Сын одноглазого лиса: Книга вторая: Лис с опалённой шкурой

Глава 1. Красная река

Он вернулся из Тяньцзиня поздним вечером, уставший после трёхдневной тряски в повозке. В воздухе пахло снегом, старый абрикос во дворе стоял голый и чёрный, и только в окнах горел тёплый свет. Чэнь Юэ встретила его на крыльце — стояла, закутавшись в тёплый плащ, и смотрела на него со странным выражением: насмешливым, загадочным, каким-то особенно тёплым.

— Ты чего? — спросил он, слезая с коня.

— Ничего. Просто смотрю на будущего отца.

Он замер на полпути, держа поводья в руке. Смысл сказанного дошёл не сразу — как будто гонец с донесением скакал слишком долго и наконец добрался.

— Ты… — начал он и осёкся.

— Повитуха подтвердила сегодня утром. Второй месяц.

Он не помнил, как отпустил поводья. Не помнил, как подошёл к ней. Помнил только, что взял её за руку — и она ответила пожатием, крепким, уверенным, совсем не дрожащим.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, что у него перехватило дыхание. Он обнял её — осторожно, словно она стала хрупкой, — и почувствовал, как внутри что-то распускается, чего он никогда раньше не знал. Счастье. Простое, тихое, безмерное счастье.

— Я стану отцом, — прошептал он ей в волосы.

— Станешь. Только не уезжай в Тяньцзинь за неделю до родов.

— Не уеду. Никуда не уеду.

За окном падал снег, тихий и мягкий, укрывая белым мёрзлую землю. Он стоял, обнимая жену, и думал, что этот миг останется с ним навсегда.

А-Шу резко открыл глаза.

Над ним смыкались листья — широкие, влажные, источающие запах гнили и жизни. Джунгли. Он лежал на земле, в тени пальмы, и где-то над головой перекликались невидимые птицы. В груди всё ещё теплился отголосок того сна — её улыбка, её голос, снег за окном.

Он не сразу понял, где находится. Потом память вернулась рывком, как отдача после выстрела: Тонкин, осень 1884-го, бивак на берегу Красной реки. Война шла уже третий месяц. Он попал сюда в конце августа — его роту перебросили на юг через две недели после того, как французы разгромили флот в Фучжоу. Сначала был марш-бросок через всю провинцию Юньнань, потом переправа через границу, а потом — бесконечные джунгли, где каждый шаг мог стать последним.

Он сел, потирая виски. Сон отступал медленно, нехотя, оставляя после себя горький осадок. Он не думал об этом уже много недель — война не давала времени на воспоминания. Но сейчас, в предрассветной тишине, прошлое настигло его.

Цзинъюань так и не родился. Увы, но с этим ему оставалось лишь смириться.

Где-то рядом завозился Дашу, проснувшийся от его движения.

— Командир? Ты чего?

— Ничего. Спи.

Дашу пробормотал что-то неразборчивое и снова затих. А-Шу остался сидеть, глядя на тлеющие угли костра. Сон ушёл, но тепло от него осталось — как эхо, как обещание, которое он дал себе тогда, в Аньхое.

«Не уеду. Никуда не уеду».

Он не сдержал обещания. Уехал. И когда вернулся, было поздно.

Но он выжил. И она выжила. И где-то там, за джунглями, за горами, за линией фронта, она ждала его. А значит — всё ещё было возможно. Может быть, когда-нибудь у них будет ещё один шанс.

Он подбросил ветку в костёр и стал ждать рассвета.

***

Ноябрь 1884 года. Северный Вьетнам. Лагерь на берегу Красной реки.

А-Шу только что проснулся после того самого сна — сна о декабрьском вечере, о Чэнь Юэ на крыльце, о слове «ребенок», которое она прошептала ему в грудь. Теперь над головой смыкались листья джунглей, и война, шедшая уже третий месяц, снова занимала всё его внимание.

Он вышел из палатки, кивнул часовому и направился к штабному костру, где уже собрались его офицеры. Дашу, Сяошу, Лю. За три месяца боёв они изменились — не только лицами, но и повадками. Теперь это были не просто ветераны аньхойского ополчения, а командиры, за спиной которых стояли десятки боевых операциий против одной из лучших армий Европы.

— Командир, тут сводка от командующего Пэна, — Дашу протянул ему бумагу.

А-Шу пробежал глазами по строкам. Французы подтянули резервы к Лангшону. Командующий Пэн Юйлинь требовал усилить разведку. Если исключить общую нервозность, которая ощущалась в последнее время — обычная рутина.

— Что-то ещё? — индифферентно поинтересовался Жунцзы.

— Да. Пришел еще один отряд. Их много. — Дашу кивнул в сторону восточного края лагеря. — Говорят, хотят служить под твоим началом.

А-Шу отложил сводку и пошёл смотреть.

Три месяца — это много или мало? Когда А-Шу только прибыл в Тонкин со своей ротой, у него было сто пятьдесят человек, один Гатлинг и приказ поступить в распоряжение генерала Пэн Юйлиня. Теперь, три месяца спустя, рота разрослась почти вдвое — три сотни бойцов, и кого здесь только не было.

Аньхойцы из его старой гвардии составляли костяк — люди, проверенные в десятке операций ещё до войны. К ним добавились хунаньцы из разбитого батальона, которому не повезло под Бакнинем, — угрюмые, жилистые, с опытом настоящих боёв.

Прибились несколько гуандунцев из портовой стражи — их баркас подорвался на мине, и они чудом добрались до берега, где их подобрал патруль Дашу. Эти дрались как черти, но совершенно не умели взаимодействовать с пехотой. Пришлось учить заново. К ним прибилось даже пара маньчжуров из знамённых войск — из тех, кому в Пекине годами не платили жалованья, и чьи семьи потихоньку продавали последнее. Здесь им давали паёк, оружие и право остаться воинами, а не нищими потомками героев.

Все собравшиеся в их отряде говорили на разных диалектах, ели разную еду и молились разным богам. Но все они шли за А-Шу, потому что он давал им то, чего не давали другие командиры: шанс победить.

Но была ещё одна группа. Самая необычная. Местные.

Однажды их привёл Дашу — он пропадал в разведке на пять дней дольше обычного и вернулся не один. За ним цепочкой шли человек двадцать низкорослых, смуглых людей в одежде из грубой ткани. Они не говорили по-китайски — вообще. Только на своём горном наречии, которое А-Шу понимал через раз. Один из них — самый старый, с лицом, изрезанным ритуальными шрамами, — вышел вперёд и долго смотрел на А-Шу, будто оценивая. Потом что-то сказал на своём языке и ударил себя кулаком в грудь.

— Чего он хочет? — спросил тогда А-Шу.

— По-моему, воевать, — ответил Дашу, а в его голосе чувствовало смятение. — Я им сказал, что мы бьём французов. Они, кажется, тоже их не любят.

— Почему?

— Французы сожгли их деревню. Три месяца назад. С тех пор они прячутся в горах. А теперь хотят присоединиться.

А-Шу посмотрел на старого горца, на его людей — оборванных, голодных, но с таким огнём в глазах, который не спутаешь ни с чем. Это были не солдаты. Это была месть. И месть эта говорила на языке, которого он не знал, но прекрасно понимал.

— Сколько вас? — спросил он, показывая на пальцах.

Старик понял. Показал двадцать два.

— Беру всех. Дашу, найдёшь им форму. И переводчика. Если среди наших есть кто-то, кто понимает их язык, — пусть учит остальных. Хотя бы «вперёд», «назад», «стреляй» и «не стреляй». Остальное — потом.

Так в роте появился Твонг — старый горец со шрамами на лице, который стал чем-то вроде неформального вождя всех местных. Он не знал китайского, но через месяц уже понимал команды, а через два — сам отдавал их своим людям на смеси вьетнамского, китайского и жестов.

Но настоящей победой стала вербовка людей из Чёрных знамён.

Чёрные знамёна были легендой. Остатки тайпинской армии, которая когда-то едва не свергла династию, теперь сражались против французов как независимые отряды — никому не подчинённые, никого не признающие. Они были великолепными бойцами, но с ними никто не мог договориться. Они не доверяли цинским офицерам, считая их продажными и трусливыми. И были правы — в большинстве случаев.

Командира Чёрных знамён в этом секторе звали Ло Вэнь. Он был старым, седым, с единственным глазом — второй ему выбило ещё при штурме Нанкина. Он носил не цинскую форму, а старый тайпинский халат, перешитый и залатанный, и смотрел на А-Шу с таким выражением, будто прикидывал, сколько тот стоит.

— Ты хочешь моих людей, — сказал он без предисловий.

— Хочу, — ответил А-Шу. — У вас лучшие бойцы в этом секторе.

— А что ты можешь дать моим людям, кроме красивых слов?

— Я могу дать вам амнистию. — Сказал А-Шу, на что Ло Вэнь усмехнулся, показав щербатые зубы. Но усмешка вышла невесёлой — скорее, горькой.

— Амнистию? — переспросил он. — Ты, шоубэй Хуайской армии, предлагаешь амнистию Чёрным знамёнам? Нам, кого ваша власть объявила вне закона ещё двадцать лет назад? С чего ты вообще взял, что нам нужна амнистия от тех, кто сжигал наши дома? — А-Шу встретил его взгляд прямо.

— Я не говорю, что вы в ней нуждаетесь. Я говорю, что могу её дать. Если мы вместе воюем против французов, то после победы вы сможете вернуться домой. Не как изгои. Как люди, которым есть куда идти.

Ло Вэнь долго молчал. Потом тихо произнёс:

— Домой… — произнёс он, и в этом слове было столько всего, что А-Шу на мгновение замолчал. — Ты хоть понимаешь, что говоришь, шоубэй? У моих людей нет дома. Уже двадцать лет как нет. С тех пор, как вы, цинские, сожгли Нанкин и вырезали наших жён и детей. Мы — мёртвые люди. Мы воюем не ради победы. Мы воюем, потому что не умеем жить по-другому.

— Я знаю, — тихо ответил А-Шу. — Я знаю, кто вы. И я знаю, что сделали с вами. Я не могу вернуть вам тех, кого вы потеряли. Но я могу дать вам шанс. Шанс перестать быть мёртвыми. Шанс вернуться — не в старый дом, которого больше нет. А в новый, который вы построите сами. С оружием в руках, но не как изгои, а как солдаты. Как люди, которым есть куда идти после войны.

Ло Вэнь долго молчал. Его трубка погасла, но он не замечал. Один из молодых, стоявших за его спиной, чуть шевельнулся — и замер снова.

— Ты не похож на них, — сказал наконец Ло Вэнь. — На этих цинских павлинов, которые приходят к нам с приказами, а потом бегут при первом выстреле. Ты сидишь здесь, смотришь в глаза и говоришь правду. Это редкость.

— Я не цинский генерал. Я шоубэй. Мои люди воюют не в линию, как регулярная пехота. Мы бьём из засад. Уходим и возвращаемся. Вы это умеете. Мы это умеем. Вместе мы сможем больше.

Ло Вэнь долго молчал, глядя на огонь. Потом спросил:

— Ты сражался с тайпинами?

— Нет. Я был ребёнком, когда всё кончилось.

— А твой отец? — В голосе старого тайпина послышалось что-то новое. Не просто подозрение — память. Старая, незаживающая рана. А-Шу встретил его взгляд прямо.

— Мой отец — Ли Хунчжан. Он разбил вас под Сучжоу. Если ты не забыл. — сказал он, после чего в в хижине повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивают угли в очаге. Один из молодых тайпинов за спиной Ло Вэня напрягся. Другой медленно опустил руку к поясу, где висел нож. Ло Вэнь не шелохнулся. Он смотрел на А-Шу — и вдруг рассмеялся. Хрипло, надсадно, но искренне.

— Сучжоу… — произнёс он, отсмеявшись. — Ты знаешь, что твой отец сделал в Сучжоу? Он обещал пощаду нашим командирам. Они сдали город. И он приказал казнить их. Всех до единого. После того, как дал слово не убивать никого!

— Знаю. И не оправдываю его. Это была плохая война.

Ло Вэнь замер. Его единственный глаз прищурился, вглядываясь в лицо А-Шу так, будто увидел что-то, чего не ожидал. И А-Шу вдруг понял, что он только что сказал. Не «славная кампания». Не «усмирение мятежа». Не «восстановление порядка». Плохая война. Он никогда не произносил этого вслух — даже перед собой. Это была мысль, которая жила где-то глубоко, сформированная его двойной памятью, его знанием будущего, его собственным опытом войны против французов. Есть войны, которые ведут ради защиты. Есть войны, которые ведут ради истребления. Тайпинская была второй — с обеих сторон. И его отец, великий Ли Хунчжан, в той войне сделал то, чего А-Шу не мог бы повторить. Не смог бы — и не стал.

— Плохая война, — медленно повторил Ло Вэнь, пробуя слова на вкус. — Ты — сын Ли Хунчжана — говоришь, что та война была плохой?

— Я говорю, что на ней делали плохие вещи. С обеих сторон. Мой отец — великий человек. Но он не святой. И я не собираюсь оправдывать то, чему нет оправдания.

Ло Вэнь долго молчал. Потом вдруг кивнул — коротко, почти незаметно.

— Ты первый цинский офицер, который сказал мне это. За двадцать лет — первый.

— Я не цинский офицер. Я шоубэй Хуайской армии. Это разные вещи.

— Теперь я это вижу, — задумчиво пробормотал Ло Вэнь, затушил трубку о край стола. — Ты пришёл ко мне, — сказал он, отсмеявшись, — сел за мой стол и говоришь мне в лицо, что твой отец разбил нас под Сучжоу. Ты либо безумец, либо…

— Либо я уважаю тебя достаточно, чтобы не врать, — закончил А-Шу. — Я не выбирал своего отца. Но я выбрал свой путь. И сейчас этот путь ведёт против французов. Если ты хочешь свести старые счёты — давай сделаем это после войны. А пока — я предлагаю тебе союз. Временный, но честный.

Ло Вэнь долго молчал, глядя на огонь. Где-то за стенами хижины шумел дождь — тёплый, тропический, бесконечный. Один из молодых тайпинов, стоявших за спиной старого командира, переступил с ноги на ногу. Другой кашлянул. Ло Вэнь не шелохнулся. Наконец он поднял голову и посмотрел на А-Шу — долгим, ничего не выражающим взглядом, какой бывает у людей, которые давно перестали удивляться.

— Пятьдесят человек. Лучших. Они пойдут за тобой. Но командовать ими буду я.

— Идёт. Но тактику ставим мы. У нас есть чему поучиться. — уверенно парировал А-Шу, на что Ло Вэнь усмехнулся — на этот раз почти весело.

— Посмотрим, шоубэй. Посмотрим.

Так в роте появились Чёрные знамёна — пятьдесят обстрелянных ветеранов, которые когда-то воевали против Цин, а теперь встали под знамёна человека, чей отец был их врагом. А-Шу понимал, что это временный союз, скреплённый не верностью, а взаимной выгодой и личным уважением. Но на войне ничего постоянного не бывает. Особенно, если имеешь дело с такими кадрами, как Чёрные знамёна.

К концу третьего месяца его рота насчитывала триста человек и говорила на шести языках. Это была уже не просто рота — это был маленький интернационал, вооружённый Гатлингом, тактикой малых групп и общей ненавистью к французам. И А-Шу знал: такого отряда нет больше ни у кого. Ни в цинской армии, ни у французов. Он создал нечто новое. И это новое работало.

Они сидели в штабной палатке — А-Шу, Дашу, Сяошу, Лю и ещё трое новых командиров. Собрались после вечернего построения, когда лагерь затих.

— Триста, — сказал Дашу, разливая чай. — Когда мы начинали в Аньхое, у нас было двадцать пять. Кто бы мог подумать.

— Я мог, — тихо произнёс Сяошу, и все рассмеялись. — Но триста — это уже не рота. Это батальон. А у батальона должно быть больше, чем один командир и три сержанта.

— К чему ты клонишь? — спросил А-Шу.

— К тому, что нам нужны офицеры. Настоящие. И нужна структура. Делим на три роты по сто человек. С нормальными командирами. — Предложил Сяошу.

— В таком случае, первую берёт Дашу. Вторую — Сяошу. Третью — Лю. — принял А-Шу командирское решение, на что все закивали. — Но есть проблема, — продолжал А-Шу. — Мы растём, и это хорошо. Но чем больше нас становится, тем труднее оставаться незаметными. Наша тактика — ударить и исчезнуть — работает, пока мы маленькие. Когда нас пятьсот или тысяча, она перестанет работать.

— Ты хочешь сказать, что нужно что-то менять? — спросил Дашу.

— Я хочу сказать, что одними диверсиями и партизанщиной войну не выиграть. Мы хороши для рейдов, засад и разведки. Но удерживать позиции, держать фронт — это делают линейные части. Без них мы — просто комары, которые кусают слона. Больно, но не смертельно. — он закончил говорить и в палатке повисла тишина.

— Ты думаешь, нам нужно взаимодействовать с регулярными частями? — спросил гуандунец, который был старшим офицером береговой команды.

— Не просто взаимодействовать. Не как раньше, во всяком случае. Нам нужно, чтобы они были эффективны. Чтобы они могли делать то, что делаем мы, — но в больших масштабах. А для этого их нужно учить.

— Учить? — переспросил старший из двух маньчжур. — Ты предлагаешь учить регулярную армию нашей тактике?

— Не всей. Но основам. Движение цепью, рассыпной строй, прикрытие флангов. Тому, что мы отрабатывали в Аньхое. Если каждый пехотный батальон будет хотя бы наполовину так хорош, как наша рота, французам придётся туго.

— Ты хочешь стать наставником для всей армии? — спросил Дашу, присвистнув.

— Я хочу выиграть войну. А для этого недостаточно быть лучшим отрядом. Нужно, чтобы вся армия стала лучше. Хотя бы немного.

— И как ты собираешься это сделать? — спросил Сяошу. — Генералы не любят, когда какие-то шоубэи учат их солдат.

— Я поговорю с Пэн Юйлинем. Если я предложу ему программу обучения, он может согласиться. По крайней мере, для нескольких батальонов. Как эксперимент.

— Эксперимент… — Дашу покачал головой. — Ты всегда экспериментируешь.

— Война — это тоже эксперимент. И пока мы в нём участвуем, мы должны делать выводы.

***

Разговор с командующим Пэн Юйлинем состоялся через неделю. А-Шу готовился к нему несколько дней — переписывал свои соображения, подкреплял их примерами из собственных операций, чертил схемы. Когда он вошёл в штабную палатку генерала, то выглядел не как проситель, а как человек, который точно знает, что скажет.

Пэн Юйлинь сидел за грубо сколоченным столом, заваленным картами и донесениями. Старый вояка, седой, с глубокими морщинами и цепким, ничего не упускающим взглядом.

— Шоубэй Ли. Давненько тъ меня не навещал. Садись. У меня как раз готов хороший чай, — сказал командующий Гуандунской армией и дал знак адьютанту, чтобы он сделал все нужное, после чего А-Шу сел.

— Благодарю, командующий. Но я пришёл говорить не о своей роте. — после чего Пэн поднял голову.

— Занятно. О чём же?

— О нашей армии. О том, как она воюет. И о том, почему мы до сих пор не выиграли эту войну, хотя французов меньше, чем нас, — сказал он прямо, не отводя взгляда, а Генерал отложил кисть.

— Смело. Обычно шоубэи не начинают разговор с генералом с критики армии.

— Я не критикую. Я анализирую. Французы сильны не только оружием. У них другая тактика. Они воюют рассыпным строем, у них младшие командиры принимают решения на месте. А мы до сих пор воюем, как при дедах: линейный строй, залп, штыковая. Это работало против тайпинов. Против французов — нет.

Пэн Юйлинь долго молчал, глядя на карту. Потом хмыкнул.

— Ты говоришь как твой отец. Только он когда-то говорил о заводах и пароходах, а ты — о тактике. И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю эксперимент. Взять несколько батальонов регулярной пехоты и обучить их основам маневренного боя. Рассыпной строй, движение цепью, прикрытие флангов. Тому, чему я учу свою роту. Если сработает — распространим дальше.

— Ты понимаешь, что это вызовет? Офицеры старой школы встанут на дыбы. Они скажут, что это подрыв дисциплины.

— Солдат, который не думает, — мёртв. Мы уже теряем людей из-за того, что они не умеют принимать решения на месте. Французы обходят нас с флангов, а наши командиры ждут приказа из штаба. Когда приказ приходит, фланга уже нет.

Пэн Юйлинь встал и подошёл к карте. Он думал о том, что мальчишка прав. Он и сам это видел — под Бакнинем, под дельтой, везде. Французы воевали не числом, а умением. Их младшие офицеры принимали решения на месте, без оглядки на штаб. Их солдаты знали, что делать, даже когда строй рассыпа́лся. А его собственные командиры — даже лучшие из них — всё ещё воевали по уставам, написанным против тайпинов.

Но он также думал о том, что этот мальчишка — Ли Жунцзы — слишком молод, чтобы учить старых вояк. Что офицеры за его спиной будут смеятся над его «рассыпным строем». Что офицеры старой школы воспримут это как личное оскорбление. И что если эксперимент провалится, виноват будет не только шоубэй Ли, но и тот, кто ему это разрешил.

— А помнишь, как ты пришёл ко мне? — спросил он вдруг, не оборачиваясь. — Сто пятьдесят человек, одна картечница и письмо от отца, которого ты мне так и не показал. Я думал — очередной папенькин сынок, присланный для галочки. Думал: поставлю его в резерв, пусть посидит, поучится. А ты через неделю взял французский патруль. Через две — взорвал мост у Бакниня. Через три — привёл двадцать два горца, которые не говорили ни слова по-китайски, но уже были готовы идти за тобой в огонь. — Он повернулся и посмотрел на А-Шу. — Я тогда понял: этот мальчишка — не папенькин сынок. Он — командир. Настоящий.

— Благодарю, господин.

— Не благодари. Я говорю это не для того, чтобы сделать тебе приятно. Я говорю это для того, чтобы ты понял: то, что ты сделал с одной ротой, не каждый генерал может сделать с целой армией. Ты отобрал лучших. Ты тренировал их годами. Ты знаешь каждого по имени. А теперь ты хочешь сделать то же самое с тремя батальонами, которые набраны по рекрутской развёрстке, обучены спустя рукава и командуются офицерами, которые купили свои должности. Ты уверен, что справишься?

— Я уверен, что попробовать стоит. Если мы ничего не изменим, мы проиграем. Может быть, не сегодня. Но проиграем.

Пэн Юйлинь долго молчал, глядя на карту. Потом вдруг хмыкнул.

— Ты знаешь, что я видел твою роту в деле? Под Бакнинем. Твои люди шли цепью, как будто всю жизнь только этим и занимались. А французы палили из пушек по пустому месту. И я подумал: «Если бы у меня было десять таких рот, я бы вышвырнул французов из Тонкина за месяц». А теперь ты сидишь передо мной и предлагаешь мне не десять рот, а три батальона. Только это не твои люди. Это обычные солдаты. Крестьяне, которых забрали от сохи. Ты уверен, что твоя тактика сработает с ними?

А-Шу выдержал его взгляд.

— Моя тактика родилась не в академии. Она родилась в Аньхое, где у меня было двадцать пять человек, три старых копья и одна ржавая пищаль. Тогда у меня не было выбора — я должен был научить их воевать не числом, а умом. И они научились. Те, кто выжил, стали костяком. А теперь костяк готов учить других. Я не говорю, что будет легко. Но если мы не попробуем, мы никогда не узнаем.

Пэн Юйлинь покачал головой, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Три батальона. Я дам тебе три батальона из тех, что стоят во второй линии. Если за три месяца ты сделаешь из них боеспособные части, я доложу наместнику. Если нет — вернёшься к своей роте и больше не будешь лезть с предложениями. Идёт?

— Идёт.

— И вот ещё что. — Пэн помолчал. — Я слышал, ты привёл Чёрные знамёна. Пятьдесят человек. Как тебе это удалось?

— Я сказал им правду. Что мой отец разбил их под Сучжоу. И что та война была плохой. С обеих сторон. - сказал он, а Пэн Юйлинь долго молчал, глядя на А-Шу. Потом медленно кивнул.

— Дожили. Сын Ли Хунчжана говорит тайпинам, что война была плохой. - пробормотал командующий, явно не зная, как реагировать на такое откровение, кроме как военного трибунала, - Знаешь, сколько нужно смелости для таких слов?

— Знаю. - сказал А-Шу, понимая, что и сейчас он рисковал.

— Тогда ты, может быть, справишься и с тремя батальонами. — Он кивнул на выход. — Иди. Готовь программу. Я пришлю приказ о переподчинении. - дал он отмашку, но когда А-Шу подошел к пологу, окликнул его: — Шоубэй Ли. Твой отец писал мне перед твоим прибытием. Просил беречь тебя. Я ответил, что беречь не буду — ты сам можешь за себя постоять. Кажется, я был прав. Но помни: у тебя три месяца. Не подведи.

А-Шу усмехнулся.

— Не подведу.

***

Вечером того же дня, когда А-Шу покинул штабную палатку, генерал Пэн Юйлинь ещё долго сидел один, глядя на карту. Потом взял кисть и написал письмо — не официальный рапорт, а короткое, почти домашнее послание старому другу.

«Ли, друг мой. Твой сын сегодня просил у меня три батальона. Хотел обучить их новой тактике. Я их ему дал. Не потому, что он твой сын. Потому, что он — лучший командир из всех, кого я видел за последние десять лет. Но не это меня беспокоит. Меня беспокоит другое. Каким-то странным манером твой мальчишка оказался слишком честным и справедливым. Он сказал Чёрным знамёнам, что тайпинская война была плохой. В лицо! Представляешь? Сын Ли Хунчжана — тайпинам — сказал, что его отец был неправ. Я думал, у меня сердце остановится, когда он САМ мне это выдал с честнейшим и праведнейшим выражением. Но знаешь что? Они ему поверили. И пошли за ним.

Где ты взял такого сына, Ли? Он будто не твой, а переродивший Сюанцзан. Слишком прямой. Слишком честный. Слишком… не такой как мы. Теперь я понимаю, почему тъ просил беречь его. Такие долго не живут, к сожалению.

Пэн Юйлинь».

Письмо шло почти месяц. И когда Ли Хунчжан получил его в Тяньцзине — среди вороха официальных бумаг, докладов и прошений, — он прочитал его дважды. Первый раз — быстро, пробегая глазами. Второй — медленно, вглядываясь в каждое слово. Потом отложил листок, снял очки и потёр переносицу.

За окнами кабинета шумел Тяньцзинь — кричали уличные торговцы, где-то лаяли собаки, со стороны порта доносились паровозные гудки. В кабинете было тихо, только часы на каминной полке отмеряли секунды.

— Слишком честный, — произнёс он вслух, и в голосе его прозвучала странная смесь гордости и печали. — Слишком справедливый. Слишком не такой.

Он вспомнил себя — тридцать лет назад, когда он ещё не был наместником, не был «старым лисом», не знал, что такое компромиссы и взятки. Когда он верил, что можно быть честным и побеждать. Когда он сам сказал бы тайпинам то же самое. А потом жизнь научила его иному. Научила хитрить, изворачиваться, задабривать князей и закрывать глаза на чужие грехи. Он стал тем, кем стал — и выжил. А его сын ещё не стал. Он ещё верил.

— Пока, — тихо сказал Ли Хунчжан, глядя на письмо. — Скоро он всё поймёт. Жизнь объяснит, как когда-то она объяснила все мне.

Он вздохнул и аккуратно положил письмо в ящик стола, где хранил самые важные бумаги. Рядом с первым рапортом о победе при Бангбо. Рядом с письмом Цыси, написанным после смерти Тунчжи.

Потом он взял кисть и написал короткий ответ — всего несколько строк:

«Пэн, друг мой. Спасибо за письмо. Ты прав: он не похож на меня. Когда-то я тоже был таким. Он молод. Пока. Скоро он всё поймёт. А пока — пусть воюет. Пусть верит. Может быть, у него получится то, что не получилось у нас. Береги его. Твой Ли»

Сноски

¹ Красная река (紅河, Хонгха) — крупнейшая река Северного Вьетнама, берущая начало в китайской провинции Юньнань. В ходе Франко-китайской войны 1884–1885 годов по ней проходили основные пути снабжения цинских войск, действовавших в Тонкине.

² Тонкин (東京) — принятое в Китае и Европе название северной части Вьетнама. С 1880-х годов эта территория была ареной франко-китайского противостояния: Франция стремилась установить над ней колониальный контроль, а империя Цин считала её своей вассальной территорией.

³ Пэн Юйлинь (彭玉麟, 1816–1890) — цинский военачальник, командовавший Гуандунской армией и флотом. Участник подавления тайпинского восстания, один из ключевых командующих во Франко-китайской войне. Славился личной честностью и прямотой. Был давним другом Ли Хунчжана, хотя нередко расходился с ним в методах.

⁴ Чёрные знамёна (黑旗軍) — иррегулярное китайское войско, состоявшее в основном из бывших тайпинов. После разгрома восстания они отступили в Северный Вьетнам, где стали фактически независимой силой. Под командованием Лю Юнфу (в романе его замещает вымышленный Ло Вэнь) Чёрные знамёна успешно сражались с французами ещё до официального начала войны. Их отношения с цинскими властями оставались крайне напряжёнными.

⁵ Инцидент в Сучжоу (1863) — один из самых неоднозначных эпизодов тайпинской войны. После капитуляции Сучжоу Ли Хунчжан, командовавший Хуайской армией, приказал казнить сдавшихся тайпинских командиров, нарушив данное им слово. Этот поступок позволил избежать затяжных боёв, но навсегда запятнал репутацию Ли Хунчжана в глазах многих современников.

⁶ «Плохая война» — слова А-Шу, сказанные Ло Вэню. Для офицера цинской армии признать тайпинскую войну «плохой» было немыслимо: официально она считалась справедливым подавлением мятежа. То, что сын Ли Хунчжана — человека, разбившего тайпинов, — публично признаёт жестокости с обеих сторон, делает его в глазах Чёрных знамён исключением из правил.

⁷ Сюанцзан (玄奘, VII век) — великий китайский буддийский монах, совершивший путешествие в Индию за священными текстами. Легенда приписывает ему исключительные моральные качества: праведность, бесстрашие и неспособность ко лжи. В письме Пэн Юйлиня сравнение с «переродившимся Сюанцзаном» — высшая похвала прямоты и честности А-Шу, но одновременно и предостережение: такие люди редко живут долго.

Глава 2: 金不怕火炼 «Настоящее золото огня не боится»

Трёх комбатов звали Ван, Сюэ и Ма. А-Шу запомнил их имена с первого раза, но это было единственное, что далось легко.

Пэн Юйлинь представил их коротко и сухо: «Шоубэй Ли Жунцзы, командир отдельной разведывательной роты. Он будет обучать ваших людей новой тактике. Приказы выполнять, как мои». Вышел — и оставил их вчетвером в прокуренной палатке, где повисла такая тишина, что было слышно, как потрескивает фитиль керосиновой лампы.

Первым заговорил Ван — самый старый из трёх, с седой щетиной и лицом, изрезанным шрамами. А-Шу знал, что он воевал против тайпинов ещё под началом Цзэн Гофаня, потом гонял няньцзюней по всему северу, потом участвовал в подавлении мусульманского восстания Юньнани. За его плечами было тридцать лет боёв, три ранения и абсолютная уверенность в том, что он знает о войне всё.

— Значит, новая тактика, — произнёс он, растягивая слова, как растягивают резину. — И сколько ж тебе лет, шоубэй?

— Двадцать семь.

— Двадцать семь, — повторил Ван и переглянулся с остальными. — Я воюю дольше, чем ты живёшь. И ты будешь учить моих людей?

— Я буду учить их тому, что работает, — спокойно ответил А-Шу, понимая, что его уже не воспринимают всерьёз.

— А мы, значит, тридцать лет делали то, что не работает? — весело спросил Ван.

— Вы делали то, что работало против тайпинов и других повстанцев. Но французы — не тайпины. И джунгли — не поле для линейного боя, где можно рассчитывать на вовремя сделанный залп.

Ван хмыкнул, но ничего не сказал. Зато заговорил Сюэ — сухощавый, с тонкими усиками и нервными пальцами, которые всё время что-то теребили. То полу халата, то старые чётки… Он был из местных, из тех, кто знал Тонкин как свои пять пальцев. Его семья обосновалась на этой границе ещё поколение назад, он говорил на местном наречии, знал каждую тропу, каждую деревню, каждый брод на Красной реке. И он знал здешних людей.

— Ты предлагаешь рассыпной строй, — сказал он, постукивая пальцами по столу. — Чтобы солдаты думали сами. Принимали решения на месте. А ты знаешь, что будет, если дать моим солдатам право думать? Они разбегутся. Половина из них — вчерашние крестьяне, которых забрали по рекрутскому набору. Они не хотят воевать за какую-то рисовую плантацию в чужой земле. Единственное, что держит их в строю, — дисциплина. Страх перед офицером и его плёткой. Если ты уберёшь этот страх, у тебя не будет армии. Будет толпа, которая удерёт при первом выстреле!

— У меня в роте нет страха, — ответил А-Шу. — И они не разбегаются.

— У тебя отборные люди, — сказал Сюэ, щёлкнув чётками. — Я слышал о твоей роте. В армии их за глаза называют ночными демонами, способными утащить врага в преисподнюю, — он говорил, а Жунцзы про себя усмехнулся такому необычному определению, — но самое важное даже не их подготовка, которая, признаю, превосходит нас, — он сказал это, за что заработал косой взгляд от Вана, — у тебя добровольцы. А у меня — обычные крестьяне. Разницу понимаешь?

— Понимаю. Поэтому и предлагаю учить их постепенно. Не ломать дисциплину, а добавлять к ней гибкость.

Сюэ покачал головой, явно не убеждённый. И тут заговорил Ма — мрачный, коренастый, с глазами, которые ничего не выражали. Из всех троих он был самым тёмным. А-Шу знал о нём только то, что успел узнать: Ма был родом из Гуанси, его семья имела давние связи с тайными обществами по обе стороны границы, и эти связи помогали ему держать батальон в узде. Поговаривали, что он знается с людьми, некоторые из которых когда-то были тайпинами, а теперь контролировали контрабанду опиума через тонкинскую границу. Доказательств не было, но слухи ходили.

— Ты говоришь красиво, шоубэй, — сказал Ма, и голос его был тих, почти вкрадчив. — Но ты не знаешь этих мест. Ты пришёл с севера, с отрядом, который набран из аньхойцев и хунаньцев. А здесь — Тонкин. Здесь свои законы, свои люди, свои духи и демоны. Ты хочешь учить моих солдат воевать по-новому, но они даже не понимают твоего диалекта. Как ты собираешься с ними говорить?

— Так же, как говорю с тобой. На гуаньхуа. Они поймут.

— Поймут слова. Не поймут смысла. — Ма чуть наклонился вперёд. — Ты знаешь, что половина моего батальона верит, что французы — это демоны, которых можно убить только серебряной пулей? Ты знаешь, что перед каждым боем они жгут бумажные деньги, чтобы задобрить духов гор? Ты знаешь, кто в этой деревне тайный осведомитель французов, а кто — наш? Я знаю. Я здесь давно. А ты — нет.

А-Шу выдержал его взгляд.

— Я не спорю с твоим опытом, цяньцзун Ма. И я не собираюсь отменять твои порядки. Я предлагаю добавить к ним кое-что новое. Не вместо — а вместе.

— Вместе, — повторил Ма, и в его голосе послышалась насмешка. — Красивое слово. Посмотрим, как оно будет работать в бою.

Сюэ, до этого молча слушавший, вдруг хлопнул ладонью по столу.

— Ладно. Генерал приказал — мы подчинимся. Три месяца. Если за три месяца твоя тактика покажет себя — я признаю, что ты прав. Если нет — вернёшься к своей роте и не будешь лезть в наши дела. Идёт?

— Идёт, — ответил А-Шу.

— Идёт, — эхом повторил Ван, хотя по его лицу было видно, что он уже всё для себя решил.

Ма ничего не сказал. Только посмотрел на А-Шу долгим, ничего не выражающим взглядом и едва заметно кивнул.

***

Первая неделя тренировок обернулась катастрофой.

А-Шу ожидал сопротивления, но не такого. Солдаты трёх батальонов, выстроенные для первого занятия, смотрели на его инструкторов — Дашу, Сяошу и Лю — как на пустое место. Когда Дашу начал объяснять рассыпной строй, кто-то в задних рядах громко спросил: «А что, теперь нас будут учить воевать мальчишки с палками?» Строй загоготал. Дашу, сжав челюсти, продолжил, но было видно: он на грани срыва.

К третьему дню дошло до драк. Один из ветеранов Вана, здоровенный гуандунец с перебитым носом, демонстративно отказался выполнять команду Сяошу и, когда тот попытался настоять, толкнул его в грудь. Сяошу устоял на ногах, но искра уже пробежала. Через минуту вокруг них образовался круг орущих, свистящих людей, и только вмешательство самого Вана предотвратило побоище. Но осадок остался. Солдаты уходили с тренировок, плюясь и смеясь. Инструкторы возвращались в палатку А-Шу злые и растерянные.

— Они не слушают, — бросил Дашу вечером четвёртого дня, швырнув на стол форменную шапочку. — Я не могу учить людей, которые не хотят учиться. Они смотрят на нас как на клоунов. А их офицеры — ты бы видел их офицеров! Стоят в стороне, ухмыляются и курят. Как будто это не их солдаты.

— Они не виноваты, — спокойно ответил А-Шу. — Они привыкли к другому. К палке, к страху, к муштре. А мы предлагаем им думать. Это непривычно.

— И что теперь? Так и будем терпеть?

А-Шу посмотрел на карту, висевшую на стенке палатки. На ней были отмечены позиции сводного полка — три батальона, штаб, склады, караулы. Он изучал её уже несколько дней, предчувствуя, что разговорами дело не кончится.

— Нет. Мы не будем терпеть. Мы заставим их уважать нас. Не словами — делом.

На следующее утро он собрал трёх комбатов в штабной палатке. Ван, Сюэ и Ма сидели напротив него с теми же скептическими лицами, что и неделю назад. А-Шу заговорил без предисловий.

— Я вижу, что мои тренировки не работают. Ваши люди не хотят учиться. Ваши офицеры мне не помогают. Вы сами — вы ждёте, когда я провалюсь, чтобы сказать генералу: «Мы же говорили». Я прав?

Ван хмыкнул. Сюэ отвёл глаза. Ма, как всегда, молчал. Слова здесь были не нужны.

— Я предлагаю спор.

— Какой спор? — спросил Ван.

— Через три дня моя рота проведёт учебную атаку на штаб, в котором будете находиться вы втроём. Мы попытаемся захватить его. Если мы сделаем это, не произведя ни единого выстрела, вы прекращаете саботаж. Ваши люди начинают слушаться моих инструкторов.

Ваши офицеры помогают, а не мешают. Вы даёте моей программе шанс. Если мы проиграем — я отзываю инструкторов, иду к генералу и говорю, что не справился. И больше не лезу в ваши дела. Идёт?

Ван переглянулся с Сюэ. Ма чуть прищурился. В воздухе повисла тишина — та самая, которая бывает перед грозой.

— Без единого выстрела? — переспросил Сюэ. — Ты хочешь захватить штаб трёх батальонов, не стреляя? Это невозможно.

— Значит, вам нечего бояться. Соглашайтесь. — пожал плечами А-Шу, а Ван откинулся на спинку стула и усмехнулся.

— А парень-то не промах. Ладно. Я согласен. Мои люди будут защищать штаб. Если ты возьмёшь его без выстрела, я первым встану в строй и буду слушать твоих инструкторов. Если нет — пеняй на себя.

— Я тоже согласен, — кивнул Сюэ. — Посмотрим, чего стоит твоя хвалёная тактика.

Все посмотрели на Ма. Тот долго молчал, потом едва заметно кивнул.

— Я тоже. — сказал он спокойно, посасывая трубку, а А-Шу поднялся и обвел трех комбатов ничего не выражающим взглядом.

— Тогда готовьтесь. Через три дня. Ночью.

***

Весть о споре разлетелась по лагерю мгновенно. Солдаты обсуждали его у костров, офицеры — в штабных палатках. Все понимали: это не просто игра. На кону стояла репутация. Если А-Шу проиграет, его программа умрёт, не начавшись. Если выиграет — это будет такое унижение для линейных батальонов, что им придётся либо подчиниться, либо вечно ходить в посмешищах.

Три дня А-Шу готовил свою роту. Никто, кроме его людей, не знал, что именно он задумал. Дашу, Сяошу и Лю получили приказы и разошлись по отделениям. Остальные видели только, как хуайцы, как их называли за глаза, исчезают в джунглях на целый день и возвращаются затемно, уставшие, но довольные. Что именно они там делали — оставалось загадкой.

На третий вечер, за час до начала учений, Ван, Сюэ и Ма собрались в штабной палатке. Они усилили караулы, выставили дополнительные посты, проверили оружие. Ван лично обошёл периметр.

— Ну что, господа, — сказал он, возвращаясь, — пусть теперь попробуют. Без выстрела штаб не взять. Это невозможно.

Сюэ кивнул. Ма, как всегда, промолчал, задумчиво всматриваясь в потолок шатра, явно что-то прикидывая.

Они ждали. Где-то в джунглях, в полной темноте, триста человек А-Шу уже начали движение. И никто в лагере не знал, откуда придёт удар.

Они ждали до половины первого. Потом до часа. Потом до двух. Ничего не происходило. Ван начал зевать. Сюэ задремал, положив голову на скрещённые руки. Ма сидел неподвижно, глядя на вход.

В половине третьего ночи полог палатки отдёрнулся. Вошёл человек — без оружия, в форме бацзуна Хуайской армии. За ним — ещё двое. У одного в руках была керосиновая лампа, у другого — мел. Они двигались спокойно, почти буднично, как будто зашли проверить посты.

— Какого чёрта? — Ван вскочил, хватаясь за револьвер.

— Не двигайтесь, господин цяньцзун, — спокойно произнёс бацзун. — Вы убиты.

— Что?!

— Учебная атака завершена. Штаб захвачен.

Ван перевёл взгляд на вход в палатку. Там, в темноте, виднелись силуэты — его собственные часовые, обезоруженные, с белыми крестами на груди. Чуть дальше, у штабного костра, сидели на земле ещё пятеро — связанные, с кляпами во рту. Один из них, молодой вайвэй, таращил глаза так, будто увидел призрака.

— Как?.. — начал Сюэ, окончательно проснувшись.

— Мы сняли часовых по одному, — ответил Лю. — Начали с дальнего периметра, закончили здесь. Ваши люди не подняли тревогу, потому что не видели нас. Это называется «тактика малых групп». Завтра шоубэй Ли расскажет подробнее.

Ма медленно опустил револьвер на стол. На его лице — впервые за всё время — появилось что-то похожее на уважение.

— Весь штаб? — спросил он.

— Весь штаб. Все офицеры. Все часовые. Ни одного выстрела. Ни одного звука, который услышали бы в лагере. Ваши солдаты до сих пор не знают, что штаб захвачен. Хотите — можете проверить.

Ван выскочил из палатки. Через минуту вернулся — лицо его было серым.

— Они правы, — сказал он. — Периметр чист. Ни одного выстрела. Никто ничего не слышал.

Сюэ выдохнул сквозь зубы и покачал головой. Ма, не говоря ни слова, поднялся и протянул руку Лю. Тот, помедлив, пожал её.

На следующее утро офицеры всех трёх батальонов построились на плацу. Цяньцзун Ван вышел вперёд, мрачный, как туча, и громко объявил:

— Спор проигран. С сегодняшнего дня все приказы инструкторов-хуайцев выполняются беспрекословно. Кто не согласен — может идти жаловаться генералу. Вопросы есть?

Вопросов не было. Но когда А-Шу уже повернулся, чтобы уйти, Ван остановил его.

— Шоубэй Ли, — сказал он, и в его голосе не было обычной насмешки. — Мои офицеры говорят, что это невозможно. Они считают, что часовые были подкуплены.

— Или загипнотизированы, — добавил Сюэ, подходя ближе. — Или просто спали на посту. — Это было сказано с явным вызовом, но А-Шу посмотрел на них спокойно.

— Ваши часовые не спали. Они не были подкуплены. Они просто не видели моих людей. Потому что мои люди умеют двигаться бесшумно, снимать часовых без оружия и делать это в полной темноте, не поднимая тревоги. Это не магия. Это тренировки и много практики. — А-Шу сказал это так, словно ожидал таково разговора, на что Ван хмыкнул, явно не веря.

— И как же ты этого добился?

— Мы начинали вообще без винтовок. С палок и старых копий. — Сообщил он, на что Ван удивлённо поднял бровь. Сюэ переглянулся с Ма, который почему-то не выглядел удивлённым.

— Ты хочешь сказать, что твои люди тренировались как крестьянское ополчение?

— Именно. Когда мы только начинали — «Великое ополчение деревни Саньхэ», так мы себя называли, — у нас не было ничего. Три старых копья, найденных в сарае. Одна заржавевшая пищаль, которая стреляла через раз. И палки. Много палок. Мы отрабатывали на них рукопашный бой, потому что стрелять всё равно было не из чего. Первый год — только холодное оружие, кулаки и физическая подготовка. Винтовки появились потом, когда мы уже умели драться без них. — Дав пояснение, он повернулся к стоявшему рядом Дашу. — Дашу, покажи им шрамы.

Дашу закатал рукав. На предплечье красовался длинный, неровный шрам — след от дао, полученный на тренировке. Ещё один — на плече, от учебного копья.

— Это не боевые ранения, — пояснил А-Шу. — Это учебные. У меня у самого их несколько. Мы тренировались с оружием так, как дерутся в настоящем бою. Мои люди прошли через синяки, переломы и порезы. Но когда они впервые вышли против банды в Хэнани, они знали, что делать. И никто не побежал.

— Хм… — задумчиво протянул Ван, переглядываясь со своими коллегами.

— У нас были учителя. Старые ветераны Хуайской армии, которые прошли тайпинов. Они знали приёмы, которым не учат в регулярных частях. И они учили нас. Бесплатно. Потому что верили в то, что мы делаем.

Ван долго молчал. Потом повернулся к своим офицерам, стоявшим поодаль.

— Слышали? Никакого колдовства. Просто тяжёлая, ежедневная работа. — Он снова посмотрел на А-Шу. — Я воевал тридцать лет. Я думал, что знаю о войне всё. Но твои люди… они не просто солдаты. Они что-то другое. — Он говорил, явно с большим трудом признавая себя неправым.

— Они — мои люди. Я учил их так, как учили меня. Не муштрой — пониманием. Не страхом — доверием. И мы начинали с того, что было. И это работает.

Сюэ, до этого молчавший, вдруг хлопнул ладонью по столбу палатки.

— Ладно. Я обещал, что если ты выиграешь, я перестану вставлять палки в колёса. Я держу слово. С сегодняшнего дня мои офицеры будут помогать твоим инструкторам.

— Мои тоже, — кивнул Ван. Ма ничего не сказал. Только посмотрел на А-Шу долгим взглядом и едва заметно кивнул. А-Шу ответил коротким поклоном.

— Тогда начнём. Завтра — первое занятие. Без поблажек. Без скидок. Ваши люди будут проклинать меня, моих инструкторов и тот день, когда согласились на этот спор. Но через три месяца они скажут вам спасибо. Если, конечно, доживут. — позволил он себе небольшую шпильку, на что Ван вдруг усмехнулся — впервые за всё время.

— Знаешь, шоубэй, а ты мне начинаешь нравиться. Не как учитель — как командир. Посмотрим, что из этого выйдет.

— Посмотрим, — ответил А-Шу.

***

Когда шаги хуайцев затихли, Ван тяжело опустился на походный стул. Некоторое время в палатке стояла тишина — такая же густая, как перед началом учебной атаки, но теперь в ней не было напряжения. Только усталое, ошеломлённое осознание.

— Триста человек, — произнёс Ван, ни к кому не обращаясь. — Триста человек прошли через мой периметр, а я сидел здесь и ждал атаки с востока. Как мальчишка.

— Мы все сидели, — отозвался Сюэ. Он вертел в пальцах погасшую трубку, и пальцы его подрагивали — то ли от недосыпа, то ли от унижения. — Я выставил дополнительные посты. Лучших людей отобрал. Они даже не пискнули.

— Потому что твои лучшие люди не умеют смотреть в темноту, — тихо сказал Ма. Сюэ резко повернулся к нему. Ма сидел на том же месте, где и всю ночь, — у входа, спиной к опорному столбу, и на лице его не было ни удивления, ни досады. Только спокойствие. Странное, почти неуместное.

— Ты что-то знал? — спросил Ван, прищурившись. Ма не ответил сразу. Он достал из рукава маленькую флягу, отвинтил крышку, сделал глоток. Потом заговорил — негромко, как человек, который не привык объяснять, но сейчас решил сделать исключение.

— Двадцать лет назад, когда я ещё был мальчишкой в Гуанси, мой дядя служил в охране одного богатого купца. Купец возил шёлк через границу — в Тонкин, в Бирму. В тех краях без охраны не ездили. И однажды ночью, на постоялом дворе под Наньнином, дядю и ещё четверых охранников сняли с постов. Так же, как сегодня. Ни звука, ни крика. Утром купец проснулся — кругом тихо, охраны нет. Вышел во двор — все пятеро лежат связанные, с кляпами во рту, живые и здоровые. — Он сделал ещё глоток. — Дядя потом рассказывал: это были не разбойники. Люди из старого тайного общества, из тех, что ещё при Мин учились ходить бесшумно и гасить фонари на расстоянии десяти шагов. Они не воровали шёлка. Они просто показали купцу, что могут. Чтобы он заплатил за, — Ма усмехнулся, — «защиту» в дороге.

— И ты вспомнил об этом сейчас? — спросил Сюэ, и в голосе его послышалась злость. — Когда нас только что выставили дураками перед собственными солдатами? Почему ты молчал?

Ма посмотрел на него своим обычным, ничего не выражающим взглядом. Потом уголки его губ чуть дрогнули — не усмешка, а так, тень усмешки.

— 百闻不如一见 («Сто раз услышать — не сравнится с одним разом увидеть»), — произнёс он спокойным тоном. — Если бы я рассказал вам про дядю и ночных охотников, вы бы покивали и забыли. А теперь — не забудете. — В его голосе чувствовалась легкое ехидство, на что Ван крякнул и покачал головой.

— То есть ты знал, что такое возможно. Знал, что эти хуайцы не просто так три дня пропадали в джунглях. И молчал?!

— Я не был уверен, — ответил Ма, пожав плечами. — Одно дело — старые мастера ушу, которые учатся всю жизнь. Другое дело — две сотни крестьянских парней из Аньхоя. Я думал: может, шоубэй просто хвастает. Может, его люди действительно хороши в засадах и стрельбе, но бесшумно снять двенадцать постов за одну ночь? Это уровень не армейский. Это уровень тех, кого называют ночными духами.

— Ну и? — подался вперёд Сюэ. — Оказалось — уровень?

— Оказалось — уровень. — Ма убрал флягу в рукав. — И это значит только одно: этот парень не просто выучил своих людей по какому-то иностранному уставу. Он взял то, что веками знали наши мастера, — правильное дыхание, контроль тела, умение двигаться в темноте, — и поставил это на армейский поток. И это всего за несколько лет и с обычными крестьянами из Аньхоя.

Ван долго молчал. Потом вдруг расхохотался — хрипло, но без злобы.

— А знаешь, Сюэ, что самое смешное? Мы спорили с ним, как старые вороны, которые думают, что знают всё. А он просто взял и показал. Без выстрела. Без единого выстрела.

Сюэ вздохнул и наконец зажёг трубку.

— Ладно. Убедили. — Он выпустил струю дыма. — Но теперь я хочу знать, чему ещё он может научить моих людей. Если его парни умеют такое, может, и мои смогут.

— Смогут, — сказал Ма. — Если захотят. Не все, конечно, нужны годы тренировок. Но кое-что полезное смогут.

— Захотят, — жёстко произнёс Ван. — Я лично прослежу.

Он поднялся, потёр затёкшую шею и направился к выходу. У полога задержался, обернулся.

— И всё-таки, Ма, — сказал он, — в следующий раз, когда ты будешь знать что-то такое, говори сразу. Не тяни со своими пословицами. — На это Ма чуть заметно усмехнулся — на этот раз по-настоящему.

— В следующий раз, Ван, ты и сам будешь смотреть в оба. А пословицы… они для того и нужны, чтобы вспоминать их вовремя.

Он поднялся, затушил лампу и вышел в сырое тонкинское утро.

***

На следующее утро, когда солнце ещё не поднялось над частоколом, а туман висел над плацем, как мокрая простыня, три батальона построились для первого настоящего занятия.

А-Шу стоял перед строем и смотрел на лица. Угрюмые, невыспавшиеся, злые. Ветераны Вана, сбившиеся в плотные шеренги, как привыкли за тридцать лет, смотрели на инструкторов с тем же выражением, что и неделю назад, но теперь к этому выражению прибавилось что-то новое. Обида. Проигранный спор жёг им загривки, и каждый из них знал: над ними смеётся весь лагерь. Солдаты Сюэ, более молодые, более гибкие, стояли вразнобой и перешёптывались — эти хотя бы не хорохорились. Люди Ма, смуглые, коренастые, с лицами, ничего не выражавшими, просто ждали. Как всегда.

— Начинаем, — сказал А-Шу и дал знак Дашу.

Первая неделя снова была адом.

Дашу, которому достался батальон Вана, орал до хрипоты. Старые солдаты, тридцать лет воевавшие плечом к плечу, не понимали, зачем им рассыпаться в цепь, если можно стоять стеной. Они выполняли команды медленно, неохотно, с той особой ленцой, которая граничит с саботажем, но не переходит в него. Когда Дашу приказывал перестроиться из колонны в цепь, они делали это за минуту вместо положенных двадцати секунд. Когда он требовал повторить — делали за полторы. Дашу срывал голос, но не сдавался.

— Ты их переломаешь, — сказал ему А-Шу на третий день.

— Пусть. Или они переломают меня. Что-то одно.

Но к концу первой недели что-то изменилось. Один из старых сержантов Вана, сухой как жердь ветеран с тремя нашивками за ранения, после очередного упражнения вдруг сказал:

— А ведь если бы мы так двигались под Ханьчжоу, нас бы не обошли с левого фланга.

Дашу, уже открывший рот для очередной команды, осёкся.

— Что?

— Говорю, под Ханьчжоу нас обошли. Тайпины. С левого фланга. Потому что мы стояли как вкопанные, а они рассыпались и зашли сбоку. Если бы мы тогда умели так, как ты показываешь…

Он не договорил. Но Дашу увидел, как несколько других ветеранов медленно кивнули. Это был первый раз, когда старая гвардия признала, что в новой тактике есть смысл.

С батальоном Сюэ дело пошло легче. Солдаты помоложе, меньше въевшихся привычек. Сяошу, командовавший ими, почти не повышал голоса — он вообще редко его повышал. Вместо этого он показывал. Выходил вперёд, брал винтовку и сам проходил упражнение — медленно, чётко, с той особой плавностью, которая отличала старую гвардию А-Шу. Солдаты смотрели и пытались повторить. Получалось плохо, но они хотя бы старались.

— Твои люди, — сказал однажды Сюэ Сяошу после тренировки, — они двигаются иначе. Не как солдаты. Как… — он замялся, подбирая слово.

— Как охотники, — подсказал стоявший рядом А-Шу.

— Да. Как охотники, которые знают, что зверь слышит каждый шорох.

— Так и есть. Мы учились в горах, где один неверный шаг — и добыча ушла. Или хуже: хищник услышал тебя раньше, чем ты его.

Сюэ кивнул, переваривая услышанное. На следующей тренировке его люди уже не просто повторяли движения — они пытались понять, зачем каждое из них нужно. И это был второй прорыв.

Хуже всего обстояло с батальоном Ма.

Лю, которому поручили этих молчаливых, мрачных людей из Гуанси, столкнулся с особой проблемой. Они не спорили. Не саботировали. Не задавали вопросов. Они просто делали всё в два раза медленнее, чем требовалось, и с таким выражением лиц, будто их заставляют танцевать на похоронах. Лю, молчаливый от природы, пытался объяснять. Потом показывать. Потом просто стоял и смотрел, как они путаются в собственных ногах.

— Они не понимают, — сказал он А-Шу вечером пятого дня. Голос его звучал ровно, но в глазах стояла растерянность. — Я им говорю: рассыпаться в цепь. Они кивают. А потом идут коробкой. Как будто я говорю на чужом языке.

— Ты и говоришь на чужом. Твои жесты, твои команды, твоя интонация — для них это всё чужое. Ты для них — человек с севера, который не знает их гор и их демонов.

— И что делать?

А-Шу задумался. Он вспомнил, как сам когда-то учил диалект аньхойской деревни — просто сидел с парнями у реки и слушал, как они говорят. Через месяц он уже шутил на их языке. Через два — стал своим.

— Учись у них, — сказал он. — Не заставляй их учиться у тебя. Покажи, что ты тоже можешь понять их.

На следующий день Лю пришёл на тренировку без винтовки. Он сел на землю вместе с солдатами, достал флягу и молча пустил по кругу. Солдаты переглянулись. Ма, стоявший в стороне, чуть прищурился, но ничего не сказал.

— Расскажите мне про ваши горы, — сказал Лю на ломаном гуансийском диалекте, и один из солдат — молодой, с ритуальным шрамом на щеке — невольно улыбнулся. И лёд тронулся.

Через неделю батальон Ма уже не плёлся в хвосте. Через две — начал догонять остальных. Лю, который никогда не был говорливым, теперь объяснял манёвры на смеси гуаньхуа и местных словечек, и солдаты слушали его. Не потому что боялись. Потому что он стал для них чуть-чуть своим. А Ма, наблюдавший за этим со стороны, однажды вечером сказал А-Шу:

— Твой бацзун — хороший человек. Он не врёт и не лезет в душу. Мои люди это ценят.

— Это ты ему помог, да? — ответил А-Шу, приглядываясь к Ма. Почему-то ему казалось, что он меньше всего хотел вставлять ему палки в колёса.

— Нет. — Ма покачал головой. — Я только сказал ему, что мои люди не любят, когда на них кричат. Остальное он сделал сам.

К исходу первого месяца три батальона уже не напоминали ту угрюмую, неповоротливую массу, которая стояла на плацу в первый день. Они всё ещё уступали роте А-Шу — до её уровня было далеко, — но они уже не были беспомощны. Они умели рассыпаться в цепь и собираться обратно. Умели наступать перебежками, прикрывая друг друга. Умели окапываться за считанные минуты. И самое главное — они начали понимать, зачем всё это нужно.

Ван, наблюдавший за тренировками со стороны, однажды подошёл к А-Шу после занятия.

— Знаешь, шоубэй, — сказал он, глядя на своих солдат, которые, тяжело дыша, сидели на земле, — тридцать лет я думал, что солдат должен бояться офицера. Что страх — это единственное, что держит строй. А теперь я смотрю на них и вижу… — он запнулся.

— Что? — спросил А-Шу.

— Что они больше не боятся. Но и не разбегаются. Это странно.

— Это не странно. Это доверие. Когда солдат знает, что его не бросят, он не бежит. Когда он понимает, зачем делает манёвр, он делает его быстрее. Страх держит минуту. Доверие держит годами. — Ван долго молчал. Потом кивнул — коротко, по-военному. — Тридцать лет, — повторил он. — И только сейчас узнал.

Он развернулся и пошёл к своим людям. А-Шу смотрел ему вслед и думал: этот человек — старый ворон, закосневший в своих привычках, — только что признал, что был неправ. Если такие, как Ван, меняются, значит, можно изменить и армию. Медленно, трудно, со скрипом — но можно.

.

Сноски

¹ 真金不怕火炼 (чжэнь цзинь бу па хо лянь) — китайская пословица: «Настоящее золото не боится огня». В контексте главы — прямая метафора: тактика А-Шу и его репутация проходят проверку делом и выдерживают её.

² Цяньцзун (千总) — военное звание в цинской армии, примерно соответствовавшее майору или подполковнику. Командиры батальонов Ван, Сюэ и Ма носят это звание, что ставит их формально выше шоубэя А-Шу, — одна из причин их первоначального скепсиса.

³ Гуаньдунская армия — армия, которой командовал Пэн Юйлинь. Здесь речь о цинских войсках, сформированных в провинции Гуандун и переброшенных в Тонкин для действий против французов.

⁴ «Великое ополчение деревни Саньхэ» (三河大鄉團) — первоначальное название отряда А-Шу, под которым он тренировался в Аньхое (см. первую книгу, главу 14). Упоминание в разговоре с тремя комбатами подчёркивает, что спецрота выросла не из привилегий, а из многолетней работы с минимумом ресурсов — с палок и старых копий.

⁵ Мусульманское восстание в Юньнани (1856–1873) — крупное восстание мусульман-хуэйцзу под руководством Ду Вэньсю, охватившее провинцию Юньнань и продолжавшееся семнадцать лет. Подавлено цинскими войсками. Ван, участвовавший в этой кампании, воевал на юго-западе империи ещё до Тонкина.

⁶ 百闻不如一见 (бай вэнь бу жу и цзянь) — классическая китайская пословица: «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать». Ма намеренно молчал о своём знании тайных обществ, давая остальным возможность убедиться на собственном опыте.

⁷ Тайные общества и ночные техники — на юге Китая (Гуандун, Гуанси, Фуцзянь) на протяжении веков существовали тайные общества — Триады, Небесный разум, Старшие братья и множество более мелких. Многие из них практиковали закрытые системы рукопашного боя и техники скрытного перемещения — аналог позднейшего ниндзюцу, но китайского происхождения. Умение бесшумно снимать часовых, «гасить фонари на расстоянии» и двигаться в полной темноте передавалось внутри кланов и обществ и редко становилось достоянием регулярной армии. Ма, выросший в Гуанси, знает об этом не понаслышке.

⁸ Ханьчжоу — город в провинции Чжэцзян, один из ключевых пунктов в тайпинской войне. В 1861 году тайпины взяли Ханьчжоу штурмом, а в 1864-м цинские войска отбили его. Ветеран Вана вспоминает один из боёв под Ханьчжоу, где линейный строй проиграл рассыпной атаке тайпинов.

⁹ Форменная шапочка (官帽, гуаньмао) — офицерский головной убор цинской армии, круглая шапочка с полями и шариком наверху. Цвет шарика обозначал ранг владельца: у бацзуна (унтер-офицера) шарик был из матового стекла или металла, синего или белого цвета.

¹⁰ Бацзун (把总) — унтер-офицерское звание в цинской армии, примерно соответствовавшее европейскому сержанту. Бацзун командовал отделением или взводом и носил форменную шапочку с шариком соответствующего ранга.

¹¹ Вайвэй (外委) — младшее унтер-офицерское звание в цинской армии, примерно соответствовавшее капралу или ефрейтору. В полевых условиях вайвэй часто выполнял обязанности связного, помощника штабного офицера или младшего командира небольшого подразделения.

¹² Керосиновая лампа — в XIX веке керосиновые лампы были распространены в армиях мира, включая цинскую, как походное освещение для штабных палаток. В полевых условиях использовались также масляные светильники, но керосин давал более яркий свет и меньше коптил.

¹³ Дао (刀) — китайский однолезвийный меч с широким клинком, стандартное холодное оружие цинской пехоты. Шрам от дао, который Дашу демонстрирует комбатам, — след учебного боя, что подчёркивает жёсткость тренировок в роте А-Шу.

¹⁴ Револьвер — личное оружие офицеров. В цинской армии 1880-х годов револьверы были редкостью и, как правило, иностранного производства (французские, английские или американские модели). Наличие револьвера у Вана — показатель его статуса и боевого опыта.

¹⁵ Гуаньхуа (官话) — «язык чиновников», административный язык цинской империи, использовавшийся для общения между чиновниками и офицерами из разных провинций. В отличие от местных диалектов (кантонского, аньхойского, фуцзяньского), гуаньхуа был понятен образованным людям по всему Китаю. В европейской традиции получил название «мандаринский». Термин «путунхуа» появится лишь в XX веке.

¹⁶ Серебряная пуля против демонов — народное поверье, распространённое в южных провинциях Китая. Согласно ему, демоны и злые духи неуязвимы для обычного оружия, но серебро обладает очистительной силой. Ма упоминает это как пример того, насколько глубоко укоренены местные верования среди его солдат.

¹⁷ Бумажные деньги (冥幣, минби) — ритуальные деньги, сжигаемые в честь духов предков и божеств. Солдаты Ма жгут их перед боем, чтобы задобрить духов гор и обеспечить себе защиту.

¹⁸ Гуанси (廣西) — провинция на юге Китая, граничащая с Вьетнамом. Отличалась сложным этническим составом и сильным влиянием тайных обществ. Солдаты из Гуанси, служившие под началом Ма, говорили на особом диалекте и сохраняли многие местные обычаи.

¹⁹ Няньцзюни (捻军) — повстанческая армия, действовавшая в северном Китае в 1850-х — 1860-х годах. В отличие от тайпинов, у них не было религиозной идеологии; они были скорее военным братством. К концу 1860-х основные силы няньцзюней были разгромлены, и Ван, участвовавший в этой кампании, воевал против них на севере.

²⁰ Цзэн Гофань (曾国藩, 1811–1872) — китайский государственный деятель и военачальник, основатель армии Хунани, один из главных подавителей тайпинского восстания. Наставник Ли Хунчжана. Ван, воевавший под его началом против тайпинов, принадлежит к старшему поколению офицеров, воспитанных в традициях хунаньской военной школы.

Глава 3: Штурм Донгдангского перевала

Донгдангский перевал, январь 1885 года

К январю 1885 года Франко-китайская война шла уже пятый месяц. После разгрома цинского флота при Фучжоу в августе прошлого года французы методично наращивали давление в Тонкине. Генерал Бриер де л’Иль, принявший командование экспедиционным корпусом, готовил наступление на Лангшон — ключевой пункт цинской обороны на севере Вьетнама. Положение на фронтах было сложным. На Тайване французы удерживали Цзилун и блокировали порты. В Тонкине их авангард занимал линию вдоль Красной реки, опираясь на цепь укреплённых постов. Самым северным из них был Донгданг.

Донгданг являл собой ключ от ворот в Лангшон — это понимали все: и французы, и цинские генералы, и солдаты, мёрзнувшие в окопах по обе стороны перевала. Сам по себе он представлял собой узкий скалистый гребень на полпути между дельтой Красной реки и китайской границей. Слева — отвесный обрыв. Справа — густой лес, переходящий в болото. Единственная дорога, по которой могла пройти артиллерия, вилась по самому гребню и простреливалась насквозь с нескольких позиций. Кто владел перевалом — тот владел всем регионом.

Французы заняли Донгданг в конце декабря 1884 года, выбив оттуда небольшой гарнизон Гуандунской армии. С тех пор они укрепились основательно: возвели каменные брустверы, установили батарею из шести орудий, подтянули роту Иностранного легиона и батальон тонкинских стрелков. На перевале стояло восемьсот человек под командованием майора Бертрана — опытного колониального офицера, воевавшего ещё в Алжире. По данным разведки, к середине января они ждали подкреплений из дельты Красной реки — ещё два батальона и артиллерийский дивизион. Если бы эти силы подошли, отбить перевал стало бы почти невозможно.

Цинские силы, напротив, испытывали трудности со снабжением. Армия Юньнани и Гуандунская армия генерала Пэн Юйлиня на тот момент удерживали Лангшон и Бакнинь, но координация между ними оставляла желать лучшего. Единственной силой, действовавшей активно, были Чёрные знамёна — иррегулярные отряды бывших тайпинов, которые продолжали тревожить французские коммуникации.

В середине января командующий Пэн Юйлинь получил приказ из Пекина: остановить продвижение французов до подхода резервов из Гуанси. Это означало одно — Донгданг нужно было взять как можно скорее, пока Бриер де л’Иль не получил подкреплений и не начал генеральное наступление.

Для этой задачи генерал выделил сводный отряд под командованием шоубэя Ли Жунцзы — три линейных батальона и отдельную разведывательную роту. Те самые батальоны, которые три предыдущих месяца учились у хуайцев новой тактике. Взятие Донгданга стало бы первой совместной операцией инструкторов и их учеников, проверкой того, что Ли Жунцзы называл «новой тактикой». Если перевал падёт — генерал доложит в Пекин об успехе. Если нет — шоубэй Ли вернётся к своей роте и больше не будет лезть с предложениями.

На подготовку оставалось три дня.

За три дня до выступления А-Шу представил план операции Пэн Юйлиню. Они сидели в штабной палатке, склонившись над картой, которую А-Шу расстелил прямо на полу, придавив углы камешками. Пэн Юйлинь слушал молча, изредка постукивая пальцем по колену, и не перебивал.

— Значит, ты хочешь ударить до подхода основных сил Бриера, — произнёс он, когда А-Шу закончил. — С четырьмя батальонами против укреплённой позиции. Без артиллерийской поддержки и без резервов. Ты понимаешь, что если французы удержат перевал, твои люди окажутся в ловушке? Там джунгли с обеих сторон, отходить будет некуда.

— Понимаю. — Кивнул Ли.

— И ты всё равно пойдёшь?

— Как вы знаете, французы ждут подкреплений. По данным разведки, колонна Бриера выступит из дельты через пять дней. Если к этому времени мы не возьмём перевал, они пройдут его и ударят по Лангшону. Мы окажемся в обороне на невыгодных позициях. Лучше атаковать сейчас, пока их авангард не получил подкреплений.

Пэн Юйлинь потёр переносицу. Он выглядел уставшим — за последние недели он осунулся ещё сильнее, под глазами залегли тёмные круги. Но взгляд оставался острым.

— Твой отец писал мне, чтобы я берёг тебя, — сказал он негромко.

— Мой отец всегда пишет, чтобы меня берегли. Но, вообще-то, это же именно он послал меня сюда. — ответил А-Шу с кривой ухмылкой.

— Именно поэтому я и соглашаюсь. — Пэн поднялся и подошёл к карте. — Да и… те три батальона, что я тебе дал, уже не те, что были в октябре. Я видел их на учениях. Ван, Сюэ и Ма — хорошие командиры, но им не хватало гибкости. Сейчас же, как я вижу, все изменилось. Посмотрим, как они покажут себя в настоящем деле. — Он повернулся к А-Шу. — Иди. Готовь людей. Вы выступаете послезавтра на рассвете.

А-Шу поклонился и вышел. У входа в палатку его ждали Ван, Сюэ и Ма. Они курили, перебрасываясь короткими фразами, и замолчали, увидев его.

— Генерал утвердил план? — спросил Ван.

— Утвердил. Выступаем послезавтра.

— Хорошо. — Ван хлопнул себя по колену и поднялся. — Мои парни засиделись. Пора в дело.

— Твои парни, — усмехнулся Сюэ, — ещё месяц назад плевались от одного слова «рассыпной строй».

— Месяц назад они были дураками. Теперь они поумнели.

Ма, как обычно, ничего не сказал, но А-Шу заметил, как он чуть заметно кивнул. Для Ма это было равносильно длинной речи.

Два дня ушли на подготовку. А-Шу разбил сводный отряд на четыре колонны, каждая со своей задачей. Батальон Сюэ должен был выдвинуться первым — обойти перевал с востока по старой охотничьей тропе, которую знали только местные проводники. Батальон Вана шёл в центре, готовый нанести фронтальный удар, как только разведка нарушит управление французами. Батальон Ма замыкал движение, чтобы нанести удар в тыл, когда начнётся общая атака. Рота А-Шу — его старая гвардия — действовала в авангарде, как и всегда: разведка, снятие часовых, целеуказание.

Вечером накануне выступления, когда лагерь затих и только часовые перекликались на постах, А-Шу сидел у костра и смотрел на угли. Он думал о Чэнь Юэ. О том, что она сейчас, наверное, смотрит на ту же луну — где-то там, за горами, в заснеженном Аньхое. И о том, что он обещал вернуться. И о том, что завтрашний бой может стать последним.

— Командир, — раздался голос за спиной.

А-Шу обернулся. У костра стоял Лю — молчаливый, невозмутимый, с винтовкой за плечом и керосиновой лампой в руке. Он опустился на корточки рядом с А-Шу, поставил лампу на камень и долго смотрел в огонь, прежде чем заговорить.

— Мои люди готовы. Все тридцать.

— Хорошо. — кивнул А-Шу и посмотрел на посмотрел на звезды. Лю помолчал. Потом, не глядя на А-Шу, сказал:

— Ты помнишь, как мы впервые встретились? У реки, в Аньхое. Ты был мальчишкой, который говорил на чужом диалекте. Я тогда подумал: «Этот долго не продержится». А потом ты дал мне книгу — ту, с картинками, где были нарисованы звёзды. И сказал: «Ты сможешь это прочитать».

— И ты прочитал, — пожал плечами А-Шу. Сколько таких вот эпизодов случилось в их молодости?

— Прочитал. — Лю чуть усмехнулся. — Я тогда вообще не умел читать. Ни одной книги не осиливал. А эту прочитал. Потому что ты сказал, что я смогу. — Он говорил, словно решил выговорится за все годы молчаливости. А-Шу знал, что Лю не из тех, кто говорит просто так. Если он завёл этот разговор, значит, у него есть причина. — Мои люди, — продолжил Лю, — те, что из Гуанси, — они спрашивают меня про тебя. Говорят: «Командир Ли — он странный. Цинские офицеры так не воюют. Почему ты идёшь за ним?» — Он помолчал. — Я им отвечаю: «Потому что он верил в нас раньше, чем мы сами в себя поверим». И этого им хватает.

— Скромность украшает благородного мужа, Лю, — тихо сказал А-Шу, с легкой усмешкой, но ощущая себя не в своей тарелке. Эта «исповедь молчуна» оказалась слишком уж неожиданной. А Лю, тем временем, поднялсяи взял лампу.

— Завтра мы возьмём перевал. Я не знаю, сколько нас останется к вечеру. Но я знаю, что никто не побежит. Ты научил нас не бежать.

Он развернулся и исчез в темноте. А-Шу остался у костра, глядя на угасающие угли, и думал о том, что завтрашний день покажет, чего стоят все их тренировки и вся эта вера в их командира.

***

Дорога до перевала заняла два дня. Шли скрытно, по ночам, обходя французские разъезды. Проводники Сюэ — местные горцы, знавшие каждую тропу, каждый брод, каждый камень на этой земле, — вели колонны через такие заросли, куда, казалось, не ступала нога человека. Ветки хлестали по лицам, пиявки облепляли ноги, пот заливал глаза. Люди шли молча, без разговоров, без жалоб.

К вечеру второго дня сводный отряд вышел к подножию перевала и скрытно расположился в густом лесу, тянувшемся вдоль восточного склона. Впереди, на гребне, горели французские костры. Часовые перекликались через равные промежутки, слышался стук кирок — противник укреплял позиции, возводя брустверы из камней и мешков с землёй. Донгданг был не просто холмом. Это был скалистый гребень, нависавший над дорогой, ведущей с юга на Лангшон. Слева — отвесный обрыв. Справа — густой лес, переходящий в болотистую низину. А единственная тропа простреливалась с гребня насквозь.

В тот день А-Шу собрал командиров в последний раз.

— Завтра на рассвете, — сказал он, расстелив карту на земле. — Ван, твой батальон остаётся в резерве до сигнала. Сигнал — красная ракета. Как только увидишь — выдвигаешься по центру. Но до этого ни звука. Если французы заметят вас раньше времени, вся операция рухнет.

— Понял, — кивнул Ван.

— Сюэ, ты начинаешь первым. Твоя задача — отвлечь их на правый фланг. Устрой как можно больше шума. Пусть думают, что основной удар идёт оттуда. Но в лобовую не лезь — побереги людей.

— Устроим, — усмехнулся Сюэ, поглаживая свои тонкие усики. — У меня парни знают эти склоны как свои пять пальцев.

— Ма, — А-Шу повернулся к командиру третьего батальона, — твоя задача самая трудная. Ты должен обойти их с тыла. Тропа там узкая, почти непроходимая. Но проводники говорят, что пройти можно. Если ты выйдешь к ним в тыл в разгар боя — они дрогнут. Если нет… — он не договорил.

— Выйдем, — коротко ответил Ма. И это прозвучало весомее любых клятв.

— Моя рота начинает первой, — продолжал А-Шу. — Мы снимем часовых на восточном склоне и дадим сигнал, когда путь будет свободен. Ждите зелёную лампу. Три вспышки. - Он обвёл всех взглядом. — Завтра покажем, что стоят наши тренировки. Не посрамите чести ваших родов.

Комбаты разошлись. Ночь опустилась на джунгли — густая, безлунная, полная звуков. А-Шу сидел у дерева и смотрел в темноту. Завтра всё решится.

***

Ровно в полночь рота А-Шу начала выдвижение.

Впереди шли тридцать человек Лю — те самые, кого в лагере за глаза называли «ночными духами». За ними, в полной тишине, двигались остальные — двести семьдесят бойцов, прошедших десятки операций и три месяца усиленных тренировок. Они ступали бесшумно, как учились годами: носок сначала, пятка потом, вес тела на опорную ногу. Ни одна ветка не хрустнула. Ни один камень не покатился вниз по склону.

Лю, шедший первым, остановился у подножия скалы и поднял руку. Его люди замерли, сливаясь с тенями. Где-то наверху, на гребне, мерцал огонёк сигары — французский часовой курил, не подозревая о том, что в двадцати шагах под ним, в кромешной тьме, затаились триста человек.

Первым на скалу поднялся Лю. Без верёвки, без страховки, цепляясь за выступы, которые он нашёл ещё во время разведки. Его движения были плавными, как у леопарда — ни одного лишнего звука. Часовой докурил сигару, бросил окурок в темноту и повернулся спиной к обрыву.

Лю оказался рядом с ним бесшумно. Одно движение… и француз обмяк, опускаясь на землю без звука. Без крови, без крика. Техника, которую старый ветеран Лао Чжан передал А-Шу, а тот — своим людям, сработала безукоризненно.

Следом поднялись ещё пятеро. За ними — остальные. Через полчаса восточный склон был очищен от часовых. Двенадцать французов, связанных и с кляпами во рту, лежали у подножия скалы. Ещё трое, пытавшиеся оказать сопротивление, были убиты на месте — быстро, тихо, без единого выстрела.

А-Шу поднялся на гребень одним из последних. Перед ним, в предрассветной мгле, лежал французский лагерь. Палатки, костры, артиллерийская батарея из шести орудий на северном краю плато, зарядные ящики, сложенные у скалы. Часовые у орудий прохаживались взад-вперёд, не подозревая о том, что восточный склон уже потерян.

— Дашу, — тихо позвал А-Шу. - Дашу возник рядом, словно из-под земли. — Батарею видишь?

— Вижу.

— Как только начнётся общая атака, твоя задача — подавить её. Гатлинг устанавливай здесь. — Он указал на плоский выступ скалы, нависавший над плато. — Отсюда ты простреливаешь всю позицию. Но до сигнала — ни одного выстрела. Понял?

— Понял.

А-Шу достал керосиновую лампу, прикрыл её полой плаща и трижды мигнул в сторону леса, где ждали батальоны Сюэ, Вана и Ма. Сигнал был дан.

В тишине, нарушаемой лишь далёким тявканьем шакала, начали разворачиваться три батальона. Сюэ со своими людьми уходил вправо, к заболоченной низине, откуда должен был ударить первым. Ван оставался в центре, дожидаясь красной ракеты. Ма со своим батальоном уже шёл по узкой тропе, огибая перевал с севера.

А-Шу остался на гребне. Он лежал на холодной земле, вглядываясь в темноту, и ждал рассвета.

Сюэ ударил первым. На восточном краю неба едва начала сереть полоска зари, когда его батальон, рассыпавшись в цепь, вышел к французским позициям с правого фланга. Горны взревели, разрывая предрассветную тишину, и триста винтовок ударили залпом по французскому лагерю.

Эффект был мгновенным. Французы, только начинавшие просыпаться, заметались между палатками. Офицеры выкрикивали команды, солдаты хватались за винтовки, артиллеристы бросились к орудиям. Через несколько минут беспорядочная стрельба стала организованной: французская пехота, вышколенная и дисциплинированная, выстроилась в две шеренги и открыла ответный огонь по лесу, откуда наступал батальон Сюэ.

Но Сюэ не собирался лезть в лобовую. Его люди, обученные манёвренному бою, двигались перебежками — взвод прикрывает, взвод наступает, взвод отходит, меняя позицию. Французские пули летели в пустоту, туда, где только что были цинские солдаты. А через минуту они появлялись совсем с другой стороны, и снова гремели выстрелы.

— Они что, везде? — крикнул молодой лейтенант Иностранного легиона, вжимаясь в землю.

— Заткнись и стреляй! — рявкнул капитан. Но в его глазах тоже мелькнула растерянность. Он воевал в Алжире, в Мексике, против прусаков — но такого противника не видел никогда. Китайцы, которых он привык считать неумелой толпой, вдруг оказались вездесущими, неуловимыми, как призраки.

Командир французского авангарда, майор Бертран, был опытным офицером. Он быстро понял, что атака с фланга — отвлекающий манёвр, и не стал перебрасывать туда все резервы. Вместо этого он усилил центр, ожидая основного удара там, и приказал артиллерии открыть огонь.

Шестиствольная батарея рявкнула, посылая снаряды в лес. Взрывы вспороли предрассветную мглу, выкорчёвывая деревья и поднимая фонтаны грязи. Цепь Сюэ залегла, прижатая огнём. Один из снарядов разорвался прямо в цепи, и А-Шу, наблюдавший за боем с гребня, увидел, как несколько тел взлетели в воздух.

— Дашу, — тихо произнёс он.

— Командир?

— Батарею. Сейчас.

Дашу откинул ткань с Гатлинга. Расчёт — четверо человек, обученных обращаться с оружием в полной темноте, — уже стоял наготове. Дашу взялся за рукоятку, прицелился и начал вращать.

Гатлинг заговорил — не очередями, а сплошным рокотом, похожим на звук разрываемой ткани. Шесть стволов завращались, выплёвывая пули с частотой двести выстрелов в минуту. Поток свинца ударил по французской батарее сверху, с гребня, откуда его никто не ждал.

Первый же залп срезал троих артиллеристов, стоявших у крайнего орудия. Второй — разнёс в щепки зарядный ящик. Третий — заставил уцелевших броситься врассыпную, ища укрытия. Через тридцать секунд французская батарея замолчала.

— Продолжай, — приказал А-Шу. — Не давай им поднять головы.

Майор Бертран, увидев, что его артиллерия подавлена, понял: это и есть основная угроза. Он приказал роте тонкинских стрелков атаковать гребень. Сто пятьдесят человек в пробковых шлемах, пригибаясь, побежали вверх по склону — прямо на позицию, где стоял Гатлинг.

А-Шу поднял винтовку. Его рота, залёгшая вдоль гребня, открыла огонь.

Внизу, в лесу, Ван услышал, как заработал Гатлинг, и понял: пора. Он поднял ракетницу и выстрелил. Красная ракета взвилась над джунглями, рассыпаясь искрами.

— Вперёд! — рявкнул Ван, поднимая своих людей. — Выполняем то, что делали на тренировках! Рассыпаться в цепь! Перебежками! Пошли!

Батальон Вана — восемьсот человек, которые ещё месяц назад не желали слышать ни о каком рассыпном строе, — двинулся в атаку. Но это была не та атака, к которой привыкли цинские генералы: не плотная масса, идущая в штыки под бой барабанов. Это была цепь — неровная, подвижная, постоянно меняющая очертания. Взводы наступали перебежками: один прикрывает, второй продвигается вперёд, третий ждёт сигнала. Та самая тактика малых групп, которую А-Шу вбивал в них три месяца.

Старый сержант Вана, тот самый сухой как жердь ветеран с тремя нашивками за ранения, бежал впереди своего отделения и орал:

— Двигайтесь, двигайтесь, не стойте на месте, как бараны! Кто встал — тот мёртв!

И они двигались. Не идеально, не так слаженно, как рота А-Шу, — но гораздо лучше, чем кто-либо мог ожидать от вчерашних крестьян.

Французы, попавшие под удар с двух сторон — с фланга от Сюэ и с центра от Вана, — начали отступать. Майор Бертран, хладнокровно оценив обстановку, приказал занять круговую оборону вокруг штабного блиндажа. Его солдаты, укрывшись за каменными брустверами, вели плотный огонь, не давая цинской пехоте приблизиться.

Атака Вана замедлилась. Его люди залегли, прижатые огнём, и начали окапываться — ещё один навык, который они освоили за последний месяц. Лопаты вгрызались в каменистую землю, возводя невысокие брустверы.

И в этот момент на северном краю плато, в тылу у французов, ударил батальон Ма.

Ма вывел своих людей точно в срок. Его батальон — восемьсот гуансийцев, прозванных в армии «теневыми» за манеру двигаться бесшумно и появляться там, где их не ждали, — прошёл через болото по тропе, которую проводники Сюэ считали непроходимой. По грудь в воде, держа винтовки над головой, они обогнули перевал с севера и вышли прямо к французскому обозу.

Французские обозные солдаты, охранявшие повозки с провиантом и боеприпасами, заметили их слишком поздно. Первая шеренга Ма ударила в штыки без единого выстрела — так, как когда-то учили А-Шу старые ветераны Хуайской армии. Вторая — зашла с фланга, отрезая путь к отступлению.

Обоз был захвачен за десять минут. Пятьдесят пленных, тридцать повозок с припасами, две походные кухни и полевой лазарет с ранеными. Ма, не останавливаясь, повёл своих людей дальше — к штабному блиндажу, где ещё держался Бертран.

Лю, наблюдавший за боем с гребня, увидел, как батальон Ма выходит в тыл французам, и повернулся к А-Шу:

— Пора.

А-Шу кивнул. Он поднял винтовку и махнул рукой своей роте. Триста человек, залёгших вдоль гребня, поднялись и двинулись вниз по склону — туда, где кипел бой.

Они прошли сквозь французские позиции, как нож сквозь масло. Тонкинские стрелки, посланные атаковать гребень, были рассеяны ещё на подъёме. Остатки французской пехоты, зажатой между батальонами Вана, Сюэ и Ма, сбились в кучу вокруг штабного блиндажа.

Майор Бертран стоял у входа в блиндаж с револьвером в руке. Его мундир был разорван, лицо перепачкано пороховой гарью, но он держался прямо. Рядом с ним горстка легионеров — человек сорок, не больше, — ощетинилась штыками.

А-Шу вышел вперёд, подняв руку. Его рота остановилась. Стрельба постепенно стихла, и над плато повисла тишина — только стонали раненые да потрескивал огонь в подожжённом обозе.

— Майор Бертран, — произнёс А-Шу на французском языке, — ваше положение безнадёжно. Сдавайтесь. Я гарантирую жизнь вам и вашим людям.

Француз долго молчал, глядя на А-Шу. Потом медленно опустил револьвер.

— Кто вы? — спросил он.

— Шоубэй Ли Жунцзы из Хуайской армии, командир сводного отряда Гуандунской армии.

— Ли… — повторил Бертран, и в его глазах мелькнуло узнавание. — Вы тот самый Ли, чей отряд взял мост у Бакниня?

— Тот самый. — подтвердил Ли, немного удивившись своей известности, а Бертран усмехнулся — невесело, горько — и швырнул револьвер на землю.

— Тогда я хотя бы знаю, кому сдаюсь.

Французы начали складывать оружие. Тонкинские стрелки бросали винтовки на землю с видимым облегчением — для них война кончилась. А вот легионеры, те, кто уцелел, подчинялись приказу Бертрана с мрачной неохотой: клали винтовки медленно, не глядя на победителей, и отходили в сторону с каменными лицами людей, которых предали не пули, а обстоятельства. Таких набралось три десятка — из сотни, державшей центр. Остальные лежали у брустверов, где дрались до конца.

А-Шу стоял посреди плато, глядя на поле боя. Дым рассеивался. На востоке, над джунглями, поднималось солнце, заливая перевал золотистым светом. Утренний туман ещё цеплялся за верхушки деревьев, но здесь, на гребне, было уже светло.

Ван подошёл к нему, тяжело дыша. Его левый рукав был разорван и пропитан кровью, но он улыбался.

— Ну что, шоубэй, — сказал он, — кажется, твоя тактика сработала.

— Наша тактика, — поправил А-Шу. — Не моя. Наша.

— Наша, — согласился Ван и вдруг рассмеялся — хрипло, но искренне. — Ты смотри, старый Ван, тридцать лет воевавший строем, сегодня наступал перебежками! Если бы мои старые командиры это увидели, они бы перевернулись в гробу.

— Твои старые командиры воевали против тайпинов. Против французов нужно воевать иначе. — Справедливо заметил Ли.

— Теперь я это знаю. — Ван посмотрел на свои руки, перепачканные порохом и кровью. — Жаль, что узнал только сейчас. Скольких бы я спас, если бы узнал раньше.

В этот момент подошёл Сюэ. Он был бледен и зол — его батальон понёс самые большие потери.

— Сто двадцать убитых и раненых, — сказал он глухо. — Почти треть. И всё потому, что я задержался на рубеже, когда нужно было отходить. Батарея накрыла нас раньше, чем мы сменили позицию. Моя ошибка.

— Не твоя, — ответил А-Шу. — Моя. Я должен был дать сигнал раньше.

— Ты дал сигнал вовремя. Мои люди просто не успели перестроиться.

— Успели, — тихо сказал Ма, появляясь из-за спины Сюэ. Его лицо было, как всегда, бесстрастным, но в голосе звучало что-то новое. — Если бы они не успели, их положили бы всех. А они отошли. Медленно, но отошли. Это уже больше, чем было возможно месяц назад.

Сюэ посмотрел на него, потом на Ван, потом на А-Шу.

— Месяц назад, — медленно произнёс он, — я говорил, что твоя тактика развалит армию. Что солдаты разбегутся, если дать им право думать. — Он покачал головой. — Они не разбежались. Они дрались лучше, чем когда-либо.

— Это потому, что они знали, зачем, — сказал А-Шу. — И знали, что их не бросят.

— Да. — Сюэ вытер пот со лба. — Теперь я это вижу.

К полудню перевал был полностью очищен от противника.

Пленных — двести тридцать человек, включая раненых, — собрали на северном краю плато, под охраной двух рот. Трофеи — шесть орудий, две тысячи винтовок, боеприпасы, походные кухни, полевой лазарет. Убитых французов хоронили в братской могиле у подножия перевала. Своих — в отдельных могилах, с именами и табличками, как завёл А-Шу ещё с первых операций в Аньхое.

Дашу, командовавший расчётом Гатлинга, сидел на лафете трофейной пушки и перевязывал руку. Осколком ему рассекло предплечье, но он отказался идти в лазарет, пока не убедился, что орудие в порядке.

— Ты как? — спросил А-Шу, подходя.

— Жить буду. — Дашу посмотрел на Гатлинг. — А он молодец. Если бы не он, батарея нас бы положила.

— Не он молодец, а ты, друг. Ты вовремя открыл огонь.

— Ты мне приказал, я и сделал. Так что… — он пожал плечами.

— Приказал. Но сделал-то ты. — Криво усмехнулся Ли, на что Дашу усмехнулся и, превозмогая боль, поднялся на ноги.

— Командир, разреши вопрос?

— Разрешаю.

— Когда мы вернёмся домой — что будет? Война кончится, и что тогда? Роту распустят? Батальоны вернутся в свои провинции? Или мы так и останемся вместе?

А-Шу долго молчал, глядя на заходящее солнце. Потом сказал:

— Не знаю. Но, может быть, из нас получится что-то большее, чем просто рота или батальон.

— Что-то вроде новой армии?

— Может быть.

Дашу кивнул, словно получил ответ, который давно искал.

— Тогда я с тобой, командир. Что бы ни было дальше.

Он отдал честь на европейский манер (и откуда выучил, стервец?) здоровой рукой и пошёл к своим людям.

Вечером, когда лагерь затих и только часовые перекликались на постах, А-Шу сидел у штабного костра и писал рапорт генералу Пэн Юйлиню. Рядом сидели Ван, Сюэ и Ма — уставшие, перепачканные порохом, но довольные.

— Знаешь, о чём я думаю? — сказал вдруг Ван, ни к кому не обращаясь. — О том, что если бы нам дали такую подготовку тридцать лет назад, мы бы выиграли тайпинскую войну вдвое быстрее. И с вдвое меньшими потерями.

— Тайпинов было слишком много, — возразил Сюэ.

— Тайпины… они тоже не стояли на месте, как мы когда-то, — тихо сказал Ма. — Они умели бить из засад, умели обходить с флангов. Не то что мы — шли стеной и ждали, пока нас перестреляют. В этом они были на нас похожи. Но до твоих людей им было далеко.

— А теперь мы сами так дерёмся, — подытожил Ван и усмехнулся. — Интересно, что сказал бы на это Цзэн Гофань.

— Цзэн Гофань сказал бы: «Хороший ученик превосходит учителя», — ответил А-Шу, не поднимая головы от бумаги. Он вспомнил, как однажды отец упомянул об этом, но не стал вдаваться в детали о том, откуда он знает, что бы сказал Цзэн Гофань.

Он дописал рапорт и перечитал его ещё раз. Сухие строки: «Перевал Донгданг взят. Противник отброшен. Потери…» — а за этими строками стояли лица тех, кто уже не вернётся. И лица тех, кто выжил и завтра снова пойдёт в бой.

Он запечатал конверт и передал его адъютанту. Потом поднялся и пошёл к своим людям. Завтра будет новый день. И новая работа.

Но сегодня они победили. И это было главное.

Сноски

¹ Фучжоу (福州) — портовый город в провинции Фуцзянь, где находилась главная база цинского флота. 23 августа 1884 года французская эскадра под командованием адмирала Курбе атаковала китайские корабли на рейде Фучжоу, уничтожив девять судов и верфи за один день. Это поражение стало началом полномасштабной Франко-китайской войны.

² Лангшон (Lạng Sơn) — город и крепость на севере Вьетнама (Тонкин), у границы с китайской провинцией Гуанси. Ключевой пункт цинской обороны. В феврале 1885 года французский экспедиционный корпус взял Лангшон, но в конце марта 1885 года китайские войска под командованием генерала Фэн Цзыцая нанесли французам решительное поражение и вернули город.

³ Бриер де л'Иль (Louis Brière de l'Isle, 1827–1896) — французский генерал. В январе 1885 года назначен командующим экспедиционным корпусом в Тонкине. Руководил деблокадой Туенкуанга (февраль 1885) и последующим наступлением на Лангшон.

⁴ Цзилун (基隆) — портовый город на севере Тайваня. В октябре 1884 года французские войска высадились в Цзилуне и удерживали его до конца войны, блокируя побережье острова.

⁵ Донгданг (Đồng Đăng) — город и перевал на пути из дельты Красной реки к Лангшону, в нескольких километрах от китайской границы. Узкий скалистый гребень, где единственная дорога, пригодная для артиллерии, полностью простреливалась с господствующих высот. Контроль над перевалом означал контроль над снабжением всей северной кампании.

⁶ Гуандунская армия — цинские войска, сформированные в провинции Гуандун. Во время Франко-китайской войны действовали в Тонкине под командованием генерала Пэн Юйлиня.

⁷ Пэн Юйлинь (彭玉麟, 1816–1890) — китайский военачальник, участник подавления тайпинского восстания. Во время Франко-китайской войны командовал Гуандунской армией, руководил действиями китайских войск в Тонкине.

⁸ Чёрные знамёна (黑旗軍) — иррегулярное китайское войско, состоявшее в основном из бывших тайпинов. После разгрома восстания они отступили в Северный Вьетнам, где стали фактически независимой силой. Под командованием Лю Юнфу успешно сражались с французами ещё до официального начала войны.

⁹ Иностранный легион (Légion étrangère) — французское воинское формирование, созданное в 1831 году и укомплектованное иностранными добровольцами. Активно использовался в колониальных кампаниях, в том числе во Франко-китайской войне.

¹⁰ Тонкинские стрелки (Tirailleurs tonkinois) — подразделения колониальной пехоты, сформированные французской администрацией из местного населения в Тонкине. Использовались для гарнизонной службы и боевых действий.

¹¹ Гатлинг (Gatling gun) — многоствольное скорострельное оружие с ручным приводом, изобретённое американцем Ричардом Гатлингом в 1861 году. Обладало темпом стрельбы до 200 выстрелов в минуту. Ограниченно применялось в колониальных войнах конца XIX века.

¹² Цзэн Гофань (曾国藩, 1811–1872) — китайский государственный деятель и военачальник, основатель армии Хунани, один из главных подавителей тайпинского восстания. Наставник Ли Хунчжана. Ван, воевавший под его началом против тайпинов, ссылается на него как на высший авторитет.

¹³ Хуайская армия (淮軍) — армия, созданная Ли Хунчжаном в 1862 году для борьбы с тайпинами. В отличие от старой цинской армии, строилась на земляческих связях: костяк составляли аньхойцы, лично преданные Ли Хунчжану.

¹⁴ Бакнинь (Bắc Ninh) — укреплённый город к северо-востоку от Ханоя. В марте 1884 года французская бригада под командованием генерала Негрие взяла Бакнинь практически без боя: цинские войска отошли, не приняв сражения. В романе А-Шу упоминает мост у Бакниня как одну из своих ранних операций.

Глава 4: Интерлюдия

Февраль 1885 года. Штаб французского экспедиционного корпуса, дельта Красной реки.

Генерал Бриер де л'Иль собрал совещание в просторном зале бывшей резиденции губернатора. За длинным столом, накрытым картами Тонкина, сидели командиры бригад и отдельных батальонов. В углу, у раскрытого окна, стоял адъютант с блокнотом. Было душно — даже в феврале тропическая влажность пробирала до костей.

— Итак, господа, — начал Бриер де л'Иль, обводя собравшихся взглядом, — прошло четыре месяца с начала кампании. Я хочу услышать ваши выводы. Не парадные рапорты — реальное положение дел. Прошу, полковник Лефор.

Первым поднялся Лефор, командующий пехотной бригадой. Он подошёл к карте и провёл пальцем по линии фронта.

— Общая картина такова, господа. На севере мы удерживаем позиции вдоль Красной реки. Снабжение идёт с перебоями — сказывается активность Чёрных знамён и местных партизан. На Тайване наши силы контролируют Цзилун и блокируют порты, но продвинуться вглубь острова не могут — слишком растянуты коммуникации. В Тонкине мы имеем инициативу, но не имеем решающего перевеса. Противник избегает крупных столкновений и делает ставку на изматывание.

— Потери? — спросил Бриер де л'Иль.

— За четыре месяца — около шестисот убитыми и ранеными. Из них почти половина — не в бою, а от болезней. Тропическая лихорадка косит людей хуже пуль. Ещё около трёхсот — потери от засад и нападений на обозы. Это отдельная статья, и о ней доложит майор Дюпон.

Бриер де л'Иль кивнул и перевёл взгляд на начальника разведки.

— Дюпон, прошу.

Майор Дюпон поднялся. Он был сухощав, носил тонкие усики и говорил с той особой точностью, которая выдавала в нём бывшего выпускника Сен-Сира. Он разложил на столе несколько листов с пометками.

— Начну с самого тревожного, господа. Донгданг.

В зале повисла тишина. Донгданг был раной, которая ещё не зажила.

— Перевал был взят месяц назад, — продолжил Дюпон. — Мы потеряли гарнизон из восьмисот человек под командованием майора Бертрана. Из них около трёхсот убитыми, остальные — в плену. Противник действовал силами сводного отряда — три линейных батальона и одна разведывательная рота. Общее командование осуществлял шоубэй Ли.

— Это тот самый Ли, чья рота трепала наши обозы с сентября? — уточнил Донатье.

— Именно. Но теперь он командует не только ротой. Ему передали три батальона — Ван, Сюэ и Ма. Те самые, которые он обучал с октября. Мы полагаем, что эти батальоны действуют как единое целое с его разведчиками. Итого — сводный полк. И этот полк взял Донгданг.

Дюпон сделал паузу.

— Я хочу напомнить хронологию, господа, потому что она важна. Конец сентября — первые сведения о роте Ли. Мелкие стычки, засады на патрули. Мы не придали значения. Октябрь — они взорвали мост у Бакниня. Тогда же мы зафиксировали первый случай минирования дороги. Ноябрь — они привели подкрепление: горцев из местных племён и людей из Чёрных знамён. Декабрь — засада у Чёрного ручья. Я докладывал об этом отдельно. Восемьдесят три человека, тридцать повозок. Полное уничтожение колонны снабжения. «Гатлинг» на господствующей высоте, снайперы на флангах, сапёры в голове и хвосте колонны. И наконец, январь — Донгданг.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Мы имеем дело не с талантливым одиночкой, господа. Мы имеем дело с человеком, который методично, шаг за шагом, создаёт армию нового типа. Он начал с роты. Теперь у него полк. Если дать ему ещё три месяца — будет дивизия.

— Что мы знаем о нём? — спросил Бриер де л'Иль.

— Немного. Сын Ли Хунчжана, наместника Чжили. Возраст — около тридцати, точнее не известно. Сдал экзамены на цзюйжэня. Говорит по-французски — Бертран подтвердил это при личной встрече в Донгданге. Командует ротой с 1880 года, но его люди — это не просто солдаты. Они тренировались вместе несколько лет. Судя по допросам пленных, многие из них знают Ли с тех пор, как он был подростком. Они идут за ним не по приказу, а по убеждению.

— Значит, если убрать Ли — его полк рассыплется? — спросил Донатье.

— Не уверен. У него есть заместители — по крайней мере трое, которых пленные упоминают чаще всего. Дашу, Сяошу, Лю. Фамилий не знаем. Каждый теперь командует батальоном. Если убрать Ли, они продолжат. Возможно, хуже, но продолжат. Это не армия одного человека. Это система, которую он построил.

Дюпон сел. Бриер де л'Иль поднялся и подошёл к карте.

— Итог таков, господа. В сентябре нас беспокоила одна рота — зубастая, агрессивная, но всё же рота. Сейчас против нас действует сводный полк, который применяет тактику, к которой мы не готовы. Засады, минирование, снайперские атаки, ночные рейды — и теперь ещё и удержание позиций. Донгданг показал, что они могут не только нападать из засады, но и брать укреплённые пункты. Они растут быстрее, чем мы успеваем реагировать.

Он обвёл взглядом офицеров.

— Этого нельзя допустить. Готовьте предложения. Завтра жду от каждого рапорт с конкретными мерами. Особое внимание — разведка против соединений Ли. Я хочу знать о каждом его шаге. - сказал она, а затем, обвел взглядом офицеров, — А теперь, господа, давайте поговорим о том, о чём вы все думаете, но никто не решается сказать вслух. Что нам делать дальше?

В зале повисла тишина. Первым её нарушил Донатье.

— Если говорить прямо, генерал, — мы в тупике. Донгданг закрыт. Прямое наступление на Лангшон через перевал теперь невозможно — по крайней мере, без больших потерь. Мы можем попытаться обойти перевал с фланга, через джунгли, но вы знаете, что такое местные тропы в сезон дождей. Мы увязнем. Пушки не пройдут. А без пушек штурмовать Лангшон — безумие.

— Обходной манёвр возможен, — возразил Лефор. — Если мы пойдём через долину Сонг-Кау, то сможем выйти к Лангшону с востока, минуя Донгданг. Это займёт больше времени, и нам понадобятся проводники, но это реально.

— Реально, — согласился Дюпон. — Но есть ещё одна проблема. Политическая.

Он достал из папки телеграфный бланк.

— Вчера я получил депешу из Парижа. Министерство иностранных дел... как бы это выразиться... нервничает. Премьер-министр Ферри теряет поддержку в палате депутатов. Каждая телеграмма из Тонкина, в которой упоминаются потери, бьёт по его позициям. После Донгданга оппозиция подняла голову. Газеты требуют прекратить «колониальную авантюру». Если мы не одержим решительную победу в ближайшие два месяца, Париж может просто прекратить финансирование кампании.

— Политика, — пробормотал Донатье с отвращением. — Мы воюем, а они торгуются.

— Это реальность, — холодно ответил Бриер де л'Иль. — И мы должны её учитывать. У нас нет времени на долгую кампанию. Мы должны либо взять Лангшон до апреля, либо соглашаться на переговоры с позиции слабости. А переговоры с позиции слабости — это политическая смерть для всех, кто в этом зале.

Он обвёл взглядом офицеров.

— Я жду предложений.

Лефор поднялся и подошёл к карте.

— Если мы не можем идти через Донгданг и не можем ждать, пока обходной манёвр через долину Сонг-Кау станет возможным, остаётся одно. Мы должны выманить их с перевала. Заставить их самих спуститься в долину, где наша артиллерия будет иметь преимущество.

— И как вы предлагаете это сделать? — спросил Донатье.

— Атаковать там, где они не смогут не ответить. — Лефор ткнул пальцем в карту. — Туенкуанг. Наш гарнизон держится там уже три месяца. Если мы деблокируем крепость, то перережем коммуникации китайцев и заставим их бросить резервы на это направление. Когда они начнут перебрасывать войска, Донгданг ослабнет. Тогда мы ударим по перевалу.

— Или они не ослабят Донгданг, — возразил Дюпон. — И тогда мы окажемся втянуты в бои на два фронта с растянутыми коммуникациями.

Бриер де л'Иль поднял руку, прекращая спор.

— Обдумайте оба варианта. Завтра от каждого — письменный план. Мы должны действовать быстро. У нас нет времени.

Он обвёл взглядом офицеров.

— И ещё одно. Этот Ли. Он создал систему, которая учится и растёт. Если мы не остановим его сейчас, через полгода воевать с Китаем будет невозможно. Мы должны разбить его не только ради Лангшона. Мы должны разбить его, чтобы показать всем — и китайцам, и Парижу, — что эта армия не непобедима. Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Свободны.

Офицеры поднялись и потянулись к выходу. Бриер де л'Иль остался у карты, глядя на тонкие линии дорог, ведущих к Лангшону. Где-то там, в джунглях, сидел молодой китайский офицер, который начал с трёхсот человек и за четыре месяца создал полк. И теперь этот полк стоял у него на пути — между ним и победой, которая была нужна позарез.

Он вздохнул и потянулся к телеграфному бланку. Нужно было писать в Париж. И нужно было писать так, чтобы Ферри не подал в отставку раньше времени.

***

Резиденция генерал-губернатора Лянгуана в Кантоне тонула в бумагах. Чжан Чжидун занял этот пост год назад — в самое тревожное время, когда война с Францией уже висела в воздухе, а теперь гремела вовсю. Снабжение фронта, координация с Гуандунской армией, бесконечные депеши из Пекина — всё это лежало на его плечах. Он похудел за последние месяцы, под глазами залегли тени, но спина оставалась прямой, а взгляд — цепким.

Донесение от Пэн Юйлиня пришло утром. Чжан Чжидун прочитал его дважды. Первый раз — быстро, пробегая глазами по строчкам: «Перевал Донгданг взят... противник отброшен... сводный отряд под командованием шоубэя Ли Жунцзы...» Второй раз — медленно, вглядываясь в имя.

Ли Жунцзы. Тот самый мальчишка, который семь лет назад приехал к нему в Нанкин с письмом от отца. Молодой, вежливый, с цепким взглядом и словами, которые явно были его собственными, а не заученными. Тогда Чжан Чжидун сказал ему: «Вы пока не знаете, кто вы. Если хотите стать кем-то в этой империи, вам придётся найти свои собственные слова». Кажется, мальчишка нашёл. И не только слова — он нашёл путь.

Чжан Чжидун отложил донесение и подошёл к окну. За окном шумел Кантон — кричали уличные торговцы, где-то лаяли собаки, со стороны порта доносились гудки пароходов. Он думал о том, что Ли Хунчжан, старый лис, снова оказался дальновиднее всех. Прятал сына пятнадцать лет, а когда пришло время — выпустил в мир. И сын оказался достоин отца. Даже больше: он оказался тем, в ком нуждалась империя. Не блестящий царедворец, не учёный-схоласт, а командир, который умеет воевать по-новому. Который учит других. Который берёт перевалы.

«Вот так и куётся новое поколение», — подумал Чжан Чжидун. Не в столичных академиях, не в дворцовых интригах — а там, в джунглях, под огнём французских пушек.

Но была и другая мысль — та, что не покидала его с самого начала войны. Донгданг — это победа. Но какой ценой она досталась? Донесение Пэн Юйлиня упоминало потери: двести сорок убитых и раненых. И это только в одном бою. А что будет дальше, когда французы подтянут резервы? Когда понадобятся новые пушки, новые снаряды, новые патроны?

Он подошёл к карте, висевшей на стене. Тонкие линии дорог и рек тянулись от побережья вглубь Тонкина. По этим дорогам шло снабжение его армии — порох, сталь, провиант. И всё это доставлялось морем, под носом у французской эскадры, которая контролировала побережье. Своих пароходов не хватало. Своих пушек не хватало. Своей стали не хватало.

Он с горечью подумал о том, что все винтовки, которыми вооружена Гуандунская армия, куплены за границей. Все патроны — привозные. Даже сталь для штыков — и та иностранная. Империя зависела от милости торговцев из Англии, Германии, Америки. А что, если они откажут? Что, если завтра английский кабинет решит, что поддерживать Китай невыгодно? Чем тогда воевать?

Он уже не первый год обдумывал эту проблему. Ещё в Шаньси, будучи губернатором, он пытался наладить производство железа — но там не хватало ни руды, ни угля, ни средств. Теперь, здесь, в Лянгуане, он видел решение. Гуандун и Гуанси богаты рудой. Хунань — углём. Если построить здесь заводы — настоящие, современные, с доменными печами и паровыми молотами, — Китай сможет сам производить оружие. Не зависеть от иностранцев. Не бояться блокады.

Он знал, что эта мечта пока неосуществима. Нужны деньги, которых нет. Нужны инженеры, которых не найти. Нужно время — годы, может быть, десятилетия. Но глядя на донесение Пэн Юйлиня, он чувствовал, что время пришло. Если такие, как Ли Жунцзы, могут выигрывать бои с плохим оружием, то что они смогут сделать с хорошим? С собственной сталью? С собственными пушками?

«Ничего, — подумал он. — Война кончится. А заводы останутся. И мы их построим. Не сразу, но построим. Потому что без этого — конец».

Эта мысль была не новой. Но сейчас, после известия о победе, она обрела вес. Конкретный. Тяжёлый. Как хорошая сталь.

Он вернулся к столу, взял кисть и написал короткую резолюцию на полях донесения: «Представить шоубэя Ли к повышению. Такие командиры нужны империи». Потом подумал и добавил отдельную записку — Пэн Юйлиню, лично:

«Пэн, друг мой. Твой сводный отряд приятно удивил. Особенно — его командир. Помню его мальчишкой. Теперь вижу — муж. Береги его. Такие долго не живут. Чжан».

Он запечатал письмо и отложил в стопку исходящих. За окном по-прежнему шумел Кантон — город, который не знал войны, но дышал ею через порт, через госпитали, через сводки с фронта. Пора было возвращаться к бумагам. Но прежде чем взять следующую депешу, он ещё раз посмотрел на карту — туда, где зелёные пятна рудных месторождений сходились с чёрными точками угольных копий. Когда-нибудь здесь встанут заводы. Он это сделает. Обязательно.

***

Весть о взятии Донгданга пришла в Тяньцзинь через три дня — сначала по телеграфу до Шанхая, потом с курьером до резиденции наместника Чжили. Ли Хунчжан получил донесение поздно вечером и, отпустив секретаря, прочитал его при свете масляной лампы.

Пэн Юйлинь писал сухо, по-военному: «Перевал Донгданг взят. Противник отброшен. Сводный отряд под командованием шоубэя Ли Жунцзы выполнил задачу. Потери — двести сорок убитых и раненых. Прошу отметить командира».

Ли Хунчжан отложил донесение и снял очки. За окнами кабинета шумел Тяньцзинь — кричали ночные торговцы, где-то лаяли собаки, со стороны порта доносились гудки пароходов. В кабинете было тихо, только часы на каминной полке отмеряли секунды.

Он думал о том, что его сын только что выиграл первый настоящий бой. Не против бандитов в Хэнани, не против сектантов в горах — против регулярной французской армии, одной из лучших в мире. И выиграл. Не числом, а умением. Новой тактикой, которой он учил три батальона — тех самых, что ещё недавно саботировали его приказы.

«Шоубэй Ли Жунцзы». Когда-то это имя было тайной, которую он прятал от всего мира. Теперь оно стоит в донесении, и генерал Пэн Юйлинь просит отметить его. А Чжан Чжидун, новый генерал-губернатор Лянгуана, уже, наверное, прочитал то же донесение и сделал свои выводы. Мальчишка вырос. И перестал быть тайной.

Но была и другая мысль — та, что не покидала Ли Хунчжана с самого начала войны. Донгданг — это победа, и победа важная. Но что дальше? Французский флот контролирует море. Их эскадра под командованием адмирала Курбе блокирует побережье, перерезает поставки риса, держит в страхе весь юг. На Тайване французы уже высадились и заняли Цзилун. В Тонкине они отступили от Донгданга, но это лишь авангардный бой. Основные силы ещё не подошли. И когда они подойдут — удержать перевал будет гораздо труднее.

А в Пекине тем временем продолжались споры. Партия войны требовала сражаться до победного конца, не понимая, что ресурсы империи не безграничны. Консерваторы, как всегда, ворчали и ждали поражения, чтобы сказать: «Мы же говорили». А он, Ли Хунчжан, снова стоял посередине — между войной и миром, между гордостью и расчётом. Он знал то, чего не знали при дворе: французы тоже устали. Их экспедиционный корпус нёс потери, их казна трещала, их парламент требовал прекратить дорогостоящую колониальную авантюру. Победа при Донгданге — это не просто военный успех. Это козырь в переговорах. Если использовать его правильно, можно будет заключить мир на приемлемых условиях. Не позорных. Не таких, как после Опиумных войн.

Он вспомнил, как три месяца назад, накануне объявления войны, пытался убедить Цыси: «Мы не готовы. Флота нет. Армия не обучена. Дайте мне ещё год, два года — и мы будем готовы». Она тогда ответила: «У тебя нет года, Ли. У тебя есть только то, что есть. Делай с этим что хочешь». И он делал. Посылал оружие на юг, договаривался о кредитах, пытался сдержать ястребов при дворе. И одновременно — вёл негласные консультации с французами через посредников. Зондировал почву для мира. Потому что знал: война закончится не на поле боя, а за столом переговоров.

Донгданг — это хороший довод. Очень хороший. Но использовать его нужно с умом.

Он поднялся и подошёл к окну. В стекле отражалось его лицо — уставшее, с глубокими морщинами у рта. Ему было шестьдесят, и он чувствовал каждый год. Но сейчас, глядя на ночной Тяньцзинь, он чувствовал ещё кое-что. Гордость. Тихую, спокойную гордость, которую он никогда не позволил бы себе показать при посторонних.

«Чжоу, — подумал он, обращаясь к покойной жене. — Ты бы гордилась им. Он стал тем, кого ты хотела бы видеть».

Он вернулся к столу, взял кисть и написал короткую резолюцию на полях донесения: «Представить к званию цяньцзуна. Заслужил». Потом подумал и добавил ещё строку — для себя, не для чужих глаз: «Горжусь. Отец».

Он запечатал бумаги и отложил в стопку исходящих. Завтра курьер повезёт их в Пекин, а оттуда — на юг, в штаб Пэн Юйлиня. А сегодня он посидит ещё немного в тишине и подумает о том, как странно устроена жизнь: он пятнадцать лет прятал сына, а теперь сын сам вышел из тени. И оказался достоин всего, о чём Ли Хунчжан когда-то мечтал.

***

Чэнь Юэ сидела на веранде и смотрела, как ветер треплет голые ветви абрикоса. Дерево облетело ещё в октябре и теперь стояло чёрное, ощетинившееся, похожее на обглоданный скелет. Серая поздняя осень. Скоро зима. Она поёжилась, поплотнее запахнула халат и положила руку на живот — уже заметный, округлившийся под тканью. Пятый месяц.

Он ушёл на войну три месяца назад. А она осталась. И носила под сердцем его ребёнка.

Рядом на столике лежала газета — та самая, из которой она узнала о взятии Донгданга. Короткая заметка в разделе военных сводок, без имён: «Сводный отряд Хуайской армии взял укреплённый перевал Донгданг. Противник отброшен». Она перечитала эти строки трижды, и каждый раз сердце билось быстрее. Она знала, что её муж там. Знала, что эта победа — его рук дело. Знала, что он жив — потому что о смерти командира написали бы отдельно. Он жив. Он справляется. Он всё ещё её дурак, который идёт в бой, не кланяясь пулям.

Она опустила газету и погладила живот — бережно, чуть надавливая, словно пытаясь почувствовать того, кто там, внутри. Этот ребёнок должен выжить. После всего, что было, после Цзинъюаня — этот должен.

Она сделала для этого всё. Всю осень, с того самого дня, как поняла, что беременна, она превратила свою жизнь в военный лагерь — только вместо солдат были слуги, вместо тактики — диета, а вместо противника — собственное тело, которое однажды уже подвело её.

Первым делом она наняла новую кухарку — старую вдову из соседней деревни, которая славилась тем, что выходила четверых своих и ещё семерых чужих. «Никакой холодной пищи, — сказала она ей в первый же день. — Только горячее. Бульоны. Супы. Мясо. Овощи на пару. Ничего сырого. Ничего острого. Травяные отвары три раза в день». Старуха выслушала, покивала и с тех пор готовила так, как будто от этого зависела её жизнь. Может быть, так и было.

Вторым делом — упражнения. Не те, что она видела у мужа на плацу, а другие — медленные, плавные, которым её научила старая повитуха. Она делала их каждое утро, во дворе, под старым абрикосом: поднимала руки, тянулась, дышала глубоко и ровно. Слуги косились, но молчали. Госпожа Ли Фу, жена дяди, однажды увидела её за этим занятием и всплеснула руками: «Ты с ума сошла! Беременной — и такие движения!» Чэнь Юэ тогда усмехнулась и ответила: «Мой муж на фронте делает движения пострашнее. А я всего лишь дышу».

Третьим делом — слуги. Она взяла в дом ещё двух девушек из деревни, чтобы снять с себя всю работу по хозяйству. Сама она теперь только ела, спала, дышала и читала газеты. Дядя Ли Чжаоцин, узнав об этих расходах, сначала нахмурился. Семейный бюджет не был бездонным, а война и так стоила дорого. Но она пришла к нему в кабинет и сказала просто: «Дядя, я потеряла одного ребёнка. Я не потеряю второго. Если для этого нужно нанять десять слуг — я найму десять. Если нужно есть с золотых тарелок — я буду есть с золотых. Муж на фронте. Он вернётся и вернёт всё, что я потратила. Дайте мне шанс сохранить ему наследника».

Ли Чжаоцин долго молчал, глядя на неё. Потом кивнул. С того дня он больше не задавал вопросов о расходах.

С тётей Фу было труднее. Та сама никогда не имела детей и, узнав о новой беременности Чэнь Юэ так скоро после выкидыша, пришла в ужас. «Ты себя убиваешь! — сказала она, едва не плача. — После того, что было! Так скоро! Да ещё и обманом!» Чэнь Юэ выслушала её, не перебивая, а потом взяла за руку и сказала: «Тётя, я знаю, что вы боитесь за меня. Я тоже боюсь. Но этот ребёнок — единственное, что у меня осталось от него. Если он не вернётся — у меня будет сын. Или дочь. И я буду растить их и рассказывать, какой у них был отец. А если я не рожу — у меня не останется ничего. Понимаете?»

Госпожа Фу заплакала и обняла её. С тех пор она каждый день приносила Чэнь Юэ свежий бульон и следила, чтобы та не переутомлялась.

Ветер трепал голые ветви абрикоса. Чэнь Юэ погладила живот — бережно, но требовательно, словно заключала сделку.

— Ну что, маленький, — сказала она тихо, — давай договоримся. Ты родишься здоровым, а я обещаю, что научу тебя читать раньше, чем ходить. Идёт?

Ребёнок толкнулся в ответ — сильно, требовательно, как будто соглашался. Чэнь Юэ улыбнулась и откинулась на спинку кресла. Она ещё не знала, как сообщит ему. Может быть, напишет письмо — короткое, сухое, как он любит. «У тебя сын. Или дочь. Но лучше сын. Возвращайся скорее». Или ничего не напишет — просто встретит на крыльце с младенцем на руках и посмотрит на его лицо. Интересно, какое оно будет, когда он поймёт, что она опять его обманула? Наверное, такое же растерянное, как тогда, когда она сказала ему про отвар.

Она усмехнулась своим мыслям. Где-то далеко, в Тонкине, её муж вёл своих людей через джунгли. Он не знал, что скоро станет отцом. Но он узнает. Обязательно. Уж она-то проследит за этим.

Сноски

¹ Бриер де л'Иль (Louis Brière de l'Isle, 1827–1896) — французский генерал. В январе 1885 года назначен командующим экспедиционным корпусом в Тонкине. Руководил деблокадой Туенкуанга и последующим наступлением на Лангшон. После войны занимал пост губернатора Сенегала.

² Сен-Сир (Saint-Cyr) — французская военная академия, основанная Наполеоном в 1802 году. Выпускники Сен-Сира составляли костяк офицерского корпуса французской армии, в том числе колониальных войск.

³ Туенкуанг (Tuyên Quang) — город в Северном Вьетнаме. Французский гарнизон под командованием майора Домине удерживал крепость в осаде с ноября 1884 по февраль 1885 года. Бриер де л'Иль лично возглавил колонну для деблокады в начале февраля 1885 года, что высвободило резервы для наступления на Лангшон.

⁴ Правительство Жюля Ферри — французский премьер-министр Жюль Ферри (1832–1893) проводил активную колониальную политику в Индокитае. Его правительство пало в марте 1885 года после получения известий о поражении при Лангшоне, что ускорило заключение мирного договора с Китаем.

⁵ Чжан Чжидун (張之洞, 1837–1909) — китайский государственный деятель, учёный, один из лидеров «партии чистых помыслов». В 1884 году назначен генерал-губернатором Лянгуана (провинции Гуандун и Гуанси). Выступал за осторожные реформы, строительство заводов и школ. Его формула реформ: «Китайская мудрость — основа, западная наука — применение».

⁶ Лянгуан (兩廣) — историческое название объединённых провинций Гуандун и Гуанси. Генерал-губернатор Лянгуана отвечал за снабжение войск, действовавших против французов в Тонкине.

⁷ Цыси (慈禧太后, 1835–1908) — императрица-регентша, фактическая правительница империи Цин с 1861 года. В период Франко-китайской войны колебалась между партией войны и сторонниками переговоров. Её фраза «У тебя нет года, Ли. Делай с этим что хочешь» — художественная реконструкция, отражающая её прагматичный подход к управлению.

⁸ Адмирал Курбе (Amédée Courbet, 1827–1885) — французский адмирал, командовавший Дальневосточной эскадрой. Руководил атакой на Фучжоу в августе 1884 года и блокадой Тайваня. Умер от холеры в июне 1885 года, вскоре после окончания войны.

⁹ Цяньцзун (千总) — военное звание в цинской армии, примерно соответствовавшее майору или подполковнику. В системе девяти рангов занимало шестую или пятую позицию. Ли Хунчжан представляет сына именно к этому званию.

¹⁰ Опиумные войны — две войны между Китаем и западными державами (Первая опиумная война 1840–1842 с Англией, Вторая опиумная война 1856–1860 с Англией и Францией), завершившиеся поражениями Китая и неравноправными договорами. Ли Хунчжан стремится избежать повторения такого исхода.

¹¹ Госпожа Фу Хуамей (傅华美) — супруга Ли Чжаоцина, младшего брата Ли Хунчжана. Происходит из небогатой помещичьей семьи из соседнего уезда. Брак был заключён по любви, а не по расчёту — редкий случай для клана Ли. Детей у супругов не было, и госпожа Фу всю свою нерастраченную материнскую теплоту дарила племянникам.

¹² Цзинъюань (敬源) — имя, которое Чэнь Юэ и А-Шу выбрали для своего первого ребёнка, потерянного в результате выкидыша весной 1884 года (см. первую книгу). Состоит из иероглифов «цзин» (敬) — «почитать, уважать» и «юань» (源) — «исток, источник».

¹³ Травяные отвары — в традиционной китайской медицине беременным женщинам предписывались специальные отвары из лекарственных трав для укрепления организма и предотвращения выкидыша. Рецептура варьировалась в зависимости от региона и рекомендаций конкретного врача.

¹⁴ Абрикос — старый абрикос во дворе аньхойского поместья был сквозным символом на протяжении всей первой книги. Он рос ещё при деде Ли Хунчжана и был свидетелем ключевых событий в жизни семьи: детства А-Шу, его знакомства с Чэнь Юэ, их свадьбы. Здесь дерево стоит голым и чёрным, что символизирует тревогу и ожидание.

Глава 5: Оборона Донгдангского перевала

Январь 1885 года. Донгдангский перевал, через три недели после взятия.

Над гребнем перевала висела тишина — та особенная, густая тишина, которая бывает только в джунглях перед рассветом. Даже птицы молчали, словно ждали чего-то. А-Шу сидел на том самом выступе скалы, с которого Дашу расстреливал французскую батарею, и смотрел вниз, в долину. Там, в утреннем тумане, угадывались очертания французских позиций — неясные, размытые, как будто не настоящие.

Рядом, на камне, сидел Дашу и чистил Гатлинг. Он разобрал ствольную коробку и теперь методично, движение за движением, смазывал каждый ствол. Это был ритуал — он повторял его каждое утро, даже когда оружие не использовали.

— Как думаешь, они полезут? — спросил он, не поднимая головы.

— Нет, — ответил А-Шу. — Пока нет. Они ждут подкреплений.

— Мы тоже ждём.

— Мы ждём не подкрепления, к сожалению. — С легкой досадой заметил Ли Жунцзы, на что Дашу хмыкнул и продолжил работу. Снизу, от штабной палатки, поднялись Сяошу и Лю. Сяошу нёс котелок с варёным рисом, Лю — чайник. Они устроились на камнях рядом, и Сяошу начал разливать чай по жестяным кружкам.

— Ночью французы меняли посты, — сказал он, протягивая кружку А-Шу. — Я насчитал двенадцать человек на восточном склоне. Вчера было восемь. Они накапливают силы, командир. Скоро ударят.

— Пусть, — отозвался Дашу, не отрываясь от Гатлинга. — У нас хорошая позиция.

— Позиция — это лишь половина успеха, — тихо сказал Лю. — Или провала. — Все повернулись к нему. Лю редко говорил, но когда говорил — его слушали все. — Вторая половина — это люди, — продолжил он, глядя в свою кружку. — Позицию можно потерять. Людей — труднее.

— Это ты к чему? — спросил Дашу, отвлёкшись от чистки.

— К тому, что мы сидим здесь уже три недели. Люди устали. Не физически — морально. Каждый день ждать атаки и не дожидаться — это выматывает хуже боя.

А-Шу отпил чай. Увы, но Лю был прав. Он и сам это чувствовал. Три недели затишья — это подарок для подготовки позиций, но испытание для нервов. Солдаты спят вполглаза, часовые вздрагивают от каждого шороха. Даже ветераны Вана, некоторые из которых воюют уже тридцать лет, стали раздражительными.

— Надо их чем-то занять, — сказал он, сделав новъй глоток. — Не просто тренировками. Чем-то другим.

— Например? — спросил Сяошу.

А-Шу задумался. Его взгляд упал на снайперскую винтовку Сяошу, прислонённую к камню.

— Ты давно не тренировался.

— Я тренируюсь каждый день.

— Не на мишенях. На настоящих целях. — сказал он, отложив кружку, а Сяошу поднял бровь.

— Предлагаешь пострелять по французам?

— Предлагаю напомнить им, кто здесь хозяева, — ответил А-Шу, с кривой ухмылкой. — Один выстрел. Один офицер. Без боя. Просто чтобы они не забывали о том, где они. Ну и по часовым пройтись. Что скажешь, Лю? Смогут твои ребят порезать десяток-другой зазевавшихся часовых? — спросил А-Шу с совершенно индифферентным голосом, словно он не охоту на людей предлагал, а на куропаток. Сяошу посмотрел на Лю. Лю пожал плечами.

— Можно. Ветра почти нет. Расстояние — триста шагов до их штабной палатки. Если офицер выйдет покурить — Сяошу его снимет. Я же… подумать надо, — пожал он плечами, уже явно прикидывая, кого из своих людей следовало подрядить на такое «полезное» дело.

— Вот и займись, — сказал А-Шу, встав со своего места. — А я пока схожу к Вану. У него люди хоть и самые опытные, но и самые дёрганые. Надо поговорить.

Он поднялся и пошёл вниз по склону, туда, где батальон Вана занимал центральные позиции. Старый ветеран сидел на бруствере и курил трубку, глядя в долину. Увидев А-Шу, он кивнул и подвинулся, освобождая место.

— Как люди? — спросил А-Шу, садясь рядом.

— Ропщут, — честно ответил Ван. — Не на тебя, успокойся. На затишье, это. Говорят, лучше бы французы уже полезли, чем вот так сидеть и ждать.

— Я их понимаю.

— Я тоже. Но они не понимают другого. — Ван выпустил клуб дыма. — Они не понимают, что затишье — это тоже бой. Просто без выстрелов. Кто первый не выдержит — тот и проиграл.

— Ты это им объяснял?

— Пытался. Они слушают, но не слышат. Они солдаты, шоубэй. Им нужно действие, а не философия.

А-Шу кивнул. Он посмотрел на позиции, на солдат, сидевших у брустверов, на часовых, замерших у амбразур. Потом встал и, не говоря ни слова, пошёл вдоль линии окопов.

Он останавливался у каждого взвода. Говорил с солдатами — не как командир, а как человек. Спрашивал, как они едят, как спят, что пишут домой. Одному поправил винтовку — ствол был грязный. Другому сказал, что помнит его ещё по Аньхою, по первой операции против банды. Третьему — молодому парню из новобранцев — просто хлопнул по плечу и сказал: «Держись. Скоро всё кончится».

Это заняло час. Когда он вернулся к Вановому брустверу, старый ветеран посмотрел на него с уважением.

— Ты странный командир, шоубэй, — сказал он. — Другие на твоём месте сидели бы в штабной палатке и писали рапорты. А ты ходишь по окопам и говоришь с людьми.

— Это помогает.

— Помогает, — согласился Ван. — Я вижу. Они уже не такие дёрганые, как утром.

— Вот и хорошо.

Сверху, со скального выступа, донёсся одиночный выстрел. Ван поднял голову.

— Сяошу?

— Сяошу.

— Попал?

А-Шу прислушался. С французской стороны не доносилось ни криков, ни суеты.

— Кажется, попал.

Ван усмехнулся и снова затянулся трубкой. А-Шу остался сидеть рядом, глядя, как утренний туман медленно рассеивается над долиной. Завтра, может быть, французы пойдут в атаку. Может быть, пришлют подкрепления. Может быть, всё изменится. Но сегодня — тишина и тихая работа снайперов и теней Лю. И они проживут этот день так же, как предыдущие двадцать. Спокойно. Сосредоточенно. Но в ожидании.

И в эту идиллию ворвался вестник.

Гонец из штаба Пэн Юйлиня прискакал на взмыленном коне, едва не загнав его по серпантину. Он спрыгнул с седла у штабной палатки и, не дожидаясь, пока его объявят, вбежал внутрь. А-Шу, заметивший его ещё от бруствера, поспешил следом.

— Донесение от командующего, — выпалил гонец, протягивая пакет. — Срочное.

А-Шу вскрыл пакет. Лицо его не изменилось, но пальцы, державшие бумагу, чуть дрогнули. Ван, вошедший следом, заметил это.

— Что там?

А-Шу прочитал донесение. Потом перечитал его ещё раз — медленно, вглядываясь в каждую строчку, словно надеясь, что они изменятся при повторном чтении. Не изменились.

— Две новости, — сказал он наконец, и голос его прозвучал ровно, почти буднично, хотя Ван, знавший его уже не первый месяц, уловил в этом спокойствии что-то неестественное. — Обе плохие. — Ван молча ждал. А-Шу сложил донесение. — Французы деблокировали Туенкуанг. Бриер де л’Иль лично привёл колонну и прорвал осаду. Теперь все их резервы высвободились. Они могут наступать.

— Это одна, — сказал Ван. — А вторая?

А-Шу поднял на него глаза.

— Их передовой отряд обошёл перевал. Восточнее, через джунгли. Пехота и кавалерия — без артиллерии, но достаточно, чтобы взять город. Лангшон пал.

Ван выругался сквозь зубы — длинно, смачно, по-солдатски. Потом осёкся и замолчал, переваривая услышанное. В штабной палатке повисла тишина. Где-то снаружи перекликались часовые, не подозревая о том, что только что узнал их командир.

— Значит… — медленно произнёс Ван, и А-Шу увидел, как его лицо меняется по мере того, как до него доходит смысл сказанного. — Значит, французы у нас и спереди, и сзади?

— Да.

— И мы отрезаны от основных сил?

— Да.

— И подкреплений, я так понимаю, тоже не будет.

— Пока — нет.

Ван долго молчал. Потом снял шапку, вытер вспотевший лоб и снова надел.

— Скверно, — сказал он наконец. — Очень скверно.

А-Шу ничего не ответил. Он смотрел на карту, разложенную на столе. Тонкие линии дорог и перевалов. Донгданг — маленькая точка на полпути между дельтой и границей. Лангшон — ещё одна точка, севернее, теперь обведённая красным. Между ними — джунгли, болота, лесные и горные тропы. И где-то там, на этих тропах, уже двигались французские колонны.

«Мы в ловушке», — подумал он. Эту мысль нельзя было произносить вслух, но она билась в голове, как птица о стекло. С юга, из дельты, подходят основные силы Бриера де л’Иля. С севера, из захваченного Лангшона, в любой момент могут ударить французские части. А между ними — его сводный полк, четыре батальона, четыре тысячи человек, которые держат перевал. Держат — но надолго ли их хватит? Снабжение теперь возможно только по боковым тропам — тем самым, которыми прошли французы. Каждый обоз с провиантом и патронами может попасть в засаду. Каждый курьер — не дойти. А главное — люди. Что будет с ними, когда они узнают?

— Кто ещё знает? — спросил он.

— Только вы, цяньцзун Ван и я, — ответил гонец. — Командующий приказал не разглашать, пока…

— Пока что?

— Пока ситуация не изменится, — сказал гонец, а Ли Жунцзы прищурился.

— В каком это смысле?

— Простите, Шоубей. Я всего лишь посланник, — сказал курьер виновато, на что А-Шу кивнул. Пэн Юйлинь давал ему свободу. И одновременно взваливал на его плечи груз, который не каждый генерал выдержал бы.

— Собери командиров, — сказал он Вану. — Всех. Сюэ, Ма, моих. Через полчаса в штабной палатке. — Он повернулся к гонцу. — Отдыхай. Через час повезёшь ответ.

Гонец поклонился и вышел. Ван задержался у входа.

— Ты как? — спросил он вполголоса, без чинов, без обычного «шоубэй».

— Думаю, — ответил А-Шу. — Иди. Скоро будем думать вместе.

Через полчаса в штабной палатке собрались все. Ван, Сюэ и Ма — трое комбатов, прошедших с А-Шу через все бои. Дашу, Сяошу, Лю — его старый костяк, его первые люди. Все молчали, чувствуя, что разговор предстоит тяжёлый.

А-Шу обвёл их взглядом. Семь человек. Семь пар глаз, устремлённых на него. И в каждой — ожидание.

— У меня две новости, — сказал он без предисловий. — Одна плохая. Вторая — очень плохая. С какой начать?

— С плохой, — сказал Дашу. — Мы привыкли.

— Французы деблокировали Туенкуанг, — сказал А-Шу. — Бриер де л’Иль прорвал осаду. Теперь все их силы в Тонкине свободны. Они идут сюда.

В палатке пробежал гул. Сюэ выругался сквозь зубы. Ма, как всегда, промолчал, но его пальцы сжались в кулак.

— А вторая? — спросил Сяошу. А-Шу помолчал. Потом сказал:

— Лангшон пал. Французы обошли нас восточнее, через джунгли. Пехота и кавалерия — без артиллерии, но этого, к сожалению, оказалось достаточно, чтобы взять город. Так что мы отрезаны.

Тишина. Такая, что слышно, как потрескивает фитиль керосиновой лампы. Первым заговорил Сюэ:

— Сразу возникает вопрос со снабжением. Какие у нас запасы?

— На пятнадцать дней боёв, — ответил А-Шу. — Есть водный источник, ну и зверья хватает. Месяц осады можем продержаться.

— А дальше?

— Дальше — либо помощь, либо прорыв.

Сюэ кивнул, переваривая услышанное. Месяц — это было мало, но это было хоть что-то. Определённость. Цифра, от которой можно отталкиваться.

— А люди? — спросил Ван. — Что мы скажем солдатам? — А-Шу посмотрел на него тяжёлым взглядом.

— Правду. Не всю — но достаточно. Что положение тяжёлое. Что мы отрезаны. Что подкреплений пока не будет. И что мы остаёмся здесь.

— И они не побегут? — тихо спросил Сюэ.

— Не побегут, — ответил за А-Шу Дашу. Он сидел на корточках у входа, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и смотрел прямо перед собой. — Мы их знаем. Они нас знают. Если командир скажет «держим» — они будут держать.

— Даже зная, что помощи не будет?

— Особенно зная это. — Дашу поднял глаза. — Солдаты дерутся не за идею. Они дерутся за того, кто рядом. Пока они видят командира впереди — они стоят. Убери командира — побегут. А наш командир, — он кивнул на А-Шу, — ещё ни разу не прятался за чужие спины.

Это было произнесено так просто и так весомо, что никто не нашёлся с ответом. Ма посмотрел на Лю, потом на А-Шу и медленно кивнул. Для Ма это было равносильно длинной речи.

А-Шу обвёл взглядом своих людей. Тех, кто шёл за ним от самой реки, от первых палок, от первых драк. И тех, кто присоединился позже — но стал не менее своим.

— Мы будем держать перевал, — сказал он. — Не потому что так нужно генералу. Не потому что так приказано. А потому что если мы уйдём, французы пройдут здесь и ударят в тыл основной армии. Мы — пробка в бутылке. Пока мы здесь, они не могут соединиться. И они будут пытаться нас выбить. День за днём. Ночь за ночью. Пока не кончатся резервы — их или наши. — Он помолчал. — Я не могу обещать вам, что мы выстоим. Я не могу обещать, что все вернутся домой. Но я обещаю, что буду здесь. С вами. До конца.

В палатке снова повисла тишина. Потом Ван крякнул и поднялся.

— Ну что, господа, — сказал он, закряхтев. — Кажется, нас только что приговорили к героической обороне.

— Ты против? — спросил Сюэ с усмешкой.

— Я? — Ван усмехнулся. — Я тридцать лет воевал по-старому. А теперь, на старости лет, меня поставили держать перевал против французов в компании сумасшедшего мальчишки, который воюет так, как никто никогда не воевал. — Он обвёл взглядом собравшихся. — И знаете что? Мне это нравится.

Дашу фыркнул. Сяошу покачал головой, но на его губах мелькнула улыбка. Лю, как всегда, промолчал — но в его глазах отражался свет лампы. А Ма вдруг заговорил:

— Я прошёл тайпинов. Я видел, как горят города. Я видел, как люди бегут, бросая оружие. Я думал, что никогда больше не увижу армию, которая стоит насмерть. Уж точно не нашу, — Он посмотрел на А-Шу. — Слава духам предков, я ошибался. — А-Шу встретил его взгляд. — Мы будем стоять, шоубей Ли. — сказал он твердо и уверенно. — Все вместе. А теперь — за работу. Нужно подготовить позиции и поговорить с людьми. Они должны знать, что их ждёт.

— Сделаем, — сказал Ван, встав со своего места. — Я сам обойду своих.

— И я своих, — добавил Сюэ, а Ма молча кивнул. Когда они вышли, в палатке остались только свои — Дашу, Сяошу и Лю. Дашу подошёл к столу и плеснул себе чаю.

— Значит, Лангшон у французов, — сказал он задумчиво. — А мы сидим тут, как кость в горле. И ни туда, ни сюда.

— Примерно так, — ответил А-Шу.

— И что теперь?

— Ждать. Французы попробуют нас выбить. Мы будем держаться. А Пэн Юйлинь тем временем соберёт силы и ударит по Лангшону. Если мы продержимся достаточно долго — он вернёт город. Если нет… — Он не договорил.

Дашу отхлебнул чаю. Потом вдруг усмехнулся.

— Не думал я, что мне предстоит умереть здесь, вдали от родного Аньхоя.

— Я тоже, — сказал Сяошу.

— Я тоже, — эхом отозвался Лю.

В палатке повисла тишина. Эти слова — простые, без пафоса, без жалобы — были страшнее любых криков. Потому что они были правдой. Каждый из них думал об этом с того самого момента, как А-Шу произнёс: «Лангшон пал». Но никто не решался сказать вслух. Дашу — сказал. И теперь они сидели вчетвером и молчали, глядя на огонь лампы.

А-Шу не стал их утешать. Они были не мальчиками, которых нужно подбадривать перед боем, — они были мужчинами, прошедшими через ад и знавшими, что этот ад ещё не закончился. Вместо этого он взял кружку, поднял её и сказал:

— Тогда выпьем за Аньхой. За то, чтобы увидеть его снова.

Дашу поднял кружку. Сяошу. Лю. Они выпили. Чай был холодным и горьким, но это не имело значения. Завтра французы пойдут на штурм. Но сегодня они ещё живы. И пока они живы — перевал стоит.

***

Французы пошли на штурм на рассвете следующего дня.

А-Шу стоял на командном пункте — плоском камне на гребне перевала, откуда просматривались оба склона, — и смотрел, как в сером предрассветном тумане разворачиваются вражеские цепи. Их было много. Гораздо больше, чем три недели назад, когда его сводный полк брал этот перевал. Бриер де л’Иль не пожалел резервов.

Первыми заговорили французские пушки. Двенадцать орудий, установленных на опушке леса в полукилометре от подножия, ударили залпом. Снаряды с воем пронеслись над перевалом и разорвались где-то позади, на северном склоне. Французские артиллеристы ещё не пристрелялись — первый залп ушёл с перелётом. Но второй, третий, четвёртый — они накроют позиции.

— Сяошу! — крикнул А-Шу, не оборачиваясь.

— Вижу! — донёсся ответ со скального выступа слева. Сяошу уже лежал там, прижавшись к камню, и смотрел в свою медную трубку. Рядом с ним, растянувшись цепью по гребню, на солидном расстоянии друг от друга, занимали позиции его стрелки — двенадцать человек, прошедших школу тренировок и десятки боёв. Каждый со своим наводчиком, каждый со своей целью. Сюэ, наводчик Сяошу, лежал рядом и считал расстояние. — Батарея. Двенадцать орудий. Офицер у крайнего левого. Триста пятьдесят шагов. Ветер слабый, слева направо. Бери на четверть пальца правее.

Выстрел. Одиночный, сухой, почти невидимый на фоне артиллерийской канонады. Французский офицер, командовавший батареей, взмахнул руками и упал на лафет. И в ту же секунду, почти одновременно, ударили ещё пять выстрелов — стрелки Сяошу брали каждый свою цель. Ещё два офицера рухнули на землю. Трое сержантов, командовавших расчётами, упали, не успев понять, откуда пришла смерть.

Батарея захлебнулась. Солдаты заметались между орудиями, не понимая, откуда ведётся огонь. Один из расчётов попытался развернуть ствол в сторону скал — и тут же сразу два выстрела сняли наводчика и его помощника. Стрелки Сяошу работали методично, как на тренировке.

Выстрел…

Выстрел!

Выстрел!!!

Каждый знал свой сектор. Каждый наводчик вёл счёт попаданиям. Через две минуты французская батарея замолчала — не потому что орудия были разбиты, а потому что командовать ими стало некому.

— Хорошо, — сказал А-Шу. — Теперь пехота.

Французская пехота уже поднималась по склону. Три цепи, человек по двести в каждой, шли на центр позиций — туда, где за каменными брустверами ждал батальон Вана. Это был не рассыпной строй, не осторожное прощупывание — это был полноценный штурм. Французы явно рассчитывали, что артиллерия расчистит им путь. Артиллерия молчала — снайперы Сяошу сделали своё дело, — но пехота об этом ещё не знала.

— Ван! — крикнул А-Шу.

— Вижу! — отозвался старый ветеран с центрального бруствера. — Жду.

Первая цепь подошла на триста шагов. Двести пятьдесят. Двести.

— Залп! — рявкнул Ван.

Шестьсот винтовок ударили одновременно. Первая цепь французов словно споткнулась о невидимую стену — люди падали десятками, задние натыкались на передних, строй смешался. Уцелевшие залегли, открывая ответный огонь. Но позиции Вана были укреплены — каменные брустверы гасили пули.

— Вторая цепь! Залп!

Второй залп накрыл французов, пытавшихся перестроиться. Третий — тех, кто пробовал отойти. Ван воевал по-старому: плотный строй, залповый огонь, никакой самодеятельности. Но теперь, наученный тренировками А-Шу, он добавил к этому рассыпной строй на флангах — две роты, которые выдвинулись вперёд и теперь били по французам сбоку, не давая им развернуться для контратаки.

— Неплохо для старика, — пробормотал Дашу, наблюдавший за боем от своего Гатлинга.

Атака на центр захлебнулась. Французы откатились назад, оставив на склоне десятки тел. Но А-Шу знал: это только начало. Бриер де л’Иль не бросил бы в лобовую три цепи, если бы не готовил что-то ещё.

— Ма! — позвал он. Ответа не было. Восточный склон, где держал позиции батальон Ма, молчал.

— Связного к Ма, быстро! — приказал он, но прошло пятнадцать минут и связной так и не вернулся. А-Шу почувствовал, как внутри всё сжалось. Он повернулся к Дашу. — Бери два отделения из резерва. Быстро на восточный склон. Если Ма не отвечает — значит, там бой.

Дашу кивнул и исчез, увлекая за собой людей. А-Шу остался на командном пункте, глядя на восточный склон. Там, за полосой леса, начиналось болото. И если французы нашли способ пройти через него…

Выстрелы на восточном склоне зазвучали внезапно — не залпы, а беспорядочная стрельба, какая бывает при ближнем бое. А-Шу понял: Ма встретил их. Но сколько их? И как далеко они успели пройти?

Прошло десять минут. Пятнадцать. Стрельба на восточном склоне то затихала, то разгоралась с новой силой. Французы на южном направлении перегруппировались и пошли на второй штурм — теперь уже осторожнее, короткими перебежками, прикрывая друг друга. Ван держал центр.

Наконец на тропе, ведущей от болота, показался Дашу — запыхавшийся, с рассечённой щекой, но живой.

— Отбились, — выдохнул он, добежав до командного пункта. — Две роты французов, через болото. Ма встретил их прямо в воде. Дрались врукопашную. Лю со своими людьми подоспел вовремя.

— Потери?

— У Ма — около полусотни. У французов — вдвое больше. Остальные отступили.

А-Шу выдохнул. Он знал, что восточный склон — самое уязвимое место. Знал, что французы попробуют обойти через болото. Знал и то, что Ма — лучший из всех, кто мог их там встретить. Но знать и пережить — разные вещи.

— Ван! — крикнул он, поворачиваясь к центру. — Как у тебя?

— Держим! — донёсся ответ. — Они отходят. Второй раз за утро.

А-Шу посмотрел на солнце. Был полдень. Бой шёл уже шесть часов, а казалось — целую вечность.

К вечеру французы отступили. Но на следующее утро они вернулись — и снова пошли на штурм. Потом ещё раз. И ещё.

Паттерн повторялся с утомительным однообразием. Каждую ночь французы подтягивали к подножию перевала новые орудия — и каждое утро расчёты, пытавшиеся занять места у пушек, ложились под огнём снайперов. Сяошу разместил своё отделение так, что простреливался весь сектор перед батареей. Три стрелка держали под прицелом крайнее левое орудие. Три — крайнее правое. Остальные перекрывали центр. Наводчики, вооружённые медными трубками и самодельными перископами из бамбука и осколков зеркала, засекали любое движение.

Французы пробовали менять позиции. Пробовали подтаскивать орудия ночью, без света, на руках. Пробовали ставить дымовые завесы — мокрую солому, пропитанную селитрой. Ничего не помогало. Снайперы стреляли на звук, на силуэт, на вспышку. Дым рассеивался, и новые тела ложились поверх старых.

На третий день французы попытались атаковать гребень силами пехоты, чтобы заставить снайперов отойти. Рота тонкинских стрелков пошла вверх по склону — и попала под огонь Гатлинга. Дашу, которому эта атака напомнила первую, трёхнедельной давности, хладнокровно расстрелял наступающих с фланга. До снайперских позиций тонкинцы не дошли.

На пятый день французы просто перестали пытаться. Орудия так и стояли у подножия — двенадцать стволов, нацеленных в небо. Но прислуги к ним не было. Снайперы Сяошу выкосили офицеров, сержантов и лучших наводчиков, а заменять их стало некем.

К исходу пятого дня французы потеряли на склонах Донгданга больше четырёхсот человек — убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Сводный полк потерял сто двадцать убитыми и около двухсот ранеными. Больше всего пострадал батальон Ма, принявший на себя два обходных удара через болото, — почти треть состава. Батальоны Вана и Сюэ, державшие центр и правый фланг, потеряли меньше, но и им досталось: французская артиллерия, пока её не подавили, успела нанести серьёзный урон. Снайперское отделение Сяошу потеряло одного человека — молодого стрелка из Хэнани по имени Гао, убитого шальной пулей на четвёртый день. Ещё трое снайперов были ранены, но остались в строю.

Лазарет на северном склоне работал круглые сутки. Лекари, измотанные до предела, резали, шили, перевязывали. Тех, кого можно было спасти, грузили на повозки и отправляли в тыл в горным тропам, о которых знали лишь местные. Тех, кого нельзя, — отпевали и хоронили в братских могилах. А-Шу каждый вечер обходил раненых. Говорил с ними. Запоминал имена. И каждое утро возвращался на командный пункт — ждать нового штурма.

Но штурма не случилось. На шестой день французы начали отводить войска. Они отошли в свой лагерь в долине, чтобы зализать раны. А-Шу обходил позиции, когда солнце уже садилось за горы. Он шёл мимо брустверов, где солдаты Вана чистили винтовки и пересчитывали патроны. Мимо скальных выступов, где Сяошу и его снайперы всё ещё лежали на позициях — на случай, если французы попробуют ночную атаку. Мимо болота, где люди Ма собирали своих убитых и складывали их в ряд, накрывая промасленной тканью.

Он остановился у братской могилы, которую рыли на северном склоне. Здесь были те, кто ещё утром сидели у костров, чистили оружие, писали письма домой. Теперь их заворачивали в ткань и укладывали в землю — без гробов, без церемоний, просто с именами на деревянных табличках.

— Командир, — позвал Дашу, подходя. — Там, в долине, французы жгут костры. Много костров. Похоже, они все еще не успокоились.

— У них приказ, Дашу. Взять перевал. Так что ничего удивительного, — горько усмехнулся А-Шу. Он не знал, сколько людей пригнал французский генерал, но исходил из самого худшего варианта, что здесь, под перевалам уже находятся главные силы Экспедиционной армии.

— Мы выстоим? — неожиданно спросил старый друг, и А-Шу посмотрел на него. Дашу был грязный, уставший, с запёкшейся кровью на щеке — но стоял прямо и смотрел спокойно.

— Выстоим, — сказал А-Шу. — Продержались пять дней, продержимся еще столько же как минимум. А там… — А-Шу взмахнул рукой, на что Дашу кивнул. Он не спрашивал больше. Он просто пошёл к своим людям — проверять посты перед ночью.

А-Шу остался один у братской могилы. Он смотрел на таблички с именами и думал о том, что завтра их станет больше. Что каждый день этого боя будет приносить новые потери. Что французы не отступят — им нужен Лангшон, им нужна победа, им нужно оправдание перед Парижем. И они будут лезть снова и снова, пока не закончатся резервы — их или его.

— Ничего, — сказал он тихо. — Мы выстоим.

И пошёл к штабной палатке. Нужно было обойти посты. Нужно было считать патроны. Нужно было готовиться к завтрашнему дню.

***

Вечером того же дня, когда А-Шу собирался обходить посты, полог палатки отдёрнулся, и внутрь влетел запыхавшийся вайвэй — молодой парень, которого Дашу поставил дежурным по лагерю. Вид у него был такой, будто он только что увидел призрака, который улыбнулся и помахал рукой.

— Шоубэй Ли! Шоубэй Ли! — выпалил он, забыв о всякой субординации. — Там!.. Гонец! От командующего! Прорвался!

А-Шу и Дашу переглянулись. Гонец от Пэн Юйлиня — сейчас, когда они считали себя отрезанными? Это могло означать что угодно: помощь, приказ об эвакуации, новое назначение. Или весть о том, что всё ещё хуже, чем они думали.

— Давай его сюда, — сказал А-Шу. — Живо.

Вайвэй исчез и через минуту вернулся, ведя за собой человека в пропылённой форме. Гонец был без пакета — только с устным приказом. Он тяжело дышал, на его сапогах налипла грязь, а рукав был разорван — видно, пробирался через джунгли, обходя французские патрули.

— Шоубэй Ли, — сказал он, переводя дыхание, — командующий приказал передать: ваша рота отзывается в тыл. Три батальона остаются на перевале, им пришлют замену. Вы должны выступить завтра на рассвете.

А-Шу замер с кружкой в руке.

— Куда?

— В расположение штаба, к северу от Лангшона. Командующий сказал — подробности на месте.

— К северу от Лангшона? — переспросил А-Шу. — Но Лангшон же у французов. Как мы пройдём?

— Командующий сказал: «Дорога будет открыта». — Гонец помолчал. — Это всё, что мне велено передать.

Он поклонился и вышел, оставив А-Шу и Дашу в ошеломлённом молчании.

— «Дорога будет открыта», — повторил Дашу. — И что это значит?

А-Шу смотрел на карту, и в голове его складывались кусочки мозаики. Приказ молчать. «Пока ситуация не изменится». И вот — ситуация изменилась. Гонец прорвался через французские посты — значит, посты уже не те, что вчера. Значит, французы отступают. А если французы отступают, и дорога на Лангшон открыта…

— Это значит только одно, — произнёс он, и в его голосе дрогнула с трудом сдерживаемая радость. — Лангшон отбит!

Дашу моргнул. Потом ещё раз. Потом медленно, очень медленно расплылся в улыбке.

— Отбит… — повторил он, пробуя слово на вкус. — Значит, пока мы тут сидели, как крысы в норе, они взяли Лангшон обратно?

— Именно. — А-Шу уже не сдерживался — улыбка расползалась по его лицу. — «Дорога будет открыта». Пэн Юйлинь явно с самого начала готовил наступление. И теперь все кончено!

Дашу расхохотался — громко, от души, как не смеялся уже много недель.

— А мы-то думали, что нам конец! Что мы в ловушке! А они, оказывается, без нас там воевали — и выиграли!

— Выиграли, — подтвердил А-Шу. — И теперь мы им нужны для чего-то ещё. — выдохнув, А-Шу помассировал затылок и приказал, — Готовь обоз и людей. Выступаем завтра на рассвете. Похоже, наша осада закончилась раньше, чем мы думали.

***

Ночь опустилась на перевал, и в темноте, при свете факелов, разведывательная рота А-Шу начала собираться в дорогу. Триста человек — старый костяк, те, кто начинал с ним ещё в Аньхое, кто прошёл Хэнань, горы и джунгли Тонкина, кто брал этот самый перевал три недели назад, — молча сворачивали палатки, проверяли оружие и строились в походную колонну.

Уже отгремели радостные возгласы по поводу восстановления сообщения с основными силами. Позади оказались и похороны погибших при последнем штурме — восемьдесят семь тел, уложенных в землю на северном склоне, восемьдесят семь табличек с именами, которые останутся здесь навсегда. Теперь наступало время прощания — с теми, кто оставался.

Вечером, когда солнце уже село за гребень и дневная жара сменилась прохладой, Ван, Сюэ и Ма собрались у штабного костра — в последний раз перед расставанием. А-Шу сидел с ними, пил холодный чай из жестяной кружки и смотрел на угли. Говорить не хотелось. Все понимали: этот костёр — прощальный.

— Значит, уходите, — нарушил молчание Ван. — А мы остаёмся. Странно. Я думал, мы вместе встретим конец этой войны.

— Мы и встретили, — ответил А-Шу. — Просто каждый на своём месте.

— Это верно. — Ван кивнул, покрутил трубку в пальцах. Потом вдруг усмехнулся. — Знаешь, шоубэй, я ведь поначалу думал, что ты — очередной папенькин сынок. Прислали мальчишку учить старых вояк. Я даже хотел написать рапорт с просьбой убрать тебя от моих людей подальше.

— Я знаю, — спокойно ответил А-Шу.

— Знал?

— У тебя на лице всё было написано. — с легким весельем заметил Ли, на что Ван крякнул и покачал головой.

— А теперь… — он замялся, подбирая слова, — теперь я думаю: если бы не ты, мы бы этот перевал не взяли и не удержали. И я, старый дурак, тридцать лет воевавший по шаблону, наконец понял, что война — она разная бывает. Что солдаты — не просто пушечное мясо. Что думать полезно. — Он усмехнулся. — Поздно понял, но хоть перед смертью.

— Не поздно, — возразил Сюэ, до этого молча сидевший в стороне. — Ты ещё лет десять повоюешь.

— Десять не десять, а год-другой — вполне, — согласился Ван. — Особенно если французы не успокоятся.

— Они не успокоятся, — тихо сказал Ма.

Все повернулись к нему. Ма сидел, как всегда, чуть поодаль, закутавшись в плащ, и смотрел в огонь.

— Думаешь, полезут снова? — спросил Сюэ.

— Думаю, эта война — не последняя. — Ма поднял глаза. — Французы уйдут. Потом придут японцы. Или англичане. Или русские. Они все хотят одного — откусить от Китая кусок. И мы должны быть готовы. Не так, как раньше. По-новому.

— Вот для этого ты ему и нужен, — сказал Ван, кивая на А-Шу. — Чтобы учить по-новому. Чтобы такие, как мы, не воевали больше по старым лекалам.

А-Шу ничего не ответил. Он смотрел на трёх комбатов — трёх человек, которые три месяца назад встретили его в штыки, а теперь сидели с ним у одного костра и говорили о будущем. Не просто как соратники — как друзья. Друзья, которые, возможно, никогда больше не увидятся.

— Я запомню вас, — сказал он наконец. — Всех троих. Вы были лучшими учениками, которые у меня были.

— А ты — лучшим учителем, который был у нас, — ответил Ван и вдруг поднялся. — Ладно. Хватит сантиментов. Завтра уходите на рассвете, а нам ещё посты проверять.

Он протянул руку. А-Шу пожал её — крепко, по-мужски. Потом Сюэ. Потом Ма — тот ответил коротким, почти незаметным пожатием, но в его глазах мелькнуло что-то, чего А-Шу не видел раньше. Уважение. И, может быть, грусть.

— Держите перевал, — повторил А-Шу.

— Держать будем, — ответил Ван. — А ты… береги себя. Такие, как ты, долго не живут. А жаль.

Он развернулся и пошёл к своим людям. Сюэ, чуть помедлив, последовал за ним. Ма задержался на мгновение, словно хотел что-то сказать, но передумал. Только кивнул — и исчез в темноте.

А-Шу остался у костра один. Он сидел и смотрел, как угли подёргиваются пеплом, и думал о том, что эта ночь — последняя. Завтра его рота уйдёт на север, три батальона останутся на перевале, и никто не знает, встретятся ли они снова.

Но они сделали главное. Они взяли Донгданг. Они удержали его. И теперь, что бы ни случилось дальше, эти три месяца — октябрь, ноябрь, декабрь, январь — останутся с ними навсегда. Как урок. Как опыт. Как память о том, что старые вороны могут научиться новым трюкам — если найдётся тот, кто в них поверит.

Он допил остывший чай и пошёл к своим людям. Завтра на рассвете — в путь.

***

И вот отряд А-Шу выступил на рассвете в долгий путь на Лангшон. Дорога на Лангшон шла на север, через горы, и занимала около двух дней. Первый день прошёл спокойно — мерный шаг, скрип повозок, тихие разговоры в строю. Солдаты гадали, зачем их отзывают. Кто-то говорил — на отдых. Кто-то — на переформирование. Кто-то — что готовится большая операция и командующий хочет бросить их в самое пекло. Дашу, слушая эти разговоры, только усмехался. «Узнаем — тогда и будем думать», — говорил он.

На второй день, когда колонна спустилась с гор и вышла на равнину, им встретился обоз. Несколько повозок, гружёных ранеными, двигались в обратном направлении — от Лангшона к перевалу. Возницы хмуро смотрели на дорогу. Солдаты, лежавшие на повозках, были перевязаны наспех, некоторые ещё в крови. Но они улыбались. Они устало, но радостно улыбались, и один из них, заметив роту А-Шу, приподнялся на локте и крикнул:

— Лангшон взят! Французы отступают! Наши гонят их к границе!

Колонна замерла. А-Шу, ехавший впереди, натянул поводья и повернулся к раненому.

— Когда?

— Вчера! Фэн Цзыцай ударил им во фланг, а Пэн Юйлинь — с фронта! Они не устояли! Лангшон наш!

По строю пробежал гул. Солдаты переглядывались, кто-то засмеялся, кто-то снял шапку и швырнул в воздух. Дашу, ехавший рядом с А-Шу, присвистнул.

— Значит, пока мы шли, они взяли Лангшон. Командир, твое предположение оказалось верным.

— Да, — ответил А-Шу, наблюдая за колонной с коня. — Пэн Юйлинь знал, что наступление готовится. Он отозвал нас заранее, чтобы мы были здесь, когда пробьёт час. Старый стратег.

Он смотрел на улыбающихся раненых, на обоз, на своих солдат, которые оживлённо обсуждали новость, и думал о том, что история только что сделала поворот. Лангшон взят. Французское наступление остановлено. Война, которая тянулась полгода, подошла к концу — если не юридическому, то фактическому. Осталось только добить отступающих и ждать, пока дипломаты оформят победу.

Но он также думал о том, что если Лангшон уже взят, то зачем его роту отозвали с перевала? Если главное сражение выиграно, то какая задача может быть поставлена перед ними в тылу? Ответа пока не было. Они узнают его в Лангшоне. А пока — дорога на север, мимо обозов с ранеными, мимо крестьян, возвращавшихся в свои деревни, мимо солдат, которые уже праздновали победу.

Дашу поравнялся с ним.

— Знаешь, командир, — сказал он, — мне кажется, нас сняли с перевала не для отдыха. Если Пэн Юйлинь выдернул лучшую роту прямо перед генеральным наступлением — значит, у него есть план. И план этот нам не понравится.

— Я тоже так думаю, — ответил А-Шу.

Они поехали дальше. Впереди был Лангшон — и новый приказ.

Сноска

¹ Туенкуанг (Tuyên Quang) — город в Северном Вьетнаме. Французский гарнизон под командованием майора Домине удерживал крепость в осаде с 24 ноября 1884 по 3 марта 1885 года. Осада стала одним из самых известных эпизодов Франко-китайской войны. Генерал Бриер де л'Иль лично возглавил колонну для деблокады в начале февраля 1885 года, что высвободило французские резервы для последующего наступления на Лангшон.

² Донгданг (Đồng Đăng) — город и перевал на пути из дельты Красной реки к Лангшону, в нескольких километрах от китайской границы. Узкий скалистый гребень, где единственная дорога, пригодная для артиллерии, полностью простреливалась с господствующих высот. Контроль над перевалом означал контроль над снабжением всей северной кампании.

³ Фэн Цзыцай (馮子材, 1818–1903) — китайский военачальник, участник подавления тайпинского восстания (1850–1864). Во время Франко-китайской войны (1884–1885) командовал Гуансийским корпусом. В конце марта 1885 года нанёс поражение французским войскам в битве при Лангшоне, что фактически остановило наступление колониального корпуса и ускорило начало мирных переговоров.

Глава 6: Чужая земля

Лангшон, февраль 1885 года. Штаб Объединённых сил.

Город встретил их запахом гари и пороха — бои здесь закончились всего два дня назад, и улицы ещё дымились. Французские баррикады были разобраны, трупы убраны, но следы недавнего сражения виднелись повсюду: выщербленные пулями стены, обгорелые остовы повозок, свежие могилы на городском кладбище. Но все это меркло перед тем, что над Лангшоном развевались цинские знамёна.

Рота А-Шу вошла в город на рассвете. Триста человек, прошагавших два дня по горным дорогам, выглядели уставшими, но держались бодро — весть о победе придавала сил. Местные жители, возвращавшиеся в свои дома, смотрели на них с любопытством. Солдаты гарнизона, узнав, что это та самая рота, что брала Донгданг, провожали их уважительными взглядами.

— Шоубэй Ли! — внезапно окликнул колонну человек в форме адъютанта, вынырнувший откуда-то сбоку. Он был немолод, с аккуратно подстриженной бородой и держался с той особой выправкой, которая выдавала штабного офицера. — Шоубэй Ли! Вы направляетесь к северу от города?

А-Шу натянул поводья.

— Да. Нам приказано прибыть в расположение штаба к северу от Лангшона. — ответил он с легким недоумением, а адъютант покачал головой.

— Штаб Объединённых сил теперь в городе, шоубэй. Командующий Пэн Юйлинь перенёс его сюда вчера, как только закончили зачистку. Резиденция бывшего французского губернатора, в центре. Вам туда. Ваших людей разместят, — сообщил адъютант, на что А-Шу переглянулся с Дашу.

— Благодарю, — сказал он адъютанту и повернулся к колонне. — Меняем направление. Дашу, организуй, — дал он приказ и заметив кивок заместителя, поскакал в сторону штаба, едва услышав задумчивое бормотание Дашу.

— Объединённая армия? Что-то новенькое, — после чего раздались зычные команды марширующей колонне.

Штаб Объединённых армии разместился в бывшей резиденции французского губернатора — единственном здании в Лангшоне, которое не пострадало от обстрелов. У входа толпились офицеры, писаря, курьеры. В воздухе висело то особое возбуждение, которое бывает только после большой победы.

А-Шу вошёл в приёмную, доложился адъютанту и приготовился ждать. Но долго ждать не пришлось.

— Шоубэй Ли! — раздался голос из-за двери. — Заходи, не стой на пороге!

Пэн Юйлинь сидел за большим столом, заваленным картами и донесениями. Он выглядел уставшим — последние дни явно не спал, — но глаза его блестели. Рядом с ним стояли несколько старших офицеров, в том числе генерал Фэн Цзыцай, командовавший фланговым ударом. При появлении А-Шу все повернулись к нему.

— А, вот и ты! — Пэн Юйлинь поднялся и жестом пригласил его войти. — Господа, позвольте представить. Это шоубэй Ли Жунцзы, командир отдельной разведывательной роты. Тот самый, что взял Донгданг и удерживал его четыре недели, пока мы готовили наступление. — Он обвёл взглядом собравшихся. — Если бы не он, французы прошли бы перевал и ударили нам в тыл. Тогда бой за Лангшон был бы совсем другим.

В комнате повисла тишина. Офицеры разглядывали А-Шу с откровенным любопытством. Кто-то — с уважением. Кто-то — с плохо скрытым удивлением: этот молодой человек, почти мальчишка, — и есть тот самый Ли, о котором уже слагали легенды? Фэн Цзыцай, сухощавый генерал с длинными усами и цепким взглядом, чуть прищурился, изучая его. Двое штабных полковников обменялись короткими фразами, которых А-Шу не расслышал.

Он стоял посреди комнаты, чувствуя себя не в своей тарелке. Он не любил, когда его представляли. Не любил, когда на него смотрели — оценивающе, изучающе, словно на диковинного зверя. Ему было неловко от того, что старый генерал, который знал его отца, говорит о нём с такой гордостью. Но он не показал виду. Только чуть заметно поклонился и остался стоять, ожидая продолжения.

Пэн Юйлинь, заметив его состояние, усмехнулся в усы.

— Ладно, не буду смущать. — Он опустился обратно в кресло. — Рассказывай. Какова ситуация на перевале? В каком состоянии твои люди?

— Перевал удерживается, командующий. Три батальона — Ван, Сюэ и Ма — отбили суммарно десять атак за шесть дней боев. Потери есть, но позиции не сданы. Свежий полк из Гуанси должен был прибыть сегодня.

— Должен и прибудет, — кивнул Пэн. — Уже доложили. Молодцы, хорошо держались. — Он откинулся на спинку стула и вдруг улыбнулся — широко, по-отечески. — Господа, прошу вас всех покинуть кабинет. Кроме Фэна. Ты, пожалуйста, останься, — сказал он и все офицеры, бросая на оставшихся любопытные взгляды, покинули кабинет. — А знаешь ли, шоубэй, что ты сделал? — неожиданно спросил командующий. А-Шу молчал, ожидая продолжения. — Когда французы деблокировали Туенкуанг и пошли на Лангшон, они действовали быстрее, чем мы ожидали, — начал Пэн, скривившись. — Их передовой отряд обошёл Донгданг восточнее, через джунгли, и вышел к городу раньше, чем подошли наши резервы.

— Это был марш-бросок на грани человеческих возможностей. — с досадой заметил командующий Гуансийской армией, — да еще и с применением речной эскадры. Они оказались слишком быстрыми.

— У меня и Фэна здесь, — он кивнул на Фэн Цзыцая, — был выбор: принять бой на невыгодных позициях и, скорее всего, потерять армию, либо отступить. Я предлагал отступить, но кое-кто убедил меня этого не делать, — сказал командующий, а Фэн Цзыцай чуть усмехнулся в усы.

— Я предложил не просто оставить Лангшон, — сказал он, не сводя взгляда с А-Шу. — а сделать приманкой. Пусть французы войдут в город, пусть решат, что мы бежали. А когда они растянут коммуникации и ослабят гарнизон — мы ударим с фронта и с фланга и захлопнем ловушку. Особенно учитывая то, что без перевала они бы и так долго не продержались.

— План был хорош, — продолжил Пэн Юйлинь. — Но у него было одно слабое место. Ты уже понял, какое? — создавалось впечатление, что старый военачальник получает удовольствие от незапланированной лекции по тактике и стратегии. Впрочем, он был прав. А-Шу уже понял, к чему он клонит.

— Донгданг. Если бы французы прошли перевал и соединились с гарнизоном Лангшона, они получили бы перевес. И тогда никакой ловушки бы не вышло — они бы просто раздавили нас.

— Именно, — удовлетворённо заметил командующий, — Но ты удержал перевал. Ты связал Бриера по рукам и ногам. Пока он пытался взять Донгданг, мы с Фэном ударили по Лангшону. Гарнизон не получил подкреплений — и пал.

Фэн Цзыцай кивнул.

— Твои люди сделали то, чего не смогли другие, — сказал он сухо. — Они стояли и держали удар. Это дало нам время.

А-Шу перевёл взгляд с одного командующего на другого. Вот, значит, что скрывалось за приказом молчать. Вот почему гонец сказал: «Пока ситуация не изменится». Пэн Юйлинь с самого начала знал, что Лангшон падёт, — и позволил этому случиться. Знал, что А-Шу окажется в окружении, — и не мог предупредить, потому что любая утечка погубила бы весь план. Он использовал сына Ли Хунчжана как приманку для французов — и это сработало.

— Я не знал, — сказал А-Шу, немного пришибленно. — Никто из нас не знал.

— И не должны были, — ответил Пэн Юйлинь. — На то и нужна дисциплина в армии, чтобы выполнять приказы, даже если с первого взгляда они и кажутся тебе неправильными, — пожал плечами командующий, — Если бы ты знал, что Лангшон сдадут намеренно, ты бы действовал иначе. А мне нужно было, чтобы ты держался так, будто от тебя зависит всё. Потому что так оно и было.

А-Шу помолчал, переваривая услышанное. Потом коротко кивнул.

— Я понимаю, господин командующий.

— Рад, что ты это понимаешь и не держишь зла. Это хорошо. Потому что теперь, когда Лангшон взят, мне нужно, чтобы ты выполнил ещё один приказ. — Он пододвинул к себе карту и развернул её так, чтобы А-Шу видел. Это была карта Аннама — Центрального Вьетнама.

— Французы всё ещё удерживают Хюэ, — сказал Пэн, ткнув пальцем в центр побережья. — Их власть над Аннамом держится на гарнизонах в крупных городах и на контроле над дорогами. Но в горах и деревнях их власть — фикция. Там действуют отряды повстанцев. Местные мандарины, крестьяне, даже бывшие солдаты императорской армии. Они воюют против французов уже два года, не признавая их контроля над страной. Храбрые люди, но им не хватает дисциплины и современной тактики. Твоя задача — высадиться на побережье, найти их и стать связующим звеном. Диверсии, засады, налёты на коммуникации. Всё, что твоя рота умеет делать лучше всех. Научи их. Покажи, как воюют хуайцы. Если французы потеряют контроль над Центральным Вьетнамом, их положение в Тонкине станет шатким. А это — наш козырь на переговорах или, если все сложится удачно, при вероятном большом наступлении, — сказал командующий так, словно он сам был не до конца уверен в этом.

А-Шу смотрел на карту. Центральный Вьетнам. Он никогда не был там. Местность — горы, джунгли, узкая прибрежная полоса. Противник — не только французы, но и климат, лихорадка, незнакомая территория. И переброска: по морю, под носом у французской эскадры.

— Как нас перебросят? — спросил он, не сводя взгляда с карты. — Французский флот контролирует побережье.

— Контролирует, но не полностью, — ответил Пэн с лицом сытого и довольного кота. — У нас есть джонки. Местные рыбаки знают каждый залив, каждую бухту. Они проведут вас ночью, без огней. Это рискованно, но возможно. Высадитесь южнее Хюэ, в рыбацкой деревне. Там вас встретят.

— И сколько у меня времени?

— Два месяца. Может быть три. Пока дипломаты договорятся или не договорятся о мире. Ты должен сделать так, чтобы к тому моменту, когда они сядут за стол переговоров, французы в Аннаме чувствовали себя как на пороховой бочке. Чтобы каждый их патруль боялся выйти за ворота. Чтобы их командование каждое утро считало потери и думало: «Когда это кончится?». Справишься?

А-Шу смотрел на карту. Потом поднял глаза на Пэн Юйлиня.

— Справлюсь. Но мне понадобятся проводники, оружие для партизан и полная свобода действий. Я не хочу, чтобы мне присылали приказы из Лангшона, когда я буду в джунглях. — довольно нагло заявил он командующему, но тот словно этого и не заметил.

— Получишь, — кивнул Пэн. — Всё получишь. Свобода действий, оружие, проводники. И ещё — благодарность командования за Донгданг. Представление к повышению уже ушло в Пекин. Так что, возможно, когда ты вернёшься из Аннама, ты будешь уже не шоубэй, а цяньцзун. — Торжественно пообещал Пэн Юйлинь, и А-Шу поклонился.

— Благодарю. Так… когда мне выступать?

— Через три дня. Твои люди должны отдохнуть. А потом — грузитесь на джонки и в море. Детали обсудишь с начальником штаба. Вопросы?

— Один. Кто командует повстанцами? — спросил он, на что Пэн Юйлинь покачал головой.

— Там нет единого командира. Несколько лидеров, каждый со своим отрядом. Они храбры, но не умеют воевать вместе. Как я уже сказал, твоя задача — не только диверсии, но и координация. Найти с ними общий язык, научить тому, что умеют твои люди. Если получится — у французов в Аннаме начнутся очень трудные времена.

А-Шу кивнул. Значит, политика. Ему предстояло не просто воевать, но и договариваться. С мандаринами, у которых свои амбиции. С крестьянами, которые хотят просто вернуться к своим полям. С бывшими солдатами, которые мечтают о реванше за постоянные проигрыши. И со всеми — на чужом языке, на чужой земле.

— Я понял, командующий.

— Вот и хорошо. А теперь иди и отдыхай. Завтра получишь все бумаги.

А-Шу поклонился и вышел. На улице его ждал Дашу — он сидел на перевёрнутом ящике у входа в штаб и с видимым удовольствием уплетал рисовую лепёшку, которую явно выменял у местных.

— Ну что, командир, пока ты там с командующими беседовал, я тут кое-что узнал, — сказал он, поднимаясь и отряхивая крошки.

— Люди размещены? — спросил А-Шу, оглядев зама с ног до головы с недовольным командирским прищуром.

— А как же, — пожал он плечами, — лагерь обустраивают Сяошу и Лю. Так что все нормально, не волнуйся, — заверил его Дашу, — Кстати, куда нас теперь? — как бы для галочки спросил он, откусив от лепешки.

— В Центральный Вьетнам. Аннам. — ответил А-Шу, с удовольствием наблюдя за вытянувшимся лицом друга-заместителя, который машинально прожевал кусок лепёшки, видимо, даже не почувствовав ее вкуса.

— Эм… это что, в награду за героизм, что ли? — спросил он, проглотив лепешку, на что А-Шу невольно усмехнулся.

— Выходит, что так.

— Ну, спасибо, — пробормотал Дашу, убирая остатки лепёшки в карман. — Повоевали, называется. Теперь ещё и за море. — Дашу вздохнул и покачал головой. — И почему мне кажется, что отдыха нам опять не видать?

— Потому что ты умный. — А-Шу усмехнулся. — Радуйся. Нам дали полную свободу действий. Так что можем не оглядываться на штабы. — сказал он, подойдя к коновязи и привычным движением освободив лошадь от привязи, — Но ты что-то хотел рассказать. Какие-то сплетни? — спросил он, запрыгнув на коня.

— А, это. — Дашу оживился и тоже вскочив на коня, понизил голос. — Тут, пока ты был внутри, я с адъютантами поболтал. Они, знаешь, народ болтливый, особенно после победы. — Дождавшись, пока они вдвоём выедут из расположения штаба, Дашу продолжил. — Короче, наш старик Пэн, пользуясь тем, что прежний главком сел в лужу, сговорился с Фэн Цзыцаем. И теперь они вдвоём подмяли под себя весь театр боевых действий. Формально Пэн по-прежнему командует Гуандунской армией, но фактически он теперь главком всего, что воюет в Тонкине.

— При том, что он и раньше вмешивался во все, во что можно, — закивал А-Шу припоминая свою чисто формальную, но службу в славных рядах Гуандунской армии. А-Шу вспомнил их первую встречу. Пэн Юйлинь тогда произвёл на него впечатление человека, который никогда не спрашивает разрешения. Гуандунская армия должна была сидеть на побережье и ждать французский десант, который так и не пришёл. Но Пэн ждать не умел. Он появился в Тонкине без приглашения, влез в дела, которые его формально не касались, и очень быстро сделал так, что без него уже ничего не решалось.

— А знаешь, почему это стало возможно?

— Почему же?

— Из-за нас, командир. И из-за нашего сводного полка. — Дашу ткнул пальцем в сторону гор, где остались Ван, Сюэ и Ма. — Мы — единственные, кто не проиграл ни одного боя. Десяток успешных операций в тылу у французов и бои за Донгдандский перевал явно показали, чьи войска на Юге самые лучшие. Не забывай, что мы формально, а три батальона реально из Гуандунской армии. То есть подчинённые Пэна. И теперь он может сказать любому: «Мои люди сделали то, чего не смогли ваши». И никто не возразит.

А-Шу задумался. Вот, значит, как. Пэн Юйлинь не только выиграл битву — он перехватил командование. Старый лис использовал успех своего отряда, чтобы сместить неудачливого предшественника и взять власть в свои руки. И сделал это тихо, без скандалов, просто поставив всех перед фактом.

— А Фэн? — спросил он.

— Фэн — хитрый старый волк, — хмыкнул Дашу. — Он понял, что с Пэном выгоднее дружить, чем воевать за старшинство. Они поделили зоны: Пэн координирует всё и общается с наместником Лянгуана Чжан Чжидуном в Кантоне. А Фэн командует Гуансийской армией и проводит свои операции. Лангшон — это его план, но без Пэна он бы его не провернул. Так что теперь они в одной лодке.

А-Шу покачал головой.

— Значит, пока мы там мёрзли на перевале, командующие делили власть.

— Ну да. Но ты не злись. — Дашу хлопнул его по плечу. — В конце концов, они поделили её в нашу пользу. Насколько я понял, теперь у нас есть всё, что нужно: оружие, проводники, свобода действий. И два командующих, которые нам доверяют. По-моему, неплохо для роты, которая начинала с палок.

А-Шу посмотрел на своего заместителя. Дашу говорил легко, но он понимал: за этой лёгкостью — трезвый расчёт. Они действительно стали козырем в большой игре. Их успех изменил расстановку сил не только на фронте, но и в штабах и, даже, в кабинетах всего Южного Китая. И теперь им предстояло оправдать это доверие.

— Ладно, — сказал он. — Пошли. Нужно готовить людей. Через три дня выступаем. Центральный Вьетнам сам себя не завоюет.

***

Три дня пролетели как один. А-Шу почти не спал — проверял снаряжение, инструктировал командиров, переписывал списки, согласовывал с рыбаками маршруты через пролив. И всё это время где-то на краю сознания билась мысль: он должен попрощаться. Не с офицерами, не с генералом — с теми, кто пришёл к нему сам, без приказа, без жалованья, просто потому что поверил.

Он нашёл их на южной окраине лагеря, у старого баньяна, который местные считали священным. Твонг и его горцы — двадцать два человека, прошедшие с ним через все бои, — сидели у костра. Увидев А-Шу, они поднялись. Старый Твонг, с лицом, изрезанным ритуальными шрамами, вышел вперёд.

— Вы уходите, — сказал он не на своём горном наречии, а на ломаном, но уже вполне понятном гуаньхуа. За эти месяцы он научился говорить — медленно, трудно, но достаточно, чтобы быть понятым.

— Уходим, — подтвердил А-Шу. — В Аннам. Там тоже французы.

Твонг кивнул. Он не удивился — в лагере уже знали о предстоящей переброске. За его спиной стояли его люди. Некоторые из них были ранены — у одного перевязана рука, у другого — голова, — но все они стояли прямо, с тем же огнём в глазах, что и в тот день, когда А-Шу впервые увидел их.

— Мы остаёмся, — сказал Твонг. — Здесь наша земля. Наши горы. Наши мёртвые. Мы будем сражаться, пока французы не уйдут.

После того как Твонг сказал, что они остаются, А-Шу помолчал, а потом спросил:

— А ты бы не хотел отправиться с нами? Мы будем сражаться не только за себя, но и за твоего императора.

Твонг хмыкнул — коротко, почти беззвучно. Потом поднял глаза на А-Шу, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего А-Шу не ожидал. Не презрение — скорее, горькая усмешка человека, который знает больше, чем говорит.

— Император из Нгуенов? — переспросил он. — А что он… для моего народа? — Твонг замолчал, подбирая слова. — Мы тут… тысячу лет. Ещё до Нгуенов. До всех. Наши предки… — он обвёл рукой горы, — охотились. Жили. Потом пришли вьетнамцы. Потом французы. Теперь вы. — Он посмотрел на А-Шу. — Нгуены бегут. Просят помощь. А кто поможет нам?

А-Шу молчал. Твонг продолжил, медленно, с трудом выстраивая фразы:

— Ты… хороший человек. Но ты воюешь за своего императора. А мы — за свою землю. Это… — он покачал головой, — не одно и тоже. — Он долго смотрел на костёр, собираясь с мыслями. Потом заговорил снова: — Французы уйдут. Может быть. Нгуены… забудут нас. Придут новые чиновники. Новые налоги. А наши дети — на поля. Поля не наши. Мы уйдем обратно в горы. Будем ждать. Всегда ждать. Потому что… только война. Только на войне нас помнят.

А-Шу молчал. Он не знал, что ответить. Он мог бы сказать, что Нгуены не такие, что император помнит о своих подданных, что после войны всё изменится. Но это была бы ложь. Твонг прожил в этих горах шестьдесят лет — он знал, о чём говорил. И А-Шу, выросший среди крестьян Аньхоя, слишком хорошо понимал, что такое «новые чиновники, новые налоги».

— Я не могу обещать тебе, что Нгуены станут другими, — сказал он наконец. — Это не в моей власти. Но я могу обещать другое. — Он шагнул вперёд и положил руку на плечо старика. — Ты был моим лучшим проводником. Твои люди — лучшими бойцами. Я горжусь, что сражался рядом с вами. И если когда-нибудь вам понадобится помощь — не от императора, не от чиновников, а просто от человека, который помнит, — я приду. Может быть, этого мало. Но это всё, что у меня есть.

Твонг долго смотрел на него. Потом кивнул — медленно, словно пробуя услышанное на вкус.

— Этого… достаточно. Больше, чем давали другие. — Твонг долго молчал, глядя в землю. Потом поднял глаза — и А-Шу увидел в них то, чего не видел никогда раньше. Слёзы. Старый воин, прошедший через ад, не умел плакать — слёзы стояли в его глазах, не проливаясь, и от этого было ещё тяжелее. — Ты был нам как брат, — сказал он. — Ты не смотрел на нас как на дикарей. Ты ел с нами из одного котла. Ты хоронил наших мёртвых вместе со своими. Мы никогда не забудем.

Он вдруг снял с шеи амулет — грубо вырезанную из кости фигурку горного духа, — и протянул А-Шу.

— Возьми. Он хранил меня. Теперь он будет хранить тебя.

А-Шу принял амулет и сжал в ладони. Кость была тёплой — Твонг носил его на теле много лет. Он надел шнурок на шею и поклонился — низко, как кланяются только старейшинам.

— Я вернусь, — сказал он. — Когда война кончится. Если будет жив — вернусь. И мы выпьем чаю под этим деревом.

— Мы будем ждать, — ответил Твонг. — Под этим деревом. Сколько бы ни прошло лет.

Один за другим горцы подходили к А-Шу. Каждый что-то говорил — на своём языке, на ломаном гуаньхуа, просто жестами. Один подарил ему нож — простой, с костяной рукоятью, — сказав, что этот нож убил трёх французов и теперь будет служить новому хозяину. Другой просто пожал руку и не сказал ничего — но его глаза сказали всё. Третий, самый молодой, которого А-Шу помнил ещё мальчишкой, вдруг обнял его — не по-военному, а по-сыновьи, — и быстро отошёл, пряча лицо.

Когда церемония закончилась, Твонг вдруг сказал:

— Ты обещал нам дом. Помнишь?

— Помню.

— Мы нашли его. Здесь. — Он обвёл рукой горы вокруг. — Это не та деревня, которую сожгли французы. Это другая. Но здесь тоже наши горы. Наши реки. Наши предки. Мы будем защищать эту землю. И когда ты вернёшься — ты всегда найдёшь нас здесь.

А-Шу кивнул. Он не мог говорить — горло перехватило. Он просто ещё раз поклонился Твонгу, оглядел его людей — всех до единого, — и пошёл обратно в лагерь. Амулет из кости грел его грудь. Завтра он поведёт своих людей через море. Но сегодня он оставлял здесь тех, кто стал ему братьями. И он знал: они не подведут. Никогда.

Вечером того же дня, когда солнце уже садилось за горы, А-Шу сидел у палатки и смотрел на старый баньян. Там, вдалеке, ещё горел костёр горцев. Ему показалось, что он слышит песню — тихую, тягучую, похожую на молитву. Может быть, это была песня о войне. Может быть — о доме, которого у них больше не было. А может быть — о брате, который уходит за море и обещает вернуться. Он не знал слов. Но мелодия осталась с ним — и будет звучать в его памяти ещё много лет

***

Ночь. Полнолуние. Море.

Серебряная дорожка лунного света лежала на воде, разрезая тёмные волны пополам. Где-то там, вдалеке, угадывались очертания французских кораблей — три тёмных силуэта, застывших на рейде. Они патрулировали побережье, но этой ночью луна играла на руку не только им. Она освещала воду, давая ориентиры, но она же делала неподвижные джонки невидимыми на фоне серебрящейся глади. Рыбаки знали этот фокус. Они веками ходили под луной, уходя от патрулей — сначала пиратских, потом императорских, теперь французских.

Двенадцать джонок, низко сидящих в воде, гружённых людьми и оружием, скользили на юг вдоль побережья. Паруса были убраны — шли на вёслах, бесшумно, как учили рыбаки. Триста человек А-Шу сидели вдоль бортов, вжимаясь в дерево, и молчали. Никто не курил, не зажигал огня, не произносил ни слова. Только тихий плеск вёсел и дыхание — триста человек дышали в унисон, и этот звук был тише, чем шум волн.

А-Шу стоял на носу головной джонки, вглядываясь в темноту. Рядом с ним стоял старый рыбак — сухой, жилистый, с лицом, изрезанным морщинами, как кора дерева. Он правил лодкой, не глядя на воду — его руки чувствовали течение, а глаза были прикованы к далёким французским кораблям. Он знал это побережье так, как А-Шу знал горы Аньхоя.

— Скоро, — тихо сказал старик. — Ещё полчаса — и берег.

— Французы нас заметят?

— Нет. Луна слепит их. Они смотрят на воду и видят только свет. А мы — в тени.

А-Шу кивнул и снова уставился в темноту. За его спиной, на джонке, сидели Дашу, Сяошу и Лю. Дашу, сжимая в руках винтовку, смотрел на далёкие французские корабли с выражением мрачного удовлетворения. Сяошу, как всегда, что-то высчитывал про себя — наверное, расстояние до французов и поправку на ветер. Лю просто сидел и молчал, но в его глазах отражался лунный свет.

Где-то позади, на других джонках, плыли их товарищи — триста человек, лучшие бойцы, каких только можно было найти в Хуайской армии. Снайперы Сяошу, рукопашники Лю, стрелки Дашу. Все, кто прошёл Донгданг, кто выдержал осаду, кто разбил французов. Теперь они плыли на новый фронт — туда, где не было ни окопов, ни перевалов, ни знакомых джунглей. Только чужой берег, чужие леса и враг, который не ждал их появления.

Берег показался внезапно. Сначала — тёмная полоса на горизонте, потом — очертания скал, потом — узкая полоска пляжа, белевшая в лунном свете. Джонки одна за другой уткнулись носами в песок. Солдаты спрыгивали в воду — по пояс, по грудь, держа винтовки над головой, — и выходили на берег. Никто не кричал, не отдавал команд. Всё было отработано заранее, ещё на инструктаже в Лангшоне.

А-Шу спрыгнул последним и огляделся. Пляж был пуст. Французов поблизости не было — рыбаки выбрали для высадки самую глухую бухту южнее Хюэ, вдали от патрулей. За пляжем поднимался густой лес — влажный, тропический, полный незнакомых звуков и запахов. Где-то там, в глубине страны, прятались партизаны «Кан Выонг». Где-то дальше, на севере, стояли французы.

— Все здесь? — спросил А-Шу, когда Дашу подошёл к нему.

— Все. Потерь при переправе нет.

— Хорошо. Выставляй дозоры. Остальным — рассредоточиться по лесу. Никаких костров. Никаких разговоров. До рассвета мы должны исчезнуть.

Дашу кивнул и исчез в темноте. А-Шу остался на пляже, глядя в море. Там, в серебрящемся лунном свете, всё ещё угадывались силуэты французских кораблей. Они не знали, что триста человек только что высадились у них под носом.

Завтра они узнают. Но будет поздно.

***

Центральный Вьетнам, весна 1885 года

Первые дни после высадки они просто выживали. Джонки высадили их на пустынном берегу к югу от Винь, в провинции Нгеан, и сразу ушли обратно в море — рыбаки не хотели рисковать, оставаясь у берега дольше необходимого. Лес здесь был другим, не похожим ни на тонкинские джунгли, ни на аньхойские горы. Густой, влажный, перевитый лианами, он подступал к самому берегу, и французские патрули сюда не совались. Рота рассредоточилась по склонам, выставила дозоры и затаилась, ожидая, пока разведчики соберут первые сведения.

На шестой день Дашу вернулся из разведки не один. За ним цепочкой шли несколько человек — низкорослые, смуглые, в крестьянской одежде, но с оружием, спрятанным под плащами. Один из них, старик с пронзительными глазами и седой бородой, вышел вперёд и долго, не мигая, смотрел на А-Шу. А-Шу заговорил первым — медленно, на гуаньхуа, надеясь, что старик поймёт. Старик слушал, склонив голову набок, а потом вдруг поднял руку и показал на север — туда, где стояли французы.

— Враги? — спросил он на гуаньхуа.

— Враги, — ответил А-Шу.

Старик кивнул и ударил себя кулаком в грудь.

— Мы — враги французов. Вы — враги французов. Значит, мы — друзья.

Это было неожиданно просто — и именно так, без долгих церемоний, начался их союз. Старика звали Нгуен Ван Тхань, и он был одним из лидеров повстанцев в этой провинции — тех самых мандаринов, которые отказались признать марионеточного императора, посаженного французами на трон в Хюэ. Ему нужны были винтовки, патроны и люди, способные научить его крестьян воевать не числом, а умом.

А-Шу согласился — и через несколько дней Тхань привёл в лагерь ещё двух командиров: молодого и горячего Чан Ван Кама, который мечтал лично перерезать горло французскому резиденту, и старого, осторожного Фам Ван Ты, который не доверял чужакам и долго сидел молча, прежде чем заговорить. Они сидели у костра — три вьетнамских лидера и А-Шу с Дашу и Сяошу — и обсуждали будущее.

Сноски

¹ Лангшон — город и крепость на севере Вьетнама (Тонкин), у границы с китайской провинцией Гуанси. В феврале 1885 года, в ходе Франко-китайской войны, цинские войска под командованием генерала Пэн Юйлиня нанесли поражение французскому экспедиционному корпусу и взяли город.

² Пэн Юйлинь (彭玉麟, 1816–1890) — китайский военачальник, участник подавления тайпинского восстания. Во время Франко-китайской войны командовал Гуандунской армией, руководил действиями китайских войск в Тонкине. Считался одним из лучших военных умов империи Цин.

³ Фэн Цзыцай (馮子材, 1818–1903) — китайский генерал, участник подавления тайпинского восстания. Командовал Гуансийским корпусом. В марте 1885 года нанёс французам поражение в битве при Лангшоне, что фактически остановило наступление колониального корпуса.

⁴ Аннам — историческое название центральной части Вьетнама, принятое в Китае и Европе. В 1880-х годах находился под французским протекторатом наряду с Тонкином (север) и Кохинхиной (юг). Центр французской администрации располагался в Хюэ.

⁵ Хюэ (Huế) — столица вьетнамской императорской династии Нгуен. В 1884–1885 годах находился под контролем французов, которые посадили на трон марионеточного императора Донг Кханя после изгнания Хам Нги.

⁶ «Кан Выонг» (Cần Vương, «В поддержку императора») — движение сопротивления французскому колониальному владычеству во Вьетнаме, начавшееся в 1885 году после бегства императора Хам Нги из Хюэ. Объединяло мандаринов, крестьян и бывших военных.

⁷ Нгеан (Nghệ An) — провинция в северной части Центрального Вьетнама, родина многих лидеров движения «Кан Выонг».

⁸ Винь (Vinh) — административный центр провинции Нгеан, важный транспортный узел на пути из Тонкина в Аннам. Во время Франко-китайской войны здесь располагался французский гарнизон.

⁹ Хатинь (Hà Tĩnh) — провинция к югу от Нгеана, также охваченная движением «Кан Выонг».

¹⁰ Тонкинские стрелки (Tirailleurs tonkinois) — подразделения колониальной пехоты, сформированные французской администрацией из местного населения в Тонкине (Северный Вьетнам). Активно использовались в боевых действиях, в том числе против партизан.

Глава 7: В горах Аннама

Первая операция случилась на девятый день после высадки. К этому времени разведчики Дашу уже успели изучить окрестности Виня вдоль и поперёк — старые рисовые поля, заброшенные храмы, узкие тропы, петлявшие среди невысоких холмов. Местные крестьяне охотно делились сведениями: где стоят посты, когда меняются караулы, по каким дорогам ходят патрули. Французы вели себя так, словно провинция уже замирена, и особенно беспечен был патруль, выходивший из Виня каждое утро. Десять человек — шестеро тонкинских стрелков, трое легионеров и молодой лейтенант — покидали форт вскоре после восхода, проверяли прибрежную дорогу, доходили до старого моста через ручей и возвращались обратно. Маршрут не менялся уже две недели. Время выхода — тоже.

— Командир. Они явно напрашиваются на неприятности, — сказал Дашу, закончив доклад и неприятно усмехнувшись, на что А-Шу кивнул, про себя забавляясь на кровожадность зама. Впрочем, он понимал, откуда растут ноги у подобного отношения. Ведь то, что делали французы была не просто беспечность — это было презрение. Французы не верили, что у партизан хватит духу напасть на регулярный патруль среди бела дня. И именно поэтому им следовало ударить.

Готовили засаду тщательно, но быстро — А-Шу не хотел упускать момент. Двадцать его бойцов и столько же людей Тханя вышли из лагеря затемно и заняли позиции вдоль тропы, у старого моста через ручей. Мост был идеальным местом для «огневого мешка»: узкая насыпь, зажатая между двумя склонами, поросшими густым кустарником. Если перекрыть выходы с обеих сторон, тем, кто на мосту, деваться будет некуда.

Люди Тханя — вчерашние крестьяне, вооружённые кто трофейными винтовками, а кто и просто копьями, — нервничали. Для многих это был первый бой, и А-Шу видел, как они переглядываются, сжимая оружие побелевшими пальцами. Он подошёл к ним, присел на корточки рядом с самым молодым — пареньком лет шестнадцати с отцовским копьём в руках.

— Как зовут? — спросил он на ломаном вьетнамском.

— Нгуен, — ответил тот, запинаясь.

— Слушай меня, Нгуен. Твоё дело — не стрелять первым. Твоё дело — ждать. Когда услышишь мой выстрел, поднимешь копьё и будешь кричать так громко, как только можешь. Понял?

Паренёк кивнул. Кто-то из старших усмехнулся — мол, что за тактика, криком врага не убьёшь. Но Тхань, стоявший рядом, остановил его жестом.

— Делайте, как говорит шоубэй, — сказал он спокойно. — Он знает, что делает.

А-Шу разместил стрелков на склонах, а людей Тханя — в кустарнике, так, чтобы их не было видно с тропы. План был прост: пропустить патруль на мост, перекрыть отход, ударить с двух сторон одновременно. Никакой перестрелки — только точные выстрелы снайперов Сяошу по офицеру и сержантам. Остальные должны были сдаться сами.

Французы появились, когда солнце уже поднялось над холмами. Десять человек шли неспешно, вразвалку, о чём-то переговариваясь. Лейтенант — совсем молодой, с рыжеватыми усиками — шагал впереди, покуривая трубку. Он даже не смотрел по сторонам. За его спиной тонкинские стрелки несли винтовки на ремнях, стволами вниз, а легионеры и вовсе расстегнули воротники — утро было душным.

Патруль втянулся на мост. Сяошу поднял винтовку, прицелился — и выстрелил.

Лейтенант упал, не успев даже вскрикнуть. Пуля попала ему в плечо — Сяошу намеренно не стрелял на поражение: офицер нужен был живым. В ту же секунду снайперы Сяошу, залёгшие на левом склоне, сняли двоих сержантов — те рухнули как подкошенные. А потом с обеих сторон из кустов ударили выстрелы — и воздух разорвали крики.

Кричали люди Тханя. Кричали так, как велел А-Шу, — громко, яростно, на разные голоса. И этот крик, многократно усиленный эхом от холмов, создавал впечатление, что вокруг моста — сотни людей. Тонкинские стрелки, и без того растерянные после первых выстрелов, окончательно запаниковали. Один из них бросил винтовку и прыгнул с моста в ручей — мелкий, илистый, но достаточно глубокий, чтобы скрыться. Двое других подняли руки. Легионеры попытались организовать оборону, но их сержант уже лежал на земле с простреленной головой, и командовать было некому.

Бой закончился за три минуты. Из десяти французов трое были убиты, включая двоих сержантов. Шестеро сдались в плен. Один — тот самый тонкинский стрелок, что прыгнул в ручей, — сумел уйти, но это не имело значения: он не видел ни численности нападавших, ни их позиций. Всё, что он мог рассказать своему командованию, — это что патруль попал в засаду и был уничтожен за считанные минуты.

Лейтенант, раненный в плечо, сидел на земле, привалившись спиной к свае моста. Он был бледен, но держался — не плакал, не умолял. Только смотрел на А-Шу с тем особенным выражением, какое бывает у людей, впервые столкнувшихся с противником, которого они привыкли презирать.

— Вы говорите по-французски? — спросил А-Шу, опускаясь перед ним на корточки.

Лейтенант моргнул. Он явно не ожидал услышать родную речь от китайского офицера в форме шоубэя.

— Да... — выдавил он.

— Хорошо. Тогда вам будет проще. — А-Шу кивнул Лю, стоявшему рядом. — Перевяжи его. Он нам нужен живым.

Допрос провели тут же, у моста, пока остальные собирали трофеи. Лейтенант, которому перевязали плечо и дали воды, говорил охотно — то ли от шока, то ли от облегчения, что его не убили на месте. Он рассказал много полезного: что гарнизон Виня насчитывает около шестисот человек, что большая часть из них — тонкинские стрелки, которыми командуют французские офицеры, что легионеров всего около полусотни и их берегут для самых опасных операций. Что моральный дух в гарнизоне невысок — солдаты устали от жары, болезней и бесконечных патрулей впустую. И, что было важнее всего, — о складе боеприпасов.

Склад находился на окраине Виня, у восточной стены цитадели. Большое деревянное здание, крытое пальмовыми листьями. Охрана — всего двенадцать человек, потому что французы считали, что склад в тылу, вдали от линии фронта, и атаковать его некому. Внутри — ящики с патронами, бочки с порохом, штабеля винтовок. Весь запас для северного сектора провинции Нгеан.

— Они думают, что здесь нет серьёзного противника, — сказал лейтенант, заикаясь. — Они думают, что партизаны — просто крестьяне с дубинами.

А-Шу переглянулся с Тханем. Старый мандарин усмехнулся:

— Крестьяне, значит. Ну-ну.

Лейтенант, заметив эту усмешку, осёкся. Кажется, он только сейчас начал понимать, что крестьяне с дубинами не устраивают засад с точным снайперским огнём и не допрашивают пленных на хорошем французском.

Вечером того же дня Тхань сказал А-Шу:

— Ты показал моим людям то, чего они никогда не видели. Они думали, что война — это крик, копьё и смерть. А ты показал им, чего можно добиться грамотным планированием. Теперь они будут слушать тебя, а не свои страхи.

— Это только начало, — ответил А-Шу. — Скоро они увидят, что порой хороший план может быть страшнее крика.

Он уже думал о складе. О том, что двенадцать человек охраны — это несерьёзно. Что если ударить быстро и тихо, можно оставить весь северный сектор без боеприпасов. Что для этого понадобятся люди Тханя, знающие город, и взрывчатка, которую они привезли с собой из Лангшона.

И что если всё получится — французы в Вине проснутся совсем в другом мире.

***

Уничтожение склада готовили тщательно, без спешки. Тхань прислал в лагерь одного из своих людей — бывшего повара, который когда-то служил во французском гарнизоне в Вине и знал расположение всех построек. Тот нарисовал план на куске рисовой бумаги: склад — длинное деревянное здание у восточной стены цитадели, рядом с пороховым погребом. Охрана — двенадцать человек. Смена караула — в полночь. Промежуток между сменами — около четверти часа, когда посты уже сняты, а новые ещё не расставлены. Именно в это «окно» и должен был проникнуть Лю со своей группой.

— Четверть часа, — сказал он, изучая план. — Успеем.

— А если не успеете? — спросил Дашу.

— Значит, останемся там.

Он не шутил. Никто не засмеялся.

Три дня ушли на подготовку. Лю лично отобрал пятерых — самых тихих, самых выносливых, тех, кто умел двигаться в темноте, не производя ни звука. Взрывчатку — динамитные шашки, привезённые ещё из Лангшона, — поделили на два заряда: основной и запасной. Запасной взял с собой молодой сапёр по имени Гао — на случай, если основной не сработает или если придётся подрывать пороховой погреб отдельно.

В ночь операции небо затянуло облаками. Луна скрылась — это было на руку. Группа Лю вышла из лагеря за час до полуночи и двинулась к Виню через рисовые поля, обходя французские патрули. Люди Тханя, переодетые крестьянами, ждали их у восточной стены — они уже сняли одного часового, того самого, который должен был стоять у склада в эту ночь. Его место занял человек Тханя в французской форме — худой, жилистый вьетнамец, который когда-то служил в колониальной милиции и знал все пароли.

— Чисто, — шепнул он, когда Лю с группой проскользнули внутрь. — У вас четверть часа.

Склад был огромен. Ящики с патронами громоздились до потолка, бочки с порохом стояли вдоль стен, в углу — штабель винтовок в промасленной бумаге. Лю довольно хмыкнул — французы, уверенные в своей безопасности, свезли сюда весь запас для северного сектора. Он лично заложил заряды: основной — у дальней стены, где хранился порох, запасной — у входа, чтобы в случае чего обрушить крышу и перекрыть доступ пожарным. Гао аккуратно подсоединил бикфордов шнур, рассчитанный на три минуты горения, и поджёг его.

— Уходим! — скомандовал Лю.

Они выбрались тем же путём, что вошли — через восточную стену, где их ждал человек Тханя. За их спинами, в темноте склада, уже шипел, разгораясь, огонёк бикфордова шнура.

Взрыв грянул, когда группа была уже в полукилометре от города. Сначала — глухой удар, от которого дрогнула земля. Потом — ослепительная вспышка, на мгновение осветившая ночное небо над Вином. А потом загрохотало — это рвались патроны, бочки с порохом, ящики со снарядами. Оранжевое зарево стояло над цитаделью до самого рассвета, и его видели даже в Хатине, за сотню ли к югу.

Французы потеряли весь запас пороха и патронов для северного сектора провинции Нгеан. Гарнизон Виня — около шестисот человек — оказался на голодном пайке. У них остались только те боеприпасы, что были при себе у солдат. Осадная артиллерия, стоявшая на стенах цитадели, замолчала — снарядов к ней больше не было. Взрывом также повредило пороховой погреб, и то, что уцелело от огня, французы не могли использовать, потому что погреб залило водой из разрушенного акведука.

Это был перелом.

После взрыва французы уже не могли действовать с прежней уверенностью. Они усилили патрули, удвоили караулы, ввели комендантский час в Вине и окрестных деревнях. Но это не помогло — патрули исчезали один за другим, бесследно, без единого выстрела. То один, то другой отряд, высланный проверить дорогу или сопроводить обоз, просто не возвращался. Крестьяне, ещё вчера кланявшиеся французским жандармам, теперь отводили глаза и молчали. А по ночам, в тишине рисовых полей, кто-то перерезал телеграфные провода — в пяти местах одновременно, так что связь между Вином и Хатине оказалась нарушена в одну ночь.

Гонцы, посланные с донесениями, не доходили — одних находили в придорожных канавах с перерезанным горлом, другие просто исчезали. Французский командующий в Вине, майор Дюшене, каждое утро получал доклад о новых потерях и каждое утро отправлял в Хюэ одну и ту же депешу: «Требую подкреплений. Провинция выходит из-под контроля». Но подкрепления не приходили — все резервы были стянуты к Тонкину, где после падения Лангшона французы пытались удержать хотя бы дельту Красной реки.

А в горах, в лагере А-Шу, тем временем собирались новые люди. Тхань присылал добровольцев — крестьян, бывших солдат императорской армии, просто молодых парней, у которых французы сожгли дома. Кам требовал оружия, чтобы вооружить их всех, и А-Шу выделил ему трофейные винтовки. Даже осторожный Фам Ван Ты, который до сих пор молчал на всех советах, однажды пришёл к А-Шу и сказал:

— Мои люди готовы. Их пока мало, но они верят тебе. Потому что ты воюешь, как мы. Ты не прячешься за спинами.

— Я никогда не прятался, — ответил А-Шу.

— Я знаю. Поэтому мы с тобой.

Через три дня после взрыва французский гарнизон Виня попытался провести карательную экспедицию. Три роты тонкинских стрелков при поддержке взвода легионеров вышли из города и двинулись на юг, к деревне, где, по данным осведомителей, скрывались партизаны. Но осведомители ошиблись — вернее, их намеренно ввели в заблуждение люди Тханя, подсунув ложные сведения. Французы попали в засаду на узкой дороге между рисовыми полями. Люди Кама, обученные снайперами Сяошу, сняли офицеров в первые же минуты боя. А потом с флангов ударили бойцы Фам Ван Ты — и французы побежали, бросив раненых и обоз. Из двухсот человек, вышедших из Виня, обратно вернулось меньше половины.

В тот вечер у костра Кам сказал А-Шу:

— Ты научил нас воевать не числом, а умом. Теперь они боятся. Раньше они думали, что мы — просто крестьяне с мотыгами. А теперь они знают: мы — армия.

— Армия — это не только оружие, — ответил А-Шу. — Армия — это дисциплина. И доверие. Если вы будете доверять друг другу, вас не победит никто.

Кам задумался. Потом кивнул. А на следующее утро его люди уже тренировались вместе с ротой А-Шу — отрабатывали рассыпной строй, прикрытие флангов, перебежки. То, что хуайцы принесли в Тонкин, теперь приживалось в Аннаме. И давало первые всходы.

К концу первого месяца, когда патрули уже боялись выходить за ворота, а вся провинция теперь только на бумаге контролировалась французами, в лагерь А-Шу пришёл связной.

Он появился на рассвете — не пробирался через джунгли, не прятался в кустах, а просто вышел на тропу, ведущую к лагерю, и спокойно пошёл мимо дозорных, как человек, который точно знает, куда идёт. Часовые вскинули винтовки, но он даже не замедлил шага. Человек был одет как крестьянин — грубая рубаха, соломенные сандалии, конусная шляпа, — но держался с той особой уверенностью, которая выдаёт в человеке привычку к опасности.

— Меня прислал Чан, — сказал он, когда его обыскали и привели к А-Шу. Говорил с сильным южным акцентом, но на чистом гуаньхуа, без запинок. — Вы о нас не слышали. Но мы о вас слышали. И мы хотим встретиться.

А-Шу сидел у костра, просматривая утренние донесения. Он отложил бумаги и оглядел связного. Тот не отводил глаз.

— Где же? — спросил А-Шу, прищурившись, - и кто это "мы"?

— Там, где вы решите. Но лучше не здесь. — Связной обвёл взглядом лагерь. — У вас тут слишком много глаз. Не все из них — ваши.

Дашу, стоявший рядом, нахмурился.

— Ты на что намекаешь?

— Ни на что. Просто предупреждаю. У стен есть уши, а у леса есть глаза. - ответил он спокойно, совершенно не обращая внимания на явно немного нервного Дашу. В итоге А-Шу поднял руку, останавливая Дашу от необдуманных действий.

— Хорошо. Я согласен встретиться завтра в полдень там где скажешь.

— У Западного пика. Там старая пагода. Вы её найдёте. — Он помолчал и добавил: — Приходите без оружия. Мы гарантируем безопасность. Проявите уважение и Чан будет вас ждать.

— А если мы не придём? — спросил Дашу, со скептическим прищуром, на что связной усмехнулся.

— Тогда вы не узнаете того, что знаем мы. А это, поверьте, стоит того, чтобы прогуляться.

Он поклонился и ушёл так же спокойно, как пришёл. Часовые переглянулись. А-Шу проводил его взглядом и снова взялся за бумаги.

— Странный тип, — сказал Дашу.

— Не странный. — А-Шу покачал головой. — Просто он знает то, чего не знаем мы. И хочет, чтобы мы это почувствовали. Любимая игра тайных обществ — что в Кантоне, что здесь. Показать, что ты чужой, а они — дома. Пусть тешатся. Лишь бы дело делали.

На следующее утро А-Шу взял с собой только Дашу и двух бойцов. Шли молча. Связной встретил их на полпути — сидел на камне у тропы с таким видом, будто ждал их уже час.

— Вы пришли вовремя. Это хорошо.

— Точность — это вежливость, — ответил А-Шу.

— Не все здесь так считают. Французы, например, всегда опаздывают. — Он поднялся. — Идёмте. Чан ждёт.

Пагода оказалась старой, заброшенной, полузаросшей лианами. Она стояла на вершине холма, и отсюда, с высоты, открывался вид на долину — бесконечные зелёные волны джунглей, уходящие к морю. Внутри пахло сыростью и старым ладаном. На стенах висели знамёна с полустёртыми иероглифами — не цинские, не вьетнамские, а какие-то другие, намного старше, уходящие корнями в эпоху, когда этих земель ещё не касалась ни одна империя.

Чан принял его сидя. Он не встал навстречу, не поклонился — просто смотрел, изучая, как рассматривают незнакомый предмет, прежде чем решить, стоит ли его брать в руки. Ему было за пятьдесят, но двигался он с лёгкостью молодого воина. Лицо его было покрыто шрамами — не боевыми, а ритуальными, как у горцев, хотя сам он был вьетнамцем. Вокруг него стояли люди — такие же молчаливые, с оружием, но без угрозы. Они не охраняли Чана. Они просто были там, где он.

— Ты — Ли Жунцзы, — сказал Чан без предисловий. Голос у него был низкий, глухой, как шум далёкого водопада. — Сын Ли Хунчжана. Тот, кто взял Донгданг.

— Да, — ответил А-Шу.

— А это, — Чан кивнул на Дашу, — твой помощник. Тот, кто командует Гатлингом. И ещё двое твоих людей. — Он назвал их по именам. Не по званиям — по именам. Дашу чуть заметно напрягся. Остальные переглянулись.

— Вы хорошо осведомлены, — сказал А-Шу ровно.

— Это наша земля. — Чан развёл руками. — Мы знаем всё, что на ней происходит. Твоя рота высадилась в бухте Змеи двадцать семь дней назад. Твои люди тренируют людей Тханя. Твои снайперы сняли одиннадцать французских офицеров за последний месяц. И ты планируешь что-то крупное — я вижу это по тому, как ты разместил посты.

А-Шу молчал. Чан усмехнулся.

— Не удивляйся. Я знаю это не потому, что у тебя есть предатели. У тебя их нет. Я знаю это, потому что мои люди — повсюду. В деревнях. На рынках. Среди прислуги во французских миссиях. Среди крестьян, которые возят рис в Винь. Даже среди тех, кто подметает пол в штабе майора Дюшене. — Он откинулся на спинку старого кресла. — Поэтому я позвал тебя сюда. Ты воюешь с французами. Мы тоже. Но это не значит, что мы — друзья.

— Я не просил дружбы, — ответил А-Шу. — Вы предложили встречу, и я пришёл. Теперь я жду, что предложите вы. — Это прозвучало немного нагло, но А-Шу с детства ненавидел манеру представителей тайных обществ растягивать то, что можно решить быстро.

— Хорошо, - Чан усмехнулся и посмотрел на А-Шу ироничным взглядом взрослого, наблюдающего за расшалившимся ребёнком, - я задам тебе вопросы, если ты того желаешь. Зачем ты здесь, в Аннаме? Что тебе нужно? - спросил он, на что А-Шу посмотрел ему в глаза.

— Французы держат побережье. Мне нужно, чтобы они перестали чувствовать себя хозяевами. Чтобы каждый километр дороги, каждый склад, каждый пост — всё это стало для них полем боя. Я могу сделать это сам. Но раз уж вы сами пришли ко мне, с вашей помощью я сделаю это быстрее. - сказал он, особо подчеркнув то, что не он, а они первыми пришли к нему.

— А что ты можешь дать нам? — спросил Чан, сделав вид, что не расслышала сказанного Ли Хунцзы. — Ты — цинский офицер. Ваши императоры веками считали нас вассалами, хоть это и не так. Ваши солдаты приходили сюда как хозяева. Твой отец разбил тайпинов — а среди тайпинов было много наших братьев. Почему я должен тебе верить?

А-Шу помолчал. Потом сказал:

— Я не император. И не мой отец. Я — командир роты. У меня нет интересов в Аннаме, кроме одного: разбить французов. Когда война кончится, я уйду. А вы останетесь. И вам решать, что делать с этой землёй. Но если мы сейчас не поможем друг другу, через год французы будут сидеть здесь так же крепко, как в Кохинхине. Этого вы хотите?

Чан долго молчал. Потом медленно кивнул.

— Ты первый чужеземец, который говорит со мной так. Остальные либо угрожали, либо обещали награду, либо читали указы императора. Ты — нет. Ты говоришь правду. - Даже с неким удивлением в голосе сказал Чан.

— Я стараюсь не врать. Это моя слабость, — сказал А-Шу.

— Нет. — Чан покачал головой. — Это твоя сила. Правда — это единственное, что здесь чего-то стоит. Ложь есть у всех. У французов, у мандаринов, у цинских генералов. А правда — только у тех, кто честен на своем пути. - Он поднялся. Встали и его люди. — Мы поможем тебе. Но не из любви к Цин и не из страха перед французами. Мы поможем тебе, потому что ты уважаешь нас достаточно, чтобы не врать. — Чан шагнул вперёд и вдруг протянул руку. Не для поклона — для рукопожатия. А-Шу, помедлив, пожал её. Ладонь у Чана была сухая, жёсткая, как кора старого дерева.

— Теперь слушай, — сказал Чан, садясь обратно. — Ты хочешь знать, где стоят склады и когда приходят обозы. Я дам тебе это. Но у меня есть ещё кое-что, что тебе нужнее.

— Что?

— Имена. Местные чиновники, которые работают на французов. Судья в Вине — он передаёт им списки сочувствующих. Начальник порта в Хатине — он предупреждает их о каждой джонке, которая выходит в море. Старшина деревни Тханьхоа — он сдал французам троих людей Тханя. Ты воюешь с французами, но корень зла — не в них. Корень зла — в тех, кто продался. Если мы уберём их, французы ослепнут.

А-Шу слушал и чувствовал, как внутри него что-то переворачивается. Он думал о Чэне как о союзнике — полезном, но ограниченном. А перед ним сидел человек, который знал всё. У которого была сеть. У которого была власть — не та, что даётся чинами и указами, а та, что растёт из земли, из крови, из поколений.

— Ты предлагаешь мне убивать чиновников?

— Я предлагаю тебе убрать тех, кто мешает нам воевать. Как — решай сам. Но если ты этого не сделаешь, все твои засады и взрывы будут лишь булавочными уколами. Французы будут получать информацию. А ты — нет. - Резонно возразил он, на что А-Шу кивнул.

— Я подумаю.

— Думай. Но недолго. — Чан поднялся. — И вот ещё что. Твои люди воюют хорошо. Но они чужие здесь. Они не знают ни языка, ни троп. Мои люди могут стать вашими проводниками. Если ты согласишься. - сказал он с явным намеком, а Ли Жунцзы задумался. Он уже несколько дней вынашивал идею расширения боевых действий на весь север Аннама вплоть до столицы, Хьюе. Все же, его никто не ограничивал только провинцией Нгеан и нужно было пользоваться тем, что тайные общества сами въшли на него.

— Я согласен.

— Тогда завтра к тебе придут десять человек. Не в лагерь — на восточный склон, к старому баньяну. Они будут ждать. Встретишь их лично — они не будут доверять никому, кроме тебя.

— Почему?

— Потому что ты пришёл без оружия. — Чан усмехнулся. — Для моих людей это значит больше, чем любые клятвы.

Он повернулся и пошёл вглубь пагоды, растворяясь в полумраке. Его люди последовали за ним — бесшумно, как тени. Последним ушёл связной. У входа он задержался и бросил через плечо:

— Чан не всем предлагает рукопожатие. Запомните это.

И исчез. Дашу, всю встречу простоявший молча, выдохнул.

— Ну и ну. Вот это союзничек. И ты веришь ему?

— Верю, — ответил А-Шу, выдохнув. — Он мог бы нас убить, если бы хотел. Но он хочет, чтобы мы воевали вместе.

— А имена? Чиновники, которые работают на французов? Ты будешь их убирать?

— Я подумаю над этим.

— Ты всегда так говоришь, когда уже всё решил.

А-Шу не ответил. Он смотрел на старые знамёна, висевшие на стенах пагоды. На полустёртые иероглифы. На тени, которые ещё недавно были людьми Чана, а теперь растворились в темноте. И думал о том, что только что заключил союз с силой, которую не понимал до конца. С силой, которая была здесь до французов, до Цин и, может быть, останется после всех.

С этого дня война пошла по-другому. Тайные общества открыли А-Шу то, чего он не мог узнать сам: кто из местных чиновников тайно сотрудничает с французами, какие тропы не патрулируются, где стоят склады и когда приходят обозы. Их люди были повсюду — в деревнях, на рынках, среди прислуги во французских миссиях, среди писарей в штабе майора Дюшене. А-Шу теперь знал о передвижениях противника раньше, чем французские командиры получали донесения от своих патрулей. Но теперь у него были не только сведения. У него были обязательства. И Чан, Теневая Рука, будет следить за тем, как он их выполняет.

Сноски

¹ Винь (Vinh) — административный центр провинции Нгеан, важный транспортный узел на пути из Тонкина в Аннам. В 1885 году здесь располагался французский гарнизон численностью около шестисот человек, контролировавший северную часть Центрального Вьетнама.

² Хатинь (Hà Tĩnh) — провинция к югу от Нгеана. Вместе с Нгеаном была одним из центров сопротивления французскому колониальному владычеству. Взрыв склада в Вине был виден даже оттуда — расстояние между городами составляет около пятидесяти километров.

³ Бикфордов шнур — огнепроводный шнур, изобретённый английским инженером Уильямом Бикфордом в 1831 году. Представлял собой пороховую сердцевину в льняной оплётке, пропитанной битумом. Горел с постоянной скоростью около одного метра в две минуты, что позволяло точно рассчитывать время до взрыва. В 1880-х годах широко применялся в военном и горном деле.

⁴ Кохинхина (Cochinchine) — южная часть Вьетнама, захваченная Францией раньше всех — в 1858–1862 годах. В отличие от Аннама и Тонкина, к 1885 году Кохинхина была полностью интегрирована во французскую колониальную систему, и сопротивление там было подавлено.

Глава 8: Операция «Перекрёсток»

К маю 1885 года у А-Шу было около восьми тысяч человек. Его собственная рота — триста ветеранов, прошедших с ним всю компанию в Тонкине, — по-прежнему составляла ядро. К ней добавились отряды повстанцев под командованием Тханя — около трёх тысяч крестьян, обученных тактике малых групп. Тайные общества Чаня дали ещё около тысячи человек — нерегулярных, но хорошо организованных, с железной дисциплиной и сетью осведомителей, покрывавшей всю провинцию. И наконец, местные добровольцы — крестьяне, потерявшие семьи от рук французов, беглые солдаты из разбитых вьетнамских частей, просто те, кто хотел сражаться, — ещё около трёх тысяч.

Они называли себя «Армией возрождения». А-Шу, услышав это название впервые от молодого партизана из отряда Кама, хотел запретить — слишком громко, слишком пафосно, слишком опасно. Но потом махнул рукой. В конце концов, они действительно сражались за возрождение. Даже если понимали его по-разному: Тхань — как возвращение императора на трон в Хюэ, Чан — как изгнание чужеземцев с родной земли, а его собственная рота — как исполнение приказа и возможность вернуться домой с победой.

Собрать такие силы в одном месте было невозможно — ни один лагерь не вместил бы восемь тысяч человек, а французская разведка неизбежно заметила бы такое скопление. Поэтому А-Шу рассредоточил отряды по всей провинции Нгеан. Каждый батальон — а их теперь было восемь, по тысяче человек в каждом, — занимал свой сектор. Связь между ними поддерживали люди Чаня, знавшие каждую тропу, каждый брод, каждую деревню, где можно укрыться. Они передавали донесения быстрее, чем французские курьеры, — и гораздо тише.

Ничего удивительного в том, что постепенно зона операций расширилась. Отряды Тханя теперь действовали не только в Нгеане, но и в соседнем Хатине. Люди Чаня взяли под наблюдение дороги, ведущие к перевалам на границе с Куангбинем. Но дальше начинались французские гарнизоны — уже не те, что в Вине, а более крупные, лучше укреплённые, получавшие снабжение морем. Брать их штурмом было безумием. Осаждать — не хватило бы времени и боеприпасов. А-Шу нужен был другой способ. Он нашёл его, глядя на карту. Дороги. Все французские гарнизоны зависели от дорог — узких, петляющих между горами и болотами, легко уязвимых. Если перерезать их все разом, французы окажутся в изоляции. Не разгромленные — но беспомощные. Запертые в своих фортах, как звери в клетках. Так родился замысел операции „Перекрёсток“.

План операции родился не сразу. А-Шу провёл несколько ночей над картами, которые ему доставили люди Чаня, — подробными, с нанесёнными французскими постами, складами и маршрутами патрулей. Он видел: французы контролируют города, но не контролируют дороги между ними. Их гарнизоны сильны, но изолированы. Если перерезать коммуникации, каждый гарнизон окажется в одиночестве — и тогда его можно будет брать по одному. Или не брать вовсе. Достаточно просто не давать им выходить.

— Мы не будем штурмовать города, — сказал он на военном совете, собрав Тханя, Чана, Кама, Фам Ван Ты и своих командиров. — У них пушки. У них форты. У них обученные солдаты. Если мы полезем на стены, мы положим половину людей и ничего не добьёмся.

— Тогда что? — спросил Кам, нетерпеливо постукивая пальцами по рукояти сабли.

— Дороги. — А-Шу ткнул пальцем в карту. — Вот здесь, здесь и здесь. Вдоль каждой крупной магистрали, на каждом перекрёстке, у каждого моста — везде, где они привыкли перемещаться свободно, — мы поставим посты. Небольшие, на два-три десятка человек. Они не будут атаковать. Они будут наблюдать. Местных крестьян пропускать. Чиновников — пропускать. Французский патруль, французский обоз, французский курьер — ни один не пройдёт.

— И что это даст? — нахмурился Кам. — Они просто поедут другой дорогой.

— Другой дороги нет, — тихо сказал Чан. — В том-то и дело. В этой провинции всего три дороги, по которым может пройти обоз. Если мы перекроем их все — французы окажутся в клетке.

— Именно, — подтвердил А-Шу. — Мы не будем их убивать. Мы просто не дадим им двигаться. Без снабжения, без связи, без возможности перебросить резервы — их гарнизоны превратятся в острова. А острова долго не живут.

Он вдруг замолчал. В голове всплыла странная фраза — чужая, словно из другой эпохи, которую он не мог вспомнить, но которая вдруг оказалась здесь, сейчас, как будто ждала своего часа. Он произнёс её вслух, не до конца понимая, откуда она взялась:

— «Армия должна стать рыбой в море народной войны. А города — это острова, которые захлёстывает прилив. Деревня наступает на город — и город сдаётся».

Все переглянулись. Дашу нахмурился.

— Это ты сейчас сам придумал?

— Не знаю, — честно ответил А-Шу. — Наверное, прочитал где-то. Но суть именно такая, - сказал он, несколько удивлённый своим внезапным "озарением". А Тхань, до этого молча слушавший, провёл рукой по бороде.

— Это необычная тактика. Ты хочешь победить, не сражаясь?

— Я хочу победить, не теряя людей, — ответил А-Шу. — Сражения будут. Но не такие, к которым они готовы.

Развёртывание сети постов началось на следующее утро. А-Шу разбил все силы на маленькие группы — по тридцать-сорок человек в каждой, — и разослал их по ключевым точкам. Люди Тханя, знавшие местность, занимали перекрёстки у рисовых полей. Люди Чаня, привыкшие к скрытности, брали под контроль мосты и броды. Ветераны А-Шу обучали всех на ходу: как окапываться, как маскировать позиции, как держать связь с соседними постами с помощью сигнальных флагов и костров.

К концу первой недели посты стояли на всех ключевых точках Центрального Вьетнама — от Виня на севере до предместий Хюэ на юге. У моста через реку Ка, у развилки дорог на Винь и Хатинь, у брода через Сонг-Лам, у перевалов на границе с Куангбинем, у десятка других перекрёстков, которые французы привыкли считать своими. Каждый пост имел запас продовольствия на неделю, боеприпасы и чёткий приказ: местных крестьян пропускать, чиновников пропускать, французский патруль, обоз или курьера — останавливать. Если французов мало — уничтожать на месте. Если много — подавать сигнал и ждать подкрепления.

Французы заметили неладное на третий день. Патруль, высланный из Виня проверить дорогу на Хатинь, не вернулся. Второй, посланный на поиски первого, наткнулся на засаду у моста через реку Ка и потерял половину людей. Комендант Виня, майор Боннар, служивший в колониях пятнадцать лет и считавший, что знает о партизанах всё, отреагировал предсказуемо: он решил, что это очередная вспышка активности — неприятно, но не смертельно. Партизаны всегда были проблемой, но никогда не представляли серьёзной угрозы. Он выслал роту колониальной пехоты — сто двадцать человек при двух орудиях — с приказом прочесать дорогу и восстановить связь с Хатинем.

Рота вышла из Виня на рассвете. К полудню она достигла первого перекрёстка — и попала под перекрёстный огонь. Снайперы Сяошу, занявшие позиции на деревьях, сняли офицеров в первые минуты боя. Гатлинг Дашу, установленный на холме, перекрыл дорогу. А с флангов, из затопленных рисовых полей, где французы не ожидали увидеть никого, кроме крестьян с мотыгами, ударили люди Тханя — бесшумно, как духи. Через полчаса всё было кончено. Рота потеряла треть убитыми и ранеными и отступила, бросив обоз с боеприпасами и оба орудия.

Вечером того же дня Боннар получил донесение — и впервые за долгое время почувствовал страх. Это были не просто партизаны. Партизаны не используют снайперов, способных снять офицера с трёхсот шагов. Партизаны не устанавливают митральезы на господствующих высотах. Партизаны не координируют атаку с флангов с точностью до минуты. Кто-то командовал этими людьми. Кто-то, кто знал современную тактику. И этот кто-то только что перекрыл главную дорогу провинции.

Боннар запросил подкреплений из Хатиня и приказал собрать сводный отряд для деблокады дороги. Четыреста человек, две пушки, кавалерийский взвод. Это был серьёзный кулак, способный пробить любую засаду. Он лично проинструктировал командира отряда, капитана Дюваля: «Не ввязываться в перестрелку. Не останавливаться для помощи раненым. Двигаться только вперёд и пробиться к Хатиню любой ценой».

Дюваль оказался хорошим офицером. Он выслал вперёд разведчиков, приказал кавалерии двигаться не по дороге, а вдоль неё, по краю рисовых полей, чтобы не попасть в классический «огневой мешок». Его колонна шла осторожно, но быстро — и всё же этого оказалось недостаточно.

Потому что А-Шу уже знал о выдвижении отряда. Голубь, посланный Боннаром в Хатинь, был перехвачен — Сяошу снял его в полёте выстрелом с пятисот шагов, одним из лучших в своей карьере. Люди Чаня, работавшие в порту, перехватили и гонца, посланного морем. Вся информация о передвижениях французов стекалась к А-Шу быстрее, чем к самому Боннару.

И вот тут в дело вступали летучие отряды.

Идея пришла А-Шу в голову после первых же столкновений, когда он увидел, сколько времени уходит на пешие переходы между перекрёстками. Посты — это сеть. Но сеть хороша, когда у тебя есть молот, способный ударить туда, где она прогибается. А поскольку зона операций теперь охватывала весь Центральный Вьетнам, одного молота было мало.

А-Шу пошёл на риск, распределив своих людей на три летучих отряда. Ядром каждого стала сотня ветеранов его старой гвардии — людей, прошедших Донгданг и знавших тактику малых групп до автоматизма. К ним добавили лучших бойцов из отрядов Тханя и Чаня — тех, кто отличился в предыдущих операциях, кто не терялся в бою и умел принимать решения без оглядки на командира. Каждый отряд получился численностью около трёхсот человек — достаточно мощный, чтобы разгромить французскую колонну, и достаточно компактный, чтобы передвигаться быстро.

Северный отряд, под командованием Дашу, действовал в районе Виня и Хатиня. Центральный, под командованием самого А-Шу, прикрывал самое опасное направление — Куангбинь и перевалы. Южный, под командованием Лю, контролировал дороги к югу от Хюэ.

Все три отряда были посажены на захваченных у французов лошадей и мулов. Они двигались быстро, били внезапно и исчезали раньше, чем противник успевал развернуться в боевой порядок. Связь между ними поддерживали люди Чаня. Это был риск — старая гвардия, распылённая по трём отрядам, теряла в ударной мощи. Но А-Шу рассудил, что три мобильных отряда, способных появиться в любой точке одновременно, напугают французов больше, чем один мощный. Пусть думают, что китайцы повсюду. Пусть боятся. Страх сделает то, что не сделают пули.

Когда французский сводный отряд выступил из Виня, северный летучий отряд Дашу уже ждал его. А-Шу, получив донесение от людей Чаня, знал о выдвижении французов раньше, чем сам Боннар успел закончить инструктаж Дюваля. Он не стал атаковать в лоб — Дюваль был слишком осторожен и хорошо построил колонну. Вместо этого Дашу ударил с фланга, на марше, когда колонна растянулась по узкой дороге среди рисовых полей. Удар пришёлся не на пехоту — на артиллерию. Снайперы, обученные Сяошу, сняли орудийную прислугу в первые секунды боя. Местные бойцы из отряда Тханя, действовавшие вместе с северным отрядом, ворвались в обоз и перебили лошадей, тащивших зарядные ящики. Гатлинг на этот раз молчал — Дашу берёг патроны для более серьёзного дела. Вместо него работали винтовки.

Дюваль попытался развернуть кавалерию для контратаки, но кавалеристы, попав под огонь с двух сторон, запаниковали. Их лошади, непривычные к выстрелам в джунглях, понесли. Через пятнадцать минут боя французский отряд, потеряв командира — Дюваль был убит в самом начале атаки, — артиллерийскую прислугу и трель личного состава, отступил обратно в Винь. Деблокада не состоялась.

Та же картина повторилась в Хатине, где центральный отряд под командованием самого А-Шу перехватил колонну, высланную на помощь Боннару. Та же — в Тханьхоа, где южный отряд Лю не дал французам пробиться к Хюэ. К концу второй недели все французские гарнизоны в Центральном Вьетнаме оказались в изоляции. Они не были разгромлены — они были пойманы в сеть. И эта сеть держала их крепче любых стен.

Французские офицеры, запертые в своих фортах, по-разному реагировали на происходящее. Боннар в Вине писал депеши, которые не доходили, и требовал подкреплений, которые не приходили. Комендант Хатиня, майор Лефевр, попытался прорваться силой — и потерял ещё одну роту в безнадёжной атаке на посты у брода через Сонг-Лам. Комендант Тханьхоа просто закрыл ворота и ждал, молясь, чтобы партизаны не пошли на штурм. А в Хюэ, в штабе французского экспедиционного корпуса, генерал де Курси смотрел на карту и не мог понять, как весь север Аннама в две недели превратилась в зону, где его солдаты не могли ступить и шагу без риска быть убитыми.

А-Шу сидел в своём лесном лагере над той же картой, где французские гарнизоны были обведены красным, а его посты — синим. Синие точки покрывали карту, как сыпь. Дашу, вернувщийся к нему, чтобы доложить об успехах, принёс чай и сел рядом.

Дашу принёс чай и сел рядом.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросил он.

— О том, что у нас теперь три летучих отряда, а командиров, которые умеют ими управлять, по-прежнему трое?

— И это тоже. — Дашу отхлебнул чаю. — Но я о другом. Помнишь, как мы брали Донгданг? Три батальона, четыре колонны, всё по плану. А теперь у нас восемь тысяч человек, разбросанных по всему Центральному Вьетнаму, и три отряда, которые носятся вдоль побережья. Масштаб не тот.

— Не тот, — согласился А-Шу.

— А командовать всё равно приходится тебе. — Дашу посмотрел на него. — Мы с Лю справляемся, но без тебя каждый из нас — только половина того, что нужно. Ты это понимаешь?

— Понимаю. Поэтому я и не лезу в драку без крайней нужды. Если меня убьют, всё развалится.

— Вот именно. — Дашу допил чай. — Так что береги себя. Хотя бы ради нас.

А-Шу посмотрел на карту. На синие точки, разбросанные по всей провинции. На красные круги французских гарнизонов, запертых в своих фортах. И подумал, что Дашу прав. Война — это не только стратегия. Это ещё и доверие. И те, кто верит своему командиру, будут стоять насмерть даже тогда, когда любой тактический расчёт говорит, что пора отступать.

— Мы почти закончили, — сказал он. — Ещё неделя — и французы в Центральном Вьетнаме перестанут существовать как боевая сила. Не потому что мы их убьём. А потому что они сами поймут: здесь им не место.

— А потом?

— Потом — домой. Если дипломаты не испортят то, что мы сделали.

Дашу кивнул и допил чай. За стенами палатки шумел лес — влажный, тропический, полный жизни. Где-то далеко, у моста через реку Ка, заступила на пост новая смена. Где-то ещё дальше, в Хатине, французский караульный всматривался в темноту и не видел ничего, кроме джунглей. Но джунгли видели его. И ждали.

***

Июнь 1885 года. Хюэ, императорская столица.

Город жил двойной жизнью. Снаружи — всё как прежде: утренние рынки на берегу Ароматной реки, рыбаки, тянущие сети, монахи в жёлтых одеждах, бредущие вдоль стен Цитадели, торговцы пряностями, раскладывающие товар под пёстрыми навесами. Запах жареной рыбы смешивался с ароматом благовоний из храма Тхиен Му, и казалось, что Хюэ — всё тот же древний город, хранящий покой императорского двора.

Но внутри, за резными воротами Императорского города, царил страх.

Французский резидент Поль де Шампо, обосновавшийся в бывшем дворце наместника после подписания договора о протекторате в июне 1884 года, контролировал всё: почту, гарнизон, доступ к императору, назначения чиновников. Формально Аннам оставался независимым государством, а император — его правителем. На деле же юный Хам Нги, которому едва исполнилось тринадцать, сидел в своих покоях и подписывал бумаги, которые ему приносили французские чиновники. Он был императором без власти, символом без силы.

Страх пронизывал всё. Чиновники боялись французов — и боялись друг друга. Никто не знал, кто донесёт следующим. Тайная полиция, организованная начальником службы безопасности Дюраном, завербовала десятки осведомителей среди прислуги, поваров, носильщиков, даже среди евнухов. Каждое слово, сказанное неосторожно, могло стать приговором.

Но страх — странная вещь. Он может парализовать, а может пробудить ярость. И чем дальше французы закручивали гайки, тем больше людей начинали шептаться. Шептаться на кухнях, в рыбацких хижинах, в задних комнатах чайных домов, куда не заходили патрули. Шептаться о том, что в провинции Нгеан, к северу отсюда, появилась какая-то новая армия. Не партизаны, не разбойники, не очередной отряд повстанцев, обречённый на разгром. Настоящая сила.

Слухи пришли в Хюэ ещё в мае. Сначала — смутные, невнятные, передаваемые из уст в уста через крестьян, бежавших от боёв. Потом — более определённые: китайский офицер, говорящий по-французски, разбил французский отряд у Виня. Потом — совсем невероятные: французы сидят в городах, как в клетках, а все дороги контролируют люди с синими повязками. «Армия возрождения» — так они себя называют.

Де Шампо поначалу отмахивался. Партизаны были всегда. Вьетнамцы вообще склонны к бунтам — это знал любой колониальный чиновник. Он приказал усилить патрули и ждал, что через неделю-другую всё утихнет само собой.

Но ничего не утихло.

К началу июня пришли первые подтверждения. Гарнизон Виня перестал отвечать на телеграфные запросы. Патрули, высланные на юг от Хатиня, возвращались ни с чем — или не возвращались вовсе. А потом пришла депеша от майора Лефевра из Хатиня. Депеша была короткой, но каждое её слово дышало отчаянием: «Дороги перерезаны. Связь с Винем потеряна. Майор Боннар, предположительно, в плену. Требую подкреплений. Лефевр».

Де Шампо прочитал депешу дважды. Потом отложил её и долго сидел, глядя в стену. Лефевр не был паникёром. Он прошёл Алжир и Мексику, он не стал бы писать «требую», если бы ситуация не была критической. И если уж Лефевр требовал подкреплений — значит, всё было гораздо хуже, чем докладывали из провинции.

Вечером де Шампо собрал экстренное совещание.

Зал для совещаний в резиденции наместника был обставлен с колониальной претензией на роскошь: потолочные вентиляторы, привезённые из Сайгона, европейская мебель красного дерева, карта Аннама на стене, утыканная флажками. Но сейчас всё это выглядело почти насмешкой. Флажки, обозначавшие французские гарнизоны, были окружены красными кружками — так отмечали зоны, где действовал противник. И красного становилось всё больше.

В зале собрались все, кто имел вес: майор Дюбуа, командовавший гарнизоном Хюэ, начальник тайной полиции Дюран, капитан Форестье, отвечавший за связь и снабжение, и несколько вьетнамских чиновников из числа лоялистов — мандарин Фам Кхак, ведавший сбором налогов, и бывший советник императорского двора Нгуен Хыу, перешедший на службу французам. Они сидели за длинным столом — французы с одной стороны, вьетнамцы с другой, — и молча ждали, пока резидент начнёт.

Де Шампо начал без предисловий:

— Господа, ситуация серьёзная. В провинциях Нгеан и Хатинь действует крупное формирование противника. Мы полагаем, что это не местные повстанцы. Командует ими китайский офицер, некто Ли Жунцзы. Тот самый, что взял Донгданг в январе. — Он сделал паузу, давая собравшимся осознать услышанное. — Он высадился на побережье в начале марта с отрядом в триста человек. Теперь, по нашим оценкам, у него от трёх до восьми тысяч. За три месяца он перерезал коммуникации между нашими гарнизонами и фактически изолировал Винь и Хатинь от внешнего мира. Я хочу услышать ваши предложения.

В зале повисла тишина. Первым заговорил Дюран. Он был бледен и нервно теребил край манжеты — привычка, появлявшаяся у него в минуты крайнего волнения.

— Господин резидент, должен сообщить вам пренеприятнейшее известие. Среди местного населения распространяются слухи, и эти слухи гораздо опаснее самих партизан. Крестьяне называют этого Ли «освободителем». — Он произнёс это слово с гримасой, словно оно жгло ему губы. — Говорят, что он не грабит деревни, не реквизирует рис, не убивает пленных. Говорят, что он платит за еду серебром. Вы понимаете, что это значит? Если население поддерживает партизан, мы не сможем контролировать провинции. Наши осведомители уже сообщают, что крестьяне добровольно снабжают их продовольствием. Некоторые деревни выставили собственные посты, копируя тактику этого Ли. Это как зараза, господин резидент. Она расползается.

— Преувеличение, — резко бросил капитан Форестье. — Крестьяне всегда поддерживают того, кто сильнее. Когда мы разобьём этого Ли, они перестанут его поддерживать.

— Вы не понимаете, — покачал головой Дюран. — Дело не в силе. Дело в том, что он дал им то, чего не дали мы. Надежду. Он показал, что французов можно бить. И теперь каждая деревня, каждый рыбак, каждый торговец знает: есть человек, который это сделал.

— Тем более мы должны уничтожить его как можно скорее, — отрезал Форестье. — Я предлагаю собрать сводный отряд из гарнизонов Хюэ и Дананга и нанести удар по его лагерю. Одна решительная операция — и всё кончено.

— Где его лагерь? — спросил майор Дюбуа, а Форестье замолчал. — Вот именно, — кивнул Дюбуа. — Мы не знаем, где его лагерь. Мы не знаем, сколько у него людей. Мы не знаем, где он ударит завтра. А он знает о нас всё. — Дюбуа обвёл взглядом собравшихся. — Я говорил это месяц назад и повторю сейчас: мы сидим здесь как на острове. Из шестисот человек моего гарнизона двести больны лихорадкой. Ещё сотня — тонкинские стрелки, на которых нельзя положиться в серьёзном бою. Если этот Ли двинется на юг, к Хюэ, я не смогу удержать город.

— Он не двинется, — возразил де Шампо. — Ему не нужен Хюэ. Ему нужно перерезать наши коммуникации. Он не осаждает города — он осаждает дороги. Это новая тактика. И мы должны найти способ ей противостоять.

— Как? — спросил Дюран. — Мы не можем контролировать каждую тропу в джунглях. У нас нет для этого людей. Каждый раз, когда мы высылаем патруль, он попадает в засаду. Мы потеряли уже больше двухсот человек только в этом секторе.

— Значит, нужно изменить тактику, — сказал де Шампо. — Не высылать патрули. Укрепить города и ждать подкреплений из Тонкина.

— Подкреплений не будет, — раздался голос от двери.

Все обернулись. В зал вошёл адъютант с телеграфным бланком в руке. Он передал бланк де Шампо. Тот пробежал глазами по строкам — и лицо его окаменело.

— Генерал Бриер де л'Иль сообщает, что все резервы задействованы для сдерживания вероятного наступления китайцев. Мирные переговоры вступают в решающую фазу, и переброска войск на юг невозможна. Нам предписано удерживать позиции своими силами до заключения перемирия.

В зале снова повисла тишина — теперь уже не тревожная, а откровенно гнетущая. Каждый думал о своём. Дюбуа — о том, что его гарнизон тает на глазах от лихорадки и дезертирства, а помощи ждать неоткуда. Дюран — о том, что его агентурная сеть трещит по швам, потому что осведомители один за другим отказываются работать, опасаясь мести Чаня и его людей. Форестье — о том, что его карьерные планы рушатся вместе с французским престижем в этой проклятой колонии.

А вьетнамские чиновники думали о другом. Мандарин Фам Кхак, старый царедворец, привыкший лавировать между сильными, уже просчитывал, как сохранить положение, если французы всё-таки уйдут. Нгуен Хыу, бывший советник императорского двора, сидел с каменным лицом и вспоминал, как три года назад клялся в верности Франции. Теперь эта клятва жгла его, как калёное железо.

Де Шампо обвёл взглядом собравшихся.

— Господа, — произнёс он медленно, — я не скрою от вас: положение серьёзное. Но мы — французские офицеры и чиновники. Мы служим Франции. И мы выполним свой долг. Париж не оставит нас. Перемирие будет заключено в ближайшие недели. А до тех пор мы должны держаться. — Он поднялся. — Майор Дюбуа, усильте караулы. Капитан Форестье, подготовьте план эвакуации на случай крайней необходимости. Мсье Дюран, усильте наблюдение за местным населением. Всех, кто будет уличен в сочувствии партизанам, арестовывать немедленно. Никакой пощады.

Офицеры поднялись и потянулись к выходу. Дюран задержался у двери. Он хотел что-то сказать, но передумал. Ему показалось — или в глазах резидента промелькнул страх?

Когда все вышли, де Шампо остался в зале один. Он подошёл к карте на стене и долго смотрел на красные кружки, обступившие Винь и Хатинь. Где-то там, в джунглях, сидел человек, который за три месяца сделал то, что не удавалось никому за три года. Человек, который изменил правила игры. И де Шампо знал — хотя никогда не признал бы этого вслух, — что этот человек уже выиграл. Не войну. Но нечто большее.

Вечером того же дня де Шампо сидел в своём кабинете и писал донесение в Париж. Он писал о «временных трудностях», о «необходимости усилить гарнизон», о «местных бандитах, которые будут подавлены в ближайшее время». Он лгал. Он знал, что лжёт. Но правда была слишком опасна. Правда заключалась в том, что французская администрация в Центральном Вьетнаме трещала по швам. Что армия, которую они привыкли считать сбродом, училась воевать. Что в джунглях сидел человек, который изменил правила игры. И что Париж, погрязший в политическом кризисе после падения правительства Ферри, вряд ли пришлёт помощь.

А в императорском дворце, в нескольких сотнях шагов от резиденции французского наместника, юный Хам Нги сидел у окна своих покоев и смотрел на закат. Ему было тринадцать. Он стал императором год назад, после того как французы свергли его предшественника, — марионеткой, которую посадили на трон, потому что нужен был кто-то, кто подпишет договор о протекторате. Он не помнил матери — её убили, когда ему было пять. Отца он потерял ещё раньше. С тех пор его воспитывали наставники, приставленные регентами, а теперь — французские чиновники.

Он знал, что за ним следят. Каждое утро к нему приходил французский секретарь с бумагами на подпись — и оставался в комнате, пока Хам Нги не подпишет всё, что нужно. Каждое движение императора фиксировалось. Каждое слово, сказанное не по-французски, вызывало подозрение. Ему запрещали говорить о политике. Ему запрещали принимать посетителей без разрешения резидента. Ему запрещали даже выходить в сад без сопровождения.

Но у стен есть уши — а у императорских стен их было особенно много. И слуги, приносившие ему еду, иногда шептали новости. Старый повар Тхань, служивший ещё его деду, однажды, наклонившись над подносом, тихо сказал:

— На севере появился человек. Китайский офицер. Он бьёт французов. Крестьяне зовут его Освободителем.

Хам Нги тогда промолчал. Он знал, что за каждым его шагом следят, и одно неосторожное слово может стоить жизни — ему или повару. Но с того дня он часто смотрел на север. Туда, где джунгли скрывали дороги, перерезанные невидимой армией. Туда, где французские гарнизоны сидели в осаде, не смея высунуться за стены. Туда, где человек по имени Ли Жунцзы, взявший Донгданг и пришедший с севера, воевал с теми, кто держал его, императора, в золотой клетке.

Он знал это имя. Оно звучало в донесениях, которые ему иногда показывали, — французы считали, что мальчишка всё равно ничего не поймёт. Но он понимал их и запомнил это имя. Ли Жунцзы. Сложно бъло не запомнить человека, чье имя фигурировало каждый раз, когда у французов начинались проблемы. И быть может, однажды этот человек придёт и в Хюэ? И тогда всё изменится?

Хам Нги, увы, не знал, сбудется ли эта надежда. Но он держался за неё, как утопающий держится за соломинку. Потому что больше ему держаться было не за что.

А на другом конце дворца, в кабинете регента Тон Тхат Тхуйета — старика, который служил ещё отцу Хам Нги и теперь формально числился главой императорского совета, — горела свеча. Регент не спал. Он сидел над картой Аннама и делал пометки. Он знал о Ли Жунцзы больше, чем кто-либо в Хюэ. Его люди тайно переправляли донесения через линию фронта. Его курьеры, переодетые крестьянами, доставляли послания в лагерь «Армии возрождения». Тон Тхат Тхуйет не был революционером. Он был старым мандарином, который всю жизнь служил династии. Но сейчас он понимал: если не ударить сейчас, когда французы ослаблены, второго шанса не будет.

Он отложил кисть и посмотрел на портрет императора Ты Дыка, висевший на стене. Ты Дык, великий реформатор, пытался спасти страну от французов и проиграл. Теперь его дело продолжает мальчик-император, запертый в золотой клетке, и китайский офицер, пришедший с севера. Странный союз. Но другого нет.

— Мы ещё увидим свободный Хюэ, — прошептал старик. — Если не я, то те, кто придёт после.

Он задул свечу. За окнами занимался рассвет — ещё один день в городе, который жил двойной жизнью.

Сноски

¹ Река Ка (Sông Cả) — крупнейшая река северного Центрального Вьетнама, протекающая через провинцию Нгеан и впадающая в Южно-Китайское море у Виня. Мост через неё был ключевой точкой на пути из Виня в Хатинь.

² Сонг-Лам (Sông Lam) — другое название реки Ка в её нижнем течении. Брод через Сонг-Лам контролировал дорогу между Вином и Хатинем.

³ Куангбинь (Quảng Bình) — провинция к югу от Хатиня, на границе между северным и центральным Аннамом. Перевалы на границе с Куангбинем были стратегически важны: они открывали путь к Хюэ.

⁴ Митральеза (фр. mitrailleuse) — французское название многоствольного скорострельного оружия, предшественника пулемёта. Во время Франко-китайской войны французы использовали митральезы системы Реффи, а китайцы — Гатлинги, которые в тексте названы этим же термином для краткости.

⁵ Тхиен Му (Thiên Mụ) — знаменитая пагода в Хюэ, построенная в 1601 году на берегу Ароматной реки. Символ города и один из самых известных буддийских храмов Вьетнама.

⁶ Поль де Шампо (Paul de Champeaux, 1845–1922) — французский колониальный чиновник, генерал-резидент Аннама в 1884–1885 годах. После бегства императора Хам Нги активно участвовал в подавлении движения «Кан Выонг».

⁷ Хам Нги (咸宜帝, 1872–1943) — император Вьетнама из династии Нгуен, взошедший на престол в 1884 году в возрасте тринадцати лет. В июле 1885 года вместе с регентом Тон Тхат Тхуйетом бежал из Хюэ и издал указ, призывавший к сопротивлению французскому колониальному владычеству.

⁸ Тон Тхат Тхуйет (尊室説, 1839–1913) — вьетнамский государственный деятель, регент при императоре Хам Нги. Организовал побег императора из Хюэ в июле 1885 года и стал его главным советником и военным командиром в период сопротивления французскому колониальному владычеству. После подавления движения «Кан Выонг» бежал в Китай, где и умер.

⁹ Правительство Жюля Ферри — французский премьер-министр Жюль Ферри (1832–1893) проводил активную колониальную политику в Индокитае. Его правительство пало в марте 1885 года после получения известий о поражении при Лангшоне, что ускорило заключение мирного договора с Китаем.

«Деревня наступает на город» — фраза, которую А-Шу произносит на военном совете. В романе она возникает как одно из «озарений», связанных с двойной памятью героя. В реальной истории эта концепция была сформулирована Мао Цзэдуном в 1930-х годах как часть доктрины народной войны: партизанская армия, опирающаяся на крестьянство, окружает города, контролируемые противником, и берёт их измором. Для 1885 года эта идея является анахронизмом, но в романе она служит маркером «второго слоя памяти» А-Шу.

Глава 9: Право на отказ

Июнь 1885 года. Лагерь Армии возрождения, провинция Нгеан.

Вечерний костёр догорал, и в его неверном свете лица собравшихся казались вырезанными из старого дерева — такие же тёмные, морщинистые, хранящие следы времени. А-Шу сидел на бамбуковом стуле — единственном предмете роскоши в лагере, который ему соорудили люди Тханя, — и смотрел на тех, кто собрался вокруг огня. Тхань, старый мандарин, сидел справа от него, сложив руки на коленях. Чан, глава тайных обществ, — слева, с неизменной трубкой в зубах. Ещё трое — старые чиновники из Хатиня, Тханьхоа и Куангбиня, которые присоединились к Армии возрождения в последние недели. Они были важны: каждый из них представлял целую сеть местных элит, без которых Армия не могла бы существовать.

— Мы должны идти на Хюэ, — сказал Нгуен Ван Лой, старый мандарин из Хатиня. — Прямо сейчас, пока французы растеряны. У тебя восемь тысяч человек. Гарнизон Хюэ — шестьсот. Мы сомнём их за один день.

— И что потом? — спросил А-Шу.

— Потом мы освободим императора! — Лой даже привстал от возбуждения. — Хам Нги сидит в Цитадели, как пленник. Если мы освободим его, весь Вьетнам поднимется. Это будет не просто победа — это будет возрождение династии!

— Императора стерегут, — спокойно заметил Чан, выпуская клуб дыма. — Французы не дураки. Как только мы двинемся на Хюэ, они вывезут его в Сайгон. Или убьют. И скажут, что это сделали мы.

— Мы должны рискнуть! — вмешался другой чиновник, старый Фам Ван Хоа из Тханьхоа. — Если мы не пойдём на Хюэ сейчас, другого шанса не будет. Французы подтянут резервы из Кохинхины. Они раздавят нас.

— Резервов из Кохинхины не будет, — сказал А-Шу. — В Кохинхине у них две тысячи человек, разбросанных по всей дельте. Если они снимут гарнизоны, там начнётся восстание.

— Откуда ты знаешь? — прищурился Лой.

— У меня есть источники.

Это было правдой. Люди Чаня работали во французских миссиях по всему Индокитаю. А-Шу знал о передвижениях французских войск больше, чем сам де Шампо. Но старым чиновникам этого было мало. Они хотели действий. Они хотели Хюэ.

Тхань, до сих пор молчавший, поднял голову.

— Ты не хочешь идти на Хюэ, — сказал он негромко. — Почему?

А-Шу посмотрел на него. Тхань был его первым союзником здесь, человеком, который поверил в него, когда остальные сомневались. Он заслуживал честного ответа.

— Я не могу идти на Хюэ, — сказал А-Шу, — потому что у меня нет полномочий. — Вокруг костра повисла тишина. Лой открыл рот, чтобы возразить, но А-Шу поднял руку. — Я — шоубэй Хуайской армии. Я прислан сюда с конкретной задачей: перерезать французские коммуникации и помочь основным силам в Тонкине. Мои приказы не предусматривают похода на столицу. Если я пойду на Хюэ без приказа, я стану мятежником. Мятежником — с точки зрения Пекина, а не только французов. Вы этого хотите? Чтобы Цин объявили меня вне закона? Чтобы мои же соотечественники отозвали войска и оставили вас одних? — Он обвёл взглядом собравшихся. — Я здесь, чтобы воевать с французами. Я делаю это. Я перерезал их дороги, изолировал их гарнизоны, заставил их бояться. Но я не могу делать то, на что у меня нет права. Поход на Хюэ — это политическое решение. Его должны принимать в Пекине. Или здесь, в Хюэ, — если император призовёт нас. Но пока он молчит, я не двинусь с места.

— Император не может призвать нас, — тихо сказал Лой. — Он в клетке.

— Я знаю. — А-Шу посмотрел на него. — Именно поэтому мы должны быть осторожны. Если мы пойдём на Хюэ сейчас, без приказа, без поддержки, без гарантий — мы проиграем не бой. Мы проиграем войну. Всю войну, которую мы вели два года. Пекин от нас откажется. Вьетнамские лоялисты отвернутся. А французы получат повод сказать, что мы не солдаты, а мятежники.

Он замолчал. Костер потрескивал. Где-то в джунглях кричала ночная птица. Лой медленно опустился на своё место. Старый Хоа покачал головой, но ничего не сказал. Тхань смотрел в огонь и думал о чём-то своём. И только Чан, затянувшись трубкой, вдруг усмехнулся.

— Ты странный человек, шоубэй Ли, — сказал он. — Ты мог бы стать королём Аннама, а говоришь о полномочиях. Другой на твоём месте уже примерял бы императорский халат.

— Я не другой, — ответил А-Шу. — Я — солдат. А солдат не примеряет халаты. Он выполняет приказ.

— Это-то меня и пугает, — сказал Чан, но в его голосе не было угрозы. Только уважение, смешанное с тревогой.

После ухода вьетнамских союзников А-Шу остался у костра со своими — Дашу, Сяошу, Лю и несколькими младшими командирами, подошедшими позже. Разговор с чиновниками явно оставил у них вопросы, и по взглядам своих людей он видел: они ждали объяснений.

Первым не выдержал Дашу. Он подсел ближе, плеснул себе чаю из общего котелка и сказал вполголоса, чтобы не слышали часовые:

— Командир, можно вопрос? Только честно.

— Валяй.

— Ты… это… серьёзно? Насчёт того, что не можешь идти на Хюэ? Типа, приказы, полномочия, всё такое? — Он помолчал, подбирая слова. — Я тебя знаю десять лет. Ты никогда не действовал по уставу. Ты нарушал приказы, когда они были дурацкими. Ты не раз брал на себя такое, на что не имел права, прикрываясь Ли Хунчжаном. А теперь вдруг — «я не могу, у меня нет полномочий»? Что-то не сходится, командир.

Сяошу, сидевший напротив, молча кивнул. Лю, как всегда, ничего не сказал, но по его лицу было видно, что он согласен с Дашу.

А-Шу отхлебнул чаю. Чай был горький, перестоявший — за разговором забыли вовремя снять котелок с огня. Он посмотрел на своих людей — на тех, кто шёл за ним от самой реки, от первых палок и первых драк. И эти трое заслуживали правды.

— Ты прав, — сказал он наконец. — Я нарушал приказы. Я брал на себя лишнее. Я рисковал, когда не должен был. Но сейчас другое дело. Сейчас все это превратилось в политику.

— Политику? — Дашу нахмурился. — При чём здесь политика? Мы воюем.

— Во-первых, как написал один умный немец, война есть продолжение политики иными средствами. Запомни это. А во-вторых, мы уже не воюем, — тихо сказал А-Шу.

У костра повисла тишина. Дашу переглянулся с Сяошу. Лю медленно поднял голову.

— В смысле — не воюем? — переспросил Дашу. — А что мы тогда делаем? Винь взяли, дороги перекрыли, французы сидят по гарнизонам, как крысы в норах…

— Вот именно. Сидят, не атакуют, не прорываются, а просто ждут. Как думаешь, почему? А потому что им сказали ждать. — А-Шу отставил кружку. — До меня дошли сведения. Не по официальным каналам — от людей Чаня. В Тонкине уже несколько недель как тихо. Генерал Бриер де л’Иль отвёл войска. Адмирал Курбе отозвал эскадру от берегов Тайваня. А в Париже сменилось правительство и новый кабинет не хочет воевать. Они тянут время. Ждут, пока дипломаты договорятся. — Он помолчал. — А это значит, что война уже кончилась. Не на бумаге — на бумаге ещё нет, — но на деле, да.

— Значит, тот твой немец был прав, — медленно произнёс Дашу. — Война закончилась, началась политика?

— Она и не заканчивалась. — А-Шу помолчал. — Мы не знаем, на каких условиях будет подписан мир. Не знаем, что решат в Пекине и Париже. Но одно мы знаем точно: больших боёв больше не будет. Никто не хочет быть последним, кто погибнет в этой войне. И если мы сейчас двинемся на Хюэ — без приказа, без согласования, без понимания, что скажут в Пекине, — мы можем всё испортить. Не для себя — для всех.

— Для всех? — Сяошу поднял бровь. — Для кого «для всех»?

— Для тех, кто воюет в Тонкине. Для тех, кто сидит за столом переговоров. Для страны, в конце концов. Если я сейчас пойду на Хюэ, французы скажут: «Вот видите, китайцы не соблюдают перемирия. Они хотят захватить Аннам. Мы не можем вести с ними переговоры». И тогда дипломаты отзовут свои предложения. И война продолжится. Ещё год. Ещё два. Сколько наших людей погибнет за это время?

Дашу долго молчал, глядя в огонь. Потом медленно кивнул.

— Я понял. Ты не потому не идёшь на Хюэ, что боишься или не хочешь. Ты не идёшь, потому что это может развязать новую войну.

— Именно.

— А старики этого не понимают.

— Старикам нужен Хюэ. Им нужен император. Они думают о Вьетнаме — и это правильно, это их право. Но я думаю о другом. О тех людях, которые пойдут за мной в бой. О тех, кто уже погиб. Я не хочу, чтобы их смерть была напрасной. Если мы выиграем эту войну за столом переговоров — значит, они погибли не зря.

Сяошу вдруг усмехнулся.

— Знаешь, командир, когда мы начинали, я думал — ты просто хороший тактик. Ну, схемы там, засады, Гатлинг. А ты, оказывается, ещё и политик.

— Я не политик. Я солдат, который научился считать. — А-Шу взял кружку и допил остывший чай. — Ладно. Завтра у нас много работы. Если французы не воюют, это не значит, что мы должны расслабляться. Надо держать посты. Проверять дозоры. И ждать.

— Чего ждать? — спросил Дашу.

— Вестей. Из Пекина, из Парижа, от отца. Кто первый пришлёт — тот и скажет, чем всё кончилось. — Он поднялся. — Всё, хватит на сегодня. Спать.

Офицеры поднялись и разошлись по палаткам. А-Шу остался у костра один. Он смотрел в огонь и думал о том, что сказал своим людям только половину правды. Он действительно боялся, что поход на Хюэ сорвёт переговоры. Но была и другая причина — та, о которой он не сказал ни Дашу, ни Сяошу, ни Лю. Он боялся, что если они войдут в Хюэ, он уже не сможет остановиться. Что власть, которую ему предлагали — власть, которую он чувствовал в руках, — окажется сильнее его. Что он, Ли Жунцзы, сын Ли Хунчжана, станет тем, кем никогда не хотел быть: завоевателем. А он не хотел. Он хотел домой. К Чэнь Юэ. К старому абрикосу в аньхойском поместье. Он хотел, чтобы война кончилась. И он сделает для этого всё — даже если придётся обмануть старых чиновников, которые верят в него. Даже если придётся обмануть самого себя.

***

Июль 1885 года. Лагерь Армии возрождения, провинция Нгеан.

Приказ пришёл утром. Не от Пэн Юйлиня — от отца. Курьер, одетый в потрёпанную форму Хуайской армии, добравшийся через горы и французские посты, вручил А-Шу пакет с сургучной печатью наместника Чжили. А-Шу вскрыл его и прочитал при свете утреннего солнца, пробивавшегося сквозь бамбуковую крышу штабной палатки.

«Сын мой. Мирный договор подписан. Война окончена. Всем китайским подразделениям, действующим на территории Аннама, предписывается прекратить боевые действия и начать эвакуацию. Французская сторона обязалась предоставить порт Винь для вывода твоей роты. Через две недели за тобой прибудет транспорт Бэйянской эскадры — пароход «Хайнин». Он доставит тебя в Тяньцзинь. Никаких исключений. Никаких задержек. Ты возвращаешься домой. Отец».

А-Шу перечитал письмо дважды. Потом сложил его и убрал в рукав. Две недели. Через две недели за ними придёт пароход. Через две недели всё закончится.

Он вышел из палатки и столкнулся с Дашу, который, судя по его лицу, уже всё знал — курьер, пока искал командира, успел разболтать новость половине лагеря.

— Командир, это правда? За нами придут?

— Правда. Пароход «Хайнин». Через две недели.

Дашу выдохнул — длинно, с присвистом, словно сбрасывая груз, который нёс последние два года. Но вдруг он встрепенулся и спросил.

— А как же остальные? Как же Армия?

— Я поговорю с ними сам, — сказал А-Шу и, чуть помедлив, приказал: — И вот еще что. Роту в ружьё. Мало ли…

Дашу уставился на него с недоумением, открыл было рот — и осёкся. В глазах мелькнуло понимание.

— Понял, — сказал он коротко. — Сделаю, — после чего ушел в сторону палаток, под тяжёлым взглядом своего командира, который уже собирался с духом, чтобы сообщить союзникам и боевым товарищам эту… новость.

Разговор был тяжёлым. Тхань выслушал новость молча, и только пальцы его, сжимавшие бамбуковую трость, побелели. Чан, напротив, отреагировал спокойно — он знал, что этот день наступит. Старые чиновники, ещё вчера убеждавшие А-Шу идти на Хюэ, теперь смотрели на него с горечью.

— Ты уходишь, — сказал Тхань. Это был не вопрос.

— Меня отзывают. Приказ наместника Чжили и моего отца. Я не могу ослушаться ни как офицер, ни как сын.

— А как же мы?

А-Шу посмотрел на него. За эти два месяца Тхань стал ему почти как дядя — такой же прямой, такой же упрямый, такой же преданный своему делу, как и оставшийся в Аньхое Ли Чжаосюнь.

— Вы остаётесь, — сказал он, не сводя взгляда. — Вы сражались за свою землю до того, как я пришёл. Вы будете сражаться после того, как я уйду. Я оставлю вам все запасы трофейного оружия, снаряжения и продовольствия, в том числе пушки. Я оставляю вам тактику, которой мы вас научили. Теперь вы знаете, как воевать с превосходящим противником. Вам не нужен я для войны. Вам нужны только вы сами.

Тхань долго молчал. Потом медленно кивнул.

— Ты сдержал слово, шоубэй Ли. Ты сказал, что поможешь нам. Ты помог. Этого достаточно.

Чан, стоявший рядом, выпустил клуб дыма и усмехнулся.

— Ты странный человек, Ли Жунцзы. Ты пришёл, хорошо воевал с французами и даже взял Винь — а теперь уходишь, оставляя всё на нас. Некоторые назвали бы это предательством.

— Я знаю.

— Но, знаешь… я назову это честностью. Ты никогда не обещал нам, что останешься. Ты обещал, что поможешь. И ты помог. — Он протянул руку. — Удачи тебе. Там, на севере. К нам, южанам, он никогда не был благосклонен. Ты тоже южанин, хоть и живёшь гораздо севернее нас.

А-Шу пожал её. Рука у Чана была сухая, жилистая — рука человека, который всю жизнь держал оружие.

— И вам удачи. Здесь, на юге.

***

За три дня до прибытия «Хайнина».

Они пришли на рассвете, когда туман ещё клубился над рисовыми полями, а часовые только начали смену. Сначала дозорные заметили цепочку огней на восточной дороге — кто-то шёл с факелами, не скрываясь. Потом разглядели паланкин — простой, без украшений, но с императорскими жёлтыми кистями на крыше. И тогда один из часовых, старый ветеран из батальона Тханя, вдруг упал на колени.

А-Шу вышел из палатки, когда лагерь уже гудел, как растревоженный улей. Солдаты выстраивались вдоль дороги, крестьяне опускались на колени, даже старые чиновники, ещё вчера спорившие с ним о походе на Хюэ, стояли с побелевшими лицами. Он прошёл сквозь толпу и остановился перед паланкином как раз в тот момент, когда носильщики опустили его на землю. Рядом кто-то из старых ополченцев Тханя выдохнул с благоговением:

— Император… Сам император…

А-Шу замер. Император? Здесь? Он попытался вспомнить всё, что знал о вьетнамском дворе из докладов Чаня, — и понял, что знает до обидного мало. Мальчик-император, регент, какие-то мандарины, какой-то совет… Он никогда глубоко не интересовался местной политикой — хватало своей. А теперь перед ним, кажется, стоял тот самый мальчик, которого французы держали в Хюэ. Как он здесь оказался? Бежал? Или его вывезли? И главное — что ему нужно от командира китайской роты, который через три дня уходит домой?

Тем временем, из паланкина вышел мальчик. Ему было лет тринадцать, не больше. Худой, бледный, с огромными чёрными глазами на узком лице. Он был одет в простое жёлтое платье — даже не императорский халат, а то, что успели найти в побеге. Рядом с ним встал пожилой человек с суровым лицом и седой бородой — регент Тон Тхат Тхуйет, правая рука императора, тот самый, кто организовал побег из Хюэ. А за их спинами, в утреннем тумане, стояли люди — несколько десятков солдат императорской гвардии, чиновники, слуги, все, кто ушёл с ними из столицы.

— Шоубэй Ли Жунцзы? — спросил регент. Голос у него был низкий, с хрипотцой, но твёрдый.

— Да, — ответил А-Шу и поклонился — не в пояс, как кланяются подданные, а сдержанно, как офицер иностранной державы, признающий статус того, кто перед ним.

Император смотрел на него. Молча. Изучающе. Так, как смотрят дети, которые рано повзрослели.

— Мы пришли просить твоей помощи, — сказал регент, выйдя вперед. — Французы объявили императора низложенным. Они посадили на трон марионетку. Мы бежали из Хюэ и идём в горы, чтобы начать сопротивление. Но нам нужны люди, оружие и командир, который умеет воевать. — Он помолчал. — Ты — тот, кто воевал с французами с первого дня войны. Ты — тот, кто сделал жизнь французов здесь, в Аннаме адом. Твоя армия — единственная сила в Аннаме, способная противостоять им. Иди с нами и после победы, будешь вознаграждён!

В лагере повисла тишина. Такая, что было слышно, как потрескивают факелы в руках гвардейцев. Все смотрели на А-Шу. Тхань. Чан. Старые чиновники. Его собственные офицеры. И мальчик-император, который стоял перед ним и ждал ответа.

А-Шу медленно поднялся с колена. Он посмотрел на императора. На регента. На людей, которые ушли из столицы, чтобы продолжать войну. И сказал:

— Я не могу.

Регент нахмурился.

— Почему?

— Потому что у меня приказ. Мирный договор подписан и война окончена. Через три дня за мной придёт пароход. Я должен вывести своих людей.

— Твой приказ, — медленно произнёс регент, — от маньчжурского императора. А здесь перед тобой стоит император Вьетнама. Ты — ханьец. Мы — нгуены. Мы не враги, а естественные союзники. И мы просим тебя остаться.

А-Шу покачал головой.

— Мой приказ — не от маньчжурского императора. Он от моего отца и главнокомандующего. Но это ничего не меняет. Я не могу ослушаться. — Он помолчал. — Я уважаю ваше право сражаться за свою землю. Но у меня триста человек. Триста. И каждый из них — это не просто солдат. Это человек, у которого есть дом, семья, дети. — Он обвёл взглядом своих офицеров — Дашу, Сяошу, Лю, стоявших чуть поодаль. — Они пошли за мной, когда у нас не было ничего, кроме палок. Они верили мне, когда другие смеялись. Они умирали за меня под Донгдангом и под Винем. Я не могу сейчас сказать им: «Мы остаёмся, потому что это правильно». Потому что это неправильно. Правильно — вернуть их домой. К их семьям и детям. К тем, кто ждал их весь этот год.

Регент долго молчал. Потом перевёл взгляд на императора. Мальчик всё ещё смотрел на А-Шу — не с обидой, не с гневом, а с каким-то странным, взрослым пониманием. Он вдруг заговорил — впервые за всё время. Голос у него был тихий, но ясный.

— Ты прав, — сказал он. — Ты должен вернуть своих людей домой. Это твой долг. — Он помолчал. — Но если когда-нибудь ты снова будешь здесь — помни: мы всё ещё сражаемся.

А-Шу склонил голову. Он не мог обещать. Но он мог запомнить.

***

Они ушли на рассвете следующего дня — император и его свита, в горы, где им предстояло начать долгую партизанскую войну. А-Шу стоял у ворот лагеря и смотрел им вслед, пока последний факел не скрылся за поворотом дороги. Рядом встал Дашу.

— Ты правильно сделал, — сказал он тихо. — Что не пошёл.

— Я знаю. Но на душе всё равно погано.

— Знаю, командир, — вздохнул Дашу, — знаю.

Они постояли ещё немного. Потом А-Шу повернулся и пошёл обратно в лагерь. Нужно было подготовится к последнему марш-броску. И вот, на следующий день, колонна китайских солдат стала покидала горный лагерь.

Они шли через деревню — триста человек в выцветших мундирах Хуайской армии, с винтовками за плечами и вещмешками, набитыми нехитрым солдатским скарбом. Шли молча, глядя прямо перед собой, стараясь не встречаться глазами с теми, кто стоял вдоль дороги.

Крестьяне из окрестных деревень, которые кормили их рисом и прятали от французских патрулей. Ополченцы Тханя, с которыми они вместе стояли в дозорах и ходили в засады. Старые чиновники, которые ещё три дня назад убеждали их идти на Хюэ. И солдаты Армии возрождения — вьетнамцы, которых они учили стрелять и двигаться цепью, с которыми они ели из одного котла и хоронили общих мёртвых. Все они стояли и смотрели. И во взглядах их не было ненависти. Но не было и благодарности. Было что-то другое — горькое, тяжёлое, как предчувствие беды.

А-Шу шёл в голове колонны. Он чувствовал эти взгляды спиной, кожей, каждым нервом. Они пронизывали его, как пули, — молча, без единого слова. Никто не кричал «предатель». Никто не бросал камней. Но эти глаза, эти сжатые губы, эти отвернувшиеся лица говорили больше любых криков. «Ты уходишь! Ты нас оставляешь! Мы верили тебе!».

Один из старых ополченцев — совсем седой, с лицом, изрезанным шрамами, — стоял у обочины и смотрел на А-Шу. Они вместе брали Винь два месяца назад. Старик тогда сказал: «Ты — хороший командир. Не то что наши — те всё в Хюэ сидели». Теперь он просто смотрел. И молчал. И в этом молчании было всё.

Молодая женщина с ребёнком на руках стояла чуть поодаль. А-Шу помнил её: её муж, ополченец из отряда Кама, погиб под Винем. Она приходила в лагерь на поминальную службу. Тогда она поклонилась ему и сказала: «Вы отомстили за него». Теперь она не кланялась. Просто смотрела, прижимая ребёнка к груди, и в её глазах стоял вопрос: «Ради чего погиб отец этого малыша?»

А-Шу отвёл взгляд. Он не мог смотреть на неё. Не мог смотреть ни на кого из них. Он смотрел прямо перед собой — на дорогу, которая вела к морю.

Дашу, шагавший рядом, тихо выругался сквозь зубы.

— Как будто на казнь идём, — пробормотал он. — И ведь не скажешь ничего. Не объяснишь.

— Не объяснишь, — согласился А-Шу.

— И что делать?

— Идти. Просто идти.

И они шли. Шаг за шагом, взгляд за взглядом, минута за минутой. Каждый из трёхсот знал: они бросают тех, кто им верил. Но каждый также знал: у них нет выбора. Приказ есть приказ. Дом есть дом. А жизнь есть жизнь — и они хотели жить. И от этого было ещё тяжелее — потому что правда была на стороне тех, кто оставался, а справедливость — на стороне тех, кто уходил. И эти две вещи не совпадали.

Когда колонна вышла из деревни и скрылась за поворотом дороги, в лагере ещё долго стояла тишина. Кто-то плакал. Кто-то проклинал. Кто-то просто сидел и смотрел на пустые палатки, где ещё вчера жили люди, ставшие им братьями. А на дороге, ведущей к морю, триста китайских солдат шли домой. И каждый из них знал: этот путь они запомнят на всю жизнь.

***

Июнь 1885 года. Лагерь у порта Винь.

До погрузки оставалось несколько часов, и «Хайнин» уже дымил трубой у причала, готовый принять на борт триста человек. Солдаты проверяли снаряжение, пересчитывали патроны, писали последние письма домой. А-Шу сидел на перевёрнутой рыбацкой лодке у кромки воды и смотрел на море.

Он был смурной. Таким мрачным Дашу не видел его с тех пор, как они уходили с Донгданга, оставляя за спиной свежие могилы. Дашу сел рядом, протянул кружку с чаем. А-Шу взял, но пить не стал — просто держал в руках, глядя на горизонт.

— Ты чего? — спросил Дашу. — Домой же идём. Радоваться надо.

— Я радуюсь, — без выражения ответил А-Шу.

— Ага, я вижу. Прямо светишься от счастья.

Подошли Сяошу и Лю. Сяошу сел на соседнюю лодку, Лю остался стоять, прислонившись к штабелю ящиков с патронами. С минуту молчали — просто сидели, глядя на море, на пароход, на чаек, кружащих над причалом.

— Красиво тут, — сказал Сяошу. — И море другое. Не такое, как у нас.

— У нас холоднее, — отозвался Дашу. — И чайки жирнее.

— Ты всё о еде.

— А о чём ещё? О политике, что ли?

Он осёкся, покосившись на А-Шу. Тот по-прежнему молчал, вертя в руках кружку.

— Командир, — тихо сказал Дашу, — ты о чём думаешь? Скажи. Мы же свои.

А-Шу долго не отвечал. Потом поднял голову и посмотрел на них — на троих, кто шёл за ним от самой реки, от первых палок, от первых драк.

— Я думаю о том, что было бы, если бы я рискнул тогда. До того, как пришёл приказ. До того, как подписали договор. — Он помолчал. — Если бы я пошёл на Хюэ — сразу, как только старики предложили. У нас было восемь тысяч человек, а французы может быть и ждали удара, но были настолько ослаблены, что не были бы способны оказать сопротивления. Гарнизон Хюэ — шестьсот штыков. Мы могли взять город за день. Может быть, за два. И тогда — всё. Император на свободе. Армия возрождения в столице. Французы в панике. И договор… — он сжал кружку, — может быть, договор был бы другим. Может быть, Тонкин остался бы за нами. И, может быть, нам не пришлось бы бросать их на произвол судьбы.

Дашу переглянулся с Сяошу. Лю медленно опустил голову.

— Ты думаешь, это могло сработать? — спросил Сяошу.

— Я не знаю, — ответил А-Шу. — И никогда этого не узнаю. Но я думал об этом все эти два дня, что мы ждали парохода. Каждую ночь.

— А если бы не сработало? — тихо спросил Лю.

Все повернулись к нему. Лю редко говорил, но когда говорил — всегда в точку.

— Если бы ты пошёл на Хюэ и не взял его? — продолжал он. — Если бы французы перебросили резервы из Тонкина? Если бы Пекин объявил тебя мятежником? Тогда мы бы не стояли сейчас здесь, у моря, и не ждали парохода. Мы бы лежали там. — Он кивнул в сторону гор. — В земле. Вместе с теми, кто уже не вернётся.

— Лю прав, — сказал Дашу. — Ты сам говорил: «Я отвечаю за каждого из них». И ты выбрал живых людей, а не мёртвые мечты. Тех, кто стоит здесь и ждёт парохода. А старики… им всё равно, сколько нас останется. Им нужен Хюэ.

— Им нужен император, — поправил Сяошу. — Это другое.

— Может, и другое. Но ты выбрал правильно, командир. Мы все так думаем.

А-Шу посмотрел на них. На Дашу, который всегда говорил прямо. На Сяошу, который всегда был самым умным. На Лю, который всегда молчал — и всегда попадал в точку.

— Я знаю, что выбрал правильно, — сказал он с вздохом. — Но знать и чувствовать — разные вещи.

— Это да, — согласился Дашу. — Знать и чувствовать — не одно и тоже. Но ты знай: никто из нас не осуждает тебя. Никто. Мы все понимаем, почему ты так сделал. И мы все благодарны тебе за это.

— Мы живы, — тихо сказал Лю. — Это твоя заслуга.

А-Шу ничего не ответил. Он снова посмотрел на море — туда, где за горизонтом лежал дом. Чэнь Юэ. Отец. Старый абрикос. Он не знал, что дома его ждёт не только жена. Но это известие было впереди.

Дашу хлопнул его по плечу.

— Ладно, командир. Хватит думать. Давай собираться. Пароход ждать не будет.

— Иди, — сказал А-Шу. — Я сейчас.

Они ушли — Дашу, Сяошу, Лю. А-Шу остался сидеть у воды, глядя на море. Он думал о Тхане, о Чане, о мальчике-императоре, который сказал: «Помни — мы всё ещё сражаемся». Он помнил. Но он также знал, что сделал свой выбор — и этот выбор был правильным. Даже если он никогда не перестанет сомневаться.

Он поднялся, допил остывший чай и пошёл к пароходу. Война кончилась. Пора было возвращаться домой.

Над Винем вновь развивался французский флаг.

Сноски:

¹ Императорский паланкин — в XIX веке паланкин с жёлтыми кистями был отличительным знаком императорской семьи во Вьетнаме. Жёлтый цвет считался священным и мог использоваться только членами династии. Появление такого паланкина в лагере было безошибочным знаком: прибыл сам император или кто-то из его ближайших родственников.

² Донг Кхань (Đồng Khánh, 1864–1889) — вьетнамский император, посаженный французами на трон в Хюэ после бегства Хам Нги в 1885 году. В отличие от своего предшественника, был полностью лоялен колониальной администрации и не пытался проводить самостоятельную политику. В романе регент Тон Тхат Тхуйет упоминает его как «марионетку».

³ Зя Лонг (Gia Long, 1762–1820) — основатель династии Нгуен, объединивший Вьетнам после долгой гражданской войны. Пришёл к власти при поддержке французских военных советников, что создало исторический прецедент: династия, основания которой помогли французы, через несколько десятилетий была ими же превращена в марионеточный режим.

⁴ Маньчжурский император — в устах регента это противопоставление вьетнамского императора цинскому. Формально Вьетнам был вассалом Цин, но после договоров 1883–1884 годов с Францией этот вассалитет стал фикцией. Тон Тхат Тхуйет использует риторический приём, напоминая А-Шу, что он, ханец, не обязан хранить верность маньчжурской династии, когда речь идёт о помощи соседнему государству.

⁵ Карл фон Клаузевиц (1780–1831) — прусский военный теоретик, автор трактата «О войне». Его знаменитая формула «Война есть продолжение политики иными средствами» стала одной из основ современной военной мысли. А-Шу цитирует её в разговоре с Дашу, ссылаясь на книгу, которую читал в переводе ещё в Аньхое.

⁶ Бэйянская эскадра (北洋水師) — китайский военно-морской флот, созданный Ли Хунчжаном в 1870–1880-х годах. К 1885 году являлся крупнейшим флотом империи Цин. Транспорт «Хайнин» — вымышленное судно, типичное для вспомогательных кораблей Бэйянской эскадры, использовавшихся для переброски войск и грузов.

⁷ Франко-китайская война (1884–1885) — вооружённый конфликт между империей Цин и Францией за контроль над Вьетнамом. Завершилась подписанием Тяньцзиньского договора в июне 1885 года, по которому Китай признавал французский протекторат над Аннамом и Тонкином.

Глава 10: Право на гнев

«Хайнин» пришвартовался в Тяньцзине ранним утром, когда над портом ещё висел туман, а на набережной уже собирался народ. Слухи о том, что возвращается «та самая рота, что брала Донгданг», разнеслись по городу ещё вчера.

А-Шу стоял у борта и смотрел на причал. Он думал о том, что последний раз был здесь полтора года назад, перед тем как они с супругой потеряли их ребенка. И когда он уходил из Аньхоя совершенно не был уверен, вступит ли он вновь в этот город. Теперь он возвращался — но без радости. Слишком многое осталось там, на юге. Слишком тяжелы были взгляды людей, мимо которых они шли к морю. Слишком свежа была память о мальчике-императоре, который сказал: «Помни — мы всё ещё сражаемся».

Он помнил.

Но ещё он думал о том, что дома его ждут Чэнь Юэ, отец, братья и сестра. Он не знал, как посмотрит им в глаза после всего, что сделал — и чего не сделал. Всё, что у него было сейчас, — это усталость и тупое, ноющее чувство, что он сделал недостаточно, хотя разумом А-Шу и понимал: он сделал всё, что мог. Он тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Сейчас не время. Сначала — доложить о прибытии, разместить людей, получить распоряжения. А потом — домой. К старому абрикосу и к объятиям его дорогой Чэнь Юэ.

Он уже хотел отвернуться от борта и спуститься к трапу, когда его взгляд зацепился за странную группу на причале — несколько человек в дворцовых одеждах, с неподвижными лицами, и одного евнуха в тёмно-синем халате, державшего в руках жёлтый свиток.

Сердце упало. Жёлтый свиток означал императорский указ. Императорский указ на причале, сразу по прибытии — это не благодарность. Это что-то другое. Что-то, что не могло подождать, пока он сойдёт на берег и явится в штаб. Не теряя ни минуты А-Шу сбежал по трапу, чувствуя, как внутри нарастает глухое, ещё не оформившееся сопротивление. Евнух — немолодой, с лицом, изрезанным морщинами, — шагнул вперёд и развернул свиток.

— Именным Высочайшим указом! — произнёс он высоким, хорошо поставленным голосом. — Шоубэй Ли Жунцзы!

А-Шу опустился на колени. За его спиной замерли Дашу, Сяошу, Лю — вся рота, ещё не успевшая сойти на берег, застыла на палубе, глядя вниз.

Евнух читал. За заслуги перед троном, за взятие Донгданга, за действия в Тонкине и Центральном Вьетнаме — А-Шу слушал, и слова доносились до него как сквозь толщу воды. Доблесть. Мужество. Верность. Потом евнух сделал паузу — и следующие слова ударили как выстрел. Шоубэй Ли Жунцзы производится в чин цяньцзуна — сразу на два ранга, минуя промежуточное звание. И одновременно — производится в чин цаньцзяна, полковника, с переводом в штаб Хуайской армии. Командование отдельной разведывательной ротой передаётся его заместителю.

Два повышения. Два! И что самое страшное, произведённые одновременно! Такое не снилось никому.

В толпе ахнули. Дашу, стоявший на палубе, открыл рот, Сяошу замер с поднятой рукой — он так и не донёс кружку до губ, Лю просто не сводил взгляда, а Ли Жунцзы стоял на коленях, глядя в землю, и чувствовал, как внутри поднимается волна — не радости, не гордости, а глухого, почти физического сопротивления. Полковник. Двадцать восемь лет — и полковник. Его отец стал цаньцзянем в тридцать пять, и это считалось стремительной карьерой. И его, А-Шу, этим указом сейчас поставили выше отца в том же возрасте. Выше всех. Выше старого Вана, который воевал тридцать лет и до сих пор ходит в цяньцзунах.

Но самое важное было не это. Он не хотел такого повышения. Оно отдаляло его от роты. От людей, с которыми он прошёл через всё. Оно превращало его в штабного офицера — в того, кем он никогда не хотел быть. Но он стоял на коленях перед жёлтым свитком, и все вокруг ждали, что он скажет. Впрочем, слово императора — слово Неба. И ответ здесь может быть только один.

— Чиновник принимает указ, — произнёс он.

Евнух кивнул, свернул свиток и передал его А-Шу. Потом наклонился и тихо, так, чтобы слышал только он, добавил:

— Её Величество просила передать: она рада, что вы вернулись.

А-Шу поднял глаза. Евнух смотрел на него без выражения, но в его голосе, кажется, промелькнуло что-то человеческое.

— Благодарю, — сказал А-Шу. — Передайте Её Величеству, что я тронут.

Евнух кивнул и удалился. А-Шу остался стоять на причале с жёлтым свитком в руках. Рота молча смотрела на него с палубы. Он поднял голову и встретился взглядом с Дашу. Тот ничего не сказал — только пожал плечами, то ли поздравляя, то ли сочувствуя. Наверное, и то, и другое сразу.

***

Он не помнил, как пересёк город. Ноги несли его сами — мимо портовых складов, мимо чайных, где уже обсуждали новость о повышении, мимо патрулей, которые отдавали честь незнакомому человеку в халате шоубея. Он не отвечал на приветствия. В ушах всё ещё звучал голос евнуха: «Её Величество рада, что вы вернулись». Рада. А он — нет. Усталость от войны, разочарование позорным миром и многое другое просилось наружу, и он хотел высказаться.

В резиденцию наместника он вошёл без доклада. Секретарь что-то начал говорить — «Его превосходительство занят, подождите…» — но А-Шу уже открыл дверь.

Ли Хунчжан сидел за столом, заваленным бумагами. Поднял голову, увидел сына — и отложил кисть. Несколько мгновений они смотрели друг на друга молча. Потом старый лис сказал:

— Ты жив. Отрадно, — сказал он, с прищуром наблюдая за своим старшим.

— Жив. — сказал А-Шу, увидев отца впервые за полтора года. За это время он постарел еще больше. На лице стало больше морщин, борода стала еще более седой, с редкими серыми вкраплениями, вот только глаза… глаза Ли Хунчжана из-за стекл очков в золотой оправе продолжали смотреть на мир цепким взглядом бывалого хищника.

— И уже цаньцзян. — Сказал он с чувством внутреннего удовлетворения.

— Уже знаете? — А-Шу же говорил без эмоций, ведь вопрос был формальным. Вряд ли это повышение обошлось без дорогого родителя.

— Я узнал об этом раньше тебя. — Ли Хунчжан чуть усмехнулся. — Садись. Ты, кажется, не в духе.

А-Шу сел. Не на стул — на скамью у стены, как садился когда-то мальчишкой, когда отец вызывал его для очередного урока. Сейчас урока не будет. Сейчас будет разговор.

— Я только что из порта, — сказал он. — Там люди, которые прошли со мной Донгданг, Центральный Вьетнам, всё. Я оставил их за городом. А меня повысили. Сразу на два ранга. И передали роту Дашу.

— Ты не рад повышению?

— Я не рад тому, как оно выглядит.

Ли Хунчжан откинулся на спинку кресла.

— Рассказывай. — сказал он, явно увидев в лице сына нечто, понятное только ему и, А-Шу заговорил. Сначала медленно, подбирая слова — потом всё быстрее, уже не сдерживаясь. О том, как они взяли Донгданг и держали его под огнём. О том, как их отозвали с перевала, а потом бросили в Центральный Вьетнам — без нормального снабжения, без связи, с одним приказом: перерезать коммуникации. О том, как он создал там армию из ничего — из крестьян, мандаринов, тайных обществ, — и как эта армия перекрыла французам все дороги. О том, как к нему пришли регент и мальчик-император — и как он должен был отказать им, потому что война уже кончилась, потому что приказ, потому что отвечал за своих людей.

— А теперь, — он почти выкрикнул это, — теперь я узнаю, что Тонкин отдан. Что всё, за что мы сражались, — отдано. Что французы уходят с миром, а те, кто нам верил, остаются ни с чем. И меня за это благодарят? Повышают? — Он сжал кулаки. — Я не хочу этого повышения. Я не хочу быть полковником, который бросил союзников. Я не хочу сидеть в штабе и писать рапорты, пока другие воюют.

Он замолчал. В кабинете повисла тишина — только часы на каминной полке отмеряли секунды. Ли Хунчжан долго молчал, глядя на сына. Потом снял очки, потёр переносицу и сказал:

— Ты хочешь знать правду? Настоящую? — неожиданно спросил он, с тяжёлым вздохом.

— Да. — ответил А-Шу, не успев даже обдумать свой ответ.

— Тогда слушай. — Он поднялся и подошёл к карте на стене. — Я подписал этот договор. Я, Ли Хунчжан, поставил свою подпись под документом, который отдаёт Тонкин французам. Ты думаешь, я сделал это, потому что не знал о твоих победах? Знал. Я читал каждое донесение. Я знал о Донгданге. Я знал о Лангшоне. Я знал о том, что ты сделал в Центральном Вьетнаме. И я всё равно подписал этот договор. Потому что у нас не было выбора. — Он ткнул пальцем в карту. — Посмотри. Вот Тонкин. Вот Тайвань. Вот Центральный Вьетнам. Мы выиграли на суше — везде, где французы не могли использовать флот. Но у них есть флот и они контролируют море. Они могут блокировать наши порты, перерезать поставки риса, высадить десант в любом месте. Мы бы выиграли ещё одну битву — может быть, две. А потом? Потом они бы высадились под Тяньцзинем. Или под Шанхаем. И нам пришлось бы воевать на своей земле, как во время Опиумной войны. Ты этого хочешь? Чтобы война пришла сюда? На пару сотен ли от Пекина?

— Вы сказали — у нас нет флота, — медленно произнёс А-Шу, сжимая кулаки. — Я слышал это много раз. Десять лет назад. Пятнадцать. Двадцать. С тех пор мы построили арсеналы, верфи. Мы купили крейсеры, в конце-концов и создали Бэйянскую эскадру. Я только что вернулся домой на пароходе «Хайнин», который носит имя китайского порта и ходит под цинским флагом. Я думал, это и есть наш флот. Я ошибался?

Ли Хунчжан покачал головой.

— Ты не ошибался. У нас есть корабли. Хорошие корабли. «Динъюань», «Чжэньюань», «Хайнин» — они построены на лучших верфях Европы. Но корабли — это ещё не флот. Флот — это офицеры, которые умеют воевать. Это матросы, которые знают, куда стрелять. Это уголь, который не кончается на полпути. Это пушки, из которых можно попасть в цель. У нас есть корабли, но у нас нет флота. Я потратил десять лет, чтобы убедить в этом двор. Мне не поверили. А теперь, когда война кончилась, все говорят: «Ли Хунчжан проиграл». Но я не проиграл. Я просто не успел.

— Вы не успели, — повторил А-Шу. — А мы? Как же армия на Юге? Мы сделали всё, что могли. Взяли Донгданг. Взяли Лангшон. Перерезали дороги в Центральном Вьетнаме. Но этого оказалось мало только потому, что у нас нет флота? И поэтому мы отдали Тонкин? И поэтому мы бросили тех, кто нам верил?

— Да, — сказал Ли Хунчжан. — По всем трём пунктам.

А-Шу замолчал. Он смотрел на карту — на тонкие линии границ, на названия городов, за которые они сражались. Тонкин. Лангшон. Донгданг. Винь. Хатинь. Он помнил каждое из этих мест. Он помнил людей, которые там погибли. Он помнил тех, кто остался.

— Я устал, — сказал он наконец, повесив голову. — Отец, я так устал. Я воевал почти год. Я потерял много друзей и бросил союзников. Я не хочу больше воевать. Я устал…

— Ты вернёшься домой, — сказал Ли Хунчжан, понимая, что его сын на грани. — Война кончилась. Теперь всё будет по-другому.

— По-другому? — А-Шу поднял голову, и в его глазах вспыхнула злость. — Вы правда в это верите? Вы, который подписал этот договор? Который отдал Тонкин? Который пятнадцать лет прятал меня от собственных врагов — и не смог защитить, когда меня пытались убить прямо во дворце? Вы говорите «всё будет по-другому»?

Ли Хунчжан побледнел. А-Шу встал с кресла. Усталость и злость, которую он сдерживал весь последний месяц — прорвалась наружу.

— А известно ли вам, что о вас говорят в армии, отец? Что говорят в народе? Ли Хунчжан — казнокрад. Ли Хунчжан — верная собака маньчжуров. Ли Хунчжан построил заводы на деньги, которые должны были пойти на жалованье солдатам. Ли Хунчжан набивает карманы, пока страна истекает кровью. — Он сделал шаг вперёд. — Я никогда не спрашивал вас об этом. Никогда. Я думал: он мой отец, он лучше, он умнее, он знает что-то, чего не знаю я. А теперь я смотрю на вас и думаю: может быть, они правы?

— Замолчи, — тихо сказал Ли Хунчжан.

— Нет! — почти выкрикнул А-Шу. — Я молчал всю жизнь! Я молчал, когда меня прятали в деревне, как преступника! Я молчал, когда меня травили во дворце, а вы даже не пришли! Я молчал, когда вы отдали Тонкин, хотя мы победили! Я устал молчать!

— Ты думаешь, я не устал?! — взревел Ли Хунчжан, и голос его, обычно сдержанный, ударил как хлыст. Он вскочил с кресла, и впервые за долгие годы на его лице не было маски. — Ты думаешь, мне нравится то, что я делаю? Ты думаешь, я не знаю, что обо мне говорят? Казнокрад? Продажная собака? Маньчжурский прихвостень?! Я слышал это тысячу раз! И знаешь что? Пусть говорят! Потому что если бы я не делал того, что делаю, у нас не было бы ни заводов, ни пароходов, ни арсеналов. У нас не было бы армии, которая может воевать с французами на равных. У нас не было бы ничего! — Он ударил кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула. — Ты спрашиваешь, почему я не защитил тебя? Почему не пришёл, когда тебя травили? Потому что если бы я пришёл, они бы поняли, что ты для меня значишь! И тогда бы они убили тебя наверняка, а не просто попытались, неблагодарный ты щенок! Я прятал тебя пятнадцать лет — не от стыда, не от страха, а потому что это был единственный способ сохранить тебе жизнь! И ты смеешь упрекать меня в этом?

А-Шу стоял, сжимая кулаки.

— А Тонкин? — спросил он глухо. — Тонкин вы тоже сохраняли?

Ли Хунчжан выдохнул и опустился обратно в кресло. Гнев схлынул так же внезапно, как и накатил. Он выглядел старым, очень старым и очень уставшим.

— Я не ищу оправданий, — сказал он тихо. — Я делаю то, что должен. Ты думаешь, мне нравится угождать двору? Нравится кланяться князьям, которые меня презирают? Нравится улыбаться императрице, которая в любой момент может приказать меня казнить? Думаешь, я не хотел бы просто взять и уйти? Но я не могу! Потому что если я уйду, всё, что я построил, рухнет. Все, понимаешь, дурак? Всё, ради чего я жил. Они разорвут это на части через год. Ты этого хочешь?

А-Шу молчал. Ли Хунчжан поднялся и подошёл к нему вплотную и сейчас, хоть А-Шу был выше своего старого отца, он ощутил себя маленьким мальчиком, для которого отец казался настоящим великаном.

— Ты думаешь, я продаюсь маньчжурам? Нет, сын. Я использую их. Я использую их власть, их деньги, их влияние — чтобы строить то, что нужно Китаю. Заводы. Пароходы. Телеграф. Армию. Да, я кланяюсь. Да, я улыбаюсь. Да, я закрываю глаза на то, на что другой бы не закрыл. Но я делаю это не ради себя. Я делаю это ради того, чтобы через двадцать лет Китай не стоял на коленях перед иностранцами. Чтобы такие, как ты, — он больно ткнул сына в грудь указательным пальцем, — могли воевать не палками, а винтовками. Чтобы такие, как твой сын, когда он родится, жили в другой стране. Понимаешь?

А-Шу долго смотрел на отца. На его седые волосы. На морщины. На глаза, в которых стояла не злость, а боль.

— Я понимаю, — сказал он наконец. — Но понимать и принимать — разные вещи.

— Знаю. — Ли Хунчжан отвернулся и подошёл к окну. — Ты не обязан принимать и не обязан соглашаться. Ты можешь ненавидеть меня за этот договор и за все, что я делаю, но ты должен знать: я делал то, что считал нужным. И если бы мне пришлось прожить эту жизнь заново, я бы сделал то же самое.

— Даже зная, что вас будут называть казнокрадом и продажной собакой?

— Даже зная это.

А-Шу ничего не ответил. Он стоял посреди кабинета с опущенными глазами и чувствовал, как внутри что-то медленно оседает. Не гнев — гнев прошёл. Не обида — обида останется надолго. Нет… Это было тяжёлое и горькое понимание.

— Я пойду, — сказал он, не рискуя смотреть на отца. — Мне нужно подумать.

— Иди. — Ли Хунчжан не обернулся. — Когда будешь готов — приходи. Поговорим о делах.

А-Шу вышел из кабинета и закрыл за собой дверь. В коридоре было тихо. Он прислонился к стене и закрыл глаза. Он думал о том, что его отец — самый сложный человек из всех, кого он знал. И что он, наверное, никогда не сможет ни полностью принять его, ни полностью отвергнуть. Но он мог понять. И этого, может быть, было достаточно.

С этой мыслю, собравшись с силами, он покинул резиденцию губернатора Чжили.

***

Когда закралась дверь, Ли Хунчжан вернулся к своему креслу. В кабинете было тихо — только часы на каминной полке отмеряли секунды, да за окном шумел вечерний Тяньцзинь. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

«Я слишком хорошо его воспитал».

Мысль пришла неожиданно — и заставила усмехнуться. Горько, криво, но усмехнуться. Мальчишка вырос таким, каким он сам хотел его видеть, — честным, упрямым, не способным мириться с грязью. И теперь эта честность ударила по нему самому. Увы, но это было закономерно и справедливо. Он учил сына не врать — и сын не врёт. Он учил его не предавать — и сын не предал никого по своей воле. Он учил его, что честь важнее выгоды, — и сын живет именно так, а не иначе.

«Дурак. Маленький, благородный дурак. Весь в мать».

Чжоу была такой же честной упрямицей. Она тоже не умела мириться с тем, что считала неправильным. Тоже смотрела на него этим прямым, честным взглядом — и он таял под этим взглядом, хотя никогда не признался бы в этом вслух. Она умерла, когда А-Шу был далеко от них то ли от слабости, то ли от горя, но оставила ему этот взгляд. И эту честность.

А-Шу напоминал ему не только Чжоу. Пэн Юйлинь как-то написал в письме: «… Он будто переродившийся Сюанцзан — слишком прямой, слишком честный…». Тогда Ли Хунчжан посмеялся над этим сравнением. Но теперь, глядя на закрытую дверь, он вдруг понял, что старый Пэн был прав. Его сын действительно был как Сюанцзан — не по вере, а по сути. Он не умел лгать. Не умел закрывать глаза на чужую боль. Не умел предавать. И за это его будут бить — всю жизнь будут бить, как били самого Ли Хунчжана, как бьют всех, кто пытается быть честным в мире, где честность не в цене.

«И я ничего не могу с этим сделать. Я могу только надеяться, что он выживет. Что его честность не погубит его раньше времени».

Он вздохнул и потёр переносицу. Досада и радость — два чувства, которые не должны были уживаться вместе, — смешались в его груди. Досада — потому что сын не понял его. Радость — потому что сын вырос именно таким, каким он хотел его видеть. Досада — потому что этот разговор словно оставил трещину, которая, возможно, никогда не зарастёт. Радость — потому что его сын, в отличие от него самого, ещё не научился идти на компромиссы с совестью.

«Интересно, — подумал он вдруг, и мысль эта пришла откуда-то из глубины, — интересно, внук тоже будет таким?»

Гоцян. Его первый внук. Сын А-Шу, которого он ещё не видел. Мальчик, который сейчас в Аньхое, на руках у матери. Малыш родился в апреле, когда его отец скакал по джунглям, и, насколько знал Ли Хунчжан, Чэнь Юэ пока ещё не сообщила супругу о его рождении. Почему? Ли Хунчжан не знал. Он давно зарекся лезть в дела женщин семьи Ли, даже если они Ли не по крови и пришли из других кланов. Уж слишком своеобразными были те, кто пришёл или родился в их семье.

Интересно, каким вырастет его внук при таких-то родителях? Будет ли он похож на отца — такой же честный, такой же упрямый, такой же не способный мириться с грязью? Или пойдёт в деда — научится лавировать, хитрить, прятать свои мысли за маской вежливости? Или вовсе характером пойдет в тихушницу мать?

Он не знал ответа. И, наверное, уже не узнает. Когда Гоцян вырастет, его самого, наверное, уже не будет на этом свете. Но почему-то от этой мысли не становилось грустно. Наоборот — где-то глубоко внутри теплилась надежда на то, что мальчик вырастет и, может быть, сумеет сделать то, что не сумели ни его дед, ни его отец. Может быть, он будет тем, кто изменит эту страну. Не мечом, не договорами, не заводами — а просто тем, что будет другим. Лучше. Честнее. Свободнее.

«Хорошо бы, — подумал Ли Хунчжан, глядя в темнеющее окно. — Хорошо бы».

Неожиданно, дверь скрипнула. Он не обернулся — узнал шаги. Мо всегда ходила бесшумно, но её присутствие он чувствовал кожей, как чувствуют тепло от огня.

— Ты слышала? — спросил он, не поворачивая головы.

— Слышала, — тихо ответила она. — Я была в соседней комнате. Вы так кричали, что слуги разбежались от страха.

Ли Хунчжан горько усмехнулся.

— Хорошо же я выгляжу в глазах прислуги. Старый дурак, который орёт на сына.

Мо подошла ближе и остановилась у него за спиной. Она ничего не говорила — просто стояла, и от её молчаливого присутствия в комнате становилось легче. Так было всегда. Она не утешала, не задавала вопросов, не давала советов. Она просто была рядом. И этого хватало.

— Он вырос, — сказала она наконец. — Твой сын. Он стал таким, каким ты хотел его видеть.

— Я знаю. — Ли Хунчжан наконец повернулся и посмотрел на неё. — В том-то и дело. Я слишком хорошо его воспитал. Он честный, прямой, не умеет лгать и теперь он злится на меня за то, что я делаю.

— И ты думаешь, что он ненавидит тебя? — спросила она, но Ли Хунчжан молчал, так что не дождавшись ответа, ответила на вопрос сама, — он не ненавидит. Он злится. Это разные вещи.

— Ты так думаешь?

— Я знаю. — Мо чуть заметно улыбнулась. — Я видела его лицо, когда он выходил. Он зол, потому что пытается тебя понять. Это труднее, чем ненавидеть. Но, думаю, он справится.

Ли Хунчжан долго молчал, глядя на неё. Потом вдруг сказал:

— Он кричал на меня. Впервые в жизни. И я не нашёлся, что ответить. Потому что он был прав. Во многом прав. — Он помолчал. — Я всю жизнь делал то, что считал нужным. И всю жизнь за это меня называли казнокрадом и продажной собакой. Я привык. Но когда это говорит твой собственный сын… — Ли Хунчжан замолчал, но наложница поняла все сама.

— Это больно, — закончила Мо.

— Да.

— Но он сказал это не потому, что хотел сделать больно. Он сказал это, потому что ему самому больно. Он просто устал. Подумай сам, он воевал почти год. Мало ли что случилось там, в этих джунглях, на краю Империи? А теперь он вернулся и узнал, что всё, за что он сражался, — отдано. Так что будь спокоен. Он злится не на тебя. Он злится на мир. А ты просто оказался рядом.

Ли Хунчжан посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты всегда умела говорить то, что мне нужно услышать.

— Это потому, что я не говорю лишнего. — Она помолчала, и в её глазах мелькнул тот самый огонёк, который Ли Хунчжан хорошо знал. — Иди спать. Завтра будет новый день. И твой сын, я думаю, уже не будет так зол, как сегодня.

— А если будет?

— Тогда я принесу вам чай. И вы будете кричать снова. Но тише. Потому что слуги уже и так напуганы. — Она взял его под руку и повела к двери, но на пороге вдруг остановилась. — Хотя, знаешь… я, пожалуй, поговорю с ним сама. Завтра. До того, как он снова придёт к тебе. Ты не против?

Ли Хунчжан прищурился. Он слишком хорошо знал этот тон.

— Что ты задумала? — спросил он, прекрасно зная одну милую особенность этой тихой и спокойной женщины.

— Ничего. — Она улыбнулась — той самой кроткой, почти ангельской улыбкой, которая когда-то заставила его поверить, что эта женщина — сама простота. Вот только он давно перестал в это верить. — Просто поговорю. Ты мне доверяешь?

— Доверяю. Но я также знаю, что ты хитрее, чем кажешься. Иногда мне кажется, что ты хитрее меня.

— Я не хитрее. — Мо выпустила его руку и поправила воротник его халата — жест был машинальным, материнским, хотя она годилась ему скорее в дочери, чем в матери. — Просто я вижу то, чего не видишь ты. Ты смотришь на него как на солдата. Как на преемника. Как на того, кто продолжит твоё дело. А я смотрю на него как на мальчика, который рос без родителей, а когда вернулся все пытается заслужить любовь отца, который никогда не умел её показывать.

Ли Хунчжан замер.

— Я…

— Ты любишь его. Я знаю. — Мо приложила палец к его губам. — Но ты никогда не говорил ему этого. Ни разу. Он вырос, не зная, что ты им гордишься. Он узнавал это из писем, которые ты писал другим. Из слов чужих людей, вроде Пэн Юйлиня. Из случайных фраз. Но никогда — от тебя. — Она помолчала. — Ты можешь кричать на него сколько угодно. Можешь объяснять про то, почему все случилось так, как случилось. Это важно, и он поймёт. Но сначала он должен услышать другое. И это другое ты ему никогда не говорил. — Она помолчала. — Я знаю, что ты не умеешь. Поэтому я скажу ему сама. А ты пока подумай, как сказать это своими словами. Когда будешь готов.

Ли Хунчжан смотрел на неё. На эту тихую, кроткую женщину, которая только что разобрала его по косточкам и собрала обратно — аккуратно, бережно, но безошибочно.

— Ты опасная женщина, — сказал он наконец.

— Я знаю. — Мо улыбнулась. — Ты говорил это в первую ночь, когда я пришла к тебе. Помнишь?

— Помню. — криво усмехнулся Ли Хунчжан, тая под взглядом этой лисицы, что как-то совсем просто и естественно стала неотъемлемой частью его жизни.

— И ты оказался прав. — Она взяла его под руку. — Идём. Тебе нужно поспать. Завтра у тебя много дел. И у меня тоже.

Сноски:

¹ Цаньцзян (參將) — военное звание в цинской армии, примерно соответствовавшее европейскому полковнику. В системе девяти рангов занимало третью позицию (正三品). Командовал отдельным полком или бригадой, мог занимать штабную должность. Для двадцати восьми лет — исключительно высокое звание.

² Бэйянская эскадра (北洋水師) — китайский военно-морской флот, созданный Ли Хунчжаном в 1870–1880-х годах. К 1885 году являлся крупнейшим и наиболее современным флотом империи Цин. Включал броненосцы «Динъюань» и «Чжэньюань», построенные в Германии.

³ «Динъюань» (定遠) и «Чжэньюань» (鎮遠) — два броненосца Бэйянской эскадры, построенные на верфи «Вулкан» в Штеттине (Германия) в 1881–1884 годах. Водоизмещением около 7 500 тонн, с четырьмя 305-мм орудиями главного калибра. На момент ввода в строй считались одними из сильнейших кораблей в мире.

⁴ Сюанцзан (玄奘, 602–664) — китайский буддийский монах, совершивший в VII веке путешествие в Индию за священными текстами. В китайской традиции почитается как образец праведности, честности и бескомпромиссного служения истине. Его путешествие описано в классическом романе «Путешествие на Запад».

⁵ Тяньцзинь — крупный портовый город в провинции Чжили (современный Тяньцзинь), где находилась резиденция Ли Хунчжана как наместника Чжили и командующего Бэйянской эскадрой. Главная база Бэйянского флота.

Глава 11: Право на ошибку

Когда А-Шу вернулся к своим людям, лагерь за городскими стенами встретил его привычными запахами — ружейного масла, солдатского пота и соснового дыма от костров. Рота уже разбила палатки на пустыре у восточных ворот, и А-Шу, проходя через лагерь, кивал знакомым лицам, отвечал на приветствия, но мыслями был далеко. Он отказался от комнат, которые отец выделил ему в резиденции. Ведь он просто не мог оставаться там после того, что наговорил ему в кабинете, — не мог.

Теперь же, когда солнце почти зашло за горизонт, а небеса начали покрываться россыпью звёзд, он сидел у своей палатки в одной нижней рубахе и исподнем, спасаясь от июльского вечернего зноя, очень неохотно уступающего свое место ночной прохладе. Тяньцзиньская жара была другой, не похожей на тонкинскую, — сухой, пыльной и неподвижной. В Тонкине воздух был влажным и густым, как суп. Здесь он был как песок — горячий, колючий, забивающийся в лёгкие. А-Шу расстелил циновку прямо на земле и сидел, прислонившись спиной к ящику с патронами. В руке он держал кружку с холодным чаем, но не пил — просто смотрел перед собой, думая свои тяжкие думы.

«Я накричал на него».

Эта мысль, как назойливый комар, вертелась в голове уже битый час, не давая покоя. Он прокручивал тот разговор снова и снова — каждое слово, каждую интонацию, каждый упрёк. «Казнокрад». «Продажная собака». «Маньчжурский прихвостень»… Он бросил эти слова отцу в лицо — человеку, который пятнадцать лет прятал его, учил, защищал. Человеку, который построил заводы и арсеналы, создал Бэйянскую эскадру, провёл через двор сотни решений, не дав стране рухнуть. Человеку, который никогда не говорил о любви, но каждый раз, когда А-Шу попадал в беду, оказывался рядом — пусть невидимо, пусть через других людей, но рядом.

«Я зря накричал на него».

А-Шу, наконец-то, отхлебнул чаю. Чай был горьким, перестоявшим — Дашу заварил его ещё утром и забыл снять с огня и А-Шу поморщился, но допил. Он думал о том, что отец был прав. Во всём. У них действительно нет флота — есть корабли, но нет флота. У них действительно нет выбора — или Тонкин, или война на своей земле, в паре сотен Ли от Пекина. И он, А-Шу, действительно не знает, что значит править, лавировать, улыбаться врагам и кланяться тем, кого презираешь.

Он всю жизнь был солдатом. Солдату легко: есть приказ, есть враг, есть свои, есть чужие. А у политика нет ни своих, ни чужих. У политика есть только интересы. И чем старше он становился, тем яснее понимал: его отец — политик. И то, что он, А-Шу, может позволить себе честность, — это роскошь. Роскошь, которую оплачивает отец, своим именем, своей репутацией, всей той грязью, что давно уже прилипла к его чиновничьему халату. Но вот в чем соль… пока Ли Хунчжан стоит между ним и двором, принимая на себя всю ненависть, всю зависть и все обвинения, — он, А-Шу, может быть честным. Может не кланяться. Может не улыбаться тем, кто того не заслуживает и говорить правду в глаза. Но что будет потом? Когда отца не станет? Когда он, А-Шу, останется один — без защиты, без прикрытия, без того самого «старого лиса», который умеет договариваться с князьями и императрицей? Сможет ли он тогда быть таким же честным? Или ему придётся научиться тому, что он сейчас так яростно презирает?

«Я играю святого только потому, что отец пока ещё прикрывает меня».

От этой мысли стало холодно, несмотря на жару. Он поставил кружку на землю и потёр лицо ладонями. Он вспомнил, как однажды в детстве, в Аньхое, дядя рассказывал ему об отце. «Твой отец — не святой, — говорил Ли Чжаоцин. — Он делает грязные вещи, чтобы такие, как ты, могли оставаться чистыми. Запомни это. И когда-нибудь ты поймёшь, чего ему это стоило».

Теперь он понимал. Понимал — и от этого было ещё тяжелее. Потому что одно дело — понимать умом. И совсем другое — принять сердцем.

«Я пойду к нему завтра, — подумал он. — И скажу… что? Что я был неправ? Что я погорячился? Что я не должен был кричать?». Увы, но А-Шу не знал, что скажет. Но он знал, что должен пойти и посмотреть отцу в глаза — не как обвинитель, а как сын.

Он вздохнул и лёг на циновку, глядя в небо. Звёзды над Тяньцзинем были не такими яркими, как в Аньхое, — городской дым скрадывал их свет. Но они были теми же самыми звёздами, под которыми он сидел мальчишкой на крыше Тайхэдяня и говорил с императором о будущем. Теми же самыми звёздами, под которыми он прощался с Чэнь Юэ, уходя на войну. Теми же самыми звёздами, под которыми он хоронил своих людей под Донгдангом и в Центральном Вьетнаме. Звёзды не менялись. Менялся только он сам.

«Я стал старше, — подумал он. — И, наверное, чуточку мудрее. Хотя…» — Ли Жунцзы усмехнулся — «Это вряд ли».

Он закрыл глаза. Завтра будет новый день и новый разговор с отцом. С этой мыслью А-Шу уже начал проваливаться в дрёму, когда над ухом раздался голос Дашу:

— Командир, тут это… к тебе пришли.

Он открыл глаза. Дашу стоял над ним с выражением лица, которое А-Шу не мог расшифровать — не то растерянность, не то любопытство, не то сдерживаемый смех.

— Кто? — сонно буркнул он, явно не имея настроения принимать гостей.

— Какая-то женщина. Говорит, приехал брат цаньцзуна Ли. — Дашу хмыкнул. — Сидит в повозке у ворот. Я её не пустил — думал, может, опять из дворца. Но она сказала, что она не из дворца. И что ты её знаешь.

А-Шу сел на циновке. Брат цаньцзуна Ли? У него не было братьев, которые могли бы… стоп.

— Она одна?

— Не. С ней мальчишка. Мелкий совсем, лет шесть-семь. Сидит рядом и всё время спрашивает, когда ему покажут саблю.

А-Шу вскочил на ноги и, быстро накинув свой потёртый шоубейский халат, пошёл к воротам. У входа действительно стояла повозка — совсем простая, без гербов, с одним кучером. И в ней, сложив руки на коленях, сидела Мо. А рядом с ней, свесив ноги и болтая ими от нетерпения, сидел Цзинмай. Увидев А-Шу, мальчишка просиял и закричал на весь лагерь:

— Второй брат! Ты обещал показать саблю! Мне уже семь! Ты сказал — когда будет семь, покажешь! Вот я и приехал!

Мо мягко положила руку ему на плечо, успокаивая, и повернулась к А-Шу. Она улыбалась — той самой тихой, кроткой улыбкой, которую он запомнил с первой встречи.

— Простите, что без предупреждения, — сказала она с лукавой улыбкой. — Но Цзинмай очень хотел вас увидеть. И я подумала… может быть, сейчас самое время.

А-Шу стоял у входа в лагерь, глядя на них, и чувствовал, как что-то в груди медленно отпускает. Не до конца — рана от разговора с отцом была ещё слишком свежей. Но ему определенно стало намного легче. Ведь наложница Мо приехала не просто так. Она приехала с Цзинмаем — и в этом явно был какой-то расчёт. Точный, безошибочный расчёт женщины, которая знает, как примирить отца с сыном. Сначала — мальчик, сабля, смех. Потом — разговор. С толикой удивления и восхищения, он подумал, что Мо продумала абсолютно всё.

— Заходите, — сказал он, посторонившись. — Саблю покажу, только не кричи на весь лагерь. Люди уставшие после моря. — Сказал он максимально строго, хотя на лицо постоянно лезла непрошенная ухмылка.

Мо кивнула и, взяв Цзинмая за руку, вошла в лагерь. Дашу проводил их взглядом и тихо спросил:

— Командир, это кто?

— Это моя семья, — ответил А-Шу, смотря им в след. — Принеси чай и чего-нибудь сладкого. И найди где-нибудь саблю. Не боевую — поменьше. Чтобы мальчишке было в самый раз. — Приказал он заму и пошел за Мо с братом.

В тот вечер весь лагерь стал свидетелем небывалого явления. Мелкая копия их командира — мальчишка лет семи, с теми же острыми скулами и цепким взглядом — сидел на ящике из-под патронов и вертел в руках небольшой, но самый настоящий кинжал. Это был трофейный французский ханчал, взятый ещё под Винем, с костяной рукоятью и слегка сточенным лезвием. А-Шу собственноручно затупил его перед тем, как отдать брату, — на всякий случай. Цзинмай держал кинжал обеими руками, как величайшую драгоценность, и на его лице было написано такое счастье, что даже старые ветераны, прошедшие Донгданг, невольно улыбались, глядя на него.

— Ты смотри, — тихо сказал Дашу Сяошу, стоявшему рядом, — вылитый командир. Только мелкий и улыбается чаще.

— Глаза отцовские, — согласился Сяошу, наблюдая за «представлением» со скрещёнными руками. — И хватка та же. Ты видел, как он кинжал держит? Будто всю жизнь с оружием.

— Похоже, это у них семейное. — весомо заметил Дашу, а стоящий за ними Лю так же весомо закивал.

Рядом с А-Шу, на раскладном походном стуле, сидела миловидная женщина в простом тёмно-синем халате — чуть старше их командира, с тихим, спокойным лицом и мягкой улыбкой. Она пила чай из жестяной кружки — той самой, из которой обычно пил А-Шу, — и смотрела на мальчика с кинжалом с тем особым выражением, какое бывает только у матерей. Солдаты, проходя мимо, косились на неё с любопытством. Кто она? Почему командир, который ещё утром был мрачнее тучи, сейчас сидит рядом с ней и почти улыбается? Почему мальчишка так похож на него?

И только старшие офицеры — Дашу, Сяошу и Лю — понимали, что происходит. Они знали, кто эта женщина. Наложница Ли Хунчжана и мачеха их командира — хотя слово «мачеха» к ней не очень подходило. Она была слишком молода, слишком тиха, слишком добра для этого слова. А еще они знали другое: слухи о вчерашней ссоре уже разнеслись по городу.

Секретарь, который слышал крики из кабинета, разболтал всё. Слуги, разбежавшиеся по коридорам, добавили подробностей. Теперь весь Тяньцзинь знал: старый лис и молодой волк поссорились. И пока их дорогой командир хандрил у своей палатки, слухи дошли до военного лагеря, несколько побеспокоив бойцов роты. Все же они хоть и были людьми А-Шу, но они еще были хуайцами. И слово Ли Хунчжана для них было очень весомым.

И теперь женщина, которую когда-то никто не воспринимал всерьёз, приехала в военный лагерь, чтобы помирить их, этим сразу же успокоив прежние сомнения, и родив новые пересуды. Тем более, что она привезла младшего брата, которого А-Шу не видел полтора года и теперь сидела и пила чай, как будто ничего особенного не происходило.

— Везет же семье Ли на женщин, — сказал Дашу, наблюдая за идиллической картиной, — мало того, что красивая и милая, так еще и умная.

— В смысле? — не понял Лю.

— Она пришла к нему не тогда, когда он был в резиденции, а сюда, в лагерь, на его территорию. Чтобы он не чувствовал себя загнанным в угол. Чтобы вокруг были свои. И мальчишку привезла — чтобы напомнить командиру, что у него есть семья. Не только отец, с которым он поссорился, — а ещё брат. Как минимум.

— Думаешь, получится? — спросил Сяошу.

Дашу посмотрел на А-Шу. Тот сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на Цзинмая, который, вооружившись кинжалом, нападал на воображаемого француза. На лице командира не было улыбки — но не было и той мрачной тяжести, которая висела на нём весь день.

— Уже получилось, — ответил Дашу, с кривой ухмылкой. — Ты только посмотри на него! Он уже не такой злой. Еще немного и он окончательно успокоится. — Сказал он и друзья, насмотревшись вдоволь, ушли по своим делам. А-Шу хоть им и друг, но командиром всегда был строгим. И получать нагоняй не хотелось никому.

Тем временем Цзинмай, наигравшись с кинжалом, уснул прямо на циновке, положив голову на ящик из-под патронов. А-Шу, видя это, молча поднял его на руки и унёс в палатку — пусть поспит в тени. Вернувшись, он уселся на ящик от патронов. Теперь А-Шу и Мо остались вдвоём у стола, на котором всё ещё стояли кружки с остывшим чаем. Солнце уже зашло на западе, и лагерь постепенно погружался в вечерние сумерки.

Мо сидела, сложив руки на коленях, — тихая, спокойная, как вода в старом колодце. Но в глазах её горел тот самый огонёк, который А-Шу заметил ещё при первой встрече, — огонёк человека, который понимает больше, чем говорит.

— Я так понимаю, что вы уже остыли, господин Ли? — спросила она спокойным тоном, и А-Шу поднял голову. Обращение было официальным — «господин Ли», — но лёгкую, почти незаметную издёвку в её голосе не заметил бы только глухой. Нет, она явно не осуждала и не жалела его. Наложница Мо просто констатировала факт и давала ему понять, что знает всё. И про вчерашнюю ссору, и про крик, и про то, кто был прав, а кто виноват.

— Остыл, — ответил он, невольно усмехнувшись. — Более или менее.

— Это хорошо. Потому что вчера вы были горячи. Очень горячи. — Она помолчала. — Весь дом слышал. Слуги до сих пор шепчутся.

— Я догадывался. — Горькая усмешка не сползала с его губ.

— Думаю, слуги еще не скоро забудут случившегося. — Мо отпила чаю. — утром я решила, что мое вмешательство скорее навредит, чем поможет. Но сегодня я решила, что пора вмешаться. Потому что вы оба упрямы, как буйволы, и сами не помиритесь.

— Я собирался пойти к нему завтра.

— Это похвально. — Она кивнула, но издевка в ее голосе никуда не исчезла. — Но перед этим я хотела поговорить с вами сама. Потому что есть вещи, которые вы должны понять до того, как переступите порог его кабинета. И эти вещи он вам никогда не скажет. Потому что он не умеет. А я — умею.

А-Шу посмотрел на неё. Она сидела перед ним — тихая, кроткая, в простом халате без украшений, — и говорила то, что должен был бы сказать его отец, если бы умел. И он вдруг понял: за этой кротостью скрывается стальной стержень. Мо была не просто наложницей. Она была единственным человеком, который понимал Ли Хунчжана до конца. И, может быть, единственным, кто мог объяснить его сыну то, что сам Ли Хунчжан объяснить не мог.

— Я слушаю, — сказал он и Мо, поставив кружку на стол, посмотрела ему прямо в глаза.

— Ваш отец, господин Ли, — самый одинокий человек из всех, кого я знаю. У него есть семья. Есть сыновья. Есть дочь. Есть я. Есть армия, чиновники, союзники, враги. И при этом он совершенно один. Потому что никто — никто из тех, кто его окружает, — не понимает, чего ему стоит то, что он делает. Вы думаете, ему нравится подписывать договоры, которые все называют позорными? Думаете, ему нравится кланяться князьям, которые его презирают? Думаете, ему нравится, когда его называют казнокрадом и продажной собакой? — Она покачала головой. — Поверьте, ему это не нравится. Но он делает это. Потому что если он перестанет — всё рухнет. Всё, ради чего он жил последние тридцать лет. Вы думаете, он не хочет быть честным? Хочет. Но честность — это роскошь. И он не может себе её позволить. Потому что он отвечает не только за себя. Он отвечает за всю страну, хоть и является «всего лишь» наместником небольшой Чжили, — Она помолчала. — И все бы ничего, но вчера его собственный сын назвал его казнокрадом. При всех. При секретаре, который слышал каждое слово. При слугах, которые разнесли это по всему городу. Вы понимаете, что вы сделали?

А-Шу опустил голову.

— Понимаю, — тихо сказал он.

— Нет. — Мо покачала головой. — Не понимаете. Вы думаете, что нанесли ему личную обиду. Но это не так. Вы нанесли ему удар в спину — оттуда, откуда он не ждал. Вы — единственный человек, перед которым он беззащитен. И вы ударили его в самое слабое место. И хоть он не покажет этого, потому что он никогда не показывает, но я точно знаю: ему сейчас очень больно.

В лагере повисла тишина. Только ветер шелестел парусиной палаток да где-то вдалеке перекликались часовые. А-Шу долго молчал, глядя на свои руки. Потом поднял голову.

— Я пойду к нему завтра, — сказал он. — И скажу… — Он запнулся. — Я не знаю, что скажу. Но я должен пойти.

— Должны, — согласилась Мо. — Только не кричите больше. Ни вы, ни он. Хватит. Вы оба слишком громкие и упёртые. — Она вдруг улыбнулась — той самой кроткой, почти ангельской улыбкой. — И не вздумайте снова спорить о политике. Оставьте политику политикам. Поговорите о чём-нибудь другом.

— Например?

— Например, о вашей жене. О вашем сыне. — Мо поднялась и поправила рукав. — Вы же знаете, что у вас родился сын?

А-Шу замер. В висках застучало.

— Что?

Мо посмотрела на него — и вдруг поняла. Её лицо изменилось, стало растерянным.

— Вы не знали?

— Нет. — Голос его прозвучал хрипло. — Я… я не получал писем. Мы были в Центральном Вьетнаме, связи не было. Отец вчера… — А-Шу замолчал… новость оказалась воистину сногсшибательной. А Мо медленно опустилась обратно на стул.

— Господин Ли, — сказала она тихо, — у вас родился сын. Три месяца назад. Чэнь Юэ назвала его Гоцян. Я думала, вы знаете. Все думали, что вы знаете.

А-Шу сидел неподвижно, глядя перед собой. Мальчик… Сын! У него родился сын! Три месяца назад! И пока он воевал на Юге Чэнь Юэ родила ему сына. Ли Гоцян. «Укрепляющий государство». Она выбрала это имя сама — потому что он, А-Шу, не успел. Не смог… Он был просто слишком далеко.

Он закрыл глаза и медленно выдохнул.

— Спасибо, — сказал он наконец. — За то, что сказали.

Мо поднялась и, прежде чем уйти, на мгновение коснулась его плеча — жест был лёгким, почти незаметным, но А-Шу почувствовал его.

— Идите к отцу завтра, — сказала она. — Но сначала — подумайте. О том, что вы ему скажете. И о том, что он вам скажет. Вы оба заслуживаете того, чтобы этот разговор был другим. Не таким, как вчера. — Она помолчала. — И ещё. Когда поедете в Аньхой к жене, возьмите с собой Цзинмая. Он мечтает увидеть племянника. И саблю ему покажите, пожалуйста. Но в этот раз настоящую. Думаю, он это заслужил.

***

На следующее утро А-Шу пришёл к резиденции наместника. Одетый в свежий шоубейский халат, с форменной шапочкой и при офицерской сабле с расчёсанной и чистой косой, он миновал ворота, прошёл через двор, поднялся по знакомой лестнице. Секретарь, увидев его, побледнел и хотел что-то сказать, но А-Шу покачал головой: «Не надо. Я сам». Он остановился перед дверью кабинета, глубоко вздохнул и открыл её.

Ли Хунчжан сидел за столом. Он поднял голову, увидел сына — и замер. Несколько мгновений они смотрели друг на друга молча. А-Шу переступил порог, сделал три шага вперёд и опустился на колени. Медленно, не отводя взгляда от отца, он склонился в полном коутоу — коснулся лбом пола, вытянув руки перед собой, — и замер так, не поднимаясь.

В кабинете повисла тишина — такая, что было слышно, как потрескивают угли в курильнице у окна. Ли Хунчжан смотрел на склонённую голову сына, и лицо его, обычно непроницаемое, дрогнуло.

— Встань, — сказал он наконец.

А-Шу не поднялся.

— Я был неправ, — произнёс он, не поднимая головы. — Я накричал на вас. Я обвинил вас в том, в чём не имел права обвинять. Я играл святого, хотя сам никогда не нёс той ноши, которую несёте вы. — Он помолчал. — Я прошу прощения, отец.

Ли Хунчжан поднялся из-за стола и медленно, тяжело ступая, подошёл к сыну. Он остановился над ним, глядя на склонённую голову, на вытянутые руки, на всего этого взрослого мужчину, который стоял перед ним на коленях, словно какой-то глупый ребенок и не знал, куда себя деть.

— Ты знаешь, сколько раз я стоял так? — спросил он тихо. — Перед императором. Перед императрицей. Перед князьями крови. Тысячу раз. Я кланялся им, потому что должен был. Но, знаешь… передо мной никто никогда не стоял на коленях… так… Никто кроме тебя. — Он наклонился и взял сына за плечи. — Встань. Ты не должен стоять передо мной на коленях. Ты — мой сын.

А-Шу медленно поднялся. Они стояли друг напротив друга — отец и сын, старый лис и молодой волк. И впервые за долгие годы между ними не было ни злости, ни обиды, ни невысказанных упрёков. Только тишина. И понимание.

— У тебя родился сын, — сказал Ли Хунчжан. — Ты знаешь?

— Знаю. Мо сказала. Вчера.

Ли Хунчжан кивнул. Он помолчал, глядя на сына, и вдруг — впервые за весь разговор — улыбнулся. Не лисьей усмешкой, не ироничным прищуром, а настоящей, тёплой улыбкой. Затем положил руку на плечо сына.

— Когда ты едешь в Аньхой?

— Как только получу отпуск.

— Получишь. — Ли Хунчжан кивнул. — Я распоряжусь. Увидь сына и жену. А потом возвращайся. У нас много работы. — Ли Хунчжан взмахнул в сторону стола и вернулся к своему креслу. А-Шу же смотрел на стопку писем, которую отец выложил на стол — аккуратно, одно к одному, как выкладывают карты перед важной игрой.

— Что это? — спросил он.

— Это? — усмехнулся Ли Хунчжан, усаживаясь на свое кресло и кивнув А-Шу на гостевое. — Прошения о переводе. — Ли Хунчжан откинулся на спинку кресла, и на его лице появилась та самая лисья усмешка, которую А-Шу помнил с детства. — Девяносто три штуки. Я велел секретарю пересчитать. От офицеров Хуайской армии, от Гуандунской, даже от Юньнаньской — пара штук. Все хотят служить под началом цаньцзяна Ли. — Сказал он с отцовской гордостью в голосе.

А-Шу взял верхнее письмо, пробежал глазами. «…прошу перевести меня в отдельную разведывательную роту под командованием цаньцзяна Ли Жунцзы…» Второе. «…готов служить под началом прославленного командира, взявшего Донгданг…» Третье. «…слышал о действиях роты в Центральном Вьетнаме и почёл бы за честь…». Он поднял глаза на отца.

— Девяносто три?

— Девяносто три. И это только те, что пришли по официальным каналам. Неофициальных, я думаю, вдвое больше. — Ли Хунчжан побарабанил пальцами по столу. — Ты стал знаменит, сын мой. Твоя рота — самая известная в армии. После Донгданга и Центрального Вьетнама — каждый офицер, который хочет сделать карьеру, мечтает служить под твоим началом. — Не скрывая весёлой иронии, сказал Ли Хунчжан, явно наслаждался пришибленным видом своего старшего.

А-Шу медленно опустился на гостевое кресло. Он всё ещё не мог осознать масштабов происходящего. Девяносто три прошения от офицеров, которые еще несколько дней назад были старше его по званию. Некоторые были от тех, кто воевал ещё при Цзэн Гофане. От тех, кто никогда не слышал его имени год назад.

— Я не ожидал, — сказал он, сняв с себя форменную шапочку и почесав затылок под косой.

— Я знаю. — Ли Хунчжан усмехнулся. — Поэтому я и не говорил тебе вчера. Ты был не в том состоянии, чтобы это оценить. — Он взял со стола ещё один документ — на этот раз с императорской печатью. — А теперь слушай внимательно. Это — то, ради чего я тебя позвал.

А-Шу выпрямился на стуле.

— Её Величество, — продолжал Ли Хунчжан, — дала карт-бланш. Полный. Твоя рота будет развёрнута в отдельный батальон особого назначения. Тысяча штыков. Артиллерийская батарея. Отдельное подразделение связи — телеграфисты, курьеры, голубиная почта. И право самостоятельно набирать солдат и отклонять кандидатуры. Ни один штаб, ни один генерал и, что самое важное, ни один манчжурский князь не сможет навязать тебе человека, которого ты не хочешь. Ты будешь отбирать людей сам. По своим критериям. По тому, чему ты учил свою роту все эти годы.

Он протянул документ сыну. А-Шу взял его и прочитал — медленно, вглядываясь в каждую строчку. Это был высочайше утверждённый штат подразделения… причём составленный на манер аналогичных европейских документов… явно работа отцовской канцелярии. И почему-то в эту секунду в его голове всплыли незнакомые и, одновременно знакомые строки на французском: «Приказываю всем и каждому повиноваться подательнице сего беспрекословно и безоговорочно, ибо всё, что она совершит, будет совершено по моему приказу и во благо Франции!».

— Почему? — спросил он наконец. — Почему сейчас? Почему она согласилась?

Ли Хунчжан откинулся на спинку кресла.

— Потому что война кончилась, а уроки из неё нужно извлекать. Ты доказал, что твоя тактика работает и что твои успехи — не просто случайные удачи. Это система. И теперь двор хочет, чтобы ты построил эту систему для всей армии. В перспективе, конечно. — Он помолчал. — Ты станешь образцом. Твой батальон — это не просто подразделение. Это испытательный полигон. Всё, что ты там отработаешь, — тактику, обучение, связь, взаимодействие родов войск, — будет распространяться на остальные части в начале Хуайской армии, а затем и других армий. Ты понял?

А-Шу смотрел на документ, и в голове его крутились мысли. Тысяча штыков. Артиллерия. Связь. Право отбора. Он сможет набрать лучших — и отсеять тех, кто не подходит. Сможет построить батальон так, как считает нужным. Сможет сделать то, о чём мечтал все эти годы, — создать армию нового типа. Не на бумаге, не в теории, а на деле. Живую, дышащую, воюющую.

— Я понял, отец, — сказал он, встав с кресла, — я вас не подведу!

— Я знаю. — Ли Хунчжан кивнул. — Поэтому ты здесь. Но у меня есть два условия. Первое: ты остаёшься в штабе Хуайской армии. Батальон — это твоя душа, но твоя голова нужна мне здесь. Твой старший брат все же больше переговорщик, а не военный и политик. Второе: сейчас ты едешь в Аньхой. Увидься с семьёй и начни готовить место размещения для батальона. Деньги будут выделены губернатором провинции и казной Хуайской армии в паритетном порядке, так что не переживай по поводу финансирования. А затем, через два месяца, я жду тебя в Тянцзине с первъм докладом. Понял?

— Понял, — ответил А-Шу, сжимая в руках документ. — Спасибо, отец.

— Не благодари. — Ли Хунчжан снова усмехнулся. — Просто сделай так, чтобы через десять лет твой батальон был лучшим в Азии. А теперь иди. Тебя ждёт семья.

***

Вечером они сидели у костра — вчетвером, как в старые времена. А-Шу, Дашу, Сяошу и Лю. Только теперь они были не мальчишками с палками на берегу реки, а офицерами армии, прошедшей через огонь и воду. Дашу разлил чай по кружкам, Сяошу подбросил веток в огонь, Лю, как всегда, молчал, но в его глазах отражалось пламя.

— Значит, батальон, — сказал Дашу, отхлебнув чаю. — Тысяча штыков и право набирать людей самому. — Он покачал головой. — Когда мы начинали, у нас было двадцать пять человек и одна ржавая пищаль. А теперь — батальон. Тысяча. Кто бы мог подумать.

— Я мог, — тихо сказал Сяошу, и все рассмеялись.

— Ты всегда мог, — хмыкнул Дашу. — Ты у нас умный.

— Я не об этом, — сказал Сяошу. — Я о том, что это не просто батальон. Это — мы. Всё, чему мы учились все эти годы. Всё, что мы придумали сами — засады, снайперы, минирование, малые группы. Теперь это будет не просто наша тактика. Это будет наша армия. Понимаете? — Он обвёл взглядом товарищей. — Мы теперь не просто командиры. Мы — учителя. К нам придут люди — может быть, сотни людей, — и мы должны будем научить их всему, что знаем сами. Это большая ответственность.

— Справимся, — сказал Дашу, зевнув. — Не в первый раз. Вспомни, как мы учили Вана и его стариков. Они же нас сначала чуть не убили. А потом — пошли за нами как телята за коровой.

— Ван, кстати, прислал письмо, — заметил А-Шу. — Я сегодня получил. Сам, конечно, он уже стар, но он просит за нескольких толковых молодых офицеров. Говорит, что мы их даже знаем.

— Ван? — Дашу присвистнул. — Тот самый Ван, который орал на меня так, что тряслись стены? Который говорил, что рассыпной строй — это подрыв дисциплины?

— Тот самый. Пишет, что после Донгданга его батальон воюет по-новому. И что его бойцы хотят учиться дальше.

— Ничего себе. — Дашу покачал головой. — Если уж люди Вана просится к нам, значит, мы действительно что-то сделали правильно.

Они замолчали, глядя в огонь. Потом Лю, который весь вечер не произнёс ни слова, вдруг сказал:

— Это только начало. — Все повернулись к нему. — Батальон — это хорошо, — продолжил он. — Но мы должны думать дальше. Не только о себе. О тех, кто придёт после нас. Мы должны сделать так, чтобы то, чему мы научились, не умерло вместе с нами.

А-Шу кивнул.

— Именно поэтому у нас есть право набирать людей самим. Мы будем отбирать только лучших. И учить их так, как я учили вас. Не муштрой — пониманием. Не страхом — доверием. И они станут такими же, как вы. А потом — научат других.

В этот момент к костру подошли двое. А-Шу узнал их — это были те самые маньчжуры из знамённых войск, которые присоединились к роте ещё в Тонкине. Один из них, высокий, с длинными усами, кашлянул и поклонился.

— Цаньцзян Ли, — сказал он. — Можно?

— Садитесь, — А-Шу кивнул на свободное место у костра.

Маньчжуры сели. Старший из них, тот, что с усами, заговорил не сразу — видно было, что он тщательно подбирает слова.

— Мы слышали о батальоне, — сказал он наконец. — О том, что будет набор. Что вы будете отбирать людей сами. Это правда?

— Правда.

— Тогда… — Он переглянулся со своим товарищем. — У нас есть друзья. Другие знамённые. Те, кто ещё служит в старых частях. Они слышали о вас и хотят служить под вашим началом. Но они не знают, как к вам попасть и боятся, что вы не возьмёте их. Потому что мы — маньчжуры. А вы — ханец.

Вокруг костра повисла тишина. А-Шу посмотрел на маньчжура, на его серьёзное, ожидающее лицо, на его товарища, который замер, боясь услышать ответ.

— Передайте своим друзьям, — сказал он, — что в моём батальоне нет ни ханьцев, ни маньчжуров. Есть только китайцы. Есть только те, кто хочет учиться и те, кто не боится работать. Если ваши друзья такие — я возьму их. Если нет — не возьму, кем бы они ни были.

Маньчжур выдохнул и поклонился — на этот раз ниже.

— Я передам, — сказал он. — Спасибо, цаньцзян Ли.

— Не за что. — А-Шу взял кружку и поднял её. — За батальон. За тех, кто придёт. И за тех, кто отправился к предкам.

— За батальон, — подхватили все. И выпили. Чай был холодным, но это не имело значения. В старом лагере, пахнущем ружейным маслом и сосновым дымом, только что родилось то, чего ещё не было ни в одной армии Китая. И все, кто сидел у этого костра, знали: это изменит всё.

Сноски

¹ Коутоу (叩頭) — ритуальный поклон, при котором человек опускается на колени и касается лбом пола. Высшая форма выражения почтения или просьбы о прощении. В цинском Китае применялся при обращении к императору, высокопоставленным чиновникам или старшим родственникам в знак глубочайшего уважения.

² Ханчал — кинжал, традиционно использовавшийся алжирскими и марокканскими воинами, впоследствии принятый на вооружение французскими колониальными войсками. Взят ротой А-Шу как трофей в бою под Винем.

³ «Приказываю всем и каждому повиноваться подательнице сего беспрекословно и безоговорочно, ибо всё, что она совершит, будет совершено по моему приказу и во благо Франции» — знаменитая цитата из романа Александра Дюма «Три мушкетёра». Кардинал Ришелье вручает Миледи этот документ, дающий ей абсолютные полномочия. А-Шу вспоминает эти строки, читая документ о создании батальона, — параллель между абсолютными полномочиями, которые даёт власть, и грузом ответственности, который они накладывают.

⁴ Знамённые войска (八旗, баци) — маньчжурская военная организация, основанная Нурхаци в начале XVII века. К концу XIX века знамённые войска утратили боеспособность и существовали скорее как наследственная каста. Многие маньчжуры из знамён искали службы в регулярных ханьских частях, где платили жалованье и давали возможность сделать карьеру.

⁵ Цаньцзян (參將) — военное звание в цинской армии, примерно соответствовавшее европейскому полковнику. В системе девяти рангов занимало третью позицию (正三品). Командовал полком или бригадой, мог занимать штабную должность. Для двадцати восьми лет — исключительно высокое звание.

Глава 12: Право на память

Вечером накануне отъезда, когда А-Шу уже заканчивал последние приготовления, в лагере появился гость.

Он прибыл не один — с ним была целая свита: четверо младших евнухов, двое гвардейцев в парадной форме и секретарь с неизменным блокнотом. Но внимание всех привлёк не эскорт, а человек, возглавлявший процессию. Высокий, худой, с пронзительными глазами на узком лице — Ли Ляньин, главный евнух императрицы, собственной персоной. За эти годы он заматерел, раздался в плечах, в уголках губ залегла привычная складка — не то усмешка, не то презрение. Он явно всё ещё имел дурной характер, но научился маскировать его под ироничностью и сарказмом. Поговаривали, что теперь он улыбается чаще, чем в молодости, — и от этой улыбки его врагам становилось не по себе.

— Цаньцзян Ли, — произнёс он, остановившись в нескольких шагах. Голос его был таким же высоким, как и десять лет назад, но теперь в нём звучала уверенность человека, который давно уже не боится никого, кроме одной-единственной женщины во всём Китае. — Вы, кажется, собрались уезжать? Нехорошо. Даже не попрощались.

А-Шу, который помнил этого человека ещё с тех времён, когда они с покойным императором ежедневно устраивали пакости на его голову, спокойно поклонился.

— Господин Ли Ляньин. Не ожидал увидеть вас здесь.

— Я тоже не ожидал, что меня пошлют в военный лагерь, как простого курьера. — Ли Ляньин чуть усмехнулся. — Но Её Величество сочла, что это послание слишком важно, чтобы доверить его обычному гонцу. А я, как вы знаете, человек скромный и привык выполнять приказы.

«Скромный» в устах Ли Ляньина прозвучало так, что Дашу, стоявший за спиной А-Шу, тихо фыркнул. Евнух сделал вид, что не заметил.

— Её Величество, — продолжил он, добавив в свой голос торжественности, — передаёт вам своё благоволение. И в знак этого благоволения она разрешает вам посетить усыпальницу императоров Цин.

В лагере повисла тишина. А-Шу замер.

— Усыпальницу? — переспросил он.

— Да. Восточную Цинскую гробницу. Ту самую, где покоится ваш друг. — Ли Ляньин впервые за весь разговор перестал улыбаться. — Её Величество сказала: «Он ждал этого пятнадцать лет. Пусть попрощается». — Евнух помолчал. — Это небывалая честь, цаньцзян Ли. Никто из тех, кто не принадлежит к императорской семье, не получал такого разрешения. Никогда. Вы понимаете, что это значит?

А-Шу понимал. Цинские гробницы были закрыты для посторонних веками, со времён первых императоров. Даже высшие сановники не имели права входить туда без особого разрешения. А Цыси только что дала это разрешение ему — сыну ханьского чиновника, офицеру, который не был ни князем, ни маньчжуром. И она сделала это, чтобы он мог попрощаться с её сыном. С мальчиком, который когда-то прятался за шкафом на кухне и смеялся, глядя сквозь стеклянный шарик.

— Я понимаю, — тихо сказал он. — Передайте Её Величеству, что я... — Он запнулся. Слова не шли.

— Не надо, — перебил его Ли Ляньин. На этот раз в его голосе не было ни сарказма, ни иронии. Только усталость. — Я служу Её Величеству больше двадцати лет. Я видел её и в гневе, и в радости, и в печали. Но я никогда — никогда — не видел, чтобы она плакала. Кроме того дня, когда умер её сын. — Он помолчал. — Вы были его другом. Единственным настоящим другом. Она этого не забыла. И я тоже.

Он вдруг поклонился — не церемонно, а как-то по-человечески, словно на мгновение забыл о своём сане.

— Я не любил вас, цаньцзян Ли. Вы были дерзким мальчишкой, который смеялся надо мной. Но я уважаю то, что вы сделали. И Императрица того же мнения. — Он выпрямился. — Завтра я вас провожу к гробнице. Встретимся у городских ворот Тянцзина на рассвете. А теперь — прощайте. У меня ещё много дел.

Он развернулся и пошёл к своей повозке, но на полпути обернулся.

— И да, цаньцзян Ли. Если вы ещё раз заставите её плакать — я лично прослежу, чтобы вас отправили на границу с Россией. Там холодно. Очень холодно. — Он усмехнулся и уехал. А-Шу остался стоять посреди лагеря, глядя ему вслед. Завтра он увидит могилу друга. Впервые за пятнадцать лет.

***

Восточная Цинская гробница встретила их тишиной. Дорога, вымощенная серым камнем, вела через священный лес — старые сосны стояли по обе стороны, как часовые, и где-то вдалеке, за кронами, угадывались очертания павильонов и каменных алтарей. Ли Ляньин шёл впереди, указывая путь. Впервые за всё время он молчал — и в этом молчании было больше уважения, чем в любых словах.

Они миновали несколько павильонов, прошли через Небесные врата — высокую каменную арку с резными драконами, — и наконец остановились перед небольшим холмом, увенчанным каменной стелой. Здесь, среди великих императоров и императриц, покоился тот, кто так и не стал великим. Мальчик, который прятался за шкафом на кухне. Который смеялся, глядя сквозь стеклянный шарик. Который сказал: «Ты мой единственный друг».

А-Шу опустился на колени перед надгробием. Ли Ляньин молча подал ему благовония и отошёл на несколько шагов, оставив их вдвоём. А-Шу зажёг палочки, воткнул их в курильницу и долго смотрел на струйку дыма, поднимавшуюся к небу.

— Я пришёл, Цзайтянь, — сказал он наконец. — Прости, что так долго. Пятнадцать лет — это много. Но я никогда не забывал о тебе, друг. Я помню всё: как мы сидели на крыше Тайхэдяня и говорили о звёздах. Как ты смотрел в стеклянный шарик и смеялся, что моя голова стала огромной. Как ты сказал: «Ты единственный, кто не боится меня и не врёт мне». - А-Шу замолчал, сжав кулаки, - Я сдержал слово. Я вернулся к тебе, друг.

Он замолчал. Дым от благовоний медленно поднимался к небу, и в его струйке, казалось, колыхались невидимые тени. Он вспомнил, как они впервые встретились в императорском саду — два мальчика, которые не знали, что их дружба изменит всё. Вспомнил, как они воровали пирожные на кухне и кидались корками в Ли Ляньина. Вспомнил, как Цзайтянь сказал: «Ты будешь со мной, когда я стану править». И как он ответил: «Я буду с тобой всегда».

— Ты знаешь, — продолжил он, — я много раз ходил по лезвию ножа и...порой мне кажется, что я выжил чудом. Я не получил ни одного серьёзного ранения и не заболел лихорадкой, при том, что рядом со мной умирали сотни людей гораздо сильнее и здоровее меня. И мне кажется, что здесь не обошлось без твоего покровительства, друг. Может быть, поэтому я выжил. Может быть, это ты меня хранил. — Он коснулся рукой холодного камня. — глупость, конечно, но я хочу в это верить. Верить, что ты сейчас в небесных чертогах и пируешь со своими славными предками, - А-Шу убрал руку от надгробия и стер рукавом расшитого золотом новенького, только что от портного цзяньцзянского халата единственную скатившуюся на его щеку слезу, - Я не могу изменить то, что случилось. Не могу вернуть тебя. Но я могу сделать так, чтобы твоя мечта — та, о которой мы говорили на крыше, — стала реальностью. Сильный Китай. Армия, которая не боится никого. Люди, которые думают, а не просто кланяются. Я сделаю это, обещаю тебе. А теперь — прощай. Я пришёл попрощаться. Прощай, Цзайтянь. Ты был моим другом. Ты и сейчас мой друг. Я никогда тебя не забуду.

Он поднялся с колен и ещё раз поклонился — низко, как кланяются только императорам. Потом повернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь. Ли Ляньин, стоявший в стороне, молча последовал за ним. У Небесных врат он вдруг остановился и тихо сказал:

— Знаете, цаньцзян Ли... я слышал, что вы ему говорили. Не всё — я стоял далеко. Но то, что слышал... — Он помолчал. — Я не любил его. Честно вам скажу: я его боялся. Но он был нашим императором. И он был вашим другом. И я рад, что вы пришли.

А-Шу посмотрел на него.

— Спасибо, господин Ли Ляньин.

Евнух кивнул и, помолчав, добавил:

— Императрица велела передать: она молится за вас и за вашего сына. Пусть он вырастет таким же, как вы. Только, пожалуйста, старайтесь воспитать в нем уважение к старшим. - не выдержав, подколол он А-Шу, на что тот невольно усмехнулся.

— Передайте Её Величеству, что я постараюсь. Но ничего не обещаю. Говорят, это у нас семейное.

***

Вечером того же дня Ли Ляньин вошёл в покои императрицы. Цыси сидела у окна, выходящего в сад, и перебирала чётки. Услышав шаги, она не обернулась — узнала их сразу.

— Он был там? — спросила она, даже не открыв прикрытых глаз.

— Был, Ваше Величество. — Ли Ляньин остановился в трёх шагах от неё и поклонился. — Я проводил его к гробнице. Он зажёг благовония и довольно долго говорил с ним. Я не слышал всего потому что стоял поодаль, — но то, что слышал... он просил прощения, что не пришёл раньше. Обещал продолжить то, что Ваше Величество и его друг начинали вместе.

Цыси медленно кивнула, не отрывая взгляда от сада.

— Он плакал?

— Нет. — Ли Ляньин помолчал. — Точнее, я не уверен. Но мне показалось, что ему хотелось.

— Ли Хунчжан тоже не умеет плакать. — Цыси чуть усмехнулась. — Но это не значит, что он не чувствует. Просто чувства у них спрятаны глубоко внутри. Очень глубоко.

Она отложила чётки и повернулась к евнуху. В её глазах не было ни печали, ни ностальгии — только холодный, трезвый расчёт.

— Ты хорошо поработал, Ли Ляньин. Очень хорошо. Этот голубчик теперь мой.

Евнух чуть склонил голову.

— Я всего лишь передал ваше послание, Ваше Величество.

— Ты сделал больше, Ли Гун-Гун. Ты напомнил ему о том, что он обязан мне и императорской семье. О том, что мой сын был его другом. О том, что я — не просто императрица, а мать, которая потеряла ребёнка и до сих пор помнит его друга. — Она усмехнулась. — Это очень сильное воздействие, Ли Ляньин. Ты понимаешь, что я сделала?

— Понимаю, Ваше Величество. Вы проявили доброту.

— Я проявила доброту, — повторила она, и в голосе её зазвучала лёгкая, почти незаметная ирония. — Да. Я проявила доброту. И эта доброта свяжет его крепче, чем любые приказы. Пятнадцать лет он не был на могиле друга. Пятнадцать лет он носил эту вину в себе. А теперь я дала ему возможность попрощаться. Я дала ему то, чего не давал никто. И он этого не забудет. Никогда.

Она поднялась и подошла к окну.

— Простите за дерзость, императрица. Но стоит ли сын Ли Хунчжана столь серьёзных усилий? — всё же решился спросить Ли Ляньин.

— Мой милый Ли Гун-Гун. - Цыси криво усмехнулась, - Ты знаешь, что он сделал в Центральном Вьетнаме? Он создал армию из ничего имея всего-лишь триста воинов. Вокруг этих трехста он собрал сброд из крестьян, беглых мандаринов и бунтовщиков из тайных обществ. Он сколотил боеспособную армию и это всего за два месяца. И, что самое важное, эта армия почти победила французов на их же территории. - Императрица задумчиво уставилась на вечерний сад, - Если бы война продолжилась, он взял бы Хюэ. Ты понимаешь, что это значит? Он мог бы посадить на трон своего императора. Мог бы объявить себя регентом и нам бы пришлось это признать, с риском ввязаться в очередную Опиумную войну. А мог бы... - вдруг императрица замолчала, продолжая неподвижно стоять у окна.

- Мог бы? - спросил Ли Ляньлин, который прекрасно знал эту манеру Цыси прерываться на полу слове.

- Он мог бы, если бы вдруг захотел, повернуть эту армию против наших сил на севере, чтобы отхватить себе и Тонкин.

— Но он не повернул, — тихо заметил Ли Ляньин.

— Потому что, к счастью для этого мальчика, он оказался верен. Верен своему отцу. Верен династии. И верен мне — пока еще верен. — Цыси повернулась к евнуху. — Но верность — это то, что нужно подкреплять время от времени. И в его случае не деньгами и не чинами — этого у него и так хватает. А чем-то другим. Чем-то, что нельзя купить. Например, разрешением посетить могилу друга. Или молитвой за его сына. Или добрым словом, сказанным вовремя.

— Вы мудры, Ваше Величество. - Ли Лянлин склонил голову в искреннем восхищении.

— Я не мудра. Я опытна. — Она снова взяла чётки и вернулась на свое место. — Я знаю, как извлекать выгоду даже из самых светлых чувств. Дружба. Любовь. Верность. Всё это — инструменты. И тот, кто умеет ими пользоваться, никогда не проиграет. - Она помолчала, перебирая бусину за бусиной. — Он опасен, Ли Ляньин. Очень опасен. Не сейчас — сейчас он просто солдат. Но через десять лет или через двадцать — он станет тем, кем стал его отец. И даже больше.

- Больше? - переспросил Ли Лянлин, наливая жасминовый чай своей госпоже.

- Да. Потому что у него есть то, чего нет у Ли Хунчжана, — честность и новый взгляд на мир. Люди идут за ним не из страха, а из веры в его видение. А вера — это страшная сила. И я должна сделать так, чтобы эта сила служила мне и династии. А не против меня.

— Вы справитесь, Ваше Величество. Как всегда.

— Надеюсь. — Цыси, приняв чашку с чаем, вдохнула ароматный пар и снова посмотрела в окно. — Ступай. Ты хорошо поработал. Завтра получишь награду.

Ли Ляньин поклонился и бесшумно вышел. Цыси осталась одна. Она, оставила в сторону чашку с чаем и сидела на своем ложе, глядя на закат. Нефритовые бусины четок мерно щёлкали одна за другой, вводя их владелицу в состояние задумчивости.

Где-то там, на дороге в Аньхой, скакал человек, который только что попрощался с её сыном. И теперь он был связан с ней — не приказом, не присягой, а чем-то гораздо более прочным. Чувством благодарности перед ней и чувством вины перед ее сыном. Она подарила ему то, чего он не мог получить нигде. И теперь он будет служить ей — не за страх, а за совесть. Так, как служил её сыну.

И, воистину, это была самая выгодная сделка из всех, что она когда-либо заключала.

Сноски:

¹ Ли Ляньин (李蓮英, 1848–1911) — главный евнух императрицы Цыси, один из самых влиятельных людей при дворе в конце XIX века. Происходил из обедневшей маньчжурской семьи, попал во дворец в детстве и прошёл путь от младшего евнуха до главы дворцового хозяйства. В романе он появлялся ещё в первой книге: А-Шу и император Тунчжи постоянно устраивали ему пакости.

² Ли Гун-гун (李公公) — почтительное обращение к старшему евнуху. «Гун-гун» (公公) — традиционная форма обращения к евнухам высокого ранга, что-то вроде «господин» или «почтенный». Цыси использует это обращение, когда говорит с Ли Ляньином доверительно, а не официально.

³ Восточная Цинская гробница (清東陵) — усыпальница императоров династии Цин, расположенная в провинции Хэбэй, примерно в ста двадцати пяти километрах к востоку от Пекина. Там похоронены пять императоров, включая Шуньчжи, Канси и Цяньлуна, а также пятнадцать императриц. Император Тунчжи (Цзайтянь) был погребён там же в 1875 году.

⁴ Небесные врата (天門) — традиционный элемент китайской храмовой и погребальной архитектуры, символизирующий переход из мирского пространства в священное. В Восточной Цинской гробнице комплекс начинается с нескольких арок и ворот, ведущих к павильонам и алтарям, где совершались поминальные обряды.

⁵ Цыси (慈禧太后, 1835–1908) — императрица-регентша, фактическая правительница империи Цин с 1861 года до самой смерти. Мать императора Тунчжи, к гробнице которого она разрешила А-Шу прийти. В сцене показана её двойственная натура: она искренне скорбит о сыне, но одновременно использует эту скорбь как политический инструмент.

Глава 13: Право на счастье

Дорога на Аньхой заняла чуть больше недели. Колонна растянулась по тракту — триста человек шли с приподнятым настроением, и от этого их марш меньше всего походил на военный. Солдаты перешучивались, обменивались воспоминаниями, обсуждали, кто как потратит премиальные. Влажный воздух, запах мокрой травы и близкой реки — всё это было знакомым, аньхойским, и от этого на душе становилось легко.

Дашу, Сяошу и Лю ехали в голове колонны, рядом с А-Шу. Ещё вчера они были бацзунами, а теперь — шоубэями: Ли Хунчжан подписал приказ о повышении в первый же день после возвращения роты, не дожидаясь, пока А-Шу уедет в Аньхой. Дашу, получив новенький патент, долго вертел его в руках, потом хмыкнул и сказал: «Ну вот, теперь я почти как ты». А-Шу на это только усмехнулся: «Почти. Но не совсем». Сяошу воспринял повышение со своей обычной сдержанностью — просто кивнул и убрал патент в рукав. Лю, как всегда, промолчал, но его пальцы, сжимавшие бумагу, чуть дрогнули.

Солдатам выдали жалованье за всё время кампании, да ещё с надбавкой — Ли Хунчжан, при всей своей прижимистости, умел быть щедрым, когда дело касалось тех, кто проливал кровь за его семью. Теперь в вещмешках, помимо нехитрого солдатского скарба, лежало серебро — настоящее, весомое, которое можно отправить семье или потратить на что-то стоящее. И трофеи, конечно. Французские штыки, укороченные сабли, подсумки с тиснением, монеты с профилем Наполеона, молитвенники на латыни, часы на цепочке, зажигалки, трубки, игральные кости, а то и просто красивые безделушки, подаренные вьетнамскими крестьянами на прощание.

Кто-то тащил трофейный карабин, бережно завёрнутый в промасленную ткань. Кто-то — французский кортик с костяной рукоятью. А один совсем молодой парень из новобранцев, тот самый, которому А-Шу когда-то поправил винтовку под Донгдангом, всю дорогу тряс над ухом у товарищей маленьким музыкальным ящичком, который он снял с убитого французского офицера. Ящичек играл тоненькую, чуть дребезжащую мелодию — незнакомую, европейскую, — и солдаты слушали её, затаив дыхание, а потом просили: «Ну-ка, ещё раз!» Тот крутил ручку, и мелодия звучала снова и снова, пока не начинала надоедать — и тогда кто-нибудь запускал в парня скомканной тряпкой, и колонна взрывалась хохотом.

А-Шу смотрел на своих людей и думал о том, что они заслужили этот смех. Они прошли через ад — и вернулись. И теперь имели право смеяться.

Но чем ближе был Аньхой, тем чаще его мысли возвращались к дому. К Чэнь Юэ. К сыну, которого он ещё не видел. И к подарку, который лежал в его дорожной сумке, завёрнутый в шёлковый платок.

Нефритовые чётки. Дорогущие, тонкой работы, с бусинами густого зелёного цвета — такими, какие добывают только в Хотане. Отец вручил их ему перед самым отъездом, когда они уже простились и А-Шу уже взялся за поводья.

«Это не тебе, — сказал Ли Хунчжан, сунув ему в руку шёлковый свёрток. — Это ей, за моего первого внука. Если бы не она, я бы, возможно, и не дождался».

А-Шу тогда развернул ткань и замер. Он понимал толк в оружии, но в украшениях — не очень. Однако даже его неопытного взгляда хватило, чтобы понять: эти чётки стоят целое состояние. Нефрит был старым, матово-зелёным, с тем особым отливом, который появляется только после долгих лет ношения. Бусины были вырезаны в форме плодов лонгана — символа долголетия и мужского потомства. Шёлковый шнурок, на который они были нанизаны, сплетался в сложный узел — такие вязали только в императорских мастерских.

«Отец, это слишком…» — начал он.

«Это мой внук, — перебил Ли Хунчжан. — И моя невестка. Я имею право».

А-Шу не стал спорить. Он знал этот тон: отец не дарил — он вручал. И отказываться было бесполезно.

Теперь, под мерный стук копыт, он думал о том, как вручит эти чётки Чэнь Юэ. Представлял, как она развернёт шёлк, как проведёт пальцами по зелёным бусинам, как поднимет на него глаза — насмешливые, нежные, удивлённые. Что она скажет? «Ты где это взял? Украл у императрицы?» — скорее всего, скажет именно так. А он ответит: «Это от отца. За внука». И она замолчит. Потому что Чэнь Юэ редко терялась, но когда терялась — это дорогого стоило.

Он усмехнулся своим мыслям. Впереди, за холмами, уже виднелись огни поместья. Дом ждал его. Жена ждала его. Сын ждал его. И он больше не боялся. Он просто хотел их увидеть.

***

Уже у самой деревни их всех настиг весёлый летний дождь.

— Дождь во время возвращения к добру! — со знанием дела заявил Дашу и, подняв голову к небу, подставил лицо каплям.

А-Шу усмехнулся. Он тоже слышал эту примету с детства: дождь смывает всё дурное, что накопилось за время пути, и человек входит в дом обновлённым. Что ж, им было что смывать — кровь, грязь, усталость, горечь поражений и тяжесть побед. Пусть смывает.

— Спасибо, Небо! — крикнул кто-то в хвосте колонны, и ещё кто-то добавил:

— Теперь все беды позади!

И в этот момент, словно в ответ на их слова, дождь усилился. Тёплые струи хлестали по спинам, по пыльным сапогам, по довольным, смеющимся лицам. Солдаты задрали головы к небу и засмеялись, а тот самый парень с музыкальным ящичком крутанул ручку, и над колонной поплыла тоненькая, дребезжащая мелодия — хоть и французская, но теперь звучавшая совсем по-свойски.

А впереди, за холмами, уже показались первые дома. Дом. Они возвращались домой. И дождь провожал их, обещая, что всё дурное осталось позади.

— Парни, — обратился он к офицерам, — распределите всех, кто не отсюда, на постой. Нам скоро построят казармы и нормальный военный лагерь, но пока придётся побеспокоить деревенских.

Дашу кивнул.

— Сделаем. Местные не обидятся — они наших помнят. Ещё и накормят заодно.

— Вот и хорошо. — А-Шу натянул поводья. — А я — домой.

— Иди, иди, — с усмешкой проводил его Дашу. — Жена, небось, заждалась. Да и сына пора увидеть.

А-Шу не ответил — только махнул рукой и пришпорил лошадь. Скорее… скорее… к ней и сыну!

***

Когда он доскакал, А-Шу спешился у ворот. Но никто не вышел его встречать. Видимо, их не ждали так рано. Дождь уже стих, в воздухе пахло мокрой землёй и цветущим османтусом. Дверь, как и обычно, была гостеприимно открыта.

Он вошёл и остановился на пороге. Внутри было тихо, только где-то в глубине дома слышался приглушённый голос — женский, успокаивающий. Пройдя по коридору, он вдруг столкнулся с молодой служанкой, которую никогда раньше не видел. Девушка лет шестнадцати, в простом сером халате, с подносом в руках. Увидев незнакомого мужчину, она вздрогнула и уже открыла рот, чтобы закричать, но А-Шу поднял руку:

— Тихо. Я — Ли Жунцзы. Хозяин этого дома.

Служанка замерла. Поднос в её руках дрогнул.

— Не надо кланяться, — остановил он её. — Где госпожа?

— Там… — она кивнула в сторону спальни. — Она у колыбели. Госпожа почти не отходит от нее с того момента, как молодому господину исполнилось сорок дней. Спит там же, на циновке. Я ей говорю: «Госпожа, поешьте», а она только качает головой и говорит: «Потом, потом…» — Служанка запнулась. — Я не знала, что вы приедете. Простите, господин.

— Ничего. — А-Шу снял мокрый халат, повесил его на крюк у двери и медленно, стараясь не шуметь, пошёл по коридору. Сердце колотилось. Он не знал, что скажет, не знал, как она его встретит, не знал, что почувствует, когда увидит сына. Просто шёл — шаг за шагом: без страха, но с холодком внутри.

Дверь в спальню была приоткрыта. Он заглянул внутрь и замер.

Чэнь Юэ сидела у колыбели, склонившись над ней, и что-то тихо напевала — простую, тягучую мелодию без слов, убаюкивающую. Она не видела его. Она смотрела только на ребёнка. И в этом взгляде было столько любви, что у А-Шу перехватило дыхание.

А потом она вдруг запела. Это была старая аньхойская колыбельная — о луне, что смотрит в окно, о ветре, что качает ветви старого абрикоса, о мальчике, который вырастет сильным и добрым. У неё был негромкий, чуть хрипловатый голос — А-Шу прекрасно знал, что она никогда не умела петь красиво, — но сейчас, в полумраке спальни, под тихий шум дождя за окном, эта простая мелодия звучала так, что у А-Шу перехватило горло.

И когда она закончила петь и поправила одеяльце на спящем ребёнке, он негромко сказал.

— У тебя красивый голос, — И Чэнь Юэ вздрогнув, резко обернулась. На мгновение её лицо застыло — она смотрела на него, стоящего в дверях, мокрого после дождя, и не верила своим глазам. А потом — в следующую секунду — она уже летела через комнату и бросилась в его объятия с такой силой, что он покачнулся.

— Ты вернулся, — выдохнула она, уткнувшись лицом в его плечо. — А-Шу… мой А-Шу…

— Любовь моя. Жена. — Он обнял её. Она была худая — слишком худая для женщины, которая недавно родила. Он чувствовал её рёбра под тонкой тканью халата, чувствовал, как дрожат её плечи. — Я вернулся. Всё. Война кончилась.

Она не отвечала — просто стояла, прижавшись к нему, и он чувствовал, как его плечо становится мокрым. Не от дождя, а от накопившихся в ней за эти месяцы слез. Он гладил её по спине, по растрёпанным волосам, и думал о том, что она ждала его весь этот года. Что она родила ему сына. Что она пела колыбельную, не зная, вернётся ли он. Слова были не нужны. Они были вместе — и это было главное.

Затем, прижимая её к себе, он повёл её к колыбели. Чэнь Юэ, стерев слёзы рукавом, кивнула на мальчика.

— Знакомься. Гоцянь.

А-Шу опустился на колени перед колыбелью и долго смотрел на сына. Мальчик спал, причмокивая во сне, и его крошечные пальцы были сжаты в кулачки — так, будто он уже готовился драться. «Весь в отца», — подумал А-Шу и усмехнулся.

И в эту секунду мальчик открыл глаза.

Они были тёмными, как у самого А-Шу, и смотрели прямо на него — не мигая, изучающе, с тем самым выражением, которое А-Шу хорошо знал по собственному детству. Так смотрят дети, которые родились с грузом, слишком тяжёлым для младенца. Дети, которые знают больше, чем должны.

А-Шу замер. Ему вдруг показалось, что он смотрит в собственное прошлое — в ту самую горную деревню, где он лежал в колыбели и ждал отца. Только теперь отцом был он сам.

— Здравствуй, Гоцян, — тихо сказал он.

Мальчик моргнул. Потом зевнул — широко, по-младенчески, — и снова закрыл глаза. Чэнь Юэ, стоявшая рядом, тихо рассмеялась.

— Кажется, он тебя оценил.

— Я тоже так думаю, — ответил А-Шу, не сводя глаз с сына.

— Иди переоденься, — немного сварливо сказала супруга, — не хватало ещё, чтобы ты подхватил простуду.

А-Шу усмехнулся.

— Со мной-то всё в порядке, — ответил он, поднимаясь с колен. — А вот ты себя явно не бережёшь. Посмотри, на кого ты похожа. Худая, бледная, круги под глазами. Когда ты ела в последний раз?

— Я не помню, — честно ответила она. — Кажется, вчера. Или позавчера. Я была занята.

— Занята? — А-Шу прищурился. — Чем?

— Им. — Она кивнула на колыбель. — Я боялась отойти. Боялась, что если отведу взгляд…

Она не договорила. А-Шу и так всё понял. Цзинъюань. Та весна. Та боль, которая, оказывается, никуда не ушла — просто затаилась и ждала своего часа.

Он вздохнул и решительно взял её за руку.

— Пойдём.

— Куда?

— На кухню. Ты будешь есть. А я прослежу.

— А как же… — у Чэнь Юэ в глазах промелькнула паника, и она невольно обернулась к колыбели.

А-Шу, подумав, улыбнулся.

— Тогда я переоденусь и принесу тебе поесть. Не хватало ещё, чтобы ты потеряла молоко, — он кивнул на нее и вышел из комнаты.

Но застать супругу бодрой в тот день А-Шу не смог. Когда он, переодевшись в сухой халат, вернулся в спальню с подносом, на котором стояла миска ароматного куриного бульона, Чэнь Юэ лежала на кушетке. В первый миг А-Шу испугался — но, шагнув ближе, понял: она просто спала. Впервые за долгое время — не урывками, не вполглаза, не прислушиваясь к каждому вздоху из колыбели. Просто спала — глубоко, спокойно, по-настоящему.

Он тихо поставил поднос на столик, сел в кресло у колыбели и приготовился ждать. Мальчик спал. Жена спала. В доме было тихо, только дождь шелестел за окном. И А-Шу, глядя на них обоих, вдруг почувствовал то, чего не чувствовал уже много лет. Покой.

***

Он просидели у колыбели до темноты. А-Шу смотрел на сына и боялся пошевелиться, чтобы не разбудить ни его, ни явно измученную супругу.

В какой-то момент, пока он сидел, та самая служанка, что встретила его ранее, бесшумно вошла в комнату. В руках у неё был небольшой глиняный нуаньвань — простая подставка для сохранения тепла, без росписи, с горящей свечой внутри. Поверх подставки стояла миска с бульоном, который А-Шу приготовил раньше. Свеча грела дно миски, не давая супу остыть.

— Это… чтобы… для госпожи… — зашептала служанка, кивая на спящую Чэнь Юэ. — Когда проснётся. Чтобы горячее было.

А-Шу посмотрел на нуаньвань, потом на девушку.

— Ты сама додумалась?

— Да, господин. Госпожа всегда так делает, когда у неё… когда она забывает поесть. Я ставлю свечу, и суп ждёт.

А-Шу кивнул. Он вдруг почувствовал благодарность к этой девушке, имени которой даже не знал. Она была здесь, пока его не было. Она заботилась о его жене. Ставила свечи под миски с остывшим супом.

— Спасибо, — сказал он. — Как тебя зовут?

— Мэй, господин. — Она поклонилась и бесшумно исчезла за дверью.

А-Шу остался в кресле. Свеча под миской горела ровно, и бульон тихо парил, дожидаясь, пока Чэнь Юэ проснётся.

И вот, наконец-то она зевнула, открыла глаза и уставилась на А-Шу ничего не выражающим взглядом. Она смотрела на него, словно не знала, как реагировать, на что А-Шу криво усмехнулся.

— Это не сон. — сказал он, на что Чэнь Юэ смутилась.

— Я… как ты понял?

— По твоему лицу. Ты смотрела так, словно не верила, что я вернулся.

— Я и сейчас не верю, — сказала она и выпрямилась. Затем осторожным движением коснулась его отросшей косы. — Она стала длиннее.

— Год на войне — это год без нормального парикмахера. — А-Шу пожал плечами. — Дашу, конечно, пытался, но после того как он чуть не отрезал мне ухо, я решил, что длинная коса лучше, чем одноухий командир. — иронично заметил он, на чту супруга хмыкнула

— Я бы сама отрезала ему ухо, если бы он такое сотворил. — то ли пошутила, то ли пригрозила Чэнь Юэ и вдруг замерла. Медленно, словно страшась этого, она посмотрела на колыбель, но там было тихо — мальчик всего-лишь спал. И Чэнь Юэ выдохнула с облегчением.

— Ладно, все разговоры потом, — заметив состояние жены, А-Шу аккуратно снял пиалу с нуаньваня и поднёс её к Чэнь Юэ. — Выпей. Всё до дна.

— Ты хочешь, чтобы я лопнула? — недовольно пробурчала она, но послушно взяла пиалу в руки.

— Нет. Я просто хочу свою жену. — Он нагло заявил это с кривой усмешкой, и Чэнь Юэ глупо уставилась на него. — И чем её будет больше, тем лучше.

— А-Шу… ты… ты… — Чэнь Юэ хотела было что-то сказать, но вдруг фыркнула. Затем раздался смешок. Ещё один. И ещё… пока смешки не превратились в задорный, хоть и немного нервный смех. Чэнь Юэ отложила в сторону пиалу и смеялась над немудрёной шуткой супруга, явно выплёскивая всё накопившееся в ней напряжение.

— Ты… откуда… такой… юмор? — вытирая слёзы, спросила она.

— Это не юмор, а факт, — важно заявил он, за что Чэнь Юэ хлопнула его по плечу, но сказать ничего не успела. Проснулся и захныкал Гоцян.

— Ну вот, — недовольно буркнула она и хотела было встать, но А-Шу её удержал.

— Я сам. Ты ешь, — после чего сноровисто взял сына на руки и начал ходить с ним по комнате. Странно, но мальчик, хоть и видел своего отца второй раз в жизни, отчего-то сразу успокоился, лишь время от времени агукая что-то на своём, детском языке.

И Чэнь Юэ, глядя на двух самых важных мужчин в своей жизни, взяла пиалу и сделала первый глоток чуть остывшего куриного бульона.

***

На следующее утро, едва А-Шу вышел во двор, как столкнулся с дядей. Ли Чжаоцин стоял у старого абрикоса и курил трубку с таким видом, будто никуда не уходил с тех пор, как А-Шу уехал на войну. Только седины в бороде прибавилось, да морщины у глаз стали чуть глубже.

— Явился, — сказал он вместо приветствия. Вообще, дядя и госпожа Фу проживали в главном доме, находившемся в полули от его с Чэнь Юэ пристанищая. Вместе с ещё несколькими домами, они составляли поместье семьи Ли. Так что его появление здесь было совершенно не удивительным — не иначе слуги донесли, что он вернулся.

— Явился, — согласился А-Шу. — Как видите, целый и почти невредимый, — весело ответил он, за что удостоился кривого взгляда дяди. А-Шу, впервые проснувшись в объятиях любимой женщины, был в на редкость хорошем настроении, вот только дядя, почему-то, истолковал всё по-своему.

— Ты это… учти, что она ещё не готова… кхм… к этому, — сказал он и вогнал А-Шу в ступор. «К этому? — подумал он. — К чему, этому?» — спросил он себя, и тут до него дошло. — Дядя, — произнёс он сквозь зубы, чтобы не закричать, — ничего не было.

— Хм, — хмыкнул Ли Чжаоцин, — ну… может быть, и не было, — многозначительно ответил он и вновь присосался к трубке.

— Вы пришли только за этим? — спросил он, стараясь говорить ровно. — Чтобы обсудить мою семейную жизнь?

— Нет, — ответил Ли Чжаоцин. — Я пришёл сказать, что твоя жена — дура.

А-Шу замер.

— Что?

— Дура, — повторил дядя спокойно. — Упрямая, своевольная и глупая дура. После выкидыша ей надо было год ждать, прежде чем снова пытаться. Любой лекарь тебе это скажет. А она не стала. Она решила, что если будет осторожна, если будет есть правильную еду и дышать правильно, то всё получится. Да, у неё получилось. Но ты же понимаешь, чем она рисковала?

А-Шу молчал. Он вспомнил худые плечи Чэнь Юэ, её тени под глазами, её панику при мысли о том, чтобы отойти от колыбели. И слова дяди легли на эту картину, как последний мазок.

— Понимаю, — тихо сказал он.

— Вот и хорошо. — Ли Чжаоцин выпустил клуб дыма. — Потому что ты, конечно, герой. Но эта женщина, — он ткнул трубкой в сторону дома, — сделала то, на что у тебя не хватило бы духу. Она поставила на кон свою жизнь, чтобы подарить тебе сына. И она выиграла. Так что береги её. Понял?

— Понял, — ответил А-Шу. — Я вчера её накормил. — Почему-то прямо сейчас А-Шу ощутил себе тем самым мелким мальчишкой, в которого дядя Чжаоцин на пару с его отцом вколачивал мудрость и науки. Чувство хоть и странное, но по своему приятное.

Ли Чжаоцин хмыкнул.

— Уже неплохо. Продолжай в том же духе. — Он повернулся и зашагал обратно к главному дому, но на полпути обернулся. — И передай своей жене, что старая кухарка, которую она наняла, готовит отвратительно. Я вчера попробовал её бульон. Это не бульон, это помои. Пусть уволит, пока я не уволил её сам!

— Передам, — пообещал А-Шу, провожая дядю взглядом. И почему-то ощутил странное спокойствие. Словно теперь он точно и окончательно вернулся домой.

— Увы, но даже лучшие из нас порой поддаются старости, — многозначительно произнесла Чэнь Юэ. А-Шу обернулся и увидел её, оперевшуюся плечом о косяк двери.

— Ты это про что?

— Про то, что у твоего дяди, — она сделала паузу, — отвратительный вкус. Я вчера пробовала бульон той самой кухарки. Он был превосходен. — Она чуть усмехнулась. — Видимо, возраст берёт своё. Совсем у старика язык отсох.

А-Шу покачал головой.

— Ты же понимаешь, что я должен буду ему это передать?

— Не нужно, дорогой. Я сама с ним поговорю. По-родственному. — Она развернулась и скрылась в доме, оставив А-Шу стоять во дворе с отчётливым ощущением, что его дядю только что приговорили к чему-то. К чему именно — он не знал, но почему-то ему было почти жаль старика. Почти.

***

Следующие два месяца прошли в приятных семейных и повседневных хлопотах. Война стала воспоминанием, служба — рутиной, а дом — тем местом, куда А-Шу возвращался каждый вечер, как бы ни был занят.

Батальон обустраивал полноценную военную базу в нескольких ли от поместья — на старом выгоне у реки, там, где когда-то они с Дашу, Сяошу и Лю тренировались с палками. Теперь здесь вырастали настоящие казармы, склады, стрельбище и даже телеграфная станция — первая на всю округу. Появились первые добровольцы: ветераны, прослышавшие о наборе, молодые парни из окрестных деревень, даже несколько офицеров из других частей, подавших прошения о переводе.

Но А-Шу не ночевал на службе. Каждый вечер, как только заканчивались дела, он садился на коня и ехал домой. Там его ждали Чэнь Юэ и маленький Гоцян — и он не мог позволить себе пропустить ни одного вечера.

Он взял на себя заботу о сыне с той же методичностью, с какой когда-то планировал военные операции. Чэнь Юэ поначалу ворчала — «я сама справлюсь, ты устал, тебе нужно отдыхать», — но он был непреклонен. Он лично следил, чтобы она ела три раза в день. Порой готовил сам, если кухарка, по мнению А-Шу, недостаточно старалась. Сам приносил ей чай, когда она кормила Гоцяна. А когда мальчик просыпался по ночам и устраивал концерт — требовательный, громкий… — А-Шу вставал и шёл к колыбели.

— Я сам, — говорил он, отстраняя жену. — Ты спи.

— Он хочет есть.

— Он хочет орать. Это разные вещи. Спи.

И он ходил с сыном по комнате — час, два, сколько потребуется, — напевая ту самую колыбельную, которую услышал в первый вечер. У него не было голоса, он путал слова, но Гоцян, как ни странно, затихал. Может быть, стал узнавать отца? А Может быть, просто чувствовал тепло? А-Шу этого не знал. Но каждую ночь, когда мальчик наконец засыпал у него на руках, он стоял у окна, смотрел на старый абрикос во дворе и думал о том, что это и есть счастье. Простое, тихое счастье.

Чэнь Юэ млела от его заботы. Она пыталась скрыть это за привычной иронией — «ты меня так закормишь, что я в дверь не пройду», «ты баюкаешь его лучше, чем я, это нечестно», — но А-Шу видел: она счастлива. За эти два месяца она расцвела. Тени под глазами исчезли, плечи перестали быть острыми, на щеках появился румянец. Она снова стала той Чэнь Юэ, которую он помнил с детства, — дерзкой, упрямой, ничего не боящейся. Только теперь к этому прибавилась материнская, тёплая, чуть насмешливая мягкость.

Однажды вечером они сидели на веранде, и Чэнь Юэ вдруг сказала:

— Знаешь, я боялась, что ты не вернёшься.

— Я же обещал, что вернусь. — Ответил он, словно говорил о чем-то предрешённом, а не войне.

— Обещания не всегда сбываются.

— Мои сбываются. — Он помолчал и посмотрел на жену. — Я не мог не вернуться. У меня здесь ты и Гоцян. Куда мне деваться?

Она рассмеялась и прижалась к его плечу. Где-то в доме заплакал Гоцян — тихо, скорее капризно, чем всерьёз. А-Шу поднялся.

— Я сам.

— Хорошо. В этот раз спорить не буду, — словно сделав одолжение, сообщила она в спину мужа, скрывшегося внутри дома.

И когда он пошёл в дом, Чэнь Юэ осталась на веранде, глядя на звёзды. В ее руках органично, одна за другой перекатывались бусины нефритовых четок, и мысли в ее голове текли так же мерно и спокойно. Сейчас, в момент душевного покоя, она думала о том, что её муж — самый упрямый человек из всех, кого она знает. И в то же время, хоть они и знали друг друга не первый год, он удивил ее своей где-то излишней, но такой приятной заботой. Онa любила его и раньше, но теперь… теперь она окончательно поняла, что риск, на который она пошла, совершенно стоил того. И что она ни о чём не сожалеет.

***

В тот же вечер, уложив сына, А-Шу сел за стол и написал письмо. Короткое, как он любил, — без длинных предисловий.

Дорогой мой брат Цзинфан.

Прости, что не дождался тебя в Тяньцзине и столь поспешно покинул отчий дом. Как ты знаешь, у меня недавно появился сын, и я не смог вытерпеть ни одной лишней минуты — как только получил отпуск, тут же вскочил в седло и помчался в Аньхой. Надеюсь, ты не в обиде. В конце концов, ты сам говорил мне когда-то: «Не тяни». Вот я и не тянул.

Я добрался до поместья вчера. Дождь шёл всю дорогу, но мне было всё равно. Когда я вошёл в дом, Чэнь Юэ пела колыбельную. Ты бы слышал её — у неё не самый красивый голос, но я стоял в дверях и не мог пошевелиться. А потом она обернулась, увидела меня — и бросилась в объятия. Я держал её и чувствовал, как она дрожит. Она стала совсем худой — говорят, все эти недели не отходила от колыбели, забывала есть. Теперь я её откармливаю. Готовлю сам. Представь себе: я, цаньцзян, командир батальона, стою у очага и варю рисовую кашу. Если бы мои солдаты это увидели — не знаю, что бы они сказали. Наверное, что их командир окончательно спятил.

Сын здоров. Назвали Гоцян — «Укрепляющий государство». Это выбрала Чэнь Юэ, пока меня не было. Хорошее имя. Он пока ещё совсем маленький, но уже хмурится точь-в-точь как отец. Я вчера держал его на руках и думал: неужели это мой? Неужели у меня есть сын? До сих пор не верится. Наверное, нужно время, чтобы привыкнуть.

Знаешь, пока я был там, я много думал в дороге. О нашей семье. О том, как странно всё сложилось. Ты — мой старший брат, хоть у нас и не один отец. Цзиншу — законный наследник, но он для меня чужой. Цзинмай — младший, который ещё не знает жизни. Юэ — сестра, которая сбегает из дома при каждой возможности. И все мы — одна семья. Странная, сложная, раздробленная, но — семья.

Я знаю, что ты остался в Тяньцзине, что отец нагрузил тебя работой, как всегда. Не переутомляйся. Ты всегда был умнее меня, но я всегда был упрямее. Может быть, поэтому мы до сих пор вместе. Я рад, что ты есть. И хочу, чтобы ты знал: я горжусь тем, что ты — мой брат. Ты заслужил всё, чего достиг, и даже больше.

Когда освободишься — приезжай в Аньхой. Увидишь племянника. Посидим у старого абрикоса, выпьем чаю, поговорим. Как раньше.

Твой брат,

Ли Жунцзы.

P.S. Отец сказал, что Цзиншу теперь стал публиковать свои стихи. Я, помню, они неплохие. Может быть, когда-нибудь он соберётся с духом и пришлёт их мне? Хотя я в этом сомневаюсь.

P.P.S. Если увидишь Юэ, передай, что её кинжал всё ещё у меня. И что я жду её в гости. Пусть только не прячется в сундуке — у нас тут нет подходящих сундуков.

Он запечатал письмо, отложил в сторону и посмотрел на спящего сына. Завтра он отвезёт письмо на почтовую станцию. А сегодня — просто посидит рядом с колыбелью, слушая, как дождь шумит за окном. Война кончилась. Теперь всё будет по-другому.

Сноски

¹ Хотан (和田) — оазис в Синьцзяне, с древности славившийся месторождениями лучшего нефрита в Китае. Хотанский нефрит ценился выше любого другого и использовался для императорских украшений и ритуальных предметов.

² Лонган (龍眼, «глаз дракона») — плод, символизирующий долголетие и мужское потомство. Бусины нефритовых чёток, вырезанные в форме плодов лонгана, были не просто украшением, а благопожелательным символом: дед желал внуку долгой жизни и продолжения рода.

³ Шёлковый узел императорских мастерских — в цинском Китае существовали специальные придворные мастерские, где изготавливали предметы роскоши для императорской семьи и высшей знати. Шёлковые шнурки со сложными узлами были одним из признаков таких изделий. Ли Хунчжан, будучи наместником Чжили, имел доступ к этим мастерским.

⁴ Нуаньвань (暖碗) — «тёплая чаша», керамическая или металлическая подставка с полостью внутри, куда помещалась небольшая свеча или масляная лампа. Использовался и используется для сохранения пищи горячей. В богатых домах такие подставки могли быть фарфоровыми, в домах попроще — глиняными.

⁵ Полули — мера длины. Одно ли (里) в цинском Китае равнялось примерно 576 метрам. Полули — около трёхсот метров, то есть дом дяди находился совсем близко от дома А-Шу и Чэнь Юэ.

⁶ Сорок дней (坐月子, цзо юэцзы) — традиционный китайский обычай, предписывающий роженице оставаться в постели в течение месяца после родов. Считалось, что в этот период женщина наиболее уязвима для болезней и злых духов. На сороковой день ограничения снимались, и ребёнка впервые показывали гостям.

Глава 14: Любитель кошек

Конец сентября 1885 года. Жара наконец-то спала, уступив место той особенной, прозрачной осени, какая бывает только в Аньхое. Рисовые поля стояли золотые, готовые к жатве. В воздухе пахло сухой травой, поздними яблоками и дымом — где-то жгли опавшую листву. Старый абрикос во дворе ещё зеленел, но на кончиках листьев уже проступала желтизна, а в поместье ждали гостя.

После письма, отправленного Цзинфану А-Шу, прошло почти два месяца, и брат успел ответить — коротко, как он любил: «Приеду, как только смогу вырваться. Отец не отпускает». А-Шу знал, что это значит: Ли Хунчжан завалил старшего сына работой, и тот разгребал бумаги, как мог. Но, в конец-концов он всё же вырвался.

Слуги донесли о его прибытии заранее — сначала прискакал гонец из главного дома, сообщил, что старший молодой господин уже там, обнимается с отцом и матерью. Ли Чжаоцин и госпожа Фу не видели сына почти год и, конечно же, не отпустили бы его сразу. Так что А-Шу не торопился. Он сидел на веранде, пил чай и ждал, поглядывая на дорогу.

И вот наконец на дороге показался всадник. Цзинфан приехал один — эскорт и повозки с подарками остались у главного дома. Он спешился у ворот, разминая затёкшие ноги, и А-Шу, вышедший на крыльцо, заметил, как брат похудел за эти месяцы. Под глазами залегли тени, скулы заострились, а в косе появились первые седые волосы — но его улыбка той самой, которую он, А-Шу, знал с детства.

— Ты всё-таки добрался, — сказал А-Шу вместо приветствия.

— Ты же сам меня позвал. — Цзинфан поднялся на крыльцо и вдруг, без предупреждения, обнял брата — крепко, по-мужски. — Рад тебя видеть живым и здоровым, Жунцзы.

— Я тоже рад, — ответил А-Шу, похлопав его по спине. — Ты выглядишь так, будто не спал трое суток.

— Потому что я действительно не спал трое суток. Отец сказал: «Если хочешь в Аньхой — закончи всё до отъезда». Пришлось напрячься. — Он отстранился и оглядел брата. — А ты, смотрю, неплохо устроился. Жена, сын, собственный дом.

— Вообще-то у тебя точно такой же дом на другом краю семейной земли.

— Который достанется мне только после того, как я женюсь, — недовольно напомнил ему брат, — А теперь — где мой племянник? Я ради него, между прочим, три дня трясся в повозке.

— Ради него? — насмешливо спросил А-Шу.

— Конечно, ради него. Письма письмами, а на руки взять — это другое.

— На руки? — А-Шу усмехнулся. — Ты когда это в последний раз держал на руках младенца?

— Никогда. Но учиться никогда не поздно.

Они вошли в дом. Чэнь Юэ, уже знавшая о приезде гостя, встретила их в гостиной с Гоцяном на руках. Мальчик бодрствовал — таращил свои тёмные глаза на нового человека и не выказывал ни страха, ни беспокойства.

— Можно? — спросил Цзинфан, протягивая руки.

Чэнь Юэ, чуть поколебавшись, передала ему сына. Цзинфан взял младенца — осторожно, неумело, но старательно, — и замер, глядя на него.

— Ну и ну, — произнёс он наконец. — Вылитый дед.

— Дед? — переспросил А-Шу.

— Конечно. — Цзинфан поднял глаза на брата, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти ностальгическое. — Ты хоть и похож на отца, но этот мальчик… если бы наш с тобой батюшка не был жив и здоров, я бы сказал, что он переродился в этого ребенка. — Он помолчал, глядя на младенца. — Я помню отца молодым. Когда он взял меня в дом, он был ненамного старше, чем ты сейчас. И скажу тебе честно, этот мальчик смотрит точно так же.

— Ты тоже его сын, — сказал А-Шу. — Всегда был. И всегда будешь.

— Знаю. — Цзинфан снова посмотрел на младенца. — Именно поэтому я смотрю на этого мальчика и вижу отца. Потому что он — продолжение главной ветви нашей семьи. — Он вдруг усмехнулся. — Хотя, конечно, пока он только ест и спит. Но когда-нибудь…

— Когда-нибудь он станет великим человеком, — закончил А-Шу. — Я прослежу.

— Не сомневаюсь. — Цзинфан осторожно вернул младенца Чэнь Юэ и повернулся к брату. — А теперь, может, чаю? Я ехал три дня. Устал, как собака. И у меня для тебя куча новостей.

Чэнь Юэ, забрав уснувшего Гоцяна, ушла в дом, оставив братьев вдвоём. Они сидели на веранде, глядя на старый абрикос, и молчали. Тишина была уютной, какой она бывает только между людьми, которые давно знают друг друга и не нуждаются в словах.

Но вдруг А-Шу посмотрел на брата и спросил.

— Ты сказал, главной ветви… есть какие-то новости, о которых мне нужно знать? Что-то случилось с дядей Ханьчжаном?

— Не сказать, чтобы случилось… — Цзинфан отвёл глаза и задумался, подбирая слова. — Просто наш дядя официально отказался от всяких претензий на главенство. Раньше он любил подчёркивать своё старшинство, но сейчас… — Цзинфан замолчал.

А-Шу ждал.

— Ты же знаешь, что формально он старше отца на два года. И всегда считал, что это даёт ему право голоса в семейных делах. Никто не спорил — он старший брат, это уважалось. Но после войны… — Цзинфан покрутил чашку в пальцах. — После войны всё изменилось. Ты взял Донгданг. Твой сводный полк удержал перевал. Твоя рота прошла через Центральный Вьетнам. И всё это — под командованием отца. Пусть формально ты был приписан к Гуандунской армии, но все знают: ты — сын Ли Хунчжана, ты — хуаец, и твоя победа — это его победа. Дядя Ханьчжан понял это раньше других. Он прислал отцу письмо — я видел его своими глазами. Написал: «Младший брат, я признаю твоё главенство в клане. Ты доказал, что достоин его больше, чем кто-либо из нас. Твой сын сделал то, чего не смогли мои. Я снимаю все претензии». — Цзинфан помолчал. — Он написал это до того, как ты вернулся. Ещё в апреле.

А-Шу долго молчал, глядя на старый абрикоса. Он вспомнил дядю Ханьчжана на юбилее отца — сухощавого, с острым взглядом, который изучал его, как изучают незнакомый предмет. Тогда он подумал, что дядя ему не доверяет. А теперь выходило, что именно его победы заставили старшего брата склонить голову перед младшим.

— Я не знал, — сказал он наконец.

— Никто не знает, кроме отца и меня. Дядя просил не разглашать это, хотя, мне кажется, все и так догадываются кто есть кто в клане Ли. Но теперь, когда ты здесь, когда у тебя сын… — Цзинфан посмотрел на брата. — Ты должен понимать, что твои действия изменили не только ход войны. Они изменили расстановку сил в нашей семье. Ты — не просто старший родной сын Ли Хунчжана. Ты — тот, кто доказал, что наша ветвь — главная. И теперь это признано всеми. Даже теми, кто когда-то сомневался.

— А другие дяди?

— А что другие дяди? — Цзинфан пожал плечами. — Ты же их знаешь. Юньчжан никогда и не претендовал — он всегда был доволен своей долей, управлял семейными землями в соседнем уезде и не лез в политику. Фэнчжан — тот вообще слова лишнего не скажет, ты помнишь. Он ведает казной и считает каждую монету. Ему главенство без надобности — лишь бы доходы не падали. Про папу ты сам знаешь, он здесь полновластный хозяин, а большего ему и маме не нужно. А Хэчжан… — Цзинфан осёкся.

— Хэчжан умер, — тихо сказал А-Шу. — Я помню. Отец поднимал за него чашу на юбилее.

— Да. — Цзинфан помолчал. — Он был третьим по старшинству. Если бы он был жив, возможно, всё сложилось бы иначе. Но теперь из пяти братьев осталось четверо. И старший из них добровольно уступил главенство нашему отцу. Так что формально вопрос закрыт. Неформально… — он усмехнулся, — неформально всё решилось ещё раньше, когда отец стал наместником Чжили. Но теперь это признано открыто. И знаешь, что самое интересное? Дядя Ханьчжан в том же письме просил отца, чтобы ты, когда будешь в Учане, навестил его. Хочет познакомиться поближе.

А-Шу поднял бровь.

— Познакомиться поближе? Мы виделись на юбилее.

— Виделись. Но тогда ты был просто сыном Ли Хунчжана, который сдал экзамен и получил роту. А теперь ты — цаньцзян, герой Донгданга, командир батальона особого назначения. Это другой уровень. — Цзинфан отхлебнул чаю. — Кроме того, у него есть дочь. Незамужняя. Кажется, он присматривается к тебе не только как к племяннику.

А-Шу поперхнулся чаем.

— У меня жена и сын. Да и… она мне кто? Кузина? Дядя хочет, чтобы его внуки были дурачками?

Цзинфан расхохотался — громко, от души, едва не расплескав чай.

— Ну, знаешь, в старых семьях на это смотрят иначе. Но ты прав: брак между детьми родных братьев — это уже перебор даже по нашим меркам. Так что можешь выдыхать. Дядя, скорее всего, просто хочет наладить отношения. Ты теперь слишком важная фигура, чтобы тебя игнорировать. Вот он и ищет повод для сближения. А дочь — это просто предлог.

— Хорош предлог. — Буркнул А-Шу.

— Какой есть. — Цзинфан пожал плечами. — Ты же знаешь стариков. Они мыслят категориями браков и союзов. Дядя Ханьчжан просто пытается найти способ привязать тебя к своей ветви. Не выйдет через жену — найдёт другой способ. Но ты будь готов: он от тебя не отстанет.

— Я учту. — А-Шу отхлебнул чаю. — Но в Учан я пока не собираюсь. Пусть дядя сам приезжает, если хочет познакомиться поближе.

— Он не приедет. Он старший брат, забыл? По этикету младший должен ехать к старшему.

— По этикету старший брат не уступает главенство младшему добровольно. А он уступил. Значит, этикет уже нарушен. Так что пусть приезжает, если я ему настолько интересен.

Цзинфан покачал головой, но в его глазах мелькнуло уважение.

— Ты изменился, Жунцзы. Раньше ты был осторожнее.

— Раньше я был никем. Теперь я — цаньцзян. Ты сам сказал: это другой уровень. Так что пусть дядя привыкает.

— Ладно. — Цзинфан поднял чашку. — Тогда за твою дерзость. И за то, чтобы дядя Ханьчжан никогда не услышал этого разговора.

Нарочито серьёзно чокнувшись пиалами с чаем, братья выпили чая и вновь замолчали. Затем вновь заговорил Цзинфан.

— Знаешь, о чём я думаю? О том, что когда-нибудь нам всё-таки придётся сдавать столичный экзамен. Если не ради себя, то ради клана уж точно.

А-Шу повернул голову.

— Ты собираешься сдавать? Не рано ли?

— Я цзеюань. Первый в провинции. Если я не сдам на цзиньши, это будет… — он поморщился, — это будет выглядеть так, будто я исписался. Как будто мой успех на провинциальном был случайностью.

— Никто так не подумает…

— Подумают. Ты что, не знаешь, как устроена чиновничья среда? Ты либо растёшь, либо тебя списывают. Остановился — значит, достиг потолка. А я не хочу, чтобы мой потолок был на уровне цзюйжэня. Даже первого в провинции.

А-Шу кивнул. Он понимал. Цзинфан был прав — в их мире статус значил всё. Цзеюань, не ставший цзиньши, рано или поздно начинал выглядеть как человек, который выдохся.

— А ты? — спросил Цзинфан. — Ты сдал на цзюйжэня в середине списка. Тебе сам бог велел идти дальше.

— Мне? — А-Шу усмехнулся. — Я цаньцзян. У меня батальон, с прямым подчинением Двору, который только-только начал формирование. Когда мне готовиться к экзамену? Между построениями и стрельбами?

— Ты всегда умел находить время. Вспомни, как ты готовился к провинциальному — ночью, после тренировок, при свете лампы. Я тогда думал: этот человек либо сдаст, либо умрёт от истощения.

— Я был моложе, вообще-то.

— Ты и сейчас не старик. — Цзинфан помолчал. — Но дело не только во времени, да? — вопрос Цзинфана был немного неожиданным. Сам А-Шу просто не задумывался о третьем экзамене, но теперь, чуть подумав, он знал ответ на вопрос брата.

— Я не знаю, зачем мне это, — сказал он наконец. — Степень цзиньши открывает дорогу в академию Ханьлинь, в министерство, в дворцовую канцелярию. Но я не хочу стать сгорбившимся над пыльными пергаментами стариком. Я хочу строить армию. Хочу сделать так, чтобы Китай мог воевать на равных с кем угодно. Для этого мне не нужна степень. Мне нужны люди, оружие и время.

— А если тебе придётся стать не только командиром? — тихо спросил Цзинфан. — Если отца не станет? Кто продолжит его дело?

А-Шу повернулся к брату.

— Ты.

— Я? — с довольно натуральным удивлением спросил Цзинфан. — А-Шу, это не смешно.

— Почему? Уж кто из нас и способен сдать экзамен, так это ты. — Он пожал плечами, а Цзинфан посмотрел на брата как на дурачка.

— Я не отец. И не ты. Я кабинетный теоретик и дипломат. И мне в этой роли очень даже комфортно. Я могу вести переговоры, переводить, составлять договора. Но я не могу командовать армией, не могу строить заводы и не могу говорить с князьями так, как говорит отец. — Он помолчал. — А вот ты, мой дорогой брат, другое дело. Ты только строишь из себя солдафона, но ты такой же лис, как и наш отец.

— Скажешь тоже, — недовольно пробурчал А-Шу.

— Но это так! — продолжал упорствовать Цзинфан. — Вот только без степени цзиньши тебе будет труднее. Гораздо труднее. Маньчжурские и монгольские князья смотрят на звание. Наши ханьские шэньши смотрят на звание. Даже императрица, которая, вообще-то, весьма благоволит всему нашему клану, и та смотрит на звание. Ты можешь быть хоть трижды героем Донгданга, но если ты не цзиньши, для них ты — выскочка. Хороший солдат, но не ровня.

А-Шу долго молчал, глядя на старый абрикос. Потом медленно кивнул.

— Ты прав. Я знаю, что ты прав. Но я не уверен, что смогу прямо сейчас. Слишком много дел с батальоном. Может быть, через год. Или через два. Когда всё устаканится.

— Никто не говорит «сейчас». — Цзинфан отхлебнул чаю. — Просто подумай об этом. Время ещё есть. А пока — расскажи мне, как ты умудрился за два месяца откормить жену так, что она вот так расцвела. — сказал он, но наткнувшись на кривой взгляд брата, вынужденно пояснил, — Мне это интересно с практической точки зрения. Вдруг пригодится.

А-Шу усмехнулся.

— Тебе-то зачем? Ты же у нас холостяк.

— Именно поэтому. — Цзинфан вздохнул. — Я не собираюсь жениться на ком попало. Мне нужна женщина, которую я смогу уважать. Которая не будет смотреть на меня как на приёмного сына великого человека. Которая будет видеть меня, а не мою фамилию. И которая, желательно, не побоится жить с человеком, который пропадает на службе шесть дней из семи.

— Ты слишком многого хочешь.

— Я цзеюань. Имею право, вообще-то.

А-Шу фыркнул.

— Цзеюань, дипломат, правая рука наместника Чжили — и при этом известный бабник. Я бы на твоём месте не зарекался.

Цзинфан поперхнулся чаем.

— Что?!

— А что такого? — А-Шу откинулся на спинку стула и с явным удовольствием наблюдал за братом. — Я слышал, в Тяньцзине о тебе ходят легенды. Говорят, ни одна хорошенькая актриса не обходится без твоего внимания. А однажды ты даже…

— Замолчи! — Цзинфан вскинул руку. — Это клевета на мое честное имя! — заявил он в порыве праведного гнева, — И вообще — откуда ты знаешь?

— Отец в письме упомянул. Вскользь так. Между строк. Знаешь же, как он пишет. — А-Шу сделал паузу. — Он написал: «Твой брат слишком увлекается театром».

Цзинфан застонал и закрыл лицо ладонью.

— «Слишком увлекается театром»… О Небо! Он написал это тебе? В Аньхой?

— Представь себе. — самодовольно завил А-Шу.

— И что ты подумал?

— В начале, что ты действительно увлекаешься театром. — А-Шу усмехнулся. — Но потом я вспомнил, сколько раз ты в юности влипал в истории из-за женщин. Особенно одной прелестной «кошечки». И сопоставил факты.

— Никаких фактов нет! — Цзинфан выпрямился и поправил воротник. — Я — уважаемый чиновник и дипломат…

— Который не может пройти мимо хорошенького личика. — прервал его А-Шу ироничным комментарием

— Это… это неправда! — возмутился Цзинфан, но в его голосе не было уверенности.

— Ну-ну. — А-Шу отхлебнул чаю. — Так о чём ты говорил? О женщине, которую ты сможешь уважать? Боюсь, с твоей репутацией приличные девушки будут обходить тебя стороной. А неприличные… — Он сделал паузу. — Неприличные тебе и самому надоели.

Цзинфан открыл рот, закрыл, потом снова открыл. Вид у него был такой, будто его только что уличили в государственной измене.

— Я не бабник! — сказал он наконец. — Просто я ещё не встретил ту самую. А временные увлечения… это другое!

— Конечно, другое. — А-Шу кивнул с серьёзным лицом. — Временные увлечения. Штук этак двадцать за последний год

— Кто тебе это сказал?! — Теперь уже всерьез испугался Цзинфан.

— Никто. Я просто предположил. И судя по твоей реакции — не ошибся.

Цзинфан уставился на брата с выражением человека, который только что проиграл битву, даже не начав сражаться. Потом вздохнул, признавая поражение.

— Ладно. Допустим, я действительно… увлекаюсь «Цветами». Но это не значит, что я не хочу серьёзных отношений. Я хочу. Просто…

— Просто ты слишком разборчив, — закончил А-Шу. — Я понимаю. Но знаешь, что я тебе скажу? Ты ищешь женщину, которую сможешь уважать. А ты пробовал искать ту, которая сможет уважать тебя? Со всеми твоими недостатками? Включая любовь к актрисам?

Цзинфан замолчал. Он смотрел на старого абрикоса, на его тёмные листья, и думал о чём-то своём. Потом медленно кивнул.

— Может быть, ты и прав. Но где такую найти?

— Не знаю, — честно ответил А-Шу. — Я свою нашёл в соседнем поместье. Она была мелкой, надоедливой и задавала слишком много вопросов. Может, и тебе стоит присмотреться к соседям?

Из дома донёсся выразительный кашель — «кхм», — и на пороге возникла Чэнь Юэ с пустой пиалой чая в руках. Лицо её было совершенно невозмутимым, но глаза смотрели на мужа с тем самым выражением, которое А-Шу хорошо знал: «Я всё слышу. Продолжай».

Цзинфан проследил за её взглядом, потом перевёл взгляд на брата и расплылся в улыбке.

— Ну-ну, — произнёс он с той самой интонацией, с которой минуту назад говорил А-Шу. — «Мелкая, надоедливая, задавала слишком много вопросов». И что же мы видим теперь? Цаньцзян, командир батальона, стоит у очага, варит рисовую кашу, по ночам ходит с младенцем по комнате и поёт колыбельную.

— Я не пою колыбельную. — Немного сконфуженно ответил он, бросив на супругу недовольный и, одновременно, просящий взгляд.

— Поёшь. Ты сам написал об этом в письме. — Цзинфан откинулся на спинку стула. — И теперь я смотрю на тебя и думаю: где тот мальчишка, который когда-то говорил мне, что женщина должна знать своё место?

— Я никогда такого не говорил. — Теперь уже действительно запротестовал А-Шу.

— Говорил. В Нанкине. Когда тебе было десять. Ты сказал: «Женщины — это помеха. Они отвлекают от книг». — Цзинфан поднял палец. — Я запомнил. У меня хорошая память.

Чэнь Юэ, стоявшая в дверях, чуть заметно усмехнулась.

— Он правда так сказал?

— Правда, — подтвердил Цзинфан, не давая брату возразить. — А теперь посмотри на него. Самый настоящий подкаблучник. Готовит жене, баюкает сына, пишет письма брату с рецептами рисовой каши. Я всегда знал, что ты кончишь именно так.

— Я не писал рецептов рисовой каши.

— Писал. — Цзинфан вытащил из рукава сложенный лист бумаги. — Кхм. «Я варю ей рисовую кашу с овощами и курицей. Получается неплохо, хотя она говорит, что съедобно, а не вкусно». Вот. Дословно.

А-Шу посмотрел на жену. Чэнь Юэ посмотрела на него. Потом на Цзинфана.

— Он действительно написал это в письме? — Чэнь Юэ явно была удивлена.

— Слово в слово.

— Надо же. Муженек, а ты действительно боишься внутренних покоев. — заключила она и скрылась в доме, оставив братьев на веранде.

А-Шу проводил её взглядом и повернулся к Цзинфану.

— Ты специально взял это письмо с собой?

— Конечно. — Цзинфан убрал бумагу обратно в рукав. — Я знал, что оно мне пригодится. И вообще — ты сам меня пригласил. Так что терпи. Подкаблучник.

— Знаешь что, дорогой мой брат, — А-Шу откинулся на спинку кресла и криво усмехнулся, — лучше быть под лапой у львицы, чем гоняться за коровами.

Цзинфан замер с чашкой в руке. Потом медленно поставил её на стол.

— Ты сейчас сравнил моих… временных знакомых с коровами?

— Я сравнил твой образ жизни с бессмысленной беготнёй. А коровы… — А-Шу пожал плечами, — коровы — это просто метафора.

— Метáфора, — повторил Цзинфан с расстановкой. — Ты хоть понимаешь, что если бы это услышал кто-то из твоих офицеров, они бы решили, что их командир — поэт?

— Я не поэт. Я солдат, который умеет подбирать слова.

— Солдат, который варит кашу, поёт колыбельные и сравнивает жену со львицей. — Цзинфан покачал головой. — И как только Чэнь Юэ тебя терпит?

— Наверное, она меня любит? — полувопросительно и иронично сказал А-Шу.

Цзинфан хмыкнул.

— Любит? Конечно, любит. Только любовь любовью, а лев в доме всё равно львица. Ты это понимаешь?

— Понимаю. — А-Шу усмехнулся. — И меня это вполне устраивает. Если львица — Чэнь Юэ.

— Знаешь, иногда я тебе даже завидую. — Цзинфан вздохнул. — У тебя всё просто. Война, батальон, жена, сын. Всё ясно и понятно. А у меня — дипломатия, иностранцы, бесконечные бумаги… — Он помолчал. — И никакой львицы, одни только коровы.

— Так перестань гоняться за коровами. Может, тогда львица сама тебя найдёт.

— Ты так говоришь, будто это легко.

— Это не легко, — согласился А-Шу. — Но я же смог.

— Ты — другое дело. Ты вообще не искал. Она сама пришла, когда была мелким и надоедливым львенком. — Цзинфан усмехнулся. — Может, и мне стоит просто сидеть и ждать?

— Может, и стоит. Только смотри, чтобы дождаться львицы, а не драконихи.

— Драконихи?

— Ну, знаешь, есть такие женщины — властные, крикливые, огнедышащие. Они не мурлычут, а рычат. И если уж такая возьмёт тебя в оборот — пиши пропало. Даже театр не спасёт.

Цзинфан расхохотался.

— Ты говоришь так, будто уже встречал такую!

— Встречал и не одну. Госпожа Чжао — чем не дракониха? Только отец с ней и справляется. Да и то… — А-Шу сделал паузу, — не всегда.

— Сравнил! Госпожа Чжао — это особая статья. Она любого дракона за пояс заткнёт. Но я-то не отец. Мне такую не выдержать.

— Вот и я о том же. Так что либо сиди и жди львицу, либо продолжай гоняться за кошечками. Только помни: отец уже точит когти. И если ты сам не выберешь — он выберет за тебя.

— Ты меня сейчас запугать пытаешься?

— Я тебя предупреждаю, как твой брат, твой друг и как человек, который искренне не хочет увидеть тебя женатым на какой-нибудь скучной дочери какого-нибудь скучного чиновника, которая будет смотреть на тебя как на приёмного сына великого человека и пилить за каждую задержку на службе.

Цзинфан вздрогнул.

— У тебя богатое воображение.

— Это не воображение. Это опыт. Я видел такие браки. Они заканчиваются либо разводом, либо тем, что муж начинает пить.

— Я не пью.

— Значит, развод.

Цзинфан помолчал, глядя на догорающий закат. Потом вдруг спросил:

— А если я всё-таки женюсь на «кошечке»? Что скажет отец?

— Отец скажет, что ты дурак. Но если эта «кошечка» окажется достойной женщиной, он смирится. В конце концов, он сам женился на служанке. И, заметь, ни разу об этом не пожалел.

— Мо — это другое. Она…

— Она кошечка, которая стала львицей, — перебил А-Шу. — Вот видишь? Всё возможно. Главное — не ошибиться в выборе.

Цзинфан задумался. За старым абрикосом догорал закат, и где-то вдалеке, на военной базе у реки, горнист играл отбой. Жизнь продолжалась. И каждый из них думал о своём — один о львицах, другой о кошечках, а третий… третья, притаившаяся за дверью, думала о том, что её муж слишком уж разговорился о чужих женщинах. Но это уже совсем другая история.

Сноски

¹ Учан (武昌) — столица провинции Хубэй и резиденция наместника Хугуана. В 1885 году наместником Хугуана был Ли Ханьчжан, старший брат Ли Хунчжана. Город расположен на правом берегу Янцзы и являлся важным административным и военным центром.

² «Цветы» (花, хуа) — эвфемизм, обозначающий куртизанок и актрис. В китайской литературе XIX века выражение «увлекаться цветами» означало посещение женщин лёгкого поведения. Цзинфан использует этот термин, признаваясь в своих увлечениях.

³ Женские труппы и «кошечки» (貓兒戲, маоэрси) — женские театральные труппы, возродившиеся в портовых городах после цинского запрета 1772 года. В Тяньцзине и Шанхае они выступали в международных сеттльментах, где китайские законы действовали не в полной мере. Сами труппы назывались «маоэрси», что буквально переводится как «представления кошек» или «кошачьи игры». Отсюда и пошло прозвище «кошечки» (貓兒) для актрис этих трупп. Репутация «кошечек» была двойственной: их сценическое искусство ценилось, но образ жизни часто граничил с проституцией, а состоятельные покровители нередко совмещали посещение театра с более интимными услугами. Именно эту двусмысленность и обыгрывает А-Шу в своих подколах.

⁴ Браки между детьми родных братьев — в традиционном Китае такие браки считались кровосмесительными и были запрещены законом и обычаем. А-Шу, говоря «дядя хочет, чтобы его внуки были дурачками», ссылается на народное поверье о том, что близкородственные браки ведут к вырождению потомства.

⁵ 懼內 (цзюй нэй) — классическое китайское выражение, означающее «боящийся жены» или «подкаблучник». Дословно переводится как «боящийся внутренних покоев». Встречается в китайской литературе с эпохи Тан. Чэнь Юэ использует именно этот термин в разговоре с мужем.

Глава 15: Первый камень

Октябрь 1885 года выдался сухим и ветреным. А-Шу стоял у окна штабного барака и смотрел на лагерь, раскинувшийся вдоль реки. Ещё три месяца назад здесь был пустырь — старый выгон, где они с Дашу, Сяошу и Лю когда-то тренировались с палками. Теперь здесь выросли казармы — длинные приземистые здания из местного серого камня, крытые тёмной черепицей. Чуть дальше, у излучины, белели свежие стены порохового склада. Ещё дальше, на плоском холме за рекой, темнели валы стрельбища — полигон был почти готов, оставалось только доставить мишени. И над всем этим — сухой осенний ветер, пахнущий дымом и близкой зимой.

Строительство обошлось в круглую сумму, но Ли Хунчжан, верный своему слову, обеспечил паритетное финансирование: половина — из казны Хуайской армии, половина — от губернатора провинции. Снабжение шло через подсобные хозяйства семьи Ли и окрестные деревни — рис, овощи, мясо, фураж для лошадей. Местные крестьяне, поначалу косившиеся на военных, быстро смекнули, что батальон — это стабильный доход, и теперь наперебой предлагали свои товары. Младший маньчжур из знамённых, которого А-Шу месяц назад назначил казначеем, вёл учёт с такой дотошностью, что даже старый Ли Фэнчжан, ведавший семейной казной, прислал короткое письмо: «Твой счетовод хорош. Береги его».

А-Шу оторвался от окна и повернулся к столу, за которым уже собрались офицеры. Совещание предстояло важное — через три дня он отбывал в Тяньцзинь с первым докладом к отцу, и нужно было оставить батальон в надёжных руках.

За столом сидели семеро. Дашу, Сяошу и Лю — его старый костяк, его первые люди, теперь уже шоубэи и своеобразный штаб их разномастного подразделения и четверо ветеранов, которых он знал ещё по Вьетнаму. Дашу был правой рукой и вторым после командира офицером в батальоне. Сяошу отвечал за подготовку новичков вообще и снайперов в частности. Лю же командовал тенями, наиболее подготовленными и уникальными бойцами батальона.

Старший маньчжур, теперь командир будущей первой роты, был высок, сухощав и носил длинные усы, которые то и дело подкручивал. Звали его Сунгэри, и хоть он и происходил из обедневшего знамени, но держался с достоинством потомственного воина. Он присоединился к роте ещё в Тонкине, когда вместе со своим товарищем пришёл в лагерь на Красной реке и с тех пор дрался плечом к плечу с хуайцами. Его рота состояла из аньхойцев, с добавлением прибывших недавно маньчжуров и монголов, и он умудрялся поддерживать среди них дисциплину без палок и рукоприкладства — одним только взглядом и тихим, но веским словом.

Рядом с ним сидел Чэнь Цзыжэнь — крепыш с обветренным лицом и руками, покрытыми шрамами от рыболовных крючков. Он прибился к когда его баркас подорвался на французской мине, и он чудом добрался до берега, где его подобрал патруль Дашу. С тех пор он командовал теми, кого в батальоне называли «речными людьми» — гуандунцами и бывшими моряками. Они понимали толк в переправах и уже успели наладить мост через реку, который можно было разобрать за полчаса.

Третью роту возглавлял Линь Цзэминь — молодой, но уже поседевший хунанец, бывший цяньцзун, чей батальон полег под Бакнинем ещё в начале войны. Он и остатки его батальона прибился к роте А-Шу одним из первых, тогда он привёл с собой тридцать уцелевших хунаньцев и попросил дать им шанс. А-Шу и дал, ни разу об этом не пожалев. Хунаньцы Линя прошли с ротой весь путь — от первых операций в Тонкине до Центрального Вьетнама. Они были угрюмы, жилисты и дрались как черти. Линь муштровал их так, что они падали с ног, но ни один не жаловался.

Назначение Сунгэри командиром первой роты было, конечно, не только данью его заслугам. Сам по себе он был человек достойный и опытный, но А-Шу, выбирая его, думал и о другом. В батальоне служили ханьцы, маньчжуры, монголы, хуэйцы — все, кто готов был драться и учиться. И если бы все командные должности занимали только аньхойцы из старой гвардии, это рано или поздно породило бы ропот. Поэтому первой ротой командовал маньчжур. Второй — гуандунец. Третьей — хунанец. И только четвёртая, особая, оставалась за Лю.

Так А-Шу выстраивал не просто батальон, а маленькую империю в миниатюре — где каждый, независимо от происхождения, мог подняться до командира, если доказывал, что достоин. И Сунгэри, сам того, возможно, до конца не осознавая, был живым доказательством того, что эта система работает.

Четвёртым участником совещания был тот самый младший маньчжур — казначей Минжуй. Он не командовал ротой, но присутствовал на совещании по праву: финансы батальона были в его руках, и он управлялся с ними так, что даже Дашу, который терпеть не мог цифры, признавал его полезность. Минжуй пришёл в роту вместе с Сунгэри — тихий, незаметный, он до войны служил писарем в знамённой канцелярии и знал толк в счетоводстве. Во Вьетнаме он был рядовым бойцом, а теперь стал казначеем батальона, и это назначение оказалось одним из самых удачных решений А-Шу.

— Итак, — начал А-Шу, обводя взглядом собравшихся, — через три дня я отбываю в Тяньцзинь. Меня не будет около месяца. Дашу, докладывай.

Дашу, сидевший по правую руку от него, поднялся. За последние месяцы он как-то незаметно для всех превратился из лихого командира Гатлинга в начальника штаба — и справлялся с этой ролью так, будто родился для неё. Он разложил на столе исписанный лист и заговорил — сухо, по-военному, без обычных своих шуточек:

— На текущий день в батальоне числится триста пятьдесят человек. Из них двести тридцать четыре — ветераны, прошедшие Вьетнам. Остальные — новобранцы, набранные за последние три месяца. — Он сделал паузу. — Цифра небольшая. Могли бы набрать вдвое больше. Но командир выставил такие требования, что половина желающих отсеялась ещё на смотре.

— Какие требования? — уточнил Чэнь Цзыжэнь, подавшись вперёд.

— Те же, что и к нам, — ответил за Дашу А-Шу. — Три выстрела по мишени с двухсот шагов. Если все три попали в круг размером с голову — берём. Если нет — свободен. Бег с полной выкладкой на три ли. Кто не уложился — свободен. И грамота. Каждый новобранец должен знать хотя бы сотню иероглифов. Кто не знает — будет учиться. Но учиться — после службы, по вечерам. А пока — те же три выстрела и тот же бег.

— Грамота? — Сунгэри приподнял бровь. — Ты хочешь, чтобы солдаты читали?

— Я хочу, чтобы они думали. Солдат, который не умеет читать карту, — мёртв. Солдат, который не может написать донесение, — бесполезен. Мы не набираем пушечное мясо. Мы строим армию, которая будет воевать головой, а не числом.

— Мои хунаньцы читать не умеют, — тихо заметил Линь Цзэминь. — Но они умеют воевать.

— Значит, научатся. — А-Шу посмотрел на него. — Или ты забыл, сколько раз у нас были проблемы только из-за того, что не хватало достаточно грамотных командиров, чтобы возглавлять засады? — спросил А-Шу, а Лин задумчиво уставился в потолок, — У тебя в роте есть те, кто знает грамоту?

— Трое.

— Вот они и будут учить остальных. Потому что

Линь помолчал, потом коротко кивнул. Он не привык спорить с командиром, который вытащил его из бездны после совершеннейшего разгрома.

Дашу откашлялся и продолжил:

— Теперь по составу. Ядро батальона — сто тридцать два аньхойца из старой роты. Это наши. Они прошли всё — от первых операций здесь, в провинции, до Центрального Вьетнама. Распределены по всем подразделениям, цементируют новобранцев. Остальные — пополнение, которое пришло к нам во время войны и после неё. Маньчжуры и монголы Сунгэри — сорок восемь человек, держатся особняком, но дисциплину держат. Гуандунцы и моряки Чэнь Цзыжэня — пятьдесят два человека, лучшие переправщики во всей армии, но с пехотным строем пока не очень. Хунаньцы Линь Цзэминя — сорок три человека, угрюмые, жилистые, лучшие стрелки после снайперов Сяошу. Плюс снайперское отделение — восемнадцать человек, отборные. Итого триста сорок три человека. Ещё семеро в лазарете — трое после переломов на тренировках, четверо с лихорадкой. Через неделю вернутся в строй.

— Итого триста пятьдесят, — подытожил А-Шу. — До тысячи ещё далеко.

— Дойдём, — спокойно сказал Дашу. — Если не снижать требований — наберём лучших. Просто это займёт время.

— Время у нас есть. — А-Шу повернулся к Минжую. — Что с финансами?

Минжуй, тихий и незаметный, раскрыл свою книгу — толстую, в потёртом переплёте, исписанную убористым почерком.

— Жалованье выплачено за два месяца вперёд и в казне есть деньги на выплаты вплоть до Праздника Весны. Снабжение идёт через подсобные хозяйства семьи Ли и окрестные деревни — рис, овощи, мясо, фураж. Поставки стабильны. Строительство казарм обошлось в тысячу двести лян — средства выделены наместником Чжили и губернатором провинции в паритетном порядке. Склад готов, полигон почти готов — осталось доставить мишени и установить щиты для стрельбища. — Он перевернул страницу. — Кроме того, я позволил себе небольшую вольность: заказал у местных кузнецов две сотни шанцевых лопат. Старые износились.

А-Шу кивнул. Минжуй был назначен казначеем всего месяц назад, но уже успел навести порядок в счетах. Старый Ли Фэнчжан, ведавший семейной казной, прислал короткое письмо: «Твой счетовод хорош. Береги его».

Когда Минжуй закончил, слово взял Сяошу. Он никогда не говорил много, но если уж брал слово — значит, обдумал всё до мелочей.

— У меня есть предложение по комплектации. — Он разложил на столе лист с расчётами. — Сейчас у нас три роты разного состава и разной численности. Это неправильно. В бою рота должна быть самодостаточной единицей — такой, как та, что мы сформировали в Аньхое перед войной. Снайперское отделение, пулемётная команда, стрелки… Всё должно быть в одном кулаке. — Он провёл пальцем по цифрам. — Я предлагаю сформировать четыре роты по сто пятьдесят человек каждая. В каждой — три стрелковых взвода по тридцать человек, пулемётное отделение с одним Гатлингом и снайперское отделение из шести стрелков с наводчиками, а так же сапёрный взвод. Если помните, мы что в Тонкине, что в Аннаме только и занимались тем, что что-то взрывали. Плюс командир роты и его заместитель. Итого шестьсот строевых плюс артиллерийская батарея. До тысячи, конечно, ещё далеко, но это уже будет не сброд, а батальон.

— Четыре Гатлинга, — задумчиво произнёс Дашу. — У нас пока один.

— Пока один. Но если закладывать структуру сейчас, то когда появятся остальные — не придётся перекраивать всё заново. — Сяошу посмотрел на А-Шу. — Кроме того, снайперские отделения в каждой роте — это не роскошь. Во Вьетнаме мы убедились: один снайпер на роту — это мало. А шесть — в самый раз. Они могут работать парами, прикрывать друг друга, держать под огнём целый фланг.

— И где мы возьмём столько снайперов? — спросил Сунгэри несколько озадачено.

— Обучим. У нас есть восемнадцать готовых. Ещё шесть — к концу месяца. Распределим их по ротам как инструкторов. Они подготовят остальных. Через полгода в каждой роте будет полноценное снайперское отделение.

— А пулемётчики? — подал голос Чэнь Цзыжэнь. — Гатлинг — это не винтовка. С ним нужно уметь обращаться.

— В каждой роте будет пулемётная команда — четыре человека. Дашу обучит. — Сяошу чуть усмехнулся. — Он у нас лучший пулемётчик к востоку от Янцзы. Справится.

Дашу хмыкнул, но возражать не стал. Он действительно знал Гатлинг как свои пять пальцев — и любил его, как иные любят лошадей.

А-Шу молча изучал расчёты Сяошу. Четыре роты по сто пятьдесят человек. Снайперы в каждой. Пулемётная команда в каждой. Это была та самая структура, которую он когда-то набросал в Аньхое, глядя на свою первую роту. Тогда у него было двадцать пять человек и одна ржавая пищаль. Теперь — триста пятьдесят бойцов и один Гатлинг. Но принцип оставался тем же: самодостаточная рота как основная боевая единица.

— Утверждаю, — сказал он наконец. — Начинаем переформирование. Но не сразу. Сначала — пополнение. Когда наберём ещё сто человек, развернём четвёртую роту и перераспределим людей. А пока — работаем с тем, что есть. Сяошу, подготовь детальный план. К моему возвращению он должен быть готов.

— Командир, есть предложение, — неожиданно подал голос Сунгэри.

А-Шу повернулся к нему. Маньчжур сидел, выпрямившись, и в его глазах был тот особый блеск, который появлялся у него всякий раз, когда речь заходила о деле, близком его сердцу.

— Слушаю.

— Предлагаю сформировать кавалерийский эскадрон. Всё-таки нам, маньчжурам, и нашим собратьям монголам седло привычнее, чем окоп. — Сунгэри чуть усмехнулся. — Мы, конечно, научились стрелять из винтовок и бегать с полной выкладкой. Но лошадь — это наше. И грех не использовать то, что у нас в крови.

Дашу хмыкнул и переглянулся с Сяошу. Тот едва заметно кивнул, словно прикидывая, сколько это будет стоить.

— Кавалерия, — произнёс А-Шу задумчиво, глядя на карту. — А ведь верно. Мы до сих пор ходим пешком, как крестьянское ополчение. А нам, между прочим, уже давно пора обзавестись мобильным резервом. — Он перевёл взгляд на Сунгэри. — Сколько человек ты мог бы поставить в строй прямо сейчас?

— Если наскрести по всем ротам — человек сорок. Монголов, маньчжуров и тех ханьцев, кто умеет держаться в седле. Лошадей, правда, не хватает. Но это дело наживное.

— Лошадей достанем, — кивнул А-Шу. — Отец обещал помочь с закупкой в Монголии. — Он помолчал. — Добро. Эскадрон формируем. Но ты уже командир первой роты. Кого назначим командиром эскадрона?

Сунгэри на мгновение задумался, потом ответил:

— Пока не ясно. Но я готов временно возглавить этот… отряд. До тех пор, пока не подберём достойного. В конце концов, кому, как не мне, учить парней сидеть в седле?

А-Шу окинул его долгим взглядом, потом кивнул:

— Хорошо. Временно — ты. Но запомни: эскадрон — это будет не просто конный разъезд. Это ударный кулак, который должен действовать в связке с пехотой и артиллерией. Так что и командир эскадрона должен быть человеком, знакомым с нашей спецификой.

Сунгэри коротко поклонился:

— Понял, командир. Не подведу.

— Хорошо. Есть ли какие-то иные предложения и идеи? Если нет, теперь о главном, — А-Шу обвёл взглядом собравшихся. — Пока меня не будет, командование батальоном переходит к Дашу. Сяошу — его заместитель. Лю — начальник лагеря и отвечает за безопасность. Все текущие вопросы решаете между собой. Если что-то серьёзное — шлёте гонца в Тяньцзинь.

Он помолчал.

— Я знаю, что батальон ещё не доформирован. Знаю, что не хватает оружия и снаряжения. Знаю, что новобранцы ещё сырые. Но через месяц, когда я вернусь, я хочу увидеть не триста пятьдесят разрозненных бойцов, а батальон. Единый организм. Поняли?

— Поняли, — ответил Дашу за всех.

— Тогда работаем. Все свободны.

Офицеры поднялись и потянулись к выходу. Дашу задержался у двери, когда остальные вышли, обернулся.

— Командир, можно вопрос?

— Валяй.

— Ты правда думаешь, что грамота им пригодится? Крестьянам? Маньчжурам? Рыбакам?

А-Шу посмотрел на него.

— Когда мы начинали, ты тоже не умел читать.

Дашу усмехнулся.

— Я и сейчас не очень.

— Врёшь. Ты читаешь карты лучше меня. И донесения составляешь так, что отец ни разу не прислал запрос с уточнениями. А помнишь, кто тебя научил?

— Ты.

— Нет. — А-Шу покачал головой. — Ты сам. Я только дал тебе книгу. Остальное ты сделал сам. — Он помолчал. — Слушай, я не жду, что все станут учёными. Но каждый солдат в этом батальоне должен понимать приказ, написанный на бумаге. Должен уметь сосчитать патроны и записать расход. Должен знать карту. Это не прихоть, Дашу. Это выживание. На войне неграмотный солдат — мёртвый солдат. Мы это видели. Хватит.

Дашу кивнул.

— Понял. Я прослежу, чтобы занятия шли без сбоев.

***

Когда совещание закончилось и офицеры разошлись, А-Шу и Дашу вышли на недавно достроенную веранду штабного барака. Отсюда, с небольшого возвышения, открывался вид на весь лагерь: плац, где Сяошу уже гонял своих снайперов, казармы, из труб которых поднимался дым, и реку, за которой темнели валы стрельбища.

Веранда была простой — деревянный настил, крыша из тёмной черепицы, несколько грубо сколоченных перил. Но А-Шу она нравилась. Он сам распорядился пристроить её к бараку, когда понял, что в штабе вечно не хватает воздуха. Теперь здесь стояли два старых плетёных кресла и низкий столик, на котором Дашу уже разлил чай.

Они сели. Дашу вытянул ноги и блаженно зажмурился.

— Хорошо. Почти как дома.

— Почти. — А-Шу взял чашку, но пить не стал. Он смотрел на плац, где строилась вторая рота, и думал о чём-то своём. Потом вдруг сказал: — Нам нужно сформировать хозяйственную роту.

Дашу открыл глаза.

— Чего?

— Хозяйственную роту. Отдельное подразделение, которое будет заниматься снабжением, обозом, кухней, лазаретом и фуражом.

— У нас есть обоз. Кухня тоже есть. Лазарет есть. Чего ещё тебе не хватает?

— Порядка. — А-Шу отхлебнул чаю. — Сейчас каждый тащит одеяло на себя. Повара подчиняются Минжую, обоз — тебе, лазарет вообще сам по себе. Если завтра батальон выступит в поход, кто будет отвечать за провиант? Кто — за раненых? Кто — за фураж для лошадей? Ты? Минжуй? Я?

Дашу нахмурился.

— Ну… можно распределить.

— Можно. А можно собрать всё в одни руки. Хозяйственная рота — это не просто обоз. Это подразделение, которое идёт впереди батальона и готовит лагерь. Которое знает, сколько у нас риса и на сколько дней. Которое может развернуть полевую кухню за час и полевой лазарет за два. Которое отвечает за каждую повозку и каждую лошадь. Сейчас у нас всё это размазано между тремя ротами и штабом. А должно быть сосредоточено в одних руках.

— И кто будет командовать этой… хозяйственной ротой?

— Пока не знаю. Нужен человек, который понимает в снабжении и умеет считать. Минжуй справляется с финансами, но он казначей, а не командир. А нужен именно командир. Хозяйственник с военной косточкой.

Дашу задумался, покрутил чашку в пальцах.

— А зачем вообще отдельная рота? — спросил он наконец. — У нас и так всё работает. Еду привозят, палатки ставят, раненых перевязывают. Не вижу смысла.

— Работает, потому что мы стоим на месте. А представь, что мы выступили в поход. На неделю или две. Через горы в дождь. И у нас нет отдельного подразделения, которое отвечает за снабжение. Кто будет следить, чтобы повозки не отстали? Кто будет знать, сколько у нас осталось патронов и риса? Кто будет разворачивать лазарет на ночлеге? Сейчас это делают все понемногу — и в итоге никто не отвечает за результат.

Дашу молчал. Он вспоминал Вьетнам — марш-броски через джунгли, когда обоз отставал, и они оставались без еды на два дня. Вспоминал, как сами тащили раненых, потому что некому было организовать носилки. Вспоминал, как Лю материл всех подряд, пытаясь найти хоть кого-то, кто знал, где фураж для мулов.

— Ладно, — сказал он наконец. — Убедил. Но где мы возьмём людей?

— Из новобранцев. Те, кто не прошёл по стрельбе, но прошёл по грамоте и выносливости. Не всем же быть снайперами. Кто-то должен варить кашу и возить патроны. И пусть не думают, что это хуже, чем стоять в строю. Без них строй не провоюет и дня. — А-Шу допил чай и поставил чашку на стол. — Подумай, кого можно поставить командиром. Из наших. Чтобы знал службу и умел считать. Завтра обсудим.

— Это-то понятно… ну а если начнёт воровать? Я тут недавно слышал слух о том, что заведовавшего снабжением в Юньнаньской армии хотели казнить, но он так проворовался, что смог откупиться. А что если и у нас будет так?

— А как полагается поступать с ворами? — спросил А-Шу.

Дашу хмыкнул.

— По уставу — бамбуковые палки. Если украл много — клеймо и вон из армии. Если украл столько, что батальон остался без провианта, — смерть. Но ты же знаешь, как это бывает. Если ты свой человек, то тебя не просто не накажут, но еще и прикроют от проверяющего.

— Я не буду покрывать. — А-Шу посмотрел на него в упор. — И ты не будешь. Если кто-то из наших начнёт воровать — ответит по уставу. Хоть ветеран, хоть новобранец, хоть мой собственный брат. Понял?

— Понял. — Дашу помолчал. — Но порка — это крайность. Может, есть способ сделать так, чтобы воровать было невозможно?

А-Шу отхлебнул чаю.

— Есть. Двойной учёт. Минжуй ведёт приход и расход в своей книге. Но эта книга — не единственная. Командир хозроты будет вести свою. И раз в неделю они будут сверять цифры. Если где-то не сойдётся — ищем, куда ушло. И кто виноват. А когда найдём — виновный ответит перед строем. При всех. Чтобы другим неповадно было.

— Это поможет, но не спасёт. Если они сговорятся…

— Не сговорятся. Минжуй — казначей. Он не подчиняется командиру хозроты. Он подчиняется только мне. И он слишком умён, чтобы рисковать своей шкурой ради чужого кармана. — А-Шу поставил чашку. — Кроме того, есть ещё одна вещь. Самая простая.

— Какая?

— Жалованье. Если человек получает достаточно, чтобы содержать семью и откладывать на старость, у него меньше соблазна воровать. Голодный солдат крадёт рис. Сытый — нет. Поэтому первое, что я потребую от командира хозроты, — чтобы его люди были сыты и одеты не хуже строевых. Если кашевар будет есть ту же кашу, что и солдаты, он не станет разбавлять её водой. Если обозный будет носить тот же мундир, он не продаст его на сторону. Деньги, Дашу. Деньги и уважение. Ворует тот, кого не уважают и тот, кому нечего терять.

Дашу долго молчал, глядя на плац. Потом усмехнулся.

— Знаешь, командир, иногда мне кажется, что ты не на войне учился, а где-то ещё. Откуда ты всё это знаешь?

А-Шу не ответил. Он смотрел на закат, и в его глазах отражались первые звёзды.

— Во всех европейских армиях уже давно ввели всё то, что я тебе говорю, — сказал он после паузы, глядя на темнеющее небо. — Хозяйственные роты, службы снабжения, полевые лазареты — всё это есть у французов, англичан, немцев. Мы не придумываем ничего нового. Мы просто догоняем.

Дашу хмыкнул.

— Догоняем — это хорошо. Но где ты возьмёшь эти знания? Во Вьетнаме ты говорил с пленными офицерами. А здесь — с кем? С купцами? С миссионерами?

— С книгами. — А-Шу повернулся к нему. — Нам нужно прикупить военной литературы. На французском, на английском, на немецком — на любом, с какого сможем перевести. Уставы разных армий, трактаты по тактике, пособия по снабжению и сапёрному делу. В Шанхае есть книжные лавки, где торгуют европейскими изданиями. Я напишу отцу, чтобы выделил средства. Или попрошу Цзинфана — у него связи с иностранцами.

— Уставы? — Дашу нахмурился. — И кто будет их читать? Ты, я, Сяошу? Остальные офицеры по-французски не понимают. Не говоря уже о других языках.

— Значит, будем переводить. Сами, по вечерам. Соберём всех ротных — и будем сидеть, читать, вычленять лучшее, что у них есть. Что подходит нам — берём. Что не подходит — отбрасываем. Но сначала нужно понять, как они воюют. Не по слухам, да рассказам пленных, а по их собственным книгам. Пока нам дали время, нужно этим пользоваться.

Дашу отхлебнул чаю и задумался.

— И ты хочешь, чтобы мы все — я, Сунгэри, Чэнь, Линь — сидели вечерами и читали французские уставы? Сунгэри, по-моему, вообще по-французски только «сдавайся» знает. И то потому, что от французов слышал.

— Сунгэри будет читать перевод. А переводить будем мы с тобой и Сяошу. Потом, когда подтянутся остальные — разделим работу.

Дашу покачал головой, но в его глазах мелькнул интерес.

— Ладно. Допустим, переведём. И что мы там найдём такого, чего не знаем сами? Мы воевали с французами два года. Мы отлично знаем, как они воюют.

— Мы знаем, как они воюют в джунглях. А как они воюют в Европе? Как они штурмуют крепости? Перебрасывают войска по железной дороге? Как устроена их полевая медицина? Мы этого не знаем, Дашу. А знать надо. Потому что следующая война, скорее всего, будет не с французами и не в джунглях. — А-Шу помолчал.

— Ты это кого имеешь ввиду? Англичан, что ли?

— Нет, Дашу. Я недавно начал читать газеты и у меня сложилось очень скверное впечатление по поводу японцев.

— Японцев? А-Шу, перестань! Что нам эти островитяне могу сделать? — Дашу нахмурился. Он ожидал чего угодно — англичан, русских, может быть, опять французов. Но японцы? О них в Аньхое вспоминали редко, и уж точно не как о серьёзной военной угрозе.

— Они уже не просто островитяне, — ответил А-Шу, и в его голосе не было ни тени насмешки. — Мы смотрим на них как на варваров и беспокойного, но слабого вассала. А они тем временем один за другим строят пароходы, покупают у немцев винтовки и учатся воевать у прусских офицеров. Я читал, что у них уже есть своя военная академия. А ещё — железные дороги и телеграф. И всё это они перенимают у европейцев с такой скоростью, что через десять-пятнадцать лет мы можем увидеть у своих берегов не рыбацкие лодки, а броненосцы.

Дашу присвистнул. Он всё ещё не верил, но в голосе А-Шу было что-то такое, что заставляло его не спорить.

— Броненосцы? — переспросил он.

— Броненосцы, — подтвердил А-Шу. — И если мы не начнём меняться прямо сейчас, через десять лет японцы будут диктовать нам условия, а не мы им. Поэтому мы будем переводить уставы. Все. Европейские, японские, какие найдём. Войну выигрывают не штыками, а знаниями. И если мы не хотим проиграть следующую — мы должны знать о будущем противнике больше, чем он сам о себе знает.

Дашу долго молчал. Потом медленно кивнул.

— Убедил. Пиши отцу и Цзинфану. Пусть ищут книги. А мы пока начнём с того, что есть. У нас есть твои записи — те, что ты делал в Аньхое. Может, их для начала хватит?

— Для начала — да. Но потом понадобятся новые. И не только французские. Будем читать и воспоминания великих европейских полководцев. Я читал «Воспоминания» Морица Оранского. Там много дельного — особенно о том, как строить армию, когда у тебя мало людей и много врагов. И ещё, — он помолчал, — русских надо не забыть. Они воюют против европейских армий уже пятьсот лет. С татарами, с турками, со шведами, с Наполеоном. У них огромный опыт, и они умеют воевать в таких условиях, которые нам и не снились. Мороз, распутица, степи, огромные расстояния. Их опыт нам может пригодиться.

Дашу уставился на него.

— Русских? Ты хочешь, чтобы мы читали русских? А кто их будет переводить?

— Я. — А-Шу пожал плечами. — Русский я знаю хуже, чем французский или английский, но читать могу.

— Ты и русский знаешь? — Дашу отставил чашку и посмотрел на командира с тем особенным выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда А-Шу выдавал что-то неожиданное. — Командир, ты вообще сколько языков знаешь?

— Достаточно, чтобы читать уставы. — А-Шу усмехнулся. — Но переводом займусь не только я. Цзинфан поможет — он знает французский и английский. В Шанхае есть переводчики, можно нанять кого-то из них. Главное — достать книги. Остальное решим.

Дашу допил чай и поднялся.

— Завтра ты уезжаешь. А я остаюсь за старшего.

— Именно. И я очень тебя прошу, не дай батальону разболтаться.

— Не дам, — пообещал Дашу. — И за книгами прослежу. Хотя, честно говоря, мне всё ещё не верится, что мы будем сидеть и читать французские уставы. Как в академии какой-то.

— Мы и есть академия. Только вместо лекций — плац и стрельбище. А вместо профессоров — мы сами. — А-Шу усмехнулся. — Привыкай, начальник штаба. Теперь это твоя работа.

***

Через две недели А-Шу стоял в кабинете отца в Тяньцзине и держал ответ. Рядом с ним, чуть поодаль, стоял Цзинфан — именно он приехал в Аньхой за братом, чтобы сопроводить его к отцу. Теперь, когда формальная часть была позади, Цзинфан молчал, но его присутствие ощущалось: он стоял у окна, сложив руки на груди, и смотрел на эту сцену с выражением человека, который уже прошёл через всё это и теперь наблюдает со стороны.

Ли Хунчжан сидел за столом, заваленным бумагами, и читал доклад, который А-Шу подготовил перед отъездом. Читал он медленно, время от времени хмыкал, и по его лицу невозможно было понять, доволен он или нет. Наконец он отложил бумаги, снял очки и посмотрел на сына.

— Триста пятьдесят человек, — произнёс он, и в его голосе А-Шу ощутил явное недовольство. — Я дал тебе карт-бланш, цаньцзян. Я дал тебе право набирать людей по своим критериям, без оглядки на штабы. Я дал тебе финансирование — паритетное, между прочим и не из одного кармана. И что я вижу? Триста пятьдесят человек. За три месяца. Ты вообще собираешься разворачивать батальон или планируешь закончить к моей пенсии?

А-Шу ожидал этого вопроса. Он знал, что отец будет недоволен.

— Я не медлю, отец. Я создаю условия.

— Условия? — Ли Хунчжан приподнял бровь. — Какие условия? Казармы, полигон, склад — это всё хорошо. Но люди-то где? Ты же не собираешься воевать пустыми казармами?

— Люди будут. Но прежде чем набирать тысячу человек, я должен был построить для них жильё, наладить снабжение, подготовить инструкторов и, главное, — создать систему обучения. Если бы я набрал тысячу человек сразу, я бы получил неуправляемую толпу. А я хочу получить батальон. И не просто батальон, а нечто, чего ещё не было.

— Не было где? В Хуайской армии?

— Ни в одной армии мира. — А-Шу посмотрел отцу в глаза. — Вы прав, отец. Вы дали мне возможность самому решать, кого брать, кого не брать, как учить и чему учить. И я намерен использовать эту возможность до конца. Я хочу создать не просто батальон, который умеет стрелять и ходить строем. Я хочу создать подразделение, которое станет образцом для всей армии. Чтобы через десять лет, глядя на него, любой генерал сказал: «Вот как нужно воевать».

Ли Хунчжан долго молчал, глядя на сына. Потом перевёл взгляд на Цзинфана.

— А ты что скажешь? Ты был там. Видел его батальон.

Цзинфан оттолкнулся от окна.

— Видел. — Он помолчал. — Отец, я видел много армий. Французскую, английскую, нашу — разную. Но такого, как у Жунцзы, я не видел нигде. Еще пара месяцев, и там не будет ни одного неграмотного солдата. Да, на уровне 200-300 иероглифов, но у нас в стране хватает уездных начальников и сельских старост, кто и такого количества не знает. Но главное не это, отец. У него аньхойцы, маньчжуры, хунаньцы и гуандунцы спят в одних казармах и не режут друг друга. Если бы мне сказали такое год назад, я бы не поверил. А теперь — верю.

Ли Хунчжан медленно кивнул.

— Ладно. Убедили. Но учти: я даю тебе только шесть месяцев. Если через полгода я не увижу тысячу человек, обученных и готовых к делу, — я пересмотрю финансирование. Понял?

— Понял, — ответил А-Шу, впрочем, прекрасно понимая, почему отец настолько строг. Карт-бланш от императрицы — это не только свобода, но и ответственность. За каждым его шагом следили. Завистники при дворе только и ждали повода, чтобы шепнуть Цыси: «Ваше Величество, цаньцзян Ли не оправдывает доверия. Его батальон — пустая трата денег». И тогда никакие прошлые заслуги не спасут. Отец это понимал лучше всех — и потому давил. Не из недоверия, а из желания защитить.

— Тогда идите оба. И чтобы через полгода мне было на что смотреть.

Братья поклонились и вышли. В коридоре Цзинфан тихо сказал:

— Он доволен. Просто не показывает.

— Я знаю, — ответил А-Шу. — Но шесть месяцев — это не так уж много.

— Справишься. Ты всегда справляешься. — Цзинфан хлопнул его по плечу. — А теперь пошли. У меня для тебя есть пара книг, которые я нашёл в шанхайской лавке. Кажется, это то, что ты искал.

Сноски

¹ Мориц Оранский (1567–1625) — принц Оранский, штатгальтер Голландии и Зеландии, один из величайших военных реформаторов своего времени. Его труды по тактике и организации армии изучались в европейских военных академиях на протяжении двух столетий. А-Шу упоминает, что читал его «Воспоминания» в переводе.

² Японские военные советники из Пруссии — после реставрации Мэйдзи (1868) Япония начала масштабную модернизацию армии по прусскому образцу. В 1885 году в Японию прибыл майор Якоб Меккель, ставший главным военным советником и фактическим создателем современной японской армии. Его деятельность привела к тому, что через десять лет Япония одержала победу в войне с Китаем.

³ Шанцевые лопаты — стандартный инструмент пехоты для окапывания и возведения полевых укреплений. В цинской армии использовались ограниченно, и инициатива Минжуя заказать две сотни новых лопат у местных кузнецов говорит о новом подходе к подготовке солдат.

⁴ Праздник Весны (春節, Чуньцзе) — китайский Новый год по лунному календарю. В 1885 году приходился на середину февраля 1886 года. Минжуй упоминает, что жалованье выплачено вплоть до этого праздника — традиционного времени расчётов и подведения итогов.

⁵ Три ли — мера длины. Одно ли в цинском Китае равнялось примерно 576 метрам. Три ли — около 1,7 километра. А-Шу использует эту дистанцию для проверки выносливости новобранцев с полной выкладкой.

Глава 16: Новые люди

Ноябрь 1885 года. Дорога из Тяньцзиня в Аньхой заняла чуть больше недели, и всю эту неделю А-Шу думал о доме. Осень окончательно уступила место зиме: поля стояли голые, деревья облетели, и только старый абрикос во дворе — он знал это заранее — ещё держал несколько жёлтых листьев на самых нижних ветках. Когда впереди показались ворота усадьбы, он невольно улыбнулся.

Чэнь Юэ встретила его на крыльце. Она была в простом домашнем халате, раскрасневшаяся после кухни, и держала на руках Гоцяна. Мальчик, увидев отца, радостно загулил и протянул к нему руки — и А-Шу, принимая сына, на мгновение забыл обо всём: о батальоне, об отце, о шести месяцах, отпущенных на развёртывание. Здесь, в этом дворе, у этого абрикоса, время текло иначе.

Весь день он провёл с семьёй. Они вместе обедали, вместе гуляли по саду, вместе сидели у камина, пока Гоцян играл с тряпичным мячиком, который ему сшила Мэй. Чэнь Юэ рассказывала новости: старая кухарка наконец-то смирилась с тем, что её бульон критикуют, и даже попросила у Мэй рецепт. Дядя Ли Чжаоцин, по своему обыкновению, ворчал на всех, но исправно являлся к ужину. Госпожа Фу связала Гоцяну тёплые носки — зима в этом году обещала быть холодной.

А-Шу слушал и молчал, наслаждаясь тем, что он дома. Но к вечеру, когда Гоцян уснул, а Чэнь Юэ задремала на кушетке, он тихо оделся и вышел. Лошадь ждала его у ворот. Впереди были дела.

Лагерь встретил его шумом. На плацу, несмотря на поздний час, ещё горели костры, и в их свете двигались тени — это Сяошу гонял своих снайперов, а где-то в стороне раздавались резкие команды Линь Цзэминя. А-Шу прошёл через ворота, кивнул часовому и направился к штабному бараку. Дашу ждал его внутри, склонившись над бумагами.

— Командир! — Он поднялся, откладывая кисть. — Вернулся. Ну, как там Тяньцзинь?

— Отец дал шесть месяцев. — А-Шу сел на своё место. — Что у нас?

— Пополнение. — Дашу усмехнулся и подвинул к нему список. — Ты не поверишь. За месяц — сто новых бойцов. И это при том, что я гоняю их так, как ты велел. Три выстрела, бег, грамота. Отсеивается каждый второй. Но всё равно — сто человек за месяц.

А-Шу пробежал глазами по списку. Цифры действительно впечатляли. За прошлый месяц набрали тридцать человек, за позапрошлый — двадцать. А тут — сто.

— С чем это связано? — спросил он. — Ты поднял жалованье?

— Нет. — Дашу покачал головой. — Всё проще. Закончился сбор урожая. Крестьяне освободились. Раньше они были в полях — теперь им нечем заняться до весны. Вот и идут к нам. Кому-то нужны деньги, кому-то — крыша над головой на зиму. А кто-то просто хочет служить под твоим началом — такие тоже есть.

— И ты гоняешь их так же, как прежних?

— Жёстче. — Дашу хмыкнул. — Потому что их много. Если набрать сотню за месяц, легко потерять качество. А ты сам говорил: нам не нужна толпа. Нам нужны бойцы.

А-Шу кивнул. Он смотрел на список и думал о том, что сезонный наплыв — это хорошо. Но это также означало, что через месяц-другой, когда начнутся весенние работы, поток иссякнет. Значит, нужно было успеть набрать и обучить как можно больше людей именно сейчас.

— И вот что, Дашу. Доведи до сведения всех новобранцев: мы — профессиональная часть. А значит, никаких отпусков на сезонные работы, как, я подозреваю, они надеются. Они будут жить и служить здесь, посвящая себя армии. Если кто удерёт — может удирать. Но если его поймают при возвращении — наказывать будем, как вора.

Дашу присвистнул.

— Сурово. Но справедливо. Я так понимаю, ты хочешь, чтобы они поняли: служба — это не подработка на зиму?

— Именно. — А-Шу кивнул. — Мы строим армию, а не нанимаем сезонных рабочих. Кто хочет пахать землю — пусть идёт обратно в деревню. Кто хочет служить — служит. Третьего не дано.

— Доведу. — Дашу сделал пометку в своих бумагах. — Завтра же объявлю перед строем. Чтобы никто не говорил, что не знал.

— Вот и хорошо. А теперь — завтра устроим смотр. Я хочу видеть всех новобранцев. И скажи ротным: пусть готовятся. Будем смотреть, чему они научились за этот месяц.

***

На следующее утро плац гудел, как растревоженный улей. Сто новобранцев, набранных за последний месяц, выстроились в четыре шеренги — непривычно ровные после трёхнедельной муштры, но всё ещё с тем особым налётом деревенской вольницы, который бросался в глаза любому, кто служил больше года. Они стояли, переминаясь с ноги на ногу, косились на офицеров и явно не понимали, зачем их собрали. Смотр есть смотр, но почему именно сегодня?

А-Шу не стал спускаться на плац. Он стоял на веранде штабного барака — той самой, откуда открывался вид на весь лагерь, — и молча смотрел. Рядом с ним стояли Сяошу и Лю. Внизу, перед строем, уже занял своё место Дашу.

— Слушай приказ! — разнёсся над плацем его голос, усиленный утренним морозцем. Дашу читал по бумаге, сухо, по-военному. О том, что батальон является профессиональной частью. О том, что служба здесь — не сезонная подработка и не способ перезимовать. О том, что отпусков на полевые работы не будет — ни весной, ни осенью. О том, что каждый, кто остаётся в строю, посвящает себя армии и живёт по уставу. И о том, что самовольное оставление части будет караться как воровство.

По шеренгам пробежал гул. Кто-то выругался себе под нос. Кто-то растерянно оглянулся на соседа.

— Кто хочет уйти — может уйти сейчас, — закончил Дашу, опуская бумагу. — Прямо сейчас. Никто держать не будет. Но если уйдёте, а потом вернётесь — ответите как дезертиры. Таков приказ командира батальона.

Повисла тишина. Потом из третьей шеренги, потупившись, вышел молодой парень — совсем ещё мальчишка, лет шестнадцати, с обветренным лицом и грубыми крестьянскими руками. Он положил винтовку на землю и, не глядя ни на кого, пошёл к воротам. За ним — ещё один. Потом ещё трое. Потом — сразу семеро, сбившись в кучку, как овцы, идущие на бойню, только наоборот — уходящие с бойни обратно в поле.

А-Шу молча считал. Восемь. Одиннадцать. Пятнадцать. Двадцать два. На двадцать пятом поток иссяк. Строй замер, и в наступившей тишине было слышно, как ветер шуршит сухими листьями по плацу.

— Двадцать пять, — тихо сказал Сяошу, стоявший рядом с А-Шу. — Четверть от сотни.

— Это хорошо, — ответил А-Шу, не оборачиваясь. — Осталось семьдесят пять. Значит, семьдесят пять понимают, куда попали.

Внизу, на плацу, Дашу уже распускал строй, а ротные разбирали оставшихся по подразделениям. А-Шу ещё немного постоял, глядя на ворота, за которыми скрылись ушедшие, потом повернулся и вошёл в барак. Впереди было много работы. Но теперь он знал точно: те, кто остался, — остались навсегда.

***

Так и повелось. Численность батальона медленно, но верно росла. К зиме начали подтягиваться старые знакомые из Гуандунской, Гуансийской и Юньнаньской армий — кто-то приезжал сам, кого-то присылали с рекомендациями. Сунгэри хмурился, глядя на пополнение: «Скоро тут будет как на базаре в Пекине», — ворчал он, но дисциплину держал. А однажды, в начале декабря, когда лагерь уже припорошило первым снегом, ворота пересекла ещё одна фигура.

Это был молодой парнишка лет восемнадцати на вид, в простом дорожном халате, с вещмешком за плечами и винтовкой в чехле. Он остановился у караула, что-то сказал часовому и протянул бумагу. Через несколько минут его уже вели к штабному бараку.

В штабе как раз был обед. А-Шу, Дашу, Сяошу и Лю сидели за столом, когда вошёл гость. Парень поклонился — не по-деревенски, а по-военному, коротко и чётко, и представился:

— Ван Цюин, господин цаньцзян. Сын цяньцзуна Вана из Гуандунской армии.

— Цяньцзуна Вана? — удивился А-Шу.

— Так точно! — сказав это, он достал из рукава конверт. — Вот. У меня письмо от отца.

А-Шу взял конверт. Почерк был знакомым — твёрдым, с резкими чертами, каким Ван когда-то писал рапорты. Письмо было коротким — Ван никогда не был многословен.

«Цаньцзян Ли. Направляю к тебе моего сына, Ван Цюина. Ему восемнадцать. Он грамотен, считает, знает карту и неплохо стреляет. Но главное — он хочет учиться. А учиться сейчас есть чему только у тебя. Возьми его под своё начало. Гоняй так же, как гонял меня. Если не справится — пусть возвращается. Но я надеюсь, что он справится. Ван».

А-Шу дочитал и поднял глаза на юношу. Тот стоял навытяжку, но в его позе не было напряжения — скорее, сдерживаемое нетерпение. Он был высок для своих лет, широк в плечах, с открытым лицом и тем особым блеском в глазах, который А-Шу хорошо знал. Так смотрят люди, которые хотят понять, как устроен мир — и переделать его под себя. И теперь сын старого комбата, с которым они вместе брали Донгданг, стоял перед ним с тем же огнём в глазах.

— Твой отец пишет, что ты знаешь карту, — сказал А-Шу, откладывая письмо. — Это похвально. А что ещё ты знаешь?

— Телеграф, господин цаньцзян. — Голос у юноши был звонкий, но не мальчишеский. — Я из Куньминя, но учился и работал на телеграфной станции в Ханькоу. Могу передавать и принимать. Могу чинить аппарат, если сломается. И ещё я немного понимаю в паровых машинах — у дяди была мельница, я помогал с котлом.

— Паровые машины? — А-Шу приподнял бровь. — Где же ты их видел?

— В Ханькоу, господин цаньцзян. Там есть паровая мельница, и ещё я видел паровой насос на реке. Я не всё понимаю, но хочу разобраться. Отец сказал, что у вас тут всё по-новому и что вы учите солдат грамоте и тактике. Я хочу всё это увидеть и научиться.

Дашу, сидевший тут же с кружкой чая, хмыкнул.

— Парень, ты хоть стрелять-то умеешь?

— Умею. С трёхсот шагов кладу пулю в круг размером с голову. Отец учил. — Ван Цюин чуть покраснел, но глаз не отвёл.

— А бегать?

— Бегаю. Три ли с выкладкой — укладываюсь.

Дашу переглянулся с А-Шу и пожал плечами: мол, парень явно не врёт.

— Хорошо, — сказал А-Шу. — В строй пока не ставлю. Будешь при штабе — помогать с донесениями и картами. Заодно посмотришь, как устроен батальон. А через месяц решишь, где хочешь служить. Понял?

— Понял, господин цаньцзян! — Ван Цюин вытянулся, и в его глазах снова вспыхнул тот самый огонь. — Я не подведу!

Когда он вышел, Дашу отставил кружку и хмыкнул:

— Ну, командир, кажется, у нас появился ещё один ученик. И, сдаётся мне, этот парень далеко пойдёт.

— Если не сломается, — тихо добавил Лю.

— Не сломается, — ответил А-Шу, глядя на закрытую дверь. — Куньминские Ваны — потомственные военные. Его отец рассказывал, что их предки ещё с джунгарами воевали, а потом осели в Юньнани. Если парень из этой породы — не сломается. У таких война в крови.

***

Это случилось в середине декабря, когда старый абрикос во дворе уже стоял голым, а утренний туман подолгу висел над плацем, не желая уступать скупому зимнему солнцу. А-Шу сидел на веранде офицерского клуба, просматривая списки новобранцев, когда к нему подошёл Дашу.

— Командир, там ещё один доброволец. Странный какой-то.

— Чем странный?

— Сам посмотри.

А-Шу отложил бумаги и спустился на плац. У стола для записи стоял человек, которого он никогда раньше не видел. Высокий, сухощавый, с обветренным лицом и спокойными, внимательными глазами. Одет он был не в военную форму и не в крестьянский халат, а в добротную купеческую одежду — явно сшитую на заказ, но изрядно поношенную в дороге. За плечами у него висел дорожный мешок, а на поясе — длинный нож в простых кожаных ножнах.

— Кто такой? — спросил А-Шу, подходя.

— Ма Вэньлун, — ответил незнакомец, поклонившись без подобострастия, но с достоинством. — Родом из Сианя. Сын торговца. Хочу служить под вашим началом, цаньцзян Ли.

А-Шу оглядел его. Сиань — это далеко, очень далеко от Аньхоя. Слишком далеко, чтобы приехать просто так, прослышав о наборе. И уж слишком этот сын торговца спокойно держится для человека, который никогда не воевал.

— Из Сианя, — повторил А-Шу. — Это за тысячу ли отсюда. Зачем тебе служить здесь? Мог бы найти место поближе.

— Мог бы, — согласился Ма Вэньлун. — Но я слышал о вашем батальоне. Говорят, вы набираете лучших. Я — лучший.

— В чём?

— Во всём, что касается войны вдали от дома.

А-Шу прищурился. Что-то в этом человеке было не так. Слишком уверенный взгляд. Слишком спокойные движения. Слишком правильная речь — не купеческая, а скорее военная, хотя он явно старался это скрыть.

— Сын торговца, — сказал А-Шу задумчиво. — А нож у тебя откуда? Торговцы обычно не носят таких ножей.

— Дорога дальняя, — ответил Ма Вэньлун, не моргнув глазом. — Разбойники, дикие звери. Приходится защищаться.

— Разбойники и дикие звери, — повторил А-Шу. — И много ты их убил?

— Достаточно, чтобы знать, с какой стороны браться за нож.

Дашу, стоявший рядом, хмыкнул. Сяошу, который тоже подошёл посмотреть на странного добровольца, чуть заметно улыбнулся. Оба они видели то же, что и А-Шу: этот человек врёт. Или, по крайней мере, говорит не всю правду. Но он не был врагом — это чувствовалось. Он был кем-то другим. Кем-то, кто привык скрывать своё прошлое.

— Хорошо, — сказал А-Шу. — Пройдёшь отбор, как все. Стрельба, бег, рукопашная. Если ты действительно лучший — докажи.

— Докажу, — спокойно ответил Ма Вэньлун.

Он поклонился и направился к столу, где Сяошу записывал новобранцев. Дашу проводил его взглядом и тихо сказал:

— Сын торговца, как же. У него выправка, как у офицера. И нож явно не для разбойников, а для людей.

— Я заметил, — ответил А-Шу, сведя руки за спиной. — Но он не опасен. По крайней мере, не для нас.

— Думаешь, врёт? - неожиданно рядом возник Лю. А-Шу, да и все, давно привыкли к манере их начальника над "тенями", к скрытному передвижению, так что даже не удивились.

— Думаю, он не говорит всей правды. Но это его право. Пусть покажет себя на плацу. А там посмотрим.

Дашу кивнул и пошёл к столу, где уже выстроилась очередь из добровольцев. А-Шу остался стоять, глядя вслед странному человеку из Сианя. Что-то в нём было знакомое — не лицо, не имя, а то, как он двигался. Как держал нож. И, главное, как смотрел. А-Шу уже видел таких людей раньше — не в этой жизни, так в прошлой. Тех, кто привык работать в одиночку. Кто умел ждать. Кто бил без предупреждения и исчезал раньше, чем противник понимал, что произошло. Если этот человек пройдёт отбор, батальон получит не просто солдата. Он получит нечто большее. Что именно — пока неясно. Но А-Шу был готов подождать и узнать.

***

Февраль 1886 года. Приближался Праздник Весны, и в воздухе уже пахло оттепелью, хотя земля ещё лежала под снегом. Батальон готовился к празднику, но учения не прекращались — А-Шу не без оснований полагал, что войска, которые отдыхают слишком долго, теряют форму быстрее, чем хотелось бы.

Он сидел в штабном бараке, просматривая сводки от ротных, когда заметил какое-то движение у ворот. На плац въехала группа всадников — человек пять, — и по тому, как они держались, А-Шу сразу понял: это не простые добровольцы. Слишком прямая спина, надменный взгляд и чересчур дорогие халаты не могли принадлежать ни крестьянам, ни солдатам. От всадников веяло той особой, врождённой уверенностью, которая даётся только происхождением.

Всадники спешились, и старший из них — высокий, плечистый, с длинными усами и холодным, оценивающим взглядом — направился к столу, за которым на плацу, не обращая внимания на гостей, стоял Дашу и разбирал бумаги. Шёл он так, будто весь плац принадлежал ему. Остальные же четверо держались чуть позади, но с тем же выражением превосходства на лицах.

Дашу поднял голову, оглядел прибывших и, кажется, сразу всё понял. А-Шу видел в окно, как его старый друг чуть заметно усмехнулся — той самой усмешкой, которая не предвещала ничего хорошего для собеседника.

— Слушаю вас, — сказал Дашу.

Старший из маньчжуров остановился перед столом и коротко, почти небрежно поклонился.

— Я — Гиоро Унга, — произнёс он. — Из клана Айсиньгёро. Жёлтое знамя с каймой.

Дашу присвистнул про себя. Жёлтое знамя с каймой было высшим из восьми знамён — прямыми потомками императорской гвардии, тех манчжур, кто служил ещё первым цинским императорам. Эти люди не бедствовали, в отличие от обедневших знаменных, что уже служили в батальоне. Они прошли традиционное обучение воина-маньчжура — стрельба из лука, верховая езда, владение саблей.

Да, всем были хороши знамённые, вот только в последний раз как организованная сила они воевали ещё в шестидесятых годах, во время Второй Опиумной войны, и с тех пор ни разу не нюхали пороха. Да и то, смешно сказать, воевали. Скорее были позорнейшим образом разбиты в сражении при Балицяо, после чего англо-французская армия вошла и разграбила Пекин.

Даже с тайпинами и расплодившимися разномастными повстанцами Знаменная армия воевала очень ограниченно — их берегли для парадов и дворцовой службы. И даже это не мешало им смотреть на всех остальных сверху вниз.

— Мы слышали о наборе, — продолжал Унга. — Говорят, цаньцзян Ли набирает лучших. Мы — лучшие.

— Правда? — Дашу откинулся на спинку стула. — И что же вы умеете?

— Мы — воины Жёлтого знамени с каймой, — произнёс один из спутников Унги, молодой маньчжур с едва пробивающимися усиками. — Мы с детства обучаемся стрельбе из лука, верховой езде и владению саблей. Мы проходим подготовку, которую не проходят простые солдаты.

— Лук, лошадь, сабля, — задумчиво перечислил Дашу. — А из винтовки стрелять умеете?

— Винтовка — оружие для простолюдинов, — надменно ответил молодой маньчжур. — Воин должен побеждать врага лицом к лицу, а не прятаться за дымом пороха.

Дашу переглянулся с Сяошу, который стоял у соседнего стола и уже откровенно улыбался.

— Ну, допустим, — сказал Дашу. — А бегать вы умеете?

— Что? — Унга нахмурился.

— Бегать. Быстро. По пересечённой местности. С полной выкладкой. В дождь, в грязь, в темноте. Умеете?

— Воин не бегает, — отрезал молодой маньчжур. — Воин скачет на коне.

— А если коня убили?

— Воин сражается пешим.

— А если нужно отступить и перегруппироваться?

— Воин не отступает!

Дашу вздохнул и посмотрел на окно штабного барака. А-Шу сидел внутри и с интересом наблюдал за происходящим, не вмешиваясь. Дашу понял этот взгляд правильно: «Ты сам справляйся. Это твой стол».

— Ладно, — сказал Дашу. — Давайте проверим, что вы умеете. Вон там — стрельбище. Покажете, как стреляете из винтовки.

— Мы не стреляем из винтовок, — повторил Унга.

— Тогда из лука. Мишени те же.

Маньчжуры переглянулись. Это было оскорбление — но они сами напросились. Унга кивнул, и через несколько минут пятеро знаменных стояли на стрельбище с луками в руках. Выглядели они великолепно — прямые спины, уверенные движения, дорогие луки, украшенные резьбой. Дашу выставил мишени на сто шагов — стандартное расстояние для стрельбы из лука.

— Давай, — скомандовал он.

Унга выстрелил первым. Стрела ушла точно в центр мишени. Вторая — туда же. Третья — снова в центр. Остальные маньчжуры показали почти такие же результаты. Дашу молча кивнул — стреляли они действительно отлично. Этого нельзя было отрицать.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь винтовка.

— Мы же сказали...

— Я слышал, что вы сказали. — Дашу взял со стойки винтовку и протянул Унге. — Но в моём батальоне все стреляют из винтовки. Даже я. А я, между прочим, целый шоубей и выполняю обязанности заместителя командира. Так что берите и показывайте.

Унга, чуть задержавшись, взял винтовку так, будто это была дохлая рыба. Прицелился, выстрелил — и пуля ушла далеко в сторону от мишени. Второй выстрел — та же картина. Третий — чуть ближе, но всё равно мимо. Остальные маньчжуры показали примерно то же самое: ни один не попал в мишень.

— Понятно, — сказал Дашу. — Теперь бег. Вон до того столба и обратно. С полной выкладкой.

Он указал на столб в дальнем конце плаца — примерно в трёхстах шагах. Маньчжуры переглянулись, но, что странно, спорить не стали. Дашу выдал каждому по вещмешку, набитому песком, и скомандовал:

— Пошли!

Через двести шагов выяснилось, что традиционное обучение воина-маньчжура не включало в себя бег по пересечённой местности с грузом за плечами. Молодой маньчжур с усиками сдался первым — остановился, тяжело дыша, и упёрся руками в колени. За ним — ещё двое. До столба добежали только Унга и один из его спутников, но обратный путь они уже не бежали — шли шагом, красные, потные, хватая ртом воздух.

Дашу молча ждал их у стола. Когда Унга наконец вернулся, он сказал:

— Стреляете из лука вы хорошо. Но в моём батальоне лук — это спорт. Война — это винтовка, бег, перебежки, окапывание. Если хотите служить у нас, придётся учиться заново, с нуля, как новобранцам. Готовы?

Унга долго молчал. На его лице боролись гордость и разум. Гордость требовала развернуться и уйти. Разум подсказывал, что война изменилась — и те, кто этого не понимает, останутся в прошлом.

— Мы готовы, — сказал он наконец. — Если цаньцзян Ли согласится взять нас, мы будем учиться.

Дашу кивнул и посмотрел на окно штабного барака. А-Шу, сидевший внутри, чуть заметно кивнул в ответ. Он видел всё — и стрельбу из лука, и провал с винтовками, и бег. И он знал: эти люди могут стать хорошими солдатами. Нужно только выбить из них спесь.

— Командир говорит «да», — перевёл Дашу. — Завтра в шесть утра на плацу. В простой форме. Без луков. С винтовками. И готовьтесь бегать. Много бегать.

Унга поклонился — на этот раз ниже, чем в первый раз, — и маньчжуры ушли. Дашу проводил их взглядом и тихо сказал Сяошу:

— Знаешь, а они ничего. Только спеси много. Но это мы вылечим.

Сяошу улыбнулся. Из штабного барака донёсся тихий смех — А-Шу, оказывается, всё слышал. Он отхлебнул чаю и подумал о том, что его батальон растёт. И что завтрашний день будет интересным. Очень интересным.

К утру следующего дня слух о том, что в батальон записались пятеро из Жёлтого знамени с каймой, разнёсся по всей базе. Солдаты поглядывали на маньчжуров с любопытством, но без враждебности — в конце концов, в роте А-Шу уже служили несколько знаменных, те самые, что пришли ещё в Тонкине. Они-то и рассказали, откуда взялись новые.

— Они узнали о наборе от наших родичей, — сказал Сунгери, что когда-то просил А-Шу передать друзьям о наборе. — Мы написали письма. В Пекин, в Мукден, в Чэнду — всем, кого знали. Рассказали про Донгданг, про Центральный Вьетнам. Про то, как вы нас взяли, хотя мы были чужаками. Про то, что вы не смотрите, кто какого рода и племени. И они приехали.

— Все пятеро? — спросил А-Шу.

— Не только эти пятеро. — Сунгери усмехнулся. — Это только первые. Остальные ещё в пути. Вы же позволили позвать тех, кто готов учится. Вот мы и постарались позвать тех, кто готов.

А-Шу посмотрел в окно на плац, где Унга и его товарищи, уже в простой форме, без дорогих халатов и украшений, стояли в строю вместе с остальными новобранцами. Вчерашняя спесь никуда не делась — она всё ещё читалась в их осанке, в том, как они держали голову, — но теперь к ней примешивалось что-то новое: Растерянность. Они впервые оказались в мире, где их происхождение не имело значения. Где всё решали не предки, а собственные умения. И это было для них непривычно.

— Перековка, — сказал А-Шу задумчиво. — Вы знаете, что их придётся перековывать?

— Знаем. — Маньчжур кивнул. — Но они справятся. Они хоть и гордые, но не глупые. Когда поймут, что здесь всё по-другому, — перестроятся.

— А ты сам? Ты тоже был таким?

— Был. — Он усмехнулся. — Пока не попал под Бакнинь и не понял, что лук и сабля не спасут от французской картечи. Меня перековали быстро, всего за один бой. — Он помолчал. — А этим повезло. Их будем перековывать мы. Сами. Вы только не мешайте нам. Мы знаем, как с ними говорить. Они же наши родичи, в конце концов. Мы с ними на одном языке росли.

А-Шу кивнул. Он знал: если маньчжуры сами будут перековывать своих, это сработает лучше, чем любые приказы. Никто не объяснит знаменному, что мир изменился, лучше, чем другой знаменный, который уже прошёл через это.

И он не ошибся. Перековка началась в тот же день, и возглавили её не Дашу, не Сяошу и не Лю — а те самые маньчжуры из старой роты. Теперь они гоняли своих родичей с таким усердием, что даже Дашу присвистнул. Никаких поблажек. Никаких скидок на происхождение. Бег, стрельба, перестроения, окапывание — всё то, что Унга и его товарищи вчера считали «занятиями для простолюдинов», теперь они делали наравне со всеми. А если кто-то начинал ворчать, старшие маньчжуры говорили коротко: «Мы были такими же. Заткнись и работай». И это действовало лучше любых приказов.

Вечером А-Шу сидел в штабном бараке и смотрел в окно, как Унга, шатаясь от усталости, бредёт в казарму. Рядом стоял Дашу.

— Ну что? — спросил А-Шу.

— Спеси много, — ответил Дашу. — Но упрямые. Это хорошо. Упрямых легче учить. Через месяц будут бегать, как все. Через два — стрелять. Через три — командовать отделениями. А там, глядишь, и до офицерских погон дорастут.

— Если не сломаются.

— Не сломаются. — Дашу покачал головой. — Я же говорю, они упрямые. А упрямые не ломаются, командир. Может быть гнутся, это да, но не ломаются.

А-Шу кивнул и отпил чаю. За окном догорал закат, и длинные тени от казарм протянулись через весь двор.

***

Через неделю они сидели на веранде офицерского клуба — А-Шу и Дашу, как в старые времена, с кружками чая. Солнце уже садилось за горы, и длинные тени от казарм протянулись через плац. Где-то вдалеке слышались команды — это Сяошу гонял новобранцев на вечерней тренировке.

Дашу отхлебнул чаю и задумчиво произнёс:

— Знаменные бурчат, но уже втягиваются. Унга вчера пробежал с полной выкладкой лучше, чем половина старых солдат. Пыхтел, красный был, как помидор, но добежал. И не последним.

— Это хорошо, — кивнул А-Шу.

— Ещё бы. Я им на днях показал французские трофеи — те, что мы с войны привезли. Винтовки Шасспо, револьверы, сабли, то самое знамя колониального батальона из-под Виня. Унга стоял и смотрел на всё это, как ребёнок на новогодние подарки. Спрашивал: «И это всё вы взяли сами?» Я говорю: «Сами. И это только то, что поместилось в обоз. Остальное оставили в Тонкине». Он долго молчал, а потом сказал: «Теперь я понимаю, почему вы не любите лук».

А-Шу усмехнулся. Дашу продолжил:

— Ну и аньхойцы их приняли тепло. Наши старики с маньчжурами уже сидят у костра по вечерам и травят байки. Так что тут всё налаживается. Но я не об этом хотел поговорить.

— О сыне купца?

— О нём самом. — Дашу поставил кружку на стол. — Я тут присмотрелся к нему за эти пару месяцев. И знаешь, что я думаю? Он не тот, за кого себя выдаёт.

— Мы заметили это в самый первый день, — сказал А-Шу. — Что именно тебя смущает?

— Во-первых, возраст. Он говорит, что ему двадцать пять, но он выглядит старше. Не лицом — лицо у него молодое. А вот глаза… — Дашу покачал головой. — Глаза у него старые. Очень старые. Такие бывают у людей, которые прошли через такое, что нам и не снилось. Во-вторых, говор. Я же сам из этих краёв, ты знаешь. У нас в Аньхое через одного — торговцы из Шэньси. Я сианьский говор знаю. А у него — не чистый сианьский. Там есть примесь. Слабая, почти незаметная, но я уловил. Это хуэйский говор из Юньнани.

А-Шу поставил кружку на стол. Юньнань? Хуэйский говор? Двадцать пять лет — значит, в год разгрома Ду Вэньсю ему было лет двенадцать-тринадцать. Как раз возраст, в котором мальчишка может взять в руки оружие.

— Ду Вэньсю, — тихо произнёс он.

— Вот именно, — кивнул Дашу. — Мусульманское восстание в Юньнани, которое длилось почти двадцать лет. Тысячи убитых. Этот парень, если я прав, рос там. Возможно, воевал и, даже, потерял всю семью. А теперь он здесь, за тысячу ли от дома, и называет себя сыном торговца из Сианя. Врёт, конечно. Но врёт умело.

— А в-третьих?

— В-третьих, он умеет драться. — Дашу взял кружку и отхлебнул. — Я недавно поставил его в спарринг с Лю. Знаю, нечестно — Лю любого уложит. Но этот парень продержался почти минуту. А когда Лю его всё-таки опрокинул, он встал и спросил: «Можно ещё?». Без злобы, без обиды. Просто хотел попробовать снова. Такое отношение к бою не у купцов воспитывается. Такое бывает только у тех, кто дрался за свою жизнь. И много раз.

А-Шу долго молчал, глядя на плац, где в сгущающихся сумерках ещё маршировали новобранцы. Потом сказал:

— Если он из повстанцев — это объясняет, почему он скрывает прошлое. После того, что сделали с Юньнанью, уцелевшие хуэйцы не афишируют своё происхождение. Особенно перед цинскими офицерами.

— Я так и подумал, — кивнул Дашу. — но, знаешь... я не думаю, что он враг. Он просто боится и думает, что если мы узнаем правду, мы его выгоним. Или, хуже того, сдадим властям.

— Мы не сдадим.

— Я-то знаю. Но он-то этого ещё не знает.

А-Шу взял кружку и задумчиво повертел её в руках.

— Пусть пока остаётся «сыном торговца». Когда будет готов — сам расскажет. А мы пока присмотримся к нему. Если он действительно прошёл через Юньнань — он умеет воевать не так, как мы. У него другой опыт. И это может пригодиться.

— Я тоже так подумал, — сказал Дашу. — Но есть ещё кое-что. Он не один такой. Я слышал от наших маньчжуров — к нам едут ещё люди. Из Ганьсу, из Сычуани, даже из Синьцзяна. Те, кто воевал в прошлых войнах и остался не у дел. Те, кто не вписался в новую армию. Те, кому некуда идти. Они все слышали о наборе. И они все едут сюда.

— Значит, батальон будет не просто лучшим, — тихо сказал А-Шу. — Он будет уникальным. Такого ещё не было ни в одной армии.

— Вот именно. — Дашу поднял кружку. — За это и выпьем.

Они выпили. Чай был холодным, но это не имело значения. На плацу, в сгущающихся сумерках, маршировали новобранцы — маньчжуры, аньхойцы, хунаньцы, а теперь, возможно, ещё и бывший повстанец из Юньнани. И А-Шу думал о том, что его батальон становится похож на ковёр, сотканный из разных нитей. Грубых, колючих, непохожих друг на друга — но вместе они создавали узор. И этот узор был прекрасен.

Сноски

¹ Праздник Весны (春節, Чуньцзе) — китайский Новый год по лунному календарю. В 1886 году приходился на середину февраля. К этому празднику традиционно подводили итоги, выплачивали жалованье и давали короткий отдых.

² Гиоро Унга — вымышленный персонаж. Фамилия Гиоро (覺羅) принадлежит к клану Айсиньгёро (愛新覺羅) — правящему роду династии Цин. Жёлтое знамя с каймой (鑲黃旗) было высшим из восьми знамён, прямыми потомками императорской гвардии. Члены этого знамени служили ещё первым цинским императорам и традиционно занимали привилегированное положение.

³ Знамённые войска (八旗, баци) — маньчжурская военная организация, основанная Нурхаци в начале XVII века. К концу XIX века большинство знамённых обеднели, а их войска утратили боеспособность. Однако Жёлтое знамя с каймой сохраняло привилегии и использовалось в основном для парадной и дворцовой службы. Его представители редко участвовали в реальных боевых действиях, что и объясняет их пренебрежение к современному оружию.

⁴ Традиционное обучение воина-маньчжура — включало стрельбу из лука, верховую езду и владение холодным оружием. Огнестрельное оружие долгое время считалось «оружием простолюдинов», недостойным благородного воина. Эта идеализация старины была одной из причин военного упадка знамённых войск к концу XIX века.

⁵ Ма Вэньлун (馬文龍) — вымышленный персонаж. Имя «Вэньлун» означает «Просвещённый дракон». Фамилия Ма (馬) широко распространена среди китайских мусульман-хуэйцев. Его родной город Сиань (Шэньси) был крупным центром хуэйской общины до восстания 1862–1873 годов.

⁶ Хуэйцы (回族, хуэйцзу) — китайские мусульмане, этнические китайцы, исповедующие ислам. Проживают по всему Китаю, но особенно крупные общины исторически существовали в Шэньси, Ганьсу и Юньнани. После подавления мусульманских восстаний 1856–1873 годов многие хуэйцы скрывали своё происхождение, опасаясь преследований.

⁷ Ду Вэньсю (杜文秀, 1823–1872) — лидер мусульманского восстания в Юньнани (1856–1873), известного как Пантайское восстание. Провозгласил независимое государство со столицей в Дали. Восстание было жестоко подавлено цинскими войсками, а сам Ду Вэньсю казнён. Число жертв исчислялось сотнями тысяч.

⁸ Ханькоу (漢口) — крупный портовый город на реке Янцзы, один из трёх городов, составлявших Ухань. Телеграфная станция в Ханькоу была открыта в 1884 году как часть линии, связывающей Шанхай с внутренними провинциями. Ван Цюин, работавший на этой станции, — один из первых китайских телеграфистов.

⁹ Куньминские Ваны — вымышленная военная династия из Куньмина (провинция Юньнань). Предки Ванов служили при династии Мин, затем при Цин, участвуя в кампаниях против джунгаров в XVII–XVIII веках. Позже осели в Юньнани, где несколько поколений служили в провинциальных войсках. Старый Ван, командир одного из трёх батальонов, переданных А-Шу перед штурмом Донгданга, был цяньцзуном Гуандунской армии

¹⁰ Шасспо (Chassepot) — французская винтовка образца 1866 года, названная по имени изобретателя Антуана Шасспо. Состояла на вооружении французской армии во время Франко-китайской войны 1884–1885 годов. Рота А-Шу захватила несколько десятков таких винтовок в качестве трофеев.

¹¹ Ли (里) — китайская мера длины. Одно ли в цинском Китае равнялось примерно 576 метрам. Три ли, которые пробегали новобранцы с полной выкладкой, составляли около 1,7 километра. Тысяча ли — примерно 576 километров.

¹² Джунгары (準噶爾) — монгольское племя, создавшее в XVII–XVIII веках мощное ханство в Центральной Азии. Воевали против империи Цин; были окончательно разгромлены в 1755–1759 годах. Упоминание о том, что предки Ванов «с джунгарами воевали», относит их военную историю к середине XVIII века.

Сражение при Балицяо (八里桥之战, 21 сентября 1860 года) — решающее сражение Второй Опиумной войны. Англо-французские войска разгромили цинскую армию под командованием Сэнгэ Ринчена, включая отборные знамённые части. После этого поражения путь на Пекин был открыт, и союзники вошли в столицу, разграбив Старый Летний дворец. С тех пор знамённые войска окончательно утратили боеспособность и больше никогда не воевали как организованная сила.

Глава 17: Сломанная винтовка

Март 1886 года. База батальона особого назначения, Аньхой.

Приказ пришёл ранним утром — курьер из штаба Хуайской армии привёз пакет с сургучной печатью наместника Чжили. А-Шу вскрыл его и прочитал при свете масляной лампы, ещё не успевшей погаснуть после ночи.

«Цаньцзяну Ли Жунцзы. В соответствии с высочайшим повелением, вашему батальону предписывается выдвинуться в провинцию Ганьсу для участия в подавлении мятежа. Выступать немедленно по получении приказа. Маршрут следования: Аньхой — Хэнань — Шэньси — Ганьсу. По прибытии в Ланьчжоу поступить в распоряжение генерал-губернатора Шэнь-Гань. Подробности на месте. Наместник Чжили Ли Хунчжан».

А-Шу перечитал приказ дважды. Ганьсу. Запад. Он уже хотел отложить бумагу и идти будить офицеров, когда заметил, что курьер всё ещё стоит у двери.

— Что-то ещё?

— Так точно. — Курьер достал из-за пазухи второй конверт, поменьше, без печати, но с тем же знакомым почерком. — Его превосходительство велел передать лично в руки. Без свидетелей.

А-Шу взял конверт. Курьер поклонился и вышел. Он подождал, пока дверь закроется, и только потом вскрыл письмо. Почерк отца был торопливым — таким, каким он писал только в минуты крайней спешки или крайнего раздражения.

«Сын мой. То, что ты прочитал выше, — это официальный приказ. Теперь слушай, что стоит за ним.

Я дал тебе шесть месяцев, чтобы развернуть батальон. Я знаю, что ты делаешь всё возможное, и знаю, что твои люди — лучшие, кого можно набрать за такой срок. Но мои враги при дворе тоже это знают. Им не нравится то, что ты делаешь. Им не нравится, что ты набираешь людей без оглядки на происхождение. Им не нравится, что в твоём батальоне маньчжуры спят в одних казармах с ханьцами, что ты учишь грамоте крестьян и заставляешь офицеров читать европейские уставы. Всё это слишком ново, слишком непривычно и слишком опасно для тех, кто привык к старому порядку.

Они не могут напасть на меня открыто — пока не могут. Поэтому они нанесли удар через императрицу. Ей нашептали, что твой батальон, на который потрачены казённые средства, до сих пор не укомплектован, а его командир занимается непонятно чем. И она, выслушав их, приняла решение: послать тебя в Ганьсу. Это не наказание — пока. Это проверка. Если ты справишься с мятежом быстро и чисто, никто не посмеет сказать ни слова против тебя. Если провалишься — у них будет повод требовать твоего отстранения. А заодно и моего.

Я понимаю, что это несправедливо. Ты не просил этой войны, и батальон твой ещё не готов к таким походам. Но выбора нет. Ты должен выступить немедленно и показать всё, на что способен. Не ради замирения Ганьсу. Ради того, чтобы доказать, что всё, что мы делаем, — не пустая трата денег. Что новая армия — это будущее Китая. Что те, кто нашептали императрице, — ошибаются.

Я знаю, что у тебя ещё нет тысячи. Знаю, что снабжение не налажено до конца. И знаю, что люди не готовы к горной войне. Но времени нет. Выступай с теми, кто есть. Покажи им, как воюет батальон нового типа. И возвращайся, желательно с победой.

Я прикрою тебя здесь, сколько смогу. Но ты должен вернуться или с победой, или хотя бы без поражения. Потому что если ты не вернёшься, они скажут, что я послал сына на смерть ради своих амбиций. И тогда даже императрица не сможет меня защитить. Даже если захочет.

Береги себя. И помни: твой батальон — это не просто солдаты. Это идея. А идеи не умирают, пока есть те, кто готов за них сражаться.

Отец».

А-Шу опустил письмо на стол. За окном занимался рассвет, и первые лучи солнца уже золотили плац, где через час должен был строиться батальон. Он думал о том, что отец, как всегда, сказал больше, чем написал. «Мои враги при дворе» — это не просто слова. Это значит, что кто-то из князей или сановников убедил Цыси, что образцовый батальон — пустая трата денег. И что единственный способ доказать обратное — бросить этот батальон в бой прямо сейчас, не дав ему доформироваться.

Он поднял глаза на карту, висевшую на стене. Ганьсу. Запад. Тысяча ли через три провинции. И где-то там, в горах, — мятеж, о котором он пока ничего не знает.

Он взял оба письма, аккуратно сложил их и убрал в шкатулку. Потом вышел на веранду и крикнул:

— Дашу! Подъём. Собирай офицеров. Срочное собрание!

Через полчаса в штабном бараке собрались все офицеры. А-Шу обвёл взглядом собравшихся. За эти месяцы батальон оброс не только людьми, но и структурой. Дашу сидел по правую руку от него — начальник штаба, правая рука, человек, без которого А-Шу уже не мыслил командования. Сяошу — по левую: старший инструктор и, за неимением лучшей альтернативы, начальник хозяйственной роты. Он ворчал, что снабжение — не его дело, но справлялся лучше всех. Лю сидел у дальнего края стола, как всегда молчаливый. Он командовал тенями — полуротой лучших бойцов, тех, кто умел двигаться бесшумно, снимать часовых и исчезать раньше, чем противник понимал, что произошло. Остальные офицеры — Сунгэри, Чэнь Цзыжэнь, Линь Цзэминь, Минжуй — расселись вдоль стен.

— Получен приказ, — начал А-Шу без предисловий. — Батальон выступает в Ганьсу, на помощь правительственной армии, для подавления мятежа. Подробностей пока нет, узнаем на месте. Выступаем через три дня.

По комнате пробежал гул. Дашу выпрямился на стуле, Сяошу перестал вертеть в пальцах карандаш, Лю поднял голову.

— Но это ещё не всё. — А-Шу помолчал. — Приказ — официальная часть. Есть и неофициальная. Отец пишет, что враги при дворе нашептали императрице, будто наш батальон — пустая трата денег. Этот поход — проверка меня, да и вас тоже, на вшивость. Если справимся — докажем, что мы чего-то стоим. Если нет — батальон могут расформировать, а меня отстранить от командования.

Тишина стала тяжёлой. Первым её нарушил Дашу:

— Сколько у нас людей на сегодня?

— Пятьсот тридцать четыре строевых, — ответил Сяошу, не заглядывая в бумаги. — Ещё около сотни в хозроте и обозе. Плюс тени Лю — тридцать два человека.

— Далеко не тысяча, — заметил Сунгэри.

— Знаю. — А-Шу обвёл взглядом офицеров. — Поэтому я принял решение. В Ганьсу идёт только костяк. Ветераны Вьетнама, старая аньхойская рота, тени, снайперы, пулемётчики. Те, кто прошёл Донгданг и Центральный Вьетнам. Всего — триста пятьдесят человек. Остальные остаются здесь. Сяошу — за старшего.

Сяошу открыл рот, чтобы возразить, но А-Шу не дал ему сказать.

— Знаю, ты хочешь идти с нами. Но кто-то должен присматривать за базой. У нас здесь двести новобранцев, которых нужно доучивать. Снабжение, которое нужно поддерживать. В конце концов связь с Тяньцзинем, которую нельзя терять. Ты — единственный, кому я могу это доверить. Кроме того, ты теперь начальник хозроты — вот и займись ею по-настоящему. И так, чтобы к моему возвращению снабжение работало как часы.

Сяошу помолчал, потом коротко кивнул. Он понимал, что командир прав. Но видно было, что решение далось ему нелегко.

— Командир, — неожиданно подал голос Линь Цзэминь, — есть предложение. Среди новобранцев хватает тех, кого неплохо бы испытать в деле. За два месяца уже понятно, кто есть кто. Есть откровенный балласт — этих пусть Сяошу дальше гоняет. А есть те, кто рвётся в бой. У меня в роте пятеро таких — молодые, злые, каждую тренировку как последний бой отрабатывают. Двое из них — из местных, из Шэньси. Они эти края знают. Могут пригодиться.

— У меня тоже есть такие, — поддержал Сунгэри. — Трое маньчжуров из новых. Унга пока не готов, но двое его товарищей уже бегают лучше старых солдат и стреляют прилично. И главное — они хотят. Спят и видят, как бы доказать, что они не просто «золотая молодёжь» с луками.

— Хорошая мысль, — одобрительно закивал А-Шу. — возьмём тех, кто уже показал себя на тренировках. По пять-шесть человек от роты. Не больше тридцати в общей сложности. Это будет их проверка — и наша. Посмотрим, как они поведут себя в настоящем деле.

— А если кто-то струсит? — спросил Чэнь Цзыжэнь.

— Значит, он не готов и мы отправим его обратно с первой же оказией. Но те, кто выдержат, — те станут костяком пополнения. Нам всё равно нужно расширяться. А бой — лучший экзамен.

Линь кивнул, явно довольный. Сунгэри что-то пометил в своём блокноте.

— Тогда так, — подвёл итог А-Шу. — Выступают триста пятьдесят ветеранов плюс тридцать новобранцев, отобранных ротными. Итого — триста восемьдесят. Остальные — здесь, под командованием Сяошу. Вопросы?

Вопросов не было.

— Ван Цюин, — А-Шу повернулся к юноше, сидевшему в углу. — Ты идёшь с нами. Связь в походе — твоя задача. Возьмёшь с собой полевой телеграфный аппарат и всё, что нужно для его работы. Будешь держать связь с базой, пока это будет возможно. Когда телеграф откажет — перейдёшь на голубей. Понял?

— Господин цаньцзян, — Ван Цюин вытянулся. — Хочу отметить, что брать с собой полевой телеграфный аппарат пока не имеет смысла. Линий телеграфа в тех местах ещё не проложено. А наша станция здесь ещё не подключена даже к ближайшей линии до столицы провинции Аньцина, не говоря уже о государственном телеграфе на севере. Так что придётся обойтись конными курьерами и голубями.

— А кстати, почему? — подал голос Сунгэри. — Отсюда же всего триста ли до Аньцина, нет?

— Дорого, — бесцветным голосом ответил Минжуй. — Канцелярия губернатора всё тянет со сроками прокладки линии через Хэфэй. А у нас самих таких ресурсов нет. Прокладка телеграфа — это не только столбы и проволока, но и подряд, и люди, и разрешение от уездных властей. Пока бумаги ходят по кругу, мы сидим без связи.

— Сколько у тебя аппаратов? — спросил А-Шу, сделав пометку карандашом в своем блокноте поднять вопрос связи во время следующей беседы с отцом.

— Три. Основной, подключённый к локальной линии «база — поместье Ли». И два запасных аппарата Морзе. Но без линий они — просто железные ящики.

— Тогда готовь голубей и побольше бумаги, особенно гербовой. Чувствую, писать нам придётся много, — вздохнул А-Шу, а в глазах Ван Цюина снова вспыхнул тот самый огонь, в котором смешивались принятие приказа, одобрение и желание показать себя.

— Минжуй, — продолжал А-Шу, — ты остаёшься. Казна батальона не может ехать в Ганьсу. Будешь помогать Сяошу и держать связь с Тяньцзинем. Если что-то понадобится — шли телеграмму отцу. Он обещал прикрыть нас здесь.

Минжуй кивнул, делая пометку в своей книге.

— Теперь о главном. — А-Шу развернул карту. — Маршрут: Аньхой — Хэнань — Шэньси — Ганьсу. Пункт прибытия — Ланьчжоу. Это тысяча ли. Идём форсированным маршем. Обоз — только самое необходимое. Боеприпасы, провиант на две недели, лазарет и полевая казна, для закупки продовольствия, а так же непредвиденных расходов. Никаких личных вещей сверх нормы. Дашу, твоя задача — разработать график движения и согласовать пункты пополнения припасов с местными властями. Сунгэри, Чэнь, Линь — готовьте роты к маршу. Через три дня мы выступаем. Вопросы?

Вопросов не было. Офицеры поднялись и потянулись к выходу, обсуждая детали. Когда в бараке остались только свои — Дашу, Сяошу и Лю, — А-Шу позволил себе выдохнуть.

— Тяжело? — спросил Дашу с сочувствием.

— Нормально. — А-Шу потёр переносицу. — Хуже всего то, что мы идём вслепую. Мятеж в Ганьсу — это может быть что угодно. Хуэйцы, монголы, тибетцы, просто бандиты. Я не знаю, кого мы там встретим, и не знаю, на чьей стороне будут местные.

— Разберёмся на месте, — спокойно сказал Дашу. — Как всегда. Впрочем, у меня есть идея. Послать вперед пару десятков людей Лю, из самых толковых. Пускай узнают, кто есть кто.

А-Шу посмотрел на него и вдруг усмехнулся.

— Ты прав. Хорошая идея. Займись. — Он поднялся. — Всё, работаем. Через три дня мы должны быть в дороге. И да поможет нам Небо. Потому что если мы провалимся — второго шанса не будет.

***

Утро отправки выдалось морозным и ясным. Над плацем стоял туман, смешанный с дымом от походных кухонь, и в этом тумане батальон строился в походные колонны. А-Шу прощался у ворот поместья. Чэнь Юэ стояла на крыльце с Гоцяном на руках, закутанная в тёплый плащ. Мальчику уже минуло полгода, и он смотрел на отца огромными чёрными глазами, не понимая, почему вокруг столько шума.

— Ты не боишься? — спросил А-Шу, вглядываясь в лицо жены. Она пожала плечами.

— За тебя? Нет.

— Почему?

Чэнь Юэ чуть усмехнулась — той самой усмешкой, которую он знал с детства.

— Ты же помнишь, что я тебе сказала, когда ты уходил на первую войну? «Если умрёшь — можешь не возвращаться». Так вот: ты вернулся. Живой и здоровый. После такого я уже не могу за тебя бояться. Не так, как раньше, во всяком случае.

— Это не аргумент.

— Это факт. — Она поправила одеяльце на сыне. — Кроме того, я знаю, куда ты идёшь. Ганьсу — это не Тонкин, милый. Это Китай.

Он смотрел на неё и думал о том, что она, наверное, права. В её глазах не было того страха, который он видел перед прошлым уходом. Она действительно не боялась. То ли перебоялась за тот год, пока он воевал, то ли научилась так хорошо скрывать эмоции, что даже он не мог их прочитать. А может быть и то, и другое.

— Я вернусь, — сказал он.

— Я знаю. — Она шагнула вперёд и свободной рукой обняла его — быстро, почти по-мужски. — Иди. Тебя ждут.

Он поцеловал её в лоб, коснулся пальцами щеки сына — мальчик ухватился за его палец и не хотел отпускать — и пошёл к лошади. Уже в седле он обернулся. Чэнь Юэ стояла на крыльце, прямая, спокойная, с ребёнком на руках, и смотрела ему вслед.

***

Марш через три провинции занял почти месяц. Чем дальше на запад уходил батальон, тем суровее становилась земля. Плодородные равнины Хэнани сменились каменистыми плоскогорьями Шэньси, а те — бескрайними, продуваемыми всеми ветрами степями Ганьсу. Деревни, через которые проходил батальон, стояли пустыми. Дома были сожжены, колодцы засыпаны, поля вытоптаны. Иногда на обочинах дорог попадались тела — замёрзшие, обглоданные дикими зверями.

А-Шу ехал в голове колонны и смотрел на всё это с чувством, которое сам не мог определить. Это было не похоже на Тонкин. Там они воевали на чужой земле, против чужой армии, ради интересов своей Империи. Здесь они были внутри собственной страны — и при этом как будто на вражеской территории. Местные жители при виде цинских солдат не выходили встречать их. Они прятались, запирали двери и отводили глаза. А иногда — смотрели с такой ненавистью, что даже старые ветераны чувствовали себя неуютно.

— Как будто мы не армия, а каратели, — тихо сказал Дашу, когда они проезжали через очередную пустую деревню.

— Мы и есть каратели, — ответил А-Шу. — По крайней мере, так нас видят.

Но чем дальше они продвигались на запад, тем отчётливее А-Шу понимал: страх, который они внушали местным, был не единственным их оружием. За его спиной, на четырёх повозках, укрытых промасленной тканью, везли то, чего не было ни у одной армии к западу от Сианя. Четыре Гатлинга. Один — старый, проверенный, тот самый, что прошёл с ними Донгданг и Центральный Вьетнам. Дашу знал его как живое существо: каждый ствол, каждый патронный ящик, каждую заусеницу на рукоятке. Он сам смазывал его каждую неделю, даже когда оружие не использовали, и разговаривал с ним, как иные разговаривают с лошадьми.

Три других были новыми — их доставили за неделю до приказа. Ли Хунчжан, явно зная через своих осведомителей при дворе, что тучи сгущаются, выбил оружие через шанхайских купцов в рекордные сроки. Ящики привезли поздно вечером, когда А-Шу уже собирался уходить из штаба. Курьер передал короткую записку без подписи, но с хорошо знакомым почерком: «Это не подарок. Это предусмотрительность. Пусть твой Дашу научит расчёты работать с ними. Быстро».

А-Шу тогда прочитал записку дважды. «Предусмотрительность» на языке отца означала: «Я знаю больше, чем могу сказать, но ты скоро сам всё поймёшь». Он не стал допытываться — за годы службы он усвоил: если старый лис не говорит прямо, значит, так нужно. И он отдал приказ Дашу начинать обучение расчётов. А через неделю, когда пришёл приказ выступать в Ганьсу, он понял: отец знал о проверке заранее. Знал и готовил его к ней — как всегда, не предупреждая, но давая инструменты.

Эта неделя превратились в круглосуточный ад. Дашу отобрал двенадцать человек — по четыре на каждый Гатлинг, — и гонял их до седьмого пота. Сначала — разборка и сборка. Разобрать, собрать, разобрать, собрать — до темноты в глазах и кровавых мозолей на пальцах. Потом — стрельба. Сначала холостыми, потом боевыми. Патронов не жалели: Ли Хунчжан прислал вместе с Гатлингами солидный запас, и Дашу распоряжался им с щедростью человека, который понимал — второго шанса не будет. Расчёты учились менять позицию после каждой очереди, перетаскивать орудие на руках, собирать его в темноте на ощупь. К вечеру третьего дня все двенадцать человек шатались от усталости, но каждый из них мог разобрать и собрать Гатлинг с закрытыми глазами.

Кроме Гатлингов, обоз вёз ящики с динамитными шашками — запас, достаточный, чтобы взорвать десяток мостов или обрушить горный склон на голову противника. И, наконец, снайперы Сяошу — лучшие стрелки, каких можно было найти в империи. Они ехали в голове колонны, и каждый из них мог с трёхсот шагов попасть в голову вражескому командиру.

«Если не числом, то убойной мощью», — подумал А-Шу. Он знал, что триста пятьдесят штыков — это капля в море по сравнению с тридцатитысячной армией, что стояла в Ланьчжоу, который уже воевал и уже проигрывал повстанцам. Но он также знал, что один Гатлинг на господствующей высоте стоит целой роты. А четыре Гатлинга, умело расставленные, в сочетании со снайперами и взрывчаткой, могли превратить любое наступление в бойню.

На какое-то мгновение А-Шу поймал себя на мысли о том, как далеко они ушли от тех дней, когда у них было двадцать пять человек, три старых копья и одна ржавая пищаль. Тогда они воевали палками и отчаянием. Теперь — скорострельной артиллерией, динамитом и снайперами, способными снять вражеского командира за пол-ли. Но суть осталась прежней: они по-прежнему были горсткой людей против целой армии. И ставки по-прежнему были — жизнь или смерть. Только теперь на кону стояло не просто выживание. На кону стояла идея! Идея новой армии и, главное, Нового Китая. И они должны были доказать, что эта идея работает.

В Ланьчжоу, куда батальон прибыл в конце марта, ситуация оказалась ещё хуже, чем он ожидал. Город встретил их запахом гари и немытых тел. Вдоль городской стены, под открытым небом, ютились беженцы — сотни, если не тысячи. Крестьяне, бросившие свои деревни, спали прямо на земле, завернувшись в тряпьё. Женщины с детьми сидели у костров, разведённых прямо на мостовой. Старики смотрели на проходящих солдат пустыми, ничего не выражающими глазами. Никто не просил милостыню — у этих людей не осталось сил даже на это.

— Когда они пришли? — спросил А-Шу у офицера гарнизона, встречавшего колонну у ворот.

— Всю зиму шли. С юга, из-за гор. Повстанцы жгут деревни. Тех, кто не уходит, — убивают. Тех, кто уходит, — грабят по дороге. Здесь хоть какая-то защита. Стены, гарнизон.

— И много вас здесь?

Офицер горько усмехнулся.

— По бумагам — тридцать тысяч. На деле — хорошо если половина. Остальные — мёртвые души. Офицеры получают жалованье за них, а солдат нет. Обычное дело для здешних мест.

Колонна шла по улицам Ланьчжоу, и с каждым шагом настроение бойцов становилось всё мрачнее. Они привыкли к бедности — многие сами выросли в деревнях, где ели рис раз в день. Но то, что они увидели здесь, не было похоже на обычную крестьянскую бедность. Это была бедность войны — грязная, безнадёжная, пахнущая смертью.

Дашу, ехавший рядом с А-Шу, тихо выругался.

— Командир, это не мятеж. Это резня. Они бегут не от войны — они бегут от всех. И от повстанцев, и от наших.

— Знаю, — ответил А-Шу, не оборачиваясь.

***

В штабе тиду их уже ждали. Здание оказалось под стать городу — старое, обветшалое, с выщербленными ступенями и облупившейся краской на воротах. Внутри было холодно, несмотря на весну. В кабинете, куда провели А-Шу, стоял тяжёлый запах табака и сырости.

Тиду Ланьчжоу, немолодой уже маньчжур с уставшим лицом и глубокими морщинами у рта, сидел за столом, заваленным бумагами. При появлении А-Шу он не встал — лишь кивком указал на стул напротив.

— Цаньцзян Ли Жунцзы, — произнёс он, и в его голосе не было ни почтения, ни насмешки. Только усталость. — Наслышан.

— Рад приветствовать вас, господин тиду, — ответил А-Шу, садясь.

Тиду хмыкнул и пододвинул к нему карту — старую, с потёртыми краями, исчерченную пометками.

— Тогда слушайте, цаньцзян. У меня тридцать тысяч солдат, — сказал он, потирая переносицу. — По бумагам. На деле — хорошо если половина. Из них боеспособны от силы пять тысяч. Остальные — старики, больные, дезертиры и те, кто купил место в гарнизоне, чтобы не работать в поле. Оружие — кремнёвые ружья, которые помнят ещё Опиумную войну. Свинца не хватает, а порох отсырел. Пушки на стенах не стреляют из-за того, что ядра к ним не подходят. Представляете, мой предшественник перепутал калибры, а новые так и не прислали.

А-Шу слушал, не перебивая. Картина вырисовывалась безрадостная.

— А повстанцы?

— Повстанцы — другое дело. — Тиду ткнул пальцем в карту. — Вот здесь, здесь и здесь — их опорные пункты. Южнее города, в горах. Численность — по нашим оценкам, от пятнадцати до двадцати тысяч. Но это неточно. Они не собираются в большие лагеря — рассыпаются мелкими отрядами, бьют из засад, грабят обозы. Мы не можем выслать патруль, чтобы его не обстреляли. Продовольствие подвозят с перебоями — каждый караван либо разграблен, либо пропадает без вести. А из Пекина шлют приказы…

— «Подавить. Усмирить. Восстановить порядок», — закончил А-Шу.

Тиду поднял на него глаза. В них мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Именно. Вы уже слышали это?

— Я слышу это с тех пор, как получил приказ. — А-Шу помолчал. — Почему вы не запросили подкреплений раньше?

— Запрашивал. Десять раз. Мне присылали рекрутов — необученных крестьян, которые разбегаются при первом выстреле. Последний батальон, который ко мне прислали, потерял треть людей по дороге — дезертировали. Остальные запили. — Тиду откинулся на спинку стула. — А теперь мне присылают вас. Триста пятьдесят человек. Героев Вьетнама. — сказал он с нескрываемой иронией, которая покоробила А-Шу, — И что вы предлагаете? Взять горы штурмом? Обойти повстанцев с фланга? Здесь вам не джунгли, цаньцзян Ли. Здесь даже местные не знают всех троп.

А-Шу не ответил сразу. Он смотрел на карту — на россыпь вражеских отметок к югу от города, на тонкие линии дорог, сходящихся к горным перевалам. Вьетнам научил его одному: воевать не числом, а умом. Но здесь, в Ганьсу, у него не было ни союзников, ни проводников, ни даже точных сведений о противнике. Только триста пятьдесят штыков, четыре Гатлинга и приказ, который нужно выполнить любой ценой.

— Мне нужно время, — сказал он наконец. — Осмотреть позиции. Провести разведку. Понять, с кем мы имеем дело. Дайте мне неделю.

— Берите две, — махнул рукой тиду. — Всё равно хуже уже не будет.

***

Первую неделю батальон не воевал. После того, как они разместились в старом бараке гарнизона и максимально укрепили его, А-Шу разослал разведчиков во все стороны, и постепенно перед ним сложилась мрачная картина. Повстанцы контролировали все дороги к югу от Ланьчжоу. Местные жители, добровольно или нет, снабжали их продовольствием и предупреждали о любых передвижениях правительственных войск.

На вторую неделю А-Шу собрал офицеров на совет.

— Мы не можем воевать по-старому, — сказал он, скрестив руки на груди. — Если мы будем пытаться контролировать все дороги, мы распылим силы. Если будем штурмовать горные деревни — положим людей. Нужно действовать иначе.

— Как? — спросил Дашу.

— Точечно. Выявить ключевые узлы — склады, переправы, базы — и ударить по ним. Не затяжные бои, а быстрые налёты. Цель — не разгромить повстанцев. Цель — лишить их возможности воевать.

— Партизанская война против партизан, — усмехнулся Лю, который за последние месяцы начитался литературы о «грязной войне», причем и китайской, и европейской. — Мне это нравится.

— Есть ещё одна проблема. Местное население. Если мы будем действовать как каратели, они возненавидят нас ещё больше. Значит, нужно действовать иначе. Никаких реквизиций. Никаких расстрелов без суда. С пленными обращаться по закону. Если деревня помогает повстанцам — сначала разобраться почему.

— Это замедлит операции, — заметил Дашу.

— Это спасёт наши жизни, — ответил А-Шу. — Если местные начнут доверять нам хотя бы немного, у нас появятся глаза и уши.

К вечеру план первой операции был готов. Разведчики выявили цель: склад оружия в горной деревне к югу от города. Батальон начал подготовку к своему первому бою на этой холодной, неприветливой земле.

Батальон вышел затемно, за три часа до рассвета. Шли без огней, без лишнего шума. Деревня показалась из-за холма, когда небо на востоке только начало сереть. Вот только там не было ни огней, ни дыма из труб, а сплошная, звенящая тишина.

— Что-то не так, — прошептал Дашу.

А-Шу дал сигнал, и роты начали охватывать деревню полукольцом. Через десять минут Дашу вернулся. Лицо его было мрачным.

— Пусто. Ни души.

— Склад?

— Тоже пуст. Они ушли и забрали всё.

А-Шу спустился в деревню. Повстанцы ушли не в спешке, а организованно. Дома стояли нетронутыми. В одном из них на столе даже осталась недопитая чашка чая. Склад был пуст, но пол чисто выметен. А в углу валялась сломанная винтовка — брошенная специально.

Повстанцы явно насмехались над ними и показывали, кто здесь хозяин.

— Они знали, — тихо сказал Лю. — Знали, что мы придём. Знали когда и знали откуда. Иначе я не могу объяснить, как такое могло случится.

А-Шу молча кивнул. Где-то в его батальоне — или в штабе губернатора — был человек, который предупредил повстанцев. Но кто это мог быть? Обиженный чиновник из штаба? Засланный лазутчик? Или — и эта мысль была самой горькой — кто-то из его собственных людей? Из тех, что пришёл с запада?

С одной стороны, А-Шу знал, что они верны ему. Но он также знал, что у них есть семьи, родичи, друзья — те, кто мог быть сейчас среди мятежников. Что, если кто-то из них не выдержал? Что, если он сейчас сидит у костра, глядя в огонь, и не знает, как посмотреть командиру в глаза? А-Шу не хотел верить в это. Но он не имел права не проверять.

— Возвращаемся, — сказал он. — Здесь нам больше нечего делать.

Сноски

¹ Ганьсу (甘肅) — провинция на северо-западе Китая. В 1880-х годах — одна из самых бедных и неспокойных провинций империи Цин, всё ещё не оправившаяся после мусульманского восстания 1862–1873 годов. Граничит с Монголией, Синьцзяном, Шэньси, Сычуанью и Тибетом.

² Восстание Ма Юнжуя (1885–1887) — одно из последних мусульманских восстаний на северо-западе Китая. Вспыхнуло летом 1885 года в Ганьсу под руководством хуэйского вождя Ма Юнжуя (馬永瑞). Повстанцы захватили несколько уездов, и местные цинские войска не могли подавить мятеж. К зиме 1885–1886 годов цинский двор стянул войска из внутренних провинций, и весной 1886 года началась карательная операция. К лету основные силы повстанцев были разбиты, но отдельные отряды продолжали партизанскую войну до 1887 года.

³ Ланьчжоу (蘭州) — административный центр провинции Ганьсу, расположенный на берегу Хуанхэ. В 1880-х годах — ключевой опорный пункт цинских войск на западе, база снабжения для операций в Синьцзяне. Город сильно пострадал во время мусульманского восстания 1862–1873 годов и к 1886 году всё ещё не восстановился.

⁴ Тиду (提督) — высший военный чин в провинции, командующий всеми регулярными войсками на её территории. Подчинялся напрямую генерал-губернатору. В данном случае речь идёт о тиду Ланьчжоу, отвечавшем за подавление восстания в Ганьсу. Исторические данные о том, кто именно занимал этот пост в 1886 году, расходятся, поэтому в романе тиду Ланьчжоу — вымышленный персонаж.

⁵ Генерал-губернатор Шэнь-Гань (陝甘總督) — высший гражданский и военный начальник над провинциями Шэньси и Ганьсу. В 1886 году этот пост занимал Тань Чжунлинь (譚鍾麟, 1822–1905), ханьский чиновник из Хунани. Его резиденция находилась в Сиане, а не в Ланьчжоу, поэтому текущими военными операциями руководил тиду.

⁶ Хуэйцы (回族, хуэйцзу) — китайские мусульмане, этнические ханьцы, исповедующие ислам. Составляли значительную часть населения Ганьсу. После подавления восстания 1862–1873 годов многие хуэйцы были переселены или бежали в горы. К 1886 году уцелевшие общины жили в страхе и нищете, а часть из них поддерживала повстанцев.

⁷ Кремнёвые ружья — устаревшее оружие, использовавшееся в цинской армии ещё со времён Опиумных войн (1840–1860). К 1880-м годам в передовых частях их заменили казнозарядные винтовки, но в отдалённых гарнизонах вроде Ланьчжоу старые ружья оставались основным оружием.

⁸ Мёртвые души — распространённая в цинской армии практика, когда офицеры получали жалованье за несуществующих солдат. Численность войск на бумаге могла вдвое превышать реальную, а разница оседала в карманах командиров.

⁹ Полевая казна — деньги, которые батальон брал с собой для закупки продовольствия и фуража у местного населения. В отличие от реквизиций, которые практиковали регулярные войска, А-Шу намеревался платить за провиант, рассчитывая тем самым улучшить отношение местных жителей.

¹⁰ Форсированный марш — ускоренное передвижение войск с ограниченным обозом. Тысяча ли (около 576 километров) через три провинции занимала около месяца при обычной скорости, но с обозом и Гатлингами могла затянуться.

Глава 18: Рис и свинец

Рассвет над Ланьчжоу был серым и холодным. Солнце ещё не поднялось над горами, и город тонул в густом, влажном тумане, который наползал с Хуанхэ. А-Шу стоял на балконе казармы, отведённой его батальону, и смотрел на просыпающиеся улицы. Он почти не спал эту ночь — мысли о пустой деревне, о сломанной винтовке и о человеке, который предупредил повстанцев, не давали покоя.

И вдруг в тишине раздался голос.

Он плыл над городом — протяжный, гортанный, не похожий ни на что, что А-Шу слышал раньше. Голос то взлетал вверх, то опускался, и в нём была странная, завораживающая сила. А-Шу не понимал слов — это была не китайская речь, — но мелодия была ему смутно знакома. Он уже слышал её когда-то — не в этой жизни, так в прошлой. Она звучала над чужими городами, над песками и минаретами, над базарами, пропахшими пряностями и верблюжьей шерстью. Он не помнил, где и когда, но эта мелодия отзывалась в нём чем-то древним, почти забытым.

— Что это? — спросил он у часового, стоявшего у двери.

— Муэдзин, господин цаньцзян. У них тут мечеть за восточными воротами. Каждое утро так поют. Говорят, призывают правоверных молиться.

А-Шу кивнул. Он смотрел вниз, на внутренний двор казармы, и видел, как несколько фигур в форме его батальона — те самые бойцы с запада, мусульмане, — расстелили коврики прямо на каменных плитах. Они встали на колени, обратившись лицами на запад, и начали молиться. Их движения были синхронными — поклон, выпрямление, земной поклон, — и в этом ритме было что-то древнее, но свершенно ему, ханьцу, непонятное.

Он знал этих людей. Знал по именам. Один — молодой парень из Шэньси, пришедший в батальон в январе. Другой — ветеран, прошедший Вьетнам, тот самый, что когда-то просил его взять на службу своих родичей-маньчжуров. Третий был Ма Вэньлун — «сын торговца», стоявший на коленях рядом с остальными, и его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было открытым и сосредоточенным.

Почему-то А-Шу раньше не особо обращал внимания на то, кто как молится в его отряде. Но теперь он смотрел на них и думал о том, что эти люди молятся тому же Богу, что и повстанцы в горах. Что их братья по вере — те самые мятежники, с которыми ему предстоит сражаться. Что где-то там, в горных деревнях к югу от Ланьчжоу, возможно, прямо сейчас звучит такой же призыв, и такие же люди опускаются на колени, повернувшись лицами к западу. И что среди них, возможно, есть те, с кем его собственные солдаты делят не только веру, но и кровь.

Дверь балкона скрипнула. К нему вышел Дашу — заспанный, с чашей горячего чая в руке. Он проследил за взглядом А-Шу и хмыкнул.

— Молятся. Каждое утро так. Я уже привык.

— Я тоже, — ответил А-Шу, скрестив руки на груди. — Но привыкнуть — не значит понять.

Дашу отхлебнул чаю.

— Понимать тут особо нечего. Они верят в своего Бога. Мы — в своих духов. Это не мешает им быть хорошими солдатами.

— Пока не мешает, — тихо сказал А-Шу.

Дашу посмотрел на него внимательно, но ничего не ответил. Он знал, о чём думает командир — после вчерашнего рейда эта мысль точила всех. Где-то в батальоне был человек, который сообщил повстанцам о вылазке. И этим человеком, скорее всего, был кто-то из тех, кто сейчас молился во дворе. Кто-то, кому А-Шу доверял. Кто-то, кто носил ту же форму, что и он сам.

Голос муэдзина затих. Молящиеся поднялись с колен, свернули коврики и разошлись по казармам. Двор опустел. А-Шу ещё немного постоял, глядя на серое небо над Ланьчжоу, потом повернулся и вошёл внутрь. Впереди был долгий день. Нужно было найти предателя — и сделать это до того, как батальон выступит в новый рейд. Потому что второй пустой деревни он себе позволить не мог.

***

В полдень к нему в комнату вошёл Лю. Он был один, без обычного сопровождения, и по его лицу А-Шу понял: разговор будет серьёзным.

— Командир, нам нужен отдел внутренней безопасности.

А-Шу отложил бумаги и посмотрел на него. Лю редко говорил, но когда говорил — всегда по делу.

— Обоснуй.

— Я всю ночь думал о случившемся. Кто-то предупредил повстанцев. И этим кем-то может быть кто угодно — чиновник из штаба тиду, писарь, местный купец… или кто-то из наших. — Лю помолчал. — У нас в батальоне три десятка человек с запада, как ветеранов, так и новичков. Есть мусульмане, есть те, кто пришёл по письмам маньчжуров. Те, кто прослышал о наборе и приехал из Ганьсу, Шэньси, Юньнани. Большинство из них верны присяге. Но у некоторых здесь семьи. Родичи. Друзья. Если кто-то из них не выдержит — мы должны узнать об этом раньше, чем случится второй пустой склад.

А-Шу молча кивнул. Он уже думал об этом. Но одно дело — думать, и совсем другое — когда твой лучший специалист по скрытным операциям приходит и называет вещи своими именами.

— Что предлагаешь?

— Создать небольшую группу. Человек пять-шесть. Те, кому вы доверяете. Они будут следить за настроениями в батальоне. Не доносить — выявлять проблемы до того, как они станут опасными. Если кто-то начнёт сомневаться — поговорить с ним. Если кто-то попытается посеять смуту — остановить. Тихо и без шума, чтобы не волновать остальных

— Кого ты возьмёшь? — спросил А-Шу, которому идея слежки за своими же людьми не то чтобы нравилась, однако отчего-то не вызвала сильного отторжения. «Контрразведка» — незнакомое слово на английском всплыло в голове. Он не помнил, где и когда его слышал — возможно, в той, прошлой жизни, — но смысл был ясен: защита от врага, который действует изнутри. Именно это предлагал сейчас Лю.

— Есть несколько толковых парней. Я с ними давно работаю, и уверен в их способностях. Но по поводу одного я хотел предупредить тебя отдельно. Речь о Ма Вэньлуне. «Сыне торговца».

А-Шу поднял бровь.

— Ты хочешь взять в отдел внутренней безопасности человека, который даже имени своего не назвал и кого мы подозреваем в том, что он — бывший повстанец из Юньнани?

— Именно поэтому. — Лю чуть подался вперёд. — Подумайте, командир. У нас в батальоне хватает мусульман. Ма — он для них свой. Он говорит на их языке, знает их обычаи, молится так же, как они. Если кто-то из них начнёт сомневаться, они не придут к Дашу. Не придут к Сяошу или к тебе. Они придут к Ма. А он придёт ко мне.

— А если он не придёт? Если он встанет на их сторону?

— Не встанет. — Уверенно возразил Лю, — Я говорил с ним. Не как офицер с новобранцем — как мужчина с мужчиной. И знаешь, что, командир. При всей своей непонятности, он не враг Цин. Он просто человек, который потерял всё и теперь ищет новое место в этой жизни. Когда он пришёл к нам, он думал, что мы его либо выгоним, либо сдадим. А мы его взяли. Он этого не забудет.

— Он все еще молчит о своем прошлом? — спросил А-Шу, прищурившись.

— Молчит, — признал Лю. — Но я и не спрашиваю. Захочет — сам расскажет. А пока — пусть работает. Он своё дело знает. И люди ему доверяют. Этого достаточно.

— Это твоя оценка. А если ты ошибаешься?

— Тогда я отвечу за это. Лично.

А-Шу долго молчал, глядя на карту. Риск был огромен. Он только-только осознали, что упустил из виду опасность утечки информации, а в условиях ограниченной численности это могло стать фатальным для них всех. И теперь его лучший специалист по тайным операциям предлагал решение: довериться человеку, который сам был частью этой опасности. Но, возможно, именно это и делало решение верным.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Бери Ма. Но присматривай за ним. Если заметишь что-то подозрительное — сразу ко мне. И ещё: он не должен знать, что ты за ним присматриваешь. Для него ты — просто командир, который дал ему особое задание. Понял?

— Понял.

— Тогда вот тебе первое задание. Нам нужно найти крота. Тихо. Без шума. Никто не должен знать, что или кого мы ищем.

Лю стоял, как всегда, молча, но в его глазах мелькнуло понимание. Он уже думал об этом. Возможно, даже ждал этого приказа.

— Кого проверять в первую очередь?

— Всех. Штаб губернатора — там могли подкупить кого угодно. Наших новобранцев с запада — я не хочу в это верить, но они под подозрением. Особенно те, у кого здесь родственники. — А-Шу помолчал. — Я знаю, что это тяжело. Но если крот среди нас, мы должны узнать это раньше, чем он погубит батальон.

Лю кивнул.

— Я начну сегодня же.

— И ещё. — А-Шу посмотрел ему прямо в глаза. — Если ты найдёшь его и он будет из наших… я хочу сначала поговорить с ним. Сам. Прежде чем принимать решение.

— Понял.

Лю вышел. А-Шу остался в палатке один и бросил взгляд на карту. Он думал о том, что его батальон — его гордость, его детище — теперь под подозрением. И что самое страшное: он не знал, кто предатель. Может быть, тот самый парень, которого он недавно хвалил за меткую стрельбу. Может быть, старый ветеран, прошедший с ним Донгданг. Может быть, кто-то, кто сейчас спит в казарме, положив под голову винтовку. Он не знал. Но он должен был узнать, потому что на войне нет ничего страшнее предательства. Даже смерть не так страшна.

***

Параллельно с поиском крота А-Шу занялся другой проблемой — беженцами. Их в Ланьчжоу были тысячи. Люди, потерявшие дома, скот, семьи… Они жили прямо на улицах, под стенами, в оврагах за городскими воротами. Дети, закутанные в лохмотья, смотрели на солдат огромными голодными глазами. Женщины сидели, прижавшись друг к другу, и молчали. Старики молились — кто-то шептал буддийские сутры, кто-то, отвернувшись к западу, бормотал слова на незнакомом языке.

А-Шу понимал: эти люди были главным источником поддержки и пополнения рядов для повстанцев. Не идейной — идейных среди хуэйцев хватало и без беженцев, а практической: именно от них мятежники получали еду, сведения о передвижениях правительственных войск, а главное — пополнение. Голодный, отчаявшийся человек, у которого цинские солдаты сожгли дом и убили родных, рано или поздно уходил в горы. И там ему вместе с миской риса давали еще и винтовку.

И А-Шу пришел к простому, но совершенно очевидному выводу. Если беженцы будут продолжать видеть в цинских солдатах только врагов, то они продолжат идти к повстанцам. Если же они увидят в них тех, кто может помочь — это поменяет всё.

С этой идеей он пошёл к тиду. Разговор получился коротким и не слишком приятным.

— Вы хотите, чтобы я выделил деньги на помощь беженцам? — переспросил тиду, глядя на А-Шу так, будто тот предложил ему станцевать на городской стене. — В разгар военной кампании? Когда у меня солдаты не получали жалованья уже три месяца?

— Именно поэтому. — А-Шу стоял перед ним, не садясь. — Беженцы уходят в горы у уже там они берутся за оружие. Если мы их накормим здесь, они останутся здесь. Один сытый беженец — это минус один повстанец. Простая арифметика.

— Арифметика? — Тиду горько усмехнулся. — Знаете, цаньцзян, сколько раз я слышал это слово? Все, кто приезжает из Пекина, говорят о стратегии и арифметике. А потом требуют денег, солдат и провианта. И уезжают обратно, оставив меня разбираться с последствиями.

— Я не уеду, пока не выполню приказ.

— Все так говорят. — Тиду откинулся на спинку стула. — А потом приходит зима, и они исчезают, как снег под солнцем, оставляя мне долги, разваленный гарнизон и беженцев, которых нечем кормить. Вы хотите, чтобы я поверил вам на слово? Особенно после вашего недавнего провала? — нехорошо, едко усмехнулся тиду.

А-Шу не отвёл глаз. Он знал, что тиду ждёт оправданий — или хотя бы смущения. Не дождётся.

— Именно поэтому, — сказал он спокойно. — Этот провал показал: у повстанцев есть осведомители. Кто-то предупредил их о рейде. - Сказал А-Шу, выдохнув, - К тому же. беженцы знают, кто эти люди и где прячутся отряды повстанцев. Но они молчат, потому что боятся нас больше, чем повстанцев. Если мы их накормим — страх уменьшится. Тогда, возможно, они заговорят. Это не благотворительность, господин тиду. Это способ добыть сведения, которых у нас нет.

— Крайне сомнительный способ, — недовольно пробурчал тиду, — да и сколько там вам нужно? Уверен, мы это просто не потянем.

— Нет. — А-Шу достал из рукава сложенный лист. — Вот смета. Рис, дрова, одеяла… Всё расписано. Я не прошу многого. Только самое необходимое. И я готов отчитываться за каждую горсть.

Тиду, явно удивлённый подготовленностью А-Шу, взял смету и пробежал глазами. Цифры были скромными — куда скромнее, чем он ожидал.

— И что вы с этого получите? — спросил он, подозрительно глядя на А-Шу.

— Как я уже сказал, в первую очередь информацию. Ну и в целом повысить доброжелательность людей к властям. В том числе и к вам, господин тиду. Никто не будет скрывать, чей рис и зерно получили крестьяне.

Тиду долго молчал, потирая переносицу. Потом вздохнул — тяжело, как человек, который давно перестал спорить с неизбежным.

— Хорошо. Я выделю немного из резервного фонда. Но немного — слышите? И отчитываться будете лично передо мной. За каждую горсть риса!

— Договорились. — кивнул А-Шу и покинул кабинет тиду, провожаемый тяжёлым, оценивающим взглядом.

Через три дня батальон организовал первую раздачу горячей еды. Это было немного — всего лишь котёл рисовой каши, несколько десятков старых одеял, собранных солдатами из собственных запасов, и тёплый чай, который кипятили тут же, на костре. Но для людей, потерявших всё, даже это казалось чудом.

Правда, поначалу они боялись. Женщины прятали детей за спинами, старики хмурились и отворачивались, кто-то плевал через плечо, бормоча молитвы. Солдаты, ещё вчера бывшие для них карателями, теперь стояли с черпаками и пытались улыбаться — неумело, криво, но искренне.

Первыми подошли самые голодные и слабые: дети. Мальчишка лет семи, босой, в драном тулупе, подошёл, шмыгая носом, и молча протянул миску. Солдат — молодой аньхоец из новобранцев — налил ему каши, и мальчишка отбежал на безопасное расстояние, опасливо оглядываясь. За ним — девочка, прижимавшая к груди тряпичную куклу. Ещё один мальчишка, постарше, с обожжённой рукой. Они брали миски и уходили есть в сторонку, жадно, давясь и роняя рис. Никто их не тронул. Никто не закричал, не погнал прочь. И тогда, один за другим, подошли и другие.

На вторую раздачу пришло вдвое больше людей. На третью — выстроилась очередь. Солдаты гарнизона, ворчавшие поначалу — «мы сами не доедаем, а тут беженцев кормим», — теперь молча отдавали часть своего пайка в общий котёл. Кто-то приносил лишнее одеяло. Кто-то отдавал старую куртку. Это не было приказом — это рождалось само, снизу, из того самого чувства, которое А-Шу когда-то назвал «душой батальона».

Дашу, наблюдавший за раздачей, однажды заметил:

— Знаешь, командир, я думал, они никогда не перестанут нас ненавидеть. А они… оказывается, они просто голодные. И когда видят, что мы не отнимаем, а даём — что-то меняется.

— Ты так говоришь, словно сам никогда не голодал. — Наблюдая за тем, как очередная женщина с ребенком берет простую, глиняную пиалу с рисом, сказал А-Шу.

— Нет. На землях семьи Ли, даже в самые плохие года, всегда хватало еды.

А-Шу кивнул. Он знал это. Уж что-что, а семья Ли землевладельцами были крепкими. Они никогда не морил крестьян голодом. Правда, не из доброты, а из расчёта. Сытый крестьянин работает, а голодный — бунтует. Простая арифметика, которую в А-Шу вбил дядя Ли Чжаоцин. И теперь он применял ту же арифметику здесь, в Ганьсу, за тысячу ли от дома. Накорми беженцев — и они не пойдут в горы. Накорми деревни — и они перестанут снабжать повстанцев. Всё оказалось слишком простым. Ведь везде и всегда отношение людей упирается в рис. Или зерно. Зависит от места.

— Да, ты прав. Вот только доверие не купишь одной кашей. Зато недоверие можно посеять одним выстрелом.

— Это ты к чему?

— К тому, что мы должны быть осторожны. Если кто-то из наших сорвётся и натворит дел, — хотя бы один, — всё, что мы строим, рухнет. Они запомнят не кашу, а один этот выстрел.

Дашу кивнул. Он понимал, что в словах командира есть резон, так что нужно было проследить еще и за этим.

И вот, однажды вечером, когда раздача уже закончилась и солдаты сворачивали палатку, к А-Шу подошёл пожилой крестьянин в тюбетейке. Он долго мялся, переминался с ноги на ногу, оглядывался — не смотрит ли кто, — а потом тихо сказал:

— Господин офицер… почему вы не такие, как те, что были до вас?

— Какие «те»? — спросил А-Шу.

— Гарнизонные. Они только и делали, что жгли, да вешали, почем зря. А вы вот… кормите. К тому же бесплатно.

— Мы солдаты, — ответил А-Шу. — А не каратели.

— Я вижу. — Старик помолчал, словно решаясь на что-то. Потом наклонился ближе и прошептал: — Спросите в деревне у южного перевала. Там, за старой пагодой недавно видели чужих. Вооружённых. Много. Они приходят по ночам и уходят до рассвета.

А-Шу встретился с ним взглядом.

— Почему вы говорите мне это?

Старик долго молчал. Потом кивнул в сторону палатки, где солдаты уже гасили костёр.

— У меня внучка. Вон та, с куклой. Она сегодня впервые за два месяца поела досыта. — Он сглотнул. — Те, другие, они даже не смотрят на наших детей. А вы… вы накормили её. Я не знаю, кто вы и откуда. Но вы не похожи на них. — Он поклонился низко, по-деревенски, и ушёл, не оборачиваясь.

А-Шу смотрел ему вслед и чувствовал, как у него прихватило сердце. Лёд тронулся. Медленно, очень медленно, но тронулся. Теперь у него были глаза и уши среди местных. И первый шанс узнать, куда ушли повстанцы — не через продажных чиновников, не через запуганных осведомителей, а через обычного старика, который пришёл сам, потому что его внучка впервые за два месяца поела досыта.

***

Через два дня разведчики Дашу, опираясь на наводку от старика, проверили деревню у южного перевала. Повстанцев там уже не было, но удалось найти следы их лагеря и допросить местного пастуха.

— Они двинулись к ущелью Красного Камня, — доложил Дашу. — Там у них что-то вроде главной базы. Он говорит, что видел там много людей, повозки и даже несколько пушек.

— Пушки? — переспросил А-Шу.

— Старые, дульнозарядные, ещё от прошлых восстаний. Но в ущелье они могут доставить нам неприятности.

А-Шу задумался. Ущелье Красного Камня теоретически могло стать серьёзным укреплением — узкий проход между скалами, который легко оборонять даже малыми силами.

Дашу кивнул и уже повернулся, чтобы идти, но А-Шу остановил его.

— Сделай вот ещё что, Дашу. Никаких записей и никаких приказов через штаб тиду. Всё — только устно, только через наших. Ты понял?

— Думаешь, крот всё ещё здесь?

— Я думаю, что мы не знаем, кто он. А значит, рисковать не имеем права. — А-Шу помолчал. — Где Лю? Он должен был доложиться ещё вчера.

— Я здесь, — раздался голос от двери. Лю пришёл в комнату А-Шу не один. С ним был Ма Вэньлун — «сын торговца», предполагаемый бывший повстанец, а ныне агент только что созданного отдела внутренней безопасности, о чем он сам пока не знал. Ма держался спокойно, как всегда, но в его глазах мелькало что-то новое — то ли напряжение, то ли азарт. А-Шу знал этот взгляд. Так смотрят люди, которые идут на риск и понимают это.

— Докладывайте, — сказал он.

Лю развернул на столе лист бумаги, исписанный убористым почерком. Это был список — имён двадцать, не меньше, — с пометками напротив каждой фамилии.

— Мы проверили всех, кто мог знать о маршруте, — начал Лю. — Офицеров, сержантов, связных. У каждого выясняли, где он был в ночь перед вылазкой, с кем говорил, куда отлучался. Большинство отсеялись сразу: у одних — алиби, другие не покидали лагеря, третьи просто не могли ничего знать. — Он провёл пальцем по списку. — Осталось трое.

— Трое, — повторил А-Шу. — Кто?

Лю кивнул Ма. Тот шагнул вперёд. Он говорил негромко, но чётко — как человек, который привык докладывать по существу.

— Первый — молодой парень из Шэньси по имени Ма Фань. Пришёл к нам в январе, после того, как его деревню сожгли во время облавы. Мусульманин. На собеседовании сказал, что хочет служить, потому что «устал от войны и хочет порядка». За эти месяцы — ни одного нарекания. Но у него есть старший брат. Мы проверили: брат жив, находится где-то в горах. Предположительно — у повстанцев. Мотив: семья.

Лю помолчал и добавил:

— Второй — Ху Фанчен. Ветеран, прошедший Вьетнам. Тоже мусульманин. Один из самых уважаемых людей в батальоне.

— Я его знаю, — вздохнув, сказал А-Шу, — несмотря на возраст, он стал одним из лучших наших саперев. Мост под Бакнинен его рук дело. Я лично вручал ему премию в десять лянь серебра.

— Я тоже его знаю и хорошо. Его мотив — вера. Он никогда не скрывал, что не согласен с политикой властей в отношении хуэйцев. На прямой вопрос отвечал: «Я служу семье Ли, а не Пекину». Это многие слышали.

— И третий? — спросил А-Шу, по телу которого прошел холодок. В первом составе батальона, состоящего из Аньхойцев, было всего трое мусульман и ему очень не хотелось, чтобы они оказались предателями, пускай даже с самыми светлыми мотивами.

— Третий — немусульманин. Писарь из штаба тиду, некто Чжан. Мы вышли на него через любовницу — она хуэйка, из местных, «веселая подруга», причем одна из самых дорогих. У Чжана, кстати, долги, большие. И он знал о рейде: тиду запрашивал у него сводки о наших передвижениях для своего рапорта в Пекин. Мотив: деньги.

А-Шу долго молчал, глядя на список. Трое. Один боится за брата. Второй верит в Бога сильнее, чем в приказ. Третий просто продажен. Три разных мотива — и каждый из них мог погубить батальон.

— Что предлагаешь? — спросил он наконец.

Лю переглянулся с Ма. Было видно, что они уже обсуждали это вдвоём, прежде чем идти к командиру.

— Есть план, — сказал Лю, чуть помолчав. — Дерзкий, но может сработать. Мы сольём им информацию. Каждому — разную. Первому скажем, что основной удар будет нанесён с востока. Второму — что мы пойдём через северный перевал. Третьему — что атака начнётся на день позже, чем на самом деле. А потом посмотрим, какая из этих деталей всплывёт у повстанцев. Если они начнут укреплять восточный сектор — значит, крот первый. Если выставят дозоры на северном перевале — второй. Если не успеют подготовиться к атаке — третий.

А-Шу задумался. План был рискованным. Если крот заподозрит неладное, он может затаиться — или, хуже того, предупредить повстанцев о готовящейся провокации. Но другого способа быстро выявить предателя не было.

— Кто будет сливать информацию? — спросил он, почесав затылок под косой.

— Ма. — Лю кивнул на напарника. — Он уже в деле. И он… убедителен.

А-Шу поднял голову и посмотрел на Ма Вэньлуна. Тот выдержал взгляд, не отводя глаз.

— Ты знаешь, что это опасно? Если кто-то из них догадается, что ты делаешь, ты станешь мишенью.

— Знаю, — ответил Ма с точно такой же уверенностью, как и всегда. — Но я уже был мишенью. Так что для меня это не новость.

А-Шу помолчал, не сводя взгляда с Ма и в конце-концов, кивнув.

— Добро. Иди готовься. Если всё выгорит, в накладе не останешься. — Он дождался, пока Ма, кивнув, покинет кабинет, и, когда дверь за ним закрылась, повернулся к Лю: — Лю. Останься.

Лю, уже взявшийся за ручку двери, остановился и обернулся. По тону командира он понял: разговор ещё не закончен. Он молча вернулся к столу и встал напротив, ожидая.

— Командир?

А-Шу не ответил сразу. Он прошёлся по кабинету, остановился у окна, глядя на серое небо над Ланьчжоу. Потом повернулся к Лю и заговорил — тихо, но с той особой интонацией, которую Лю слышал у него только перед самыми рискованными операциями.

— Есть ещё кое-что. Я хочу, чтобы Ма тоже прошёл проверку. Не говори ему, что мы его проверяем. Просто передай ложную информацию — так же, как он передаст остальным. Пусть думает, что это часть общего плана. Если утечка пойдёт через него — мы узнаем об этом. Если нет — он чист, и он никогда не узнает, что был под подозрением.

Лю молчал. Он ожидал этого. Зная А-Шу, он был бы удивлён, если бы командир не приказал проверить Ма. Но от этого было не легче.

— Ты не доверяешь ему, — сказал он наконец. Это был не вопрос.

— Я не доверяю никому. — А-Шу посмотрел на Лю в упор, и в его глазах не было ни злости, ни обиды — только холодная, спокойная констатация факта. — Я доверю тебе свою жизнь, Лю. Так же как и твоим побратимам, Дашу и Сяошу. Но когда речь идёт о безопасности батальона, я не имею права доверять никому. Даже себе. Ты понимаешь?

— Понимаю. — Лю кивнул. — Это не обидно. Это правильно.

— Хорошо. Тогда слушай, какую информацию ты ему дашь. Скажи, что атака начнётся на два дня позже, чем мы планируем. Дескать, хотим более подробно разведать предстоящий театр боевых действий. Если повстанцы будут ждать нас семнадцатого — значит, крот Ма. Если они будут готовиться к атаке шестнадцатого— крот среди троих. Если не среагируют ни на одну из версий — значит, мы ищем не там.

— Понял. Я сделаю так, что он ничего не заподозрит.

— И ещё. — А-Шу шагнул ближе. — Если Ма невиновен — никто не должен узнать, что мы его проверяли. Он хороший боец. Я не хочу терять его из-за моих подозрений.

Лю кивнул. Он знал, что это значит. Если Ма чист, вся эта история останется между ними двоими. Если нет — отвечать за это придётся Лю, потому что именно он поручился за Ма перед командиром.

— Я понимаю, — сказал он, резко поклонившись, словно получил приказ.

— Тогда иди. И будь осторожен.

Лю вышел. А-Шу остался в кабинете один, глядя на карту. Он думал о Ма Вэньлуне — о том, как тот сидел у костра в их первый вечер в Ганьсу и рассказывал солдатам о пустыне. О том, как он учил новобранцев читать следы на камнях. О том, как он молился во дворе казармы, повернувшись лицом к западу, и лицо его, обычно непроницаемое, было открытым и сосредоточенным. А-Шу не хотел, чтобы Ма оказался кротом. Как и другие его люди. Но он не имел права надеяться. Он имел право только проверять. И он проверял. Даже тех, кого уважал. Даже тех, кому хотел верить.

***

Ма Вэньлун начал действовать в тот же день. Как именно он работал, А-Шу не знал — Лю докладывал скупо, а сам Ма исчезал на несколько часов, возвращался, молча сидел у костра, и по его лицу невозможно было прочитать, что он сделал и что узнал. Эта скрытность нервировала Дашу, но А-Шу она, наоборот, внушала странное спокойствие. Человек, который умеет быть незаметным, — именно тот, кто нужен для такой работы.

Три версии были запущены. Ма Фаню — молодому парню из Шэньси — досталась восточная: «Основной удар будет там». Ветерану — северный перевал. Писарю Чжану — ложная дата. Каждому — своё. Никто из них не знал, что их проверяют. Никто не знал, что остальные тоже получили свою версию.

Дни тянулись медленно. А-Шу занимался беженцами, проводил тренировки, проверял посты — делал всё, чтобы батальон жил обычной жизнью. Но внутри него нарастало напряжение. Где-то среди его людей был человек, который сообщал повстанцам о каждом шаге. И этот человек всё ещё носил форму его батальона.

Через несколько дней разведчики Дашу, следившие за перемещениями повстанцев, доложили: в восточном секторе замечено усиление. Мятежники укрепляли позиции, рыли окопы, подтягивали резервы. Они явно ждали удара с востока.

Лю пришёл в штабную палатку поздно вечером. Он был один.

— Ма Фань, — сказал он коротко. — Восточная версия была у него.

А-Шу долго молчал, глядя на карту. Он вспомнил лицо Ма Фаня — молодое, худое, с тёмными кругами под глазами. Вспомнил, как тот стоял в строю на первом смотре, сжимая винтовку побелевшими пальцами. Вспомнил, как Ма Вэньлун говорил: «У него брат в горах». Парень не был предателем по натуре. Он был просто мальчишкой, который разрывался между присягой и родной кровью.

— Никому не говори, — сказал он наконец. — Я хочу сначала поговорить с ним сам.

Лю кивнул и вышел. А-Шу остался в палатке один. Завтра ему предстояло сделать то, чего он не хотел делать. Но он знал: на войне нет места для жалости. Даже к тем, кого ты понимаешь. Даже к тем, кто мог бы быть твоим сыном.

***

Ма Фаня взяли после вечерней молитвы. Он только поднялся с колен, свернул коврик и хотел идти в казарму, когда из темноты выступили двое. Он не успел ни вскрикнуть, ни дёрнуться — мешок из грубой мешковины опустился на голову, сильные руки заломили запястья за спину, и мир сузился до темноты и собственного дыхания. Он попытался вырваться — и получил короткий, точный удар под рёбра. Не чтобы покалечить — чтобы успокоить. Тени Лю умели брать людей тихо.

Его тащили через какие-то дворы, спускали по ступеням, и наконец втолкнули в комнату, где пахло сыростью и старой известью. Мешок сорвали.

Ма Фань зажмурился от света лампы. Когда глаза привыкли, он увидел перед собой цаньцзяна Ли. Тот сидел на грубом деревянном стуле в пустом подвале с каменными стенами. Рядом стояли двое теней, но А-Шу жестом отослал их.

— Выйдите. Я сам.

Тени переглянулись, но спорить не стали. Дверь закрылась. Ма Фань остался стоять посреди подвала — руки всё ещё связаны за спиной, на лице — красный след от мешковины. Он тяжело дышал, но глаза его были сухими. Он не плакал. Ему было страшно, но он держался.

— Садись, — сказал А-Шу и кивнул на табурет напротив.

Ма Фань сел. А-Шу смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Сейчас он видел перед собой не врага. Он видел мальчишку, который попал между двух огней — и не выдержал.

— Ты знаешь, почему ты здесь?

Ма Фань молчал, глядя в пол. Потом едва заметно кивнул.

— Я не буду тебя пытать и не буду на тебя кричать. Я просто хочу услышать правду. — А-Шу помолчал. — Сколько раз?

— Три. — Голос у Ма Фаня был глухой, безжизненный.

— Три рейда. Три раза ты предупреждал их. Первый — та деревня, которую мы нашли пустой. Второй — когда они перехватили обоз с провиантом. Третий — вчера, когда ты узнал о восточном ударе. Я прав?

Ма Фань снова кивнул.

— Почему?

Парень поднял голову. В его глазах стояли слёзы, но он не отводил взгляда.

— У меня там брат, командир. Старший брат. Но он даже не главарь. Так, просто один из тех, кто взял в руки винтовку, когда ваши сожгли нашу деревню. Я не мог… я не мог стрелять в него. Я не мог допустить, чтобы вы его убили.

— Ваши… Вы… — горько усмехнулся А-Шу, — быстро же ты забыл свои клятвы, — А-Шу говорил спокойно, даже с ленцой, но от чего-то Ма Фан почувствовал, словно в его голову вбивают гвозди, — ну да ладно. Не о том речь. — Сделал он паузу и не мигая уставился на парнишку, — знаешь, тебе очень повезло, что из-за тебя пока ещё не погибло ни одного из наших, потому что в ином случае, мы бы с тобой сейчас не разговаривали.

Ма Фань опустил голову. Плечи его дрожали.

— Я знаю, — прошептал он. — Я знаю. Но я не мог иначе. Я пытался. Клянусь, я пытался. Но когда я узнал, что мы идём на восток… я просто… я просто представил, как пуля попадает в него. И я не смог.

А-Шу долго молчал, глядя на парня. Потом медленно поднялся и подошёл к нему, заведя руки за спину.

— Пока мы с тобой здесь говорим, мой батальон уже нанёс удар по лагерю повстанцев. Не с востока — с юга. С той стороны, откуда они не ждали. Восточное наступление было ложным и ты был не единственным подозреваемым. Но ты оказался тем, кто подтвердил наши подозрения.

Ма Фань поднял голову. На его лице отразилась целая гамма чувств — неверие, ужас, надежда и снова ужас.

— Брат… — выдохнул он. — Мой брат…

— Твой брат, скорее всего, жив. Я отдал приказ: если не окажут сопротивления — не стрелять. Но это не значит, что он в безопасности. — А-Шу помолчал. — Теперь о тебе. Ты предал батальон и семью Ли. По законам военного времени за это полагается смерть. И буду честен, я бы с удовольствием сам вздёрнул тебя у городских ворот за то, что поставил всех нас под удар, — сказал А-Шу, на что Ма Фань ощутимо затрясся. — Но для тебя есть и другой путь. — продолжил он спокойно, а Ма Фань поднял глаза. В них мелькнула искра надежды — слабая, почти угасшая, но ещё живая.

— Какой?

— Ты знаешь людей в том отряде, где твой брат. Ты говорил с ними, значит, они тебе доверяют. — А-Шу шагнул ближе. — Я предлагаю тебе сделку. Ты пойдёшь к ним, но не как лазутчик — как переговорщик. Передашь мои условия: добровольное разоружение в обмен на амнистию. Никаких расстрелов. Никаких репрессий. Те, кто сложит оружие, смогут вернуться к мирной жизни — кто в свою деревню, кто куда захочет. Я лично прослежу, чтобы амнистия была соблюдена. Но не более того.

Ма Фань смотрел на него, не веря.

— Вы… вы отпустите меня?

— Не отпущу, а пошлю. Это разные вещи. — А-Шу помолчал. — И запомни: ты пойдёшь туда не как свободный человек. Ты пойдёшь как солдат, выполняющий приказ. Если ты вернёшься с согласием — твоё предательство будет забыто. Можешь валить на все четыре стороны. Если ты не вернёшься или попытаешься снова передавать им сведения — я объявлю тебя дезертиром и предателем. И тогда пощады не будет. Ни тебе, ни твоему брату. Ты понял?

Ма Фань долго молчал. Потом медленно, очень медленно встал с табурета и поклонился — низко, в пояс, как кланяются старейшинам.

— Я понял, — сказал он. Голос его дрожал, но в нём появилось что-то новое. Не страх. Решимость. — Я сделаю это. Я принесу вам согласие. Даю слово.

А-Шу посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.

— Сейчас ты сядешь на лошадь и поскачешь вместе с шоубеем Лю туда, где мои люди обложили повстанцев. А дальше — сам. Если договоришься — возвращайся. Если нет… — Он не договорил. Но Ма Фань всё и так понял.

Сноски

¹ Муэдзин (араб. مؤذن, муаззин) — служитель мечети, призывающий мусульман на молитву. В Ланьчжоу, где проживало значительное хуэйское население, мечеть с минаретом была заметной частью городского пейзажа. Для ханьца А-Шу звук азана — нечто чуждое и одновременно смутно знакомое благодаря его «второй памяти».

² Мечеть за восточными воротами — в Ланьчжоу XIX века действительно существовала крупная мечеть. Хуэйская община города была одной из старейших в регионе, а сама мечеть служила не только религиозным, но и общественным центром.

³ Хуанхэ (黃河, «Жёлтая река») — вторая по длине река Китая, протекающая через Ланьчжоу. Весенние туманы с Хуанхэ — характерная особенность местного климата.

⁴ Контрразведка (англ. counterintelligence) — термин, который А-Шу вспоминает из своей «прошлой жизни». В XIX веке это понятие только начинало формироваться в европейских армиях как отдельная функция. В цинской армии ничего подобного не существовало, что делает предложение Лю особенно новаторским.

⁵ Смета — документ, который А-Шу подготовил для тиду. Умение составлять подробные финансовые расчёты было редкостью среди офицеров цинской армии и выдавало в А-Шу не только военного, но и хозяйственника.

⁶ Элитная куртизанка — в цинском Китае существовала особая культура высокооплачиваемых куртизанок (名妓, минцзи), владевших музыкой, поэзией и каллиграфией. Их услуги стоили состояния. Содержание такой женщины могло разорить даже состоятельного чиновника, что и произошло с писарем Чжаном.

⁷ Ма Фань (馬凡) — вымышленный персонаж, молодой хуэец из Шэньси, завербованный в батальон в январе 1886 года. Его имя в переводе означает «обыкновенный», что иронично контрастирует с его ролью в сюжете.

⁸ Ху Фанчен (胡凡塵) — вымышленный персонаж, ветеран-хуэец, прошедший с батальоном Вьетнамскую кампанию. Один из лучших сапёров батальона. Его фамилия Ху — распространённая среди хуэйцев. Имя «Фаньчэнь» означает «бренный мир», что намекает на его религиозность.

⁹ Чжан (張) — вымышленный персонаж, писарь из штаба тиду. Его фамилия — одна из самых распространённых в Китае, что делает его почти анонимным. Собирательный образ мелкого чиновника, погрязшего в долгах из-за страсти к дорогой куртизанке.

¹⁰ Тюбетейка (小白帽, сяо бай мао) — традиционный головной убор хуэйцев, маленькая белая шапочка, которую носили мужчины. Старик-крестьянин, подошедший к А-Шу, носит тюбетейку, что сразу выдаёт его принадлежность к хуэйской общине.

Глава 19. Аль-Амир

Ущелье Красного Камня оправдывало своё название. Отвесные скалы цвета запёкшейся крови смыкались здесь так близко, что небо над головой превращалось в узкую синюю полоску. Единственная тропа вилась по дну ущелья, расширяясь в центре в просторную котловину. В этой естественной крепости повстанцы устроили свою главную базу — не просто убежище, а укреплённый лагерь с пороховым складом и теми самыми тремя старыми пушками, о которых говорил пастух. Разведчики доложили, что в лагере находилось не меньше тысячи человек — целая армия.

Дашу подвёл батальон к ущелью за три часа до рассвета. Шли без огней и без лишнего шума. Разведчики Лю заранее изучили подходы, и теперь колонна двигалась в обход, по заброшенной пастушьей тропе, которая взбиралась на гребень ущелья с западной стороны. Той самой, откуда их не ждали.

Первыми в ущелье ушли тени Лю. Они спустились туда бесшумно и словно растворились в темноте. Дашу, оставшись на гребне с основной группой, ждал. Прошло полчаса, потом час. Где-то внизу, в темноте, его люди делали свою работу — без выстрелов, без криков, одними лишь отработанными движениями. Первый пост — двое часовых у западного входа в котловину — перестал существовать, не успев понять, что произошло. Второй, у порохового склада, — та же участь. Третий, четвёртый, пятый — тени снимали их одного за другим.

Вместе с тенями в лагерь проникли сапёры с динамитными шашками. У них была особая задача — заложить заряды у западного выхода из ущелья, там, где тропа сужалась до нескольких шагов. Если повстанцы попытаются прорваться, взрыв обрушит на тропу несколько тонн камня и запечатает выход намертво.

Когда небо на востоке начало сереть, тени вернулся. Заместитель Лю по имени Цюй Ваня возник из темноты бесшумно, как и обычно, и коротко доложил:

— Готово. Периметр чист. Все часовые сняты, а патрули обезврежены. Заряды заложены. Нас не ждут.

Теперь можно было начинать. Батальон занял позиции на гребнях, нависавших над котловиной. Дашу расставил четыре Гатлинга на скальных выступах так, чтобы простреливать весь лагерь насквозь. Снайперы залегли на самых высоких точках, откуда просматривалась вся котловина. Пехота рассредоточилась по гребням, готовая открыть огонь сверху, если повстанцы попытаются прорываться.

Внизу, в котловине, ещё спали. Горели костры, дымили походные кухни… и, главное, никто не смотрел наверх.

Дашу, лёжа на гребне, смотрел вниз и ждал. Солнце ещё не поднялось над горами, и лагерь тонул в предрассветных сумерках. Он дал им время — ровно до того момента, как первые лучи осветили скалы.

— Сейчас, — тихо сказал он.

Расчёт первого Гатлинга дал короткую очередь поверх голов. Пули выбили каменную крошку из скалы над лагерем. Эхо заметалось между стен ущелья, многократно усилив грохот. Внизу заметались. Кто-то вскинул винтовку, кто-то бросился к выходу из ущелья — и тут же заговорил второй Гатлинг, перекрывая дорогу. Третья очередь — с фланга. Четвёртая — снова поверх голов.

И тогда сапёры подожгли фитили.

Два взрыва грянули почти одновременно — один у западного выхода, второй чуть севернее, где среди скал пряталась запасная тропа, обнаруженная разведчиками накануне. Грохот прокатился по ущелью, заметался между скал, и вслед за ним с горных склонов посыпались камни. Западный выход из ущелья исчез под грудой скальных обломков. Запасная тропа — тоже. Повстанцы оказались в ловушке. Единственный путь, который у них оставался, простреливался Гатлингами насквозь.

— Стоять! — разнёсся над ущельем усиленный рупором голос Дашу. — Вы окружены! Выходы перекрыты! Бросайте оружие, иначе будем стрелять на поражение!

В лагере началась паника. Тысяча человек заметалась по котловине, словно муравьи в разорённом муравейнике. Несколько десятков, самые отчаянные или самые глупые, бросились к заваленному взрывами западному выходу — и упёрлись в груду камней. Кто-то попытался карабкаться по склону — снайперы сняли их, даже не целясь. Ещё одна группа, человек двадцать, рванулась к восточному выходу, туда, где тропа сужалась и уходила в долину. Гатлинг ударил короткой очередью — передние упали, задние отпрянули. Остальные замерли, прижимаясь к скалам. Крики, молитвы, плач — всё смешалось в один нестройный гул, многократно усиленный эхом каменных стен.

Дашу опустил рупор и вытер пот со лба. Он сделал своё дело. Тысяча человек была заперта в каменном мешке, из которого не было выхода. Теперь слово было за теми, кто ехал сюда из Ланьчжоу.

И стоило ему подумать об этом, как за его спиной послышались шаги. Кто-то из часовых окликнул прибывших, но тут же узнал своих. На гребень поднялись двое: Лю и с ним — молодой парень в форме батальона, бледный, со следами верёвок на запястьях. Дашу обернулся и молча кивнул Лю. Он уже знал, зачем они здесь.

— Командир прислал? — спросил он.

— Да. — Лю кивнул в сторону Ма Фаня. — Он пойдёт к ним в качестве переговорщика. Дашу смерил парня взглядом. Он знал, кто перед ним. Знал, что этот мальчишка трижды предупреждал повстанцев. И всё же он здесь и готов спуститься в ущелье.

— Ну, иди, — сказал Дашу, сжав кулак. — Если договоришься — может, и выживешь. Если нет… — Он не договорил, но его молчание было крайне красноречивым.

***

Ма Фань посмотрел на него, потом перевёл взгляд на ущелье, где замерли тысяча человек. Он глубоко вздохнул и начал спускаться вниз — медленно, с поднятыми руками, чтобы его не приняли за атакующего. Лю и Дашу смотрели ему вслед. Где-то там, среди прижавшихся к камням людей, был его старший брат. И сейчас всё зависело от того, сумеет ли парень найти нужные слова.

Когда он вышел на дно ущелья, его встретила тишина. Такая глубокая, что было слышно, как где-то капает вода. Люди прижимались к скалам, сжимая винтовки. Кто-то целился в него, кто-то шептал молитвы. Ма Фань остановился на открытом месте, опустил руки и громко, стараясь, чтобы голос не дрожал, сказал:

— Я пришёл говорить! Не стреляйте! Я свой!

Толпа расступилась, и вперёд вышел человек. Высокий, широкоплечий, с лицом, изрезанным шрамами. Он не целился в Ма Фаня — он просто смотрел на него, и в этом взгляде были не гнев и не удивление, а тяжёлая, горькая обречённость. Он знал, что брат служит у цинских. Знал, что рискует жизнью каждый раз, когда передаёт весточку. И теперь, глядя на него — бледного, со следами верёвок на запястьях, в мятой форме, но живого, — он, кажется, всё понял без слов.

— Сяо Фань, — сказал он глухо. — Тебя раскрыли.

— Раскрыли, — подтвердил Ма Фань. — Но я здесь не для того, чтобы воевать. Я здесь, чтобы остановить бойню.

По толпе пробежал ропот. Кто-то выкрикнул: «Он пришёл с ними!», кто-то передёрнул затвор. Ма Фань увидел, как несколько стволов повернулись в его сторону. И в этот момент старший брат шагнул вперёд и встал между ним и толпой, раскинув руки.

— Стоять! Это мой брат! — рявкнул он. — Он трижды предупреждал нас о рейдах. Трижды! Если бы не он, мы бы уже давно лежали в земле! И если он говорит, что нужно слушать, — значит, нужно слушать!

Ропот стих. Люди переглядывались, не опуская оружия, но уже не целясь. Брат повернулся к Ма Фаню и спросил тихо:

— Что они предлагают?

— Командир тех людей, что держат ущелье, — цаньцзян Ли. Он предлагает вам сделку. Вы складываете оружие — и остаётесь живы. Никаких расстрелов. Никаких репрессий. Вы сможете вернуться в свои деревни, к своим семьям. Он даёт слово. Я говорю вам это не как солдат — как человек, который был среди них и знает: они это слово держат.

Толпа загудела. Кто-то крикнул: «Врёт!», кто-то — «Они всех нас перебьют, как в прошлый раз!». Но были и те, кто колебался. Ма Фань видел это по их лицам. Он перевёл взгляд на брата. Тот стоял, опустив винтовку, и смотрел на него так, будто видел впервые.

— Ты веришь этому Ли? — спросил он.

— Верю. — Ма Фань посмотрел брату в глаза. — Брат… Я предал его. Трижды предал, и он знает об этом. Он мог казнить меня сегодня ночью — и был бы прав. Но он не просто не казнил, а дал мне шанс. Он сказал: «Иди и передай им мои слова». И я здесь. Потому что я верю, что он сдержит слово.

— Почему? — прервал его кто-то из толпы, — почему ты ему веришь?!

— Потому что я видел, как его солдаты кормят наших детей в Ланьчжоу. Потому что я знаю: если вы не сдадитесь, через час здесь будет братская могила. И я не хочу, чтобы вы был в ней. — Сказал он всем сразу и в этот момент кто-то в задних рядах выкрикнул:

— Да плевать! Мы прорвёмся! Их там горстка, а нас — больше тысячи! — Человек выскочил вперёд, размахивая винтовкой. Его глаза горели безумным огнём. — В штыки их, братья! Смерть неверным! Аллах Акба… — и вдруг он осёкся. Где-то вдалеке раздался глухой хлопок, а на его груди расцвело красное пятно. Выстрела никто не услышал — только эхо заметалось между скал. Человек покачнулся, сделал ещё один шаг по инерции и рухнул лицом в каменистую землю.

Толпа замерла. Тишина повисла такая, что было слышно, как ветер шуршит песком по камням. Все смотрели на тело — и наверх, туда, где на скальном выступе, невидимый снизу, лежал снайпер с винтовкой, из которой он только что снял самого громкого из них. Никто не знал, куда он целится сейчас. Может быть, в следующего, кто попытается крикнуть «в штыки».

Ма Фань стоял, глядя на убитого. Он знал: снайпер не промахнулся. Он попал именно туда, куда целился. И если кто-то сейчас снова попытается поднять людей в атаку, второго выстрела не понадобится — люди побегут сами, и тогда Гатлинги сделают своё дело.

И в этот момент толпа вновь расступилась. Вперёд вышел старик. Невысокий, сухощавый с жидкой седой бородой и тонкими усами, свисающими по уголкам рта. На голове — белая чалма, обмотанная вокруг тюбетейки, какие носят хуэйцы. Халат на нём был тёмно-синий, почти чёрный, простой, без вышивки — такие обычно носят крестьяне, а не чиновники. В сухих, узловатых пальцах он перебирал деревянные чётки, и каждая бусина тихо пощёлкивала, словно отмеряя не то молитву, не то чью-то жизнь. Ему было лет семьдесят, но держался старик прямо — так, как держатся люди, привыкшие, что их слушают.

Это был мулла. Не просто старейшина, а настоящий духовный вождь собравшихся здесь правоверных. Тот, кто благословлял их на бой и тот, чьё слово значило больше, чем приказы любого из их командиров.

Он остановился над телом убитого, посмотрел на него долгим взглядом, потом перевёл глаза на Ма Фаня. В его взгляде не было ненависти — только бесконечная, древняя усталость человека, который пережил слишком много смертей.

— Ты говоришь, твой командир дал слово, — произнёс он. Голос у него был тихий, но в полной тишине ущелья его слышали все. — А знаешь ли ты, сколько раз неверные давали нам слово? В пятьдесят шестом, когда мы поднялись в первый раз, нам обещали амнистию. Тех, кто поверил, казнили. В шестьдесят втором — обещали тоже самое. Тех, кто вышел из гор, перебили прямо на рыночной площади в Ланчжоу. В семьдесят третьем, после падения Цзиньцзибао, нам клялись, что пощадят женщин и детей. Но их продали в рабство. — Он помолчал. — Ты молод и не помнишь этого. Но я помню. Я всё помню.

Ма Фань молчал. Он не знал, что ответить. Он знал, что старик говорит правду. Все здесь знали, что старик говорит правду.

— И вот ты стоишь перед нами, — продолжал мулла, — в форме тех, кто жёг наши дома. И говоришь, что твой командир — другой. Что он сдержит слово. Почему я должен тебе верить? Почему люди, — обвел он взглядом собравшихся, — должны тебе верить?

Ма Фань поднял глаза. Он смотрел не на старика, а на брата, стоявшего рядом. Потом перевёл взгляд на муллу.

— Потому что я сам предал его и он не казнил меня. Я стою здесь живой только потому, что он сдержал слово, данное мне. Если он сдержал слово для предателя — он сдержит его и для вас.

Мулла долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на брата Ма Фаня.

— Так это был твой брат? — спросил он. Голос его звучал ровно, но в нём слышался упрёк. — Всё это время? Три предупреждения — это был он?

— Он, — глухо ответил старший брат, не поднимая глаз. — Я знал. Я не мог сказать вам. Если бы узнали другие, его бы убили.

— Ты скрывал это от нас? — Мулла покачал головой. — От своих?

— Он мой брат. — Старший брат поднял глаза. — Я должен был его защитить, даже от своих.

Мулла долго молчал, перебирая чётки. Потом перевёл взгляд на Ма Фаня.

— Трижды ты спасал нас, — произнёс он. — И трижды рисковал жизнью. А теперь ты стоишь здесь и просишь нас сложить оружие. Неужели тысяче правоверных воинов не под силу прорваться?

— Нет, — ответил Ма Фань, и голос его прозвучал твёрже, чем прежде. — Я видел, что они сделали с выходами. Западный завален взрывами. Восточный простреливается Гатлингами. У них четыре картечницы, мулла. Четыре! Я видел, как они работают. Это ужасное оружие! Одна такая картечница стоит целой роты с винтовками. А у них таких четыре, и они расставлены так, что простреливают всё ущелье насквозь. Не говоря уже о том, что и обычные стрелки у них стреляют как бывалые охотники. Каждый выстрел — в цель. Я сам видел, как они на тренировках с трёхсот шагов кладут пулю в круг размером с голову. А здесь расстояние вдвое меньше. Если мы попытаемся прорваться, нас положат всех до единого. Это будет не бой, а бойня!

Мулла медленно кивнул. Он перебирал чётки, размышляя не столько над сказанным Ма Фанем, сколько над всей той ситуацией, в которой они оказались. Потом, видимо, придя к какому-то решению, он поднял голову и громко, так, чтобы слышали все, произнёс:

— Братья! Я не могу приказать вам сложить оружие. Каждый из вас — свободный человек. Каждый сам ответит перед Аллахом за свой выбор, когда придет его время. Но я скажу вам то, что вижу. — Он указал на тело у своих ног. — Этот человек был храбрым воином. Те, что погибли в начале, тоже не были трусами. И сейчас он, уверен, пирует в раю с Пророком. Но его земная жизнь завершилась и если мы сейчас попытаемся прорваться, мы все погибнем. Славно, но бессмысленно. Здесь, в этом ущелье, нас перебьют, как баранов. И наши жёны с детьми, которые ждут нас в горах, останутся одни. А этот мальчишка, — он кивнул на Ма Фаня, — трижды спасал нас. И если он говорит, что его командир — другой, может быть, на этот раз нам стоит послушать.

Он замолчал. Тишина висела над ущельем. Потом старший брат Ма Фаня первым опустил винтовку на землю. За ним — ещё один. Потом ещё. Оружие лязгало о камни, и звук этот разносился по ущелью. Никто больше не кричал. Никто не пытался прорваться. Все было кончено!

Тем временем, Мулла подошёл к Ма Фаню и положил сухую ладонь ему на плечо.

— Если твой командир солгал, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только Ма Фань, — ты будешь отвечать перед Всевышним за всех, кто сегодня сложил оружие. Ты понимаешь это?

— Понимаю, — ответил Ма Фань. — Я готов.

***

Дашу стоял на гребне, прижав к глазам новенький цейсовский бинокль — подарок Ли Хунчжана, присланный вместе с Гатлингами. Восьмикратное увеличение, линзы из йенского стекла, кожаная оплётка — такой оптикой в цинской армии могли похвастаться единицы. Дашу, впрочем, ценил бинокль не за редкость, а за то, что тот позволял видеть лица. Вот и сейчас он смотрел, как внизу, в котловине, Ма Фань стоит перед муллой, и вокруг них сжимается кольцо вооружённых людей.

Рядом, пристроив на камне такой же бинокль, лежал Лю.

— Похоже, получилось, — тихо сказал Дашу, не отрываясь от окуляров.

Лю чуть повернул голову.

— Скажи, а если бы не вышло? Ты бы и в правду их перебил?

— Конечно, — ответил Дашу без колебаний, опустив бинокль. — У меня приказ командира. Если бы они не сдались, я бы положил здесь всех. — Ответил он, вновь подняв бинокль.

Лю помолчал, глядя вниз.

— И как бы он отмылся после такой бойни? — спросил Лю как бы в никуда. В этот раз Дашу колебался дольше. Опустил бинокль, потёр переносицу. Потом сказал:

— Командир сказал, что его устроят оба варианта. И милосердное избавление, и показательная жестокая кара. Если они сдадутся — слух об этом разнесётся по горам, и другие отряды начнут выходить с повинной. Если не сдадутся — слух разнесётся тоже. Но уже о том, что бывает с теми, кто отказывается от пощады. И тогда другие отряды будут знать: лучше сдаться.

Лю чуть заметно покачал головой — жест, который у него заменял долгие размышления.

— Я всегда знал, что он умеет выдавливать пользу даже из самых страшных ситуаций, — сказал он. — Но это… это что-то новое.

Дашу хмыкнул и снова поднёс бинокль к глазам.

— Он сам пока не осознаёт, насколько он «другой», — сказал он, с кривой усмешкой. — Нам то что? Мы для него — семья. Батальон — дело всей его жизни. А вот все остальные, — он кивнул вниз, где замерла тысяча человек, — просто фигуры на доске сянцы. Он их даже не ненавидит. Во всяком случае, не так как мы.

Лю ничего не ответил. Он смотрел в бинокль на котловину, где старший брат Ма Фаня первым опустил винтовку на землю. За ним — ещё один. Потом ещё. Оружие лязгало о камни, и звук этот разносился по ущелью. Тысяча человек складывала оружие перед тремя сотнями солдат, занявших господствующие высоты. И Лю видел, как Ма Фань стоял посреди этого моря железа и камня, а слёзы текли по его щекам. Он выполнил приказ.

***

Сдача заняла все утро. Дашу приказал выставить оцепление у выхода из ущелья, и повстанцы выходили по одному, складывая оружие в общую кучу. Винтовки, старые кремнёвые ружья, сабли, несколько пистолетов — гора росла на глазах. Отдельно, под охраной двух солдат, стояли три старые дульнозарядные пушки и заряды к ним — те самые, что мятежники прятали в ущелье. Стволы были ржавыми, лафеты рассохлись, но зарядить их картечью и выкатить на прямую наводку всё ещё было можно. Дашу, проходя мимо, хмыкнул: «Эти штуки помнят ещё Опиумную войну, если не войну с дунганами. Но в ущелье они могли наделать нам бед».

Что интересно, ножи солдаты не забирали. Дашу распорядился: нож — не оружие, а инструмент и в горах без ножа не прожить. При этом обыскивали каждого быстро, без грубости — просто проверяли, не спрятал ли кто пистолет или какое другое оружие. Солдаты работали молча, подчёркнуто вежливо. Никто не толкал, не кричал и не плевал в лицо и так униженным людям. Если кто-то из повстанцев спотыкался, ему даже помогали подняться. А если кто-то просил воды давали без лишних вопросов. Это была не злоба и не страх — это был расчёт. Дашу помнил слова А-Шу: «Доверие не купишь одной кашей. Зато недоверие можно посеять одним выстрелом».

Писарь сидел за походным столом и записывал имена каждого сдавшегося, медленно, старательно выводя иероглифы. Повстанцы называли себя неохотно — кто-то бурчал, кто-то отводил глаза, но в конце концов говорили все.

Очередь двигалась. Гора оружия росла. Имена ложились на бумагу одно за другим.

Мулла вышел одним из последних. Он прошёл через оцепление, прямой, несмотря на годы, и остановился у стола, где сидел писарь. Посмотрел на список — длинный, целая тетрадь имён, — и перевёл взгляд на Дашу.

— Зачем тебе наши имена? — спросил он исподлобья. — Чтобы потом найти каждого и покарать? И пушки наши зачем забрал? Они старые, ржавые — какая от них польза?

— Пушки — не просто железо, — ответил Дашу, старательно подбирая слова. — Это ваша гордость. Вы прятали их от цинских патрулей, перевозили с места на место, берегли как зеницу ока. Пока они у вас, вы — армия. Как только вы их отдали, вы — мирные люди. Это всё меняет. А имена…

Он взял у писаря тетрадь и показал мулле — длинные столбцы иероглифов в уже заполненной на треть тетради.

— А что касается имен… Славные воины всегда нужны. Вы сражались за свою землю и это достойно уважения. — Дашу замолчал и обвёл взглядом собравшихся вокруг него и муллы повстанцев, — Наш командир никогда не смотрел на то, откуда родом воин. Маньчжур, ханец, хуэйцзу, монгол — ему всё равно. Ему важны только профессионализм и верность клятвам. Если кто-то из ваших захочет вступить в батальон — он будет знать, к кому обратиться. А если кто-то попытается снова взяться за оружие против нас — мы будет знать кто он и откуда. Это честная сделка, что обеспечит покой нам и безопасность всем вам и вашим родным!

Мулла долго молчал, перебирая чётки. Потом медленно кивнул.

— Честная сделка, — повторил он. — Твой командир — странный человек, шоубей. Я слышал о том, что он делает в Ланчжоу. Другие на его месте устроили бы резню. А он кормит наших детей, записывает имена и забирает пушки, но оставляет ножи. — Мулла помолчал, и его голос стал тише, глуше. — Я помню, как участники прошлого восстания висели над городскими воротами Ланьчжоу, как гнилые персики. Тридцать лет прошло, а я до сих пор чувствую запах гнили. А тут… — Мулла замолчал, вопросительно разведя руками, словно не зная, как и что говорить.

— Он не странный, уважаемый. — Дашу посмотрел старику прямо в глаза. — Он просто знает, что война рано или поздно кончится. И что после войны нам всем придётся жить на одной земле и под одним Небом.

Мулла кивнул и пошёл к остальным — туда, где его люди уже рассаживались на камнях, ожидая, пока их окончательно не отпустят. Уже без оружия, но с ножами на поясах и с именами, записанными в походную книгу.

***

Утро 17 апреля в Ланьчжоу мало чем отличалось от всех тех безрадостных дней, что, казалось, шли бесконечным потоком. Тот же серый туман с Хуанхэ, та же морось, тот же холодный ветер, задувавший в щели старых стен. Часовые на воротах кутались в плащи, торговцы раскладывали товар, беженцы начинали свой день с той же безнадёжной привычностью, с какой встают люди, потерявшие всё.

Но сегодняшнее утро было особенным.

Сначала со стороны южных гор донёсся низкий, далёкий гул — не выстрелы, не гром, а мерный, ритмичный звук, который опытные часовые узнали сразу. Так звучат шаги многих людей, идущих в ногу. Это явно была армейская колонна. И она приближалась.

Часовой на главной башне приложил ладонь к глазам и замер. Потом протёр глаза и посмотрел снова. По дороге, ведущей с юга, двигалась колонна солдат. Они шли ровным строем, в той самой форме, которую в Ланьчжоу уже научились узнавать — форма батальона особого назначения Хуайской армии, того самого, что три недели назад вошёл в город под насмешливыми взглядами гарнизонных. Вот только теперь никто из них не смеялся.

За солдатами тянулись повозки. Много повозок. На первых, укрытых промасленной тканью, угадывались очертания Гатлингов. На следующих, открытых, лежало оружие. Винтовки, кремнёвые ружья, сабли, пистолеты — гора железа, аккуратно уложенная и перевязанная верёвками. Но самое главное было в конце колонны.

Там, пыхтя от натуги, несколько ломовых лошадей тянули на себе три пушки. Старые, ржавые дульнозарядные орудия, помнившие ещё прошлый век. Их стволы были направлены в землю, лафеты поскрипывали на ухабах, но они были здесь — трофейные, взятые у мятежников, которые ещё вчера считались неуловимыми.

Весть о возвращении «хуайцев» разнеслась по городу мгновенно. Люди высыпали на улицы. Беженцы, торговцы, солдаты гарнизона — все стояли вдоль дороги и смотрели на колонну, на оружие, на пушки. И по мере того, как слухи о том, что целая тысяча повстанцев сдались без боя, расползались по улицам, на лицах гарнизонных офицеров, наблюдавших за прохождением колонны из окон штаба, проступало нечто иное.

Не уважение и не радость от победы, а самый натуральный страх, пополам с завистью и злостью.

В штабе тиду, глядя в окно на проходящую колонну, старый маньчжур долго молчал, потирая переносицу. Потом повернулся к адъютанту и сказал:

— Пригласите ко мне цаньцзяна Ли. Скажите — срочно.

***

В штабе тиду было тихо. Слишком тихо. Обычно здесь царил привычный рабочий хаос: писцы сновали с бумагами, адъютанты выкрикивали распоряжения, кто-то спорил у карты, кто-то требовал курьера. Сегодня ничего этого не было. Коридор был пуст, двери закрыты, и даже шаги кованных сапогов А-Шу отдавались гулким эхом, как в огромном, но пустом и заброшенном храме.

В приёмной его уже ждали. Не адъютант тиду, а целых трое офицеров гарнизона, которых он раньше не видел. Они сидели вдоль стены, выпрямив спины, и смотрели на него молча, не кланяясь. Не враждебно — скорее, оценивающе. Так смотрят на человека, которого уже осудили заочно и теперь ждут, когда он сам это поймёт.

— Цаньцзян Ли, — произнёс один из них, не вставая. — Вас ждут.

А-Шу прошёл мимо них, не удостоив ответа. Дверь в кабинет тиду была приоткрыта, и из неё не доносилось ни звука. Он толкнул её и вошёл.

Тиду сидел за столом. Но не так, как в прошлый раз — устало, развалившись в кресле среди вороха бумаг. Теперь он сидел прямо, и стол перед ним был чист. Никаких бумаг, никаких карт, никаких донесений. Только чернильница и одна-единственная папка, лежавшая точно по центру. Остальные офицеры — человек пять, не меньше, — стояли полукругом за его спиной. Все в парадной форме и с каменными лицами.

Картина была составлена так тщательно, что А-Шу сразу понял: это спектакль. Отсутствие бумаг — не случайность. Их убрали намеренно, чтобы ничто не отвлекало от главного. Он здесь не для доклада. Он здесь для допроса.

— Цаньцзян Ли, — произнёс тиду. Голос его звучал иначе, чем в прошлый раз. Никакой усталости, никакой иронии. Сухо, официально, почти по-судейски. — Прошу, садитесь.

А-Шу сел на стул напротив — единственный стул в комнате, поставленный так, чтобы свет из окна падал прямо в лицо сидящему. Ещё одна деталь. В таких ситуациях случайных деталей не бывает.

— Мы получили ваш рапорт о сдаче повстанцев, — продолжал тиду. — Тысяча человек. Три пушки. И ни одного убитого с нашей стороны. Это впечатляет.

— Благодарю, — спокойно ответил А-Шу.

— Не стоит благодарности. — Тиду взял папку со стола и раскрыл её. — Потому что вместе с вашим рапортом мы получили ещё кое-что. Жалобу. От моих офицеров.

Он пробежал глазами по бумаге.

— Здесь говорится, что вы самовольно отпустили пленных повстанцев и не произвели ни одной казни. Что вы раздавали казённый рис беженцам без согласования со штабом. Что вы скрывали свои оперативные планы от командования гарнизона. — Он поднял глаза от бумаги. — Что вы на это скажете, цаньцзян Ли?

А-Шу выдержал его взгляд. Он знал, что этот момент наступит. Знал с того самого дня, когда понял, что по старому сражаться с повстанцами не выйдет. И теперь, глядя на пустой стол, на полукруг офицеров за спиной тиду, он понимал: это не просто допрос. Это попытка переложить ответственность за все провалы гарнизона на него, Ли Хунцзы, того, кто одним своим появлением растревожил это сонное царство.

Вот только А-Шу не собирался оправдываться.

— Что я на это скажу? — переспросил А-Шу, неприятно усмехнувшись. — Скажу, что по всем претензиям вы можете обращаться к генерал-губернатору Чжили Ли Хунчжану, который, видя безвыходное положение, в котором вы оказались, решил направить вам на помощь нас.

В комнате повисла тишина. Офицеры за спиной тиду замерли. Сам тиду медленно откинулся на спинку кресла, и на его лице отразилось сложное чувство — неверие пополам с холодной яростью.

— Вы забываетесь, цаньцзян, — произнёс он тихо, но в голосе его звенел металл. — Вы находитесь в Ланьчжоу. А не в Тяньцзине. Здесь командую я.

— Верно, — согласился А-Шу. — Здесь командуете вы. Но я не ваш подчинённый. Мой батальон придан вам в помощь, а не в подчинение. В приказе, который я получил, сказано: «По прибытии в Ланьчжоу поступить в распоряжение генерал-губернатора Шэнь-Гань». Не тиду Ланьчжоу. Генерал-губернатора. А он, насколько мне известно, находится в Сиане.

Он обвёл взглядом офицеров, стоявших за спиной тиду. Те переглядывались, но молчали.

— Вы обвиняете меня в том, что я самовольно отпустил пленных. Но я действовал в рамках полномочий, данных мне наместником Чжили. Если у вас есть возражения — подавайте рапорт, ему, а не допрашивайте меня.

— Вы раздавали казённый рис беженцам, — сказал один из офицеров. — Без согласования.

— Рис был выделен из резервного фонда с личного разрешения господина тиду, — ответил А-Шу, даже не обернувшись в его сторону. — Я отчитываюсь за каждую горсть. Спросите у своего казначея. А если нужно, я могу предоставить заверенные печатями накладные. — Он снова посмотрел на тиду. — Я сделал то, за чем меня прислали. Один отряд повстанцев разоружён и сдался без боя. Их оружие и пушки — в городе. Я не прошу за это благодарности. Но и оправдываться не собираюсь. Если у вас больше нет вопросов, разрешите идти. У меня батальон, который нужно разместить, и люди, которых нужно накормить.

Он поднялся. Тиду молча смотрел на него, потирая переносицу. Потом медленно кивнул — не столько соглашаясь, сколько признавая, что продолжать этот разговор бессмысленно.

— Идите, цаньцзян Ли. Мы ещё вернёмся к этому разговору.

— Непременно, — ответил А-Шу и вышел, не кланяясь.

***

Первым делом, вернувшись в штаб батальона, А-Шу сел писать рапорты. Целых два рапорта. Ведь порой субординация — единственное, что может спасти в сложной ситуации.

Первый рапорт — официальный, генерал-губернатору Шэнь-Гань в Сиань. Сухой, по форме, без лишних подробностей. Прибыл в Ланьчжоу. Ознакомился с обстановкой. Провёл операцию в ущелье Красного Камня. Повстанческий отряд разоружён. Трофеи — оружие, включая три пушки, — доставлены в город. Мятеж идёт на спад. Жду дальнейших распоряжений. Ни слова о конфликте с тиду. Ни слова о беженцах. Только голые факты.

Второй — отцу. Вот здесь А-Шу позволил себе больше. Это был не обычный доклад — короткий, по-военному сухой, какие он привык отправлять отцу. Нет, на этот раз требовалось нечто иное. Пространное, обстоятельное, составленное по всем правилам придворных прошений — с цитатами из канонов, с ритуальными формулами, с безупречным каллиграфическим почерком. Уж что-что, а это он умел. Как-никак, цзюйжэнь с классическим образованием, а не просто командир батальона.

Он писал о том, как прибыл в Ланьчжоу и обнаружил гарнизон в плачевном состоянии. О том, как наладил раздачу продовольствия беженцам, потому что голодные люди пополняют отряды мятежников. О том, как провёл операцию в ущелье Красного Камня и принудил к сдаче крупный отряд повстанцев — без штурма, без лишней крови, одними лишь грамотно расставленными Гатлингами и бойцами. О том, как трофейное оружие и пушки доставлены в город. О том, что мятеж ещё не подавлен, но первый шаг сделан.

И о том, как сразу после возвращения его вызвали в штаб тиду и устроили допрос с заранее подготовленными обвинениями.

Он не жаловался. Он излагал факты как верный слуга, увидевший несправедливость. Сухо, по-деловому, но так, чтобы у читающего не осталось сомнений: местное командование пытается переложить на него ответственность за собственные провалы. И делает это сейчас, не дожидаясь окончания кампании, потому что боится, что правда всплывет наружу.

Закончив, он перечитал написанное, запечатал оба конверта сургучом и вызвал Ван Цюина.

— Этот рапорт на имя генерал-губернатора отправишь сегодня же, — он протянул юноше первый пакет. — А этот… — А-Шу помедлил, глядя на второй конверт. Он не знал, стоит ли поручать такое задание пускай и верному, пускай и надёжному, но такому молодому парню. Потом вспомнил старого и надежного Вана и решился.

— Вот. Это полный рапорт. Повезёшь его лично. В Тяньцзинь. Нашему главнокомандующему.

Ван Цюин взял пакет. Его пальцы чуть дрогнули — он понял, что второй рапорт важнее первого. И то, что командир колебался, прежде чем отдать его, говорило само за себя.

— Я доставлю, господин цаньцзян, — сказал он тихо, но твёрдо.

— Знаю. — А-Шу посмотрел ему в глаза. — Голубем я уже отправил краткую версию. Но полный рапорт должен быть у главнокомандующего не позже чем через две недели. И помни: от того, сумеешь ли ты вовремя доставить это письмо, зависят судьба всего нашего батальона.

Ван Цюин вытянулся по стойке смирно. На его лице не было и тени сомнения — только та особая, спокойная решимость, которую А-Шу уже видел у его отца под Донгдангом.

— Я не подведу, господин цаньцзян.

— Ступай. Возьмёшь из походной казны на расходы в дороге столько, сколько нужно. Скажешь, я приказал. И не медли, выезжай сегодня же. Но будь осторожен. Дороги здесь неспокойные.

Ван Цюин кивнул и вышел. Через час А-Шу доложили, что молодой Ван покинул Ланьчжоу. Мысленно обратившись к предкам — что он делал крайне редко, — А-Шу попросил у них поспособствовать удаче гонца. Не за себя, а за всех тех, кто ждал ответа из Пекина.

Ведь если парень доскачет вовремя, у их батальона будет шанс. Если же нет — враги при дворе получат повод для атаки, и тогда всё, что они делали здесь, в Ганьсу, пойдёт прахом.

И пока А-Шу говорил с предками, а гонец скакал в Тяньцзинь, где-то в штабе тиду, возможно, прямо сейчас писец выводил под диктовку строки, которые могли стоить А-Шу карьеры. Или еще хуже… жизни.

***

Впрочем, вне зависимости от прохладных отношений с тиду, после взятия ущелья Красного Камня обстановка в регионе начала меняться. Весть о том, что цинский командир отпустил пленных и не казнил сдавшихся, разнеслась по горам быстрее любых прокламаций. Никакие глашатаи и никакие указы, расклеенные на стенах, не могли сделать того, что сделал простой слух: «Они не вешают!».

В деревнях появлялись люди, готовые говорить. Сначала робко, украдкой, оглядываясь по сторонам. Потом — смелее. Они рассказывали, где прячутся повстанцы, кто ими командует, откуда подвозят оружие. Старый крестьянин, тот самый, что когда-то пришёл к А-Шу после раздачи каши, привёл ещё троих — своих родичей из горных деревень. «Они тоже хотят мира», — сказал он просто.

За три недели батальон провёл ещё четыре операции — точечные удары по складам и перевалочным базам. Каждый раз повстанцы уходили, бросая оружие. Каждый раз А-Шу отпускал тех, кто сдавался. И каждый раз число желающих сражаться против цинских войск сокращалось.

А потом началось то, чего он не ожидал. Деревни, ещё недавно снабжавшие повстанцев продовольствием, начали формировать собственные дружины. Не для того, чтобы воевать — для того, чтобы показать: мы больше не с ними, мы с вами. Крестьяне выходили на дороги с деревянными пиками и старыми копьями, встречали патрули батальона и спрашивали: «Что нам делать? Как нам защитить себя, если мятежники вернутся?».

И вот что было особенно примечательно: многие из этих ополченцев раньше сами состояли в повстанческих отрядах. Они пришли к А-Шу, опустив головы, ожидая, что их либо прогонят, либо сдадут властям. Но А-Шу принял решение, которое многих удивило. Он взял эти дружины на довольствие. Рис, соль, немного серебра — деньги уходили немалые, и Минжуй, оставленный в Аньхое, прислал встревоженное письмо: «Командир, так мы опустошим казну!». Но А-Шу ответил коротко: «Продолжай». И добавил собственных средств — тех, что отец переводил ему как цаньцзяну и старшему сыну. Семейные деньги, не казённые. Он тратил их без колебаний, потому что знал: каждая горсть риса, выданная деревенской дружине, — это десять глаз, следящих за перевалами, и десять языков, готовых сообщить о чужаках.

И расчёт оправдался. В горах появились проводники — надёжные, знающие каждую тропу и каждый брод. Местные старейшины, ещё недавно отводившие глаза при виде цинских солдат, теперь сами приходили в штаб батальона. Не с жалобами — с предложениями.

А потом потянулись офицеры из гарнизона. Не все, конечно — те, что сидели в штабе тиду, по-прежнему смотрели на А-Шу с плохо скрываемой неприязнью. Но младшие командиры, бацзуны, вайвэи — те, кто реально работал с людьми, — начали приходить к нему сами. Сначала по одному, потом по двое и по трое. Они не просили денег. Они просили совета.

Как организовать снабжение? Как вести разведку? Как говорить с местными так, чтобы те не разбегались? А-Шу не отказывал никому. Он понимал: эти люди хоть и не его подчинённые, но именно они будут держать порядок, когда батальон уйдёт.

И постепенно, сам того не заметив, он стал для местных чем-то большим, чем просто командир батальона. В деревнях его называли по-разному. Ханьцы — «цаньцзян Ли». Хуэйцы — «аль-амир», что означало «князь» или «военачальник». Монголы с северных пастбищ — «нойон», господин. Каждое имя было чужим, но все они значили одно и то же. Человек, которому можно верить и обратится за помощью в случае нужды. Но самое главное, в их глазах Ли Жунцзы стал человеком который смотрит на маньчжура, ханьца и хуэйца одними глазами.

А-Шу не искал этой славы. Она пришла сама — и она же его беспокоила. Он слишком хорошо знал историю, чтобы не понимать: человек, которого местные называют князем, рано или поздно становится угрозой для столицы. И когда-нибудь — возможно, уже скоро — ему придётся отвечать за это.

Но пока — пока он был нужен здесь. Пока его батальон стоял между миром и войной. И он делал своё дело. Просто делал своё дело.

Сноски

¹ Ущелье Красного Камня (紅石谷, Хуншигу) — вымышленное место в горах к югу от Ланьчжоу. Естественная котловина, расширяющаяся в центре ущелья, была превращена повстанцами в укреплённый лагерь. Выбор места для базы был не случаен: узкие входы легко оборонять, а крутые скальные стены делают невозможным обход с флангов.

² Цейсовский бинокль — Carl Zeiss, немецкая оптическая компания, основанная в 1846 году в Йене. К 1880-м годам выпускала лучшие в мире полевые бинокли. Восьмикратное увеличение позволяло разглядеть лица на расстоянии до километра. В цинской армии такие бинокли были редкостью; Дашу и Лю получили их в подарок от Ли Хунчжана вместе с Гатлингами.

³ Динамитные шашки — взрывчатка на основе нитроглицерина, изобретённая Альфредом Нобелем в 1867 году. В цинской армии использовалась ограниченно, в основном сапёрными подразделениями. Батальон А-Шу применял динамит для подрыва мостов и завалов ещё во Вьетнаме, и к ганьсуской кампании сапёры имели большой опыт.

⁴ Картечница (кит. 連珠炮, ляньчжупао) — китайский термин для обозначения многоствольных скорострельных орудий, буквально «пушка, стреляющая жемчужной нитью». Ма Фань использует это слово в разговоре с муллой, поскольку оно понятнее для повстанцев, чем иностранное «Гатлинг».

⁵ Мулла (араб. مولى, мауля) — духовный лидер мусульманской общины. У хуэйцев Ганьсу мулла был не только религиозным авторитетом, но и политическим вождём, часто возглавлявшим сопротивление цинским властям. В сцене сдачи мулла — собирательный образ, воплощающий трагическую историю хуэйского восстания.

⁶ Цзиньцзибао (金積堡) — крепость в Нинся, центр восстания Ма Хуалуна (1862–1873). Взята цинскими войсками в 1871 году. После падения крепости Ма Хуалун был казнён, а его последователи подверглись жестоким репрессиям. Мулла упоминает Цзиньцзибао в ряду нарушенных обещаний амнистии.

⁷ аль-Амир (الأمير) — арабское слово, означающее «князь», «правитель», «военачальник». Среди хуэйцев Ганьсу использовалось как уважительное обращение к человеку, обладающему реальной властью и авторитетом. То, что местные жители стали называть А-Шу «аль-амир», было для него самого тревожным знаком.

⁸ нойон (ноён) — монгольский титул, означающий «господин», «князь». Использовался монголами, жившими на северных пастбищах Ганьсу.

⁹ Ван Цюин (王秋英) — вымышленный персонаж, сын цяньцзуна Вана, одного из трёх комбатов, переданных А-Шу перед штурмом Донгданга. Служит в батальоне как телеграфист и связной. Его отправка с рапортом в Тяньцзинь — проверка на зрелость.

Глава 20: Без Куньмина о Куньмине (無孔明論孔明)

Конец мая 1886 года. Пекин. Запретный город.

В Зале Высшей Гармонии было холодно, несмотря на весну. Огромное пространство, обычно заполненное сотнями чиновников во время больших церемоний, сейчас вмещало лишь несколько десятков человек — самых доверенных, самых влиятельных и тех, кто решал судьбу империи.

Цыси сидела на троне, чуть позади юного императора Гуансюя, который застыл с неподвижным лицом. По правую руку от трона стоял принц Чунь, родной отец царствующего Императора. По левую — Вэн Тунхэ, известный учёный и, что важнее всего, воспитатель императора. Оба молчали, но их присутствие ощущалось как дамоклов меч, занесённый над головой любого, кто осмелится перечить воле Императора и, конечно же, Императрицы.

Дело, которое они сегодня рассматривали, с одной стороны, было похоже на сотни и тысячи подобных дел. Молодой офицер на окраине империи, обвинённый в самовольстве. Такие доклады поступали в Пекин едва ли не каждый месяц. Но с другой стороны, это дело выделялось деликатностью. Офицер был не просто офицером — он был сыном Ли Хунчжана. А обвинители — не просто провинциальные чиновники, а люди, имевшие связи при дворе. И императрица лично распорядилась рассмотреть это дело в своём присутствии.

Это означало одно: вопрос стоял не о самовольстве. Вопрос стоял о доверии. Кому доверяет трон — старому лису и его отпрыску или тем, кто нашёптывает императрице на ухо? Ответ на этот вопрос должен был прозвучать сегодня.

Доклад зачитывал старший цензор Ли Хунцзао — сухой, желчный старик, известный своей неподкупностью с одной стороны и ненавистью ко всему, что нарушало заведённый порядок с другой. Голос его звучал монотонно, как скрип несмазанной телеги, но каждое слово падало в тишину зала, как камень в колодец.

«Ваше Величество. Нижайше доношу, что в провинции Ганьсу, в городе Ланьчжоу, чинятся дела, противные установлениям и порядку. Цаньцзян Ли Жунцзы, командир батальона особого назначения, присланный для подавления мятежа, вместо того чтобы вести войну по уставу, самовольно отпускает пленных повстанцев, не производя ни казней, ни дознаний. Он раздаёт казённый рис беженцам без ведома и согласия штаба. Он формирует из местного населения дружины, вооружённые и обученные на манер регулярных войск, но не подчинённые никому, кроме него самого. Он тратит средства, происхождение коих неясно, на содержание сих дружин, а также на подкуп местных старейшин. Свои оперативные планы он скрывает от командования гарнизона, действуя как независимый правитель, а не как офицер, подчинённый трону. Местные жители именуют его аль-амир и нойон, что на языках тамошних народов означает „князь“ и „господин“. Ходят слухи, что он метит не в командиры батальона, а в удельные правители. Всё сие подрывает авторитет законной власти и создаёт опасный прецедент своеволия, недопустимого для офицера Его Величества. В смутные времена, когда спокойствие на окраинах империи держится лишь на верности военачальников, попустительство подобным действиям может привести к непредсказуемым и пагубным последствиям. Тот, кого величают князем сегодня, завтра может возомнить себя основателем новой династии. Посему, памятуя о долге перед династией и государством, я, нижайший раб Ваш, смиренно прошу Ваше Величество обратить на сие высочайшее внимание и принять надлежащие меры к пресечению означенных нарушений, дабы искоренить крамолу в зародыше и укрепить порядок на западе империи. С тысячью поклонов, ожидаю Вашего высочайшего решения».

Цензор опустил свиток. В зале повисла тишина. Принц Чунь чуть заметно кивнул — то ли одобряя услышанное, то ли просто отмечая, что процедура соблюдена. Вэн Тунхэ сидел с каменным лицом.

Цыси перевела взгляд на Ли Хунчжана.

— Что ты на это скажешь?

Ли Хунчжан неторопливо поклонился.

— Ваше Величество, мой сын находится в Ганьсу по вашему личному повелению. Вы приказали ему подавить мятеж. Он это делает. Насколько я знаю, за три месяца его батальон провёл пять операций. Мятеж выдыхается, а наиболее непримиримые вожди уходят в Синьцзян. Я бы сказал, что он вполне справляется.

Цыси кивнула и подала знак Ли Ляньину, стоявшему за троном. Тот передал ей второй свиток.

— В цензорате есть ещё один доклад, — произнесла она, разворачивая бумагу. — Из канцелярии генерал-губернатора Шэнь-Гань в Сиане. Не столь цветистый, как первый, правда, - иронично заметила императрица, - Зачитай, — она протянула свиток старшему цензору.

Тот взял бумагу, пробежал глазами и начал читать — на этот раз без прежнего напора, словно чувствуя, что почва уходит у него из-под ног.

«Ваше Величество. Согласно вашему высочайшему повелению, докладываю о действиях батальона особого назначения под командованием цаньцзяна Ли Жунцзы в провинции Ганьсу. Означенный батальон прибыл в Ланьчжоу в конце марта сего года и приступил к выполнению поставленной задачи. За истекший период проведено пять операций против повстанческих отрядов. Крупнейшая из них — блокирование и принуждение к сдаче отряда численностью около тысячи человек в ущелье Красного Камня. Трофеи доставлены в Ланьчжоу. Потери батальона незначительны. Кроме того, есть сообщение о формировании проправительственных дружин из местных жителей. Обстановка в регионе имеет тенденцию к улучшению, а действия цаньцзяна Ли Жунцзы не выходят за рамки предоставленных ему полномочий, однако ввиду отдалённости театра от ставки командования и недостаточного контроля со стороны местных властей рекомендуется усилить взаимодействие с гарнизоном Ланьчжоу. Остаюсь Вашим верным слугой и ожидаю дальнейших указаний».

Цензор опустил свиток. В зале снова повисла тишина — но теперь она была иной. Не напряжённой, а задумчивой.

Цыси перевела взгляд с одного свитка на другой.

— Два доклада, — произнесла она. — Один кричит о крамоле. Второй говорит о порядке. Кому прикажете верить?

В зале повисла тишина. И в этой тишине поднялся Вэн Тунхэ.

— Ваше Величество, — произнёс он, и голос его звучал не как обвинение, а как печальная констатация факта. — Я не сомневаюсь в военных успехах цаньцзяна Ли. Более того, я готов признать: он действует эффективно. Но позвольте мне, старику, напомнить собравшимся одну простую истину. Порядок в государстве держится не на победах. Он держится на правилах. На том, что каждый чиновник, каждый офицер, каждый податной крестьянин знает своё место и не выходит за его пределы.

Он обвёл взглядом зал — спокойно, без вызова, но с той особой уверенностью, которая даётся только многолетней привычкой говорить правду в глаза сильным мира сего.

— Цаньцзян Ли одержал победу. Это хорошо. Но какой ценой? Он самовольно отпускает пленных. Он раздаёт казённый рис без согласования. Он создаёт вооружённые дружины, которые не подчиняются никому, кроме него. Он тратит неизвестные средства, а местные жители называют его ваном. — Вэн Тунхэ сделал паузу. — Я не говорю, что он злоумышленник. Я говорю, что он опасен, но не по злому умыслу, а по неопытности. Он действует так, как считает правильным, не оглядываясь на установления. Сегодня это приносит победу. А завтра? Что будет, если другие командиры последуют его примеру? Если каждый цаньцзян начнёт сам решать, кого казнить, кого миловать, кого кормить, а кого вербовать? Империя держится на правилах, Ваше Величество. Нарушение правил, даже с самыми благими намерениями, расшатывает устои. И однажды эти устои рухнут.

Он замолчал. В зале было тихо. Принц Чунь смотрел на Вэн Тунхэ с уважением — он сам не смог бы сказать лучше. Старший цензор облегчённо выдохнул: старый конфуцианец только что высказал то, что он сам не решился бы произнести вслух.

Цыси перевела взгляд на Ли Хунчжана.

— Что скажешь, Ли?

Ли Хунчжан поднялся. Он не спешил — взвешивал каждое слово.

— Господин Вэн говорит о правилах, — начал он. — И я с ним согласен. Правила — это основа порядка. Но позвольте спросить: что делать, когда правила не работают? Когда гарнизон, призванный охранять порядок, три месяца не получает жалованья? Когда солдаты разбегаются, потому что им нечего есть? Когда местные чиновники покрывают разбойников, а пушки на стенах не стреляют, потому что ядра к ним не подходят? По правилам, цаньцзян Ли должен был доложить об этом по команде и ждать ответа. Ответ пришёл бы через месяц. Через два. Через полгода. А мятеж тем временем ширился бы. И он принял решение — действовать. Не по правилам — по совести.

Он обвёл взглядом зал.

— Господин Вэн прав: мой сын нарушал установления. Но он делал это не ради личной власти. Он делал это ради победы. И он победил. Я не прошу за это награды. Я лишь прошу справедливости для него и для меня, который воспитал слишком самовольного отпрыска. — Сказав это, Ли Хунчжан слегка поклонился, а губы Цыси дрогнули в едва уловимой улыбке.

— Справедливости? — перебил его князь Чунь, и в его голосе прозвучала ленивая, почти брезгливая насмешка. — Ваши обвинения, цзунду Ли, лишь голые слова, без листвы. Где доказательства? Где свидетели? Где хоть что-то, кроме вашего родительского заступничества?

Ли Хунчжан внешне остался спокоен. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Но внутри он скривился — так, как умел только он: незаметно для окружающих, но с той холодной, расчётливой яростью, которая не имеет ничего общего с импульсивностью. «Ах ты... ну погоди. Скоро мы с тобой рассчитаемся», — подумал он, глядя на самодовольное лицо князя.

Но вслух Ли Хунчжан произнёс совсем другое.

— Голые? Я бы так не сказал. — Он медленно, с привычным театральным изяществом, достал из рукава жёлтую шёлковую папку — такую, в каких подают прошения на высочайшее имя. — У меня здесь целая охапка листьев. Рапорт моего сына. Но в нём есть всё, что нужно.

Он раскрыл папку.

— Здесь сказано, почему он отпустил пленных: потому что в сложившейся ситуации казни лишь умножают число мятежников, а милосердие побуждает их складывать оружие. Здесь сказано, почему он раздавал рис беженцам: потому что голодный человек идёт в горы и берётся за винтовку, а сытый возвращается к плугу. Здесь сказано, почему он создал дружины: потому что деревни просили защиты, а гарнизон не мог её дать.

Он поднял глаза на князя Чуня.

— Это не голые слова. Это отчёт человека, который находится там, на месте. Который рискует жизнью, выполняя приказ Двора. И если вы хотите оспорить его слова — пошлите в Ланьчжоу своих людей. Пусть проверят. А пока — вот единственный документ, который у нас есть. И он говорит сам за себя.

— И что же там сказано? — с усмешкой спросил князь Чунь. — Уж не оправдывается ли ваш сын в стихах?

— Талантов в семье Ли всегда было предостаточно. Но мой второй сын — не поэт, в отличие от третьего. — При этих словах принц Чунь чуть нахмурился, а Вэн Тунхэ, напротив, едва заметно усмехнулся: старый конфуцианец знал толк в стихах и был наслышан о поэтическом даре младшего Ли. — Он чиновник на военной службе. И пишет как чиновник на службе у императора. Но если вам угодно, я зачитаю.

Он вновь раскрыл папку и начал читать. Голос его звучал ровно, но каждое слово падало в тишину зала весомо и точно.

«Ваше Величество.

Нижайше докладываю о положении дел в провинции Ганьсу, куда я был направлен согласно высочайшему повелению для подавления мятежа.

Прибыв в Ланьчжоу в конце марта сего года, я обнаружил гарнизон в состоянии, близком к развалу. Солдаты не получали жалованья более трёх месяцев. Оружие — старые кремнёвые ружья. Порох на складах отсырел, пушки на городских стенах не стреляют. Местные чиновники, пользуясь отдалённостью от столицы, закрывают глаза на бесчинства разбойников, а некоторые и сами участвуют в грабежах. Беженцы — а их в городе тысячи — ютятся под стенами, голодают и каждую ночь теряют людей от смерти и уходящих в горы к мятежникам.

В этих условиях я принял решение действовать не только военной силой, но и иными средствами.

Первое. Я организовал раздачу горячей пищи беженцам. Рис был взят из резервного фонда с разрешения тиду Ланьчжоу. Расходы запротоколированы. Я исходил из того, что голодный человек, потерявший дом и семью, рано или поздно уйдёт к повстанцам — и тогда нам придётся сражаться с ним как с врагом. Сытый же человек, видя, что власть не бросила его, возвращается к мирной жизни.

Второе. Проведя разведку и выявив местонахождение крупного отряда повстанцев, я организовал операцию в ущелье Красного Камня. Отряд численностью около тысяче человек был блокирован и принуждён к сдаче без штурма, одними лишь демонстрацией силы. Трофеи — двадцать две телеги разнообразного вооружения, боеприпасы и три пушки — доставлены в Ланьчжоу.

Третье. Сдавшимся повстанцам была обещана амнистия. Ни один из них не казнён. Все отпущены по домам — за исключением тех, кто сам изъявил желание вступить в дружины для защиты своих деревень. Я исходил из того, что казни лишь умножают число врагов: у каждого убитого есть родственники, которые возьмутся за оружие из мести. Милосердие же, проявленное к сдавшимся, побуждает других последовать их примеру. Так и произошло: за три недели после сдачи ущелья ещё четыре отряда сложили оружие.

Четвёртое. Местное население, видя, что правительственные войска не грабят и не убивают, начало само формировать дружины для защиты деревень. Я поддержал это начинание, выделив часть провианта из собственных средств и из резервов батальона. Эти дружины не являются регулярными частями, но они уже доказали свою полезность: именно от них мы получаем сведения о передвижениях мятежников, а так же проводников.

Пятое. Все свои действия я согласовывал с тиду Ланьчжоу в той мере, в какой это позволяла обстановка. Однако вынужден доложить, что взаимодействие с местным командованием затруднено. Сразу после возвращения с первой победой я был вызван в штаб тиду и подвергнут допросу с заранее подготовленными обвинениями — в присутствии офицеров гарнизона, при пустом столе и в обстановке, напоминающей суд. Полагаю, что причиной тому — не мои действия, а опасения местных чиновников, что их собственное бездействие будет обнаружено.

Смею заверить Ваше Величество: мятеж в Ганьсу идёт на спад. Наиболее непримиримые ушли в Синьцзян, но это уже не угрожает провинции. Я продолжаю выполнять поставленную задачу. И какие бы обвинения ни возводили на меня те, кто предпочёл бы скрыть правду, я остаюсь верным слугой престола и готов ответить за каждое своё действие.

С тысячью поклонов,

цаньцзян Ли Жунцзы,

командир батальона особого назначения,

Ланьчжоу, апрель 1886 года».

Ли Хунчжан опустил лист. В зале было тихо. Очень тихо. Даже принц Чунь молчал — ему нечего было возразить.

Цыси взяла папку из рук Ли Хунчжана и перечитала последние строки. Потом подняла глаза на старшего цензора.

— Здесь сказано, что гарнизон Ланьчжоу три месяца не получал жалованья. Что пушки на стенах не стреляют. Что местные чиновники покрывают разбойников. И что тиду устроил допрос командиру батальона сразу после того, как тот вернулся с победой. — Она сделала паузу. — Это те самые чиновники, которых вы защищаете, господин цензор?

В зале стало тихо. Старший цензор побледнел.

— Ваше Величество, я лишь зачитывал доклад...

— Вы зачитывали клевету, — перебила Цыси. — Завтра же подготовить указ. Гарнизон Ланьчжоу — проверить. Тиду — отстранить до выяснения. А цаньцзяну Ли передать, что я довольна его службой. И пусть продолжает. — Она поднялась. — Все свободны. Ли Хунчжан, задержись.

Дождавшись, пока остальные, бросая косые взгляды на Ли Хунчжана, покинут зал, Императрица встала со своего места. Цыси спустилась с трона легко, почти по-девичьи — годы не отняли у неё этой плавности движений, хотя лицо выдавало усталость. Она жестом отпустила свиту и, проходя мимо юного Гуансюя, на мгновение задержалась.

— Иди, учись. Политика — не то, чему стоит уделять слишком много времени в твоём возрасте.

Император поклонился и вышел. Ли Хунчжан остался стоять, ожидая. Цыси повернулась к нему и кивнула в сторону боковой двери.

— Пройдёмся, Ли. Что-то душно сегодня. Хочется воздуха.

Они вышли в императорский сад. Здесь было тихо — только ветер шелестел листвой старых кипарисов да где-то вдалеке перекликались птицы. Цыси шла медленно, перебирая чётки, и молчала. Ли Хунчжан шагал чуть позади, не решаясь заговорить первым. Он знал этот приём: императрица никогда не начинала важный разговор сразу. Она давала тишине сделать свою работу.

Наконец она остановилась у старого павильона и, не оборачиваясь, заговорила:

— Твой сын, Ли... — Она покачала головой. — Ты знаешь, что он натворил? И я сейчас не про мятеж. Мятеж он помог подавить, и это хорошо. Я про другое. Про то, как он это сделал.

Ли Хунчжан молчал. Цыси повернулась к нему, и на её лице была странная смесь раздражения и почти материнской укоризны.

— Он раздавал рис беженцам, не спросив никого. Он создал дружины, которые подчиняются только ему. Он отпустил пленных без суда. Местные называют его князем, Ли. Князем! Ты понимаешь, чем это пахнет? Через год, через два кто-нибудь из тех же цензоров напишет новый доклад — и там уже будет не «самовольство», а «измена». И доказывать обратное придётся тебе. Или мне. Оно тебе надо?

— Ваше Величество, — начал Ли Хунчжан, но Цыси подняла руку.

— Я знаю, что ты скажешь. Что он действовал по обстановке и что по-другому было нельзя. — Она вздохнула. — Я и не спорю. Но и ты пойми меня. Есть правила и заведённый порядок. Твой сын еще молод и пока не понимает, что победа не всегда оправдывает средства. Здесь, при Дворе, важнее, как ты победил, а не кого. И его победа, при всех её достоинствах, оставила слишком много... следов. Слишком много людей, которые теперь имеют на него зуб. Про твоих, - императрица усмехнулась, - "доброжелателей" я и вовсе молчу. Хочешь, чтобы твой сын закончил свою службу в тридцать лет?

— Нет, Ваше Величество.

— Тогда объясни ему эти прописные истины. Пусть в следующий раз будет... аккуратнее. — Она чуть усмехнулась. — Если это вообще возможно для человека с его характером.

Ли Хунчжан позволил себе лёгкую улыбку.

— Боюсь, характер у него от меня.

— Вот именно. — Цыси покачала головой. — Яблоко от яблони. Впрочем, может быть я зря беспокоюсь? И со временем, он нас всех удивит? - спросила она в никуда и продолжила идти. Она прошлась вдоль павильона, снова замолчала. Потом остановилась и посмотрела на Ли Хунчжана уже без укоризны — скорее, оценивающе. — Справедливости ради, — продолжила она, — я понимаю, почему всё так вышло. Ты просил отсрочку. Говорил, что его батальон не готов. А тебе не дали.

— Вы дали, Ваше Величество. — Ли Хунчжан чуть склонил голову. — Шесть месяцев.

— Шесть месяцев, — повторила Цыси. — А через два месяца твои враги при дворе уже нашептали мне, что твой сын — бездельник, а его батальон — пустая трата казённых денег. И я, слушая их, приняла решение послать его в Ганьсу.

Она помолчала.

— Ваше Величество, — Ли Хунчжан чуть склонил голову, и в его голосе появилась та особая, почтительная интонация, которую он приберегал для самых важных моментов, — ни я, ни мой сын не в обиде. Мы оба понимаем: вы действовали не по своей прихоти. Вам доложили, что батальон не оправдывает надежд, — и вы, как мудрая правительница, приняли решение проверить это делом. Разве можно вас в этом упрекнуть? Вы дали ему шанс проявить себя. И он этот шанс использовал. - Он сделал короткую паузу. — Если бы мой сын выступил в Ганьсу, имея под началом тысячу отборных бойцов с хорошей артиллерией, как того требовал его план, ему не пришлось бы спешно искать обходные пути, которые теперь ставят ему в вину. Он воевал бы по уставу — и у цензоров не было бы повода для жалоб. Но вышло так, как вышло. Он поднял глаза на императрицу. — Я бы сказал, что это не его вина, а его заслуга. И ваша — потому что именно вы когда-то разглядели в нём толк. Помните? Ещё в Запретном городе, когда он был мальчишкой.

Цыси чуть заметно улыбнулась — воспоминание явно было приятным.

— Ты льстец, Ли.

— Ни в коем разе, Ваше Величество. — Ли Хунчжан позволил себе лёгкую улыбку в ответ.

Цыси долго молчала, глядя на старого кипарис у павильона. Потом медленно кивнула.

— Это верно. Ладно, Ли. Я услышала тебя. Ступай. И передай сыну, что я... — она сделала паузу, подбирая слова, — что я довольна его службой. Но пусть впредь будет осмотрительнее. Князей у нас и так хватает. И не все они настолько мудры, как Куньмин.

Ли Хунчжан поклонился — низко, но без подобострастия. Сравнение с Чжугэ Ляном, величайшим стратегом и образцом преданности трону, было высшей похвалой, какую только могла позволить себе императрица. И она произнесла её не в тронном зале, а здесь, в саду, почти по-домашнему. Это был знак — не только сыну, но и отцу.

— Передам, Ваше Величество. Непременно. - поклонился Ли Хунчжан и покинул императрицу, краем глаза заметив ее кривую, но не злобную улыбку.

***

Пекинская резиденция Ли Хунчжана располагалась в тихом переулке к востоку от Запретного города. Здесь не было крикливых торговцев, не сновали рикши, не толпились просители — этот район издавна облюбовали высшие сановники, и каждый дом здесь был крепостью, скрытой за высокими стенами.

Усадьба наместника Чжили не поражала размерами, но дышала тем особым, сдержанным достоинством, которое отличало старого лиса от нуворишей, спешивших выставить богатство напоказ. За серой кирпичной стеной с черепичным козырьком скрывался вымощенный камнем двор. В центре двора, перед главным входом, стояла традиционная «стена духов» — экран из тёмного кирпича с резным орнаментом, призванный преграждать путь злым силам, которые, как известно, могут двигаться только по прямой.

Главный дом был одноэтажным, с тёмно-серой черепичной крышей, края которой были чуть загнуты вверх. Резные деревянные балки под карнизом украшала сдержанная роспись — не крикливая позолота, а благородные синие и зелёные тона. Окна были забраны деревянными решётками с узором «ломаный лёд», за которыми угадывалась рисовая бумага.

Внутренние покои располагались анфиладой — одна комната переходила в другую через резные двери. Стены были обиты тёмным деревом, полы устланы циновками. В кабинете хозяина, куда допускались лишь избранные, стоял массивный стол из цельного куска южного кедра, а на стенах висели свитки — не с цветистыми пейзажами, а с образцами каллиграфии. Ли Хунчжан коллекционировал надписи, сделанные рукой великих учёных прошлого. На самом почётном месте, над столом, висел свиток с единственным иероглифом «терпение», написанный рукой самого Цзэн Гофаня — учителя, которому Ли Хунчжан был обязан всем.

Позади главного дома располагался небольшой сад — не такой обширный, как в Аньхое, но ухоженный. Старый абрикос, то ли племянник, то ли внук того самого, что был в родовом поместье, тянулся ветвями к небу, а под ним стояла каменная скамья. Вдоль стены росли пионы, которые Мо, приезжая в Пекин, любила поливать собственноручно. В углу сада темнел маленький пруд с золотыми рыбками — единственная уступка эстетике, которую старый лис позволял себе в столице. Вокруг царила тишина, которую не могли нарушить даже далёкие крики уличных торговцев за стеной — здесь, в этом дворе, мир замирал.

Во внутреннем дворе его уже ждали. На каменной скамье у старого абрикоса сидел человек в добротном, но неброском халате — такие носили не чиновники, а богатые купцы, предпочитавшие не афишировать своё состояние. Шэн Сюаньхуай, правая рука Ли Хунчжана по всем деловым вопросам, поднялся навстречу хозяину и поклонился — без подобострастия, но с искренним уважением.

Это был человек лет сорока с небольшим, с круглым лицом и цепким, внимательным взглядом. Он происходил из небогатой шэньшийской семьи и всего добился сам — пароходства, телеграфные линии, ткацкие фабрики, угольные копи. Всё, что приносило клану Ли доход помимо казённого жалованья и родовых земель, проходило через его руки. И при этом он умудрялся оставаться в тени — о нём не говорили при дворе, его не упоминали в докладах цензоров. Он был незаметен, как хороший слуга, и незаменим, как правая рука.

— Долго же вы, господин Ли, — произнёс он вместо приветствия. — Чай остыл.

— Пришлось задержаться, — ответил Ли Хунчжан, опускаясь на скамью. — Во дворце сегодня было... оживлённо. Ну, докладывай, что у нас с делами. Пока я воевал с цензорами, ты, надеюсь, не разорил моё пароходство?

— Никак нет, — ответил Шэн, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Пароходство на плаву, телеграф работает, ткацкие фабрики приносят доход. А вот ваш брат недоволен неожиданными тратами вашего сына.

Ли Хунчжан, уже потянувшийся было к чашке, замер.

— Какой брат?

— Ли Фэнчжан. Он прислал письмо из Аньхоя. — Шэн достал из рукава сложенный лист. — Пишет, что цаньцзян Ли потратил из семейных средств круглую сумму на какие-то дружины в Ганьсу. И спрашивает, в курсе ли вы.

Ли Хунчжан взял письмо, пробежал глазами. Почерк брата был, как всегда, сухим и убористым — каждая черта иероглифа выдавала человека, который привык считать каждую монету. «Старший брат, — писал Ли Фэнчжан, — вынужден сообщить, что твой сын без согласования израсходовал значительные средства из семейной казны на нужды, не предусмотренные сметой. Прошу разъяснений».

— Значительные средства, — повторил Ли Хунчжан вслух. — И сколько же?

— Порядка трёх тысяч лян, — ответил Шэн. — Плюс рис из семейных запасов. И серебро, которое вы переводили ему как цаньцзяну. В общей сложности — около пяти тысяч.

Ли Хунчжан помолчал, глядя на старого абрикоса. Пять тысяч лян — это были немалые деньги. Но не настолько, чтобы поднимать шум. Фэнчжан, конечно, прав как казначей: траты не были согласованы. Но Фэнчжан не знал того, что знал Ли Хунчжан. А именно — что каждая горсть этого риса и каждый лян этого серебра сэкономили казне десятки тысяч, которые пришлось бы потратить на затяжную войну.

— Ответь ему, — сказал он наконец. — Что я в курсе. И что траты одобряю. А если у него есть ещё вопросы — пусть пишет мне. Я поясню.

Шэн кивнул, делая пометку в своём блокноте.

— И ещё кое-что, — добавил он. — Пока вы были во дворце, пришло сообщение по телеграфу. Из Ланьчжоу. Ваш сын докладывает, что мятеж практически подавлен и он ждёт дальнейших распоряжений.

Ли Хунчжан улыбнулся — впервые за этот долгий день.

— Вот как? А ты говоришь — траты. — Он взял наконец чашку и сделал глоток. — Значит так. Завтра же отправь ему телеграмму: пусть возвращается. Хватит с него Ганьсу. И да... еще попроси слуг позвать нашего юного гостя.

Шэн кивнул и вышел. Ли Хунчжан остался в саду, допил чай и задумчиво посмотрел на старый абрикос. Где-то там, за тысячу ли к западу, его сын только что закончил войну. А здесь, в Пекине, его враги только что проиграли битву. Но старый лис знал: проигранная битва — не проигранная война.

Князь Чунь... сложный человек. Он мог стать как врагом, так и превратиться в союзника. В конце концов, именно его сын сидел на троне, пусть и носил титул пока лишь формально. Князь Чунь был отцом императора — и это давало ему власть, но и делало уязвимым. Он не мог позволить себе открытую вражду с наместником Чжили, от которого зависела безопасность столицы. Ли Хунчжан знал, что ему предложить: заверения в лояльности, уважение к его положению и, возможно, несколько выгодных назначений для людей князя. С ним можно было договориться.

А вот с Вэн Тунхэ всё обстояло гораздо сложнее. Они давно не переваривали друг друга и враждовали с того самого момента, как боги удачи и судьбы вознесли их двоих на вершину власти. Вэн Тунхэ был принципиален до мозга костей. Он не брал взяток, не участвовал в интригах и, в целом, был довольно порядочным человеком. Возможно, родись он лет на сто назад, он бы остался в истории как довольно неплохой учёный. Вот только ему довелось жить в одно время с Ли Хунчжаном и он искренне верил, что Ли Хунчжан — скользкий, беспринципный делец, который ради выгоды готов на всё. Ли Хунчжан же, в свою очередь, считал Вэн Тунхэ опасным идеалистом — человеком, который готов погубить империю ради своих высоких принципов. Учитель императора был неподкупен. А неподкупные враги — самые опасные, потому что с ними нельзя договориться. Их можно только переиграть. Сегодня это удалось, но Ли Хунчжан знал: Вэн Тунхэ не забудет этого унижения. И будет ждать своего часа.

Через несколько минут в сад вошёл Ван Цюин. За те несколько дней, что прошли с его прибытия, его успели накормить, дать отдых и переодеть в новенькую форму Хуайской армии. Пропылённый, измученный дорогой гонец, рухнувший с коня у ворот резиденции, превратился обратно в молодого офицера — подтянутого, с ясным взглядом.

Увидев Ли Хунчжана, он остановился и поклонился.

— Вы хотели меня видеть, господин Ли?

— Хотел. — Ли Хунчжан указал на скамью напротив. — Садись. Чай уже остыл, но ничего. Я уже читал твой рапорт и знаю, что мой сын жив, здоров и снова всех победил. - Иронично сказал он, - Но я хочу услышать другое. — Он откинулся на спинку скамьи и посмотрел на юношу с тем особым, почти домашним выражением, которого никто из придворных никогда не видел. — Ты служишь под его началом уже несколько месяцев. Ты видел его в деле. Расскажи мне о нём. Что говорят солдаты? Что говорят офицеры? И что ты сам о нём думаешь?

Ван Цюин на мгновение замер. Он ожидал чего угодно — вопросов о дислокации, о снабжении, о потерях. Но не этого. Впрочем, он быстро взял себя в руки. И заговорил — сначала осторожно, потом всё увереннее, всё горячее. Видно было, что эта тема для него — не просто отчёт перед начальством.

— Господин Ли, я служу под началом вашего сына всего несколько месяцев, но я уже понял: он — не просто командир. Он... — юноша запнулся, подбирая слова, — он образец того, каким должен быть офицер новой армии. Не старой, где ценят происхождение и связи, а новой — где ценят ум, знания и верность делу.

Он говорил том, как цаньцзян Ли обходит посты перед рассветом и знает каждого солдата по имени — не только ветеранов, но и новобранцев, которые пришли всего месяц назад. О том, как он сидит у костра с солдатами и ест из одного котла — не потому, что так надо, а потому, что ему так проще. О том, как он спорит с офицерами до хрипоты, но никогда не унижает их перед подчинёнными. О том, как после боя лично обходит раненых, и каждый из них — будь то аньхоец, маньчжур или хуэец — знает: командир его не бросит.

— Знаете, господин Ли, я вырос в семье военного. Мой отец — человек старой закалки. Он верит в дисциплину, в приказ, в субординацию. И я всегда думал, что командир — это тот, кто стоит впереди и ведёт в бой. Ваш сын... он другой. Он не просто ведёт. Он учит нас, объясняет и заставляет думать. И когда ты служишь под его началом, ты чувствуешь, что ты — не просто винтик в машине. Ты — часть чего-то большего. Чего-то, что строит будущее. Не для генералов, не для чиновников. А для Китая.

Он осёкся, вдруг смутившись собственной пылкости. Но Ли Хунчжан смотрел на него без насмешки. Напротив — в его глазах мелькнуло то самое выражение, которое Ван Цюин уже видел у цаньцзяна Ли: спокойное, внимательное, оценивающее. И, кажется, одобрительное.

— И многие в батальоне так думают? — спросил он, когда Ван Цюин замолчал.

— Все, — ответил юноша без колебаний. — По крайней мере, те, кто служит с ним давно. Ветераны Вьетнама — Дашу, Сяошу, Лю — они за ним хоть в ад. Молодые офицеры — я говорю о тех, кто пришёл недавно, — мы смотрим на него и видим... будущее. Понимаете? Не просто командира, а человека, который показывает, каким может стать Китай, если мы научимся воевать и думать по-новому.

— А те, кто не согласен? — прищурился Ли Хунчжан. — Они есть?

Ван Цюин чуть помедлил.

— Если честно, есть те, кто... не очень любит Цин, — сказал он, и Ли Хунчжан приподнял бровь. — Но ради вашего сына они готовы не задумываясь отдать жизни, — поспешил добавить юноша.

Ли Хунчжан не стал зацикливаться на этом. Он слишком хорошо знал, из кого его сын набирал людей. Многие из них не испытывали тёплых чувств к династии. Но они шли за его сыном. И это говорило больше, чем любые слова.

— Хорошо, — сказал он. — Это хорошо.

Ван Цюин не понял, к чему именно относится это «хорошо». Но переспрашивать не решился.

А Ли Хунчжан смотрел на юношу и думал о том, что его сын, сам того, возможно, не осознавая, создал не просто батальон. Он создал круг людей, которые верили в него. И эта вера была сильнее приказов.

Сноски

¹ Принц Чунь (醇親王 Ихуань, 1840–1891) — седьмой сын императора Даогуана, родной отец императора Гуансюя. После того как его сын стал императором, получил титул принца первой степени. Один из лидеров консервативной партии при дворе. Его положение отца императора давало ему огромное влияние, но и делало уязвимым для интриг.

² Вэн Тунхэ (翁同龢, 1830–1904) — воспитатель императора Гуансюя, один из лидеров консервативной «партии чистых помыслов». Известный учёный, неподкупный идеалист и принципиальный противник Ли Хунчжана. Считал наместника Чжили скользким, беспринципным дельцом. В ответ Ли Хунчжан считал Вэн Тунхэ опасным идеалистом, готовым погубить империю ради высоких принципов.

³ Ли Хунцзао (李鴻藻, 1820–1897) — старший цензор, один из лидеров консервативной «партии чистых помыслов». Не путать с Ли Хунчжаном — они однофамильцы, но не родственники. Известен своей неподкупностью и ненавистью ко всему, что нарушало заведённый порядок.

⁴ Цензорат (都察院, Дучаюань) — высший надзорный орган империи Цин. Цензоры имели право подавать доклады напрямую императору, минуя все инстанции. Доклад, зачитанный Ли Хунцзао, — образец бюрократического доноса, стилизованный под реальные цинские прошения.

⁵ Шэн Сюаньхуай (盛宣怀, 1844–1916) — ближайший помощник Ли Хунчжана по деловым вопросам. Ведал пароходством, телеграфом, ткацкими фабриками и угольными копями клана Ли. Происходил из небогатой шэньшийской семьи и всего добился сам. В сцене он ждёт Ли Хунчжана в саду пекинской резиденции.

⁶ Ли Фэнчжан (李鳳章) — младший брат Ли Хунчжана, ведавший семейной казной. Сухощавый, молчаливый, с длинными пальцами учёного — он считал каждую монету и не одобрял неожиданных трат. Его письмо с требованием разъяснений о расходах А-Шу в Ганьсу — бытовая деталь, показывающая, что у героя есть недовольные не только при дворе, но и внутри собственного клана.

⁷ Жёлтая шёлковая папка (奏摺, цзоучжэ) — «докладная тетрадь» в жёлтой шёлковой обложке, в каких подавали прошения на высочайшее имя. Жёлтый цвет — императорский. Ли Хунчжан достаёт её из рукава с театральным изяществом — это его фирменный жест.

⁸ Чжугэ Лян (諸葛亮, 181–234) — величайший стратег эпохи Троецарствия, канцлер царства Шу. Его прозвище — Куньмин (孔明). Образец преданности трону, мудрости и военного гения. Сравнение с Чжугэ Ляном, которое Цыси произносит в саду, — высшая похвала, какую она могла дать офицеру.

⁹ Стена духов (影壁, инби) — традиционный элемент китайской архитектуры, экран из кирпича или камня, устанавливаемый перед входом в дом. Считалось, что злые духи могут двигаться только по прямой, и стена духов преграждает им путь.

¹⁰ «Ломаный лёд» (冰裂紋, бинлевэнь) — традиционный китайский орнамент в виде пересекающихся ломаных линий, напоминающих трещины во льду. Использовался в резьбе по дереву, керамике и оформлении оконных решёток.

¹¹ Цзэн Гофань (曾國藩, 1811–1872) — китайский государственный деятель и военачальник, наставник Ли Хунчжана. Свиток с иероглифом «терпение», написанный его рукой, висит над столом в кабинете Ли Хунчжана — это знак личной преданности учителю и напоминание о главной добродетели политика.

Глава 21: Ланьчжоуский кальян

Июнь в Ланьчжоу — это сухая жара, пыль на зубах и ветер, который дует с Хуанхэ, не принося прохлады. Город просыпается рано: с первыми лучами солнца открываются лавки, кричат ослы, перекликаются торговцы водой, развозящие её в бочках по узким улочкам. К полудню жара становится невыносимой, и жизнь замирает — даже попрошайки прячутся в тень. А к вечеру, когда солнце уходит за горы, город оживает снова: пахнет жареным мясом с рынка, от мечети доносится голос муэдзина, и где-то в чайных уже закипают первые чайники.

Цирюльня располагалась в переулке к югу от главной улицы Ланьчжоу — крошечное заведение, зажатое между чайным домом и лавкой торговца пряностями. Над входом висела деревянная табличка с выцветшими иероглифами «Чистота и порядок», а под ней — прибитая гвоздём прядь конского волоса, знак того, что здесь работает брадобрей.

Внутри было тесно, но опрятно. Два деревянных кресла с высокими спинками и кожаными подголовниками, покрытыми тёмными пятнами — следами от бесчисленных стрижек. На стене висело мутное зеркало в деревянной раме, под ним — полка с инструментом: прямые бритвы с костяными рукоятками, несколько ножниц разного размера, медный таз для воды и пучок сушёных трав для остановки крови.

А-Шу и Дашу уже сидели в креслах, откинувшись на подголовники. Старый хуэец в белой тюбетейке и потёртом халате, склонившись над А-Шу, аккуратно подравнивал ему косу. Ножницы в его сухих, узловатых пальцах двигались размеренно, со спокойной уверенностью человека, который занимается своим делом уже не первый десяток лет.

Дашу, ожидавший своей очереди, проводил бритвы на полке взглядом, полным давней, устоявшейся неприязни.

— Когда я был простым крестьянином в Аньхое, мне не нужно было отращивать косу, — проворчал он. — Ходил как все — волосы завязал в пучок и готово.

— Не «не нужно было», — отозвался А-Шу, не открывая глаз. — Просто за этим никто не следил. В деревне у реки до тебя никому не было дела. А теперь ты шоубэй, и твоя коса должна показывать то, что ты служишь в армии, а не пасёшь коз.

Старый цирюльник тихо усмехнулся в седую бороду, но ничего не сказал. Дашу фыркнул и отвернулся к стене. В конце концов, бурчать можно сколько угодно, а коса от этого ровнее не станет.

Старый цирюльник закончил подравнивать косу А-Шу и отложил ножницы. Теперь в его руке появилась прямая бритва с костяной рукояткой — старая, но ухоженная, с лезвием, отполированным до зеркального блеска. Он провёл пальцем по краю, проверяя заточку, и удовлетворённо кивнул.

— Лоб, господин? — спросил он, и в его голосе прозвучала скорее констатация факта, чем вопрос. Он знал, что офицеру нужно брить лоб — это был закон, такой же неумолимый, как требование носить косу.

А-Шу молча кивнул. Цирюльник смочил тряпку в тёплой воде из медного таза, приложил к его лбу, размягчая кожу, и взялся за бритву. Лезвие заскользило по коже с тихим, едва слышным шорохом — движения были точными, выверенными, почти ритуальными. Старик брил лбы офицерам и солдатам уже много лет и мог бы делать это с закрытыми глазами.

Дашу наблюдал за процедурой с выражением человека, которого ведут на казнь. Он знал, что следующий — он.

— Терпеть не могу это, — пробормотал он, глядя, как бритва скользит по лбу его командира. — Всю жизнь так ходил. А теперь каждую неделю скобли лоб, как будто мне больше заняться нечем.

— Маньчжурский обычай, — спокойно ответил А-Шу, не открывая глаз. — Ты служишь в цинской армии, так что пора бы тебе привыкнуть.

— Я служу в нашем батальоне, а не в цинской армии, — проворчал Дашу, но тут же осёкся, покосившись на цирюльника.

Старый хуэец сделал вид, что не услышал. Он как раз закончил с А-Шу, протёр его лоб чистой тряпкой и повернулся к Дашу. В его глазах мелькнул едва заметный огонёк — то ли сочувствия, то ли профессионального азарта.

— Ваша очередь, господин шоубэй, — сказал он, и в его голосе Дашу послышалась скрытая усмешка. — Постараюсь, чтобы было не больно.

— Все так говорят, — мрачно отозвался Дашу, откидываясь на подголовник и сжимая подлокотники. — А потом оказывается, что лезвие тупое.

Цирюльник, уже намыливавший ему лоб, тихо усмехнулся в седую бороду. А-Шу, вытирая лицо полотенцем, позволил себе лёгкую улыбку. В конце концов, даже шоубэю нужно хорошо выглядеть — особенно когда через три дня они отправляются домой.

***

Приказ пришёл утром. Курьер из штаба Хуайской армии — тот самый, что уже бывал здесь, — вручил пакет с сургучной печатью. А-Шу вскрыл его при свете масляной лампы и пробежал глазами по строкам. Он ожидал чего угодно. Последние недели все в батальоне были уверены, что их бросят в погоню за остатками повстанцев, ушедших в Синьцзян — ещё один переход, ещё одна кампания, на этот раз через пустыню.

Люди устали. Не физически — физически они выдерживали и не такое. Морально. Каждый день в Ланьчжоу, среди беженцев, среди раздач риса и записывания имён, они чувствовали, что делают что-то правильное. И каждый день ждали, что это правильное оборвётся новым приказом: «Выступать немедленно!».

Но в бумаге, которую держал А-Шу, не было ни слова про Синьцзян.

«Цаньцзяну Ли Жунцзы. В связи с успешным завершением операций в Ганьсу и стабилизацией обстановки вашему батальону предписывается вернуться в пункт постоянной дислокации в Аньхой. Выступать по готовности. Наместник Чжили Ли Хунчжан».

А-Шу перечитал приказ дважды. Потом отложил бумагу и вышел на веранду. Внизу, на плацу, уже строился батальон — люди ещё не знали, зачем их собрали, но чувствовали: что-то изменилось. По рядам пробегал тот особый, необъяснимый гул, который всегда предшествует важным новостям.

А-Шу спустился с веранды и вышел перед строем.

— Приказ, — сказал он, и его голос разнёсся над плацем. — Мы возвращаемся домой.

Тишина. Потом — вздох, пронёсшийся по шеренгам, как ветер по траве. Не крик радости — эти люди слишком устали, чтобы кричать. Но плечи распрямились, глаза заблестели, и кто-то в задних рядах тихо, но отчётливо произнёс: «Наконец-то». И это «наконец-то» сказало больше, чем любые крики. Они выжили. Они победили. И они возвращались домой.

И сейчас, впервые за долгое время, А-Шу решил позволить себе роскошь — спокойно побриться. Не наспех, не между совещанием и проверкой постов, а по-человечески, сидя в кресле и глядя в мутное зеркало, пока старый хуэец размеренно скользит бритвой по его лбу. Потом — побродить по городу без дела, просто так. Может даже зайти в одну из чайных и выпить чаю с чем-нибудь сладким, глядя на прохожих. Вспомнить, что он не только командир батальона, но и человек, которому иногда нужно просто... выдохнуть.

И сегодня, он так и сделал. После цирюльни, где Дашу наконец перестал бурчать и даже признал, что бритва у старика действительно острая, А-Шу отпустил его обратно в лагерь, а сам пошёл по улицам Ланьчжоу. Солнце уже поднялось высоко, туман рассеялся, и город выглядел почти мирным. Торговцы раскладывали товар, беженцы, ещё вчера жавшиеся к стенам, теперь сидели у своих палаток и даже переговаривались друг с другом. Кто-то узнавал А-Шу, кланялся, но он лишь кивал в ответ и шёл дальше. Ему не хотелось быть цаньцзяном Ли сегодня. Ему хотелось быть просто человеком, который пьёт чай и никуда не спешит.

Чайная нашлась на углу — небольшая, с деревянными скамьями и старым хозяином, который не задавал лишних вопросов. А-Шу сел у окна, заказал чайник простого зелёного чая и долго смотрел на улицу, где текла обычная жизнь. Жизнь, которую он, возможно, помог сохранить. Жизнь, ради которой всё это было.

Странное дело, но почему-то он совершенно не боялся покушения. В Тонкине, в Центральном Вьетнаме, да и здесь, в Ганьсу, в первые недели — он постоянно держал в голове эту мысль. Одинокий офицер, идущий по улице без охраны, — лёгкая мишень. Достаточно одного фанатика с ножом или одного выстрела из окна и все! А-Шу знал это не понаслышке. Он помнил, как в детстве его отравили в Запретном городе просто потому, что он был сыном своего отца и встал ближе к всех к императору.

Но сейчас, сидя у окна чайной и глядя на прохожих, он не чувствовал угрозы. Здесь, в Ланьчжоу, люди смотрели на него иначе. Не как на врага — как на того, кто кормил их детей. Как на того, кто отпустил пленных, хоть и мог их казнить. Как на того, кого люди сами назвали «аль-амиром» — князем, господином, но далеко не в том смысле, в каком это слово понимали в Пекине, а в том, какой вкладывали в него здесь: человек, которому можно верить.

И однажды А-Шу вдруг понял: это и есть лучшая защита. Не охрана и не оружие, а доверие простых людей. То, что нельзя купить за деньги или вырвать силой. То, что растёт само — из риса, которым ты накормил голодного, из амнистии, которую ты дал сдавшемуся, из слова, которое ты сдержал.

Он отхлебнул чаю и усмехнулся своим мыслям. Старый лис, его отец, сказал бы: «Доверие — это тоже оружие. Только для того, чтобы им пользоваться, мозгов нужно не в пример больше». Кажется, он начинал понимать, что тот имел бы в виду.

Тут к нему подходит хозяин лавки — такой же старый хуэец, как и цирюльник, в белой тюбетейке и с аккуратно подстриженной седой бородой. Он кланяется, но без подобострастия — скорее, с уважением.

— Господин, — говорит он негромко, — хотел бы предложить вам попробовать ланьчжоуский кальян. Недавно привезли свежайший табак.

А-Шу поднимает бровь. Он никогда не курил кальян и, честно говоря, до приезда в Ланьчжоу, даже не знал, что такая вещь существует. Вода в латунном резервуаре, спрессованный табак, длинный мундштук — всё это было ему внове. Но сегодня — сегодня он никуда не спешит. Сегодня он позволяет себе то, чего не позволял раньше. В конце концов, когда ещё представится случай попробовать что-то, чего не найти ни в Аньхое, ни в Тяньцзине, ни в Пекине?

— Ланьчжоуский, говоришь? — переспрашивает он, и в его голосе слышится скорее любопытство, чем сомнение.

А-Шу медлит ещё мгновение. Потом кивает. Хозяин просиял и исчезает за прилавком, чтобы через минуту вернуться с латунным прибором размером с ладонь — водяной трубкой на длинном прямом мундштуке. Внутри уже булькала вода, а в маленькую чашу сверху был уложен влажный, спрессованный в брикет табак — тёмный, почти чёрный, пахнущий мёдом и чем-то пряным.

— Хочу отметить, что в отличие от обычных сигарет, подобное курение, если в меру, раз в месяц, к примеру, менее вредно, — решил сообщить хозяин, вот только А-Шу сейчас слабо интересовали плюсы и минусы курения кальяна.

А-Шу взял трубку в руку — непривычно, но любопытно. Хозяин поднёс тлеющий уголёк к табаку, и А-Шу сделал первую осторожную затяжку. Дым действительно оказался мягким, прохладным — вода в резервуаре сделала своё дело. Он выдохнул дым к потолку и откинулся на спинку скамьи. Вкус был необычный — сладковатый, с травяным послевкусием, совсем не похожий на едкий дым сигарет, которые курили некоторые офицеры в штабе. Это было... приятно. Неожиданно приятно. Он сделал ещё одну затяжку, уже увереннее, и почувствовал, как напряжение последних месяцев понемногу отпускает его. Странно: он и не подозревал, что какая-то латунная трубка с водой может дать такое.

Хозяин, поняв, что А-Шу его уже не слушает, пошёл за новой порцией чая. Уже скоро перед А-Шу появился чёрный чай со сладостями.

— Смочите горло, господин. Это позволит лучше почувствовать вкус табака.

А-Шу кивнул, взял пиалу и сделал глоток. Чай был горячим, терпким, с лёгкой горчинкой — именно такой, какой нужен после кальяна. Он откинулся на спинку скамьи, держа в одной руке пиалу, в другой — мундштук, и вдруг поймал себя на мысли, что впервые за много месяцев он никуда не торопится. Не ждёт донесений, не проверяет посты, не думает о том, где противник и что замышляет тиду. Просто сидит, пьёт чай и курит кальян. И мир от этого не рушится. Странное, забытое чувство. Кажется, оно называется «покой».

Так А-Шу и просидел не то час, не то два. Время текло медленно, как мёд, и он не пытался его подгонять. За окном чайной проходили люди — торговцы с корзинами, солдаты гарнизона, беженцы, которые уже начали понемногу возвращаться к жизни. Солнце перевалило за полдень и теперь светило прямо в окно, рисуя на деревянном полу золотые квадраты. В кальяне давно прогорели угли, чай остыл, а он всё сидел, откинувшись на спинку скамьи, и думал о том, что этот день — один из немногих в его жизни, когда он никуда не спешит. Не потому что некуда — потому что не нужно. Завтра они начнут сборы. Послезавтра — выступят в Аньхой. А сегодня — сегодня можно просто сидеть и смотреть, как течёт жизнь за окном.

Хозяин, неслышно подошедший, убрал остывший чайник и поставил новый. А-Шу кивнул ему, не оборачиваясь, и снова уставился в окно. Он думал о том, что через месяц будет дома. Увидит жену. Возьмёт на руки сына. Посидит под старым абрикосом. И, может быть, впервые за долгое время просто... отдохнёт. По-настоящему.

И вот, сделав вдох, с совершеннейшей неохотой, осознавая, что ему нужно вернуться к своим людям, он встал со скамьи и подошёл к появившемуся тут как тут хозяину.

— Спасибо, — сказал он. — За чай, за кальян и за... — он запнулся, подбирая слово, — за тишину.

Хозяин поклонился, на этот раз без хитринки — просто, с достоинством.

— Это вам спасибо, аль-Амир, за то, что вы сделали для нашего города.

А-Шу, чуть подумав, усмехнулся.

— Послушай, уважаемый. А продай мне этот... кальян. И запас табака к нему.

Хозяин на мгновение замер, а потом расплылся в довольной улыбке. Такой клиент ему явно нравился.

— Что вы, аль-Амир! Если я продам вам что-то, меня изобьют в мечети! Нет-нет и нет! — немного эмоционально заявил он, на что А-Шу опешил. — Если на то есть ваше желание, я могу лишь подарить вам как кальян, так и набор табака к нему. Но я попрошу у вас разрешения говорить всем моим гостям, что вы частенько бывали в моей чайной, — добавил хозяин, и в его голосе послышалась хитринка.

А-Шу посмотрел на него, потом на футляр с кальяном, который хозяин уже поставил на стол, потом снова на хозяина. И усмехнулся. Старик был не просто любезен — он был предприимчив. «Аль-Амир бывал в моём магазине» — это звучало как рекомендация. Как знак качества. Как гарантия того, что чай здесь хороший, табак свежий, а хозяин — человек, которому можно доверять.

— Разрешаю, — сказал А-Шу. — Но с одним условием: только не слишком приукрашивай.

— Что вы, господин! — Хозяин прижал руку к груди. — Я говорю только правду. Вы были здесь. Вы пили чай. Вы курили мой кальян. И вы остались довольны. Разве это не правда?

А-Шу покачал головой, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Этот старик знал, как вести дела. И он, кажется, действительно был благодарен — не за деньги, которых не взял, а за то, что А-Шу просто зашёл в его лавку. За то, что аль-Амир, князь Ланьчжоу, пил его чай и курил его табак. За то, что теперь он мог сказать: «Он был здесь!». И это была лучшая реклама, какую только можно было придумать.

Он взял деревянный футляр и направился к выходу. На пороге он на мгновение задержался, бросил последний взгляд на уютный полумрак чайной, на квадраты солнечного света на полу, на старика, который уже протирал стойку и вышел на улицу. Пора было возвращаться. Впереди ждали сборы, дорога и дом. Но он точно запомнит этот день. День, когда он впервые за много месяцев позволил себе просто... выдохнуть.

***

Сборы заняли три дня. Батальон сворачивал лагерь, грузил на повозки трофеи — те самые три пушки, гору трофейного оружия, ящики с порохом, патронами, кинжалами и мечами, некоторые из которых были настоящими произведениями искусства и были способны украсить любой дом.

Солдаты прощались с местными, с которыми делили рис и кров последние месяцы. Беженцы, ещё недавно шарахавшиеся от цинских мундиров, теперь выходили к дороге — кто с узелком еды на дорогу, кто просто поклониться. Старый крестьянин, тот самый, что когда-то пришёл к А-Шу после первой раздачи риса, стоял у обочины и молча кланялся вслед уходящей колонне вместе со своей внучкой — той самой девочкой с тряпичной куклой, которая когда-то первой взяла миску каши. Теперь она держала в руках не куклу, а букетик полевых цветов и смотрела на проходящих солдат без страха.

Чуть поодаль стояли Ма Фань и его старший брат. Оба в простой крестьянской одежде, без оружия. Брат положил руку на плечо Ма Фаня, и они оба смотрели на колонну. Ма Фань, тот самый парень, который трижды предал батальон, а потом стал переговорщиком, спасшим тысячу жизней, не отводил глаз. В его взгляде не было ни стыда, ни обиды — только спокойная уверенность человека, который сделал свой выбор и не жалеет о нём. Когда А-Шу поравнялся с ними, Ма Фань поклонился — низко, в пояс. А-Шу чуть заметно кивнул в ответ и проехал мимо.

У восточных ворот стоял старый мулла. Тот самый, что говорил с Дашу при сдаче оружия. Он был не один — за его спиной собралось несколько десятков хуэйцев, жителей Ланьчжоу. Они не кричали приветствий, не бросали цветов. Просто стояли и смотрели. Мулла, перебиравший деревянные чётки, встретился глазами с А-Шу и чуть заметно кивнул. Это был кивок не подданного — равного.

А-Шу ответил тем же и тронул поводья. Колонна миновала городские ворота. Впереди лежала долгая дорога на восток — в Аньхой, домой. Солнце палило нещадно, но настроение у солдат было приподнятое. Они возвращались с победой. И с ними шли те, кто выбрал новую жизнь.

Вместе с батальоном уходили около ста человек местных. В основном хуэйцы и солдаты гарнизона Ланьчжоу — те самые младшие офицеры и унтер-офицеры, которые за эти месяцы поняли: служить по-старому нельзя. Они приходили к А-Шу сами — кто за советом, кто с просьбой взять с собой. Он отбирал лучших из тех, кто показал себя в деле. Тех, кто не боялся перемен. Некоторые из них раньше воевали против Цин — теперь же они шли в аньхойское поместье учиться воевать за Цин. Вернее, не за Цин, а за клан Ли и его молодого господина.

А-Шу, сидя в седле, смотрел на колонну, вытягивавшуюся по дороге на восток, и думал о том, что эти люди — лучшее, что он увозит из Ганьсу. Не пушки, не трофеи. Люди.

А-Шу прикинул в уме: с этой сотней батальон вырастет почти до семисот человек. Ещё триста — и он выйдет на штатную численность. Это ускорит комплектацию, но не закроет вопрос полностью. Всё равно нужно будет продолжать набор. И не просто набор, а настоящую охоту на таланты. Тех, кто способен думать, а не просто выполнять приказы.

Он вспомнил старую поговорку, которую любил повторять его дядя: «Чтобы собрать армию, нужен год. Чтобы собрать таланты, нужна жизнь». Что ж, он был согласен потратить жизнь ради такой цели. Таланты нужны были со всей империи — из Аньхоя, из Хунани, из Гуандуна, из Сычуани, из Ганьсу. И, если найдутся, из-за её пределов. Он уже видел, как воюют французы, читал об английских и немецких офицерах. Если кто-то из них захочет служить под его началом — он возьмёт. И даже если кто-то из японцев, которые учатся у немцев, захочет поделиться опытом — он выслушает. В конце концов, врага нужно знать в лицо. И лучше всего — изнутри.

И пока он размышлял, то случайно увидел идущего в общем ряду Ма Вэньлуна — вернее Ма Юсуфа, — о чём-то оживлённо беседующего с одним из новичков. Вид бывшего «сына торговца», а ныне одного из самых ценных агентов батальона, натолкнул А-Шу на мысли о разговоре, что случился между ними накануне.

Накануне выступления он вызвал к себе Ма Вэньлуна. Тот явился немедленно — как всегда, спокойный, собранный, с непроницаемым лицом. За эти месяцы Ма стал незаметной, но незаменимой частью батальона. Отдел внутренней безопасности, созданный Лю, работал безупречно, и Ма был одним из лучших его агентов. Но А-Шу знал: этот человек носит не только форму его батальона. Он носит и другое имя. И рано или поздно этот разговор должен был состояться.

***

— Садись, — сказал А-Шу, когда Ма переступил порог.

Ма сел — прямо, как всегда, не позволяя себе расслабиться. А-Шу смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом достал из стола два конверта.

— Ты хорошо служил, — сказал он без предисловий. — Лю докладывал о твоей работе. Отдел безопасности сработал чисто. Крота выявили, а мятеж подавлен. В этом есть и твоя заслуга. Я благодарен тебе. — Он пододвинул к Ма первый конверт. — Здесь твоё жалованье за все месяцы и премия. Сумма достойная. Ты ее заслужил.

Ма взял конверт, но не открыл. Он чувствовал: это только начало. А-Шу пододвинул второй.

— А здесь — рекомендательное письмо. В любую часть Хуайской армии с моей личной подписью. Тебя примут с распростёртыми объятиями. Ты отличный солдат и хороший специалист.

Ма перевёл взгляд с конверта на А-Шу. Он всё понял. Момент настал.

— Сейчас я даю тебе выбор. Ты будешь служить в моём батальоне и дальше, — сказал А-Шу, и голос его стал жёстче. — Но для этого я должен знать, кто ты. Не «сын торговца из Сианя». Не Ма Вэньлун с поддельной биографией. Ты. Настоящий.

Он откинулся на спинку стула.

— Выбирай.

Ма долго молчал, глядя на два конверта. Потом поднял глаза.

— Вы давно знаете?

— С первого дня. Дашу доложил, что у тебя говор не сианьский, а юньнаньский, с хуэйской примесью. И что ты слишком хорошо дерёшься для сына торговца. Я просто ждал подходящего момента.

Ма медленно кивнул. Он смотрел на конверты, и на его лице, обычно непроницаемом, отражалась внутренняя борьба. Потом он принял решение.

— Моё настоящее имя — Ма Юсуф, — сказал он. — Я из Юньнани. Из города Дали. Мой отец был одним из командиров у Ду Вэньсю. Когда цинские войска взяли город, мне было двенадцать. Отец поцеловал меня в лоб, дал в руки нож — Ма коснулся длинного горского кинжала на поясе, того самого, с которым он пришёл в батальон, — и сказал: «Прорывайся в Сиань, к дяде. Выживи и найди своё место по жизни». - Он замолчал на мгновение, глядя на кинжал. — Я прорвался. Дядя-торговец, принял меня и дал новое имя — Ма Вэньлун. С тех пор я живу под этим именем. Отца казнили, мать умерла по дороге в ссылку. Но его нож, — он снова коснулся кинжала, — до сих пор со мной.

— У тебя никогда не возникало желания отомстить? — неожиданно спросил А-Шу, но Ма Юсуф покачал головой.

— Нет, командир. Отец наказал мне никогда не мстить ни за него, ни за султана Сулеймана. Он сказал, что лишь в тот день, когда мои внуки вознесут молитву Аллаху, он сможет упокоиться с миром. — Он поднял глаза на А-Шу. — Я и не мстил. Я просто пытался выжить. А теперь — пытаюсь найти своё место. И, если вы по прежнему считаете меня достойным, я кажется, его нашёл.

А-Шу долго молчал. Потом взял со стола оба конверта и убрал их обратно в ящик.

— Хорошо, — сказал он. — Ты остаёшься. Для всех ты по-прежнему Ма Вэньлун. Но я знаю, кто ты на самом деле. И ты знаешь, что я знаю. Этого достаточно.

Ма Юсуф медленно, очень медленно поклонился — низко, как кланяются только старейшинам.

— Спасибо, командир, — сказал он. Голос его дрогнул — впервые за всё время.

— Иди, — ответил А-Шу. — Завтра выступаем. Нам всем пора домой.

***

Сейчас, наблюдая за Ма, А-Шу кристально осознал простую истину. Большинству людей просто нужно найти своё место в жизни. Не славу, не богатство и не власть, а просто то место где нужен ты и где твои умения оценят по достоинству. И, главное, где ты можешь быть собой, не прячась и не боясь.

Ма Юсуф, бывший повстанец, сын казнённого врага империи, шёл сейчас в колонне цинской армии и улыбался, разговаривая с новичками. Он больше не прятался. Он больше не боялся, что его раскроют и сдадут властям. Он был на своём месте.

И А-Шу подумал: а ведь таких, как Ма Юсуф, в империи тысячи. Бывшие повстанцы, обедневшие знамённые, крестьяне, потерявшие всё в бесконечных войнах и восстаниях. Они не враги, а просто люди, которые ещё не нашли своего места. И если дать им это место, они станут лучшими подданными не из страха, а просто потому что они будут верить в страну и ее правителей.

Он тронул поводья и поехал дальше. Колонна шла на восток. До Аньхоя был месяц пути. А потом — новая работа, новый набор, новые люди. И, если повезёт, новая армия. Не на бумаге, а настоящая. Такая, какой ещё не видел Китай!

Сноски

¹ Цирюльня — в цинском Китае цирюльни были важным элементом городского быта. Помимо стрижки и бритья, они часто служили местом общения. Прядь конского волоса над входом была традиционной вывеской брадобрея.

² Коса (辮子, бяньцзы) — обязательная причёска для всех мужчин в империи Цин. Маньчжуры ввели это требование после завоевания Китая в 1644 году как знак покорности. Бритьё передней части головы и заплетение оставшихся волос в косу было строго обязательным для всех подданных, включая ханьцев. Отказ носить косу считался актом неповиновения и карался смертью.

³ Ланьчжоуский кальян (蘭州水煙, ланьчжоу шуйянь) — традиционная китайская водяная трубка. В отличие от арабского кальяна с длинным гибким чубуком и большой стеклянной колбой, это компактный латунный или бронзовый прибор размером с ладонь. Состоит из металлического резервуара для воды, длинного прямого мундштука и маленькой чаши для табака сверху. Вода в резервуаре фильтрует дым, делая его мягче. Ланьчжоу славился своим табаком на весь Китай — его вымачивали в специальных растворах, иногда с добавлением мёда или трав, и прессовали в брикеты.

⁴ Ду Вэньсю (杜文秀, 1823–1872) — лидер мусульманского восстания в Юньнани (1856–1873), известного как Пантайское восстание. Провозгласил независимое государство со столицей в Дали и принял титул султана. Его тронное имя — Султан Сулейман (蘇萊曼蘇丹). Восстание было жестоко подавлено цинскими войсками, а сам Ду Вэньсю казнён. Отец Ма Юсуфа был одним из его командиров.

⁵ Дали (大理) — древний город в провинции Юньнань, столица независимого государства, провозглашённого Ду Вэньсю во время Пантайского восстания.

⁶ Синьцзян (新疆) — обширный регион на северо-западе Китая. В 1880-х годах цинские войска восстановили контроль над ним после разгрома государства Якуб-бека. Упоминается как место, куда ушли остатки повстанцев из Ганьсу.

Глава 22: Одинокий ян не растёт, одинокая инь не живёт (孤阴则不生，独阳则不长)

Возвращение в Аньхой было обставлено торжественно, но без лишней помпы. Едва голова колонны показалась на дороге, ведущей к базе, как с передового поста донёсся сигнал горна — один, второй, третий. Часовые узнали своих.

Батальон входил на базу под развёрнутыми знамёнами. Те, кто оставались здесь под командованием Сяошу, выстроились вдоль плаца в парадном строю — новенькая форма, начищенные винтовки, безукоризненная выправка. Двести человек стояли плечом к плечу, и даже старые ветераны, прошедшие Донгданг и Центральный Вьетнам, одобрительно хмыкали: Сяошу не терял времени даром.

Сам Сяошу стоял во главе строя — подтянутый, серьёзный, с планшетом в руке. Но когда А-Шу спешился и подошёл к нему, он позволил себе лёгкую улыбку.

— Батальон к приёму готов, — доложил он. — За время вашего отсутствия происшествий не случилось!

— Вижу, — ответил А-Шу, оглядывая строй. — Ты хорошо поработал.

— Старался, — коротко ответил Сяошу. Он никогда не был многословен.

А-Шу обвёл взглядом плац, казармы, строй — всё было на своих местах, всё работало. Он отсутствовал несколько месяцев, но база не просто не развалилась — она стала лучше. Он кивнул Сяошу и пошёл вдоль строя, вглядываясь в лица. Многие из тех, кто оставался здесь, заметно подтянулись. Некоторые новобранцы, которых он помнил ещё неумелыми крестьянскими парнями, теперь стояли с выправкой опытных солдат.

— Молодцы, — сказал он негромко, но так, чтобы слышали все. — Все молодцы. — Потом повернулся к вернувшимся — к тем, кто прошёл с ним Ганьсу. — Размещайтесь. Завтра — выходной. Послезавтра — разбор операций. А сегодня — отдыхайте.

Строй рассыпался. Солдаты обнимались с теми, кто оставался на базе, хлопали друг друга по плечам, смеялись. Кто-то уже тащил вещмешки в казармы, кто-то спешил к ручью — смыть дорожную пыль. Дашу, не теряя времени, уже инструктировал каптёров насчёт размещения новичков из Ганьсу.

А-Шу остался стоять на плацу, глядя на всё это. Потом повернулся и пошёл к дому. Впереди его ждали жена и сын. И старый абрикос, который, он знал, уже покрылся первыми листьями. Лето в Аньхое наступило. И он вернулся домой.

***

Жизнь вошла в привычную колею. Батальон тренировался на обновлённой базе, пополнялся новобранцами, проводил учения — теперь уже с учётом опыта, полученного в Ганьсу. А-Шу возвращался домой каждый вечер, и каждый вечер его ждал один и тот же ритуал.

Чэнь Юэ организовала доставку свежих газет из Шанхая. Это было её личное предприятие — она договорилась с почтовой станцией, и теперь два раза в неделю курьер привозил пачку прошнурованных листов, пахнущих типографской краской. А-Шу не спрашивал, сколько это стоило. Он знал: если Чэнь Юэ что-то задумала, спорить бесполезно.

Они сидели на веранде. Гоцян, уже научившийся ползать, возился на циновке у их ног. Чэнь Юэ читала вслух, А-Шу слушал, попивая чай и покуривая кальян. И впервые за долгое время, благодаря тому, что у него появилось время, он задался вопросом о том, что же привлекает его в ней?

Это точно была не красота — он видел женщин красивее. В Шанхае, в Пекине, даже в захолустном Ланьчжоу, попадались лица тоньше, фигуры изящнее, улыбки нежнее. Чэнь Юэ не была дурнушкой, отнюдь, но её внешность не бросалась в глаза — высокие скулы, острый подбородок, тёмные глаза, которые чаще смотрели с прищуром, чем с мечтательной поволокой. Она не красила губы, не подводила брови, не носила нефритовых заколок или кричащих нарядов. Её красота была другого рода — та, что не видна на портрете, но ощущается в живом присутствии. Особый шарм ей еще придавали нефритовые чётки, подарок свёкра, которые она носила на запястье, обмотав в два оборота, словно какой-то своеобразный символ подчёркивали её силу и власть в этом доме — негромкую, не требующую доказательств, но ощутимую всеми, кто переступал порог.

И всё же каждый раз, когда А-Шу возвращался домой и видел её на крыльце — прямую, спокойную, с неизменной усмешкой в уголках губ, — он чувствовал, что возвращается не просто в дом, а в то единственное место в мире, где можно перестать быть командиром, офицером, сыном Ли Хунчжана — и просто быть собой.

— «Французский парламент утвердил бюджет колониальной администрации в Тонкине», — не обращая внимания на то, какие взгляды бросает на нее супруг, прочитала она. — «Генерал-губернатор Поль Бер докладывает о подавлении последних очагов сопротивления». — Она опустила газету. — Видимо, восстание в Аннаме подавлено.

— Не подавлено. Я не верю в это, — А-Шу покачал головой. — Тхань и Чан не из тех, кто сдаётся. Просто теперь о них не пишут в газетах.

Чэнь Юэ перевернула страницу и хмыкнула.

— А вот это тебе понравится. «Шанхайский вестник» пишет о твоём отце. — Она пробежала глазами по строкам и хмыкнула. — «Ли Хунчжан, этот старый лис с севера, в очередной раз доказал, что его мастерство в дворцовых интригах не имеет равных. Пока генералы сражаются на границах, он плетёт свои сети в Пекине, оставаясь незаменимым для императрицы и ненавидимым реформаторами». Ну, хотя бы не казнокрадом назвали.

— Уверен, что назвали. Просто в другой статье. — сказал А-Шу, выдохнув струйку дыма.

К новому увлечению супруга Чэнь Юэ отнеслась со сдержанным любопытством. Когда он впервые привёз кальян из Ланьчжоу и распаковал его дома, она долго вертела в руках латунный прибор, изучая его с тем самым выражением, с каким читала газеты — внимательно, без предубеждения, но и без восторга. Попробовав один-единственный раз и вынеся вердикт «не моё», она больше не возвращалась к этой теме, хотя и отмечала, что отчего-то ей нравится, как пахнет табак. Этот сладковатый, пряный аромат стал теперь частью их вечеров — вместе с запахом чая, стрекотом цикад и тихим голосом, читавшим вслух шанхайские газеты.

— Ты прав. — Она перевернула ещё страницу. — Вот: «Коррупция в Хуайской армии достигла невиданных масштабов. По слухам, наместник Чжили располагает личным состоянием, сравнимым с годовым бюджетом целой провинции». — Она отложила газету. — Откуда они это берут?

— Придумывают или получают от врагов отца. В Пекине полно тех, кто хотел бы его свалить. — А-Шу смочил горло чаем, про себя заскрипев зубами.

— А вот это уже серьёзнее. — Чэнь Юэ взяла другую газету. — «Пекинские ведомости» пишут о засухе в Шаньдуне. Урожай погиб, крестьяне голодают, а власти бездействуют. Автор статьи спрашивает, почему деньги, выделенные на помощь, исчезли, не дойдя до адресатов.

А-Шу нахмурился.

— Это уже не слухи. Это реальная проблема.

— И таких статей всё больше. — Чэнь Юэ сложила газеты. — Я читаю их уже месяц. Шанхай, Гуанчжоу, даже Тяньцзинь — везде, где есть иностранные концессии одно и то же. Критика императрицы, обвинения в адрес твоего отца, требования реформ. Газеты становятся смелее.

— Или власть становится слабее. — С деланым безразличием заметил А-Шу и, увы, его личный опыт общения с местными властями только подтверждал данное предположение.

— Может быть. Но мне кажется, что дело в другом. — Она посмотрела на него. — Люди перестают бояться. Раньше за такие статьи могли сослать, избить или казнить. А теперь все это печатают открыто. Значит, что-то изменилось.

А-Шу молчал, глядя на закат. Он думал о том, что его отец, наверное, уже знает обо всех этих статьях. И о том, что каждая такая статья — это не просто слова, а камень, брошенный в стену катапультой. И однажды стена может не выдержать.

— Мы живём в интересное время, — тихо сказала Чэнь Юэ.

— Слишком интересное, — ответил А-Шу.

В это мгновение Гоцян засмеялся, поймав рукой солнечный луч, вызвав улыбки у обоих родителей и на мгновение отогнав все тревоги. Но только на мгновение. А-Шу помолчал, глядя на закат. Потом повернулся к жене.

— Ты же понимаешь, что в этих статьях есть доля правды?

Чэнь Юэ отложила газету.

— О чём именно?

— О состоянии клана. О том, что отец действительно… — он запнулся, подбирая слово, — подворовывает.

— Подворовывает? — Чэнь Юэ чуть усмехнулась. — Ты всё ещё подбираешь слова, говоря о своём отце? И это после того, как однажды в лицо обозвал его казнокрадом?

— Тогда я был зол. — А-Шу отвёл глаза. — Я только вернулся с войны, где мы побеждали, а отец… отец отдал всё то, за что мы платили кровью. Я не мог этого принять и до сих пор не могу. Но злость прошла. Осталось… — он помолчал, подбирая слово, — недоумение.

— Недоумение? — переспросила Чэнь Юэ.

— Да. — Он повернулся к ней. — милая, я же знаю его. Знаю, что он не вор. Не в том смысле, в каком воруют другие чиновники — просто набивают карманы и прячут серебро в кубышку. Но я также знаю, откуда берётся стартовый капитал для многочисленных предприятий семьи. И я не могу понять: как человек, который сделал для нашей страны столько всего… как он может быть одновременно и этим, и тем, о ком пишут газеты? Как в одном человеке уживаются строитель и казнокрад? Я не могу соединить эти две половинки. И это мучает меня больше всего. — А-Шу замолчал, вновь задумчиво присосавшись к трубке. Сделал затяжку, выдохнул струйку дыма и посмотрел на супругу, — Ты понимаешь в цифрах лучше меня. Твой отец — купец, твоя семья всегда следила за тем, кто чем владеет. Что ты об этом думаешь?

Чэнь Юэ откинулась на спинку кресла и задумалась, машинально начав перебирать счетки. Молчала она долго — не потому что не знала ответа, а потому что взвешивала, как его подать.

— Состояние клана Ли — это не тайна, — сказала она наконец. — Его оценивают в несколько миллионов лян. Точнее никто не скажет, потому что деньги рассредоточены: земля, заводы, доли в торговых предприятиях, вклады в банки. Но если говорить откровенно — да, твой отец богат. Очень богат. Богаче него в империи, наверное, только несколько маньчжурских князей да пара старых ханьских родов, которые веками копили состояние. Но есть нюанс.

— Какой?

— Он не прячет деньги в кубышку, ты прав. Почти всё, что он получает, уходит обратно в дело. Заводы в Тяньцзине, арсеналы, верфи, школы, пароходы, телеграф. Ты сам видел и ты сам пользовался этим богатством. Твой Гатлинг, твои винтовки, пароход «Хайнин», который привёз тебя домой из Вьетнама, даже вся Хуайская армия — всё это построено на деньги, которые твой отец… ну, скажем так, перераспределил.

— Перераспределил, — повторил А-Шу с кривой усмешкой. — Красивое слово.

— Я не говорю, что это правильно. — Она пожала плечами. — Я говорю, что это правда. Твой отец берёт деньги там, где они лежат без дела, и вкладывает их туда, где они работают. Да, часть оседает в клане, но если бы он этого не делал, у него не было бы влияния. А без влияния он не смог бы построить ничего из того, что построил. Это замкнутый круг, муж. И мы все в нём живём.

А-Шу долго молчал. Солнце уже почти село, и небо над старым абрикосом стало густо-синим. Где-то в казармах зажгли первые фонари. Гоцян, наигравшись, уснул прямо на циновке, подложив под щёку тряпичного зайца.

— Знаешь, что меня мучает? — сказал он наконец. — Не то, что он берёт взятки. А то, что он вынужден их брать. Понимаешь? Он — наместник Чжили. В плане реальной власти он самый влиятельный ханец в империи. У него есть власть, ум, связи. И всё равно он не может построить завод честно. Потому что честно — нельзя. Потому что система устроена так, что честный чиновник останется нищим и бессильным. И он принял эти правила. Он играет по ним и выигрывает. Но цена… — Он покачал головой.

Чэнь Юэ взяла его за руку. Её пальцы как обычно были прохладными.

— Ты боишься, что тебе придётся делать то же самое?

— Я не боюсь этого, я знаю, что мне придётся заниматься тем же. — Он посмотрел на уснувшего, пока они говорили, сына. — Пока я остаюсь офицером, всё просто. Есть приказ — выполняй. Есть враг — убей. Есть свои — защити. Но чем дальше, тем больше я понимаю: однажды мне придётся стать не только командиром. Однажды мне придётся стать политиком, как отец. И тогда мне придётся решать: играть по правилам или сломать систему. Первое — это сделка с совестью. Второе — это война со всеми. И я не знаю, что страшнее.

Чэнь Юэ долго молчала. Потом сказала:

— Твой отец выбрал первое. И знаешь что? Ты сам сказал, он до сих пор не проиграл.

— Да, это так. — кивнул А-Шу. — Но какой ценой?

— Ценой всего, что у него есть. Включая тебя. — Она посмотрела ему в глаза. — Ты думаешь, он не знает, что ты о нём думаешь? Особенно после того скандала, что ты, — Чэнь Юэ ткнула его указательным пальчиком, — ему устроил. Но он всё равно продолжает, потому что верит: то, что он строит, переживёт и его, и всех его врагов. И однажды ты это поймёшь. Может быть, не сегодня. Может быть, не через год. Но поймёшь.

А-Шу ничего не ответил. Он смотрел на сына и думал о том, что когда-нибудь Гоцян вырастет и задаст ему те же вопросы, которые он сам задавал своему отцу. И что самое неприятно ему, А-Шу, придётся на них ответить. Он не знал, что скажет сыну. Но он знал, что сейчас, здесь, на этой веранде, его жена сказала правду. Горькую, неудобную, но правду.

Он вздохнул и, отложив кальян, притянул её к себе.

— Ты слишком умна для жены офицера.

— Я слишком умна для того, чтобы выходить замуж вообще, — ответила она, кладя голову ему на плечо. — Но тебе, мой слишком совестливый супруг, очень со мной повезло.

— Знаю, — А-Шу улыбнулся и поцеловал Чэнь Юэ в лоб.

Они сидели в тишине, глядя, как над старым абрикосом зажигаются первые звёзды. Где-то в казармах пели песню — старую аньхойскую, про солдата, который вернулся домой. Гоцян спал. И на мгновение всё было так, как должно быть.

***

Мирное течение жизни в поместье, однако, продлилось не долго. Цзинфан приехал в начале августа, как всегда без предупреждения, с шумом и подарками. Его повозка, гружённая корзинами и свёртками, остановилась у ворот поместья, и сам он выпрыгнул из неё с той особой лёгкостью, которая всегда отличала его от А-Шу — тот двигался расчётливо, экономно, а Цзинфан жил широко, щедро, словно каждое движение доставляло ему удовольствие.

— Брат! — закричал он, увидев А-Шу на крыльце. — Ты всё ещё здесь! А я уж думал, ты там, в Ганьсу, стал аль-амиром и забыл о нас!

— Не дождёшься, — ответил А-Шу, спускаясь во двор. Они обнялись — крепко, по-мужски, без лишних слов.

Вечером сидели на веранде, пили чай. Чэнь Юэ ушла укладывать Гоцяна, и братья остались вдвоём — как в старые времена. Цзинфан, развалясь в кресле, выглядел довольным, как кот, нализавшийся сметаны.

— Ну, рассказывай, — сказал А-Шу, разливая чай. — Что там, в большом мире? Отец пишет редко, а ты вообще пропал на полгода.

— Работа, — развёл руками Цзинфан. — Отец завалил меня бумагами так, что я дышал через раз. Но у меня есть новости. Много новостей.

Он взял со стола привезённый с собой пакет и вытряхнул из него несколько конвертов.

— Вот, поздравления. Это от отца — официальное, с печатью. Это от дяди Ханьчжана — он пишет, что гордится тобой, хотя ты его племянник, а не сын. Это от Юэ — она опять сбежала из дома, но на этот раз только до почтовой станции. А это… — он сделал театральную паузу и протянул последний конверт, — от госпожи Чжао.

А-Шу поднял бровь.

— Она написала мне?

— Представь себе, — Цзинфан усмехнулся. — Я сам был в шоке, когда увидел конверт с её печатью. Не знаю, что она там написала, но сам факт… — он покачал головой. — По-моему, она наконец-то смирилась с твоим существованием. Или просто поняла, что ты теперь слишком большая фигура, чтобы с тобой ссориться.

А-Шу взял конверт, повертел в руках, но вскрывать не стал — отложил в сторону.

— Прочитаю позже, — сказал он. — Если она написала что-то важное, я не хочу, чтобы это отвлекало нас от разговора.

— Разумно. — Цзинфан кивнул. — Хотя я и умираю от любопытства. Если там угрозы, скажи мне. Я хоть посмеюсь. А если извинения за безрадостное детство — тем более. Хотя мне больше интересна вон та латунная штучка, — ткнул он в стоящий на специальной полочке ланьчжоуский кальян. — Я пробовал в Шанхае арабский. Действует как опиум, но не одуряет с концами. Этот такой же?

А-Шу проследил за его взглядом.

— Этот — другой. Ланьчжоуский. Дым мягче, табак с мёдом и травами. Попробуй.

Он поднялся, взял прибор с полки, проверил воду в резервуаре и уложил в чашу брикет тёмного табака — влажный, пахнущий мёдом и чем-то пряным. Цзинфан наблюдал за его движениями с откровенным любопытством.

— Ты гляди, — хмыкнул он. — Командир батальона, герой Донгданга, аль-амир Ланьчжоу — и собственноручно разжигает кальян. Что с тобой стало?

— Расслабляюсь, — ответил А-Шу, поднося уголёк к табаку. — И тебе советую, Цзинфан. Ты слишком много работаешь.

— Это я-то слишком много работаю? — Цзинфан рассмеялся. — Это говорит человек, который три месяца гонял повстанцев по горам и вернулся с трофеями, а через неделю уже муштрует новобранцев.

— Это другое. — А-Шу протянул ему мундштук. — Держи. Только не затягивайся сильно, а то с непривычки может закружиться голова.

Цзинфан взял мундштук с некоторой опаской, но решительно. Сделал осторожную затяжку, задержал дым, выдохнул. Помолчал, оценивая. Потом кивнул.

— Неплохо. Очень неплохо. Мягче, чем тот, арабский. И вкус интересный — сладкий, но не приторный. Что там за травы?

— Понятия не имею. Но слышал от моих хуейцев, что если я буду курить раз в месяц, то проживу на десять лет дольше.

— Врут?

— Конечно. Но кальян хороший.

Цзинфан сделал ещё одну затяжку и откинулся на спинку кресла с видом человека, который только что обнаружил нечто приятное и не собирается с этим расставаться.

— Знаешь, я начинаю понимать, почему ты стал таким спокойным. После такой штуки сложно злиться на кого-то. Даже на нашего с тобой дорогого отца.

— Вот еще. Я стал спокоен, потому что я вернулся домой и меня больше никто не дёргает. А это так… баловство.

Цзинфан усмехнулся.

— Баловство, говоришь? — Он выпустил ещё одну струйку дыма и проводил её задумчивым взглядом. — А знаешь, я, кажется, тоже хочу такое баловство. Где ты его взял?

— В Ланьчжоу. Подарил хозяин чайной где я однажды пил чай. Я в начале хотел купить, но тот уперся. Сказал, что если продаст — его в мечети изобьют.

— И ты, конечно же, не заплатил?

— Он и не взял. Сказал, что это подарок аль-амиру.

— Аль-амиру… — Цзинфан покачал головой. — Ты слышишь себя со стороны? Тебе дарят кальяны, потому что ты аль-амир. Тебе пишет письма мачеха, которая тебя двадцать пять лет не замечала. О тебе говорят в Пекине, о тебе пишут в Шанхае. Ты уже не просто офицер, Жунцзы. Ты — фигура. И чем дальше, тем заметнее.

— Я знаю, — спокойно ответил А-Шу. — И именно поэтому я стараюсь не дёргаться без нужды. Чем заметнее фигура, тем больше людей хотят её сломать.

— Или использовать, — добавил Цзинфан. — Не забывай об этом.

— Не дадут, — задумчиво пробормотал А-Шу, — ну а сам? — спросил он, взяв чашку с чаем. — Ты выглядишь веселее, чем обычно. Такое впечатление как-будто съел что-то очень вкусное и хочешь поделиться.

Цзинфан просиял. Затянулся, словно специально растягивая паузу, выдохнул дым и только потом ответил:

— О, ты даже не представляешь, что со мной произошло. — Он откинулся на спинку кресла, явно наслаждаясь моментом. — Я женюсь!

А-Шу поперхнулся чаем.

— Ты? Женишься? На ком? Неужели нашлась женщина, которая согласилась терпеть тебя?

— Представь себе. — Цзинфан расплылся в улыбке. — Её зовут Лань. Она актриса. Из той самой труппы «кошечек», о которой ты так любишь меня подкалывать.

А-Шу поставил чашку на стол. Улыбка исчезла с его лица.

— Актриса? — переспросил он. — Ты женишься на актрисе? — Сказать, что А-Шу был удивлён, означало не сказать ничего. Его дисциплинированный, правильный, вечно погружённый в книги и бумаги братец — и вдруг такое? Он ожидал чего угодно: что Цзинфан наконец сдаст столичный экзамен, что отец пошлёт его с миссией в Европу, что он в очередной раз вляпается в какую-нибудь историю с женщиной… хотя, именно последнее и случилось… Но все же, женитьба? На актрисе? Это было за гранью. — Ты серьёзно? — переспросил он, всё ещё надеясь, что брат шутит.

— Да. И я знаю, что ты сейчас скажешь. — Цзинфан выставил ладонь. — Что это скандал… Что отец будет в ярости… Что это погубит мою репутацию… Я всё это уже слышал и от отца, и от папы, и от мамы. От всех.

— И что ты им ответил? — залпом допив чай, А-Шу смотрел на брата с недоумением.

— Что мне тридцать один год. Что я цзеюань. Что я работаю как проклятый и не прошу ничего, кроме права самому выбирать, с кем жить. — Он помолчал. — И знаешь, что они сказали?

— Что?

— Отец… — Цзинфан запнулся, подбирая слова, — отец, конечно, был не в восторге. Но он не стал кричать. Он просто посмотрел на меня своим фирменным взглядом — ты знаешь этот взгляд, — и сказал: «Хорошо. Я не буду мешать. Но у меня есть два условия». И он поставил передо мной задачу: сдать экзамен на цзиньши до 1890 года. Если сдам — он не только благословит наш брак, но и заплатит за неё калым лично, из своих средств. Так, словно у неё всё ещё есть родители, которые могут за неё попросить.

А-Шу присвистнул.

— Калым? Из средств наместника Чжили? Это щедро.

— Это очень щедро. — Цзинфан кивнул. — Но он поставил ещё одно условие: она не должна об этом знать до свадьбы. Он сказал: «Я не хочу, чтобы эта девочка думала, будто я пытаюсь её купить. Калым — это уважение к ней, а не сделка. Пусть думает, что это от тебя».

— И ты согласился?

— А ты бы отказался? — Цзинфан усмехнулся. — Экзамен на цзиньши — это не подарок, конечно, но я цзеюань, в конце концов и если я не сдам, это будет позором не только для меня, но и для всей семьи. Так что отец в своём репертуаре, убил двух зайцев: и меня подстегнул, и честь Лань защитил.

— А что твой… папа? — А-Шу осторожно перешёл на тон, которым они говорили о Ли Чжаоцине, родном отце Цзинфана. — Что сказал он?

— Папа… — Цзинфан смягчился. — Папа долго молчал. А потом сказал: «Если ты её любишь — женись. Я сам женился по любви, и ни разу не пожалел». И мама была с ним согласна. Так что, как видишь, не все в семье против.

— А мачеха?

— О, она была в ярости. — Цзинфан усмехнулся. — Но я ей не сын и она мне не мать. Так что её мнение я выслушал и забыл.

А-Шу помолчал, глядя на брата. Потом спросил:

— Расскажи мне о ней. Об этой Лань. Она действительно актриса, или… — А-Шу не докончил вопрос, но Цзинфану он был и так понятен. Он перестал улыбаться, отложил кальян, взял чашку, сделал глоток и заговорил — уже без обычного балагурства, серьёзно, как человек, который долго ждал этого вопроса.

— Она не просто актриса, брат. Она… — он помолчал, подбирая слова, — она из хорошей семьи. Была. Её отец был учителем в Ханчжоу, держал шуюань. Мать умерла, когда Лань была ещё совсем маленькой. А потом школу сожгли, отца убили, и она осталась одна. Чтобы выжить, пошла в труппу. Сначала — просто подавальщицей, потом — на мелкие роли, а потом оказалось, что у неё талант. Настоящий актерский талант. — Он вновь промочил горло, — но она не просто поёт и танцует — она читает классиков, знает каллиграфию, пишет стихи. Её учил отец, и она всё помнит. Она… — он осёкся, понимая, что говорит слишком горячо.

— Ты её любишь, — сказал А-Шу и это был не вопрос.

— Да, — просто ответил Цзинфан. — Люблю. Она умная, смелая и ничего не боится. Знаешь, сколько у неё было «покровителей» за эти годы? Ни одного. Ей предлагали содержание и купцы, и чиновники, но она отказывала всем. Жила на своё жалованье из труппы, снимала комнату в дешёвом квартале. Когда я спросил, почему, она ответила: «Я не продаюсь. Я актриса, а не вещь». Понимаешь? Она не просит денег, не просит положения. Она просто хочет быть со мной.

— Хм… — А-Шу смотрел на брата и не узнавал его. Перед ним сидел не привычный балагур и любитель «кошечек», а человек, который говорил о женщине так, как говорят о самом важном в жизни с той спокойной уверенностью, которая появляется только тогда, когда ты действительно нашёл своё. — Я очень надеюсь, что она действительно хочет именно тебя, Цзинфан. Прости мой скепсис, но… — А-Шу пожал плечами.

— Ай, ты не первый, — взмахнул рукой Цзинфан. — Мне это уже говорили. Все боятся, что она охотится за деньгами. Но знаешь, что я тебе скажу? — Он подался вперёд, и в его глазах мелькнул тот самый огонёк, который А-Шу помнил с детства — когда брат был готов спорить до хрипоты. — Я дипломат и я умею читать людей. И я знаю: она — не охотница. Она — моя. Понимаешь? Моя. Не в смысле — собственность. В смысле — судьба.

— Влюблённый мужчина — безмозглый мужчина, — с кривой усмешкой сказал А-Шу, за что заработал косой взгляд брата.

— Сказал человек, который в каждом письме ко мне упоминает: «Чэнь Юэ считает», «Чэнь Юэ говорит», «Чэнь Юэ советует». — Цзинфан вновь взял кальян, затянулся, выпустил струйку дыма и усмехнулся. — Я уж думал, ты ей там алтарь поставил.

— Твоя правда, — задумчиво протянул А-Шу. — Но всё же… повторю свой вопрос… ты уверен?

Цзинфан вновь перестал улыбаться. Он поставил мундштук на подставку и посмотрел на брата — не с обидой, а с тем особым выражением, какое бывает у людей, которым задают вопрос, на который они уже давно ответили сами себе.

— Я никогда не был уверен ни в чём, Жунцзы. Ни в экзаменах, ни в дипломатии, ни в том, что отец меня не отошлёт обратно в Аньхой, когда у него появился ты. Но в ней… — он покачал головой. — В ней я уверен. Не умом — умом как раз сомневаюсь. А вот здесь, — он коснулся груди, — здесь сомнений нет. И если это безмозглость, как ты говоришь, то я согласен быть безмозглым до конца своих дней.

— Я уже хочу познакомиться с той, кто настолько очаровала такого бабника, как ты, Цзинфан, — неожиданно подала голос Чэнь Юэ. Она даже не вошла, а вплыла на веранду с выражением лица, характерным для всех женщин, услышавших тему для шикарной сплетни. — А как вы познакомились?

Цзинфан, не ожидавший, что его будут расспрашивать двое, а не один, на мгновение растерялся, но быстро взял себя в руки.

— О, это длинная история, — начал он, устраиваясь поудобнее. — Но я расскажу. Только налейте мне ещё чаю.

Чэнь Юэ грациозно опустилась в кресло рядом с мужем, взяла чайник и наполнила чашку деверя.

— Мы слушаем, — сказала она с той самой усмешкой, которую А-Шу знал с детства. — И, пожалуйста, не упускай деталей. Особенно тех, которые твой брат обычно пропускает мимо ушей.

— Я ничего не пропускаю, — возразил А-Шу.

— Ты пропускаешь всё, что касается чувств, — парировала Чэнь Юэ. — Поэтому я здесь.

Цзинфан перевёл взгляд с одного на другую и расхохотался.

— Ну, теперь я точно вижу, кто в этом доме главный. Ладно. Слушайте. Это случилось два года назад, — начал он, устроившись поудобнее, как опытный рассказчик. — Я был в Шанхае по делам отца. Ты знаешь, как там шумно, суетно, всё кипит. И вот однажды вечером меня пригласили в театр — один из тех, что держат в сеттльменте, за пределами китайской юрисдикции. Я пошёл, думая, что будет обычное представление. А на сцену вышла она. — Он замолчал, глядя куда-то в пространство, словно снова видел ту сцену. — Она играла не главную роль, но я не мог отвести от неё глаз, понимаете? Там были актрисы красивее, моложе, опытнее. Но в ней было что-то такое… — он пошевелил пальцами, подбирая слово, — такое, чего нет в других. Она двигалась не как актриса, а как человек, который проживает каждое движение. И когда она заговорила, я услышал не заученный текст — я услышал живую речь. Такую, какой говорят образованные люди, а не уличные певички.

— Я думала, такое бывает только в книгах, — с лёгкой иронией, но с явным интересом сказала Чэнь Юэ.

— Я тоже так думал, — признался Цзинфан. — Пока не увидел её.

— И что дальше? — спросил А-Шу, подставив руку под голову.

— Дальше я, как последний дурак, пошёл к ней в гримёрную. С цветами и в западном костюме, как какой-то лаовай! — Цзинфан усмехнулся, явно вспоминая себя тогдашнего с изрядной долей самоиронии. — И сказал: «Госпожа Лань, я восхищён вашим талантом». А она посмотрела на меня, на цветы, на мой фрак с вышивкой и сказала: «Господин, вы, кажется, ошиблись дверью. Дом терпимости в соседнем квартале».

Чэнь Юэ прыснула со смеху, прикрыв рот ладонью.

— Она так и сказала? — переспросила она, всё ещё смеясь.

— Слово в слово. — Цзинфан покачал головой. — Я стоял как оплёванный, сжимая букет, и не знал, куда деваться. А она смотрела на меня с таким выражением, будто я — надоедливый комар. И вдруг я понял: это именно то, чего я искал. Женщина, которая не боится меня и видит меня насквозь. Которая может поставить на место — и сделает это, если я дам повод.

— Я как-то не представляю, как ты выкрутился после этого, без потери лица, — озадаченно спросил А-Шу.

— С трудом, — честно признался Цзинфан. — Стоял, хлопал глазами и молчал. Она уже собиралась закрыть дверь, а я вдруг сказал: «Госпожа Лань, я, кажется, действительно ошибся дверью. Но раз уж так вышло — не подскажете, где здесь можно выпить чаю?»

Чэнь Юэ снова рассмеялась.

— Ты спросил у неё, где выпить чаю? После того, как она тебя только что выставила?

— Ну да. — Цзинфан развёл руками. — А что мне оставалось? Я понимал, что если уйду сейчас, она запомнит меня как очередного богатого дурачка с цветами. А если останусь — у меня будет шанс доказать, что я не такой. И она… она на секунду замерла, потом покачала головой и сказала: «Чай — это другое. Чай — можно». И впустила меня.

— Впустила? Я бы вызвала охрану, — удивлённое сказала Чэнь Юэ.

— Я бы тоже, — признался Цзинфан. — Но она почему-то не вызвала. Потом, через месяц, я её спросил — почему. Знаешь, что она ответила?

— Что? — спросили А-Шу и Чэнь Юэ почти одновременно.

— Она сказала: «Ты выглядел как побитый щенок, который пытается делать вид, что он волк. Мне стало любопытно, что из этого выйдет». — Цзинфан усмехнулся. — Вот так, брат. Иногда женщину можно завоевать, просто перестав притворяться тем, кем ты не являешься.

— А дальше? — В Чэнь Юэ проснулся азарт.

— Дальше я стал к ней ходить. Уже без цветов, а с книгами. Узнал, что она любит читать, и приносил ей редкие издания. Мы говорили о поэзии, о политике, о том, что творится в империи. И знаете, что меня поразило? Она понимала больше, чем многие чиновники, с которыми я работаю. Она читала газеты, она знала, что происходит в мире. Она даже интересовалась твоей войной в Ганьсу — говорила, что то, что ты там делаешь, это правильно.

— Она читала обо мне? — А-Шу поднял бровь.

— Представь себе. Ты теперь знаменитость, брат. Аль-амир. Князь Ланьчжоу. О тебе пишут в газетах.

— Чёрт бы их побрал, — пробормотал А-Шу, но без злости.

— Так вот, — продолжал Цзинфан, — прошёл год. Мы виделись всё чаще и я понял, что не могу без неё. И однажды я сказал: «Выходи за меня». А она ответила: «Ты понимаешь, что твоя семья этого не примет?». Я сказал: «Плевать». И она согласилась.

— Вот так просто? — А-Шу усмехнулся.

— Не просто. — Цзинфан покачал головой. — Она думала месяц. Потом сказала: «Хорошо, но с одним условием. Я не буду прятаться. Если я стану твоей женой, я войду в твой дом открыто. И пусть твои родственники смотрят на меня как хотят. Я не служанка, не наложница и не стыдная тайна. Я — твоя жена. И точка».

— Мне нравится эта женщина, — сказала Чэнь Юэ, и в её голосе прозвучало искреннее уважение.

— Мне тоже, — отозвался Цзинфан. — Она — лучшее, что случилось со мной за последние десять лет. И я не хочу её потерять ни из-за сплетен, ни из-за гнева родственников, ни из-за чьего-то мнения.

— Тогда тебе придётся поднажать, — заметил А-Шу, — и сдать экзамен как можно быстрее.

— Это и тебя касается, кстати, — парировал Цзинфан. — Однажды отец между делом поделился со мной планами. Сказал: «Я хочу, чтобы оба моих старших сына были цзиньши. Один — дипломат, второй — военный. Пусть Пекин увидит, что клан Ли — это не только пушки и заводы, но и учёность». Так что, брат, нам обоим придётся сесть за книги. — Иронично заметил Цзинфан, на что А-Шу задумался.

— Сейчас я этого не потяну, — сказал А-Шу, переглянувшись с супругой. — Но… знаешь… думаю, к девяносто третьему году я буду готов.

— К девяносто третьему? — Цзинфан прищурился. — А что будет в девяносто третьем?

— Батальон точно выйдет на штатную численность. Дашу наладит систему подготовки новобранцев. Я смогу отойти от оперативного управления и сосредоточиться на экзаменах, просто время от времени проверяя людей. Да и вообще я уверен, что нас будут постоянно дёргать на операции против повстанцев и мне надо будет понимать, куда и какие силы отправлять. — Он помолчал. — Я не могу готовиться к экзамену цзиньши, пока батальон не встанет на ноги и не станет нормальной частью. Это было бы нечестно по отношению к людям, которые пошли за мной.

Цзинфан посмотрел на брата долгим взглядом, потом перевёл глаза на Чэнь Юэ. Та чуть заметно кивнула — мол, я с ним согласна.

— Ясно. Девяносто третий, так девяносто третий. Надеюсь, что ты все правильно рассчитал, потому что наш батюшка точно заведет с тобой этот разговор в твой следующий визит в Тяньцзинь. Вот только я к тому моменту уже буду цзиньши.

— Как раз ты-то мне всё потом пояснишь и объяснишь, — криво усмехнулся А-Шу. — Кстати, а ребёнка ты ей часом уже не сделал?

— А-Шу! — шикнула на него Чэнь Юэ.

— Что? — А-Шу посмотрел на жену с самым невинным выражением, на какое был способен. — Я просто спросил. Вдруг у меня уже есть племянник, а я не знаю?

Цзинфан, который в этот момент как раз подносил мундштук к губам, поперхнулся дымом и закашлялся.

— Ты… ты с ума сошёл? — выдавил он, отставляя кальян. — Мы даже не женаты ещё!

— А это когда-то мешало? — продолжал А-Шу тем же тоном. — Вспомни, сколько раз ты…

— А-Шу! — Чэнь Юэ смотрела на него со смесью удивления и недоумения. А-Шу впервые на её памяти шутил настолько… двусмысленно.

Обычно её муж был сдержан в словах, как и подобало офицеру и сыну наместника. Сухо, по делу, без лишних эмоций — таким она знала его много лет. А тут вдруг — вопрос про ребёнка до свадьбы, да ещё с таким невинным выражением лица, словно он спрашивал о погоде. Это было так неожиданно, что она даже не сразу нашлась с ответом.

— У нас с ней ничего не было, — твёрдо сказал Цзинфан.

— Я и не спрашивал, было или не было, — ответил А-Шу, пожав плечами. — Я спросил про ребёнка.

— Это одно и то же!

— Не всегда. Но я тебе верю. — А-Шу взял чашку и сделал глоток. — И знаешь… я уважаю её за это. Значит, она действительно хочет за тебя замуж, а не просто ищет способ поправить положение.

Цзинфан выдохнул и покачал головой.

— Ты иногда бываешь невыносим, знаешь?

— Знаю. Но ты всё равно меня любишь. — А-Шу усмехнулся. — Потому что я твой брат. И потому что я прав.

— М-да. Невестка, как ты его терпишь, вообще?

Чэнь Юэ, которая всё это время наблюдала за перепалкой с выражением лёгкого превосходства и веселья, отпила чаю и пожала плечами.

— Привыкла. Он не врёт. На лево не ходит. Все деньги отдаёт мне. А все остальное — терпимо.

— «Терпимо», — повторил Цзинфан с усмешкой. — Ты слышал, брат? Тебя только что оценили как «терпимо». Это почти комплимент.

— Вообще-то это высшая похвала от моей жены, — ответил А-Шу, ничуть не смутившись. — Ты просто не знаешь, как она оценивает остальных.

— И как же?

— «Ниже среднего» или «Грязь под ногами», — сказала Чэнь Юэ, глядя прямо на Цзинфана. — Но если твоя Лань действительно так хороша, как ты говоришь, у тебя, например, есть шанс подняться до среднего уровня.

— Она лучше, — твёрдо ответил Цзинфан, не обратив внимание на подколку. — Вы сами увидите, насколько она замечательная. — Он сделал новую затяжку и мечтательно улыбнулся.

— Привези её с собой в следующий раз, — сказал А-Шу, краем глаза заметив, как кивнула Чэнь Юэ. — Если всё так серьёзно, думаю, нам нужно будет познакомиться поближе.

— Обязательно, — пообещал Цзинфан.

Дальше так и сидели — пили чай, курили кальян, говорили о пустяках. Цзинфан рассказывал о шанхайских новостях, Чэнь Юэ вставляла острые замечания, А-Шу слушал, попыхивая мундштуком. Где-то в доме спал Гоцян. Над старым абрикосом зажглись первые звёзды. И впервые за долгое время никто никуда не спешил.

Сноски к главе

¹ Поль Бер (Paul Bert, 1833–1886) — французский политик и колониальный администратор. В 1886 году занимал пост генерал-губернатора Аннама и Тонкина. Упоминание его доклада о «подавлении последних очагов сопротивления» — ироничный контраст с реальностью: партизанская война во Вьетнаме продолжалась ещё десятилетия.

² Шанхайские газеты — в 1880-х годах в Шанхае выходило несколько влиятельных газет на китайском языке, включая «Шэньбао» (申報), основанную в 1872 году. Газеты из международного сеттльмента часто позволяли себе более смелые высказывания о властях, чем пекинские издания.

³ Сеттльмент — район Шанхая, находившийся под иностранной юрисдикцией. Формально китайские законы там не действовали, что позволяло издавать газеты с критикой властей и содержать театры с женскими труппами, запрещённые в других частях империи.

⁴ Цзиньши (進士) — высшая учёная степень в имперском Китае. Присуждалась после успешной сдачи столичного экзамена. Для семьи Ли получить двух цзиньши в одном поколении было бы огромным престижным достижением. Ли Хунчжан ставит это условие Цзинфану как способ «легитимизировать» его неравный брак: статус цзиньши перевешивает скандальность женитьбы на актрисе.

⁵ Цзеюань (解元) — первое место на провинциальном экзамене. Цзинфан носит этот титул, что делает его одним из самых заметных учёных своего поколения, но одновременно накладывает обязательства: он не может позволить себе провалиться на столичном экзамене.

⁶ Шуюань (書院) — частная школа-академия, где ученики изучали конфуцианскую классику и готовились к государственным экзаменам. Отец Лань держал такую школу в Ханчжоу до того, как она была уничтожена во время тайпинского восстания.

⁷ Калым (聘禮, пиньли) — традиционный свадебный выкуп, который семья жениха передавала семье невесты. Сумма и состав выкупа зависели от статуса семей. Ли Хунчжан обещает заплатить калым за Лань из своих средств, «словно у неё всё ещё есть родители» — это жест уважения, который ставит её вровень с невестами из благополучных семей.

⁸ Труппа «кошечек» (貓兒戲, маоэрси) — женские театральные труппы, возродившиеся в портовых городах после цинского запрета 1772 года. «Маоэрси» буквально переводится как «представления кошек» или «кошачьи игры», отсюда прозвище «кошечки» для актрис этих трупп.

Глава 23: Пока внутри бьётся сердце

Декабрь 1886 года. Аньхой. Поместье семьи Ли

Снег в том году выпал рано — уже в начале декабря старый абрикос стоял в белом уборе, а пруд у восточной стены замёрз так, что Гоцян, которого привели посмотреть на лёд, пытался стучать по нему ладошкой. Чэнь Юэ сидела на веранде, закутавшись в тёплый плащ, и смотрела на сына с тем особым выражением, которое А-Шу уже научился распознавать.

— Ты что-то скрываешь, — сказал он, садясь рядом.

— Я ничего не скрываю. — Она даже не обернулась. — Просто жду подходящего момента.

— Для чего?

Чэнь Юэ повернулась к нему и улыбнулась — той самой улыбкой, которую он помнил с детства: немного дерзкой, немного загадочной.

— У нас будет ещё один ребёнок.

А-Шу замер. В голове одновременно пронеслось множество мыслей — радость, страх, удивление, снова радость, снова страх. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог.

— Ты… ты уверена?

— Повитуха подтвердила сегодня утром. Уже месяц.

— Месяц… — Он замолчал, глядя на неё так, будто видел впервые. Не то чтобы он не ожидал её новой беременности — любви в их браке хватало с избытком, и они оба знали, чем это может закончиться. Но всё же новость стала слишком неожиданной. После всего, что было — после выкидыша, после Гоцяна, после месяцев воздержания, когда она восстанавливалась, — он как-то перестал думать об этом. А теперь оказывается, что всё уже случилось. Месяц. Целый месяц внутри неё растёт новый человек, а он ходил мимо, пил чай, читал газеты и ничего не замечал.

Он вдруг поймал себя на том, что улыбается — широко, глупо, совершенно не по-офицерски.

— Ты чего? — спросила Чэнь Юэ, заметив его улыбку.

— Ничего. — Он покачал головой. — Просто… я одновременно очень рад и всё ещё не могу осознать эту новость, — сказал он, прижав к себе супругу. — Но… ещё мне страшно за тебя.

— Мне тоже, немного, — пробормотала Чэнь Юэ и замолчала.

Оба они знали, чего боялись. Прошлого. Той весны, когда всё кончилось кровью и тишиной. Храма, где монах читал сутры, а они стояли вдвоём, держась за руки. Имени Цзинъюань, которое они дали нерождённому сыну. Этого страха не нужно было проговаривать — он жил между ними, как третий, невидимый, но всегда присутствующий.

А-Шу не сказал: «В этот раз всё будет иначе». А Чэнь Юэ не сказала: «Я справлюсь». Они просто сидели обнявшись, и каждый думал о своём. О том, что жизнь — странная штука: она даёт и забирает одним движением, и никогда не знаешь, чем обернётся следующий поворот. Но пока — пока они были вместе. Пока внутри неё билось новое сердце. И этого было достаточно, чтобы надеяться.

— Я больше никуда не уйду, — сказал он вдруг.

— Что? — не поняла Чэнь Юэ.

— Если будет война — пусть идут без меня. Даже если отец вызовет в Тяньцзинь я не поеду. В этот раз я точно не оставлю тебя одну.

Чэнь Юэ долго молчала, глядя на него. Потом взяла его руку и положила себе на живот — туда, где под тёплой тканью халата уже билась новая жизнь.

— Не бойся. Всё будет хорошо.

— Ты так уверена?

— Конечно — Она улыбнулась. — Ты тоже будь уверен.

Гоцян, наигравшись со снегом, подбежал к веранде и потребовал, чтобы его взяли на руки. А-Шу поднял сына, посадил на колени, и мальчик тут же начал теребить его за воротник. Чэнь Юэ смотрела на них, и в глазах её было то самое спокойствие, которое А-Шу видел у неё всё чаще в последнее время. Спокойствие женщины, которая знает: что бы ни случилось, она справится. Потому что иначе не умеет.

***

Декабрь сменился январем. Снег лежал плотно, старый абрикос стоял голый и чёрный, и только дым из труб напоминал о том, что внутри домов теплится жизнь. Чэнь Юэ почти не выходила на веранду — зима была холодной, а ей велели беречься. Она лежала в спальне, укрытая тремя одеялами, и читала газеты при свете масляной лампы. А-Шу каждое утро заходил к ней перед отъездом, садился на край кровати и клал руку ей на живот — ещё плоский, но уже не пустой. Ребёнок ещё не толкался, но он всё равно ждал.

— Ты так и будешь каждое утро проверять? — усмехалась она.

— Буду.

— Дорогой мой супруг, ты явно перебарщиваешь с заботой, — иронично заметила она, но А-Шу видел, что его забота ей приятна.

В батальоне же зима была временем учёбы. Снег замедлял марши, но не отменял их. Более того, ротные — Сунгэри, Чэнь Цзыжэнь, Линь Цзэминь — гоняли своих людей по плацу, пока те не падали с ног. Сяошу, который теперь командовал только снайперами, учил их стрелять в темноте по едва заметным силуэтам на фоне снега. Четвёртая рота — тени Лю — элита элит их небольшой армии, отрабатывала ночные выходы в полной тишине.

Хозяйственной ротой наконец занялся Дядя Ху, старый ветеран Хуайской армии, которого направил к А-Шу лично Ли Хунчжан. Этот старый солдат когда-то прошёл с нынешним наместником Чжили всё Тайпинское восстание, а затем верно служил ему вплоть до момента, когда здоровье не позволило ему оставаться строевым. В батальоне он оказался неожиданно, но быстро нашёл своё место и довольно быстро навел порядок в том, что Сяошу, скрепя сердце, тянул последний год.

При этом шестидесятилетний ветеран оказался не чужд новшеств. Местным ремесленникам поступили заказы на совершенно европейского вида походную утварь и полевые кухни. Дядя Ху с упорством, достойным лучшего применения, доказывал, что солдат должен есть горячую пищу, а не жевать сухой паёк на марше. Дашу, увидев новые котлы, только хмыкнул:

— Дядя Ху, ты бы ещё тарелки фарфоровые заказал.

— Фарфор бить будете, а горячий суп — нет, — ответил старый ветеран без тени улыбки. Спорить с ним никто не решился.

Впрочем, сам А-Шу не мог нарадоваться на столь толкового начальника снабжения и в очередной раз поблагодарил отца за такой ценный кадр. Он сразу же поддержал Дядю Ху в деле введения полевых кухонь, и нововведение показало свою эффективность уже во время двухнедельных зимних манёвров. Солдаты получали горячую пищу два раза в день, и это заметно сказалось на их выносливости — они меньше болели, меньше мёрзли и меньше жаловались на усталость. Дашу, который поначалу скептически крутил ус, после манёвров признал:

— Хорошо придумал старик. Я бы сам так не додумался.

А-Шу промолчал, но довольно усмехнулся.

К тому времени структура батальона устоялась окончательно, хотя до штатной численности было ещё далеко. По плану должны были сформироваться четыре линейные роты по сто пятьдесят человек каждая. Пока же три роты — Сунгэри, Чэнь Цзыжэнь и Линь Цзэминь — были укомплектованы примерно на две трети, но это не мешало им работать. В каждой роте уже появились свои специализированные отделения: снайперы, сапёры и пулемётные команды с Гатлингами. Пусть пока не в полном составе, но костяк был, а это главное.

Отдельно стояла ныне четвёртая, а в будущем пятая рота — тени Лю. Это был спецназ в самом прямом смысле слова, обученный действовать в условиях тайной войны: маскировка, бесшумное передвижение, рукопашный бой, снятие часовых, работа в глубоком тылу противника. Лю отбирал людей безжалостно — из ста претендентов в тени попадали от силы пять. Остальные возвращались в линейные роты с пометкой «не прошёл». Обиженных не было — все знали, что тени это элита элит, и попасть туда могли только лучшие.

И так уж сложилось, что Лю начал руководить не только боевой подготовкой теней, но и внешней и внутренней разведкой батальона. Его люди работали под прикрытием в окрестных городах, следили за настроениями среди новобранцев, выявляли тех, кто мог быть связан с враждебными группировками, и пресекали попытки вербовки со стороны чужих разведок. В батальоне знали: если Лю заинтересовался кем-то, значит, этому человеку есть что скрывать. Или есть что показать.

Отделение связи под командованием Ван Цюина обеспечивало батальон телеграфом и голубиной почтой. Более того, наличие батальона дало возможность таки продавить проводку телеграфной линии до Хэфэя и дальше до поместья Ли и казарм. Так что теперь они имели связь со штабом Хуайской армией и канцелярией наместника Чжили. Ето больше не была локальная сеть из двух аппаратов, а часть большой системы императорской связи. Станция работала круглосуточно, и Ван Цюин лично проверял аппаратуру каждое утро. Он гордился тем, что его отделение — одно из лучших в Хуайской армии, и не упускал случая напомнить об этом Дашу.

Хозяйственная рота Дяди Ху занималась всем остальным: кухня, обоз, медики, походные мастерские, снабжение. Дядя Ху навёл там порядок, о котором Сяошу мог только мечтать. Складские книги велись идеально, продовольствие не портилось, медикаменты не пропадали. Дашу, который помнил времена, когда всё это лежало на плечах Сяошу, только качал головой: «Надо было раньше старика вызвать».

Самым важным на тот момент была подготовка артиллерийской батареи. К весне планировали получить лёгкие крупповские гаубицы, должные стать основой конно-артиллерийской батареи. Расчёты уже тренировались на деревянных макетах, изучали материальную часть по переведённым на китайский немецким пособиям. А-Шу лично проверял их подготовку каждую неделю. Ведь нормальная артиллерия, несмотря на наличие аж четырёх Гатлингов, была тем, чего батальону не хватало больше всего. Без пушек они оставались лёгкой пехотой — опасной, но ограниченной в своих возможностях. С пушками они становились силой, способной на полноценные самостоятельные действия.

Отдельно стоял кавалерийский эскадрон. Его сформировали только в прошлом году, и начальником назначили Гиоро Унга — того самого старшего маньчжура из Жёлтого знамени, который когда-то пришёл в батальон с непоколебимой уверенностью в своем превосходстве, а теперь стал одним из самых преданных офицеров Ли. Когда-то он, представитель одной из знатнейших маньчжурских фамилий, пережил унижение, когда его впервые поставили в строй пехоты и заставили бегать с полной выкладкой наравне с крестьянами. Но он не сломался и не обозлился. Понимание того, что эта военная часть — первый настоящий шаг в будущее, а также многочисленные трофеи, взятые в войне с европейской армией, которая когда-то разграбила Пекин, заставили спесивого маньчжура признать то, что было очевидным для всех здравомыслящих людей Китая: нужно меняться. В итоге он научился не только стрелять из винтовки, но и думать и, что самое главное, командовать по-новому. И когда А-Шу предложил ему возглавить новый эскадрон, он согласился без колебаний.

Гиоро Унга взялся за дело с рвением, которое удивляло даже Дашу. Он лично отбирал людей не по происхождению, а по умениям. Маньчжуры, монголы, ханьцы — все, кто умел держаться в седле и не боялся лошади, могли попасть к нему в эскадрон. Он гонял их до седьмого пота, отрабатывая построения, фланговые удары, преследование, разведку. Он хотел создать кавалерию нового типа — не старую императорскую конницу, которая по нынешним временам была хороша только на парадах, а современную, способную действовать в связке с пехотой и артиллерией.

— Мы не будем скакать с саблями наголо, как наши деды, — говорил он своим людям. — Мы, если будет нужно, будем спешиваться и стрелять, как пехота. Мы будем разведчиками, мы будем преследователями, мы будем ударным кулаком. Но если кто-то из вас думает, что кавалерия — это просто верховая езда, он ошибся. Вы будете воевать ногами так же хорошо, как и в седле.

А-Шу наблюдал за его работой с одобрением. Гиоро Унга не просто копировал старые маньчжурские традиции — он создавал что-то новое, опираясь на них. Его эскадрон должен был стать образцом для всей кавалерии Хуайской армии. И судя по тому, как быстро его люди осваивали новые навыки, у него это получалось.

Лошади для эскадрона были закуплены в Монголии — выносливые, неприхотливые, привыкшие к долгим переходам. Гиоро Унга лично объезжал каждую, прежде чем отдать её бойцу. Он знал лошадей так же хорошо, как людей, и требовал от своих подчинённых того же.

— Конь — это твой товарищ, — повторял он. — Если ты не умеешь ухаживать за ним, ты не умеешь воевать. Поняли?

— Поняли! — рявкал эскадрон.

К весне эскадрон насчитывал около сотни всадников. До полного штата было далеко, но Гиоро Унга не торопился. Он знал: лучше сто обученных бойцов, чем триста необученных.

— К осени будет двести, — говорил он А-Шу. — А к следующей весне — все триста. Если будет чем кормить лошадей.

А-Шу кивал, и в глазах его мелькала та самая усмешка, которую Гиоро Унга научился узнавать за годы службы. «Будет, чем кормить», — думал А-Шу. Он уже знал, что отец согласовал поставки фуража и выделил отдельные средства на содержание эскадрона. Ли Хунчжан редко делал что-то без причины, и А-Шу чувствовал: старый лис уже просчитывал, где и когда кавалерия сможет пригодиться. Он был прав — мир не становился спокойнее, и мобильный резерв мог стать решающим фактором в любой будущей войне. С кем именно придётся столкнуться — с японцами, русскими или кем-то ещё, — А-Шу не знал. Да и не мог знать. Но он был уверен в одном: враг будет сильным, и к нему нужно готовиться заранее. А значит, кавалерия Гиоро Унга — это не роскошь, а необходимость.

Настоящей проверкой боеготовности батальона стали большие зимние манёвры. Весь батальон был поднят по тревоге и выведен на учения. Дашу, начальник штаба, затеял их ещё в начале зимы, готовил три недели, сверял маршруты и согласовывал вводные. Когда он объявил о начале, никто не удивился — все знали, что нач.штаба не терпится испытать батальон в деле.

Манёвры продлились две недели. Две недели на покрытых снегами полях и лесах Аньхоя, с полной выкладкой, без остановок на ночлег. Ротные вели свои колонны, сменяя строй на ходу. Сяошу со снайперами прикрывал фланги, снимая учебные «дозоры» противника. Лю с тенями уходил в разведку и возвращался с данными о расположении «вражеских» сил. Кавалерия Гиоро Унга совершала фланговые обходы, имитируя преследование отступающего противника. Даже хозяйственная рота Дяди Ху участвовала — разворачивала полевые кухни, организовывала ночлеги, подвозила боеприпасы.

А-Шу смотрел на это с высоты холма и молчал. Он видел, как батальон двигается единым организмом, как роты взаимодействуют друг с другом, как новобранцы не отстают от ветеранов. Он видел, как люди, ещё год назад бывшие крестьянами и разночинцами, теперь действуют как профессиональные солдаты. Где-то внизу, у подножия холма, Дашу отдавал приказы, Сяошу корректировал огонь снайперов, Лю исчезал в снежной мгле и появлялся с новой информацией. Гиоро Унга с эскадроном ушёл в обход и вернулся с «фланга», подняв тучу снега. Дядя Ху развернул кухню и уже варил чай для замёрзших бойцов.

А-Шу не вмешивался. Он наблюдал и делал выводы. Батальон был готов. Не идеально, не полностью укомплектован, но — готов. И это было главным.

К концу второй недели, когда манёвры завершились и солдаты разбрелись по казармам, Дашу подошёл к нему:

— Ну что, командир? Как тебе?

— Хорошо, — ответил А-Шу. — Очень хорошо. Теперь мы знаем, на что способны.

Дашу кивнул, и они вместе пошли в штаб — подводить итоги, разбирать ошибки, планировать весну. Батальон рос, и впереди было ещё много работы. Но первый шаг был сделан.

А в феврале Дашу доложил: двое ветеранов подали рапорты об увольнении.

А-Шу взял бумаги, пробежал глазами. Один — Ли Ши, сорок семь лет, в отряде с самого начала, с тех самых дней, когда они собирались на берегу реки и учились драться палками. Второй — Чжоу Даган, сорок пять, пришёл чуть позже, но тоже из первых. Оба — аньхойцы, оба помнили, как строили первую казарму, как мерзли в палатках, как хоронили первых товарищей.

А-Шу отложил рапорты и посмотрел на Дашу.

— Они сами пришли?

— Сами. — Дашу помолчал. — Ли Ши говорит, что спина уже не та. На морозе скручивает так, что не разогнуться. Чжоу Даган что жена болеет, дети малые и он нужен в деревне.

— Он мог бы перевестись в хозяйственную роту — А-Шу очень не хотелось отпускать старые кадры.

— Я предлагал. Он отказался. Сказал: «Я солдат, а не кашевар. Если не могу воевать — нечего место занимать».

А-Шу кивнул. Он знал этот тон, потому что уже слышал его раньше от других «стариков», которые уходили до них. Те же слова, та же интонация, в которой перемешались гордость, смешанная с горечью.

— Когда они уезжают?

— Сегодня вечером. Их деревня недалеко, так что они не видят смысла тянуть, но я попросил задержаться. Сказал, что командир хочет попрощаться.

— Правильно сделал.

Он вышел из штаба и направился к казармам. Ли Ши и Чжоу Даган сидели у входа, уложив вещи в старые солдатские мешки. Увидев А-Шу, они встали — медленно, с достоинством. Он подошёл, посмотрел на них, и слова застряли в горле. Много лет назад они стояли в таком же строю, дрожа от холода, и смотрели на него, мальчишку, который учил их воевать. Теперь они уходили. Он молчал, а они смотрели на него с тем же уважением, что и в тот день. Он протянул им кошели — по пять лян серебра каждому, из тех денег, что отец присылал ему на расходы. Ли Ши взял, взвесил на ладони и убрал за пазуху.

— Спасибо, командир, — сказал он.

— Не за что. Вы заслужили.

— Мы не заслужили, — вдруг сказал Чжоу Даган. — Мы просто делали своё дело, командир. Но… пришло время вернуться к плугу и к очагу.

А-Шу ничего не ответил. Он смотрел на них — на их седые волосы, на морщины, на руки, покрытые шрамами, — и думал о том, что эти люди отдали батальону лучшие годы своей жизни. Не за деньги, не за чины и не за славу, хоть все это они, в последствии и получили. Просто потому что когда-то давно они поверили ему.

— Когда придёт время, присылайте своих сыновей, если на то будет ваше желание. Посмотрим, достойны ли они своих отцов.

Ли Ши усмехнулся — той самой кривой усмешкой, которую А-Шу помнил с тех самых первых дней.

— Пришлём, командир. Если будут достойны.

Чжоу Даган молча кивнул. А-Шу смотрел, как они уходят, и думал о том, что эти люди — лучшие. И что когда-нибудь их сыновья может быть придут в его батальон. Возможно, он даже узнает их по глазам, по упрямству, по тому, как они держат винтовку. Но главное, он будет знать: эти мальчики достойны своих отцов!

Он смотрел, как их повозка скрывается за холмами. Снег заметал следы колёс, и через час уже невозможно было понять, куда они уехали. Дашу стоял рядом, молчал, потом сказал:

— Они были хорошими солдатами.

— Были, — ответил А-Шу. — Лучшими. — Он помолчал. — Это только начало, Дашу. Через год уйдут ещё. И ещё. Такова жизнь. Главное, чтобы мы помнили их.

Дашу кивнул. А-Шу развернулся и пошёл к штабу. Завтра нужно было подписывать новые приказы, принимать новобранцев, думать о весенних учениях. Жизнь продолжалась. Но в груди засела лёгкая, щемящая пустота. Он знал — она будет возвращаться каждый раз, когда кто-то из старых бойцов будет уходить. И это тоже было частью службы.

***

Весна 1887 года выдалась ранней. Уже в марте на старом абрикосе набухли почки, а пруд у восточной стены освободился ото льда. Гоцян, которому шёл второй год, как и многие мальчишки в его возрасте, целыми днями пропадал в саду под присмотром Мэй — ковырял палкой землю, ловил жуков и требовал, чтобы ему показали «папину саблю».

Чэнь Юэ лежала в спальне. Шел пятый месяц и беременность давалась ей тяжело — гораздо тяжелее, чем с Гоцяном. Утром её мутило так, что она не могла встать с постели, а к вечеру у нее опухали ноги. Повитуха, осматривавшая её каждую неделю, качала головой и говорила: «Нужно больше лежать, меньше волноваться и больше есть». Чэнь Юэ кивала, обещала — и продолжала читать газеты, писать письма и спорить с мужем о политике. Лежать она не умела, хоть и очень старалась.

А-Шу же, наблюдая за супругой, все больше нервничал. Он старался не показывать этого — держался спокойно, ровно, по-военному, — но Чэнь Юэ видела его насквозь. Он стал приходить домой раньше, несмотря на то, что недавно в батальон наконец-то доставили обещанные гаубицы немецкого производства и их нужно было осваивать. Засиживался у её постели допоздна, читал вслух всё те же газеты и выписанные специально для нее художественные романы, а когда она засыпала, сидел рядом и смотрел на неё с таким выражением, будто боялся, что она исчезнет.

Однажды вечером, когда он в очередной раз поправил ей подушки и спросил, не холодно ли ей, она не выдержала:

— Честное слово, А-Шу! Ты меня так задушишь своей заботой!

— Я просто волнуюсь. — Пожал он плечами, стараясь говорить максимально спокойно.

— Я знаю. Но ты волнуешься так, будто я уже умираю. А я не умираю. Я просто беременна. Это нормально.

— Нормально — это когда ты не можешь встать с постели? — Недовольно пробурчал А-Шу.

— Нормально — это когда организм перестраивается. Повитуха говорит, что так бывает, ничего особенного.

— Повитуха говорит… — Горько усмехнувшись, А-Шу покачал головой.

— А ты не веришь?

А-Шу замолчал. Он верил. Но он также помнил, как в прошлый раз всё кончилось. Помнил кровь, помнил её бледное безжизненное лицо, помнил храм и монаха, который сказал: «Молитвы помогают не мёртвым. Они помогают живым». И теперь, глядя на жену, он боялся. Боялся, что история повторится и в этот раз все кончится гораздо хуже.

— Я верю, — сказал он наконец. — Но ты всё равно береги себя. Пожалуйста.

Чэнь Юэ вздохнула и откинулась на подушки.

— Хорошо. Я буду, но при одном условии.

— Каком?

— Ты перестанешь смотреть на меня так, будто я вот-вот исчезну. Я жива и исчезать не собираюсь.

А-Шу невольно усмехнулся.

— Это я уже понял.

— Вот и хорошо. — Она взяла его за руку. — Теперь иди к Гоцяну. Я… не могу быть с ним. Мне… не хватает сил, — глаза Чэнь Юэ повлажнели, — тебе придётся заменить меня на некоторое время.

Чуть помедлив, А-Шу кивнул, наклонился, поцеловал её в лоб и вышел. В саду Гоцян, перемазанный землёй, радостно показывал отцу здорового жука-носорога. А-Шу взял сына на руки и подумал о том, что скоро у него будет ещё один ребёнок. И что он должен быть сильным. Ради них. Ради всех.

***

Март сменился апрелем, апрель — маем. Чэнь Юэ стала делать всё, что велели лекари, некоторых из которых А-Шу выписал аж из Шанхая: лежала, пила отвары, не спорила с мужем о политике (почти), ела то, что приносила госпожа Фу, но лучше ей не становилось. Каждый день был борьбой. Каждое утро начиналось с тошноты, каждый вечер заканчивался болью в пояснице и отёкшими ногами. Она почти не выходила из спальни — только в хорошие дни, когда солнце прогревало веранду, А-Шу выносил её туда на руках и усаживал в кресло, укутав в плед.

Они делали всё, что могли. Госпожа Фу временно переехала в их дом — варила бульоны, поила Чэнь Юэ травами, сидела с ней по вечерам, когда А-Шу задерживался на службе.

Однажды вечером Ли Чжаоцин, зашедший проведать невестку и супругу, задержался в кабинете племянника. Он долго молчал, глядя на огонь в камине, потом сказал:

— Я помню, как Фу рожала Цзинфана, хоть это и было больше тридцати лет назад. Она тоже была слабой, и все боялись, что мы потеряем и ее, и ребенка. Но она справилась. И твоя тоже справится.

— Вы поэтому зашли? — спросил А-Шу, сидя в своем кресле. Служба, доводка до ума батальона и тяжелая беременность супруги измучила А-Шу и, несмотря на выдержку, его нервы начали постепенно сдавать. Не помогали ни книги, ни даже любимый кальян, а от алкоголя он отказался сам. Ему нужна была ясная голова, особенно сейчас.

— Нет. — Ли Чжаоцин покачал головой. — Я зашёл сказать, что если что — я рядом. Деньги, лекари, всё, что нужно. Я знаю, ты вызвал из Шанхая лучших, но если что, только скажи. Ты не один. Помни об этом, А-Шу.

А-Шу кивнул и ничего не ответил — боялся, что голос дрогнет. Дядя хлопнул его по плечу и вышел. А-Шу остался в кабинете один и долго сидел, глядя в окно. Он думал о том, что дядя прав. Он не один. Но от этого почему-то не становилось легче. И это было не удивительно. Несмотря ни на что — ни на отвары, ни на уход, ни на заботу, — Чэнь Юэ было очень тяжело.

Иногда она плакала по ночам, думая, что он не слышит. Но А-Шу слышал. Слышал, но не подходил — знал, что упрямая и гордая супруга точно не захочет, чтобы он видел её такой. И каждое утро, просыпаясь рядом с ней, он первым делом смотрел на её лицо, на её живот, на то, как она дышит. И если всё было спокойно, если она просто спала, а не металась в бреду, как порой бывало, если ребёнок внутри неё толкался — он закрывал глаза и про себя благодарил Небеса.

«Ещё один день. Малыш вырос ещё на один день».

Это стало его молитвой — короткой, без слов, почти механической. Он, человек, который всегда крайне утилитарно относился к богам и демонам, повторял её каждое утро, каждый вечер, каждый раз, когда уходил на службу и возвращался домой.

А-Шу не был набожным. Он не верил в то, что Небеса прислушиваются к людям, но сейчас, когда всё, что он мог сделать, было уже сделано, ему оставалось только надеяться и молиться. Каждый день. Каждую ночь.

И вот, с наступлением июля, этот день наконец-то настал.

А-Шу сидел под старым абрикосом на скамье, сжимая в руках нефритовые четки Чэнь Юэ, и старался не замечать крики жены. Но это было невозможно. Несмотря на закрытые ставни, несмотря на расстояние и несмотря на всё то, что делали служанки, чтобы заглушить звуки, — крики всё равно доносились до него. Он никогда не слышал, как рожают женщины. Когда родился Гоцян, он был далеко — в Центральном Вьетнаме, за сотни ли от дома. А теперь он здесь. И от этого почему-то ему было ещё страшнее.

Рядом на скамье сидел Гоцян. Ему было почти два года. Он ещё не понимал, что происходит, но чувствовал: это что-то важное. Что-то, из-за чего папа молчит, а мамы нет рядом. Он, держа в руках игрушечного зайца, смотрел на отца удивлёнными глазами и вдруг спросил:

— Папа, а кто кричит?

А-Шу вздрогнул. Он не ожидал этого вопроса. Вернее, ожидал, но не знал, как ответить. Он посмотрел на сына — на его круглое личико, на испуганные глаза, на пальцы, сжимающие край отцовского рукава, — и вдруг понял: этот мальчик скоро станет старшим братом. И он должен понять, что сейчас происходит в этом доме. Хотя бы немного.

— Это мама, — сказал он, проглотив ком в горле.

— Мама? — Гоцян нахмурился. — Ей больно?

— Да. Но это не страшно.

— А почему она кричит?

А-Шу задумался. Как объяснить двухлетнему ребёнку, что такое роды? Что его мать сейчас борется за жизнь — свою и его будущего брата или сестры? Что этот крик — не слабость, а сила? Что каждая женщина, которая рожает, — герой?

— Она кричит, потому что помогает твоему брату или сестре появиться на свет, — сказал он наконец. — Это трудная работа. Очень трудная. Но мама сильная. Она справится.

Гоцян долго молчал, переваривая услышанное. Потом кивнул с серьёзным видом, каким бывает только у очень маленьких детей.

— Я понял! — заявил мальчик с таким серьёзным выражением на мордашке, из-за чего А-Шу пробило на нервное хи-хи. Что понял его двухлетний сынишка, А-Шу не знал, но не удержался от того, чтобы не похвалить мальчика.

— Молодец, — сказал он с максимально тёплой улыбкой, на которую был вообще способен в этот момент, и потрепал сына по ёжику коротких волос. Как и многим малышам, чтобы защитить их от вшей, Гоцяну брили голову.

И именно в этот момент крики за стеной стихли. На мгновение наступила тишина — та самая, которая бывает перед самым важным моментом. А потом раздался новый звук. Не крик, а плач. Тонкий, требовательный, живой.

Дверь отворилась. На пороге стояла госпожа Фу — раскрасневшаяся, уставшая, но сияющая.

— Девочка! — сказала она, хлопнув в ладони. — Здоровая. Кричит так, что слышно, наверное, в Тяньцзине!

А-Шу поднялся на ноги. Ноги дрожали. Он передал Гоцяна госпоже Фу и вошёл в дом. В спальне пахло кровью и травами. Чэнь Юэ лежала на кровати — бледная, измученная, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Но глаза её сияли. Рядом с ней, завёрнутая в тёплое одеяльце, лежала крошечная девочка.

— Вот и все, — сказала Чэнь Юэ слабым голосом, — посмотри на дочь.

А-Шу подошёл и заглянул в свёрток. Маленькое сморщенное личико. Крошечные пальчики. Тёмные, почти чёрные волосы — в мать. Он протянул руку и коснулся её щеки. Девочка открыла глаза и посмотрела на него — тем самым долгим, изучающим взглядом, каким смотрел когда-то он сам на своего отца.

— Здравствуй, — сказал он тихо. — Я твой папа.

Чэнь Юэ улыбнулась и закрыла глаза — она заснула почти мгновенно, измученная, но счастливая. А-Шу остался стоять у кровати, глядя на жену и дочь, и чувствовал, как внутри что-то медленно отпускает. Страх. Тревога. Всё то, что копилось месяцами. Теперь это ушло. Осталась только радость. Чистая, огромная, захлёстывающая. Ведь у него родилась дочь!

Сноски

¹ Полевые кухни — в 1887 году не имели массового распространения в китайской армии. Первые серийные образцы в Европе появились в 1890-х годах (Германия — 1892, Россия — 1898). Заказ кухонь у местных ремесленников — опережение времени.

² Пять лян серебра — один лян (兩) — 37,5 г серебра. Пять лян — сумма, примерно равная трём месячным жалованьям рядового солдата. Официальных пенсий в цинской армии не существовало.

³ Крупп — немецкая фирма, поставлявшая артиллерийские орудия в Китай с начала 1870-х годов. К 1880-м Ли Хунчжан закупил около 2000 орудий Круппа для Армии Империи Цин. Лёгкие гаубицы для конной артиллерии — часть этих поставок.

⁴ Голубиная почта — использовалась в Китае с древности. В цинской армии XIX века применялась для передачи сообщений наряду с телеграфом.

⁵ Тайпинское восстание — одно из крупнейших восстаний в истории Китая (1850–1864). Подавлено в том числе силами Хуайской и Хунаньской армий под командованием Ли Хунчжана и Цзэн Гофаня. По разным оценкам, в ходе только Тайпинского восстания погибло до 20 млн человек. Если суммировать с жертвами восстаний, случившихся параллельно с тайпинским (Мусульманское, Нинцзюньей итд. ) цифра будет в 2-3 раза больше.

Глава 24: Лакомый кусок

Рождение девочки всем изрядно подняло настроение, особенно учитывая то, что в последнее время в клане рождались сплошные сыновья. А поскольку с фантазией у всех родственников было не очень, девочку назвали просто Хуа. Цветок.

При этом девочка очень быстро стала всеобщей любимицей. Госпожа Фу не отходила от малышки — купала, пеленала, носила на руках и ворковала над ней так, будто это была её собственная внучка. Ли Чжаоцин, когда впервые увидел девочку, долго молчал, а потом сказал: «Похожа больше на мать, чем на А-Шу. Может, это и к лучшему». Дашу, зашедший проведать командира, неуклюже топтался у порога и пытался заглянуть в свёрток. Сяошу прислал крошечный нефритовый браслетик на счастье. Лю, как всегда, ничего не сказал, но принёс цветы, что было для него событием небывалым. Гоцян, которого после нескольких недель наконец пустили к сестре, долго смотрел на неё, а потом заявил: «Она маленькая. Но я её буду защищать». Чэнь Юэ, услышав это, улыбнулась по-настоящему впервые за много дней.

Сама счастливая мать восстанавливалась в этот раз очень долго. Гораздо дольше, чем после Гоцяна. Прошла неделя, вторая, третья, а она всё ещё была бледна, быстро уставала и не могла подняться с постели без посторонней помощи. Лекарь, осматривавший её каждые три дня, качал головой и говорил: «Нужно время. Организм ослаб. Но она справится».

А-Шу же радовался вместе со всеми, но под радостью, глубоко внутри, зрело решение. Он ни с кем его не обсуждал, а просто ждал удобного момента, чтобы его озвучить.

Через месяц, когда Чэнь Юэ наконец начала вставать и выходить на веранду, он вошёл в спальню, сел рядом с ней и взял её за руку.

— Ты больше не будешь рожать, - сказал он это пускай и спокойно, но любой услышавший его в этот момент понял бы: это ультиматум.

Чэнь Юэ же подняла на него глаза и в них не было удивления — только усталость и что-то ещё, похожее на облегчение.

— Я знаю. Я тоже об этом думала.

— Я не могу снова через это пройти. — Он говорил тихо, но голос его был твёрд. — Я не могу смотреть, как ты мучаешься, и не хочу больше бояться, что потеряю тебя. У нас двое детей. Сын и дочь. Этого достаточно. Больше чем достаточно.

— Я знаю, — повторила она. — Я тоже устала. Очень устала. Но я боялась тебе сказать. Думала, ты хочешь ещё детей, как твой отец.

— Мой отец — это мой отец. А я — это я. И я не хочу тебя терять.

Чэнь Юэ долго молчала, глядя на него. Потом кивнула.

— Хорошо. Больше не будем.

— Правда?

— Правда. — Она чуть усмехнулась. — Но ты должен понимать: это значит, что наша дочь — последняя. И я её избалую.

— Я тоже, — сказал А-Шу и вдруг улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которую Чэнь Юэ видел только в самые счастливые моменты. — Значит, будем баловать вместе. - сказал он и поцеловал супругу в лоб.

***

В конце концов всё устаканилось.

Чэнь Юэ медленно, но верно восстанавливалась. К середине лета она уже гуляла в саду, а к осени — вернулась к своим газетам. При этом, в отличие от матери, Ли Хуа была абсолютно здоровым и, на удивление, непроблемным ребёнком. Гоцян, которому уже шёл третий год, важно вышагивал по дому и всем сообщал, что он теперь старший брат и будет её защищать. Малышка росла спокойной — в отличие от брата, который в младенчестве орал ночами, она спала подолгу, ела с аппетитом и смотрела на мир огромными чёрными глазами, в которых, как говорила госпожа Фу, «уже сейчас виден характер».

А-Шу же довольно быстро привык к этому новому ритму жизни. Утром — батальон, вечером — дом, дети, чай на веранде. Гоцян уже бегал по саду с деревянной саблей, которую Дашу выстругал ему из старого обрубка, и требовал, чтобы отец смотрел на его «победы». Ли Хуа, ещё не умевшая говорить, но уже умевшая требовать, тянула руки к отцу, когда он входил в комнату, и А-Шу каждый раз чувствовал, как внутри что-то теплеет. Чэнь Юэ, наконец-то окрепшая, снова спорила с ним о политике по вечерам, и это было так привычно, так правильно, что он почти забыл, как боялся за неё прошлой весной.

Однажды вечером, когда солнце уже садилось за старый абрикос, а дети спали, они сидели на веранде, как делали это сотни раз. Чай остывал в кружках, где-то в саду стрекотали сверчки, и А-Шу в который уже раз поймал себя на мысли, что жизнь, кажется, наконец-то вошла в ту самую колею, о которой он когда-то мечтал. Он смотрел на жену, которая перебирала чётки и читала газету при свете масляной лампы, и чувствовал то редкое, тихое счастье, которое не требует слов. И именно в этот момент — когда он был совершенно спокоен и ни о чём не тревожился — Чэнь Юэ, не поднимая глаз от газеты, сказала:

— Тебе нужна вторая жена.

А-Шу поперхнулся чаем. Закашлялся, поставил кружку на стол и уставился на жену так, будто она только что предложила ему продать дом и уехать в Монголию.

— Что? — переспросил он, когда откашлялся.

Чэнь Юэ наконец отложила газету и посмотрела на него — спокойно, рассудительно, с той лёгкой насмешливой улыбкой, которую он знал с детства. Как будто речь шла не о второй жене, а о покупке новой лошади.

— Ты слышал, — сказала она. — Тебе нужна вторая жена.

— Зачем? — он всё ещё был сбит с толку. — Зачем она мне? У меня есть ты, Гоцян, Хуа... Мне этого достаточно.

— Тебе — да, — согласилась она. — А клану? Твоему отцу? Ты же знаешь, что он хотел бы больше внуков. Особенно после того, как Цзиншу...

Она запнулась, подбирая слова. А-Шу знал, что она имеет в виду. Цзиншу, законный наследник, писал стихи, но не интересовался ни армией, ни политикой, ни продолжением рода. Все попытки женить его закончились провалом. Цзинфан был приёмным, его дети не носили фамилию Ли по крови. Цзинмай же пока ещё был слишком мал. А он, А-Шу, скрытый сын, теперь вышел из тени — и на него смотрели как на будущее клана.

— Я не хочу вторую жену, — сказал он твёрдо. — У меня есть ты. Повторяю, этого достаточно.

— А-Шу, — она вздохнула, и в этом вздохе он услышал усталость, которую не замечал раньше, — я не могу больше рожать. Мы это решили. И я знаю, что ты не ищешь другой женщины. Но однажды — через пять лет, через десять — ты можешь захотеть. И я хочу, чтобы это произошло под моим контролем.

Он долго смотрел на неё, пытаясь понять, что она на самом деле говорит. В её голосе не было ревности. Не было страха. Было что-то другое. Что-то, что он не мог сразу назвать.

— Что ты задумала, Чэнь Юэ? — спросил он прямо. — Говори как есть.

Она помолчала. Пальцы её перестали перебирать чётки. Она опустила их на стол и посмотрела ему в глаза.

— Я устала, — сказала она просто. — Я устала быть единственной, кто держит этот дом. Госпожа Фу передала мне управление поместьем. Я веду бухгалтерию, решаю вопросы со снабжением, и я терпеть это не могу. Я хочу помощницу. Надёжную. Тихую. Такую, которая не будет плести интриги за моей спиной. И я хочу выбрать её сама.

А-Шу моргнул. Он не ожидал этого. Он думал, она скажет что-то о клане, о долге, о будущем. А она говорила об усталости. О том, что ей тяжело. О том, что она не справляется.

— Ты могла бы нанять служанку, — сказал он. — Две. Три. Сколько нужно.

— Служанка — это не то, — покачала она головой. — Служанка — это прислуга. А мне нужен тот, кто будет не подо мной, а рядом. Союзник. И если это будет твоя вторая жена — у неё будет достаточно статуса, чтобы решать вопросы, и достаточно уважения, чтобы её слушали.

— Но ты будешь ревновать, — сказал он, сжав руки. — Ты не сможешь не ревновать.

— Буду, — согласилась она. — Но я справлюсь. Я справлялась и с худшим. Я пережила эти роды, я пережила потерю нашего сына и я пережила твой войны, А-Шу. Ревность я переживу тоже. Главное, чтобы я знала, что она — моя. Чтобы я сама её выбрала. Чтобы я могла быть уверена, что она не разрушит наш дом.

Он смотрел на неё, и в груди у него тяжело заворочалось что-то, чему он не мог найти названия. Усталость — да. Страх — да. Желание сохранить — да. Но и что-то ещё. Он видел, как она устала. Видел, как ей тяжело. И он понимал, почему она предлагает это — не потому что хочет, а потому что считает правильным.

— Ты не боишься, что я перестану тебя любить? — спросил он тихо.

Она закатила глаза — так, как умела только она. С лёгкой насмешкой, с уверенностью, которая не нуждалась в доказательствах.

— А-Шу, в том, что ты будешь любить меня всегда, я как раз-таки уверена. — Она смотрела на него лисьим взглядом. — Но мужскую природу не переделать. Ты не ищешь — я знаю. Но рано или поздно у такого мужчины, как ты, кто-то появится. Ты сам не осознаёшь, насколько ты хорош.

— Ты никогда не говорила мне таких явных комплиментов! — удивился он.

— Хоть кто-то же должен тебе сказать, что ты, муженек, лакомый кусок и одной меня на тебя не хватит?

А-Шу открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов. Она смотрела на него с усмешкой, и в этой усмешке было столько знакомого, столько её, что он на мгновение забыл, о чём они только что говорили. Лакомый кусок. Она сказала это без тени смущения, без намёка на шутку — просто как факт. И этот факт сбивал его с толку куда сильнее, чем её предложение.

Он протянул руку и накрыл её ладонь поверх чёток.

— Нет, — сказал он.

— Нет? — переспросила она.

— Нет, я не возьму вторую жену.

— Но я же объяснила...

— Я слышал, — перебил он. — И я понимаю, что ты устала. И что тебе нужна помощь. И что ты боишься, что однажды я захочу другую. Всё это я понимаю. Но я не возьму вторую жену.

— Почему?

— Потому что я не хочу. Потому что я не могу представить в этом доме другую женщину. Не потому что я против помощи — помощь мне нужна. Но не в виде второй жены.

Он сжал её руки в своих.

— Если тебе нужна помощница — найми служанку. Две. Три. Если тебе нужен кто-то, кому ты доверяешь — возьми из своей семьи. Я не против. Но только не жену.

— А-Шу...

— Нет, — сказал он твёрдо. — У нас двое детей. Ты — моя жена. И я не хочу никого другого. Ни для клана, ни для отца, ни даже для тебя. Если ты боишься, что я когда-нибудь захочу другую, — скажи мне сейчас. И я скажу тебе прямо: я не захочу. Ни через пять лет, ни через десять. И если ты не веришь мне, я не знаю, что ещё могу сделать.

Чэнь Юэ молчала, глядя на него. В глазах её стояло что-то — сомнение, вперемешку с радостью, с облегчением, которое она не хотела показывать.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я пока не буду затрагивать эту тему.

— Я не возьму вторую жену, — повторил он уже тише, скорее для себя. — Это не обсуждается.

Чэнь Юэ не ответила. Она пододвинулась ближе и положила голову ему на плечо. Он чувствовал, как она медленно расслабляется, как уходит напряжение из её плеч, как она позволяет себе просто быть — без страха, без борьбы, без необходимости держать всё под контролем. Они сидели в тишине, и закат золотил старый абрикос. Где-то в доме заплакала Ли Хуа — тихо, капризно. Гоцян, игравший в саду, крикнул: «Папа, смотри, я жука нашёл!». Жизнь шла своим чередом. И в этой жизни его жена только что предложила ему то, на что не решилась бы ни одна другая женщина. Он не знал, что ответить. Но он знал, что, что бы он ни решил, она поймёт. Потому что она всегда понимала.

***

Жизнь вошла в обычную колею. Наступила осень 1887 года, и солнечным сентябрьским утром А-Шу получил письмо от отца.

Он вскрыл конверт, когда сидел на веранде после завтрака. Чэнь Юэ кормила Ли Хуа, Гоцян возился в саду с палкой, изображая, что он воин. А-Шу пробежал глазами по строкам, и на лице его появилось то выражение, которое Чэнь Юэ научилась распознавать за годы — смесь уважения и лёгкого раздражения.

— Что пишет отец? — спросила она, не оборачиваясь.

— Пишет, что я должен отчитаться за все эти месяцы, в которые он, войдя в наше положение, меня не вызывал. — Он перевернул страницу, и голос его стал чуть тише. — И что он очень хочет увидеть своих внуков.

Чэнь Юэ подняла голову. Она не ожидала этого. За все годы она ни разу не была в Тяньцзине, не видела резиденцию свёкра, не представляла, как это — быть в доме Ли Хунчжана не по бумагам, а по-настоящему.

— То есть нас всех ждут в Тяньцзине? — переспросила она, и в голосе её послышалось что-то новое. Не страх — скорее, любопытство, смешанное с лёгкой тревогой.

— Похоже на то. — А-Шу дочитал письмо и сложил его. — Он пишет, что хочет узнать, в каком состоянии батальон. И что Гоцян уже достаточно взрослый, чтобы познакомиться с дедом.

Чэнь Юэ посмотрела на дочь, которая мирно посапывала у её груди. Хуа ещё не умела говорить, но уже умела хмуриться, и сейчас она хмурилась во сне, словно чувствовала, что её везут к кому-то важному.

— Но Хуа ещё маленькая, — сказала она задумчиво. — Дорога будет долгой.

— Я знаю. — А-Шу помолчал. — Но если отец зовёт — значит, это важно. Он не стал бы писать просто так.

— Он никогда не пишет просто так, — согласилась Чэнь Юэ, и в голосе её послышалась лёгкая насмешка. Она знала свёкра достаточно, чтобы понимать: Ли Хунчжан не тратит время на пустяки.

— Через месяц, — ответил А-Шу. — Он даёт время на сборы.

— Месяц, — кивнула она. — Хорошо. Мы успеем подготовиться.

А-Шу посмотрел на неё, и в глазах его мелькнула та самая усмешка, которую она знала с детства.

— Ты не против?

Чэнь Юэ усмехнулась в ответ, но в этой усмешке было больше, чем просто согласие. Она вернула Хуа в колыбельку и повернулась к нему всем корпусом.

— С чего это я должна быть против? — спросила она с той самой интонацией, в которой не было злобы — только констатация факта. — Я путешествую не так уж и часто. Особенно после того, как вышла за тебя.

А-Шу замер. В её словах не было упрёка — но была правда, которая ударила сильнее, чем любой упрёк. Он действительно никогда не брал её с собой. Все эти годы — Нанкин, Пекин, Тяньцзинь, бесконечные разъезды — он ездил один. Она оставалась дома. Ждала. Вела хозяйство. Рожала детей. И он никогда не задумывался об этом всерьёз.

— Ты права, — сказал он тихо. — Я никогда не брал тебя с собой.

— Вот именно, — ответила она, и в голосе её мелькнула та самая мягкая, почти незаметная горечь, которую он слышал только в самые редкие моменты. — Поэтому я надеюсь, что ты компенсируешь мне все эти годы моего добровольного затворничества. — Она смотрела на него с лёгкой, едва заметной улыбкой, но в этой улыбке он прочитал больше, чем она хотела показать. Не обиду. Не упрёк. Просто надежду на то, что теперь всё будет иначе.

А-Шу выдержал её взгляд, потом медленно кивнул.

— Договорились, — сказал он. — Съездим в Тяньцзинь. А когда закончим дела, я устрою тебе путешествие по Великому каналу.

— Звучит интересно, — сказала она, и в голосе её мелькнуло тепло. Она пододвинулась ближе, чмокнула его в щёку и уже взялась за подол, чтобы встать, но он перехватил её руку, задерживая на мгновение.

— Я правда не думал об этом, — сказал он. — О том, что ты всё это время была одна. Ты заслужила больше, чем просто ждать.

Чэнь Юэ посмотрела на него. Не насмешливо, не снисходительно — а так, как смотрят на человека, когда верят ему.

— Ты компенсируешь, — сказала она. — Я знаю.

Она встала и ушла в дом, оставляя его на веранде одного. А-Шу проводил её взглядом и убрал письмо в рукав. Осень вступала в свои права, и в воздухе уже чувствовался холод. Впереди была дорога в Тяньцзинь, встреча с отцом, и, возможно, новая глава в их жизни.

Но сегодня, здесь, на веранде, он просто смотрел на жену, на дочь, на сына, который уже нашёл нового жука в саду, и чувствовал то, что чувствовал редко — тихое, ровное спокойствие.

Сноски

¹ Ли Хуа (李花) — имя дочери А-Шу и Чэнь Юэ. Иероглиф «хуа» (花) означает «цветок». Простое имя, данное без претензий на древность или символическую глубину, что обыгрывается в тексте: «с фантазией у всех родственников было не очень». В китайской традиции цветы (особенно слива, пион, хризантема) часто становились женскими именами, но «Хуа» без уточнения — самое общее, «просто цветок».

² Нефритовый браслетик — подарок Сяошу на счастье. Нефрит (玉, юй) в китайской культуре — камень, символизирующий чистоту, благородство, бессмертие и защиту от злых сил. С древности он ценился наравне с золотом и драгоценными камнями. Браслеты из нефрита дарили младенцам как оберег — считалось, что они охраняют здоровье и приносят удачу. В знатных семьях такой подарок был не просто знаком внимания, а пожеланием долгой и счастливой жизни.

³ Гоцян (国强) — имя сына А-Шу и Чэнь Юэ. Иероглифы: «го» (国) — «государство», «цян» (强) — «сильный, укреплять». Полностью имя означает «Укрепляющий государство». Имя было выбрано Чэнь Юэ в отсутствие мужа (см. книгу вторую, главу 9 «Право на отказ») и отражает надежды, которые семья Ли возлагает на наследника. К 1887 году Гоцяну идёт четвёртый год.

⁴ Госпожа Фу и управление поместьем — госпожа Фу (жена Ли Чжаоцина) постепенно передаёт Чэнь Юэ контроль над хозяйством фамильного поместья. В китайских кланах управление внутренними делами (слуги, снабжение, бухгалтерия) традиционно лежало на старшей женщине дома. Передача этих обязанностей невестке означала признание её статуса как будущей хозяйки клана.

⁵ Цзиншу (李经述) — законный наследник Ли Хунчжана от госпожи Чжао. В романе показан как поэт, не интересующийся ни армией, ни политикой, ни продолжением рода. Все попытки женить его закончились провалом. К 1887 году он остаётся холостым, что делает А-Шу (скрытого сына от первой жены) фактическим наследником и главной надеждой клана на продолжение рода

⁶ Великий канал (京杭大运河, Цзин-Хан Даюньхэ) — крупнейший искусственный водный путь в мире, соединяющий Пекин и Ханчжоу, протяжённостью около 1800 км. Строительство началось в V веке до н. э., а современная конфигурация сложилась при династии Юань (XIII век). В эпоху Цин канал оставался главной транспортной артерией империи, по которой перевозили зерно, шёлк, чай и другие товары. А-Шу обещает Чэнь Юэ путешествие по каналу после завершения дел в Тяньцзине — это обещание компенсировать годы её «добровольного затворничества».

⁷ Тяньцзинь (天津) — крупный портовый город в устье реки Хайхэ, в 1887 году — резиденция наместника Чжили Ли Хунчжана и главная база Бэйянской эскадры. После 1860 года Тяньцзинь был открыт как договорной порт, в нём находились иностранные концессии. Город быстро рос: к концу XIX века население превышало 200 тысяч человек. Резиденция наместника Чжили, куда приезжает А-Шу с семьёй, располагалась в китайской части города.

⁸ «Войдя в наше положение» — Ли Хунчжан, зная о тяжёлой беременности Чэнь Юэ и рождении внучки, не вызывал сына в Тяньцзинь почти год, давая ему время на семью. Упоминание об этом в письме показывает, что старый лис способен на человеческое понимание — редкость для него.

⁹ «Лакомый кусок» — реплика Чэнь Юэ, в которой она впервые делает мужу откровенный комплимент. Она говорит это без смущения, как констатацию факта. В китайской культуре публичные комплименты между супругами не были приняты, но в частной беседе такие слова могли звучать как проявление близости и доверия. То, что Чэнь Юэ произносит это в разговоре о второй жене, подчёркивает её прагматизм: она не боится его потерять, но знает, что он привлекателен для других женщин.

¹⁰ Система «одна жена — несколько наложниц» в Китае эпохи Цин — в традиционном Китае действовал принцип «один муж — одна главная жена, несколько наложниц» (一夫一妻多妾制). Главная жена (嫡妻) была единственной законной супругой, её брак оформлялся через сложный ритуал. Наложницы (妾) попадали в дом через куплю-продажу, их статус был несравнимо ниже статуса жены.

Роль главной жены. В системе «муж — на службе, жена — в доме» именно главная жена была фактической хозяйкой всего внутреннего хозяйства: она распоряжалась домашним бюджетом, управляла слугами и младшими женщинами дома. Её власть во внутренних делах была очень велика.

Позиция Чэнь Юэ. Для главной жены было совершенно естественным желание контролировать появление новых женщин в доме. В знатных семьях существовала практика брать в дом наложниц из числа родственниц жены — чтобы в гареме были «свои», а не чужие женщины. Чэнь Юэ действует в рамках той же логики: она хочет выбрать ту, кто станет не соперницей, а её союзницей. Её позиция — не проявление слабости, а прагматичный расчёт женщины, которая знает: рано или поздно её муж станет главой клана Ли, и ей понадобится надёжный тыл.

Глава 25: Дедушка Ли

Из Аньхоя до Великого канала добирались по суше, за три дня, путешествуя на повозках семьи Ли через холмистую местность, перемежавшуюся с рисовыми полями, на которых крестьяне во всю убирали урожай. Несмотря на его опасения, что дети, что Чэнь Юэ очень неплохо перенесли дорожную тряску и когда они добрались до порта Юйсикоу, где они вышли к пристани на реке, где их уже ждал пароход.

Гоцян, впервые поднявшийся на борт, застыл на палубе с открытым ртом — он ожидал увидеть «настоящий пароход», и теперь смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Ли Хуа, уже научившаяся держать головку и вовсю изучающая окружение любопытными чёрными глазёнками, относилась к плаванию с подозрением и не желала расставаться с любимой тряпичной куклой, которую госпожа Фу сшила ей на день рождения. Чэнь Юэ расположилась в каюте с той же методичностью, с какой А-Шу планировал военные операции, и к вечеру первого дня все вещи были разложены по местам.

Пароход назывался «Цзинъюань» («Умиротворённая даль»). Название было выведено золотом на корме и, насколько знал А-Шу, был подарком императрицы Цыси за верную службу. Судно не было огромным — около тридцати метров в длину, с чёрным железным корпусом и одной высокой трубой, из которой тянулся белый пар. Но в нём чувствовалась та особая сдержанная роскошь, которая отличала вещи, сделанные для людей, привыкших к власти.

Корпус был выкрашен в тёмно-синий цвет, а по верхней кромке борта шла золотая полоса. Нос судна украшала резная голова дракона — неброская, но узнаваемая, и каждый, кто видел её, понимал: это не купеческое судно. На корме, над колесом, реял флаг наместника Чжили.

Внутри всё было устроено с толком, без показной роскоши, но с той основательной добротностью, какая бывает у вещей, сделанных на заказ для важных людей. Каюты были просторными для речного судна — с широкими окнами, выходящими на воду, с тяжёлыми шёлковыми занавесями и полированными деревянными перегородками. В каюте Чэнь Юэ стояла кровать с балдахином, резной столик для чая и даже небольшой книжный шкаф, где лежали несколько томов классической поэзии. На стенах висели свитки с каллиграфией — не крикливой, а сдержанной, в духе самого Ли Хунчжана.

Главная каюта, где разместился А-Шу с семьёй, была обшита тёмным деревом и освещалась масляными лампами в бронзовых подставках. На столе стоял фарфоровый чайный сервиз с гербом клана Ли. Даже ковры на полу были не простыми — тканые, с узором из хризантем, любимых цветов его матери. А-Шу, войдя в каюту, на мгновение задержался у порога, разглядывая всё это, и вдруг поймал себя на мысли, что этот пароход — не просто транспорт. Это символ того, насколько далеко продвинулся его отец. И насколько далеко ему самому предстоит пройти.

На верхней палубе была открытая веранда — с кожаными креслами и столиком, за которым можно было пить чай, глядя на воду. Именно здесь А-Шу чувствовал себя свободным от всех обязанностей. Здесь он мог молчать столько, сколько хотел, и никто не требовал от него ни решений, ни приказов. Только вода, только ветер, только редкие огоньки деревень, проплывающих мимо. И жена рядом, которая тоже молчала, когда нужно было молчать, и говорила, когда нужно было говорить. Это место стало для него островком тишины среди бесконечных дорог и войн, и он знал, что будет скучать по нему, когда пароход пришвартуется в Тяньцзине.

***

Вечер опустился на пароход. Солнце уже село, и вода за бортом стала тёмной, почти чёрной, отражая лишь редкие огоньки на берегу. Гоцян уснул в каюте, утомлённый впечатлениями дня. Ли Хуа, накормленная и перепелёнатая, мирно посапывала в колыбели, которую кто-то предусмотрительно установил в углу.

А-Шу вышел на верхнюю палубу, где Чэнь Юэ уже сидела в одном из кожаных кресел, закутавшись в лёгкую шаль. На низком столике перед ней стояла доска сянци. Фигуры были расставлены так, словно она ждала именно его.

— Хочешь сыграть? — спросила она, кивнув на доску.

А-Шу сел напротив. Он взял свою чашку, отпил чай и вдруг улыбнулся.

— Знаешь, когда я впервые плыл по этому каналу в 1870 году, отец тоже достал доску сянци.

Чэнь Юэ откинулась на спинку кресла, заинтересованно глядя на мужа и раскладывая фигурки на доске.

— И что он говорил?

А-Шу помолчал, глядя на фигуры. Он вспоминал тот вечер. Мальчишку, который боялся отца, но хотел всё понять.

— Он говорил о расстановке фигур. О том, что одна фигура, даже самая сильная не сможет выиграть партию. Что всё взаимосвязано и каждая фигура защищает другую. Если ты правильно расставишь их, у тебя всегда будет ответ на любой ход противника. Он показывал, как слон прикрывает пешку, а ладья прикрывает пушку.

— И ты понял?

— Сначала нет, — признался он. — Я смотрел на доску и видел просто фигуры. А потом, в Тяньцзине, когда он разговаривал с французским посланником, я понял: он расставил армию так же, как расставлял фигуры на доске. У него был ответ на любой ход. Француз мог требовать — отец мог показать силу. Француз мог угрожать, а он мог просто сказать: «Если вы хотите войны — я готов». И француз отступил.

Чэнь Юэ молчала, глядя на него. Потом чуть заметно улыбнулась.

— Он учил тебя стратегии.

— Да. Но тогда я, все же, не до конца понимал, как и что нужно делать. Теперь же я понимаю, что он учил меня смотреть вперёд. Видеть не только то, что перед тобой, но и то, что будет через три хода.

А-Шу взял фигуру слона, повертел в пальцах и поставил на место.

— Знаешь… Я тогда побаивался его. Но когда он достал ту доску и начал объяснять, я почувствовал… что он не просто говорит об игре. Он говорит о жизни. О том, что если ты правильно расставишь силы, то сможешь управлять даже тем, что кажется тебе неподвластным.

Он поднял глаза на жену. Она смотрела на него спокойно, внимательно, и в этом взгляде не было страха — только понимание.

— А сейчас ты не боишься его?

— Нет. — А-Шу покачал головой. — Теперь я понимаю, что он делал. Он не хотел, чтобы я был его тенью, хоть я и был именно этим. Он хотел, чтобы я стал тем, кто умеет расставлять фигуры сам.

— Думаю, он своего добился, — сказала Чэнь Юэ с хитрецой в глазах и сделала первый ход.

Они сидели молча, глядя на доску. Вода тихо плескалась о борта. Где-то вдалеке, на берегу, залаяла собака.

***

Путь по воде занял чуть больше недели. Вода была спокойной, и пароход шёл ровно, разрезая тёмную гладь. По берегам проплывали деревни с соломенными крышами, старые ивы, согнувшиеся от ветра, и бесконечные караваны барж, гружёных зерном и хлопком. Гоцян почти не сходил с палубы — ему хотелось смотреть на всё сразу: на встречные суда, на рыбаков, на редкие паровозы на железнодорожных ветках, которые уже начали появляться на подступах к Тяньцзиню. А-Шу время от времени вспоминал, как сам впервые плыл по этому каналу в 1870 году, — тогда ему было тринадцать, и он тоже не мог оторваться от этого зрелища, хотя вел он себя, все же, немного посдержаннее.

К концу пути пейзаж начал меняться. Берега становились более оживлёнными, появились пристани, склады, фабричные трубы. Воздух становился плотнее, пахло гарью и углём. Это был Тяньцзинь — один из самых оживлённых портов империи, город, где смешивались языки, запахи и судьбы. А-Шу стоял у борта, глядя на приближающийся город, и думал о том, что вся его жизнь — от Аньхоя до Тяньцзиня — была именно такой дорогой: долгой, но неизбежной. Он покосился на жену, державшую на руках дочь, которая спала безмятежно, и на сына, который уже не мог дождаться, когда увидит большой город. И вдруг понял: эта дорога — не просто путь из одного места в другое. Это путь туда, где их ждут.

А-Шу стоял у борта, глядя на приближающийся город. Тяньцзинь открывался постепенно — сначала дым над трубами, потом крыши складов, потом причалы, забитые судами. Пароход сбавил ход, и вода под ним потемнела от угольной пыли.

Когда они пришвартовались, А-Шу увидел на пристани то, чего не ожидал. Вдоль пирса выстроились слуги в парадных халатах. Чиновники в форменных шапках. И носилки — крытые, с шёлковым балдахином, украшенные гербом клана Ли.

Чэнь Юэ, стоявшая рядом с дочерью на руках, чуть заметно усмехнулась.

— Твой отец решил нас встретить?

— Похоже на то, — ответил А-Шу, не скрывая удивления. — Обычно он не любит показной пышности. Особенно если речь идёт о семье. — Сказал он, не заметив, как Чэнь Юэ бросила на него лукавый взгляд.

Когда трап опустился, к ним на корабль поднялся старый слуга, которого А-Шу помнил ещё с первой поездки в Тяньцзинь. Он поклонился низко, чуть ли не касаясь лбом колен.

— Господин Ли. Его превосходительство велел передать, что он рад вашему прибытию. Носилки ждут вас. Вас проводят в резиденцию.

А-Шу переглянулся с женой. Она пожала плечами — мол, что я могу сказать? — и первой направилась к носилкам, неся на руках Ли Хуа. Гоцян, уже успевший выскочить на причал, смотрел на всё с открытым ртом: на носилки, на слуг, на чиновников. А-Шу взял его за руку и повёл следом за женой.

Устроившись в носилках, А-Шу смотрел в прорезь балдахина на проплывающие улицы Тяньцзиня и пытался понять, что заставило отца устроить это представление. Он никогда не был щедр на подобные жесты. А-Шу знал его: если старый лис выставляет напоказ своё внимание, значит, за этим стоит что-то большее. И он с холодком внутри понял, что это было не просто приветствие. Это был сигнал. Всем, кто смотрел, — и в первую очередь ему самому.

***

Резиденция встретила их суетой. Слуги бегали, секретари носились с бумагами, где-то в глубине дома слышался знакомый голос — Ли Хунчжан отчитывал кого-то за нерасторопность. А-Шу помог жене выйти из носилок, взял Гоцяна за руку и направился к входу. На крыльце их уже ждала женщина, которую Чэнь Юэ никогда раньше не видела, но прекрасно знала, кто она такая.

Она была невысокой, худощавой, с мягкими чертами лица и спокойными, тёплыми глазами. Одета в простой тёмно-синий халат, волосы убраны в аккуратный пучок — никаких украшений, никакой показной красоты. Она стояла на крыльце с лёгкой улыбкой, и в этой улыбке не было ни напряжения, ни подобострастия — только тихое, ровное спокойствие.

А-Шу остановился перед ней и коротко поклонился, но в этом поклоне не было официальности, с которой он кланялся чужим. Было что-то другое — тепло, почти домашнее.

— Мо, — сказал он, и имя это прозвучало как приветствие старому другу. — Рад тебя видеть.

Она улыбнулась в ответ — той самой тихой улыбкой, которую Чэнь Юэ запомнит надолго.

— И я рада видеть вас, господин Ли, — ответила она и посмотрела на Чэнь Юэ, — и вас, госпожа Ли. Наконец-то вы прибыли.

Чэнь Юэ встретила её взгляд и чуть заметно склонила голову — не поклон, а жест уважения к женщине, которую она видела впервые, но уже чувствовала, что эта встреча будет важной.

— Благодарю, — сказала она.

Мо улыбнулась — не широко, не церемонно, а по-домашнему, словно они уже были знакомы.

— Господин Ли. Вы, наверное, устали с дороги. Я приготовила комнаты. Идите, отдохните. Но прежде, загляните к его превосходительству. Он ждёт вас.

Мо говорила мягко, но уверенно, без лишней суеты. Чэнь Юэ смотрела на неё и не могла отделаться от мысли, что эта женщина — полная противоположность той, о которой Чэнь Юэ слышала как о главной жене Ли Хунчжана. Госпожа Чжао, по слухам, была острой, холодной, как лезвие. Эта же женщина была тёплой и текучей, как вода. И в этой текучести чувствовалась сила, которую Чэнь Юэ не могла объяснить, но сразу почувствовала.

— Спасибо, — сказала Чэнь Юэ, и это «спасибо» прозвучало теплее, чем она ожидала.

А-Шу, заметив, что жене уже комфортно, коротко кивнул Мо:

— Я пойду к отцу, — сказал он тихо. — Ты присмотришь за ними?

— Разумеется, — ответила Мо, и это слово прозвучало как обещание.

А-Шу ещё раз посмотрел на жену, осмотрелся, чуть заметно коснулся её плеча и направился вглубь дома. Чэнь Юэ осталась на крыльце с Мо.

— Я провожу вас, — сказала она, и в её голосе не было ни тени подобострастия.

Она взяла Ли Хуа на руки, и Чэнь Юэ на мгновение замерла, но отдала дочь без колебаний. Мо держала малышку естественно, как держат те женщины, которая привыкла к маленьким детям, — без лишней суеты, без показной нежности, просто — как должное. Ли Хуа, которая обычно настороженно относилась к незнакомцам, на этот раз не заплакала. Она уставилась на Мо своими большими чёрными глазами, помолчала, а потом вдруг улыбнулась. Мо улыбнулась в ответ — так, как улыбаются младенцам, когда те делают что-то забавное.

— Она у вас тихая, — сказала Мо, глядя на Ли Хуа. — Для девочки из семьи Ли редкое качество.

— Правда? — немного удивлённо спросила Чэнь Юэ.

— Да. Потому что в этой все обычно кричат с самых пелёнок.

Чэнь Юэ услышала в этом не обиду, не упрёк, а только тёплую, почти незаметную иронию человека, который много лет живёт в этом доме и знает о нём больше, чем кто-либо. Она вдруг поняла, что эта женщина, которую она видит впервые, уже знает о ней больше, чем Чэнь Юэ знает о ней самой. И это знание, странное дело, не было угрожающим — оно было уютным, как старая шаль, в которую укутывают в холодный вечер.

— Пойдёмте, — сказала Мо. — Я покажу вам комнаты.

Она пошла вперёд, не оглядываясь, и Чэнь Юэ двинулась следом, чувствуя странное, почти забытое тепло. Она не знала, почему ей так спокойно рядом с этой женщиной, которую она видит впервые. Но она знала, что это чувство — редкое. И что она запомнит его надолго.

***

Ли Хунчжан сидел в кабинете за столом, заваленным бумагами. Он поднял голову, увидел сына — и на мгновение его лицо смягчилось. Но только на мгновение.

— Приехал. Хорошо. Садись. Разговор будет долгим.

А-Шу сел. Отец оглядел его и вдруг сказал:

— Твоя жена написала мне о том, что ты отказался брать вторую жену.

А-Шу замер. Он знал об этом письме — Чэнь Юэ сама сказала ему перед отъездом, почти небрежно, словно речь шла о списке покупок. «Я написала твоему отцу. Чтобы он знал». Тогда он не придал этому значения. Теперь, глядя на отца, он понял: она написала не просто «чтобы он знал». Она написала, чтобы подготовить почву и чтобы Ли Хунчжан был на её стороне, если разговор зайдёт о наследниках.

— Я знаю, — сказал А-Шу, и в голосе его мелькнула тень удивления, которое он не мог скрыть до конца. — Она поставила меня перед фактом уже после того, как отправила письмо. Сказала, что хочет, чтобы вы были в курсе.

Ли Хунчжан хмыкнул, и в этом хмыканье послышалось нечто среднее между одобрением и насмешкой.

— Знаешь, А-Шу. Твоя жена редко пишет мне. За все эти несколько лет всего пять писем, два из которых о беременности и о рождении внука. А тут — вдруг письмо о том, как ты отказываешься от второй жены. — Он покачал головой. — Она знает, как достучаться до меня, твоя жена. Когда я начал читать его, я думал, онa будет просить меня повлиять на тебя, но ничего такого я не увидел. Она просто поставила меня перед фактом!

— Она вообще редко просит, — тихо сказал А-Шу, и в этих словах прозвучало больше, чем он хотел показать.

Ли Хунчжан посмотрел на него долгим взглядом, потом усмехнулся — той самой лисьей усмешкой.

— Она написала, что была не против. И ещё что это ты упёрся.

— Так и было.

— Я знаю. — Ли Хунчжан помолчал, постукивая пальцами по столу. — И, знаешь, я даже тебя не осуждаю, хотя должен. Ты давно уже не маленький и знаешь, что для некоторых мужчин и… даже, женщин, среди которых хватает богатых и влиятельных людей, количество жён — признак личной состоятельности мужчины.

А-Шу молчал. Он знал, что отец прав — в том мире, где они жили, количество жён действительно было знаком статуса. Но он также знал, что для него это не имело значения.

— Я не хочу быть таким, — сказал он. — И я не хочу, чтобы мои дети думали, что это норма.

Ли Хунчжан посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.

— Это похвально. Думаю, если бы твоя мать была жива, я бы тоже так думал. Но… в вашей с Чэнь Юэ ситуации, думаю, всё немного сложнее.

А-Шу поднял голову.

— Сложнее?

— Мне так кажется… — задумчиво пробормотал Ли Хунчжан, — скажу увереннее, когда наконец-то познакомлюсь с ней лично. А то… стыдно признать, старший сын женат уже четыре года, а с супругой знакомит только теперь.

— Я знаю, — тихо сказал А-Шу с небольшим смущением в голосе, — Я давно хотел привезти её к вам, но всё как-то не получалось.

— Не оправдывайся. То война, то твои разъезды, то мои дела. Да и тащить жену с детьми через пол-Китая — не самое простое дело. Но теперь вы здесь и это главное. А сейчас иди и отдохните с дороги. Вечером увидимся за ужином.

— Да. До вечера, отец, — кивнул он отцу и пошел к двери. А-Шу уже взялся за ручку, но вдруг остановился и обернулся. — Отец. Зачем было все это представление в порту? Носилки, слуги, чиновники… Вы никогда не любили показной пышности.

Ли Хунчжан откинулся на спинку кресла и вновь усмехнулся своей лисьей усмешкой, которую А-Шу знал с детства.

— А ты сам не догадался?

— Хотелось бы быть уверенным, — ответил А-Шу.

Ли Хунчжан чуть пожевал губами, потом сказал:

— Ты теперь не просто мой сын, А-Шу. Ты — цаньцзян и герой Донгданга и Ганьсу. Твоё имя знают при дворе. И когда ты приезжаешь в Тяньцзинь, люди должны видеть, как тебя встречают. Не как мальчишку, который приехал на поклон к отцу. А как человека, которого уважают и семье которого сам наместник Чжили оказывает почести.

А-Шу молчал. Он убедился в том, что это был не просто приём — это было заявление для всех кто смотрел.

— Ясно, — сказал он тихо.

— Вот и хорошо. А теперь иди. Вечером увидимся.

А-Шу коротко кивнул и вышел. В коридоре он остановился и выдохнул. Отец не просто встретил его — он представил его Тяньцзиню. И это значило больше, чем любые иные слова.

***

Вечер опустился на резиденцию. Слуги зажгли фонари, и в главной столовой накрыли стол. Гоцян, уже успевший освоиться, с любопытством разглядывал огромный зал с резными колоннами и шёлковыми свитками. Ли Хуа, сытая и перепелёнатая, мирно дремала на руках у Чэнь Юэ, не желая просыпаться даже ради знакомства с дедом.

Ли Хунчжан вошёл последним. Он был без парадного одеяния — в простом домашнем халате, который носил по вечерам. Но даже в нём он выглядел так, будто занимал трон. Он подошёл к Чэнь Юэ, остановился в нескольких шагах и долго смотрел на неё.

— Чэнь Юэ, — произнёс он, и в его голосе не было ни официальности, ни высокомерия. — Я много слышал о тебе. Рад наконец увидеть.

Чэнь Юэ встретила его взгляд. Она не опустила глаз, не поклонилась слишком низко — она просто смотрела на него, и в этом взгляде было уважение, но не страх.

— Я тоже рада, батюшка, — ответила она, и голос её звучал ровно, без дрожи. — Спасибо, что приняли нас.

— Вы — моя семья. — Ли Хунчжан усмехнулся. — Какая бы ни была разница между нами, это делает вас частью этого дома.

Ли Хунчжан перевёл взгляд на Гоцяна, который стоял рядом с отцом и смотрел на деда с настороженным любопытством.

— Это Гоцян, — сказал А-Шу, положив руку на плечо сына. — А это Ли Хуа, — кивнул он в сторону дочери.

Гоцян, заметив, что дед смотрит на него, не растерялся. Он шагнул вперёд, сложил руки перед собой и поклонился — не по-детски неуклюже, а аккуратно, как его учили: руки сложены, спина прямая, голова чуть наклонена. Он не знал, как именно нужно кланяться наместнику, но знал, что старшим надо кланяться.

— Здравствуйте, дедушка, — сказал он чётко, без запинки. — Меня зовут Ли Гоцян. Я слышал о вас от отца и мамы. Мне говорили, что вы очень важный человек. Но мама сказала, что для нас вы просто дед.

Ли Хунчжан замер на мгновение. Потом медленно, очень медленно, уголки его губ дрогнули — и он улыбнулся. Редкая, почти забытая улыбка, которую А-Шу видел, может быть, раз или два за всю жизнь. Он улыбнулся не как наместник Чжили, не как старый лис, плетущий интриги, — а как дед, который только что увидел внука и понял, что тот его не боится.

— Вот как, — сказал он тихо, глядя на Гоцяна. — И что ещё сказала твоя мама?

— Она сказала, что я должен быть вежливым и не бояться, — ответил Гоцян. — И что вы, наверное, будете строгим, но не злым.

Ли Хунчжан усмехнулся — не лисьей усмешкой, а почти человеческой.

— Твоя мама умная женщина, — сказал он с теплотой в голосе. — И ты будешь умным, если будешь её слушаться. - Он перевёл взгляд на А-Шу. — Похож на тебя, — Затем вновь посмотрел на внука, — Садись рядом со мной. Расскажи мне, что ты видел в дороге.

Гоцян, после того как все уселись по места, осмелев, начал взахлёб рассказывать о пароходе, о рыбах, о редких паровозах. Ли Хунчжан слушал, не перебивая, и в его глазах вновь мелькнуло что-то тёплое — то, что А-Шу видел редко.

Ужин прошёл в тихой, почти домашней атмосфере. Ли Хунчжан расспрашивал Чэнь Юэ о дороге, о хозяйстве, о детях. Она отвечала спокойно, без суеты, и А-Шу смотрел на них и чувствовал, как напряжение постепенно отпускает. Они говорили о погоде, о поместье, о том, как Гоцян растёт не по дням, а по часам. Никаких политических разговоров, никаких намёков на вторую жену или клан. Только семья.

Но когда ужин подошёл к концу и Гоцян, уставший, начал клевать носом, Ли Хунчжан поднялся и посмотрел на Чэнь Юэ.

— Чэнь Юэ, — сказал он спокойно, — ты не против, если мы с тобой немного поговорим наедине? А-Шу может пока проводить детей в комнаты.

А-Шу переглянулся с женой. Чэнь Юэ чуть заметно кивнула.

— Конечно, отец, — сказала она, понимая, что свекр хочет задать интересующие его вопросы без свидетелей. Ну и оценить ее как следует.

А-Шу взял на руки уснувшую Ли Хуа и повёл Гоцяна к выходу. На пороге он обернулся и встретился взглядом с женой. Она смотрела на него спокойно — мол, всё будет хорошо. А-Шу кивнул и вышел, оставляя их вдвоём.

Когда дверь закрылась, Ли Хунчжан указал на кресло.

— Присядь. Разговор будет долгим. Но я думаю, он нужен нам обоим.

Чэнь Юэ кивнула, взяла чайник и разлила чай по чашкам. Сделала это без суеты, как делала сотни раз у себя дома — естественно, спокойно. Она протянула чашку Ли Хунчжану, тот принял её, чуть заметно усмехнувшись. Похоже, он оценил, что она не ждала, пока он прикажет, а взяла инициативу сама.

— Вы писали мне о второй жене, — сказал он, отставляя чашку. — Мой сын отказался.

— Да.

— И вы не настаиваете?

— Я сделала всё, что могла. — Чэнь Юэ пожала плечами. — Он упрямый.

— Это у него от меня. — Ли Хунчжан чуть усмехнулся. — Что ж, если он не хочет — пусть не берёт. Я не буду его неволить. В конце концов, у него уже есть сын и дочь. Клан не прервётся.

Чэнь Юэ помолчала, глядя в свою чашку. Потом подняла глаза и сказала:

— Это же не конец, отец. У него всё равно рано или поздно появится другая женщина.

Ли Хунчжан прищурился.

— Ты так уверена?

— Я знаю мужскую природу. — Она говорила спокойно, без осуждения, без горечи — просто констатировала факт. — Он молод, здоров и хорош собой, не говоря уже о богатстве его личном и клана Ли. Он постоянно в разъездах и рядом с ним всегда будут женщины. Я не могу быть рядом с ним везде и не смогу более рожать без риска для жизни. А он может завести себе еще детей. И когда-нибудь — не сейчас, так через пять лет или через десять, но он встретит кого-то… особенного. И чтобы этот особенный не стал нам врагом, я хотела бы, чтобы это произошло под моим контролем.

Ли Хунчжан молчал. Он смотрел на невестку с тем особым выражением, которое А-Шу называл «лисьим прищуром», — изучающим, оценивающим, ничего не упускающим. Эта женщина говорила с ним так, как редко кто осмеливался говорить. Она не боялась его и не заискивала. Она просто излагала свою позицию — и позиция эта была, надо признать, чертовски разумной.

— Вы не доверяете моему сыну? — спросил он наконец.

— Я доверяю ему свою жизнь, господин. — Чэнь Юэ встретила его взгляд прямо. — Я знаю, что он никогда не предаст меня и никогда не бросит. — Она помолчала. — Но я не доверяю постели. Потому что постель — это не про доверие. Это про плоть. А плоть слаба. Даже у самых лучших из мужчин.

Ли Хунчжан откинулся на спинку кресла. Он вспомнил свою первую жену. Вспомнил, как она смотрела на него, когда он уезжал по делам. Вспомнил, как однажды она сказала почти те же слова: «Я знаю, что ты вернёшься. Я знаю, что ты меня не бросишь. Но я не хочу знать, что будет в дороге». Он тогда не обратил внимание на эти слова, но теперь полностью осознавал, почему жена сказал именно это, несмотря на то, что он никогда не давал ей повода для сомнений. Или же, ему казалось, что он их не давал.

— А ты опасная женщина, девочка, — сказал он с усмешкой. «Сын ищет мать, дочь — отца» — почему-то вспомнил он старую поговорку. И эта молодая лисица Чэнь Юэ парадоксальным образом была слишком похожа на покойную мать А-Шу, которую тот никогда не видел.

— Я знаю. — Чэнь Юэ чуть улыбнулась. — Мне это уже говорили. Ваш сын, между прочим.

Ли Хунчжан усмехнулся, но в глазах его мелькнуло любопытство.

— Ты говоришь, что он упрямый. Что он отказался. Но ты сама сказала, что это не конец. Значит, ты ждёшь?

— Да, — ответила Чэнь Юэ, не отводя взгляда. — Но я не жду, что он изменит решение. Я жду, что жизнь сама всё расставит по местам. Он не возьмёт вторую жену сейчас. Но я хочу, чтобы, когда это случится, я была готова. Чтобы я знала, кто эта женщина, и чтобы она была не против меня, а со мной.

— А если он не изменит решение? — спросил Ли Хунчжан. — Если он и через десять лет скажет «нет»?

— Тогда я окажусь права в другом, — сказала Чэнь Юэ спокойно. — Мой муж будет единственным мужчиной в этом роду, который не взял вторую жену. И я буду знать, что он сделал это не для клана, а для меня.

Ли Хунчжан долго молчал. Потом сказал тихо, почти задумчиво:

— Ты знаешь, что в конечном итоге всё достанется ему? Я не вечен. И когда меня не станет, клан ляжет на его и твои плечи, девочка. Всё. Земли, люди, деньги, связи. Он не сможет играть в солдатики вечно. Ему придётся стать тем, кто решает судьбы и, главное, всей нашей страны.

— Я знаю, — ответила Чэнь Юэ, и в голосе её не было ни страха, ни сомнения. — Я знаю это лучше, чем он сам. Он думает, что сможет оставаться командиром батальона до старости. Но вы и я знаем, что это не так. Его будущее — не просто клан. Его будущее, — Чэнь Юэ замолчала, а затем, решившись, продолжила, — простит за дерзость, но его будущее, встать на вершине вместо вас, господин. Но он пока отказывается это принимать. Он предпочитает думать, что война и батальон — это и есть его судьба. А я вижу дальше. Потому что смотрю на него со стороны. И я хочу, чтобы, когда это случится, он не был один.

Ли Хунчжан смотрел на неё долго, очень долго. Потом медленно поднял чашку. Пригубил чая. Вздохнул.

— Интересно, сколько он будет еще прятаться от судьбы? — сказал Ли Хунчжан, а затем посмотрел на Чэнь Юэ, — в письме, кроме всего прочего, ты написала, что тебе нужна помощница. В чем будет ее обязанность? Моя Мо, например, да и госпожа Чжао, тоже, прекрасно справляются со всем сами.

Чэнь Юэ выдержала его взгляд. Она не отвела глаз, не опустила голову — она просто смотрела на свёкра и знала: это проверка. Он хотел понять, насколько глубоко она продумала свой план.

— Мо — замечательная женщина, — сказала она спокойно. — Я это вижу. И я понимаю, почему вы её цените. Она тихая, незаметная, умеет слушать и не лезет в дела, которые её не касаются. — Ли Хунчжан чуть приподнял бровь, но не перебил. — Но я — не Мо, — продолжила Чэнь Юэ. — И моя помощница не будет Мо. Мне нужна не та, кто будет тихо сидеть в углу и ждать, когда её позовут. Мне нужна та, кто сможет взять на себя управление, когда я буду занята. Кто сможет вести счета, следить за слугами, решать вопросы со снабжением. Кто сможет заменить меня, если я заболею, и не растеряется. Кто будет работать со мной, а не подо мной. — Она сделала паузу, давая ему время осмыслить услышанное. — Кроме того, господин, — добавила она, и в голосе её появилась та спокойная уверенность, которая отличала её от других, — у нас есть деньги. Не только жалованье и премиальные А-Шу, но и доходы с поместья. За эти годы мы накопили солидный капитал. Я веду бухгалтерию и знаю, сколько у нас есть. Но я не умею заставлять деньги работать. Я не знаю, куда их вложить, чтобы они приносили прибыль. Мне нужен кто-то, кто разбирается в этом. Кто сможет не просто считать, а приумножать.

Ли Хунчжан прищурился. Он не ожидал этого. Он думал, что она скажет о помощи по дому, о детях, о хозяйстве. Но она говорила о деньгах. О том, как заставить их работать.

— Ты хочешь, чтобы твоя помощница занималась финансами? — переспросил он.

— Я хочу, чтобы она умела это делать, — ответила Чэнь Юэ. — Я не смогу вечно сидеть над счетами. У меня есть дети, есть дом, есть муж. Я не хочу, чтобы деньги просто лежали мёртвым грузом. Я хочу, чтобы они работали. И для этого мне нужен кто-то, кто понимает в этом толк.

Ли Хунчжан молчал, глядя на неё. Потом медленно кивнул.

— Ты продумала всё это, — сказал он. — Не просто идею. А то, как она будет работать.

— Я не умею делать что-то наполовину, господин.

Ли Хунчжан усмехнулся — не лисьей усмешкой, а той, что появляется, когда человек признаёт, что собеседник оказался сильнее, чем он ожидал.

— Тогда, — сказал он, — я хочу посмотреть, как ты будешь это делать. Если твоя идея сработает — я поддержу тебя. Если нет — ты вернёшься к своей семье и больше не будешь предлагать моему сыну вторую жену. Идёт?

Чэнь Юэ встретила его взгляд.

— Идёт, господин, — ответила она без колебаний.

***

Ли Хунчжан проводил невестку взглядом и остался в кресле, глядя на закрывшуюся дверь. В гостиной было тихо, только часы на каминной полке отмеряли секунды. Он взял чашку с остывшим чаем, сделал глоток и вдруг усмехнулся.

«Волк женился на лисице», — подумал он.

Его сын — волк. Упрямый, прямой, бросающийся в бой без оглядки. Честный до безрассудства. Он не умеет лгать, не умеет притворяться, не умеет хитрить. Всё, что у него есть, — написано на лице. И эта женщина, Чэнь Юэ, — полная его противоположность. Тихая, спокойная, улыбающаяся — а за этой улыбкой ум, способный просчитывать на десять ходов вперёд. Она только что говорила с ним о возможной измене мужа так, как говорят о погоде. Не с обидой, не с ревностью, а с холодным, спокойным расчётом. «Я не могу рожать. А он может. И когда-нибудь это случится. Я хочу это проконтролировать». Даже ему, Ли Хунчжану, который тридцать лет как плёл интриги, стало немного не по себе. И одновременно он ощутил восхищение пополам с радостью за сына.

«А может, его сын тоже лис?» — пронзила его неожиданная мысль и Ли Хунчжан задумался. А-Шу действительно был упрямым и прямым. Но он также был тем, кто обманул французов под Донгдангом. Кто переиграл повстанцев в Ганьсу. Кто создал батальон из ничего. Кто отказывал императору Вьетнама, не поддаваясь ни на уговоры друзей, ни на муки собственной совести. Да и когда-то давно, этот мелкий лисенок, спрятанный ото всех на самом видном месте, умудрялся виртуозно дурить окружающих. Это не волчья тактика. Это лисья. Просто его лисья натура проявлялась не в словах, а в делах. Он не умел хитрить с близкими, это да, но с врагами он был хитёр, как сам Ли Хунчжан.

«Волк, который научился быть лисом. И женился на лисице. Бедные их враги».

Он усмехнулся ещё раз и допил чай. Что же, значит, с выбором наследника уже можно определится. Потому что волк, который думает как лис, — это страшная сила. Особенно если рядом с ним сидит лиса, которая думает на три хода вперёд. Эти двое дополняли друг друга. И это, пожалуй, было лучшее, что могло случиться с кланом Ли.

Сноски

«Цзинъюань» (靖远) — название парохода. Иероглифы: «цзин» (靖) — «умиротворять, усмирять», «юань» (远) — «даль». Вместе — «Умиротворённая даль». Подарок императрицы Цыси Ли Хунчжану за верную службу. В 1880-х годах подобные пароходы были символом статуса высших сановников империи.

Сянци (象棋) — китайская настольная игра, стратегически схожая с шахматами. В главе используется как метафора военной стратегии и умения расставлять приоритеты. Ли Хунчжан в 1870 году объяснял тринадцатилетнему А-Шу принципы игры, которые позже стали основой его тактического мышления.

Флаг наместника Чжили — официальный штандарт высшего военного и гражданского чиновника в столичной провинции. Его наличие на пароходе означало, что судно находится под личным покровительством Ли Хунчжана.

Носилки (轿子, цзяоцзы) — традиционное средство передвижения для знатных особ. Крытые носилки с шёлковым балдахином и гербом клана были знаком высокого статуса. Выезд такой процессии в порт Тяньцзиня был публичным заявлением о прибытии важного лица.

Сын ищет мать, дочь — отца — китайская поговорка: «儿子找媳妇像娘，女儿找女婿像爹» (Эрцзы чжао сифу сян нян, нюйэр чжао нюйсюй сян де). Сын бессознательно ищет жену, похожую на его мать; дочь — мужа, похожего на её отца. Ли Хунчжан вспоминает её, глядя на Чэнь Юэ, и видит в ней сходство с покойной матерью А-Шу.

Глава 26: Два мира

Шанхай — город, который стал символом одновременно и позора, и славы Китая.

А-Шу никогда не был в Шанхае. Он слышал о нём — много, даже слишком и даже имел дела с его жителями.

Он слышал о Шанхае от отца, который говорил о портах и деньгах, о том, как китайские купцы наживают состояния, пока чиновники спорят о ритуале. От Цзинфана, который бывал здесь по делам и возвращался с рассказами о высоких зданиях, европейских отелях и газетах, печатающих новости на трёх языках сразу. От Чжан Чжидуна, который однажды заметил: «Если Китай не научится у Шанхая, он проиграет». Тогда А-Шу не понял, что это значит. Теперь же начинал догадываться.

Пароход медленно входил в порт. Густой утренний туман таял, открывая лес мачт, труб и черепичных крыш. Европейские особняки с колоннами соседствовали с китайскими храмами, фабричные трубы дымили рядом с пагодами. На набережной английские чиновники в пробковых шлемах обсуждали что-то на своём языке, а крестьянки в соломенных шляпах тут же торговали рисом. Здесь Восток и Запад не просто встречались — они сталкивались, переплетались, пожирали друг друга и рождали нечто новое.

А-Шу стоял у борта и смотрел на этот город, пытаясь осознать все то, что видит впервые. Ему казалось, что он знает Шанхай по рассказам, по газетам, по тем скупым отчётам, которые иногда попадали ему в руки. Но знать и видеть — разные вещи. Он смотрел на лес мачт и труб, на смесь языков и запахов, на бесконечную суету, которая кипела на причалах, — и чувствовал, что этот город не поддаётся описанию. Его нужно было увидеть самому.

Гоцян, проснувшийся раньше всех, стоял рядом, вцепившись в поручни, и смотрел на этот хаос с открытым ртом.

— Папа, это что, другой мир?

— Это Шанхай, — ответил А-Шу. — Самый большой порт Китая.

Гоцян кивнул, не отрывая взгляда от города. А-Шу смотрел на сына и думал о том, что этот город — как зеркало. Он отражал всё, что Китай хотел забыть, и всё, что ему предстояло запомнить. И теперь, стоя на палубе и вглядываясь в его очертания, А-Шу чувствовал: Шанхай не отпустит его, пока не покажет что-то важное.

***

За неделю до событий

— Сегодня я получил телеграмму от Шэн Сюаньхуая. Твои пушки уже в Шанхае. Шесть легких гаубиц, как ты и просил. Они ждут тебя на складе. - сказал Ли Хунчжан, после того, как А-Шу отчитался о состоянии дел в батальоне.

— Я знаю, — сказал А-Шу. — Вы говорили.

— Я говорил, что они будут готовы. А теперь говорю, что они уже там. — Ли Хунчжан откинулся на спинку кресла и посмотрел на сына в упор. — Раз уж ты едешь в Шанхай, ты можешь принять их сам. Без посредников и без лишней волокиты. Ты посмотришь, как они упакованы, проверишь сопроводительные документы и отправишь всё в Аньхой. Это сэкономит месяц ожидания.

А-Шу кивнул.

— Хорошо. Я займусь этим сразу по прибытии. - А-Шу кивнул, про себя радуясь долгожданному грузу. У них были четыре тяжёлых орудия, которые ошибочно прибыли в батальон во время беременности супруги, но они совершенно не подходили к манёвренной войне, к которой А-Шу готовил своих людей, и теперь он мог со спокойной душой начать усиленную подготовку.

— И ещё, — добавил Ли Хунчжан, и в голосе его появилась та особая интонация, обозначающую просьбу, замаскированную под приказ, которую А-Шу знал с детства. — Ты же понимаешь, что пушки — это только половина причины, по которой я тебя туда посылаю?

— А какая вторая? - не понял А-Шу, хотя у него были кое-какие догадки.

— Твой брат. Вернее, та, что вскружила ему голову.

А-Шу вздохнул. Он знал, что разговор рано или поздно зайдёт об этом. Цзинфан не скрывал своих чувств, а Ли Хунчжан не мог не поднят вопрос о женщине, ради которой его приёмный сын готов был рискнуть всем.

— Что именно я должен сделать? — спросил он, а Ли Хунчжан откинулся на спинку кресла и посмотрел на сына тем самым взглядом, который означал: «Ты и сам знаешь, но почему-то хочешь, чтобы это сказал я».

— Ты должен увидеть её и поговорить. Если она окажется охотницей за деньгами, которая видит в нём только титул и имя — ты это увидишь. Если она действительно любит его — ты увидишь и это. И когда поймёшь — напишешь мне. Но только правду.

— Вы хотите, чтобы я её оценил? - уставился А-Шу на Ли Хунчжана, а весь его вид кричал о том, насколько неприятна ему эта "миссия".

— Я хочу, чтобы ты сказал мне правду. — Ли Хунчжан встретил его взгляд. — И ещё одно. Цзинфан не должен знать, что ты едешь. Я не хочу, чтобы он подготовился, как готовятся к инспекциям и проверкам, - сказал Ли Хунчжан, на что А-Шу кивнул, хоть и не очень понимал этой манеры отца относится к подобному вопросу, словно речь шла не о сыне, а о проштрафившемся чиновнике.

***

А-Шу тогда кивнул и вышел. Теперь, стоя на палубе и глядя на приближающийся Шанхай, он вспоминал этот разговор и чувствовал тяжесть в груди. Он должен был увидеть женщину, которую его брат любит, и решить, достойна ли она его. И он не знал, что скажет отцу. Но он знал одно: он не даст брату сломать жизнь. И не даст отцу разрушить его счастье. Даже если для этого придётся солгать.

На этой мысли Чэнь Юэ вышла к ним с Ли Хуа на руках.

— Ты был здесь раньше? — спросила она, вставая рядом.

— Нет, — ответил он. — Я слышал о нём много, но вижу впервые.

— И что ты чувствуешь?

А-Шу помолчал. Потом ответил:

— Что, видимо, я должен был приехать сюда раньше.

Пароход пришвартовался. На причале их уже ждали — купеческий приказчик в европейском сюртуке, который держался с той особой уверенностью, какая бывает у людей, привыкших иметь дело с деньгами, и двое рикш. А-Шу спустился по трапу первым, ступил на шанхайскую землю и на мгновение замер.

Здесь пахло иначе, чем в Тяньцзине. Там пахло углём, рыбой и речной водой. Здесь — морем, железом, пряностями, потом и чем-то ещё, чему он не мог найти названия. Город дышал, шумел, жил и его дыхание было громче, чем в любом другом месте, где А-Шу бывал раньше.

— Господин Ли? — приказчик шагнул вперёд и поклонился. — Меня зовут Чэнь, я от господина Шэна. Он просил передать, что всё готово. Ваши пушки ждут вас на складе. Гостиница зарезервирована. А господин Ли Цзинфан поселился в гостинице «Палас». - Выдал он заученный ответ, на что А-Шу, сдержав усмешку, кивнул.

Чэнь Юэ, спустившаяся следом с Ли Хуа на руках, оглядела причал, толпу, носильщиков, английских матросов, китайских грузчиков, французских офицеров, — и чуть заметно усмехнулась.

— Здесь даже воздух другой. Будто сам город не знает, на каком языке говорить.

— Он говорит на языке денег, — ответил А-Шу, осмотревшись. — Это единственный язык, который понимают все. - Сказал он, подводя итог больше своим рассуждениям, нежели реплики супруги, и тут, в эту же секунду, подал голос Гоцян.

— Пап, а почему этот человек так странно одет? — неожиданно спросил Гоцян, показав пальчиком на приказчика, от чего А-Шу захотелось рассмеяться. Китаец в европейской одежде и ему казался слишком нелепым.

Не то, чтобы А-Шу впервые видел китайца, одетого как европеец, но этот приказчик, стоящий в своём европейском сюртуке с высокой талией, узкими брюками и галстуком, повязанным аккуратным узлом... в его облике было что-то неуловимо неловкое — будто он сам не до конца привык к этой одежде. И Гоцян, бесхитростно ткнувший в него пальцем, сказал то, о чём думали многие, но не решались говорить вслух.

А-Шу сдержал усмешку, но не смог скрыть её полностью. Краем глаза он заметил, как приказчик слегка нахмурился, услышав детский вопрос, но быстро взял себя в руки.

— Потому что, Гоцян, — ответил А-Шу, — в этом городе люди одеваются так, как им удобно. Некоторые носят то, что привыкли носить их отцы. А другие — то, что помогает им быть ближе к тем, с кем они работают.

— Но он же китаец, — не унимался Гоцян, глядя на приказчика с искренним недоумением. — А одет как иностранец. Он что, уже не китаец?

Приказчик никак не отреагировал, видимо, понимая, кто перед ним, вот только сжатые губы с головой выдавали его недовольство. Чэнь Юэ, стоявшая рядом с Ли Хуа на руках, тоже чуть заметно улыбнулась, но промолчала. А-Шу посмотрел на сына, потом на приказчика, потом снова на сына.

— Он китаец, — сказал он спокойно, про себя удивляясь слишком уж умным вопросам от мальчика, которому даже не исполнилось трех лет. — Просто он выбрал такую одежду, потому что здесь, в Шанхае, это помогает ему в делах. От этого, он не стал чужим.

Гоцян замолчал, переваривая услышанное. Он снова посмотрел на приказчика, потом перевёл взгляд на отца, потом снова уставился на проходящую мимо шумную толпу, где европейцы и китайцы смешивались в каком-то странном хороводе.

Приказчик, немного смущённый детским вниманием, поклонился ещё раз и сказал, стараясь сохранить достоинство:

— Прошу прощения, господин Ли, носильщики ждут. Если вы готовы, я провожу вас в гостиницу.

А-Шу кивнул. Он чувствовал, что и сам, в своем добротном, но традиционно китайском чаньшане темно-синего цвета, возможно, выглядит так же нелепо в глазах этого города, как этот человек — в глазах Гоцяна. Но ему нужно было научиться говорить на языке Шанхая. И он готов был начать прямо сейчас.

А-Шу устроился в рикше, а рядом сидели Чэнь Юэ с Ли Хуа на руках. Гоцяна, который всё ещё крутил головой, пытаясь разглядеть всё сразу, А-Шу взял на колени. На второго рикшу загрузили их багаж. И когда они тронулись, и А-Шу и Чэнь Юэ покатили по шанхайским улицам — между европейских особняков, мимо китайских лавок, под крики торговцев и гудки пароходов.

Чэнь Юэ, устроившись поудобнее, взглянула на мужа.

— Ты молчишь. Думаешь о чём-то.

А-Шу кивнул, не отрывая взгляда от проносящихся мимо улиц.

— Об отце. О том, зачем он на самом деле отправил меня сюда.

— Он сказал: за пушками.

— Он сказал: за пушками, — согласился А-Шу. — Но я думаю, для него пушки — это лишь повод. А настоящее дело — Цзинфан и та женщина, которую он выбрал.

Чэнь Юэ чуть заметно улыбнулась.

— Отец хочет, чтобы ты сказал ему, подходит ли она, разве нет?

— Да. И я понятия не имею, как это сделать. — А-Шу помолчал. — Я умею оценивать солдат и офицеров. Я умею смотреть на карту и видеть, где враг ударит. Но как оценивать женщину? Да еще и ту, которую любит мой брат? Что я должен в ней увидеть такого особенного? Характер? Ум? Или просто понять, не охотится ли она за деньгами? Я не знаю, что искать. И я не знаю, что скажу отцу, когда вернусь.

Чэнь Юэ слушала его, не перебивая. Когда он замолчал, она улыбнулась — той самой улыбкой, которую он знал с детства: спокойной, чуть насмешливой, но в ней всегда было что-то, что успокаивало.

- Знаешь, милый... я кажется знаю, как тебе помочь, - сказал она и А-Шу заметил, как предвкушающе блеснули глаза его супруги.

***

Гостиница «Палас» стояла на Бунде — широкой набережной, вымощенной серым камнем, которая тянулась вдоль Хуанпу более чем на милю. С одной стороны река, где среди джонок и сампанов, наряду с судами из Великобритании, Франции, Австрии, Голландии, Португалии и Америки, сновали лодки китайских рыбаков. С другой — вереница европейских зданий из красного и серого кирпича, с колоннами, арочными окнами и башнями с часами, которые служили штаб-квартирами торговых домов, банков и страховых компаний. К 1880-м годам это место было не просто набережной, а витриной империй, где колониальные амбиции выстроились в ряд вдоль реки, и каждый фасад заявлял о своем присутствии громче, чем любой флаг.

Сама гостиница «Палас» стояла на углу Бунда и Нанкинской дороги — в самом сердце делового квартала. До того как стать «Паласом», она была известна как Центральный отель, построенный ещё в 1850-х годах, но к 1880-м здесь уже чувствовался дух старого Шанхая. Трёхэтажное здание из красного кирпича в викторианском стиле смотрело на реку и на суету Бунда, которая никогда не затихала.

Номера, которые Шэн Сюаньхуай зарезервировал для семьи А-Шу, находились на верхнем этаже и выходили окнами на набережную. Комнаты были просторными, с высокими потолками и массивными кроватями под балдахинами. Окна открывались на реку, и оттуда был виден весь Бунд — шпили, трубы, мачты судов в порту. В углу стоял письменный стол из тёмного дерева, на стенах висели тяжёлые бархатные портьеры. В каждой комнате была отдельная ванная — редкость даже для лучших отелей Шанхая. Вечером, когда город зажигал огни, из окон открывался вид, который не оставлял равнодушным никого: огни, отражающиеся в тёмной воде Хуанпу, и суета, которая не утихала никогда. Это был не просто отель. Это было место, где Запад и Восток встречались и сталкивались в одной комнате, за одним столом, за одним окном. И именно здесь, в этих комнатах, А-Шу с семьёй предстояло провести несколько дней.

А-Шу вышел из номера, оставляя Чэнь Юэ разбирать вещи и привыкать к совершенно незнакомой для неё планировке. Она уже стояла у окна и смотрела на Бунд, одной рукой придерживая Ли Хуа, которая наконец-то проснулась и начинала проявлять любопытство к происходящему. Гоцян уже успел обнаружить, что кровать достаточно высока, чтобы с неё можно было спрыгнуть, и теперь с восторгом осваивал новое пространство. А-Шу усмехнулся и закрыл за собой дверь, оставляя их наедине с этим шумным, чужим городом за окном.

Коридор гостиницы был устлан толстым ковром, глушившим шаги. Свет масляных ламп в бронзовых бра разливался по стенам, оклеенным обоями с цветочным узором. А-Шу шёл и думал о том, что этот коридор похож на коридор из какого-то европейского сна — высокий, тихий, с дверями, за которыми жили люди, говорившие на языках, которых он не знал. Но... вот что странно... А-Шу не чувствовал дискомфорта от этого места. Оно казалось ему... привычным?

В этом не было логики. Он никогда не бывал в европейских отелях. Он вырос в поместье с циновками и бумажными перегородками, жил в походных палатках и штабных бараках. Эта гостиница с её коврами, бронзовыми бра и высокими потолками должна была бы казаться ему чужой, непривычной, почти враждебной. Но она такой не казалась.

Он провёл ладонью по обоям — цветочный узор, чуть выпуклый под пальцами, — и поймал себя на мысли, что уже знает эту фактуру. Не просто догадывается — знает. Как знает человек, который жил в таких комнатах, ходил по таким коридорам, открывал такие двери. Не в этой жизни — в прошлой.

Та, другая память, которую он привык считать просто странностью, даром, необъяснимым преимуществом, — она снова напомнила о себе. Но не знанием языков или математических формул, не тактикой или картами. А простым, обыденным ощущением: это место — знакомое. Он уже был здесь. Или в месте очень похожем на это.

Он остановился у нужной двери, отогнал непрошеные мысли и постучал. Три удара, пауза, два удара. Детский код, который они придумали ещё в Нанкине, когда им было по десять и двенадцать лет.

Дверь распахнулась.

— А-Шу?! — Цзинфан стоял на пороге в расстёгнутом жилете, сорочке, штанах и туфлях европейского покроя, но с мокрыми после умывания волосами и широкой, искренней улыбкой. — Ты?! Когда ты приехал? Почему не предупредил?

Он схватил брата за плечи, хлопнул по спине, отступил на шаг, оглядывая его с ног до головы, словно не веря своим глазам. А-Шу улыбнулся в ответ — той редкой улыбкой, которую приберегал только для самых близких.

— Только что с парохода. Хотел сделать сюрприз. Кстати... тебе идет, - с удивлением отметил про себя А-Шу, признав, что брату, от чего-то, очень даже к лицу европейская одежда.

— И сюрприз удался, — усмехнулся Цзинфан. — Заходи, не стой на пороге.

Он отступил, впуская брата в комнату. Это был просторный номер с высокими окнами, выходящими на Бунд, с широкой кроватью под балдахином и письменным столом, заваленным книгами. А-Шу огляделся, но ничего не сказал — просто прошёл к окну и остановился, глядя на набережную.

— Хороший вид, — сказал он, вдохнув свежий морской воздух. — Впрочем, мне поля и горы Аньхоя нравятся гораздо больше. Без обид.

— Какие уж тут обиды? - Цзинфан усмехнулся, подходя к столу. Он взял с него яблоко, повертел в руках, но откусывать не стал — так и держал, глядя на брата. — Помнишь, как мы в детстве мечтали увидеть Шанхай? — сказал он. — Сидели в Нанкине, читали книжки про западные страны и думали, что этот город — как вход в другой мир. А теперь я здесь. И ты здесь. И всё как-то не так, как мы представляли.

— Это ты представлял, — поправил А-Шу, отходя от окна. — Я никогда не мечтал о Шанхае. Мне было важно, чтобы я был с семьёй. А где... уже не важно.

Цзинфан положил яблоко обратно на стол. На несколько мгновений в комнате повисла тишина — только звуки города проникали сквозь неплотно прикрытое окно. Где-то внизу кричали торговцы, цокали копыта лошадей по булыжной мостовой, и всё это смешивалось в один непрерывный, слегка раздражающий гул.

— Знаешь, я тебе завидую, — сказал Цзинфан, и в голосе его не было горечи, только спокойное признание. — Ты всегда знал, чего хочешь. Даже когда отец прятал тебя в Аньхое, ты знал, что хочешь вернуться. Я же всю жизнь искал — и до сих пор не уверен, что нашёл.

— Ну... какие твои годы? — с улыбкой заметил А-Шу. — Лично я очень надеюсь, что очень скоро поздравлю тебя со свадьбой.

Цзинфан усмехнулся, но в глазах его мелькнуло что-то тёплое.

— Ты первый из семьи, кто говорит это без осуждения.

— Потому что я знаю, что такое любить, — ответил А-Шу и уселся на немного аляповатый на его вкус резной стул с мягким сидением. — И знаю, что это не выбирают. — А-Шу говорил, а Цзинфан, чуть помедлив, усмехнулся и скрестил руки на груди.

— Понятно... отец решил пойти в ва-банк и прислал тебя, - покивал он своим мыслям, но затем уставился на брата, - Я прав? Ты же ради этого приехал, да? Посмотреть на Лань? — спросил он прямо, на что А-Шу, почесав затылок под косой, не стал отрицать.

— Официально, да и реально тоже, я здесь за шестью лёгкими гаубицами фирмы Крупп 1881 года. Смотрины твоей Лань лишь побочное задание. И им буду заниматься не я.

— Что? А кто? — недоумённо спросил он у А-Шу, на что тот ухмыльнулся.

— У моей дорогой супруги есть план. Но... ты должен довериться нам, брат. Ведь от того, что мы выясним, будет зависеть твоя, да и не только твоя, судьба.

— Чэнь Юэ? Она тоже здесь? — в шоке воскликнул Цзинфан. — А дети?

— Они тоже, — довольно усмехнулся А-Шу. — Всё очень серьёзно. - А-Шу смотрел на растерянного Цзинфана и от чего-то получал колоссальное удовольствие от его побитого вида.

- Ладно... хорошо, - Цзинфан взял графин с водой, налил себе и залпом выпил, - я понимаю. Но... чем я могу помочь? - спросил он, сев перед братом.

- Расскажи о своей Лань. Все, что знаешь... - сказал А-Шу и принялся внимательно слушать все то, что начал говорит Цзинфан.

***

В небольшом кафе на Нанкинской дороге время ланча давно перевалило за середину, и заведение гудело, как растревоженный улей. За соседними столиками громко говорили на смеси английского, французского и шанхайского диалекта. Официанты сновали между стульями, разнося подносы с дымящимися блюдами. Где-то за спиной звенела посуда, и всё это сливалось в один непрерывный, шумный ритм, от которого у непривычного человека могла закружиться голова.

Но девушка, сидящая за столиком у окна, казалось, не замечала этого хаоса. Она сидела, прислонившись к спинке стула, и читала газету. В этом шумном, переполненном кафе она была похожа на островок спокойствия посреди бушующего моря. Она была одета в простое, но хорошо сшитое платье европейского покроя — тёмно-синее, с высоким воротником и длинными рукавами, без лишних украшений. В этом не было вызова или желания подражать. Это была просто одежда, которая казалась ей удобной. На носу — круглые очки в тонкой металлической оправе, делающие её взгляд чуть рассеянным, но внимательным. Она была невысокой, худощавой, с аккуратными чертами лица и волосами, собранными в низкий пучок, из которого выбивались несколько прядей.

Она читала шанхайскую газету «Шэньбао» и делала это с явным интересом, иногда касаясь пальцем строк, будто отмечая что-то для себя. Изредка она отрывалась от чтения, смотрела в окно на проходящих мимо людей, на бесконечную суету Бунда и снова возвращалась к газете. Казалось, она чувствовала себя здесь естественно — в этом городе, в этой одежде, в этой атмосфере смешения языков и культур. Она не пыталась казаться кем-то другим. Она просто была собой. Среди шума, криков, звона посуды и непрекращающегося говора она оставалась абсолютно спокойной, словно весь этот хаос её не касался.

— Можно я присяду? - неожиданный женский голос вырвал ее из мыслей и она посмотрела над собой.

Над ней стояла молодая женщина в простом, но дорогом тёмно-зелёном китайском платье с аккуратной вышивкой по вороту. Волосы были убраны в гладкую причёску, без единой выбившейся пряди. На ней не было никаких украшений, кроме явно очень дорогих нефритовых чёток на запястье. Она держалась прямо, с той особой уверенностью, которая бывает у людей, привыкших, чтобы их слушали. Но в её взгляде не было высокомерия — только спокойное любопытство.

Девушка на мгновение задержала на ней взгляд. Она не знала эту женщину. Но что-то в ней показалось знакомым — не лицо, а манера держаться. Такая спокойная уверенность не часто встречается даже в Шанхае.

— Эм... что? — признаться, она прослушала вопрос. Слишком уж ушла в свои мысли.

— Можно я присяду? — переспросила незнакомка и Лань отложила газету.

— Ах... да! Садитесь, пожалуйста.

Женщина села напротив, положила руки на стол и посмотрела на девушку с лёгкой, чуть заметной улыбкой. В этой улыбке не было ни напряжения, ни вызова — только интерес.

— Тут всегда так оживлённо? — спросила незнакомка, а девушка отчего-то ощутила неуверенность. Такое впечатление, что «госпожа», которая явно была не сильно старше неё, была на несколько голов выше неё по социальному положению. И дело было даже не в ткани её одежды и не в дорогущих нефритовых чётках, обмотанных на правой руке. Её манера, её поведение... всё говорило о том, что эта дама обладает ВЛАСТЬЮ!

— Всегда, — ответила девушка, поправив очки. — И днём, и ночью.

— А вы часто здесь бываете? - не унималась новая знакомая.

— Иногда. Когда хочется побыть среди людей, но не разговаривать с ними. - Сказал она, а женщина чуть усмехнулась.

— В таком случае, простите, что побеспокоила, — чуть кивнула дама, — позвольте представиться, Чэнь Юэ. А вы?

— Лань, — ответила девушка, и её голос прозвучал немного тише, чем она хотела. — Просто Лань.

— Приятно познакомиться, Лань. — Чэнь Юэ не сделала попытки уйти. Она осталась сидеть, спокойно сложив руки на столе. — Вы не против, если я посижу с вами ещё немного? Друг посоветовал это кафе как место, где человек, никогда не пивший кофе, может его попробовать. Вот мне и стало интересно, - непосредственно сказала Чэнь Юэ

Лань удивлённо приподняла бровь.

— Вы никогда не пили кофе?

— Никогда. В нашем Аньхое это не принято.

— А теперь вы в Шанхае, — улыбнулась Лань. — Здесь принято всё. Даже то, что нигде не принято.

Она подозвала официанта и заказала ещё две чашки — для себя и для Чэнь Юэ. Когда их принесли, Лань пододвинула к себе свою чашку, но пить не стала. Она смотрела на Чэнь Юэ, которая с осторожностью поднесла чашку к губам, сделала маленький глоток, нахмурилась, потом сделала ещё один.

— Горький, — сказала она. - как будто перестоявший пуер.

— Привыкаешь, — ответила Лань, пожав плечами.

— Вы давно пьёте... кофе?

— С тех пор, как начала работать в Шанхае. — Лань, говорила, подбирая слова. Увы, но она была заядлой кофеманкой и немного стыдилась этого. — Это помогает не засыпать на сцене.

— На сцене? — удивлённо спросила Чэнь Юэ, и в её голосе прозвучало неподдельное любопытство.

Лань чуть замялась, не зная, стоит ли продолжать. Она не привыкла говорить о своей работе с незнакомыми людьми. Но в этой женщине, сидящей напротив, было что-то такое, что заставляло её хотеть говорить.

— Я... актриса в труппе, — сказала она наконец. — «Маоэрси». Женская труппа.

Чэнь Юэ внимательно посмотрела на неё, переваривая услышанное.

— «Маоэрси»? — спросила она с любопытством, и у Лань отлегло на сердце. Признаться, она боялась осуждения от этой властной и строгой дамы, но ничего такого она не услышала.

— Да, — ответила Лань, и голос её стал чуть увереннее. — Мы играем в основном в сеттльменте, но иногда нас приглашают и в китайские театры.

— И вам нравится? — спросила Чэнь Юэ, и в её голосе не было осуждения — только искренний интерес.

— Да. Правда, мне редко достаются главные роли, но я играю. — Лань чуть заметно улыбнулась. — Но это и неважно. Главное — быть на сцене. Когда я там, я забываю, что я просто Лань из ниоткуда. На сцене я могу быть кем угодно. - Лань говорила возбуждённо, с огоньком, а Чэнь Юэ смотрела на неё, и в её взгляде промелькнуло что-то тёплое.

— Вы говорите о сцене так, будто она даёт вам то, чего нет в жизни.

— Так и есть, — ответила Лань, чуть наклонив голову. — В жизни я всегда должна быть осторожной. Думать, что скажу, кому улыбнусь, как посмотрю. А на сцене я могу просто быть. Даже если это чужая жизнь, она всё равно настоящая.

Чэнь Юэ помолчала, глядя в свою чашку с остывшим кофе, потом подняла глаза.

— А если бы у вас была возможность выбрать — остаться на сцене или жить той самой жизнью, которую вы играете, — что бы вы выбрали?

Лань задумалась. Она смотрела в окно на бегущую по Бунду толпу, и в глазах её снова появилась та самая рассеянность.

— Я бы хотела и то, и другое, — сказала она наконец. — Но если бы пришлось выбирать, я бы выбрала жизнь, где есть он.

— Он? — переспросила Чэнь Юэ, а Лань вдруг начала испуганно озираться, словно ее поймали на чем-то предосудительном.

— Эм... знает... эм... Есть один... эм.. простите, это очень смущающе, - скороговоркой выдала Лань и покраснев, спрятала лицо за ладонями, а Чэнь Юэ широко улыбнулась — по-настоящему, без тени той власти, которая чувствовалась в ней с самого начала. Она откинулась на спинку стула и смотрела на Лань, которая всё ещё не убирала ладони от лица, из-за которого выглядывали только круглые очки, чуть съехавшие набок.

— Кто-то здесь очень сильно влюблён? Я права? — спросила она игриво.

Лань опустила руки, и на её лице всё ещё играл румянец. Она поправила очки, но не могла скрыть смущённой улыбки, которая сама собой расползалась по губам.

— Это так заметно?

— Как солнце в полдень, — ответила Чэнь Юэ. — Только что вы говорили о сцене, о свободе, о жизни — и вдруг замолчали. И я сразу поняла: вы думаете о нём.

Лань вздохнула, но не отвела взгляда.

— Он... — она запнулась, подбирая слова, — он не похож на других. Когда я с ним, я перестаю думать о том, что надо быть осторожной. Я просто… есть.

— Это и есть любовь, — просто сказала Чэнь Юэ.

Лань улыбнулась, и в этой улыбке уже не было смущения — только тихая, светлая радость.

— Наверное. Я никогда раньше не чувствовала такого. И не знаю, правильно ли это. Но я хочу, чтобы он был рядом. Всегда.

Чэнь Юэ смотрела на неё, и в её взгляде не было ни насмешки, ни оценки. Только тёплое, почти сестринское понимание. Она ничего не сказала — просто кивнула, и Лань вдруг почувствовала, что этот кивок значит больше, чем все слова, которые могли бы быть сказаны.

За столиком повисла тишина. Но не та, что сковывает, а та, что даёт дышать. Где-то рядом продолжал шуметь Шанхай, за окном бежала толпа, звенели чашки и смеялись люди, но здесь, в этом маленьком углу, было спокойно. Две женщины, которые только что встретились, понимали друг друга без лишних объяснений. И в этом было что-то настоящее.

***

Цзинфан ходил по комнате туда-сюда. Шаг влево, шаг вправо, разворот, снова шаг. Он уже успел дойти до окна, посмотреть на Бунд, вернуться к столу, взять яблоко, положить обратно и снова направиться к окну. Гоцян, сидевший на полу с деревянной саблей, следил за ним с явным интересом, но Цзинфан, казалось, этого не замечал.

— Ты успокоишься когда-нибудь? — спросил А-Шу, не поднимая головы. Сейчас он сидел на удобном кресле и занимался очень важным делом: кормил Ли Хуа кашей.

— Я спокоен, — ответил Цзинфан, продолжая ходить. — Я абсолютно спокоен. Просто… я не знаю, что там сейчас происходит. Мы не договаривались о встрече. Я хотел подготовить её. А Чэнь Юэ просто взяла и пошла. Что же скажет Лань?

А-Шу пожал плечами, поднося ложку к губам дочери.

— Она скажет правду. А Чэнь Юэ услышит. - сказал он и улыбнулся, когда малышка с явным аппетитом проглотила склизкую кашу.

— А если она скажет что-то не то?

— Она скажет то, что думает. Или то, что чувствует. Это одно и то же.

Цзинфан остановился на мгновение, посмотрел на брата, потом снова начал ходить.

— Ты не понимаешь. Это же не просто разговор. Это проверка. Она даже не знает, что Чэнь Юэ — моя невестка. Для неё это просто незнакомая женщина в кафе, которая задаёт вопросы. А она… она не из тех, кто легко открывается.

— Тогда она увидит, что Чэнь Юэ — не враг. - А-Шу, после недолгих уговоров, смог убедить малышку съесть еще одну ложку, - И откроется. Или нет. А если нет — значит, ты ошибся в ней.

Цзинфан резко остановился.

— Я не ошибся!

— Тогда не переживай, — сказал А-Шу спокойно, даже не взглянув на Цзинфана. — Если ты не ошибся — она справится. Ап, - и вновь ложка оказалась во рту у Ли Хуа.

Цзинфан хотел что-то возразить, но передумал. Он снова прошёлся по комнате, остановился у окна, повернулся и посмотрел на брата. Тот сидел на кресле, держа на коленях дочь, и кормил её кашей с такой естественностью, будто занимался этим всю жизнь.

Цзинфан покачал головой.

— Ты… ты серьёзно сидишь и кормишь ребёнка кашей, пока я тут с ума схожу?

— А что мне делать? — А-Шу пожал плечами. — Она хочет есть. Я кормлю.

— Но…

Цзинфан хотел сказать что-то про то, что это не мужское дело, что целый цаньцзян не должен сидеть с ложкой, что он герой Донгданга, а не нянька. Но слова застряли в горле. Потому что А-Шу выглядел абсолютно спокойным. Он не стеснялся, не оправдывался. Он просто делал то, что нужно было делать.

— Когда ты научился этому? — наконец-то спросил он.

— Чему?

— Быть таким спокойным. Не бояться того, что скажут. Осуждения, в конце концов?

А-Шу подумал, почистив испачканную кашкой шечку дочери.

— Наверное, когда понял, что люди, которые осуждают за такие вещи, сами никогда не держали своих детей. А те, кто держал как раз таки никогда за такое не осудят.

Цзинфан замолчал. Он смотрел на брата и чувствовал, как внутри что-то тихо переворачивается. Он не знал, что именно — зависть, удивление или что-то другое. Но он знал, что его брат, который когда-то был просто мальчишкой, спрятанным от всех, теперь был человеком, который не боялся быть собой. И это, пожалуй, было самым важным уроком, который он мог получить в этот день.

В этот момент дверь открылась, и на пороге показалась Чэнь Юэ.

Цзинфан застыл на месте, даже не успев закончить шаг. Гоцян, сидевший на полу с саблей, поднял голову, но, увидев, что это мама, спокойно вернулся к своему занятию. А-Шу поднял глаза от каши и посмотрел на жену. Она стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку, и улыбалась той самой улыбкой, которую он знал так хорошо — спокойной, чуть насмешливой, но в ней всегда было что-то, что говорило: «Всё под контролем».

— Ну, — сказал А-Шу, не сводя с неё взгляда. — Проблем не было?

— Нет. Служащие отеля за пару фэней наняли рикшу и проводили меня до кафе. Вернулась так же, — ответила Чэнь Юэ, закрывая за собой дверь. — Ты не о том спрашиваешь, муженек.

Она подошла к А-Шу, взяла на руки Ли Хуа, проверила ребенка и, уложив ее на кровать, повернулась к мужчинам и улыбнулась — уже без насмешки, просто светло и тепло.

— Можете поздравить. Мне подарили два билета на сегодняшнее представление.

Цзинфан, до этого момента стоявший как вкопанный, сделал шаг вперёд.

— Она пригласила тебя на спектакль? Сама? - Сказать, что Цзинфан был удивлён, значило не сказать ничего.

— Сама. И очень искренне. — Чэнь Юэ вытащила из рукава два билета и помахала ими в воздухе. — Я сказала, что хочу увидеть, как она играет. И она предложила прийти сегодня вечером в пять.

— То есть через час. И ты согласилась? - спросил А-Шу, наблюдая за супругой со смесью восхищения и тревоги.

— Конечно. Я же хочу увидеть её на сцене. Да и вообще... настоящий европейский театр... это очень интересно. — Чэнь Юэ перевела взгляд на А-Шу. — И ты пойдёшь со мной, дорогой. Потому что тебе тоже нужно увидеть её там. Не в кафе, не за разговором, а в её стихии. Там видно всё.

— Я-то пойду, — сказал он, откинувшись на кресле и задумчиво почесав бровь. — Но, дорогая. А как же дети? - спросил А-Шу, на что Чэнь Юэ усмехнулась.

— Думаю, ради своего будущего, дядюшка Цзинфан приглядит за ними.

Цзинфан, который только что начал расслабляться, снова напрягся.

— Что? Я? С детьми? — он перевёл взгляд с Чэнь Юэ на Гоцяна, который сидел на полу с деревянной саблей и смотрел на него с явным интересом. — Я даже не знаю, как с ними обращаться!

— Это просто, — сказал А-Шу, поднимаясь с кресла. — Гоцян любит истории про солдат и драконов. Путешествие за Запад заходит на ура. Ли Хуа, скорее всего, проспит весь вечер. А если она проснётся — просто покачай её на руках. Она успокаивается, когда её носят.

— Но…

— Ты справишься, — перебила Чэнь Юэ, протягивая билеты А-Шу. — Ты же дипломат. Ты умеешь договариваться с людьми. С детьми то же самое. Только они немножечко честнее взрослых.

Посмотрел на них детей, потом на брата, потом снова на Чэнь Юэ.

— Вы меня используете.

— Мы тебя проверяем, — поправил А-Шу с лёгкой улыбкой. — Если всё получится, то у вас с Лань тоже будут свои. Считай это бесплатной тренировкой. И да… ты же понимаешь, что я с тобой сделаю, дорогой старший брат, если с ними что-то случится?

Цзинфан перевёл взгляд с улыбающегося А-Шу на Гоцяна, который уже подполз к его ногам и с интересом рассматривал сапоги, и на мирно посапывающую Ли Хуа. И хоть он был в растерянности, но в глубине души понимал, что это, возможно, лучшая проверка из всех, что могли ему устроить.

— Я понял, — сказал он со вздохом. — Если с ними что-то случится — ты меня убьёшь. Медленно и с особым цинизмом.

— Вот видишь, — кивнул А-Шу, направляясь к двери. — Ты всё правильно понимаешь.

— Дядя, а ты умеешь сражаться с драконами? - неожиданно подал голос племянник, после чего Цзинфан посмотрел на него, потом на брата, потом на Чэнь Юэ, которая уже открывала дверь.

— Я учусь, — сказал он и вздохнул с таким видом, будто его приговорили к чему-то очень серьёзному. — Ладно. Идите. Я справлюсь.

— Я знаю, — сказала Чэнь Юэ, оборачиваясь на пороге. — И Цзинфан? Не дай ему найти саблю побольше. Иначе он кого-то покалечит. - Невестка говорила с легкой усмешкой, а А-Шу смотрел на него со смесью сочувствия и легкой угрозы.

И впечатлённый Цзинфан, посмотрев на Гоцяна, который продолжал с интересом разглядывать его сапоги, понял, что этот вечер будет долгим.

Сноски

¹ Шанхай в 1880-х годах — крупнейший портовый город Китая, разделённый на три части: китайский город, международный сеттльмент (под управлением Великобритании и США) и французскую концессию. К 1887 году население превышало 400 тысяч человек. Город был главными воротами западного влияния в Китае.

² Бунд (外灘, Вайтань) — набережная на западном берегу реки Хуанпу, деловой центр международного сеттльмента. Здесь располагались штаб-квартиры крупнейших торговых домов, банков и пароходных компаний. Своё название получил от английского «bund» — «дамба, набережная».

³ Хуанпу (黃浦江) — река, протекающая через Шанхай и впадающая в Янцзы. Главная транспортная артерия города, по которой круглосуточно двигались джонки, сампаны и иностранные пароходы.

⁴ Нанкинская дорога (南京路, Наньцзин лу) — главная торговая улица международного сеттльмента, протянувшаяся от Бунда на запад. В 1880-х годах здесь располагались лучшие магазины, рестораны и отели Шанхая.

⁵ Гостиница «Палас» (Palace Hotel) — одна из самых престижных гостиниц старого Шанхая. Изначально называлась «Центральный отель» (Central Hotel), была построена в 1850-х годах. В 1880-х годах, после ребрендинга, стала называться «Палас». Располагалась на углу Бунда и Нанкинской дороги. Славилась европейским сервисом, ванными комнатами в номерах и видом на Хуанпу.

⁶ Шэн Сюаньхуай (盛宣懷, 1844–1916) — предприниматель, промышленник и доверенное лицо Ли Хунчжана. Руководил пароходством, телеграфными линиями и железнодорожным строительством. В 1880-х годах был правой рукой наместника Чжили по всем коммерческим вопросам.

⁷ Гаубицы Круппа — лёгкие артиллерийские орудия немецкой фирмы «Крупп», которые активно закупались цинским правительством в 1870–1880-х годах для модернизации армии. Ли Хунчжан был главным сторонником перевооружения. Шесть лёгких гаубиц, о которых идёт речь, — часть этих поставок.

⁸ Чаньшань (長衫) — традиционный китайский мужской халат прямого покроя с длинными рукавами. В 1880-х годах его продолжали носить образованные китайцы, не принявшие европейскую моду, в отличие от жителей портовых городов, которые часто переходили на западный костюм.

⁹ Рикша (人力車, жэньличэ) — двухколёсная повозка, которую тянул за собой человек. Появилась в Японии в конце 1860-х годов и быстро распространилась по портовым городам Китая, став основным видом городского транспорта в Шанхае.

¹⁰ «Маоэрси» (貓兒戲) — женские театральные труппы, возродившиеся в портовых городах после цинского запрета 1772 года. Название переводится как «представления кошек» или «кошачьи игры». Выступали в основном в сеттльменте, где китайские законы действовали не в полной мере.

¹¹ «Шэньбао» (申報) — крупнейшая и самая влиятельная китайская газета, издававшаяся в Шанхае с 1872 года. Освещала внутренние и международные новости, публиковала статьи о политике, экономике и культуре. Была известна своей независимой позицией.

¹² Кофе в Китае XIX века — кофе был завезён в Китай европейцами и не входил в традиционную культуру. Употреблялся в основном в портовых городах, среди иностранцев и тех китайцев, которые перенимали западные обычаи. Для жителя провинции вроде Чэнь Юэ это был экзотический напиток. Сравнение с перестоявшим пуэром — точное: и пуэр, и кофе обладают характерной горчинкой, хотя и разного происхождения.

¹³ Пуэр (普洱茶) — китайский ферментированный чай из провинции Юньнань. Отличается характерным землистым вкусом и горчинкой, которые усиливаются при долгом настаивании. Чэнь Юэ сравнивает горький кофе с перестоявшим пуэром — это сравнение понятно любому китайцу, но совершенно незнакомо европейцу.

¹⁴ Сеттльмент — район Шанхая, находившийся под иностранной юрисдикцией. Здесь действовали европейские законы, что позволяло женским труппам выступать свободно, без ограничений, налагавшихся цинскими властями на остальной территории Китая.

¹⁵ Нефритовые чётки (玉念珠, юй няньчжу) — аксессуар, который знатные дамы использовали для успокоения и сосредоточения. В отличие от буддийских монахов, которые перебирали чётки во время молитвы, светские женщины часто носили их на запястье как символ статуса. Чётки из хотанского нефрита, которые Чэнь Юэ носит на руке, — подарок свёкра за рождение наследника.

¹⁶ «Путешествие на Запад» (西遊記, Си ю цзи) — один из четырёх классических китайских романов, приписываемый У Чэнъэню (XVI век). Повествует о путешествии монаха Сюаньцзана в Индию за священными текстами в сопровождении волшебника Сунь Укуна и других спутников. Полна битв с демонами и драконами — именно поэтому А-Шу рекомендует её как идеальное чтение для Гоцяна.

¹⁷ Фэнь (分) — мелкая денежная единица в цинском Китае. Один цянь (錢) равнялся десяти фэням, один лян (兩) — ста цяням. Пара фэней, которые Чэнь Юэ заплатила служащему отеля за вызов рикши, — сумма незначительная, сравнимая с чаевыми.

¹⁸ Вторая память А-Шу — впервые подробно раскрытая в главе 10 первой книги, эта способность проявляется здесь в бытовой сцене. Ощущение знакомости европейского интерьера — не тактическое знание, а смутное воспоминание о прошлой жизни. В отличие от чётких «озарений» (тактика, языки, математика), это ощущение более зыбкое и вызывает у А-Шу не уверенность, а тревожное любопытство.

Глава 27. За кулисами

Театр располагался в глубине узкого переулка, отходившего от Нанкинской дороги, — в двух шагах от Бунда, но словно в другом мире. Снаружи он ничем не отличался от соседних зданий: та же серая кирпичная кладка, те же деревянные ставни с облупившейся краской, те же вывески на китайском и английском, обещавшие «лучшее представление в Шанхае» и «подлинное искусство маоэрси». Но за тяжёлой дубовой дверью с бронзовой ручкой в виде львиной головы скрывался совсем другой мир.

Зал был небольшим — человек на двести, не больше. Вдоль стен тянулись ряды деревянных скамей, покрытых тёмно-красным лаком, с вырезанными на спинках иероглифами удачи и долголетия. Сцена, приподнятая над полом на добрых полтора человеческих роста, была окутана тяжёлым бордовым занавесом с золотой вышивкой — драконы извивались среди облаков, пионы распускались по краям. По бокам висели парные свитки с каллиграфией — строки из «Ши цзина», переложенные на язык театральных подмостков.

Публика была пёстрой: купцы в европейских сюртуках сидели рядом с чиновниками в традиционных халатах, несколько иностранцев в пробковых шлемах соседствовали с китайскими студентами, две пожилые женщины в тёмных одеждах перебирали чётки, а в первом ряду замерли буддийские монахи в жёлтых рясах. Шум стоял такой, что А-Шу, привыкший к тишине штабных палаток, на мгновение замер у входа. Пахло жасминовым чаем, жареными семечками и лакрицей.

— Ты никогда не был в настоящем театре? — спросила Чэнь Юэ, беря его под руку.

— Был. В Тянцзине. Но там всё иначе. Там тишина, церемонии и сплошной официоз. А здесь…

— Здесь все равны. Или почти все. Это театр маоэрси — все роли исполняют женщины. Даже императоров и воинов играют девушки.

— Да... Цзинфан упоминал об этом. Женский театр... хм, - задумчиво пробормотал А-Шу.

Они прошли к своим местам — третий ряд, прямо перед сценой. А-Шу сел и вдруг поймал себя на мысли, что волнуется. Не за себя — за Цзинфана.

Лампы по бокам сцены прикрутили, свет стал мягче. Запах ладана поплыл от сцены — кто-то зажёг курильницу. Занавес дрогнул. Представление началось.

Пьеса была написана на основе одного из вариантов легенды о Мулань. Главную роль — саму Мулань — исполняла высокая актриса с резкими чертами лица и властным, хорошо поставленным голосом. Она была хороша, статна, каждое движение отточено до автоматизма. Зал принимал её благосклонно — хлопали, вздыхали в нужных местах. Чэнь Юэ, подавшись вперёд, не отрывала глаз от сцены. А-Шу же отвлёкся уже через четверть часа. Он смотрел не на Мулань, а на тех, кто стоял за её спиной.

Лань появилась во втором акте. Одна из воинов, безмолвная тень за плечом главной героини. В руке у неё был меч — такой же бутафорский, как у остальных, но она держала его не как реквизит а как настоящее оружие. Пальцы сжимали рукоять плотно и привычно; она переносила вес с ноги на ногу, ожидая команды словно настоящий солдат перед боем. А-Шу заметил это сразу.

Она вышла вперёд всего дважды. В первый раз — чтобы подать главной героине плащ. Во второй — в сцене битвы, когда войско Мулань штурмовало городские стены. Ей досталось всего несколько строк — донесение о подходе вражеского отряда, — но она произнесла их так, что А-Шу забыл о главной актрисе.

— Командир, враг у восточных ворот. Их больше, чем мы думали. Но они не ждут удара с фланга.

И всё. Через минуту она уже снова стояла в заднем ряду, сливаясь с массовкой. Чэнь Юэ пихнула А-Шу в плечо, кивнул в сторону Лань, на что А-Шу кивнул и вдруг заметил кое-что интересно... Лань щурилась. Совсем чуть-чуть, едва заметно — так, как щурятся люди, которые привыкли скрывать свой недостаток. Когда её партнёры по сцене отходили дальше чем на несколько шагов, она делала короткое, почти неуловимое движение головой — наклонялась вперёд, словно пытаясь разглядеть, где они. А когда свет софитов ударил особенно ярко, она на мгновение зажмурилась — и тут же открыла глаза, но было видно: она не видит почти ничего за пределами первых рядов.

А-Шу знал, что эта девушка носит очки, но они с супругой и помыслить не могли, насколько все плохо. Ведь сейчас, на сцене, перед тремя сотнями зрителей, она играла почти вслепую.

— Она не видит, — тихо сказал А-Шу, скорее себе, чем ей.

В кульминационной сцене — последнем бою перед возвращением домой — Лань появилась снова. Теперь она была одной из павших: лежала на краю сцены, неподвижно, а свет софитов скользил по её лицу. Главная героиня произносила финальный монолог, и зал слушал её, затаив дыхание. Чэнь Юэ сжимала подлокотник кресла. Но А-Шу смотрел на Лань. Она лежала, закрыв глаза, и по её щеке катилась самая настоящая слеза. Сейчас она не играла смерть. Она действительно ее пережила!

Занавес опустился и зал тот час же взорвался аплодисментами. Чэнь Юэ хлопала громче всех, а когда повернулась к А-Шу, глаза её сияли.

— Лань прекрасна! — выдохнула она. — Ты видел?

— Да, — ответил А-Шу, спрятав руки в рукава своего халата. — Но она почти слепая.

Чэнь Юэ нахмурилась.

— Что?

— Посмотри, — сказал он тихо. — Она щурится, когда смотрит вдаль.

Чэнь Юэ перевела взгляд на опустевшую сцену, словно пытаясь вспомнить то, что видела — или не видела.

— И всё равно она играет лучше всех, — сказала она наконец.

— Именно. Она не видит зал, но она чувствует его. Редкость, на самом деле.

Он поднялся и оглядел зал. Публика расходилась. А-Шу заметил служащего с медным бейджиком на лацкане и направился к нему. Через мгновение в ладони служащего звякнула пара монета.

— Второй коридор, налево, третья дверь. Она будет там.

За кулисами было тесно и шумно. Яркий свет сцены сменился полумраком, пахло потом, пудрой и старым деревом. Костюмеры бегали с вешалками, актёры разбирали реквизит. А-Шу сразу заметил группу, собравшуюся у дальней стены коридора.

Там стояла Лань. Она была без очков, уже переодетая в свое европейское платье, вот только лицо её выглядело растерянным, почти беззащитным — совсем не таким, как на сцене. Перед ней, перегораживая проход, стояли три женщины в ярких халатах, ещё не снятых после спектакля. Одна из них — та самая высокая актриса, что играла Мулань, — говорила громче остальных, так, чтобы слышали все, кто проходил мимо.

— И что же ты там видела, Лань, с твоим зрением? В третьем ряду сидел кто-то важный, или ты просто моргала от софитов? - издевательство было настолько явным, что А-Шу сжал челюсти.

Другая, пониже ростом, с острым подбородком, подхватила:

— Ты же без очков на сцене всё равно ничего не видишь. Как ты вообще играешь? Может, тебе стоит выступать в темноте — там ты будешь выглядеть так же, как и со зрением.

Третья, самая молодая, уже откровенно смеялась, подстёгивая двух старших.

— Четырёхглазая, — произнесла высокая, взмахнув веером в руке. — Ты что? Думаешь, что очки делают тебя умнее? Очкастая дурнушка, которая думает, что умеет играть! Твоё место — в третьем ряду, а лучше — вообще за дверью.

Лань молчала. Она опустила глаза и ждала. Её руки, ещё недавно державшие меч, безвольно висели вдоль тела. Очки лежали где-то на столике, вне досягаемости, и она даже не пыталась их найти.

— Даже не смей больше так выделятся! - с явно угрозой произнесла та, что пониже, - Ничто не должно портить впечатление от нашей Цинь Хуалянь!

— Подумать только, плакать на сцене! - излишне эмоционально сказала эта самая Цинь Хуалянь. - Какое непотребство!

Чэнь Юэ дёрнулась вперёд, но А-Шу остановил её, чуть сжав руку. Он хотел посмотреть, что будет дальше.

Лань подняла голову. Медленно, очень медленно — словно каждое движение давалось ей с трудом. Она всё ещё щурилась, но в её глазах мелькнуло что-то другое. Что-то похожее на сталь.

— Я могу видеть достаточно, — сказала она тихо, но отчётливо. — И на сцене я не делаю ничего такого, чего бы не разрешил постановщик!

Высокая актриса замерла на полуслове. Её лицо, только что искажённое насмешкой, дрогнуло — рот приоткрылся, потом закрылся. Она хотела что-то ответить — и не нашлась.

А потом её глаза сузились, и А-Шу увидел, как в них закипает то, что не имело ничего общего с актёрской игрой. Чистая, неприкрытая ярость. Та самая, которая копится годами и ищет выход.

— Ты стала забывать своё место, — прорычала она, и голос её, ещё минуту назад поставленный и театральный, теперь звучал низко, почти по-звериному.

Она шагнула вперёд и замахнулась — не театрально, не для вида. Тяжёлая ладонь взлетела вверх, целясь в лицо Лань, в эти беззащитные близорукие глаза, которые даже не видели удара. Две другие актрисы отшатнулись — такого не ожидали даже они.

Чэнь Юэ ахнула. А-Шу сорвался с места.

Но в этот миг Лань — та самая Лань, которая только что стояла, опустив плечи и безвольно уронив руки, — сделала неуловимое, почти невидимое движение. Она не отшатнулась, не зажмурилась, не вжала голову в плечи. Она просто сместилась в сторону — плавно, как вода обтекает камень, — и тяжёлая ладонь, предназначавшаяся её щеке, с глухим стуком впечаталась в дощатую стену за её спиной.

— А-а-а-а! — взвыла ведущая актриса, прижимая ушибленную руку к груди. Лицо её перекосилось от боли. — Ты!.. Да как ты...

— А я думала, это у меня проблемы со зрением, — произнесла Лань жёстким, неприятным голосом и посмотрела на окруживших её девиц каким-то... А-Шу назвал бы этот взгляд страшным, но это слово не полностью отразило бы то, каким был взгляд Лань. — Уходите, пока живы, — сказала она, и девицы отпрянули от неё.

— Она чокнутая. Уходим, — сказала самая младшая, и все они поспешили ретироваться. Но стоило им исчезнуть, как лицо Лань исказилось от грусти. Она села на корточки, обняв колени, и горько зарыдала.

— За что? За что мне это?

Чэнь Юэ дёрнулась вперёд — но А-Шу остановил её, чуть сжав руку.

— Подожди, — сказал он тихо.

— Но она же…

— Подожди.

Чэнь Юэ замерла, бросив на мужа быстрый взгляд и сразу поняла, почему он ее остановил. Увы, но иногда человеку нужно пройти через что-то самому.

Лань плакала. Плечи её вздрагивали и так небрежная прическа совсем развалилась, но она не обращала на нее никакого внимания... Она просто сидела, обхватив колени руками, и слёзы катились по её щекам, оставляя мокрые дорожки на раскрасневшейся коже. Она больше не повторяла «за что», не спрашивала и не жаловалась в никуда. Она просто плакала — как плачут люди, которые слишком долго держали всё в себе и наконец позволили себе отпустить.

Прошла минута, другая. Рыдания стали тише, плечи перестали вздрагивать. Лань глубоко вздохнула — прерывисто, как ребёнок после долгого плача, — и медленно подняла голову. Беззащитные без очков глаза на миг блеснули сталью. А затем она вытерла лицо рукавом — без жеманства, без попытки сохранить достоинство, просто потому что слёзы мешали ей видеть.

И в этот момент А-Шу разжал руку.

— Теперь можно, — сказал он Чэнь Юэ. — но... не жалей ее. Сделай вид, что мы ничего не видели.

Чэнь Юэ на мгновение замерла, встретившись с мужем взглядом и сжав губы. Если она сейчас бросится к Лань с объятиями и словами утешения, это унизит её сильнее, чем любые насмешки. Потому что тот, кого жалеют, навсегда остаётся жертвой.

И вот она выпрямила спину, сделала глубокий вдох — и шагнула вперёд. Она шла по коридору спокойно, неторопливо, как человек, который только что свернул не в тот поворот и теперь ищет нужную дверь. Ни тени тревоги на лице, ни проблеска сочувствия. Только лёгкое, почти рассеянное любопытство — как у зрительницы, которая случайно забрела за кулисы и теперь не знает, куда идти.

Лань всё ещё сидела на корточках. Она уже не плакала — просто сидела, привалившись спиной к стене, и смотрела перед собой невидящим взглядом. Очки лежали на полу рядом — она так и не надела их, и теперь мир вокруг был размыт, как старая акварель. Шаги она услышала раньше, чем смогла разглядеть, кто идёт.

— Кто здесь? — спросила она хрипло и зашарила рукой по полу, пытаясь нащупать очки.

Чэнь Юэ подошла ближе, наклонилась, подняла очки и аккуратно, почти церемонно вложила их Лань в ладонь.

— Вы, кажется, обронили, — сказала она ровным, ничего не выражающим голосом. — Я увидела, когда проходила мимо. Решила помочь.

Лань торопливо надела очки. Мир обрёл резкость. Она увидела перед собой женщину — ту самую, из кафе, в тёмно-зелёном платье с вышивкой по вороту. Нефритовые чётки на запястье. Спокойное, приветливое лицо без тени жалости.

— Чэнь Юэ… — выдохнула Лань и вдруг осeклась, осознав, что та, кажется, ничего не видела. — Вы… вы только что пришли?

— Да, — солгала Чэнь Юэ с той же спокойной улыбкой, с какой пила кофе несколько часов назад. — Искала вас, чтобы ещё раз поблагодарить за спектакль. Мне сказали, что вы где-то здесь.

Лань поднялась на ноги — неловко, цепляясь за стену, но всё же поднялась. Она отряхнула платье, поправила очки, провела ладонью по волосам, пытаясь привести себя в порядок. На щеках ещё оставались мокрые дорожки, но глаза уже были сухими.

— Спасибо, — сказала она и вдруг криво усмехнулась. — Простите, я… я немного устала после спектакля. Тяжёлая роль.

— Это было заметно, — раздался голос из полумрака.

Лань вздрогнула и обернулась. Из тени, куда не доставал свет масляных ламп, вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, с аккуратно подстриженной косой и внимательным взглядом. Он не улыбался, но в его лице не было и холода — скорее, спокойное, оценивающее внимание. Ей показалось, что именно так смотрят люди, которые привыкли замечать детали.

— Мой муж, господин Ли, — представила Чэнь Юэ, и в её голосе прозвучала лёгкая, едва заметная гордость.

А-Шу шагнул ближе. Он не кланялся — не потому что был невежлив, а потому что не хотел добавлять этой сцене лишней официальности. Вместо этого он просто встретил взгляд Лань и сказал:

— Я видел вашу игру. Не играя главной роли, вы были лучшей на этой сцене. Такое редко увидишь.

Лань опустила взгляд. На её щеках, всё ещё бледных после недавних слёз, проступил смущённый румянец — живой, не театральный, тот самый, что появляется у человека, которого застали врасплох.

— Вы преувеличиваете, — сказала она, поправляя очки, и голос её прозвучал тише, чем ей хотелось бы. — Я всего лишь подала плащ и сказала три фразы. Это не игра. Это даже ролью назвать нельзя.

— Иногда три фразы говорят больше, чем целый монолог, — ответил А-Шу с легкой улыбкой. — Вы вели себя на сцене так, что я забыл о главной героине. А это не каждому дано.

Лань хотела было возразить, но не нашлась с ответом. Она перевела взгляд на Чэнь Юэ, словно ища у неё поддержки или, может быть, подтверждения, что всё это ей не снится. Чэнь Юэ чуть заметно улыбнулась и кивнула — мол, он прав, и я тоже так думаю.

— Я… — Лань снова поправила очки, хотя они сидели идеально. — Я не знаю, что сказать. Обычно после спектакля мне говорят совсем другое. Или ничего не говорят.

— Значит, те, кто говорит другое, ничего не понимают в театре, — сказал А-Шу с легкой иронии. — А те, кто молчит, просто завидуют.

Лань вдруг тихо рассмеялась — не горько, не надрывно, а как-то удивлённо, словно сама не ожидала от себя такого звука, то и дело ища куда спрятать руки, которые стали жить своей жизнью от столь неожиданной похвалы и сильнейшего смущения из-за этого.

— Я здесь по делам службы, — Тем временем, продолжил А-Шу, сделав вдох, — И, если честно, раз уж вы так удачно познакомились, хотел бы попросить вас показать Чэнь Юэ город. Я буду занят ближайшие несколько дней, а она в Шанхае впервые. Одну я бы её не отпустил — сами понимаете, небезопасно. А вам, мне кажется, это тоже будет в радость.

Лань перевела взгляд с него на Чэнь Юэ, и в её глазах мелькнуло удивление — не наигранное, а самое настоящее. Она явно не привыкла, чтобы незнакомые люди обращались к ней с такими просьбами.

— Я… — она запнулась, поправила очки. — Вы правда хотите, чтобы я показала ей город? Но я не гид! И я не знаю, что именно вам интересно.

— Мне интересно всё, — сказала Чэнь Юэ и улыбнулась. — Я никогда не была в Шанхае. Я видела только набережную из окна гостиницы и Нанкинскую дорогу по пути сюда. А мне хочется увидеть настоящий город. Когда еще удастся выбраться из нашего Аньхоя. Да, милый? - спросила она и Лань показалось, что это была явная шпилька в сторону супруга, который, впрочем, в ответ лишь криво усмехнулся.

— Хорошо. - Лань помолчала, переваривая услышанное. Потом кивнула — медленно, но решительно. - Я знаю несколько мест, куда не водят туристов. Маленький чайный дом на Сучжоу-крик, где подают лучший лунцзин в городе. Переулок книготорговцев за Храмовым мостом. Старый сад Юй Юань, если прийти туда рано утром, пока нет толпы. — Она чуть оживилась. — И рынок на Фучжоу-роуд. Там продают древние свитки, но нужно знать, у кого покупать. И ещё…

Она осеклась, заметив, что говорит слишком быстро и слишком много. Смутилась, поправила очки.

— Простите. Я увлеклась.

— Не извиняйтесь, — сказал А-Шу, улыбаясь. — Именно этого я и хотел.

— Тогда договорились, — сказала Чэнь Юэ уже явно предвкушала интересную прогулку. — Тогда встретимся завтра утром! Если у тебя нет спектакля, конечно.

— Завтра у меня как раз свободный день, — ответила Лань и улыбнулась — на этот раз смелее. — Я зайду за вами в гостиницу. Скажем, в девять?

— В девять, — кивнула Чэнь Юэ. — Я буду ждать.

Они попрощались. Лань ещё раз поправила очки, поклонилась — чуть неловко, но искренне — и скрылась в глубине коридора. А-Шу и Чэнь Юэ остались вдвоём.

— Ну, — сказала Чэнь Юэ, беря мужа под руку, — кажется, ты только что решил нашу проблему.

— Я просто попросил её показать тебе город, — ответил А-Шу, но в его голосе слышалось довольство.

— Конечно. — Чэнь Юэ усмехнулась. — Просто попросил. Как ты всегда делаешь. А в итоге всё выходит именно так, как ты задумал.

А-Шу ничего не ответил. Он думал о том, что завтра утром его жена отправится гулять по Шанхаю с женщиной, которую любит его брат. Женщину пускай и не из круга, но добрую и отзывчивую. И вполне возможно, что это был наилучший из исходов, который вообще они могли предполагать.

Вот только кое-что не давало ему покоя. Уж слишком плавно милая Лань ушла из под удара.

***

В гостиницу они вернулись затемно. Шанхай за окнами экипажа гудел и переливался огнями, но А-Шу смотрел не на город — он думал о Лань, о Цзинфане, о том, что завтрашний день решит многое.

Вот только когда дверь номера открылась, они замерли на пороге, не зная как реагировать.

Комната выглядела так, будто по ней пронеслась небольшая, но очень решительная армия. Подушки с кресел были сорваны и составлены в подобие баррикады вокруг журнального столика. Одна из них, надорванная по шву, вываливала наружу пух — он белыми хлопьями разлетелся по ковру и теперь покачивался в воздухе при каждом движении. Пустая чашка из-под чая стояла на перевёрнутом подносе. Стул был накрыт скатертью и, судя по всему, изображал крепостную башню. На полу валялись: скомканная салфетка, яблочный огрызок, рассыпанные игральные кости и чей-то носок.

Посреди этого разгрома, скрестив ноги и привалившись спиной к перевёрнутому креслу, сидел Цзинфан. Он был без жилета, рубашка его наполовину выбилась из брюк, воротник расстёгнут. Волосы торчали в разные стороны. Лицо его выражало ту особую, глубокую, почти философскую степень усталости, какая бывает только у людей, которые несколько часов подряд пытались утихомирить двух детей — и потерпели сокрушительное поражение.

На коленях у него, свернувшись калачиком и засунув в рот большой палец, спала Ли Хуа. Спала она, судя по её раскрасневшемуся личику, крепко и безмятежно — в отличие от всех остальных и, в особенности ее старшего брата.

Гоцян не спал. Он стоял на баррикаде из подушек в позе, которая должна была изображать воина, — ноги на ширине плеч, одна рука упёрта в бок, во второй зажата деревянная сабля, когда-то подаренная дядюшкой Дашу. Голову его венчала салфетка, свёрнутая в подобие короны. Она была закреплена на затылке шнурком от занавески и теперь съехала набок, отчего юный воитель выглядел не столько воином, сколько пиратом на европейский манер. На плечах, заменяя императорский плащ, висела скатерть, подхваченная у горла поясом от отцовского халата.

— Я — Лю Бэй! — заявил он, завидев родителей, и взмахнул саблей. — Я защищаю царство Шу от врагов! Дядя Цзинфан — мой генерал, но он устал и сдался в плен. Не мешайте мне, я веду переговоры с вражеским лазутчиком! — он указал саблей на перевёрнутый стул, где, по-видимому, и находился воображаемый лазутчик.

А-Шу медленно перевёл взгляд на брата.

— Ты сдался в плен? — спросил он, с трудом сдерживая усмешку.

— Какой позор! - саркастично заметила Чэнь Юэ, скрестив руки на груди.

Цзинфан приоткрыл один глаз.

— Я сдался, — прохрипел он, — потому что переговоры с лазутчиком длились уже второй час, а моя кавалерия дезертировала. — Он покосился на баррикаду. — И ещё потому, что этот мелкий тиран конфисковал мои сапоги. Они теперь — вражеская крепость.

А-Шу проследил за его взглядом. Сапоги Цзинфана действительно стояли в углу, накрытые подушкой, и были обставлены игральными костями, изображавшими, видимо, гарнизон.

Чэнь Юэ, всё это время стоявшая рядом с мужем, тихо рассмеялась и покачала головой. Потом, не говоря ни слова, подошла к Цзинфану, осторожно, чтобы не разбудить, приняла из его рук Ли Хуа и унесла её в спальню. Девочка даже не пошевелилась.

Гоцян, заметив, что его корона окончательно съехала на ухо, досадливо поправил её свободной рукой и снова взмахнул саблей.

— Отец! Ты вовремя! Враг у ворот, а мой генерал предал меня!

— Я не предал, — слабо возразил Цзинфан, прикрыв глаза. — Я тактически отступил в состояние глубокого сна.

А-Шу подошёл к сыну, присел на корточки и осторожно, но твёрдо разжал его пальцы на рукояти сабли.

— Лю Бэй, — сказал он, глядя сыну в глаза, — великий полководец должен уметь не только сражаться, но и вовремя отводить войска на отдых. Завтра ты продолжишь свою кампанию. А сейчас — спать.

— Но враг…

— Враг тоже устал. Я договорюсь с ним о перемирии. Даю слово.

Гоцян нахмурился — совсем как отец, когда тот обдумывал сложное тактическое решение, — потом важно кивнул.

— Хорошо. Но только до рассвета!

— До рассвета, — подтвердил А-Шу.

Он поднял сына на руки, краем глаза заметив, что тот зевнул, отнёс в спальню и уложил рядом с сестрой. Когда он вернулся, Чэнь Юэ уже сидела на подлокотнике кресла, которое Цзинфан так и не удосужился поднять, и смотрела на шурина с выражением глубокого, почти материнского сочувствия.

— Ты как? — спросил А-Шу, опускаясь на соседний стул — тот, что не был накрыт скатертью и не изображал крепость.

Цзинфан медленно, с видимым усилием, сел прямо. Потом запустил пятерню в волосы, вытащил оттуда пуховое пёрышко, посмотрел на него с недоумением и отбросил в сторону.

— Знаешь, — сказал он, и голос его звучал уже почти осмысленно, — я думал, что переговоры с французами — это самое изматывающее занятие в моей жизни. Я ошибался. Самое изматывающее занятие в моей жизни — это пытаться уложить спать твоего сына, когда он вообразил себя императором Шу.

— Он не император Шу, — поправил А-Шу, потянувшись за графином и подавая брату стакан воды. — Он Лю Бэй. Императором он ещё не стал. Пока только претендует.

— О, прости, — Цзинфан принял стакан и сделал жадный глоток. — Я, знаешь ли, за два часа осады вражеской крепости немного подрастерял знание исторических деталей. — Он вернул стакан и снова откинулся на спинку, прикрыв глаза. — Я боялся, что он разбудит Ли Хуа. Но она, кажется, спит как убитая.

— Она у нас спокойная, — сказала Чэнь Юэ, явно сдерживая смех. — Вся в меня.

Цзинфан приоткрыл один глаз и посмотрел на неё.

— Ты была спокойной? Когда мы познакомились, ты заставила меня играть с тобой в салки по всему саду, а потом обозвала «медленным, как сонная черепаха».

— Это было в детстве, — отозвалась Чэнь Юэ с лёгкой усмешкой. — С тех пор я повзрослела.

— Я заметил. — иронично заметил Цзинфан и снова закрыл глаза. — С тех пор ты стала гораздо опаснее.

А-Шу усмехнулся и подобрал с пола одну из игральных костей, повертел в пальцах.

— Спасибо, — сказал он с отчётливым чувством благодарности в голосе. — За то, что присмотрел за ними.

Цзинфан махнул рукой, не открывая глаз.

— Я твой брат. Это моя обязанность — терпеть твоих детей.

— И я ценю это.

— Еще бы ты не ценил. — Он помолчал, потом вдруг сел прямо и посмотрел на А-Шу уже совсем другим взглядом — усталым, но осмысленным. — Ладно. Рассказывай. Как всё прошло?

А-Шу переглянулся с женой. Чэнь Юэ чуть заметно кивнула — мол, говори ты.

— Хорошо, — сказал А-Шу с вздохом. — Она хорошая, Цзинфан. Но... очень несчастная.

Цзинфан долго молчал, глядя на брата. Потом медленно, очень медленно выдохнул — так, будто всё это время держал что-то внутри и наконец позволил этому выйти. И вдруг, без всякого предупреждения, широко, по-мальчишески улыбнулся.

— Я знаю, — сказал он тихо. — Я всегда это знал. - Потом моргнул, осознав что-то, и уставился на А-Шу с новым выражением — тревожным, почти паническим. — Подожди. Как она вам? Вы же не…

— Нет, — перебил А-Шу, предвидя вопрос. — Она не знает, кто я. Для неё мы просто пара, которая пришла посмотреть спектакль. И которая попросила её показать Чэнь Юэ город.

Цзинфан замер с приоткрытым ртом.

— Вы попросили её показать город?

— Я попросила, — уточнила Чэнь Юэ. — Вернее, твой брат попросил от моего имени. Завтра утром она зайдёт за мной, и мы пойдём гулять по Шанхаю. Она обещала показать мне чайный дом на Сучжоу-крик и рынок на Фучжоу-роуд.

— Она поведёт тебя в чайный дом на Сучжоу-крик? — переспросил Цзинфан с таким выражением, будто ему только что сообщили, что его невеста отправляется в военный поход.

— Да. А что?

— Ничего. — Он покачал головой, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Просто это её любимое место. Она никому о нём не рассказывает. Даже мне она сказала о нем только через месяц после знакомства.

— Значит, я ей понравилась, — сказала Чэнь Юэ, а на ее губах заиграла довольная улыбка.

Цзинфан перевёл взгляд с неё на брата, потом снова на неё. И вдруг, сам того не замечая, вновь улыбнулся.

— Спасибо, — сказал он с вздохом облегчения. — Спасиба вам обоим за то, что приехали и что пошли к ней. За всё.

А-Шу ничего не ответил. Он просто поднял с пола скатерть, которая ещё недавно была императорским плащом, аккуратно сложил и положил на стол. За окнами шумел ночной Шанхай — город, который никогда не спит. А в комнате, среди разбросанных подушек и рассыпанных игральных костей, трое людей сидели в уютной тишине, и каждый думал о своём. Цзинфан — о женщине, которая завтра поведёт его невестку пить чай на Сучжоу-крик. Чэнь Юэ — о городе, который ей только предстояло узнать. А-Шу — о письме, которое очень скоро нужно будет написать отцу. Но это будет завтра. А сегодня — сегодня они просто сидели рядом, и этого было достаточно.

Сноски

¹ «Ши цзин» (詩經, «Книга песен») — один из древнейших памятников китайской литературы, собрание поэтических текстов XI–VI веков до н. э. Входит в конфуцианский канон. Строки на свитках по бокам сцены переложены на язык театральных подмостков — распространённая практика в традиционных китайских театрах.

² Легенда о Мулань — народная легенда о девушке, которая переоделась мужчиной, чтобы заменить больного отца в императорской армии. Существует множество версий; в театре маоэрси эта история приобретала особый смысл, поскольку все роли исполняли женщины, и зрители видели актрису, играющую женщину, которая притворяется мужчиной.

³ Лакрица (甘草, ганьцао) — сладкий корень, популярный в Китае как в медицине, так и в кулинарии. В театрах продавалась как дешёвое лакомство наряду с жареными семечками и чаем.

⁴ Жасминовый чай (茉莉花茶, молихуача) — зелёный чай, ароматизированный цветками жасмина. Один из самых популярных сортов чая в цинском Китае, подавался в театрах и чайных домах.

⁵ Софиты — театральные осветительные приборы. В шанхайских театрах 1880-х годов использовались масляные и газовые лампы, расположенные над сценой. Их свет был ярким, но неравномерным, что создавало дополнительную трудность для актрисы с плохим зрением.

⁶ Лю Бэй (劉備, 161–223) — основатель царства Шу, один из центральных персонажей романа «Троецарствие». В народной традиции — образец добродетельного и справедливого правителя. Гоцян играет именно в него, а не просто в «императора Шу», что говорит о его хорошем знании классики для трёхлетнего ребёнка.

⁷ Царство Шу (蜀漢, Шу Хань) — одно из трёх царств эпохи Троецарствия (220–280), основанное Лю Бэем. Располагалось на юго-западе Китая, с центром в Чэнду. Гоцян «защищает» его от врагов — то есть от царств Вэй и У.

⁸ Лунцзин (龍井, «Колодец дракона») — один из самых прославленных китайских зелёных чаёв, производимый в Ханчжоу. С XVIII века подавался к императорскому столу. Чайный дом на Сучжоу-крик, где подают лучший лунцзин в городе, — любимое место Лань, о котором она обещает рассказать Чэнь Юэ.

⁹ Сучжоу-крик (蘇州河) — река, протекающая через Шанхай и впадающая в Хуанпу у северного края Бунда. На её берегах располагались склады, фабрики и чайные дома, популярные среди местных жителей.

¹⁰ Храмовый мост (廟橋, Мяоцяо) — мост через Сучжоу-крик в районе старого города. Рядом с ним находился оживлённый рынок, включавший переулок книготорговцев.

¹¹ Сад Юй Юань (豫園) — знаменитый сад в Шанхае, построенный в 1559–1577 годах. Открыт для публики в ограниченные часы. Лань рекомендует посетить его рано утром, пока нет толпы.

¹² Рынок на Фучжоу-роуд (福州路) — улица в международном сеттльменте, известная своими книжными лавками и торговлей антиквариатом. Славилась также как центр проституции, но в дневные часы была оживлённым торговым кварталом.

Глава 28: Маленький Лотос

Утро наступило мягкое, без тумана — редкая удача для Шанхая в это время года. Солнце поднималось над Хуанпу, золотя шпили соборов и черепичные крыши старого города. В воздухе пахло речной водой, жареным кунжутом и близким морем. Рикши уже сновали по набережной, торговцы раскладывали товар, где-то в порту гудел пароход. Город просыпался — шумный, жадный до жизни, ни на минуту не затихающий.

Чэнь Юэ вышла из гостиницы первой и остановилась на крыльце, подставляя лицо утреннему солнцу. На ней было любимое тёмно-зелёное платье с вышивкой по вороту и привычные нефритовые чётки на запястье. Она выглядела отдохнувшей и безмятежной, словно и не было вчерашнего спектакля, словно она не стояла в тёмном коридоре, сжимая руку мужа, пока почти незнакомая девушка плакала на полу.

Рядом с ней, чуть позади, стояла Лань — в простом тёмно-синем платье, белой сорочке, с круглыми очками на переносице и лёгкой шалью на плечах. Она держалась скованно, но в её глазах уже не было вчерашней затравленности. Что-то изменилось. Может быть, ночной сон? Или же она просто была рада новому дню, который обещал на редкость приятную погоду? новый день, который всегда обещает больше, чем прошедший? А может быть на нее так повлияли странные незнакомцы, которые почему-то отнеслись к ней по-доброму? Чэнь Юэ не знала, но чувствовала, что эта девушка в ее компании ощущает себя достаточно комфортно.

Они вышли на Нанкинскую дорогу, когда город засверкал всеми своими красками — вывески на трёх языках, витрины магазинов, рикши, снующие между экипажами, уличные торговцы, выкрикивающие свой товар на смеси шанхайского диалекта и английского. Лань уверенно вела Чэнь Юэ через этот хаос, лавируя между прохожими, сворачивая в переулки, которые были ей явно знакомы до последнего камня.

— Вы хорошо знаете город, — заметила Чэнь Юэ, когда они миновали Храмовый мост и углубились в лабиринт узких улочек, где между домами были натянуты верёвки с бельём, а на мостовой играли дети.

— Я много хожу пешком, — ответила Лань. — Это помогает думать. И ещё… — она запнулась, поправляя очки, — когда я на сцене, я вижу плохо. А когда хожу по городу — вижу всё. И это как будто компенсирует мою проблему со зрением.

Они прошли через шумный рынок на Фучжоу-роуд, где Лань на мгновение задержалась у прилавка с древними свитками. Торговец, немолодой уже человек с жидкой бородой и бегающими глазами, тут же принялся расхваливать свой товар:

— Подлинный манускрипт эпохи Хань, госпожа! Только сегодня, только для вас — всего за два ляна!

Лань взяла свиток, даже не разворачивая, провела пальцем по краю бумаги и вернула его на прилавок.

— Бумага — фабричная, не старше двадцати лет, — сказала она спокойно. — Иероглифы копированы с позднего списка, а не с оригинала. За такие деньги, почтенный, вы могли бы предложить хотя бы искусную подделку, а не это.

Торговец открыл рот, закрыл и предпочёл ретироваться за соседний прилавок, бормоча что-то о «слишком умных покупательницах». Чэнь Юэ, наблюдавшая за этой сценой с живым интересом, рассмеялась:

— Где вы этому научились?

— У отца, — ответила Лань и поправила очки. — Он был учителем в Ханчжоу, держал частную школу. У него была неплохая библиотека, и он учил меня отличать настоящие книги от подделок. Говорил, что это пригодится в жизни.

— И он оказался прав. Навыки действительно оказались полезны, — заметила Чэнь Юэ.

— Иногда, да — Лань чуть усмехнулась. — Но, чаще всего только лишь для того, чтобы не дать себя обмануть на рынке.

Они двинулись дальше. Переулок книготорговцев встретил их запахом старой бумаги и типографской краски. Здесь, в тесных лавках, громоздились до потолка тома в кожаных и матерчатых переплётах — китайская классика соседствовала с европейскими романами, буддийские сутры лежали рядом с учебниками по механике. Лань остановилась у одной из лавок, где хозяин — седой старик в круглых очках, очень похожих на её собственные, — раскладывал на прилавке новое поступление.

— Вы ищете что-то конкретное? — спросила она Чэнь Юэ.

— Что-нибудь для мужа, — ответила та, перебирая тома. — Он у меня немного консервативный, но любит читать. Особенно европейские трактаты о военной тактике и биографии известных полководцев. Но боюсь, здесь я вряд ли найду что-то подходящее.

— Военные трактаты — в лавке на Нанкинской, — сказала Лань, чуть задумавшись. — А здесь — другое. Здесь — книги для души. — Она взяла с прилавка небольшой томик в потёртом переплёте. — Стихи эпохи Тан. Хорошее издание. Я бы купила, если бы могла себе позволить.

Чэнь Юэ заметила, с какой нежностью Лань держала эту книгу — так, как держат старых друзей, с которыми давно не виделись. Не раздумывая, она подозвала хозяина и расплатилась.

— Это вам, — сказала она, кивнув на томик в руках Лань. — Подарок от новой подруги.

Лань замерла на мгновение, потом посмотрела на книгу — осторожно, словно боялась, что та исчезнет, если она сделает резкое движение.

— Я не могу... это слишком дорого... - от удивление она даже немного смешалась.

— Можете, — отрезала Чэнь Юэ. — Мой муж — человек состоятельный. Он не обеднеет от одного томика стихов. А вы — мой гид. И хороший гид заслуживает награды.

Лань опустила глаза и пробормотала что-то похожее на «спасибо» и, чуть помедлив, спрятала книгу в сумке.

Они продолжили путь. Сад Юй Юань встретил их тишиной и прохладой. Старые сосны, причудливые камни, пруд с золотыми рыбками, беседка на холме... В этот утренний час здесь было почти пусто, и Лань, казалось, знала здесь каждый камень. Она показала Чэнь Юэ драконью стену — извилистую каменную ограду с резной головой дракона наверху, — и рассказала легенду о том, как эту стену построили, чтобы отогнать злых духов от соседнего храма. Чэнь Юэ слушала и смотрела на свою спутницу, и чем дольше длилась прогулка, тем больше она понимала, насколько эта женщина образованна и глубока. Лань говорила о саде не как гид, заучивший текст, а как человек, который чувствует красоту и умеет о ней рассказать.

К полудню они устали и зашли в чайный дом на Сучжоу-крик. Это было маленькое, двухэтажное здание, с деревянными резными перилами и выцветшей вывеской. Он стоял на самом берегу, нависая над водой, и из его окон открывался вид на медленно проплывающие баржи с рисом и хлопком. В этот час внутри чайной оказалось тихо и почти пусто. Пахло старым деревом, жасминовым чаем и чем-то ещё едва уловимым, что Чэнь Юэ определила для себя как «запах времени».

Они сели у окна, и Лань заказала лунцзин. Когда чай подали, она сама разлила его по чашкам — с тем особым изяществом, которое выдавало в ней человека, привыкшего к этому ритуалу.

— Вы читали что-нибудь из европейских авторов? — спросила она, поднося чашку к губам.

— Немного, — ответила Чэнь Юэ. — Мой муж привозит книги из своих поездок и позволил мне выписывать литературу из Шанхая. Я читала английских авторов — Джейн Остин, например. «Гордость и предубеждение» — одна из моих любимых книг.

— Элизабет Беннет, — улыбнулась Лань. — Она не боится быть собой, даже когда весь мир против неё. Я её очень люблю.

— А вы? — спросила Чэнь Юэ, отпивая чай. — Что вы читали?

— Недавно закончила «Госпожу Бовари» — в английском переводе, французского я, увы, не знаю. Мне посоветовал... один знакомый. — Она чуть покраснела, и Чэнь Юэ не нужно было гадать, о ком идёт речь. — Сказал, что это одна из лучших книг о том, что бывает, когда человек пытается вырваться из своей жизни. Я прочитала и поняла, что он был прав.

— Флобер — это серьёзный выбор, — заметила Чэнь Юэ. — уверена, что не каждый образованный человек в Шанхае его читал, не говоря уже о том, чтобы понять.

— Я тоже не уверена, что поняла до конца, — призналась Лань. — Но мне кажется, что Эмма Бовари — она как многие женщины, которых я знаю. Только они не во Франции, а здесь, в Шанхае, Пекине... везде. Они хотят большего, чем им дано, и не знают, как это получить. И от этого страдают.

— Вы говорите о себе? — тихо спросила Чэнь Юэ.

Лань помолчала, глядя в свою чашку.

— Может быть. Немного. Но я хотя бы знаю, чего хочу. А она — нет.

Разговор перешёл на других авторов — Руссо, Вольтера, Монтескьё. Лань рассуждала о «Духе законов» с таким пониманием, словно сама сидела в парижском салоне, а не в чайном доме на шанхайской реке. Чэнь Юэ, в свою очередь, делилась тем, что знала сама. И вот, в самый разгар их беседы, в чайную вошли двое.

Первой была женщина — высокая, статная, с резкими, но безусловно красивыми чертами лица. На ней было дорогое платье из переливчатого шёлка, волосы уложены в сложную причёску с нефритовыми шпильками. Она держалась так, словно весь мир был обязан ей кланяться. Рядом с ней, чуть позади, семенил низенький толстячок в традиционном халате тёмно-синего шёлка — явно не из тех, кто привык бывать в обществе таких женщин, и оттого держался немного скованно, но с той особой угодливостью, какая бывает у людей, которые, не обладая какими-то выдающимися способностями, вынуждены платить за доступ к чужой красоте.

Лань застыла. Чэнь Юэ увидела, как её пальцы, сжимавшие чашку, побелели. Лицо, только что оживлённое и вдохновенное, в одно мгновение стало серым, как старая бумага. Она не отводила взгляда от вошедшей — не со страхом, а с тем особым, застарелым ужасом, который не имеет ничего общего с испугом. Так смотрят на то, от чего невозможно убежать.

— Кто это? — тихо спросила Чэнь Юэ, но Лань не ответила. Она просто смотрела, сжав губы в тонкую линию.

Высокая женщина тем временем обвела взглядом зал и заметила их. Её красивое лицо исказилось усмешкой — не весёлой и не насмешливой, а той, что бывает у хищника, заметившего добычу. Она тронула своего спутника за рукав, что-то шепнула ему на ухо и направилась к их столику.

— Лань... дорогуша, — произнесла она, останавливаясь у их столика, а ее голос, слащавый, почти приторный, был похож на патоку, в которую подмешали яд. — Как я рада тебя видеть! А я уж думала, ты прячешься от меня после вчерашнего. Представь себе, иду я, значит, по своим делам с господином Чжэнем, — она небрежно кивнула на толстячка, который мялся за её спиной, не зная, куда деть руки, — и вдруг вижу знакомый профиль. Дай, думаю, зайду, поздороваюсь. А ты, оказывается, не одна!

Она перевела взгляд на Чэнь Юэ — оценивающий, цепкий, мгновенно просканировавший и платье, и осанку, и дорогие нефритовые чётки на запястье. В её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление — она явно не ожидала увидеть Лань в обществе женщины такого круга.

— Представь нас, дорогуша, — сказала она, снова поворачиваясь к Лань, и в её улыбке Чэнь Юэ заметила что-то змеиное. — Кто твоя новая подруга?

— Милая, ты знаешь эту… особу? — спросила Чэнь Юэ, бросив на незваную гостью холодный, оценивающий взгляд. Она узнала её сразу, несмотря на отсутствие грима, — та самая высокая актриса, что играла Мулань, а потом пыталась ударить Лань за кулисами. Теперь она стояла перед ними в дорогом шёлке, с нефритовыми шпильками в волосах и с тем же выражением превосходства на красивом, но неприятном лице.

Лань, всё ещё бледная, едва заметно кивнула.

— Да, — выдавила она. — Это… госпожа Цинь Хуалянь. Мы работаем вместе в одной труппе.

— Ах, вот как, — протянула Чэнь Юэ и снова перевела взгляд на гостью, смерив её тем особым, ничего не выражающим взглядом, которым она обычно оценивала людей, ничего собой не представлявших. — Что ж, очень приятно. Ваше лицо показалось мне знакомым. Вы, кажется, играли вчера главную роль? Очень… профессионально.

Последнее слово прозвучало так, что актриса на мгновение замешкалась, не зная, принять его как комплимент или как оскорбление. Толстячок за её спиной переступил с ноги на ногу.

— Благодарю, — процедила актриса сквозь зубы, и её улыбка стала ещё слаще, ещё приторнее, словно она пыталась замаскировать яд сахаром. — Мне нравятся ваши чётки. Изумрудная зелень, редкий оттенок. Должно быть, из самого Хотана? Я бы хотела их приобрести. Назовите цену. Любую!

Чэнь Юэ на мгновение замерла. Она не знала, чем восхищаться больше — наглостью этой женщины или её невежеством. Она предлагала ей, Чэнь Юэ, продать нефритовые чётки, подарок Ли Хунчжана за рождение Гоцяна, — вещь, которая не только стоила больше, чем эта актриса могла заработать за всю свою жизнь, но и была семейной реликвией. А эта Хуалян говорила о ней так, как будто речь шла о безделушке с рыночного прилавка!

Внутри у неё боролись два желания. Первое — расцарапать этой особе лицо, чтобы ей даже грим не помог. Второе — улыбнуться так, как она улыбалась, когда кто-то из чиновников пытался нажиться на её муже, мухлюя с поставками, и сказать что-то такое, от чего эта девица запомнит этот день навсегда.

Но она выбрала третье.

— Эти чётки не продаются, — сказала Чэнь Юэ спокойно, почти лениво, и поднесла чашку к губам. — Это фамильная вещь, подарок свёкра за рождение наследника. Боюсь, никаких денег, которые вы можете предложить, не хватит, чтобы их купить. — Она сделала глоток, не сводя глаз с актрисы, и добавила, чуть понизив голос: — И никакие деньги, которые может предложить ваш спутник.

Толстячок за спиной актрисы побагровел и, кажется, хотел что-то возразить, но осёкся под взглядом Чэнь Юэ. Актриса же побледнела, но не от страха, а от ярости. Её пальцы, унизанные кольцами, сжались в кулак. Она явно не привыкла, чтобы ей отказывали, — тем более так, при свидетелях.

— Вот как, — произнесла она, и от слащавости в её голосе не осталось и следа. — Что ж, у каждого свои семейные реликвии. Некоторые, правда, предпочитают не выставлять их напоказ.

— Некоторые предпочитают не выставлять напоказ свои ушибы, — отозвалась Чэнь Юэ, глазами указав на руку актрисы. — Но, как видите, у каждого свои привычки.

Актриса замерла. Её глаза метнулись к Лань — та сидела, опустив голову, и молчала, — потом снова к Чэнь Юэ. В её взгляде читалось понимание: эта женщина знает о том, что было за кулисами! И она не боится упоминать об этом!

— Идём, — бросила она своему спутнику и, не прощаясь, направилась к выходу. Толстячок засеменил следом, чуть не опрокинув стул.

Когда дверь за ними закрылась, Лань выдохнула — длинно, прерывисто, словно всё это время не дышала.

— Спасибо, — прошептала она. — Я... я не знала, что она здесь бывает. Она никогда сюда не заходила. Обычно она пьёт чай в другом месте. Я думала, здесь безопасно.

— Здесь и есть безопасно, — сказала Чэнь Юэ, ставя чашку на стол. — Потому что здесь я. И пока я здесь, никто не посмеет вас тронуть. Впрочем... здесь ведь есть телефон? — Чэнь Юэ повернулась к официанту, который как раз проходил мимо с подносом. — Пусть наберут офис компании господина Шэн Сюаньхуая. Скажите, что госпожа Ли просит прислать за ней рикшу к чайному дому на Сучжоу-крик. Мой муж сегодня занят, а я не хочу больше ходить пешком.

Официант поклонился и исчез. Чэнь Юэ, словно ничего не произошло, снова взяла чашку. И только тут заметила, что Лань смотрит на неё во все глаза. В её взгляде читалось не просто удивление — потрясение.

— Вы сказали... Шэн Сюаньхуай? — переспросила Лань, и голос её прозвучал тише обычного. — Тот самый Шэн Сюаньхуай?

— Он самый, — кивнула Чэнь Юэ, делая глоток. — А что?

— И ваш муж... работает на него?

— Не совсем так, — Чэнь Юэ чуть улыбнулась. — Мой муж и господин Шэн — давние деловые партнёры. Семейный бизнес. Собственно, мы здесь именно по делам — мой супруг сейчас на складе в Хункоу, осматривает груз, который господин Шэн для него подготовил. Какие-то пушки, кажется... или гаубицы? Я в этом не очень разбираюсь.

Она говорила легко, почти небрежно, но Лань слушала её с таким выражением, будто перед ней только что приоткрылась дверь в совершенно другой мир. Шэн Сюаньхуай, правая рука Ли Хунчжана, один из богатейших людей империи. И женщина, сидящая напротив, говорит о нём так, словно речь идёт о соседе по чайной.

— Пушки... — повторила Лань, и в её голосе прозвучало что-то похожее на догадку. — Ваш муж — военный?

— К сожалению. Солдафон еще каких поискать, — ответила Чэнь Юэ чуть поморщившись и отпила ещё чаю. — Но давайте не будем о делах. Мне гораздо интереснее узнать, откуда вы так хорошо знаете «Дух законов»?

Лань хотела что-то сказать, но промолчала. Она смотрела на Чэнь Юэ, и в её глазах медленно, очень медленно что-то менялось. Она начинала понимать — ещё не до конца, но уже близко. Слишком много совпадений для одного дня. Слишком много деталей, которые раньше казались случайными, а теперь начинали складываться в картину. Но она ничего не спросила. Только поправила очки и взяла свою чашку.

***

А-Шу возвращался со склада в Хункоу в приподнятом настроении. Шесть лёгких гаубиц Круппа — именно те, что он заказывал, — были в идеальном состоянии: смазка не просохла, стволы без раковин, лафеты без трещин, номера совпадают с накладными. Сопроводительные документы он проверил лично, каждую строчку и каждую печать. Всё было в порядке. Через неделю пушки отправятся в Аньхой, и батальон наконец-то получит нормальную мобильную артиллерию вместо тех четырёх тяжёлых орудий, что по ошибке прислали год назад.

Он ехал в рикше по набережной, рассеянно глядя на проплывающий мимо Бунд, и мысли его, помимо пушек, занимала одна деталь. Лань. Точнее, то, как она ушла из-под удара.

А-Шу видел много драк и ещё больше рукопашных схваток. Он знал, как двигаются солдаты, прошедшие подготовку: экономно, без лишних движений, с минимальной амплитудой. Он знал, как двигаются крестьяне, никогда не державшие в руках оружия: суетливо, размашисто, закрывая лицо. И он знал, как двигаются профессиональные убийцы: плавно, как вода, без единого рывка. Движение Лань было ближе к последнему. Она не испугалась, не зажмурилась и не отшатнулась. Она сместилась ровно настолько, чтобы удар пришёлся в стену, — и ни на волосок дальше. Это была не удача и не случайный рефлекс. Это была техника. Хорошо отработанная, въевшаяся в тело техника, подвластная очень немногим в Империи.

Где же актриса второго плана могла научиться такому? Впрочем, Цзинфан упомянул об отце и его уроках. Возможно ли, что отец-учитель из Ханчжоу давал дочери уроки самозащиты на случай, если она плохо видит? В это можно было бы поверить, если бы А-Шу своими глазами не видел сделанное ей. Такое движение говорило о долгих, возможно, многолетних тренировках и о человеке, который знает, что такое настоящая опасность. Не театральная — настоящая.

Углубившись в свои мысли, А-Шу не заметил, что рикша свернул с проспекта в один из проулков. Проулок был узким, тёмным, зажатым между глухими кирпичными стенами без окон. Здесь воняло гнилыми овощами и застоялой водой. Солнце сюда не проникало даже в полдень, а сейчас, ближе к вечеру, здесь царил полумрак.

— В чем дело? - спросил он у рикши, протянув руку к спрятанному в нагрудном кармане револьверу. Старенький офицерский Смит-Вессон... он расставался с ним лишь дома, когда был в поместье в Аньхое. Здесь же, даже в номере, он таскал его с собой

Рикша не ответил. Он стоял, вцепившись в оглобли, и плечи его дрожали. Вот только не от усталости, а от страха.

— Господин... — прошептал он, не оборачиваясь, — простите... мне заплатили...

И в эту секунду из тени, сгустившейся у дальней стены, выступили трое. Двое — коренастые, с дубинками в руках, в одежде портовых грузчиков. Третий — повыше, с длинным ножом, зажатым в левой руке, — держался чуть позади. Лица у всех троих были спокойны и сосредоточенны.

А-Шу медленно, не делая резких движений, расстегнул нагрудный карман и извлёк револьвер.

— Кто послал? — спросил он, не сводя глаз с того, что был с ножом. Один выстрел он сделать точно успеет, но вот второй...

Тот усмехнулся — криво, невесело — и сделал шаг вперёд.

— А тебе не всё равно? Ты всё равно не доживёшь до того, чтобы с ним поквитаться.

— Это мы ещё посмотрим, — усмехнулся А-Шу, и в этот миг голова одного из молодчиков, того, что стоял слева с дубинкой, взорвалась, словно спелый арбуз.

Кровавое месиво брызнуло на стену, на булыжник, на второго громилу, который застыл, вытаращив глаза и не понимая, что произошло. Тело, ещё секунду назад бывшее человеком, мешком рухнуло на землю.

В переулке повисла звенящая тишина. Даже рикша перестал дрожать и замер, боясь пошевелиться.

— Какого... — начал было тот, что с ножом, но осёкся.

Из тени, откуда-то сверху, с крыши одного из домов, раздался голос — спокойный, почти ленивый:

— Брось нож. И ты, с дубинкой, тоже. Медленно. Очень медленно.

Громила с дубинкой, всё ещё не пришедший в себя после гибели товарища, сделал полшага назад — и тут же вторая пуля, прилетевшая неизвестно откуда, ударила в булыжник у его ног, выбив сноп искр.

— Я сказал — брось, — повторил голос с крыши. — Следующая будет в колено.

Дубинка с глухим стуком упала на землю. Тот, что был с ножом, медленно, очень медленно наклонился и положил оружие на мостовую. Руки его дрожали.

Из тени в дальнем конце переулка выступили трое — в штатском, но с военной выправкой, которую не скроешь никакой одеждой. Двое из них А-Шу знал по именам — старые бойцы из первой роты, прошедшие с ним ещё Вьетнам. Они двигались быстро и без лишнего шума: один прижал громилу с дубинкой к стене, второй заломил руки тому, что был с ножом, и уложил его лицом в грязь. Третий — тот, что помоложе, из новобранцев, которых набирали уже после Ганьсу, — прижал к земле желающего удрать рикшу.

А-Шу опустил револьвер и поднял глаза. На карнизе двухэтажного дома, привалившись плечом к печной трубе, сидел Сяошу с винтовкой в руках. Даже сейчас, в штатском халате, он выглядел так, будто родился на этой крыше. Он чуть заметно кивнул командиру и снова приник к прицелу, сканируя переулок.

— Чисто, — донеслось сверху. — Больше никого.

— Принято, — ответил Лю, выходя из тени за спиной А-Шу. Он был в простом тёмном халате, без оружия — по крайней мере, на виду, — но двигался с той же плавной, текучей грацией, которую А-Шу помнил по десяткам операций. — Прости, командир, что вмешались без приказа. Но когда мы увидели, что рикша свернул в проулок, я решил не ждать.

А-Шу убрал револьвер в карман, оглядел переулок и усмехнулся.

— Я хоть и знал, что вы рядом, но на миг подумал, что вы опоздаете.

Лю чуть заметно пожал плечами — жест, который у него заменял целую речь.

— Как нам и было велено, мы следили за тобой от самого склада. — Лю позволил себе лёгкую тень усмешки. — Ты предсказуем, командир. Всегда лезешь в пекло один. Но на этот раз ты хотя бы предупредил. Уже прогресс.

— Я не предупреждал. Я вызвал подкрепление. Это разные вещи. — А-Шу сунул руки в широкие рукава. — Кроме меня никто не знает, что вы здесь. Цзинфан не в курсе, Чэнь Юэ — тем более. Для всех вы — случайные прохожие, которых здесь быть не должно. Так и продолжайте.

Сяошу, спустившийся с крыши и уже стоявший рядом с винтовкой, перекинутой через плечо, коротко кивнул.

— Значит, работаем как обычно. Невидимки.

— Пока да. — А-Шу перевёл взгляд на пленных, которых его люди уже поднимали на ноги. — Но сначала — разберёмся с этими. Кто послал, зачем, кто заплатил. И ещё… — он снова повернулся к Лю. — Что там с Чэнь Юэ? Докладывай.

— С вашей супругой всё хорошо. Она вернулась в гостиницу полчаса назад. Мои люди сопровождали её весь день и докладывали каждый час. Никаких происшествий, кроме досадной неприятности в одном чайном доме. Госпожа в полной безопасности.

— Досадная неприятность?

— Какая-то корова возомнила себя львицей, но была поставлена в стойло, - насмешливо сказал Сяо, на что А-Шу хмыкнул.

— Ладно, спрошу у Чэнь Юэ. - сказал он с кривой ухмылкой, представляя, что и как сказала его супруга, - А Лань? Что-то удалось выяснить?

Лю помолчал, подбирая слова. Он редко колебался, но сейчас А-Шу видел: его начальник теней обдумывает каждую фразу.

— Согласно твоему приказу, командир, мы выехали с базы как только получили телеграмму из Тяньцзыня. Мы проверили её историю — то, что смогли за такой короткий срок. И я могу сказать, что девушка… интересная. Слишком интересная для актрисы второго плана.

— В чем это выражается?

— Школа отца в Ханчжоу действительно существовала. Разрушена то ли в конце 72-ого, то ли в начале 73-его, точнее сказать сложно. Точной причины тоже не знаем. Кто-то говорит - попытка грабежа. Кто-те - рейд по зачистке остатков тайпинов, но итог печален: ее отец убит. Мать умерла раньше. Девочка осталась одна, потом оказалась в Шанхае. Всё сходится. Кроме одного.

— Чего именно?

— Как она добралась до Шанхая? Десятилетняя девочка, одна, через бандитские шайки, через мародёров, через тех, кто торговал детьми. И она не просто выжила — она дошла до Шанхая и нашла место в труппе. Такое не случается само собой. Ей явно помогли.

А-Шу медленно кивнул.

— Знаешь, Лю. Я заметил ещё кое-что, — сказал А-Шу задумчиво. — Я видел своими глазами то, как эта девушка недавно ушла из под удара, который простой человек не смог бы отразить. Она не испугалась, не зажмурилась, не отшатнулась — она сместилась ровно настолько, чтобы удар пришёлся в стену. Ни на волосок дальше. Это не случайный рефлекс. Это хорошо отработанная и въевшаяся в тело техника. Такому не учат в театральных труппах. И в шуюанях — тоже.

Лю поднял на него глаза и переглянулся с Сяошу.

— Думаешь, тайные общества? - спросил он, явно припоминая собственный довольно богатый из-за службы опыт общения с ними.

— Уверен. И это не может не настораживать.

— Я запрошу архивы, — сказал Лю, поправив шляпу. — И сообщу нашим ребятам в Ханчжоу, чтобы копали дальше. Но, командир, - Лю на мгновение замолчал, - ты же понимаешь, что если эта Лань каким-то образом связана с теми, кто стоит за покушением, это уже не просто семейное дело?

— Да. Поэтому проверь, — кивнул А-Шу. — Но тихо. Пусть никто не знает, что мы копаем под невесту моего брата. Даже сам Цзинфан. - командир замолчал и уставившись на лежащее тело, вздохнул, - И ещё кое что... Условный шифр каменный лес... Отправь его в Аньхой.

— Каменный лес? - Лю был удивлён. ОЧЕНЬ удивлён. - Ты уверен?

— Да. Мы все равно планировали что-то подобное. Может получится так, что это - прекрасная возможность, - сказал А-Шу, краем глаза заметив, как переглядываются между собой Лю и Сяошу. - А этих троих, — он кивнул на пленных, — допроси как следует. Мне нужно знать, кто заплатил за мою голову. Имя. Сегодня же.

***

Вечер в Шанхае, время любопытное. Шум и гам с улиц, несмотря на то, что солнце покидает небосвод, не только не ослабевает, но и усиливается, доказывая, что этот город если и ложится спать, то гораздо позднее, чем иные города Китая.

Лань почти летела вверх по лестнице. Узкие ступени доходного дома на Сычуань-роуд она знала наизусть — каждую выбоину, каждый скрип, — и сегодня они казались ей не обычными, а частью какого-то удивительно удачного дня. Она всё ещё прокручивала в голове разговор с Чэнь Юэ, их спор о Руссо, смех над неудачливым торговцем подделками, вкус лунцзина на языке. В груди теплилось что-то, чего она не испытывала уже много лет: чувство, что у неё появилась настоящая подруга. Та, с которой можно говорить о книгах, о политике, о театре — и не бояться, что тебя осудят или высмеют.

Она открыла дверь своей квартирки, привычным движением зажгла масляную лампу на столике у входа и закружилась по комнате, словно маленькая девчонка. Затем сняла шаль, повесила её на крючок у двери, бросила сумочку на сундук, поправила очки перед мутным зеркалом и улыбнулась своему отражению. Она выглядела уставшей, но счастливой. По-настоящему счастливой. Так, как не выглядела уже очень, очень давно.

— Ну и денёк, — пробормотала она, снимая очки и устало потирая переносицу. — Ну и денёк...

— Здравствуй, маленький лотос.

Она замерла. Голос раздался из угла куда не доставал свет лампы. Старый, скрипучий, с той особой интонацией, которую она не слышала много лет, но узнала сразу, даже не видя лица. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Всё тепло, весь свет этого дня исчезло в один миг, словно кто-то задул свечу.

— Давно вы здесь? — спросила она, не оборачиваясь. Голос её прозвучал ровно, но пальцы, сжимавшие очки, побелели.

— Достаточно. — В голосе послышалась усмешка.

Из тени выступил человек. Невысокий, сухощавый, в простом тёмном халате без украшений. Лицо его, изрезанное морщинами, напоминало старую карту, где каждая линия что-то значила. Человек не был стар, но выглядел так, словно прожил несколько жизней. В руке он держал трубку, из которой поднималась тонкая струйка дыма.

— Для тебя есть работа, маленький лотос— сказал он, и голос его прозвучал буднично, как говорят о доставке риса или о завтрашней погоде. — Ли Жунцзы. Брат того, с кем ты... сблизилась. Он опасен для нашего дела. Ты уберёшь его.

Лань медленно повернулась. Лицо её было бледным, но голос звучал ровно.

— Я не убиваю! Вы же знаете!? Я никогда этого не делала!

— Знаю. — Он затянулся трубкой, и в полумраке комнаты огонёк на мгновение осветил его глаза — холодные, безжалостные, не терпящие возражений. — Но теперь сделаешь.

— Почему он?

— Потому что он — сын Ли Хунчжана и его смерть послужит нашему делу. — Он вынул трубку изо рта и посмотрел на неё в упор. — И потому что ты — единственная, кто может подойти к нему достаточно близко.

— Достаточно близко... Но я... — она вдруг замолчала. Все кусочки пазла сложились у неё в голове. Муж Чэнь Юэ и брат Цзинфана. Высокий, широкоплечий, с цепким взглядом и спокойным голосом — тот самый человек, который вчера хвалил её игру и просил показать его жене город. Который смотрел на неё без осуждения. Который искренне сказал ей: «Вы были лучшей на этой сцене». И которого она теперь должна убить.

Лань молчала. Ей нечего было ответить. Только сердце колотилось где-то в горле да пальцы, сжимавшие край стола, побелели от напряжения. Она вспомнила высокого, спокойного мужчину, который смотрел на неё с уважением вчера вечером. Вспомнила его жену, которая подарила ей томик танских стихов. Вспомнила Цзинфана — его смех, его неуклюжие комплименты, его веру в неё. И окончательно осознала положение: ей приказали убить брата человека, которого она любит!

— Сколько у меня времени? — спросила она, не поднимая глаз.

— У тебя два дня. — Человек в тёмном халате поднялся и направился к двери. На пороге он обернулся. — И помни, Маленький лотос: ты нам обязана жизнью. Не подведи. - после чего дверь захлопнулась, оставив Лань одну в совершенно убитом состоянии.

***

Она не помнила, как вышла из дома.

Просто в какой-то момент тишина квартиры стала невыносимой, и Лань, сама не заметив как, набросила шаль на плечи и выскользнула за дверь.

К тому моменту на улице уже стемнело. Шанхай зажигал огни — масляные фонари вдоль набережной, светящиеся окна контор, отблески на тёмной воде Хуанпу. Она шла, не разбирая дороги, сворачивая то в один переулок, то в другой, и город, который ещё утром казался ей полным чудес и радости, теперь давил на неё всей своей громадой.

Два дня! У неё было два дня!

Она думала о Цзинфане. О том, как он смотрел на неё в тот первый вечер — растерянно, неловко, с букетом цветов, которые чуть не выронил. О том, как он рассказывал о своём брате — «он лучший командир в Хуайской армии, ты бы знала, Лань, какой это человек!». О том, как он смеялся, когда она назвала его «медленным, как сонная черепаха». О том, как он обещал, что женится на ней, чего бы это ни стоило. Он не знал, кто она. Он не знал, чья она.

Она думала о Чэнь Юэ — женщине, которая за один день стала ей ближе, чем иные люди за целую жизнь. Которая купила ей книгу, не спрашивая, может ли она себе это позволить. Которая встала между ней и Хуалянь с таким спокойствием, словно всю жизнь только и делала, что защищала незнакомок от третирующих их коллег. Которая говорила о муже с той особой, тихой гордостью, какая бывает только у любящих женщин. И мужа этой женщины ей приказали убить.

Она думала о Ли Жунцзы — высоком, спокойном, с цепким взглядом, который смотрел на неё без осуждения... и она должна была его убить!

Ноги сами привели её к реке. Она не помнила, как вышла из дома, как миновала освещённые улицы, как оказалась здесь — на набережной за пределами иностранных концессий, где кончались фонари и начиналась тьма. Здесь было тихо и пустынно. Тяжёлая, маслянистая, бесконечная вода Хуанпу уходила в темноту и пахла не морем, а чем-то древним и холодным — тем самым запахом, который бывает у рек, текущих сквозь большие города, вбирающих в себя всё их нечистоты и пороки: грязь, кровь, и... чужие тайны.

Лань остановилась у парапета. Камень был холодным — она почувствовала это даже сквозь ткань платья, когда прижалась к нему животом, вцепившись пальцами в край. Пальцы побелели от силы что она вложила в свою хватку. Лань смотрела вниз, в чёрную воду, и вода смотрела на неё — равнодушно, как смотрят на всё, что когда-то было живым и вот-вот перестанет им быть.

В этот момент она вдруг подумала о том, что было бы, если бы она просто исчезла и не выполнила приказ?

Что если она не пойдет к нему, не улыбнется и не скажет тех заученных, чужих, отточенных до блеска слов, которые уже вертелись на языке? Что если бы она не вернулась к тем, кто называл её «Маленьким лотосом» — ласково, как называют любимую вещь, которую можно использовать, а потом выбросить.?

Что если она шагнет в эту воду прямо сейчас, пока никто не видит, пока город... ее город спит, и пока луна равнодушно серебрит чёрную гладь?

Если она сделает это, то вода сомкнется над ней. Мгновение — и всё. Холод, темнота и... тишина.

В таком случае у нее больше не было бы ни долга, ни страха, ни той любви, которая сейчас жгла её изнутри, как чужой огонь, потому что она не имела права любить!

А еще вместе с нею, исчезнет и предательство — потому что предательство требует выбора, а выбора больше не будет. Только покой. Тот самый покой, которого она не знала с десяти лет — с тех пор, как солдаты сожгли дом отца и она осталась одна на пепелище.

Она перегнулась через парапет, глядя в тёмную глубину. Волосы упали на лицо, и она не убрала их. Слёзы — беззвучные, неудержимые — катились по щекам и срывались вниз, в воду, и круги расходились по поверхности, исчезая в темноте. Лань плакала и смотрела, как её слёзы падают в реку, и думала, что это, наверное, самое честное, что она делала за всю свою жизнь. Потому что эти слёзы были настоящими!

— Не советую, — вдруг раздался голос за спиной. — Вода сейчас холодная и грязная. Хуже просто смерти — только смерть от тифа.

Лань вздрогнула и обернулась, отшатнувшись от парапета. В нескольких шагах от неё стоял человек — невысокий, худощавый, в простом тёмном халате. Лица его в темноте было не разобрать, но голос звучал спокойно, почти дружелюбно, словно речь шла о каком-то пустяке. Одна рука была засунута за отворот халата, другую он не спеша поднёс к лицу, раскуривая трубку. Огонёк на мгновение осветил скулу, морщины у глаза, край шляпы — и погас.

— Вы… вы кто? — выдохнула Лань.

— Прохожий, — ответил он, выпуская струйку дыма. — Просто прохожий. Увидел, что симпатичная девушка собирается сигануть в реку. Решил, что это будет напрасная утрата. Симпатичных девушек в Шанхае и так не хватает. А тех, кто читает Монтескьё, — и подавно.

Лань замерла. Откуда он знает про Монтескьё? Она всматривалась в темноту, пытаясь разглядеть его лицо, но видела только силуэт и огонёк трубки.

— Я не собиралась… — начала она и осeклась.

— Собирались. Я видел. Ещё минута — и я бы прыгнул за вами, а я, знаете ли, не умею плавать. - Явно немного показушно пожал плечами прохожий, - Впрочем, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Слышали такое? Один умный немец написал. Я читал. Вы, наверное, тоже.

Лань молчала, глядя на него. Потом, сама не зная почему, вдруг всхлипнула — коротко, почти беззвучно, и снова отвернулась к воде. Но уже не перегибалась через парапет. Просто стояла, держась за холодный камень, и чувствовала, как дрожат колени.

— Я не знаю, что делать, — прошептала она.

— Знаете, — ответил он спокойно. — Просто боитесь. Это разные вещи.

Она повернулась к нему, и в темноте блеснули стёкла её очков.

— Вы не понимаете. Меня… меня заставляют сделать то, чего я не хочу. То, чего я не могу. И если я не сделаю — меня убьют. А если сделаю — я никогда себе этого не прощу.

Незнакомец затянулся трубкой и долго, очень долго молчал. Потом сказал:

— Когда-то я тоже стоял перед таким выбором. Правда, не на этом мосту и не в этом городе. Но тоже думал, что третьего не дано. Оказалось — дано. Просто я не видел его, потому что слишком боялся.

— И кто же вы теперь? — спросила Лань, вглядываясь в темноту.

— Я же сказал — прохожий. — В его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Просто прохожий, который гуляет по ночам и спасает симпатичных девушек от опрометчивых решений. А теперь идите домой. Ночь холодная, вода грязная, а завтра будет новый день. Может быть, он окажется лучше, чем вы думаете?

Лань хотела что-то ответить, но он уже повернулся и зашагал прочь, растворяясь в темноте. Только огонёк трубки ещё некоторое время мерцал вдали, как светлячок, пока не исчез окончательно.

Она осталась одна на набережной. Вода всё так же катилась в темноте. Всё так же горели далёкие огни Шанхая. Ничего не изменилось — и в то же время изменилось всё.

Лань постояла ещё немного, вытерла лицо рукавом и медленно, очень медленно пошла обратно в город, обхватив себя руками. Мысли всё ещё метались в голове, но среди них появилась одна новая — тихая, почти незаметная.

«Третий путь. Он сказал, что третий путь есть. Что он существует».

Она не знала, кто был этот человек. И не знала, поверила ли ему. Но она знала, что больше не хочет умирать.

***

Молодая, но печальная девушка вошла в доходный дом на Сычуань-роуд. Тяжёлые шаги выдавали в ней крайнюю степень душевной и телесной усталости, как и опущенные плечи.

Она устала настолько, что даже не заметила, что «прохожий», встреченный ей пол часа назад проводил её до самого дома. Не заметила, что весь этот день за ней следили неприметные люди — на рынке, в переулке книготорговцев, в чайном доме на Сучжоу-крик, на набережной. Не заметила, что даже теперь, когда она поднялась по скрипучим ступеням и закрыла за собой дверь, внизу, в тени соседнего дома, стояли двое.

— Ты молодец, Ма, — сказал один, провожая взглядом огонёк, зажёгшийся в окне на верхнем этаже.

— Ну что вы, шоубэй, — Ма усмехнулся, затягиваясь трубкой. — Спасти одну жизнь — значит построить десять пагод. Ну и в Коране об этом тоже чего-нибудь сказано, правда, я слегка подзабыл, что.

Лю ничего не ответил, но в темноте чуть заметно покачал головой. Этот человек, бывший повстанец из Юньнани, умудрялся путать буддийские поговорки с сурами Корана с таким невозмутимым видом, что поправлять его было бессмысленно. Впрочем, какая разница, из какой священной книги цитата, если дело сделано? Девушка жива. Водные духи Хуанпу не досчитаются одного покойника, а командир, узнав, что его невестку вытащили из беды, возможно, даже не станет ворчать за самодеятельность.

Тем временем, огонёк в окне погас. Лань легла спать, не зная, что её ангел-хранитель носит потёртый халат, курит трубку и цитирует священные книги, которых толком не читал. Завтра будет новый день. И, может быть, он действительно окажется лучше, чем она думает.

Сноски

¹ Сучжоу-крик (蘇州河) — река, протекающая через Шанхай и впадающая в Хуанпу у северного края Бунда. На её берегах располагались склады, фабрики и чайные дома, популярные среди местных жителей. Чайный дом, куда Лань приводит Чэнь Юэ, находится именно здесь.

² Храмовый мост (廟橋, Мяоцяо) — мост через Сучжоу-крик в районе старого города. Рядом с ним находился оживлённый рынок, включавший переулок книготорговцев.

³ Сад Юй Юань (豫園) — знаменитый сад в Шанхае, построенный в 1559–1577 годах. Известен драконьей стеной, причудливыми камнями и павильонами. Открыт для публики в ограниченные часы. Лань рекомендует посетить его рано утром, пока нет толпы.

⁴ Рынок на Фучжоу-роуд (福州路) — улица в международном сеттльменте, известная своими книжными лавками и торговлей антиквариатом. В дневные часы — оживлённый торговый квартал.

⁵ Лунцзин (龍井, «Колодец дракона») — один из самых прославленных китайских зелёных чаёв, производимый в Ханчжоу. С XVIII века подавался к императорскому столу. Чайный дом на Сучжоу-крик, где подают лучший лунцзин в городе, — любимое место Лань.

⁶ «Смит-вессон» (Smith & Wesson) — американский револьвер, одна из самых популярных моделей личного оружия в мире во второй половине XIX века. В цинской армии такие револьверы были у старших офицеров. А-Шу носит его с собой в Шанхае, не расставаясь с оружием даже в номере гостиницы.

⁷ Гаубицы Круппа — лёгкие артиллерийские орудия немецкой фирмы «Крупп», которые активно закупались цинским правительством в 1870–1880-х годах для модернизации армии. Шесть лёгких гаубиц, которые А-Шу осматривает на складе в Хункоу, — часть этих поставок.

⁸ Шэн Сюаньхуай (盛宣懷, 1844–1916) — предприниматель, промышленник и доверенное лицо Ли Хунчжана. Руководил пароходством, телеграфными линиями и железнодорожным строительством. Чэнь Юэ упоминает его имя, вызывая рикшу из чайного дома.

⁹ Хункоу (虹口) — район Шанхая к северу от Сучжоу-крик. Здесь находились склады и доки, где А-Шу осматривал груз гаубиц Круппа.

¹⁰ «Каменный лес» (石林) — условный шифр, который А-Шу приказывает отправить в Аньхой. Значение этого кода будет раскрыто в следующих главах, но реакция Лю и Сяошу показывает, что это связано с серьёзной операцией.

¹¹ Тайные общества и «техника тени» — на юге Китая веками существовали тайные общества, практиковавшие закрытые системы рукопашного боя и техники скрытного перемещения. Умение бесшумно двигаться и уходить от удара, которое демонстрирует Лань, передавалось внутри этих сообществ.

¹² Шуюань (書院) — частная школа-академия, где ученики изучали конфуцианскую классику и готовились к государственным экзаменам. Отец Лань держал такую школу в Ханчжоу.

¹³ «Построить десять пагод» (救一命胜造十塔) — буддийская поговорка: спасение одной жизни равно постройке десяти пагод. Ма Вэньлун цитирует её, путая с Кораном, что подчёркивает его двойную идентичность — бывшего повстанца-хуэйца, который помнит и буддийские, и мусульманские молитвы.

¹⁴ Сычуань-роуд (四川路) — улица в международном сеттльменте Шанхая, проходящая параллельно Бунду. Была застроена доходными домами, где селились представители среднего класса и люди творческих профессий. Квартирка Лань в одном из таких домов — типичное жильё актрисы второго плана.