Сын пекаря

Глава 1

Июльские календы, в год XII консульства императора Гонория и VIII консульства императора Феодосия (середина июля 418 года н. э.)

Сколько Марк себя помнил, он всегда хотел есть. Хотел есть утром, днем и вечером. И даже когда спал, видел один и тот же сон. Свежий, ароматный хлеб, кусок жареной свинины и кувшин неразбавленного вина. Он наполнял кубок рубиновой влагой, клал исходящее ароматом специй мясо на горячий еще хлеб и любовался, как прозрачный сок впитывается в воздушную мякоть. Не в ту серую дрянь, что выдают голытьбе от щедрот императора, а в нежнейшую, белоснежную выпечку, достойную епископа. Сейчас Марк возьмет эту пищу богачей двумя руками, откусит немного и будет наслаждаться неземным вкусом, не обращая внимания на сок, текущий по подбородку. Он не станет портить этот момент спешкой. Напротив, насладится каждым мгновением, пока хлеб и мясо не попадут в его тощее брюхо, а потом запьет все это выдержанным вином, привезенным из-под Неаполя.

Сон всегда заканчивался одинаково. Реальный мир врывался в его мечты ураганом и уносил их прочь без следа. Еще ни разу хлеб и мясо не были донесены до рта, а вино так и оставалось нетронутым, маня взор нежным багрянцем.

Натужное кряхтение отца, которое прерывало сновидения Марка, всегда означало одно и то же: пора вставать. Сперва отец скрипел, как старое дерево на ветру, а потом начинал поминать недобрым словом римских богов. Как будто это они виноваты, что у него поясница больная. Марк в такие моменты всегда зарывался в старое тряпье с головой, пытаясь поймать последние, самые сладкие мгновения сна, и дотянуться-таки до хлеба со свининой. Но тщетно. Обычно ему удавалось чуть-чуть понежиться, потому что следом поднималась мать. Она не ругалась, только просила всякого у святой Агнессы-мученицы. То здоровья детям, то милости писца, что будет принимать сегодняшнюю выпечку, а то и просто, чтобы руки не болели. Мамка руками сильно мучилась. Поди полторы-две сотни хлебов вымеси, наломаешься изрядно.

Римская многоэтажка всегда полна звуками. За тонкой стеной натужно кашляет сосед-красильщик. Где-то наверху плачет ребёнок. На улице ругаются возчики, застрявшие в узком проезде. Марк пытался поймать последние мгновения сна. Все, мама закончила бормотать. Теперь бодрящий пинок становился почти неизбежным, и парень открыл глаза, не поминая всуе никого из богов, ни старых, ни новых. Он искренне не понимал, на кой-богам сдалась семья нищего пекаря. Они и себе-то помочь не могут. Все эти Юпитеры, Геркулесы и Аполлоны еще стоят на площадях и таращатся каменными глазами на толпы больше не верящих в них людей. Фанатики-христиане порываются их разбить, но императоры не позволяют. И что это за боги, если их защищает закон? Сын пекаря умом обладал сугубо практическим, и на особенную милость бессмертных не рассчитывал. Дьяконы и бродячие проповедники пугали концом света и вечными муками, да только он ничего этого не боялся. После работы в пекарне те вечные муки избавлением покажутся.

— Встаю! — сонным голосом сказал он и спустил ноги с топчана.

Марк невысок и жилист. Он крепок, как и все, кому приходится с раннего детства таскать ведра с водой и месить тесто. Вытянутое лицо обрамлено отросшими иссиня-черными кудрями. Рот рвется в зевоте, но парень встает, потягиваясь до хруста. Он уже одет. Тут спят в том же, в чем ходят на улице.

Труд пекаря начинался глубокой ночью, и детей поднимали еще до света. Иначе не успеть нипочем. Пока смелешь зерно в муку, пока прогреешь печь, замесишь тесто и напечешь хлебов, уже и полдень. Нужно везти товар на склад, где его примет господин куратор, кровопийца проклятый, чтоб ему пусто было.

— Марк, Лета, Фауста! Хватить бока отлеживать!

— Ага, отлежали прямо! Заспались до полудня, как писцовы дочери.

Старшая сестра тоже отчаянно зевала, протирая глазки кулачками. Она уже девушка взрослая, тринадцать лет стукнуло, замуж вот-вот отдавать. Потому-то в ее словах и поступках чувствуется изрядная рассудительность. Не то что у Фаусты, десятилетней хохотушки и непоседы, которая так и норовит увильнуть от трудов в пекарне. Она и сейчас бессовестно дрыхнет, свернувшись калачиком под куцым одеялком, сшитым из ненужного тряпья.

— Умываться и на молитву, ленивая девка! — мать легонько хлопнула младшую по тощей попке. — Вставай, ну-ка!

— Ну ма-а-ам, — простонала Фауста, но послушно спустила босые ножки с топчана.

— Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum… — бездумно повторял Марк вместе со всеми, пялясь на огонек масляной лампы. — Отче наш, сущий на небесах, да святится имя твое…

Они недавние христиане, крестились всего несколько лет назад. И теперь так проходило каждое их утро. Отец всё ещё приносил жертвы Юпитеру Капитолийскому, почитал ларов, домашних богов, но мать уже уверовала крепко, то и дело поминая Христа. А Марк и вовсе понять не мог, кого ему почитать, и потому на всякий случай почитал всех. Из христианства он по малолетству не понимал ничего, но спорить опасался, предпочитая слушать. Из-за новой веры в Риме столько народу перебили, что никаким варварам не суметь.

Старый раб из пленных алеманов, которому, словно в насмешку, дали имя Спартак, уже принес дрова и вывел из стойла осла. Зерно приготовлено с вечера и взвешено до последнего модия (1). Урок на сегодня — сто пятьдесят хлебов, и для этого ой как поработать нужно. Это потом, когда время и силы останутся, пекарь может и на себя потрудиться. Потому как Рим — это не дворцы и статуи. Рим — это прежде всего хлеб. Когда нет хлеба, в городе кровь рекой льется, а люди превращаются в диких зверей, вмиг позабывших про христианские добродетели. Как-то не до них становится.

— Panem nostrum quotidianum da nobis hodie, — бормотал Марк. — Хлеб наш насущный дашь нам днесь…

Да, хлеба сейчас неплохо бы вкусить. В животе пусто, как в башке сестры Фаусты.

— Дай, господи милосердный, вечной жизни августу Гонорию, защитнику нашему, — пробормотала мама напоследок, и Марк недовольно поморщился.

Мать была женщиной на редкость простой и доверчивой, иначе нипочем бы такой глупости не ляпнула. Защитник из августа Гонория — как ученый ритор из наемника-гунна. Марк был еще мал, но прекрасно помнит, как готы Алариха в Город вошли. Словно солнце над миром в тот день погасло. Монахи по улицам бегали и конец света предвещали. Но тогда пронесло. Готы в три дня управились. Пограбили и ушли восвояси, заключив с империей мир. Варвары ушли, а ужас остался. Никто до этого и не думал, что враг в столицу мира с оружием войдет. Как будто сон дурной сбылся.

— Есть подавай, — скомандовал, наконец, глава семейства.

Мать положила на стол хлеб, поставила оливки, козий сыр, вино и воду с уксусом. Хлеб вчерашний, из неудавшегося. Хороший весь на продажу идет. Марк жадно схватил краюху, оставив непропеченную сердцевину нерасторопным сестрам, и макнул ее в подкрашенную вином водичку. Краюха закончилась мигом, и он протянул руку за добавкой. Ну вот, теперь и ему полусырое тесто жрать. Марк поморщился и забросил в рот горсть соленых оливок. Этот вкус нужно заесть.

— Пошли, — сказал отец, и семья послушно встала.

Пятый этаж инсулы в римском районе Субура — еще не христианский ад, но уже нечто очень на него похожее. Настоящий ад находится на седьмом этаже, где живет совсем уже отчаянная голытьба. Над головой у тебя черепичная крыша, и от этого летом там царит лютый зной, а зимой — не менее лютая стужа. Ночью крысы бегали по балкам так громко, будто по потолку маршировал легион. Могли упасть на спящего, могли объесть уши у пьяницы или сожрать еду на столе. Мрак, стенания и вечные муки — это и есть инфернум, как описывают его святые отцы. Думаете, не мука — добежать в отхожее место по скрипучей деревянной лестнице, держа в руках переполненное за ночь ведро. Это счастье всегда Марку достается. Сестры еще слабосилки, отец — это отец, а старший брат Тит, названный в честь родителя, помер прошлой зимой. Он долго болел, харкая кровью. У пекарей это обычное дело. Дышат ведь печной гарью и мучной взвесью. Так что деревянное ведро, куда ходили всей семьей с вечера, таскать понятно кому.

Их пекарня на первом этаже инсулы расположена. Хлебная печь — единственное достояние семьи Тита. Она от отца к сыну уже незнамо сколько лет передается. С тех самых пор, как недоброй памяти император Диоклетиан-гонитель запретил ремесленникам работу менять. То есть лет сто выходит, а то и все сто пятьдесят. А может, и больше. Их семья от роду пекари.

— Что там, Спартак? — спросил отец раба, и тот оскалил в улыбке голые десны. Хлеб он больше не жевал, не мог. Только сосал мякиш, пока тот не размокнет.

— Готово все, господин.

Раб этот им еще от деда достался. Совсем старый, а нового не на что купить. Отец всем богам молился, чтобы здоровья ему даровали. Чудо великое, что он продержался столько. Ему лет пятьдесят, не меньше. В пекарне работа хуже, чем на весле. Рабы быстро прибираются. Ну пять лет, ну семь, и все. Жара, пыль и непосильная работа любого сведут в могилу. Видно, этому алеману силушки его варварские боги отпустили с избытком. Впрочем, и двужильный Спартак уже сдает. Пальцы гнутся с трудом, а недавно его и вовсе вынесли из пекарни. Не выдержал жара, сомлел. Теперь отец бережет его. Какая-никакая, а все равно подмога.

— Марк, мешки к жернову таскай, — скомандовал отец. — Фауста, будешь осла подгонять. Лета! Печь растопи. Потом матери поможешь тесто месить.

Все, как всегда. Сто пятьдесят хлебов по одной либре (2) весом. Плотные, тяжелые, из дурного зерна, почти всегда ячменного, и почти всегда с шелухой. А потом этот хлеб пекарь, прикованный к своей печи неумолимыми цепями законов, должен сдать государственным чиновникам — писцам анноны.

— Иа-а! Иа-а! — раздался рев соседского мула с улицы, а Марк вздохнул, возвращаясь к своим невеселым мыслям.

Нет во всем Риме людей более ненавистных, чем эти писцы, принимающие работу у мастеров, а попутно вымогающие взятки, обманывающие их на каждом шагу и налагающие разорительные штрафы. Их проклинают, призывая на головы мздоимцев кару и старых, и новых богов. Да только не спешат боги карать этих негодяев. Писцы воруют. На складе воруют. В порту воруют. Только пекарь красть не может, его сразу высекут.

Марк снова вздохнул и потащил к меленке первый за сегодня мешок. Осел, который был старше него самого, покорно сунул голову в ярмо и пошел по кругу, вращая жернов. Сестренка Фауста будет присматривать за ним, иногда покалывая круп стимулом, острой палкой погонщика. Это работа младших. Еще пару лет, и она пойдет месить хлеб, а на ее место встанет мамка, у которой к тому времени совсем уже руки откажут.

Мешок уходил за мешком. Раб набирал муку мерой и носил в пекарню, где ее просеивали и засыпали в деревянный чан с закваской. Тесто должно слегка подняться. Эта работа не останавливается ни на мгновение. Пока на последнюю партию еще мелется мука, первую уже достают из печи.

— Сюда иди! Сажать будешь! — из раскаленной бездны пекарни показался отец, присыпанный мучной пылью. Его щеки багровы, а лоб покрыт крупными каплями пота, прочертившими в белой маске глубокие бороздки. Руки по локоть в тесте, он матери помогал.

— Иду, — покорно ответил Марк, высыпав последний мешок.

Он ненавидел жаркий зев фамильной пекарни, где поколение за поколением сгорали его близкие. Нет хуже участи, чем городской пекарь. Члены коллегии (3) — рабы государства. Даже в светлое воскресенье нет у них отдыха. Лишь уменьшают урок, чтобы люди сходили в церковь. В любой деревне живется лучше. Там хоть зимой можно передохнуть.

И чего я в семье писца не родился? За что мне это?

Так думал шестнадцатилетний юноша, охваченный жаром, которому позавидовала бы парная в Константиновых термах. Сейчас они с отцом напекут хлебов, потом сдадут их господину куратору, а потом займутся подготовкой к завтрашнему дню. Он будет точно таким, как сегодня. После обеда нужно получить зерно на складе, нарубить дров и натаскать воды. Сущие пустяки. К ночи управятся.

***

Дни ещё длинные. Лето же. Марк решил прогуляться перед сном. Тоска зеленая дома сидеть, нюхать затхлую вонь и слушать, как шлюха-соседка развлекает какого-нибудь солдата из городской когорты. Гречанка Зоя нарожала кучу детей за время промысла, а мужа у нее отродясь не бывало. Вытравить плод она, по скудоумию своему, не умела, вот и мучилась теперь, работая как проклятая. Прокормить четыре рта — непростая задача для одинокой вольноотпущенницы.

Ну его, решил Марк. Поброжу, сплетни послушаю.

Гулять по вечерней Субуре — мысль так себе, но Марк молод, крепок и быстроног. Он уже не раз и не два убегал дворами от охотников за рабами и от любителей молодых задниц. Он знает тут каждый угол, каждую бабку, греющую на камнях старые кости, и каждую инсулу, по самую крышу забитую беднотой. Над улицей висят верёвки с сохнущим тряпьём. Из окон выплёскивают помои, не особенно глядя вниз. Бабы перекрикиваются через головы идущих людей. Там, наверху, дома почти смыкаются, закрывая небо.

Тянет дерьмом. Субура — гнилое место, низина у подножия трех холмов. Дождь вчера прошел, и вода протащила все нечистоты по их улицам, и без того не благоухающих розами. Слышится разноголосый гвалт. Марк поморщился. Он римлянин из старинной плебейской семьи. Он презирал всей душой пришлую сволочь, что набилась в его город. Греки, сирийцы, иудеи, пергамцы… Большая часть этих чужаков — потомки вольноотпущенников, отбросы, не чета семейству пекаря.

А ведь совсем недалеко от Субуры раскинулись Капитолий и Палатин, где стоят храмы и дворцы, а чуть дальше — Авентин, застроенный усадьбами знати. Там живут люди, для которых выращивают фламинго на Сицилии. Они жрут паштеты из их языков, пока Марк мечтает поесть белого хлеба. Это совсем другой мир. Там золото и роскошь, а здесь голодают даже крысы.

Харчевня! Марк жадно пошевелил носом. Из дверей тянуло жареным луком, кислым вином и горелым дешёвым маслом. Обычно нормальные люди там и питаются. Кухонь у бедноты не бывает. Но у семьи Тита, как назло, целая пекарня имеется. Поэтому в брюхе у Марка ворочались мамкины тушеные бобы, которым явно не хотелось оставаться там, где они находились. Бобы каменной тяжестью давили на низ.

Острое чувство опасности царапнуло сердце. Так всегда бывает, когда уличный мальчишка видит краем глаза шайку людоловов с веревками под туникой, упившегося солдата-варвара или бродячего проповедника. Последние — хуже всех. И, к несчастью, к Марку пристал именно такой.

— Покайся, грешник! — смуглый человек лет тридцати, с горящими глазами фанатика, вцепился в парня, словно капкан. — Покайся, или не попасть тебе в царствие божье!

— Я уже, — попытался оторвать его руку Марк. — Я в церкви в воскресенье был. Проваливай, бродяга.

— Это нечистые храмы! — горячо зашептал человек, коверкая латынь африканским выговором. — Там служат предатели! Traditores! Потомки тех, кто дрогнул и отступил от истинной веры во время гонений.

— Отвали, дурень! — заорал Марк. — Я тебе рожу разобью!

— Разбей, — счастливо улыбнулся бродяга и достал из-под грубого плаща короткую дубинку. — А лучше убей вовсе. Господь примет мученика и посадит одесную. Ему угодны страдания верующих в него. Иисус сказал Петру: вложи меч в ножны. Дубинкой убей!

— Циркумцеллион (4)? — простонал Марк. — Да откуда ты тут взялся? С карфагенского корабля, что ли? Давай просто разойдемся, а? Иди своей дорогой, добрый человек. Славь Христа и апостолов его!

— Ну уж нет, — глаза бродяги опасно блеснули. — Не хочешь меня убивать? Не хочешь даровать мне блаженство вечное? Ты, наверное, молишься, как Августин из Гиппона (5) заповедал? Так он исчадие ада, блудослов поганый! Я сам тебя убью!

Марк не стал слушать дальше и припустил по улице вверх, в сторону богатых районов Эсквилина. Там живет множество клириков, есть несколько дворов, где монахи вместе читают Священное писание. Он побежит туда.

Все же в молодости есть свои преимущества. Пока африканец угрюмо сопел за спиной, Марк трусил легкой рысцой. До христианской базилики четверть часа неспешным шагом. Паренек двигался быстро, но упрямец не отставал. Он помахивал отполированной во многих боях дубинкой и изрыгал ругательства на нечистых римлян, извративших истинное учение Христа. Отвязаться от него не было никакой возможности. Проклятые сектанты с оловянными глазами лили кровь, не жалеючи. Что свою, что чужую.

— Святые отцы! — заорал Марк, увидев группу смиренных старцев, шествующих к храму. — За мной скорбный умом гонится! Поносит святого нашего епископа и отца Августина из Гиппона! Требует, чтобы я его убил!

— Циркумцеллион? — оживились святые отцы, перехватывая поудобней посохи. — Иди, паренек, своей дорогой. Мы его встретим, как подобает смиренным служителям господа нашего.

— Уф-ф! — Марк присел на камень, чтобы отдышаться. — Да что творится в христианстве этом? Ничего понять не могу! Пресвитер на проповеди говорил, что людей убивать нельзя. Я это точно запомнил.

Африканец тем временем выбежал на вершину Эсквилина и, увидев ожидающих монахов с посохами, восторженно взвыл и бросился в атаку на крепкого старца, стоявшего впереди. Размахнулся от души и ударил дубинкой, пытаясь размозжить тому голову. Старец оказался не лыком шит. Он играючи отбил удар, а его сосед сунул посох между ног еретика и свалил его на землю. Старцы окружили сектанта, длинные палки с чавканьем заходили по извивающемуся от боли телу, но это продолжалось недолго. Среди монахов немало отставных солдат, ветеранов, уставших от войны. Закаленным в боях за веру служителям господа африканский фанатик был на один зуб. Они со всем нерастраченным пылом дарили ему блаженство, о котором тот мечтал.

— Пойду-ка я лучше на гулящих девок пялиться, — пробурчал Марк, который излишней жестокости не любил. — Денег у меня все равно нет. Посмотрю немного, и спать. Завтра опять до света вставать. Ненавижу пекарню! Ненавижу такую жизнь! Так и буду, как наш осел, до конца дней жернов вращать? Не хочу! Провались оно всё!

Марк пошел к дому и, уже поворачивая за угол, увидел человека, лежащего на дороге никчемной кучей тряпья. Люди равнодушно шли мимо. Здесь никому нет дела до какого-то бродяги.

1 Модий — римская мера объема — 8.7 литра. Примерно 6.5 кг зерна.

2 Либра — римский фунт. Равнялся 327 граммам.

3 Collegium pistorum — коллегия пекарей, профессиональный цех, гильдия, профсоюз. В это время коллегии мастеров не столько защищали их права, сколько принуждали нести обязанности с помощью круговой поруки. Членство в коллегии наследовалось и было обязательным для сыновей умершего. По сути мастера были такими же крепостными-колонами, лично свободными людьми, обязанными государству службой.

4 Циркумцеллионы — радикальная христианская секта, которая в описываемое время терроризировала северную Африку и Египет. Так назывались бродячие аскеты, называвшие себя воинами Христа и считавшие своей обязанностью вести борьбу против всякой неправды, выдвигая лозунг защиты всех обиженных и угнетённых. В своей борьбе позволяли себе грабить и убивать богатых и высокопоставленных людей, ортодоксальных священников. Они нередко возглавляли крупные восстания колонов, сельской бедноты и рабов против императорских властей. Стремились к мученичеству и принятию смерти во имя Христа.

5 Августин из Гиппона — Блаженный Августин, один из отцов церкви. В описываемое время еще жив и является одним из самых авторитетных епископов, автором множества теологических трудов.

Глава 2

Следующий день был похож на предыдущий как две капли воды. Ровно до обеда, когда везение пекаря Тита закончилось. Оказывается, последние дни необыкновенно хороши выдались. Жаль, никто не сказал об этом, а то бы всей семьей порадовались.

Нагруженный хлебом осел ехал по Субуранскому спуску, прямо к подножию Виминала, за форумами. Их пекарня приписана к тамошнему складу навечно (1). Ехать туда — четверть часа, не больше, и осла даже понукать не нужно. Он дойдет сам, не пропустив ни одного поворота.

Мрамор императорских портиков резанул глаза Марка неуместным великолепием. Слишком уж он не вязался с той публикой, что пришла сюда сегодня. Да и как не прийти? Раздача хлеба — дело наиважнейшее, а с зерном в Риме постоянные перебои. У склада толпились сотни людей, жаждущих хлеба. У каждого в руках тессера — деревянный жетон. Эти люди — счастливчики, «вписанные». Они пришли за своим пайком. Впрочем, даже если ты числишься в реестре, это еще не значит, что ты получишь хлеб. Его может просто не хватить. Люди толкаются и бранятся, пытаясь пробраться к заветному входу в первых рядах. Тощая старуха с желтоватым лицом упрямо пихает соседей локтями, но ее раз за разом выталкивают назад. Марк знает ее. Это Гифия из соседнего дома. Ее сыновья умерли, но она упрямо цепляется за жизнь, сама не зная зачем. Старуха сдает. Сил, чтобы биться в очереди, у нее остается все меньше и меньше.

— Афраний, — прошептал Марк, подходя к воротам. — Отец! Сам куратор Афраний сегодня будет хлеб принимать. Я слышал, как стражники болтали.

— Влипли, — мрачно произнес Тит, сплюнув на утоптанную землю. — Афраний — из кровопийц кровопийца. Будь он проклят! Молчи и кланяйся. Понял? Можешь еще заплакать или на колени упасть. Но всеми богами заклинаю, не говори ни слова.

— Да я лучше ему брюхо жирное вскрою, чем на колени упаду, — упрямо ответил Марк, в бессилии сжимая кулаки.

— Смирение, сын, — повернулся к нему Тит. — Так святые отцы учат. Нам с тобой на том свете воздастся.

— А сами-то они смиренны? Или только нам смирение предписывают? — выпалил вдруг Марк и испугался. За такое могла и затрещина прилететь.

— Если убьешь гада, — мертвым голосом сказал отец, — то пойдешь в цирк, народу на потеху. Тебя звери сожрут, мы с матерью пекарни лишимся, а сестер твоих никто замуж не возьмет. Я подохну, работая у своей же печи, как раб. А дочери мои шлюхами станут. Или, того хуже, за колонов замуж выйдут. Будут на клочке земли горбатиться, пока не помрут. Или пока снова готы не придут и не уведут их за горы, в неволю. Ты думаешь, я сам не хочу его прикончить? Во сне иногда вижу, как в печи его жгу. Он орет от страха, выбраться хочет, а я смеюсь и ухватом его назад пихаю. А потом просыпаюсь и понимаю, что это сон. И так мне дерьмово становится, ты бы знал…

Стража равнодушно пропустила осла и двух пекарей к очереди на весы. Здесь стояли такие же мастера, как они, приехавшие, чтобы сдать назначенный урок. Крепкие мужи с покатыми плечами и узловатыми пальцами не роптали. Есть зерно — уже хорошо. Значит, есть работа. Хуже, когда зерна нет. Вон, недавно Гераклиан, комит Африки, восстал. Так всем городом едва с голоду не подохли. Нет, сейчас еще жить можно.

Марк скучал. Ленивая перебранка пекарей его не слишком интересовала. Они всегда говорят об одном и том же. О ценах на дрова и ослов. Или о том, что в Галлии родился петух о двух головах. И что это знамение к нашествию готов или ютунгов. Напугав друг друга до икоты, все дружно поворачивались в сторону Эсквилина и крестились на базилику Либерия (2), венчавшую этот холм.

А вот и их с отцом очередь подошла.

Менсор, весовщик, принял хлеб, привычно протянув ладонь. Тит скрипнул зубами и сыпанул немного потертой бронзы с ликами разных императоров. Этот еще ничего. Он поделится с писцом, который стоит рядом и старательно отводит глаза. Хлеба у Тита с небольшим недовесом. Да и как ему не быть, если зерна недодали. Этот же весовщик и зажал двадцатую часть. А не дашь, он же и доложит господину гореарию, управляющему складом, и тот заставит сдать все до последней унции. Еще и высекут ни за что.

— Иди, точно все, — сказал менсор, а писец схватил пару буханок и побежал вперед. Теперь им с отцом самое поганое предстоит.

Небольшая комнатка, где восседал господин куратор, казалась совсем крошечной. Причина тому проста: Афраний был чудовищно толст. Он едва мог сомкнуть руки на обширном брюхе, а маленькие глазки утопали в поросячьих щеках. Разожраться так в вечно голодном городе нелегко, но у Афрания как-то получалось. Впрочем, немудрено. Куратор обирал всех, до кого мог дотянуться своей загребущей лапой. Он и сейчас жевал спелый инжир, лениво забрасывая его в рот.

Марк завистливо вздохнул, оценив наряд толстяка. Господин куратор одет щегольски: в длинную, до щиколоток, белоснежную тунику из тонкой шерсти. Рукава украшены замысловатой золотой вышивкой. Брюхо стягивает черный кожаный ремень с серебряной пряжкой. На плечах — темно-синяя лацерна (3), заколотая массивной золотой фибулой. На подобных столбам ножищах — мягкие красные башмаки. На жирном пальце — золотое кольцо с геммой. Марк покосился на отца, на его сероватую тунику до колен, подпоясанную кожаным шнурком, и даже зубами скрипнул от злости. Они выглядят оборванцами на фоне этого писца.

— Сиятельный господин, — пекарь и его сын согнулись в униженном поклоне. — Мы ваши слуги. Просим милости сиятельного господина.

— Пекарь Тит, — глубоким басом пророкотал тот, обнюхивая принесенный хлеб и разламывая его на две части. — Пахнет гарью, пропечен плохо. И на вкус дрянь. Ты совсем разучился печь, негодяй? Да и легковат хлеб твой. Я сейчас не приму всю партию и наложу двойной штраф. Триста хлебов за свой счет привезешь.

— Не губите, господин, — взвыл пекарь. — Имейте милосердие! Я честный мастер! Нет за мной вины.

Марк, ненавидя себя, упал на колени и пополз к длинному одеянию, пахнущему аравийскими смолами. Он целовал край одежды, пока отец стенал, как наемная плакальщица на похоронах. Кровь прилила к лицу парня и молотками стучала в висках. Хотелось вскочить на ноги и бить, бить, бить кулаками по этой ненавистной роже.

— Ты знаешь правила, пекарь, — лениво процедил Афраний. — Ты должен сдать товар установленного качества и веса. Иначе быть тебе с битой шкурой и со штрафом в казну. Так было и при отцах наших. Не тебе порядок менять.

— Я большой хлеб из лучшей муки привезу доброму господину, — вымолвил все же Тит. Это была обычная цена за милость писца.

— Два хлеба, — высокомерно ответил Афраний. — Твой товар сегодня особенно плох, пекарь. Привезешь завтра к ужину. Проваливай.

— Но всегда был один, сиятельный господин, — робко произнес Тит, но его не удостоили ответа. Пятясь, они с сыном вышли из комнаты и прикрыли за собой дверь.

— Пошли зерно получать, — обреченно выдохнул Тит. — Беда, сын. Я не знаю, что будет, когда придут за налогом. Я не могу концы с концами свести. Будем от комнаты отказываться. В пекарне поживем.

— Рядом с ослом и рабом? — попробовал возмутиться Марк, но осекся. Могучие плечи отца опустились и задрожали. Пекарь смотрел в сторону, чтобы сын не видел его слез.

***

Хрисаргир (4) — налог, взимаемый раз в год. Его все платили. И пекари, и возчики, и даже проститутки. Он вроде бы небольшой, да только где одновременно всю сумму взять? И взимают его золотом и серебром. А кто тут в Субуре такую роскошь видел? Тут и бронзовые нуммии нечасто в руках держат.

— Придется к меняле идти, — мрачно сказал отец. — А он четвертую часть за размен возьмет, не меньше.

— В прошлый раз Крисп из харчевни осла продал, — вздохнула мама.

— Мы не можем осла продать, — недоуменно уставился на нее отец. — А где серебро взять, я и не представляю даже.

Марк вышел из комнаты, оставив отца с матерью обсуждать невеселые дела. Он уже взрослый, знает, каково это, когда сборщик налогов приходит. Вой на всю Субуру стоит. Лучше к живодеру в лапы попасть, чем к нему.

Марк закрыл за собой дверь и услышал:

— Привет, малыш!

Соседка Зоя перекрыла путь, выставив на обозрение обвисшие прелести. Потасканное лицо с сеточкой морщин, грудь много рожавшей женщины и фальшивая улыбка. Марк когда-то забавлялся с ней, но сегодня от одного вида Зои его бросало в дрожь. Бабе и тридцати нет, а она уже почти старуха. Слева двух зубов нет. Когда улыбается, это хорошо видно. Пьяный ухажер так заплатил ей за ласки.

— Чего не заходишь? — Зоя искательно заглядывала парню в глаза. — Принеси хлеба, и я тебя порадую. Или нашел кого?

— Я пойду, пожалуй, — пугливо отступил Марк, стыдясь сам себя. Взрослый мужик, а теряется. Не знает, что шлюхе сказать.

— Ну хоть мучного отсева принеси, — взмолилась Зоя, ухватив его за руку. — А лучше муки! Я детям пульс (5) замешаю. Не везет мне в последнее время. На той неделе немочь женская приключилась, не работала совсем. Помоги, Марк! Буду за тебя Исиду молить!

— Посмотрю, что можно сделать, — равнодушно ответил парень, отстранился и пошел по темному коридору.

За спиной раздался протяжный всхлип.

— Ты думаешь, я грязь, блудница? — в голосе Зои дрожала обида. — Наслушался попов и брезгуешь мной теперь?

Марк повернулся. Зоя стояла, прислонившись к дверному косяку. Ее губы тряслись, а по лицу бежали слезы.

— Я уважаемого корзинщика дочь. Да если бы не пираты, я бы так и жила в своей Ахайе. Честной женщиной была бы, замуж вышла. А меня продали, как скот. А потом, когда голодно стало, на волю отпустили. А я просила ее, волю? На кой-она мне? Я в богатом доме служила, сыта была, крышу имела над головой. А как заболела лихорадкой, так сразу свободной стала. Господин мой и добродетель свою потешил, и лишний рот из дома выгнал. А я выздоровела ему назло. Так лучше бы сдохла, чем так жить! А ты, говнюк, не смей на меня, как на ослиное дерьмо, смотреть! Ты обо мне не знаешь ничего! Ты моей жизнью не жил!

Марк разглядывал Зою и не узнавал ее. Блудница — это ведь и впрямь грязь, отхожее место, куда излишек семени сливают. Никто ее за человека не считает. Тем более, если рабыня бывшая.

— Я принесу, — кротко сказал он.

— Да пошел ты! — крикнула Зоя, захлебываясь слезами. Осеклась на полуслове, вскинула голову. — Что ты сейчас сказал?

— Принесу что-нибудь, — повторил Марк. — Просто так принесу. Не будешь мне должна ничего. Не тебе даю, детям твоим.

— Ты не шутишь? Исида пусть благословит тебя! — торопливо зашептала Зоя и потянулась к нему, но Марк уже шел вниз, балансируя на крутой скрипучей лестнице. За спиной затихал плач бесконечно уставшей женщины. Ей ведь тоже платить проклятый налог. Но она об этом еще не думает. Ей бы с детьми от голода не помереть.

Вечер на улице — то самое время, когда все выползают из своих нор. В инсуле тесно, грязно и темно. А в начале лета на улице диво как хорошо. Ушла дневная жара, можно посидеть на камушке и почесать язык с соседями. Можно поиграть во что-нибудь. А можно и просто помолчать, слушая всякий вздор и ругань баб через улицу. Тут такие затейницы живут, со скорпионьим жалом вместо языка. Заслушаешься! Вот и сейчас…

— Ослица ты шелудивая! — орала молодуха Евфимия из дома через дорогу. Ей лет шестнадцать, она недавно родила второго, и нрав имела премерзкий. Муж ее нанялся к перегонщикам скота, бывая дома раз в три месяца. Заделывал очередное дитя и опять уходил в Самний, откуда пригонял стадо овец. Долго он свою жену вытерпеть не мог.

— Я ослица? — визжала Мариам из их дома. — Да ты сама-то кто? Змея ядовитая! Подстилка готская! Чтоб тебя молнией приложило!

— Лопни твои глаза!

— Сожри тебя черви!

— Подохнуть тебе без причастия!

— Ноги себе сломай, дура! Нечистое отродье! От тебя чесноком несет за милю!

— А у тебя морда, как старая сандалия…

Дальше слушать было неинтересно, и Марк переключил внимание на улицу. Там босоногие мальчишки в орехи играют. Уже нарисовали круг, положили туда по три штуки и отошли на десять шагов. Биток — голыш с морского берега, гладкий, отполированный сотнями игр. Его бросают по очереди. Что выбил, то твое. Удобно. И повеселился, и поел заодно. Когда каштан спеет, они каштанами играют. Жаренный в масле каштан очень хорош. Горсть слопал, и уже не так в брюхе сосет.

— Я с вами, — подошел к мальчишкам Марк. — Займете мне орехов? Я отыграюсь и отдам.

— Нашел дураков, — фыркнул Прим, тощий мальчишка двенадцати лет, старший сын Зои. У нее четверо сыновей, все как один, отпетые сорванцы. Зоя не слишком заморачивалась с именами для своих детей. Бабой она была на редкость простой, а потому называла их в порядке рождения. Первый, второй, третий и четвертый. Марк частенько слышал, как соседка молила Исиду, чтобы та не одарила ее еще и Квинтом, и Секстом, иначе она в петле удавится.

— Ладно, — вздохнул Марк. — Посмотрю на вас, косоруких. Все равно играть не умеете. Хоть посмеюсь.

— Чегой-то мы играть не умеем? — возмутился Квартус, младший. Лет ему от роду шесть, он рожден не то от франка, не то от свева, а потому волос имел сильно светлее, чем у остальных братьев. Отец у него был рыжий, как огонь. Или отцы… В Городе сейчас много варваров служит. Его так и звали, Франком.

— Давай орехи, докажу, — протянул ладонь Марк, и обиженный мальчишка отдал свои три ореха.

— Ну, дурень, — разочарованно сплюнул Прим. — Баран ты германский.

— Ага, ты тут у нас от сиятельного префекта рожден, — рассудительно ответил малыш брату. — Тебя самого пьяный водовоз заделал. Не веришь, у мамки спроси. Я не просто так даю. Ты мне, Марк, орех сверху должен будешь. А если проиграешь, хлеб целый отдашь. Долг на тебе повиснет за пустой разговор. Согласен или зассал?

— Ну ты и жадина! Согласен, давай орехи, — скрепя сердце ответил Марк. Уделал его этот маленький, тощий крысеныш.

Жребий кинули, кому в какую очередь бросать. Первому всегда везет. В круге орехов много, выбить легче. Секунд радостно вскрикнул, он первый. Мальчишка прицелился и пустил биток по каменной мостовой. Два ореха. Неплохо, но для первого броска жиденько. Теперь Марка очередь. Тоже два. Бросает Прим, а за ним Терций. По одному выбили.

Прим шевелит губами, поминая богов, а Терций молчит. Он такой же худой, как братья, но глаза имеет раскосые. Собственно, он и рожден от всадника. В то время стояли в Городе отряды конных лучников из Паннонии. По имени его сроду никогда не называли, все кличут Гунном.

— А кто матери зубы выбил? — шепотом спросил Марк у Прима, пока бросали младшие. — Были же зубы пару недель назад.

— Мясник с рынка Ливии, — сплюнул мальчишка. — С ним бабы боятся связываться, потому что зверь. А мать вот пошла, у нее и выбора нет. Старух редко берут. Мясник ее измучил всю, а когда она вырываться стала и кричать, по лицу ударил. И денег не дал. Младший был там, за занавеской, слышал все.

— Дерьмо, — поморщился Марк.

— Она чуть кровью не изошла, — с тоской произнес Прим. — Неделю лежала, снизу текло все. Жаль, меня там не было, я бы зарезал его.

— Ну и зачем? — спросил Марк. — Тебя казнят, мать с братьями на улицу погонят. Все умрете.

— Все равно убью, — решительно произнес мальчишка. — В солдаты запишусь и убью.

— Дурак, что ли? — удивленно посмотрел на него Марк. –У тебя доспех есть, конь и меч? Ты что, знатный алан? Ты же тощий оборванец! Тебе кривое копье дадут, и ты в первом же бою сгинешь. Люди пальцы себе рубят, чтобы под набор не попасть.

— Слушай, Марк, — пряча глаза от стыда, спросил Прим. — У вас раб старый, того и гляди помрет. Может, поговоришь с отцом? Пусть вольную ему даст и выгонит прочь. А вместо него я работать стану. Я мало ем! Митрой светоносным клянусь! Вот те крест! Мать не прокормит нас. Она вот-вот сама меня в работу отдаст, не раз уже разговор заводила. Или в колоны, на поле спину гнуть, или в бани, истопником. Я там подохну у печи. Лучше уж тут.

— Не могу, — ответил Марк, бросая биток. — Сами в пекарню съезжаем. Даже комнату оплатить тяжко.

— Ясно, — мрачно кивнул Прим и тоже взял в руки камень. — Франка мать вот-вот фуллонам (6) продаст, чтобы налог заплатить. Он не знает еще.

А Марк стоял, прислонившись к стене. Что ему до чужих бед? Это Субура, здесь такое в обычае. У него кружится голова, и не в первый раз. Его уже посещали сны наяву. В них он старше, спит в мягкой кровати и ест странную, но очень вкусную пищу. Он тоже живет в инсуле, но так высоко, что кружится голова. Там тепло, светло и совсем не воняет. Как жаль, что это всего лишь сон. Марк все бы отдал, чтобы пожить так на самом деле.

Опять ерунда какая-то привиделась, — подумал он, снова беря в руки камень. — Бывает же такое…

1 На пике в Риме было около 300 крупных и мелких хлебных складов. Самые крупные, например, склады Гальбы, занимали целые кварталы. Пекарен было более 350. Они располагались в шаговой доступности от складов, но обязательно отдельно. Рим часто горел.

2 Базилику Либерия позже перестроили в церковь Санта-Мария-Маджоре, одну из знаменитых церквей Рима, стоящую и поныне.

3 Лацерна (лат. lacerna) — продолговатый, открытый спереди плащ до колен, который застёгивался фибулой на плече или груди.

4 Хрисаргир — налог на ремесленников и торговцев. Самое страшное бремя, которое несли римляне. Сначала налог собирался раз в четыре или пять лет, но после 410 года стал ежегодным. Его размер был относительно небольшим, но единовременно отдать сумму в серебре и золоте простые люди не могли. Они и так существовали на грани физического выживания. Усугубляла ситуацию круговая порука, когда платили за убежавших и разорившихся членов коллегий, и система откупов. Слуги откупщиков пытали неплательщиков, отнимали имущество и продавали детей в рабство. Хрисаргир платили даже нищие и проститутки.

5 Пульс — римское название каши. Делалась из любого вида зерна, круп и муки. Туда добавляли все, что было в доме — растительное масло, сало, фрукты. Долгое время именно она и была главной пищей бедняков, а вовсе не хлеб. Богатое население тоже ело кашу, но с добавками яиц, меда, изюма и тд. Потомком пульса является итальянская полента.

6 Фуллоны — сотрудники прачечных. Стирка и отбеливание осуществлялись с помощью мочи. Рабы топтали ткани, залитые этой субстанцией, получая множество кожных заболеваний. Все ноги у них были в специфических язвах.

Глава 3

Марк проснулся оттого, что спина затекла на непривычно жесткой кровати. Где он? Точно не дома. Там удобный матрас и подушка, тщательно подобранная по росту. А здесь? Здесь матраса и подушки нет вообще. Деревянный топчан, прикрытый соломенным тюфяком. Ничем иным, кроме как соломой, это быть не может. Она же шелестит под пальцами. И подушки нет. Под головой лежит комок вонючего тряпья.

— Да где я? — поднялся он, с недоумением осматриваясь.

Крошечная комнатка, стены из щелястых досок, вдоль стен — лежанки, где спят отец, мать и две сестры. Это его сестры, он точно знает. Лета и Фауста. Сундук с немудреным скарбом. Крест на стене и фигурки ларов, домашних божков. Раньше их семья жила на втором этаже, прямо над пекарней. А теперь вот перебрались на пятый, к шлюхам, башмачникам и отставным солдатам. Чем выше живешь, тем дешевле аренда. Это в Риме любой мальчишка знает.

— В Риме? — поразился Марк. — А что я в Риме делаю? У меня и визы нет. Как я сюда попал-то?

Ночь на улице, но луна бьет в открытое настежь окошко, впуская в прокопченное помещение толику свежего воздуха. Марк помнил, зимой тут куда хуже. Окно придется закрыть ставнями, заткнуть тряпками, а топиться жаровней и собственным дыханием. Они тогда сдвигают топчаны и греют друг боками, поджимая сведенные холодом пальцы ног.

— Да что за бред? — прошептал Марк. — Где я? И почему так жрать охота? Я ведь вернулся поздно, в ресторане был. Должен быть сыт. Да… в ресторане… Вышел из такси, зашел в подъезд и все… дальше ничего не помню. Совсем ничего…

За стеной слева заорал грудной ребенок. Да так громко, будто был на расстоянии вытянутой руки. Кто-то заворчал недовольно, и младенец зачмокал, получив грудь. Справа кто-то храпит, а над головой слышно клацанье крысиных коготков. Марку хорошо знаком этот звук. Тут очень много звуков. Огромный дом, выстроенный лет сто назад, скрипит и дышит, как живой человек. Он приютил под своей крышей множество людей. Они ворочаются во сне, натужно кашляют и портят воздух. Марк привык к этим звукам. Их здесь никто не стесняется.

Эти мысли молнией промелькнули в голове парня, которого постепенно охватывал ужас. Он прекрасно помнил себя этого и себя того. Он два человека в одном. Кажется, он сходит с ума. Ему одновременно шестнадцать и тридцать пять. И между двумя этими личностями более полутора тысяч лет.

— Быть этого не может, — бормотал он. — Стоп! Я Марк? Да, я Марк. И тут и там. Но почему я в этой дыре? Как я сюда попал?

На этот вопрос ответа не нашлось. Марк подошел к окну и внимательно рассмотрел свою ладонь. Нет, это не его рука. Широкая, как лопата, вся в мозолях. Ногти короткие, грязноватые и обкусанные до мяса. С длинными ногтями мешки с зерном не потаскаешь. Он ощупал себя. Крепок, и даже очень. Молодое, тощее тело бугрится веревочными узлами сухих мышц. Он явно силен, с малолетства работая много и тяжело.

— Полный бред, — шептал Марк, впитывая множество незнакомых запахов и звуков.

Скрип полов и лестниц. Острая вонь мочи. Застарелая копоть на потолке, которую мать с сестрами так и не смогли оттереть. Она дерет горло грубым наждаком. Кто-то этажом ниже проснулся и решил помять свою жену, пока дети спят. Та постанывает еле слышно, боясь разбудить соседей. Тут на чужие утехи всем плевать. Днем сколько хочешь милуйся, а вот ночью, будь добр, дай рабочему люду выспаться. Стоны затихли. Сосед сбросил томление в чреслах и захрапел.

— Чего встал в такую рань? — прохрипел отец, тяжело поднимаясь на постели.

— Да так, — осторожно ответил Марк. — Не спится что-то.

— Юпитер Капитолийский, — привычно забормотал Тит. — Разве мала была моя жертва? Спину не могу разогнуть. Будет у меня больше, дам и тебе больше. А пока удовольствуйся этим. В Медиолане, говорят, святой епископ прикосновением параличного исцелил. Нешто ты не можешь мне с поясницей помочь? Что ты за бог тогда? Марцелла! — ткнул он мать. — Вставай! Солнце скоро взойдет.

— Святая Агнесса, — привычно забормотала мама. — Дай здоровья деткам! Пятерых родила, трое остались. Не забирай отраду моего сердца. Молю! Лета! Фауста! Марк! Вставайте!

— А-а-а! — зазевали девчонки, спуская ножки к полу.

Фауста, еще не проснувшаяся, пошла к ведру, задрала тунику и зажурчала, ничуть не смущаясь. Марк отвернулся к окну, хотя видел это зрелище сотни раз. Девчонка встала, уступив место сестре, и Марк отвернулся снова. Он и сам бы не прочь по-маленькому сходить, но пересилить себя не мог. Стеснялся.

Его начинает мелко потряхивать. Хочется закрыть лицо и не видеть ничего этого. Хочется орать в бессилии. Хочется заснуть и проснуться еще раз. Марк щипает себя. Больно. Бьет по щекам. Тянет за уши. Трогает дощатые стены, получая занозу в палец. Все вокруг слишком реально, и это пугает до одури.

Может, в еду подсыпали чего? Так вроде нет… Это глюки? Что-то уж слишком натуральные. Спину до сих пор ломит.

— Омоем руки и лица, — позвала мама, набирая воду в ковш. — А потом молитва.

— Отче наш. Иже еси на небеси, — послушно забубнил Марк, встав вместе со всеми лицом к востоку. Лета вытаращилась изумленно, и он прикусил язык. По-русски ведь молиться начал…

Перешел на латынь.

— Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum…

Что со мной происходит, думал он, садясь вместе со всеми за стол. Я не понимаю ничего. Мне страшно до ужаса. Этот человек напротив — мой отец, а я его имя с трудом вспоминаю. Тит… Да, точно, Тит. Он крепкий мужик в годах. Ему тридцать пять-тридцать семь, но выглядит на все пятьдесят. У него вытянутое лицо с впалыми щеками, нос с горбинкой и борода с обильной проседью. Мать на пару лет младше, но ее лицо уже прочертили морщины, а в уголках рта залегли горькие складки. Когда она смеется, видны гусиные лапки у глаз. Смеется она редко. Сестры еще девчонки совсем. Худенькие, как черенок лопаты, чернявые, смотрят на мир наивными карими глазенками. Похожи на двух мышат. Схватили по краюхе и грызут, опасаясь, как бы кто не отнял. На Марка они глядят с насмешкой. Сегодня он ест полусырую середину, раззява.

Странный хлеб, подумал Марк, окунув свой кусок в разбавленное вино. Вроде бы вчерашний, а уже сухой какой-то, с неприятным кислым запахом. Если бывают кислые опилки, то именно их он и ест.

Осел заорал на улице. Старый раб вывел его из стойла. Значит, сейчас отец скажет…

— Пора!

— Безумие, — шептал Марк. — Мне все это снится.

Все поднялись, спешно дожевывая немудреную пищу, и потянулись вниз, подсвечивая себе путь масляной лампой. Темень ведь на дворе. Марк вздохнул, закрыл отхожее ведро деревянной крышкой и пошел вслед за близкими. Он ведь младший мужчина в семье, это его обязанность. Марк шел по коридору, отстраняя от себя судно, как только мог. Сложно. Содержимое плескалось на каждом шаге, ударяя о крышку.

— Какой урод эту лестницу сделал? — удивился он, спускаясь вниз.

Экономии ради ступени сколотили из всякого дерьма. Оттого и были они разной высоты, требуя от жильца немалой сноровки. Непривычный человек, особенно пьяный, мог и шею себе сломать. Здесь и такое случалось.

Отхожее место за углом. Каменная яма, куда опорожняют ведра и горшки, ведет в клоаку. Им повезло, дом на самом спуске стоит. Те, кто живет в глубине квартала, выливают дерьмо в канавы, а то и прямо на дорогу. Людям лень идти так далеко. Марк шуганул крыс, которые всегда копошились в этом месте, и вылил ведро. Ополоснуть бы его, но где? Не у фонтана же, соседи в клочья порвут. И он привычно пошел домой, прикрыв ведро поплотнее.

— Твою мать! Твою мать! — шептал Марк. — Какого хрена происходит? Я же не пью почти. Не курю даже! С бабами в кабак забурился? Все же подсыпали чего-то в пиво. Вот меня и глючит.

Он остановился на мгновение, вспомнив вчерашний вечер в деталях.

— Не было там баб никаких. Мы же с компаньонами бизнес делили. Не поделили, получается… Они уже знали мою позицию, разговор ни о чем получился. А я еще удивился тогда, чего это они ласковые такие? То друг друга херами перекладывали при каждой встрече, а тут словно подменили людей. Я уехал, а они в кабаке остались. Алиби себе обеспечили, козлы… Говорили же мне, что люди мутные, а я всё думал — пропетляю и выскочу. Не пропетлял, значит… И не выскочил…

Марк уселся прямо на камень тротуара, пытаясь в лунном свете рассмотреть, куда его занесло. Многоэтажные дома тянулись к небу, превращая улицу в узкий коридор. Он такие улочки в Барселоне видел, но там так не воняло. Это Субура, район бедняков. Здесь поколениями живут и умирают, не покидая стен Города. Да, именно так, с большой буквы. Римлянин никогда не назовет свой город Римом. Только Urbs, Город. Потому что все другие его слабые подобия. Марк вдруг поймал себя на мысли, что полон тщеславия. Он, хоть и босоногий сын пекаря, который сидит рядом с вонючим ведром, но все равно выше провинциалов и варваров. Его род из старых. Прадеды еще до цезарей хлеб пекли.

— Вот это вляпался я, — сказал Марк, продолжая размышлять о превратностях своей судьбы. Но тут в его размышления вмешался отец, злой, как демон.

— И долго еще сиятельный комит изволит рассиживать? — прорычал он. — Иди мешки носить, бездельник!

— Иду! — вскочил Марк, зная, что у отца рука тяжелая. И все равно шептал: — Это сон. Мне это снится. Я проснусь, и все это исчезнет.

Первый мешок, взятый на спину, а за ним второй и третий убедили Марка, что происходящее вовсе не сон. Совершенно по-настоящему болят пальцы, ломит спину и плечи. Невероятный жар обжигает лицо. Мать с сестрой и отец месят тесто в длинном корыте, а малютка Фауста взвешивает его, прежде чем оно отправится в печь.

Тит работает быстро и четко. Время — это дрова. А дрова — это деньги. В их случае — хлеб. Они почти за все хлебом платят: и за одежду, и за комнату, и за починку сандалий. Даже шлюхи почти никогда не получают денег. Или хлеб, или соль, или мясо. Зоя вот на кусок свинины польстилась… Воинам тоже чаще хлебом, одеждой и солью платят, чем монетой. Нет ее почти, монеты этой.

— Сажай! — рычит отец. — Не спи, олух! Да что с тобой сегодня?

Действительно, а что со мной, подумал Марк. Да все нормально, обычное дело. Уже и ногу отбил, и руку обжег, и спину едва не сорвал. Хорошо, что голову получилось отключить. Тело само помнит, что надо делать. Если совсем не думать, работается куда легче. ТОТ Марк вкалывает в поте лица, а ЭТОТ страдает и смотрит со стороны, так и не веря в произошедшее.

Тит схватил взвешенный кусок теста, двумя движениями соорудил лепешку и проделал в ней глубокие надрезы. Их восемь. Так тесто пропекается быстрее. А чем быстрее пропекается хлеб, тем меньше нужно дров, и далее по списку. Марк эти тонкости наизусть знал. Он ведь пекарь потомственный, императорами к печи прикрепленный, словно раб. Только он не раб, уважаемый мастер из коллегии пекарей.

— Дуб прогорел, — сказал отец. — Клади осину.

Печь разгорелась, можно дорогие дубовые дрова заменить на дешевые, которые хорошо держат долгий жар. Осина или ива. Марк бросает поленья и идет помогать отцу. Подготовленные хлеба должны подойти, пока не станут упруги, как девичья задница. Только такие можно в печь сажать.

Печь, наконец, прогрета. Тит выгреб оттуда последние угольки, а Лета прошлась по поду мокрой тряпкой на длинной палке, собирая золу. Если этого не сделать, корка получится грязной и будет горчить. Такое в «хлебном доме» не примут. Раскаленный кирпич зашипел, и от него повалил густой пар. Лета еще раз прошлась по нему тряпкой, и Марк заглянул внутрь. Печь готова. Под чист и пышет накопленным жаром. Марк взял деревянную лопату. Он будет сажать хлеба на камень. Это его работа, потому что у отца спина едва разгибается. Стар уже, четвертый десяток лет на свете живет.

— Эй, пекарь! Хлеба продай! — слышится голос.

Их крошечная лавчонка, таберна, выходит на улицу. Сестра Лета схватила горячий хлеб и побежала в лавку. Марк услышал ее голосок.

— Пять нуммиев, господин. Да, rusticus, крестьянский. Secundarius (1) еще не пекли сегодня. Попозже приходите, после полудня.

Хлеб за хлебом они доставали из печи, а отец, поминая всех богов, вытащил из ларя дорогую бронзовую форму, которую смажет маслом. Ему нужно отнести два хлеба кровососу Афранию, будь он проклят богами старыми и новыми.

***

Домус! У этой сволочи есть домус! Марк даже зубами скрипнул от зависти. Свое жилье на Авентине — неслыханная ценность. Собственный домус — это как перстень с личной печатью. Он говорит о тебе больше, чем золото на шее и пальцах. Он говорит, что ты небожитель, коих на весь Рим чуть более полутора тысяч семей. Богатый пекарь может купить себе такой, но это все равно что добровольно превратиться в дичь. Алчные чинуши очень быстро порвут наглеца, посмевшего показать деньги. Афраний их показать не боялся.

Публициев спуск заселен чиновным людом: нотариями, кураторами, экзакторами, табуляриями и прочими слугами августа. Здесь тоже улицы узкие, а наружу выходят неприветливые кирпичные фасады с крошечными окошками. Там, где живет знать, можно еще увидеть мраморные портики и фонтаны, но не здесь. Сейчас жизнь в Городе похожа на вулкан. Взрыв может произойти в любой момент, а потому строят прежде всего крепко и надежно. Дома снаружи выглядят предельно скромно, просто кирпич и облупившаяся штукатурка. Все богатство прячется внутри. Даже роскошная резная дверь, к которой они подошли, сделана из толстого дуба. Ее и топором не так просто вынести.

Тук! Тук! Тук!

Тит опустил руку и согнулся в пояснице, а на лице появилось заискивающее выражение, сделавшее его уродливо-глуповатым.

— Чего тебе? — высокомерный раб приоткрыл дверь. Он старый, седой, а на шее висит кованый обруч с именем хозяина.

— Два хлеба вот славнейшему Афранию принес, — униженно пробормотал Тит.

Отец безбожно польстил чинуше. Никакого титула «славнейший» куратору не полагалось, но лесть он любил.

Марк с любопытством осмотрелся по сторонам. Отец не брал его сюда раньше, один ходил. А теперь вот таскает за собой повсюду, передавая секреты ремесла. Правильное унижение — это ведь тоже один из таких секретов. Слишком гордые мастера умирают в сточной канаве, разоренные обиженными чиновниками дотла.

Их впустили в атриум. Тесный, с двумя колоннами, он вымощен простенькой мозаикой, но позади виден крошечный дворик с бассейном. Вода! Тут своя вода есть! Марк даже зубами скрипнул. Провести воду в частный дом невероятно тяжело. Сделать это законно невозможно, нужно взятки давать или врезаться самому. Воровские врезки в водопроводы — дело обычное. Такой, как Афраний, легко откупится от писцов, ведающих работой акведуков.

Сытая, щекастая рабыня зачерпнула воду ведром и потащила на кухню. Тут даже слуги от пуза жрут, понял Марк, у которого привычно засосало в брюхе.

— Господин ждет, — сказал раб. — За мной идите.

— Почему раб не взял хлеб? — негромко спросил Марк. — Зачем Афранию говорить с нами, отец?

— Поглумиться хочет, — шепнул Тит. — Он не сенатор, и никогда им не станет. Ему за счастье увидеть наше унижение. Эта сволочь упивается властью. Перед сенаторами и префектами он сам на брюхе ползает.

Они прошли под черепичным навесом и зашли в небольшую комнатку, где тяжело пахло благовониями, воском и почему-то жареной рыбой. Впрочем, последнюю загадку Марк разгадал быстро, и в брюхе засосало еще сильнее. На небольшом столике из потемневшего дерева стояло блюдо, которое и распространяло аромат специй. Господин куратор изволил кушать волка (2), редкостное и дорогое лакомство. Его ловят у выхода Клоаки, где вода теплая от терм, и богата отбросами. Рыба там жирная, сочная, не чета тощей морской.

— А, пекарь Тит! — господин куратор по-прежнему не замечал Марка. — Ты принес подношение?

— Покорнейше прошу принять мой дар, добрый господин, — глухим голосом произнес Тит, переломившись в пояснице. — Мы с сыном испекли этот хлеб для вас.

— Отрадно, — писец вытер полотенцем жирные губы и руки. — Мне по нраву твоя почтительность. Ты знаешь свое место, пекарь, и покорен высшим. Я вознагражу тебя. Если приедешь на склад завтра до обеда, то еще успеешь получить зерно. А если приедешь позже, то уже не получишь. Шторм был. В Остии кораблей совсем мало. Выдачи хлеба будут уменьшены.

— Дозволит ли светлейший немного уменьшить вес и добавить отрубей? — глядя на собственные ноги, произнес Тит. — И тогда я принесу еще два таких хлеба.

— Ты принесешь четыре, — милостиво произнес куратор. — И тогда мой взор затуманится на мгновение. Чернь сожрет и такое. Но это в виде исключения, за твою почтительность.

— Благодарю вас, светлейший господин.

Тит униженно подошел к нему, ловя подол расшитой туники. Он должен поцеловать его, как вольноотпущенник или колон.

— Буду Иисуса молить за милость вашу, — произнес пекарь, и куратор махнул пухлой ладонью, выгоняя их прочь.

Они вышли от писца и молча побрели в сторону дома. Сказанному Афранием цены нет. Когда в Риме начинаются перебои с хлебом, на улицах непременно льется кровь. И почему-то первыми всегда страдают пекари. Люди именно их винят во всех своих несчастьях. А еще у пекарен нет охраны. Это ведь не императорский склад.

1 В Риме пекли огромное количество сортов хлеба. Его потребление символизировало о социальном статусе. Основные сорта такие:

Первосортный белый пшеничный хлеб из муки тонкого помола высшего качества выпекался «пекарем белого хлеба» — similiginarius. Такой хлеб назывался также «белый» или «чистый». Именно его был вынужден испечь Тит для взятки Афранию.

Хлеб второго сорта — белый хлеб среднего качества из грубой пшеничной муки (panis secundarius — «второй» или «следующий»). Такой хлеб, хоть и выпекался из муки более низкого сорта, однако не считался плохим.

Хлеб третьего сорта, чёрный, очень твёрдый хлеб из муки грубого помола с примесью отрубей. Его разновидности: panis plebeius — «народный», rusticus — «крестьянский», sordidus -«грязно-тёмный»). Таким хлебом питались крестьяне, городская беднота и рабы.

2 Рыба-волк в настоящее время известна как лаврак обыкновенный, или сибас. Лучшим местом для рыбалки считался выход из Клоаки Максима, в районе острова Тиберина и Бычьего форума. Там он кормился человеческими отходами. Пойманная в этом месте рыба считалась наиболее вкусной.

Глава 4

Состояние ступора понемногу отпускало. Разум жителя XXI века почти освоился в теле римлянина Марка, но трудиться тело могло и без него. Оно забрасывало на спину мешки одним движением, отработанным тысячами повторов. Оно месило тесто, сажало хлеба в печь и таскало дрова, не используя мечущийся в страхе мозг.

Непосильная, изматывающая работа притупляла ощущение потери. Одно плохо. Даже она когда-нибудь заканчивалась, и тогда у Марка оставалось всего два чувства: изрядно притупившаяся паника и ноющий голод. Наступивший вечер ознаменовался плошкой бобов, и он исключением не стал. Жрать хотелось все так же. Марк не выдержал и без стука открыл дверь к Зое.

Крошечная комнатка разделена занавеской. Из украшений здесь — только на редкость корявая статуэтка, женщина с младенцем. Это и была Исида, которой поклонялась хозяйка (1). Мальчишки сидели за столом и хлебали мутное варево из глиняных чаш. Ложек у них отродясь не водилось. Зои дома нет, она на свой промысел вышла.

— Прим, — позвал Марк. — Пошли со мной, переговорить нужно.

— Догоню, — буркнул тот, допивая болтушку из мучного отсева, который Марк и принес. — Вниз иди.

— Чего хотел? — спросил мальчишка, спустившись во двор.

— Пошли раков ловить, — предложил Марк. — И рыбу. Я место хорошее знаю.

— За рыбу нам ноги переломают, — поморщился ушлый пацан. — Там коллегии рыбаков уже весь берег поделили. Если по мелочи ловить, то ещё можно. Но если продавать рыбу надумаешь, конец тебе. Я пробовал недавно угря в лавку пристроить, так еле ноги унес. Да и за раков с бродягами подраться придется.

— Ну и подеремся, — согласился Марк. — Сам знаю, что раки — позорная пища, почти как падаль. Но нам-то особенно выбирать не приходится.

— Пошли, — кивнул Прим после недолгого раздумья. — Лучше раков есть, чем это дерьмо. Как будто клея нажрался, брюхо слиплось все.

Он свистнул, и через три удара сердца остальные сорванцы стояли перед Марком, в нетерпении переступая босыми ногами. Двенадцать, десять, восемь и шесть лет. Короткие грязные туники, всклокоченные головы и веревка вместо пояса. Такие разные, и такие одинаковые. Зоя рожала, как только начинала идти женская кровь. Ни голод, ни болезни, ни побои клиентов не мешали Зое беременеть. И дети у нее выросли живучие. Четыре маленьких зверька, которых даже стражники не могли палками забить.

— На реку идем, — скомандовал Прим братьям.

— Опять поколотят, — шмыгнул носом Франк.

— Марк за нас драться будет, — пояснил Прим. — Он голытьбу из-под моста пинками разгонит.

— Как добычу делить будем? — ревниво спросил Франк.

— Поровну, — сказал Марк. — Мне половина и вам половина. Я в драке вас четверых стою.

— Сделка, — Прим протянул руку, а мальчишки стукнули по ней ладонями. — Мешок в пекарне возьмешь?

— Возьму, — кивнул Марк. — Только мы к двум мостам (2) не пойдем. Там занято все, ногу поставить некуда. Да и вода грязная. Рак, он чистую воду любит.

— А ты, я гляжу, раков немало поел, — хмыкнул обычно немногословный Гунн. — Так и не скажешь сразу. Все гордый ходил, самого пекаря сын. Ты же у нас римлянин из старых. Нам, шлюхиным детям, не чета.

— Заткнись, косоглазый, — дал ему легкую затрещину Прим. — Марк сейчас старший, он лучше знает. И он с нами теперь. А ты рот закрой и делай, что велят.

Субура от реки далеко. Марк шел, глазея по сторонам, как будто видел все в первый раз. Так оно и было на самом деле. Дворцы Палатина оставались по левую руку, оседлав холм мраморным великолепием. А вот под ними — голод, грязь и ослиное дерьмо на каменных плитах улиц. На горизонте виднеются громады амфитеатра Флавиев и терм Антонина… Колизея и терм Каракаллы, машинально поправил себя Марк. Но сейчас их по-другому называют. Он только руины этих терм видел, а тут они во всей красе стоят.

Им идти дальше, прямо к Фламиниевым воротам. Далековато, но ничего. Все лучше, чем у двух мостов от рыбаков зуботычины получать. По закону Тибр общий, в нем кто угодно может рыбу ловить, но поди объясни это рыбакам. Так по хребту палкой перетянут, что мало не покажется. Они страсть до чего не любят, когда возле их сетей голытьба ошивается.

— Эх! — вздохнул Прим и кинул тоскливый взгляд на каменную громаду цирка Флавиев. — Гладиаторские бои уже лет пятнадцать, как не проводят. А жаль! Мамка говорила, весело было. Иногда там до смерти бились.

— Да что же тут веселого? — удивленно посмотрел на него Марк. — Хочешь чужой смерти радоваться?

— Да уж лучшей чужой, чем своей, — худое лицо мальчишки искривила мимолетная гримаса. — Когда другой дохнет, своя жизнь не такой поганой кажется. Не тебе идти в Аид. Скоро скачки будут, — гримаса пропала, и Прим мечтательно улыбнулся. — Вот бы сходить.

— Ну и сходи, — непонимающе взглянул на него Марк, но встретил лишь колючий взгляд. Мальчишка навряд ли попадет на представление. Ему совсем скоро или горбатиться в поле, или учеником в мастерской вкалывать, подобно рабу.

— Выпутаешься, — ответил Марк, не особенно доверяя своим словам.

К его удивлению, Прим решительно кивнул.

— Выпутаюсь. Мамку защищу и младших. Иначе Франк сгниет в прачечной. Я видел, что там за пару лет с малышней происходит. Он, конечно, говнюк мелкий, но я его люблю. Жаль будет, если от язв помрет.

Вокруг довольно многолюдно, шелест сотен босых ног отражался от стен. Большая часть небогатых горожан летом ходит без обуви, а малые дети еще и голышом. Им по малолетству одежда не полагается. Франк вот сам себе тряпку украл, дыру для головы прорезал и на тощее тельце напялил. Марк улыбнулся невольно. Даже этот мальчуган, слишком мелкий для своих лет, подпоясан веревкой. Без пояса только рабы ходят.

— Тут!

Марк показал место, где Тибр перекатывался через горы битого камня. Здесь когда-то старая пристань была. Вот еще торчат разрушенные языки каменных пирсов. Набережной в этом месте нет, зато есть камыш, комары и болота неподалеку, откуда этот самый комар и летит. От топких низин тянет сыростью и гнилью. Марк вспомнил вдруг, что в этих местах веками дохли от малярии, пока болота не осушили.

— Ты куда нас привел? — с сомнением спросил Секунд. — Да здесь место еще хуже, чем у мостов. Там хоть мальчишки-бродяги, а тут дезертиры и рабы беглые. Катакомбы недалеко, они там прячутся. Смотри, как бы до утра в камышах сидеть не пришлось. Этим человека зарезать, что тебе высморкаться.

— Отобьемся, — уверенно ответил Марк, хотя особенной уверенности не чувствовал.

Мальчишка прав, окрестности Рима просто кишели бандами. Если нарваться на такую, то придется уходить в камыши, сидеть там до утра и молиться всем богам, чтобы не поймали. Бывшие рабы мальчика попользуют сначала, а потом свяжут и продадут купцам в порту. Развяжут уже в Африке, в богатом имении, где и сдохнешь от непосильной работы.

Мальчишки залезли в воду, сноровисто шаря между камнями. Рак там и прячется обычно. В камнях или в норах обрывистого берега. Марк поморщился, когда ноги с чавканьем засосало в ил. Тибр грязен неимоверно. И это они еще выше отошли, где нет сливающегося дерьма, крови со скотобоен и падали. Там совсем беда. Марк тоже дошел до камней, сунул руку, выискивая колючую рачью спинку. Тут главное — не ошибиться. Ну вот! Франк завопил было, вытащив руку, на которой висел обиженный рак, но замолчал, когда его братья обидно захохотали.

— Давай мелкого на наживку пустим, — хохотнул Секунд, круглолицый мальчишка, как две капли воды похожий на отца-мельника.

Наживка, — осенило вдруг Марка. — И правда. Надо раколовку сделать. Да и рыбу тут вершами ловят. Такая верша нассой называется.

Марк шарил в камнях, представляя, как хватает зеленоватого, грозно щелкающего клешнями рака, бросает в котел, кидает туда соль и хороший пучок укропа. Представлял, как достает раков красными, бросает их на блюдо и разливает ледяное пиво…

Проклятье! — думал он. — Может, я все-таки спятил? Когда проснусь, первым делом к психиатру на прием пойду, а потом съем все, что есть в холодильнике. Или в обратном порядке. Сначала жратва, остальное после.

Умом он уже понимал, что крепко влип, но иллюзорная надежда все еще не оставляла. Один рак за другим покидал свою нору навсегда под радостные вопли Зоиных отпрысков. Наловили уже несколько десятков, а к ним придачу и пяток рыбок, решивших спрятаться в камнях. Все они пошли в холщовый мешок из-под зерна, придавленный булыжником. Марк взглянул на небо. Солнце вот-вот зайдет, а после заката упадет ночь — время разбойного люда, обнаглевшей стражи и особенно бесстрашных шлюх, не боящихся ни демона, ни лихого человека. Городские ворота скоро закроют, а ночевать здесь совсем не годится. Отец прибьет, если он с рассветом явится.

— Я дыру в речных воротах знаю, — уловил его взгляд Прим. — Уйдем. Тяжелее будет мешок до дома донести. Нас с ним на любой улице, как родных встретят.

— Надо в камышах еще пошарить. Там рыба бывает.

— Поздно, — с сожалением покачал головой мальчишка. — Это днем надо, в жару. Сейчас рыба в глубину ушла.

— Надо удилище сделать, — задумался Марк. — Крючок, нитка и наживка.

— Да много ты так поймаешь! — презрительно ответил Прим. — Вот бы сеть поставить!

— За сеть нас коллегия на куски порвет, — возразил Марк. — Писцам донесут, а те налогом обложат. Это у них быстро. Работаем, хорош болтать. Солнце скоро сядет.

Марк матерился про себя на двух языках. Ноги то скользили на камнях, то вязли в иле топкого берега. Нужно аккуратней быть. Порезать ногу об острую раковину легче легкого. А лекари таким, как они, не положены. Лекарь за свою работу серебром берет. Вот и солнце почти село. Надо уходить. Ночь — плохое время. Вся сволочь начинает из своих щелей вылезать.

— Сглазил, — выдохнул Марк, увидев фигуру на берегу.

— Эй вы! — раздался гнусавый голос.

Бродяга, их много крутится вокруг пристаней и складов. Этот еще и беглый раб. На его шее толстый, намертво заклепанный ошейник. На нем обычная надпись: Tene me ne fugiam et revoca me ad dominum. «Держи меня, чтобы я не убежал, и верни меня хозяину…» А дальше указывалось имя, адрес и сумма награды. Такой ошейник не сбить камнем, здесь кузнец нужен. Голова бродяги обросла неровно, а на руках следы от кандалов. Такое быстро не сойдет. Буйный, видать, раз в железе ходил. Все эти мысли промелькнули в голове Марка подобно молнии. Этот оборванец опасен, потому что ему терять нечего.

— Чего надо? — спросил Марк, присматривая себе камень поухватистей.

— Это мое место! — ухмыльнулся раб и достал грубый кухонный нож.

— Уходить надо, — шепнул Секунд, самый рассудительный из братьев. — В камыши. Если боги дадут, отсидимся.

Франк всхлипнул в испуге, а Гунн сделал шаг назад. Секунд вертел башкой, прицеливаясь, как бы поудачней сбежать в заросли. И только Прим остался недвижим. Он засопел упрямо, наливаясь кровью.

— На месте стоять! — сказал Марк мальчишкам.

— Иди, куда шел, раб! — крикнул он, выступив вперед. — Ты и без ошейника приметный. Если страже попадешь, она с тебя шкуру спустит.

Марк стоял, до боли сжав кулаки. Сейчас решится, стать ли ему вожаком. Если он обделается, его даже шестилетний Франк за старшего признавать не будет.

— Мне отдайте то, что уже наловили, — заявил бродяга, — и ловите себе дальше. Это ваша плата будет.

Он грязен, как и любой человек, сроду не бывавший в термах. Борода всклокочена, а тело тощее до того, что видно каждое ребро. На бедрах — повязка из серой тряпки. Такие люди редко ходят по одному. Мальчишкам сильно повезло. Этот пожадничал и не стал звать друзей. Хочет сам все сожрать, запугав стайку подростков.

— Ну так иди и возьми, — ответил Марк, поднимая камень.

— Смелый, да? — глаза бродяги блеснули нехорошим огнем, и он осторожно ступил в воду. Идет уверенно, и впрямь знает эти места. — Я тебе кишки выпущу, щенок.

Марк отошел назад, на кучу валунов, а дети Зои сгрудились за его спиной, тоже подняв камни. Все, кроме Прима. У этого в руках появился маленький, стертый до состояния шила ножик. Он едва ли в пядь длиной, не чета тесаку, что держит беглый раб. Марк шепнул.

— Как только у него нога скользнет, бросаем камни. Прим, убери нож. Живой раб денег стоит.

— Ты спятил? — выдохнул сын Зои, но спрятал нож в ножны, висевшие на тонкой шее.

— Чей будешь, пёс? — крикнул Марк. — Ты из лупанария (3) сбежал? Задом там работал? Иди сюда, девочка, мы сейчас тебя одарим своей лаской! Любишь это дело, признавайся?

Раб взвыл от ярости и совершил именно то, чего Марк и добивался. Он рванул вперед, что на камнях, обросших скользкими нитями водорослей, делать как минимум неразумно. Его чуть повело в сторону, и тут Марк заорал.

— Бросай!

Пять камней полетели в бродягу, разбив ему лицо и голову. Даже маленький Франк кинул голыш, правда, толку от этого было немного. Он слабак еще. Камень Марка разбил рабу лоб, и тот заревел, пытаясь остановить кровь, заливающую его глаз. Камни посыпались один за другим. Раб хотел встать, но удачный бросок Марка, подобравшегося на три шага, сбил его с ног. Марк схватил руку с ножом, отвел в сторону и начал методично избивать раба, который захлебывался в быстрой воде. Раб отвечал, и вот уже у самого Марка разбит нос, а глаз начал превращаться в щелку. Два удара бродяги, и Марк поплыл. Раб уже почти вырвал руку с ножом, и лишь сила пекаря еще могла его удержать. Теперь захлебывается Марк. Вода попала в рот и в нос, отчего он зашелся кашлем. Драка длилась какие-то секунды, но Марк уже понимал, что проигрывает. Он дерется с настоящим зверем, который привык убивать за кусок хлеба. Все, конец мне, сейчас прирежет, — подумал Марк, и только налетевшая стайка братьев спасла его от неминуемой гибели. Двое малышей повисли на руках беглого, а Прим опустил на его голову камень, и раб обмяк, завалившись набок.

— Ты красавец теперь, — со знанием дела оценили мальчишки внешность Марка. — Нос расквасили, глаз подбит. За такого даже дочь писца замуж пойдет.

— Ну и на кой-нам сдался этот раб? — спросил Прим. — Зарезали бы, и всех дел.

— Дурак ты, — простонал Марк, давясь рвотой. Мутная вода Тибра, перемешанная с вечерними бобами, покинула его брюхо. — Читай! Тут, на ошейнике!

— Читать? — удивился пацан. — Да ты не то меня за ученого ритора принял? Я сын шлюхи из Субуры. Забыл? Я читать не обучен.

— Тут написано, что за него награда положена. Три солида.

— Да ну! — обрадовались мальчишки. — И как ее получить?

— Понятия не имею, — расстроил их Марк. — У него хозяин из Региума. А это страсть как далеко. Можем страже его отволочь, но они с нами пинками и затрещинами расплатятся. Я этих живоглотов знаю.

— Купцам его сдадим в полцены, — произнес вдруг Гунн. — Я видел такое в порту. Случалось, бродяги своих же продавали.

— Пояса снимайте, — сказал Марк, проверив пульс на шее раба. — Жив. Вяжем его. Ищем две палки, делаем волокушу. Тут до порта миля, как-нибудь допрем. Франк, беги домой. Предупреди мать и моих, что мы за воротами заночуем. Скажи им, что если все как надо пройдет, будет чем хрисаргир заплатить.

— Раков без меня не жрите, — шмыгнул носом мальчишка. — А то я знаю вас.

И он побежал, сверкая босыми пятками, черными от речной грязи. Свой пояс малыш не отдал. Марк его хорошо знал. Сын бывшей рабыни скорее удавится, чем станет похожим на раба. Дерьмово иметь гордость, когда тебя вот-вот продадут в прачечную. Марк вздохнул. Он безумно хотел помочь ему, да только пока еще не знал как.

1 Образ богини Исиды с младенцем Гором стал образцом для последующего почитания Богородицы, и был полностью поглощен им впоследствии. В описываемое время Дева Мария почиталась, как одна из святых. Основной спор развернулся вокруг того, можно ли называть Марию Theotokos («Богородица»). Константинопольский патриарх Несторий и его сторонники возражали против этого титула, предлагая вместо него Christotokos («Христородица»). Они считали, что Мария родила человека Иисуса, в которого вселился Бог, и называть её Матерью Бога — значит принижать божественную природу Христа. Эфесский собор в 431 году осудил несторианство и догматически утвердил, что Иисус Христос является истинным Богом с момента зачатия, а Дева Мария, родившая Его, по праву именуется Theotokos, то есть Богородицей. Это решение стало поворотным моментом, который официально возвел Марию на принципиально новую, более высокую ступень в церковной иерархии, и дал мощный импульс развитию ее почитания.

2 Два моста — место между мостами Эмилия и Проба, недалеко от острова Тиберина. Считалось лучшим местом для рыбалки, потому что именно туда выходил сток Клоаки.

3 Лупанарий — бордель в Риме. Lupa, волчица, — прозвище всех проституток.

Глава 5

Ночь ребята просидели в кустах, пугаясь каждого шороха. Мимо то и дело проходили разбойные ватаги. Ночью наступает их время, да и Эмпорион, речной порт на Тибре, совсем рядом. Он, конечно, всего лишь тень великого прошлого, но зерна и товара в нем еще много. Нет для варнаков места желанней, чем это. Раб уже очнулся, и Марку пришлось запихнуть ему в рот тряпку, чтобы не заорал. Беглец только бешено вращал глазами, пытаясь разорвать путы, но через пару часов смирился и даже вроде бы задремал.

— Не спит, скотина, — толкнул Марка Прим. — Смотри, пытается веревки растянуть.

— Правда, — кивнул Марк и приставил нож к острому кадыку бродяги. — Слушай внимательно, падаль. Мы тебя не трогали, ты сам нарвался. Будешь буянить, я тебе кровь пущу и в реку брошу. Там тебя угри и раки сожрут.

Раб ожег его взглядом и отвернулся. От этого взгляда у парня мурашки по спине пробежали. Марк эту породу знал. Битый жизнью душегуб, который и ребенка зарежет, если понадобится. Хуже нет участи, чем шайке беглых рабов в руки попасть, а особенно молодой бабе. Даже связанный, этот раб опасен. От матерого убийцы такой ненавистью тянуло, что Марка пробрало до костей.

— Давай по очереди спать, — предложил он мальчишкам. — Если кого в дрему клонить начнет, пусть следующего будит.

— Я тогда первый, — вызвался Гунн. — У меня до того поджилки трясутся, что нипочем не засну.

— А я вот засну, — сказал Прим и растянулся на земле, сунув под щеку кулак. — У меня ничего не трясется.

— На, — Марк отдал нож Гунну. — Если что, ори в голос.

Марк проснулся на рассвете, словно его толкнул кто-то. Гунн бессовестно дрыхнул, свернувшись калачиком, и его братья спали тоже. Пойманный раб уже освободил одну руку и теперь пытался развязать вторую. Видно, скрип веревок парня и разбудил. Марк упал на раба сверху и заорал.

— Просыпайтесь, олухи! Убежит сейчас!

Кое-как они снова связали беглеца, и теперь он рычал, как зверь, извивался и пытался что-то сказать. Да только тряпка во рту не давала ему этого сделать. Ее крепко затянули набедренной повязкой.

— Уф-ф! — выдохнул Марк, утерев пот. — Слушай, Гунн! Вот ты баран все-таки!

Прим, который и вовсе ничего не сказал, попросту врезал брату по морде. У того лишь голова мотнулась, но он даже уклоняться не стал. Только носом хлюпнул.

— Двое тут, один со мной, — скомандовал Марк. — Вдруг еще подумаете, что я надуть вас хочу. Секунд со мной пойдет. Прим, сторожи. Косоглазому больше доверия нет.

Они пошли в сторону Эмпориума. Тут осталось совсем недалеко. Вот и Черепковая гора (1), заросшая буйной травой, возвышается над окрестностями. Порт! Марк даже остановился, чтобы по-новому оценить открывшее перед ним зрелище. Каменные причалы закрывают полмили берега Тибра. Сотни складов, из которых сейчас используется едва ли десятая часть, уходят далеко за излучину реки. Когда-то здесь было не протолкнуться от кораблей, а сейчас…

— Э-эх! — махнул рукой Марк. — Такую страну просрали!

Половина громадных складов стояло без крыш. Они сожжены готами при последнем набеге. В их руинах и прячутся беглые рабы и колоны. Вместо тысяч уважаемых мастеров-грузчиков здесь работают какие-то подозрительные бродяги.

— Да чтоб тебя! — выругался Секунд, отпрыгнув от проползавшего мимо ужа. — Напугал! Ненавижу змей!

На порт мальчишке плевать, ему тут украсть нечего. Сотни каменных львов с кольцами для канатов смотрели на реку пустыми глазами. Когда-то к ним швартовались корабли, но это было так давно… Марк еще помнит множество судов, запахи специй и ладана, бессчетное число амфор и мешков… Он встряхнул головой, и видение пропало.

Мраморный причал, Мармората, и вовсе не видел нового камня лет пятнадцать. Рядом с ним валяется несколько ровно вытесанных глыб. Видно, их привезли, но уже не смогли продать. Вот и бросили прямо здесь. До того мрамор стал бесполезен, что его даже красть не стали. А ведь хороший камень, красивый, с извилистыми золотистыми прожилками.

На весь порт наберется едва ли десяток кораблей. Ничтожно мало для огромного города. Они теперь швартуются в одном месте. Около них стоит стража и писец с навощенной дощечкой. Он исчисляет пошлину. Тут же своей очереди терпеливо ждут лавочники. Им нужно оливковое масло, которое несут по сходням в здоровенных кувшинах.

— Почтенный Фуск, — коротко поклонился Марк знакомому с рынка. — Как ваше драгоценное здоровье? Как здоровье вашей жены и дочерей?

— Слава богам, — удивленно посмотрел на него плотный, бородатый торговец. — Кто это тебя так отделал, Марк? И не рано ли ты в порту? Я думал, ты должен сейчас помогать отцу.

— В небольшую переделку попал, — доверительным шепотом ответил Марк. — Пошел ловить рыбу с соседскими ребятами и нарвался на беглого раба. Он чуть не зарезал нас, да мы его связали.

— Однако, — крякнул торговец. — В опасные игры ты играешь, сын пекаря. Чего хотел? Я же вижу, что тебе до моего здоровья дела нет. А уж до здоровья моей жены — тем более. Она умерла год назад. К делу переходи.

— Ошейник у раба имеется, — так же, шепотом, произнес Марк. — Беглый он. Хозяин его в Региуме живет. Три солида награды обещано. В полцены отдам.

— Не нужен, — отрезал купец. — Тут где-то грек-трапезит крутился. С ним поговори. Для меня это слишком дорого.

Марк даже скрипнул зубами от досады. Связываться с трапезитом ему категорически не хотелось. Если и есть сволочь хуже, чем беглый раб, так это меняла-грек. Такой и обманет, и монету фальшивую всунет. Марк золотой монеты отродясь в руках не держал. Надуть его проще простого.

— Сколько? — спросил он.

— Солид дам, не больше, — покачал головой Фуск. — И то, если он до Региума дотянет. Может, вы его ножом в брюхо пырнули. Жадный у этого раба хозяин. Нового купить золотых двенадцать-пятнадцать будет стоить, а он всего три дает.

— Солид мало, — начал было спорить Марк.

— Мне его кормить, охранять, — загнул пальцы купец. — Стражникам мзду придется дать, они точно прицепятся. А потом этого раба еще и на корабль нужно пристроить, который в Карфаген через Региум идет. Ты тут много кораблей карфагенских видишь? Я вот не вижу ни одного. Заберут у меня его за два золотых, не больше. Тому купцу тоже заработать надо будет.

— Два милиарисия (2) добавь, и по рукам, — протянул ладонь Марк.

— Один милиарисий, — пожал руку Фуск.

— Один милиарисий и силиква, — Марк не стал отпускать его руку. — Сделка?

— Сделка, — хмыкнул купец. — Пойдем, покажешь товар.

Товар за время отсутствия Марка приобрел свежий синяк под глазом. Прим церемониться не стал и попросту отдубасил беглого, когда тот начал извиваться, стараясь вырваться из пут. Раб тяжело дышал, сверкая глазами. Купец подошел к нему и развязал повязку, закрывавшую рот. Раб выплюнул кляп, пропитанный слюной, и прохрипел.

— Пить дайте!

— Гунн! — скомандовал Марк, и мальчишка понятливо кивнул. Он намочил тряпку и сунул в рот беглеца. Тот жадно впился в нее, высасывая влагу до капли, а потом сказал.

— Еще дай!

— Ошейник, — купец силой повернул голову раба, чтобы прочитать надпись. — Похож на настоящий.

— Да побойся бога, почтенный! — не выдержал Марк. — Ты погляди, какая работа! А заклепано как! Смотри сам, вот царапины от камня. Он много раз пытался его снять.

— Вижу, — коротко ответил Фуск, зачем-то пощупав мышцы раба и проверив его зубы. — Тощий какой.

— Да тебе не все ли равно? — усмехнулся Марк. — Тебе его не продавать. Его хозяину вернуть нужно. Удерживать чужого раба — преступление, почтенный Фуск.

— Ну да, ну да, — торопливо согласился купец, но глаза стыдливо отвел. Видно, как жадность в нем борется со страхом. Хочет, скотина хитрая, чужого раба продать, но боится.

— Беглого ты увидел, почтенный Фуск, — напомнил о себе Марк. — Теперь, сделай милость, покажи деньги.

— Да-да, конечно, — сказал купец, доставая кошель. — Серебром отдам.

— Да нам все равно, — великодушно согласился Марк, принимая монету за монетой. Он нечасто видел серебро, а в руках его держал и того реже.

Только бы не ошибиться, только бы не ошибиться! Эта мысль билась в голове пойманной птицей. Марк внимательно рассмотрел монету, с трудом разбирая надпись, что идет по кругу.

— Император Александр благочестивый август, — прочитал он. И тут вдруг его словно пружиной подбросило.

— Да ты чего творишь, почтенный? — возмутился он. — Это же денарии антониновские. В них и половины серебра нет. Дрянь монета! Доброе серебро давай, раз уж согласился. Или золото.

Купец скривился, но не сказал ничего. Молча ссыпал в кошель монеты позапрошлого века, коих у римлян скоплено немеряно, и достал две золотые чешуйки — семиссы. Вслед за ними достал два милиарисия с гордым профилем императора Константина и силикву Феодосия. Сейчас серебра мало бьют. Лицо августа Гонория на монете нечасто увидишь.

— Совсем другое дело, — удовлетворенно сказал Марк, куснув для верности золото. — С тобой приятно иметь дело, почтенный Фуск.

— До порта дотащите его, — показал на бродягу купец, и с ним никто не стал спорить. Это же такая малость!

Ребята шли домой, покачиваясь, словно пьяные. У Марка за щекой лежал золотой семисс и милиарисий, у Прима тоже. И то один, то другой трогал щеку, словно невзначай. Мешок с раками сунули Гунну, в наказание. Силикву они решали проесть в харчевне. Просто пойти и сожрать все, что попросит душа. Жрать до тех пор, пока не полезет назад. До рвоты, до отвращения. Все же праздник сегодня. Денег заработали, да еще каких! За один такой золотой семисс тысячу хлебов купить можно. Тех, что для бедноты пекут.

— Может, выбросим раков этих? — просительно посмотрел Гунн на старших. — Дрянь ведь еда. Вон, термополия (3) рядом. Оттуда такой запах идет, что я сейчас ума лишусь.

— Тащи раков, олух! — бросил Марк. — Ишь, богач какой нашелся. Не хотите, мне отдайте. Я негордый. Сам съем и родных накормлю. Терпи до дома. Матери золото отдадите. Если она налог не заплатит, на улице зимовать будете.

— Молчу, — понурился Гунн.

Родной дом встретил их воплями и плачем. Зоя стояла на улице, утирая слезы, а Франк ревел в голос, обняв ее колени. Рядом топтался тощий мужичок с болезненно-серым лицом. Он откровенно скучал. Туника у него белоснежная, сандалии на ногах дорогие, пояс хорошей кожи. Совсем не бедствует, видимо.

— Мы теряем время, женщина, — скрипучим голосом произнес он.

— Мамочка! Мамочка! Не продавай! Умоляю! — голосил Франк. — Я все делать буду! Я слушаться буду! Только не продавай!

Дерзкий, отчаянный мальчишка казался совершенно раздавленным. Он орал, некрасиво скривив рот. Ниточка слюны свисала с губы, но он этого не замечал. Франк даже сопли и слезы не вытирал, а его крошечное, худенькое тельце тряслось от ужаса. Он вцепился в подол матери, да так, что она оторвать его не могла. Зоя попыталась было, но села рядом с сыном на бордюр и заревела вместе с ним, размазывая слезы по лицу.

— Фуллон! — охнул Прим и побежал к матери с истошным воплем. — Не продавай брата, мама! Не продавай!

— А подать ты заплатишь? — зло посмотрела на него Зоя. — Я откупщику за прошлые годы должна! Целый солид с меня причитается. А где мне взять его? Я даже вас, оголтелых, прокормить не могу!

— Вот! — Прим показал ей золотую чешуйку, и Зоя охнула.

— Да ты где взял-то богатство такое? Не то опять убил кого?

— Раба беглого поймали, — гордо выпятил грудь Прим.

— Все равно мало, — сгорбилась Зоя, и притихший было малыш снова завыл, вцепившись в ее шею. Он целовал ее руки, лицо, плечи и ревел в голос. А она даже не пыталась его отстранить, молча принимая ласку.

— Мамочка, мамочка, — дрожащим голосом тараторил Франк. — Я тихо буду сидеть, когда ты мужика приведешь. Я воровать больше не стану. Я воду носить буду. Всегда-всегда!

— Не хватит мне, — всхлипнула Зоя, и тогда Марк сделал шаг вперед, выплюнув монету на ладонь.

— На, — сказал он. — Не продавай мальца.

— Исида, помоги мне, — прошептала Зоя, уставившись на него неверящим взглядом. — Услышала мои молитвы богиня! Марк, да ты не то святой, про которых попы рассказывают?

— Дурак он, — сплюнул фуллон и пошел прочь. Крикнул обернувшись. — Ты, ослица тупоумная, сама ко мне пришла! Я тебя не звал. В следующий раз прямо в прачечную своих щенков приводи! Дорогу знаешь!

— Где мой отец? — спросил Марк.

— Хлеба повез на склад, — торопливо ответила Зоя, сжав ладонь с монетами добела. — Давно уехал, вернется скоро.

— Деньги закопай, Зоя, тебя зарежут за них, — мрачно сказал юноша и поскакал наверх, перепрыгивая через две ступени. Комната у них еще оплачена.

Отец пришел минут через сорок. Марк слышал его грузные шаги на лестнице, застарелый кашель и натужное сопение. Скрипнула дверь, но Марк даже не подумал встать с топчана. Он и подремал уже немного. Ночь все же тяжелая выдалась.

— Это правда? — спросил Тит, когда вошел. Прикрикнул резко. — Встань, когда с тобой отец говорит! Совсем, мальчишка, уважение к старшим потерял?

— Правда, — ответил Марк, поднявшись, и тут же улетел в угол. Рука у пекаря все еще тяжела.

— На сына шлюхи такие деньги потратил! — ревел Тит, осыпая его градом ударов. — Да ты спятил? Я за комнату заплатить не могу! Я подать не знаю, чем отдавать! Может, мне сестру твою в лупанарий пристроить? Может, ты и ее выкупишь? Ну, скажи, богач, кто из твоих сестер шлюхой станет? Лета? Фауста?

Марк лежал на полу и сопел. Здоровое тело хотело дать сдачи, но это же отец. Он господин над своими домашними. Бить может, продать может, женить может. Марк еще не вышел из-под его власти. И тело снова обмякало, покорно принимая побои.

— Осел! Дурень проклятый! — кричал Тит. — Зачем ты это сделал, навозная твоя башка?

— Затем, что он друг мне! — заорал в ответ Марк, прикрываясь от отцовских тумаков. — На нас бродяга с ножом пошел! А он камень взял и бросил в него! А когда бродяга меня зарезать хотел, на руке у него повис! Он мою шкуру спас, отец! Я такое на деньги не поменяю!

— Твое решение, — Тит бессильно опустился на топчан и обхватил голову руками. — Скоро ты главным станешь в этом доме. Я не знаю, переживу ли зиму. Тебе придется в коллегии за меня состоять, за матерью ходить, сестер за достойных людей замуж выдать.

— Да ты чего, отец? — дрогнувшим голосом произнес Марк. — Ты чего затосковал? Выкрутимся! Не впервой!

— Выкручивайся, сын, — кашлянул Тит и показал сгусток мокроты на ладони. — Учись своим умом жить. Тебе это пригодится скоро.

Марк сел рядом и обнял отца за понурые плечи.

— Я все решу. Что-нибудь придумаю. В этом городе много денег. Надо только сообразить, как их взять.

— Выбрось это из головы, — Тит посмотрел на него с укоризной. — Я честный мастер. Мои предки тоже были достойными людьми. Не стоит позорить их память. Ты плохо кончишь, сын. Мне не нравится твоя затея.

— А мне не нравится такая жизнь, — зло ответил Марк. — Разве это вообще жизнь? Разве мы живем? К демонам все это, отец.

Марк вышел из комнатки, плотно закрыв за собой дверь. Работы больше нет, нового зерна отцу не дали. А то, что дали, Тит решил приберечь. Скоро хлеб взлетит в цене. А раз так, то и у Марка образовался свободный вечер. Он вошел в комнату Зои, где все пятеро сидели обнявшись, и заявил.

— Чего расселись? У нас дела. Забыли?

Мальчишки молча встали и пошли, вытирая слезы. Тут все плакали, даже Прим. Малыш Франк вцепился в его ладонь, словно боялся потерять.

— Вы, дети, идите, — сказала Зоя. — Мне с соседом поговорить надо.

Мальчишки ушли, а женщина опустилась на колени и начала покрывать руку Марка поцелуями. Он ничего не сказал, и она ничего не сказала. Марк просто погладил ее по вздрагивающим плечам и вышел.

— Куда идем? — спросил Прим.

Четверо братьев молча смотрели на Марка, ожидая, куда он поведет их теперь. Франк все так и висел на руке старшего брата, не отпуская ни на секунду.

— Как куда? — усмехнулся Марк и показал серебряную силикву. — Договорились же. Будем жрать, пока из ушей не полезет. Или пока не лопнем.

Марк повернулся и пошел вниз по улице, а они пошли за ним, не задавая вопросов и не споря. Отчаянные сорванцы признали чужую власть.

1 Черепковая гора — Монте-Тестаччо. искусственная гора высотой около 36 метров. Она полностью состоит из миллионов битых амфор, которыми пользовались для перевозки товаров. Обломки просто складывали в одном месте веками, и выросла настоящая гора, поросшая сорняками. Гора существует и сейчас, она дала название одноименному району Рима.

2 Денежная система позднего Рима выглядела так: золотой солид, 4.55 гр. Семисс — 1\2 солида. Тремисс — 1\3 солида. Из серебра чеканили милиарисий — 1\12 солида и силикву — 1\24 солида. Повседневный оборот шел в бронзовой монете, нуммиях. Формально в 1 солиде было 7200 нуммиев (в Восточной империи). На Западе могло быть и 10000. С драгоценными металлами ситуация там была катастрофическая. Тем не менее, налог хрисаргир взимался только в золоте и серебре, что вызывало страшнейший гнев населения.

3 Термополия — римский уличный фастфуд, где и питалось подавляющее большинство населения. Кухонь у живущих в инсулах не было. Организованы были термополии по принципу современного мармита. Глиняные горшки на раздаче подогревались снизу с помощью углей, чтобы пища всегда оставалась горячей. Само слово «термополия» означает — продажа горячего.

Глава 6

— До чего на столовку похоже, — невольно отметил Марк оглядываясь. Такая же раздача, только грубые одноразовые тарелки вместо подносов. Их даже не мыли, просто выбрасывали.

Он огляделся. Не худшее место. На стенах намалёваны фрески — свиньи, куры, утки, козы. Сколько этим фрескам лет, никто не помнил уже, краски потрескались и поблекли, но понять, что здесь подают, можно и без слов. Из горшков, встроенных в прилавок, валит пар, тянет мясом и пряными травами. Несколько человек едят стоя, торопливо выскребая тарелки горбушками. Марк пригляделся. У них бобы с подливой, пара медяков за порцию.

— А ну, пошли вон, босяки! — из-за прилавка вышел копо (1), грузный, широкомордый мужик в залапанном фартуке. — Я вам сейчас уши оборву!

— Эй! Эй! — Марк примирительно поднял руки. — Почтенный, не кипятись! Мы просто поесть пришли.

— Вон отсюда, ворьё поганое! — брызгал слюной трактирщик, тыча пальцем в Зоиных сыновей. — Я этих хорошо знаю! Давно хочу их поймать!

— Вот, — Марк положил на прилавок серебряную силикву. — Возьми за всё, что они у тебя спёрли. А нам дай… Всё дай что есть. С похлёбки начни.

Трактирщик вмиг переменился в лице, а на его широкой морде даже появилось что-то вроде улыбки.

— У меня хорошая похлёбка, — сказал он, недоверчиво разглядывая монету. — На куриных потрохах.

— Я слышал, у тебя комнатка есть, где спокойно посидеть можно? — спросил Марк.

— Есть, — удивлению копо не было предела. — Вон там дверь. Еду сейчас принесут.

— Вот это жизнь! — простонал Прим, падая на жёсткое дощатое ложе, прикрытое серым полотном. — Всегда бы так!

Марк его восторгов не разделял, но благоразумно промолчал. Здесь точно не дворец епископа. Пять на пять шагов, стены кое-как оштукатурены, столик в середине, который быстро забросали едой. Горшочки с похлёбкой, утиное рагу, крупно нарезанный хлеб — не какой-нибудь плебейский, а пшеничный, без примеси ячменя. Жареные куски свинины, бобы, кувшин вина и кувшин поски (2).

Несколько минут слышалось только задумчивое чавканье. Похлебку мальчишки выпили прямо из плошек, а то, что осталось на дне, вымакали кусками хлеба. Свинину полили гарумом (3) и расхватали руками. Ели жадно, торопливо, и глотали почти не жуя. Мясо было пожарено с луком, чесноком и какими-то травами, а потому пахло просто одуряюще. Гунн торопливо собрал в щепоть пропитанный мясным соком лук и засунул его в рот, а малыш Франк схватил пустую тарелку и вылизал ее дочиста. Рагу ели медленнее, смакуя каждый кусок и вытирая подливу хлебом.

— По одной, — сказал Марк, наливая себе и Приму по кубку разбавленного вина. На вопросительные взгляды остальных ответил:

— Малы еще вино пить. Вам поска с медом. За удачу! Пусть Фортуна Хранящая будет и дальше благосклонна к нам.

И Марк выпил свой кубок до дна.

— За удачу! — повторили братья и тоже выпили.

Марк налил второй кубок, прихлебывая неторопливо. Он впервые в новой жизни чувствовал блаженную сытость. Ему не хотелось ни вставать, ни идти куда-то, ни даже разговаривать. Видимо, не ему одному, потому что через пару минут, когда он бросил взгляд на мальчишек, то увидел, что Гунн и Франк уже спят. Их сморило сразу после еды. Секунд еще держался, потирая глаза кулаком, а вот взгляд Прима оставался ясен и остёр.

— Мы тебе за брата по жизни должны, — испытующе посмотрел на Марка мальчишка. — Мы же через стенку живем, слышали, что ты отцу ответил. Мы тебе и правда друзья? Не грязь? Не ублюдки шлюхины?

— В этой жизни просто все, Прим, — ответил Марк, сыто рыгнув. — Вы со мной вместе дрались. На нож пошли, не испугались. Значит, друзья.

— Вот как? — Прим улегся на ложе, глядя в потолок. — Тебе суждено в пекарне спину гнуть, а нам — в работу идти. Как мать до сих нас тянула, у меня в башке не укладывается. Другие бабы своих ублюдков на форум выносят (3), а она кормит нас. Что дальше думаешь делать? Я ведь тот разговор от начала до конца слышал.

— Заработок буду искать, — честно ответил Марк. — Деньги в Городе есть, надо их только взять.

— Беглых рабов ловить будем? — с сомнением посмотрел на него мальчишка.

— С ума сошел? — удивился Марк. — Боги нам уже один раз помогли. Не стоит их милость испытывать.

— Тогда что? На разбой думаешь пойти? — с сомнением посмотрел на него Прим. — Слабоваты мы для такого. Настоящие разбойники, если узнают, брюхо вспорют, навозом набьют и посреди улицы подыхать оставят. Они не любят, когда новички в их промысел лезут. На речном складе одни шайки кормятся, на хлебных складах вторые. По домам третьи шарят. Я хотел к ним прибиться, так со мной даже разговаривать не стали. У разбойников свои дети подрастают.

— Римские законы нужно чтить! — важно поднял палец Марк. — Ну или хотя бы не попадаться. На разбой я точно не пойду. Не хочу кровь на душу брать.

— А вот я бы взял, — тоскливо вздохнул Прим. — Сплю и вижу, как мясника режу. Того, который мать покалечил. Он боится, кровью захлебывается, а я бью и бью ножом в брюхо. И в лицо ему смеюсь.

— Я знаю другой способ, как ему больнее сделать, — сказал Марк.

— Как? — жадно спросил Прим.

— Кошелек, — пояснил Марк. — Если ударить его по кошельку, то это больнее, чем по морде получится.

— А как? — Прим снова упал на ложе и уставился в потолок. — Лавку сжечь? За поджог смерть на костре полагается.

— Прим, у тебя замашки мелкого налетчика, — поморщился Марк. — Знаешь, есть такие удальцы. Два раза на промысел сходил, деньги со шлюхами прогулял, а потом его на Марсовом поле скорпионами (4) бьют и голову рубят. Или львам бросают, если в казне императора нашего, благословенного Гонория, лишние деньги появляются.

— Знаю такого, — не понял аллюзии Прим. — Феликс его звали. Через два дома от нас жил. Думал, дурень, если счастливчиком родители назвали, то боги защитят его. Ох, мы и хохотали с братьями, когда грязью его забрасывали. Хорошо с ним бессмертные пошутили.

— А ведь мы все сожрали! — спохватился Марк, которому внезапно стало очень стыдно. — Домой взять нечего.

— Проклятье! — побагровел Прим. — Да как же мы так! Ну ничего, мама простит. Митрой светоносным клянусь, с первых денег накормлю ее так, что ходить не сможет. Чтоб мне пусто было!

Громкий, крайне неприятный звук раздался рядом. Секунд, который испортил воздух, заявил.

— Боги услышали тебя, брат, — он просто давился от смеха. — Они дали тебе знамение. Гром слышал?

— Фу, ну ты и осёл! — скривился Прим, зажимая нос. — Какое это знамение? Это же бобы! Пошли отсюда, Марк. Задохнемся сейчас.

— Пошли, — поднялся Марк. В комнате невыносимо воняло. — Это вы бездельники. Мне до света вставать.

***

Сладкий утренний сон прервал луч солнца, ударивший в глаза Марка. Это оказалось таким непривычным, что он подумал: может, все закончилось? Может, он дома?

Марк рывком поднялся. Нет, он все там же, в крошечной комнатушке инсулы. Отец неторопливо потягивался, мать еще спала, а сестры и вовсе видели десятые сны.

— Что происходит? — спросил Марк. — Мы проспали. Солнце уже встало.

— Хорошо все, — успокоил его Тит. — Для казны печь не будем, я сдал положенное. А свое зерно прибережем. Хлебов двадцать испечем, и хватит пока. Чую я, скоро жарко будет.

— Почему? — нахмурился Марк. — Афраний сказал, выдача будет уменьшена. Он не сказал, что ее не будет совсем.

— Мне вчера снова ни одного модия не дали, — развел руками Тит. — Сказали завтра приезжать. Шторм. Задержались корабли.

— Есть, где зерно взять? — задумался Марк.

— Есть, как не быть, — поморщился отец. — Ворованное можно купить. Но дорого.

— Так чего сидим? — вскочил Марк. — Если зерно не подвезли, надо хватать то, что есть! И ячмень! И бобы!

— Да вдруг образуется все, — задумчиво почесал бороду Тит. — Наберем дорогого зерна, и в убыток уйдем.

Стук! Стук! Стук! — Марк постучал в стену, и через два удара сердца в дверях стоял Секунд, преданно глядя на него.

— Гоните в порт, — скомандовал Марк. — Узнайте все там. Будет зерно или не будет зерна. Шторм где-то случился или война. Если корабли не пришли, то сколько и откуда. Про ворованное узнайте. Сколько есть, у кого и почем. Понял?

— Да, старший, уже побежали, — отбарабанил мальчишка и захлопнул дверь. Перестук босых пяток по деревянному полу раздался через несколько мгновений. Соседские ребятишки и впрямь неслись бегом.

— Это чего сейчас было? — Тит недоверчиво поковырял в ухе мизинцем. — Он тебя старшим назвал. И они тебя послушались. Эти шлюхины отродья отродясь никого не слушали, даже если о них палку сломать. У вас шайка, что ли?

— Просто они меня уважают, отец, — сказал Марк. — Давай женщин будить не будем, пусть поспят.

— Давай, — одобрительно усмехнулся Тит. — Быстро ты у меня возмужал, а я не заметил. Теперь и помереть не боязно. Есть на кого семью оставить.

— Там раки мои целы еще? — Марк увел разговор в сторону. — Я их в кадушку бросил.

— Да кто эту дрянь есть будет? — Тита даже передернуло от омерзения. — Позор мне. Сын пекаря раков жрет. Пойди еще крыс с лягушками налови. Или ракушек каких-нибудь.

Да ел я лягушек, вкусно было, хотел сказать Марк, но вовремя прикусил язык.

Они управились быстро, вымесив тесто без женщин. Только мать ненадолго зашла в пекарню, скорбно поджала губы и ушла. Когда у пекаря много работы — жить тяжко, а когда ее мало — страшно. Она давно за отцом замужем, знает, что бывает, когда в городе зерна нет.

— А что, Спартак? — спросил Марк у раба. — Ты раков любишь?

— Люблю, молодой хозяин, — оскалил старик в улыбке бледно-розовые десны. — Только мне хвостов не прожевать. Я бы брюшко съел.

— Ладно, будь по-твоему, — милостиво ответил Марк, опуская первого рака в кипящую воду. — Соли и укропа надо добавить. Много укропа!

— Тьфу ты, гадость какая! — не выдержал Тит и ушел в лавку. — Сил нет на это смотреть. Мой сын рабскую пищу ест.

Рак варится быстро, а потому через четверть часа Марк и Спартак уже сидели в пекарне, а перед ними на блюде возвышалась гора багровых тушек, исходящих укропным паром. Марк чуть не застонал в предвкушении, пытаясь вспомнить, сколько бы он отдал за такое блюдо в прошлой жизни. Если в пивной, то выходило дорого.

Марк отломил хвост и бросил остальное рабу. Тот ловко поймал рака, схватил его за ноги и выломал тушку из панциря. На смуглом, прокопченном солнцем и печью лице появилась блаженная улыбка, от которой морщины разъехались в стороны, словно складки на простыне. Спартак с шумом высосал жижу, размочалил потроха деснами, а потом вычистил изнутри панцирь пальцем и облизал его. Марк тоже отдал должное своей доле. Рачья шейка, деликатес. Из них настоящий салат Оливье делали. А тут это за мусор считается. Вот ведь глупость какая!

— Теперь ты ночное ведро выносишь, — заявил вдруг Марк, и раб покорно кивнул.

Гора очистков росла, а количество раков уменьшалось. Не так-то и много там оказалось еды. Марк даже загрустил. И из-за этого жизнью рисковали? Несколько килограммов вдвоем съели и не заметили даже. Хотя нет, заметили. В брюхе вновь образовалась блаженная сытость, привыкать к которой точно не стоило. По крайней мере, именно об этом кричало Марку его чутье. Он оказался прав.

— Старший! — крикнули с улицы. — Выйди к нам!

— А чего сами не зашли? — спросил Марк, когда подошел к ним.

— Отец твой в лавке, — пугливо ответил Прим. — Он меня сколько раз за уши тягал. Нехорошие новости принес.

— Говори, но тихо, — сказал Марк.

— Зерно в городе есть, — прошептал Прим. — Малого запустили по складам побегать. Он сам мешки видел. И я ходил, на разгрузку нанимался. Меня погнали, конечно, но главное узнал. Есть зерно. Понемногу корабли приходят, но десяток еще из Африки запаздывает. Видно, пережидают непогоду.

— Так почему хлеба нет? — нетерпеливо спросил Марк.

— А его не везут на склады, — ответил Прим. — Весь в портах лежит. Большая часть в Остии, а что-то здесь, в Эмпориуме. Не велено пока трогать.

— А, вон чего-о! — протянул Марк.

Такое в Риме случалось. Не каждый год, но случалось.Префект анноны (5) решал поправить свои дела и придерживал зерно, чтобы продать его потом из-под полы втрое — вчетверо.

— Добрый день, тетка Фульвия, — рассеянно кивнул он женщине, живущей этажом ниже. — И ты, почтенный, Анфим, здравствуй, — чуть позади шел ее муж, плотник.

— И тебе добрый день, — кивнули соседи.

Марк подумал недолго и вернулся в лавку к отцу.

— Плохо с хлебом будет, — сказал он. — Зерно в городе есть, но мало. Писцы хотят цены вздуть. Срочно покупай все, что найдешь. Займи, если понадобится. Бери больше, чем даже сможешь оплатить.

— Да как же я потом отдам? — выпучил глаза Тит.

— Я найду деньги, — решительно заявил Марк. — У Зои займу. И еще у людей.

— А, — скривился Тит. — У нас же теперь шлюха — самая богатая в доме.

— Ты будешь самый богатый скоро, — уверил его Марк. — Всеми богами заклинаю. Иди к ворам, к писцам, к весовщикам. Иди к кому хочешь, отец, и покупай по любой цене. Все, что найдешь, покупай. Отобьем.

— Так деньги… — непонимающе смотрел на него Тит, но от сына такая уверенность исходила, что он встал и сказал: — Сейчас, мать позову. Пусть она в лавке посидит.

А Марк вернулся к мальчишкам, которые смотрели на него не мигая. Они тоже почувствовали ту силу, что внезапно появилась в сыне пекаря, знакомом им с рождения.

— Кто у нас в доме самый сильный? — спросил Марк и начал загибать пальцы. — Зенон-грузчик, кузнец Петр, Лукий, который дрова возит…

— Никита! — вылез вперед Франк. — Гуртовщик, Евфимии-змеюки муж. У него меч есть! Только он не из нашего дома…

— Ничего, — кивнул Марк. — Можно и не из нашего. Главное, чтобы сильный был и при деньгах. Зовите их всех сюда. Только по одному.

— А зачем? — недоуменно посмотрел Гунн.

— Затем, что я так сказал, — придавил его Марк. — Деньги зарабатывать будем. Кому война, а кому мать родна. Ясно?

Мальчишкам было неясно, но они послушно побежали, чтобы найти соседей. Дома пока не все, рано еще. Только Никита, крепкий малый с горбатым носом вышел из дому, сияя улыбкой.

— Здоров, — протянул руку Марк. — Ты быстро.

— Посиди с моей в одной комнате, еще быстрее прибежишь, — хохотнул Никита. — Я вообще думаю на корабль наняться. Говорят, если в Константинополь груз, то можно и на три месяца уйти. А если в Херсонес, то и на все полгода. Вот бы!

— Тайное дело до тебя есть, — сказал Марк. — Поклянись, что даже своей не расскажешь.

— Иисусом Христом клянусь и святым Петром! — истово перекрестился Никита. Он глубоко верующим был.

— С хлебом скоро беда будет, — сказал Марк. — Через неделю где-то. Может, меньше. Люди на раздачу придут со своими тессерами, а им от ворот поворот.

— Точно знаешь? — Никита напрягся, словно борец перед схваткой. Его глаза сузились, превратившись в узкие щелочки.

— Вот те крест, — Марк перекрестился на ту сторону, где за домами располагался Эсквилин и базилика Либерия. — Мой отец сейчас зерно покупает. Можешь сегодня заплатить. Сколько дашь денег, столько хлеба и получишь. По честной цене.

— Чудно, — почесал затылок Никита. — Так-то деньги есть. Я только скот пригнал, и снова через месяц пойду. Неслыханное дело заранее хлеб выкупать. Вам то это зачем?

— Денег не хватает зерна купить, — честно признался Марк. — Мы твоими деньгами зерно оплатим, а себе только честную плату за работу возьмем. Не будем с тебя лишнего брать. Ты же сосед нам как-никак. А на деньги свои расписку получишь, с печатью мастера коллегии. Там написано будет, сколько и каких хлебов мы тебе должны. С такой распиской даже в суд сможешь сходить.

— Ну, если так, — наморщил лоб Никита. — Согласен я. Только не с тобой договариваться буду, а с отцом твоим.

— Конечно, — охотно кивнул Марк. — Сколько денег даешь?

— Два милиарисия дам, — сказал Никита подумав. — Совсем уже дрянь неохота есть. Знаю я, что вы печь начнете, когда голодно будет. Не мука, а тертые бобы, отруби и сосновые опилки. Гы-гы-гы…

— По рукам, — кивнул Марк. — Когда отец придет, я тебя позову.

Когда настал вечер, сын пекаря положил перед Титом несколько глиняных черепков, на которых нацарапал имена и суммы. Получилось заказов почти на три солида. Самые состоятельные и самые сильные из соседей согласились заплатить вперед, получив расписку.

— Зачем? — так и не смог понять Тит, зачитывая вслух почти три десятка имен. — Да, я купил под них зерно. И на шлюхин солид тоже куплю. И еще в рост возьму. Зачем нам все эти люди? За что ты их облагодетельствовать хочешь?

— Кого первым бьют, когда дорожает хлеб? — терпеливо спросил Марк.

— Пекарей, конечно, — скривился Тит и помрачнел. Он слишком хорошо помнил, как три года назад толпа разгромила две пекарни возле Бычьего форума. Хозяева в тот день едва ноги унесли.

— К складам не подойти, — продолжил пекарь. — Их же воины охраняют. Копьем вмиг попотчуют, если бунт будет. Вот и приходится нам за всех страдать.

— У тебя на охрану деньги есть? — все так же терпеливо спросил Марк.

— Да откуда? — не выдержал Тит. — А то сам не знаешь! Да и толку от нее! Когда толпа полезет, никто умирать не захочет.

— Так теперь у тебя есть охрана, — пояснил ему Марк. — Она не будет стоить тебе ни нуммия. И биться за нашу пекарню эти люди станут до последнего. Знаешь почему? Потому что они будут охранять не твое, а свое.

1 Копо — трактирщик, содержатель термополии.

2 Поска — любимый напиток простонародья и солдат. Вода с уксусом, в которую могли добавлять мед, яйца и даже творог.

3 Оставить нежелательного ребенка в публичном месте — старинный римский обычай, означавший отказ от него. Детей постарше забирали работорговцы и владельцы мастерских, младенцев — бесплодные пары.

4 «Скорпион» — римская плеть с бронзовыми крюками на концах ремней. По одной из версий, библейское выражение «наказывать скорпионами» относится именно к этому виду плетей. Также римляне могли вплетать в тяжелую плеть, называемую флагелла, свинцовые шарики, бараньи кости и кусочки металла. Тогда порка предваряла казнь, а то и вовсе заменяла ее. Наказание флагеллой хорошо показано в фильме «Страсти Христовы».

5 Префект анноны — главный чиновник, контролировавший поставки хлеба в столицу,

Глава 7

Огромный город напоминал море перед бурей. Моряки знают, как это бывает. Еще ничего не началось, но оно уже неспокойно. Свежий ветер рвет паруса. Птицы спешно летят к берегу, а на горизонте чернеет небо и сверкают росчерки молний. Любой моряк в такие моменты понимает, что нужно уходить к берегу, а римлянин знает точно, что на улицах вот-вот польется кровь. Те, кто поумней, крепят запоры на воротах домов, завозят припасы и молятся богам, чтобы отвели беду. А те, кому нечего есть и нечего терять, начинают стекаться к складам, распаляясь все сильнее с каждым новым часом ожидания. В город лезет всякая сволочь из предместий, надеясь поживиться в грядущем хаосе.

Марк с отцом были из первых. Они укрепили дверь таберны, проделав в ней крошечное окошко, а на складе с зерном вместо одного бруса поставили три. Вынести его теперь будет ой как непросто. Пекарь приготовил короткие дубинки, вырезанные из крепкого дерева. Марк взвесил свою в руке и невольно поежился. Если такой по башке врезать, мозги из ушей брызнут. Знающий человек это оружие делал, изготовив ухватистую рукоять и тяжелое навершие.

— Дедовская, — хмыкнул Тит, заметив, как Марк машет дубинкой, как будто примеряясь к удару. — Не один бунт прошла. Твоя теперь.

Вот такая она, работа пекаря. Мирная и безопасная.

Чего Марк не мог понять, так это пристрастия римлян именно к хлебу. В городе есть бобы, хватает рыбы и мяса, но нехватка хлеба неизменно приводила к волнениям. Потому что без него римляне своей жизни не представляли. В их понимании приличные люди едят хлеб, а бобами питаются всякие отбросы и рабы. Более того, даже сыр здесь считался пищей бедняков. Марк, со слезой вспоминавший съеденных раков, понять этого так и не смог. Чечевичную кашу он ел с удовольствием, а кислый, тяжелый, словно камень хлеб у него уже колом в глотке стоял.

Субура волновалась. Прибежище мелких мастеровых, поденщиков и проституток всегда жило на грани голода, а теперь немалый район напоминал дикого зверя перед прыжком. Марк ходил по узким улочкам, впитывая звуки и чужие эмоции. Люди перекрикивались, и в их голосах слышалась тревога. Тут и там стучали молотки. Это торговцы заколачивали двери в своих лавках. Капризничали дети, которых гнали домой, в затхлую темноту.

Конечно, Субура уже не та, что даже полсотни лет назад, когда Рим был втрое больше. То и дело попадались горелые остовы домов, а то и пустыри с кучами битого кирпича. Их не застраивают, незачем (1). Кучи мусора заросли сорной травой. В этих руинах пряталась совсем уж нищая братия. Именно она упорно лезла на улицы, быстрыми взглядами оценивая обстановку. Все это Марк увидел за одно утро.

Фьюить! Позади раздался пронзительный свист.

— Старший! Эй!

Марк обернулся. Прим махал рукой и бежал к нему.

— Чего там?

— Выдачу хлеба начали! — задыхаясь, выпалил Прим.

— Да ладно! — неприятно удивился Марк. — Неужели мы ошиблись? Тогда плохо будет. Мы с отцом дорогого зерна набрали. Как бы нам не разориться от императорской милости. Надо посмотреть, что там творится.

Они быстрым шагом пошли к Хлебному дому, где распаленная толпа, сжимающая в руках тессеры, штурмовала ворота склада. Из соседей Марка «вписанных» едва ли половина, остальные еду за свои кровные покупают. Или услугами расплачиваются, как Зоя.

— А у нас вот отродясь тессер этих не было, — завистливо протянул Прим. — Мать пришла как-то к писцам, нас показала. Одна, говорит, четверых детей кормлю. Вдова я. А те посмеялись только и в шею прогнали.

— Надо было денег дать, — удивленно посмотрел на него Марк. — За деньги в списки внесут.

— Да откуда у нас столько? — передернул плечами Прим.

— А у нас недавно Габий-возчик помер, — вспомнил Марк. — Он вдовец был. Чего у него тессеру не попросили? Можно ведь так.

— Мать умоляла, чтобы он нам ее завещал, — обиженно шмыгнул носом Прим. — А его попы охмурили. У них теперь тессера его. Знаешь, сколько господа дьяконы (2) хлебных пайков получают? В обморок упадешь!

— А тебе-то это откуда известно? — повернулся к нему Марк.

— Неважно, — зло ответил Прим и побагровел, вспоминая что-то. — Своими глазами видел…

— Ясно, — тактично сказал Марк, переведя внимание на происходящее у склада. Он слышал, что Зоя пыталась приобщить сына к своему ремеслу, но Прим оказался не таков.

А у Хлебного дома все только начиналось. Небольшое, привычное для таких дней волнение усилилось, когда из склада вышли первые счастливчики. Им и половины положенного не дали. Люди в очереди заволновались, загалдели и начали сильнее работать локтями, пытаясь пробиться к заветному окну.

— Дураки! — выдохнул Марк. — Жадные дураки! Если они сейчас прекратят раздачу, надо к большой крови готовиться. Народ уже до последнего предела дошел.

Жуткая давка понемногу перерастала в драку. Из очереди выталкивали стариков и женщин, а вперед пробивались молодые и крепкие мужчины. Но и им приходилось несладко. То и дело вспыхивали потасовки. Не из-за чего, на ровном месте: из-за обидного слова, косого взгляда или отдавленной ноги. Старуху Гифию, их соседку, выбросили безо всякой жалости, разбив на прощание лицо. Она отошла в сторону, покачиваясь, присела на ступени и прислонилась к потемневшему мрамору колонны. Помпезный портик и голодная старуха с разбитым в кровь лицом, — Марк только сейчас осознал, что именно это и есть сегодняшний Рим. Великолепное прошлое и убогое настоящее…

— А-а-а! — то и дело слышались истошные крики.

— Отдай!

— Моё!

— Сука! Убью!

Вот из толпы вырвался счастливчик с тощим мешком, и тут же попал в переделку. Четверо босяков налетели на него, ударили и вырвали с таким трудом добытый хлеб. Подоспевшая стража только руками развела. Налетчики уже скрылись в толпе, двигаясь в сторону переулков Субуры. А лезть туда страже охоты нет. Даже если они и найдут, куда побежали злодеи, то их встретит только град кирпичей из развалин. Поймать в Субуре кого-то из местных ничуть не проще, чем крысу в городской клоаке. Множество переулков и проходных дворов делают это занятие почти безнадежным.

— Наши сработали, — одобрительно хмыкнул Прим. — Я их знаю. Вчера у нас на Спуске крутились. Я их предупредил, если к пекарне подойдут, им кровь пустят.

— Пустим, — рассеянно кивнул Марк и процитировал на память. — «Подобает, чтобы все лица пользовались неограниченным правом защищать себя… Если кто-либо отразит нападение разбойников мечом, пусть это будет считаться законной защитой.»

— Кто это у нас разрешил налево и направо мечами махать? — насторожился Прим.

— Покойный август Феодосий эдикт издал, — пояснил Марк. — Лет тридцать тому назад. Отец часто эти слова произносит, вот я и запомнил.

— Все, нет больше хлеба, — констатировал Прим, увидев, как закрывают ворота склада, оттесняя людей. — Сейчас кровь польется. Вон, смотри, стражу вывели из казарм. Пошли домой быстрее!

Марк повернул голову вправо. Городские когорты стояли на Марсовом поле, в собственном лагере. Служили в них только свободные италики, и попасть туда — заветная мечта любого мальчишки. Он и сам когда-то этим грезил. Да только нельзя. Он пекарь потомственный. Его дети тоже пекарями будут.

— Эх! — завистливо протянул Прим. — Вот бы таким воином стать! Служба всего двадцать лет, а жалование чуть не вдвое выше, чем в легионе. Ходи себе по улицам с важным видом и юбки горожанкам задирай. Не жизнь, а медовый пирог!

— Но как пожар, хоть увольняйся, — вспомнил Марк старую присказку и начал пробиваться в сторону Субуры. — Уходим отсюда!

Воины в шлемах с алым плюмажем, с копьями и овальными щитами уже перекрыли улицу, строясь в шеренги. Если толпа не успокоится, стража ударит. Это против гуннов городские когорты и получаса не продержатся, а горожан они разгонят тумаками и короткими дубинками. Копья в дело только в крайнем случае шли.

— Хлеба дайте! — орала разъяренная толпа, которая хлынула к страже, закрутив Марка и Прима в своем хороводе.

— Хлеб где?

— Префекта зовите сюда!

— Дети голодные! Где хлеб наш!

Вперед вышел центурион, щеголявший серебром пояса и нарядным плащом. Здоровенный, с красной мордой мужик лет тридцати пяти, из ветеранов. Рваный шрам на щеке зашит неровно, отчего угол рта немного приподнят, напоминая глумливую полуулыбку. Центурион заорал:

— По домам идите, люди! Когда будет хлеб, вам его дадут!

— Да есть хлеб на складах! — заорали в ответ. — Знаем мы!

— Хлеб дайте! — бесновалась толпа. — Префекта анноны зовите!

— Да что префект! Пусть сиятельный Волузиан (3) выйдет к нам! Пусть он свое слово скажет!

Солдаты начали стучать по щитам, и этот стук пробирал до печенок. Напряжение на площади стало таким, что Марк почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Он пробирался через толпу, пытаясь уйти в сторону, но людские волны отбрасывали его. Жуткая давка превратила это место в ловушку. Вонь лука, чеснока, дыма и пота. Так обычно пахнет римская толпа. А теперь она пахнет еще и животным страхом.

— Назад! — занервничал Марк, понимая, что вот-вот начнется.

Для беспокойства у него есть все основания. Слишком много в толпе подозрительных бродяг, совершенно непохожих на добросовестных граждан, вписанных в реестр. Кое у кого зажившие мозоли на запястьях и шеях. Они радостно скалятся, сжимая в кулаке камни и острые колья. Этим терять нечего.

— Босяки с окраин беспорядки устроят, а нам страдать, — Прим тоже понял все сразу.

— Проклятье! — выдохнул Марк, увидев, как оборванец в драной тунике размахнулся и бросил камень в сторону солдат.

Булыжник с глухим стуком ударился о щит, и это как будто прорвало плотину. В сторону воинов градом полетели камни, а в руках многих появились палки, короткие дубинки, колья и ножи, спрятанные до этих пор под одеждой.

— Ходу! — заорал Прим и поволок Марка в сторону, противоположную надвигающемуся пехотному строю.

Парни увидели, как блеснули наконечники копий, опущенных книзу. Солдаты подперли друг друга щитами и сделали шаг вперед. Люди хотели было побежать, но бежать здесь некуда. Они увязли в тесноте улицы. Огромная толпа зарычала и ударилась о солдатский строй, отбросив воинов на несколько шагов. Заорали раненые, повисли на копьях первые тела убитых, а огромный многоголовый зверь взревел и бросился в атаку. Застучали по шлемам камни, а мозолистые руки горожан начали хватать копья.

— Лезь на крышу! — орали в толпе.

— Черепицей забьем!

— А-а-а!

Это завыл молоденький воин, в глаз которому попал острый кол. Он схватился за лицо и опустил щит. Тут же в прореху строя влетел воющий крепыш, изо рта которого брызгала слюна. Его не достать копьем, слишком тесно, и на помощь ему полезли другие, едва не разорвав строй.

— В сторону пробирайся! — орал Марк, вцепившись в руку Прима.

Толпа неудержимо несла их на солдатские копья. Крепыша воины прирезали, а остальных выдавили наружу, кое-как сомкнув щиты.

— Держать! — ревел центурион. — Строй держать, олухи!

Он достал спату и развалил плечо ближнего к нему оборванца с колом. Толпа понемногу теряла напор. Все больше и больше людей бросали свое немудреное оружие и поднимали руки. Передние ряды качнулись назад, и общий ужас опрокинул людскую массу. Разъяренные еще недавно горожане потекли подальше от солдатских копий, сбивая с ног слабых и топча тех, кто упал. Раздались вопли и страшный, пробирающий до дрожи хруст костей.

— А-а-а!

— Спасите!

— Всеми богами-и-и…

Марка и Прима протащило по телу какого-то бедолаги, закрывавшего голову руками. Он только орал, но встать не мог. Едва лишь поднимался, как по его спине и плечам снова шли люди. Парней неудержимой людской волной несло прямо к форуму Августа. Марк услышал знакомый голос. Гифию, старуху-соседку сбили с ног и топтали почем зря. Она выла от боли, но подняться не уже не имела сил. Марк попробовал пробиться к ней, почти дотянулся до ее руки, но толпа вновь закружила его в своем водовороте.

— К стене! — рявкнул Марк и втиснулся в какую-то нишу, где стояла статуя императора.

Он притянул Прима и крепко прижал его к себе. Марк сжал руки сильнее, чтобы не так дрожали. Он чувствовал, как колотится сердце мальчишки за острыми, выпирающими ребрами. Хриплое дыхание вырывалось изо рта, а ноги едва держали. Липкий, лишающий сил страх сковал сына пекаря. Толпа схлынула, а шедшие мимо солдаты подозрительно уставились на двух ребят. Один даже руку занес, чтобы ударить.

— Не трогай нас, славный воин! — заголосил Марк. — Дай тебе Бог здоровья и денег побольше! Бей бунтовщиков! Мы честные люди! За хлебом пришли!

— Денег побольше? — оскалил воин щербатый рот. — Хорошо бы. Бегите отсюда, щенки! Кого поймаем, под палки определим. Кого с оружием возьмем, в рудники отправим.

— Н-нет у нас оружия, — поднял руки Марк, с ужасом глядя на обагренное кровью копье. — Мастера мы, пекари. Откуда?

— Проваливайте! — рыкнул воин, и ребята припустили бегом, перепрыгивая через тела раненых и убитых. Старуха Гифия так и осталась лежать на камнях площади, глядя в небо стекленеющими глазами. Прим подбежал к ней и вырвал тессеру из холодеющих пальцев.

***

На следующий день хлеб вздорожал. То, что стоило пять нуммиев, стало стоить десять. За фунт дрянного плебейского хлеба просили теперь столько же, сколько раньше за «второй», испеченный из честной африканской пшеницы, без ячменя, отрубей и мышиного дерьма. Хороший хлеб печь почти перестали. Марк понемногу вычеркивал из списка счастливчиков, получавших в их лавке оплаченное. Они гордо несли покупку домой, не обращая внимания на ненавидящие взгляды соседей. Впрочем, опасность исходила не только от них.

— Старший! — к лавке безбоязненно подбежал Гунн. Им здесь теперь уши не драли. Пекарь Тит скрепя сердце, признал их.

— Значит, так, — Марк втащил его в лавку. — Никогда не ори на улице. Приходи незаметно, говори тихо. Старшим называешь меня только при своих. Понял?

— Понял, — шмыгнул носом Гунн. — Скажу братьям. Орфей пекарней интересуется. Ребята из горелого дома говорят.

— Орфей? — напрягся Марк. — Беглый раб? У которого шайка?

— Он, — кивнул Гунн.

— Братьев приведи, — нахмурился Марк.

Он слышал об этом человеке. Гекторами, Персеями и Ахиллами обычно звали рабов. Ни одного Гая Марк среди них не встречал. То, что вожака шайки назвали благородным именем, не значило ничего. Орфей по праву считался отъявленной сволочью, просто раньше такие ничтожества, как Марк и его отец, были ему неинтересны. А вот теперь все изменилось. Их склад забит зерном по крышу, и нет в голодающем городе добычи более желанной.

— Старший?

Прим, Секунд, Терций и Квартус зашли в пекарню и уставились на Марка преданным взглядом. Марк молча выдал каждому по два фунтовых хлеба и еще два сверху, для матери.

— Жалование за сегодня, — сказал Марк, и мальчишки гордо выпятили грудь. — Гунн плохую весть принес. Вроде бы сам Орфей нашей пекарней интересуется. Найдите тех, кто с ним. Узнайте все, что сможете. Но не задавайте вопросов, просто слушайте. Если поймут, что вы делаете, зарежут.

— А как же тогда узнать? — непонимающе посмотрел Прим.

— Разговаривайте с людьми, — пояснил Марк. — У них есть дети, жены и родители. Жалуйтесь, просите хлеба. Возможно, кто-то из шайки пообещал своим детям, что завтра они сытно поедят. Пусть мать идет на улицу, поболтает с другими… женщинами. Эти… женщины много знают. Их никто не стесняется. Встреча здесь, на закате. А теперь зовите сюда всех, кто заранее оплатил хлеб. Скажите, что пекарь их кличет. Если будут упрямиться, скажите, что иначе хлеба не получат. Я им верну деньги.

Соседи собрались быстро. Крепкие мужики, не раз бывавшие в переделках, хмуро молчали. Не все были дома, но двадцать пар глаз уставились на Марка с немалой опаской и неприязнью. Они пока не понимали, что происходит.

— Слухи пошли, почтенные, — сказал им Марк, за спиной которого молча стоял Тит. — Разбойный люд заинтересовался пекарней. Ждем гостей. Если зерно украдут, мы с отцом просто отдадим вам деньги. Что будем делать?

— Во им! — вперед вышел Никита, показав известный жест в полруки. — Я за свой хлеб любого зарежу.

— Дело как бы не наше, — подергал себя за бороду Зенон, кладовщик из порта, — но дешевого хлеба лишаться неохота. День-другой, и еще вдвое подорожает.

Зенон могуч, как Геркулес. Он трудится кладовщиком в речном порту, перетаскивая на спине несметное количество груза. Он заплатил меньше всех, но как ударной силе ему цены нет. Необыкновенно здоровый мужик.

— Тогда ночуем в пекарне, — сказал Марк. — Никита, Зенон, Петр. Вы первые. Остальные спят вполглаза и выходят, когда начнется драка. Кто не придет, хлеба не получит. Без обид, соседи!

— Да уж какие тут обиды, — хмыкнули мужики. — Нам тоже без хлеба оставаться неохота. Придем мы.

Соседи разошлись, а Марк присел на табурет в лавке, утирая пот. Тит присел рядом, впившись в него испытующим взглядом.

— Да как ты это сделал? Ты же сопляк еще. Почему они слушали тебя?

— Потому что я правильные вещи говорил, отец, — вымученно улыбнулся Марк. Он и впрямь до последнего не верил, что получится.

— На все-то у тебя ответ есть, — пробурчал Тит. — Умный очень стал. И когда только успел! Великие боги, дайте сил! Собственного сына не узнаю. Здравствуй, Зоя!

Соседка стояла в дверях, одетая без обычного вызова. Она не накрашена, на ней нет ярких дурацких бус, множества дешевых браслетов и цветастого платка. И одежда ее скромна. Не короткая туника, обнажающая голени, а длинное платье, как у приличной женщины.

— Здравствуй, Тит, — сказала Зоя. — И ты, Марк, здравствуй. Одной из моих подружек предложили переспать сегодня, и за это пообещали завтра дать зерна. Ночью к вам придут.

1 Рим на пике, в начале III века, имел около 1 млн. человек населения. В нем числилось чуть менее 1800 домусов, индивидуальных домов, и более 43000 многоэтажных инсул. Абсолютное их большинство было построено из рук вон плохо. Они регулярно горели из-за отопления жаровнями и просто рушились вместе со спящими людьми. К 418 году население Италии сократилось как минимум вдвое. По реалистичным оценкам в Риме описываемого периода жило порядка 300 тыс. человек, но некоторые исследователи дают цифру до 400-500 тыс. В Субуре могло проживать около 25 тысяч.

2 В это время в Риме было семь дьяконов-регионариев (по два городских района на каждого). Они подчинялись лично епископу Рима и ведали всеми финансовыми потоками. Дьяконы-регионарии находились в острой конфронтации с пресвитерами — настоятелями церквей. Наследование хлебных тессер в описываемое время было обычным делом. Церковь стала крупнейшим получателем хлеба, усиливая этим свою власть. Позже регионарии образовали коллегию кардиналов. Diaconi ecclesiae – дьяконы церкви, служители на ступень ниже пресвитера.

3 В 418 году должность городского префекта Рима последовательно занимали два человека: сначала Руфий Антоний Агрипний Волузиан, занимавший пост в 417–418 годах, а с 24 декабря 418 года — Аврелий Аниций Симмах, остававшийся префектом до начала 420 года.

Глава 8

— Хозяин! Хозяин! Шум на улице!

Солнце только окрасило небо розовым, когда Марка разбудил толчок в плечо. Парня толкал Спартак, по-стариковски страдавший бессонницей. Его потому сторожить и оставили. Дремавший Тит уже проснулся. Проснулись и остальные соседи, ночевавшие в пекарне. После слов Зои все решили ждать на улице, перегородив Субуранский спуск телегами, столами и лавками. Пекарня теперь оказалась прикрыта с двух сторон. Соседи сначала удивились предложению мальчишки, но потом его мысль признали разумной. Все же биться за грудой деревянного хлама куда безопасней, чем в тесной свалке. Там проще простого получить удар ножом от голодного бродяги.

— Ого! — удивился Марк, разглядывая знакомых с самого детства людей.

Немало у римлян оружия по домам скоплено. Все же сказывается неспокойная жизнь. Два старых меча, несколько копий, германские кинжалы в локоть длиной, и даже один шлем. У кого не было настоящего оружия, пришли с кухонными ножами, дубинками и заточенными кольями. Тит выдал сыну крышку от бочки. Она, если ухватиться за деревянную скобу, слегка похожа на щит, с которым воюют наемники-германцы. Все лучше, чем ничего.

Людская волна катилась с горы вниз, из совсем уж нищих кварталов Субуры сюда, где жил народ поприличней. Шелест босых ног и удивленный шепот сменились руганью и криками ярости. Налетчики хотели просто растащить склад с зерном. Биться за него насмерть они не рассчитывали.

Четверка Зоиных сыновей торчала в окне пятого этажа. У них особая задача. Они запоминали лица. Марк кивнул им, и они махнули в ответ. Все, даже маленький Франк, протиравший кулачком глазки.

Сюда пришло не меньше полусотни человек. Всю грязь Субуры выплеснуло в эту ночь. Налетчики, воры и убийцы стояли перед баррикадой, вытащив из-за пояса ножи и дубинки. Крепкий мужик лет тридцати вышел вперед из толпы. Он смуглый и горбоносый, и говорит на латыни нечисто, с гортанным восточным акцентом. У него шее золотой обруч, символ власти уличного вожака. Это Орфей.

— Отдайте зерно и живите. Мне до вас дела нет, — сказал он, сверля стоящих перед ним людей взглядом черных глаз.

Марк даже похолодел, когда этот взгляд упал на него. Глаза мертвые и равнодушные, словно два камня. Орфею человека зарезать, что высморкаться. У него после этого даже аппетит не испортится.

— А может, ну его, это зерно, — раздался позади несмелый голос.

— Да, пойдем по домам, люди. Жизнь дороже, — а это сказал здоровяк Зенон.

Вот те раз, подумал Марк. Над улицей повисла нехорошая тишина. Толпа дрогнула. Сначала один шаг назад, потом второй. Марк понял: стоит кому-то сейчас шмыгнуть в подъезд, и вся его «армия» попросту разбежится.

— Не получишь ты ничего! — Марк вышел вперед, когда молчание совсем уж затянулось. Он рубанул ладонью по сгибу локтя. — Во тебе, а не зерно!

Возчики, грузчики, плотники и прочие мастеровые заробели. Никто не захотел выйти против этого зверя. Одно дело, подраться, то привычно. Совсем другое — когда тот, кого боится вся Субура, запомнил твое лицо.

— Ты кто? — с тупым недоумением посмотрел на него бывший раб.

— Кто спрашивает? — в тон ему ответил Марк.

— Я Орфей, — усмехнулся разбойник. — Слышал обо мне, мальчик?

— Я Марк, — сказал пекарь. — Я про тебя слышал, раб, и мне на тебя насрать. Или нападай, или проваливай. Зерна не получишь.

— Ты будешь жрать собственные глаза, — спокойно ответил грабитель и поднял руку.

Толпа налетчиков пришла в движение, но первую кровь в этой битве пролил не доблестный муж. Отнюдь. Заспанная Евфимия высунулась в окно и завизжала:

— Вы чего, негодяи, людей до света будите! Лопни ваши глаза! Никита, чего смотришь? Где яйца свои потерял? Да пустите уже кровь этим оборванцам! Ишь, хлеба нашего захотели! Чтоб вас псы на кладбище жрали! На, получи!

И она швырнула из окна глиняный горшок, который тяжелым дном рассек кожу на голове какого-то бродяги. Тот застонал и осел на землю, пытаясь протереть залитые кровью глаза. А остальные взвыли и полезли на баррикаду, сложенную из немудреной обстановки здешних квартир. Налетчики пробирались через столы и лавки, спотыкаясь и проклиная тех, кто не хочет драться честно. Их заминкой воспользовались жители домов, защищающие свой хлеб.

— На!

Это Никита распорол мечом бедро тому, кто первым залез на баррикаду. Ударил алый фонтан, и босяк упал, с воем зажимая рану, из которой толчками текла кровь. Зенон здоровенной дубиной сбил второго, лезшего на него с ножом, а перевитый жилами кузнец Петр размозжил голову бродяги молотом. Марка едва не вывернуло наизнанку, когда череп треснул, как орех, и на камни выпали белесые, студенистые мозги. Но страдать было некогда. На него самого лез какой-то тощий оборванец в дырявой тунике, размахивая ножом. Марк отбил выпад крышкой и ударил дубинкой, целя в голову.

Прикрылся! Вот черт! — подумал он, но все оказалось не так уж плохо. Предплечье хрустнуло, и бродяга полез назад, баюкая сломанную руку. Не ушел. Острый кол вонзился ему в поясницу, и он упал прямо под ноги своим товарищам.

Разбуженные соседи тоже не дремали. Из окон градом летели горшки и расколотые на куски тарелки. Разъяренные женщины едва ли не больше бродяг побили, чем их мужья. Визжащие от восторга Зоины отпрыски были в первых рядах. Они собрали посуду со всего этажа и отправили ее на головы нападавших.

— Назад! — заорал Орфей, и налетчики отхлынули.

— Своих заберите! — крикнул ему Марк. — Мы не будем вас бить.

— Глазами ты теперь не обойдешься, паренек, — не меняясь в лице, ответил ему Орфей.

Бродяги, испуганно оглядываясь, забрали убитых и раненых, а потом покатились вверх по улице, растворившись в утренней дымке. Соседи ревели, хлопали друг друга по плечам, хвастаясь подвигами, и только Тит сидел на телеге, закрыв лицо руками. Марк сел рядом и обнял его за плечи.

— Так было нужно, отец, — сказал он.

— Да что же ты натворил? — с горечью произнес пекарь. — Боги помутили твой разум, сын? Он же убьет тебя. Такие не прощают.

— Иногда нужно рисковать, — сказал Марк.

— А ты отчаянный, сын пекаря, — рядом присел Зенон и прогудел. — Уважение тебе от нас.

Ага, — подумал Марк. — Отличная речь для похорон. Все эти люди придут на мой поминальный пир, пожрут, выпьют и разойдутся, забыв меня к вечеру. Но пока они меня уважают. И это хорошо.

Марк встал и пошел в пекарню, где его уже ждали сыновья Зои. Мальчишки смотрели на него с восхищением и опаской, как на безумца, идущего по улице с ножом. А ну как ударит?

— Тебе конец, старший, — уверенно сказал Прим. — Или нам Орфея нужно кончить.

Марк был с ним полностью согласен. Ведь иначе он проживет свою жизнь так, как прожили свою отец, дед и прадед. Работа до седьмого пота, а в награду — полунищее существование, вечное унижение и страх.

— В гробу я такую жизнь видел! — прошептал Марк.

***

Следующие дни прошли подозрительно благостно. Марк превратился в местную достопримечательность. Мужчины приветствовали его первыми, женщины от пяти до пятидесяти напропалую строили глазки, а подростки бежали выполнять любое его распоряжение, каким бы странным оно ни казалось.

— Триумфатор на час, — невесело усмехался Марк, пережевывая утренний хлеб вместе с семьей. Теперь, когда зерна не давали, они могли немного выспаться.

— Мам, почему нам на форум нельзя? — капризно спросила Лета. — Отец запретил!

— Отец знает, что делает, — поджала губы мама, укоризненно глядя на сына. — Опасно сейчас в городе.

— У-у-у! — заныли девчонки. — Скука у дома все время торчать! Всем можно, а нам нельзя!

— А ты хочешь получить по голове и очнуться где-нибудь в лупанарии для матросов? — будничным тоном спросил Марк. — Слушай родителей, сестра.

— Да что с тобой?! — вскочила Лета, уставив руки в тощие бока. — Как подменили тебя! Говоришь не так. Выглядишь не так. Даже ходишь не так! У тебя грудь выпячена, будто ты воин из дворцовых схол (1)! А ты сын пекаря! Почему ведешь себя, будто что-то значишь?

— Твой брат стал взрослым мужем, — ответил Тит. — Он силен, и люди чувствуют это. Он поссорился с опасными людьми, поэтому не нужно рисковать, дочь. Ты посидишь дома, пока все не уляжется.

— Люди говорят, Марка зарежут, — из глаз Леты брызнули слезы. — Они вроде бы с сочувствием говорят, только нет в них никакого сочувствия. Злорадствуют они! В их словах яд. Почему, отец?

— Люди думают, мы наживаемся на их беде, — неохотно ответил Тит. — И это правда. Сегодня мне в коллегию идти. Сердце чует — кто-то донес, что у меня неучтенное зерно есть.

— Так чего ты раньше не сказал? — Марк даже подавился краюхой, которую до этого безучастно жевал. — Что с нами могут за это сделать?

— Все, — мертвым голосом произнес Тит. — Могут заставить понизить цены. Могут обвинить в лихоимстве и наложить штраф. А могут и просто забрать зерно. Так уже бывало.

— Так чего сидим? — заорал Марк и замолотил кулаком в стену.

— Да, старший, — в дверях возник Гунн.

— Собирайте соседей, кому хлеба положены, — скомандовал Марк. — Скажи, писцы хотят зерно отнять. Чтоб через четверть часа все у пекарни были. Жены пусть приходят, дети, старики. Кто не успеет свое забрать, останется голодным, с кучей бесполезных медяшек!

— Быстро ты, — с уважением посмотрел на него Тит. — Я бы не додумался. Куда остальное денем?

— К Лукию, — произнес Марк. — У него тележный сарай есть. Дрова раскидаем, зерно перетащим, и опять дрова сложим. Хоть до потолка зерном все забьем, но этим сволочам ни модия не отдадим.

— Пошли, — Тит встал из-за стола, забрав недоеденный кусок хлеба. — Мне в коллегию только в полдень. Надо успеть.

Четверти часа не прошло, а улица суетилась, как разворошенный муравейник. Марк отмечал на вощеной табличке, сколько и кому отдал, а отец отмерял зерно мешками и ведрами. Соседи не роптали. Марк сделал то, чему научился в прошлой жизни. Тогда это называлось «погнать жуть». Насмерть перепуганные люди не сомневались в его словах ни мгновения. От властей они видели только поборы и обиды. Они покорно встали в затылок и лишь довольно кряхтели, когда на спины падал очередной мешок с зерном. Своя ноша не тянет.

— Принесете сами, почтенные, — успокаивал их Марк. — Мы и смелем, и испечем. А пока не взыщите, о вас же заботимся. Не хотим обманщиками выглядеть.

— Да мы не жалуемся, сосед, — отвечали ему. — Понимаем все. Лучше уж кашей детей накормим, чем и вовсе еды лишиться.

Соседи ушли, а Марк разглядывал наполовину опустевший складик.

— Теперь свое перетащить нужно.

Они с отцом вышли на задний двор, злорадно усмехаясь. И для этого у них были все основания. Если фасады домов выглядели относительно прилично, то задний двор в Субуре — это целый лабиринт. Слепленные на скорую руку пристройки, тележные сараи, стойла для ослов, склады дров и угля — дело обычное. А если в доме имеется термополия или питейное заведение, то позади него непременно будет еще и загон с козами, и курятник, и небольшая скотобойня. Свои мясные припасы содержатели харчевен хранили исключительно в живом виде, используя по мере надобности. Это великолепие непрерывно блеяло, кукарекало и гадило, обдавая окрестности облаком чудесных ароматов. Ответственные хозяева чистили свои загоны. Они вывозили отходы в Клоаку, откуда те шли прямиком в Тибр. А вот хозяева нерадивые оставляли все как есть или тайком выбрасывали навоз на дорогу. Дивное место Субура! Марк уже успел полюбить его.

Подсобки и сараи построены как бог на душу положит, из каких-то камней, досок и веток. Здесь нет ни малейшего плана и порядка. Порядок тут в последний раз наводили аккурат при императоре Нероне. Тогда Субура выгорела дотла.

— Они здесь заблудятся, — хохотнул Марк.

— И в ослином дерьме утонут, — согласился с ним Тит, палкой счищая с подошвы сандалии означенную субстанцию.

— Сначала дрова нужно вытащить, — вздохнул Марк. — Надо начинать, отец…

***

Марк с любопытством осматривался по сторонам. Здание коллегии пекарей явно знавало лучшие времена. Наверное, лучшими были те времена, когда она представляла из себя какую-то силу, то есть лет пятьсот назад. Сейчас коллегии — часть государства, что пекарю Титу и дали понять с порога.

Облупившиеся стены, с фресками, на которых ничего не разобрать, побитые колонны и колченогие лавки. Таково убранство сообщества, вырваться из любящих объятий которого не светит ни самому Марку, ни его детям. Императоры хорошо заботятся о своих подданных. Те, кто печет хлеб, не должны заниматься чем-то другим. Иначе кто будет печь хлеб?

Желчный чиновник-экзактор (2) с брюзгливо поджатыми губами смотрел на них, как на насекомых. Глава коллегии, владелец самой большой в Риме пекарни, сидел рядом с ним и поглядывал злорадно. Пузатый мужчина лет сорока пяти с пухлыми щеками и руками, не знавшими труда, перебирал цветной шнурок с узлами. Такой использовали восточные монахи, чтобы считать молитвы, а почтенный магистр Либерий известен своим благочестием.

— Пекарь Тит, — проскрипел экзактор. — Мы узнали, что ты торгуешь хлебом по непомерным ценам. Ты будешь наказан за это.

— Эти люди лгут, господин, — без тени сомнения заявил Тит.

— Они не могут лгать!

Экзактор бросил быстрый взгляд на сидящего рядом магистра коллегии, и Марку все стало понятно. Вот кто донес. Либерий получил весть об ушлом пекаре, купившем зерно до подорожания. Он и сам это сделал, но почему-то считал, что остальным это не дозволено. Вот сволочь!

— И тем не менее они лгут, господин, — не меняясь в лице, ответил Тит.

— Хорошо, — легко согласился чиновник. — Горе тебе, пекарь, если у тебя найдут зерно. Я наложу печать на твою таберну. Ты заплатишь такой штраф, что тебе придется продать своих детей.

— Пойдемте, господин, — легко согласился Тит. — Я провожу вас. Мне нечего скрывать от слуг нашего сиятельного префекта.

— Не волнуйся, пекарь, — высокомерно ответил экзактор. — Твою пекарню уже осматривают. Иди на улицу и жди. Тебя позовут.

Марк с отцом вышли во дворик и присели на обломок старинной колонны. Люди шли в коллегию и назад, кто-то выходил оттуда радостный, а кто-то возвращался, опустив плечи. Многие прикупили ворованного зерна, надеясь заработать.

— Тут полно таких, как мы, — шепнул Тит. — Да только императорские писцы не дураки, и все наши уловки знают. Они выжидают, чтобы дать нам заработать, а потом налетают, как коршуны. Находят зерно, требуют документы на него, а когда их не получают, вымогают взятки. Они большую часть заработка и забирают.

— Вот сволочи! — возмутился Марк, которого раньше по малолетству в денежные вопросы не посвящали.

— Господин Либерий сказал, чтобы вы домой шли, — на них брезгливо смотрел Порфирий, писец коллегии.

— Пронесло! — выдохнул Тит. — Боги дали тебе быстрый разум, сын! Хвала им!

Они оказались на месте через полчаса, где и выяснилось, что их пекарню уже осмотрели. Другой писец анноны пришел сюда, прогнал раба и буквально обнюхал каждый угол. Два модия зерна, найденные в бочке, запасами назвать нельзя, и он попробовал было разговорить Спартака. Не вышло. Раб лишь скалил беззубые десна и показывал, что глухой и немой. Он так всегда делал, опасаясь хозяйских тумаков.

— Вот хитрые сволочи, — расстроился Марк. — Больше этот фокус не прокатит. Надо продать зерно, отец, — сказал после раздумья. — Только на еду оставить.

— Ты шутишь? — растерялся Тит. — А что мы делать будем?

— На заказ печь, из чужого зерна, — ответил Марк. — Будем брать честную плату за помол и выпечку.

— А зерно продадим дорого! — лицо Тита просветлело.

— Очень дорого, — улыбнулся Марк. — И его у нас купят.

— Необычно так-то, — задумался Тит, теребя бороду, — но может получиться. Молоть чужое зерно не запрещено. И печь на заказ тоже.

— Вот и решили, — кивнул Марк. — Это Либерий донес. Он нас в покое не оставит.

— Да понял я, — вздохнул Тит. — И чего этой сволочи не хватает! Два десятка рабов в его пекарне трудятся. Осел лопастями тесто месит. Либерий три тысячи хлебов в день продает, не меньше! Все писцы у него на жаловании. Против него никто и пикнуть не смеет.

— Убили-и! — раздался тоскливый вопль с улицы.

— Убили! — подхватили бабы из окон.

— Старший! — в пекарню забежал какой-то уличный мальчишка, который тоже называл теперь Марка старшим. — Там! Там!

— Что там? — не выдержал Марк.

— Кто-то вашего раба зарезал! Вон он, у клоаки валяется, с ножом в спине!

— Орфей! — одновременно выдохнули отец с сыном и переглянулись. Оба понимали: зерно нужно продать, но если это сделать, они лишатся защиты соседей. Соседи ведь не на всю жизнь купили.

— Это он нам привет шлет, — мрачно сказал Марк.

— Великие боги! — выдохнул Тит. — Нам, сын, теперь и деться некуда. Со всех сторон беда.

1 Дворцовые схолы — части дворцовой гвардии, пришедшие на смену преторианцам. В значительной мере набирались из германцев, известных своей непоколебимой верностью.

2 Экзактор — чиновник, отвечающий за сборы, повинности и взыскания.

Глава 9

— Да не нашли мы его, старший, — оправдывался Прим, разглядывая грязные пальцы на ногах. — Все эти дни искали его. Он осторожный, как крыса. Его люди сейчас даже шлюх не берут.

— Ушел он из Субуры, — шмыгнул носом Секунд. — В другом месте кормится. Орфей и за стену мог уйти, и в Остию, поближе к хлебным складам. Обычное дело у разбойного люда.

— Ищите его, — жестко сказал Марк. — Орфей не дух, он человек. Он обязательно появится. Он меня в покое не оставит.

— Раб, — поднял глаза Секунд. — Орфей не зря убил раба.

— Напугать хочет, — непонимающе посмотрел на него Марк. — Думает, мы ждем, когда он нас резать придет. Правильно думает, кстати.

— И они тоже ждут, — повел рукой Прим по сторонам. — Боятся люди. А тебе, старший, здесь бояться нечего. Орфей сюда не сунется. Его черепицей забросают и палками забьют. На форуме, у хлебного склада стража стоит. Там он тоже тебя резать не станет. Схватят тут же и зверям на корм отправят.

— Значит, ему нужно выманить меня, — задумался Марк.

— Вы где хоронить своего раба будете? — спросил Секунд.

— Как где? На кладбище у Номентанской дороги, — удивился Марк. — Там все наши лежат. Сначала кладбище иудеев, а чуть дальше, у Соляной дороги — обычное. Сам не знаешь, что ли?

— Думаю, Орфей там тебя будет ждать, — шмыгнул носом Секунд. — Я бы на его месте так и сделал. Он своими руками должен тебя убить. Иначе совсем уважать перестанут.

Марк промолчал, уставившись в стену напротив. Он и не замечал никогда, что от угла двери идет длинная, извилистая трещина.

— Босяки сейчас смеются над ним, — пояснил Прим. — Считают, что Фортуна отвернулась от него. С Орфеем человек семь-восемь самых близких осталось. Он с такой силой в наш квартал не пойдет. Побоится.

— Найдите три десятка рабов, вольноотпущенников и бродяг, — сказал Марк подумав. — Они будут участвовать в похоронной процессии. Скажите, чтобы были к открытию Номентанских ворот. С собой палки. Каждый получит по пять нуммиев.

— Приведем, — кивнули мальчишки и выбежали из пекарни.

Субуранский спуск притих. Как будто меньше людей стало на улице, лавочники поглядывают на прохожих с испугом, и даже бабы в окнах напротив ругаются без прежнего остервенения. Тут знают, что означают такие послания. Марк втянул воздух полной грудью. Он уже не чувствовал прежней вони родного квартала, привык к ней. Субура — это город в городе, она огромна и разнообразна. Никто не имеет власти над ней. Да это и невозможно. Один бандит контролирует свой угол, а другой контролирует свой.

Марк напряженно думал, ища выход. Субура состоит из множества товариществ, семейных кланов, сект и банд. Тут нет своего хозяина. И даже Орфей, самый свирепый из вожаков, не имеет здесь абсолютной власти. Кого-то он может тронуть, а к кому-то даже подойти побоится. Поди-ка сунься к иудеям, которые живут здесь большой общиной. Если архонт Мароний(1) велит, тебе так бока намнут, что забудешь, как звали.

С кем бы задружить? — думал Марк. — Иудеи ненавидят язычников, язычники — христиан, а христиане режут друг друга. В прошлом году кафолики с пелагианами устроили такую бойню, что готы позавидовали бы. Нет, не с кем дружить.

Марк оглянулся на укрытое полотном тело, которое они с отцом затащили в пекарню, и вздохнул. Спартак почти как член семьи был. Прошло то время, когда рабы говорящими орудиями считались. Христианство изрядно поменяло взгляды на жизнь. А этот мужик, ребенком приведенный из-за Альп, вырос здесь. Он кроме пекарни и куска улицы не видел ничего. Марк его помнил столько же, сколько себя.

— Даже сердце защемило, — прикусил он губу. — Старик-то что тебе сделал, сволочь! Ну ничего, ты ответишь за это.

Похороны раба прошли буднично. Дошли до Соляной дороги, выкопали яму и забросали Спартака комьями земли. Здесь много свежих могил. Людей везут десятками каждый день. Молодых и старых, мужчин и женщин. Марк с болью смотрел на рыдающих матерей, целующих тонкие, прозрачные ручки умерших от скудной пищи детей. Многие люди едва бредут. Они ослабели до того, что даже могилу выкопать не имели сил. Так, неглубокая ямка в локоть. И даже бродячие собаки, что крутились поблизости, уже никого не смущали. Они разроют могилу этой ночью и вытащат тело. Сейчас это неважно, а завтра будет неважно тем более. С глаз долой — из сердца вон. Был человек, и нет человека.

Как ни крутили головами по сторонам, никакого Орфея поблизости не оказалось. То ли Марк надумал лишнего, то ли разбойник убоялся толпы с палками.

— Назад идем, — скомандовал пекарь Тит, когда все положенные напутствия усопшему были произнесены.

— Человек стоял у Соляной дороги, — шепнул Прим. — Я узнал его. Видел в ту ночь…

Значит, все же ждали нас, подумал Марк. Не зря этой швали платим.

Равнодушная свита забрала свои медяки, побросала палки и потянулась в трущобы пропивать полученное. А вот Марк остановился прямо у Номентанских ворот, не веря своим глазам. У стены сидел странно знакомый человек. Он худ, как скелет. Щеки ввалились так, что кожа обтянула скулы и нос, а борода стала еще более всклокоченной, напоминая сейчас не украшение мужа, а неряшливо растущий куст. Если бы не глаза, которые живой труп приоткрыл на мгновение, Марк ни за что бы не узнал того самого африканца, который требовал убить его.

— Ты жив? — изумился парень. — Я думал, тебя монахи прикончили!

— Заповедь блюдут, — едва слышно просипел африканец. — Не стали убивать, сволочи… предатели… отступники проклятые…

— Грузим его на телегу, — скомандовал Марк, но никто не двинулся с места, только смотрели недоуменно.

— Ну и на кой он нам? — спросил отец, сложив руки на груди. — Обычный бродяга. Тут таких тысячи. Ты хочешь сначала его кормить, а потом хоронить?

— Он не умрет, — ответил Марк. — Если до сих пор не умер, значит, не судьба ему.

— Кто это такой? — хмуро спросил Тит. — Ты его знаешь?

— Ага, — легкомысленно улыбнулся Марк. — Донатист (2) это из Африки, циркумцеллион. Убить меня хотел.

— Да ты спятил? — заревел Тит и закашлялся, выплевывая в пыль тяжелые сгустки мокроты. — Ты на кой-эту мразь к нам в дом тащишь! Сначала ублюдки, теперь этот! Всю сволочь в Риме под себя сгрести хочешь?

— Хочу, — совершенно серьезно ответил Марк. — Вот прямо как ты сказал, отец. Всю сволочь под себя. Только мечта это несбыточная. Не получится у меня. Хочу, чтобы у нас своих людей было столько, чтоб ни один пес зубы оскалить не посмел. Чтобы ни один Орфей на выстрел из лука подойти не мог.

— И ты в этой общине главный? — с интересом посмотрел на него Тит.

— Хотелось бы, — серьезно ответил Марк. — Думаешь, не справлюсь?

— Справишься, — кивнул Тит без тени сомнения. Он долго молчал, потом зло сплюнул и сказал: — Пропадем мы с тобой, сын. Творишь такое, чего и деды наши не видали. Грузим эту падаль. Твое решение.

Африканец исхудал так, что казался почти невесомым. Он что-то промычал, но жара и слабость превратили его в полутруп. Бродягу подняли на ноги, и он упал плашмя на телегу, которую меланхоличный ослик потащил в сторону Субуры. Африканец так и не пришел в себя до самого дома.

— Старший! — малыш Франк появился на пороге комнаты. — Очнулся варнак. Тебя видеть хочет.

— Иду, — сказал Марк, замешивая поску в горшочке. Вода, немного уксуса, взбитое яйцо, творог, мед.

Он спустился по скрипучей лестнице, шуганув черную крысу, что ползла себе на седьмой этаж по стене (3). Крыса обиженно запищала и укрылась под лестницей, провожая человека испуганным взглядом крошечных бусинок глаз.

— Я ему воду давал, как ты велел, — отчитался Гунн, дежуривший у лавки, куда положили африканца. — Он проснулся и стал хозяина звать.

— Хорошо, иди пока, — махнул рукой Марк и присел рядом с африканцем. — Как тебя зовут?

— Север, — ответил тот. — А тебя?

— Марк.

— Зачем ты меня спас? — спросил африканец, сверля сына пекаря яростным взглядом черных глаз. — Я уже почти умер.

— Умирать на сытый желудок всяко приятней, — с серьезным лицом сказал Марк и протянул ему горшок.

Север выпил болтушку в несколько глотков и промычал.

— Еще дай!

— Нельзя, — покачал головой Марк. — Кишки в узел скрутятся. Ты когда ел в последний раз?

— Не помню, — ответил Север. — Давно. У реки жил. Лягушку сырую съел, ракушку какую-то. А потом совсем ослаб. Спасибо тебе, добрый человек. Я уйду, как только появятся силы.

— Тебя никто не гонит, — ответил Марк. — Живи, если некуда пойти.

— Вот как? — глаза африканца широко раскрылись. — Мне и впрямь некуда идти. Я приехал сюда, чтобы найти праведных. Но я их не нашел. Так зачем ты меня спас?

— Потому что Христос так велит, — пожал плечами Марк.

— Значит, одного праведника я все-таки нашел, — через силу улыбнулся африканец. — Бог привел меня к тебе. Скажи, почему никто из римлян не дал голодному хлеба? Я ведь умирал у них на глазах!

— Тут плохо с едой, — пояснил Марк и спросил. — А к церкви за милостыней не ходил?

Спросил и тут же осекся. Глаза донатиста сверкнули, и он горячо заговорил.

— Эти церкви нечисты! Их пресвитеры несут ложные истины! Я умру, но не возьму у них ничего!

— Да-а! — протянул Марк. — Сложно тебе живется. Чего ты хочешь, Север?

— Справедливости! — жарко зашептал тот. — Воздаяния злым и милости убогим. Вот чего я хочу! Хочу творить угодное господу, умереть мучеником и сесть одесную от него.

— Ты грамотен? — прищурился Марк. — Как ученый ритор излагаешь.

— Чтецом при церкви служил, — кивнул Север. — Думал пресвитером стать. Люди епископа Августина разгромили наш приход, много людей побили. Я бежал вот.

— То есть, чем больше злых ты накажешь, тем больше добра принесешь? — спросил его Марк, в голове которого появилась одна многообещающая мысль.

— Да! — с надрывом выкрикнул Север. — Хочу, чтобы господь сокрушил неправедных!

— Тогда тебе совсем необязательно умирать быстро, — усмехнулся Марк и похлопал его по плечу. — Я дам тебе настоящую цель, дружище. Ты сотворишь столько добра, что сам господь будет с умилением наблюдать за подвигами твоими. Ииуй и Иисус Навин позавидуют тебе. Отдыхай пока. Как сможешь встать, будешь учить детей грамоте. Я пришлю к тебе десяток сорванцов.

— Марк! — в пекарню заглянул кузнец Петр и протянул небольшой сверток. — Заказ твой принес.

— Спасибо, дружище, — ответил Марк, примеряя отлитый из бронзы кастет. Удобно.

***

Марк с отцом стояли в очереди за зерном. Чиновные кровососы собрали свой урожай и начали понемногу открывать склады. Понурые пекари, с трудом пережившие последние пару недель, уныло переглядывались. Их изрядно пощипали. Марк с отцом въехали в склад, на весовую. Север увязался с ними. Ему скучно было, да и помочь он тоже хотел, понимая, что именем Христовым никто кормить его не станет. Надо работать. Весовщик взял лист папируса, на который поставил отметку, и вернул Титу.

— Вон твои мешки! Чего смотришь? Таскай давай!

— Простите, господин менсор, — склонился Тит, а Марк, скрипнувший зубами от злости, поклонился вслед за ним. Он поклонился куда медленней, чем отец, и не так глубоко. Весовщик заметил это и брюзгливо поджал губы.

Пекарям нужно забрать недельную норму зерна. Мешок за мешком они клали на телегу, а осел равнодушно ждал. Он видел этот склад сотни раз.

— Свободен! — скомандовал весовщик. — Проезжай, не задерживай!

Они вышли на улицу. Тит молча вытер пот со лба и тоскливо посмотрел на мешки. Марк стоял неподвижно, с ненавистью глядя на закрывшуюся дверь склада. Он не сказал ни слова. Север удивленно посмотрел на пекарей.

— Мешки легковаты для пяти модиев. Я их много перетаскал.

— Там нет десятой части, — поморщился Тит. — И то, потому что я ему плачу.

— Почему ты это терпишь? — возмутился Север.

— Да потому что мы жить хотим, — постучал ему по лбу Марк. — Не подыхать у Номентанских ворот, а жить. Наша правота здесь ни при чем.

— Да брось, сын, — с горечью усмехнулся Тит. — Он африканец, не понимает, как здесь всё устроено. Пусть говорит что хочет. Это все равно ничего не значит.

— Ты не прав, добрый пекарь, — Север поднял палец к небу. — В Священном писании, которое ты попираешь, вспоминая демона, есть все ответы. Сказано в послании «К римлянам»: «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию».

— Господь будет за меня мстить? — недоуменно посмотрел на него Тит.

— Нет, — покачал головой африканец. — Ему не нужно делать этого самому. Господь воздает руками праведных.

— Вот бы! — недоверчиво хмыкнул Марк.

— И что теперь будет? — Тит так и не мог понять происходящее.

— Бог покарает грешников, — убежденно произнес Север. — Пойдемте, добрые люди. Мне еще учить отроков книжной мудрости.

— Удобная штука вера в Христа, — задумался Тит. — Все, что хочешь объяснить можно. Только вот в коллегии пекарей бога нет. И на этом складе его нет тоже. Поехали!

***

На следующий день Тит пошел сдавать хлеб один, а Марк, воспользовавшись тем, что печь еще раскалена, сделал то, над чем размышлял несколько последних дней. Все тот же фунт теста он раскатал в лепешку, набросал сверху оливок и обрезков мяса, присыпал все это зеленью с тертым сыром и полил чесночным соусом.

— Ну, господи, благослови! — сказал он сам себе и задвинул будущую пиццу в жаркий зев печи. Потом задвинул еще одну, закрыл крышку и вышел на улицу, считая про себя до тысячи. Другого способа измерять время здесь пока не придумали. Солнечные часы на форуме и водяная клепсидра не в счет. Где Субура и где клепсидра. Смешно, ей-богу!

Север, вернувшийся вчера вечером весьма довольный собой, повторял с сидящими прямо на бордюре отроками буквы. Отъявленные сорванцы даже пикнуть не смели. Во-первых, не держит никто. Не хочешь, проваливай. А во-вторых, было что-то такое во взгляде приблудного африканца, что спорить с ним не хотелось. Страшен был Север до икоты. И вроде не говорит ничего, а внизу живота позорная тяжесть возникает. У матерых душегубов такой взгляд. Марк лишь у Орфея похожий видел.

— По-моему, готово, — задумчиво заявил он, достав лепешки. — Корочка снизу темновата. Перепёк. Но я сам в Риме именно такую и ел. Ее при мне в помпейской печи пекли.

— Прервитесь, уважаемый господин наставник, — вышел он из таберны. — Нужно подкрепить свои силы для учебы. Фауста! Позови маму.

Через две минуты улицу у пекарни оглашало лишь жадное чавканье. Даже Тит, вернувшийся со склада, жевал с сосредоточенным лицом.

— Ну, лепешка с начинкой, — сказал он наконец. — На плакенту похоже, но без меда.

— Вкушшно! — преданными глазами смотрели на Марка мальчишки.

— Идите сплетни собирать, — сказал им Марк. — Кто первым важные вести принесет, тот такую лепешку получит. И по всем дворам передайте. Любого накормлю, кто глаза и уши нараспашку держит.

— А чего узнавать надо, старший? — посмотрел на него наивным взором сын Зенона.

— Про одного нехорошего человека, — ответил Марк. — Тебе Прим объяснит. Пожрали? Пошли работать!

— Ты чего задумал с лепешкой этой? — спросил Тит. — Никто ее брать не будет.

— А по два нуммия за кусок?

— А по два нуммия, пожалуй, будут, — почесал затылок Тит. — Непривычно как-то. Всегда вроде бы целые хлеба продавали.

— А давай половинки по три нуммия продавать! — загорелся Марк.

— Да никто их брать не будет! — отец с мучительным стоном возвел к небу глаза. — Пять нуммиев целый хлеб стоит! Зачем брать половину за три?

— А вот я с тремя нуммиями в кармане не смог хлеба купить, — с тихой грустью произнес Север. — Проклятый город! Истинный Вавилон, полный греха.

— Да чтоб вас обоих молнией ударило! — вспылил Тит. — Мне все равно недолго осталось! Продавайте что хотите!

— Это не все, отец, — негромко сказал Марк. — Я тут посчитал немного. Если мы в день будем продавать полсотни таких лепешек, то ни тебе, ни матери не нужно будет больше работать самим. Мы сможем нанять людей.

— Я же просил у Юпитера избавления от болей в спине! — Тит в изнеможении сел на лавку.

— Бойся своих желаний, — хмыкнул Марк, — они могут исполниться. Только никто не обещал, что пути богов будут просты и понятны.

— Я уже боюсь вас обоих, — рыкнул Тит. — Кто-то вчера отделал менсора Виталиана так, что он не может ходить. И вот ведь странность! Ни одной кости не сломано, а он синий с головы до пят. Не знаете, случайно, кто это сделал?

Пекарь ушел домой, в сердцах хлопнув дверью подъезда, а Марк вопросительно посмотрел на Севера. Тот пояснил.

— У меня большой опыт в части вразумления грешников. Я не считаю, что нужно убивать или калечить, пока человек еще может спастись и сойти с пути зла.

— Но меня ты чуть не убил! — возмущенный Марк уставил на него палец.

— В тот день меня обуял гнев, — виновато понурил голову Север. — Я ведь тоже грешник. Я был голоден, а ты показался мне средоточием зла. Дерзкий мальчишка-кафолик.

— Ты еще не видел истинного зла, — предупредил его Марк.

— Я видел многое, — пренебрежительно фыркнул Север. — Евагрий Понтийский выделяет восемь злых помыслов: чревоугодие, блуд, сребролюбие, печаль, гнев, уныние, тщеславие, гордость (4). Я наблюдаю это в людях каждый день. Даже в тебе, парень, хотя иногда ты поступаешь достойно святых отцов.

— Тебя ждет истинное откровение, — пообещал ему Марк. — Мы каждый день будем сейчас сдавать хлеба. Клянусь, ты увидишь такое зло, какого не видел никогда. Даже Ииуй, истребивший дом Ахава, позавидовал бы тебе.

— А ты не боишься идти по этому пути, пекарь? — усмехнулся вдруг Север. — Я ведь не боюсь смерти. А ты?

— Да разве это жизнь? — невесело усмехнулся Марк. — Нет, Север, я не боюсь смерти. Просто не спешу ей навстречу.

1 В Риме было несколько общин иудеев. Глава субуранской общины Мароний известен только по надписи на могиле. Она дошла до наших дней.

2 Донатисты — течение в христианстве, которое учило, что потомки тех, кто в годы гонений дрогнул и начал приносить жертвы идолам императоров, недостойны милости божьей. Название происходит от имени епископа Доната, который жил за столетие до этих событий. Несмотря на прошедшее время, донатисты еще были сильны, особенно в Африке. Они имели свои церкви и епископов. Циркумцеллионы — наиболее радикальное крыло донатистов. В начале V века в южных провинциях от них спасу не было. Они убивали чиновников, священников-ортодоксов, а также становились предводителями всех крестьянских волнений.

3 В это время привычные нам серые крысы еще не были завезены из Азии. В Риме жили черные крысы, которые селились не в подвалах, а наоборот, на чердаках. И они спокойно залезали наверх по отвесной стене.

4 Концепция семи смертных грехов в это время была неизвестна. Ее создал на основе тезисов Евагрия папа Григорий Великий (около 600 г. н. э.), а потом развил Фома Аквинский.

Глава 10

Подъем затемно, скрежет жерновов и адский жар пекарни. Жизнь вошла в привычную колею, столь ненавистную Марку. Вместо погибшего три дня назад Спартака трудился африканец Север, взяв на себя часть забот. Теперь он месил тесто, а мать подгоняла осла на меленке или сидела в лавке, расхваливая новые лепешки, к которым прилипло название «марковы». Брали их пока туго, но лиха беда начало. Народ в Риме косный, к новому привыкает медленно. А потому семья пекаря Тита ужинала и обедала исключительно этими лепешками, почти всегда холодными. Поедания остатков никто не отменял.

— Урок на сегодня две сотни хлебов, — выплюнул Тит, утирая багрово-красное лицо, покрытое горошинами пота. — Русций через улицу отсюда разорился в дым. Пока управляющего не назначат, его выпечку на соседей разбросали. Я уж и в коллегию ругаться ходил, да только без толку все. Делай, сказали, как хочешь. Хоть сдохни у печи этой, но урок сдай.

— Четыре посадки получается, — поморщился Марк. — Это теперь еще раньше вставать. Ладно, отец, не спеши. Думаю, полегче будет.

— Добрый день, соседи!

Невысокий мужичок-грек, в короткой тунике, к которой прицепилась стружка, стоял в дверях. От него пахло свежей сосной и чесноком. Плотник за три добрых хлеба пообещал сбить форму.

— Анфим! — обрадовался Марк, увидев деревянную клетку у него в руках. — Готово?

— Да дело несложное, — пожал плечами тот. — Подумаешь, несколько досок выстругать и в размер собрать!

— Сегодня хлеб возьмешь? — спросил Марк.

— Возьму, — обрадовался плотник.

— После полудня приходи, — сказал Марк. — Для себя печь будем.

Сосед молча кивнул и вышел, а Марк под вопросительным взглядом отца и сестер поставил клетку на дюжину ячеек на стол, густо обсыпал ее мукой и забил тестом. Резко поднял решетку вверх, явив родне двенадцать плотных кубиков, оплывающих на глазах.

— Примерно фунт в каждом! — показал Марк.

— И-и-и! — завизжала Фауста и захлопала в ладоши. — Братик, я тебя люблю!

— И все? — недоверчиво посмотрел на тесто Тит и брюзгливо пробурчал. — Баловство какое-то. У пекаря глаз набит должен быть. Иначе какой он пекарь!

— Но так ведь быстрее! — непонимающе уставились на него дочери. — Четыре дюжины — одна посадка. Быстрее хлеба сделаем, быстрее испечем. Ты чего, отец? Хорошая ведь штука!

— Все равно на весах проверять, — пробурчал Тит, но деревянную клетку взял в руки и только что не обнюхал.

— Быстрее будет, — уверила его Фауста. — Вот бы нам еще бочку для замеса, как у Либерия! Э-эх!

— Ты что за богачка такая? — вскинулся Тит. — Да эта бочка не меньше солида будет стоить!

— Полтора, — тихо поправил его Марк. — И я ее уже заказал. Хлебом отдавать будем. По хлебу в день.

— Да ты совсем спятил! — Тит сел на лавку без сил. — Почему меня не спросил?

— Прости, отец, — сказал Марк. — Не хотел, чтобы ты мне запретил. Ты бы ведь запретил?

— А то! — в запальчивости воскликнул пекарь. — Куда нам роскошь такая? Да вся пекарня в год солидов пять-шесть дает!

— Будет давать десять, — уверил его Марк. — У матери руки болят, у тебя спина. Девчонки скоро замуж выйдут. Кто работать будет?

— Как кто? Невестка, — без тени сомнения ответил Тит. — Тебе жениться пора. Тут девка одна неплохая есть. Задница во!

И Тит развел руки в стороны, показывая, какая именно у будущей невестки задница. Получалось, что большая, как у коровы. Красота неописуемая по здешним понятиям. Поди еще наешь такую, замаешься.

— Она крепкая, как колода дубовая, — продолжил расхваливать будущую невестку Тит. — Шестерых родит, не меньше. У нее и мать, и бабка помногу рожали. Подрастут дети, вместо тебя работать будут!

Такой вот он, бизнес-план по-римски, усмехнулся про себя Марк. Нужно нарожать побольше детей, чтобы из них выжила хотя бы половина. И тогда, может быть, кто-то будет вкалывать за меня, когда выпадут зубы, а руки превратятся в сухие ветки.

— Если в приданое меньше ста золотых дают, не возьму, — отрезал Марк, и отец только рот раскрыл, впившись в сына недоуменным взглядом.

— Умом тронулся, — убежденно заявил пекарь и пошел в лавку. — Эй, мать! Слышала, что твой сын сказал? Мы с тобой ему невесту работящую присмотрели, а он нос воротит. Ему дочь епископа подавай (1)!

— Да неужто самого епископа! — всплеснула руками Марцелла, которая женщиной была на редкость доверчивой. — Не отдаст епископ свою дочь за пекаря! Нипочем не отдаст!

— У, дура! — махнул рукой Тит, расстроившись вконец.

Две худенькие раскрасневшиеся мордашки повернулись в сторону Марка. Лета и Фауста застыли мраморными статуями. Собранные в косы волосы присыпаны мукой. Мукой же покрыты лица и руки. Капли пота пробороздили дорожки на щеках, отчего девчушки напоминали уродливые маски. В округлившихся глазах стоял немой вопрос: да что тут происходит?

— Печь скоро подойдет, — напомнил им Марк. — Пора хлеба делать. Чего встали?

— Да так, — набрала воздуха в грудь Лета. — Прав отец. Умом наш брат тронулся. Пошли работать, сестра. Я на весах сегодня.

— Да! Иди, жених, проветрись, — вытолкнула его на улицу Фауста. — Как сажать время придет, мы позовем. Тебе нельзя у печи долго стоять. Ты от жара дуреешь.

Марк вышел на улицу и сел на бордюр, подставив лицо ветерку. Тот шевелит отросшие кудри и уносит с собой липкий пот, которым день и ночь обливается пекарь. Лето в самом разгаре, но после адской жары улица кажется прохладной. Хорошо!

— Эй! — рядом присел Север и зашептал. — А почему сто золотых? Таких невест на весь Рим раз-два и обчелся. Кто за тебя такую отдаст? Ты ведь бедняк.

— Да не хочу я жениться, — тихо ответил Марк. — Сказал, чтобы отстали от меня. Мне приданое неважно. Если полюблю, то и бесприданницу возьму.

— Да иди ты! — не поверил Север. — Не пойму я тебя! Это же семья! Она не для блуда, а для рождения наследников. Жена — это опора твоя, помощник в делах. На кой-она нужна без приданного? Бери ту, что родители нашли. Они жизнь прожили, плохого не посоветуют.

— А если невеста страхолюдиной окажется? — парировал Марк.

— Если у нее широкие бедра, — почесал подбородок Север, явно задумавшись, — и она может родить здоровых детей, то какая разница, что у нее за лицо? Лица твоих сестер вечно присыпаны мукой. Ты хоть помнишь, как они выглядят?

— А если она окажется сварливой? — не унимался Марк.

— Поколоти ее, и делу конец, — пожал плечами Север. — Она же твоя жена. Это как осел, только хуже. Ослу, в отличие от женщины, господь не дал умения говорить. Не понимаю я тебя. Тебе жениться предлагают на достойной и работящей девице. При чем тут вообще любовь?

— Вот такой я смешной чудак, — пожал плечами Марк и хотел уж было подремать, но из пекарни раздался звонкий девичий голос:

— Чего расселся, богач? Бери лопату и хлеба сажай! Нам деньги нужны. Тебе еще дочь епископа сватать!

— Иду, — тяжело поднялся Марк.

Четыре дюжины хлебов лежали на столе, ожидая своей очереди. Лета уже промыла под от золы, и адский жар вновь опалил лицо парня. Все, как всегда. Марк взял деревянную лопату, ловко подцепил четыре хлеба и сунул их в самую глубину печи. Сажать нужно быстро. Ведь хлеба достают в обратном порядке. Промедлишь, и те, что посадил первыми, подгорят.

***

Ожидание становилось невыносимым. Присутствие Орфея ощущалось все явственней. Словно злое облако нависло над Субуранским спуском. Избили зеленщика, который поехал за товаром, на следующий день шайка малолеток забежала в термополий и перевернула там все вверх дном, а потом возчика Лукия встретили за воротами, отняв тележку и осла. Всех этих людей попросили передать привет Марку. Так пекарня осталась без дров, да еще и в абсолютной пустоте. Все уже забыли, как вместе дрались за свое зерно в голодное время. Страх овладел людьми, и всему виной считали сына пекаря. Марк шел по улице, встречая лишь неприязненные взгляды.

— Здоров, Никита! — поприветствовал он соседа, но тот отвернулся, досадливо поморщившись.

— Сволочь проклятая, — зло шептал Марк. — С соседями решил меня поссорить. И ведь у него получилось, не отнять. Они теперь считают, что я беды приношу. Прокаженным стал на своей же улице. Никто не вступится, даже если мою семью на глазах у всех резать будут.

Он сидел на бордюре у собственной таберны, но потом ушел оттуда. Суеверные соседи даже хлеб не брали, когда видели его рядом. Мать возвращается, заметил он. А что это с ней? Вроде за зеленью ходила. Случилось чего? Да, Марцелла явно растеряна, а в ее глазах стоят слезы. Она старается виду не показать, но у нее ничего не выходит. Зашла в таберну и заплакала в голос.

— Ма, ты чего? — спросил Марк, поглаживая ее по вздрагивающим плечам. — Тебя обидел кто?

— Зеленщик из лавки погнал, — всхлипнула Марцелла. — Сказал, что бы я проваливала. Он мне теперь ничего не продаст. А я его сколько себя знаю. На одной улице росли. Моя мать в этой лавке всегда лук и чеснок покупала, а до нее — бабка. Позор какой перед людьми!

— Вот как? — помрачнел Марк. — Понятно…

Да-а! Неудачник в Риме — это приговор. Тот, от кого отвернулись боги, становится изгоем. Им брезгуют, его боятся. Марк смотрел вверх, прямо туда, где между крышами домов виднелась узкая полоска неба.

— Хитрая тварь! — шептал он. — Значит, уже недолго осталось. Скоро придут за мной.

— Светлейший! Помогите тесто месить! — крикнула Лета в открытую дверь. — Молю вас! Правда, брат, чего расселся, как дьякон в церковный праздник! Мы с сестрой уже с ног падаем, а ты ворон считаешь! Совесть-то есть?

— А куда придут? — сказал Марк сам себе, выплескивая свою злость на ни в чем неповинное тесто. — Дальше форума мы сейчас не ходим, а там стража. Ночью подъезд запирается на дубовый брус. Не пройти. В окно тоже не влезть. Хм-м… Значит, все-таки днем. Вытащит из пекарни и зарежет напоказ, как барана. А то и поглумится сначала. Вот ведь скотина этот Орфей, знает толк в мучениях. Да я от страха умру раньше, чем от его ножа.

— Ага, врет твоя решетка! — торжествующе заорал Тит. — Недовес двадцатая часть!

— Поднялось сильнее обычного, отец, — ласково ответила Лета. — Мы чуть побольше класть будем. Зря ты так. Ну, хорошая ведь штука. Нам с Фаустой нравится.

— Да вам не работать лишь бы! — проворчал Тит. — Совсем молодежь испортилась. Старших не уважают. В работе ленивы. Даже тесто месить не хотят.

— Да побойся ты бога, Тит! — подняла голос мать, обычно тихая и незаметная. — На руки мои посмотри! Ты разве такую меня брал?

И впрямь, руки Марцеллы напоминали птичьи лапы. Узловатые суставы болели невыносимо. Она и взять что-то могла, только когда дочери хорошенько разминали ей пальцы.

— Да если Марк сделает, чтобы бочка вместо меня тесто месила, — она встала, воткнув руки в бока, — я всех святых за такого сына молить буду. А ты… Ты… Скупердяй проклятый! Меня до полусмерти заездил, и детям дурной судьбы желаешь!

— Да ты чего взъелась, мать? — смутился вдруг Тит. — Да я против разве! Пусть его! У нашего Марка голова светлая! Кстати! А где африканец? Он же за дровами поехал!

— Тут я!

Север ввалился в пекарню, похожий на приведение. Его от Номентанских ворот и то краше привезли. Левый глаз заплыл, под носом кровавый след, а губы превратились в лепешки. Правое предплечье замотано тряпкой, промокшей от крови.

— Да кто тебя так? — ахнула Марцелла, всплеснув руками в испуге.

— Люди Орфея, вот кто, — мрачно ответил Тит. — Я так понял, ни телеги, ни осла у нас больше нет.

— Да нет, есть, — оскалил зубы Север. — Я даже дрова привез. Только вот больше не привезу. Сегодня грешников всего двое было. Я их хорошенько своей дубинкой отделал. Но если их будет трое, мне конец. Не справлюсь.

— А если все пойдем? — хмуро спросил Марк и сам ответил. — Да нет. Не выйдет. Не успеем тогда урок исполнить, зерно получить, воды натаскать…

— Даже если все пойдем, не поможет, — уверил его Север. — Осла ножом ткнут, и все.

— Да как же мы без дров! — простонал Тит, обхватив голову. — Эта сволочь не только Марка убить хочет, но и всю семью разорить! Чтобы никому неповадно было! Конец нам! Боги, да за что вы караете! Разве мои жертвы малы были! Я больше дам! Помогите только!

— Побереги деньги, отец! — Марк встал. — Они нам понадобятся.

— Старший! Старший! — в пекарню залетел вихрастый мальчонка из соседнего квартала. — Орфей в Субуре объявился! На улице Сандальщиков его видели! Попина (2), дом с аркой. Давай свою лепешку! Ты обещал!

— На! — Марк выдал мальчугану кусок пиццы, и тот убежал счастливый.

Немного погодя в пекарню зашел Зенон. Он прятал глаза, мялся, не зная, как начать разговор, но потом все же сказал.

— Люди сегодня в порту подошли ко мне, — могучий грузчик в растерянности сжимал кулаки. — Ну, ты понял, чьи люди. Сказали, что больше предупреждений не будет. С завтрашнего дня Орфей начнет из нашего квартала по человеку в день резать. Мужей, баб, детей, ему все равно. Это урок нам за ту драку. И так до тех пор, пока Марк жив. А потом все лавки и мастерские ему платить будут. Это тоже кара нам…

— Это все? — прищурился Марк.

— Нет, — покачал головой Зенон. — Еще он велел, чтобы мы в этой пекарне больше хлеб не покупали. Вам теперь ни в одной лавке не продадут ничего. И разговаривать с вами нельзя. Он сказал, что твоя семья тоже страдать должна. Ну…вот так… Не взыщите, соседи. Всем жить хочется.

— Спасибо, что предупредил, Зенон, — Марк снял фартук и забросил его в угол. — Скажи остальным, пусть не боятся эту мразь. Никого не зарежут. И никто ему платить не будет. Сегодня решится все.

— Ты чего удумал? — всполошился Тит. — Куда это собрался?

— Как куда? — невесело усмехнулся Марк. — На улицу Сандальщиков, конечно. Надо заканчивать с этим, отец. Иначе меня зарежут, как барана, а ты будешь работать у собственной печи как раб.

— Да ты спятил! — ахнул Тит. — Не ходи! Будем богов молить, авось обойдется. К страже обратимся!

— И впрямь, спятил, — Зенон смотрел на Марка с тупым недоумением. — Не дури, парень. Орфей — чистый зверь. Плохой смерти себе ищешь.

Лета и Фауста сначала похлопали недоуменно глазками, а потом заревели, размазывая слезы по испачканным в муке лицам. Марцелла всхлипнула и вцепилась в Марка, повиснув у него на руке.

— Не пущу! — заплакала она. — Не пущу! Не ходи, Марк! Один ты у меня сын! Послушай отца! К страже пойдем! Упадем в ноги…

— Какой прок от стражи? — поморщился Марк, осторожно отрывая мать от себя. — Они даже разговаривать не станут с бедняком из Субуры. Городские когорты не нас охраняют, они охраняют богатых от нас. Да у нас все равно денег таких нет.

— Я с тобой, — сказал Север, схватив со стола длинный пекарский нож. Он проверил остроту и, видимо, остался доволен. Посмотрел вопросительно. — Я это возьму?

— Возьми, — кивнул Марк. — Надеюсь, не пригодится.

— Я пойду с вами, — решительно заявил Тит, но Марк лишь покачал головой.

— Ты там будешь только мешать, отец. Нам придется побегать, а ты бегаешь уже не так быстро, как в молодости.

— Да… подсоблю, может, — ответил Тит, а потом промямлил. — Ну, если бегать, то да… Бегать я не мастак…

Марк сунул руку за ларь с немудреным пекарским инструментом и вытащил оттуда кастет с острыми шипами. Кучка бронзового лома, немного хлеба и полдня работы кузнеца. То, что нужно для похода в злачные районы Субуры. Марцелла, увидев этакое чудо, подавилась вздохом, а Тит лишь озадаченно крякнул.

— Ну ты скажи, мать, в кого он у нас такой? — только и смог сказать пекарь, глядя на сына с суеверным ужасом.

— Сама не пойму, — белыми губами прошептала Марцелла. — Святая Агнесса, помоги нам. Верни смирение сыну моему. На тропу греха вступил.

— Какая хорошая штука! — завистливо протянул Север. — Мне бы такую в Африке. Я бы с ней… Ух! А насчет греха, это ты, матушка, зря. Нет греха в том, чтобы покарать зло. Ибо сказано в книге Исход, глава двадцать первая: «а если будет вред, то отдай душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб».

— Ну, если в Писании сказано… — растерянно посмотрела на него Марцелла.

Марк, не обращая внимания на остолбеневших родственников, высунул голову на улицу и увидел Секунда, игравшего в орехи с соседскими мальчишками.

— Братьев зови, — крикнул он. — Со мной пойдете. По дороге расскажу, что делать нужно.

1 В V веке безбрачие западного духовенства уже существовало как церковное требование, но соблюдалось далеко не всегда. Сплошь и рядом даже епископы имели семьи, а внебрачные связи и вовсе считались делом обычным. Связано это было с отсутствием единой властной вертикали. Таковая начала складываться на Западе примерно с 600 года, когда пост римского епископа занимал Григорий I Великий.

2 Попина — заведение, где подачу еды совмещали с подачей спиртного. Это не термополия, которая была уличным фастфудом, а скорее кабак, причем низшего пошиба.

Глава 11

Улица Сандальщиков называлась так потому, что на ней работали сандальщики. Просто и без затей. Здесь делали всё. И солдатские калиги, и закрытые башмаки-кальцеи, и изысканную обувь, украшенную позолоченными лентами. В таких щеголяли господа дьяконы и чиновники не из последних. Ну и простенькие сандалии, наподобие тех, в которых шел Марк, делали тоже. Подошва, ремешки и завязки. Две силиквы или двенадцатая часть солида. Не так уж и мало.

Здесь пахло кожей, и немудрено. Эта улица потребляла ее целыми кипами. Марк едва нос не зажал, когда мимо него проехала телега, груженая выделанными воловьими шкурами.

— Не зря кожевенников за Тибр вывели, — проворчал он. — Как они тут живут? Мы пришли, Север!

— Сюда? — показал африканец на попину, откуда доносились взрывы хохота и визгливый женский смех. — Поганое место.

— Ну а где еще искать разбойников? — пожал плечами Марк. — В церкви? В библиотеке? Или в мастерской пекаря? Его здесь видели.

Грузный мужчина в серой тунике вышел из харчевни и начал поднимать подол. Амфора для мочи у самого входа стоит. Завтра утром ее заберут фуллоны и поставят взамен чистую. Они еще и приплачивают хозяину за эту возможность. Мужик зажурчал, с облегчением потряхивая самым дорогим, а потом скрылся в дымном чаде попины.

Марк пошел за ним. Он открыл дверь, и его обдало запахами пота, кислого вина и дыма. Низкая стойка, в которую вмурованы горшки-долии, исходит ароматами незатейливой еды. Вечер. Люди хотят есть. Один столик заняли крепкие мужики с проститутками. Они пьют и закусывают. Шлюхи понемногу таскают у них из тарелок, но не слишком наглеют. За такое и поколотить могут. На столе стоит кувшин вина. Судя по красным лицам — уже не первый. Мужики гогочут, а бабы старательно хихикают, заглядывая им в глаза.

За другим столиком пьют и играют в кости, а за третьим сидят двое. Они не зря выбрали темный угол, куда почти не добивает свет масляной лампы. Они говорят что-то, но Марк видит лишь шевелящиеся губы. Он не слышит ни звука из их шепота.

Попинарий стоит за стойкой, лениво протирая кубок для вина грязным фартуком. Зря он это делал. Судя по виду фартука, кубок был до этого намного чище.

— Еды? Вина? Девочку? — лениво посмотрел на них содержатель харчевни. — Чего хотели, парни?

— Орфея ищу, — сказал пекарь. — Я Марк со Спуска. Тот самый, что ему задницу надрал.

— А сюда зачем пришел, паренек? — напрягся попинарий.

В харчевне установилась гробовая тишина. Все лица повернулись в сторону Марка, искаженные пугливым изумлением. Даже двое в углу перестали разговаривать и застыли. Один из них поднялся и пошёл к выходу.

— Орфея сегодня здесь видели, — пояснил Марк.

— И зачем он тебе? — полюбопытствовал кабатчик.

— Он моего раба убил, соседей обидел, — сказал Марк. — Вот, пришел спросить с него. Если у него яйца есть, пусть придет. Один на один, без ножей. Пусть покажет, чего он без своей шайки стоит.

— Ты болен, паренек? — участливо посмотрел на него попинарий. — Тут таких нет и не было никогда. Иди отсюда, пока я стражу не позвал.

— Я на улице подожду, — ответил Марк и вышел на свежий воздух.

— Хорошенький, — всхлипнула проститутка и вытерла слезу, отчего слегка размазала краску на лице. — Жить бы еще и жить! Да что же вы, мужи, дураки такие!

Ожидание не затянулось. По всей улице побежали мальчишки, звонкими голосами сообщая весть о неслыханном зрелище. Захлопали открывающиеся ставни, показались из окон заспанные лица. Самые любопытные прибежали к месту драки, образовав немалый круг. Начали биться об заклад, но ставки оказались удивительно однообразны. Самые смелые спорщики ставили на то, что Марк один раз все-таки достанет противника. Тут же крутились все четыре Зоиных отпрыска, выглядевших довольно бледными. У них сегодня своя роль.

Орфей вынырнул из арки, сияя счастливой улыбкой. Он приоделся. На нем чистая туника, золотой обруч на шее, золотые же серьги и серебряные браслеты. Он покровительственно смотрел на притихшую толпу. Пятеро подручных шли немного позади.

— Привет, малыш! — радостно оскалился Орфей. — Ты меня искал?

— Всего пятеро? — Марк посмотрел на Севера. — А тех двоих ты убил?

— Я что, душегуб, по-твоему, — оскорбился тот. — Я очень аккуратно сломал им правую руку чуть ниже локтя. Они будут жить, но для драки пока не годятся.

— Да, я тебя искал, — Марк как будто только заметил Орфея. — Ты мне должен. Ты убил раба, украл у моего соседа осла и повозку, избил зеленщика, разгромил харчевню. Ты принес деньги?

— Ты повредился умом, пекарь? — бандит даже слегка растерялся, а стоявшие вокруг него люди весело загоготали. — Возьмите его, парни!

— А сам не можешь? — деловито спросил Марк. — Давай один на один. Без ножей. Или обделался?

Бандиты двинулись было в сторону Марка, но тут случилось неожиданное.

— Орфей пекаря испугался! — заорал малыш Франк, вылезший вперед. Он тыкал пальчиком в разбойника, который стоял прямо перед ним.

— А мы-то думали, у него яйца есть! — подхватил Прим.

— Это его мы боялись? — завизжал Гунн откуда-то сзади. — Да этот Орфей баба, без дружков не может ничего!

Кто-то свистнул. Кто-то выкрикнул:

— Смотри-ка! Орфей-то боится!

— Да, не тот уже!

— Пекаря испугался! Вот смех-то!

Лицо разбойника потемнело. Орфей растерянно посмотрел по сторонам и поднял руку, останавливая подручных. По рядам зрителей покатилась одобрительная волна. Засвистели из окон. Какая-то молодка заорала с четвертого этажа.

— Не бойся, Орфей! Дерись давай! Если что, меня зови, я подсоблю!

Люди в толпе обидно захохотали, а бабе засвистели, высоко оценивая острый язык. Орфей, увидев, что становится смешон, махнул рукой, отзывая дружков, которые уже обступили Марка.

— Ну, без ножей так без ножей, — усмехнулся он, снимая пояс. — Ты дурак, пекарь. Смерть от ножа быстрая и легкая. Хотя нет… не для тебя. Ты будешь умирать долго.

Марк сунул руку под тунику, всовывая пальцы в бронзовые кольца. Кастет висел на шее. Орфей смотрел на него с ленивой усмешкой. Так смотрит на коровью тушу умелый мясник. Беглый раб силен и быстр. Его кулаки рассечены. Он явно пускал их в ход, и совсем недавно. Только вот Орфей не кулачный боец, он всего лишь разбойник, для которого дубинка и нож привычней, чем собственные руки.

Марк смотрел ему в глаза и видел лишь насмешку. Если это поединок взглядов перед боксерским матчем, то сын пекаря его уже проиграл вчистую. Он в подметки не годится этому разбойнику. Орфею ничего не стоит убить человека, он делал это множество раз. А вот Марк не делал. Ни в этой жизни, ни в той…

— Одно попадание, всего одно хорошее попадание, — шептал он. — Шнурок с шеи сбросить… Не успел, черт…

Орфей не стал мудрствовать. Он размахнулся от души и провалился в ударе, который мог бы отправить противника на землю. Марк отскочил в сторону, но разбойник извернулся и ударил его в бок, отчего у пекаря дух перехватило.

Печень, проклятье, подумал Марк. Дыхание сбил. Ловкий, гад.

Он едва успел наклониться, как над головой снова просвистел тяжелый кулак. Третий удар пришёлся в челюсть и едва не сбил Марка с ног. Следующие разбили ему лицо в кровавую маску. Кровь хлынула из расквашенного носа, а губы лопнули и начали наливаться тяжестью. В голове Марка зазвенело, а челюсть окаменела, не чувствуя боли. Боль придет позже, после драки.

Сейчас! Орфей уже поверил в свою победу. Он рисуется перед толпой и хочет сделать избиение наглеца пекаря особенно унизительным. Он лениво размахнулся, и тут Марк вытащил кастет и ткнул разбойника в грудь, ранив ее шипами. Орфей взвыл, неверяще глядя на окровавленную ладонь.

— Это что за дрянь! Цестус, что ли (1)? — завопил он, но Марк уже начал осыпать его градом ударов.

— Договор не нарушен, — усмехнулся Марк. — Мы договаривались без ножей.

Орфей взвыл и отшатнулся. Впервые в его глазах мелькнул не гнев, а удивление. Он попытался ударить снова, но Марк уже не пятился. Кастет вспорол предплечье бандита, потом задел скулу. Орфей прикрывался руками, но острые шипы рвали кожу и ткань туники, чертя кровавые борозды по телу. Хрустнула раздробленная кисть, а потом, когда разбойник застонал от боли, Марк неумело ткнул ему в лицо бронзовым кулаком. Шип вошел в глаз, и Орфей заорал, прикрывая его ладонью.

Бандит все еще опасен. Он взревел и бросился вслепую, рассыпая удары во все стороны. Тяжелый кулак все же достал Марка, отбросив к стене харчевни, но Орфей уже слабел. Кровь заливала его глаза. Он почти ничего не видел, и следующий удар пришелся в пустоту. Марка там уже не было. Орфей отбежал назад, протер залитый кровью глаза и заревел.

— Убью, сволочь!

Бандит бросился вперед, подняв руку для удара, и тогда Марк решился. Он сделал шаг в сторону и с размаху ударил Орфея в висок. Раздался оглушительный мерзкий хруст, и беглый раб упал на каменные плиты улицы, бессмысленно засучив ногами. Темная лужа растеклась вокруг его головы, обтекая камни. Она побежала между швов и застыла бордовой нитью, тускло блестящей в лучах заходящего солнца. Орфей попытался подняться, но лишь бессильно заскреб пальцами по мостовой. Единодушный вздох вырвался у наблюдавших.

— Убил?

— Да нет, живой!

— Ах ты, сволочь! На ножи его, парни!

И тогда Север, знавший свою роль, бросил на камни горсть мелочи и заорал.

— Тут полсолида! Это вам на вино! Гуляй, рвань поганая! Выпейте за здоровье победителя!

Африканец встал с ножом над телом разбойника, и еще раз бросил в небо горсть меди.

— Выпейте за пекаря Марка! — орал он, прикрывая Зоиных сыновей.

В начавшейся свалке никто и не заметил, как четверо мальчишек оборвали у Орфея серьги и браслеты, сняли золотой обруч и побежали со всех ног.

— Режь пекаря! — раздался голос, но бандиты плотно увязли в толпе. Там дрались из-за медяков.

— Ходу! — сказал Марк и припустил вниз по улице, пока местные ползали по дороге, собирая деньги.

— Орфея убили! — орали из окон прямо у них над головой.

— Пекарь Марк Орфея уложил!

— Да неужто? Когда?

— Да только что! А ты не видел?

— Да спал я!

— Ну ты и дурак! Вот мы повеселились, пока ты с тюфяком обнимался! Как в цирк сходили!

Далеко они не ушли. Марк забежал в переулок и согнулся пополам. Правый бок тянуло тупой болью. Он уперся руками в стену, живот скрутило в тугой узел, и парня вывернуло наизнанку.

— В первый раз убил? — сочувственно спросил Север. — Ничего, потом легче будет. Бежим, парень. Они совсем скоро поймут, что там куда меньше, чем полсолида. И тогда нам не поздоровится.

— Это им не поздоровится, — усмехнулся Марк. — Прим с братьями уже орут на весь Спуск, что Орфей лежит с пробитой башкой. Как ты думаешь, что захотят сделать те, у кого отняли осла? У кого разгромили лавку? Да кто просто жил в страхе все эти дни! Нет, Север, это не нам с тобой надо бояться.

***

— Соседи! — орал Марк, встав на бочку. — Прощения у вас прошу за то, что стал причиной ваших страхов. Прощения прошу за то, что вы понесли из-за меня убытки! Почтенный Лукий, прими мой дар за осла и телегу!

Марк показал десяткам людей золотой ожерелье и безжалостно отломил от него третью часть. Он отдал кусок золота возчику, и тот принял его, вместо благодарности лишь открывая и закрывая рот.

— Почтенный Крисп! — крикнул Марк. — Прими возмещение за погром в харчевне!

Марк под одобрительный гул отдал серебряный браслет.

— Любезный Евтихий! — крикнул Марк, выискивая в толпе зеленщика. — Тебя побили ни за что злые люди! Прими и ты серебряный браслет. Надеюсь, моя мать и сестры снова станут желанными гостями в твоей лавке.

— Да, конечно, Марк, — растроганно произнес лавочник. — И ты прости нас, не со зла мы. За детей и жен боялись.

— Орфей на улице Сандальщиков с пробитой башкой лежит, — крикнул Марк. — И с ним его люди. Семеро! Из них двое со сломанными руками, они не бойцы. Думается мне, у них немало скоплено с прошлых разбоев!

— Так пойти и добить эту мразь! — заорал Никита. — А добро поделить!

— Добить! — присоединились остальные. — А то оклемается еще! Кровью умоемся!

— Да-а! — заорали вмиг осмелевшие грузчики, лавочники и плотники. — На ножи их!

— Детей наших зарезать хотели!

— В дерьме их утопим!

Десятки людей, размахивая палками и ножами, быстрым шагом двинулись в сторону улицы Сандальщиков, оглашая окрестности воплями. Проснулись люди, начали высовываться из окон.

— Чего случилось? — орали они.

— Марк Орфея прибил. Вот, награбленное делить идем!

— Да я с вами! — то и дело слышался восторженный вопль.

Так толпа по дороге в северный конец Субуры прирастала бойцами, увеличиваясь как снежный ком. А вот и дом с аркой, и попина в нем. Марк снова зашел в харчевню, но людей в углу не увидел.

— Опять ты? — кабатчик даже побледнел немного. — На этот раз чего хочешь?

— Покажешь, где Орфей живет, — приказал Марк.

— Проваливай, пекарь, — оскалился попинарий. — Уходи по-хорошему.

— Выгляни на улицу, почтенный, — попросил Марк. — Там человек пятьдесят. Они очень злы. Ты же не хочешь, чтобы они зашли сюда?

— Внук покажет, — сквозь зубы произнес кабатчик, выглянув на улицу. — Он видел, куда его потащили. Только вы уж, Христа ради, не оставляйте этих гадов в живых. Иначе житья от них не будет.

— Не беспокойся, почтенный, — сказал Марк и бросил на стол горсть медных монет. — Приготовь пока вина. Эти люди захотят пить.

— Сделаю, — кивнул попинарий, сгребая деньги. — Я Ветаций, уважаемый Марк. Ты смог всех удивить. О тебе говорят.

Орфей жил неподалеку. В мешанине сараев и мастерских, прилепленных сзади к многоэтажной инсуле, нашелся неприметный флигель, где и прятались разбойники. Марк отошел в сторону, дав людям разобраться со своими страхами самим. Орфея и его дружков вытащили на улицу и начали бить. Били долго, с наслаждением и сладострастным хеканьем. Их кололи ножами, резали пальцы и уши. Причем, самыми жестокими оказались именно те, кто почти никак не проявил себя в схватке. Разбойники выдали все, что у них было, но нашлось не так-то и много. Горсть тертого серебра, пара браслетов, несколько одежд и оружие. Видно, жили эти люди от грабежа до грабежа, а все ценное Орфей носил на себе.

— Мне отмщение и аз воздам! — орал Север, опуская свою дубинку с ритмичностью водяной клепсидры. — Воздаяние грешникам приходит от праведных!

Марк морщился от увиденного, но останавливать бессмысленную жестокость не стал. Это их выбор, не его. Еще живых бандитов потащили по улице. Старинный римский обычай требовал бросить их в Тибр, но, во-первых, поздним вечером из ворот не выпустят, а во-вторых, это слишком легкая смерть для душегубов. Тела дотащили до отхожей ямы, полной дерьма, и сунули их туда головой вниз. Только ноги остались торчать.

— А теперь идем пить! — крикнул Марк, и озверевшая от крови и собственного всемогущества толпа радостно заревела.

Люди рванули к попине, где перепуганный кабатчик вытащил на улицу кувшины и простые глиняные кубки. Пьяные от крови люди заливали свою ярость вином. Они пили жадно, давясь и обливая одежду. А когда выпивали, тянули руки за добавкой. Здесь не пир благородных патрициев, вино никто не разбавляет. А потому совсем скоро победители начали орать песни, перебудив весь район, который и так едва заснул после уличного боя.

— Уходим! — крикнул Марк и повернулся к попинарию. — Почтенный Ветаций! На этой улице теперь новое правило. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. Свои дела мы решаем сами. Мы дружим между собой, но не со стражей. Это правило называется silentium, молчание.

— Попробуем, но за всех ручаться не могу, — невесело усмехнулся попинарий. — Люди скажут, что Орфей и его банда устыдились своей неправедной жизни. Они выкололи себе глаза, отрезали пальцы, а потом проломили головы и решили утопиться в дерьме.

— Да, примерно так всё и было, — с серьезным лицом кивнул Марк.

— Не волнуйся, парень, — хмыкнул трактирщик. — Страже на смерть этой швали плевать. Они даже вопросов задавать не будут.

— Бывай, — кивнул Марк и пошел в свой квартал.

Он шел в толпе пьяных соседей и понимал, что жизнь Субуры изменилась безвозвратно. Простые обыватели почувствовали себя силой. Они почувствовали, каково это, когда унижаешь ты, а не тебя. Это сладостное чувство не променять ни на что.

Совместная победа, совместно пролитая кровь, а потом общий пир. Именно так это и работает. Так когда-то Ромул и создал римский народ из банды изгоев и беглых рабов. Марк, которого сейчас окружало всеобщее обожание, это прекрасно понимал. Дело за малым. Нужно прорастить брошенное в землю зерно, чтобы потом собрать урожай.

1 Цестус — античный вариант кастета. Ремни с металлическими бляшками, которыми обматывали руки.

Глава 12

— Слышали? Слышали? Слышали? — неслось по всему Городу.

— Что? Что? — отзывалось в ответ.

Если и есть на свете любопытный народ, так это римляне, завзятые любители новостей и сплетен. Сплетен в Городе всегда было предостаточно, а вот с новостями туго. Особенно с хорошими. Хорошие новости последние лет десять обходили Рим стороной.

— Светлейший Констанций (1) с готами замирился! — выдохнул сияющий кузнец Петр, который ради такого случая взял сразу две Марковы лепешки.

— Как замирился? — полюбопытствовал Марк, который, к величайшему своему стыду, из здешней истории помнил только Аэция и Бонифация. Кто-то из них с кем-то враждовал, а потом глупый император убил Аэция, и стало совсем плохо. Пришли вандалы, и Рим превратился в город-призрак.

— На землю их посадил, — охотно пояснил кузнец. — В Аквитании! Они теперь федераты императорские! За нас воевать будут.

— О как! — вежливо кивнул Марк, отдавая теплые лепешки.

Констанций? Марк напряг память мальчишки-римлянина, в чье тело его занесло. Магистр армии? Императорский зять?

— А еще благороднейшая Плацидия дочь родила! — кузнец сиял так, словно родил он сам. — Гонец из самой Равенны прискакал! Народу хлеб раздавать будут! А в цирке игры устроят!

— Игры — это хорошо! — улыбнулся Марк. — Четыре нуммия с тебя, сосед. Как назвали благороднейшее дитя?

— Гонория (2)! — кузнец расплатился и пошел к себе, жадно чавкая. Сегодня лепешки сделали с мелко нарубленной бараниной, что должно было привнести некую новизну в уличную кулинарию.

Марк поймал вдруг себя на странной мысли. Он едва ли не впервые задумался о том, что выходило за пределы Субуры, еды и коллегии пекарей. И ему даже стыдно за себя стало. Тут туго с новостями, все они в столице. Гигантский Рим — всего лишь второй город Запада. Император сидит в неприступной Равенне, защищенной морем и кольцом болот. А в Риме нет никого выше префекта Волузиана и папы Зосимы. Императора здесь уже много лет в глаза не видели, а римский Сенат стал советом, где богатейшие магнаты обсуждают скачки и будущие браки детей.

— Слава Констанцию! — орали на улице нетрезвые уже люди.

— Слава спасителю!

Волны восторга катились по улицам. Счастливые вести передавались из окна в окно, а прямо перед пекарней обнимались едва знакомые люди. Они плакали и пили за здоровье магистра армии. Избавление от готского меча, вечно висевшего над головой, казалось всем немыслимым счастьем.

— Сын! Пойдем! — в лавку зашел Тит. — Мастер закончил. Фауста посидит в таберне.

— Я тоже хочу посмотреть! — заныла девчушка, но отец оборвал ее.

— Насмотришься еще! Иди торговать, ленивая девка!

Надутая Фауста сменила Марка, и тот вошел в пекарню, в центре которой стояла бочка шириной в пару локтей, с воротом и валом, к которому приделаны деревянные лопасти. Не бог весть что, но работа хорошая. Крепкие дубовые клепки, вал и лопасти без единого сучка, железные обручи и надежные крепления. Мастер с гордостью показал.

— Вот, принимайте! Работа добрая!

— Хорошо вроде все, — задумчиво произнес Марк, взявшись за ворот.

Он сделал круг, а лопасти послушно закрутились вслед за ним. При желании можно будет осла впрячь, но пока и этого вполне достаточно. Весь объем теста на дневной урок за один-два раза вымесить можно. Красота!

— Благодарствую, — кивнул мастер, получив причитающуюся в счет оплаты буханку. — Помоги вам святой Петр, добрые люди. Пусть хлеб ваш будет слаще меда. Я теперь завтра зайду.

— Заходи, почтенный, — кивнул Тит, который гладил бочку трясущейся рукой.

Марцелла сидела рядом и гладила ее тоже. А потом и Лета присела к ней. Люди, вымесившие своими руками тысячи фунтов теста, просто смотрели на деревянную бочку с рычагом и не могли поверить своему счастью.

— Да неужто услышаны молитвы мои? — всхлипнула Марцелла, закрыв глаза изуродованной кистью. — Хоть дочери хорошую жизнь увидят. Не будут ломаться на работе, как я… как мать моя и бабка. Все ведь в могилу сошли до срока. От жара, от работы непосильной…

— Дай боги здоровья только, — Тит снова закашлялся и вышел на улицу, чтобы сплюнуть густую мокроту.

Сдает старик, с болью подумал Марк. Исхудал, отдыхает чаще. А сажать хлеб теперь и вовсе приходится одному Марку. Не выдерживает пекарь быстрой работы, может сомлеть прямо у печи. А там ни мгновения потерять нельзя. Вся посадка должна на поду в одно время оказаться. Иначе те хлеба, что сзади, подгореть могут.

Следующим утром семья встала без привычных стонов. Помолились, поели быстро и спустились в пекарню, где дрыхнул африканец Север.

— Поднимайся давай! — толкнул его Тит. — Работать пора.

— Знаешь, почтенный пекарь, — рот Севера рвался в зевоте. — Когда я был моложе, то усмирял свою плоть плетьми и ношением власяницы. А теперь я этого не делаю. Как думаешь, почему?

— Понятия не имею, — удивленно посмотрел на него Тит. — Наверное, раньше ты был скорбен на голову, а теперь излечился. Кто в ясном уме будет истязать себя плетьми!

— Ты не понимаешь ничего! — отмахнулся от него Север. — Кто претерпевает страдания на грешной земле, тот не получит их в жизни вечной. Твоя пекарня хуже любых плетей. Она так мою плоть смиряет, что никакие плети не нужны.

— Я просто пекарь, — пожал плечами Тит, который мало что понял из сказанного. — Я ученостям не обучен. Я живу так, как мой отец жил. А до него — дед и прадед. Мы испокон веков пекари. Да цезарей еще хлеб пекли. Нравятся тебе мучения — вступай в коллегию. Страданий столько получишь, что тебя живьем в рай возьмут.

После этого мужчины всыпали в тестомес смолотую с вечера муку, залили воды, бросили кусок вчерашнего теста и горсть соли. Север взялся за рычаг и начал ходить по кругу, распевая псалом сто двадцать седьмой. Он его каждое утро пел.

— Блажен всякий боящийся Господа, ходящий путями Его.

Ты будешь есть от трудов рук твоих:

блажен ты, и благо тебе!

Жена твоя, как плодовитая лоза, в доме твоем;

сыновья твои, как масличные ветви вокруг трапезы твоей.

Через четверть часа он закончил, и вся семья Тит села вокруг, не слишком понимая, что делать дальше. Весь привычный порядок работы сломан. Раньше они знали, чем каждую секунду заниматься будут. А теперь, получается, не знали. И было им от этого незнания как-то неуютно. Как будто крадут что-то, бездельничая, когда надо работать.

— У тебя еще одной бочки нет, — ехидно спросил Тит у сына, — чтобы тесто быстрее всходило? Получается, без дела сидим.

— Так, может, батюшка, — несмело спросила Фауста, — теперь хоть поспать можно будет подольше? Раньше пекарей во всей Субуре только варнаки встают. Так они ограбят людей и спать ложатся. А мы дальше работаем.

— Вам лишь бы бездельничать, — проворчал Тит, но справедливость сказанного признал. Делать и впрямь нечего. Печь топить еще рано. Они так и просидели час с лишним, пока тесто не поднялось. И тут старый пекарь выдал такое, отчего все едва в обморок не упали.

— Завтра с рассветом встаем. А тесто замешаем с вечера. Оно ночью медленно подниматься будет. Хлеб лучше выйдет.

— Мне это снится, — гробовым голосом произнес Марк. — Мы, наконец, выспимся? А так и раньше можно было?

— Нельзя, — покачал Тит. –Мы бы нипочем не успели. Раньше у нас такой бочки не было. Если в пекарне тесто днем оставить, оно скиснет. А вот если в прохладе его держать, то хлеб ароматней будет, мякиш пышный, да и корка красивая выйдет. Так еще мой дед делал, но у него два раба было.

— Понятно, — выдохнул Марк. — Давайте работать, что ли. Ма, ты на весы?

Тесто доставали из бочки, забивали форму-делитель, взвешивали и оставляли еще на час, чтобы как следует подошло. К тому времени уже разогрелась печь, наполнив пекарню невыносимым жаром. Тит проверил хлеба, потыкав их пальцем и, ощутив нужную упругость, взял нож и сделал глубокие насечки. Лета начисто вымыла раскаленные кирпичи, заполнив пекарню паром, а Марк быстро забросал под хлебами и закрыл крышку. Теперь только ждать…

— Почему песочных часов нет? — загрустил он. — И термометра. Ну ведь все на глаз делается! Непорядок. Почему великий Рим до такой простой вещи не додумался? Тут и время меряется по-дурацки (3)…

***

Сдача хлеба в тот день превратилась в форменную пытку. Рождение племянницы у августа Гонория — праздник для всех, кроме пекарей. Им урок едва ли не вдвое увеличили. Хлеб для раздач из воздуха не возьмется. Люди стонали, хватались за головы, но слушать их никто не стал. Печь хлеб — это не заработок, это повинность.

— Ох, почтенный Виталиан, — заискивающе поклонился Тит. — Может, поменьше мне зерна дашь? У меня столько и осел не увезет.

— Завтра еще приедешь, — фыркнул тот. — Не патриций чай. Тебе велено печь, так пеки.

— Как твое здоровье, почтенный Виталиан? — спросил Марк. — Тебя долго не было видно. Люди сказали, ты болел.

— Проходи, — скривился менсор, и его рука, ставившая печать, едва заметно дрогнула. — Не задерживай людей, пекарь!

— Значит, все-таки ты, — укоризненно посмотрел на сына Тит. — Ты и дружок твой на голову скорбный. Все бога поминает, а божьего в нем ни на волос.

— Я все слышал, — обиделся Север, который подошел сзади. — Зря ты так, добрый пекарь. Я никакого удовольствия от чужих мучений не получаю.

— А от чего ты его получаешь? — с любопытством спросил Тит.

— От вразумления заблудших, — серьезно ответил Север, — Сколько недовесил тебе этот негодяй? Все так же, десятую часть?

— Двадцатую, — неохотно сказал Тит. — Он не знает, кто его избил. На всякий случай всех теперь боится.

— Вот видишь, — назидательно поднял палец Север и хотел было изречь какой-нибудь подходящий стих из псалтыри, но тут к ним подошел писец «хлебного дома».

— Куратор Афраний требует тебя к себе, пекарь!

— Давно этого живоглота не было слышно, — простонал Тит. — Всеми богами заклинаю, молчите оба! Молчите и кланяйтесь!

В этот раз визит к господину куратору вышел скоротечным. Дело было в двух хлебах, которые надлежало доставить к ужину. Афраний даже не утруждался тем, чтобы придумать провинность. Он просто приказал. Тит шел домой угрюмый, Марк злой, а Север сиял счастливой улыбкой. Он вновь обрел вкус к жизни. Ведь он еще никогда не встречал воплощения нескольких злых помыслов сразу. Гордыня, чревоугодие, сребролюбие, тщеславие, и все это в одном человеке. Наивный провинциал, незнакомый с чиновным миром Рима. Что с него взять.

От «хлебного дома» они шли молча, но когда добрались до пекарни, послышался женский крик. Навстречу им бежала растрепанная Зоя, а за ней несся пьяный возчик с соседней улицы, размахивающий кулаками и изрыгающий проклятья. Прим попытался задержать ухажера матери, но один хороший толчок, и худосочный мальчишка улетел в пыль. Соседи высунулись из окон, с любопытством обсуждая забавное зрелище.

— Так ей, шлюхе! — визжала Евфимия. — Зубы оставшиеся выбей!

— Задай ей, Фурий! — орала Мириам, которая сегодня с ненавистной соседкой была полностью солидарна. Замужние бабы гулящих ненавидели всей душой.

— Спасите! Убьет меня!

Обезумевшая от ужаса Зоя бросилась к пекарям, а те прикрыли ее своими спинами.

— Дайте ее сюда! — орал возчик. — Я ей ребра пересчитаю!

— Ты чего от нее хотел? — спросил Марк.

— А тебе что за дело? — начал трезветь мужик. Он крепок и зол. От него несет вином и острым запахом пота.

— Оставь ее, — Марк ляпнул первое, что пришло в голову. — Не стыдно бабу бить?

— Не о чем мне с тобой говорить, — засопел возчик. — Она шлюха, должна свое место знать. Я ей плачу, чтобы удовольствие получить. А она…

— Ты не стала с ним спать? — повернулся Марк к Зое.

— Да я сделала все, — уверила та. — Я свое дело знаю. Да только он напился так, что у него стручок подниматься не хочет. Я виновата, что ли? Да и врет он. Ни нуммия мне еще не заплатил!

— Старая шлюха! — вынес свой вердикт возчик. — Старая и страшная. Потому и не встает на тебя. Пойду молодую возьму. С голоду сдохни, корова! А ты, Марк, постыдись! Кого защищаешь? Если она родня тебе, то почему позорным делом занимается?

И возчик гордо удалился, не слушая пересуды, что неслись через его голову. Связываться с тремя здоровыми мужами он не решился.

Соседи поглядывали удивленно, перебрасывались короткими фразочками. Кто-то жалел, что шлюхе не намяли бока, а кто-то жалел ее саму. Одна, мол. Хоть кто-то вступился. Марк ощутил на себе короткое прикосновение взглядов. Они мазнули его и тут же убежали, потеряв всяческий интерес. По улице как раз бежала коза, вырвавшаяся из загона термополия. Она переключила внимание людей на себя.

— Ставлю пять нуммиев, что до Аргилетума добежит! — заорал кто-то.

— Отвечаю! — ответили ему. — Крисп ее раньше поймает!

— Спасибо, Марк, — слабо улыбнулась Зоя, поглаживая по голове Франка. Мальчонка подбежал к ней и вцепился в юбку. — Фурий — неплохой человек, но как напьется, дурак дураком. У него жена умерла, горюет.

— Понятно, — кивнул Марк. — Не буду в следующий раз за тебя вступаться. Пусть бьет, раз хороший.

— Нет-нет! Что ты! — всполошилась Зоя. — Он бы меня так отделал, что я день лежала бы! Спасибо тебе!

— Видели, соседи? — переговаривались над их головами без малейшего стеснения. — Что за дела творятся!

— Да, чудно! Коза убежала. Вот смех!

— Да не про козу я! Пекарь одно слово сказал, и он ушел…

— Почему?

— Да кто с Марком связываться захочет? Он же отчаянный…

— Да не, он с головой. Отчаянный Орфей был. Гы-гы…

Марцелла сидела в таберне, пересчитывая медяки. На ее лице блуждала довольная улыбка. Сегодня много лепешек ушло, да и хлебов немало взяли. Рядом с ней — вощеная дощечка. Там записаны те, кто не платил денег. Башмачник принесет сандалии на Лету, когда возьмет еще два хлеба сорта секундариус. Зеленщик вернет долг травами. А Никита принесет мяса, когда пригонит гурт. Сейчас он уже подъел почти все, что заработал в прошлый раз.

Марк с отцом пошли в пекарню. Жар печи уже остыл, и внутри сейчас почти так же, как на улице. Они разобрали работы. Нужно наколоть дров, притащить воды и замесить тесто на завтра.

— Я за водой, — заявил Север, взяв ведра.

Марк отмерял муку напевая:

— Ни кочегары мы, не плотники,

Но сожалений горьких нет, как нет.

А мы тут пекари… высотники?

— А дальше я не придумал, — сказал он сам себе.

Марк, напевая по кругу прилепившуюся песенку, высыпал в бочку муку, вылил воду, бросил соль и закваску. Полсотни кругов туда, полсотни назад, и замес готов. Скучно только ходить, как осел, но это невеликая печаль. Раньше они несколько часов на ту же работу потратили бы. Сущая каторга, после которой даже у сильного мужа руки отваливаются. А сейчас и вовсе урок двойной. Те, у кого тестомеса нет, вообще спать не будут.

Марк управился быстро, накрыв тесто полотном. Оно поднимется к утру, а семья как следует выспится. Неужели они встанут с рассветом, как все приличные люди. Марк счастью своему не верил.

— А жизнь-то налаживается! — промурлыкал он, сидя на табурете у пекарни. — И куда теперь буду свободное время девать?

Марк смотрел на узкую, вымощенную каменными плитами улицу, на высоченные дома, полные несчастных людей, крыс и блох. На осликов, везущих мимо него тележки с углем, зеленью и мясом. Он слушал пустопорожнюю болтовню соседок, орущих через дорогу. Он пока не понимал, что его беспокоит. Что-то важное случилось сегодня, но что именно, понять не мог. Да вот же оно! Самое важное донеслось до него в обрывках слов.

— Слышали, Марк шлюху защитил…

— Зачем это ему?

— Сказал, не лезь, и он послушал…

— Во дела… Фурий? Да он же, как выпьет, совсем дурак…

Марк перестал слушать бабью трескотню, прикрыл глаза и подставил лицо ветру.

1 Флавий Констанций — муж сестры императора Гонория, великий полководец, спаситель Западной империи, которая уже и в тот момент едва держалась. Его жену звали Галла Плацидия, дочь Феодосия Великого. Судьба этой удивительной женщины достойна отдельной книги. Замуж Галлу выдали насильно, отчего своего мужа она терпеть не могла. Впрочем, это не помешало ей родить дочь и годом позже сына. В 421 году Флавий Констанций стал императором, соправителем Гонория. Известен как Констанций III. Он правил всего семь месяцев.

2 Юста Грата Гонория — та самая женщина, что послала свое кольцо Аттиле, предлагая себя в жены. Этот ее поступок привел к неисчислимым бедствиям, поскольку владыка гуннов пришел за невестой, а ему ее так и не отдали. В результате гунны разорили почти все европейские провинции Римской империи. Остановить их смог только Аэций в битве на Каталаунских полях.

Титул «благороднейший», Nobilissimus, был официальным наименованием членов императорской семьи. Младенец назывался «благороднейшее дитя». Выше него стоял наследник престола, который носил титул цезарь, а точнее, кесарь.

3 Время в античности измерялось иначе, чем сейчас. Ночь и день делились на 12 часов, отчего продолжительность этих часов все время была разной. Как относительно ночи и дня, так и относительно зимы и лета.

Глава 13

Торжественный въезд полководца в Город — зрелище редкостное. На улицы вышли вообще все, кто мог ходить. Даже пекари отложили свои дела, потому что они тоже люди. О таком ведь внукам рассказывать можно.

Горожане высыпали за стену еще до рассвета. Они расселись вдоль Триумфальной дороги, поедая лепешки и запивая их кислым вином. Десятки тысяч человек вышли из города, чтобы не быть растоптанными в толчее улиц. Вышел и Марк с сыновьями Зои и сестрами. Девчонки приоделись ради такого случая. Белоснежные столы, платья до щиколоток, перетянутые пояском под грудью, сандалии с высокими завязками. Они заплели косы, украсили их лентами и уложили короной на голове. А когда брат повесил им на шеи стеклянные бусы, даже носы задрали. Еще бы! Настоящие девушки из приличной римской семьи. Идут поглазеть на праздник в сопровождении родственников. Никто таких не обидит.

Зоины сыновья приоделись тоже. Они теперь мало напоминали вечно голодных зверенышей, какими были раньше. Зоя неплохо заработала, вложив деньги в закупку зерна. Мальчишки вышли в белоснежных туниках, подпоясанных цветными кожаными ремешками. Буйные локоны остригли, сделав по римскому манеру ровную челку надо лбом. Наимоднейшая прическа. Такую уже лет сто носят.

Делегация Сената подошла к воротам ближе к полудню. Десяток носилок, в которых восседали римские нобили, вынесли из города, а слуги палками расчистили место для хозяев. Здесь будут встречать магистра Констанция. Одетые в тоги с пурпурной полосой сенаторы вышли на улицу, лишь когда на горизонте показались первые столбы пыли. Народ заволновался и поднялся на ноги, толкаясь локтями, чтобы занять место поближе к дороге. А мальчишки даже глаза выпучили. Где еще в Риме римскую тогу увидишь? В ней ведь давно не ходит никто. Только эти — Аниции, Симмахи, Кейонии, Никомахи…

Марк вылез вперед, жадно поедая глазами передовой отряд воинов. Разочарование! Кого он ожидал увидеть? Мерно шагающий римский легион в блестящих доспехах из широких стальных пластин. Прямоугольные щиты скутумы и центурионов с алыми гребнями. А еще римских орлов надеялся увидеть. Ничего подобного здесь нет.

Вместо каноничного легиона, какой он помнил по кино и картинкам, мимо текла средневековая пехота, одетая совершенно разномастно. Те, кто побогаче — в кольчугах и с длинным мечом-спатой. Кто победнее — в толстой куртке, подбитой волосом и льняным очесом. Вместо скутумов — овальные галльские щиты, а вместо пилумов — германские копья, фрамеи.

За пехотой двигалась конница из готов и аланов. Закованные в железо лошади, всадники в длинных кольчугах. Ни у кого нет стремян, да и седла с какими-то странными рогами впереди. Варвары одеты кто во что. Многие в золотых ожерельях и в алых, расшитых плащах. Золотом и серебром украшены шлемы и рукояти мечей.

— Богато одеты, — завистливо простонал Прим. — Сколько же платят им!

— Много, — повернулся в его сторону какой-то мужичок с горбушкой в руке. От горбушки разило чесноком. — Но они все это за свои деньги покупают. И оружие, и коня.

Вслед за аланами шли схолы палатинов, части дворцовой гвардии. Крепкие германцы, белокурые и рыжие, одеты богаче простой пехоты. Почти у всех чешуйчатый доспех, а у офицеров еще и покрытый серебром и золотом. Пышные плюмажи, позолоченные шлемы, роскошные пояса и сытые рожи. Император не экономил на своей охране. Знамена — вексиллы с монограммой Христа развевались над войском.

— Констанций! Констанций! — заорали в толпе.

— Слава тебе!

— Спаситель Рима!

— Констанций август! — завизжал кто-то.

А вот это опасные слова, подумал Марк. Флавий Констанций пока не император. За такое могут палками побить и в рудники отправить. Закон об оскорблении величия никто не отменял. Империя одна, а вот августов у нас два: Гонорий в Равенне и Феодосий в Константинополе. А такие слова за измену сочтут. Не повезет бедолаге, если поймают.

Сам магистр войска оказался крепким мужем лет пятидесяти с могучими плечами и бычьим загривком. Широкое красное лицо посечено шрамами. Это лицо угрюмо, но Констанций старательно растягивает губы в улыбке. Получается так себе. По слухам, человек он неприятный и до чужого добра жадный. В прошлом году консулом был, так многих обобрал, чтобы торжества устроить.

Констанций поворачивается по сторонам, приветливо машет рукой толпе. Он упивается ее любовью. Самый могущественный человек Рима нуждается в ней как никто. Это ведь и есть слава. Ради нее воины идут на смерть. Ради славы и ради того, чтобы увидеть перед собой склоненные спины сенаторов.

— А это кто? — запищал Франк, тыча в невзрачного человечка, который ехал на муле рядом с магистром. В его руках позолоченный ларец.

— Секретарь это, — ответил многознающий сосед. — А везет он свитки императорские. Они полномочия светлейшего Констанция подтверждают.

Главное знамя, лабарум, несут рядом с самим полководцем. Позади развевались драконарии — длинные шелковые рукава в виде змеиных тел с металлическими головами. Ветер наполнял их, и казалось, будто над улицей летят живые чудовища.

За Констанцием едут заложники из знатных родов. Вандалы, готы, свевы, ютунги… Суровые парни, ровесники Марка и Прима, одеты в цветные рубахи и богатые плащи. Мечей у них нет, не положено пленникам, зато кинжалы длиной в локоть, и они украшены камнями и золотом. Заложники смотрят с пугливым любопытством в сторону величайшего из городов. Позолоченная крыша храма Юпитера Капитолийского заставила их приоткрыть рот в жадном удивлении.

— Хорошо варвары пограбили, — простонал все тот же сосед с горбушкой. — Дикари проклятые! Мы не знаем, чем хрисаргир платить, а тут у каждого рукоять такая, что половине моей коллегии на подать хватит! Провались они! Разрази их гром, ариан проклятых!

Замыкали процессию части германской пехоты: франки, герулы, батавы, гепиды. Они одеты как попало. Кольчуг не было почти ни у кого, а вместо мечей все больше ножи-саксы и секиры у пояса. Таких нанимали целыми родами.

— Пошли быстрее! — потянул Прим Марка за руку. — Надо к Латеранской базилике бежать. Там тессеры раздавать будут!

— На что? — спросил Марк, но ушлого товарища послушал. У того нюх на бесплатное был просто потрясающий.

— Хлеб, масло и мясо, — Прим тянул его за руку. — Да пошли же! Чего мы, варваров не видели?

— Да нас затопчут там, — попытался было сопротивляться Марк и повернулся к сестрам. — Девочки, вам домой. Гунн и Франк проводят.

— Хорошо, — гордо вздернули те носы.

Им толкаться в потной толпе, тянущей руки за тессерами, не было никакого интереса. И впрямь, там если не затопчут, то уж платья испачкают точно. Или, того хуже, порвут.

Ребята побежали к Септиманским воротам, войдя через которые можно попасть прямо к Марсову полю, а оттуда — к Целию, где и стояла главная церковь Рима. Они успели вовремя. Пресвитеры и дьяконы толпились у входа, а сам епископ Зосима ждал внутри. Он выйдет последним. Не к лицу такой персоне спешить.

Марк, Прим и Секунд пробились поближе, и уже через четверть часа магистр армии Констанций подъехал к ступеням базилики и спешился. Папа вышел через пару минут. Старец шел медленно, он явно нездоров. Слухи по городу ходили, что сейчас епископ Зосима больше лежит, чем служит. В церкви его видят нечасто.

— Смотри! Смотри! — Прим толкнул Марка. — Священные головы вынесли!

Констанций подошел к папе, поцеловал его руку, украшенную перстнями, а потом почтительно приложился к серебряным реликвариям, в которых хранились головы апостолов Петра и Павла. Люди заорали в восторге, но не от благочестия светлейшего, а от того, что в толпу полетели деревянные дощечки-тессеры. Невообразимая давка и начавшиеся драки не могли усмирить даже солдаты из городских когорт. По спинам римлян заходили палки, но это никого не останавливало. Повезло только Секунду, который поднял тессеру прямо с земли.

— Мясо! — показал он Марку, но радости на его лице не было.

— Мясо, — мрачно повторил Прим. — Старший, ты ведь обещал, что мы накажем ту сволочь, что матери зубы выбила. Забыл?

— Не забыл, — поморщился Марк. — Обещал, значит, сделаю. Пошли отсюда, пока не затоптали.

Они вернулись в пекарню к вечеру. Тит, глядя на сына, ворчал по-стариковски.

— Ну, хоть игр в этому году не стали устраивать. Вот в прошлом, когда Констанций консулом был, и скачки давали, и зверей травили, и акробаты с танцовщицами людей веселили. На коллегию пекарей тогда тоже подать наложили. За свой счет хлеба печь заставили, чтобы народу раздать. Вот я повеселился тогда…

— Да ладно тебе, отец, — примирительно сказал Марк. — Помню я те скачки. Хорошо же было.

— Хорошо было двадцать лет назад, — бурчал Тит. — Тогда с простых людей деньги не собирали. Консулы свои тратили. Вот, помню, сын Симмаха в должность претора (1) вступал, так отец его две тысячи либр золота потратил. Даже последние босяки целую неделю белый хлеб ели и свининой рыгали. Вот это, я понимаю, веселье!

— Пошел я тесто месить, — вздохнул Марк.

— И то правда, иди, — кивнул Тит. — Прим уже воды натаскал.

***

Несколько следующих дней Субуранский спуск напоминал улей, в который ткнули горящей головней. Люди гудели, словно рассерженные пчелы, но понемногу гудение становилось все тише, пока не прекратилось совсем. Субура, которую всколыхнули необычные события, поговорила немного и вновь погрузилась в привычную жизнь. Жизнь Марка тоже стала прежней, но лишь отчасти. Кое-что все-таки изменилось.

Первое — это его лепешки. Их стали брать охотней, чем раньше, причем иногда люди делали крюк, чтобы зайти за ними специально. Многие даже не скрывали, что просто хотели посмотреть на пекаря, о котором все говорят.

Второе — это внимание женщин. Он не раз и не два отказывался понимать весьма прозрачные намеки соседок, решив не гадить там, где живет. Они ведь замужние почти все, а тут ни у кого нет тайн, да и быть их не может. Через тонкие стены слышно абсолютно все. Ну его! От греха подальше!

А вот третье стало для него полнейшей неожиданностью. В тот день он сидел на камне тротуара, как обычно, подставив лицо прохладному ветерку, как вдруг около него остановилась какая-то женщина. Она немолода. Ей за сорок. Лицо со скорбно поджатыми губами, исчерченное глубокими морщинами. Одета просто, в застиранное платье до земли. На шее — невзрачные бусы и крестик. Лицо ее странно знакомо. Она живет здесь же, но на несколько домов выше.

— Здравствуй, почтенный Марк, — женщина коротко поклонилась. — Помоги! Святой Агнессой тебя заклинаю!

— А что сделать надо, почтенная? — удивленно посмотрел на нее Марк. — И почему ты кланяешься?

— Тебя уважают тут, — сказала женщина. — Вот я и пришла к тебе. Я Флора, в доме господина Диоскора живу. Дочь моя замужем за Руфом. Он бочар, мастерская у него. Повадился зять мою дочь бить. Да так бьет, что она едва встать может. Синяя вся, кровью по малой нужде ходит. А коли во хмелю зять, так она и вовсе прячется от него.

— Почему бить стал? — спросил Марк.

— Дела плохо идут, — поморщилась женщина, — вот он зло и срывает. Потому и пить начал. Раньше он неплохим человеком был. Клодия моя трех детей родила, а он, что ни день, тумаками ее потчует.

— Христианин или эллин (2)? — спросил Марк.

— Христианин, из людей епископа Зосимы, — сказала женщина.

— Она девицей вошла к нему в дом? — поинтересовался Марк. — Верна ему была?

— Кого хочешь спроси, — горячо уверила его тетка. — Нешто бы я посмела за гулящую просить?

Фьюить!

Марк коротко свистнул, и Прим, который вертелся поблизости, тут же оказался рядом.

— Клодия из дома Диоскора, — сказал Марк. — Узнай о ней у соседей. Если хорошо отзываются, найди ее мужа Руфа-бочара и попроси прийти ко мне. Скажи, что я приглашаю его за кубком вина посидеть.

— Да, старший, — ответил Прим и убежал, сверкая грязными пятками.

— Святую Агнессу за тебя молить буду, — заплакала вдруг женщина. — Не к кому мне пойти больше, вдова я, прачка. И заплатить нечем! Дай хоть одежду постираю.

— Да не надо мне ничего! — попробовал отбиться Марк, но женщина уже ловила его руку, чтобы поцеловать.

Да что же это происходит? — думал Марк в панике. — Мне теперь с побитыми бабами разбираться? А завтра придут и попросят, чтобы муж пить перестал? А оно мне надо? Наверное, надо, решил он вдруг. Ведь так и зарабатывается авторитет. Защита и справедливость — основа любой власти. Ни того ни другого в Риме сейчас нет, потому и разбились граждане на общины, почти не выходя за их пределы. Главы общин — и судьи, и защитники слабых, и ходатаи перед высшими. Она же именно ко мне пришла. Разве не этого я хотел?

Бочар появился под вечер. Тощий мужик с испитым лицом и носом в красных прожилках поглядывал на Марка с опаской, а на Севера, сидевшего рядом, поглядывал с опаской еще большей. Звероватого вида африканец пугал не на шутку яростным огнем, горящим в глазах. Немногие могли выдержать его прямой взгляд, зато многие помнили, как он орудует своей дубинкой.

— Раздели со мной ужин, почтенный Руф, — Марк пригласил его за стол пекарни. — Угостись лепешками, выпей вина.

Бочар чиниться не стал. Выпил, жадно двигая кадыком, съел треугольник, присыпанный оливками, обрезками колбасы и сыром. Съел один и потянулся за вторым.

— Мне сказали, ты поговорить хотел? — спросил он, шумно допив вино в своем кубке.

— Хотел, — кивнул Марк. — Ко мне обратилась почтенная вдова, некая Флора. Ее уважают соседи. Ее дочь уважают тоже. Окажи мне любезность, исполни долг христианина.

— Ты это о чем? — удивился бочар.

— О твоей жене, — заявил Марк.

— А, вон ты чего! — скривился бочар. — Да тебе что за дело? Я тебя уважаю, но жена-то моя. Что хочу, то и делаю.

— Ты грешник, Руф, — убежденно заявил Север. — Апостол Петр писал: «также и вы, мужья, обращайтесь благоразумно с женами, оказывая им честь, как сонаследницам благодатной жизни». Или ты не уважаешь апостола Петра?

— Да нет, — растерялся бочар, которого парализовал фанатичный блеск, которым сияли глаза африканца. — Уважаю… Как апостола не уважать… И тебя, Марк, я тоже…

— Просто перестань бить жену, — твердо произнес Марк. — Это моя просьба. Если уважаешь, прислушайся. Тогда и ты сможешь обратиться ко мне во время затруднений. Понимаешь? Не плюй в колодец, Руф. Из него когда-нибудь придется напиться.

Руф застыл на мгновение, переводя взгляд с одного собеседника на другого. В его глазах мелькали несложные мыслишки трусливого обывателя. Через пару мгновений он опустил взгляд и уставился на побитые кулаки Марка. Кожа на костяшках левой кисти едва зажила.

— Пойду я, — бочар встал и промокнул вспотевший лоб. –Домой пора. Понял тебя, Марк. И тебя понял, Север.

— Не угомонится, — посмотрел ему вслед Марк. — Через пару дней поговори с его тещей. Если бочар забудет этот разговор, то подойди и напомни. Но пока сильно не бей. Если понадобится, сунь разок в брюхо для вразумления. Во имя апостола Петра.

Раздался вздох. Марк повернул голову, только в этот момент осознав, что отец, мать и сестры слышали каждое слово. Они смотрели на своего сына и брата, не узнавая. Отец теребил амулет на шее, а мать шептала молитвы. Лета смотрела с острым любопытством, слегка наклонив голову набок. И только десятилетняя Фауста пока не понимала ничего. Она устала. Она хотела поиграть немного на улице и лечь спать. Ведь завтра снова вставать затемно.

— Скажи, сын, — откашлялся Тит. — А ты вообще хлеб-то печь собираешься? Или у тебя в жизни другой путь? Коллегию ведь покинуть нельзя. Ты забыл? Мы рабы этой проклятой пекарни.

1 Преторами в поздней империи назначали богатых людей, исключительно для устройства игр. Причем на эти игры они тратили собственные средства. Часто это назначение было принудительным, и захудалые сенаторские роды разорялись. Но, тем не менее, объем трат и пышность зрелищ служили поводом для гордости. Игры 401 года в честь претуры Квинта Фабия Симмаха были особенно роскошными. На них потратили 655 кг золота. Их вспоминали очень долго.

2 Эллинами в Римской империи с IVвека называли приверженцев язычества.

Глава 14

Первые последствия повышения уровня грамотности молодежи проявились к концу лета. Марк озадаченно стоял перед стеной собственного дома и читал: «У Мелании красивая жопа».

— Да знаю я ту Меланию, — удивлялся Марк, разглядывая намалеванные углем буквы. — Жопа как жопа, и получше видали.

— Слова, конечно, препакостные, — вздохнул Север, который встал рядом. — Но ведь написано без ошибок. А это отрадно для моего сердца.

— У кого-то слишком много свободного времени, — догадался Марк и свистнул в четыре пальца, отвлекая Зоиных отпрысков от игры в орехи.

— Да, старший! — преданно смотрели мальчишки, которые по-прежнему жалование хлебом получали, но особенной работы не имели. Таскали воду, помогали с погрузкой зерна, да и все, пожалуй. Это нужно было срочно исправлять.

— Значит, так! — скомандовал Марк. — Идете в книжную лавку к Палатину. Покупаете стопку папируса… Сам знаю, что дорого! Берете тот, с которого буквы соскоблили. Он намного дешевле. Потом режете на узкие полоски, в четыре пальца.

— А зачем, старший? — недоуменно посмотрел на Марка Секунд. Он, единственный из братьев, пытался осмыслить то, что делает.

— Да вы, я смотрю, писать научились, — Марк показал на изгаженную стену. — Сначала будете писать то, что я скажу, а потом стену мыть.

— Может, мы сразу стену помоем? — зашмыгали носами мальчишки.

— Нет, сначала дело, — сказал Марк. — Да и Мелания еще не видела. Пусть ей приятно будет. А мужу ее особенно.

— Денег дай, — протянул ладошку Франк. — Папирус недешево стоит.

— На, — Марк сыпанул немного меди. — Пять листов берите. Резать будете со мной. А то испортите еще.

Уже через час стопку папируса разрезали на куски размером в ладошку Фаусты, а сорванцы, высунув от старания язык, выводили буквы:

«Пекарня у Тита и Марка. Работаем от времен благословенного Цезаря Августа. Праздничная выпечка. Лучший хлеб к вашему торжеству. С медом, инжиром, изюмом и финиками. С красивой корочкой. И даже с именем жениха и невесты на каждом. Привезем горячую выпечку прямо к столу. Лучший хлеб по честной цене. Субуранский спуск. Третий дом слева. Спросить Марка».

— И что с этим делать? — мальчишки непонимающе смотрели то на стопку исписанных листов, то на Марка, то на Севера, который заставил их исправить все ошибки, вразумляя легкими подзатыльниками.

— Вам теперь идти на рынок, — сказал Марк. — Искать людей в хорошей одежде, с животиком. Лучше тех, кто разговаривает в лавках о свадьбе сына или дочери. Тех, кто закупает много вина для пира. Когда пойдут заказы, я вам подкину нуммиев.

— Так чего сразу не сказал? — оживились пацаны. — Мы нуммиев хотим, и даже очень.

— Подходите к такому господину, — напутствовал Марк, — и первое, что делаете, здороваетесь и призываете на его голову милость богов. А если на нем крест, то милость святого Петра.

— О! — округлили глаза сорванцы. — Вона как!

— А вы думали? — погрозил пальцем Марк. — Это вам не кусок хлеба из руки вырвать. Тут тонкое обхождение нужно. Приветствуете и говорите: позвольте, почтенный, вручить вам приглашение. Хлеб на заказ. Специально для вашего праздника. И недорого совсем. Честная цена при лучшем качестве.

— Ага, поняли, — сказали мальчишки. — Так это приодеться надо и волосы расчесать. Иначе нас за босяков уличных примут. То и гляди, побьют.

— Задачу поняли? — спросил Марк. — А теперь пошли стену мыть. Про жопу Мелании уже все прочитали и прониклись. Она страсть какая гордая ходит. Ей нечасто такие красивые слова говорят.

Первый клиент пришел дня через три. Невысокий мужчина с сытым животиком, обтянутым льняной туникой, водил глазами по сторонам. Видать, искал что-то. Заметив ярко раскрашенную лавку с висящим над входом деревянным хлебом, он расцвел улыбкой, вытер пот и решительно направился туда. Клиент заглянул в распахнутые настежь двери таберны и крикнул.

— Эй! Есть кто? Мне пекарь Марк нужен!

Марк вышел из пекарни, кое-как обмахнув мучную пыль с лица. Впрочем, это даже лишним оказалось. Гость, увидев мастера в работе, одобрительно качнул головой. Римлянин, честно трудившийся на себя, всегда уважаем другими. А потомственный мастер — тем более.

— Здравствуй, почтенный, — поздоровался Марк, а заметив крест на груди, добавил. — Пусть святой Петр благословит тебя.

— И тебе благословения святых, мастер, — расцвел в улыбке гость. — Я медник Аппий, живу у Соляных ворот. И мне на рынке какой-то косоглазый мальчишка вот этот папирус дал. Ты печешь хлеб для праздников?

— Мы печем, — поправил его Марк. — Отец, мать и сестры. Мы старый плебейский род, не какие-нибудь пергамцы-вольноотпущенники. Мои предки хлеб еще до цезарей пекли. Нашу семью уважают здесь не одну сотню лет.

— Хорошо, — расцвел в улыбке гость. — Этот город наводнили греки, сирийцы и галлы. Житья нет от иноземцев. Я хотел заказать угощение для свадьбы. Ты можешь испечь что-то необычное?

— Все что угодно, — уверил его Марк. — Для коренного римлянина я даже сделаю скидку. Ненавижу пришлых. Любая мука, добавки, фигурки из теста, имена, узоры. Любой каприз за ваши деньги, почтенный!

— Любой каприз? — захохотал тот. — Хорошо сказано, молодой мастер. Надеюсь, твое умение окажется таким же, как твой язык.

— Наше умение, — снова поправил его Марк. — Вся моя семья работает здесь.

— Хочу большой каравай с блестящей коркой! — начал перечислять гость.

— Какой вес? Какая мука? Какие добавки? — засыпал его Марк вопросами. — Белый хлеб с изюмом и финиками сгодится? Если захочешь, мы на каждом таком хлебе напишем имена жениха и невесты. Это будет бесплатно.

— О! — раскрыл рот Аппий. — И ты привезешь его прямо на праздник?

— Да, — кивнул Марк. — Твои гости получат теплый хлеб из лучшей муки. Если хочешь, мы еще испечем маленькие булочки под каждого. Их мы посыплем маком. А для жениха с невестой испечем особенный хлеб. Мы украсим его цветами и монограммой имени Христа.

— Если хлеб большой, — из пекарни показался Север. — Можно из псалма тридцать третьего отрывок написать: «Вкусите и увидите, как благ Господь».

— О! — восторженно сложил руки у груди Аппий. — Да! Да! Такой свадьбы ни у кого еще не было. Соседи от зависти лопнут. Весь район о ней говорить будет!

Марк кивал, слушая сбивчивый заказ медника, и думал, как бы все успеть. Заказ серьезный и денежный. Свадебные караваи — это не серый хлеб для бедноты. Это очень хороший заработок. Но зато и попотеть придется.

***

Этот заказ они повезли всей семьей. Не приведи бог, лихие люди в дороге растащат товар. Тут же на четверть солида! Чистое разорение будет. У Тита даже руки тряслись, когда он в корзины укладывал выпеченные хлеба. Мастер сел, унимая дрожь.

— Я перестал Юпитеру молиться, — сказал он. — Нет от него проку. Вместо простых разрезов имя Христа на хлебе сделал. Вот распятый бог и помог нам. Я такой хлеб уже и забыл, когда пек. Не работа, а отрада для настоящего мастера. Хоть пекарем из потомственных себя почувствовал, а не рабом. Ненавижу серый хлеб. Позор это.

— Корочка медовая, — Марцелла с мечтательной улыбкой погладила главный каравай, украшенный надписями из Писания. — А остальные хлеба яйцом смазали. Красота-то какая! Неужто и мы что-то путное делать начали, Тит? Прямо гордость берет.

— Поехали, с богом, помолясь, — сказал Тит и пошел запрягать осла. — Нужно к Соляным воротам доставить. Марк, зови своих сопляков, пусть с нами идут. А то на запах вся шваль субуранская слетится. Не приведи бог, утащат еще. Не оберемся стыда.

Они дошли без происшествий. Внушительная процессия, сопровождающая одного осла с корзинами, полными свежей выпечки, привлекала всеобщее внимание. Люди шевелили носами, вдыхая ароматы горячего хлеба, и сглатывали тягучую слюну. Пахло просто одуряюще.

Через полчаса они добрались до инсулы, стоящей у Соляных ворот. Мастерская медника занимала половину первого этажа, а столы накрыли прямо во дворе дома. Кувшины вина уже вынесли, нарезали сыр, разложили плошки с оливками. Исходила ароматами жареная козлятина и рыба. Не хватало только главного блюда — хлеба. Марк под жадными взглядами гостей развернул полотно и выставил свадебный каравай весом в семь фунтов. Он блестит медовой коркой, украшен надписями, выложенными из полосок теста, и резными узорами в виде листиков и лозы.

— А-ах! — выдохнули люди. — Не поскупился Аппий. Самому епископу впору такой хлеб есть. Красота-то какая!

— Целый солид отдал! — безбожно врал медник, рисуясь перед гостями. — Целый солид на угощение вам потратил. Ничего для сына не жалко. Пусть все эту свадьбу запомнят.

Паренек — ровесник Марка, как две капли воды похожий на самого медника, стоял рядом с худенькой девчушкой лет четырнадцати. Она в длинном белом платье и в венке из цветов. Молодые поглядывают гордо. Все знают, как пройдет свадьба, так и семейная жизнь пройдет. Примета верная.

Люди, мигом занявшие разномастные табуреты, потянули жадные руки к хлебу, а те, кому места не полагалось, выстроились позади, наслаждаясь бесплатным зрелищем. Они очень надеялись, что им тоже что-то перепадет с богатого стола.

— Пошли, — сказал Марк, получив остаток оплаты. — Прим! Ваши сорок нуммиев. Заработали. Половину матери отдайте.

— Отдадим, старший, — серьезно кивнул мальчишка. — Мы с братьями решили, что она больше на свой промысел не пойдет. Теперь мы ее кормить будем.

***

В последнее время Север сам на себя был не похож. Он так и жил в пекарне, начиная свой день до света с чтения молитв и пения псалмов. Но только задумчив стал до того, что целыми днями Марк из него не мог слова выбить. Наконец, пекарь не выдержал и спросил.

— Да что с тобой происходит? На тебе лица нет! Пошли пройдемся.

— Я, Марк, опору в жизни потерял, — неохотно ответил Север, который послушно побрел рядом. — Я раньше просто жил. Для меня белое и черное было. Хорошее и плохое. Доброе и злое. А сейчас нет этого. Меня словно иву на ветру колышет. Пропала опора, и теперь я боюсь упасть.

— Мы опора твоя, — обнял его Марк. — Смотри, ты к нашей семье прилепился. Ешь с нами, живешь с нами, трудишься с нами. Разве есть другая опора, кроме близких?

— Все ты верно говоришь, — вздохнул Север, — только много лет вера была моей опорой. Я мечтал мученический венец принять. Хотел, чтобы убили меня во имя Христа. И даже сам убивал за это. А сейчас понял, что заблуждался я. Что толку от бессмысленной смерти? А вот оттого, что два десятка детишек читать и писать выучились, есть толк. Святые отцы учат плоть смирять молитвами, да только благостный честный труд смиряет ее куда быстрее. Это я тебе точно говорю. Я и то и другое испробовал.

— Так что не так? — не понял его Марк.

— Да все не так, — нахмурился Север. — Я раньше умереть хотел, а теперь понял, что это слишком просто. Недостойный это путь для спасения. Нужно еще больше страданий претерпеть. Потому я и работаю в пекарне твоей. Нет места хуже, кроме огня Геенны.

— Может, жениться тебе? — подмигнул ему Марк. — Мы тебе бабу посварливей найдем. Я слышал, у Евфимии сестра подрастает. Такие муки примешь, что пекарня раем покажется.

— Я столько не нагрешил, — Север даже перекрестился испуганно. — Избавь господь от такой напасти. Аспид в женском обличии эта Евфимия. У нее жало скорпионье вместо языка.

Они и не заметили, как прошли древние Сервиевы стены и дошли до самых Тибуртинских ворот. Поганое это место, где воняло еще гадостней, чем даже в Субуре. С одной стороны живут состоятельные владельцы городских усадеб, а с другой построены прачечные-фуллоники. После немыслимой тесноты Субуры почти деревенский пейзаж ударил по глазам Марка словно молот. Деревня внутри города! Чудно! Резкая вонь аммиака и серы ударила в ноздри, и Марк поморщился. Тут ведь тоже люди живут. И как они этим дышат?

Прилепившиеся к крепостным стенам одно- и двухэтажные дома образуют лабиринт узких улочек. А прямо у дороги висят и сушатся на ветру выстиранные одежды. Раб с палкой охраняет их от воров, а стайка ребятни хлопает в ладоши.

— Фуллон, спляши! Фуллон, спляши!

Танец фуллона — любимое развлечение уличных мальчишек. Они глумятся над рабом, который, по колено в моче, день и ночь топчет чужие одежды. Стоялая моча — это лучшее, что можно найти для стирки. Сначала ткани замачивают, а потом разминают ногами, чтобы как следует пропитались все волокна хитона или плаща.

— Не хочешь в фуллонике поработать? — усмехнулся Марк, показывая Северу на покрытые язвами ноги раба.

— Только если суровую епитимью на себя наложу, — серьезно ответил тот. — Пока я недостоин таких мук. Пекарни вполне достаточно.

— Пошли назад, — потащил его Марк за руку. — По-моему, хватит тебе. У меня одна просьба, дружище: держи рот на замке. Если попы узнают, что ты смирение молитвой и постом отрицаешь, они тебя со свету сживут.

— Да и пусть, — равнодушно ответил Север. — Все равно мне.

— Ну дура-ак, — выдохнул Марк. — Вот ведь свалился на мою голову.

— Это тоже испытание, — оскалился вдруг Север. Белые зубы резко выделялись на смуглом, почти черном лице африканца. — Только это испытание для тебя. А для меня — просветление.

Они подошли к пекарне вовремя. Тит разговаривал с каким-то богато одетым человеком с золотым перстнем на пальце. Оба уже злились, и гость явно собирался уходить. Тит повернулся и, увидев сына, крикнул.

— Марк! Дери тебя демоны! Да где ты ходишь? Тут заказ крупный, а я не пойму, чего этот добрый господин хочет.

Марк взглянул повнимательней. Клиент смуглый, горбоносый и бородатый. Девять из десяти римлян таковы. Одет дорого: тонкая туника, синий плащ с вышивкой, туфли козлиной кожи. Тут тоже все обычно. А вот кисти на краях плаща носят только иудеи. Приверженцев этой веры в Риме много (1). В Субуре и за Тибром проживают многолюдные и очень богатые общины.

— Мир тебе и твоему дому, почтенный. Шалом алейхем.

— Алейхем шалом!

Посетитель смотрел на Марка, как на привидение. Тит смотрел на сына примерно с таким же выражением лица.

— Если тебе нужен хлеб, дозволенный Законом Моше, то мы можем сделать его для тебя, — продолжил Марк. — Только вода и мука, если ты хочешь получить опресноки. Или хлеб на закваске без добавления меда, яиц, сыра и молока. Если будет большой заказ, мы возьмем отдельные чаны и вымесим тесто в них. Если у тебя праздник, то я сделаю на хлебе изображение меноры. Это же светильник из Храма? Так?

— Воистину, сам Адонай послал мне того мальчишку на улице, — гость едва нашелся что сказать. — Я человек архонта Марония. У него будет праздник, а наш пекарь, как назло, слег с болотной лихорадкой (2). Мы ищем того, кто сделает «чистый» хлеб. Во всей Субуре нет никого, кто понял бы, что мне нужно. Люди здесь подобны ослам. Они отказываются месить наше тесто отдельно.

— Ты пришел куда надо, уважаемый, — заявил Марк. — Здесь тебя понимают. Давай-ка обсудим пожелания почтеннейшего Марония.

Когда гость ушел, оставив заказ на полсолида, семья окружила Марка, разглядывая его во все глаза. Тит крестился, путая стороны. Он не понимал, что происходит. Мать даже не старалась ничего понять, а Лета и Фауста радовались, хлопая в ладоши. Уж они-то понимали, что значит печь дорогой белый хлеб. Это новые платья, ленты и бусы. А еще мужья из тех, кто не будет гнобить жену на черной работе. Если хорошее приданое скопят, то и в богатый дом можно попасть, где есть рабы и слуги.

— Господь благословил тебя острым разумом, сын, — произнес, наконец, Тит. — Восславим его милость.

— Неужто поживем как люди? — всплакнула Марцелла. — Девочек наших за хороших людей выдадим…

— Менора? — брезгливо поморщился Север и отвернулся.

Ничего личного, только бизнес, хотел было сказать Марк, но вовремя одумался. Тут с вопросами веры не шутят. Можно и пострадать.

1 В поздней империи иудаизм исповедовал каждый десятый житель Рима. Иудаизм считался «дозволенной религией», а потому иудеи, в отличие от христиан, не подвергались религиозным гонениям III и IV века. Количество иудеев сократилось позже, в результате репрессий, выселений и насильственного крещения.

2 Малярия была бичом Рима вплоть до Муссолини, который в 1930-х годах осушил Понтийские болота Кампании. В V веке после катастрофической убыли населения в Италии много земель оказалось заброшено и не возделывалось. Не чистили стоки, не дренировали низменности. В результате началось активное заболачивание, и малярия приняла характер осенней эпидемии. Люди, жившие у берегов Тибра, были особенно ей подвержены. Престижным считалось жилье именно на холмах, где и стояли дома знати.