Сын пепла: дорога без возврата

Пролог

Воздух в деревне звенел от горячего, как кипяток, марева, и ни малейший ветерок не беспокоил это застывшее пространство. Жара за день так напекла соломенные крыши, что к вечеру от них несло не домом, а какой-то старой прелостью и пылью.

Ярош сидел на ступеньке крыльца, вольготно растянув ноги. Его светлые волосы, будто выгоревшая на солнце солома, по обыкновению были растрёпаны. Серая рубаха из грубого льна липла к телу и натирала, что абсолютно не прибавляло ему настроения. Кожа на сапогах за годы носки отвердела и потрескалась, как кора старого дуба, и внутри так вспотели ноги, что начали противно чесаться.

Он тупо глядел, как по его заскорузлому пальцу ползёт сонная муха. Прихлопнуть было лень. Внутри всё зудело — та самая паскудная сухость в горле, которая не лечится колодезной водой, а только добрым глотком чего-нибудь креплёного.

Из сеней потянуло запахом застарелой одежды и пустых капустных щей. Мать тихонько вышла из избы, словно бесплотный дух, и привалилась к косяку. Она давно уже перестала ругать его или грозить палкой, только иногда тихонько причитала о его бесполезности. Но чаще всего она просто стояла и смотрела — долго и тяжело, будто сквозь Яроша, туда, где за покосившимся плетнём догнивала их былая жизнь. Та самая жизнь, когда отец ещё был жив. В её взгляде не было злобы, только какая-то бесконечная, высасывающая душу усталость.

— Еда совсем уж на нет сошла, Ярош, — голос её прозвучал глухо и надрывно, как скрип не смазанной телеги. — Совсем голо. Я уж скребла-скребла по сусекам, да только без толку. Хоть шаром покати, только щепки по углам.

Ярош даже не шелохнулся. Он знал, что сейчас начнётся. Опять этот взгляд, от которого хочется либо завыть, по-собачьи задрав голову, либо уйти в лес и утопиться там в каком-нибудь болоте. Его бесило это её смирение. Лучше бы орала, лучше бы хворостиной по хребту перетянула, как в детстве, когда он соседских кур в колодец загонял ради смеха. А так — сидит, дышит над ухом, и в каждом этом вздохе слышится: «Пропащий ты, сынок, никчёмный».

— И чего ты мне это рассказываешь? — буркнул он, не поворачивая головы. — Я тебе что, мельник? Или поле сам втихую ночью вспахал? Нету муки — значит, судьба такая.

— Да ничего я не рассказываю... Просто хлеба ж завтра не будет совсем. Даже корки сухой не завалялось. Помнишь, как прошлым летом пятак-то пропил? Мать-то всё помнит, Ярош. Мы ж тогда чуть с голоду не померли, а ты всё «завтра, завтра»…

Ярош вскочил так резко, что старая доска под ним обиженно скрипнула. В груди у него вскипело тёмное, злое чувство — смесь позора и ярости. Она снова начинала этот пустой разговор, словно от её нудной болтовни он резко станет другим человеком или жизнь повернёт в нужное русло.

— Опять! Опять ты за своё! Помню я, всё я помню! И пятак тот плешивый, и как мы лебеду жрали — всё в башке сидит, будто гвоздем ржавым прибитое! Хватит уже, мам. Тошно мне. В доме этом дышать нечем, всё гнилью да осуждением твоим пропахло. Каждую крошку мне в вину ставишь, будто я их у тебя изо рта выдираю!

Он сорвался с крыльца, почти переходя на бег. Мимо, как во сне, пролетели развалившийся плетень, покосившаяся калитка, кусты крапивы у дороги, но он кожей чувствовал её печальный взгляд, приклеенный к его лопаткам. Мать не крикнула вслед, не позвала. Она, казалось, даже не пошевелилась. Просто осталась стоять в тени избы, маленькая и ненужная, как обломок старого корыта.

Ярош зашагал по деревенской улице, нарочно громко шлёпая ногами по дорожной пыли. Низенькие, бревенчатые избы будто с осуждением смотрели на него своими открытыми ставнями. Прохожие — те немногие, кто ещё не разошёлся по домам — провожали его косыми взглядами. Баба Марфа у колодца демонстративно отвернулась, прикрыв ведро рукой, будто он мог его сглазить. Старик Кузьма, сидевший на завалинке, сплюнул под ноги и что-то прошамкал беззубым ртом. Ярош знал, что они говорят. «Вон пошёл, оболтус, мамку в могилу сводит». «Трутень». «Празднословец».

Их презрение было для него своего рода бронёй. Если они его ненавидят, если не возлагают великих надежд на его будущее — значит, он им ничего не должен. Значит, можно и дальше быть никем.

Он шёл дальше, оставляя позади избы и людей, мимо полуразрушенного амбара на краю деревни, мимо подвявших кустов смородины и заросшей травой обочины. Дневная жара постепенно уступала спасительной вечерней прохладе, и дышать стало легче.

У околицы, под кривой, иссохшей ракитой, уже маячил Митька. Низенький, в отличие от рослого Яроша, худющий, как ветка, паренёк со светло-карими глазами и коричневыми волосами. Одежда на нём, когда-то добротная, досталась ему с плеча старших братьев, и уже весьма поистрепалась и висела, как на старой, сучковатой палке. Рожа у него была крайне довольная, хитрая, глаза масляно поблёскивали в сумерках. В руках он сжимал здоровенный жбан, заткнутый грязной тряпкой, от которой попахивало кислятиной.

— О, Яроха! А я уж думал, ты под мамкиной юбкой решил зазимовать! — Митька осклабился, выставляя напоказ грязные зубы. — Гляди, чего у деда из подпола выудил, пока тот на печи храпел. На полыни настоянная, злющая зараза! До самых пяток продирает. Один глоток — и понеслась, родимая, в края далёкие.

— Болтаешь сегодня уж больно много. Давай сюда, — Ярош недовольно поморщился и выхватил жбан из рук Митьки, не дожидаясь приглашения.

Сняв с горлышка засаленную тряпицу, он почувствовал горький аромат полыни, смешанный с другими травами. Жидкость была мутной, сизой, со странными хлопьями на дне. Выглядела и пахла она совсем не привлекательно, да только Ярошу было всё равно — лишь бы в голову ударяло. Он торопливо приложился к горлышку, и ядрённая жидкость огнём обожгла рот, провалилась внутрь раскалённым свинцом, выбивая на глазах скупую слезу. Полынь горчила так, что скулы сводило, а в глазах на миг потемнело. Но зато внутри сразу начало разливаться блаженное тепло. Угрызения совести, пустой ларь с мукой, печаль в материнских глазах — всё это мгновенно обмельчало, стало неважным. Будто та его жизнь осталась где-то далеко позади, а сам он смотрел на неё с вершины высокой горы.

Больше не задерживаясь, они двинулись к лесу, на поляну, которую в деревне величали «оболтусовым кругом». Костёр уже вовсю поедал сухой валежник, бросая в небо рыжие искры. Вокруг уже собрались приятели — такие же перекати-поле, неприкаянные души, не нашедшие себе места среди работящего деревенского люда. Был тут и Стёпка-косой, пропивший в прошлом году отцовскую лошадь, и Гришка, которого выгнали из кузницы за мелкое воровство. Лопоухий Ждан ворошил палкой угли в костре, толстоватый Фрол в нетерпении поглаживал свой объемный живот.

Увидев парней, что принесли с собой долгожданный жбан со спасительной влагой, они разразились смехом и радостным улюлюканьем. Настойку быстро разлили в ковш, а ковш пустили по кругу, перемежая глотки со смехом и шутками. С каждым кругом разговоры становились всё громче и злее. Ярош чувствовал, как потихоньку растёт в собственных глазах, как отпускает эта ненавистная апатия. В этом кругу он не был оболтусом, он был почти что героем, рассказы которого опьяневшие парни слушали взахлёб, открыв рот.

— А помните, как Фомка-немой за очельем в навоз сиганул? — заржал Митька, в порыве веселья хлопая себя по колену. — Как он там ручонками-то махал, а, Ярош? Ты его тогда знатно проучил! Девки-то со смеху покатились!

Ярош охотно захохотал в ответ, вытирая рот рукавом. Внутри заворочалась какая-то тёмная, высасывающая душу гордость вперемешку с далёким стыдом. Он вспомнил лицо пастушонка — серое, зарёванное, перемазанное грязью. Вспомнил, какую власть чувствовал в тот момент, словно весь этот мир должен подчиняться одному лишь его слову.

Следом пришло воспоминание о прошлом: пригожем пятнадцатилетнем пареньке, что обнаружил на опушке леса те немногие ошмётки, что остались от тела отца. Поёжившись, он поспешил затолкать воспоминание как можно глубже, как делал сотни раз до этого. Пустое всё. Что было — то ушло безвозвратно. Сейчас для него существовал лишь этот костёр, да застилающий очи хмель.

— А то! — крикнул он в ответ, подливая себе в ковш хмельного напитка. — Пущай знает, как на добрых людей зыркать своими зенками.

— Верно! Так их всех! — согласно заголосила в ответ пьяная компания.

Они ещё долго хвастались своим удальством, срываясь на приступы смеха, что местами переходил в пьяное похрюкивание. Кто-то уже успел поцапаться и повалять друг друга в траве, не поделив вожделенную очередь к ковшу, но Ярошу на это было уже всё равно.

В костёр полетела очередная охапка хвороста. Пламя взметнулось вверх, и Ярошу на миг привиделось, будто тени от деревьев удлинились, стали похожи на костлявые руки, тянущиеся к огню. Но он только мотнул головой. Хмель уже взял своё — мир вокруг поплыл окончательно. Голоса парней стали похожи на отдалённое кряканье, а сами они — на причудливых лесных существ.

Откуда-то издалека потянуло свежими водорослями, хотя Ярош точно знал, что водоёмов так близко к ним не было. Воздух на секунду стал прохладнее и свежее, словно он находился на берегу лесного озера. Внутри опьяневшего сознания зашевелилось предчувствие какой-то необъяснимой опасности, как перед грозой.

— Схожу завтра... к мельнику... — пробормотал Ярош, чувствуя, как земля под ним начинает медленно раскачиваться, как дырявая лодчонка. — Отработаю... Будет ей мука... целое море муки...

Он завалился на бок прямо в траву, не в силах больше держать голову поднятой. Трава была высохшей, колючей, она словно оплетала его тело, не давая пошевелить ни руками, ни ногами. Ярош закрыл глаза, и ему почудилось, что он не лежит на земле, а медленно тонет в густом, чёрном масле. Он чувствовал, как хмель выключает его чувства одно за другим. Сначала онемели пальцы ног, потом — руки, и наконец даже тяжесть в груди растворилась в полынном тумане.

Он спал так крепко, что не почувствовал, как воздух вокруг вдруг заледенел, высасывая остатки тепла из затухающих углей. Не услышал, как смолкли сверчки, и как Митька с остальными затихли, погрузившись в такой же тяжёлый, беспробудный сон.

Последнее, что промелькнуло в его угасающем мозгу — тихий, влажный хлюпающий звук у самого уха. Будто кто-то очень большой и мокрый вышел из озера и теперь стоит над ним, присматриваясь и размышляя, с какого бока лучше отхватить кусочек.

Глава 2. Встреча с островом

Ярош продирался сквозь сон, как сквозь густой, липкий дёготь. Сознание возвращалось толчками, и каждый такой толчок отдавался в затылке ударом тяжёлого молота. Во рту было так сухо и паршиво, будто там целая орава кошек зазимовала. Голова раскалывалась, и мысли в ней ворочались неповоротливые, грязные, как свиньи в загоне. Последнее, что он помнил — затухающее пламя костра, хриплый смех Митьки и горький, обжигающий нутро вкус настойки. А потом… темнота.

Дальше пришёл холод. Сначала это было лёгкое покалывание в пальцах ног, которое Ярош принял за утреннюю прохладу росы. Но холод рос и поднимался выше по лодыжкам, влажный и совершенно не похожий на прохладу деревенского рассвета.

Ярош с трудом разлепил веки. Солнце светило неестественно яркое, огромное, какого он ещё не видел ни разу за свою жизнь. Оно ударило по глазам слишком резвыми лучами, вышибая слезу. Несмотря на это, жарко не было.

Мир вокруг качнулся, накрениваясь на бок. Вместо привычного плетня и кривых изб перед ним расстилалась бескрайняя синева, от которой резало глаза.

«Где он? Кто он? — мелькнула в голове мысль. — Как здесь оказался?».

Ярош судорожно вдохнул воздух, пытаясь приструнить в голове разбегающиеся тараканами мысли. В голове зазвенело, что в твоём колоколе. Одурманенный похмельем мозг совершенно отказывался воспринимать происходящее.

— Очнулся, соколик… — прошелестело над самым ухом. Голос этот был тонкий, вибрирующий и какой-то до ужаса неприятный. — Гляди-ка, девки, задышал, родимый.

Ярош дернулся, пытаясь оттолкнуться руками, но пальцы вместо твёрдой земли ушли в мокрый, зыбучий песок. Его тело с влажным шлепком протащило по берегу. Пятки коснулись воды, и их обожгло холодом.

Обернувшись, парень едва не захлебнулся собственным криком. Из воды, полукругом преграждая ему путь к спасению, лезли они.

В деревне бабки, крестясь, шептались об утопленницах — мол, девицы это бледные, печальные, с косами до пят. Те, что окружили Яроша, были иными. Это была сама смерть, вышедшая из воды. Их кожа, потерявшая человеческий цвет, лоснилась синюшным блеском и местами просвечивала, обнажая желтоватые кости скул. На голове у них были вовсе не прекрасные косы, а склизкие пучки бурых водорослей, в которых запутался водный мусор.

Самая близкая от него, с лицом, будто поеденным крабами, вцепилась костлявыми пальцами в его голенище. Когти её, похожие на иглы, вошли в старую кожу сапога.

— Куда же ты, добрый молодец? — просипела она, и из её рта выплеснулась струйка мутной воды. — Мы ж тебя заждались. Постельку мягкую на дне постелили. Идём же, с нами тебе будет вольготно да привольно.

— А ну сгинь! — Ярош рванулся, загребая песок, но берег предательски уходил из-под ладоней. — Чур меня! Чур!

Русалки зашипели, и этот звук напомнил парню свист гадюки перед броском. Другая мертвячка, самая бледная и пучеглазая, навалилась ему на плечо всем своим мёртвым весом. Её тело было тяжелым и холодным, как ледяная глыба. Она прижалась мокрой щекой к его уху, обдав запахом тухлятины и застоявшейся воды.

— Не бойся, милый… — прошептала она, и её холодные пальцы полезли под ворот его рубахи, обжигая кожу ледяным касанием. — На дне тишина и спокойствие. Там ты будешь счастлив...

— Пустите, проклятые! — Ярош взревел, чувствуя, как в груди закипает первобытный ужас и ярость.

Ему совсем не хотелось умирать так — в грязных объятиях водных мервяков. Казалось, всего пару минут назад он засыпал у костра, одурманенный горькой полынью, а сейчас уже висел на волосок от смерти. Это могло выбить из колеи кого угодно.

Когда синюшная девица потянула его на глубину, Ярош, извернувшись всем телом, с силой вогнал пятку свободной ноги ей прямо в нос. Раздался тошнотворный, влажный хруст. Русалка взвизгнула — тонко, по-крысиному — и отлетела назад, окропляя воду сизой жижей.

Но пальцы её не разжались до конца. Она дёрнула на себя, и Ярош почувствовал, как левый сапог соскальзывает с ноги.

— Ух ты, какой норовистый! — взвыла толпа утопленниц, плотнее смыкая кольцо. Их было около десятка, и из воды показывались всё новые головы, увенчанные водорослями. — Хватайте его, девки!

Ярош рванулся из последних сил, но русалочье кольцо почти сомкнулось. Он почувствовал, как когти утопленниц рвут ткань рубахи, как их мертвенный холод забирается внутрь его естества, высасывая само желание бороться. Вода уже доходила до подбородка, захлёстывая рот горькой пеной, а берег, такой близкий и спасительный, стремительно отдалялся.

В этот миг в паре саженей от него, куда не долетали всплески борьбы, тихо всплыла огромная голова. Водяной не спешил вмешиваться в потасовку. Он лениво покачивался на волнах, подперев чешуйчатой лапой тяжелый подбородок, и с каким-то скучающим, почти довольным любопытством взирал на расправу. В его жёлтых, с вертикально вытянутым зрачком глазах отражалось солнце и отчаянная пляска смерти, в которой кружился парень.

— Ишь ты, как тянут, — негромко пробасил хозяин водоёма, и голос его булькнул, точно ведро в колодец скинули. — Слаженно работают, шельмы. Гляди, парень, та, что слева, тебя так нежно за руку держит — как пить дать, влюбилась. Ты бы ей подмигнул, что ли, авось не так сильно топить станет.

Ярош едва не захлебнулся, но тут же вынырнул, выплюнул набившуюся в рот воду и, извернувшись, глянул на него с мольбой. Глаза его от сковывающего всё тело дикого ужаса были шире двух колодцев.

— Помоги! — заорал он, срываясь на хриплый кашель. — Отбей, молю! Сожрут же!

— Ну зачем сразу «сожрут»? — Водяной лениво выпустил изо рта струйку воды, забавляясь. — Обглодают малость — делов-то. Зато посмотри, какая компания! С такой не заскучаешь.

Водяной почесал лысую, с проплешинами зелёных водорослей, голову и глумливо захихикал. Очередная русалка с силой рванула Яроша за волосы вниз, и его лицо на секунду скрылось под водой.

— Пожалуйста! Смилуйся! — прохрипел он, в очередной раз цепляясь за воду и чувствуя, что силы подходят к концу.

— Смилуйся… — передразнил Водяной, ковыряя в зубе когтем, похожим на рыболовный крючок. — Орёшь ты, конечно, знатно, но вот движения — вялые. Ты ногами-то сучи активнее, русалкам тоже развлечение нужно, они ж не каждый день таких нарядных женихов вылавливают.

Ярош окончательно ушёл под воду, и над поверхностью осталась лишь одна отчаянно вскинутая рука, судорожно скребущая воздух.

— Ладно уж, — вздохнул Водяной, и в этом вздохе послышался шум прибоя. — Хватит с тебя, пожалуй. А то игрушка больно быстро сломается, а ты мне приглянулся, надо сказать. А ну кыш, проклятые!

Он лениво взмахнул длинной перепончатой лапой. Вал воды, поднявшийся от этого движения, с размаху ударил русалкам в оскаленные морды. Те с визгом разлетелись в стороны, ныряя в глубину и мелькая бледными пятнами, пока совсем не исчезли в синеве.

Ярош, вдруг оставшийся один на один с волнами, из последних сил припустил к берегу, резко загребая руками воду. Он вывалился на берег, точно полудохлая рыба, выброшенная на камни морским приливом. Пальцы судорожно проскребли по мокрой гальке, под ногти тут же набился светлый, пахнущий солью песок, а изо рта вместе с хриплым кашлем полилась вода вперемешку с вязкой и горькой желчью. Сердце в груди колотилось о рёбра, как угодивший в капкан звёрек, лёгкие горели огнем. Он на одних локтях отполз подальше от кромки воды, пока спина не упёрлась в поваленное, выбеленное временем и солью бревно, выброшенное сюда давним штормом.

Шок пришёл не сразу. Он накатил мелкими, удушливыми волнами, постепенно вытесняя остатки хмельного оцепенения. А в месте с ним пришла привычная, горячая злоба, за которую в деревне его недолюбливали почти все.

— Твари… — прохрипел он, сплёвывая на песок серую пену. — Убью. Митьку… гада… своими руками удавлю.

В затуманенном мозгу еще теплилась надежда на глупую шутку. Он представлял, как парни, дождавшись, пока полынная настойка свалит его с ног, погрузили его бессознательное тело в телегу и вывезли к дальним водам, решив подшутить над незадачливым другом. Но ярости пришлось отступить перед простой очевидностью: в их краях не было такой воды. Никогда над их неглубокой речкой-вонючкой Мшанкой, которую скот вброд переходил, не висело такое солнце — чужое, сияющее над головой огромным медным тазом. От него веяло не сколь жаром, а какой-то древностью и могуществом.

Прошло пять минут, прежде чем Ярош смог пошевелиться и принять сидячее положение. Водяной тоже сдвинулся с места, и вода у самого берега вспучилась, забурлила большими жирными пузырями. Он неспешно поднялся из толщи воды, демонстрируя тело по пояс.

Теперь, когда между ними было всего несколько саженей, Водяной выглядел не просто пугающим — он наводил жуть своей первобытной мощью. Кожа его, цветом напоминающая брюхо старой жабы, лоснилась от влаги и была покрыта мелкой чешуей, из-под которой местами сочилась непонятная тёмная жидкость. Вместо ушей по бокам головы топорщились кожистые перепонки, облепленные морской растительностью. Из широкого, приплюснутого носа то и дело бежали струйки воды, а борода казалась живым существом. Спутанные пряди разноцветных водорослей шевелились сами по себе, и в этом склизком месиве Ярош с ужасом разглядел копошащихся мелких рачков и юрких, полупрозрачных мальков, нашедших приют в волосах хозяина пучины.

— Ну что, оклемался маленько? — голос Водяного прозвучал громким хлюпаньем, разрывая тишину. — Полно уже валяться, песок марать.

— Где я? — Ярош сильнее вжался спиной в бревно, чувствуя, как под кожей пробегает судорога. — Куда меня занесло? Где наша деревня? Где Хмуричи? Что это за озеро такое?

Водяной закинул голову и расхохотался. Рот его, усеянный мелкими, острыми, как у щуки, зубами, казался бездонным.

— Озеро! Ой, не могу! — он хлопнул лапой по воде, и эхо шлепка раскатисто разнеслось над пустым берегом. — Гляди шире, человече! Перед тобой море-окиян, а сам ты на острове Буян. На самом пупе земли.

Ярош замер. Сердце пропустило несколько рваных ударов, а затем заполошно пустилось вскачь. Буян? Мифический край, где лежит камень Алатырь и решаются судьбы мира? Этого не могло быть. Это должен был быть бред, горячка, последний всполох умирающего мозга.

— Брешешь… — едва слышно выдавил он. — Буян за тридевять земель… Никто не знает туда пути.

— Простого пути, может, и нет. — Водяной лениво ковырнул в ухе кривым когтем. — Да только заносит сюда иногда таких, как ты. То ли ветром волшебным задувает, то ли сквозь дурман засасывает. Обычно гости эти долго не протягивают: кого русалки потопят, кого в лесу сожрут, а кто и сам от страха окочуривается.

Ярош задышал сильнее, пытаясь унять дрожь. Страх никуда не делся, но в глубине нутра поднимало голову какое-то угрюмое упрямство, которое не позволило ему сразу опустить руки, даже не попытавшись побороться за свою жизнь. Он медленно поднялся, пошатываясь на ослабевших ногах, и отвесил Водяному неуклюжий, вынужденный поклон.

— Благодарствую. За то, что отбил. Не знаю, какая тебе в том корысть, но жизнь ты мне спас. Скажи только — зачем помог? Ты ж сам говорил, что забава тебе была глядеть, как меня топят.

Водяной сузил жёлтые, немигающие глаза. В них не было ни тени жалости, только брезгливый расчёт.

— Просто так я даже пальцем не шевельну, запомни, — проскрежетал он. — Спас, потому что увидел в тебе кое-что такое, что может оказаться мне полезным. Злоба внутри тебя сидит крепкая, да гнильцой сдобренная. Должен будешь услугу за жизенку свою неказистую. Какую — узнаешь, когда я сочту нужным. И не вздумай прятаться — из-под земли достану, в Нави сыщу, а долг свой заберу.

Водяной подплыл чуть ближе, и до Яроша долетел насыщенный аромат рыбы и старой тины. Он замолчал, разглядывая парня так пристально, будто выбирал на базаре тушу пожирнее да поувесистее.

Ярош так опешил, что даже не нашёлся с ответом. Он просто неподвижно сидел на мокром песке, открыв рот и непонимающе хлопая глазами. В голове гудело, а слова Водяного ложились на душу тяжелыми, могильными камнями. Долг волшебной твари был похуже петли на шее, но сейчас это была единственная цена за право дышать.

— На вот, забирай имущество своё. — Водяной внезапно нырнул и через мгновение швырнул на берег мокрый, раздувшийся от воды кожаный сапог. — Прямо-таки благодетель я сегодня, самому тошно. Проваливай отсюда, пока мои девки не вернулись. Второй раз спасать не стану.

С этими словами нечисть с шумным, тяжёлым всплеском ушла под воду. Ярош, едва дыша, схватил сапог, вытряхнул из него остатки воды и натянул на ногу, игнорируя влагу и песок. Оглядываться на синее, ослепительно-яркое море не хотелось — казалось, сотни пустых, белёсых глаз смотрят на него из-под каждой набегающей волны.

Ярош неуверенно развернулся к лесу. Каждый шаг по зыбучему, влажному песку давался с трудом, словно берег не хотел отпускать свою добычу. Лес, стоящий стеной всего в сотне шагов от воды, не имел ничего общего с привычными светлыми рощами его родных Хмуричей. Это было нагромождение исполинских, узловатых деревьев, чьи стволы напоминали застывших в агонии великанов. Кора на них была тёмной, чешуйчатой, похожей на шкуру драконоподобного змея.

Чем ближе он подходил, тем сильнее становился запах: тяжелый дух прелой хвои смешивался с ароматом каких-то приторно-сладких, дурманящих цветов и лёгкой гнили. Воздух здесь был одновременно и свежим, и тяжёлым, как в склепе. Птицы не пели — лишь где-то глубоко в чаще раздавался сухой, костяной стук, будто великан перебирал четки из черепов неудачливых путников.

Ярош остановился, пройдя всего метров тридцать вглубь деревьев, чувствуя, как по затылку ползут мурашки страха размером с лошадь. Лес словно был живым и наблюдал за ним со всех сторон. Казалось, что тысячи искривленных веток, похожих на костлявые пальцы русалок, тянулись к нему, готовые сомкнуться на горле.

«Надо огня... — яростно запульсировала в висках мысль. — Огонь согреет и отпугнёт чудищ».

В тени деревьев, куда лучи солнца проникали весьма скупо, было на порядок холоднее. Здесь мокрая одежда, с которой до сих пор капала вода, грозила обернуться посмертным саваном. Песок наждаком натирал кожу, и хотелось в ярости содрать с себя ненавистную ткань.

Он начал лихорадочно шарить под ногами. Сухих веток почти не было — всё здесь было пропитано туманной влагой. Он побрёл глубже под тяжелые своды древнего леса. Изумрудный, местами серебристо-сизый мох чавкал под сапогами, всхлипывая, точно живое существо. Ярош скрупулёзно собирал обломки сучьев, некоторые из них ломались в руках, обнажая старую, трухлявую сердцевину. Наконец, под корнями вывороченного пня он обнаружил охапку более-менее крепкого валежника и клочья сухой, волокнистой коры, похожей на паклю.

Вернувшись на небольшую проплешину среди деревьев, едва освещенную умирающим закатным солнцем, он рухнул на колени. Руки дрожали так, что огниво — его единственное сокровище, чудом уцелевшее в кармане в бою с русалками — то и дело вылетало из пальцев.

После множества бесплотных попыток Ярош совсем уже было потерял надежду и готов был завыть. Он шептал проклятия, молитвы, а потом снова проклятия, поминая и Митьку, и Водяного, и бесов. Губы его потрескались от соли, во рту пересохло так, что язык казался куском сухой коры, что он пытался разжечь. Желудок сводило пустой, тянущей болью, а жажда стала единственным осязаемым чувством, перекрывающим даже страх.

— Ну же, окаянная, гори! — сорвался он на хриплый крик.

Наконец, вспыхнула первая, боязливая искра. Тонкая струйка горького дыма ударила в нос. Ярош замер, боясь даже дышать, прикрывая крохотный огонек ладонями, как величайшую святыню. Когда пламя нехотя лизнуло тонкую щепу, он почувствовал мимолетное облегчение.

Но вместе с теплом пришло и осознание. Он сидел один, на мифическом острове, посреди враждебного леса. Куда идти? К центру острова, где, по слухам, растет мировой дуб и лежит камень Алатырь? Или оставаться на берегу, под присмотром коварного Водяного? Спать здесь было самоубийством — он чувствовал, как усталость тянет вниз отяжелевшие веки, но едва закрывал глаза, как слышал тихий треск и шелест из глубины леса.

Вокруг костра удлинились и заплясали тени. Они были слишком длинными, слишком подвижными для обычного отражения пламени. Что-то тонкое, похожее на палку, бесшумно скользнуло за стволом сосны. Ярош вскинул голову. Ему слышались царапание когтей по коре и мягкие шлепки босых ног по мху.

Он подбросил ещё веток, и пламя взметнулось выше. В этом свете он увидел — или ему показалось? — как из-за дерева за ним наблюдает бледное, вытянутое лицо с неестественно огромными глазами, в которых не было зрачков. Существо тут же скрылось, оставив после себя лишь низкий, вибрирующий звук, похожий на мурлыканье гигантского кота.

«Похоже, если усну здесь — больше не проснусь», — подумал Ярош, сжимая в руке обгоревшую палку. Жажда жгла горло, усталость ломила кости, лес вокруг смыкал своё кольцо, выжидая, когда последний уголёк в его костре обернётся пеплом. Наслаивась на всё это жуткое великолепие, в голове неустанным боем барабана звучал голос Водяного: «Должен... должен... должен...»