. Сколько с ним ни пытались связаться, сколько ни расследовали его пропажу, всё, что сумели найти, — поросшая проклятыми цветами поляна на одном из самых северных островов да след магии ещё одного дракона.

Кого-то сильного и очень юного.

Кого-то, кого Байес предпочёл защищать даже ценой жизни.

Кого-то, о ком он не рассказал ни Матери, ни старейшинам, ни даже им, своим братьям.

Но кем он был?

Кем был тот юный дракон, ради которого Байес пошёл против Запрета и ввязался в прямое противостояние с людьми? Тагуш перебирал варианты снова и снова, прокручивал в голове все возможные объяснения, но ни одно не казалось верным. Байес не был глупцом, не был романтиком, не был тем, кто рискует всем ради незнакомца. Значит, это был не незнакомец. Значит, между ними было что-то, что Тагуш не понимал. Он рвался отправиться на проклятый остров сам и всё разузнать, но Мать не отпускала. Видящие предрекли, что ответ придёт к ним сам и принесёт его тот самый лоош'авир. И Тагуш ждал — ответов, правды, возможности взглянуть в глаза птенцу, отнявшему у него младшего брата.

И вот, на исходе осени, спустя три месяца после смерти Байеса, на территорию гнезда Матери залетела молоденькая драконица. Тагуш даже не поверил сперва: ну не мог брат ради самки пожертвовать всем, он бы просто схватил её и улетел или, при отсутствии такой возможности, они оба сражались бы до последней капли крови. Да и драконица эта — ритеш, брат не стал бы…

А потом с её спины сошёл Всадник.

А потом он посмотрел на Старейшин пламенно-зелёными глазами, глазами Саалоны, глазами Айрина, и назвал своё имя — Аран.

В мире, где сразу после драконов истребили всех шесс'ен, перед ними предстал носитель Его крови и Его имени.

Не было никакого молодого лоош'авир.

Был шесс'ен, потомок Айрина, носитель Его благословения, Его кровь и суть. Вот кого защищал Байес даже ценой собственной жизни — своего саи-ри. Предречённого Видящими прошлого, что и отправили Ушедших прочь от золотых небес, Избранника и Спасителя, нового повелителя. Нового Эйрена Великого.

Тагуш не знал, что почувствовал, когда увидел этого шесс'ен. Когда осознал, какой диссонанс испытывали предки, видя перед собой человека, но ощущая драконью магию. Слишком смешанными, сложными были его эмоции. Лицо врага, лицо человека, но энергия, так похожая на Байеса. Саи-ри. Одна душа, разделённая пополам. Одна душа с потомком Айрина, а значит — искупленная. Байес был свободен от Клятвы, был свободен переродиться или уйти в тонкие миры, стать духом или вернуться в мир с новым телом.

Брат был свободен.

Это самое главное…

Осталось лишь завершить его дело. И когда вторым добровольцем оказалась Клома, он даже не удивился.

Да, Тагуш никогда не хвастался своими достижениями… Но это не значит, что он сам перестал удивляться собственным успехам. И не только успехам. Влившись в стаю Алой Королевы, он понял, что ничего до этого на самом деле не видел и весь его хвалёный опыт не стоил и сломанной чешуйки.

Теперь он понял, почему у Арана был такой печальный, чуть обречённый взгляд.

Живя рядом с таким драконом, просто невозможно смотреть иначе.Алую Королеву нельзя было обмануть. Нельзя было от неё спрятаться. И в то же время в ней было что-то надломленное. Она была опасна — но не безумна. Она была жестока — но не бессмысленно. И именно это делало её страшнее любого безумца.

Алая королева жила в сердце огненной горы и подчинила себе множество драконьих стай. Конечно, большую часть её гнезда составляли дикие. Не обученные даже простейшим чарам, они не могли противиться её Воле, и составляли её яростное и безудержное воинство. О, сама она Дикой не была, но мышление их прекрасно понимала, построив вокруг себя целый культ. Королева прекрасно знала и про Охотников, и про паладинов Исы, но людей она не просто не боялась — специально провоцировала конфликт, специально стравливала два народа, отдавая на верную смерть диких, чтобы в наступившей тотальной резне у всех драконов не было выбора, кроме как вступить в войну на уничтожение, и истребить и род людской, и лед'ен, и всех, кто мешал лоош'авир'е. Она желала вернуться во времена господства Безумного Бога, повторить их, возвыситься над всеми иными народами.

Диких она едва ли считала разумными, не то, что уж равными себе, а потому беспощадно давала им самоубийственные приказы, она позволяла гибнуть их детям, позволяла им питаться плотью друг друга, раздувая агрессию и непримиримость, отрезая всякий шанс на примирение. Ведь если поставить вопрос ребром, и заставить выбирать мирные стаи между сородичами и людьми, людей не выберет никто. Это и было целью Королевы. Заставить драконов объединиться и отомстить людям и всем светлым народом за унижения предков, за все обиды и горести.

Таких радикалов было немало по всей Леде, тот же Тоур Диош'авир, вожак гнезда Айвы, и десятки его единомышленников, но Королева добилась больше всех прочих, собрав вокруг себя две сотни взрослых драконов и нанося скоординированные удары по людским поселениям и их торговым караванам. Недостаточные, чтобы уничтожить всех, но достаточные, чтобы сильно разозлить…

Обитель Королевы расположилась на отдалённом острове, и порою земля под огненной горой сотрясалась. Эти земли были далеки от последнего пристанища Байеса, не меньше трёх дней пути. Верно, это уберегло родину Арана — стая предпочитала разорять территории менее чем в дне лёта.

И всё же…

Что потянуло Байеса на Бетен?

Как он попал в искалечившую его бурю, как так вышло, что он оказался так далеко от Гнезда? Неужто Айрин решилспасти своё дитя, подарив ему саи-ри? Неужто Лаун начертала Байесу дорогу до саи-ри? Или ему смутил разум лукавый Дана? Кто ж их, проклятых Даа’авир’е разберёт…

Так или иначе, Тагуш притворился, что сбежал от Матери, что склонился перед величием Королевы и разделял её взгляды, он вызнавал всё что мог и передавал через Клому Матери.

Страшная истина — он занял место, когда-то занимаемое Байесом.

Теперь, отправляясь в очередной налёт, он не просто выполнял приказ Королевы, но делал то, от чего хватило духу отказаться Арану.

Тагуш отомстил за брата.

Узнать, кто именно участвовал в убийстве Байеса, было не так уж и сложно. Люди любят говорить, особенно когда напуганы. Особенно когда перед ними стоит чёрный дракон. Намного сложнее было во время налёта на караван найти тех, кто мог знать имя убийцы его брата. Очень упрощало задачу то, что бетенцы уже видели чёрного дракона — не нужно было лишний раз скрываться. Ещё лучше было то, что все они, три брата, были похожи как отражения друг друга, и людишки в суеверном ужасе видели в нём призрака Байеса. Тагуш убил показательно — чтобы люди видели, что бывает с теми, кто перешёл дорогу таким, как он.

Тот проклятый человек заплатил за всë.

И как была бы сладка его кровь, как вкусна была бы его плоть, как славно хрустели бы его кости на зубах Тагуша… Как щекотал нервы охвативший людишек ужас, как весело было ощущать их беспомощную борьбу и попытки защититься, когда их стрелы отскакивали от его чешуи. О, он проследил, чтобы проклятое орудие не оказалось в руках того, кто им способен воспользоваться. Ребёнок убийцы, молодая самка, могла бы попытаться, но убийца усилиями Тагуша рассорился со своим дитя и в вечер расплаты её не было рядом.

О, как сладко было его отчаянье!

И как была соблазнительна мыль сжечь ко всем демонам проклятый остров дотла! Уничтожить всё живое, погасить всякий свет, чтобы на фоне обугленных деревьев, золы и растрескавшихся камней единственный цвет дарила лишь поляна с шие-си… Но Аран бы не простил такого. И Байес — тоже.

И Тагуш он не решился осквернить себя столь грязной смертью, поступив намного более жестоко, испепелив мерзкого убийцу, стерев из реальности не только его тело, но и саму душу. О, это намного страшнее, чем просто гибель, даже самая мучительная. Пустота вместо посмертия, забвенье вместо перерождения… Это мелочно, неправильно. Но раз уж он уже нарушил Закон во имя конспирации и доказательства лояльности Алой Королеве, раз уж он уже обрёк себя на новые и новые перерождения во искупление свершённого во имя стаи и всех лоош'авир'е, то не было смысла останавливаться и сдерживаться. Один грех, два греха, десять — какая разница, когда весы уже перевесили? Когда ты уже знаешь, что следующий круг искупления будет дольше, тяжелее, мучительнее? Когда тебе всё равно?

А значит — Байес не останется неотмщённым.

***

Прошло несколько дней с начала учёбы, и Эриан, вливших в ритм школы, решил, что глупые поиски Тёмного — пустая трата сил, если тот действительно стал одним из че'сие, что наиболее вероятно, его всяко не встретить до самого выходного дня. Конечно, посещать храм можно было в любой день, но редко какой из студентов оказывался настолько набожным, чтобы молиться ежедневно. Если такие и встречались, Эриан их пока не встречал. Он сосредоточился на учёбе: зубрил трактаты, выжимал их себя всё и даже больше на тренировочных площадках, где учителя явно вознамерились на практике доказать, что ничего их прежние знания не стоили, и даже написал эссе, разбирая свою ошибку — как эмоции искажают поток энергии и насколько важно уметь обрести мир внутри и не реагировать на внешние раздражители или внутренние переживания…

Унылые уроки Древней Речи перемежались с не менее унылыми лекциями по Истории Ианэ, и только основы магических потоков да основы безоружного боя развеивали скуку, даря приятное ощущение тяжести в мышцах. Классификация чудовищ тоже оказалась весьма скучной дисциплиной, но Эриан прекрасно понимал её практическую значимость. Зная врага, понимаешь, как его победить.

На втором уроке чар (как меж собой ученики сокращали название основ магических потоков) им снова выдали по кристаллу и велели снова наполнять их силой, с учетом прошлых ошибок. Эриан теперь понимал, что контроль его идеален лишь до тех пор, покуда концентрацию ничего не нарушало.

А, значит, ничего его контроль не стоил.

И хоть в этот раз притихшие после неудачи соседи не тратили силы на перепалки, а потому у Эриана всё вышло идеально, он собою был недоволен. Сам вид этих сынов собаки выводил его из себя, и это тоже было слабостью, которую нужно искоренить. Из того, что понял Эриан по прочитанным трактатам, нужно поискать правильные медитации успокоения разума и базовые техники его защиты. Но магия разума, даже основы её, относилась к категории секретной и для того, чтобы получить эти знания, нужно получить разрешение от наставников. А для этого нужно обосновать, для чего конкретно Эриану нужны эти техники. Впрочем, когда он подошел после окончания урока к дае Эйрису и рассказал свои размышления, к своему удивлению, получил похвалу и дозволение посетить закрытую часть библиотеки. Легкий пасс руки дае наложил на ученическую бусину какие-то дополнительные чары, видимо, обеспечивавшие проход куда нужно. Всё же без дозволения барьеры его просто не пустят…

Вечерами сокурсники корпели над каллиграфией, стремясь поскорее пройти этот раздел и не нарываться на гнев дае Цонфе. Сам Эриан задание выполнил ещё на самом занятии и потому смог посвятить свободное время дополнительным медитациям. Конечно, ежевечерние обязательные медитации никто не отменял, но их было мало, непозволительно мало для того, чтобы взять в узду бурлившие чувства.

В каком-то смысле следовало благодарить Лаун за то, что подарила ему столь раздражающих соседей по комнате, ведь постоянная тренировка душевного равновесия должна его или извести, или, что вероятнее, отточить до идеала хладнокровие. Может, по этому принципу их и поселили вместе…

История Ианэ, на самом деле, достаточно интересная тема, но всяким детям рассказывали, как Всеотец сотворил вселенную из мысли своей и ею сотворил сам себя, про рождение звезд и как они сотворили Ису и Леду… Очень странно было с серьезным лицом изучать детские сказки, которые, однако, почему-то многие мелкие дворяне, оказывается, не знали. Их образованием в родных домах что, совсем не занимались?! Хорошо хоть Лэйрен и Иден радовали в этом смысле, и Илэйн, и, как ни странно, Ксавир Шаффо. Полукровка, на удивление, к самому Эриану не цеплялся никогда, просто игнорировал его существование, хотя, порою, нагло клал вещи на подоконник у его кровати, и это выводило Эриана из себя. Это его подоконник!

У Илэйн, на удивление, тоже оказались проблемы с контролем, схожего с ним толка — похожая на стремительный бурный поток, она не могла стать гладью горного озера. Мысль, что он не одинок в своей неудаче удивительным образом успокоила. Илэйн была сильнее его, но тоже столкнула с трудностями. Была у него мысль подсказать ей, в какую сторону копать, но он всё не решался подойти… Может быть, если у него всё получится, и он уверится в действенности защиты разума, то он действительно посоветовать этот метод. Илэйн хотелось иметь в союзниках, она точно не пропадёт в этой жизни, если, конечно, не станет подобно своей бешенной бабке резать рыцарей налево и направо, хотя с этой станется.

Впрочем, даже если она станет че’сие, едва ли это гарантия, что Илэйн не пойдёт путём своей прародительницы. А ведь Лэйрис одна из вероятных кандидаток в переход под крыло Ордена, дома её ничего хорошего не ждало.

Так или иначе, пока что самым занятным оказалось сегодняшнее занятие по верховой езде. И хоть здесь большинство демонстрировали весьма приличные результаты, Эриан просто наслаждался возможностью оказаться в седле — он любил ездить верхом, и всегда неплохо ладил с конями, всяко лучше, чем с братьями и прислугой. После показавшейся бесконечной вводной лекции и инструктажа по технике безопасности, их отвели на полигон, куда вывели десяток длинноногих лошадей. Эриан залюбовался. Ухоженные чистые гривы и хвосты, длинные шеи, сильные поджарые тела… Это не рабочие клячи зажиточных крестьян, это настоящие боевые кони! И всем следовало продемонстрировать свои навыки верховой езды. Как им объяснили, в дальнейшем им придётся отправляться на миссии, и чаще всего добираться придётся верхом. Внешних учеников не обучали искусству полёта на азафах, им, признаться, в этом Эриан завидовал че’сие. Но ничего, он докажет свои таланты и станет полноправным членом ордена!

А если будет угодно Лаун, их с Тёмным пути пересекутся завтра… Холод замка, пробиравший до костей даже в шерстяной серой мантии первогодка, стал привычным, как дыхание — хотя всё ещё заставлял зубы стучать по ночам, а пальцы неметь.

Ну а пока Эриан, пообедавший и потому пребывавший в благостном расположении духа, шёл по узким коридорам библиотеки Ёкка те Дио. Удивительно просто оказалось отвязаться от вездесущей компании Лэйрена и Идена. Они быстро спелись со своими соседями, познакомились с их друзьями и теперь общей компанией мелких дворян и безземельных аристократов вместе делали задания к следующему занятию и отрабатывали показанные ранее техники.

В какой-то степени Эриан ощущал себя преданным, сколь быстро о нём забыли. Лэйрен и Иден всё ещё приветливо к нему относились. Всё ещё интересовались его мнением и порою просили о помощи, в которой он не отказывал, но всё больше они проводили время с равными себе по статусу, хотя, казалось бы, школа вроде как стёрла все рамки вместе с фамилиями. Он завидовал этим двоим, тому, как легко они заводили знакомства и как легко поддерживали дружбу, он так не умел. Лишившись своих не-приятелей, Эриан остро ощутил одиночество и, силясь его заглушить, потянулся к знаниям. Конечно, в учебных залах были копии самых популярных трактатов, и часть их них он уже успел прочитать, однако собрание книг школы было одним из крупнейших на континенте и прославилось далеко за пределами Леды. И это даже без учета библиотек каждого из пиков и монастыря! Возможность прикоснуться к чему-то столь грандиозному, повергала в трепет. Книги, как ни странно, были одним из немногих, что пережило уничтожение прежнего ордена. Хар-Ани не стремился истребить всех сайши и уничтожать их знания запретил, хоть на что-то ума хватило. Хотя, как повернулась бы судьба, не давай адепты клятвы не причинения вреда живым? Сейчас, после Резни, естественно, такими глупостями никто не страдал и не ограничивал адептов в вопросах самообороны, но тогда… Тогда это стоило ордену всего.

Библиотека была почти пуста в этот поздний вечер. Лишь несколько старшекурсников шуршали страницами в дальних углах.

Эриан остановился у стеллажа с трактатами о магических потоках, и вытащил тяжёлый фолиант с заинтересовавшим его названием, «Защита разума», когда заметил движение в соседнем проходе.

Эриан замер, его сердце пропустило удар.

Это был Он.

Он был тонок и изящен, словно вырезанный из лучшего нефрита, но высок, хотя и ниже Эриана, облачён в обычную с виду форму, но, почему-то, тёмно-зелёного цвета. Ткань казалась мягкой и нежной, не то, что серое рубище внешних учеников. Но почему зелёный? Этот цвет не принадлежал ни одному из пиков, хотя вышитые на плечах соколы и подвеска пропуск говорили, что Он был именно что что учеником, а не слугой. Крупная золотая бусина над белым нефритом. Сие. Но чей? Кто из Дае носил зелёный?.. Главное, чтобы не у Э'Дае, а то, видит Иса, ничего более жуткого, чем Леди Адэн Эриан в своей жизни не встречал. Что может вырасти из Него под руководством этого древнего монстра, страшно представить. И — страшно за Леду. Со спины Его можно принять за девушку, столь Он был худ, и тонкие запястья, явно не принадлежавшие мечнику. Полностью седые волосы, теперь коротко остриженные, блестели серебром в лучах светильников. Пальцы, длинные и тонкие, казались совсем не предназначенными для видневшихся на них и на ладонях мозолей, неровный загар же, на лице и кистях рук, напротив, путал эту картину. Тёмный выглядел, как любимый младший сын богатой семьи, которого братья выгнали на улицу после смерти отца, оставив с пустыми руками, но с несломленной волей. Нет, ошибся со своей первоначальной оценкой Эриан, не нищий бродяжка, но преданный самыми близкими молодой господин.

Эриан почувствовал, как воздух между ними сгустился, пропитанный фантомным запахом дыма.

Его заметили.

Увидев Его так близко, Эриан понял, что Тёмный никогда не согласился бы стать вассалом, покорным и полезным. Нет, это — потенциальный союзник, если не покровитель, практически единственный способ пережить учёбу. Детёныш чудовища, которым являлась леди Адэн… Если ему удастся стать хоть на сотую долю от её силы, то бояться Эриану больше будет нечего, главное, заслужить благосклонность. Ах, как он ненавидел пресмыкаться перед сильными, как ненавидел себя ха то, что не мог этого не делать, выдрессированный отцом и штатом нанятых им наставников!

Как ему хотелось говорить на равных!

Без титулов и условностей!

Как ему хотелось быть просто Эрианом! И дружить, не ища в других выгоды или подвоха! И как же он боялся… Бесконечно боялся быть уличённым в слабости, боялся обнажить своё нутро, довериться, и быть осмеянным.

Но…

Может, в этот раз, всё выйдет иначе?

Может, получится начать всё с чистого листа?

Он выглядел спокойным, слишком спокойным, для творившегося вокруг хаоса. Его глаза, пронзительно зелёные, светящиеся изнутри изумрудным огнём, впились в Эриана, и в них мелькнула настороженность.

— Ищешь что-то конкретное, Эриан Талвир? — Грубый северный акцент резанул по слуху, на равнине говорили мягко и певуче, что в который раз подтверждало — Тёмный был родом из далёких земель.

— Да, молодой господин, — заставил он себя склонить голову в вежливом поклоне. Даже младший сие стоял на голову выше старшего студента Школы, и иерархию нужно соблюдать, будь она проклята. — Трактаты о контроле магических потоков. Задание от дае Эйриса. А Вы?

Тёмный слегка прищурился, а после вернулся взглядом к свитку, который достал со стеллажа.

— То же самое, — сказал Он ровно. — Хотя мой наставник предпочитает практику. — Кажется, Он заметил, как Эриан невольно поёжился, сжимая мантию у горла. — Ты всё время мёрзнешь.

— Высота, молодой господин. Привыкну, — пробормотал он, и голос дрогнул.

Он хмыкнул.

Его пальцы сложились в простой жест, начертив какую-то печать, и Его магия прокатилась по меридианам, видимая лишь в лёгком мерцании воздуха, искажающего свет светильников. Он направил её внутрь себя, проциркулировал по всему телу, и Эриан заметил, как напряжение в плечах Тёмного исчезло, а кожа на шее, чуть тронутая неровным загаром, порозовела, утратив почти мертвенную серость.

— Смотри внимательно, — сказал Он отстранённо, медленно повторяя жест. — Магия — это энергия, и тепло — это энергия. Просто пусти свою силу по меридианам, и станет легче. Особенно тебе, ты же светлый.

И ведь действительно… Он так сосредоточился на своей стихии, что забыл базовый фундаментальный принцип единства энергий! Магия, свет, тепло — всё это энергия, поэтому даже тёмные могли повелевать огнём! Как всё оказалось просто! Как глупо, что он не догадался до этого с самого начала!.. Ведь действительно, во время вечерних медитаций он переставал ощущать пронизывавший до костей холод! Так почему не циркулировать магию по телу всё время? Да, это нужно делать осознанно, но ведь, верно, если приноровиться, это станет столь де естественно, как дыхание…

Дыхание…

Циркуляция…

Это ведь ещё одна тренировка контроля, очень и очень эффективная, и гораздо более телесная, чем упражнения с кристаллом!

— Это... работает.

— Это ещё одно испытание. Догадаются ли новички попросить помощи у старших или у наставников, пойдут в библиотеку за ответами или сами справятся, — усмехнулся Он добродушно. — Мне рассказали слуги тие. Большинство учеников не спрашивает и считают, что холод — это просто часть горы, а не проверка на смекалку. Нужно не бояться проявлять инициативу.

Инициативу, значит…

Логично, в охотах на тварей часто должно быть, возникали непредвиденные ситуации, и от сайши ожидалась инициативность и способность приспосабливаться, выносливость и живучесть. И — командная работа. А с ней пока туго у всех, дворяне не привыкли кланяться равным или тем, кто ниже, а теперь, стало быть, всякий мог стать товарищем и спасителем.

Инициатива…

— Как Вы выучили эту технику, молодой господин? — рискнул Эриан.

— В странствиях. — Последовал короткий ответ. — И зови меня по имени, здесь все равны.

Эриан стиснул кулаки, борясь с внутренним сопротивлением.

Имя — Аран — жгло язык, но он заставил себя, через силу:

— Хорошо... Аран.

Даже думать про имя древнего бога было страшно, тем более бога столь грозного. Это Ису и Ридэ все поминали без страха, светлые боги редко обращали на смертных внимание, а вот тёмные…

Аран кивнул, без улыбки, и взял с полки ещё один свиток.

— Что ты, Эриан, ищешь здесь, кроме трактатов? — спросил он, сощурившись, точно уже знал ответ.

Вот он, шанс!

Может, их устремленья окажутся едиными? Может, он сейчас покажет, что их Путь лежит в одну сторону, и вдвоём идти по этой дороге всяко проще! Но… Не лгать! Только правду, только искренность, другой попытки не будет!

— Знания. Силу. Шанс выжить... — Слова выходили с трудом, он и сам не знал, если честно, чего он хотел, но понимал, что явно не того же, что родители. — Я хочу стать кем-то большим, чем я есть… И… Мы могли бы работать вместе.

Аран посмотрел на него несколько мгновений, и кивнул.

Глава 18

Редкие, куцые облачка стремительно мчались по небу, уносимые неумолимыми потоками северного ветра вглубь горной гряды, где они таяли, растворяясь в серой дымке. Скоро вместе с этим холодным воздухом придут дожди, и спрятанный за стеной ледяной воды замок снова словно бы пропадёт от всего мира, отрезанный от долины. В такие моменты, порою, казалось, что и не было его никогда — ни самого замка, ни Храма, ни монастыря, ни священной горы…

Нереальность всего вокруг захватывала дух, делала действительность похожей на бесконечный сон, от которого всё никак — уже несколько веков — не получалось проснуться.

А надо бы.

Давно пора.

Осень в Тау-Ри — это всегда тоскливое, задумчивое время, пора увядания природы, предчувствие долгого сна и суровой зимы, часто уносившей людские жизни без всякой жалости. Редкие листья на деревьях, цеплявшихся за склоны, желтели и опадали, устилая тропы хрустким ковром, а ветер нёс с собой запах сырой земли и разложения. Конечно, там, внизу, на равнине, осень — это пора сбора урожая и изобилия, воспетая поэтами светлая печаль, усталость, полная удовлетворения от проделанной работы… Жизнь циклична, всё рождается, живёт и умирает, великое колесо Вэниа крутится, не переставая, идеально отлаженный божеством механизм. Но богам, как известно, до смертных дела особо нет — это небожители активно вмешиваются в дела своих верующих.

Или Дана и Авен.

Но Отец Чудовищ вообще отдельный случай.

Как и сделки с ним.

Как и его жрецы…

Не зря же они гонимы на землях всех светлых народов — в открытую назваться жрецом Даны означало навесить на себя мишень. На Леде из тёмных богов привечали только Трёх Сестёр и Саинэ, но с Владычицей Белого Города ссориться идиотов не было вообще нигде… Лаун посылала идущим по Пути вещие сны или иные знаки, помогая им в Странствии, верно веря, что сумеет рано или поздно воспитать новых Лоо'Лауш'е, а Авен поощряла ищущих Знание опосредованно, и никогда Сестры не являли свой лик смертным. Дана же — другая история, куда более опасная, таинственная и тем притягательная. Общеизвестно, что он активно наставляет своих жрецов, самостоятельно выбирая, кто годен на эту роль, а кто способен быть лишь послушником. Это одна из причин, по которой запретная, всюду искореняемая магия разума не вымерла, хотя давным-давно уничтожены все известные записи с техниками сложнее базовой защиты и её мастера преданы забвению. Но Дана не давал смертным забыть своё искусство, даря незримую защиту интересным ему душам, а после, проведя через суровые испытания воли и силы, открывал достойным тайное учение.

Кому, как не Адэн это знать?

Кто, если не Адэн — главный жрец Даны, его избранница, проводник его воли в этом мире? Даже если этого никто не знает за пределами узкого круга связанных тайной адептов. Ну и Ренна, куда без него. Но этот лис лучше прочих знал цену тайне и силе. Хорошо, что его преданность Ордену была выше его же амбиций. Адэн не знала более верного идее Эзлери те Лаен человека. Не знала и более коварного. Хороший, сильный союзник, которого лишь самонадеянные глупцы и неоперившиеся юнцы позволяли себе недооценивать… А такие долго не жили.

Она — жила.

Дольше Ренна. Хоть и не на много.

Они вместе с Таеном начинали свой путь, ещё тогда, в далёкие годы четвертой эпохи, и это при том, что во всех землях, где летоисчисление шло не от рождения Литы, был трёхсотый год пятой эпохи. Триста лет с Катаклизма… Они вместе создали Ёкка те Дио в том виде, в котором он существует сегодня, и они вместе реформировали орден… Сделали всё, чтобы уберечь Эзлери те Лаен от краха, а после восстановить во всём блеске многотысячелетней славы.

Но едва ли бы всё это случилось, если бы не Дана.

Тот самый Дана, что когда-то явился во сне ей, тогда ещё совсем юной принцессе, полной обид и одиночества. Талантливая сайши, она нашла утешение в изучении магических боевых искусств, чтобы отвлечься от клейма пустоцвета. Дом Тиори, в отличие от южан, в женщинах видел инвестицию, возможность удачного союза, но никак не личность, не душу. Неспособность иметь детей перечёркивала все планы на её будущее — удачного замужества ей было не видать, а потому для Дома она стала обузой, тенью в золотых залах. Родители хотели отослать её в монастырь, постричь в Серые Сестры, где она бы угасла в молитвах и забвении, но незримым вмешательством Даны они передумали — и её отправили в Эзлери те Лаен, под эти холодные небеса. Владыка Снов настаивал, что ей нужно покинуть А'Ксаан, ибо скоро должно случиться что-то ужасное, а её Служение только начиналось.

Адэн знала, что родилась в эпоху великих перемен, знала, что ей предстоит увидеть, как мир изменится навсегда, но она не ожидала, что — настолько. Что, отправившись под чужие небеса, она навсегда окажется отрезана от семьи и родины, от всех своих друзей и родного дома. Хотя, едва ли бы ей позволили вернуться, но даже гипотетическая такая вероятность давала надежду, которой она очень быстро лишилась. Как бы то ни было, свою семью, несмотря ни на что, даже будучи сломанным инструментом, неудачным вложением, ошибкой природы, она любила. Искренне. И сердце у неё за эту семью болело, когда осколки рухнувшей империи отчаянно боролись с последствиями Прорыва, впервые за века забыв обиды и объединив усилия. Но Печать Бездны треснула и из Разлома хлынули искажённые, погубленные Убийцей Светил души в мир живых, искажая их, порождая устойчивых к свету Шесс'Вод'е чудовищ, под натиском которых гибли тысячи. И те преображались, разгневанные своей несправедливой смертью, тем, что тот, кто должен был стать их защитником, стал их убийцей.

Под властью Императора Карры Талэ находилось множество могущественных кланов сайши, и все они были преданы ему, отравлены Мраком, его пагубным учением. Но в каждом клане нашлись здравомыслящие шесс'ен, увидевшие, куда их вёл Владыка... Саалона Риши, его непризнанный единокровный брат, возглавил отступников и отрёкся от императора, всех своих титулов и земель, доставшихся в наследство от матери, чтобы покинуть осквернённый край и уйти вслед за драконами.

Не зря же ещё при правлении Ниффе Бескрылого, прадеда императора Карры, почти за век до Прорыва, они покинули золотые небеса, перебравшись на Леду. И с их Исходом династии Талэ стало нечем скреплять державу…

В надежде найти рядом с символом своего народа пристанище, отступники, на деле оказавшиеся последними верными Айрину и Клятве, отправились на Вольные Острова, не сумев найти приюта на Большой Земле. Но жившие здесь люди, своими слезами и кровью отвоевавшие некогда эти земли и собственную свободу, новым соседям не обрадовались.

И делиться с ними не захотели.

Теперь служение Дане — всё, что ей осталось.

Единственный якорь в этом шторме веков.

Ведь Отец Чудовищ обещал, что однажды драконы и шесс'ен вернутся домой. Что империя возродится из пепла, что её родной Север воссияет в блеске небывалой славы, что потомок Айрина даст отпор всё нарастающему Мраку, что дети золотого неба смогут ходить по миру без страха получить удар в спину…

Как же глупо было верить главному лжецу Ианэ!

Три сотни лет минуло с тех пор, драконы истреблены, только редкие одичавшие стаи, чьи умы отравлены скверной учения Безумного Бога, разоряют мирные селения; шесс'ен или растворились в людских родах, потеряв силу и гордость, или пали в бессмысленных битвах, а А'Ксаан отрезан от остального Пятимирья, брошен на растерзание Тварям Бездны! Осталось ли там хоть что-то ныне…? Сохранился ли хоть камень от её родового замка, или даже прах потомков её братьев смешался с пылью? Шлак и пепел, скверна и беспросветная Тьма — не это ли уготовано А'Ксаану и всем остальным мирам, когда Печать не выдержит и всё, что было некогда цветущим миром, хлынет в Ианэ?..

…Не для того ли Дана заставил её убедить наставницу принимать даже лед'ен в ученики и тем создать Ёкка те Дио? Не для того ли, чтобы быть готовыми к моменту нового Прорыва, когда Мрак снова полезет сквозь трещины в реальности? Не для того ли она беспомощно смотрела как шие-си усеял собою Тау-Ри, как храбрые, но слишком горделивые сыны золотого неба сложили головы в бессмысленной борьбе, которой можно было избежать, знай они меру своей ярости?

Не для того ли всё это? Все эти жертвы, все эти века ожидания?

Не для того ли она каждую осень отсеивала недостойных, с позором изгоняя их за пределы школы или оставляя в качестве прислуги, безымянными тенями в коридорах?

Адэн прекрасно знала, какое впечатление производила на новичков — все жрецы Даны и избранные им любимчики славились своим особым оттенком магии, той невообразимой жутью, вгонявшей в ступор и оцепенение даже самых грозных противников. Знала, что её присутствие, тень Его силы, вгоняла студентов в уныние и тревогу, что только самые стойкие привыкали со временем, как к постоянному холоду в костях. Потому что она — сильнейшая Тёмная на континенте, а может, и во всей Леде — приучала студентов к тёмному присутствию постепенно, но неумолимо. Слишком много, поначалу, было ситуаций, когда талантливые и сильные ребята, столкнувшись впервые с Тварью в реальном бою, впадали в ступор и, теряя драгоценные мгновения и инициативу, бездарно погибали. И ладно, если просто возвращались прахом в урнах родителям — часто же они пополняли ряды нежити, доставляя немало проблем выжившим и сокращая их и так скудные ряды борцов с Мраком. Такая глупая трата и без того ограниченных ресурсов!

Пусть отсеются слабые заранее, пусть если и умрут — то имея шансы спокойно переродиться, не будучи обречёнными на бесконечные скитания в виде проклятых душ! Пусть научатся не бояться смерти, но беречь свою жизнь. Пусть научатся работать в команде и доверять друг другу без оглядки на прошлое. В конце концов, перед Мраком все едины, все равны в хрупкости своей жизни.

И, однажды, она найдёт себе преемника. Нового Тёмного, который посвятит себя Дане полностью, займёт её место и позволит наконец уйти в мир, применить на практике все накопленные за века знания.

Применить — и передать.

Но, вероятно, это случится не в эту осень, не в следующую, не через пять и не через десять лет. Может, даже не в этом веке… Так что оставалось лишь со смирением смотреть на панику этих цыплят, их лихорадочную подготовку к грядущим экзаменам равноденствия. Детишки, начинавшие с простейших упражнений на контроль дыхания и потока силы, сейчас уже половину дня проводили на тренировочной площадке внизу, под серым небом, отрабатывая простейшие печати —— призывающую и отталкивающую — и скелетные техники боя — базовые стойки, уклоны, удары без оружия. И у некоторых что-то даже получалось. Дворянская поросль приходила со своими знаниями о фехтовании — изящными, но бесполезными в настоящем бою, — кого чему научили в родовых замках, и все эти танцы с дуэльным расшаркиванием совершенно не годились против Тварей. Как забавно детишки возмущались поначалу, что их учили рукопашному бою вместо того, чтобы знакомить с искусством меча и изысканными финтами! Наивные! Зачем тратить далеко не бесконечные нервы инструкторов на тех, кто не переживёт первые экзамены? Пусть научатся стоять и ходить уверенно, а потом уже будут учиться бегать, глупые жеребята. Пусть научатся уходить от удара раньше, чем возникнет любая мысль о контратаке, пусть научатся выживать инстинктом — только тогда можно будет давать им знание, как напасть. Зачем это знание мертвецу?..

Но, кажется, понимали это только внутренние ученики и редкие полукровки да люди из внешних, выжившие в суровом мире за стенами замка. Правда, сие скрыты от её взгляда: обучаемые полностью на усмотрение своих наставников. Но личных учеников всегда было мало, слишком мало, чтобы учитывать их в общей статистике, да и не её они головная боль. Они, будущая элита Ордена, гарантированно перенимали знание дае и пополнят их ряды — выбора в этом у них немного, раз уж ступили на этот путь.

А вот будущие рядовые адепты — её ответственность в полной мере, её отрада и её величайший триумф, ибо никогда Эзлери те Лаен не были столь многочисленны и влиятельны, как сейчас, в эти тёмные времена. И Адэн прекрасно знала свою роль в возвышении Ордена. Потеряв свою Родину, свою семью, своих близких, она поклялась сделать всё во имя процветания новой.

А клятвы нужно держать. Даже если они жгут душу веками.

Да, скоро придут дожди, и адепты, глупышки, веря, что она не замечает, будут стараться не высовываться лишний раз на улицу, занимаясь своими делами в тепле помещений и даже не переходя между зданиями без веской причины. Конечно, уже для старших учеников погодные условия переставали играть существенную роль. Особенно те, кто шёл по пути сайши, были мастерски натренированы игнорировать зной и холод, окружая себя коконом из собственной сай'и — тонким, но непроницаемым покровом, что отгонял и жару, и мороз. Но… все любили комфорт, это глупо отрицать, даже самые суровые из них. Горячий отвар из целебных трав, способствующий укреплению меридианов и восстановлению сил, плащи с вышитыми на них специальными рунами, отводящими влагу и холод, разожжённый очаг в личных кельях — всё, чего хотелось любому из адептов в такое время. Они заслужили это — годами боли, дисциплины, отказа от слабостей.

Адэн не была исключением.

Несмотря на свой почтенный возраст, она выглядела самой юной из мастеров и, наверное, это накладывало свой отпечаток: иногда хотелось покапризничать, подобно избалованной девице, коих за свою долгую жизнь она нагляделась достаточно. Но — не по статусу мудрой Э'Дае потакать своим незначительным желаниям. Потому Адэн всегда брала себя в руки и отправлялась прямо под холодные капли, справившись с внутренним отчаянным нежеланием этого делать. Её сай'и подобно нежнейшей вуали и прочнейшему плащу всегда укрывала от непогоды — даже шагая по мощёной камнем тропе под ледяным дождём, она словно прогуливалась по широкому проспекту какого-то равнинного города в разгар тёплого дня. Ни одна капля не коснулась её волос и одежд, ветер не трепал ни единой пряди.

И всегда в такие моменты Адэн хотелось вспомнить давно ушедшие годы, сбросить защиту и подставить лицо холодным каплям. Она хотела почувствовать всё это по-настоящему. Мороз, влагу… дискомфорт. Хоть что-то живое, острое, напоминающее о хрупкости тела. Она не могла заболеть при всём своём желании — тренированный веками организм легко справлялся с переохлаждением, с ядами, с ранами. Но, в любом случае, это было бессмысленно.

Даже если она промокнет до нитки, никто не бросится к ней с плащом, причитая, какая она глупая и беспечная, совершенно не думающая о своём здоровье, о том, что он будет беспокоиться о ней до утра.

Он уже ни о чём не беспокоился.

Почти век как.

Да и о чём волноваться покойникам…? Особенно тем, кто прожил счастливую, мирную жизнь, посвятил её любимому делу и своей родственной душе, кто ушёл в новую жизнь без сожалений, с улыбкой на устах.

Она тоже так хотела — без сожалений.

Но как-то вот не получалось.

Да и как прожить больше трёх веков, увидеть падение древней династии, шедшей от Первого Владыки и правившей её родным миром, восход её надежд и победоносный марш к светлому будущему, похоронить мужа, всех своих учеников — кроме двоих последних, — и не испытывать совершенно никаких сожалений?

Но если чему Адэн и научилась за это время, так это смирению.

И терпению — бесконечному, как северные зимы.

Потому она преданно ждала новой встречи со своим саи-ри, в каком бы воплощении он к ней ни вернулся. Она знала — однажды их пути обязательно снова пересекутся.

Дана не раз шептал об этом во снах.

…Но пока дожди ещё не пришли в Тау-Ри в полную силу, унося летнее тепло и принося тоску, напоминая, что именно осень когда-то забрала у неё жизнь уже тогда немолодого, но всё ещё горячо любимого супруга — тихой, незаметной смертью в постели, от старости, которой не должно было быть.

Сейчас же яркий свет Исы, периодически скрываемой редкими, похожими на пух облачками, не давал унывать — особенно когда светило обмывало своими лучами долину Илевейи, в которой внизу, у подножия гор, располагался город Илерен — шумный, полный жизни, такой далёкий от их уединения.

Вид, открывшийся на долину теперь, был умопомрачительно красив — резкие холодные тени очерчивали скалы, делая их графичными, словно бы нарисованными акварелью и тушью, а лёгкая дымка, скрадывавшая эту резкость внизу, придавала пейзажу какой-то нереальный, фантастический оттенок. Илерен блестел под светом Исы, как драгоценный камень в оправе гор.

Как жаль, что это лишь мгновенье.

Как жаль, что ни красками, ни словами его не передать полностью.

Но Адэн уже давно привыкла с лёгким сердцем отпускать такие моменты, сохраняя их в своём сердце и памяти — всё же она была шесс'ен, и не было в Пятимирье народа, более любивших и воспевавших красоту, даже в еë увядании.

***

— Слышно что-то от Кломы и Тагуша?

— Они успешно добрались до островов, Тагуш внедрился в Гнездо, они начали создавать новую сеть. Но…

— Что такое там стряслось опять? Неужели невозможно никак обойтись без этих проклятых «но»?!

— Мы недооценили масштаб влияния Алой Королевы. Она специально расшатывает ситуацию, хочет стравить всех в тотальной войне.

— Она что, возомнила себя генералом Таиша?

— Ну не меньше, очевидно. Нет, ненависть к людям понять можно, но она ведь детей отдает на заклание, совсем уж как-то непотребно. И она принципиально запрещает своим стаям трогать нечисть, наслаждаясь тем, как твари разоряют людских поселения! Сидела бы на своём острове, никого не трогала, жрала редких рыбаков и гоняла прочих диких, и вопросов бы к ней не было, так ведь она искренне верит в то, что путь её праведен и она спасает народ!

— Ну, по рассказам отъелась она знатно, не удивительно, что магии и сточника недостаточно и ей приходится добирать пищей.

— Ожидаемо.

— Весьма.

— Хуже всего, что единомышленников у неё немало.

— Неужели она не понимает, что Айрина не обмануть так просто и сбросить с наших душ клятву Служения всех хотят, но никто не высказывает это в лоб, как она?

— Есть конечно идиоты, искренне посвятившие себя Служению, да только разве ж кто оценит их труды? Наивные дураки, будто не ясно, что это ещё одна форма порабощения…

— Ну, эта глупая ритеш верит в это, и немало молодёжи на самом деле, сами их такими воспитали.

— Потому что Клятва не оставляет нам выбора. Но скоро все жертвенные дураки головы сложат, и останутся только те, кто поймёт суть вещей. С ними уже можно будет работать… Вспомните, сами такими были когда-то.

— И, тем не менее, надо что-то делать. Эта Айва Диош'авир… Она ведь убила своего мэ'илэ, неужели вам не страшно оставлять её рядом с птенцами?

— Справедливости ради, убила не она, а Аран.

— Не называй это имя!

— Ладно, ладно. Не она, а шесс'ен.

— Ещё одна морока нам на голову… Чудом ведь смогли в транс ввести, и то всем советом, хотя я не удивлюсь, что только милостью Даны у нас всё получилось. Как только наглости хватило взять такое имя… Не боится, что ли, что Айрин обратит на него внимание?

— Может, для того его и взял?

— Дурак, что ли?

— А что ему бояться своего родителя?

— Прародителя?

— Я верно сказала.

— Чушь! Айрин полторы тысячи лет не являлся в Ианэ смертным воплощением, и никогда — на Леду, с чего бы ему одаривать вниманием мать мальчишки? Да, говорят, сильная ведьма была, даже слишком, да вот только…

— Да вот только наследник Саалоны пришёл в мир кровью его потомков, но новой душой. Новый Эйрен Завоеватель.

— Новый Эйрен… Талэ давно покинуло Его Благословение, с чего бы Ему рождать новую династию? Снова призвать драконов к Служению?

— Видимо. Только его странной милостью наш народ вообще выжил.

— Странная милость, поработить наши души!

— А почему бы не удавить мальчишку, пока есть такая возможность? Пока не пробудилась его кровь, он ведь скоро войдёт в силу и станет слишком опасен! Только избавились от ярма, и вот новое?!

— Слишком поздно. Кровь уже пробудилась…

— Ты потому так расспрашивала о его матери?

— Кто-то из его родителей — аватар Айрина, осталось понять — кто.

— Где вообще гарантия, что он сын своего отца?

— Никакой, в общем-то, теперь это не проверить.

— И ничего нельзя сделать?

— Только не ссориться. Пусть любит нас как семью, пусть оплакивает Байеса, мстит его убийцам и не задает вопросов. Пусть защищает интересы драконов, и мы этим воспользуемся.

— Но, если он начнёт спрашивать?

— Даже боги смертны, если постараться.

— Смертны небожители.

— Думаете мы не справимся, в случае чего?

— Сами — нет, но кто нам мешает всё подстроить?

***

Очередная деревня встретила её не особо приветливо. Стражник, коренастый мужик из местного ополчения, не переставал ворчать, мол, шастают тут всякие, нечего мелкой девке по темени бродить, проходи скорее. Узнав же, кто она такая и для чего прибыла, велел ждать и подозвал к себе мальчишку, которому велел проводить её до дома Дорэ.

Хотя днём всё ещё стоял зной, к вечеру уже ощущалось дыхание осени. Глухие леса предгорья затягивались густым туманом, порою же ветер доносил с пиков зябкую свежесть. Хорошо, она давно запасла целебные травы, и они, выпущенные и разложенные по мешочкам, ждали своего часа в котомке. Там же лежали и баночки с мазями, ступка и шёлковая нить со стальными иглами, которые она смогла выменять у встреченных торговцев. В большинстве деревень её встречали с охотой, больных всюду хватало, и редко какой князь посылал народу жреца, не говоря уж о лекаре. Потому травники, особенно странствующие, были в почёте. Правда, то были чаще мужики в компании пары-тройки телохранителей, на повозке, а не истощённый подросток. Но большинству селян выбирать не приходилось, и благодарны они были любой помощи.

Дом охотника Дорэ, добротный, как и многие в этой общине, сложенный из брёвен, мрачно темнел в конце улочки. Мальчишка-проводник рассказал, что охотников в деревне было трое, и отправились они несколько дней назад на промысел — местная пушнина высоко ценилась князем — да только лишь Дорэ вернулся, и тот едва живой, и слёг с тех пор в лихорадке. Ничего не помогало, местная знахарка отдала Саинэ душу уже второй год как, а ни детей, ни приемников у неё не осталось, был один, да и того люди князя забрали, прознав о его таланте.

Цая осталась стеречь у порога, а Ивьи зашла в дом.

— Ты травница? — спросила, пропуская внутрь, измождённая женщина с тёмными крагами под глазами, видимо, жена охотника. — Правда можешь помочь? Дорэ... Он ведь единственная опора наша, ни братьев, ни свёкров. Никого больше! И даже сынишка, и тот младенчик…

Она ещё что-то говорила, говорила, говорила, но Ивьи особо не вслушивалось. Тут и без этого щебета было всё ясно, потому она предпочла оглядеться. В комнате слабо тлел очаг, потрескивая сосновыми шишками. Густой запах, верно, маскировал телесных запахи человеческих недугов. Часто больных окуривали благовониями, веря, что тем отгоняли злых духов и саму хворь. Что-то и правда помогало, но большинство подлобных методов лишь маскировали происходящее. Да и конкретно это поверье Ивьи знала, мол, дым от шишек изгонял болезнь. На деле для правильного эффекта нужны особые шишки, выросшие на духовных соснах, на вершинах гор, собравшие весь небесный свет. Их продавали и весьма недёшево, но слишком часто это была подделка. И, увы, сейчас — тоже.

Стены были увешаны увешанные искусно выделанными шкурами, они же лежали на полу, на скамьях, на печи, и всё хищного зверья — действительно, искусный, стало быть, охотник, кормилец семьи. Как же это он оказался рядом с тварью и не сумел отбиться? У охотников у первых должны быть обереги! Ладно, черни нельзя колдовать, так ведь торговцы абсолютно легально продавали талисманы от нечисти, стоили они, бумажные, не особо дорого, уж охотник смог бы раскошелиться!

Что ж, с сообразительностью тут явно туго.

Ну или торговцы до такой глуши не добирались вовсе. Но ведь должны были селяне выбираться в город, отвозить собственные товары на продажу, всё такое… нет, преступная беспечность, просто преступная!

Вот и метался на лежанке, по всей видимости, этот самый Дорэ, сейчас до зелена бледный, с неровным болезненным румянцем. Пропитанная холодной водой тряпица сбилась с его лба, запуталась в сальных волосах. Рубаху ему уже сняли — рана открывалась во всей своей ужасающей красе. Кожа вокруг была багровой, воспалённой. Ивьи ощутила исходивший от неё сладковатый гнилостный запах.

Ивьи опустилась на колени рядом с лавкой, рассматривая лучше.

Жена охотника, представившаяся Милой, стояла рядом, прижимая к губам кулак с побелевшими костяшками.

— Он уже второй день не в себе, — прошептала она. — Сначала кричал, всю ночь почти бредил, потом затих... Я думала, всё, конец. Но Саинэ пока не берёт его душу.

«И не возьмёт!» — подумала Ивьи, но озвучить не решилась. — «Дурак твой муж, и ты дура, раз чуда ждала. Не пришла бы я — стал бы он сам тварью, и конец был бы и тебе, и детишкам вашим, и деревне всей…».

— Это порошок из корня пиона, володушки и дудника. Вскипятите воду и сделайте отвар, треть мешочка на кувшин воды. Это снимет жар и поможет восстановить кровь. — Вместо этого тихо ответила Ивьи, протягивая вытащенный из котомки мешочек. — Я пока тут посмотрю, что можно сделать.

Мила кивнула, вытирая слёзы рукавом, и отошла к очагу.

Ивьи же принялась доставать из котомки свои сокровища: иглы, нить и мази, одну из которых она густо нанесла на воспалённую кожу, а после взяла руку Дорэ. Пальцы охотника были холодными, но под кожей пульсировал жар — яд гнал кровь, отравляя вены чёрными нитями.

Девочка закрыла глаза.

Перед внутренним взором предстали чёрные нити яда, обвивавшие кости и мышцы. Они, чёрные змеи, сотканные из тьмы черви, жуки и капли жидкой скверны, копошились в меридианах мужчины, пожирая энергетическое тело. Ивьи направила по меридианам Дорэ собственную смолу, обволакивая их светом и восстанавливая, и тьма пряталась от ослепительных лучей, которые её рассеивали, выжигали без остатка. Она сшивала разорванные меридианы меж собой, ведь энергетическое здоровье влияло на физическое. Да, Дорэ не был магом, и спасибо на том, наделённых даром, согласно подаренной бабушкой Тали книге, лечить намного сложнее.

Вдруг Дорэ выдохнул.

Его лицо, доселе искажённое мукой, разгладилось.

Воспаление спадало на глазах.

Ивьи же била мелкая дрожь, живот свело от голода — когда резерв иссякал, приходилось брать взаймы у собственного тела. Но она знала, на что шла, и ни о чём не жалела. Каждое исцеление, каждая борьба с Мраком делала её лишь сильнее. Главное самой не сгореть в собственном свете.

— Держи его крепче, — сказала Ивьи вернувшейся Миле. — Сейчас шить буду.

Когда последний стежок был завязан узлом, а нить обрезана, рана превратилась в тонкую линию. Хорошая работа, может, шрам останется совсем незаметный и не будет особо мешать. Кожа вокруг была розовой и чистой. Ивьи нанесла сверху ещё одну мазь и не без помощи Милы наложила повязку.

После же силу у девочки закончились, и она села на пол, прислонившись к лавке. Голод снова накатил волной. Мила подала ей кружку с тёплым молоком и краюху хлеба. Ивьи жадно пила и торопливо ела, почти не жуя. Нужно поскорее восполнить потери энергии, пока она не слегла сама. Цая то её, конечно, защитит, но оставаться совсем беспомощной не хотелось.

Дорэ застонал тихо.

— Воды... — прохрипел он.

Мила тут же подскочила к нему, поднеся к губам мужа чашу с отваром.

— Пей, родной, пей. Ридэ услышала нас!..

«Не боги тебя спасли, а я, дура!» — подумала устало Ивьи.

Вдоволь напившись, Дорэ вздохнул глубоко, впервые за дни без хрипа, его мышцы расслабились, и он впал в спокойный сон.

Мила уговорила Ивьи остаться в их доме до весны. Мол, мужу восстанавливаться ещё долго и ему всяко уход нужен, да и ей самой лишние руки в хозяйстве не помешают. Отказываться причин не было, семья охотника не бедствовала и могла спокойно прокормить ещё один рот, да и нахлебницей она не останется, действительно же будет помогать Дорэ восстанавливаться.

Дни потекли ровно. Ивьи помогала в поле, собирала и сушила на зиму травы, варила мази и отвары для соседей. Вечерами, у очага, когда дети уже заснули, Мила и Ивьи разговаривали. Женщина пряла, и жаловалась, жаловалась, жаловалась…

— Князь наш, будь он проклят, жадный стервятник, треть урожая зерна забирал в этом году! А нам на что жить? Ладно, перезимуем как-то, мяса немало насушили всё же, да и засолили овощей впрок, но ведь на посевную тоже надо что-то ж оставить! Так ведь нет, за «защиту от Тварей» полагается, значит, повышенная дань! Сам, гад такой, вино хлещет из золотых кубков, девок тискает, но палец о палец не ударил для оной защиты!.. Жрец его — жирный боров в золотой парче, — приезжает раз в пару лет, обряды проводит за тройную плату, а толку? Молитвы его — пустой звук, Твари всё равно рыщут… Дорэ мой, он ведь не первый такой… Рыцари только жрать и пить горазды, никакой помощи…

Ивьи только и слушала, кивая, да ног гладила свернувшуюся у Цаю, зарывая пальцы в холодной шерсти.

Знала она цену княжьей защите.

Больше всех на этом свете знала.

***

Впервые увидев этого юношу среди новоприбывших, прошедших Испытание детишек, Адэн подумала, что он похож на всклокоченного воронёнка — не успевшего стать взрослой гордой птицей, но уже сбросившего детский пух и обросшего жёсткими, чёрными перьями. Насупленный, весь из себя ощетинившийся, с взглядом, в котором сквозила не детская обида, а взрослая, выжженная тягостями жизни боль, он, верно, пришёл вместе с компанией других таких же юных бродяг — оборванных, голодных, коим невероятно повезло не попасться в руки торговцев живым товаром, и дойти до Тау-Ри живыми, чтобы попытаться пройти отбор и стать учениками в школе… Такой мнимо уверенный и целеустремлённый, а на деле просто потерянный и одинокий, в толпе людей, лед'ен и полукровок, он разительно от них отличался — юный хищник, познавший голод, поджарый, нервный и никому не верящий. Все бродяги отличались от дворянских отпрысков, сосланных любимыми родственничками в горы на верную гибель, с альтернативой в виде маловероятной славы, но этот отличался больше.

Не в седых волосах было дело, не в нелюдимости…

Нет, что-то иное зацепило Адэн в нём.

Мальчишка Талвиров, казалось, был единственным, кто из дворян смотрел на воронёнка с интересом и опаской, а не снисхождением или даже брезгливостью. Неужто сцепиться успели? Ей докладывали о трёх драках, одной дуэли и шести крупных скандалах, в насилие не перешедших, но молодёжи свойственно скалить зубы и распушать шерсть. Однако, ни в одной из этих ситуаций речи не шло о страннике, пришедшем буквально из ниоткуда.

В Илерен с равнин вела всего одна дорога, уходившая дальше в горы, и все деревушки находились на ней. Обо всех подозрительных личностях ей докладывали сразу, а незнакомый ей мальчишка с нефритовым пропуском её последнего сие — достаточно странное явление, которое Наблюдатели просто не могли пропустить. Значит, он попал в город как-то иначе. Из гор? По говору он северянин, однако северный хребет Тау-Ри непреодолим. Попасть в горы можно на юге или востоке, и по Южному пути до школы не добраться, те ущелья пересечь можно только по воздуху. Это члены Ордена спокойно передвигались на азафах, северному варвару было неоткуда взять такую птицу. Это до Резни Тау-Ри были усеяны множеством деревушек, чьи жители седлали азафов. От них это искусство и перенял Орден. Они практически жили в воздухе, на своих гигантских птицах, и за определённую плату помогали странникам переправляться через горы.

Из такой деревни происходила и Э'Дае Дара, последняя ученица старого ордена и первый Великий Мастер нового, наставница наставницы Адэн, казнённая Хар-Ани Расери. Легенды гласили, что Хар-Ани был влюблён в Дару, обещал ей помилование, если она отречётся от Ордена и веры, и станет его женой. Он был готов дать ей корону, рядить в лучшие шёлка… посадить её в золотую клетку. Дара выбрала свободу и веру, верность Авен и Лаун. Двадцать лет она странствовала по Леде, обучив за это время несколько десятков сие, заложив тем самым фундамент возрождения Эзлери те Лаен…

Сейчас же из тех тысяч деревень остались несколько десятков, и их жители предпочитали не контактировать с чужаками, выучив горький урок. Сомнительно, что они согласились бы переправить северянина через горы.

Но пришёл воронëнок именно с южной стороны. При нём не было оружия, только посох да сумка с пожитками. Потрёпанный плащ определённо был недостаточно тёплым, чтобы пережить зиму в горах. Ах, считать бы его След…! Но и сай'и воронëнок держал при себе. Признаться, только увидев ядро в груди, а не внизу живота, Адэн поняла, что это, собственно, мальчишка.

Адэн не слышала, о чём мальчик говорил с Ренном, зато интерес Таена уловила сразу — что ушлый торгаш задумал, она не знала, но и вмешиваться не спешила, старый товарищ знал, что делал, и чтобы он не собрался провернуть, оно будет во в славу Ордена.

Впрочем, утолить своё любопытство Адэн всё же стремилась, незримой тенью следуя за мальчиком, изучая кто и что он такое.

Северянин, обученный грамоте, со стихией огня редкостью не был, но… Слишком обширен был его резерв, слишком точен для столь нежного возраста контроль, слишком… специфичным образом двигалась его сай'и.

Люди делают иначе.

Люди смотрят глазами и слушают ушами. Мальчишка — не только. Казалось, он ощупывал своей энергией каждый камешек вокруг, выискивая ловушки и опасности, и, очевидно, делал он это совершенно неосознанно. Сай'и накрывала его тончайшей вуалью и прочнейшей бронёй, скрывая свой вектор, но являя реальный уровень способностей — он совершенно не обращал внимания на холод и сырость в замке, подобно старшим ученикам. Его энергосистема, развитая и гармоничная, не могла принадлежать самоучке — его кто-то вёл по Пути, не давая сорваться вниз.

А потом Адэн услышала имя воронёнка.

Аран.

Аран.

Не нужно гадать — ни один родитель не согласился бы назвать своего ребёнка именем Айрина, никто не пожелал бы Его гневить своим непочтением. Так как же мальчишка посмел взять себе такое имя?

Сразу стало очевидно, о чём спорили Таен и Лаффе, её драгоценная сие прекрасно увидела готовящуюся интригу Ренна, и попыталась её пресечь. Мальчишка с именем Айрина! Или будущая легенда, или новый демон. Интересно, что же по этому поводу думал их Отец?

И Адэн молилась.

В беспокойных снах ей был дан ответ — ждать.

«Мой маленький брат выполнит свой долг, так или иначе. Не стоит ему мешать…»

И вот как это понимать…?

Но пересилить своё любопытство оказалось сложно. Как не пересечься с воронёнком в библиотеке, не заглянуть ему в глаза? Они, как известно, зеркало души и окна в разум. Она нежно, она только коснётся памяти!

…Она наткнётся на чёрные скалы в бушующем море там, где должны были быть саманные стены. И тёмная сай'и, густая и могучая, вышвырнет её за пределы чужого разума, оставив смотреть в чужие глаза и осознавать, что её — заметили. Что мальчишка — тёмный! — её заметил, сквозь вуаль невнимания, сквозь все печати и чары. Что глаза его — пламенно зелёные. И в них горело пламя, а за сиянием внутренней силы, отражавшимся в радужках, практически не было видно зрачка — когда-то это «почти» исчезнет полностью, как исчезло у неё самой в юности, оставив лишь золотое свечение.

Сомнений не было.

Мальчик — шесс'ен.

Первый чистокровный шесс'ен за долгие века одиночества!

Вот что скрывал от неё Таен! Вот почему так вцепился в воронёнка!

Люди так и не смогли ужиться с драконьим народом по-настоящему. Верным припомнили старые грехи детей золотого неба, и плевать людям было на то, что последователи Саалоны являлись отступниками и предателями по мнению большинства шесс'ен. Люди не делали различий между шесс'ен и драконами, они считали, в Прорыве были виновны все. Все до единого.

И за ними началась охота…

За теми, кто пытался сохранить чистоту своей крови, за теми, кто нёс в себе истинное наследие Айрина.

За три века, что прошли с Прорыва, драконий народ почти растворился среди людей. Хоть теперь, спустя многие поколения, конфликт уже потерял былую остроту — многие кланы даже гордились примесью драконьей крови, гарантировавшей хороший потенциал для становления сайши, — в таких краях борцы с Тварями были всегда в почёте. К кланам потомков относились снисходительно, к Отрёкшимся, которые прокляли своих предков и их путь, но сохранили силу, — более чем лояльно.

Но чистокровных… Их уничтожали.

Без всякой жалости, без суда, без пощады.

Чтобы спастись от неминуемой гибели, сай'нел разных миров объединились и уничтожили существовавшие раньше Пути, по которым можно было преодолеть Грань. А'Ксаан оказался отрезан от остальной Ианэ, изолирован, обречён. Никто не верил, что драконий народ сумел бы уцелеть там, под золотыми небесами; все предпочитали думать, что осталась лишь кишащая Тварями Пустошь, что Айрин отвернулся от своих творений, что чаша весов наконец качнулась в сторону светлых народов.

Потому её и поразило так открытие об этом мальчике — до дрожи в душе, до слёз, что не пролились веками. Бывало, несколько раз в поколение, что оба родителя несли в себе наследие драконьего народа, и эта кровь внезапно пробуждалась в ребёнке полностью — но на Леде, даже на Вольных Островах, в человеческих кланах это было не более чем приговором. Таких детей убивали сразу или отдавали охотникам.

Аран, очевидно, был таким ребёнком — и выжил.

Но… Казалось, его истинное происхождение открылось миру совсем недавно: возможно, один из его родителей был достаточно могущественен, чтобы скрыть кровь их народа в мальчике, запечатать её глубже, чем обычно, — ритуалы, для которых требовалась рука опытного и искусного мастера, знавшего древние слова.

Впрочем, если её догадка верна…

Зелёные глаза.

То, что наследовать можно только от шесс'ен.

От конкретного Дома — единственного.

У драконьего народа глаза почти всегда были светлыми, чаще всего тёплыми — все оттенки от мёда до золота, серебро и синий тоже встречались, даже алый и чёрный, хотя это уж совсем редкость, свойственная определённым семьям. Но вот зелёный — никогда.

Это особенность Династии.

Это особенность Дома Талэ.

Того самого, у которого не осталось наследников, претендовавших на павшую империю… Потому что не было на А'Ксаане сынов или дочерей, нёсших в своих глазах благословение Айрина.

Но этот мальчик…

Адэн смотрела в глаза Арана совершенно спокойно, и никто не знал, что глубоко в душе могущественной сайши, всё ещё пряталась маленькая девочка, на глазах у которой рухнул её мир. И эта девочка плакала, от счастья, от облегчения, от того, что она была последней свидетельницей минувшей катастрофы, но теперь у неё появился шанс увидеть, как всё будет исправлено. Никто не видел этих слёз, ведь лицо Адэн оставалось равнодушным, а сай'и умиротворённой, и единственный, кто мог бы её прочитать как открытую книгу уже давно покоился с миром. А она так и не сумела показать ему мир, в котором родилась…

Но… Теперь у её народа был шанс.

Это — их искупление.

Мальчик, взявший себе имя Тёмного Бога, даже не подозревал, насколько ему оно подходило.

Ведь только Айрин, Аран мог быть его покровителем.

Глава 19

Первые полгода учёбы, от весеннего до осеннего равноденствия, пролетели стремительно. Аран не мог нарадоваться, что Старейшина Ани научила его заменять сон медитацией, подобно драконам — объём знаний, которые необходимо получить и усвоить, поражал сознание. Теория магии, основы плетения чар, история, география, Древняя Речь, этикет, основы безоружного боя, основы фехтования, верховая езда, каллиграфия, математика!

И это все перемежалось с богослужениями в храме Авен.

Пожалуй, это было самым странным опытом. Конечно, всякая учёба являлась молитвой Авен, всякая библиотека — её храмом. Она не требовала подношений, только искренней жажды познавать мир, узнавать, сохранять и преумножать знания, а также передавать их остальным. Авен отрицала пышные церемонии, её жрецы проповедовали скромность, но всё равно в начале каждого месяца проводилось большое богослужение, призванное благословить учеников на новые свершения. Для внешних учеников присутствие на этих мероприятиях было добровольным, никому не запрещалось молиться своим богам. Однако службы и храмовая библиотека чуть ли не единственные места, где могли пересечься внутренние и внешние ученики, познакомиться, пообщаться, и статистика оставалась неумолима — значительная доля студентов, молящихся Авен, переходили в ты'сие. Причём чистокровных лед'ен среди таких было всего четверо за всю историю, в основном присягают Ордену полукровки.

Все занятия Аран посещал с внутренними учениками, обычная практика для младших сие. Без крепкой теоретической базы невозможно переходить к сложным предметам.

Однако ежедневная медитация вместе с тие стала приятной традицией. Вернее, Аран медитировал в кабинете наставника, пока тот возился с документами, параллельно отслеживая правильность течения магических потоков. Сумасшедший уровень контроля над энергиями, что-то за гранью, даже для большинства остальных дае, только Тан'дае и леди Адэн, верно, могли похвастаться подобным. Впрочем, оно и не удивительно, Таена Ренна не уважали только глупцы и новички, все те, кто не знал, что он — Дае те Тукеш Асем, мастер девятой ступени, и, будь его желание, мог бы он зваться и Э'Дае, да не хотел теснить на этом посту свою дорогую подругу, леди Адэн.

Леди Адэн…

Аран много слышал об этой женщине, хорошего и плохого, в том числе и от Старейшины Ани. Тёмная колдунья, древняя и могущественная. Тёмная, как и он, но стихия её точно не пламя, металл или земля, может даже вода, Аран не смог определить. Её силой пропитан каждый камень замка, она холодная, пробирающая до костей... Приучающая студентов к эманациям тьмы, учащаяся не теряться при встрече с тварями.

Арану особо не доводилось в жизни сталкиваться с тварями, они избегали его, словно бы боялись, словно бы его сила их обжигала, хотя такого больше от Света ожидаешь. Впрочем, это не тот опыт, который он прямо-таки хотел бы испытать. И хоть официально он, как и все прочие ученики боевого корпуса, проходил подготовку как борец с тварями, на деле же всех внутренних и личных учеников этого направления натаскивали на сражение с любым противником в принципе, и народам Ианэ в этом смысле уделяется немало внимания.

Хотя Аран не относится к боевому корпусу Ордена, ведь Таен Ренн отвечал за снабжение и финансы Эзлери те Лаен, а также за всю прислугу.

По началу, когда к Арану прицепился один из студентов, он был настроен крайне скептически. Эриан Талвир сам не знал, чего хотел, но что-то было в нём надломленное. Он не родился таким идиотом, его таким воспитали и, кажется, оказавшись наконец в месте, где имя и чистота крови не значили абсолютно ничего, он перестал стесняться своего наследия, а вслед за этим и стал переосмысливать собственное место в мире и то, чего бы он желал. Заносчивый и самодовольный аристократишка, которого он встретил в таверне Илерена, был не интересен Арану. Но вот талантливый и перспективный маг льда, потерянный и сломленный, которому можно протянуть руку помощи, дать опору и показать, где он ошибался... О, такой соратник Арану бы пригодился.

Он прекрасно видел и понимал бесконечное одиночество Эриана.

Он сам прожил подобное.

Разумные не предназначены жить поодиночке... Это приводит лишь к безумию. Впервые за столько лет Аран смог встретить кого-то, созвучного себе. Кого-то, кто разделял его тоску по принятию. И если нет того общества, что могло бы назвать их своей частью, почему бы не создать своё?

Даже Байес не знал непринятия, он был любимым младшим братом, у него было множество наставников, друзей, младших товарищей, он всегда был частью чего-то большого и прекрасного, и не мог полностью прочувствовать отверженность Итэша. Айва... Она познала предательство, но нашла новую семью, в гнезде Старейшины Ани, где, счастливая и свободная, больше не скованная неприятием отрёкшейся от неё стаи, она больше не нуждалась в Аране. И хоть он был рад, что она нашла своё место в этом мире, но тоска по их совместному путешествию, сложному и страшному, но бесконечно интересному, его не отпускала, когда во всём мире у него была только эта юная драконица.

Эриан нуждался в Аране, тянулся к нему, но Аран боялся себе признаться, что тоже нуждался в своём... Друге. Пожалуй, первом друге, не из числа драконов. Конечно, был ещё тот торговец, Харальд, что постоянно привозил Итэшу интересности издалека, но и тот, небось, видел в мальчишке лишь забаву и заработок... Был ещё и Дайн Бренн, сын Осена, вождя соседнего крупного племени. М ним Итэш ладил в детстве, но не видео его уже много лет, да и едва ли им ещё придётся свидеться… Так что их вечера в библиотеке Аран ценил, и искренне радовался успехам друга. Ему было не сложно выслушать стенания Эриана об его ужасных соседях по комнате, о семейных проблемах, о страхах и сомнениях. Общество лед'ен странно относилось к полукровкам. Вернее, к вопросу чистоты крови. А всë дело в том, что сами лед'ен не были изначальным народом Леды. Первыми жителями этого мира были саи'авир'е, дети магии, светлые духи, первые творения Исы. Но когда иссяк Бесконечный Свет и погиб Абеш, когда закончилась Эра Бессмертных, бестелесные саи'авир'е потеряли возможность воплощаться на Леде, и чтобы перейти из иллюзорного мира и чертогов Саинэ в мир реальный, им стали нужны тела, которые они были не способны создать себе самостоятельно. Для того они способствовали первому Сопряжению. Истончившаяся грань, периодически стиравшаяся, спровоцировала Великое Переселение, когда люди расселились практически во все миры Ианэ. Всего в истории насчитываются три Сопряжения, но первые два были недолгими и крайне нестабильными, народы переселялись маленькими группками, разрозненно и неорганизованно. Тогда ни о создании торговых сетей, ни о дипломатических связях между разными мирами не могло быть и речи. Сопряжение, сопутствовавшее Гибели Светил было в разы катастрофичнее. Появившиеся стабильные порталы способствовали разрастанию культа Безумного Бога и продвижению его воинства, распространению тварей и скверны. Частично оно продолжается и сейчас...

Все это им рассказывали на уроках истории Ианэ. Дополнительные лекции, проводимые жрецами Авен, как и все прочее, связанное с монастырём, не обязательные, но бесконечно интересные и полезные. Ходили слухи, что некоторые боги сами учили своих преданных последователей, и в случае Авен Аран почти был готов в это поверить — слишком подробными оказались тайные древние знания, которые могли перевернуть саму суть общества. Слишком привычными они казались для всех, естественными. А ведь за пределами Ордена едва ли об этом хоть кто-то подозревал. Так что же ещё скрывалось в бесконечных томах храмовой библиотеки? Аран, никогда и ни в каких богов до конца не веривший, вернее не веривший в то, что им не всё равно, приходил сюда, медитировал и ощущал её, эту бесконечную мощь Веры. Есть боги или нет, сказка это или реальность, или имена могущественных магов, но сама по себе вера уже должна была их создать...

Так или иначе, с первым Сопряжением люди, самый многочисленный и плодовитый народ, расселились по другим мирам, в том числе попали они и на Леду, для чего все и было сделано.

Саи'авир'е, которых пришедшие люди почитали как богов, развенчивать культ не спешили. Просчитав все необходимое, они вселили души своих развоплощённых собратьев в женщин-жриц, тщательно отобранных по внешности и силе светлых чародеек. Спустя время, поддерживаемые сложными ритуалами, женщины родили первых лед'ен, нёсших в себе все внешние признаки Детей Света, но из плоти и крови. Все прочие люди саи'авир'е были мало интересны, только будущие матери их новых тел, что отразилось на отношении лед'ен к народу их матерей. В большинстве своём магически слабые, с непредсказуемым вектором, где в семье нейтралов могут родиться тёмные и светлые дети, короткоживущие, умирающие от малейшей инфекции, люди казались возвышенным потомкам Света второсортными созданиями. Но было у людей кое-что, чего не было у других народов — плодовитость. Среди лед'ен на десять мальчиков рождались едва три девочки, да и те редко отличались крепким здоровьем. Когда последние саи'авир'е вымерли, во времена Гибели Светил, ритуалы, позволявшие рождаться магически сильным детям, были почти позабыты, только в нескольких родах их сохранили, но и тем это едва помогало. Лед'ен было слишком мало, все были друг другу так или иначе родней, что привело к внезапной проблеме — мало того, что мало женщин, так у всех из них проблемы с деторождением. Решение нашлось весьма очевидное — подобно саи'авир'е искали сильных светлых магичек среди людей, светлокожих и темноволосых. Да, их дети были полукровками, которым нет места в приличном обществе, многие из таких сыновей становились торговцами, ремесленниками или зачислялись в гвардию рода. Лишённые права наследования, они все ещё были выше людей. Но это — сыновья... А вот дочери — другая история. Сын чистокровного лед'ен и полукровной матери считался чистокровным, мог наследовать род, и вообще никак юридически не отличался от сына двух чистокровных. Потому ледани высоко ценились на рынке невест. Ещё выше была ценность тех женщин, чьими матерями были нет'ен. Такой же светлый народ, дети снега, они исключительно редко покидали свой дом, и такую экзотику всякий лорд был рад заполучить в свой гарем, ведь это гарантировало исключительно сильных светлых потомков с магией льда.

Бабушкой Эриана была нет'ен.

Он её никогда не видел, и мать ничего о ней не рассказывала, да и в самой Третьей Наложнице ничего не выдавало её крови, кроме голубых глаз и ещё более острых ушей. Тем не менее, свою силу и специфическую магию Эриан унаследовал от неё. Всё бы ничего, но существовали рода, презиравшие идею смешения крови, и потому предок не-лед'ен в последних шести поколениях ими воспринимался как повод для травли. Несмотря на свою силу и статус чистокровного, Эриан всю жизнь ощущал на себе косые взгляды. Потому, вероятно, его и сослали сюда, в Тау-Ри-Эвен.

Не то, чтобы переживания о чистоте крови было тем, что знакомо Арану, все же на Вольных Островах слишком много всего понамешано, и важна только личная сила и отвага, но поддержать друга хотя бы участливым выражением лица было нужно. И лишь в какой-то странный момент, накануне экзаменов, Аран осознал, что знал про своего друга примерно всë, но своё прошлое так ему не раскрыл.

Возможно, позже.

Когда настанет время.

Когда Аран будет уверен, что никогда Эриан не предаст...

Нужно привязать его к себе посильнее, стать незаменимым для него, когда сама мысль о том, чтобы выдать кому-то его секреты стала бы невыносима! Помощь в учёбе не просто прихоть, не просто момент общения — это инвестиция в будущее. Тие рассказывал, насколько важно выстраивать связи, делегировать дела и, самое главное, собирать вокруг себя таланты. Талантливые и преданные соратники — вот что ему нужно. Чтобы отомстить, чтобы... Чтобы уничтожить проклятый культ, отнявший у него мать и саи-ри! Сжечь дотла остров Святого Совета, освободить всех похищенных детей, освободить магию! Ведь столько лет он верил, что на вольных островах просто не рождались маги, что колдовство нечто исключительное! Но нет! Каждый год там рождались множество одарённых детей, которых за малейшее проявление магии убивали! Оказывается, на Бетене культ был не так силён, и хоть магию не любили, но уличённого в колдовстве просто избегали бы, максимум — изгнание, но убийство детей... Даже для суровых нравов Бетена это слишком. Дети — будущее народа, не зря пленных детей усыновляли, и даже потомство рабынь считалось свободным. Сыновей забирали в дружину или учили ремеслу, дочерей выдавали за крестьян и дружинников замуж, пополняя так население острова. Пусть рабич считался по происхождению ниже, чем отпрыск знатного рода, но такое неравенство было всюду, и на северных землях оно ощущалось в разы меньше.

Жертвоприношения только тварей плодили, все это знали — неупокоенная душа могла озлобиться, и тогда упокаивать её придётся силой. Потому ведь культ Исы достиг такого могущества — пламя прекрасно справлялось нежитью...

Впрочем, не только пламя. И если Эриан доживёт до конца учёбы — будет знать, какие ему доступны возможности на деле. А он доживёт, Аран проследит. И объяснит все непонятное. Эриан станет лучшим среди своего курса. Иного выбора у него просто нет.

Хотя было забавно видеть, как студенты переживали из-за экзаменов, как ночами отрабатывали техники, зубрили свои записи, боясь, что за проваленное тестирование лишатся головы... Эриан тоже боялся, да вот только не заметил, как сдал всё чуть не с самыми высшими баллами. Сдал экзамены и Аран. Было конечно, скучно — теоретические основы разжёвывали максимально, чтобы даже самый тупой проникся, печати он уже и так умел составлять, как в воздухе, так и на бумаге, правда это касалось только заученных, но и создание новых — целая профессия, этим занимались отдельным мастера и отбирать у них хлеб Аран не намеревался. В седле он держался как родной, выучить этикет сайши труда не составило, языки он знал и так, хотя приятно было поправить произношение и избавиться от акцента. А вот с физической подготовкой возникали некоторые проблемы. Аран был вынослив, быстр и гибок, но очень долго приходилось одёргивать себя и не бить в полную силу. Расслабиться, контролировать удар — и разум. Особенно разум. Потому что, по присутствовав на одной такой тренировке безоружного боя, тие молча вручил книгу по защите разума и велел научиться держать в узде собственное прошлое...

И пусть сие обучаются согласно индивидуальной программе, составленной их наставником, экзамены это не отменяло — формальность, необходимая для отчётности.

Но, как говорил тие, правильно выстроенная система упрощает все процессы, и не стоит вмешиваться в неё, если она работает. Конечно, внеочередная аттестация проводилась каждые три месяца, но подать прошение на её прохождение можно не раньше, чем через полгода учёбы и это привилегия исключительно сие. А наставник, кажется, вознамерился как можно скорее впихнуть в него программу и перейти наконец к узконаправленной и сложной магии...

Но для этого нужно было освободиться от тягот прошлого и властвовать над своим умом.

Зато с началом нового полугодия Аран сам не заметил, как к нему и Эриану в библиотеке стали присоединяться две девчонки из числа сие, ледани Арека Рейцзи и человек, Лирен Рес. Обе они родились в Тау-Ри-Эвен и никогда не видели мира за пределами хребта Аромиш и долины Илевейи. Сначала они молча в наглую сели к Арану и Эриану за стол, который негласно, но прочно закрепился за ними двоими, а после услышав часть обсуждения, присоединились и к нему. По результату жаркого спора Арека была названа дурой, за что размазала потом Эриана тонким слоем по тренировочному полю деревянным мечом. За несанкционированную дуэль выговор получили все четверо, и, поступившие в распоряжение управляющей слугами, они отправились в конюшню убирать навоз, к бесконечной радости конюхов, к которым слишком редко в последнее время попадались провинившиеся ученики, всë же остальным хватало ума не попадаться.

К концу наказания, вспомнив все известные проклятия и придумав парочку новых, девчонки научили Эриана как магией усилить мышцы, привили ему мысль, что женщина-сайши — это страшно и вообще сам дурак. Но дурак перевоспитанию поддающийся и вообще было весело, надо повторить.

С этим Аран согласился, и даже деланно хмурая Лисса не сумела скрыть смешинки в глазах, принеся «дорогим молодым господам и леди» ягодный отвар, снимающий последствия лёгкого магического истощения.

Вечером того же дня тие поздравил с обретением новых друзей и похвалил за выбор — дочь ученицы Э'Дае и дочь Р'ияш Тан’дае, ищейка и боевик, прекрасный улов, так держать!

Он и держал.

Вторые полгода учёбы промчались незаметно.

Девочки, кажется, решили, что раз они выросли в Тау-Ри-Эвен, то им необходимо взять Арана и Эриана под свою опеку и подтянуть их до своего, безусловно высокого, уровня.

А парни были не против. Лирен и Арека, даром что младше года на три, действительно обладали гораздо большим запасом знаний, и начальные экзамены, которые так мучили внешних учеников, они сдавали ещё в детстве. Хотя они и были приятно удивлены силой, объёмом резерва и уровнем контроля Арана, а также скоростью усвоения им новых знаний, это им не помешало во внеурочное время гонять его вместе с Эрианом по тренировочной площадке, предпочитая практику теории.

Раскритиковано было всë: и стойка в целом, и положение ног, и работа с центром тяжести, и неслаженность работы верха и низа, и резкость движений, и излишнее напряжение, и, в особенности, привычка полагаться на свою магическую силу.

— Ты должен уметь дать отпор даже если на тебя нацепят оковы с ограничителем! — прошипела как-то Лирен, а после в очередной раз огрела его посохом за то, что оттолкнул Ареку магией. — Не хватает силы — действуй на суставы, болевые точки, пользуйся механикой тела!

— Да надо его к целителям отправить, пусть изучает с ними анатомию, дело полезное, — пытаясь отдышаться, рассмеялась Арека — все же приложил он её знатно, снова запаниковав и не рассчитав силу.

— К целителю душ ему надо, голову лечить. Ты человек, а не животное. Разум должен стоять над инстинктами, или первая же обманка тебя убьёт.

— Убьёт, не убьёт, но покалечит, Лирен права. Да и... Человек ли ты, Аран?

Он не ответил, застигнутый врасплох вопросом.

Тем занятнее ситуация, что Арека, собственно, сама человеком не была. Её можно считать ледани, но вернее было бы просто окрестить девушку метисом, ибо полукровкой является её отец, Ангрин Рейцзи, Р'ияш Тан'дае те Тау-Ри-Эвен — глава боевого корпуса Ордена и, соответственно, горный мастер пика боевых искусств, личность в среде сайши легендарная и по влиянию уступающая только Леди Адэн. Вместе с Лаффе Рес, матерью Лирен, Ангрин Рейцзи был самым вероятным претендентом на роль нового Э'Дае.

Сама же леди Лаффе, дае Рес, виденная Араном в день Испытания, отдельная тема для разговора, и даже думать про неё он опасался. Не та весовая категория.

— Какая разница? — шикнула на подругу Лирен. — Это не тот вопрос, который допустимо задавать своему вэсие.

— А своему другу?

— А разве ответ что-либо изменит?

— Ну мне, может, любопытно!

— Любопытство можно утолить и без прямого вопроса в лоб!

— А вот это уже бесчестно!

Девчонки так распалились, что перестали сдерживать свою магию, пытаясь прибить ею друг друга. Арану такая концентрация энергии напомнила гнездо Старейшины Ани, и он впитывал её, как тепло от лучей Исы, а вот Эриан, ещё больше побледневший, силился дышать и явно к таким фокусам не привык.

— Девочки, не ссорьтесь! — сказал он слегка дрожащим голосом. — А то нам страшно.

— Говори за себя, — усмехнулся Аран. — Я наслаждаюсь.

Обе девочки повернулись нему, сверля гневным взглядом.

Ну а что он не так сказал то...?

***

Долина, казалось, и не помнила событий, произошедших здесь год назад. Природа увядала, готовясь ко сну, на месте выжженных проплешин выросла ещё более высокая трава. Зеркало озера разбивалось водопадом, срывавшимся со скалы и закрывавшим собой от чужого взора пещеру. Только потрескавшиеся закопчённые камни напоминали о бойне.

И всё же это место было жутким.

Всюду, где пролилась драконья кровь, выросли странные цветы. Колдовская их синева напоминала пламя Итэша, пламя Вэнье, и что-то потустороннее было в них. Насекомые облетали их стороной, и, хотя круживший голову сладкий аромат казался манящим, почему-то дарил он ещё и глубинную тревогу. Ни дожди, ни холода не волновали эти цветы, они не поворачивались вслед за Исой, не спешили увядать и казались чем-то абсолютно противоестественным.

Красиво.

Нельзя отрицать, очень красиво смотрелась эта сюрреалистичная картина.

Сигурд пришёл сюда один. После летних событий его отпускать без охраны не хотели, будто, пожелай дракон его крови, они смогут ему что-то противопоставить. Первая победа была случайностью, чудом. А чудеса, как известно, не повторяются. Легендарный топор семьи Хаффо был действенен лишь в руках воинов этой крови, в том числе потому Финн так стремился зачать сына. Впрочем, колдовское оружие прекрасно отзывалось в руках А'си. Она же ему теперь была хозяйкой. Аскель не умел управляться даже с копьём толком, о секире не могло быть и речи… На самом деле, во многих старых семьях было подобное оружие, даже Олэй обладали клинком из звёздной стали. Но редко кто воспринимал их как нечто большее, чем церемониальный предмет, реликвию ушедшей эпохи. Меч семьи Олэй висел на стене, рядом с трофеями и повествовавшими о славных битвах гобеленами, никому и в голову не приходило пускать его в дело. Может, нужно было…

Конь недовольно пофыркивал, привязанный к дереву, и щипал траву. Он косил глаз на цветы, подойти к ним не пытался. Даже животина чуяла неладное.

Но Сигурд всë равно сделает то, ради чего пересилил себя и приехал сюда. Он помнил, где видел сына в последний раз, ныне это место — центр скопления цветов. И хоть внутри все сопротивлялось, кричало от потустороннего ужаса, но стал методично собирать хворост, складывать из него костер, который обложил белыми камнями. Казалось, цветы были против, что он так бессердечно их топтал, аромат стал почти невыносимым, голова кружилось и перед глазами всë плыло. Но он сумел высечь искры и зажечь пламя.

Огонь пожирал сухие ветки с треском и хрустом, точно голодный пёс грыз кости, точно ломались кости отброшенных драконьим хвостом или чарами Итэша воинов…

— Прости меня, сын, — прошептал он, глядя в огонь. — Я не сумел тебя уберечь. Прости, что привёл в дом женщину, ты всегда был против кого-то чужого. Знаешь, у Магни, твоего брата твои глаза. Может, я всегда ошибался, видя в тебе Вэнье. Ты же ведь… — горло перехватило, и пришлось сделать паузу, — копия меня. Как и Магни. Я подарю твои фигурки ему, ты не против? Тебе ведь они уже ни к чему…

Итэш достаточно умён, чтобы выжить в лесу, кто бы что не говорил, и, как выяснилось, за себя постоять он более чем способен, но… Верно, в этой жизни им не доведется встретиться. Если сын и жив, то точно взял себе иное имя, а, значит, так или иначе, Итэш мёртв.

И ведь никто его не помянул…

— Посмотри, что я сделал для тебя. Думаю, тебе бы понравилось. Ты всегда делал вид, что тебе все равно, но я видел украдкой, как ты с ними играл… — Сигурд бросил в огонь деревянную фигурку дракона, пламя вспыхнуло ярче, поглощая подарок. — Я вырезал её по памяти, на корабле всяко было делать нечего… Не знаю, пойдет ли твой друг в Дальний Путь вместе с тобой, но пусть будет хоть так. Знаешь, твоя мама никогда бы не осудила тебя за выбор компании. Иногда мне кажется, что её и вовсе не существовало, такая она была ненастоящая, вышедшая из сновидений… Прости мне мою трусость. Прости мне мою ярость. Я должен был отпустить тебя. Должен был позволить тебе и твоему Зверю уйти. Я не знаю, что затуманило мой разум, но мне нет оправданий. Прости…

Сигурд вытащил из-за пазухи свёрток. Развернув тряпицу, он бросил в огонь кусок пирога с брусникой. Сын очень его любил, он вообще любил сладкое, хотя Сигурд и боялся позволять ему есть его много после всего, что случилось с Итреном Хаффо. Только о праздникам Итэш видел любимое лакомство, но… На Той Стороне уже не важно, ведь так?

В огне, как ему показалось, мелькнула синяя искра.

— Тебе бы понравились твои брат и сестра. Да и Инга бы тебе понравилась, она очень похожа на А'си… Может быть, в следующей жизни ты сумеешь с ними встретиться.

Может, там, на Той Стороне, сын его простит.

И поймёт.

Его боль, его вину, его отчаянье и ненависть. И ведь не дракона он ненавидел, не проклятое колдовство. А дрянь-А'си, что всë разрушила. За то, что донесла, за то, что предала Итэша, за то, что приглашает первой к отцу, а не вождю, и потому не удалось все скрыть, замять. Ведь не узнай о дракона дружина, Сигруд отпустил бы сына. Пусть демон, пусть тварь, но ведь друг его сыну… хоть такой друг. Хоть кто-то, кроме Дайна и Альдис. Он ведь чуял, что рано или поздно, но Итэш уйдет. Он всегда смотрел за горизонт, на Бетене ему было тесно. Он ждал, что сын следит с торговцами, отправится изучать мир, но вот как оно все вышло… остается надеяться, что больше-не-Итэш исполнит свою мечту. Но кем бы ни стал этот человек, называть его своим сыном Сигурд не имел права. Хотя очень, очень хотел.

Так пусть это Последнее Прощание, запоздалое на год, расставит всë по своим местам, и позволит Сигурду жить дальше, дышать без вечной боли в груди.

Началась новая глава его жизни, и как бы он не желал того, к прошлой нет возврата. Нужно жить дальше. И он уже жил. Он не знал, как относиться к близнецам. Дети Инги, они на неё совсем не походили, будучи его отражением. Они хорошо ели, быстро росли, не слишком капризничали, даже когда начали резаться зубы, и тянули, тянули, тянули руки к старым игрушкам Итэша. По-хорошему, их нужно было сжечь, вернуть сыну, но у Сигурда не понималась рука. Он хотел себе оставить хоть что-то… Но близнецам взять игрушки позволил. Как залив история они смеялись, играя с разными фигурками…

И он тоже смеялся, улюкая с ними, впервые за многие месяцы искренне смеялся.

И пускай Финн сгинул в огне, демон забрал своего убийцу, Бетен с этим справится. Небывалый урожай радовал, гоня крестьян трудиться в полях лень и ночь. Казна радовала глаз грудами золота, новое пополнение дружины прекрасно проявило себя в походе, да и оставленная на попечение Инги молодежь отличилась успехами в тренировках. Жена, несмотря ни на что, удержала власть и только укрепила её. Теперь можно без страха оставлять её на подольше, и отправляться в большие походы, с зимовкой на континенте. Он обязан оставить детям большое наследство.

И, возможно, однажды он научится жить настоящим днём.

***

Сознание возвращалось медленно, толчками с каждым ударом сердца. Всё путалось и плыло, словно разум её застрял в туманном мареве, тёмном лесу, из которого она через бурелом шаг за шагом выходила на дневной свет, но, слишком яркий, он бил по глазам и ослеплял. Первым ощущением появилась ноющая боль в запястьях и лодыжках, затёкшие конечности отозвались на попытку пошевелиться мириадами крошечных иголочек, воткнувшихся в плоть. Кровообращение восстанавливалось и это мерзкое чувство прошло. Вторым пришёл запах прелой соломы и немытых тел, кислого пота и желчи.

Ивьи с трудом разлепила веки.

Темноту разрезала тонкая полоска, пробившаяся сквозь щель в пологе. Напротив, прислонившись к груде соломы, сидела девушка на несколько лет постарше. Она даже не глянула на Ивьи, её глаза были пусты и устремлялись в никуда. Только слабое дыхание и сияние, видимое внутренним взором, подтверждали, что незнакомка жива. Но воля её сломлена безвозвратно. Рядом лежало ещё с полдюжины девушек, без сознания, истощённые, но все, слава Ридэ, живые. Фургон мерно покачивался, деревянные колеса отсчитывали лигу за лигой по ухабистой дороге.

Где она?

Как тут оказала?

И где Цая?!

Ивьи, с тихим стоном, попыталась сесть, но тут на неё ушатом ледяной воды обрушились воспоминания о событиях последних дней.

И сын старосты, решивший за ней ухлёстывать и не принявший отказ как ответ. Он попытался затащить её на сеновал, но наведённое Ивьи на него мужское бессилие не позволило случиться насилию, да и жизненной энергии она у него забрала не мало, оставив беспомощно ковылять прочь. Этому фокусу она научилась за зиму, что могла не только передавать, но и забирать.

Но оскорблённый сын старосты окрестил её ведьмой, обвиняя, на деле справедливо, в своём недуге. Селяне, вмиг позабыв всё сделанное для них Ивьи добро, решили богомерзкую колдунью изловить и передать княжьим рыцарям. Однако Мила и Дорэ снарядили её в дорогу и вывели из деревни, указав куда бежать. Верно, Ивьи бы смогла отбиться от всех, не сама так с помощью Цаи, так вся община полегла бы, а ей с этим жить. Нет, она дарила свет, и не могла уподобляться Тварям!

За ней отправили погоню, пустили собак, но всех их распугала Цая. Псы скулили и пятились, стоило нежити выпустить свою ауру, бросались прочь, воя и поджимая хвосты. Это выиграло ей время. Знаки, что должны были её спрятать, забирали слишком много сил, и она бежала, бежала, бежала, сама не видя куда. Благо, хоть какая-то тропа под ноками вилась, и она, о чудо, привела её к дороге. И на ней, о второе чудо, разбил лагерь торговый караван. Она бросилась к ним, мотыльком на огонь, моля о приюте на ночь. В гостеприимстве ей не отказали, накормили, согрели, дали место для сна.

А потом...

А потом один из торговцев достал странную подвеску, засиявшую нестерпимым светом, ослепившим Ивьи на пару мгновений, и в это время жуткой вой Цаи разрезал ночь, и затих на самой высокой ноте. Она рванулась к кошке, но чьи-то железные пальцы уже вцепились ей в плечи, заламывая руки за спину, на запястьях захлестнулась верёвка, и против воли ей в рол залили какой-то отвар, а после — темнота.

Ивьи судорожно вздохнула, возвращаясь в настоящее.

И тут же ощутила Пустоту.

— Цая... — одними губами прошептала Ивьи, и имя обожгло горло.

Цаи больше не было.

И надежды — не было.

***

Ветер на утёсе был резким, порывистым и неумолимым, он трепал полы длинного плаща Вилмара, срывая с плеч седую прядь, выбившуюся из-под капюшона. Маг щурился, глядя вниз, на бухту, которая за последнюю седмицу превратилась в единый живой организм. Люди там, внизу, казались муравьями — черными точками, снующими по сходням, сгибающимися под тяжестью ящиков с провизией и оружием. В самом центре всей этой бурной деятельности, покачиваясь на темной воде, высились корабли. Длинные, украшенными резными звериными головами, тотемами их родов и племён, духами-хранителями их народа, они были гордостью северян. Их построили здесь, в этих скалистых фьордах, чтобы наконец ответить ударом на удар.

У Вилмара было много учеников, много талантливых и амбициозных соратников, но такого размаха никто ещё не достигал. Сам он умел произносить вдохновляющие речи, умел убеждать и вести людей в бой, но в последние годы предпочитал тайные вылазки, полагаясь на волю Лаун — поди, Путь приведёт куда нужно. Туда, где он нужен. В конце концов, ученики уже давно самостоятельно продолжали его дело и в постоянных контроле, поддержке и советах не нуждались.

Лин и Тарра в лесах восточных королевств искали союза у местных владык — они сумели построить собственные государства, но доселе в союз с северянами вступать не хотели. Там были свои заморочки, в этих штормовых и бесплодных землях лед'ен делать было нечего, и они отвоевать их обратно не пытались. Однако, все королевских рода тех земель несли в себе кровь лед'ен, кровь саи'авир'е, всё дворянство было светлым, хотя в тех землях магия не преследовалась, наоборот, поощрялась и культивировалась. Но ссориться с остроухими народы далёкого востока не хотели — хрупкий мир и мнимая независимость их устраивала, и судьба всех остальных людей их мало волновала.

Цонри, Рая и Дейл отправились в Светлые Земли, чтобы уничтожать чудовищ, раз уж местные господа этим не озаботились, и прятать одарённых детей — маленькие общины в глухих лесах охотно шли на контакт и, благодарные за защиту от тварей, помогали и с удовольствием учились. Как легко было купить их любовь... Всего лишь защитить — от разбойников, от тварей, от произвола их лорда. Тот, конечно, махнул рукой, когда половина его гвардии пропала в лесу, так и не сумев добраться до нескольких глухих деревушек, посчитав, что места совсем гиблые и отправлять на смерть от зубов и когтей тварей ещё больше воинов — глупо. Много, очень много таких деревень — и почти в каждой из них побывали люди Вилмара.

Нея, Лара и Уль'а трудились на юге, срывая цепочки поставок работорговцам и организовывая восстания рабов. Несколько вольных городов полностью избавились от этой мерзкой традиции, и нужно было помочь им сохранить сей успех. Да и Восток, хоть и отказывался переходить к активным действиям против соседей, беженцев принимал охотно, и на том спасибо.

Дархэ же... Дархэ стоял рядом.

Сын севера, опалённый ненавистью и отчаяньем, несправедливостью, сын богатого и красивого края, вынужденный смотреть, как его дом каждый год подвергался разграблению. Но, самое страшное — бежать просто некуда. На юге — лед'ен, на востоке и западе холодное море. На севере — обидчики, уже который год грабящие портовые города и торговые караваны.... Здесь много золота, леса, пушнины, угля, и, главное, железа — все то, что так интересно островитянам. Когда-то, до расцвета культа Исы, с Вольными Островами шла активная торговля. Теперь же варвары желают получать все бесплатно, отбирая силой. Что же... Где-то они получали достойный отпор, и туда возвращались с ещё большими силами. В конце концов, некоторые, самые богатые города стали откупаться от обидчиков, их примеру последовали города поменьше, и сейчас нападениям подвержены только маленькие рыбацкие деревушки, да оказавшиеся слишком гордыми города. Захваченное в плен население продавали на рабских рынках юга, приглянувшихся женщин утаскивали с собой, как и некоторых детей... Ополчение мало что могло сделать...

Но тут в родные земли вернулся из многолетних странствий Дархэ. Его сестёр когда-то утащили с собой варвары, его отца и братьев жестоко убили. Сам он уцелел только чудом, сумев спрятаться в руинах своего сожжённого дома...

За Дархэ шёл отряд его соратников, таких же сирот, взращённых на идее возмездия. Многие годы он успешно отбивал нападения островитян, сам делал вылазки в их земли, и готовился, готовился, готовился к своему походу, собирая сторонников, покупая контракты наёмников, стоя корабли и куя оружие.

— Ты уверен, что это верное решение?

— Этому нельзя позволить продолжаться. — Голос Дархэ был лишён эмоций, хотя его уже много месяцев, много лет вела по жизни лишь ярость. — Хэйден не должен был погибать.

— Ты собрал великую силу, Дархэ, — тихо сказал Вилмар. Ветер чуть не унёс его слова, но ученик услышал. — Силу, способную изменить мировой баланс.

— Способную выжечь эту заразу под корень, — резко поправил Дархэ. — Я хочу не просто защитить север. Я хочу, чтобы ни один ребёнок больше не смотрел, как его близких пожирает пламя во имя чужой веры. Я хочу, чтобы их пламя их же пожрало.

— Лаун учит нас, что каждый сам творит свою судьбу, но Она не велит нам сидеть сложа руки, когда другие отнимают это право. Твой Путь, мальчик, вымощен гневом, праведным или греховным, не важно. Но это твой Путь.

Он положил руку на плечо ученика. Уже не тонкие косточки, едва оплетённые мясом, а крепкий и сильный костяк могучего воина, готового сражаться за своё дело.

Как же быстро растут дети...

— Ты не пойдёшь со мной. — Это был не вопрос. Дархэ знал ответ, но ему, верно, нужно было услышать его вслух.

— Не пойду, — подтвердил Вилмар. — Я научил тебя всему. Дальше ты пойдёшь сам. Это твой поход, Дархэ, и это будет твоя победа. Моя тень за твоей спиной будет только мешать. Всякому птенцу наступает время покинуть гнездо.

Некоторые пожары можно потушить только пущенным на встречу пламенем.

И Дархэ станет им.

— Помни, ты идёшь уничтожать культ, а не людей. Не уподобляйся им. Не становись чудовищем, истребляя чудовищ. Никакая месть не стоит твоей души.

— Донь'я у Лаен, тие! — ученик шагнул к нему и склонил голову, коснувшись кулаком груди.

— Бахеш адти'е ни донь'я у Лаен, Дархэ.

Вилмар остался стоять на утёсе, провожая взглядом фигуру ученика, спускающегося по тропе к берегу, к своей армии, к своей судьбе. Вскоре корабли поднимут паруса и уйдут за горизонт, на северо-запад. Туда, где люди убивают людей вместо того, чтобы объединиться и свергнуть гнёт поработителей всего рода аниа.

Вилмар же повернулся спиной к морю и зашагал на юг, по пыльной дороге, ведущей через перевал в земли, где правили лед'ен.

У него тоже много работы.

Рано или поздно, магия будет свободной.

Глава 20

Утро выдалось серым. Сквозь узкие витражные окна столовой пробивался тусклый свет, преломляясь в сотнях разноцветных лучей, смешиваясь с паром от горячей каши и запахом дешёвого травяного чая. Эриан сидел в углу за длинным столом, лениво ковыряя малоаппетитное содержимое тарелки. Эта каша ему уже давно осточертела, но до самого обеда еды больше не будет, и, закрыв глаза, стоило бы проглотить всю эту гадость, чтобы потом не истощить свои силы слишком быстро. Конечно, Аран поделился бы тонизирующим зельем, но слишком часто его принимать нельзя, иначе оно просто перестанет действовать.

Эх, сейчас бы пирогов Тиля…

Повара, служившие при Таене Ренне, были чудо как хороши, не зря свои деньги получали наравне с хвалебными одами самого Эриана — даже в отцовском доме его не потчевали такими вкусностями, пусть и в виде простых угощений, а не каких-то изысканных яств…

Эриан поначалу, как и все прочие новички, Таена Ренна всерьёз не воспринимал, не будет же могущественный маг сидеть простым писарем у подножья лестницы…?

Как выяснилось — будет.

Его быстро просветили внутренние ученики, что за личность управляла всей экономикой Школы и Ордена. От него зависело, что будешь есть, на какой постели спать, в какой одежде ходить, на каких животных ездить, и самое главное, в какие миссии отправишься и вернёшься ли с них. В его воле было отправить неугодного ученика на задание, на котором тот и сгинет. За глаза Ренна называли Лордом Сквозняков — всюду были его глаза и уши, он знал всё и обо всех, словно бесконечные сквозняки замка и ветра между горными пиками доносили ему слухи.

И, по неведомой причине, Нуур те И'вел одобрил кандидатуру Эриана в товарищи для своего сие.

Когда минули осенние экзамены и всё оказалось не настолько страшно, как предполагалось изначально, Аран, которого аттестация тоже не миновала, предложил отпраздновать у него в комнате. По тому, как невозмутимо и естественно Аран раздавал указания слугам, становилось очевидно, что Эриан прав в своих догадках, и его друг по происхождению точно не простолюдин. И, вероятно, не из просто богатой купеческой семьи он происходил, слишком специфичная манера держаться. Купцы даром что в золоте могли купаться, ручного труда часто тоже были не чужды, предпочитая контролировать важнейшие процессы. Знать же отдавала такие вопросы на откуп советникам и помощникам. Кто там на севере? Можно было подумать, что Аран сбежавший княжич, да только ни один знатный род того региона особых потрясений не переживал, разве что разорённые варварами города, но последние подобные ужасы происходили ещё в детстве Эриана, сейчас города предпочитали откупаться. Хотя, вероятно, Аран сам был из варваров, и племя его тогда было богатое и сильное, вероятно одно из главенствующих в регионе. О северной части Вольных Островов Эриан знал мало, только то, что там существовало три крупных племенных союза, хотя один из них был разбит и разграблен. Это с Кааном Эйли имели дела, и потому о князьях Кад Талвиры знали. Кажется, самыми громкими фамилиями, что поставляли едва ли не половину рабов на рынки Каана, были Олэй и Бренны. Ничего больше вспомнить Эриан не сумел, да и получить актуальную информацию было неоткуда. Разве что спросить самого Арана, но тот упорно отмалчивался о своём происхождении, оставляя за собой замашки княжича. Грамотность, и высокий для человека рост, а значит прекрасное питание в детстве, отменное здоровье, знание множества языков... Чудесное ориентирование в политике Севера, понимание культа огнепоклонников, их основных догм и взглядов… специфичная комбинация. Очень и очень. Если Аран действительно сын кого-то из знатных варваров, а то и какого вождя… Не то чтобы это очень меняло дело, но значило, что они как минимум одного статуса, а то Эриан и ниже.

Впрочем, теперь это не важно.

Аран выше лишь потому, что сие.

И у него была своя комната! Не очень большая, простая по своему убранству, но это уже больше, чем было у Эриана сейчас — личное пространство.

Одна из служанок принесла им пирог сладкий и ягодное вино.

Без флёра загадочности и недосягаемости, Аран оказался очень застенчивым и даже неловким юношей. В опасных ситуациях он был что рыба в воде и выказывал исключительно уверенность и даже азарт, но в межличностных взаимодействиях терялся. Он прятался за свою безукоризненную вежливость, как за щит, и найти под маской почтительности и отрешённости настоящего Арана оказалось сложно.

Но в порывистости движений, в лёгкой нервной дрожи, в торопливости речи было видно — Аран не привык приводить в свой дом гостей.

Не привык, что гости приходят к нему.

Насколько же одинок был друг в своей прошлой жизни?..

Это младшим сыновьям свита не положена, они часто росли заброшенными, в тени старших наследников, но Аран как-то обмолвился, что был единственным ребёнком своих родителей. При том, что несколько раз в своих рассказах упоминал брата, появлялась некоторая нестыковка, но объяснить её очень просто: брат был не кровным. И, судя по всему, чужестранцем. Именно он, видимо, обучил Арана магии, но был убит соплеменниками его друга, который отрёкся от своего прошлого и сбежал. А после, познакомившись с молодой чародейкой, путешествовал с ней по лесам запада и Великой Степи. Куда делать чародейка, периодически называемая сестрой, тоже не совсем ясно. Она осталась где-то в Тау-ри, ибо Аран зимовал не на равнине, но, может, она из народа горцев? Может, она из последних укротителей диких азафов, как Э'Дае Дара? Горна ведьма, от отправилась путешествовать, может, верхом на птице, и тогда полёт объяснил бы, как Аран добрался осенью с архипилага до континента, а это время в проливе бушуют штормы, и никто в своём уме не сунется в море… Однако, что делать горянке на островах? Они ведь не покидали Тау-Ри уже много веков… Может, отправилась навстречу приключениям, молодая и горячая, наткнулась на такого-же скитальца и взяла с собой? А южный путь в горы вёл через степь, потому Аран по осени там оказался? И перезимовал в родной деревне горянки, а по весне добрался с нею до Илерена, привёл себя в порядок и прошёл Лестницу. Но тогда почему горная ведьма не пошла вместе с ним учиться? Наверняка прошла бы испытание, коли уж вынесла столь сложный путь… Или, она уже была дае? И потому в учении не нуждалась? Аран ведь, говорят, уже с пропуском пришёл, сначала Эриан не поняло, что за предмет прятал тогда неизвестный ему тёмный, но теперь разобрался. Да, если горянка была лае'сайши, она могла посоветовать Арану куда пойти и подарить пропуск, а значит и свою рекомендацию… Один вопрос — а почему сама она его не взяла в ученики? Может, потому что поняла, что не сумеет обуздать эту силу и нужен кто-то с большими возможностями и познаниями?

Аран жаждал мести за убитого брата, жаждал истребить культ огнепоклонников, жаждал силы, знания и власти, необходимых для осуществления задуманного…

Не удивительно, что он пришёл к Эзлери те Лаен.

Убитый брат-чародей… Эриан слышал, что на Вольных Островах к магам относились едва ли не хуже, чем в Светлых Землях. Но лед'ен считали, что люди, пришедшие из-под чужих небес — трутни, что они крали магию у светлых народов и потому обязаны служить своим владыкам, чтобы искупить этот грех. Северяне же просто убивали всех, в ком подозревали магию. Дикость!

…Так или иначе, делясь деталями своих биографий, Аран и Эриан засиделись до самого комендантского часа. Возвращаться в общежития было уже поздно, попасться на нарушении не хотелось. Аран предложил остаться у него, и Эриан, захмелевший и меланхоличный, с благодарностью согласился на столь щедрое предложение. А вот утром, когда друг повёл его в обеденный зал крыла своего тие на завтрак, разделённый с прислугой, было слегка неловко. Молоденькие служанки с любопытством разглядывали Эриана и, хихикая, перешёптывались. Сев с краю, он обнаружил перед собой тарелку с кашей, но она, пахнущая мёдом и специями, совсем не походила на серое месиво, подаваемое внешним ученикам и, судя по всему, свиньям. Тающая во рту, она пробуждала желание жить. Становилось понятно, почему Аран настолько полон сил ­­— если он питается каждый день как лорд, то оно и не удивительно!

— Мы рады, молодой господин, что у вас появился друг, — сказала одна из служанок, подойдя к Арану.

— Лисса, знакомься, это Эриан…

— Просто Эриан! — спешно оборвал он Арана, не давая тому назвать фамилию. — Раз уж наши рода здесь не важны, не вижу смысла их называть.

— Не желаете возвращаться домой, молодой господин? — усмехнулась девушка, а Эриан задумался всерьёз.

Тут, в школе, он впервые обрёл друга, которому плевать на его происхождение. Он мог учиться, становиться сильнее, без тяжести чужих ожиданий, он обрёл вполне себе хорошие перспективы стать кем-то большим, чем «ещё одним Талвиром», и, больше не неся на себе клейма сына полукровки, он мог прославить своё имя в веках… А вот семейная хроника едва ли оставит о нём больше пары строчек.

— А что ему дома делать? — раздался голос со стороны двери, вторя его мыслям, и в залу вошёл Таен Ренн. Все повскакивали со своих мест, и Эриан не мог не присоединиться. — Да сидите вы, сидите, что как не родные. Драконёныш, решил, наконец, познакомить со своим другом? Что, мальчик, как там старина Раэн?

Такой панибратский вопрос про отца выбил Эриана из колеи, и он сам не заметил, как оказался втянут в светскую беседу с Нуур те И'вел, перемывая косточки всем аристократическим домам королевства Эйли.

— В течение полугода кронпринц заболеет и скончается, а король будет ранен на охоте. Скверну в ране заметить не успеют, и пресветлый государь скончается после долгой мучительной агонии. На его трон сядет старший племянник, твой брат. Твой же отец трагически погибнет на той же охоте, защищая своего короля, его место займёт второй сын. Поверь мне, парень, делать тебе дома нечего, да и нет у тебя больше дома. Там тебя ждёт или плаха, или оскопление — что предпочтёшь?

— Вы предсказатель?! — воскликнул тогда Эриан, не зная, как отнестись ко всему сказанному.

— Нет, но зато я хорошо умею читать чужие намерения и просчитывать чужие игры, — усмехнулся дае Ренн. — Ты — не запасной наследник, не выгодное вложение в безопасность рода, ты — оружие отложенного возмездия. Твой отец знает, что в случае его смерти начнётся грызня за титул лорда, знает, что жена пытается от него избавиться, ведь «королева-мать» звучит лучше, чем «Леди». Раэн рассчитывает, что ты не остановишься ни перед чем, чтобы выгрызть себе место под светом Исы, и отомстишь за него. А после — будешь казнён за убийство особ королевской крови. Ну что, есть желание вернуться? Нет? Вот и умница. А вот Драконёнышу пригодится такой товарищ. Держись Арана, и, быть может, сумеешь не просто пережить бурю, но и получить от этого немало выгоды.

С тех пор прошло больше полугода, за спиной остались весенние экзамены, сданные настолько легко и непринуждённо, что это казалось чьей-то злой шуткой. Эриан стал частым гостем в крыле дае Ренна, познакомился со всеми слугами, привык к еде, приготовленной Тилем и Горном, к звенящей в воздухе магии, к тихим вечерам за столом в личной библиотеке дае при свете зачарованных ламп. Периодически, в такие моменты, дае Ренн появлялся за их с Араном спинами. Он ничего не говорил, но его лукавый взгляд был красноречивее всех слов.

Спустя месяц после успешной сдачи экзаменов, наблюдая за бледными и усталыми лицами первогодок, только привыкавших к тёмной силе леди Адэн, пропитавшей собою почти весь замок, Эриан получил письмо.

Первое за целый год письмо от матери.

Она не интересовалась его успехами или здоровьем, не спрашивала про налаженные связи и обретённых друзей. Нет, всё было ровно так, как и предсказал дае Ренн. Отец мёртв, король и кронпринц — тоже. Перед смертью государь нарёк наследником своего старшего племянника, Тайлена, единственного чистокровного потомка рода Эйли. Его спешно короновали и женили на принцессе из дома Расери, одной из многочисленных сестёр Вирена, чтобы таким союзом укрепить власть. Теймин, второй сын Леди, принял титул лорда Талвир, казнил всех братьев от других матерей, устроил массовые чистки слуг и распустил отцовским гарем.

Мать требовала вернуться и сместить Теймина, ведь её ждало повторное замужество за одним из сподвижников нового лорда. Она приказывала бросить всё, сбежать из школы, пробиться через родовую защиту и убить брата… Переступив через обеты, мораль и честь.

И, глядя на резкие буквы, на эти строчки, Эриан понимал, что не чувствовал к этой женщине ничего. Он был для неё только инструментом, неудачной инвестицией, и не его вина, что она не сумела удовлетворить свои амбиции. Он — личность, а не функция, у него есть чувства и мечты, собственные устремления, и он не обязан класть жизнь на достижение тех целей, которые ему поставила мать. Всё это он понял, общаясь с Араном.

В тот день из замка им было отправлено три письма. Первое — поздравление новому государю дома Эйли с коронацией и пожелание ему долгого и мирного правления. Второе — матери, соболезнование по поводу её вдовства. Третье — Теймину. Тоже поздравления, с победой в борьбе за титул лорда. В тот конверт он, прежде чем запечатать, положил кольцо-печатку, свидетельствовавшую о его принадлежности к роду.

Каждое из писем он подписал, как Эриан Безродный, студент школы Ёкка те Дио, ты'сие те Эзлери те Лаен.

Он — больше, чем имя.

Он — больше, чем кровь.

Аран, а потом Лирен и Арека ему это показали…

С девочками вообще вышло странно. Он помнил предостережение держаться от «этих оторв» подальше, но они сами подошли к их с Араном столу и сами вступили в дискуссию, по итогам которой все четверо чистили конюшни. Но это знакомство, пусть и экстравагантное, оказалось бесценным, столь многому они смогли научить их. Да и… Теперь, когда Иден и Лэйрен лишь вежливо кивали на завтраках да могли перекинуться с ним парой фраз, обзавестись подругами оказалось неожиданно, но приятно. Он перестал ощущать себя бесконечно одиноким.

Спустя ещё два месяца пришёл ответ от Теймина. Брат поздравил с правильным выбором, предупредил не волноваться по поводу оплаты обучения — долга на Эриане не останется, это ему подарок от лорда Талвира, его вклад в подготовку доблестных сайши и защиту народа от тварей. Что ж, это хорошая новость — вопрос долга правда его сильно беспокоил. Дае Ренн предложил перевестись во внутренние ученики, и тогда школа вернула бы плату роду, а Эриан был бы обязан выплатить свой долг уже школе, но делал бы он это через выполнение заказов — сопровождение караванов, охоту на тварей, изготовление бумажных печатей или просто помощь деревням, запросившим поддержку. За всё это исполнители получали плату и немалую. Половину забирал орден, ещё четверть нужно было бы отдавать за обучение. В среднем это занимало около пяти лет, но некоторые, самые усердные и безбашенные адепты, расплачивались за год, но обычно такие самородки встречались в рядах сие, то есть за учёбу не платили вовсе.

Брат… лорд Талвир действительно сделал ему царский подарок и облегчил жизнь, заодно обозначив, что Эриан и род никак больше не связаны и ничего друг другу больше не должны.

Теперь, стало быть, у Эриана действительно больше не было дома.

Вопрос перевода в че'сие остался открыт, но сделать это можно будет только после осенних экзаменов, чтобы не влезать в новую группу посреди учебного процесса.

Тогда получится избавиться и от вынужденного соседства с Расери и его подпевалами. Со всеми этими напыщенными аристократами, у которых кроме крови нет никаких достоинств. И ведь он тоже был таким…

Теперь же ему оставалось только дождаться осени, жевать мерзкую жижу, которую по ошибке называют кашей, и не сойти с ума. И не убить никого. А то иногда очень хочется… Жаль, Аран, Лирен и Арека заняты. Они были вынуждены присутствовать на богослужении в храме Авен — день середины лета важная дата, Праздник Света отмечался с размахом, и в Илерене сейчас должна проходить ярмарка. Им, как студентам второго года, будет позволено спуститься в город вместе со старшими учениками Ордена, но для этого нужно дождаться окончания службы.

Сейчас Эриан как никогда жалел, что отказался от предложения присоединиться к ребятам. Находиться посреди благоухающего сада, слушать прекрасные песнопения, молиться Владычице Знания было всяко лучше, чем мучиться от одиночества и ожидания. И ладно, что от запаха благовоний у него кружилась голова, перетерпел бы!

Но делать было нечего, потому в общую столовую Эриан пришёл специально пораньше, намереваясь быстро позавтракать и отправиться в тренировочный зал — он нашёл бы, чем занять себя, пока ребята не освободятся и не найдут его.

Удача решила над ним посмеяться.

Они вошли гурьбой — Вирен со свитой из отпрысков чистокровных родов его королевства, подобострастно заглядывающих в глаза принцу. Илэйн, сидевшая со чуть поодаль, поморщила свой очаровательный носик и показательно отвернулась. Она, верный вассал Эйли, прекрасно знала о ситуации, и потому на Эриана смотрела со смесью жалости и любопытства, как на выброшенную на мороз собаку. Но если он и собака, то точно не ручное недоразумение придворных дам, а волкодав.

Эриан уткнулся носом в копию трактата, надеясь, что «волки» его не заметят.

Напрасно.

— О, смотрите-ка, — раздалось совсем рядом. — Наш отшельник выполз из норы.

Сайрен плюхнулся на скамью напротив Эриана, даже не спросив разрешения. Ксавир сел рядом с ним, а Вирен — чуть поодаль, во главе стола, словно король на троне, хотя очевидно всем, что короны ему не видать, но спеси это не уменьшило. Остальные тоже расселись за столом, но молча, ожидая указаний. Они, эти жалкие отбракованные мальчишки, не могли существовать без авторитета.

Нет, они не волки — шакалы.

И Вирен — их вожак.

Эриан молчал, продолжая гипнотизировать взглядом трактат и игнорировать вторжение в своё личное пространство.

— Я с тобой разговариваю, Эриан, — Сайрен отодвинул край свитка в сторону, заставляя его поднять взгляд. — Или ты теперь только с девками и бродягами общаешься?

Где-то сбоку презрительно фыркнула Илэйн.

О, она как никто знала, насколько могут быть опасны женщины. Если на тренировочном поле была Арека, она с удовольствием приглашала Илэйн на спарринг и, чаще всего, побеждала, но, нашедшая достойных противниц Эйрис этому только радовалась. Эти поединки подарили ей бесконечно много опыта, и она была одно из немногих, что шёл по учебе в ногу с Эрианом и Виреном.

На самом деле, насколько услышал он от Ареки, Илэйн метила в боевой корпус, и жаждала туда попасть не по протекции новообретённых подруг, а только своими личными заслугами, и потому так маниакально оттачивала мастерство. Ей подражали все немногие девушки из числа студентов, соседки Илэйн… К ней цепляться Сайрен боялся, она могла и ответить, а ссориться с этой бешенной гарпией никто идиотом не был. С чего он только взял, что Эриан не ответит? Неужто то, что он игнорировал соседей привело его к мысли, будто он слаб и не способен за себя постоять? Что ж он, смельчак такой, не подошёл, когда рядом были Аран и девчонки? Или испугался золотых бусин на подвесках, ему-то они уж точно не светят!

Эриан стиснул челюсть, и заставил себя дышать ровно.

Что ему до их тявканья?

Осталось только доесть и дождаться остальных. Ежедневные тренировки давно отучили его пренебрегать приёмами пищи — пусть каша и мерзкая, но питательная, из духовных растений, выросших на склонах Аромиш, и без неё истощение неизбежно.

— Я завтракаю, — ответил Эриан максимально нейтрально. — Если тебе есть что сказать — говори. Если нет — дай мне поесть спокойно.

— Ого, какие мы смелые, — усмехнулся Сайрен. — Только где же твои защитники? А, точно. Молятся. Интересно, о чём они просят богов? Чтобы ты наконец перестал позорить их своим обществом?

Ксавир хмыкнул, но промолчал и покосился на Вирена, его оценивая реакцию. Принц же, казалось, был полностью поглощён своей кашей. Он медленно размешивал её ложкой, глядя куда-то в сторону окна. Ксавир и Сайрен давно преодолели свои разногласия, найдя себе общего врага в лице Эриана, и это даже похвально, Э'Дае призывала студентов забыть про распри и родовую вражду не просто так. Но дружить против кого-то всегда легче и приятнее.

Эриану хотелось думать, что он выше этого.

— А может, они просят, — продолжил Сайрен, входя во вкус, — чтобы боги послали тебе хоть каплю достоинства? Ты — Талвир, сын великого дома, а бегаешь за девками, которые ещё и младше тебя на несколько лет, и каким-то торгашом. Что дальше? Будешь прислуживать им за миску похлёбки?

Эриан представил себя стоящим посреди снежной бери, а вокруг — непроглядную стену ветра и белизны. Все слова неприятеля остались там, за пеленой снега, и не могли его достичь. Магия продолжила ровно и мощно течь по меридианам, не колыхнувшись. Он не собирался лишаться похода на ярмарку из-за таких глупых провокаций. Но, то ли Сайрен не в курсе отречения Эриана, то ли специально давил на больное. Оба варианта вполне вероятны, и выяснять, какой из них соответствует действительности, не хотелось…

Принц никак не отреагировал. Он всё так же спокойно жевал кашу, словно разговор за столом его совершенно не касался. Но Эриан вдруг отчётливо понял: Вирен слышал всё и молчал намеренно. Он пресекал нападки Сайрена только чтобы показать свою власть. И как только Вирену надоело играть, он просто перестал вмешиваться.

— Молчишь? — Сайрен осмелел окончательно. — Правильно. Потому что сказать тебе нечего. Ты — никто, Талвир. Твой род когда-то что-то значил, но ты променял честь предков на дружбу с отребьем!

Эриан медленно положил ложку.

Аппетит пропал окончательно.

— Знаешь, Каннэ, — сказал Эриан, поднимаясь из-за стола. — Ты так забавно пытаешься самоутвердиться за чужой счёт, и всё лишь потому, что сам по себе, без своей фамилии, ты не стоишь ничего. Ни никогда не будешь.

Он развернулся и пошёл к выходу, чувствуя спиной яростный взгляд. Придя в себя, Сайрен принялся кидаться оскорблениями ему в след, но Эриан уде не слушал. Его Путь не лежал в Светлые Земли, им с Сайреном делить нечего. Взгляд Арана устремлён на северо-запад, к родным островам, и однажды Эриан пойдёт вслед за ним. Арану нужно лишь попросить.

На улице моросил мелкий дождь.

К обеду, судя по всему, он закончится, но сейчас тренироваться предстояло в грязи. Но он — маг воды, пусть и с уклоном в лёд. Какая-то жалкая морось не сможет ему помешать! Эриан глубоко вздохнул, чувствуя, как дрожат руки.

***

В этом году весна снова пришла рано. Это становилось неприятной тенденцией, будто Иса уделяла им слишком много внимания. Впрочем, в прошлом году это подарило Бетона небывалый урожай, так что грех жаловаться. Раньше времени пропадавшие ледяные переправы между островами не настолько серьезная проблема.

Инга поднялась на дозорную башню одна. Ей нравилось это место — самый верхний ярус, где ветер пробирал до костей даже сквозь меховой плащ, где можно хоть на мгновение забыть о том, что внизу, в длинном доме, её ждали колыбели, счёты, жалобы, доносы, прошения…

Деревня лежала под ней, как на ладони: почерневшие от влаги крыши, дымки над трубами, причал, где копошились грузчики, частокол с обновлёнными рунами защиты — теперь их чертила сама сестра Альдис, каждую весну, не доверяя послушницам. За частоколом, на расчищенных от леса полях, уже копошились люди. Новые рабы, привезённые из прошлого похода, пахали землю, готовы её к посевной.

Славно, что почти все привезённые невольники — крестьяне, и с землей они умели обращаться прекрасно. Как всë же славно, что на обратном пути из Каана Сигурд заглянул к лишившимся защиты бывшим данникам Хельдов. Земледельческие общины в принципе редко умели обороняться, а находившиеся под патронажем крупных племён и вовсе перекладывали эту обязанность на своих господ, за что в итоге поплатились. Жаль, конечно, что крупнейшие вассалы Хельдов, Шакке, успели разграбить лишившихся дружины господ, и теперь там поживиться было нечем, но и так личное руки всегда пригодятся в хозяйстве, даром что брать с них было нечего, кроме скромных запасов зерна да неплохой по качеству шерсти. Отары овец, птицу и свиней забили и заготовили на месте, чуть задержавшись, но зато тем пополнив припасы. А вот коней забрали с собой, лошади ресурс дефицитный, особенно выносливые рабочие породы.

Нынче решено было закрепить успех и ударить по южным племенам Севера. Там поднимал голову новый племенной союз: Шакке взяли на себя роль разбитого сюзерена и начали собирать под свою руку тех, кто ещё не ушёл под Бреннов. Владения Осена трогать не стоило, всë же он верный союзник, да и сложно было бы контролировать те территории, так что пусть Бренны распыляют силы на защиту новых островов, это их дело. А вот Шакке нужно раздавить заранее, они и так за зиму отожрались и окрепли, почуяли вкус крови и наверняка сейчас отправятся дальше грабить южан, в то время пока их собственный дом будет опустошен. Без полей, без крестьян и запасов, они просто сдохнут от голода. Меч и мастерство владения им не стоит ничего, когда в желудке пусто. И тогда можно будет переманить какие-нибудь семьи к себе. Далеко не все страдали излишним патриотизмом и с радостью сменят господ, если им предложить вариант выгоднее. Потому Сигурд так щедро платил своей дружине и всегда поломал вдовам с сиротами — уверенность в собственном будущем и в безопасности семьи дорогого стоили.

А вот за пролив, на континент, в этом году соваться было опасно. Багровый Волк, обезглавивший Хельдов, особо свирепствовал, он, по слухам, собирал воинство, и, если повезет, Шакке угодят в его ловушку и там головы и сложат….

Корабли уходили на юг, целых семь, отец расщедрился на три ладьи для похода, надеясь урвать свой кусок. Он больше не пытался через неё манипулировать Бетеном, видео, смерть всех преданных лично ему дружинников из её приданого стало красноречивым сигналом, из тридцати полегла почти четверть. То поскользнутся, бедняжки, и на меч напорются, то утонут случайно, то конь их затопчет, то подавятся рыбной костью, то от болезни слягут! Прямо-таки череда несчастий!

Отец попытался подослать новых шпионов, но каждого Инга вычислила и удавила. В этом ей, внезапно, очень активно помогла Лаура. Она очень ревностно относилась к вопросам безопасности племени и поняв, что плясать под дудку отца она не собиралась, да и на власть в клане не покушалась, дорогая золовка перестала мутить воду и, наоборот, принялась активно портить жизнь общим врагам.

Правильно, им нечего делить…

Дети росли здоровыми и активными, уже во всю учились ходить. Ох и натерпелся она, когда близнецов больше нельзя будет оставить в одном месте и ждать, что они обнаружатся там же…

Ханна заметно выросла. Она помогала с близнецами, с бумагами, со слугами, которые всё ещё косились на новую госпожу, но уже не смели перечить. Племянника стала истинно правой рукой Инги, и за это Инга щедро платила — не только серебром, но и доверием. Сундук с её приданым уже был собран. Ханна получит лучшего мужа, какого только можно будет найти.

Не такого, как её отец.

В том числе потому Лаура ей стала союзницей.

А'си и Сигрид ушли в поход. Инга отпустила их без сожаления. Кузина рвалась в бой, оставаться в отчем доме ей стало невыносимо. Она попросила освободить её от обязанностей телохранительницы, эту роль на себя взяли две другие воительницы, Мара и Кора. Сигрид тоже не мог усидеть на месте, жаждая доказать, чего стоил. Оба они были молоды, оба хотели крови и победы, и Инга понимала их лучше, чем кто-либо. Она сама когда-то была такой. Пусть идут. Пусть докажут. Пусть вернутся — или не вернутся. В любом случае Бетен только выиграет.

Эйрик Рёкке и четверо его товарищей-китобоев за зиму выросли в достойных дружинников. Инга тренировалась с ними каждый день — не только чтобы держать форму, но, и чтобы оценить их прогресс.

Старая госпожа Йорен, мать Сайхэ и бабушка Сигрида, умерла зимой — тихо, во сне, не успев никого измучить перед смертью. Лаура на похоронах держалась так, будто потеряла не свекровь, а камень с шеи. И, наверное, так оно и было. Теперь никто не стоял между ней и властью в доме Йоренов. Никто не напоминал ей, что она всего лишь вдова.

И Лаура развернулась.

Приданое для дочерей готовилось с удвоенной силой. Выкуп за невесту для Сигрида — тоже. Она выбрала Зои Трейн. Инга узнала об этом случайно, от Ханны, и не сразу поняла, что думает по этому поводу. Зои была симпатична Сигриду, красива и здорова, из богатой семьи. Всё сходилось. И всё же Трейны были слишком амбициозны. С ними нужно было держать ухо востро, но Лаура, кажется, это понимала. И если кто и мог держать их в узде, так это она.

Жить налаживалось.

Всё было хорошо.

***

Фургон мерно покачивался, и только усилием воли Ивьи не давала себе уснуть. Она уже давно перестала считать повороты. Тело онемело от долгой неподвижности, с момента последней стоянки прошла явно немало времени. Верёвки, которые можно перерезать или перетереть, давно сменились магическими оковами. Кольцо холодного металла обхватывало шею и переливалось рунной вязью, не давая и шанса сбежать. Одна девочка попыталась, и обруч сомкнулся, почти удушив бедняжку. Вспоминать, как поступили идиоткой им в назидание, не хотелось, но картина эта запечатлелась в разуме Ивьи, казалось, навсегда. Беглянку отдали на развлеченье охране, а потом-таки придушили и бросили в канаву. Повторить её судьбу никто не хотел, потому все сидели и молчали, стараясь как можно меньше привлекать к себе внимание…

Ивьи старалась отрешиться от всего и разглядывала мир вокруг сквозь щели в тенте. Первая часть пути, занявшая почти две недели, привела из в блистательную Тарису, столицу Расери. Часть девушек продали в здесь же. Но в порту их и ещё несколько отрядов «охотников за живым товаром» встретил корабль, и Ивьи и её сёстрами по несчастью повезли дальше. Два дня они пересекали озеро Танъя, а после, через Та-Нэи вошли в реку Хиг и уже по ней, останавливаясь и собирая в прибрежных городах ещё девушек, дошли до Ёказ, самого южного города Светлых Земель. Дальше девушек пересадили снова в повозки и снова пришлось трястись по ухабистой дороге, больше недели. Благо, по пути Раани и А'Вел миловали, и ни бури, ни сильного дождя не случилось, иначе наверняка кто-то бы заболел, а Ивье едва ли смогла бы помочь в сложившейся ситуации. Смотреть же, как кто-то угасал и не иметь возможности спасти, зная, что это ей под силу, было невыносимо. Но все полтора месяца, что занял путь, Иса светила ярко, лишь изредка скрываемая облаками.

Во время последней стоянки девушек отмыли, заставили привести в порядок волосы, закололи их простыми деревянными шпильками, и переодели в белоснежные платья, точно покойниц в саваны… Простые по крою, мало что скрывавшие, полупрозрачные, платья подчеркивали красоту каждой пленницы. Среди прочих девушек, с пышными формами и ладной фигурой, нескладная Ивьи ощущала себя чуждой, но отчего-то на неё южане смотрели особенно жадно. За попытки прикрыться били по рукам, потому она просто старалась не обращать внимание и не сутулиться.

Фургон остановился, тент откинулся, и в глаза ударил свет. Ивьи зажмурилась, а когда открыла, увидела бескрайнее лазурное небо. Девушек одну за одной вывели наружу и заставили выстроиться посреди роскошного сада, в ожидании дальнейших приказов. Их встретили молчаливые слуги в тёмных одеждах. Работорговцы перекинулись с ними парой фраз, и Ивьи, напрягая слух, всё равно не разобрала ни слова. Язык Аш-Фа был певучим, и совсем не походил на известное ей торговое наречие Светлых Земель. Их провели через двор, мимо пруда, мимо галереи, в просторный зал с низкими столами и подушками вместо стульев. Стены были расписаны удивительными сюжетами и Ивьи на мгновение залюбовалась, забыв о страхе.

— Ждите, — велел один из работорговцев и вышел.

Они остались одни, Ивьи и ещё два десятка девушек, все как одна красавицы, ни одной не больше пятнадцати. Никто даже движением не высказал идеи воспользоваться моментом и сбежать, все усвоили урок. Они сидели на подушках, опустив головы, и молчали. Никто не плакал, слёзы давно закончились, оставив только пустоту. Никто больше не молился богам, уверовав, что те отвернулись.

И всё же почти каждую ночь Ивьи видела во сне беловолосого незнакомца, верно, это был демон, ведь он говорил утешающе, и слышалось в его словах обещание спасения, да только стоило ли верить лживым речам чудовища?

«Бо'ё'хорх'у, И'исеа, наа ёишу кир'екеш лаен. Ки'ё и'вэди мэ'йол'у наа. Бо'кьйоту ни бо'си'очу нэа, бо'кьйоту ни бо'маану!»

Но всё же понимание, что некая могущественная фигура наблюдала за её судьбой отчего-то дарила утешение. Она вновь осталась одна на целом свете, но теперь с нею не было Цаи, не было и никогда не будет, ведь верная защитница навсегда осталась лежать в канаве у дороги, встретив второй раз свою смерть. Оставалось надеяться только, что у в чертогах Саинэ найдётся место и для кошачьей души, и что ей в вину не поставят деяния, свершённые после смерти, всё-таки… всё-таки она стала Тварью, её такой сделал Лара и вины Цаи в том нет.

Внезапно дверь отворилась, и вошла женщина.

Она была не молода, но покрывавшие изящное лицо густые белила не давали опередить, сколько же ей на деле было лет. Дама была одета в шёлковое платье пыльного розового цвета, расшитое золотыми нитями. Тёмные волосы были уложены в сложную причёску, украшенную гребнями и шпильками. Её величавая походка, изысканность одежд и манера держаться заставила замирать дыхание. Хоть юность давно покинула эту женщину, она не утратила своей красоты, но в тёмных миндалевидных глазах сияла лисье коварство и лисий же ум.

Жуткая особа!

Работорговцы почтительно склонили головы. слуги замерли у стен, не смея поднять глаз. Мадам обошла девушек по кругу, останавливаясь перед каждой, наклоняясь, рассматривая лицо, шею, руки. Одной девушке велела открыть рот и проверила зубы. Другой провела пальцем по коже, словно проверяя гладкость. Третьей подняла подбородок и долго смотрела в глаза, словно искала что-то.

Девушки смиренно молчали, пока их осматривали, как лошадей на рынке.

Мадам остановилась перед Ивьи, и она ощутила, как сердце забилось где-то в горле.

— Встань, — сказали ей на знакомом наречии.

Ивьи встала.

Ноги дрожали, но она заставила себя выпрямиться и не отводить взгляд.

Мадам была ниже на полголовы. Она обошла Ивьи по кругу, оглядывая тело сквозь полупрозрачную ткань, коснулась длинных золотистых волос, оттянула губу, осматривая белые ровные зубы. Ивьи знала, что кожа её гладкая и светлая, ни единого шрама, роимого пятна, даже родинок не было, всё сходило с неё за пару дней.

— Хорошо, — сказала Мадам наконец. — Очень хорошо.

Ивьи привели в небольшую комнату, светлую и чистую, с низкой кроватью, застеленной шёлковым покрывалом, и маленьким столиком у окна, в углу — искусно расписанная цветами ширма. Проводившая её женщина, видно, служанка, ушла, запирая Ивьи, и она осталась одна, стоя посреди комнаты и не зная, куда деть руки.

В странном оцепенении она простояла невесть сколько, и вот дверь открылась снова, и вошла Мадам с двумя слугами. Они сняли магические оковы, протёрли ей шею влажной тряпицей, и внезапно на неё легла золотая цепочка. Металл обжёг холодом и внезапно рассыпался искрами, стоило замкнуться застёжке. Искры впились в кожу, и словно прожгли её до самой кости, но Ивьи не могла ни вскрикнуть, ни захрипеть. Она упала на колени и схватилась за горло, и собственные ледяные пальцы уняли боль.

Дар был с ней.

Хоть какое-то утешение.

Глава 21

Дорога до Вайлтена заняла четыре дня.

Погода им благоволила, затяжные дожди ещё не пришли в регион, и дороги не превратились в липкое месиво, и слава всем богам за это. Конечно, Эриан знал, как справиться с грязью, но тратить силы лишний раз перед экзаменом откровенно не хотелось. Хорошо хоть ни с кем из группы студентов у него конфликтов никаких не было. Сайрен и Ксавир, два шакала, отправились в составе другой группы, и из числа соседей присутствовал и бесил своей нарочитой величавостью только Вирен. Но это привычное и даже успокаивающее раздражение.

В последний год он мало обращал внимания на принца, с соседями он часто виделся только перед сном да по утрам, в учебных группах их тасовали максимально хаотично и потому накал конфликта спал, превратившись в мелочные придирки и смешки, которые Эриан благополучно игнорировал. Их четвёрка была одной из немногих не понёсших потерь за эти два с половиной года, практически каждая комната да потеряла одного из жильцов, а некоторые и двоих-троих. Лэйрен и Иден очень болезненно переживали гибель своих соседей с которыми успели подружиться. Эриан не знал, как их утешить, потому мог лишь подсказывать направление исследований по учёбе да делать ничего необременительные подарки на праздники. Друзьями им не быть, но приятельские отношения хотелось поддерживать, ребята то они хорошие.

А вот встреча с Кэйреном Таре оказалась крайне внезапной, но, по-своему, приятной. Как он и предполагал, Кэйрен не сумел пройти лестницу, но пополнил собой ряды послушников монастыря и сейчас с удовольствием изучал построение талисманов, древние тексты и ритуалы. Он был счастлив жить так, впервые Эриан видел приятеля настолько сияющим и воодушевлённым. Видеться на постоянной основе они не могли, даром что находились на соседних вершинах, всё же монастырь жил по более строгим предписаниям, но вели активную переписку, и не только по академическим вопросам. В свободное от учёбы время, которого практически не было, Кэйрен любил читать приключенческие романы. Конечно, в библиотеке школы эх не оказалось, но существовала другая, «тайная» библиотека, наполненная различными произведениями художественной литературы разной степени качества. Послушники и ученики преданно пополняли эту коллекцию, покупая в Илерене новинки и делая копии уже имевшихся изданий, некоторыми из которых Кэйрен поделился с Эрианом. Когда-то он думал, что подобная литература удел недалёких девиц, но первая же история увлекла его настолько, то он одолел её за несколько дней и попросил добавки. Обрётший нового ценителя в лице Эриана, Кэйрен стал советовать Эриану новые книги, и обсуждать уже прочитанные…

Выяснилось, что Лирен тоже состояла в книжном клубе, и Арека, хотя и вяленько, а вот Аран о его существовании даже не подозревал. Как он мог читать на десятке языков, знать удивительные истории и не читать романы?! Не втянуть друга в это болото казалось преступным, и получилось даже слишком хорошо — читал Аран очень быстро, но когда он спал вопрос хороший. Он же не заменял сон часовой медитацией верно? Верно?..

Так или иначе, дае Ренн, кажется, остался доволен тем, что у его ученика появились ещё какие-то интересы кроме учёбы. Что прелестно, ведь если бы подобный исход пришёлся бы Нуур те И'вел не по нраву, быть беде…

Через книжный клуб удалось познакомиться с учениками медицинского и ремесленного корпусов. Братья Кален и Делен Феол оказались беглыми рабами, которые привёл в орден один из лае'сайши. С самого начала они попали во внутренние ученики и гордо носили теперь жёлтую форму ремесленников. Кален открыл в себе талант кузнеца, а делен оказался на дело толков в артефакторике. На год младше Эриана, эти двое, неотличимые друг от друга близнецы, уже три года носили гордое звание старших учеников и вот-вот перейдут в младшие учителя, став полноправными адептами. Они часто работали в паре, комбинируя свои умения, и в итоге получались удивительные вещи.

Не менее полезным знакомством оказался Фойси Шейн, первый увиденный Эрианом в ордене нетани. Полукровки людей и нет'ен были столь редки, что оставалось лишь гадать, как же Фойси появился на свет. Он нёс в себе схожее наследие, его светлая магия дышала морозом и он мог стать сильным стихийником, в боевом корпусе цены б ему не было… Однако Фойси сознательно выбрал красные халаты лекаря. Пусть он и не имел целительского дара, но базовые медицинские техники не требовали его, а во всём прочем помогали получаемые знания — лекари всегда были прекрасными алхимиками и травниками, и новый друг не был исключением. Порою, они всей компанией выбирались в город, но получалось это, увы, редко. Медики оказались заняты ещё больше боевиков…

Отдельным видом развлечения, так ещё и полезного, оказалось изучать и обсуждать вместе с дае Ренном мировые новости. Вообще такие беседы были предназначены для Арана, но присутствие Эриана и девчонок горячо приветствовалось. Кажется, дае Ренн получал искреннее наслаждение, расширяя их кругозор. Последней такой крупной новостью был поход Дархэ, сие Вилмара Грейма, против Культа Исы. О, видеть надо было лицо Арана, когда он впервые об этом узнал! Про «Багрового Волка», как его окрестили варвары, друг определённо слышал и ранее, но то, что собрат по учению начнёт компанию против Святого Совета, он не ожидал. Так ведь компанию более чем успешную! Да, Дархэ не сумел отыскать местонахождение Священного Острова, но разорил немало форпостов огнепоклонников, значительно снизил влияние фанатиков в регионе и, главное, одним своим присутствием не позволил случиться ежегодным набегам на северо-западное побережье континента.

За Святой Совет выступили несколько племён, и самое крупное из них, берейцы, оказалось обезглавлено. Осен Бренн погиб, оставив после себя молодого сына, Дайна, ровесника Эриана и Арана. После поражения берейцы отступили и больше интереса к сражению на стороне Культа не проявляли, сосредоточившись на собственных проблемах. Кажется, Дайн Бренн оказался куда разумнее своего отца и религиозным фанатизмом не страдал. Он в принципе больше торговлей занимался, и после смены власти знамён Бреннов среди совершавших набеги варваров не было.

На фоне всего происходящего начала свою экспансию на юг племя бетенцев под руководством Сигурда Олэй. Они захватили несколько племён и сельских общин из числа бывших вассалов разорённого племени Хельдов и, кажется, больше всех выиграли их творившегося хаоса. На территории ослабшего союзника бетенцы, на удивление, нападать не стали, хотя значительно прибавили сил за счёт наёмников…

Какое-то странное выражение лица было у Арана, когда речь зашла за Бетен.

Этот народ определённо ему был знаком… Что подтвердило ранние догадки Эриана. Неужто он оттуда родом? В таком случае, хорошо, что гнев Дархэ миновал их, направленный на центральную часть архипелага…

Но нужно возвращаться в здесь и сейчас.

Иса клонилась к горизонту, окрашивая пожухлые травы в цвет старой меди, когда вдали показались очертания города. Воздух заметно похолодал — осеннее равноденствие в этом году выдалось ветреным, и порывы с севера приносили запах приближающихся дождей и гниющей листвы. Эриан втянул ноздрями этот запах и поморщился. Скверна.

Он поправил съехавший на плечо ворот дорожной мантии и бросил взгляд на Арана, ехавшего на невзрачной кобылке уровень с Виреном. Темно-зеленая, практически чёрная ткань дорожного плаща скрадывала силуэт, впрочем, не способный скрыть горделивую осанку. Порывы же ветра откидывали ткань в сторону, обнажая багровую подкладку. Крупная малахитовая бусина старшего ученика украшала шнур подвески и билась о бедро Арана при каждом шаге лошади. Друг оставался деланно невзрачным, незаметным, несмотря на драгоценные ткани, белизну волос и бурлившую под кожей магию, вектор которой, впрочем, был надёжно скрыт, ибо посвящать ты'сие в эту тайну никто не намеревался. Верно, Аран навесил на себя простенькую форму чар невнимания, с его-то резервом он мог не скупиться и не пытаться экономить, применяя талисманы. Эриан не представлял, что должно случиться, чтобы друг истощил себя. Казалось, с каждым годом его сточник только разгорался, бездонный океан вместо колодца.

Сам Эриан за два с половиной года учёбы, конечно, тоже стал значительно сильнее и, что важнее, он отточил контроль в манипуляциях тонкими потоками и теперь тоже мог сплетать кружево чар, не надеясь только на мощь стихии. Универсальные печати были отличительной чертой стиля Эзлери те Лаен, академии магии Светлых Земель специализировались либо на освоении Стихии, либо на исцелении, либо на артефакторике, лучшие выпускники сразу поступали государственную службу, остальные возвращались в отчий дом, отдавать долг роду.

Последние полгода почти полностью прошли в учебных миссиях, по результатам которых им приходилось писать краткие отчёты и подробные эссе-размышления, потому экзамен казался подозрительно лёгким. Зачем-то на рядовую, в общем-то, миссию отправили сразу восьмерых учеников, не считая наблюдателя…

Есть в этом какой-то подвох!

Страх перед тварями искоренить полностью не получилось даже сейчас, хотя, казалось бы, весь второй год обучения, проведённый на полигонах с разными вилами нежити, должен был этому способствовать… Но Аран говорил, что страх — это правильно, ибо без страха пропадает осторожность, главное не поддаваться чувствам и сохранять ясность мышления.

Занятно, что он и выступал как раз наблюдателем от школы.

Присутствие друга успокаивало — если что-то пойдёт не так, Аран точно разберётся с тварью, кем бы та не оказалась и не позволит идиотам-студентам, чудом проживших пять полугодий в стенах Ёкка те Дио, убиться на первой же настоящей миссии... Все порождения скверны реагировали на одинаково, принимая его за старшего демона. Впрочем, если донесения из Белого храма Вайлтена были верны, то им предстояло столкнуться с обыкновенной нежитью, вставшим зверем. Вероятно, это была бродячая собака — на месте преступления находили следы, да и раны от зубов весьма характерные. Одного укуса нежити достаточно, чтобы без лечения сгинуть, распространявшаяся по телу скверна ещё и подняла бы жертве, оправив дальше распространять эту гадость. Но справиться с такой тварью не сложно, они боялись огня и прекрасно горели, стоило сковать их печатями Недвижения да спалить, дел то… Низшая нежить — рядовое событие, все леса ими кишат, потому миссии присудили второй уровень сложности. В среднем, таким и занимались ученики, не с руки великим мастерам или даже старшим адептам тратить время на мелкую нечисть, а вот студентам нужно набить руку, да и помощь страждущим никто не отменял, особенно учитывая, что город за помощь эту щедро заплатит…

Ещё пять отрядов отправились на схожие миссии, и, по возвращении будет любопытно узнать, чем всё закончилось для той же Илэйн. Хотя в ней Эриан не сомневался, она умничка, всех переживёт…

Лошади мерно цокали копытами по утрамбованному тракту. Впереди, на холме, уже виднелись стены… Вайлтен — небольшой торговый город, один из многих на тракте, ведущем к северным морям. Обычно наверняка оживлённый и шумный, сейчас он казался вымершим.

Их встретили перепуганный градоначальник в сопровождении взволнованной охраны. Вот-вот наступит комендантский час и стража начнёт усиленно патрулировать улицы. При себе все они имели обереги, призванные отгонять нечисть, на дело толковые, потому главной задачей их было проследить, чтобы с наступлением темноты никто не шатался праздно, и все сидели по домам.

Пахло гарью и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным. Этот запах въедался в одежду, оседал на языке.

— Ши'донь'я, — тихо сказал Аран, когда они спешились и передали поводья конюхам.

Эриан кивнул, он тоже чувствовал это.

Скверна витала в воздухе тонкой, едва уловимой паутиной, цеплялась за стены домов, за камни мостовой, за лица прохожих, которые торопливо отводили взгляды от серых мантий. Храм же Саинэ, место, где проводили суды и где готовили к погребению покойников — белое здание с острыми шпилями, уходящими в темнеющее небо, располагался в самом центре города, рядом с ратушей и торговой площадью, напротив храма Озитэ, бога торговли. Богатство и загробная жизнь, все что интересовало горожан, судя по всему. Часто недобросовестные жрецы Саинэ брали платы за «особые ритуалы», позволявшие минуть Суд и переродиться в хорошей семье счастливой судьбой…

Сейчас же из Белого храма доносилось мерное пение жрецов, низкое, раскатистое, от которого вибрировало в груди — покойников готовили пойти дальше по Великому Пути, очищали от скверны и отпевали. Масло из ши'донь'я, так резко и сладко пахнувшее, отгоняющее своим ароматом нечисть, издревле использовалось при бальзамировании, но позволить себе его мог далеко не каждый. Цветок этот рос только в Тау-Ри и Эзлери те Лаен были монополистами в вопросе производства и продажи всего с ним связанного. Усиленный магией, его выращивали на пике целителей. Часто шарлатаны продавали нарисованные эти цветы в качестве талисманов от нечисти, а богачам расшивали одежды орнаментами с этим невзрачным цветочком. Дорогой и капризный, он весь шёл на продажу. Сами же ученики пользовались печатями и артефактами, не полагаясь на столь ненадёжное средство — против агрессивной твари огонь и меч были намного эффективнее.

Учеников провели в здание ратуши — двухэтажный особняк из серого камня, единственное приличное строение на площади после храмов. Внутри было натоплено, пахло воском и старой бумагой. Стены увешаны гобеленами и тяжёлыми задрапированными тканями, на постаментах стояли изящные вазы.

Сразу же выяснилась первая сложность — все тела уже захоронены по всем обычаям, то есть кремированы, и осмотреть их не получится. Конечное, подробное описание ран от Белых жриц оказалось весьма кстати, но полностью на него полагаться нельзя, могли быть упущены какие-то важные детали…

Первым нашли Ларса Тинне, сына владельца суконных мастерских, двадцати трёх лет. Обнаружен он был две недели назад, в переулке за кожевенной лавкой, в двух кварталах от собственного дома. Тело оказалось растерзано, но не съедено. Сначала подумали, что на него просто напала стая бродячих собак, но зверьё точно хоть что-то откусило бы, а здесь тварь стремилась именно учить. Ни обычному псу, ни нежити то не свойственно, зверь он всегда зверь и всегда нападает или для добычи пропитания, или защищая, себя, территорию, детёнышей. Но следы скверны ясно говорил о том, что зверь был нежитью. А у нежити не могло быть потомства. Но и просто из голода нападать и ничего не съесть — глупо. Что-то не сходилось.

Второй жертвой оказался Йен Штайге, девятнадцати лет, наследник обозного дела. Третий и четвёртый — близнецы Корвус, двадцати двух лет, сыновья менялы. Пятый — Тиммас Лейси, сын купца. Все они несли на себе одинаковые раны, все были весьма обеспечены, наглы, и все… оскоплены. Единственное, что тварь таки откусила. Интересная картина, словно кто-то хотел унизить жертв. Ежели б не скверна расследованием по-прежнему занималась бы стража, но они почти с благодарностью смотрели на белых жриц, что переложили эту головную боль на прибывших сайши.

С объявления комендантского часа больше не произошло ни одного убийства, что не могло не радовать градоначальника, но безутешные отцы юношей требовали правосудия.

Вирен, выслушав весь рассказ, велел отряжу разделиться на двойки и опросить семьи жертв, кто из недоброжелателей был у их сыновей и могли ли те нанять некроманта. Сам же принц в сопровождении Лэйта Кинсе и Марена Налэ, весьма талантливых в работе с мечом ледани, отправился к Белый храм.

Внезапно, Эриан обнаружил, что, извиняясь, Лэйрен выбрал в напарники Идена, Рэйн Айрис — Дэйна Фейхэ, и формально он остался один, хотя на деле с ним отправился Аран.

А и пёсий ты сын, Вирен…

***

Хеттир, немолодая уже полукровка, с тихой радостью наблюдала за своими учениками. Под её чутким руководством они вошли в состояние транса, чтобы выполнить новое, непростое задание. Будучи одной из немногих Водуш, Видящих, в их скромной по численности стае, она была благодарна Лоо'Лауш'е за то, что они даровали ей возможность передать свои знания подрастающему поколению. Любому Мастеру рано или поздно требуются ученики, какой прок в мудрости, накопленной за долгую и насыщенную жизнь, если она умрёт вместе с носителем, не найдя отклика в юных душах? Опытом необходимо делиться.

Их стая была совершенно необычной по меркам иных драконьих кланов. У них не было ни Вожака, ни Старейшины. Отверженные не видели смысла копировать уклад многомудрой Ани и её детей. В отличие от них, они не занимались ни незримым контролем над другими драконами, ни тщательными изысканиями в прошлом или настоящем. Их стезя была куда прозаичнее и суровее — выживание. Вожак в первую очередь — военный предводитель, и лишь потом организатор мирной жизни. Но стая Отверженных ни с кем не сражалась, не пыталась захватить новые территории. Им хватало и собственных земель, пусть и не самых богатых.

По странному стечению обстоятельств, они тоже оказались хранителями уникальных знаний, но по большей части те совершенно не касались этого мира. В одну группу сбились изгнанные за собственный гений, отвергнутые родителями птенцы и потерявшие всех сироты. Все они лишились блистательного будущего лишь из-за своего происхождения, «нечистой», по мнению остальных, крови. Но если они жили под светом Исы, согревающего всех без разбора, то были ли они теми Кипьиш'тал'е, о которых с таким презрением говорили Олаш'тал'е?

Впрочем, философские вопросы мало касались сегодняшнего дня. Если ситуация и изменится, то точно не скоро. Возможно, они ещё застанут новый, преображённый мир, а может, его увидят лишь их дети. Или внуки. Эта часть будущего была скрыта от Хеттир плотной завесой, но драконица не тревожилась. Давно уже она относилась к грядущему с долей фатализма, вмешиваясь лишь в крайних случаях, чтобы изменить его в пользу стаи. И, стоит отметить, зачастую успешно.

Два года назад в их размеренную жизнь ворвалось событие, которое сначала показалось обычным, но со временем обернулось неожиданным даром. Один из молодых драконов, Венту, вернулся из своего Великого Странствия — одной из немногих традиций иных стай, от которых они не отказались — не один. С ним был человеческий мальчик. Ну, или вернее не-человеческий. Конечно, этот случай не был уникальным. В стае уже насчитывалось около двух десятков подобранных детей — сирот или тех, кого, как и самих Отверженных, бросили родители. Люди, безответственные создания, зачем-то приносили в пещеру у шумного водопада детей с даром и оставляли там на милость судьбы. Кого-то, уже подростков, изгнанных семьёй за тёмный дар, находили странствующие драконы. Именно такие люди, даже не обладая выдающимися магическими способностями, учились говорить с драконами спустя годы жизни бок о бок с ними. Почти все эти дети были веаш, тёмными, и среди своих соплеменников их ждала неминуемая гибель. Если уж за обычными магами велась охота, то за тёмными, способными чуять тварей и отпугивать их своей мрачной силой…

Принесённый Венту в гнездо мальчик, к удивлению стаи, оказался шесс'ен. Не потомком, не Тал те Я'ри, кровью духов, а самым обыкновенным шесс'ен. Словно бы рождённым под золотыми небесами А'Ксаана. А может и не «словно», если верить словам Айнура. Мальчик был достаточно взрослым, чтобы помнить, что же случилось с его семьёй. Детство его прошло в степи, его, как и всякого ребёнка учили ездить верхом раньше, чем ходить, но община Айнура была мирными скотоводами, и когда пришли воинственные соседи, желая отобрать скот и женщин, племя бежало прочь, но попало в странную бурю, продлившейся целый день и отбившей их от преследователей, и после беззвёздной ночи степь накрыл непроглядный туман.

Утром же им вместо Шесс'Вод'е светила Иса.

С тех событий прошло почти десять лет, племя Диасси, народ Айнура, оказавшееся в Великой Степи Леды, стало жить дальше. Всё так же они пасли свой скот, знакомились с соседями, обменивались невестами с ними же, уважали местных духов, и всё же от чужой агрессии сбежать не сумели. Великая река Ндара разделяла Великую Степь на два разных мира, и правые её берега были сухи и пустынны, а народы их населявшие воинственны и жестоки, они нападали на путников, разоряли торговые караваны и заставляли малые племена платить им дань. В особо засушливые года в верховьях Ндары можно найти броды достаточные для перехода на левый, пологий берег. Лето трёхсотого года после Катаклизма, или же тысяча триста шестнадцатого от рождения Литы, по календарю Светлых Земель, выдалось самым жарким и сухим на памяти Хеттир. Сухие грозы порождали пожары и Степь горела, и грана народы ближе к воде, где их уже ждали агрессивные соседи.

Казалось, только Айрин'е те Не'тааш Тан'е, жившие аж за Юхой, в южном предгорье Тау-Ри, перенесли тот сезон без особых потерь, правда и среди них наблюдалось странное оживление. Венту видел это, когда пролетал Степь, но старался лишний раз не приближаться к Тал'е те Я'Ри, они хоть и не совсем шесс'ен, пусть частично с ними и перемешались, но сутью своей чуть отличались, и надеяться на тёплый приём не стоило. Впрочем, Айрин'е были наиболее лояльны к Лоош'авир'е, потому наблюдать за ними и было так важно, но в том регионе слишком сильно влияние Олаш'тал'е, связываться с «чистой кровью» желания у Хеттир не было никакого… Так или иначе, но голодные и напуганные, люди становятся злы, и племя Диасси, сумев однажды спастись от агрессоров по золотыми небесами, пало жертвой сынов Исы. Айнур сумел сбежать и несколько дней скитался о степи, прежде чем истощённого подростка нашёл Венту. Мальчик не знал, что стало с его семьёй, но был уверен, что никогда не сумеет к ней воссоединиться, и, вероятно, он прав.

История, с одной стороны, банальная как мир, но с другой — удивительная на каждом своём этапе. Хеттир слышала о блуждающих порталах, слышала, что Великая Степь была одной большой аномалией, но ей оказалось трудно поверить, что всё это реально, и посреди Континента все эти века существовал нестабильный, но проход родной мир её народа. И, коли Айнур и народ его по имени Диасси выживали там, то и жизнь в принципе под золотым небом была.

Слова о гибели А'Ксаана оказались ложью.

Драконы могли вернуться домой.

Глядя в черные глаза мальчика, в его древнюю душу, Хеттир видела, как ветвились и рассыпались, сменяя друг друга варианты будущего на древе вероятностей, но ствол был един, и посреди всего — беловолосый юноша с глазами полными бездны.

Юноша, которого Дана называл младшим братом.

Врагом будет он или другом, Спасителем и Губителем, новым Убийцей Светил или новым Творцом, этот Тал те Я'ри, Тал те Айрин, был всюду, и не было его врагам спасенья. Сын эпохи Погасших Звёзд пришёл в мир и шаг его был неостановим.

Оставалось только покориться и ждать.

***

***

Ночной Вайлтен жил своей жизнью. В богатом квартале горели масляные лампы, из трактиров доносилась музыка, где-то смеялись женщины. Эриан мельком заметил открытую дверь «Весёлой утки» — таверны для купцов средней руки — и услышал обрывок песни про то, как «девица ждёт милого с моря». Обычная жизнь, которая шла своим чередом, несмотря на страх.

Но чем глубже они уходили в лабиринт кривых улочек, тем тише и темнее становилось. Здесь не жгли факелов — берегли масло. Здесь пахло помоями, дешёвым пойлом и безысходностью. Стены домов покрывала плесень, в канавах копошились крысы, не боявшиеся прохожих… И именно сюда, в трущобы их привела нить расследования. Выяснилось, что старая швея Мейя обвинила Ларса Тинне в том, что он обесчестил её дочь. В такой ситуации следовало ожидать, что женщина потребует взять ответственность и жениться на девочке, но нет. Бедняжка не перенесла позора и наложила на себя руки, и потому разгневанная мать жаждала правосудия — кровь за кровь, жизнь за жизнь. Все отгородились от замаравшей себя скандалом семьи Тинне. Однако спустя несколько дней швея бесследно пропала, и со временем людская молва переключилась на новые сплетни...

Именно тогда и был убит Ларс.

Теперь Эриан в сопровождении непривычно молчаливого Арана отправился к месту, где жили швея и её дочь.

Никто не знал, от кого старуха Мейя прижила ребёнка, отца девочка никогда не знала. Однако отношения с соседями она поддерживала весьма дружеские, и все скучали по этой доброй и щедрой женщине. Все были уверены, что это Тинне избавились от швеи, чтобы она не портила репутацию их семье… Возможно, Мейя так и осталась неупокоенной и мстила теперь за свою дочь. Это не объясняло мотив убийства остальных четырёх юношей, хотя оскопление намекало, в какой стороне копать. Так же оставалось загадкой, при чём тут собака… Но, вполне вероятно, что разгневанная женщина могла стать после смерти духом и захватить тело пса.

Одержимый зверь прекрасно подходил под профиль преступника!

Отряд собрался обратно перед ратушей и Вирен внимательно выслушал собранную информацию. Однако от того, что выяснил Эриан принц опрометчиво отмахнулся. Он понимал, почему его оставили с Араном — в случае успеха его обвинят в использовании подсказок. Как же всё это мерзко…

Так или иначе, Вирен приказал следовать следу скверны, мол, он выведет к твари, а потом уже решат, что с ней делать. И вот они шли по узким улочкам Нижнего города. След тянулся тонкой чёрной нитью, видимой только магическим зрением.

— Здесь, — Эриан остановился у входа в тупик, в конце которого громоздились какие-то ящики, доски, ржавые бочки. — Скверна тут гуще.

Вирен поднял руку, останавливая отряд.

— Заходим широким полукругом, — велел он. — Марен, Лейт, Рейн, накладывайте печать! Остальные — прикрывайте их!

Они вошли в тупик.

Она выскочила из-за ящиков внезапно. Грязная худая собака с рыжей, свалявшейся шерстью и глазами, в которых полыхало безумное, загнанное горе. Из пасти капала пенящаяся слюна.

Но самым страшным был взгляд.

— Печать! — рявкнул Вирен.

Марен, Лейт и Рейн ударили магией. Искристые нити сплелись в сложный узор, вспыхнувший ярким светом и почти врезавшийся в тело пса, который сумел извернуться и броситься на Рейна, целя в горло. Однако, он сумел извернуться, пропуская тварь мимо, хотя та успела зацепить когтями его плечо. Путь к побегу был отрезан Эрианом. На мгновение пёс пересёкся взглядом с оставшимся у входа в переулок Араном и замер, оцепенев. Этой заминки оказалось достаточно, чтобы пришедшие Лэйрен и Иден успели наложить печать. Тварь билась в незримых путах, пытаясь вырваться, и если никто не вмешается, она в этом преуспеет. Сила ручьями утекала из приятелей, и чары дрожали, грозя рухнуть.

Сильная тварь, а так и не скажешь…

— Держите! — крикнул Дайн и шагнул вперёд, пытаясь помочь.

Жаль, что не успел…

Пёс рванулся снова, и печать разбилась. На этот раз тварь целила в Марена. Когти полоснули парня по руке, разрывая мантию и плоть до самой кости. Марен закричал и отшатнулся, зажимая рану.

— Назад! — Вирен шагнул к нему, но пёс уже переключился на следующую цель.

Лейт попытался ударить магией — какая-то водяная плеть, но позорно слабая. Пёс увернулся, его челюсти сомкнулись на ноге, и хруст кости прозвучал чудовищно громко в тишине тупика, но его перебил истошный крик раненного.

Эриан поморщился из-за появившегося звона в ушах, накладывая уже собственную печать Удержания. Он вложил всю свою силу в неё, сковывая тварь. Пёс дёргался, но вырваться не мог, и с такой осмысленной ненавистью, что становилось не по себе.

— Ты отомстила, Мейя, — раздался внезапно голос Арана. — Отступи, и встретишься с дочерью.

Тварь, смотревшая ему в прямо в глаза, затихла и собака обмякла.

***

Фарди работал медленно.

Спешка — враг разделки, это ему вбили в первые же недели обучения.

Тварь лежала перед ним на дощатом столе, маленькая, не больше лебедя, если не считать длинного мясистого хвоста и перепончатых, как у летучей мыши, крыльев. Кожа на спине твари, вдоль хребта, была покрыта толстыми ороговевшими пластинами, обычным ножом из было не пробить, и приходилось залезать лезвием между. Впрочем, обычная сталь тоже была бесполезна, в этом деле использовалась особая, зачарованная. Всякий клинок охотника был настоящим артефактом, даже самый простой, и стоили они соответствующе. Охотникам-подмастерьям инструменты выдавала гильдия, и не дай Богиня его потерять — отдавать долги придётся даже внукам. Это мастера-Охотники могли себе позволить личные инструменты, зачарованные по-особенному, с определённой заточкой или из иных материалов, а то и украшенные перламутром, серебром, костью… Ножи подмастерьев — максимально утилитарный инструмент, ничего лишнего, только функциональность. Но даже такие, они были выкованы лучшими кузнецами гильдии и осенены благословлением жриц Исы. Конечно, специалисты Южного архипилага предлагали больший спектр услуг, но на Вольных Островах приходилось ограничиваться тем что есть, ссориться с Орденом абсолютно не выгодно, Святой Совет с удовольствием спонсировал их деятельность, нарекая драконов демонами и носителями скверны.

И ведь в большинстве своём паладины и жрицы все сплошь фанатики, искренне верившие в эту чушь. Конечно, Святой Совет в своих рядах идиотов не держал, и Великие Жрицы представляли собой исключительно разумных дам, понимавших, что всё можно продать и купить, в том числе и веру. Охота на драконов была исключительно прибыльным промыслом, и, вероятно, гильдия никогда не смогла бы достигнуть нынешнего размаха, если бы не Орден, так очернивший драконов в глазах простого люда. Потрясающе успешно подействовавшая пропаганда, и вот низшие чины ордена, самые многочисленные, сами в это верили!

Когда-то в это верил и Фарди.

А потом увидел, что сотканные из тьмы и пламени демоны прекрасно умирали.

Что они такое же мясо, как и все.

И из хтонических чудовищ, порождений Мрака, драконы стали просто добычей, как рабы, как рыба, как олень, вепрь или утка. Смертность демонов развенчала их ореол таинственности в глазах охотников, зато самим охотникам предела статус героев в глазах жителей архипелага.

Да только не было в этой работе ничего героического. Вот сражавшиеся со взрослыми драконами Мастера — да, они достойны всех сложенных об их ремесле песен, повседневность подмастерьев же больше напоминала работу мясников и кожевенников, нежели бравых воинов. А ведь когда-то Фарди был дружинником своего племени, ходил в славные походы, и до берегов континента, и до южных торговых городов, предпочитавших откупаться от чужой агрессии… Порою и вглубь чужой земли забирались, где в отдалённых общинах жили скотоводы и земледельцы, и, ах, как чудесны были их девы…

Но всё закончилось, когда Фарди отправился в соседнее племя гулять свадьбу дочери вождя и проводить ей в безопасности, чтобы потом вернуться как станет лёд… Но вернулся Фарди в разорённую деревню, где не осталось ни одного взрослого мужчины, только бабы, детишки да старики… И припорошённые снегом насаженные на колья тела паладинов и Светлого Храма, на месте которого осталось лишь пепелище, к которому все боялись приближаться — казалось, в обугленных брёвнах метались и кричали в агонии тени… Причём дружину, на контрасте с паладинами, показательно с соблюдением всех ритуалов похоронили, так, что бы не встали тварями, проводив в Дальний Путь.

Наверное, именно после этого Фарди перестал верить в Богиню.

Все его родичи полегли в той резне, отец, братья, дяди, кузены, зятья, племянники… Сам-то он был младшим сыном, потомством обзавестись или жениться не успел, хотел обеспечить сначала свой тыл, не надеясь на наследство. А вот оно, свалилось на него. Только овдовевшие сёстры да матушка остались. Девять бешеных магов, отродий Мрака, за одну ночь обескровивших Хельдов, как ни странно, не взяли ни зерна, ни золота, и голод выжившим не грозил. Но кто защитит от скверны? В разгар холодов захворали и слегли не мало стариков, их, от греха, сожгли. А вот по весне паладины оттаяли и слезли с кольев, бросаясь на живых. Их еле сумели заманить в амбар, и спалили его к демонам, вместе со всем содержимым — жизнь дороже, чем остатки зерна…

Рабы, как только их стало некому сторожить и подавлять восстания, разбежались. У их семьи было немало земли, да только обрабатывать её оказалось некому. За часть зерна, Фарди смог нанять помощниц матери, что вспашут и засеют поля, убирать он поможет по осени сим, научится, непременно научится, а пока нужно было найти работу.

Разве был у него выбор, кроме как податься в наёмники? Он заплатил нескольким рыбакам, чтобы доставили его до ближайшего торгового города, где он сумел бы продать услуги своего топора подороже… И здесь он наткнулся на вербовщиков гильдии. Он был не уникален в своей печальной истории, много их было, отчаявшихся юношей, желавших прокормить семью, и охотники предлагали выход. Для этого промысла нужно было много рабочих рук — кузнецы, кожевенники, резчики по кости, мясники, и, конечно же, сами подмастерья.

Эта работа не требовала ни имени, ни рода, ни прошлого, только силу, выносливость и способность выполнять приказы. Три месяца обучения были кровавыми, грязными и тяжёлыми, но по осени он отправился на свою первую охоту.

И она оказалась почти оскорбительно лёгкой.

Найденная разведчиками кладка оказалась большой, не меньше двух десятков яиц, и каждое можно было продать за десять золотых! Аристократы Каана передерутся за возможность похвастаться такой диковинкой. А ведь на эти деньги большая целая крестьянская семья могла бы безбедно жить несколько лет…

Но ещё большей ценностью обладали обнаруженные в гнезде детёныши! Яйцо — каждый раз лотерея, не угадаешь, оплодотворённое оно или нет, протухший желток внутри, зародыш или что-то среднее… Потому часто продавали только часть яиц, остальные разбивали и отдавали скорлупу ремесленникам, которые делали из неё чаши, использовали в инкрустации, перетирали в пыль для алхимиков… В общем, находили применение. А вот птенцы — это гарантированно мясо, потроха, кости и кожа! Невероятная удача! Значит, Фарди, забрав свою долю, сможет привести её матери и сёстрам! Всё наладится!..

Кладку и детёнышей почему-то никто не защищал. Мастер-охотник, Ольг, командовавший их отрядом, рассказал, что эти тупые животные на деле трусливы и никогда не защищали гнёзда, сбегая и обосновываясь в новом месте. Потому взрослых и не трогали — охотиться на них опасно, сложно и дорого, хотя в случае успеха можно озолотиться, но риск редко того стоил, зато выслеживать новые кладки было намного выгоднее, это дарило относительно стабильный доход и работу всем жителям гильдейского города, от ремесленников до куртизанок.

Они высадились на остров ночью, тихо, без огней, и подошли к гнезду — расщелине в скале. Птенцы пищали, тянули шеи, скалили рты и шипели на незваных горстей. И это — грозные твари? Демоны, порождения Мрака? Фарди смотрел на них и не чувствовал ничего.

Ольг достал из-за пазухи склянку. Жидкость внутри оказалась голубоватой и дурманяще сладко пахла. Цветочная вода словно… может, она это и была. Стоило попасть голубым брызгам на ближайшего птенца, как тот дёрнулся, пискнул, попытался отползти — и обмяк. Фарди брызнул на второго, третьего, четвёртого... На всех, кто ещё пытался отбиться, самый крупный даже обжог неосторожного подмастерье, оставив ему глубокую обугленную рану на ноге.

Они собрали всех, кого смогли. Часть — в клетки, чтобы живьём продать на юг, алхимикам или богатым бездельникам, которые держали драконят как диковинку. Часть — забили на месте, самых крупных, тех, что мог очнуться и доставить неприятности…

По возвращении, после всех подсчётов, он получил на руки восемь золотых — немыслимая для него ранее сумма. Фарди и вся команда получили были свободны до весны, теперь в работу вступали ремесленники, потому, выменяв свою оплату на серебро, Фарди отправился на родной остров. Теперь он мог продать родовые земли и перевести мать и сестёр в гильдейский остров, им непременно нашлось бы дело!..

Но дома его ждал новый удар.

Шакке, эти подлые псы, забыли своё место и разграбили своих обескровленных господ… Родная деревня теперь была пепелищем, всюду — трупы стариков, часть которых уже стала пиром для падальщиков.

Тело матушки он нашёл в их разорённом доме. Смрада разложения, знакомого всякому воину, в нём уже не было, вытек сквозь щели вместе с летом. Пахло чем-то затхлым. Пылью, мышиным помётом, истлевшей тканью, плесенью, и ещё чем-то тяжёлым, жирным — будто кто-то пролил воск и забыл вытереть.

Фарди стоял на пороге, и ноги его не слушались. В доме было темно, только полосы света пробивались сквозь щели в рассохшихся брёвнах, подсвечивая кружившую пыль. Где-то в углу скребётся мышь.

На полу, у дальней стены, где когда-то стояла кровать, лежало тело.

Не тело. Уже не тело. Скелет. Тёмные кости были покрыты сухими лоскутами кожи, похожими на старый пергамент. Спутанные русые с проседью волосы ещё держались на черепе, а вот челюсть отпала. Пустые глазницы устремились куда-то в потолок. Крысы знатно потрудились поработали, разбросав рёбра и растащив фаланги пальцев. Но одежда осталась. По ней-то он и опознал матушку. По ней и украшениям… Что ж, она хотя бы была свободна от скверны — судя по всему, смерть наступила около четырёх месяцев назад и за это время раз она не встала, то и не встанет. Однако, Фарди не мог отказать родительнице в огненном погребении. Обыскав до и обнаружив, что все ценности были украдены, все тайники вычищены, он сделал сам дом погребальным костром.

Больше смысла оставаться здесь не было. Если снохи, сёстры и племянницы живы, то найти он едва ли их когда-то сумеет… Фарди вернулся в гильдейский город и с головой ударился в тренировки. Однажды он отомстит, и Багровому Волку с его колдунами, и Шакке, всем им, за всё!

И вот теперь прошёл год, и Фарди был самым успешным из подмастерьев. Он купил себе дом в городе, не особняк, конечно, но и не барак, нанял прислугу, чтобы убирали и готовили. Конечно, можно было просто жениться, но снова привязываться к кому-то Фарди не намеривался, слишком больно ему переживать потери. Тоску по женскому теплу он утолял в объятьях куртизанок, на них и вино теперь уходила немалая часть его дохода. Даже теперь, сдав гильдии очищенные тушки, он отправится к красавице Розене.

В мастерской стояла тишина, всякий шум мог помешать сосредоточиться.

Первый надрез Фарди сделал вдоль хребта, между пластин. Кожа отделялась тяжело, приходилось подрезать. И всё не торопясь, чтобы не повредить ценный материал. Отложив в сторону снятую шкуру, Фарди вскрыл брюхо и вытащил потроха. Это была самая грязная часть работы. Печень и сердце — приходилось складывать отдельно, в чистую посуду, на них тоже было особый спрос. Но главное было не порвать желчный пузырь, иначе его содержимое всё испортит, а это непозволительные убытки. Да и сама по себе драконья желчь ценилась высоко: её использовали в лекарствах и в ядах.

Очищенные тушки он укладывал в специальный зачарованный сундук, в котором мясо не портилось месяцами… Раньше он и подумать не мог. Что такие чудеса существуют теперь же это обыденность.

Вторая тушка легла на стол.

Не демоны это, не твари.

Всего лишь мясо.