Сын меча

Пролог

Пролог

Мы никогда не прощаем обид

Пыль веринского тракта липла к мокрым губам. Колёса тяжелой дормезы въедались в подсохшую после полуденного зноя глину, выбивая из сухой колеи мелкую гальку. Сквозь боковое окошко Марко видел, как за кипарисовой аллеей опускается солнце — сухое, багровое, похожeе на сплющенный круг выдержанного сыра. В нагретом воздухе пахло навозом, сухой полынью и горячей конской кожей.

Марко сидел напротив отца. Ступни в сафьяновых башмаках не доставали до дубового пола кареты и качались в такт толчкам. Левая щека до сих пор горела, точно к ней приложили извлеченный из жаровни пятачок.

Лоренцо Валериани молчал. Отец не опирался на мягкую спинку: сидел прямо, положив тяжелые узловатые ладони на колени. На среднем пальце его правой руки темно поблескивал массивный серебряный перстень с печатью Торгового дома — рельефный якорь, обвитый суконным шнуром. Руки отца всегда пахли одинаково: воском, конопляным маслом, суконной пылью и старой кожей — тяжелым запахом складов и конторы на веринской пристани.

Марко сжал кулаки, чувствуя, как коротко стриженые ногти въедаются в ладони. Утренний приём в загородном доме мастера Бато, старейшины цеха суконщиков, всё ещё стоял перед глазами. Вымощенный гладким плитняком двор, чинный гул взрослых разговоров, сладкий миндальный пирог на оловянных блюдах. И рыжий сын нотария, толстый Реньо.

Реньо толкнул его у каменного колодца просто так, без единого слова. Марко отлетел на гравий, больно ободрал локоть о шершавый край ушата. А когда попытался подняться, Реньо ударил его кулаком в щеку — жестко, с маху, снизу вверх. Марко не ответил. Слёзы брызнули из глаз сами — жгучие, постыдные, разъедающие пыль на щеках. Он поднялся и побежал сквозь аркаду галереи к отцу, глотая сопли, надеясь, что Лоренцо встанет, позовёт нотария и приставит того к ответу перед всеми гостями.

Отец не встал. Он даже не поставил на стол тяжелый кубок с приправленным гвоздикой вином. Он только посмотреть на сына долгим, тяжелым взглядом — без гнева, но с такой холодной отстраненностью, от которой у Марко перехватило дыхание сильнее, чем от кулака Реньо.

Карета качнулась на повороте и замерла. За железной решеткой ворот послышались оклики стражников, глухой стук дубового засова и фырканье приставших лошадей.

— Приехали, — тихо сказала мать.

Катерина Валериани поправила шёлковое покрывало на плечах и дотронулась до лба Марко. Пальцы у нее были тёплыми, от них пахло ротовой водой с мятой. Марко дернул головой, уклоняясь от ласки. Стыд жёг сильнее разбитой щеки.

Дверца кареты распахнулась. Слуга в сером суконном кафтане подставил подножку. Лоренцо вышел первым — широкий в плечах, высокий, в темном платье без лишнего шитья. Над резными воротами усадьбы, подсвеченный факелом, темнел каменный щит. Герб рода Валериани — якорь и шнур — выглядел в вечерних сумерках сурово и глухо.

Отец остановился на открытой галерее первого этажа, не доходя до парадных дверей дома. Слуга подбежал было с медным рукомойником и полотенцем, но Лоренцо коротко повел подбородком, отсылая его прочь.

— Марко, — позвал отец. Голос у него был низкий, сухой, очищенный от лишних эмоций.

Мальчик подошёл, глядя под ноги, на серые плиты пола.

— Почему ты прибежал ко мне? — спросил Лоренцо.

— Он толкнул меня, — прошептал Марко, чувствуя, как к горлу снова подступает горячий ком. — А потом ударил. В щеку. Просто так.

— А ты? — Лоренцо слегка наклонился. Перстень с рельефным якорем оказался прямо перед глазами мальчика. — Что сделал ты?

— Я... я пошел сказать тебе.

Лоренцо молчал. В тишине усадебного двора было слышно, как конюх уводит лошадей к яслям, как позвякивают упряжные цепи и где-то внизу, у внешних ворот, перекликается ночная охрана.

— Ты Валериани, — произнес отец. Каждое слово падало весомо и ровно, словно отрубленный кусок дорогого сукна. — Мы не просим. Мы не жалуемся чужим. И мы никогда не прощаем обид.

Фраза вошла в память Марко глубоко и навсегда, точно железный гвоздь в дубовую плаху. Не громко, без крика. Просто факт, такой же несомненный, как то, что камень тонет в воде, а железо режет плоть.

— Если тебя бьют, — продолжал Лоренцо, не меняя тона, — ты бьешь в ответ. Сразу или позже. Камнем, палкой, зубами. Но сам. Если ты бежишь искать защиты у других, ты показываешь всем, что твоё имя ничего не стоит. Запомни это.

Катерина шагнула вперед из тени арки. Её шелковое платье тихо зашуршало по плитке.

— Лоренцо, ему всего восемь, — проговорила она мягко, кладя ладонь на суконный рукав мужа. — Он ещё ребенок. У Реньо старшие братья, он крупнее...

Лоренцо не отдернул руки, но повернул к жене сухое, обветренное лицо.

— Ему восемь, Катерина, — ответил он негромко, так, чтобы слышала только она и сын. — Через десять лет он будет вести наши караваны через перевалы в Соларию. Ему держать наши склады. Ему пересчитывать векселя, нанимать людей и вешать замки на амбары. Если на площади веринского рынка его толкнет суконщик или нотарий, а он побежит плакать к городской страже — торговый дом съедят за три дня. Волки не ждут, пока щенок вырастет. Они пробуют его на зуб, пока он мал.

Мать вздохнула, опуская глаза. Лоренцо на секунду задержал ладонь на её плече — коротким, привычным движением, в котором не было пышной ласки, но чувствовалась старая, враставшая годами связь.

Внутри дома пахло свежим воском, жареной бараниной с розмарином и сушеными лавровыми листьями. На стол в малом зале подали хлеб, холодную солонину и разбавленное темно-красное вино. Ели молча. Стук деревянных ложек и железных ножей о глиняные тарелки казался слишком отчетливым в строгом помещении с дубовыми балочными потолками.

После ужина Марко повели в его комнату на втором этаже. Служанка поставила на столик масляный светильник, задернула тяжелые шерстяные шторы и тихо вышла, притворив дверь.

Марко лежал на узкой кровати, натянув жесткое льняное покрывало до самого подбородка. Ожог на щеке утих, сменившись тупой, пульсирующей ломотой. За окном спадала дневная духота. Веринская ночь дышала прохладой, запахом ночных цветов и близкой реки.

Внизу, во дворе, раздался тяжелый гул: стражники задвигали дубовые засовы главных ворот. Провизжал железом засов, глухо стукнул в пазы замок. Дом затворялся на ночь, как затворялся каждый вечер последние тридцать лет. В коридоре поскрипывали половицы — слуги гасили настенные смоляные факелы. Где-то в глубине усадьбы негромко и размеренно звякнул колотушкой ночной сторож, отмечая смену часа.

Марко перевернулся на бок, уткнувшись лицом в сухую, пахнущую лавандой подушку. Он зажмурился и прошептал в темноту комнаты, пробуя отцовские слова на вкус, чувствуя их острую, тяжелую грань:

— Я из рода Валериани. Мы никогда не прощаем обид.

Дом засыпал. Свет в окнах усадьбы гас один за другим, и толстые дубовые стены стояли крепко, храня привычный уклад и тепло уходящего дня.

Глава 1

Глава 1

Дом Валериани

Тьма в детской спальне была густой, пахла остывшим воском, сушёной лавандой и старой дубовой дранкой. Марко лежал на узкой кровати под жёстким льняным покрывалом и смотрел в потолок. В углу, на вылепленном из извести карнизе, еле слышно потрескивал нагар на масляном светильнике. Тонкий язычок пламени колыхался от сквозняка, ползущего из щели под оконным щитом, и от этого тени балок качались по стенам, точно ноги повешенных.

Марко не спал. Щёку всё ещё жгло тупой, пульсирующей ломотой — там, где у колодца его достал кулак рыжего Реньо. Но сильнее щеки горели уши, в которых всё ещё звучал голос отца. Не громкий, не злой. Тяжёлый, как чугунная гиря.

«Ты Валериани. Мы не просим. Мы не жалуемся чужим. Мы никогда не прощаем обид».

Марко сжал пальцы под покрывалом. Ногти въелись в ладони. Он повторил эти слова про себя — раз, другой, третий. Они казались плотными, словно окатанная речная галька. Их можно было перекатывать во рту, ощущая железистый привкус.

За окном, на веринском тракте, застрекотал запоздалый кузнечик. Где-то внизу, во внутреннем дворе усадьбы, глухо переступила кованым копытом лошадь. Зажужжала цепь у колодца — это конюх набирал воду на ночь. Потом послышался тяжёлый, размеренный шаг. Бруно. Старый сторож Бруно, у которого не было трёх пальцев на левой руке — отрубили ещё под Луккой, — обходил галерею. Его окованный железом сапог стукал по плитам каждые четыре шага. Стук-стук-стук-хрясь. Затяжная прихрамывающая пауза.

Всё было как всегда. На кухне догорали уголья в очаге, пахло жареной бараниной и кислым винным осадком. На первом этаже, в конторе, в закрытых на засовы дубовых сундуках лежали долговые книги, куски веринского сукна, перетопленный воск и запечатанные сургучом векселя. Дом стоял крепко. Толстые каменные стены первой кладки выдерживали раньше и летние грозы, и осенние разливы реки.

Но собака не залаяла.

Старый кобель-волкодав, которого дворник Джино на ночь всегда привязывал у задних ворот, не зарычал, не подал голоса. Вместо лая из темноты двора донёсся короткий, захлёбывающийся хрип. Будто псу разом передавили горло мокрой верёвкой. А потом — глухой, тяжёлый удар дерева о камень. Так падает срубленная слега.

Марко сел на кровати. Прохладный воздух мгновенно прилип к голым ногам.

В тишине дома возник новый звук. Это был не шаг Бруно. Это был частый, дробный топот десятков ног в мягкой кожаной обуви. Словно по гравию двора быстро просыпали мешок гороха.

Дверь первого этажа не просто вскрыли — её высадили с одного таранящего удара. Дубовая створка треснула с сухим, оглушительным треском, похожим на раскат грома.

Марко подскочил, босыми пятками ударившись о холодный пол.

Внизу сразу, без раскачки, начался омерзительный шумящий ад.

— Режь их! К лестнице! К лестнице сразу! — каркнул из темноты чужой, сиплый голос. В нём не было страха, только сухая, деловая злость.

Лоренцо Валериани не кричал. Марко услышал, как в хозяйской спальне за стеной со звоном упал на паркет медный подсвечник, а затем — тяжёлый шипящий звук, с каким отец вынимал из кожаных ножен свой старый полуторный меч. Не парадный, с серебряной чашкой эфеса, а тот, с которым он тридцатилетним ходил в ополчении.

— Катерина, запри дверь и не отходи от Марко! — рявкнул отец.

Это был единственный раз, когда Марко слышал, как Лоренцо орёт.

Марко выскочил в коридор. Из нижней залы уже валил густой, тяжёлый дым от брошенных на суконные отрезы факелов. Пахло палёной шерстью, воском и горячим железом.

Внизу, у подножия дубовой лестницы, дрались.

Одноухий дворник Джино, выскочивший из людской в одной исподней рубахе, успел схватить железные вилы. Марко видел его сверху сквозь резные перила: Джино успел всадить зубья в живот первому ворвавшемуся — человеку в кожаном стёганом кафтане без знаков. Человек визжал тонко, по-заячьи, вываливая на плиты тёмно-красные кишки. Но второй нападающий, высокий, с замотанным грязным тряпьём лицом, шагнул вбок и с маху всадил короткую широкую фальшиону Джино прямо в шею. Лезвие вошло с влажным хрустом. Кожа на шее дворника лопнула, наружу брызнула толстая струя тёмно-бордовой крови, заливая белую ткань рубахи и резную балясину. Джино не успел даже охнуть — просто повалился набок, судорожно подёргивая ногами в мокрой луже.

— Вверх! Наверх их жмут! — взревел старший из тех, кто уже был в сенях. Коренастый мужик в мятой кирасе, из-под которой выбивалась сальная борода. На щеке у него белел кривой шрам. — Борсо сказал — ни одного Валериани живым не выпускать! Засветло уйти надо!

Они не ломились в контору. Они не трогали сундуки с серебряными кубками на первом этаже. Они шли целенаправленно — вверх, по широким ступеням, туда, где располагались спальни хозяев.

Старик Бруно попытался перегородить им дорогу у поворота лестницы, замахнувшись тяжёлым дубовым табуретом. Мужик со шрамом на щеке даже не стал фехтовать. Он просто выставил вперёд кованый щит-павезу, сбил старика с ног, а идущий следом наёмник всадил Бруно короткий кинжал прямо под подбородок, снизу вверх. Марко увидел, как острие клинка с хрустом вышло через верхнее нёбо старика, выбив окровавленный язык наружу. Бруно обмяк, пополз по ступеням вниз, оставляя за собой широкий густой след.

Лоренцо встретил их на верхней площадке. Отец был в одной льняной рубахе и штанах, но в правой руке он держал тяжёлый клинок, а левой обмотал плотный суконный плащ, используя его взамен щита. Глаза отца были злыми, колючими, зрачки сузились до игольного ушка.

— Назад, Марко! — гаркнул он, не поворачивая головы.

Первый из нападавших — тот самый, что прирезал Джино, — взлетел по ступеням, замахнувшись мечом. Лоренцо сделал короткий, скупой шаг вперёд. Его клинок не стал рубить — он ударил прямо, вкладывая весь вес тела. Стальное острие с омерзительным хрустом пробило кожаный кафтан нападавшего у грудины. Мужик задохнулся, из его рта вместе с хрипом выплеснулась пена со сгустками крови. Лоренцо упёрся сапогом ему в живот и с силой выдернул меч. Клинок вышел с чмоканьем, обильно оросив красными брызгами дубовые панели стены.

Но их было слишком много. Четверо. Пятеро. Шестеро. Они перли по узкой лестнице, давя друг друга, выставив вперёд короткие копья и широкие тесаки.

— Держи его! — орал чей-то голос из дыма. — Снизу подсекай!

Длинное гранёное копьё выскочило из-за спин нападавших. Лоренцо отбил его плащом, но второй клинок — короткий, кривой сапожный нож — чиркнул его по бедру. Белая ткань штанов мгновенно намокла, став тёмно-бурой. Отец качнулся, шипя сквозь сжатые зубы, но не упал. Он замахнулся и обухом эфеса размозжил лицо ближнему нападающему — носовая кость въехала тому прямо в мозг, человек повалился навзничь, сбивая с ног идущих следом.

В этот момент Катерина схватила Марко за шиворот ночной рубахи. Её пальцы были холодными и твёрдыми, как железные щипцы.

— Сюда! Марко, быстрее! — тяжело дыша, прошептала мать.

Она волокла его по коридору к спальне. Марко оглянулся сквозь резные балясины: отец отступал шаг за шагом, зажимая раненное бедро левой рукой. Его клинок оставлял в воздухе гудящие дуги. Под ногами у дерущихся уже скользила кровь вперемешку с вином из разбитой бочки. Пахло так одуряюще густо — железом, потрохами и сырой кровью, палёным сукном и кислым перегаром, — что у Марко перехватило дыхание, и к горлу подступила тошнотворная желчь.

Лоренцо ввалился в спальню последним. Он спиной вышиб дверную створку, тяжело рухнул на одно колено, но тут же поднялся. Рукав его рубахи был разорван до плеча, из глубокого пореза на предплечье мясо вывалилось наружу розоватыми волокнами.

— Засов! — выдохнул отец. Голос у него был сорван, из груди вырывался свист. — Катерина, шкаф!

Они вместе — мать и качающийся отец — навалились на тяжёлый дубовый платяной шкаф. Мебель с оглушительным скрежетом поползла по паркету, перегораживая дверной проём.

Почти сразу же с той стороны в дверь ударили тяжёлым сапогом. Затем — топором. Дерево затрещало, от косяка отлетела крупная щепа.

Лоренцо не стал тратить время. Он подошёл к секретеру, одним ударом эфеса разбил резную крышку и вытащил из потайного отделения плотный тубус из вымолоченной вощёной кожи.

Отец упал перед Марко на колени. Его лицо было бледным, как известь, а глаза — огромными, чёрными от расширившихся зрачков. От него пахло потом, кровью и железом.

— Слушай меня, — сказал отец. Он схватил Марко за плечи и тряхнул так, что у мальчика звякнули зубы. — Это бумаги на торговый дом. Векселя. Закладные на склады в Веринии и Соларии. Права на землю. Без них ты — нищий. С ними — ты Валериани.

Мать уже стояла рядом. В руках у неё был кусок прочного льняного шнура. Она сорвала с Марко ночную рубаху, прижала кожистый тубус прямо к его голому животу и начала обматывать шнуром вокруг рёбер. Она тянула изо всех сил, так, что Марко не мог вдохнуть, но мальчик только прикусил губу до крови, не выдав ни звука.

— Не узел, петелькой, — надувшимися губами прошептал отец.

Лоренцо снял с пальца правой руки серебряный перстень. Тот самый. Тяжёлый, пахнущий воском, с рельефным якорем и шнуром. Рука отца дрожала, пальцы были липкими от сочащейся из предплечья крови. Он взял руку Марко и вжал перстень в его маленькую ладонь. Затем сжал детские пальцы в кулак своей огромной, шершавой ладонью.

— Держи. Не потеряй. Не отдавай никому. Если отдашь — ты не мой сын.

Мать поцеловала Марко в лоб. Его губы ощутили на её коже сухую, горячую соль.

— Иди в нишу за ковром, — прошептала она. В её голосе не было слёз. Только страшная, сухая торопливость. — За гобелен с охотой. Сиди там. Не дыши. Что бы ни услышал. Что бы ни увидел.

Лоренцо посмотрел на жену. Это был короткий взгляд — секунда, не больше. Без слов, без прощаний. Отец просто поднял свой меч, повернулся лицом к трещавшей двери и встал во весь рост.

Обух топора пробил дубовую филёнку. В образовавшуюся брешь просунулось лезвие, заскользило вниз, выкалывая щепу. За дверью рычали и ругались:

— Налегай! Ступенью налегай! Шкаф вали!

Марко стоял в узкой, тёмной каменной нише за тяжёлым фландрским гобеленом. Пахло сырой штукатуркой, пылью и сухой молью. Через щель между краем ковра и дверным косяком ему было видно всё.

Дверь рухнула вместе со шкафом. Шкаф повалился набок, разлетаясь на доски, и в покои хлынули люди.

Лоренцо сделал шаг вперёд. Он не защищался. Он ударил первого ворвавшегося — того самого старшего со шрамом — прямо в горло. Клинок вошёл по самую чашку эфеса, кончик меча вышел из загривка наёмника. Мужик со шрамом даже не успел крикнуть — он просто выпучил глаза, захрипел и повалился вперёд, увлекаемый весом собственного тела и застрявшим в нём мечом отца.

Отец не смог выдернуть клинок. Из раны наёмника хлынула густая струя, заклинив оружие.

В эту же секунду второй нападающий — низкорослый, плечистый, с кривым тесаком — прыгнул на Лоренцо сбоку. Тесак описал короткую дугу и впился отцу в плечо, у самого основания шеи. Раздался сухой, трескучий хруст — так ломается сухая сосновая ветка под сапогом. Лоренцо качнулся. Из его рта выплеснулся крупный сгусток тёмной, пенистой крови.

Третий наёмник подошёл вплотную и дважды всадил длинный гранёный кинжал отцу в живот — снизу вверх, с проворотом.

Отец упал не сразу. Он медленно опустился на колени, глядя прямо перед собой сухими, наливающимися темнотой глазами. Из его горла вырывался только сиплый, свистящий звук. Потом он рухнул ничком, прямо на лицо, подмяв под себя вываливающиеся кишки.

Мать стояла у стола. В её правой руке был маленький серебряный ножик для фруктов.

— Скотина… — прошептала она. Голос её был совсем тихим.

Мужик с кривым тесаком — весь перемазанный кровью отца — шагнул к ней. Он даже не стал замахиваться тесаком. Он просто схватил Катерину за волосы левой рукой, дёрнул её голову назад и вверх, открывая белую, тонкую шею, и провёл лезвием тесака от уха до уха.

Марко увидел это совсем близко. Кожа на шее матери разошлась мгновенно, точно надрезанный спелый плод. Из разреза вырвался тёмно-красный веер. Брызги ударили в стену, на гобелен, в щель которого смотрел Марко. Несколько тёплых, липких капель попали мальчику прямо на щеку.

Катерина не закричала. Её глаза широко раскрылись, губы беззвучно двинулись, вылепливая имя: «Мар-ко…» — но из горла вырвалось только влажное бульканье. Её колени подогнулись, и она сползла на паркет, заливая его густой, дымящейся кровью.

Нападавший вытер лезвие о её юбку.

— Ищи сундук! — гаркнул он оставшимся. — Быстро! Борсо коней у ворот держит! Всё железо, всё золото — в мешки!

Они начали с грохотом переворачивать мебель.

Марко стоял в нише, не шевелясь. Ноги его стали ватными, непослушными, будто чужими. В правой руке он до судороги сжимал отцовский перстень, края которого больно резали ладонь.

На полу, у самых его босых пальцев, лежал выпавший из рук отца маленький охотничий кинжал с костяной рукоятью. Марко медленно, беззвучно опустился на корточки и нащупал рукоять. Пальцы едва обхватывали дутое костяное веретено, но он замкнул их.

За стеной продолжали кричать и добивать тех слуг, кто ещё пытался спрятаться в подвале.

На веринском тракте, за кипарисовой аллеей, стояли пятеро.

Гвидо Россо сплюнул в пыль жёлтую от жевательной смеси слюну. На нём была потемневшая от пота и грязи кожаная куртка с пришитыми железными бляхами, потёртый стальной шелом и длинный двуручный меч за спиной.

— Мать их в дышло, — негромко сказал Гвидо. Голос у него был хриплый, простуженный, как у старого бочара. — Смотри что творят.

Рядом стоял Бово — тяжёлый, как мельничный жернов, в ржавой кирасе и с тяжёлой двуручной секирой на плече. Его широкое лицо с перебитым носом выражало тупое недовольство.

— Это люди Борсо, — буркнул Бово, разглядывая горящие факелы во дворе усадьбы. — Из банды Вани-Косого. Смотри, как берут. Без шума не умеют, суки. Всю усадьбу подняли.

— Нам-то что? — отозвался Пикко. Худой, как жердь, с узким веснушчатым лицом и длинным кинжалом-мизерикордией на поясе, он беспрестанно переминался с ноги на ногу. — Пошли отсюда, Гвидо. Нам за эту драку никто не платил. Завтра городская стража накроет весь тракт.

— Пошёл ты в задницу, Пикко, — отрезал Гвидо. Он прищурился, глядя на полыхающие окна второго этажа. — Борсо со своими оборванцами сейчас зачистит дом и заберёт всё золото. А потом они пойдут через тракт и наткнутся на нас. Ты думаешь, Борсо с нами добычей поделится? Он нам кишки вымотает просто чтобы лишних глаз не было.

Третий из ватаги — Стацио, молчаливый дядька с побитым арбалетом в руках — коротко взвёл ворот.

— Борсо внизу у ворот коней держит, — проговорил Стацио. — С ним всего двое. Остальные в доме жрут и грабят.

— Вот именно, — Гвидо вытащил из ножен короткий меч-кацбальгер. — Они рассыпались по комнатам, как тараканы по печи. Поодиночке перебьём. Влетаем, берём что успеем — и уходим до рассвета.

Молодой Нанни, которому едва исполнилось шестнадцать, нервно сглотнул, сжимая в руках короткое копьё. Его зрачки бегали.

— Гвидо… А если там стража?

— Стража сейчас в Веринии по девкам да по тавернам сидит, — ухмыльнулся Гвидо, обнажая жёлтые, редкие зубы. — Не дрейфь, малец. Главное — лезь за Бово и не подставляй зад. Пошли, пока они все не сожрали и не утащили.

Они вошли через заднюю калитку, где лежал дохлый волкодав.

Первого наёмника из банды Борсо — того, что сторожил лошадей у крыльца, — Стацио уложил без звука. Арбалетный болт с коротким свистом вошёл мужику прямо в левый глаз. Тот только всплеснул руками, намотав поводья на запястье, и рухнул лицом в гравий.

Второго Бово прибил щитом и с маху всадил секиру в висок. Череп хрустнул, как гнилой орех, мозги вперемешку с кровью выплеснулись на белёный косяк двери.

У самых ворот, держа ещё двух коней, стоял сам Борсо — широкий, в кожаном нагруднике, с золотой серьгой в левом ухе. Он едва успел выхватить тесак и открыть рот для крика.

Гвидо не дал ему крикнуть. Кацбальгер рубанул наискось, разрубая его от ключицы к соску. Борсо осел на землю, смотря на собственную грудь расширенными зрачками, и попытался ладонью зажать фонтан крови. Бово добил его обухом секиры по темени — коротко, как бочку затыкают.

— В сени! Быстро! — прошипел Гвидо.

В сенях было тесно и темно. Двое из банды Борсо волокли из кухни тяжёлый медный котёл. Увидев ворвавшихся людей Гвидо, один из них уронил котёл — тот с оглушительным звоном покатился по плитам — и выхватил тесак.

— Вы кто такие, сук…

Гвидо не дал ему договорить. Он сделал шаг вперёд и обухом кацбальгера ударил наёмника в зубы. Раздался сухой хруст, из рта мужика брызнула слюна пополам с выбитыми резцами. Наёмник качнулся, и Пикко, выскочив из-за спины Гвидо, всадил ему мизерикордию прямо под мышку, где кончалась кожаная куртка. Клинок вошёл по самую гарду, пробив лёгкое. Мужик закрутился на месте, издавая сиплый, свистящий звук, и повалился на котёл.

Второй попытался вытащить меч, но Бово вдавил его щитом в дубовую панель стены. Раздался треск ломаемых рёбер. Наёмник взвизгнул, как поросёнок, попытался укусить Бово за обнажённое ухо, но Бово схватил его свободной рукой за голову и коротко ударил его затылком об каменный косяк. Раз, другой. Голова наёмника превратилась в кровавое месиво, и он сполз по стене, оставляя густой серый след от размазанного мозга.

— Наверх! — гаркнул Гвидо. — Там основные!

В главной зале первого этажа горел брошенный факел. На паркете, в луже вина и крови, лежали тела слуг. Двое из банды Борсо потрошили железный сундук. Увидев людей Гвидо, один из них — высокий малый с пикой — рванулся навстречу.

— Измена! Борсо, нас!..

Стацио не стал перезаряжать арбалет. Он бросил его в лицо нападавшему. Пика вильнула, и Пикко скользнул под древко, втыкая свой короткий меч наёмнику прямо в пах. Тот дико, нечеловечески закричал, падая на колени и зажимая руками хлынувшую из паховой артерии тёмно-бордовую кровь.

Второй грабитель попытался прорубиться к лестнице. Он замахнулся тяжёлой фальшионой на молодого Нанни. Нанни от страха зажмурился и выставил перед собой копьё. Фальшиона отсекла железный наконечник вместе с куском древка, и наёмник уже заносил клинок для второго, смертельного удара, но Гвидо успел раньше. Командир ватаги прыгнул вперёд, налетая всем телом, и всадил окованный железом сапог прямо в коленную чашечку врага. Сустав вывернулся назад с сухим, громким щелчком. Наёмник упал, завывая от нестерпимой боли и Бово без слова наступил ему тяжёлым сапогом на горло, давя кадык до тех пор, пока хрип не прекратился.

— Нанни, сопляк, ты хочешь сдохнуть? Глаза держи открытыми! — рявкнул Гвидо, вытирая окровавленный клинок о штанину убитого. — На лестницу!

На втором этаже двое оставшихся людей Борсо добивали деревянный шкаф в коридоре. Услышав топот, они развернулись.

— Вы из чьих будете?! — заорал один, выставляя перед собой длинный дагу. — Борсо вас на ремни порежет!

— Борсо уже червей кормит у крыльца, — оскалился Гвидо. — Сдавай железо, падаль!

Схватка в узком коридоре покоев была короткой и беспощадной. В тесноте длинные мечи были бесполезны. Бово просто рухнул своим щитом на первого, прижав его к перилам. Деревянные балясины не выдержали, треснули, и наёмник вместе с Бово повалился бы вниз, если бы Пикко не схватил гиганта за пояс. Наёмник же полетел с высоты второго этажа прямо на каменный пол залы, сломав себе шею.

Последнего Гвидо достал сам. Он уклонился от судорожного удара тесаком, шагнул вплотную и ударил эфесом кацбальгера врагу в переносицу. Кость хрустнула, глаза наёмника залила кровь. Гвидо схватил его за волосы, дёрнул вниз и с силой всадил кинжал ему под левую лопатку. Наёмник дёрнулся, выплюнул сноп кровавых брызг и обмяк.

В коридоре установилась тишина. Слышно было только тяжёлое, рваное дыхание наёмников да треск огня на первом этаже — от брошенного факела загорелась суконная портьера.

Нанни стоял у перил, белый как мел, и всё ещё сжимал обломок копья. Гвидо хлопнул его по затылку на ходу — не сильно, для счёта.

Дым валил из нижней залы — густой, чёрный, пахнущий горящим маслом и палёными коврами. Пламя уже лизало резные дубовые балки потолка.

— Быстро! — тяжело дыша, сказал Гвидо. — Ищите кошели, серебро, вексельные сундуки! Пять минут — и тут всё полыхнет!

Бово стал торопливо переворачивать трупы людей Борсо, сокрушая сапогом кожаные кошели на поясах. Пикко срывал перстни с пальцев убитых грабителей, не подходя к телам хозяев.

— Баба чистая, — буркнул он из дверей спальни, только глянув. — Горло перерезано. К хозяевам не лезь, Гвидо сам глянет.

Гвидо вошёл в хозяйскую спальню. Пахло свежей кровью, палёным дубом и мочой — умиравшие перед смертью обмочились. На паркете лежали отец и мать Марко.

Гвидо окинул комнату профессиональным взглядом. Поваленный шкаф, разбитый секретер, залитые кровью стены. Его взгляд зацепился за гобелен с изображением оленьей охоты. Нижний край ковра был испачкан свежими, ещё не просохшими брызгами крови. Но в одном месте брызги прерывались ровной, чистой полосой — словно ковёр кто-то отгибал.

Гвидо подошёл, выставив перед собой окровавленный кацбальгер, и носком сапога отдёрнул тяжёлую ткань.

В каменной нише, сжавшись в комок, сидел мальчик. Ему было лет восемь. Его ночная рубаха была порвана, на голом животе проступал прочно примотанный льняным шнуром кожистый тубус. Лицо мальчика было белым от штукатурной пыли и частично измазано сажей, а на правой щеке запеклись три капли чужой крови. В правой руке мальчик до белизны суставов сжимал серебряный перстень с якорем. В левой — маленький охотничий кинжал.

Его зрачки были огромными, немигающими, и смотрели на Гвидо с такой дикой, ледяной ненавистью, от которой у старого наёмника на секунду мурашки пробежали по спине.

— Эй, Гвидо! — крикнул из коридора Бово. — Горим! Валить надо!

Гвидо не ответил. Он смотрел на мальчика. На кинжал в детской руке. На серебряный перстень. На кожистый тубус с сургучными печатями Торгового дома Валериани.

Мальчик не закричал. Он не задрожал. Он только сильнее сжал рукоять кинжала и подался вперёд, явно собираясь всадить клинок в сапог наёмника, если тот сделает шаг.

— Ах ты щенок… — тихо проговорил Гвидо.

Он не стал улыбаться. Он сделал короткое, скупое движение рукой, выбивая кацбальгером кинжал из пальцев мальчика. Железное лезвие с тихим звоном отлетело на паркет.

Марко даже не вскрикнул. Он бросился вперёд, пытаясь вцепиться наёмнику зубами в запястье, но Гвидо просто схватил его за шиворот, как паршивого котёнка, и прижал к своей кожаной куртке.

— Тихо, стервец, — выдохнул Гвидо ему в ухо. От наёмника пахло кислым потом, перегаром и кожей. — Будешь дёргаться — брошу в огонь к родителям.

Гвидо взглянул на перстень в кулаке Марко, потом — на тубус под рубахой.

— Живой наследник Валериани, — пробормотал Гвидо себе под нос. — Со всеми векселями и печатью. За такого купеческий совет в Веринии отвалит столько золота, сколько мы за пять лет наемничества не соберём. Живой пацан дороже мёртвой казны.

Он сгрёб Марко под мышку, легко подхватив его восьмилетнее тело, и шагнул из спальни.

— На выход! — рявкнул Гвидо своим людям. — За мной!

Они бежали по горящей лестнице. Деревянные балясины уже полыхали трещащими красными языками. Дым выедал глаза, перехватывал горло. Бово нёс на плече набитый серебряной утварью мешок, Пикко спотыкался о трупы слуг, Стацио прикрывал тыл с выхваченным тесаком. Нанни бежал последним, держась за обожжённые перила и всё ещё не выпуская обломок копья.

Выскочив через выбитые ворота во внутренний двор, они оказались под холодным ночным небом.

За их спинами дом Валериани полыхал вовсю. Из окон второго этажа вырывались длинные языки пламени, освещая суровый каменный щит над аркой — якорь и суконный шнур. Гравий во дворе был залит кровью, перемешанной с остывшим конским навозом. У крыльца лежал Борсо, серьга в ухе ещё блестела. Стацио взял и просто отрезал кусок уха вместе с серьгой, осмотрел его, обрезал и выкинул остатки уха и кинул окровавленную серьгу в карман.

Гвидо опустил Марко на землю у задней калитки, но не выпустил его плеча из своей тяжёлой, мозолистой ладони.

Мальчик стоял на босых ногах на холодном гравии. Его спину жгло адским жаром горящего дома. Он не смотрел на огонь. Он не смотрел на наёмников.

Марко разжал кулак. На его ладони, въевшись в окровавленную кожу, лежал серебряный перстень отца. Тяжёлый. Холодный. Настоящий.

В ушах мальчика — сквозь гул полыхающего пламени, сквозь треск рушащихся балок, сквозь хриплое дыхание чужих солдат — звучал только один голос.

«Ты Валериани. Мы никогда не прощаем обид».

Гвидо дёрнул его за рукав, набрасывая на испачканное плечо мальчика край своего грязного, пахнущего дымом плаща.

— Пошли, сопляк. Дорога длинная.

Глава 2

Глава 2

Имя, которое нельзя произносить

Гнедой мерин шёл тяжёлой, сбивающей дыхание рысью.

Марко сидел спереди, вжатый спиной в жёсткий, потемневший от въевшейся грязи кожаный кафтан Гвидо Россо. При каждом толчке подковы о суходол железные бляхи на груди наёмника впивались мальчику между лопаток, а левая рука командира, державшая повод, лежала поперёк детских рёбер, словно дубовый обруч.

Под босыми, измазанными сырой глиной пятками Марко ощущал, как раздувается и опадает горячий бок лошади. Встречный ночной ветер высушил на щеках влагу и брызги чужой крови, превращая их в твёрдую, стягивающую кожу корку. Спину до сих пор жгло. Марко не оглядывался: перед ним была грива и темнота тракта. Багровый отсвет стоял в небе над холмом, откуда они скакали, и пульсировал на мокром камне обочины.

Дом Валериани горел.

Вощёный кожистый тубус, примотанный к голому животу льняным шнуром, от непрерывной тряски натёр кожу до ссадин. Каждое движение седла вбивало плотный воловьий футляр прямо в рёбра. В правом кулаке Марко до онемения сжимал серебряный перстень Лоренцо. Выпуклая печать с якорем и суконным шнуром прорезала ладонь до крови. Липкое смешивалось с сажей и пылью. Пальцы не разжимались.

Слова отца звучали в ушах как звон колокола:

«Ты Валериани. Мы не просим. Мы не жалуемся. Мы никогда не прощаем обид».

Сзади, по тракту, темноту снова рвали красные вспышки. Горел не только особняк. Полыхал флигель у реки, где жили семьи дубильщиков и конюхов. Из темноты доносился разорванный лай, глухие удары железа о дерево и тонкие женские крики. Торговый дом Валериани пускали под нож целиком — со складами, сушильнями, выгонами и людьми, носившими их суконный знак.

— Поднажми, Бово! — выдохнул Гвидо над ухом Марко. Голос был сухим и простуженным, без жалости. — Стража из Веринии на этот дым через два часа выедет. Намотаемся им на копья — растолкуют, чья работа, и нас же на воротах развесят.

Бово на сером костистом коне ничего не ответил. На его левом предплечье темнела рана: кафтан рассечён, из разреза медленно капала густая, чёрная в сумерках кровь. За спиной моталась двуручная секира.

— Сучьи потроха! — перекрывая стук копыт, выкрикнул Пикко. Он прижимал к боку один кожаный мешок, сорванный с трупа в сенях. — Ни одного золотого! Медь да серебряные ложки! Лучшее Борсо со своими псами выгреб до нас!

— Закрой пасть, Пикко, — угрюмо сказал Стацио, не поворачивая головы. За спиной на ремне качался походный арбалет. — Радуйся, что башку не срубили. У Борсо там полтора десятка клинков стояло.

— Полтора десятка! — фыркнул Пикко. — Да они пьяные были!

Нанни ехал последним. Шестнадцать лет. В окоченевших пальцах — обломок копья без наконечника. Плечи дёргались на каждом скачке. Лицо в темноте было пятном мела.

Марко сжал зубы так, что в челюсти встала тупая боль. Он не плакал. Под туго стянутым тубусом всё заледенело.

Они перевели коней на шаг через четыре мили и свернули с тракта в глухой овраг, поросший колючим терновником.

Пахло сырым мхом, гнилой сосновой корой, застоявшейся водой и горячим конским потом. Кони со свистом отдувались, опуская морды к жухлой траве.

Нанни едва слез. Он отбежал к иве, упал на колени и сложился пополам. Его рвало судорожно, с гортанным звуком — жёлчь и вчерашняя солонина. Обломок копья выпал из пальцев и лёг в грязь.

— Сними с него штаны, пусть огласит окрестности, — проворчал Пикко, сползая на землю. — Впервые увидел, как кишки вываливают, и уже раскис.

— Заткнись, Пикко, — отрезал Гвидо.

Он скинул Марко с мерина на траву как мешок — сдёрнул и швырнул к дереву. Мальчик ударился копчиком о голый корень. Воздух выбило. Он сел в мох, руками оперся о землю, и только потом, хрипя, отполз спиной к шершавому стволу. На ноги встал уже у дерева, держась за кору. Ноги дрожали.

Гвидо подошёл. От него несло немытым телом, палёным сукном, старой кожей и кислым перегаром. Он нагнулся, схватил Марко за подбородок пальцами, жёсткими, как клещи, и повернул лицо к скудному лунному свету.

— Смотри-ка, — сказал он, разглядывая разбухшую щёку и чёрные зрачки. — Не орёт. Не сопливит. Твёрдый щенок.

Марко не выдержал. Стыд и ненависть подступили к горлу. Гвидо был близко — наклонён, лицо над ним. Марко вскинул кулак с перстнем и ударил в переносицу.

Удар был детским. Гвидо даже не качнулся. Он перехватил тонкое запястье и закрутил руку мальчику за спину. Сустав хрустнул. Марко вскрикнул сквозь зубы и сразу прикусил губу. Гвидо коротко, без злости, ударил его тыльной стороной ладони по здоровой щеке.

Голова дёрнулась. Во рту стало солоно от разбитой губы.

Марко сел обратно в мох. Уже не пытался встать.

— Зубы не скаль, синьорино, — спокойно сказал Гвидо, отряхивая ладонь. — Я тебе не твой дворник. Ещё раз дёрнешься — сломаю пальцы. Нам твои руки целыми не нужны. Нам твой рот и твоя шкура нужны.

— Он нас продаст при первом стражнике, — пробормотал Бово, прижимая к ране на предплечье грязную тряпку и зубами затягивая узел. — Надо было тубус срезать, а парня в сеннике оставить.

— Заткнись, Бово. Без него этот тубус — кипа пергамента с красными блямбами. Нотариусы в Веринии сожрут нас без живого наследника. Нам нужен он сам. Живой.

Гвидо опустился перед Марко на корточки. В тёмных глазах под густыми надбровьями не было ни гнева, ни жалости. Так на веринском рынке смотрят на мешок зерна: не подмок ли, какой вес.

— Слушай сюда, щенок. Слушай и запоминай, если жить хочешь.

Марко дышал тяжело, вытирая плечом кровь с губы. Молчал.

— Твоего дома больше нет. Отца пустили на мясо. Мать прирезали на паркете. Приказчиков, конюхов и девок сейчас дорезают. Кто нанял Борсо и банду Вани-Косого, заплатил не за ограбление. Заплатил, чтобы рода Валериани на земле не осталось. До последнего колена.

Марко сжал кулаки. Перстень снова впился в ладонь. Горло стянуло. Он хотел крикнуть имя — и не крикнул.

Гвидо схватил его за волосы на затылке и встряхнул так, что зубы звякнули.

— Если ты хоть где — на тракте, на постоялом дворе, перед стражником или перед последним нищим — раскроешь рот и ляпнешь своё имя… Если выкрикнешь «я Валериани» — нас всех вздернут на первой виселице. А тебе перед этим снимут кожу с ног. Понял?

Мальчик смотрел с немой ненавистью.

— Имя спрятал — живой. — Гвидо ткнул пальцем в грудину, где под рубахой шёл шнур тубуса. — Имя выкрикнул — мёртвый. С этого часа ты не Марко. Ты — синьорино. Глухой, немой, подкидыш. Если кто спросит — племянник Бово от сифилитической девки из нижнего посада.

— Мой? — подал голос Бово с бревна. — На хрена он мне? У меня отродясь баб не было.

— Заткнись, Бово. Имя забудь. Пока я не разрешу вспомнить. Бумаги на тебе и кольцо в кулаке — наш билет. Напорешься гордостью на клинок — труп в канаву, тубус срежу. Ты мне живой дорог. Но не настолько, чтобы из-за твоей спеси головы сложить.

Марко опустил глаза. Трава под босыми ногами была ледяная. В памяти встало лицо отца: «Мы не просим. Мы не жалуемся. Мы не прощаем обид».

— Понял, — прошептал он. Голос был чужой, сиплый.

— Громче.

— Понял.

— Перстень на палец при чужих не надевать. Снимут вместе с пальцем. Наденешь — сам себя на плаху приведёшь.

Они не пошли по главному тракту. Гвидо повернул на север, по узкой просеке между дубами и суходолами.

Спустя два часа путь перегородил ручей. За ручьём, на холме, стояла мельница и суконный склад Торгового дома Валериани. В воздухе снова потянуло гарью и палёным зерном.

— Твою мать, — прошипел Стацио, придерживая коня и вскидывая арбалет. — Смотри. Там ещё гуляют.

На дворе склада горели два факела, вбитые в грязь. Четверо мужиков в серых сермягах и двое наёмников Вани-Косого выволакивали из ворот тюки сукна и мешки с мукой. На крыльце конторы лежали три тела.

Марко узнал одного сразу. Мастер Андреа, старый приказчик отца, тот, что возил в усадьбу сушёный инжир и долговые книги. Он лежал навзничь. Лысая голова была расколота до ушей. Вокруг — разорванные, затоптанные счета. Рядом корчился молодой возчик: правую кисть ему отрубили, он глухо стонал, упираясь культей в сырую землю.

— Местная шваль с хуторов, — вполголоса сказал Пикко, вытаскивая мизерикордию. — Грабёж пошёл. Увидят нас — донесут страже, что видели ватагу с мальчишкой.

— Не донесут, — сказал Гвидо. В голосе был сухой лёд. — Режем всех. Коней берём. Склад жжём. Никого не выпускать.

Они слезли с лошадей.

Гвидо снял Марко с мерина и посадил в грязь за опрокинутую телегу, сунув ему в руки поводья своего гнедого и серого бовова. Кони прядали ушами, но стояли: до оврага их гнали до пены.

— Сидишь, молчишь. Повод не бросай. Заорёшь — зарежу сам.

Марко кивнул. Пальцы на кожаных ремнях побелели.

Нанни не слезал. Гвидо коротко ткнул подбородком к ручью:

— Ты на коне. Если кто к воде — не пускай.

Ватага ударила без клича.

Стацио спустил тетиву первым. Болт с коротким гудящим свистом пробил грудь наёмнику в кожаном кафтане. Тот ойкнул, выронил факел на тюк сукна и повалился, дёргая ногами. Бово вышел на крыльцо уже пеший и снёс второго с порога: секира описала короткую дугу и с влажным хрустом вошла в бок, прорубив рёбра и застряв в хребте. Наёмник заверещал, как резаная свинья, и вывылился на гравий вместе с секирой.

— Наших бьют! — заорал один из хуторян, бросая мешок и хватаясь за вилы.

Схватка во дворе была грязной и тесной.

Пикко ушёл под удар вил, всадил короткий меч мужику в пах, выдернул и чиркнул мизерикордией по глазам второму. Человек захлебнулся криком, падая на колени и зажимая вытекающие глаза.

Бово не стал сразу выдирать секиру. Он упёрся сапогом в окровавленные рёбра, с хрустом вытащил сталь и набалдашником размозжил челюсть третьему. Кость въехала в гортань. Мужик повалился ничком, захлёбываясь криком.

Последний рванул к ручью.

— Нанни! — рявкнул Гвидо и всадил кацбальгер в горло тому, кто ещё пытался подняться у крыльца.

Нанни уже был на коне, как ему сказали. Он перехватил бегущего у воды и ударил обломком древка по затылку — плашмя, со всего плеча. Железа на конце не было. Мужика сбило лицом в ручей. Он заколотил ногами, захлебываясь и окрашивая воду кровью. Дернулся еще несколько раз и затих. Древко треснуло вдоль и осталось в руке Нанни щепой.

Раненый возчик всё ещё полз у крыльца. Культя была в грязи. Изо рта текла слюна.

Нанни осадил коня, слез и стал над ним. Лицо в свете факела было белым как мел. Возчик поднял мокрое, испачканное в муке лицо:

— Не надо… парень… дети…

Нанни зажмурился и всадил острую щепу древка ему в шею. Человек дёрнулся, выплюнул кровавую пену, захрипел, пытаясь что-то сказать, и затих. Нанни стоял, не открывая глаз, пока Пикко не толкнул его плечом:

— Хорош тупить. Коней перепрягай.

Гвидо взял с земли ещё горящий факел и кинул в открытые ворота склада. Сукно взялось сразу. Пламя пошло по тюкам, по сухому зерну, по деревянной конторе. Жар ударил в лицо.

Марко видел это из-за телеги, сквозь ноги коней. Поводья резали ладони.

Он видел, как рушится не один дом. Рушится то, что отец строил годами: склад, приказчик, возчик, суконный знак на тюке. Род выжигали до последней нитки.

Серый рассвет застал их в другом овраге, ниже по складкам земли, в орешнике и дикой малине.

Огня не жгли. Дым был бы виден. Пятеро наёмников и мальчик сидели на дне, укрывшись мокрыми плащами. Пахло потом, грязными ногами, навозом, солёным салом и старой кровью.

На Марко были чужие жёсткие чеботы — снятые у склада с хуторянина, которому Пикко вырезал глаза. Чеботы были велики. В носках набили тряпку. Пятки в них гуляли, но камень уже не резал.

Бово сидел на корточках, прижав к раненому предплечью тряпку, и зубами тянул узел.

— Чёрт бы драл этого Борсо. Клинок грязный, рана ноет. Пикко, дай флягу.

— Поцелуй меня в зад, — отозвался Пикко, пересчитывая медь на плаще. — Самим мало. Сорок серебряных да пять солидов. За такую резню — собачья пайка.

— Не скули, — сказал Гвидо. Он сидел на стволе и резал ножом сосновую кору. — На руках товар тяжелее ложек.

Стацио, чистя механизм арбалета, поднял голову:

— Когда в город?

— В Веринию сейчас нельзя. Гильдейский совет на ушах. Дым усадьбы из города видать. Стража досматривает каждый воз. Кто заказал Лоренцо, контролирует ворота. Нас с мальчишкой снимут на въезде.

— И что? — Пикко жадно глянул на Марко. — Сидеть в кустах, пока не подохнет? Сдать гильдии. Через нотариуса Малатесту. Он с Валериани вась-вась был.

— Малатеста первый его и продаст, чтобы шкуру спасти. Сидим в лесах у подножия гор. Пусть решат, что весь род сгорел. Тогда и назовём цену.

Нанни сидел отдельно, спиной к камню. Руки ещё подрагивали.

— Эй, Нанни! — Пикко толкнул его сапогом. — Кислый какой. Первый раз горло вскрыл? Второй проще. На третий — как сало режешь. Главное — меж рёбер не застревай, потом клинок ногами выдирать.

Нанни не ответил. Натянул на лоб мятый шелом.

Марко сидел у корней. Ему дали корку ржаного хлеба и пластину твёрдого сыра, пахнущего козлятиной. Еда была с песком. Он все равно жевал. Понимал, если обессилеет — бросят.

Гвидо встал и подошёл.

— Встань.

Марко встал. Ночная рубаха была тряпкой. Чеботы болтались на щиколотках.

Гвидо вытащил нож из-за голенища, нащупал узел на животе — ту самую петельку, которую завязывал отец, — и перерезал её. Потом сдёрнул витки шнура сам. Тубус не упал. Его сняли.

Марко дёрнулся вперёд. Бово положил ему на плечо тяжёлую ладонь и придавил обратно, к земле. Марко сел.

Гвидо откупорил вощёную пробку и вытряхнул на плащ стопу пергаментов. На листах висели тёмно-красные печати дома Валериани.

Гвидо длинных строк не читал. Он водил пальцем по печатям: якорь, шнур, веринский герб нотариуса, крупный сургуч на нижнем листе.

— Дорого, — сказал он. — Склады. Земля. Пристань, если печать не врёт. За такие бумаги в Веринии банкир полквартала заложит.

Он свернул пергаменты, загнал обратно, засунул тубус за пазуху, в глубокий карман куртки.

— Это побудет у меня. Без них ты нищий оборвыш. С ними — мешок золота.

Марко молчал. Зрачки сузились. Тубус был поводком. Теперь поводок был у чужого.

— Теперь кольцо. Давай.

Марко сжал кулак за спиной.

— Не отдам.

— Давай сюда, синьорино. Не беси. Пальцы ломать буду по одному.

— Убей, — прошептал Марко. Смотрел прямо, не мигая. — Убей. Не отдам.

Три секунды в овраге не звенело ничего. Пикко перестал трогать монеты. Стацио закрыл арбалет.

Гвидо коротко хохотнул.

— Вредный, сука. Ладно. На палец при чужих не одевай, любой стражник поймёт, чей щенок.

Он сжал запястье так, что пальцы разжались сами. Продел перстень в кожаный шнурок и накинул Марко на шею, спрятав под рубаху. Кольцо легло на грудину — тяжёлое, ледяное, якорем в кожу.

— Надел на палец при чужих — мёртвый. Держишь под рубахой — живой. Запомнил?

— Запомнил.

К полудню по бровке оврага спустился тот, кого Марко ещё не видел.

Джулиано Россо. Воспитанник Гвидо. Одиннадцать лет, рослый, плотный, круглая веснушчатая морда, наглые серые глаза. Сын убитого под Луккой наёмника. Гвидо таскал его по обозам. Джулиано вёл в поводу двух запасных лошадей с торбами и овсом. Он был с ватагой с утра, только ходил за кормом. На виселице для него тоже хватило бы петли.

— Гвидо! — заорал он ещё сверху. — На тракте стража! Человек тридцать! Спрашивают про беглецов из усадьбы!

— Тише, дуралей, — гаркнул Бово.

Джулиано спрыгнул, бросил поводья Нанни и уставился на Марко.

Глаза прошли по чужим чеботам, по рваной рубахе, по плащу Гвидо на плечах мальчика. Ревность вспыхнула сразу, грязная, детская. Господский щенок. Из-за него делят пай и рискуют шкурой.

Джулиано вытащил корку, пожевал и плюнул Марко на носок чебота.

— Подвинься, синьор, — ухмыльнулся и толкнул плечом. Марко ударился спиной о камень.

Он не пошёл к Гвидо. Не заплакал. Помнил слова отца.

Он был меньше на голову. Развернулся и ударил кулаком Джулиано в нос.

Хрящ хрустнул. Не кость лица — нос. Джулиано завыл. Кровь густо пошла по подбородку и куртке.

— Ах ты сука господская!

Он повалил Марко на спину и сел сверху, надавил коленом на живот, ударил кулаком по рёбрам и по разбитой щеке. Марко не полез головой в колени: колена не достать. Он впился зубами в запястье, которое держало его за грудь, — до крови во рту. Свободной рукой рвал ногтями щёку. Джулиано заорал, дёрнул руку. Марко не разжал зубов.

Наёмники не лезли.

Пикко хлопал себя по бедру:

— Щенок-то с зубами! Джулиано, ты господскому ребёнку сливаешь?

Бово качал головой.

Гвидо стоял, сложа руки, и смотрел.

Джулиано вырвал руку и отскочил, вытирая нос рукавом. На запястье остался глубокий след зубов.

Марко встал. Рубаха до конца разорвалась. Лицо в грязи. Губа вздулась. Стоял ровно.

— Хватит, — сказал Гвидо. — Джулиано, к коням. Синьорино — под дерево.

Джулиано сплюнул кровью и ушёл.

Марко сел к орешнику. Под рубахой на грудине лежал перстень. Он не пожаловался. Ответил сам.

Гвидо бросил ему серый плащ.

— Зубы есть. Держи при себе.

К вечеру второго дня туман стал мелким дождём.

Дым усадьбы за горизонтом смешался с тучами. Дома не было. На месте склада осталась чёрная мокрая плешина: они сами кинули факел, дождь дожёвывал остаток.

Ватага готовилась к ночному переходу. Затягивали подпруги, смазывали клинки салом.

Гвидо посадил Марко уже позади себя, чтобы мальчик не закрывал повод. Чеботы на мокрых ногах болтались. Плащ пах смолой и дёгтем. Перстень под рубахой холодил кожу, шнурок намок.

Бумаги дома лежали за пазухой у Гвидо. Марко смотрел в широкую спину и про себя, не разжимая губ, складывал буквы настоящего имени.

«Я Марко Валериани. Я сын Лоренцо. Мы никогда не прощаем обид».

Гвидо глянул через плечо.

— Слышь, синьорино. Глазами не сверкай. К утру выйдем к предгорьям. Там другие законы. Будешь молчать — доживёшь до расплаты. Разразишься гордостью и скажешь кто ты — сгниешь у дороги.

Гнедой мерин шагнул в сырость.

Пять боевых коней, два заводных, двое мальчишек и четверо клинков ушли в сумерки. Джулиано вёл запасных сзади. Дорога на Веринию ещё не началась. Она только крутилась впереди узкой грязной лентой.

Глава 3

Глава 3

Утро считает рты

1. Предгорье. Утро

Мокрый гравий ущелья не шуршал — он чавкал под копытами.

Туман не висел над землей, а полз снизу вверх по известняковому карнизу, разрываясь о зубчатые вершины серых скал и превращаясь в мелкую, липкую водяную пыль. Серая полоса рассвета едва пробивалась сквозь гребень, выхватывая из темноты куски мокрого булыжника, пучки жесткого полынка и конские крупы, от которых валил белый, густой пар.

Марко сидел на высоком походном вьюке гнедого мерина, прижавшись спиной к скатанному плащу Гвидо Россо. Ноги мальчишки, израненные и в ссадинах, были затолканы в чужие чеботы из грубой воловьей кожи — снятые с какого-то убитого на складе хуторянина. Чеботы были велики раза в три, и чтобы они не слетали, Марко обмотал лодыжки высушенными пучками жесткой конской травы и обрывками льняных тряпок. Кожа башмаков огрубела от сырости, края резали подъём стопы до кровоподтёков, но Марко молчал.

Под рваной ночной рубахой, у самого сердца, давило ледяное серебряное кольцо Лоренцо. Кожаный шнурок натер шею до красного рубца, перстень впивался тяжелым рельефным якорем в грудину при каждом толчке лошади, но эта боль была единственным, что удерживало Марко в сознании.

Вощёный тубус с бумагами дома оставался за пазухой у Гвидо. Марко видел, как при каждом движении командира наёмников кожаная куртка топорщится на левой стороне груди.

На дне узкой каменной складки, заросшей диким терновником, сидел Бово. Тяжелый наёмник размотал грязный бинт на левом предплечье. Рана от ножа, полученная в доме Валериани, воспалилась: края лопнувшей кожи позеленели, из глубокого разреза сочилась темная сукровица пополам с желтым гноем. Пахло от руки так же, как от разрытой ямы со старыми костями.

— Дай огня, Пикко, — прорычал Бово, упираясь затылком в каменную стену и судорожно выдыхая сквозь сжатые желтые зубы. — Выжигать буду. Если мясо загниет — до вечера не доживу.

Пикко, сидевший на корточках у малого, глубоко спрятанного в расселине костерка из сухого можжевельника, сунул в угли острие широкого сапожного ножа. Сталь быстро потемнела, а потом налилась малиновым светом.

Нанни стоял у входа в расселину, сжимая в обеих руках сломанное копьё. С того момента, как в темноте у мельницы парень всадил щепу в горло ползущему возчику, он не произнёс ни единого слова. Его глаза, обведенные темными кругами, неустанно следили за туманной полосой у подножия холмов.

Чуть в стороне, прислонившись к вьюку со сбруей, стоял Джулиано Россо. Нос у одиннадцатилетнего воспитанника Гвидо распух, превратившись в сине-багровый сливовый плод, на нижней губе запеклась корка. На запястье правой руки чётко выделялся багровый отпечаток детских зубов. Джулиано не спускал глаз с Марко. Его серые, наглые глаза узко щурились, а пальцы беспрестанно крутили на поясе короткий костяной нож — один из тех трофеев, что Гвидо бросил парню после зачистки склада.

Марко сполз с вьюка. Чеботы с тупым стуком ударились о мокрую осыпь. Трава и тряпки в башмаках сдвинулись, проступила острая боль, но мальчик не покачнулся.

Гвидо подошел к костру, не глядя на Марко, поднял сапогом кусок вымокшей конской попоны и бросил его Бово в зубы:

— Закуси. Если заорёшь — сюда весь хвост Вани-Косого сбежится.

2. Паёк и иерархия

Пикко вытащил раскаленный нож из углей и без предупреждения прижал плоское лезвие к зеленой ране на руке Бово.

Раздалось сухое, шипящее шкворчание. В воздух поднялась тонкая сизая струйка паленого мяса и горелого сала. Бово судорожно выгнулся, впившись зубами в конопляную ткань попоны так, что из его ноздрей вырвался глухой, свистящий хрип. Глаза гиганта выкатились, на лбу надулись вены толщиной в палец. Через секунду Пикко отдернул нож и швырнул его в туманную грязь.

— Живой, — проворчал Пикко, вытирая пот со лба. — Не сдохнешь. Давай жрать.

Гвидо достал из заплечного мешка круг старого, жесткого козьего сыра и кусок соленого свиного сала со шкурой. Он разрезал сыр катцбальгером на неровные части.

Иерархия обоза была строгой и не обсуждалась.

Первый кусок — самый толстый, с ровной жилкой сала — Гвидо взял себе. Второй и третий получили Бово и Стацио. Бово тяжело дышал, выплевывая изо рта перекушенную попону, но зажал сыр в окровавленном кулаке. Четвертый достался Пикко. Нанни получил обрезки шкуры с остатками мяса.

Джулиано выхватил свою корку хлеба прямо из рук Гвидо, победно взглянув на Марко.

Марко остался последним. Ему не бросили кусок. Гвидо швырнул на плоский камень у костра лишь сухую корку ржаного хлеба, испачканную в золе и конском волосе, да пожелтевший хрящ от сала.

— Синьорино есть хочет? — с ухмылкой спросил Пикко, поглаживая свои веснушчатые щеки. — У нас в обозе дармоедов нет. Мессер Лоренцо тебе серебряные ложки в рот не сунет. Хочешь пай — работай.

Марко не ответил. Он подошел, поднял корку, обтер ее о подол ночной рубахи и впился зубами в жесткий мякиш. Хлеб пах дымом, мышами и чужим потом, но Марко жевал медленно, проталкивая сухие комки сквозь сухое горло.

— Эй, малец, — окликнул его Гвидо, не поднимая головы от своего куска. — Воды принеси. Ручей внизу, под выступом. Возьми бадью.

Водоносное ведро из выдолбленного дуба с железными обручами стояло у вьюка. Для восьмилетнего мальчика оно было огромным. Марко взялся за дужку обеими руками. Железо скользило в замёрзших пальцах, ведро весило не меньше половины его собственного веса.

Мальчик потащил бадью по мокрой осыпи вниз. Чеботы сваливались с пяток, ноги скользили по осклизлым камням. На середине спуска левый чебот зацепился за корень терновника, слетел с ноги, и Марко больно ткнулся коленом в острый известняковый обломок. Колено мгновенно намокло от крови, но мальчик не выронил ведра. Он поднялся, нащупал ногой башмак, впихнул пятку обратно в травяную набивку и пошел дальше.

У ручья он зачерпнул ледяной, прозрачной воды. Ведро стало неподъемным. Марко тащил его вверх, упираясь грудью в мокрый склон, выгибаясь всем телом и тяжело, рвано дыша. Вода выплескивалась через край, обдавая его исцарапанные голени студеными брызгами.

Сверху, сидя на камне, за ним наблюдал Джулиано. Воспитанник Гвидо жевал сухую козью жилу и с наслаждением сплевывал сверху в осыпь, пытаясь попасть Марко в волосистый затылок.

— Смотри, капитан, — задорно крикнул Джулиано. — Наследник веринских складов бочку парком тянет! Дай ему под зад, чтоб быстрее шёл!

Марко не поднял глаз. Он дотащил ведро до костра, ровным движением опустил его на гравий и вытер мокрый лоб грязным рукавом.

— Чисти чеботы Бово, — коротко бросил Гвидо, указывая катцбальгером на заляпанные сальные башмаки гиганта. — От грязи и крови. Кончишь — дам ещё корку.

Марко опустился на колени у ног Бово. Он взял пучок мокрого хвоща и начал скрести затвердевшую корку чужой запекшейся крови со старой кожи наёмничьего сапога. Руки дрожали от тяжести ведра, но движения его были ровными и четкими.

3. Первый урок клинка

К полудню туман слегка рассеялся, открыв серый, угрюмый хаос известняковых скал.

Ватага не выступала: Бово лежал на попоне, тяжело пыхтя, рана после прижога наливалась темной коркой. Стацио ушел вверх по гребню — дозором.

Гвидо встал со ствола, подошел к марковскому вьюку и вытащил из переметной сумы обломок старой полосы от сломанного тесака. Клинок был длиной в локоть, с обрубленным носком и ржавой деревянной рукоятью без гарды.

— Встань, щенок, — скомандовал Гвидо.

Марко поднялся от ног Бово, вытирая испачканные в черной грязи пальцы о ночную рубаху.

Гвидо бросил обломок железа к его ногам. Железо глухо звякнуло о камень.

— Подними.

Марко нагнулся, схватил рукоять. Железо было тяжелым, холодным, от него пахло ржавчиной и сухим салом. Пальцы мальчика едва обхватывали дубовое веретено.

— Не так, малец, — Гвидо подошел сзади и носком сапога резко ударил Марко по правой пятке. — Ноги разверни. Правая впереди, левая сзади. Вес на обе ступни. Если стоишь как столб — любой дурак тебя пальцем толкнет, и ты брыкнешься.

Марко качнулся, но переставил ноги, глубоко вбивая чеботы в щебень.

— Большой палец на обух не клади, — продолжал Гвидо. Голос его был сухим, деловым, без лишней жесткости, но и без тени ласки. Он нагнулся и коротко ударил деревянной плашкой по большим пальцам Марко. — Отрубят палец вместе с обухом. Оберни рукоять. Локоть к ребрам прижми. Не выставляй крыло, ты не птица.

Гвидо вытащил из-за пояса свой катцбальгер в ножнах и без предупреждения ткнул кожаным концом ножен Марко прямо в грудь.

Марко попытался отбить удар обломком тесака. Железо ударилось о кожаные ножны с сухим треском. Сила удара наёмника была таковой, что слабое детское запястье вывернулось, железо выскочило из пальцев и со звоном отлетело в осыпь. Сам Марко спиной повалился на гравий, больно ударившись копчиком о камень.

Джулиано, сидевший на вьюке, зашелся сухим, глумливым хохотом.

— Силёнок маловато у синьорино! — орал Джулиано. — Гвидо, дай ему веретено, пусть пряжу крутит!

— Заткнись, Джулиано, — отрезал Гвидо, не поворачивая головы. — Подними железо, малец.

Марко поднимался медленно. Копчик горел, ссадина на колене сочилась кровью, но в его зрачках не было слез. Там стоял сухой, притаившийся огонь. Он подошел, взял обломок тесака, снова встал в стойку: правая нога впереди, локоть у ребер, пальцы сжаты вокруг веретена.

— Еще раз, — сказал Гвидо.

Кожаный конец ножен снова пошел вперед — низко, под дых.

Марко не стал подставлять железо под прямой удар. Он вспомнил, как на открытой галерее усадьбы отец отводил копье нападавшего — не навстречу, а по касательной. Мальчик сделал короткий шаг влево, разворачивая корпус, и чиркнул обломком железа по боковой глади ножен Гвидо.

Ножны соскользнули. Гвидо не достал его груди. Но наёмник тут же, не останавливая движения, сделал короткий подшаг и тыльной стороной левой ладони ударил Марко по щеке.

Мальчик снова упал. Во рту снова стало солоно. Пыль и гравий забили губы.

— Глаза не зажмуривай, — спокойно проговорил Гвидо, стоя над ним. — Ты отвёл клинок, а про левую руку врага забыл. Меч берёт тот, кто смотрит, не тот, кто орёт гербом. Увидел руку — уходи ниже. Вставай.

Марко поднялся. В третий раз. В четвертый. В пятый.

Он падал в осыпь, вставал, вытирал окровавленную губу рукавом, переставлял огромные чеботы и снова хватал тяжелый обломок ржавого тесака. Он не пытался победить Гвидо — он запоминал. Запоминал, как смещается центр тяжести, когда наёмник делает подшаг; запоминал, как хрустит гравий под чужим сапогом за долю секунды до удара; запоминал, куда смотрит кисть Гвидо перед тем, как ножны пойдут по дуге.

Джулиано перестал смеяться к десятому падению Марко. Воспитанник Гвидо хмурился, разглядывая, как господский щенок каждый раз поднимается с земли без единого стона, снова и снова сжимая пальцы на ржавой рукояти.

4. Тень на хребте

Сверху по осыпи бесшумно съехал Стацио.

Арбалетчик упал на одно колено за выступом скалы, подняв ладонь:

— Гвидо. Внизу, в узком паде. Четверо.

Гвидо мгновенно изменился в лице. Всё спокойствие исчезло, остался только опытный, старый зверь. Клинок катцбальгера бесшумно выскочил из ножен на полпальца.

— Чьи? — выдохнул Гвидо.

— Не стража, — отчеканил Стацио, не переводя дыхания. — Конные. У одного на кафтане желтый суконный знак с оборванным углом. Из банды Вани-Косого. Хвост Борсо. Идут по следам подков, поднимаются к перевалу.

— Пикко, Нанни — коней в глубину расселины! — зашептал Гвидо, хватая Марко за шиворот и швыряя его за вьюки. — Бово, за камни! Стацио — на верхний карниз! В лоб не принимать. Они ищут дым.

Ущелье сжалось в узкий, покрытый осыпью каменный коридор шириной в три лошадиных корпуса. Стены скал уходили вверх почти отвесно, закрывая небо.

Марко прижали к скале за вьюками. Ему дали в руки поводья двух заводных лошадей.

— Держи намертво, — прошипел Джулиано, ставя свой повод рядом. — Заорёт конь — я тебе сам горло перережу.

Из-за поворота ущелья донесся глухой стук подков о булыжник. Затем — голоса.

— ...говорят тебе, Борсо у ворот положили! — ругался сиплый гортанный голос. — А усадьбу сожгли дотла! Если ватага Гвидо забрала щенка — за ними на север идти надо! Косой за мальчишку всю казну выложит!

В проходе показался первый всадник — человек в промасленной кожаной безрукавке и мятой стальной шапке. В руках он держал короткое походное копьё.

Стацио на верхнем карнизе не ждал.

Сверху раздался сухой, короткий щелчок спустившейся тетивы — дзинь-ввжух.

Тяжелый арбалетный болт вошел первому всаднику прямо в переносицу, пробив кость и выйдя из затылка вместе с кусками мозга. Мужик даже не крикнул — он просто вывалился из седла навзничь, а его конь испуганно заржал, вставая на дыбы в узком проходе.

— Тревога! — заорал второй всадник, пытаясь развернуть коня на мокрой осыпи. — Вверху!..

Копыто лошади соскользнуло с известняковой плиты. Конь упал боком на камни, увлекая седока за собой. Гвидо и Пикко выскочили из-за валунов одновременно.

Гвидо прыгнул прямо на упавшего всадника, всаживая катцбальгер ему под подбородок, снизу вверх. Сталь вошла с влажным, глухим хрустом. Пикко скользнул к третьему конному, чиркнув длинным ножом по сухожилиям на задней ноге лошади. Конь взвизгнул диким, почти человеческим голосом, повалился набок, подминая под себя седока.

Четвертый всадник, шедший последним, оценил расклад за секунду. Он крутанул поводья, всадил шпоры в бока коня и рванул обратно по ущелью, увлекая за собой тучу летящего гравия.

— За ним не бегать! — гаркнул Гвидо, отпихивая сапогом бьющегося в судорогах наемника. — Не догнать! По коням! Быстро! Они знают, где мы!

В этот момент заводной гнедой конь, повод которого держал Марко, испугавшись дикого визга раненой лошади, взвился на дыбы.

Восьмилетние пальцы Марко не удержали тугую конопляную веревку. Повод рванулся из рук, веревка больно обожгла ладони, и мальчик повалился на колени прямо в осыпь. Конь едва не наступил кованым копытом ему на голову, крутанувшись у скалы.

Джулиано прыгнул вперед, перехватил оборванный повод, закрутил его вокруг кулака и с силой осадил лошадь.

Потом Джулиано развернулся и с размаху ударил Марко ногой в плечо:

— Валень господский! — прошипел Джулиано. — Держись за землю, щенок! Чуть коня не упустил!

Марко упал на бок, но тут же поднялся, зажимая обожженные веревкой ладони под мышками. Он не ответил Джулиано. Он видел, как Гвидо уже обшаривает карманы убитых людей Вани-Косого, вытаскивая кошели и срывая железные бляхи.

5. Ночь. Сон и память

Они уходили весь остаток дня, забираясь все выше в горы, пока скалы не сменились сухими сосновыми борами, овеваемыми ледяным ветром.

Ночевали в полуразрушенном каменном сарае для овец, прижатом к крутому склону. Огня снова не жгли.

Марко лежал у дальней стены сарая, укрывшись краем тяжелого плаща Гвидо. Пахло старым овечьим пометом, сухой хвоей и смолой. Ночи в горах были лютыми — мороз впивался сквозь рваную ночную рубашку, ноги в чужих чеботах затекли и заледенели.

Сон не пришел. Пришла мутная, рваная полудрема.

Марко видел перед собой фландрский гобелен с оленьей охотой. Видел, как из-под нижнего края ковра вытекает густая, темная струя. Видел лицо матери — белое, с широко раскрытыми глазами, и надрезанную шею, расходящуюся словно спелый плод. Слышал сухой, рубящий голос отца: «Ты Валериани. Мы не просим. Мы не жалуемся...»

Мальчик вздрагивал, открывал глаза и нащупывал под рубахой серебряное кольцо. Перстень был холодным, но он лежал у сердца.

В двух шагах от него, ворочаясь на сухой хвое, дышал Джулиано. Его сломанный нос свистел при каждом выдохе.

Джулиано внезапно повернул голову. В темноте сарая его серые глаза белели двумя блестящими щелями.

— Чего вылупился, синьорино? — тихо прошипел Джулиано. — Думаешь, тебя в Веринии кто-то ждет? Твоего отца там первыми сожрали те, кому он деньги одалживал.

Марко не ответил. Он повернулся на бок, уткнувшись лицом в смолистый подол плаща, и крепче сжал перстень в кулаке.

— Молчишь... — буркнул Джулиано из темноты. — Ничего. Скоро Гвидо тебя продаст. И пойдешь на кухню посуду драть.

Марко закрыл глаза. Про себя, еле двигая сухими губами, он произнес:

«Я Марко Валериани. Я сын Лоренцо. Вы все ответите».

6. Гвидо считает

У входа в сарай, за навалом сухих камней, вполголоса говорили трое: Гвидо, Пикко и Стацио.

Марко не спал. Он лежал не шевелясь, замедлив дыхание и превратившись в слух.

— Хвост Вани-Косого на пятках висит, — тихо проговорил Пикко, щелкая ногтем по рукояти ножа. — Они знают, что парень у нас. Если Косой подтянет всю свою ватагу из нижнего посада — нас перебьют на перевале. Давай сбросим мальчишку в Веринию через нотариуса Малатесту прямо завтра. Заберём сто солидов и уйдём за море.

— Заткнись, Пикко, — сурово ответил Гвидо. Наёмник вырезал очередную сосновую щепу. — Ты соображаешь своей пустой башкой? Если Ваня-Косой ищет мальчишку — значит, заказчик резни платит именно за его труп. Тот, кто спалил усадьбу Лоренцо, хочет быть уверенным, что роду Валериани конец.

— Ну и отдадим им труп! — брякнул Пикко.

— И заберем три медяка? — Гвидо тихо, зловеще усмехнулся. — Заказчик платит тридцать солидов за голову щенка. А вот Гильдия суконщиков и городской совет Веринии выложат за живого наследника с полным тубусом векселей пятьсот золотых флоринов. Пятьсот, Пикко. Это по соточке на нос. Нам больше в жизни воевать не придется.

Стацио молча сплюнул:

— Когда гильдия платить будет?

— Когда дым уляжется, — отчеканил Гвидо. — Переждем месяц в верхних замках. Пусть в Веринии решат, что весь род Валериани сгорел дотла. Пусть заказчик выплатит Ване-Косому деньги и расслабится. А вот когда они начнут делить имущество Лоренцо и переписывать пристани — мы и выведем нашего синьорино на площадь. Живого. С оригиналом векселей на руках. Вот тогда они лопнут от страха и выложат всё золото.

— А если щенок заболеет и подохнет от холода? — подал голос Бово с попоны. — Он же слабый.

— Не подохнет, — скупо бросил Гвидо. — Зубастый щенок. Выживет. А пока — беречь его как золотой сосуд. Кормить, учить держать железо. Мертвому синьорино никто и гроша не даст.

Марко в темноте сарая сжал пальцы на перстне.

Он понял всё. Он был товаром. Для Гвидо, для Пикко, для Бово он не был человеком — он был пятью сотнями золотых флоринов с ушами и руками. Но пока он оставался этим товаром — его не убьют. Его будут кормить, учить и вести дальше.

Это было единственным шансом.

7. Малый долг

На следующее утро, едва серая полоса рассвета окрасила крышу сарая, Марко поднялся первым.

Его тело ломило от холода, синяки от вчерашних падений горели тупой болью, колено дергало под засохшей коркой крови. Но мальчик подошел к тому месту, где лежал обломок ржавого тесака, поднял его и вышел из сарая на узкий плоский карниз.

Ветер с ущелья был пронизывающим, но Марко встал в стойку, как учил Гвидо.

Правая нога впереди, левая сзади. Локоть прижат к ребрам. Пальцы обхватывают деревянное веретено, не выставляя большой палец на обух.

Марко начал делать короткие, скупые подшаги вперед и вбок, отводя воображаемый клинок по касательной дуге и огибая возможный удар слева. Раз. Два. Три. Чеботы скользили по известняку, но он удерживал равновесие, разворачивая корпус за счет бедер.

Из сарая вышел Джулиано. Воспитанник Гвидо потягивался, протирая заплывшие глаза. Увидев Марко с железом в руках, Джулиано ухмыльнулся и шагнул к нему, намереваясь снова толкнуть его плечом в осыпь:

— Опять дурью маешься, синьорино?..

Марко не стал ждать удара. Увидев, как Джулиано делает подшаг правой ногой, Марко резко прогнулся в пояснице, ушел ниже уровня чужого плеча и нанес короткий, жесткий тычок рукоятью тесака прямо Джулиано под дых.

Удар был не смертельным, но точным. Джулиано задохнулся, из его рта вырвался хриплый писк, и он согнулся пополам, хватаясь за живот руками.

Марко отскочил на шаг назад, снова замирая в стойке с обломком железа в руках. Его глаза смотрели на Джулиано холодно и сухо.

Джулиано выпрямился, наливаясь багровой злостью, выхватив из-за пояса свой короткий костяной нож:

— Ах ты, сука!.. Я тебе кишки вскрою!

— Хватит! — раздался сухой, рубящий голос Гвидо.

Командир ватаги стоял в дверях сарая, натягивая на руки кожаные перчатки. Он даже не посмотрел на выхваченный нож Джулиано.

— Джулиано, нож за пояс и иди подтягивай подпруги у гнедого, — отрезал Гвидо. — Синьорино — бери бадью, неси воду к коням. Нам через десять минут сниматься.

Джулиано злобно сплюнул, сунул нож за пояс и, ломая сухие ветки, пошел к лошадям.

Марко опустил обломок тесака, аккуратно положил его во вьючную суму, взял дубовое ведро и пошел к ручью. Его шаг был ровным, чеботы больше не слетали с пяток — он научился ставить ступню под углом.

8. Финал

Ватага снималась до того, как солнце поднялось над скалами.

Пятеро клинков и двое мальчишек выстроились цепочкой на узком карнизе, ведущем к верхнему перевалу.

Марко сидел на втором заводном мерине. Пикко укоротил путлища на его седле, подвязав деревянные стремена суконным шнуром, чтобы чеботы мальчика в конской траве доставали до упора. Марко держал поводья сам. Его пальцы, сбитые, ссаженные, обхватывали ремень прочно.

С вершины перевала на секунду открылся вид назад, на юг. Далеко внизу, в серой дымке, расстилалась плоская равнина Веринии. Самого города и его высоких каменных башен отсюда видно не было — только бесконечное море тумана да точечный багровый дымок, всё ещё поднимавшийся над местом, где стояла усадьба.

Марко смотрел вниз три секунды. Вслух он больше не был Марко Валериани. Он был немым, безымянным мальчишкой в обозе наёмников, за которого рассчитывали получить пятьсот золотых флоринов.

Но под рубахой, на вымокающем от пота шнурке, серебряный перстень отца прожигал грудь. Бумаги рода лежали у Гвидо, но закон рода лежал в его собственной голове.

Марко вспомнил тихий, старый разговор отца с матерью на галерее — за год до этого вечера. Отец говорил тогда про дальние морские гильдии, про семейные склады за морем, где ещё жили сородичи их крови, ушедшие из Веринии сорок лет назад. «Если рухнет пристань — за морем ещё есть наша кровь», — сказал тогда Лоренцо.

Марко развернул коня.

Гвидо Россо придержал гнедого мерина у самой бровки перевала, мельком глянув на мальчишку:

— Ну что, синьорино? Смотришь? Город остался снизу. Запомни этот вид. Утро всегда считает рты, а не гербы на воротах. Кто выжил — тот и хозяин.

— Я выжил, — тихо сказал Марко.

Гвидо прищурился, коротко хмыкнул и всадил шпоры в бока коня:

— Пошли! Перевал не ждёт!

Лошади шагнули в каменистую теснину верхнего хребта. Защищённый дубовыми стенами дом сгорел, но на горной тропе, среди холодного ветра и серого камня, мальчик начинал свой собственный счёт.

Глава 4

Глава 4

Кровь за морем

1. Спуск с перевала

Мелкая известняковая осыпь потекла из-под подков первой же лошади.

Спуск с хребта был крутым, злым и скользким. Серый мокрый щебень не держал ногу: крупные плашки сланца со звоном съезжали вниз по крутояру, щёлкая о выступы скал и увлекая за собой сухие пласты рыжего мха. Туман внизу не стоял — он рвался о верхушки сосен на ледяном ветру, выплескиваясь в теснину влажными клочьями, от которых шерсть на конских крупах покрывалась мелкой бисерной росой.

— Пешими идём! — протрубил сквозь свист ветра голос Гвидо Россо. — Спешивайся! Заколем коней на крутяке — пешком до моря поползём!

Гвидо соскочил первым. Его сапог глухо впечатался в шуршащий сланец. Командир подхватил повод гнедого мерина за самое эфесное кольцо узды и потащил лошадь за собой, глубоко впиваясь каблуками в поросшую лишайником грязь.

Марко перекинул правую ногу через высокую заднюю луку походного седла. Чеботы, набитые сухой конской травой и льняной ветошью, соскользнули со стремени. Мальчик повалился набок, ткнувшись грудью прямо в осклизлый край сланцевой плиты.

Перстень Лоренцо под рваной рубахой ударил по рёбрам. Тяжелая серебряная печать с якорем обожгла кожу острой болью, но Марко удержал повод заводного гнедого в пальцах. Сбитые, измазанные чёрной землей пальцы не разжались.

Конь сзади осел на зады. Огромный мерин подогнул задние ноги, вжавшись хвостом в осыпь, хрипя и выбивая из-под подков сноп серых искр. Камни полетели из-под его копыт прямо в Марко. Мальчик едва успел оттолкнуться от плиты, отпрыгнув в сторону и чувствуя, как один из острых обломков чиркнул его по чеботу, ободрав сухую воловью кожу.

— Держи его! — рявкнул сзади Бово.

Тяжёлый наёмник спускался третьим. Его левая рука, сожжённая до багрово-чёрной корки в можжевеловых углях, покоилась на ременной петле, захлёстнутой вокруг шеи. Бово берёг руку, выгибал плечо и ругался сквозь зубы каждый раз, когда конь подталкивал его в спину.

Марко поднялся. Правое колено под рваной штаниной горело, но он шагал дальше, упираясь пятками в едущий щебень. Сзади, метрах в трёх,шёл Джулиано. Одиннадцатилетний воспитанник Гвидо не сводил с затылка Марко серых злых глаз. Джулиано нёс на плече тяжёлую связку кованых вёдер и крутил на поясе короткий костяной нож. Свежий кровоподтёк на его носу посинел, а отпечаток детских зубов на запястье подсох коричневой ямкой.

Пикко и Стацио шли замыкающими и вели остальных лошадей. Молодой Нанни шёл молча, глядя исключительно под ноги. Его лицо за двое суток скачки усохло, обтянулось сухой жёлтой кожей, а губы превратились в тонкую бескровную щель. Сломанное копьё парень выкинул ещё на перевале — теперь за его поясом торчал лишь короткий прямой чекан с железным молотком.

Спуск занял два часа. Чем ниже спускалась цепочка из пяти наёмников и двоих мальчишек, тем теплее становился воздух. Сырой ледяной ветер остался вверху, за каменным зубом хребта. Снизу, из глубокого межгорного дола, потянуло палёным дубовым углём, кислым конским навозом и мокрой прелой соломой.

2. Долина и постоялый двор

Нижний тракт петлял вдоль мелкой рудоносной речушки, заваленной сосновым буреломом и обломками серого известняка.

Здесь кончилась голая скала и началась грязь. Густая, тёмная, пахнущая гнилым листом и скотским потом, она липла на копыта лошадей, с чавканьем вырываясь из-под подков. На тракте стали попадаться люди.

Сначала прошлёпал веретеном мелкий караван из трёх ослов, навьюченных мешками с древесным углём. Погонщик в рваной сермяге при виде пятерых конных с железом на поясе мгновенно свернул ослов в кустарник, уткнувшись лицом в кусты и опустив глаза в грязь. Гвидо даже не повернул головы в его сторону.

Через милю впереди показался постоялый двор — низкое каменное строение без вышки, прижатое к известняковой выработке. Крыша из щёпленого сланца поросла зелёным мхом, над кривой трубой валил жидкий сизый дым. У входа стояла привязанная к столбцу длинная телега с железными полосами и выпряженная пара волов.

— Лошадей в крайний навес, — скомандовал Гвидо, придерживая своего гнедого. — Пикко, Стацио — остаётесь у коней. Внутрь не лезть, смотреть за дорогой. Бово, Нанни — со мной. Мальчишек под лавку.

— Имя сотри, — прошипел Гвидо над ухом Марко, хватая его за плечо и прижимая к деревянному косяку двери. — Услышу «Валериани» — языком сапог вытру. Понял?

— Понял, — скупо ответил Марко. Голос его оставался тихим и деревянным.

Внутри постоялого двора пахло разлитым дёгтем, жареным салом, мокрыми собаками и кислым домашним вином. У очага, сложив руки на волосатом животе, сидел хозяин — грузный мужик с бельмом на левом глазу. За длинным дубовым столом выпивали трое: двое мелких торговцев скотом в войлочных шляпах и худощавый человек в тёмном суконном плаще веринского кроя, обмотанном вокруг шеи кожаным шарфом.

Гвидо тяжело опустился на лавку у окна. Бово сел рядом, положив больную руку на стол и прикрыв её полынью плаща.

— Вина и хлеба, — бросил Гвидо хозяину, швыряя на засаленный дуб серебряный грош. — И сала кусок.

Марко и Джулиано усадили в угол, за стол у бочки с солёной сельдью. Джулиано мгновенно вытащил из сумки чёрствую корку и начал грызть её с сухим треском, время от времени толкая Марко локтем в бок. Марко не шевелился. Он сидел прямо, сжав колени, и слушал.

3. Откуда дядя

Человек в суконном плаще веринского кроя оказался суконным фактором — перекупщиком шерсти, ехавшим с побережья в верхние посады. Он уже допивал свой кубок и торопливо размахивал жирными пальцами перед носом трактирщика.

— ...я тебе говорю, Каспара сожгли целиком! — захлёбывался фактор, вытирая усы рукавом. — Ночью вспыхнуло! В Веринии гильдейский совет третий день на ушах сидит! Стража на въезде всех догола раздевает! Сказывают, мессера Лоренцо Валериани вместе с женой прямо в покоях дорезали! Никого из родни в живых не оставили, все амбары по тракту пустили под факел!

Трактирщик сплюнул в угли:

— А казна?

— Какая казна! — фактор понизил голос до сиплого шёпота. — Говорят, банда Вани-Косого там гуляла. Да только не всё они взяли! Наследника-то, мальчишку восьмилетнего, не нашли! То ли сгорел в чулане, то ли утянул кто-то из наёмников! За его голову сейчас в Веринии сорок золотых солидов дают!

Гвидо у лавки даже не шелохнулся. Он медленно поднял медный кубок, сделав глоток кислого вина. Только зрачки его коротко метнулись к Марко.

— Да если верить тому, что орут на причалах! — фактор нагнулся ближе к хозяину. — Глашатаи в Дженове горланят, будто сам мессер Орсо Валериани, старший брат убитого Лоренцо, выставил щит! Сказывают, кричат на площадях, мол, мессер Орсо выложит тысячу золотых флоринов за живого племянника и уже поднял пятьдесят клинков идти на Веринию!

Марко у бочки с сельдью закаменел.

Имя дядюшки ударило по ушам, словно железный пестик по ступке. Мессер Орсо. Брат отца. Тот самый, про которого Лоренцо говорил матери на галерее усадьбы за год до резни: «Орсо не прощает задержек по векселям. Если рухнет пристань в Веринии — за морем ещё есть наша кровь».

Марко сжал кулаки под столом. Перстень на кожаном шнурке больно въелся в грудь.

Тысяча флоринов за живого. Так кричали на причалах. Так объявляли глашатаи.

Мальчик медленно поднял глаза. Гвидо Россо смотрел прямо на него сквозь дым от очага. Наёмник не улыбался. В его тёмно-карих глазах шёл быстрый, холодный расчёт. Гвидо прикидывал цену услышанного слова.

Марко не закричал: «Я тут! Я живой! Я сын Лоренцо!» Он помнил отцовский закон. Он помнил, что дядя Орсо был человеком той же крови, что и Лоренцо — жёстким, скупым, не прощающим слабости.

4. Спор ватаги

Они вышли за постоялый двор, укрывшись от дороги за высоким навалом расщёпленного известняка у старой каменоломни.

Пикко и Стацио держали лошадей под узду. Бово сидел на камне, тяжело дыша и вытирая пот с шеи.

— Тысяча флоринов! — прошипел Пикко, схватив Гвидо за рукав кожаного кафтана. — Гвидо, ты слышал?! Глашатаи орут, что дядя выложит тысячу! Нам не нужно лезть в Веринию к стражникам! Нам надо двигать прямо к морю, в Дженову! Сдадим мальчишку Орсо и уберёмся за море до зимы!

— Дядя — не нотариус, — хрипло отозвался Бово со своего камня. Его больная рука заметно дрожала. — У Орсо пятьдесят клинков на тракте. Он нас не золотом осыпать будет, он нас в Дженове в порту на галере к веслам прикуёт, чтобы лишние рты о резне не болтали. Сдадим мальчика в Веринии, заберём свои пятьсот у Малатесты — и в бега.

— Ты дурак, Бово, — подал голос Стацио, не снимая пальцев с пусковой скобы арбалета. — В Веринии сейчас Ваня-Косой держит все выходы. Если Косой узнает, что у нас щенок — он нас прямо у ворот положит. А Дженова — порт. Сдал парня у причала, прыгнул на когг — и через три дня ты в Ферраре или за проливом.

Гвидо Россо стоял, прислонившись спиной к каменной стене. Он вытащил из-за пазухи вощёный кожистый тубус с бумагами дома Валериани, повернул его в пальцах, проверил сургучевую печать со шнуром и засунул обратно за пазуху.

— В Веринию не идём, — отрезал Гвидо. Голос его был твёрдым, как сухой дуб. — Заказчик резни сидит в веринском совете. Он не даст нам дойти до гильдии. Двигаем к морю. По берегу, мимо нижних посадов.

— А дядя? — спросил Пикко. — Встречаемся с людьми Орсо?

— Не сразу, — ухмыльнулся Гвидо, обнажив жёлтые редкие зубы. — Сначала выйдем к бухте. Свяжемся с фактором Орсо через проверенных людей. Назовем цену. Мальчика в Дженову сразу не везём. Держим в нагорном сарае, пока золото не звякнет на столе. Если дядя попробует дёрнуться с мечами — щенок сдохнет до того, как его наёмники поднимутся на холм. Поняли?

Марко стоял у повода гнедого. Он слышал каждое слово. Для Гвидо он оставался товаром, цена которого только что подскочила.

5. Малый удар дороги

Они свернули на прибрежную тропу, петлявшую между выжженными солнцем холмами и глубокими оврагами.

Около полудня тропа вывела их к узкой каменной промоине, где через пересохший поток был переброшен старый горбатый мост из неотёсанных плит.

— Стой, — бросил Гвидо, поднимая руку.

На той стороне моста, за кустами дикого терновника, сидели трое.

Это были не люди из банды Борсо и не стражники. Обычные придорожные резатели из нижних посадов — двое в грязных сермягах с тяжёлыми дубинами, окованными железом, и третий — рослый малый в рваном стёганом кафтане с ржавым фальшионом в руках. На животе у рослого темнел выцветший суконный знак с оборванным углом — метка Вани-Косого.

— Эй, капитаны! — гаркнул рослый, шагая на середину моста. — Куда коней ведёте? Нынче за проход по мосту пошлина — по грошу с копыта!

— Уйди с дороги, шваль, — отчеканил Гвидо, не останавливая мерина.

— А если не уйду? — выхватил фальшион рослый. — Мы вас, гусей, ещё от постоялого двора пасем! С вами малец в рваной рубахе! Косой за такого щенка сорок солидов обещался!

Схватка началась без паузы.

Стацио не стал входить на мост. Он упал на правое колено и спустил тетиву. Арбалетный болт пробил стёганый кафтан рослого мужика прямо в центр груди. Мужик охнул, выронил фальшион, закрутился на месте и повалился ничком на каменные плиты моста, выплёвывая изо рта чёрную кровь.

Двое остальных с дубинами рванулись вперёд, пытаясь сбить Гвидо с коня.

Бово, несмотря на больную руку, всадил своего коня прямо между ними. Его тяжёлая секира описала короткую полудугу. Лезвие рухнуло на плечо первого мужика, прорубив деревянную дубину, суконную сермягу и ключицу до самого сердца. Мужик заверещал тонко, по-заячьи, и повалился в сухую промоину под мостом.

Третий бандит развернулся, пытаясь убежать в терновник, но Пикко скользнул с коня, настиг его в три прыжка и всадил длинную мизерикордию врагу под затылок. Человек ткнулся лицом в колючки, задёргал ногами и затих.

Молодой Нанни подбежал к упавшему рослому. Тот ещё корчился на плитах моста, пытался хрипеть и ползти. Нанни поднял свой чекан, занёс его обеими руками и с силой обрушил железный молоток на голову умирающего.

Раздался сухой хруст кости. Нанни выдернул чекан, вытер окровавленное железо о траву и молча пошёл к своему коню. Голос к парню так и не вернулся.

— Быстро! — гаркнул Гвидо, оглядывая промоину. — Косой отправил загонщиков! Их ватага где-то рядом! К морю!

Марко удержал поводья заводных лошадей. Его руки горели от туго натянутых ремней, но он не выронил повод ни на секунду.

6. Ночь к морю

Они шли без остановки до глубокой ночи, пока тракт окончательно не спустился к прибрежным песчаным дюнам.

Ночевали в глубоком суходоле, закрытом от ветра высокими кустами тамариска и дикой облепихи.

Огня не разводили. Воздух стал тёплым, влажным и тяжёлым. Пахло солёной водой, гнилыми водорослями, сырой рыбой и горячим конским потом. За валом дюн глухо, ритмично вздыхал и шумел морской прибой — шшша-вввух, шшша-вввух.

Марко лежал на сухом песке, прижавшись спиной к вьюку со сбруей. Ноги в тяжёлых чеботах затекли, но он не снимал башмаков.

Джулиано опустился на песок неподалёку. Воспитанник Гвидо достал свой костяной нож и начал выскребать им грязь из-под ногтей.

— Слышь, синьорино, — тихо проговорил Джулиано, не глядя на Марко. — Думаешь, дядя твой тебя золотом осыплет?

Марко молчал, смотря на тёмные ветви тамариска.

— Дядя твой — такой же купец, как твой отец был, — ухмыльнулся Джулиано, сплёвывая на песок. — Гвидо заберёт свои пятьсот флоринов и уйдёт. А дядя тебя в подвал посадит или на корабль юнгой сдаст, чтобы ты про бумаги и доли в складах не заикался. Кому нужен живой наследник, когда есть его бумаги?

Марко не ответил. Он повернулся на бок, нащупал под ночной рубахой серебряный перстень и вжал его в грудь.

Джулиано был прав в одном: дядя Орсо не был рыцарем из баллады. Дядя Орсо был Валериани. А Валериани не отдают своё золото просто так. Марко знал: чтобы забрать своё, ему придётся встать вровень с дядей. Не плакать, не просить, не жалеть.

Гвидо подошёл к ним в темноте, негромко стукая сапогами по песку. Наёмник опустился на корточки перед Марко, вытащил из сумки кусок сушёной рыбы и бросил мальчику на колени.

— Ешь, синьорино, — бросил Гвидо. — Завтра к вечеру выйдем к нижним пристаням Дженовы. Посмотрим, сколько твой дядя выложит за живую кровь.

— Он выложит, — тихо сказал Марко из темноты.

Гвидо прищурился:

— Откуда знаешь?

— Он Валериани, — отчеканил мальчик. — Мы не отдаём чужим то, что принадлежит нашему дому.

Гвидо коротко хохотнул в усы, поднялся и пошёл к Бово, который перематывал больную руку сухой тряпкой.

7. Финал

К утру туман над морем рассеялся.

Ватага выстроилась на высоком песчаном обрыве над берегом.

Далеко внизу, в полумиле к западу, в серой утренней дымке проступали силуэты нижних причалов и вынесенных в море деревянных молов. В узкой бухте качались на волнах десятки судов — крутобокие торговые когги, низкие уключные галеры с убранными вёслами и мелкие рыбацкие фелюги. Над водой летали белые чайки, роняя в солёный ветер резкие, писклявые крики.

Самого города Дженовы и его каменных крепостных стен отсюда видно не было — они лежали дальше за мысом, скрытые тяжёлой сердитой горой. Но запах моря — острый, солёный, пахнущий дёгтем, немытой пенькой и далёкими странами — заполнял всю долину.

Марко сидел в седле второй заводной лошади. Путлища были туго затянуты шнуром, чеботы упирались в стремена.

Мальчик до судороги сжимал поводья в сбитых пальцах. Перстень под рубахой на груди казался горячим. Тубус с пергаментами пока оставался у Гвидо, но дорога больше не вела назад, к сожжённой усадьбе на веринском тракте.

Погоня банды Вани-Косого ещё висела где-то за спиной, в лесистых оврагах. Впереди лежал чужой порт, где правил дядя Орсо — человек, который ещё не знал, что восьмилетний сын Лоренцо выжил в огне и резне.

Гвидо Россо огладил усы, повернулся к ватаге и тронул гнедого мерина вниз по песчаному склону:

— Пошли! Продавать наследника!

Лошади ступили на прибрежный гравий. Марко развернул своего мерина вслед за командиром, не сводя глаз с чёрных мачт, качавшихся на солёной воде.

Глава 5

Глава 5

Сто золотых

1. Холм над Дженовой

Город не вырос из земли — он выплеснулся навстречу из туманного утреннего распадка, оглушив шумом, солью и гнилью раньше, чем из-за серых стволов диких олив показались первые крыши.

Ватага стояла на крутом карнизе в оливковой роще. Внизу, за террасами суходола, расстилался нижний форштадт Дженовы: хаос сланцевых крыш, узких каменных щелей-улиц и вынесенных прямо в соленую воду дубовых причалов. Ветер нёс снизу не сухую пыль веринского тракта, а густую, тяжелую смесь — пахло вываренной в котлах смолой, растопленной ворванью, мокрой рыбой, сгнившими водорослями и свежим собачьим пометом.

Из бухты доносились глухие удары: на верфи вколачивали деревянные нагели в сосновые ребра нового когга. Ритмичный стук — тук, тук, тук-хрясь — отдавался в каменной грудине холма.

— Коней не расседлывать, — вполголоса бросил Гвидо Россо.

Командир ватаги стоял у кривого ствола старой оливы, вглядываясь в серое море крыш. На нем был тот же потемневший от грязи и пота кожаный кафтан с железом, но кацбальгер на поясе он сдвинул вперед, под правую руку, чтобы удобнее было выхватить в тесноте.

— Бово, Стацио — ждите у старой стены, — продолжал Гвидо. — Нанни, с поводьев глаз не спускать. Если кто из форштадта поднимется — не орать, резать и тихо в осыпь скидывать. Пикко, смотри за мальчишками.

— А ты куда? — угрюмо спросил Бово. Тяжелый наемник прижимал к боку правую руку, а левая, обгоревшая, покоилась в суконной петле. Воспаление вокруг прижога спало, налившись твердой черной коркой, но Бово двигался осторожно, берег плечо.

— В город, — отрезал Гвидо. — Один пойду. Толпой у пристани светиться — только городскую стражу наводить. Найду контору мессера Орсо, посмотрю на его людей, подряжусь на разговор.

Он шагнул к Марко, схватил его за подбородок пальцами, жесткими и сухими, как можжевеловая кора, и повернул лицо мальчика к себе:

— Синьорино. Рот на засов. Джулиано шаг сделает — сиди. Пикко слово скажет — молчи. Кольцо под рубахой руками не щупай. Если я до полудня не вернусь — значит, меня у пристани повязали. Тогда Бово вас в горы поведет. Понял?

— Понял, — скупо проговорил Марко. Голос его был очень тихий — сухой, шелестящий, как овсяная шелуха.

Гвидо отпустил его подбородок, поправил плащ, заслонивший тубус за пазухой, и бесшумно пошел вниз по скользкой тропе между оливами.

Марко остался у подножия древней каменной кладки. Ноги в чужих тяжелых чеботах, набитых конской травой и льняной ветошью, затекли от скачки, но он не садился. Под рваной ночной рубахой на шее натянулся кожаный шнурок. Тяжелое серебряное кольцо отца висело прямо над солнечным сплетением, врезаясь рельефным якорем в сухую кожу.

Джулиано опустился на сухую траву неподалеку. Нос у одиннадцатилетнего воспитанника Гвидо оставался багровым и опухшим, на нижней губе корчилась трещина. На запястье правой руки темнела ямка от детских зубов. Джулиано вытащил из сумки короткий костяной нож, поднял с земли сосновую шишку и начал молча срезать с нее чешуйки, смотря на Марко снизу вверх сквозь узкие серые щели глаз.

— Слышь, синьорино... — вполголоса выдохнул Джулиано, сплевывая на землю густую слюну. — Гвидо тебя не выручит. Твой дядя за горло живого Валериани мешок серебра отвалит, а Гвидо золотишко любит больше, чем свою матерь.

Марко не повернул головы. Он смотрел вниз, туда, где за зубчатой линией городских стен качались в воде черные, голые мачты торговых галер.

2. Дом Орсо

Гвидо Россо входил в нижнюю Дженову через Рыбные ворота.

У въезда стояли двое городских арбалетчиков в ржавых саладах и стеганых безрукавках с гербом коммуны. Они даже не глянули на одинокого наемника в потертом кожаном кафтане — сквозь ворота шел нескончаемый поток: погонщики с ослами, груженные бочками сырой сельди, нищие в мокрых рогожах, суконщики из веринских посадов и крикливые торговцы солеными моллюсками.

В воздухе стоял удушливый, липкий смрад: смешивались застоявшаяся у причалов морская вода, растопленная ворвань, гнилая капуста из купеческих погребов и паленая смола.

Контора мессера Орсо Валериани стояла у самого среза Большого мола.

Это был трехэтажный дом из серых известняковых блоков с узкими, похожими на бойницы окнами на первом этаже и тяжелой дубовой дверью, окованной полосовым железом. Над входной аркой, высеченный в камне и покрытый тусклой вызолоченной краской, темнел родовой знак — рельефный якорь, обвитый суконным шнуром. Такой же, как на перстне Лоренцо, но свежий, жирный, вызолоченный по краям.

У дверей стояли двое кнехтов в суконных кафтанах веринского кроя с железными бляхами. В руках у них были короткие протозаны.

Гвидо подошел, не ускоряя шага, выпростал левую руку из-под плаща и показал старшему кнехту кусок вощеного сургуча со следом отпечатка веринской гильдии.

— К мессеру Орсо, — бросил Гвидо. — От веринских складов. По делу Лоренцо.

Старший кнехт — усатый мужик с кривым шрамом через всю верхнюю губу — смерил Гвидо долгим оценивающим взглядом от пыльных сапог до кацбальгера на поясе, затем коротко кивнул и отворил дубовую створку.

Внутри пахло свежим воском, промасленной бумагой, сушеными гвоздичными бутонами и соленой пенькой. В широком зале первого этажа за длинными дубовыми столами сидели четверо писарей. Стук гусиных перьев по пергаменту и сухое пощелкивание костяных счетных костяшек стояли в тишине зала, словно стрекот кузнечиков на сухом лугу.

Мессер Орсо Валериани сидел за коротким столом у дальнего окна, выходившего прямо на гавань.

Старший брат Лоренцо был широк в плечах, лыс, с густыми седеющими бровями и тяжелым, квадратным подбородком, словно вытесанным из серого известняка. На нем было темное суконное платье, отороченное куньим мехом, но без лишнего шитья. На указательном пальце его правой руки, лежавшей на толстой книге векселей, поблескивал массивный золотой перстень. Тоже с якорем, но свежий, с новенькой вырезкой.

Орсо не поднял головы, когда Гвидо подошел к столу. Наемник остановился в трех шагах, чувствуя, как на паркет с его сапог стекает грязная морская вода.

— Говори, — сурово бросил Орсо. Голос у него был низкий, глухой, привыкший перекрывать шум штормового прибоя.

— Я от усадьбы под Веринией, — негромко ответил Гвидо. — Усадьбу сожгли. Лоренцо и жену его прирезали наемники Борсо из банды Вани-Косого.

Орсо медленно повернул голову. Его глаза — темно-серые, холодные, с мелкой сеткой красных жилок на белках — уставились на Гвидо. Ни один мускул на лице купца не дрогнул.

— Я знаю, — отчеканил Орсо. — Мои когги привезли эту весть еще вчера. Зачем ты пришел, сюда? Хочешь продать мне медь со сгоревших сундуков?

Гвидо наклонился чуть ближе к столу, опуская голос до свистящего шепота:

— Усадьбу сожгли, мессер. Но мальчик выжил.

Орсо замер. Гусиное перо в его пальцах на секунду остановилось над строчкой векселя.

— Марко? — спросил купец.

— Марко, — кивнул Гвидо. — Восемь лет. На животе — кожистый тубус со всеми оригиналами закладных на веринские и соларские склады. На шее — серебряный перстень вашего брата Лоренцо. Парень живой. Сидит в надежном месте под охраной моих людей.

Тишина в зале стала тяжелой, плотной, как мокрая суконная попона. Писари за дальними столами продолжали скрипеть перьями, не поднимая голов. За окном плескалась соленая вода, да кричала чайка на мачте когга.

Орсо медленно положил перо на серебряный прибор. Он встал во весь рост — широкий, массивно-тяжелый, упираясь узловатыми кулаками в дубовую доску стола. Уголок его губ коротко, зло усмехнулся:

— Глашатаи орут на причалах про тысячу золотых за живого племянника... Это крик для площади. Дымовая завеса для городской гильдии и Косого. А ты, наемник, тоже пришел ко мне за этой тысячей?

Гвидо не мигал:

— Гильдия в Веринии выложит за живого наследника пятьсот золотых солидов. Вы — родной дядя. Сколько вы дадите за живого наследника Торгового дома?

Орсо посмотрел на Гвидо так, словно перед ним стоял не человек, а подохший осел на причале.

— Ты дурак, наемник, — ровно проговорил купец. — Или считаешь дураком меня. Живой щенок — это дыра в моих складах. Это два хозяина на одну пристань в Веринии. Это десять лет судебных тяжб с гильдией и раздел имущества в Соларии. Зачем мне живой наследник Лоренцо, когда все его склады по документам отходят мне по праву старшинства крови — если мальчика нет?

Гвидо слегка прищурился. Клинок кацбальгера под плащом чуть сдвинулся.

— Вы хотите сказать, мессер...

— Я хочу сказать, — перебил Орсо, ткнув пальцем с золотым якорем Гвидо в грудь, — что живой малец мне не нужен. Живой он стоит ровно столько, сколько стоит петля на моей шее. Мне нужен его перстень. Мне нужен вощеный тубус с веринскими векселями. А сам малец... должен остаться в оливковой роще. Насовсем.

Гвидо молчал три секунды. Старый солдафон считал.

— Сто золотых солидов, — произнес Орсо. Голос его был тверд, как чугунное ядро. — За дохлого щенка в лесу. Ты приносишь мне перстень Лоренцо и тубус. Тело бросаешь где угодно — хоть собакам, хоть в море. Сто золотых солидов я выплачу наличной медью и серебром на этих весах.

Купец нагнулся к нижнему ящику стола, вытащил тяжелый кожаный кошель, завязанный льняным шнуром с красной печатью, и ровно опустил его перед Гвидо.

— Здесь пятнадцать золотых солидов. Задаток. Забирай. Завтра к полудню ты принесешь мне кольцо Лоренцо и вощеный свиток. Получишь остальные восемьдесят пять.

Гвидо взглянул на кошель. Пятнадцать золотых монет весили ощутимо — кошель вмял мягкое зеленое сукно на столе.

— А если я скажу "нет"? — спросил Гвидо.

Орсо тихо, беззубо усмехнулся:

— Если ты не принесешь кольцо завтра к полудню — я куплю того, кто стоит рядом с тобой в твоем обозе. У меня пятьдесят клинков на причале. Они найдут ваш схрон до заката, вырежут всю вашу ватагу, заберут тубус бесплатно, а тебя повесят за ноги на мачте моего когга. Выбирай, наемник. Сто золотых за мертвую башку — или петля за живую.

Гвидо медленно протянул руку, накрыл кожаный кошель мозолистой ладонью и сгреб его за пазуху — туда же, где лежал тубус Марко.

— К полудню завтра, — скупо бросил Гвидо.

— К полудню, — отрезал Орсо и снова взялся за гусиное перо.

3. Возврат на холм

Гвидо вернулся в оливковую рощу, когда солнце поднялось над грядой скал, превратив сухой туман в желтое горячее марево.

Наемники не спали. Бово сидел на каменистой гряде с поднятой секирой, Стацио держал взведенный арбалет на коленях, Нанни молча стоял и держал коней за поводья.

Гвидо поднялся по осыпи, не говоря ни слова, подошел к плоскому валуну у ручья и швырнул на него кожаный кошель от Орсо.

Кошель зазвенел — густо, тяжело, чистым золотым звоном.

Пикко прыгнул к валуну первым. Он выхватил кошель, сдернул льняную бечевку и вытряхнул монеты на плоский камень. Пятнадцать тяжелых золотых солидов с чеканом веринской коммуны блеснули на солнце багрово-желтыми гранями.

— Золото! — ахнул Пикко, схватив одну монету и жадно прикусив ее желтыми резцами. — Чистое золото! Гвидо, сколько он дал?!

— Пятнадцать залог, — хмуро ответил Гвидо, опускаясь на поваленный ствол оливы. — Всего дал сто за мертвого мальца.

— Сто золотых солидов?! — вскрикнул Пикко. Его веснушчатое лицо перекосило от дикого восторга. — Сто солидов за щенка?! Гвидо, да за такие деньги мы всю ватагу в шелк оденем! Давай резать его прямо сейчас!

Пикко выхватил из ножен длинную мизерикордию и развернулся к Марко.

— Стой! — гаркнул Бово со своего камня. Тяжелый наемник поднялся, упираясь секирой в гравий. — Стой, Пикко! Гвидо, что конкретно сказал дядя?

Гвидо вытащил из-за пояса кацбальгер, положил его на колени и посмотрел на Марко.

Мальчик стоял у стены. Его ноги в чужих чеботах с конской травой были неподвижны. Он слышал каждое слово. Он не побежал, не закричал, не вытащил ржавый обломок тесака. Восьмилетний сын Лоренцо смотрел на наемников сухими, расширенными зрачками, в которых не было ни единой слезы.

— Дядя сказал, — ровно проговорил Гвидо, — что живой Марко ему не нужен. Дядя платит сто солидов за его мертвую башку, перстень и тубус.

— Ну так в чем дело?! — орал Пикко, беспрестанно переминаясь с ноги на ногу. — Режем щенка, забираем остальные восемьдесят пять и уходим за море!

— Ты идиотом родился или в бою оглох, Пикко? — сурово выдохнул Гвидо. — Орсо — купец первой гильдии. У него на причале пятьдесят клинков. Если мы принесем ему кольцо и труп щенка — Орсо нас зачистит прямо у ворот конторы, чтобы никто в Дженове не узнал, что он собственного племянника заказал. Ему свидетели его греха не нужны. Мы для него — такая же шваль, как Борсо.

Стацио молча сплюнул в осыпь:

— Не отдаст оставшиеся восемьдесят пять?

— Не отдаст, — отчеканил Гвидо. — Он нас на молу повяжет и в море с камнем на шее сбросит. Задаток в пятнадцать солидов мы уже забрали. Мальчика не режем. Уходим прямо сейчас — на север, в верхние перевалы.

— Уходим?! — взвыл Пикко. — Да за сто золотых...

— Заткнись! — Гвидо встал, вскидывая кацбальгер в правой руке. — Ты хочешь сто солидов на том свете считать? По коням! Орсо не станет ждать до завтрашнего полудня. Он отправит загонщиков в рощу уже к вечеру!

Марко стоял у стены, слушая этот разговор.

Дядя платил сто золотых за его смерть. Собственный дядя, брат отца, носивший тот же рельефный якорь на перстне. Внутри у мальчика всё заледенело до звона. Закон отца встал перед глазами, словно выбитый на каменной плите: «Мы не просим. Мы не жалуемся. Мы никогда не прощаем обид».

Марко нащупал перстень под рубахой. Он не станет плакать. Он запомнил имя Орсо так же, как запомнил имя Борсо.

4. Ночь без костра

Они ушли на север, забираясь в крутые, поросшие диким дубняком ущелья над нижним форштадтом.

Ночевали в глубокой промоине под нависающим известняковым карнизом. Огня не разводили. Внизу, за полосой черного леса, горели редкие огни Дженовы — точечные желтые искры мачт и факелов у городских ворот.

Воздух был сырым, пахнущим прелым дубовым листом, диким можжевельником и далеким морским варом.

Пикко сидел у стены промоины, без конца перебирая в пальцах пятнадцать золотых солидов из кошеля Орсо. Монеты тихо, сухо звякали в темноте.

— Восемьдесят пять солидов оставят... — бредил Пикко в темноту. — Нам бы только кольцо отнести...

— Заткнись, Пикко, — проворчал Бово с попоны. — Гвидо прав. Денежный купец за такую тайну всей ватаге горло пропорет. Ешь сало и спи.

Марко лежал у корней дуба, укрывшись тяжелым плащом Гвидо. Чеботы на ногах остыли, пальцы затекли, но он не шевелился.

Рядом, ворочаясь на сухой хвое, сидел Джулиано. Воспитанник Гвидо повернул голову, глядя на Марко сквозь темноту серыми глазами.

— Слышь, синьорино... — прошептал Джулиано. — Слышал, что дядя твой сказал? Ты никому не нужен. Ни твоему роду, ни Гвидо. Гвидо тебя только до первых больших денег тащит. Не зарежет Гвидо — зарежет Пикко за углом.

Марко развернулся на бок. Перстень на кожаном шнурке давил на грудину, давая странную, тяжелую уверенность.

— Пусть попробует, — тихо сказал Марко в темноту.

Джулиано удивленно прищурился, хмыкнул и отвернулся к стене.

5. Утро. Четверо с моря

Серый утренний туман еще не рассеялся над дубовым ущельем, когда спуск перекрыли шелестящие шаги.

Свет едва пробивался сквозь ветви, когда из туманной гущи вышли четверо конных.

Это были не оборванцы из банды Вани-Косого. Нападавшие ехали на сытых, добрых меринах. На каждом были плотные суконные кафтаны веринского кроя с железными бляхами, а у старшего — рослого мужика с кривым шрамом на губе, того самого, что впускал Гвидо в контору, — на кожаном ремне через грудь темнел вышитый золотом знак: якорь и суконный шнур.

Люди Орсо.

— Гвидо Россо! — гаркнул старший, останавливая коня в десяти шагах от промоины. — Мессер Орсо не любит ждать полудня!

Гвидо мгновенно выскочил из промоины, выхватив кацбальгер.

— Вы рано приперлись, шваль! — прорычал командир ватаги.

— Мессер Орсо прислал нас забрать товар прямо сейчас, — старший кнехт вытащил из ножен длинный прямой тесак. — У нас с собой остальные восемьдесят пять золотых солидов. Отдавай щенка и кольцо — и забирай золото. Или мы заберем всё сами, а вас тут и прикопаем.

— Поцелуй меня в задницу вместе с твоим мессером! — гаркнул Бово, поднимаясь во весь рост с секирой в правой руке.

Схватка во влажном дубовом ущелье вспыхнула без секундного промедления.

Стацио спустил тетиву первым. Тяжелый арбалетный болт со свистом пробил железный нашельник второму кнехту и вошел прямо под кадык. Мужик охнул, выронил повод и повалился навзничь с коня, судорожно загребая сапогами сырую листву.

Третий кнехт всадил шпоры в бока коня, пытаясь раздавить Стацио.

Бово, несмотря на больную левую руку, сделал короткий замах правой и с маху всадил лезвие двухручной секиры в шею коня нападавшего. Раздался ужасный, влажный хруст ломаемых позвонков. Конь заверещал, повалился набок, подминая седока под себя. Кнехт закричал от боли, зажатый тяжелой тушей.

Четвертый кнехт — молодой малый в стальной шапке — прорвался в обход промоины, прямо к тому месту, где за вьюками стоял Марко.

— Вот он, щенок! — закричал малый, вытаскивая короткий сапожный нож и направляя коня на мальчишку.

Марко не побежал. Он уперся чеботами в мокрый известняковый корень, нащупал за пазухой ржавый обломок тесака и встал в стойку: правая нога впереди, локоть у ребер, пальцы сжаты вокруг ржавого веретена.

Джулиано, сидевший у вьюка, вскочил первым.

Воспитанник Гвидо не стал убегать. С задорным, злым ревом Джулиано схватил с земли тяжелый острый камень и со всего размаху швырнул его прямо в левый глаз нападавшему коню.

Камень впился в морду лошади. Мерин взвился на дыбы, дико заржав. Кнехт в седле потерял равновесие, но успел наотмашь чиркнуть ножом сверху вниз.

Лезвие задело Джулиано по левому плечу. Сукно кафтана лопнуло, наружу брызнула алая кровь. Джулиано закричал от острой боли, повалился на колени в листву, зажимая рану правой рукой.

Кнехт слетел с оступившейся лошади прямо перед Марко.

Мужик поднялся на колени, перемазанный в грязи, и протянул окровавленную руку к шее Марко, пытаясь сорвать кожаный шнурок с отцовским перстнем:

— Давай сюда кольцо, малец!..

Марко не закричал и не выронил шнурок. Он уперся чеботами в известняк, коротко развернул корпус, как учил Гвидо, и со всего маху чиркнул обломком тесака кнехту по протянутому запястью.

Лезвие рассекло кожу. Кнехт взвизгнул, зажимая окровавленную кисть, но успел вцепиться второй рукой в ночную рубаху мальчика:

— Ах ты, сука!..

Марко впился пальцами в кожаный шнурок на своей шее, не отдавая перстень и упираясь пятками в грязь.

В ту же секунду подоспел Гвидо. Командир ватаги сбил кнехта ударом ноги в спину, перевернул его, наступил сапогом на грудь упавшему врагу и с маху всадил кацбальгер ему под подбородок, окончательно прерывая крик.

Старший кнехт со шрамом на губе, увидев, что трое его людей лежат в грязи, крутанул повод своего коня.

— Вы подохнете, Россо! — заорал он, всаживая шпоры в бока мерина и улетая сквозь туман вниз по ущелью. — Орсо пришлет сорок клинков! Вам из этих гор не выйти!

Гвидо не стал бежать вдогонку. Он стоял у трупа, тяжело дыша, и вытирал окровавленный кацбальгер о подол убитого.

Из ватаги Гвидо никто не погиб.

6. Уход

Пикко подскочил к Джулиано, накладывая грязный бинт на его окровавленное плечо. Рана у одиннадцатилетнего парня была глубокой, прорезавшей суконный рукав до мяса, но кость осталась цела. Джулиано прикусил губу до крови, глотая слезы и не выдавая ни звука.

— Живой, — буркнул Пикко, затягивая узел на плече Джулиано. Затем повернулся к Гвидо: — Гвидо! У нас трое мертвых кнехтов Орсо! Старший ушел в город! Через два часа тут будет полполка из Дженовы! Зачем нам этот щенок?! Отдай им кольцо и тубус, заберем золото и спасемся!

Гвидо подошел к Пикко, схватил его за отвороты кафтана и ударил о ствол дуба так, что у наемника звякнули зубы.

— Заткнись, Пикко! — выдохнул Гвидо ему прямо в лицо. — Если мы отдадим тубус — Орсо нас копытами затопчет! Пока щенок у нас живой — мы можем шантажировать и гильдию в Веринии, и дядю! Щенок — наша единственная броня!

Гвидо оттолкнул Пикко, подошел к Марко и посмотрел на мальчишку.

Марко стоял у корня. На его ржавом обломке тесака алел свежий след чужой крови. Перстень под рубахой оставался нетронутым.

— Молодец, синьорино, — скупо бросил Гвидо. — Не сплоховал.

Наемник повернулся к ватаге:

— Коней под уздцы! Уходим на север, за верхний перевал! Прочь от Дженовы, прочь от побережья! Дядя Орсо вышлет погоню, но в верховьях гор им нас не достать!

Они снимались торопливо.

Бово вел двух раненых лошадей, Пикко помогал Джулиано держаться в седле. Молодой Нанни вел под уздцы гнедого мерина, на котором сидел Марко.

Дженова оставалась сзади — скрытая в густом, сером морском тумане. Огни ее причалов погасли.

Марко сидел в седле прямо. Путлища были коротко подвязаны шнуром, чеботы с конской травой твердо упирались в деревянные стремена. Его правая рука сжимала поводья, а левая легла на грудь — туда, где под рваной ночной рубашкой давило тяжелое серебряное кольцо Лоренцо.

Тубус с бумагами дома пока оставался у Гвидо. Пятнадцать золотых солидов задатка лежали в кошеле командира. А в это же время люди Орсо выезжала из ворот Дженовы в погоню.

Лошади шагали по каменистой тропе. Восьмилетний сын Лоренцо смотрел вперед, сжимая поводья сбитыми пальцами, и про себя, не разжимая губ, повторял имя дяди.

Глава 6

Глава 6

Погоня с якорем

1. Северный ход

Тракт на северные перевалы уходил не вверх — он ломался крутыми, зубастыми каменными ступенями, зажатыми между чёрными сосновыми крутоярами.

Дженова осталась снизу, за тяжёлой грядой известняковых выработок. Морской туман больше не лип к ноздрям, но воздух становился острее с каждым часом: в нём выгорали солёные запахи ворвани и рыбы, уступая место холодному сырому ветру, пахнущему прелой сосновой хвоей, мокрым сланцем и диким чесноком.

Лошади шли тяжело. Гнедой мерин Гвидо выдувал из ноздрей длинные белые клубы пара, подковы выбивали из липкой горной грязи тугие сероватые брызги.

Марко сидел сзади на втором заводном мерине. Его ноги в чужих чеботах, туго набитых конской травой и обрывками льняной ветоши, онемели от беспрерывной тряски. Каждое движение лошади вбивало путлища, подвязанные суконным шнуром, прямо в лодыжки. Под ночной рубахой, испачканной сажей и чужой запёкшейся кровью, тяжёлое серебряное кольцо Лоренцо тёрло кожу над солнечным сплетением. Кожаный шнурок натёр шею до глубокого красного рубца, но Марко держал поводья сам, не ослабляя хватки сбитых, оцарапанных пальцев.

Чуть позади ехал Пикко, придерживая под уздцы лошадь Джулиано.

Одиннадцатилетний воспитанник Гвидо был бел как известь. Его левая рука, пробитая сапожным ножом кнехта у дубовой промоины, была туго примотана грязным суконным бинтом к животу. На каждой выбоине тропы, когда конь оступался на мокром сланце, Джулиано судорожно втягивал воздух сквозь сжатые зубы, и его нижняя губа кровоточила под сухой коркой. Костяной нож на его поясе качался в такт шагам, но левой рукой парень больше не мог даже схватить заново повод.

— Сучьи потроха... — ругался Пикко, сплёвывая в сосновые иголки под ногами коня. — Загнали коней! У гнедого правая бабка налилась, он до вечера хромать начнёт! Гвидо, слышишь? Мы из-за этого щенка в этих горах и ляжем!

— Заткнись, Пикко, — отсекал Гвидо Россо с переднего седла, не поворачивая головы. — Хромой конь пойдёт под вьюк. Пешком пойдёшь, если языком крутить не перестанешь.

— Да на кой чёрт нам пешком идти?! — не унимался Пикко. На его веснушчатом лице проступала сухая, жёлчная злость. — Орсо за нами сорок клинков выслал! Старший кнехт ушёл в город, он через два часа поднял всю причальную стражу! Они нас на перевале сожрут и не почешутся! Задаток в пятнадцать солидов у нас за пазухой! Сбросили щенка в овраг — и ищи нас в сосновых борах!

Бово, ехавший между ними, тяжело повернул широкую голову в стальном шеломе. Его левая рука, сожжённая до чёрной корки в можжевеловых углях, покоилась на ременной петле, но в правой руке гигант уверенно держал повод.

— Гвидо прав, Пикко, — хрипло прорычал Бово. — Отдашь тубус без щенка — Орсо нас по побережью догонит и на мачтах повесит. Ему свидетели не нужны. Сиди и не скули, пока чекан в башку не прилетел.

Молодой Нанни шёл пешим, ведя под уздцы хромающего мерина. Парню едва исполнилось шестнадцать, но после того, как он всадил щепу в горло ползущему возчику у мельницы, из его рта не вырвалось ни единого слова. Его губы были сжаты в серую бескровную нить, глаза смотрели исключительно под ноги, в мокрую осыпь. На поясе Нанни качался короткий чекан с запятнанным молотком, а пальцы беспрестанно дёргали тугой ремень походной сумы.

2. След

К полудню тракт вывел ватагу к развалинам старой известняковой каменоломни.

Здесь гора разламывалась на два глубоких, поросших диким терновником ущелья. Серые уступы скал нависали над тропой, закрывая выцветшее осеннее небо.

Стацио, уходивший вперёд дозором, съехал по осыпи прямо к ногам коня Гвидо.

Арбалетчик свалился с седла, прижал повод к бедру и поднял три пальца в мокрой кожаной перчатке:

— Идут.

Гвидо мгновенно осадил гнедого мерина:

— Сколько?

— Десятка полтора, — отчеканил Стацио, тяжело выдыхая сырой пар. — Всадники. Все в плотных суконных кафтанах веринского кроя. На груди у каждого — золочёный якорь. Старший со шрамом на губе ведёт. Идут быстро, по следам подков. Наш хром их прямо к нам приведёт.

— Казённики Орсо... — выдохнул Пикко, наливаясь смертельной бледностью. — Я же говорил! Они нас в лоб сомнут!

— В лоб не примем, — отрезал Гвидо. В его темно-карих глазах вспыхнул сухой, хищный расчёт старого солдафона. — Они думают, что мы прём по главному тракту к верховьям. Поворачиваем в рудоносную промоину.

— В промоину?! — вылупился Бово. — Там же тупик у старой штольни!

— Там теснина, — Гвидо схватил повод марковского мерина и круто развернул лошадь в боковой проход между завалами серого известняка. — В теснине их пятнадцать клинков ни черта не стоят. Они не смогут встать в лаву. Пойдут по одному. Стацио со скалы снимет двоих, остальных в проходе прижмём. Спешивайся! Быстро!

Они загнали лошадей в узкую щель между двумя высокими каменными стенами старой каменоломни. В глубине промоины стоял душный холод, пахло мокрым известняком, ржавой водой и старым птичьим помётом.

Гвидо соскочил с коня, подбежал к Марко и сдёрнул мальчика с седла. Чеботы Марко с тупым стуком ударились о щебень.

— Синьорино, за этот валун, — скомандовал Гвидо, вталкивая мальчика в узкую щель между двумя каменными блоками. — Джулиано — с ним! Не вылезать, пока я не заору. Кольцо под рубахой руками не трогать. Если кто из кнехтов прорвётся — чиркай обломком, но в лоб не лезь. Понял?

— Понял, — скупо выдохнул Марко.

Марко опустился на колени в сырой щебень за валуном. Колено под рваной штаниной горело под засохшей коркой кровяной грязи. В правой руке мальчик крепко сжал ржавый обломок тесака с деревянным веретеном, на котором оставался тёмный, высохший след крови из запястья кнехта.

Джулиано сполз рядом. Воспитанник Гвидо прижался здоровым правым плечом к камню, тяжело дыша. На его лбу выступали крупные капли пота, левая рука в бинтах беспомощно висела вдоль туловища.

3. До удара

Каменоломня погрузилась в серую, холодную тишину. Дождь не шёл, но сырой туман полз по каменным стенам промоины, выпадая на лезвиях оружия мелкими каплями.

Огня не разводили. Ватага распределилась по узкому каменному коридору.

Стацио взобрался на верхний карниз над входом в промоину, затаившись за грудой известняковых осколков с арбалетом на коленях. Бово встал у правого косяка теснины, опираясь левым локтем о камень и держа двухручную секиру в правой руке. Пикко беспрестанно переминался с ноги на ногу у поводьев лошадей, сжимая в пальцах рукоять мизерикордии.

— Гвидо... — шепотом позвал Пикко, подбираясь к командиру. — Пока они не вошли... Давай бросим щенка у входа! Перстень и тубус отдадим! Скажем, что сами едва вырвались! Они заберут тубус и уйдут к Орсо!

Гвидо даже не повернул головы к нему. Командир ватаги сидел на корточках, проверяя натяжение подпруги у гнедого.

— Ты дурак, Пикко, — сурово выдохнул Гвидо. — Орсо послал пятнадцать клинков не для того, чтобы забрать тубус. Он послал их, чтобы стереть всю нашу ватагу до единого человека. Ему не нужны свидетели, которые знают, что он вымогатель и заказчик своего племянника. Отдашь щенка — нас прямо здесь и закопают.

— А так нас не закопают?! — прошипел Пикко, наливаясь багровой злостью. — Их пятнадцать!

— В этой щели их пятнадцать стоят ровно столько же, сколько трое, — отчеканил Гвидо. — Они не смогут проехать на конях. Пойдут пешими. А пешими на мокром известняке Бово их секирой на фарш порубит. Заткнись и держи мизерикордию.

Марко в своей щели слышал каждое слово.

Он лежал у мокрого известнякового блока, вжимаясь грудью в холодный камень. Под рубахой серебряное кольцо отца казалось выточенным из льда. Дядя Орсо выслал пятнадцать человек. Пятнадцать клинков с вышитым золотом якорем на груди — тем самым якорем, который стоял над воротами его собственного дома под Веринией.

Джулиано в темноте промоины повернул голову. Его серые глаза белели в сумерках щели двумя сухими, злыми щелями.

— Слышал, синьорино? — шёпотом проговорил Джулиано. Голос у него прерывался от боли в раненном плече. — Пикко тебя прямо сейчас резать готов. Если Гвидо в этой щели клинок в горло получит — Пикко твой тубус сбагрит за две монеты, а тебя кнехтам Орсо на копьё бросит.

Марко не ответил. Он повернулся на бок, нащупал пальцами кожаный шнурок на шее и крепко сжал его в кулаке.

— Не получит, — тихо сказал Марко в темноту.

— Кто не получит? — прищурился Джулиано.

— Гвидо, — отчеканил мальчик. — Он слишком опытный воин.

Джулиано удивлённо усмехнулся, вытирая пот со лба здоровой рукой, и уткнулся подбородком в колени.

4. Удар погони

Вход в промоину зашуршал.

Конские подковы с цоканьем и треском ударились о мокрый сланец у самого поворота. Затем раздался сухой, уверенный голос старшего кнехта со шрамом на губе:

— Спешивайся! В щель по одному не лезть! Первые двое со щитами вперёд! Гвидо Россо внутри! За живого щенка и тубус мессер Орсо выплатит каждому по пять золотых солидов! За головы наёмников — по два!

— Пошёл ты в задницу со своими солидами! — рявкнул из теснины Бово.

Схватка во влажном каменном коридоре вспыхнула мгновенно, без долгих криков.

Первый кнехт — рослый мужик в мятом стальном шеломе и плотном суконном кафтане — шагнул в поворот теснины, выставив перед собой короткий дубовый щит, окованный железом. За ним дыша в затылок шёл второй, держа наготове длинный прямой тесак.

Стацио на верхнем карнизе не ждал.

Сверху раздался сухой, хлёсткий щелчок спустившейся тетивы.

Тяжёлый арбалетный болт пробил верхнюю кромку дубового щита первого нападавшего, вошёл мужику прямо под глазницу и выскочил из загривка вместе со сгустками мозга. Кнехт даже не успел вскрикнуть — он просто упал вперёд на мокрый известняк, распластавшись на камнях и заблокировав узкий проход своим телом.

Второй кнехт попытался перешагнуть через упавшего товарища, подняв тесак для удара.

Бово встретил его на шаге. Тяжёлый наёмник, упираясь сапогами в щебень, сделал короткий, мощный замах правой рукой и с маху обрушил лезвие двухручной секиры врагу на плечо. Раздался ужасный, влажный хруст — сталь прорубила железный наплечник, ключицу и рёбра до самой грудины. Кнехт взвизгнул диким, захлёбывающимся голосом и рухнул на первый труп, заливая известняк густой тёмно-бордовой кровью.

— Налегай! — заорал из тумана за поворотом голос старшего кнехта. — Задави их числом!

Третий и четвёртый кнехты рванулись в теснину одновременно, отпихивая сапогами умиравших.

Молодой Нанни стоял у левой стены теснины. Парню едва исполнилось шестнадцать, он молчал двое суток, но в этот момент он шагнул вперёд, поднимая свой тяжёлый чекан обеими руками.

Он попытался ударить третьего кнехта железным молотком в висок.

Удар был точным, но узость каменного коридора сыграла роковую роль. Короткое древко чекана зацепилось за выпирающий известняковый корень на стене. Чекан вильнул в воздухе, соскользнул по стальной шапке нападавшего, лишь чиркнув по железу.

Кнехт — опытный, натасканный наёмник из причальной стражи Дженовы — не стал фехтовать. Он сделал быстрый подшаг и с силой всадил длинный прямой тесак Нанни прямо в центр груди, снизу вверх под рёбра.

Лезвие вошло с сухим, трескучим хрустом.

Нанни даже не ойкнул. Его глаза — серые, расширенные от ужаса — широко раскрылись. Из его рта не вырвалось ни единого слова, только густая, пенистая струя крови выплеснулась на суконный кафтан нападавшего. Чекан выпал из его одревесневших пальцев. Парень качнулся вперёд, уткнувшись лбом в грудь убившего его кнехта, и сполз на мокрый известняк, поджав ноги под себя.

— Нанни! — взревел Бово.

Гвидо Россо прыгнул вперёд из тени валуна. Командир ватаги не стал замахиваться. Его кацбальгер описал короткую, скупую дугу, втыкаясь прямо в горло кнехту, уложившему Нанни. Сталь вошла по самую эфесную чашку. Гвидо упёрся сапогом в живот упавшего врага и с силой выдернул клинок.

В этот момент пятый кнехт — юркий малый в кожаной безрукавке — скользнул поверх трупов у входа и прорвался в глубь промоины, прямо к каменному блоку, за которым сидели Марко и Джулиано.

— Вот они, щенки! — закричал малый, вытащил длинный засапожный нож и потянулся окровавленной левой рукой к Марко. — Сюда! Перстень здесь!

Марко не побежал. Он упёрся чеботами в мокрый известняковый корень, нащупал за пазухой ржавый обломок тесака и встал в стойку: правая нога впереди, локоть у рёбер, пальцы сжаты вокруг деревянного веретена.

Джулиано, сидевший у валуна, рванулся вперёд первым.

Несмотря на раненное плечо, воспитанник Гвидо вскочил и со всего размаху боднул кнехта головой в живот. Мужик качнулся, ругаясь сквозь зубы, и, отмахиваясь правой рукой, ударил Джулиано локтем по больным рёбрам. Джулиано задохнулся, полетел навзничь, больно разбередив рану на плече — суконный бинт мгновенно намок свежей алой кровью.

Кнехт подался вперёд, протягивая грязную руку к шее Марко, пытаясь сорвать кожаный шнурок с отцовским перстнем:

— Давай сюда кольцо, малец!..

Марко не выронил шнурок. Он вспомнил урок Гвидо в осыпи. Мальчик сделал шаг влево, разворачивая корпус за счёт бёдер, и со всего маху чиркнул обломком тесака кнехту по протянутому запястью.

Ржавая сталь рассекла кожу и жилы. Кнехт взвизгнул от острой боли, выронил нож и отскочил на шаг назад, зажимая окровавленную кисть правой рукой:

— Ах ты, сука!..

В эту же секунду из дыма и пыли выскочил Гвидо. Командир ударил сапогом на колено оступившегося кнехта и с маху всадил кацбальгер ему под подбородок, снизу вверх. Остриё клинка с хрустом вышло через верхнее нёбо врага. Мужик обмяк и повалился ничком прямо на чеботы Марко.

За поворотом промоины раздались крики и топот. Старший кнехт со шрамом на губе, увидав, что четверо его людей лежат в каменном коридоре мёртвыми, а сверху Стацио снова взводит ворот арбалета, выкрикнул команду отступать:

— Назад! Назад к коням! В теснине их не взять!

Остатки погони убегали по ущелью, брякая железом и звеня подковами по мокрому сланцу.

В промоине установилась звенящая, тяжёлая тишина.

5. После

Нанни лежал у стены промоины.

Его тело поджалось, чекан валялся в двух шагах в мокрой грязи. Из раны под рёбрами больше не текла кровь — она застыла тёмно-бурым желеобразным пятном на белом сукне его рубахи. Глаза шестнадцатилетнего парня оставались широко раскрытыми, смотря в серый известняковый потолок ущелья.

Из ватаги Гвидо никто больше не погиб.

Бово опустился на колени рядом с Нанни. Тяжёлый наёмник молча провёл мозолистой правой ладонью по лицу парня, закрывая ему веки.

— Молодой был... — глухо пробормотал Бово. Голос его дрожал от скрытой тяжёлой злости. — Первую неделю с нами ходил.

Пикко подскочил к Гвидо, схватив командира за рукав кафтана. Веснушчатое лицо Пикко было перекошено от страха и бешенства:

— Гвидо! Нанни готовый! У нас минус один клинок! А эти гады сейчас вернутся с подмогой! Отдай им тубус и перстень, заберём пятнадцать солидов и уйдём в горы! На кой хрен нам этот щенок, если нас из-за него по одному перебьют?!

Гвидо поворачивался медленно. Его кацбальгер был покрыт густой, почти чёрной кровью до самой эфесной чашки. Он схватил Пикко за шиворот и с силой впечатал его спиной в каменную стену промоины.

— Заткнись, Пикко! — выдохнул Гвидо ему прямо в вылупленные глаза. — Нанни сдох, потому что древком за корень зацепился! А синьорино жив, потому что в стойке стоял и запястье кнехту вскрыл! Живой щенок с тубусом за пазухой — наша единственная плата за всю эту резню! Без него мы — просто четверо нищих мародёров, которых Орсо на первой же виселице повесит!

Гвидо оттолкнул Пикко, подбежал к Джулиано и осмотрел его плечо. Рана снова открылась, суконный бинт промок, но парня до кости не достало. Гвидо жёстко перетянул узел на плече воспитанника:

— Терпи, Джулиано. До вечера не умирать.

Марко стоял у валуна. На его ржавом обломке тесака засыхал свежий след чужой крови. В его глазах не было ужаса.

Он посчитал ватагу.

Живые клинки: Гвидо, Бово, Пикко, Стацио. Четырём взрослым мужчинам с железом на поясе теперь противостоял весь мир. И двое мальчишек: раненый Джулиано и он сам, Марко Валериани.

Шесть человек.

Рота Гвидо превратилась в остаток. Но этот остаток шёл дальше.

6. Финал

Они снимались торопливо, не тратя времени на погребение.

Тело Нанни оставили в глубокой щели каменоломни, завалив его сверху плоскими известняковыми плашками и сухими ветками терновника. Его чекан Бово забрал себе, засунув за пояс.

Ватага уменьшилась. Теперь их было четверо клинков и двое мальчишек: Гвидо, Бово, Пикко, Стацио, раненый Джулиано и Марко.

Они двигались дальше на север, уходя всё выше в хребты, подальше от морского побережья и городских дорог Дженовы.

Следы погони затерялись в нижних ущельях, но Гвидо знал: Орсо не успокоится. Купец, выставивший пятнадцать солидов задатка за смерть собственного племянника, пришлёт новые отряды, как только старший кнехт вернётся в город.

Марко сидел в седле второй заводной лошади. Путлища были туго затянуты шнуром, чеботы с конской травой твёрдо упирались в деревянные стремена.

Мальчик держал поводья сам. Правая рука его огрубела, пальцы были сбиты до кровоподтёков, но он не ослаблял хватки. Под рубахой на шее тяжёлый серебряный перстень Лоренцо казался раскалённым от ходьбы.

Вощёный тубус с оригиналом векселей пока оставался за пазухой у Гвидо Россо. Пятнадцать золотых солидов задатка лежали в кошеле командира. Погоня дяди Орсо висела за спиной в туманных распадках.

Но восьмилетний сын Лоренцо смотрел вперёд — на сухие, покрытые снегом верхушки верхних перевалов, сжимая поводья и отсчитывая каждый шаг своей новой дороги.

Глава 7

Глава 7

Пять ртов

1. Утро без Нанни

Рассвет над верхними проходами был цвета сырого сланца — холодный, плоский, обесцвеченный ледяной моросью.

Ватага двигалась молча. На третьем мерине, где ещё вчера ездил Нанни, теперь болтался только пустой свободный повод, захлёстнутый бечёвкой вокруг луки. Коричневый чекан парня с запятнанным железным молотком качался у Бово на поясе, звякая о бляхи кафтана при каждом шаге лошади.

Никто не оглядывался. За спиной, на три мили ниже по ущелью, осталась щель каменоломни, где под плашками известняка лежал шестнадцатилетний мальчишка с пробитой грудью.

— Повод затяни, Пикко, — не поворачивая головы, бросил Гвидо Россо.

Командир ватаги шёл первым на своём гнедом мерине. На его кожаном кафтане у левого локтя темнел свежий прорез — след от короткого тесака кнехта, залепленный сухой сосновой смолой. Кацбальгер на его поясе был вычищен песком до серого блеска, но в пазах эфесной чашки ещё держалась бурая корка запекшейся крови.

— Повод, говорю, затяни, — повторил Гвидо, когда конь Нанни оступился на мокром валуне и натянул ремень. — Упустишь лошадь — сам под вьюк встанешь.

— Да на кой хрен нам его конь?! — выкрикнул Пикко, резко дёрнув ремень на себя.

Худой наёмник сидел в седле боком, поджимая ноги от ледяной воды, падавшей с сосновых ветвей. Его веснушчатое лицо от непрерывной скачки и страха усохло, обтянулось жёлтой кожей, глаза бегали по уступам скал.

— Нанни нет! — зашипел Пикко, подаваясь вперёд к спине Гвидо. — Человека нет! Рот закрылся! А мы тащим за собой его лошадь и этого щенка! Нам овса до вечера не хватит!

— Конь везёт серебро и сукно, — ровно отозвался Бово со своего места.

Тяжёлый наёмник ехал третьим, прижимая больную левую руку к груди. Воспаление на прижоге окончательно сменилось твёрдым чёрным струпом, но Бово правил правой рукой, дёргая повод туго и скупо.

— Конь ест траву под ногами, — добавил Бово, повернув к Пикко широкое лицо в стальном шеломе. — А ты ешь моё сало. Закрой рот, Пикко.

Марко сидел на втором заводном мерине, держась за узду сбитыми пальцами. Ноги в чужих тяжёлых чеботах, набитых сухой конской травой, не чувствовали пальцев — холод пробивал воловью кожу насквозь. Под ночной рубахой на шее натянулся кожаный шнурок. Тяжёлое серебряное кольцо Лоренцо лежало на грудине, ожог от рельефного якоря подсох, но давил при каждом наклоне туловища.

Марко смотрел на пустой повод коня Нанни. Мальчик не плакал. В его голове не было жалости к умершему парню — только сухой, тяжёлый факт: ватага стала меньше на один клинок.

Рядом, перекинув ногу через заднюю луку седла своего коня, ехал Джулиано. Одиннадцатилетний воспитанник Гвидо был бледнее утреннего тумана. Суконный бинт на его левом плече, пробитом ножом кнехта, намок свежей кровью, от раны несло кислым медовым пластырем, который Гвидо приложил на последней стоянке. Джулиано держался правой рукой за луку, его зубы впились в нижнюю губу до синевы, но парень не издавал ни звука, помня жёсткую руку Гвидо.

2. Хлеб и трещина

Они остановились через три часа у подножия сланцевого карниза, где из щели в камне выбивался узкий, прозрачный ручей.

Огня не разводили. Гвидо достал из перемётной сумы остаток ржаного каравая, затвердевшего до плотности сухого дерева, и круг старого козьего сыра, порыжевшего от плесени.

Паёк делился сурово.

Гвидо отрубил кацбальгером четыре неровных куска хлеба и три тонкие пластины сыра. Первые куски получили Бово и Стацио. Арбалетчик молча взял свой пай, опустился на камни у ручья и достал из кожаного чехла деревянный ворот арбалета.

— Болтов сколько? — спросил Гвидо, опустившись перед Стацио на корточки.

— Четыре, — отчеканил Стацио. Голос у арбалетчика был сухим, как треск сухой сосновой иглы под сапогом. — Один с резным пером, три простых. Наконечники надо точить, после вчерашней промоины ржа пошла.

— Четыре... — пробормотал Гвидо, вытирая лезвие кацбальгера о штанину. — Мало.

— Мало?! — снова вспыхнул Пикко, швыряя свою корку на гравий. — Да у нас всего мало! Болтов четыре! Наёмников четверо! У Бово рука висит! У Джулиано плечо гниёт! А ты сидишь и ждёшь, пока сорок клинков Орсо нас на этой тропе в загон возьмут!

Пикко прыгнул к Марко, схватил мальчика за воротник рваной ночной рубашки и дёрнул на себя:

— Давай сюда перстень, щенок! Гвидо, отдай им тубус! Заберём пятнадцать солидов задатка, продадим коней в верхнем посаде и уйдём за горы! Зачем нам таскать эту обузу?!

Марко не закричал. Он упёрся чеботами в мокрый гравий, развернул корпус, как учил Гвидо, и изо всех сил ударил Пикко обломком ржавого тесака по запястью — не лезвием, а тяжёлым деревянным веретеном рукояти.

Дерево с сухим треском врезалось Пикко в кость.

Наёмник взвизгнул от неожиданности, отдёрнул руку и отскочил на шаг, зажимая сбитые пальцы:

— Ах ты, сука! Маленькая падаль!

— Руки убери, Пикко, — ровно проговорил Гвидо, поднимаясь во весь рост.

Командир ватаги не стал вытаскивать меч. Он просто сделал быстрый подшаг и с маху всадил тяжёлый кулак Пикко прямо в переносицу.

Раздался сухой, трескучий хруст кости. Пикко задохнулся, выплюнул сноп алой крови и повалился навзничь на мокрый сланец, зажимая лицо руками и завывая от боли.

— Ещё раз к мальчишке сунешься без моего приказа — я тебе мизерикордию в печень всажу, — спокойно произнёс Гвидо, вытирая окровавленные костяшки перчатки о подол плаща. — Живой синьорино с тубусом — наша единственная плата за всю эту дорогу. Без него ты — нищий резатель, которого за первой же калиткой стража повесит.

Бово на камне даже не повернул головы на вопли Пикко. Тяжёлый наёмник продолжал сухой ветошью протирать железо секиры, аккуратно очищая зубья от застрявшей конской шерсти.

Марко опустился на гравий. Его пальцы на ржавом веретене перестали дрожать. Он сжал колени и впился зубами в свою жёсткую корку хлеба, проталкивая сухие комки сквозь сжатое горло.

Закон отца лежал в его голове тяжёлым, нерушимым камнем. Он не пожаловался. Он ответил сам.

3. Малая работа

К полудню тракт вывел их из голых скал к верхнему лесистому долу, где у истоков речушки стояла одинокая купеческая каменоломня и прилегающий к ней смолокуренный хутор.

Во дворе хутора кипела суета. Смолокур — кряжистый мужик в промасленной кожаной безрукавке — и двое работников в сермягах судорожно пытались вытащить из глубокой промоины тяжёлую телегу, навьюченную бочками с сосновой смолой. Одно из деревянных колёс телеги лопнуло, ось просела в жидкую глину, а из кустов терновника на краю леса за хутором вышли четверо бродячих резателей из нижних посадов.

Бродяги были в рваных стёганых кафтанах, с дубинами и длинными сапожными ножами. Они не торопились — стояли у края грязи, выжидая, пока смолокуры выбьются из сил.

— Гвидо, — негромко сказал Стацио, придерживая своего коня. — Местные. Похоже, смолу отжать хотят.

Гвидо прищурился, разглядывая телегу и четыре бочки с красными гильдейскими клеймами веринского посада.

— Подходим, — бросил командир ватаги. — Коней в рябину. Синьорино, Джулиано — держите поводья у амбара. Из тени не вылезать.

Ватага въехала во двор хутора молча.

Смолокур при виде четверых конных с обнажённым железом сжался у колеса, хватаясь за тяжёлый топор для рубки сучьев.

— Слышь, хозяин! — гаркнул Гвидо, останавливая мерина перед застрявшей телегой. — Защита нужна? За две бочки смолы и мешок овса очистим край леса.

— Две бочки?! — заверещал смолокур. — Да вы с ума сошли, капитаны! Смола веринская, гильдейская!

— Тогда отдай телегу этим гусям с ножами, — ухмыльнулся Гвидо, указывая кацбальгером на бродяг у терновника. — Они из тебя смолу вместе с кишками выдавят.

Бродяги в терновнике, увидав, что к хутору подошла конная ватага с тяжёлым железом и арбалетом, оценили расклад за три секунды. Старший из них — высокий плечистый малый с выбитым глазом — сплюнул в грязь, засунул нож за пояс и сурово бросил своим:

— Уходим. Не наша добыча.

Они развернулись и быстро скрылись в густом сосновом подлеске.

— Вот и вся работа, — хмыкнул Гвидо, слезая с коня. — Давай овёс, хозяин. И солонины круг. А ось мы тебе сейчас за пять минут выправим.

Бово подошёл к поваленной телеге, заложил свою здоровую правую руку под дубовый кузов, упёрся сапогами в глину и с коротким, страшным рыком приподнял просевший край телеги. Смолокуры торопливо завели под ось дубовую слегу.

Смолокур вынес ватаге круг старого солёного сала, мешок сушёного овса для лошадей и десяток медяков веринского чекана.

Марко видел всю эту работу из-за угла амбара, удерживая поводья заводных лошадей. Для наёмников это было привычным ремеслом — не великая битва, не родовой замок, а обычная торговля силой на тракте. Они продавали своё железо за сухой овёс и кусок сала, чтобы дожить до следующего дня.

Марко сжал поводья. Он знал: когда он вырастет, он не станет наниматься за сало. Он станет тем, кто покупает таких, как Гвидо.

4. Второй удар якоря

Они ушли от смолокурни через час, поднимаясь по узкому каменному коридору к верхнему перевалу.

Здесь, у истока ручья, тракт сжимался между двумя отвесными скалами из чёрного сланца. На дне промоины бежала ледяная, пенистая вода, выбивая из-под камней сизый туман.

— Стой! — резко выбросил ладонь Стацио.

Арбалетчик не успел закончить фразы.

Из густого тумана во входе в теснину выскочили шестеро конных.

Это были не бродяги с хутора. Всадники ехали на сытых, сильных меринах. На каждом были плотные суконные кафтаны веринского кроя с железными наплечниками, а у старшего — рослого кнехта со шрамом на губе — на кожаном ремне через грудь снова темнел вышитый золотом знак: якорь и суконный шнур.

Люди Орсо прошли через нижний лес и срезали угол по старой смолокуренной тропе.

— Гвидо Россо! — заорал старший, всаживая шпоры в бока коня. — Мессер Орсо платит золотом за ваши жалкие жизни!

Схватка во влажном каменном коридоре вспыхнула мгновенно.

Стацио успел вскинуть свой арбалет. Натянутая тетива щелкнула с сухим, металлическим звоном.

Тяжёлый арбалетный болт с резным пером вошёл первому кнехту прямо в центр горла, пробив железный нашельник. Мужик захлебнулся, выронил повод и повалился навзничь из седла прямо в ледяную воду ручья.

Но второй кнехт — рослый малый с длинным прямым тесаком — не оставил Стацио времени на перезарядку.

Пока Стацио опускал арбалет и судорожно вставлял сапог в железное стремя ворота, чтобы натянуть тетиву, кнехт налетел на него сверху. Тяжёлый конь нападавшего грудью сбил арбалетчика с ног.

Стацио упал на мокрый сланец. Кнехт в седле не стал фехтовать — он просто наотмашь обрушил лезвие тесака сверху вниз.

Тяжёлая сталь с ужасным, влажным хрустом вошла Стацио прямо в открытую шею между воротником и стальной шапкой.

Кожа разошлась мгновенно. Из глубокого разреза вырвался фонтан тёмной, дымящейся крови, залив деревянный лож арбалета и мокрый сланец. Стацио даже не закричал — его глаза широко раскрылись, из рта выплеснулся сгусток пены, и он обмяк, уткнувшись лицом в пенистую воду ручья.

Арбалет выскочил из его рук и уплыл по течению.

— Стацио! — зарычал Бово.

Тяжёлый наёмник рванулся вперёд. Его двухручная секира в правой руке описала короткую, страшную полудугу. Лезвие рухнуло на плечо кнехта, отсекая руку вместе с суконным рукавом и прорубая рёбра до самого сердца. Кнехт заверещал тонко, по-заячьи, и повалился с коня в воду.

Гвидо скользнул под третьего конного. Его кацбальгер вошёл врагу под левую лопатку снизу вверх. Мужик судорожно дёрнулся и сполз на гальку.

Четвёртый кнехт прорвался к задним лошадям, где у стены стояли Марко и Джулиано.

— Вот он, щенок! — закричал малый, хватаясь за повод марковского мерина. — Живым беру!..

Джулиано, сидевший у валуна, попытался выхватить свой костяной нож правой рукой, но раненное левое плечо рванулось от резкого движения. Суконный бинт лопнул, наружу выхлестнула алая кровь. Джулиано закричал от нестерпимой боли и повалился на колени в известняковую грязь.

Кнехт нагнулся с седла, протягивая грязную руку к шее Марко, пытаясь сорвать кожаный шнурок с отцовским перстнем:

— Давай сюда кольцо!..

Марко не побежал. Он вспомнил урок Гвидо в осыпи. Мальчик сделал короткий шаг влево, разворачивая корпус за счёт бёдер, и со всего маху чиркнул обломком тесака кнехту по протянутому запястью.

Ржавая сталь рассекла кожу и жилы. Кнехт завыл от острой боли, выронил повод и отскочил в седле, зажимая окровавленную кисть.

В эту же секунду Гвидо настиг его сзади. Командир ватаги прыгнул на запятки коня и с силой всадил кацбальгер кнехту под подбородок. Сталь с хрустом вышла из верхнего нёба. Мужик обмяк и вывалился из седла.

Старший кнехт со шрамом на губе, увидав, что четверо его людей лежат в окровавленном ручье, а Бово подбирает с земли чекан Нанни, крутанул повод своего мерина.

— Вы подохнете, Россо! — закричал он, всаживая шпоры в бока коня и улетая сквозь туман вниз по ущелью. — Орсо пришлёт новые отряды! Из этих гор вы не выйдете!

Гвидо не бежал следом. Он стоял у ручья, тяжело дыша, и вытирал окровавленный кацбальгер о подол убитого.

5. После Стацио

Ручей у скалы был красным от крови.

Стацио лежал ничком в пенистой воде. Его арбалет застрял между двумя известняковыми блоками ниже по течению — струны были порваны, деревянный лож расколот копытом коня.

Арбалета в ватаге больше не было. Арбалетчика больше не было.

Пикко подскочил к телу Стацио, дико оглядывая распадок. Его веснушчатое лицо перекосило от смертельного ужаса. Он развернулся к Гвидо, схватил его за отвороты кафтана и закричал в самое лицо командира:

— Стацио готовый! Нанни готовый! Арбалета нет! У нас осталось три клинка! Три, Гвидо! Кто следующий?! Я?! Ты?! Или этот долбаный щенок?!

Пикко выхватил из ножен мизерикордию и бросился к Марко:

— Я сам его прирежу! Отдадим кольцо и тубус! Нам жить надо!

Гвидо не стал кричать. Он просто сделал шаг вперёд и со всего маху коротко ударил Пикко кулаком в живот, под дых.

Наёмник задохнулся, согнулся пополам, выронил нож и повалился в мокрую грязь, судорожно загребая руками воздух и пытаясь глотнуть кислород.

Гвидо наступил сапогом ему на лопатку, придавливая к камням:

— Заткнись, падаль! Ещё один шаг к мальчишке — и я тебе сам горло вскрою!

Гвидо нагнулся, поднял из грязи мизерикордию Пикко и засунул себе за голенище сапога:

— Мы дойдём до верхних перевалов. Живой щенок — наша плата за Нанни и за Стацио. Если ты ещё раз заскулишь о сдаче — я тебя у ручья брошу. Понял?

Пикко кивал, глотая сопли и кровь из разбитого носа, судорожно хрипя в известняковой грязи.

Бово молча подошёл к телу Стацио, подхватил его под мышки и отволок к подножию скалы, завалив сверху плоскими известняковыми плашками.

Марко стоял у стены. На его ржавом обломке тесака засыхал свежий след чужой крови.

Он молча посчитал ватагу.

Живые клинки: Гвидо, Бово, Пикко. Троим взрослым мужчинам с железом на поясе теперь противостоял весь мир. И двое мальчишек: раненый Джулиано и он сам, Марко Валериани.

Пять ртов.

Рота Гвидо превратилась в остаток. Но этот остаток шёл дальше.

6. Финал

Они снимались торопливо, не дожидаясь, пока погоня Орсо подтянет новые силы.

Убитых коней кнехтов бросили в ущелье. Запасных лошадей перепрягли. Пикко, держась за ушибленный живот и ругаясь сквозь зубы, взгромоздился на своего мерина. Джулиано сидел в седле прямо, зажав раненное плечо суконной попоной.

Марко сидел на втором заводном мерине. Путлища были туго затянуты шнуром, чеботы с конской травой твёрдо упирались в деревянные стремена.

Мальчик держал поводья сам. Его пальцы, сбитые и исцарапанные, обхватывали ремень прочно. Под рубахой на шее серебряное кольцо Лоренцо прожигало грудь тяжёлым холодом.

Вощёный тубус с оригиналами векселей оставался за пазухой у Гвидо. Пятнадцать золотых солидов задатка лежали в кошеле командира. Погоня Орсо отстала, но не была снята.

Лошади шагали по каменистой тропе, забираясь всё выше в белые, покрытые снегом верхушки перевалов.

Дженова и море остались далеко сзади — скрытые в серой туманной дымке. Сожжённая усадьба под Веринией лежала за сотню миль к югу. Дорога больше не вела назад.

Восьмилетний сын Лоренцо смотрел в верхушки гор. Вслух он оставался безымянным синьорино в обозе трёх наёмников. Но про себя, не разжимая губ, он повторял отцовский закон, пересчитывая пять оставшихся ртов и запоминая каждый шаг своего пути.

Глава 8

Глава 8

Снег на перевале

1. Подъём в снег

Первый снег не упал тихо — он налетел с верховьев ущелья вместе с режущим, сырым ветром, превращая серую ледяную морось в тяжёлые, мокрые хлопья.

Белая крупа мгновенно облепила чёрные сосновые лапы, забилась в пазы скал и легла на мокрый сланец тонким, липким слоем. Горы изменили звук. Ещё час назад подковы лошадей с сухим, звонким треском выбивали искры из известняковых плит, а теперь шаги коней стали глухими, чавкающими, словно ватага шла по глубокому киселю из грязи и сланцевой крошки.

Снег таял на горячих конских крупах, стекая по шерсти тёмными, дымящимися ручейками. На кожаном кафтане Гвидо Россо белые хлопья превращались в серую наледь, застревая в швах и вокруг ржавых железных блях.

Пять лошадей шли цугом по узкому каменному карнизу. На третьем мерине всё так же болтался пустой свободный повод Нанни, захлёстнутый бечёвкой вокруг передней луки. Арбалета Стацио не было — его расколотый деревянный лож остался в ручье милей ниже, и теперь у Бово за спиной висела только тяжёлая двухручная секира да коричневый чекан с запятнанным молотком на поясе.

Гвидо Россо ехал первым. Командир ватаги молчал последние три часа. Его кацбальгер в кожаных ножнах был сдвинут назад, рукава кафтана обледенели, а пальцы в мокрых перчатках туго дёргали повод гнедого мерина всякий раз, когда конь оступался на скользких плашках.

Пикко ехал четвёртым, поджимая ноги от холодного ветра. После тяжёлого кулака Гвидо в переносицу и короткого, страшного удара под дых у ручья худой наёмник дышал боком, с трудом втягивая воздух сквозь распухшие, окровавленные губы. Его веснушчатое лицо налилось сизыми кровоподтёками, нос сместился вправо, а глаза сузились в две злые, напуганные щели. Пикко берёг живот, подгибал плечи и при каждом резком толчке седла судорожно хватался за луку правой рукой. Нож-мизерикордию Гвидо так и не вернул — клинок Пикко торчал за голенищем правого сапога командира.

Марко сидел на втором заводном мерине.

Чужие тяжёлые чеботы на его ногах, набитые сухой конской травой и льняной ветошью, обледенели снаружи. Носки воловьей кожи затвердели, превратившись в жёсткие деревянные колодки, но Марко не вынимал ног из подвязанных суконным шнуром стремян. Под рваной ночной рубахой, пропитавшейся сажей и давней сухой кровью, серебряный перстень отца жёг грудь тяжёлым, сухим холодом. Мальчик держал поводья сам, сжимая ремень сбитыми, исцарапанными пальцами, и не сводил глаз с затылка Гвидо.

Рядом ехал Джулиано. Одиннадцатилетний воспитанник Гвидо сидел в седле криво, валясь на правый бок. Его левое плечо, пробитое ножом кнехта, было туго примотано суконной попоной к рёбрам. Каждая выбоина на тропе заставляла парня вздрагивать, но он только прикусывал нижнюю губу до свежей крови, не смея застонать перед Гвидо.

2. След в снегу

К полудню тракт окончательно затерялся среди голых каменных осыпей верхнего перевала.

Лес кончился. Вокруг стояли только серые, зубчатые уступы сланца, занесённые белым пушистым ковром, да редкие кусты дикого можжевельника, гнувшиеся под порывами северо-восточного ветра.

Бово, ехавший вторым, резко осадил своего тяжелогрудого коня и поднял здоровую правую руку:

— Гвидо. Глянь.

Гвидо остановил гнедого. Ватага замерла в ветреной тишине.

На свежем, чистом снегу, покрывавшем плоский каменный карниз, чётко выделялась цепочка свежих конских следов. Следы шли не снизу, с веринского тракта, а срезали угол через верхний лесистый распадок. Подковы были подкованы шипами — глубокие, круглые ямки в мокром снегу ещё не успело занести крупой. Из нескольких ямок проступала жидкая, не успевшая замёрзнуть глина.

— Шестеро, — глухо отчеканил Бово, разглядывая отпечатки. — Может, семеро. Идут на сытых конях, не торопятся. Похоже, в загон нас берут.

— Казённики... — прохрипел сзади Пикко, и в его голосе слышался сиплый свист. — Старший со шрамом их вокруг горы провёл. Они нас у самого перевала в лоб встретят!

Гвидо молча соскочил с гнедого. Его сапоги с хрустом пробили снежную корку. Командир нагнулся, поднял из следа комок мокрого снега, размял его в пальцах и бросил обратно.

— Не встретят, — отрезал Гвидо. — Они думают, что мы прём прямо по вехам на верхнюю таможню. Сворачиваем к перевальному сараю.

— К сараю?! — зашипел Пикко, держась за ушибленные рёбра. — Там же крыша провалилась! Там дует, как в печной трубе!

— Зато там стены из дикого камня в сажень толщиной, — Гвидо схватил повод марковского мерина и потащил лошадь вбок, в узкий проход между двумя скальными зубами. — В чистом снегу нас шестеро кнехтов из арбалетов перестреляют, как сурков. В сарае встанем за камень. Переждём метель. Пошли!

Старый перевальный сарай — бывшая таможенная будка веринской коммуны — стоял в ста шагах от главного тракта, прижавшись спиной к отвесной сланцевой стене. Крыша из щёпленого сланца давно рухнула внутрь, но массивные стены из неотёсанных известняковых блоков выдерживали напор горного ветра.

Они загнали лошадей внутрь разрушенного периметра, укрыв животных за сохранившимся углом каменной кладки. Внутри сарая гулял сквозняк, пахло старым горелым углём, сухим овечьим помётом и мокрой сосновой хвоей.

3. Ночь. Пикко почти продаёт

Огня не разводили. Сухие сосновые ветки, наломанные у подножия скалы, лежали в углу, но Гвидо запретил высекать искру — дым в белом морозном воздухе был бы виден за три мили.

Ватага опустилась на сухую овечью подстилку у задней стены сарая.

Бово сидел, прислонившись спиной к сухим блокам, удерживая двухручную секиру между коленей. Его левая рука в чёрной корке покоилась на суконной петле, а глаза были полуприкрыты, но гигант не спал — при каждом порыве ветра его широкие ноздри раздувались, ловя запахи с улицы.

Джулиано заснул первым, ткнувшись лицом в суконный плащ Гвидо. Из его рта вырывалось тяжёлое, прерывистое дыхание человека, мучимого горячкой.

Марко лежал у корней упавшей сосновой балки. Он не спал. Его босые пальцы внутри заскорузлых чебот затекли, но мальчик лежал неподвижно, укрывшись краем пахнущего дымом плаща Гвидо.

Около полуночи ветер над перевалом чуть утих. Снег валил густым, белым саваном, закрывая проём выбитых ворот.

В темноте сарая возникло лёгкое, почти бесшумное шуршание.

Марко приоткрыл глаза.

Сквозь узкую щель в каменной стене пробивался тусклый лунный свет, отражённый от снега. В этом сером свете мальчик увидел Пикко.

Худой наёмник не спал. Он полз на коленях по сухой соломе, беззвучно, как сытая гадюка. Пикко подбирался к Гвидо, который лежал у противоположного косяка, тяжело хрипя во сне.

Марко замер. Пальцы мальчика на ржавом веретене тесака сжались до белизны суставов.

Пикко протянул длинную, дрожащую руку к кафтану Гвидо. Наёмник метил не в горло командира — его пальцы тянулись к внутреннему карману, где под сукном раньше темнел вощёный кожистый тубус с оригиналом веринских векселей и тяжёлый кожаный кошель с пятнадцатью золотыми солидами задатка от Орсо.

Пикко хотел забрать бумаги и задаток. Сбежать в метель, спуститься к кнехтам Орсо у нижнего брода и отдать им тубус в обмен на свою жизнь и остаток золота.

Марко не стал кричать имя Гвидо. Он помнил отцовский закон.

Мальчик бесшумно подался вперёд, выпростал ногу из-под плаща и со всего маху чеботом ударил Бово по больной, сожжённой левой руке.

Бово взвился мгновенно.

Тяжёлый наёмник не стал выяснять, кто его ударил. Его правая рука, широкая и тяжёлая, как дубовый ком, выскочила из темноты и наотмашь сгребла Пикко за воротник кафтана, прижимая наёмника к каменному полу с сухим, оглушительным треском.

— Ты куда мылишься, крыса?! — прорычал Бово. Голос гиганта заставил вздрогнуть стены сарая.

Гвидо проснулся в ту же секунду. Кацбальгер командира со звоном выскочил из ножен раньше, чем он успел сесть.

— Что за шум?! — гаркнул Гвидо.

Бово встряхнул Пикко, как паршивого щенка, и бросил его к ногам командира. Из разорванного кармана кафтана Пикко на сухую солому выпал кусок красной суконной ленты — знак, который Пикко собирался выбросить в снег у ворот сарая, чтобы навести кнехтов Орсо на след.

— Крыса к тубусу лезла, — отчеканил Бово, вставая во весь рост. — И ленту приготовил. Хотел нас тут казённикам сдать.

Гвидо медленно поднялся. Его глаза в сером лунном свете казались двумя круглыми, чёрными дырами. Он не стал вытаскивать меч. Командир ватаги просто сделал шаг вперёд, схватил Пикко за волосы, дёрнул его голову вверх и со всего размаху всадил тяжёлый каблук сапога Пикко прямо в выбитую переносицу.

Пикко дико, нечеловечески заверещал, зажимая лицо руками. Кровь хлынула из его носа прямо на сухую солому.

— Гвидо... Гвидо, не режь! — завыл Пикко, корчась у ног командира. — Не режь, Гвидо! Я от страха... Я думал, они нас сожрут...

Гвидо опустился на корточки перед судорожно хрипящим наёмником, вытащил из его заскорузлых пальцев зажатую монету и засунул её обратно в свой кошель.

— Я тебя не зарежу, Пикко, — тихо, со свистом выдохнул Гвидо ему прямо в окровавленное ухо. — Мне в этой щели твоё железо нужно. Но если ты ещё раз на тубус взглянешь — я тебя Бово отдам. Он из тебя живого жир для сапог выжмет. Понял?

Пикко судорожно кивал, глотая сопли и кровь, и зажимая выбитый нос грязным рукавом.

Гвидо повернул голову и посмотрел на Марко. Мальчик стоял у балки, крепко сжимая в руке ржавый обломок тесака.

— Молодец, синьорино, — скупо бросил Гвидо. — Глаз держишь.

4. Удар на перевале

Утро пришло вместе с белой, непроглядной метелью.

Снег валил сухими, жёсткими хлопьями, забивая глаза и выдувая из развалин сарая остатки тепла.

Схватка началась без предупреждения.

Люди Орсо не стали кричать у ворот. Они прошли через снежные заносы пешими, дав лошадей под уздцы за скалой, и ударили прямо в проём рухнувшей стены сарая.

Их было шестеро. Все в плотных суконных кафтанах веринского кроя с железными нашельниками и золочёнными якорями на груди. Первые двое ворвались в сарай, выставив перед собой длинные прямые тесаки.

— Вставай! — зарычал Бово.

Тяжёлый наёмник встретил первого кнехта у самого входа. Его двухручная секира в правой руке описала короткую, страшную полудугу. Лезвие с влажным хрустом врезалось нападавшему в плечо, прорубая железный нашельник и сукно кафтана до самой грудины. Мужик заверещал, выронил тесак и повалился на сухую солому, заливая её тёмно-бордовой кровью.

Второй кнехт — рослый малый со шрамом на челюсти — скользнул вбок, пытаясь достать Бово под обгоревшую левую руку.

Гвидо Россо прыгнул ему навстречу.

Командир ватаги фехтовал жестоко и скупо. Его кацбальгер отбил прямой удар тесака, но на мокрой от снега соломе сапог Гвидо соскользнул. Командир качнулся, теряя равновесие.

Кнехт со шрамом на челюсти не упустил секунды. Он сделал быстрый подшаг и со всего маху всадил узкое лезвие своего сапожного ножа Гвидо прямо в правый бок, между рёбрами и бедренной костью.

Железо вошло с сухим, трескучим хрустом, пробивая промасленный кожаный кафтан и въедаясь в мясо.

Гвидо задохнулся. Из его рта вырвался короткий, хриплый писк. Командир ватаги повалился на одно колено, выронив кацбальгер на солому. Из раны на боку мгновенно заструилась густая, тёмно-красная кровь, окрашивая суконную подкладку кафтана.

— Гвидо! — закричал Бово.

Гигант отбросил секиру, шагнул вперёд, накрыв упавшего командира своим корпусом, и со всего маху обрушил чекан Нанни прямо в висок нападавшему кнехту. Стальной молоток пробил кость с сухим щелчком, мозги вперемешку с кровью выплеснулись на каменную стену сарая.

Пикко, скуля от страха и боли в выбитом носу, схватил с пола брошенный тесак убитого кнехта. Он дрался не из верности Гвидо — он дрался за собственную шкуру, потому что кнехты Орсо рубили всех без разбора. Пикко ударил третьего кнехта в пах, а затем наотмашь чиркнул ему по горлу.

Четвёртый кнехт — юркий малый в стальном шеломе — прорвался сквозь метель к задней стене, где у поводьев лошадей стоял Марко.

— Вот он, щенок! — заорал малый, вытаскивая короткую дагу и хватая Марко за воротник ночной рубашки. — Забирай кольцо!

Кнехт с силой рванул рубаху на мальчишке. Сукно лопнуло с треском. Кожаный шнурок на шее Марко натянулся, больно врезаясь в кожу и оставляя глубокий кровавый рубец.

Марко не закричал и не упал.

Он вспомнил отцовский закон. Восьмилетний сын Лоренцо упёрся чеботами в сухую солому, впился обеими руками в кожаный шнурок и изо всех сил дёрнул его на себя, не отдавая перстень и упираясь пятками в известняковый блок.

Джулиано, сидевший у стены, вскочил, несмотря на раненное плечо. Воспитанник Гвидо схватил с пола тяжёлый известняковый осколок и со всего маху швырнул его кнехту прямо в лицо.

Камень врезался врагу в переносицу. Кнехт качнулся, зажимая окровавленный нос, и выронил рубаху Марко.

В ту же секунду Бово, подскочив от входа с чеканом в руке, схватил кнехта за загривок своей огромной правой рукой и с маху всадил его головой в каменный косяк ворот. Череп хрустнул, мужик обмяк и сполз на снег.

Старший кнехт со шрамом на губе, стоявший у ворот сарая, увидел, что четверо его людей лежат в окровавленной соломе, Гвидо ранен, но Бово стоит насмерть у входа с чеканом в руке.

— Назад! — закричал старший, всаживая шпоры в бока коня и улетая сквозь метель вниз по ущелью. — Назад к броду!

Остатки погони скрылись в белой снежной круговерти.

Из ватаги Гвидо никто не погиб. Но командир лежал у стены, истекая кровью.

5. После раны

В сарае установилась тишина, нарушаемая только свистом метели и тяжёлым, прерывистым дыханием Гвидо.

Командир ватаги лежал на сухой соломе, прижавшись спиной к каменным блокам. Его лицо стало серым, как известняковая пыль, губы посинели. Кафтан на правом боку намок от крови, превратившейся в бурый плотный ком.

— Бово... — хрипло проговорил Гвидо. Из его рта выскочила мелкая сукровица. — Прижги...

Бово опустился перед ним на колени. Тяжёлый наёмник достал из сумки длинный сапожный нож, вытащил из углового завала несколько сухих сосновых щепок и высек искру огнивом.

Через пять минут лезвие ножа раскалилось докрасна.

Бово разрезал кафтан и рубаху Гвидо на боку. Рана была глубокой, с рваными краями, из неё сочилась тёмно-красная жижа. Гигант прижал раскалённую сталь прямо к открытому мясу.

Шипение палёной плоти и дым заполняли угол сарая.

Гвидо заскрипел зубами с такой силой, что из его рта брызнула кровь с прикушенного языка, но он не закричал. Его пальцы до судороги впились в солому. Через десять секунд Бово отдёрнул нож и засыпал рану толчёным углём из очага, примотав сверху кусок суконного бинта.

Пикко сидел в противоположном углу, зажимая разбитый нос и не сводя глаз с Бово.

Марко подошёл к Гвидо. В руках у мальчика была деревянная кружка с растопленным снегом.

Мальчик нагнулся и поднёс кружку к посиневшим губам командира.

Гвидо жадно сделал три глотка, тяжело переведя дыхание, и посмотрел на Марко своими запавшими, тёмными глазами.

— Спасибо, синьорино... — прохрипел Гвидо. В его голосе больше не было прежней уверенной силы. — Теперь ты меня везёшь.

Марко не ответил.

— Слышишь, Пикко? — негромко добавил Гвидо, поворачивая голову к сидевшему в углу наёмнику. — Если ты меня сдашь — мальчишка тубус в пропасть сбросит. И заберёшь ты у Орсо только дырку от солида. Понял?

Пикко молча сплюнул окровавленную слюну в солому и отвернулся к стене.

Бово нагнулся, подобрал вощёный тубус с оригиналами векселей с пола и засунул его себе под кирасу, на грудь — подальше от глаз Пикко.

Марко опустился у балки. В его голове не было страха. Там повторялся отцовский закон:

«Ты Валериани. Мы не просим. Мы никогда не прощаем обид».

Командир ватаги был ранен. Ватага держится на пределе. Но они всё ещё ехали дальше.

6. Финал

Они снимались через час, когда метель чуть утихла, превратившись в ровный падающий снег.

Гвидо не мог встать сам. Бово и Пикко подхватили под мышки командира и взгромоздили его на гнедого мерина. Гвидо повредил бок, он не мог выпрямить спину, и Бово туго подвязал его пояс суконным шнуром к передней луке седла, чтобы командир не вывалился на ходу.

Ватага сохранила свой счёт: пять ртов.

Трое взрослых с железом на поясе — тяжело раненый Гвидо, молчаливый гигант Бово, избитый и запуганный Пикко. И двое мальчишек — раненый Джулиано и восьмилетний Марко Валериани.

Они двигались дальше на север, уходя через самый гребень перевалов.

Снег падал густой стенкой, надежно закрывая их следы от погони Орсо, но одновременно оставляя за ними тонкую бурую полосу — капли крови, капавшие с правого сапога Гвидо.

Марко сидел на своём мерине. Его чеботы упирались в стремена, пальцы крепко сжимали поводья.

Под ночной рубахой на его шее серебряное кольцо Лоренцо лежало тяжело и нерушимо. Вощёный тубус с пергаментами дома покоился на груди у Бово. Пятнадцать золотых солидов задатка оставались в кошеле командира.

Погоня дяди Орсо отстала в белой метели, но дорога не кончалась.