Сын меча

Пролог

Пролог

Мы никогда не прощаем обид

Пыль веринского тракта липла к мокрым губам. Колёса тяжелой дормезы въедались в подсохшую после полуденного зноя глину, выбивая из сухой колеи мелкую гальку. Сквозь боковое окошко Марко видел, как за кипарисовой аллеей опускается солнце — сухое, багровое, похожeе на сплющенный круг выдержанного сыра. В нагретом воздухе пахло навозом, сухой полынью и горячей конской кожей.

Марко сидел напротив отца. Ступни в сафьяновых башмаках не доставали до дубового пола кареты и качались в такт толчкам. Левая щека до сих пор горела, точно к ней приложили извлеченный из жаровни пятачок.

Лоренцо Валериани молчал. Отец не опирался на мягкую спинку: сидел прямо, положив тяжелые узловатые ладони на колени. На среднем пальце его правой руки темно поблескивал массивный серебряный перстень с печатью Торгового дома — рельефный якорь, обвитый суконным шнуром. Руки отца всегда пахли одинаково: воском, конопляным маслом, суконной пылью и старой кожей — тяжелым запахом складов и конторы на веринской пристани.

Марко сжал кулаки, чувствуя, как коротко стриженые ногти въедаются в ладони. Утренний приём в загородном доме мастера Бато, старейшины цеха суконщиков, всё ещё стоял перед глазами. Вымощенный гладким плитняком двор, чинный гул взрослых разговоров, сладкий миндальный пирог на оловянных блюдах. И рыжий сын нотария, толстый Реньо.

Реньо толкнул его у каменного колодца просто так, без единого слова. Марко отлетел на гравий, больно ободрал локоть о шершавый край ушата. А когда попытался подняться, Реньо ударил его кулаком в щеку — жестко, с маху, снизу вверх. Марко не ответил. Слёзы брызнули из глаз сами — жгучие, постыдные, разъедающие пыль на щеках. Он поднялся и побежал сквозь аркаду галереи к отцу, глотая сопли, надеясь, что Лоренцо встанет, позовёт нотария и приставит того к ответу перед всеми гостями.

Отец не встал. Он даже не поставил на стол тяжелый кубок с приправленным гвоздикой вином. Он только посмотреть на сына долгим, тяжелым взглядом — без гнева, но с такой холодной отстраненностью, от которой у Марко перехватило дыхание сильнее, чем от кулака Реньо.

Карета качнулась на повороте и замерла. За железной решеткой ворот послышались оклики стражников, глухой стук дубового засова и фырканье приставших лошадей.

— Приехали, — тихо сказала мать.

Катерина Валериани поправила шёлковое покрывало на плечах и дотронулась до лба Марко. Пальцы у нее были тёплыми, от них пахло ротовой водой с мятой. Марко дернул головой, уклоняясь от ласки. Стыд жёг сильнее разбитой щеки.

Дверца кареты распахнулась. Слуга в сером суконном кафтане подставил подножку. Лоренцо вышел первым — широкий в плечах, высокий, в темном платье без лишнего шитья. Над резными воротами усадьбы, подсвеченный факелом, темнел каменный щит. Герб рода Валериани — якорь и шнур — выглядел в вечерних сумерках сурово и глухо.

Отец остановился на открытой галерее первого этажа, не доходя до парадных дверей дома. Слуга подбежал было с медным рукомойником и полотенцем, но Лоренцо коротко повел подбородком, отсылая его прочь.

— Марко, — позвал отец. Голос у него был низкий, сухой, очищенный от лишних эмоций.

Мальчик подошёл, глядя под ноги, на серые плиты пола.

— Почему ты прибежал ко мне? — спросил Лоренцо.

— Он толкнул меня, — прошептал Марко, чувствуя, как к горлу снова подступает горячий ком. — А потом ударил. В щеку. Просто так.

— А ты? — Лоренцо слегка наклонился. Перстень с рельефным якорем оказался прямо перед глазами мальчика. — Что сделал ты?

— Я... я пошел сказать тебе.

Лоренцо молчал. В тишине усадебного двора было слышно, как конюх уводит лошадей к яслям, как позвякивают упряжные цепи и где-то внизу, у внешних ворот, перекликается ночная охрана.

— Ты Валериани, — произнес отец. Каждое слово падало весомо и ровно, словно отрубленный кусок дорогого сукна. — Мы не просим. Мы не жалуемся чужим. И мы никогда не прощаем обид.

Фраза вошла в память Марко глубоко и навсегда, точно железный гвоздь в дубовую плаху. Не громко, без крика. Просто факт, такой же несомненный, как то, что камень тонет в воде, а железо режет плоть.

— Если тебя бьют, — продолжал Лоренцо, не меняя тона, — ты бьешь в ответ. Сразу или позже. Камнем, палкой, зубами. Но сам. Если ты бежишь искать защиты у других, ты показываешь всем, что твоё имя ничего не стоит. Запомни это.

Катерина шагнула вперед из тени арки. Её шелковое платье тихо зашуршало по плитке.

— Лоренцо, ему всего восемь, — проговорила она мягко, кладя ладонь на суконный рукав мужа. — Он ещё ребенок. У Реньо старшие братья, он крупнее...

Лоренцо не отдернул руки, но повернул к жене сухое, обветренное лицо.

— Ему восемь, Катерина, — ответил он негромко, так, чтобы слышала только она и сын. — Через десять лет он будет вести наши караваны через перевалы в Соларию. Ему держать наши склады. Ему пересчитывать векселя, нанимать людей и вешать замки на амбары. Если на площади веринского рынка его толкнет суконщик или нотарий, а он побежит плакать к городской страже — торговый дом съедят за три дня. Волки не ждут, пока щенок вырастет. Они пробуют его на зуб, пока он мал.

Мать вздохнула, опуская глаза. Лоренцо на секунду задержал ладонь на её плече — коротким, привычным движением, в котором не было пышной ласки, но чувствовалась старая, враставшая годами связь.

Внутри дома пахло свежим воском, жареной бараниной с розмарином и сушеными лавровыми листьями. На стол в малом зале подали хлеб, холодную солонину и разбавленное темно-красное вино. Ели молча. Стук деревянных ложек и железных ножей о глиняные тарелки казался слишком отчетливым в строгом помещении с дубовыми балочными потолками.

После ужина Марко повели в его комнату на втором этаже. Служанка поставила на столик масляный светильник, задернула тяжелые шерстяные шторы и тихо вышла, притворив дверь.

Марко лежал на узкой кровати, натянув жесткое льняное покрывало до самого подбородка. Ожог на щеке утих, сменившись тупой, пульсирующей ломотой. За окном спадала дневная духота. Веринская ночь дышала прохладой, запахом ночных цветов и близкой реки.

Внизу, во дворе, раздался тяжелый гул: стражники задвигали дубовые засовы главных ворот. Провизжал железом засов, глухо стукнул в пазы замок. Дом затворялся на ночь, как затворялся каждый вечер последние тридцать лет. В коридоре поскрипывали половицы — слуги гасили настенные смоляные факелы. Где-то в глубине усадьбы негромко и размеренно звякнул колотушкой ночной сторож, отмечая смену часа.

Марко перевернулся на бок, уткнувшись лицом в сухую, пахнущую лавандой подушку. Он зажмурился и прошептал в темноту комнаты, пробуя отцовские слова на вкус, чувствуя их острую, тяжелую грань:

— Я из рода Валериани. Мы никогда не прощаем обид.

Дом засыпал. Свет в окнах усадьбы гас один за другим, и толстые дубовые стены стояли крепко, храня привычный уклад и тепло уходящего дня.

Глава 1

Глава 1

Дом Валериани

Тьма в детской спальне была густой, пахла остывшим воском, сушёной лавандой и старой дубовой дранкой. Марко лежал на узкой кровати под жёстким льняным покрывалом и смотрел в потолок. В углу, на вылепленном из извести карнизе, еле слышно потрескивал нагар на масляном светильнике. Тонкий язычок пламени колыхался от сквозняка, ползущего из щели под оконным щитом, и от этого тени балок качались по стенам, точно ноги повешенных.

Марко не спал. Щёку всё ещё жгло тупой, пульсирующей ломотой — там, где у колодца его достал кулак рыжего Реньо. Но сильнее щеки горели уши, в которых всё ещё звучал голос отца. Не громкий, не злой. Тяжёлый, как чугунная гиря.

«Ты Валериани. Мы не просим. Мы не жалуемся чужим. Мы никогда не прощаем обид».

Марко сжал пальцы под покрывалом. Ногти въелись в ладони. Он повторил эти слова про себя — раз, другой, третий. Они казались плотными, словно окатанная речная галька. Их можно было перекатывать во рту, ощущая железистый привкус.

За окном, на веринском тракте, застрекотал запоздалый кузнечик. Где-то внизу, во внутреннем дворе усадьбы, глухо переступила кованым копытом лошадь. Зажужжала цепь у колодца — это конюх набирал воду на ночь. Потом послышался тяжёлый, размеренный шаг. Бруно. Старый сторож Бруно, у которого не было трёх пальцев на левой руке — отрубили ещё под Луккой, — обходил галерею. Его окованный железом сапог стукал по плитам каждые четыре шага. Стук-стук-стук-хрясь. Затяжная прихрамывающая пауза.

Всё было как всегда. На кухне догорали уголья в очаге, пахло жареной бараниной и кислым винным осадком. На первом этаже, в конторе, в закрытых на засовы дубовых сундуках лежали долговые книги, куски веринского сукна, перетопленный воск и запечатанные сургучом векселя. Дом стоял крепко. Толстые каменные стены первой кладки выдерживали раньше и летние грозы, и осенние разливы реки.

Но собака не залаяла.

Старый кобель-волкодав, которого дворник Джино на ночь всегда привязывал у задних ворот, не зарычал, не подал голоса. Вместо лая из темноты двора донёсся короткий, захлёбывающийся хрип. Будто псу разом передавили горло мокрой верёвкой. А потом — глухой, тяжёлый удар дерева о камень. Так падает срубленная слега.

Марко сел на кровати. Прохладный воздух мгновенно прилип к голым ногам.

В тишине дома возник новый звук. Это был не шаг Бруно. Это был частый, дробный топот десятков ног в мягкой кожаной обуви. Словно по гравию двора быстро просыпали мешок гороха.

Дверь первого этажа не просто вскрыли — её высадили с одного таранящего удара. Дубовая створка треснула с сухим, оглушительным треском, похожим на раскат грома.

Марко подскочил, босыми пятками ударившись о холодный пол.

Внизу сразу, без раскачки, начался омерзительный шумящий ад.

— Режь их! К лестнице! К лестнице сразу! — каркнул из темноты чужой, сиплый голос. В нём не было страха, только сухая, деловая злость.

Лоренцо Валериани не кричал. Марко услышал, как в хозяйской спальне за стеной со звоном упал на паркет медный подсвечник, а затем — тяжёлый шипящий звук, с каким отец вынимал из кожаных ножен свой старый полуторный меч. Не парадный, с серебряной чашкой эфеса, а тот, с которым он тридцатилетним ходил в ополчении.

— Катерина, запри дверь и не отходи от Марко! — рявкнул отец.

Это был единственный раз, когда Марко слышал, как Лоренцо орёт.

Марко выскочил в коридор. Из нижней залы уже валил густой, тяжёлый дым от брошенных на суконные отрезы факелов. Пахло палёной шерстью, воском и горячим железом.

Внизу, у подножия дубовой лестницы, дрались.

Одноухий дворник Джино, выскочивший из людской в одной исподней рубахе, успел схватить железные вилы. Марко видел его сверху сквозь резные перила: Джино успел всадить зубья в живот первому ворвавшемуся — человеку в кожаном стёганом кафтане без знаков. Человек визжал тонко, по-заячьи, вываливая на плиты тёмно-красные кишки. Но второй нападающий, высокий, с замотанным грязным тряпьём лицом, шагнул вбок и с маху всадил короткую широкую фальшиону Джино прямо в шею. Лезвие вошло с влажным хрустом. Кожа на шее дворника лопнула, наружу брызнула толстая струя тёмно-бордовой крови, заливая белую ткань рубахи и резную балясину. Джино не успел даже охнуть — просто повалился набок, судорожно подёргивая ногами в мокрой луже.

— Вверх! Наверх их жмут! — взревел старший из тех, кто уже был в сенях. Коренастый мужик в мятой кирасе, из-под которой выбивалась сальная борода. На щеке у него белел кривой шрам. — Борсо сказал — ни одного Валериани живым не выпускать! Засветло уйти надо!

Они не ломились в контору. Они не трогали сундуки с серебряными кубками на первом этаже. Они шли целенаправленно — вверх, по широким ступеням, туда, где располагались спальни хозяев.

Старик Бруно попытался перегородить им дорогу у поворота лестницы, замахнувшись тяжёлым дубовым табуретом. Мужик со шрамом на щеке даже не стал фехтовать. Он просто выставил вперёд кованый щит-павезу, сбил старика с ног, а идущий следом наёмник всадил Бруно короткий кинжал прямо под подбородок, снизу вверх. Марко увидел, как острие клинка с хрустом вышло через верхнее нёбо старика, выбив окровавленный язык наружу. Бруно обмяк, пополз по ступеням вниз, оставляя за собой широкий густой след.

Лоренцо встретил их на верхней площадке. Отец был в одной льняной рубахе и штанах, но в правой руке он держал тяжёлый клинок, а левой обмотал плотный суконный плащ, используя его взамен щита. Глаза отца были злыми, колючими, зрачки сузились до игольного ушка.

— Назад, Марко! — гаркнул он, не поворачивая головы.

Первый из нападавших — тот самый, что прирезал Джино, — взлетел по ступеням, замахнувшись мечом. Лоренцо сделал короткий, скупой шаг вперёд. Его клинок не стал рубить — он ударил прямо, вкладывая весь вес тела. Стальное острие с омерзительным хрустом пробило кожаный кафтан нападавшего у грудины. Мужик задохнулся, из его рта вместе с хрипом выплеснулась пена со сгустками крови. Лоренцо упёрся сапогом ему в живот и с силой выдернул меч. Клинок вышел с чмоканьем, обильно оросив красными брызгами дубовые панели стены.

Но их было слишком много. Четверо. Пятеро. Шестеро. Они перли по узкой лестнице, давя друг друга, выставив вперёд короткие копья и широкие тесаки.

— Держи его! — орал чей-то голос из дыма. — Снизу подсекай!

Длинное гранёное копьё выскочило из-за спин нападавших. Лоренцо отбил его плащом, но второй клинок — короткий, кривой сапожный нож — чиркнул его по бедру. Белая ткань штанов мгновенно намокла, став тёмно-бурой. Отец качнулся, шипя сквозь сжатые зубы, но не упал. Он замахнулся и обухом эфеса размозжил лицо ближнему нападающему — носовая кость въехала тому прямо в мозг, человек повалился навзничь, сбивая с ног идущих следом.

В этот момент Катерина схватила Марко за шиворот ночной рубахи. Её пальцы были холодными и твёрдыми, как железные щипцы.

— Сюда! Марко, быстрее! — тяжело дыша, прошептала мать.

Она волокла его по коридору к спальне. Марко оглянулся сквозь резные балясины: отец отступал шаг за шагом, зажимая раненное бедро левой рукой. Его клинок оставлял в воздухе гудящие дуги. Под ногами у дерущихся уже скользила кровь вперемешку с вином из разбитой бочки. Пахло так одуряюще густо — железом, потрохами и сырой кровью, палёным сукном и кислым перегаром, — что у Марко перехватило дыхание, и к горлу подступила тошнотворная желчь.

Лоренцо ввалился в спальню последним. Он спиной вышиб дверную створку, тяжело рухнул на одно колено, но тут же поднялся. Рукав его рубахи был разорван до плеча, из глубокого пореза на предплечье мясо вывалилось наружу розоватыми волокнами.

— Засов! — выдохнул отец. Голос у него был сорван, из груди вырывался свист. — Катерина, шкаф!

Они вместе — мать и качающийся отец — навалились на тяжёлый дубовый платяной шкаф. Мебель с оглушительным скрежетом поползла по паркету, перегораживая дверной проём.

Почти сразу же с той стороны в дверь ударили тяжёлым сапогом. Затем — топором. Дерево затрещало, от косяка отлетела крупная щепа.

Лоренцо не стал тратить время. Он подошёл к секретеру, одним ударом эфеса разбил резную крышку и вытащил из потайного отделения плотный тубус из вымолоченной вощёной кожи.

Отец упал перед Марко на колени. Его лицо было бледным, как известь, а глаза — огромными, чёрными от расширившихся зрачков. От него пахло потом, кровью и железом.

— Слушай меня, — сказал отец. Он схватил Марко за плечи и тряхнул так, что у мальчика звякнули зубы. — Это бумаги на торговый дом. Векселя. Закладные на склады в Веринии и Соларии. Права на землю. Без них ты — нищий. С ними — ты Валериани.

Мать уже стояла рядом. В руках у неё был кусок прочного льняного шнура. Она сорвала с Марко ночную рубаху, прижала кожистый тубус прямо к его голому животу и начала обматывать шнуром вокруг рёбер. Она тянула изо всех сил, так, что Марко не мог вдохнуть, но мальчик только прикусил губу до крови, не выдав ни звука.

— Не узел, петелькой, — надувшимися губами прошептал отец.

Лоренцо снял с пальца правой руки серебряный перстень. Тот самый. Тяжёлый, пахнущий воском, с рельефным якорем и шнуром. Рука отца дрожала, пальцы были липкими от сочащейся из предплечья крови. Он взял руку Марко и вжал перстень в его маленькую ладонь. Затем сжал детские пальцы в кулак своей огромной, шершавой ладонью.

— Держи. Не потеряй. Не отдавай никому. Если отдашь — ты не мой сын.

Мать поцеловала Марко в лоб. Его губы ощутили на её коже сухую, горячую соль.

— Иди в нишу за ковром, — прошептала она. В её голосе не было слёз. Только страшная, сухая торопливость. — За гобелен с охотой. Сиди там. Не дыши. Что бы ни услышал. Что бы ни увидел.

Лоренцо посмотрел на жену. Это был короткий взгляд — секунда, не больше. Без слов, без прощаний. Отец просто поднял свой меч, повернулся лицом к трещавшей двери и встал во весь рост.

Обух топора пробил дубовую филёнку. В образовавшуюся брешь просунулось лезвие, заскользило вниз, выкалывая щепу. За дверью рычали и ругались:

— Налегай! Ступенью налегай! Шкаф вали!

Марко стоял в узкой, тёмной каменной нише за тяжёлым фландрским гобеленом. Пахло сырой штукатуркой, пылью и сухой молью. Через щель между краем ковра и дверным косяком ему было видно всё.

Дверь рухнула вместе со шкафом. Шкаф повалился набок, разлетаясь на доски, и в покои хлынули люди.

Лоренцо сделал шаг вперёд. Он не защищался. Он ударил первого ворвавшегося — того самого старшего со шрамом — прямо в горло. Клинок вошёл по самую чашку эфеса, кончик меча вышел из загривка наёмника. Мужик со шрамом даже не успел крикнуть — он просто выпучил глаза, захрипел и повалился вперёд, увлекаемый весом собственного тела и застрявшим в нём мечом отца.

Отец не смог выдернуть клинок. Из раны наёмника хлынула густая струя, заклинив оружие.

В эту же секунду второй нападающий — низкорослый, плечистый, с кривым тесаком — прыгнул на Лоренцо сбоку. Тесак описал короткую дугу и впился отцу в плечо, у самого основания шеи. Раздался сухой, трескучий хруст — так ломается сухая сосновая ветка под сапогом. Лоренцо качнулся. Из его рта выплеснулся крупный сгусток тёмной, пенистой крови.

Третий наёмник подошёл вплотную и дважды всадил длинный гранёный кинжал отцу в живот — снизу вверх, с проворотом.

Отец упал не сразу. Он медленно опустился на колени, глядя прямо перед собой сухими, наливающимися темнотой глазами. Из его горла вырывался только сиплый, свистящий звук. Потом он рухнул ничком, прямо на лицо, подмяв под себя вываливающиеся кишки.

Мать стояла у стола. В её правой руке был маленький серебряный ножик для фруктов.

— Скотина… — прошептала она. Голос её был совсем тихим.

Мужик с кривым тесаком — весь перемазанный кровью отца — шагнул к ней. Он даже не стал замахиваться тесаком. Он просто схватил Катерину за волосы левой рукой, дёрнул её голову назад и вверх, открывая белую, тонкую шею, и провёл лезвием тесака от уха до уха.

Марко увидел это совсем близко. Кожа на шее матери разошлась мгновенно, точно надрезанный спелый плод. Из разреза вырвался тёмно-красный веер. Брызги ударили в стену, на гобелен, в щель которого смотрел Марко. Несколько тёплых, липких капель попали мальчику прямо на щеку.

Катерина не закричала. Её глаза широко раскрылись, губы беззвучно двинулись, вылепливая имя: «Мар-ко…» — но из горла вырвалось только влажное бульканье. Её колени подогнулись, и она сползла на паркет, заливая его густой, дымящейся кровью.

Нападавший вытер лезвие о её юбку.

— Ищи сундук! — гаркнул он оставшимся. — Быстро! Борсо коней у ворот держит! Всё железо, всё золото — в мешки!

Они начали с грохотом переворачивать мебель.

Марко стоял в нише, не шевелясь. Ноги его стали ватными, непослушными, будто чужими. В правой руке он до судороги сжимал отцовский перстень, края которого больно резали ладонь.

На полу, у самых его босых пальцев, лежал выпавший из рук отца маленький охотничий кинжал с костяной рукоятью. Марко медленно, беззвучно опустился на корточки и нащупал рукоять. Пальцы едва обхватывали дутое костяное веретено, но он замкнул их.

За стеной продолжали кричать и добивать тех слуг, кто ещё пытался спрятаться в подвале.

На веринском тракте, за кипарисовой аллеей, стояли пятеро.

Гвидо Россо сплюнул в пыль жёлтую от жевательной смеси слюну. На нём была потемневшая от пота и грязи кожаная куртка с пришитыми железными бляхами, потёртый стальной шелом и длинный двуручный меч за спиной.

— Мать их в дышло, — негромко сказал Гвидо. Голос у него был хриплый, простуженный, как у старого бочара. — Смотри что творят.

Рядом стоял Бово — тяжёлый, как мельничный жернов, в ржавой кирасе и с тяжёлой двуручной секирой на плече. Его широкое лицо с перебитым носом выражало тупое недовольство.

— Это люди Борсо, — буркнул Бово, разглядывая горящие факелы во дворе усадьбы. — Из банды Вани-Косого. Смотри, как берут. Без шума не умеют, суки. Всю усадьбу подняли.

— Нам-то что? — отозвался Пикко. Худой, как жердь, с узким веснушчатым лицом и длинным кинжалом-мизерикордией на поясе, он беспрестанно переминался с ноги на ногу. — Пошли отсюда, Гвидо. Нам за эту драку никто не платил. Завтра городская стража накроет весь тракт.

— Пошёл ты в задницу, Пикко, — отрезал Гвидо. Он прищурился, глядя на полыхающие окна второго этажа. — Борсо со своими оборванцами сейчас зачистит дом и заберёт всё золото. А потом они пойдут через тракт и наткнутся на нас. Ты думаешь, Борсо с нами добычей поделится? Он нам кишки вымотает просто чтобы лишних глаз не было.

Третий из ватаги — Стацио, молчаливый дядька с побитым арбалетом в руках — коротко взвёл ворот.

— Борсо внизу у ворот коней держит, — проговорил Стацио. — С ним всего двое. Остальные в доме жрут и грабят.

— Вот именно, — Гвидо вытащил из ножен короткий меч-кацбальгер. — Они рассыпались по комнатам, как тараканы по печи. Поодиночке перебьём. Влетаем, берём что успеем — и уходим до рассвета.

Молодой Нанни, которому едва исполнилось шестнадцать, нервно сглотнул, сжимая в руках короткое копьё. Его зрачки бегали.

— Гвидо… А если там стража?

— Стража сейчас в Веринии по девкам да по тавернам сидит, — ухмыльнулся Гвидо, обнажая жёлтые, редкие зубы. — Не дрейфь, малец. Главное — лезь за Бово и не подставляй зад. Пошли, пока они все не сожрали и не утащили.

Они вошли через заднюю калитку, где лежал дохлый волкодав.

Первого наёмника из банды Борсо — того, что сторожил лошадей у крыльца, — Стацио уложил без звука. Арбалетный болт с коротким свистом вошёл мужику прямо в левый глаз. Тот только всплеснул руками, намотав поводья на запястье, и рухнул лицом в гравий.

Второго Бово прибил щитом и с маху всадил секиру в висок. Череп хрустнул, как гнилой орех, мозги вперемешку с кровью выплеснулись на белёный косяк двери.

У самых ворот, держа ещё двух коней, стоял сам Борсо — широкий, в кожаном нагруднике, с золотой серьгой в левом ухе. Он едва успел выхватить тесак и открыть рот для крика.

Гвидо не дал ему крикнуть. Кацбальгер рубанул наискось, разрубая его от ключицы к соску. Борсо осел на землю, смотря на собственную грудь расширенными зрачками, и попытался ладонью зажать фонтан крови. Бово добил его обухом секиры по темени — коротко, как бочку затыкают.

— В сени! Быстро! — прошипел Гвидо.

В сенях было тесно и темно. Двое из банды Борсо волокли из кухни тяжёлый медный котёл. Увидев ворвавшихся людей Гвидо, один из них уронил котёл — тот с оглушительным звоном покатился по плитам — и выхватил тесак.

— Вы кто такие, сук…

Гвидо не дал ему договорить. Он сделал шаг вперёд и обухом кацбальгера ударил наёмника в зубы. Раздался сухой хруст, из рта мужика брызнула слюна пополам с выбитыми резцами. Наёмник качнулся, и Пикко, выскочив из-за спины Гвидо, всадил ему мизерикордию прямо под мышку, где кончалась кожаная куртка. Клинок вошёл по самую гарду, пробив лёгкое. Мужик закрутился на месте, издавая сиплый, свистящий звук, и повалился на котёл.

Второй попытался вытащить меч, но Бово вдавил его щитом в дубовую панель стены. Раздался треск ломаемых рёбер. Наёмник взвизгнул, как поросёнок, попытался укусить Бово за обнажённое ухо, но Бово схватил его свободной рукой за голову и коротко ударил его затылком об каменный косяк. Раз, другой. Голова наёмника превратилась в кровавое месиво, и он сполз по стене, оставляя густой серый след от размазанного мозга.

— Наверх! — гаркнул Гвидо. — Там основные!

В главной зале первого этажа горел брошенный факел. На паркете, в луже вина и крови, лежали тела слуг. Двое из банды Борсо потрошили железный сундук. Увидев людей Гвидо, один из них — высокий малый с пикой — рванулся навстречу.

— Измена! Борсо, нас!..

Стацио не стал перезаряжать арбалет. Он бросил его в лицо нападавшему. Пика вильнула, и Пикко скользнул под древко, втыкая свой короткий меч наёмнику прямо в пах. Тот дико, нечеловечески закричал, падая на колени и зажимая руками хлынувшую из паховой артерии тёмно-бордовую кровь.

Второй грабитель попытался прорубиться к лестнице. Он замахнулся тяжёлой фальшионой на молодого Нанни. Нанни от страха зажмурился и выставил перед собой копьё. Фальшиона отсекла железный наконечник вместе с куском древка, и наёмник уже заносил клинок для второго, смертельного удара, но Гвидо успел раньше. Командир ватаги прыгнул вперёд, налетая всем телом, и всадил окованный железом сапог прямо в коленную чашечку врага. Сустав вывернулся назад с сухим, громким щелчком. Наёмник упал, завывая от нестерпимой боли и Бово без слова наступил ему тяжёлым сапогом на горло, давя кадык до тех пор, пока хрип не прекратился.

— Нанни, сопляк, ты хочешь сдохнуть? Глаза держи открытыми! — рявкнул Гвидо, вытирая окровавленный клинок о штанину убитого. — На лестницу!

На втором этаже двое оставшихся людей Борсо добивали деревянный шкаф в коридоре. Услышав топот, они развернулись.

— Вы из чьих будете?! — заорал один, выставляя перед собой длинный дагу. — Борсо вас на ремни порежет!

— Борсо уже червей кормит у крыльца, — оскалился Гвидо. — Сдавай железо, падаль!

Схватка в узком коридоре покоев была короткой и беспощадной. В тесноте длинные мечи были бесполезны. Бово просто рухнул своим щитом на первого, прижав его к перилам. Деревянные балясины не выдержали, треснули, и наёмник вместе с Бово повалился бы вниз, если бы Пикко не схватил гиганта за пояс. Наёмник же полетел с высоты второго этажа прямо на каменный пол залы, сломав себе шею.

Последнего Гвидо достал сам. Он уклонился от судорожного удара тесаком, шагнул вплотную и ударил эфесом кацбальгера врагу в переносицу. Кость хрустнула, глаза наёмника залила кровь. Гвидо схватил его за волосы, дёрнул вниз и с силой всадил кинжал ему под левую лопатку. Наёмник дёрнулся, выплюнул сноп кровавых брызг и обмяк.

В коридоре установилась тишина. Слышно было только тяжёлое, рваное дыхание наёмников да треск огня на первом этаже — от брошенного факела загорелась суконная портьера.

Нанни стоял у перил, белый как мел, и всё ещё сжимал обломок копья. Гвидо хлопнул его по затылку на ходу — не сильно, для счёта.

Дым валил из нижней залы — густой, чёрный, пахнущий горящим маслом и палёными коврами. Пламя уже лизало резные дубовые балки потолка.

— Быстро! — тяжело дыша, сказал Гвидо. — Ищите кошели, серебро, вексельные сундуки! Пять минут — и тут всё полыхнет!

Бово стал торопливо переворачивать трупы людей Борсо, сокрушая сапогом кожаные кошели на поясах. Пикко срывал перстни с пальцев убитых грабителей, не подходя к телам хозяев.

— Баба чистая, — буркнул он из дверей спальни, только глянув. — Горло перерезано. К хозяевам не лезь, Гвидо сам глянет.

Гвидо вошёл в хозяйскую спальню. Пахло свежей кровью, палёным дубом и мочой — умиравшие перед смертью обмочились. На паркете лежали отец и мать Марко.

Гвидо окинул комнату профессиональным взглядом. Поваленный шкаф, разбитый секретер, залитые кровью стены. Его взгляд зацепился за гобелен с изображением оленьей охоты. Нижний край ковра был испачкан свежими, ещё не просохшими брызгами крови. Но в одном месте брызги прерывались ровной, чистой полосой — словно ковёр кто-то отгибал.

Гвидо подошёл, выставив перед собой окровавленный кацбальгер, и носком сапога отдёрнул тяжёлую ткань.

В каменной нише, сжавшись в комок, сидел мальчик. Ему было лет восемь. Его ночная рубаха была порвана, на голом животе проступал прочно примотанный льняным шнуром кожистый тубус. Лицо мальчика было белым от штукатурной пыли и частично измазано сажей, а на правой щеке запеклись три капли чужой крови. В правой руке мальчик до белизны суставов сжимал серебряный перстень с якорем. В левой — маленький охотничий кинжал.

Его зрачки были огромными, немигающими, и смотрели на Гвидо с такой дикой, ледяной ненавистью, от которой у старого наёмника на секунду мурашки пробежали по спине.

— Эй, Гвидо! — крикнул из коридора Бово. — Горим! Валить надо!

Гвидо не ответил. Он смотрел на мальчика. На кинжал в детской руке. На серебряный перстень. На кожистый тубус с сургучными печатями Торгового дома Валериани.

Мальчик не закричал. Он не задрожал. Он только сильнее сжал рукоять кинжала и подался вперёд, явно собираясь всадить клинок в сапог наёмника, если тот сделает шаг.

— Ах ты щенок… — тихо проговорил Гвидо.

Он не стал улыбаться. Он сделал короткое, скупое движение рукой, выбивая кацбальгером кинжал из пальцев мальчика. Железное лезвие с тихим звоном отлетело на паркет.

Марко даже не вскрикнул. Он бросился вперёд, пытаясь вцепиться наёмнику зубами в запястье, но Гвидо просто схватил его за шиворот, как паршивого котёнка, и прижал к своей кожаной куртке.

— Тихо, стервец, — выдохнул Гвидо ему в ухо. От наёмника пахло кислым потом, перегаром и кожей. — Будешь дёргаться — брошу в огонь к родителям.

Гвидо взглянул на перстень в кулаке Марко, потом — на тубус под рубахой.

— Живой наследник Валериани, — пробормотал Гвидо себе под нос. — Со всеми векселями и печатью. За такого купеческий совет в Веринии отвалит столько золота, сколько мы за пять лет наемничества не соберём. Живой пацан дороже мёртвой казны.

Он сгрёб Марко под мышку, легко подхватив его восьмилетнее тело, и шагнул из спальни.

— На выход! — рявкнул Гвидо своим людям. — За мной!

Они бежали по горящей лестнице. Деревянные балясины уже полыхали трещащими красными языками. Дым выедал глаза, перехватывал горло. Бово нёс на плече набитый серебряной утварью мешок, Пикко спотыкался о трупы слуг, Стацио прикрывал тыл с выхваченным тесаком. Нанни бежал последним, держась за обожжённые перила и всё ещё не выпуская обломок копья.

Выскочив через выбитые ворота во внутренний двор, они оказались под холодным ночным небом.

За их спинами дом Валериани полыхал вовсю. Из окон второго этажа вырывались длинные языки пламени, освещая суровый каменный щит над аркой — якорь и суконный шнур. Гравий во дворе был залит кровью, перемешанной с остывшим конским навозом. У крыльца лежал Борсо, серьга в ухе ещё блестела. Стацио взял и просто отрезал кусок уха вместе с серьгой, осмотрел его, обрезал и выкинул остатки уха и кинул окровавленную серьгу в карман.

Гвидо опустил Марко на землю у задней калитки, но не выпустил его плеча из своей тяжёлой, мозолистой ладони.

Мальчик стоял на босых ногах на холодном гравии. Его спину жгло адским жаром горящего дома. Он не смотрел на огонь. Он не смотрел на наёмников.

Марко разжал кулак. На его ладони, въевшись в окровавленную кожу, лежал серебряный перстень отца. Тяжёлый. Холодный. Настоящий.

В ушах мальчика — сквозь гул полыхающего пламени, сквозь треск рушащихся балок, сквозь хриплое дыхание чужих солдат — звучал только один голос.

«Ты Валериани. Мы никогда не прощаем обид».

Гвидо дёрнул его за рукав, набрасывая на испачканное плечо мальчика край своего грязного, пахнущего дымом плаща.

— Пошли, сопляк. Дорога длинная.

Глава 2

Глава 2

Имя, которое нельзя произносить

Гнедой мерин шёл тяжёлой, сбивающей дыхание рысью.

Марко сидел спереди, вжатый спиной в жёсткий, потемневший от въевшейся грязи кожаный кафтан Гвидо Россо. При каждом толчке подковы о суходол железные бляхи на груди наёмника впивались мальчику между лопаток, а левая рука командира, державшая повод, лежала поперёк детских рёбер, словно дубовый обруч.

Под босыми, измазанными сырой глиной пятками Марко ощущал, как раздувается и опадает горячий бок лошади. Встречный ночной ветер высушил на щеках влагу и брызги чужой крови, превращая их в твёрдую, стягивающую кожу корку. Спину до сих пор жгло. Марко не оглядывался: перед ним была грива и темнота тракта. Багровый отсвет стоял в небе над холмом, откуда они скакали, и пульсировал на мокром камне обочины.

Дом Валериани горел.

Вощёный кожистый тубус, примотанный к голому животу льняным шнуром, от непрерывной тряски натёр кожу до ссадин. Каждое движение седла вбивало плотный воловьий футляр прямо в рёбра. В правом кулаке Марко до онемения сжимал серебряный перстень Лоренцо. Выпуклая печать с якорем и суконным шнуром прорезала ладонь до крови. Липкое смешивалось с сажей и пылью. Пальцы не разжимались.

Слова отца звучали в ушах как звон колокола:

«Ты Валериани. Мы не просим. Мы не жалуемся. Мы никогда не прощаем обид».

Сзади, по тракту, темноту снова рвали красные вспышки. Горел не только особняк. Полыхал флигель у реки, где жили семьи дубильщиков и конюхов. Из темноты доносился разорванный лай, глухие удары железа о дерево и тонкие женские крики. Торговый дом Валериани пускали под нож целиком — со складами, сушильнями, выгонами и людьми, носившими их суконный знак.

— Поднажми, Бово! — выдохнул Гвидо над ухом Марко. Голос был сухим и простуженным, без жалости. — Стража из Веринии на этот дым через два часа выедет. Намотаемся им на копья — растолкуют, чья работа, и нас же на воротах развесят.

Бово на сером костистом коне ничего не ответил. На его левом предплечье темнела рана: кафтан рассечён, из разреза медленно капала густая, чёрная в сумерках кровь. За спиной моталась двуручная секира.

— Сучьи потроха! — перекрывая стук копыт, выкрикнул Пикко. Он прижимал к боку один кожаный мешок, сорванный с трупа в сенях. — Ни одного золотого! Медь да серебряные ложки! Лучшее Борсо со своими псами выгреб до нас!

— Закрой пасть, Пикко, — угрюмо сказал Стацио, не поворачивая головы. За спиной на ремне качался походный арбалет. — Радуйся, что башку не срубили. У Борсо там полтора десятка клинков стояло.

— Полтора десятка! — фыркнул Пикко. — Да они пьяные были!

Нанни ехал последним. Шестнадцать лет. В окоченевших пальцах — обломок копья без наконечника. Плечи дёргались на каждом скачке. Лицо в темноте было пятном мела.

Марко сжал зубы так, что в челюсти встала тупая боль. Он не плакал. Под туго стянутым тубусом всё заледенело.

Они перевели коней на шаг через четыре мили и свернули с тракта в глухой овраг, поросший колючим терновником.

Пахло сырым мхом, гнилой сосновой корой, застоявшейся водой и горячим конским потом. Кони со свистом отдувались, опуская морды к жухлой траве.

Нанни едва слез. Он отбежал к иве, упал на колени и сложился пополам. Его рвало судорожно, с гортанным звуком — жёлчь и вчерашняя солонина. Обломок копья выпал из пальцев и лёг в грязь.

— Сними с него штаны, пусть огласит окрестности, — проворчал Пикко, сползая на землю. — Впервые увидел, как кишки вываливают, и уже раскис.

— Заткнись, Пикко, — отрезал Гвидо.

Он скинул Марко с мерина на траву как мешок — сдёрнул и швырнул к дереву. Мальчик ударился копчиком о голый корень. Воздух выбило. Он сел в мох, руками оперся о землю, и только потом, хрипя, отполз спиной к шершавому стволу. На ноги встал уже у дерева, держась за кору. Ноги дрожали.

Гвидо подошёл. От него несло немытым телом, палёным сукном, старой кожей и кислым перегаром. Он нагнулся, схватил Марко за подбородок пальцами, жёсткими, как клещи, и повернул лицо к скудному лунному свету.

— Смотри-ка, — сказал он, разглядывая разбухшую щёку и чёрные зрачки. — Не орёт. Не сопливит. Твёрдый щенок.

Марко не выдержал. Стыд и ненависть подступили к горлу. Гвидо был близко — наклонён, лицо над ним. Марко вскинул кулак с перстнем и ударил в переносицу.

Удар был детским. Гвидо даже не качнулся. Он перехватил тонкое запястье и закрутил руку мальчику за спину. Сустав хрустнул. Марко вскрикнул сквозь зубы и сразу прикусил губу. Гвидо коротко, без злости, ударил его тыльной стороной ладони по здоровой щеке.

Голова дёрнулась. Во рту стало солоно от разбитой губы.

Марко сел обратно в мох. Уже не пытался встать.

— Зубы не скаль, синьорино, — спокойно сказал Гвидо, отряхивая ладонь. — Я тебе не твой дворник. Ещё раз дёрнешься — сломаю пальцы. Нам твои руки целыми не нужны. Нам твой рот и твоя шкура нужны.

— Он нас продаст при первом стражнике, — пробормотал Бово, прижимая к ране на предплечье грязную тряпку и зубами затягивая узел. — Надо было тубус срезать, а парня в сеннике оставить.

— Заткнись, Бово. Без него этот тубус — кипа пергамента с красными блямбами. Нотариусы в Веринии сожрут нас без живого наследника. Нам нужен он сам. Живой.

Гвидо опустился перед Марко на корточки. В тёмных глазах под густыми надбровьями не было ни гнева, ни жалости. Так на веринском рынке смотрят на мешок зерна: не подмок ли, какой вес.

— Слушай сюда, щенок. Слушай и запоминай, если жить хочешь.

Марко дышал тяжело, вытирая плечом кровь с губы. Молчал.

— Твоего дома больше нет. Отца пустили на мясо. Мать прирезали на паркете. Приказчиков, конюхов и девок сейчас дорезают. Кто нанял Борсо и банду Вани-Косого, заплатил не за ограбление. Заплатил, чтобы рода Валериани на земле не осталось. До последнего колена.

Марко сжал кулаки. Перстень снова впился в ладонь. Горло стянуло. Он хотел крикнуть имя — и не крикнул.

Гвидо схватил его за волосы на затылке и встряхнул так, что зубы звякнули.

— Если ты хоть где — на тракте, на постоялом дворе, перед стражником или перед последним нищим — раскроешь рот и ляпнешь своё имя… Если выкрикнешь «я Валериани» — нас всех вздернут на первой виселице. А тебе перед этим снимут кожу с ног. Понял?

Мальчик смотрел с немой ненавистью.

— Имя спрятал — живой. — Гвидо ткнул пальцем в грудину, где под рубахой шёл шнур тубуса. — Имя выкрикнул — мёртвый. С этого часа ты не Марко. Ты — синьорино. Глухой, немой, подкидыш. Если кто спросит — племянник Бово от сифилитической девки из нижнего посада.

— Мой? — подал голос Бово с бревна. — На хрена он мне? У меня отродясь баб не было.

— Заткнись, Бово. Имя забудь. Пока я не разрешу вспомнить. Бумаги на тебе и кольцо в кулаке — наш билет. Напорешься гордостью на клинок — труп в канаву, тубус срежу. Ты мне живой дорог. Но не настолько, чтобы из-за твоей спеси головы сложить.

Марко опустил глаза. Трава под босыми ногами была ледяная. В памяти встало лицо отца: «Мы не просим. Мы не жалуемся. Мы не прощаем обид».

— Понял, — прошептал он. Голос был чужой, сиплый.

— Громче.

— Понял.

— Перстень на палец при чужих не надевать. Снимут вместе с пальцем. Наденешь — сам себя на плаху приведёшь.

Они не пошли по главному тракту. Гвидо повернул на север, по узкой просеке между дубами и суходолами.

Спустя два часа путь перегородил ручей. За ручьём, на холме, стояла мельница и суконный склад Торгового дома Валериани. В воздухе снова потянуло гарью и палёным зерном.

— Твою мать, — прошипел Стацио, придерживая коня и вскидывая арбалет. — Смотри. Там ещё гуляют.

На дворе склада горели два факела, вбитые в грязь. Четверо мужиков в серых сермягах и двое наёмников Вани-Косого выволакивали из ворот тюки сукна и мешки с мукой. На крыльце конторы лежали три тела.

Марко узнал одного сразу. Мастер Андреа, старый приказчик отца, тот, что возил в усадьбу сушёный инжир и долговые книги. Он лежал навзничь. Лысая голова была расколота до ушей. Вокруг — разорванные, затоптанные счета. Рядом корчился молодой возчик: правую кисть ему отрубили, он глухо стонал, упираясь культей в сырую землю.

— Местная шваль с хуторов, — вполголоса сказал Пикко, вытаскивая мизерикордию. — Грабёж пошёл. Увидят нас — донесут страже, что видели ватагу с мальчишкой.

— Не донесут, — сказал Гвидо. В голосе был сухой лёд. — Режем всех. Коней берём. Склад жжём. Никого не выпускать.

Они слезли с лошадей.

Гвидо снял Марко с мерина и посадил в грязь за опрокинутую телегу, сунув ему в руки поводья своего гнедого и серого бовова. Кони прядали ушами, но стояли: до оврага их гнали до пены.

— Сидишь, молчишь. Повод не бросай. Заорёшь — зарежу сам.

Марко кивнул. Пальцы на кожаных ремнях побелели.

Нанни не слезал. Гвидо коротко ткнул подбородком к ручью:

— Ты на коне. Если кто к воде — не пускай.

Ватага ударила без клича.

Стацио спустил тетиву первым. Болт с коротким гудящим свистом пробил грудь наёмнику в кожаном кафтане. Тот ойкнул, выронил факел на тюк сукна и повалился, дёргая ногами. Бово вышел на крыльцо уже пеший и снёс второго с порога: секира описала короткую дугу и с влажным хрустом вошла в бок, прорубив рёбра и застряв в хребте. Наёмник заверещал, как резаная свинья, и вывылился на гравий вместе с секирой.

— Наших бьют! — заорал один из хуторян, бросая мешок и хватаясь за вилы.

Схватка во дворе была грязной и тесной.

Пикко ушёл под удар вил, всадил короткий меч мужику в пах, выдернул и чиркнул мизерикордией по глазам второму. Человек захлебнулся криком, падая на колени и зажимая вытекающие глаза.

Бово не стал сразу выдирать секиру. Он упёрся сапогом в окровавленные рёбра, с хрустом вытащил сталь и набалдашником размозжил челюсть третьему. Кость въехала в гортань. Мужик повалился ничком, захлёбываясь криком.

Последний рванул к ручью.

— Нанни! — рявкнул Гвидо и всадил кацбальгер в горло тому, кто ещё пытался подняться у крыльца.

Нанни уже был на коне, как ему сказали. Он перехватил бегущего у воды и ударил обломком древка по затылку — плашмя, со всего плеча. Железа на конце не было. Мужика сбило лицом в ручей. Он заколотил ногами, захлебываясь и окрашивая воду кровью. Дернулся еще несколько раз и затих. Древко треснуло вдоль и осталось в руке Нанни щепой.

Раненый возчик всё ещё полз у крыльца. Культя была в грязи. Изо рта текла слюна.

Нанни осадил коня, слез и стал над ним. Лицо в свете факела было белым как мел. Возчик поднял мокрое, испачканное в муке лицо:

— Не надо… парень… дети…

Нанни зажмурился и всадил острую щепу древка ему в шею. Человек дёрнулся, выплюнул кровавую пену, захрипел, пытаясь что-то сказать, и затих. Нанни стоял, не открывая глаз, пока Пикко не толкнул его плечом:

— Хорош тупить. Коней перепрягай.

Гвидо взял с земли ещё горящий факел и кинул в открытые ворота склада. Сукно взялось сразу. Пламя пошло по тюкам, по сухому зерну, по деревянной конторе. Жар ударил в лицо.

Марко видел это из-за телеги, сквозь ноги коней. Поводья резали ладони.

Он видел, как рушится не один дом. Рушится то, что отец строил годами: склад, приказчик, возчик, суконный знак на тюке. Род выжигали до последней нитки.

Серый рассвет застал их в другом овраге, ниже по складкам земли, в орешнике и дикой малине.

Огня не жгли. Дым был бы виден. Пятеро наёмников и мальчик сидели на дне, укрывшись мокрыми плащами. Пахло потом, грязными ногами, навозом, солёным салом и старой кровью.

На Марко были чужие жёсткие чеботы — снятые у склада с хуторянина, которому Пикко вырезал глаза. Чеботы были велики. В носках набили тряпку. Пятки в них гуляли, но камень уже не резал.

Бово сидел на корточках, прижав к раненому предплечью тряпку, и зубами тянул узел.

— Чёрт бы драл этого Борсо. Клинок грязный, рана ноет. Пикко, дай флягу.

— Поцелуй меня в зад, — отозвался Пикко, пересчитывая медь на плаще. — Самим мало. Сорок серебряных да пять солидов. За такую резню — собачья пайка.

— Не скули, — сказал Гвидо. Он сидел на стволе и резал ножом сосновую кору. — На руках товар тяжелее ложек.

Стацио, чистя механизм арбалета, поднял голову:

— Когда в город?

— В Веринию сейчас нельзя. Гильдейский совет на ушах. Дым усадьбы из города видать. Стража досматривает каждый воз. Кто заказал Лоренцо, контролирует ворота. Нас с мальчишкой снимут на въезде.

— И что? — Пикко жадно глянул на Марко. — Сидеть в кустах, пока не подохнет? Сдать гильдии. Через нотариуса Малатесту. Он с Валериани вась-вась был.

— Малатеста первый его и продаст, чтобы шкуру спасти. Сидим в лесах у подножия гор. Пусть решат, что весь род сгорел. Тогда и назовём цену.

Нанни сидел отдельно, спиной к камню. Руки ещё подрагивали.

— Эй, Нанни! — Пикко толкнул его сапогом. — Кислый какой. Первый раз горло вскрыл? Второй проще. На третий — как сало режешь. Главное — меж рёбер не застревай, потом клинок ногами выдирать.

Нанни не ответил. Натянул на лоб мятый шелом.

Марко сидел у корней. Ему дали корку ржаного хлеба и пластину твёрдого сыра, пахнущего козлятиной. Еда была с песком. Он все равно жевал. Понимал, если обессилеет — бросят.

Гвидо встал и подошёл.

— Встань.

Марко встал. Ночная рубаха была тряпкой. Чеботы болтались на щиколотках.

Гвидо вытащил нож из-за голенища, нащупал узел на животе — ту самую петельку, которую завязывал отец, — и перерезал её. Потом сдёрнул витки шнура сам. Тубус не упал. Его сняли.

Марко дёрнулся вперёд. Бово положил ему на плечо тяжёлую ладонь и придавил обратно, к земле. Марко сел.

Гвидо откупорил вощёную пробку и вытряхнул на плащ стопу пергаментов. На листах висели тёмно-красные печати дома Валериани.

Гвидо длинных строк не читал. Он водил пальцем по печатям: якорь, шнур, веринский герб нотариуса, крупный сургуч на нижнем листе.

— Дорого, — сказал он. — Склады. Земля. Пристань, если печать не врёт. За такие бумаги в Веринии банкир полквартала заложит.

Он свернул пергаменты, загнал обратно, засунул тубус за пазуху, в глубокий карман куртки.

— Это побудет у меня. Без них ты нищий оборвыш. С ними — мешок золота.

Марко молчал. Зрачки сузились. Тубус был поводком. Теперь поводок был у чужого.

— Теперь кольцо. Давай.

Марко сжал кулак за спиной.

— Не отдам.

— Давай сюда, синьорино. Не беси. Пальцы ломать буду по одному.

— Убей, — прошептал Марко. Смотрел прямо, не мигая. — Убей. Не отдам.

Три секунды в овраге не звенело ничего. Пикко перестал трогать монеты. Стацио закрыл арбалет.

Гвидо коротко хохотнул.

— Вредный, сука. Ладно. На палец при чужих не одевай, любой стражник поймёт, чей щенок.

Он сжал запястье так, что пальцы разжались сами. Продел перстень в кожаный шнурок и накинул Марко на шею, спрятав под рубаху. Кольцо легло на грудину — тяжёлое, ледяное, якорем в кожу.

— Надел на палец при чужих — мёртвый. Держишь под рубахой — живой. Запомнил?

— Запомнил.

К полудню по бровке оврага спустился тот, кого Марко ещё не видел.

Джулиано Россо. Воспитанник Гвидо. Одиннадцать лет, рослый, плотный, круглая веснушчатая морда, наглые серые глаза. Сын убитого под Луккой наёмника. Гвидо таскал его по обозам. Джулиано вёл в поводу двух запасных лошадей с торбами и овсом. Он был с ватагой с утра, только ходил за кормом. На виселице для него тоже хватило бы петли.

— Гвидо! — заорал он ещё сверху. — На тракте стража! Человек тридцать! Спрашивают про беглецов из усадьбы!

— Тише, дуралей, — гаркнул Бово.

Джулиано спрыгнул, бросил поводья Нанни и уставился на Марко.

Глаза прошли по чужим чеботам, по рваной рубахе, по плащу Гвидо на плечах мальчика. Ревность вспыхнула сразу, грязная, детская. Господский щенок. Из-за него делят пай и рискуют шкурой.

Джулиано вытащил корку, пожевал и плюнул Марко на носок чебота.

— Подвинься, синьор, — ухмыльнулся и толкнул плечом. Марко ударился спиной о камень.

Он не пошёл к Гвидо. Не заплакал. Помнил слова отца.

Он был меньше на голову. Развернулся и ударил кулаком Джулиано в нос.

Хрящ хрустнул. Не кость лица — нос. Джулиано завыл. Кровь густо пошла по подбородку и куртке.

— Ах ты сука господская!

Он повалил Марко на спину и сел сверху, надавил коленом на живот, ударил кулаком по рёбрам и по разбитой щеке. Марко не полез головой в колени: колена не достать. Он впился зубами в запястье, которое держало его за грудь, — до крови во рту. Свободной рукой рвал ногтями щёку. Джулиано заорал, дёрнул руку. Марко не разжал зубов.

Наёмники не лезли.

Пикко хлопал себя по бедру:

— Щенок-то с зубами! Джулиано, ты господскому ребёнку сливаешь?

Бово качал головой.

Гвидо стоял, сложа руки, и смотрел.

Джулиано вырвал руку и отскочил, вытирая нос рукавом. На запястье остался глубокий след зубов.

Марко встал. Рубаха до конца разорвалась. Лицо в грязи. Губа вздулась. Стоял ровно.

— Хватит, — сказал Гвидо. — Джулиано, к коням. Синьорино — под дерево.

Джулиано сплюнул кровью и ушёл.

Марко сел к орешнику. Под рубахой на грудине лежал перстень. Он не пожаловался. Ответил сам.

Гвидо бросил ему серый плащ.

— Зубы есть. Держи при себе.

К вечеру второго дня туман стал мелким дождём.

Дым усадьбы за горизонтом смешался с тучами. Дома не было. На месте склада осталась чёрная мокрая плешина: они сами кинули факел, дождь дожёвывал остаток.

Ватага готовилась к ночному переходу. Затягивали подпруги, смазывали клинки салом.

Гвидо посадил Марко уже позади себя, чтобы мальчик не закрывал повод. Чеботы на мокрых ногах болтались. Плащ пах смолой и дёгтем. Перстень под рубахой холодил кожу, шнурок намок.

Бумаги дома лежали за пазухой у Гвидо. Марко смотрел в широкую спину и про себя, не разжимая губ, складывал буквы настоящего имени.

«Я Марко Валериани. Я сын Лоренцо. Мы никогда не прощаем обид».

Гвидо глянул через плечо.

— Слышь, синьорино. Глазами не сверкай. К утру выйдем к предгорьям. Там другие законы. Будешь молчать — доживёшь до расплаты. Разразишься гордостью и скажешь кто ты — сгниешь у дороги.

Гнедой мерин шагнул в сырость.

Пять боевых коней, два заводных, двое мальчишек и четверо клинков ушли в сумерки. Джулиано вёл запасных сзади. Дорога на Веринию ещё не началась. Она только крутилась впереди узкой грязной лентой.

Глава 3

Глава 3

Утро считает рты

1. Предгорье. Утро

Мокрый гравий ущелья не шуршал — он чавкал под копытами.

Туман не висел над землей, а полз снизу вверх по известняковому карнизу, разрываясь о зубчатые вершины серых скал и превращаясь в мелкую, липкую водяную пыль. Серая полоса рассвета едва пробивалась сквозь гребень, выхватывая из темноты куски мокрого булыжника, пучки жесткого полынка и конские крупы, от которых валил белый, густой пар.

Марко сидел на высоком походном вьюке гнедого мерина, прижавшись спиной к скатанному плащу Гвидо Россо. Ноги мальчишки, израненные и в ссадинах, были затолканы в чужие чеботы из грубой воловьей кожи — снятые с какого-то убитого на складе хуторянина. Чеботы были велики раза в три, и чтобы они не слетали, Марко обмотал лодыжки высушенными пучками жесткой конской травы и обрывками льняных тряпок. Кожа башмаков огрубела от сырости, края резали подъём стопы до кровоподтёков, но Марко молчал.

Под рваной ночной рубахой, у самого сердца, давило ледяное серебряное кольцо Лоренцо. Кожаный шнурок натер шею до красного рубца, перстень впивался тяжелым рельефным якорем в грудину при каждом толчке лошади, но эта боль была единственным, что удерживало Марко в сознании.

Вощёный тубус с бумагами дома оставался за пазухой у Гвидо. Марко видел, как при каждом движении командира наёмников кожаная куртка топорщится на левой стороне груди.

На дне узкой каменной складки, заросшей диким терновником, сидел Бово. Тяжелый наёмник размотал грязный бинт на левом предплечье. Рана от ножа, полученная в доме Валериани, воспалилась: края лопнувшей кожи позеленели, из глубокого разреза сочилась темная сукровица пополам с желтым гноем. Пахло от руки так же, как от разрытой ямы со старыми костями.

— Дай огня, Пикко, — прорычал Бово, упираясь затылком в каменную стену и судорожно выдыхая сквозь сжатые желтые зубы. — Выжигать буду. Если мясо загниет — до вечера не доживу.

Пикко, сидевший на корточках у малого, глубоко спрятанного в расселине костерка из сухого можжевельника, сунул в угли острие широкого сапожного ножа. Сталь быстро потемнела, а потом налилась малиновым светом.

Нанни стоял у входа в расселину, сжимая в обеих руках сломанное копьё. С того момента, как в темноте у мельницы парень всадил щепу в горло ползущему возчику, он не произнёс ни единого слова. Его глаза, обведенные темными кругами, неустанно следили за туманной полосой у подножия холмов.

Чуть в стороне, прислонившись к вьюку со сбруей, стоял Джулиано Россо. Нос у одиннадцатилетнего воспитанника Гвидо распух, превратившись в сине-багровый сливовый плод, на нижней губе запеклась корка. На запястье правой руки чётко выделялся багровый отпечаток детских зубов. Джулиано не спускал глаз с Марко. Его серые, наглые глаза узко щурились, а пальцы беспрестанно крутили на поясе короткий костяной нож — один из тех трофеев, что Гвидо бросил парню после зачистки склада.

Марко сполз с вьюка. Чеботы с тупым стуком ударились о мокрую осыпь. Трава и тряпки в башмаках сдвинулись, проступила острая боль, но мальчик не покачнулся.

Гвидо подошел к костру, не глядя на Марко, поднял сапогом кусок вымокшей конской попоны и бросил его Бово в зубы:

— Закуси. Если заорёшь — сюда весь хвост Вани-Косого сбежится.

2. Паёк и иерархия

Пикко вытащил раскаленный нож из углей и без предупреждения прижал плоское лезвие к зеленой ране на руке Бово.

Раздалось сухое, шипящее шкворчание. В воздух поднялась тонкая сизая струйка паленого мяса и горелого сала. Бово судорожно выгнулся, впившись зубами в конопляную ткань попоны так, что из его ноздрей вырвался глухой, свистящий хрип. Глаза гиганта выкатились, на лбу надулись вены толщиной в палец. Через секунду Пикко отдернул нож и швырнул его в туманную грязь.

— Живой, — проворчал Пикко, вытирая пот со лба. — Не сдохнешь. Давай жрать.

Гвидо достал из заплечного мешка круг старого, жесткого козьего сыра и кусок соленого свиного сала со шкурой. Он разрезал сыр катцбальгером на неровные части.

Иерархия обоза была строгой и не обсуждалась.

Первый кусок — самый толстый, с ровной жилкой сала — Гвидо взял себе. Второй и третий получили Бово и Стацио. Бово тяжело дышал, выплевывая изо рта перекушенную попону, но зажал сыр в окровавленном кулаке. Четвертый достался Пикко. Нанни получил обрезки шкуры с остатками мяса.

Джулиано выхватил свою корку хлеба прямо из рук Гвидо, победно взглянув на Марко.

Марко остался последним. Ему не бросили кусок. Гвидо швырнул на плоский камень у костра лишь сухую корку ржаного хлеба, испачканную в золе и конском волосе, да пожелтевший хрящ от сала.

— Синьорино есть хочет? — с ухмылкой спросил Пикко, поглаживая свои веснушчатые щеки. — У нас в обозе дармоедов нет. Мессер Лоренцо тебе серебряные ложки в рот не сунет. Хочешь пай — работай.

Марко не ответил. Он подошел, поднял корку, обтер ее о подол ночной рубахи и впился зубами в жесткий мякиш. Хлеб пах дымом, мышами и чужим потом, но Марко жевал медленно, проталкивая сухие комки сквозь сухое горло.

— Эй, малец, — окликнул его Гвидо, не поднимая головы от своего куска. — Воды принеси. Ручей внизу, под выступом. Возьми бадью.

Водоносное ведро из выдолбленного дуба с железными обручами стояло у вьюка. Для восьмилетнего мальчика оно было огромным. Марко взялся за дужку обеими руками. Железо скользило в замёрзших пальцах, ведро весило не меньше половины его собственного веса.

Мальчик потащил бадью по мокрой осыпи вниз. Чеботы сваливались с пяток, ноги скользили по осклизлым камням. На середине спуска левый чебот зацепился за корень терновника, слетел с ноги, и Марко больно ткнулся коленом в острый известняковый обломок. Колено мгновенно намокло от крови, но мальчик не выронил ведра. Он поднялся, нащупал ногой башмак, впихнул пятку обратно в травяную набивку и пошел дальше.

У ручья он зачерпнул ледяной, прозрачной воды. Ведро стало неподъемным. Марко тащил его вверх, упираясь грудью в мокрый склон, выгибаясь всем телом и тяжело, рвано дыша. Вода выплескивалась через край, обдавая его исцарапанные голени студеными брызгами.

Сверху, сидя на камне, за ним наблюдал Джулиано. Воспитанник Гвидо жевал сухую козью жилу и с наслаждением сплевывал сверху в осыпь, пытаясь попасть Марко в волосистый затылок.

— Смотри, капитан, — задорно крикнул Джулиано. — Наследник веринских складов бочку парком тянет! Дай ему под зад, чтоб быстрее шёл!

Марко не поднял глаз. Он дотащил ведро до костра, ровным движением опустил его на гравий и вытер мокрый лоб грязным рукавом.

— Чисти чеботы Бово, — коротко бросил Гвидо, указывая катцбальгером на заляпанные сальные башмаки гиганта. — От грязи и крови. Кончишь — дам ещё корку.

Марко опустился на колени у ног Бово. Он взял пучок мокрого хвоща и начал скрести затвердевшую корку чужой запекшейся крови со старой кожи наёмничьего сапога. Руки дрожали от тяжести ведра, но движения его были ровными и четкими.

3. Первый урок клинка

К полудню туман слегка рассеялся, открыв серый, угрюмый хаос известняковых скал.

Ватага не выступала: Бово лежал на попоне, тяжело пыхтя, рана после прижога наливалась темной коркой. Стацио ушел вверх по гребню — дозором.

Гвидо встал со ствола, подошел к марковскому вьюку и вытащил из переметной сумы обломок старой полосы от сломанного тесака. Клинок был длиной в локоть, с обрубленным носком и ржавой деревянной рукоятью без гарды.

— Встань, щенок, — скомандовал Гвидо.

Марко поднялся от ног Бово, вытирая испачканные в черной грязи пальцы о ночную рубаху.

Гвидо бросил обломок железа к его ногам. Железо глухо звякнуло о камень.

— Подними.

Марко нагнулся, схватил рукоять. Железо было тяжелым, холодным, от него пахло ржавчиной и сухим салом. Пальцы мальчика едва обхватывали дубовое веретено.

— Не так, малец, — Гвидо подошел сзади и носком сапога резко ударил Марко по правой пятке. — Ноги разверни. Правая впереди, левая сзади. Вес на обе ступни. Если стоишь как столб — любой дурак тебя пальцем толкнет, и ты брыкнешься.

Марко качнулся, но переставил ноги, глубоко вбивая чеботы в щебень.

— Большой палец на обух не клади, — продолжал Гвидо. Голос его был сухим, деловым, без лишней жесткости, но и без тени ласки. Он нагнулся и коротко ударил деревянной плашкой по большим пальцам Марко. — Отрубят палец вместе с обухом. Оберни рукоять. Локоть к ребрам прижми. Не выставляй крыло, ты не птица.

Гвидо вытащил из-за пояса свой катцбальгер в ножнах и без предупреждения ткнул кожаным концом ножен Марко прямо в грудь.

Марко попытался отбить удар обломком тесака. Железо ударилось о кожаные ножны с сухим треском. Сила удара наёмника была таковой, что слабое детское запястье вывернулось, железо выскочило из пальцев и со звоном отлетело в осыпь. Сам Марко спиной повалился на гравий, больно ударившись копчиком о камень.

Джулиано, сидевший на вьюке, зашелся сухим, глумливым хохотом.

— Силёнок маловато у синьорино! — орал Джулиано. — Гвидо, дай ему веретено, пусть пряжу крутит!

— Заткнись, Джулиано, — отрезал Гвидо, не поворачивая головы. — Подними железо, малец.

Марко поднимался медленно. Копчик горел, ссадина на колене сочилась кровью, но в его зрачках не было слез. Там стоял сухой, притаившийся огонь. Он подошел, взял обломок тесака, снова встал в стойку: правая нога впереди, локоть у ребер, пальцы сжаты вокруг веретена.

— Еще раз, — сказал Гвидо.

Кожаный конец ножен снова пошел вперед — низко, под дых.

Марко не стал подставлять железо под прямой удар. Он вспомнил, как на открытой галерее усадьбы отец отводил копье нападавшего — не навстречу, а по касательной. Мальчик сделал короткий шаг влево, разворачивая корпус, и чиркнул обломком железа по боковой глади ножен Гвидо.

Ножны соскользнули. Гвидо не достал его груди. Но наёмник тут же, не останавливая движения, сделал короткий подшаг и тыльной стороной левой ладони ударил Марко по щеке.

Мальчик снова упал. Во рту снова стало солоно. Пыль и гравий забили губы.

— Глаза не зажмуривай, — спокойно проговорил Гвидо, стоя над ним. — Ты отвёл клинок, а про левую руку врага забыл. Меч берёт тот, кто смотрит, не тот, кто орёт гербом. Увидел руку — уходи ниже. Вставай.

Марко поднялся. В третий раз. В четвертый. В пятый.

Он падал в осыпь, вставал, вытирал окровавленную губу рукавом, переставлял огромные чеботы и снова хватал тяжелый обломок ржавого тесака. Он не пытался победить Гвидо — он запоминал. Запоминал, как смещается центр тяжести, когда наёмник делает подшаг; запоминал, как хрустит гравий под чужим сапогом за долю секунды до удара; запоминал, куда смотрит кисть Гвидо перед тем, как ножны пойдут по дуге.

Джулиано перестал смеяться к десятому падению Марко. Воспитанник Гвидо хмурился, разглядывая, как господский щенок каждый раз поднимается с земли без единого стона, снова и снова сжимая пальцы на ржавой рукояти.

4. Тень на хребте

Сверху по осыпи бесшумно съехал Стацио.

Арбалетчик упал на одно колено за выступом скалы, подняв ладонь:

— Гвидо. Внизу, в узком паде. Четверо.

Гвидо мгновенно изменился в лице. Всё спокойствие исчезло, остался только опытный, старый зверь. Клинок катцбальгера бесшумно выскочил из ножен на полпальца.

— Чьи? — выдохнул Гвидо.

— Не стража, — отчеканил Стацио, не переводя дыхания. — Конные. У одного на кафтане желтый суконный знак с оборванным углом. Из банды Вани-Косого. Хвост Борсо. Идут по следам подков, поднимаются к перевалу.

— Пикко, Нанни — коней в глубину расселины! — зашептал Гвидо, хватая Марко за шиворот и швыряя его за вьюки. — Бово, за камни! Стацио — на верхний карниз! В лоб не принимать. Они ищут дым.

Ущелье сжалось в узкий, покрытый осыпью каменный коридор шириной в три лошадиных корпуса. Стены скал уходили вверх почти отвесно, закрывая небо.

Марко прижали к скале за вьюками. Ему дали в руки поводья двух заводных лошадей.

— Держи намертво, — прошипел Джулиано, ставя свой повод рядом. — Заорёт конь — я тебе сам горло перережу.

Из-за поворота ущелья донесся глухой стук подков о булыжник. Затем — голоса.

— ...говорят тебе, Борсо у ворот положили! — ругался сиплый гортанный голос. — А усадьбу сожгли дотла! Если ватага Гвидо забрала щенка — за ними на север идти надо! Косой за мальчишку всю казну выложит!

В проходе показался первый всадник — человек в промасленной кожаной безрукавке и мятой стальной шапке. В руках он держал короткое походное копьё.

Стацио на верхнем карнизе не ждал.

Сверху раздался сухой, короткий щелчок спустившейся тетивы — дзинь-ввжух.

Тяжелый арбалетный болт вошел первому всаднику прямо в переносицу, пробив кость и выйдя из затылка вместе с кусками мозга. Мужик даже не крикнул — он просто вывалился из седла навзничь, а его конь испуганно заржал, вставая на дыбы в узком проходе.

— Тревога! — заорал второй всадник, пытаясь развернуть коня на мокрой осыпи. — Вверху!..

Копыто лошади соскользнуло с известняковой плиты. Конь упал боком на камни, увлекая седока за собой. Гвидо и Пикко выскочили из-за валунов одновременно.

Гвидо прыгнул прямо на упавшего всадника, всаживая катцбальгер ему под подбородок, снизу вверх. Сталь вошла с влажным, глухим хрустом. Пикко скользнул к третьему конному, чиркнув длинным ножом по сухожилиям на задней ноге лошади. Конь взвизгнул диким, почти человеческим голосом, повалился набок, подминая под себя седока.

Четвертый всадник, шедший последним, оценил расклад за секунду. Он крутанул поводья, всадил шпоры в бока коня и рванул обратно по ущелью, увлекая за собой тучу летящего гравия.

— За ним не бегать! — гаркнул Гвидо, отпихивая сапогом бьющегося в судорогах наемника. — Не догнать! По коням! Быстро! Они знают, где мы!

В этот момент заводной гнедой конь, повод которого держал Марко, испугавшись дикого визга раненой лошади, взвился на дыбы.

Восьмилетние пальцы Марко не удержали тугую конопляную веревку. Повод рванулся из рук, веревка больно обожгла ладони, и мальчик повалился на колени прямо в осыпь. Конь едва не наступил кованым копытом ему на голову, крутанувшись у скалы.

Джулиано прыгнул вперед, перехватил оборванный повод, закрутил его вокруг кулака и с силой осадил лошадь.

Потом Джулиано развернулся и с размаху ударил Марко ногой в плечо:

— Валень господский! — прошипел Джулиано. — Держись за землю, щенок! Чуть коня не упустил!

Марко упал на бок, но тут же поднялся, зажимая обожженные веревкой ладони под мышками. Он не ответил Джулиано. Он видел, как Гвидо уже обшаривает карманы убитых людей Вани-Косого, вытаскивая кошели и срывая железные бляхи.

5. Ночь. Сон и память

Они уходили весь остаток дня, забираясь все выше в горы, пока скалы не сменились сухими сосновыми борами, овеваемыми ледяным ветром.

Ночевали в полуразрушенном каменном сарае для овец, прижатом к крутому склону. Огня снова не жгли.

Марко лежал у дальней стены сарая, укрывшись краем тяжелого плаща Гвидо. Пахло старым овечьим пометом, сухой хвоей и смолой. Ночи в горах были лютыми — мороз впивался сквозь рваную ночную рубашку, ноги в чужих чеботах затекли и заледенели.

Сон не пришел. Пришла мутная, рваная полудрема.

Марко видел перед собой фландрский гобелен с оленьей охотой. Видел, как из-под нижнего края ковра вытекает густая, темная струя. Видел лицо матери — белое, с широко раскрытыми глазами, и надрезанную шею, расходящуюся словно спелый плод. Слышал сухой, рубящий голос отца: «Ты Валериани. Мы не просим. Мы не жалуемся...»

Мальчик вздрагивал, открывал глаза и нащупывал под рубахой серебряное кольцо. Перстень был холодным, но он лежал у сердца.

В двух шагах от него, ворочаясь на сухой хвое, дышал Джулиано. Его сломанный нос свистел при каждом выдохе.

Джулиано внезапно повернул голову. В темноте сарая его серые глаза белели двумя блестящими щелями.

— Чего вылупился, синьорино? — тихо прошипел Джулиано. — Думаешь, тебя в Веринии кто-то ждет? Твоего отца там первыми сожрали те, кому он деньги одалживал.

Марко не ответил. Он повернулся на бок, уткнувшись лицом в смолистый подол плаща, и крепче сжал перстень в кулаке.

— Молчишь... — буркнул Джулиано из темноты. — Ничего. Скоро Гвидо тебя продаст. И пойдешь на кухню посуду драть.

Марко закрыл глаза. Про себя, еле двигая сухими губами, он произнес:

«Я Марко Валериани. Я сын Лоренцо. Вы все ответите».

6. Гвидо считает

У входа в сарай, за навалом сухих камней, вполголоса говорили трое: Гвидо, Пикко и Стацио.

Марко не спал. Он лежал не шевелясь, замедлив дыхание и превратившись в слух.

— Хвост Вани-Косого на пятках висит, — тихо проговорил Пикко, щелкая ногтем по рукояти ножа. — Они знают, что парень у нас. Если Косой подтянет всю свою ватагу из нижнего посада — нас перебьют на перевале. Давай сбросим мальчишку в Веринию через нотариуса Малатесту прямо завтра. Заберём сто солидов и уйдём за море.

— Заткнись, Пикко, — сурово ответил Гвидо. Наёмник вырезал очередную сосновую щепу. — Ты соображаешь своей пустой башкой? Если Ваня-Косой ищет мальчишку — значит, заказчик резни платит именно за его труп. Тот, кто спалил усадьбу Лоренцо, хочет быть уверенным, что роду Валериани конец.

— Ну и отдадим им труп! — брякнул Пикко.

— И заберем три медяка? — Гвидо тихо, зловеще усмехнулся. — Заказчик платит тридцать солидов за голову щенка. А вот Гильдия суконщиков и городской совет Веринии выложат за живого наследника с полным тубусом векселей пятьсот золотых флоринов. Пятьсот, Пикко. Это по соточке на нос. Нам больше в жизни воевать не придется.

Стацио молча сплюнул:

— Когда гильдия платить будет?

— Когда дым уляжется, — отчеканил Гвидо. — Переждем месяц в верхних замках. Пусть в Веринии решат, что весь род Валериани сгорел дотла. Пусть заказчик выплатит Ване-Косому деньги и расслабится. А вот когда они начнут делить имущество Лоренцо и переписывать пристани — мы и выведем нашего синьорино на площадь. Живого. С оригиналом векселей на руках. Вот тогда они лопнут от страха и выложат всё золото.

— А если щенок заболеет и подохнет от холода? — подал голос Бово с попоны. — Он же слабый.

— Не подохнет, — скупо бросил Гвидо. — Зубастый щенок. Выживет. А пока — беречь его как золотой сосуд. Кормить, учить держать железо. Мертвому синьорино никто и гроша не даст.

Марко в темноте сарая сжал пальцы на перстне.

Он понял всё. Он был товаром. Для Гвидо, для Пикко, для Бово он не был человеком — он был пятью сотнями золотых флоринов с ушами и руками. Но пока он оставался этим товаром — его не убьют. Его будут кормить, учить и вести дальше.

Это было единственным шансом.

7. Малый долг

На следующее утро, едва серая полоса рассвета окрасила крышу сарая, Марко поднялся первым.

Его тело ломило от холода, синяки от вчерашних падений горели тупой болью, колено дергало под засохшей коркой крови. Но мальчик подошел к тому месту, где лежал обломок ржавого тесака, поднял его и вышел из сарая на узкий плоский карниз.

Ветер с ущелья был пронизывающим, но Марко встал в стойку, как учил Гвидо.

Правая нога впереди, левая сзади. Локоть прижат к ребрам. Пальцы обхватывают деревянное веретено, не выставляя большой палец на обух.

Марко начал делать короткие, скупые подшаги вперед и вбок, отводя воображаемый клинок по касательной дуге и огибая возможный удар слева. Раз. Два. Три. Чеботы скользили по известняку, но он удерживал равновесие, разворачивая корпус за счет бедер.

Из сарая вышел Джулиано. Воспитанник Гвидо потягивался, протирая заплывшие глаза. Увидев Марко с железом в руках, Джулиано ухмыльнулся и шагнул к нему, намереваясь снова толкнуть его плечом в осыпь:

— Опять дурью маешься, синьорино?..

Марко не стал ждать удара. Увидев, как Джулиано делает подшаг правой ногой, Марко резко прогнулся в пояснице, ушел ниже уровня чужого плеча и нанес короткий, жесткий тычок рукоятью тесака прямо Джулиано под дых.

Удар был не смертельным, но точным. Джулиано задохнулся, из его рта вырвался хриплый писк, и он согнулся пополам, хватаясь за живот руками.

Марко отскочил на шаг назад, снова замирая в стойке с обломком железа в руках. Его глаза смотрели на Джулиано холодно и сухо.

Джулиано выпрямился, наливаясь багровой злостью, выхватив из-за пояса свой короткий костяной нож:

— Ах ты, сука!.. Я тебе кишки вскрою!

— Хватит! — раздался сухой, рубящий голос Гвидо.

Командир ватаги стоял в дверях сарая, натягивая на руки кожаные перчатки. Он даже не посмотрел на выхваченный нож Джулиано.

— Джулиано, нож за пояс и иди подтягивай подпруги у гнедого, — отрезал Гвидо. — Синьорино — бери бадью, неси воду к коням. Нам через десять минут сниматься.

Джулиано злобно сплюнул, сунул нож за пояс и, ломая сухие ветки, пошел к лошадям.

Марко опустил обломок тесака, аккуратно положил его во вьючную суму, взял дубовое ведро и пошел к ручью. Его шаг был ровным, чеботы больше не слетали с пяток — он научился ставить ступню под углом.

8. Финал

Ватага снималась до того, как солнце поднялось над скалами.

Пятеро клинков и двое мальчишек выстроились цепочкой на узком карнизе, ведущем к верхнему перевалу.

Марко сидел на втором заводном мерине. Пикко укоротил путлища на его седле, подвязав деревянные стремена суконным шнуром, чтобы чеботы мальчика в конской траве доставали до упора. Марко держал поводья сам. Его пальцы, сбитые, ссаженные, обхватывали ремень прочно.

С вершины перевала на секунду открылся вид назад, на юг. Далеко внизу, в серой дымке, расстилалась плоская равнина Веринии. Самого города и его высоких каменных башен отсюда видно не было — только бесконечное море тумана да точечный багровый дымок, всё ещё поднимавшийся над местом, где стояла усадьба.

Марко смотрел вниз три секунды. Вслух он больше не был Марко Валериани. Он был немым, безымянным мальчишкой в обозе наёмников, за которого рассчитывали получить пятьсот золотых флоринов.

Но под рубахой, на вымокающем от пота шнурке, серебряный перстень отца прожигал грудь. Бумаги рода лежали у Гвидо, но закон рода лежал в его собственной голове.

Марко вспомнил тихий, старый разговор отца с матерью на галерее — за год до этого вечера. Отец говорил тогда про дальние морские гильдии, про семейные склады за морем, где ещё жили сородичи их крови, ушедшие из Веринии сорок лет назад. «Если рухнет пристань — за морем ещё есть наша кровь», — сказал тогда Лоренцо.

Марко развернул коня.

Гвидо Россо придержал гнедого мерина у самой бровки перевала, мельком глянув на мальчишку:

— Ну что, синьорино? Смотришь? Город остался снизу. Запомни этот вид. Утро всегда считает рты, а не гербы на воротах. Кто выжил — тот и хозяин.

— Я выжил, — тихо сказал Марко.

Гвидо прищурился, коротко хмыкнул и всадил шпоры в бока коня:

— Пошли! Перевал не ждёт!

Лошади шагнули в каменистую теснину верхнего хребта. Защищённый дубовыми стенами дом сгорел, но на горной тропе, среди холодного ветра и серого камня, мальчик начинал свой собственный счёт.

Глава 4

Глава 4

Кровь за морем

1. Спуск с перевала

Мелкая известняковая осыпь потекла из-под подков первой же лошади.

Спуск с хребта был крутым, злым и скользким. Серый мокрый щебень не держал ногу: крупные плашки сланца со звоном съезжали вниз по крутояру, щёлкая о выступы скал и увлекая за собой сухие пласты рыжего мха. Туман внизу не стоял — он рвался о верхушки сосен на ледяном ветру, выплескиваясь в теснину влажными клочьями, от которых шерсть на конских крупах покрывалась мелкой бисерной росой.

— Пешими идём! — протрубил сквозь свист ветра голос Гвидо Россо. — Спешивайся! Заколем коней на крутяке — пешком до моря поползём!

Гвидо соскочил первым. Его сапог глухо впечатался в шуршащий сланец. Командир подхватил повод гнедого мерина за самое эфесное кольцо узды и потащил лошадь за собой, глубоко впиваясь каблуками в поросшую лишайником грязь.

Марко перекинул правую ногу через высокую заднюю луку походного седла. Чеботы, набитые сухой конской травой и льняной ветошью, соскользнули со стремени. Мальчик повалился набок, ткнувшись грудью прямо в осклизлый край сланцевой плиты.

Перстень Лоренцо под рваной рубахой ударил по рёбрам. Тяжелая серебряная печать с якорем обожгла кожу острой болью, но Марко удержал повод заводного гнедого в пальцах. Сбитые, измазанные чёрной землей пальцы не разжались.

Конь сзади осел на зады. Огромный мерин подогнул задние ноги, вжавшись хвостом в осыпь, хрипя и выбивая из-под подков сноп серых искр. Камни полетели из-под его копыт прямо в Марко. Мальчик едва успел оттолкнуться от плиты, отпрыгнув в сторону и чувствуя, как один из острых обломков чиркнул его по чеботу, ободрав сухую воловью кожу.

— Держи его! — рявкнул сзади Бово.

Тяжёлый наёмник спускался третьим. Его левая рука, сожжённая до багрово-чёрной корки в можжевеловых углях, покоилась на ременной петле, захлёстнутой вокруг шеи. Бово берёг руку, выгибал плечо и ругался сквозь зубы каждый раз, когда конь подталкивал его в спину.

Марко поднялся. Правое колено под рваной штаниной горело, но он шагал дальше, упираясь пятками в едущий щебень. Сзади, метрах в трёх,шёл Джулиано. Одиннадцатилетний воспитанник Гвидо не сводил с затылка Марко серых злых глаз. Джулиано нёс на плече тяжёлую связку кованых вёдер и крутил на поясе короткий костяной нож. Свежий кровоподтёк на его носу посинел, а отпечаток детских зубов на запястье подсох коричневой ямкой.

Пикко и Стацио шли замыкающими и вели остальных лошадей. Молодой Нанни шёл молча, глядя исключительно под ноги. Его лицо за двое суток скачки усохло, обтянулось сухой жёлтой кожей, а губы превратились в тонкую бескровную щель. Сломанное копьё парень выкинул ещё на перевале — теперь за его поясом торчал лишь короткий прямой чекан с железным молотком.

Спуск занял два часа. Чем ниже спускалась цепочка из пяти наёмников и двоих мальчишек, тем теплее становился воздух. Сырой ледяной ветер остался вверху, за каменным зубом хребта. Снизу, из глубокого межгорного дола, потянуло палёным дубовым углём, кислым конским навозом и мокрой прелой соломой.

2. Долина и постоялый двор

Нижний тракт петлял вдоль мелкой рудоносной речушки, заваленной сосновым буреломом и обломками серого известняка.

Здесь кончилась голая скала и началась грязь. Густая, тёмная, пахнущая гнилым листом и скотским потом, она липла на копыта лошадей, с чавканьем вырываясь из-под подков. На тракте стали попадаться люди.

Сначала прошлёпал веретеном мелкий караван из трёх ослов, навьюченных мешками с древесным углём. Погонщик в рваной сермяге при виде пятерых конных с железом на поясе мгновенно свернул ослов в кустарник, уткнувшись лицом в кусты и опустив глаза в грязь. Гвидо даже не повернул головы в его сторону.

Через милю впереди показался постоялый двор — низкое каменное строение без вышки, прижатое к известняковой выработке. Крыша из щёпленого сланца поросла зелёным мхом, над кривой трубой валил жидкий сизый дым. У входа стояла привязанная к столбцу длинная телега с железными полосами и выпряженная пара волов.

— Лошадей в крайний навес, — скомандовал Гвидо, придерживая своего гнедого. — Пикко, Стацио — остаётесь у коней. Внутрь не лезть, смотреть за дорогой. Бово, Нанни — со мной. Мальчишек под лавку.

— Имя сотри, — прошипел Гвидо над ухом Марко, хватая его за плечо и прижимая к деревянному косяку двери. — Услышу «Валериани» — языком сапог вытру. Понял?

— Понял, — скупо ответил Марко. Голос его оставался тихим и деревянным.

Внутри постоялого двора пахло разлитым дёгтем, жареным салом, мокрыми собаками и кислым домашним вином. У очага, сложив руки на волосатом животе, сидел хозяин — грузный мужик с бельмом на левом глазу. За длинным дубовым столом выпивали трое: двое мелких торговцев скотом в войлочных шляпах и худощавый человек в тёмном суконном плаще веринского кроя, обмотанном вокруг шеи кожаным шарфом.

Гвидо тяжело опустился на лавку у окна. Бово сел рядом, положив больную руку на стол и прикрыв её полынью плаща.

— Вина и хлеба, — бросил Гвидо хозяину, швыряя на засаленный дуб серебряный грош. — И сала кусок.

Марко и Джулиано усадили в угол, за стол у бочки с солёной сельдью. Джулиано мгновенно вытащил из сумки чёрствую корку и начал грызть её с сухим треском, время от времени толкая Марко локтем в бок. Марко не шевелился. Он сидел прямо, сжав колени, и слушал.

3. Откуда дядя

Человек в суконном плаще веринского кроя оказался суконным фактором — перекупщиком шерсти, ехавшим с побережья в верхние посады. Он уже допивал свой кубок и торопливо размахивал жирными пальцами перед носом трактирщика.

— ...я тебе говорю, Каспара сожгли целиком! — захлёбывался фактор, вытирая усы рукавом. — Ночью вспыхнуло! В Веринии гильдейский совет третий день на ушах сидит! Стража на въезде всех догола раздевает! Сказывают, мессера Лоренцо Валериани вместе с женой прямо в покоях дорезали! Никого из родни в живых не оставили, все амбары по тракту пустили под факел!

Трактирщик сплюнул в угли:

— А казна?

— Какая казна! — фактор понизил голос до сиплого шёпота. — Говорят, банда Вани-Косого там гуляла. Да только не всё они взяли! Наследника-то, мальчишку восьмилетнего, не нашли! То ли сгорел в чулане, то ли утянул кто-то из наёмников! За его голову сейчас в Веринии сорок золотых солидов дают!

Гвидо у лавки даже не шелохнулся. Он медленно поднял медный кубок, сделав глоток кислого вина. Только зрачки его коротко метнулись к Марко.

— Да если верить тому, что орут на причалах! — фактор нагнулся ближе к хозяину. — Глашатаи в Дженове горланят, будто сам мессер Орсо Валериани, старший брат убитого Лоренцо, выставил щит! Сказывают, кричат на площадях, мол, мессер Орсо выложит тысячу золотых флоринов за живого племянника и уже поднял пятьдесят клинков идти на Веринию!

Марко у бочки с сельдью закаменел.

Имя дядюшки ударило по ушам, словно железный пестик по ступке. Мессер Орсо. Брат отца. Тот самый, про которого Лоренцо говорил матери на галерее усадьбы за год до резни: «Орсо не прощает задержек по векселям. Если рухнет пристань в Веринии — за морем ещё есть наша кровь».

Марко сжал кулаки под столом. Перстень на кожаном шнурке больно въелся в грудь.

Тысяча флоринов за живого. Так кричали на причалах. Так объявляли глашатаи.

Мальчик медленно поднял глаза. Гвидо Россо смотрел прямо на него сквозь дым от очага. Наёмник не улыбался. В его тёмно-карих глазах шёл быстрый, холодный расчёт. Гвидо прикидывал цену услышанного слова.

Марко не закричал: «Я тут! Я живой! Я сын Лоренцо!» Он помнил отцовский закон. Он помнил, что дядя Орсо был человеком той же крови, что и Лоренцо — жёстким, скупым, не прощающим слабости.

4. Спор ватаги

Они вышли за постоялый двор, укрывшись от дороги за высоким навалом расщёпленного известняка у старой каменоломни.

Пикко и Стацио держали лошадей под узду. Бово сидел на камне, тяжело дыша и вытирая пот с шеи.

— Тысяча флоринов! — прошипел Пикко, схватив Гвидо за рукав кожаного кафтана. — Гвидо, ты слышал?! Глашатаи орут, что дядя выложит тысячу! Нам не нужно лезть в Веринию к стражникам! Нам надо двигать прямо к морю, в Дженову! Сдадим мальчишку Орсо и уберёмся за море до зимы!

— Дядя — не нотариус, — хрипло отозвался Бово со своего камня. Его больная рука заметно дрожала. — У Орсо пятьдесят клинков на тракте. Он нас не золотом осыпать будет, он нас в Дженове в порту на галере к веслам прикуёт, чтобы лишние рты о резне не болтали. Сдадим мальчика в Веринии, заберём свои пятьсот у Малатесты — и в бега.

— Ты дурак, Бово, — подал голос Стацио, не снимая пальцев с пусковой скобы арбалета. — В Веринии сейчас Ваня-Косой держит все выходы. Если Косой узнает, что у нас щенок — он нас прямо у ворот положит. А Дженова — порт. Сдал парня у причала, прыгнул на когг — и через три дня ты в Ферраре или за проливом.

Гвидо Россо стоял, прислонившись спиной к каменной стене. Он вытащил из-за пазухи вощёный кожистый тубус с бумагами дома Валериани, повернул его в пальцах, проверил сургучевую печать со шнуром и засунул обратно за пазуху.

— В Веринию не идём, — отрезал Гвидо. Голос его был твёрдым, как сухой дуб. — Заказчик резни сидит в веринском совете. Он не даст нам дойти до гильдии. Двигаем к морю. По берегу, мимо нижних посадов.

— А дядя? — спросил Пикко. — Встречаемся с людьми Орсо?

— Не сразу, — ухмыльнулся Гвидо, обнажив жёлтые редкие зубы. — Сначала выйдем к бухте. Свяжемся с фактором Орсо через проверенных людей. Назовем цену. Мальчика в Дженову сразу не везём. Держим в нагорном сарае, пока золото не звякнет на столе. Если дядя попробует дёрнуться с мечами — щенок сдохнет до того, как его наёмники поднимутся на холм. Поняли?

Марко стоял у повода гнедого. Он слышал каждое слово. Для Гвидо он оставался товаром, цена которого только что подскочила.

5. Малый удар дороги

Они свернули на прибрежную тропу, петлявшую между выжженными солнцем холмами и глубокими оврагами.

Около полудня тропа вывела их к узкой каменной промоине, где через пересохший поток был переброшен старый горбатый мост из неотёсанных плит.

— Стой, — бросил Гвидо, поднимая руку.

На той стороне моста, за кустами дикого терновника, сидели трое.

Это были не люди из банды Борсо и не стражники. Обычные придорожные резатели из нижних посадов — двое в грязных сермягах с тяжёлыми дубинами, окованными железом, и третий — рослый малый в рваном стёганом кафтане с ржавым фальшионом в руках. На животе у рослого темнел выцветший суконный знак с оборванным углом — метка Вани-Косого.

— Эй, капитаны! — гаркнул рослый, шагая на середину моста. — Куда коней ведёте? Нынче за проход по мосту пошлина — по грошу с копыта!

— Уйди с дороги, шваль, — отчеканил Гвидо, не останавливая мерина.

— А если не уйду? — выхватил фальшион рослый. — Мы вас, гусей, ещё от постоялого двора пасем! С вами малец в рваной рубахе! Косой за такого щенка сорок солидов обещался!

Схватка началась без паузы.

Стацио не стал входить на мост. Он упал на правое колено и спустил тетиву. Арбалетный болт пробил стёганый кафтан рослого мужика прямо в центр груди. Мужик охнул, выронил фальшион, закрутился на месте и повалился ничком на каменные плиты моста, выплёвывая изо рта чёрную кровь.

Двое остальных с дубинами рванулись вперёд, пытаясь сбить Гвидо с коня.

Бово, несмотря на больную руку, всадил своего коня прямо между ними. Его тяжёлая секира описала короткую полудугу. Лезвие рухнуло на плечо первого мужика, прорубив деревянную дубину, суконную сермягу и ключицу до самого сердца. Мужик заверещал тонко, по-заячьи, и повалился в сухую промоину под мостом.

Третий бандит развернулся, пытаясь убежать в терновник, но Пикко скользнул с коня, настиг его в три прыжка и всадил длинную мизерикордию врагу под затылок. Человек ткнулся лицом в колючки, задёргал ногами и затих.

Молодой Нанни подбежал к упавшему рослому. Тот ещё корчился на плитах моста, пытался хрипеть и ползти. Нанни поднял свой чекан, занёс его обеими руками и с силой обрушил железный молоток на голову умирающего.

Раздался сухой хруст кости. Нанни выдернул чекан, вытер окровавленное железо о траву и молча пошёл к своему коню. Голос к парню так и не вернулся.

— Быстро! — гаркнул Гвидо, оглядывая промоину. — Косой отправил загонщиков! Их ватага где-то рядом! К морю!

Марко удержал поводья заводных лошадей. Его руки горели от туго натянутых ремней, но он не выронил повод ни на секунду.

6. Ночь к морю

Они шли без остановки до глубокой ночи, пока тракт окончательно не спустился к прибрежным песчаным дюнам.

Ночевали в глубоком суходоле, закрытом от ветра высокими кустами тамариска и дикой облепихи.

Огня не разводили. Воздух стал тёплым, влажным и тяжёлым. Пахло солёной водой, гнилыми водорослями, сырой рыбой и горячим конским потом. За валом дюн глухо, ритмично вздыхал и шумел морской прибой — шшша-вввух, шшша-вввух.

Марко лежал на сухом песке, прижавшись спиной к вьюку со сбруей. Ноги в тяжёлых чеботах затекли, но он не снимал башмаков.

Джулиано опустился на песок неподалёку. Воспитанник Гвидо достал свой костяной нож и начал выскребать им грязь из-под ногтей.

— Слышь, синьорино, — тихо проговорил Джулиано, не глядя на Марко. — Думаешь, дядя твой тебя золотом осыплет?

Марко молчал, смотря на тёмные ветви тамариска.

— Дядя твой — такой же купец, как твой отец был, — ухмыльнулся Джулиано, сплёвывая на песок. — Гвидо заберёт свои пятьсот флоринов и уйдёт. А дядя тебя в подвал посадит или на корабль юнгой сдаст, чтобы ты про бумаги и доли в складах не заикался. Кому нужен живой наследник, когда есть его бумаги?

Марко не ответил. Он повернулся на бок, нащупал под ночной рубахой серебряный перстень и вжал его в грудь.

Джулиано был прав в одном: дядя Орсо не был рыцарем из баллады. Дядя Орсо был Валериани. А Валериани не отдают своё золото просто так. Марко знал: чтобы забрать своё, ему придётся встать вровень с дядей. Не плакать, не просить, не жалеть.

Гвидо подошёл к ним в темноте, негромко стукая сапогами по песку. Наёмник опустился на корточки перед Марко, вытащил из сумки кусок сушёной рыбы и бросил мальчику на колени.

— Ешь, синьорино, — бросил Гвидо. — Завтра к вечеру выйдем к нижним пристаням Дженовы. Посмотрим, сколько твой дядя выложит за живую кровь.

— Он выложит, — тихо сказал Марко из темноты.

Гвидо прищурился:

— Откуда знаешь?

— Он Валериани, — отчеканил мальчик. — Мы не отдаём чужим то, что принадлежит нашему дому.

Гвидо коротко хохотнул в усы, поднялся и пошёл к Бово, который перематывал больную руку сухой тряпкой.

7. Финал

К утру туман над морем рассеялся.

Ватага выстроилась на высоком песчаном обрыве над берегом.

Далеко внизу, в полумиле к западу, в серой утренней дымке проступали силуэты нижних причалов и вынесенных в море деревянных молов. В узкой бухте качались на волнах десятки судов — крутобокие торговые когги, низкие уключные галеры с убранными вёслами и мелкие рыбацкие фелюги. Над водой летали белые чайки, роняя в солёный ветер резкие, писклявые крики.

Самого города Дженовы и его каменных крепостных стен отсюда видно не было — они лежали дальше за мысом, скрытые тяжёлой сердитой горой. Но запах моря — острый, солёный, пахнущий дёгтем, немытой пенькой и далёкими странами — заполнял всю долину.

Марко сидел в седле второй заводной лошади. Путлища были туго затянуты шнуром, чеботы упирались в стремена.

Мальчик до судороги сжимал поводья в сбитых пальцах. Перстень под рубахой на груди казался горячим. Тубус с пергаментами пока оставался у Гвидо, но дорога больше не вела назад, к сожжённой усадьбе на веринском тракте.

Погоня банды Вани-Косого ещё висела где-то за спиной, в лесистых оврагах. Впереди лежал чужой порт, где правил дядя Орсо — человек, который ещё не знал, что восьмилетний сын Лоренцо выжил в огне и резне.

Гвидо Россо огладил усы, повернулся к ватаге и тронул гнедого мерина вниз по песчаному склону:

— Пошли! Продавать наследника!

Лошади ступили на прибрежный гравий. Марко развернул своего мерина вслед за командиром, не сводя глаз с чёрных мачт, качавшихся на солёной воде.

Глава 5

Глава 5

Сто золотых

1. Холм над Дженовой

Город не вырос из земли — он выплеснулся навстречу из туманного утреннего распадка, оглушив шумом, солью и гнилью раньше, чем из-за серых стволов диких олив показались первые крыши.

Ватага стояла на крутом карнизе в оливковой роще. Внизу, за террасами суходола, расстилался нижний форштадт Дженовы: хаос сланцевых крыш, узких каменных щелей-улиц и вынесенных прямо в соленую воду дубовых причалов. Ветер нёс снизу не сухую пыль веринского тракта, а густую, тяжелую смесь — пахло вываренной в котлах смолой, растопленной ворванью, мокрой рыбой, сгнившими водорослями и свежим собачьим пометом.

Из бухты доносились глухие удары: на верфи вколачивали деревянные нагели в сосновые ребра нового когга. Ритмичный стук — тук, тук, тук-хрясь — отдавался в каменной грудине холма.

— Коней не расседлывать, — вполголоса бросил Гвидо Россо.

Командир ватаги стоял у кривого ствола старой оливы, вглядываясь в серое море крыш. На нем был тот же потемневший от грязи и пота кожаный кафтан с железом, но кацбальгер на поясе он сдвинул вперед, под правую руку, чтобы удобнее было выхватить в тесноте.

— Бово, Стацио — ждите у старой стены, — продолжал Гвидо. — Нанни, с поводьев глаз не спускать. Если кто из форштадта поднимется — не орать, резать и тихо в осыпь скидывать. Пикко, смотри за мальчишками.

— А ты куда? — угрюмо спросил Бово. Тяжелый наемник прижимал к боку правую руку, а левая, обгоревшая, покоилась в суконной петле. Воспаление вокруг прижога спало, налившись твердой черной коркой, но Бово двигался осторожно, берег плечо.

— В город, — отрезал Гвидо. — Один пойду. Толпой у пристани светиться — только городскую стражу наводить. Найду контору мессера Орсо, посмотрю на его людей, подряжусь на разговор.

Он шагнул к Марко, схватил его за подбородок пальцами, жесткими и сухими, как можжевеловая кора, и повернул лицо мальчика к себе:

— Синьорино. Рот на засов. Джулиано шаг сделает — сиди. Пикко слово скажет — молчи. Кольцо под рубахой руками не щупай. Если я до полудня не вернусь — значит, меня у пристани повязали. Тогда Бово вас в горы поведет. Понял?

— Понял, — скупо проговорил Марко. Голос его был очень тихий — сухой, шелестящий, как овсяная шелуха.

Гвидо отпустил его подбородок, поправил плащ, заслонивший тубус за пазухой, и бесшумно пошел вниз по скользкой тропе между оливами.

Марко остался у подножия древней каменной кладки. Ноги в чужих тяжелых чеботах, набитых конской травой и льняной ветошью, затекли от скачки, но он не садился. Под рваной ночной рубахой на шее натянулся кожаный шнурок. Тяжелое серебряное кольцо отца висело прямо над солнечным сплетением, врезаясь рельефным якорем в сухую кожу.

Джулиано опустился на сухую траву неподалеку. Нос у одиннадцатилетнего воспитанника Гвидо оставался багровым и опухшим, на нижней губе корчилась трещина. На запястье правой руки темнела ямка от детских зубов. Джулиано вытащил из сумки короткий костяной нож, поднял с земли сосновую шишку и начал молча срезать с нее чешуйки, смотря на Марко снизу вверх сквозь узкие серые щели глаз.

— Слышь, синьорино... — вполголоса выдохнул Джулиано, сплевывая на землю густую слюну. — Гвидо тебя не выручит. Твой дядя за горло живого Валериани мешок серебра отвалит, а Гвидо золотишко любит больше, чем свою матерь.

Марко не повернул головы. Он смотрел вниз, туда, где за зубчатой линией городских стен качались в воде черные, голые мачты торговых галер.

2. Дом Орсо

Гвидо Россо входил в нижнюю Дженову через Рыбные ворота.

У въезда стояли двое городских арбалетчиков в ржавых саладах и стеганых безрукавках с гербом коммуны. Они даже не глянули на одинокого наемника в потертом кожаном кафтане — сквозь ворота шел нескончаемый поток: погонщики с ослами, груженные бочками сырой сельди, нищие в мокрых рогожах, суконщики из веринских посадов и крикливые торговцы солеными моллюсками.

В воздухе стоял удушливый, липкий смрад: смешивались застоявшаяся у причалов морская вода, растопленная ворвань, гнилая капуста из купеческих погребов и паленая смола.

Контора мессера Орсо Валериани стояла у самого среза Большого мола.

Это был трехэтажный дом из серых известняковых блоков с узкими, похожими на бойницы окнами на первом этаже и тяжелой дубовой дверью, окованной полосовым железом. Над входной аркой, высеченный в камне и покрытый тусклой вызолоченной краской, темнел родовой знак — рельефный якорь, обвитый суконным шнуром. Такой же, как на перстне Лоренцо, но свежий, жирный, вызолоченный по краям.

У дверей стояли двое кнехтов в суконных кафтанах веринского кроя с железными бляхами. В руках у них были короткие протозаны.

Гвидо подошел, не ускоряя шага, выпростал левую руку из-под плаща и показал старшему кнехту кусок вощеного сургуча со следом отпечатка веринской гильдии.

— К мессеру Орсо, — бросил Гвидо. — От веринских складов. По делу Лоренцо.

Старший кнехт — усатый мужик с кривым шрамом через всю верхнюю губу — смерил Гвидо долгим оценивающим взглядом от пыльных сапог до кацбальгера на поясе, затем коротко кивнул и отворил дубовую створку.

Внутри пахло свежим воском, промасленной бумагой, сушеными гвоздичными бутонами и соленой пенькой. В широком зале первого этажа за длинными дубовыми столами сидели четверо писарей. Стук гусиных перьев по пергаменту и сухое пощелкивание костяных счетных костяшек стояли в тишине зала, словно стрекот кузнечиков на сухом лугу.

Мессер Орсо Валериани сидел за коротким столом у дальнего окна, выходившего прямо на гавань.

Старший брат Лоренцо был широк в плечах, лыс, с густыми седеющими бровями и тяжелым, квадратным подбородком, словно вытесанным из серого известняка. На нем было темное суконное платье, отороченное куньим мехом, но без лишнего шитья. На указательном пальце его правой руки, лежавшей на толстой книге векселей, поблескивал массивный золотой перстень. Тоже с якорем, но свежий, с новенькой вырезкой.

Орсо не поднял головы, когда Гвидо подошел к столу. Наемник остановился в трех шагах, чувствуя, как на паркет с его сапог стекает грязная морская вода.

— Говори, — сурово бросил Орсо. Голос у него был низкий, глухой, привыкший перекрывать шум штормового прибоя.

— Я от усадьбы под Веринией, — негромко ответил Гвидо. — Усадьбу сожгли. Лоренцо и жену его прирезали наемники Борсо из банды Вани-Косого.

Орсо медленно повернул голову. Его глаза — темно-серые, холодные, с мелкой сеткой красных жилок на белках — уставились на Гвидо. Ни один мускул на лице купца не дрогнул.

— Я знаю, — отчеканил Орсо. — Мои когги привезли эту весть еще вчера. Зачем ты пришел, сюда? Хочешь продать мне медь со сгоревших сундуков?

Гвидо наклонился чуть ближе к столу, опуская голос до свистящего шепота:

— Усадьбу сожгли, мессер. Но мальчик выжил.

Орсо замер. Гусиное перо в его пальцах на секунду остановилось над строчкой векселя.

— Марко? — спросил купец.

— Марко, — кивнул Гвидо. — Восемь лет. На животе — кожистый тубус со всеми оригиналами закладных на веринские и соларские склады. На шее — серебряный перстень вашего брата Лоренцо. Парень живой. Сидит в надежном месте под охраной моих людей.

Тишина в зале стала тяжелой, плотной, как мокрая суконная попона. Писари за дальними столами продолжали скрипеть перьями, не поднимая голов. За окном плескалась соленая вода, да кричала чайка на мачте когга.

Орсо медленно положил перо на серебряный прибор. Он встал во весь рост — широкий, массивно-тяжелый, упираясь узловатыми кулаками в дубовую доску стола. Уголок его губ коротко, зло усмехнулся:

— Глашатаи орут на причалах про тысячу золотых за живого племянника... Это крик для площади. Дымовая завеса для городской гильдии и Косого. А ты, наемник, тоже пришел ко мне за этой тысячей?

Гвидо не мигал:

— Гильдия в Веринии выложит за живого наследника пятьсот золотых солидов. Вы — родной дядя. Сколько вы дадите за живого наследника Торгового дома?

Орсо посмотрел на Гвидо так, словно перед ним стоял не человек, а подохший осел на причале.

— Ты дурак, наемник, — ровно проговорил купец. — Или считаешь дураком меня. Живой щенок — это дыра в моих складах. Это два хозяина на одну пристань в Веринии. Это десять лет судебных тяжб с гильдией и раздел имущества в Соларии. Зачем мне живой наследник Лоренцо, когда все его склады по документам отходят мне по праву старшинства крови — если мальчика нет?

Гвидо слегка прищурился. Клинок кацбальгера под плащом чуть сдвинулся.

— Вы хотите сказать, мессер...

— Я хочу сказать, — перебил Орсо, ткнув пальцем с золотым якорем Гвидо в грудь, — что живой малец мне не нужен. Живой он стоит ровно столько, сколько стоит петля на моей шее. Мне нужен его перстень. Мне нужен вощеный тубус с веринскими векселями. А сам малец... должен остаться в оливковой роще. Насовсем.

Гвидо молчал три секунды. Старый солдафон считал.

— Сто золотых солидов, — произнес Орсо. Голос его был тверд, как чугунное ядро. — За дохлого щенка в лесу. Ты приносишь мне перстень Лоренцо и тубус. Тело бросаешь где угодно — хоть собакам, хоть в море. Сто золотых солидов я выплачу наличной медью и серебром на этих весах.

Купец нагнулся к нижнему ящику стола, вытащил тяжелый кожаный кошель, завязанный льняным шнуром с красной печатью, и ровно опустил его перед Гвидо.

— Здесь пятнадцать золотых солидов. Задаток. Забирай. Завтра к полудню ты принесешь мне кольцо Лоренцо и вощеный свиток. Получишь остальные восемьдесят пять.

Гвидо взглянул на кошель. Пятнадцать золотых монет весили ощутимо — кошель вмял мягкое зеленое сукно на столе.

— А если я скажу "нет"? — спросил Гвидо.

Орсо тихо, беззубо усмехнулся:

— Если ты не принесешь кольцо завтра к полудню — я куплю того, кто стоит рядом с тобой в твоем обозе. У меня пятьдесят клинков на причале. Они найдут ваш схрон до заката, вырежут всю вашу ватагу, заберут тубус бесплатно, а тебя повесят за ноги на мачте моего когга. Выбирай, наемник. Сто золотых за мертвую башку — или петля за живую.

Гвидо медленно протянул руку, накрыл кожаный кошель мозолистой ладонью и сгреб его за пазуху — туда же, где лежал тубус Марко.

— К полудню завтра, — скупо бросил Гвидо.

— К полудню, — отрезал Орсо и снова взялся за гусиное перо.

3. Возврат на холм

Гвидо вернулся в оливковую рощу, когда солнце поднялось над грядой скал, превратив сухой туман в желтое горячее марево.

Наемники не спали. Бово сидел на каменистой гряде с поднятой секирой, Стацио держал взведенный арбалет на коленях, Нанни молча стоял и держал коней за поводья.

Гвидо поднялся по осыпи, не говоря ни слова, подошел к плоскому валуну у ручья и швырнул на него кожаный кошель от Орсо.

Кошель зазвенел — густо, тяжело, чистым золотым звоном.

Пикко прыгнул к валуну первым. Он выхватил кошель, сдернул льняную бечевку и вытряхнул монеты на плоский камень. Пятнадцать тяжелых золотых солидов с чеканом веринской коммуны блеснули на солнце багрово-желтыми гранями.

— Золото! — ахнул Пикко, схватив одну монету и жадно прикусив ее желтыми резцами. — Чистое золото! Гвидо, сколько он дал?!

— Пятнадцать залог, — хмуро ответил Гвидо, опускаясь на поваленный ствол оливы. — Всего дал сто за мертвого мальца.

— Сто золотых солидов?! — вскрикнул Пикко. Его веснушчатое лицо перекосило от дикого восторга. — Сто солидов за щенка?! Гвидо, да за такие деньги мы всю ватагу в шелк оденем! Давай резать его прямо сейчас!

Пикко выхватил из ножен длинную мизерикордию и развернулся к Марко.

— Стой! — гаркнул Бово со своего камня. Тяжелый наемник поднялся, упираясь секирой в гравий. — Стой, Пикко! Гвидо, что конкретно сказал дядя?

Гвидо вытащил из-за пояса кацбальгер, положил его на колени и посмотрел на Марко.

Мальчик стоял у стены. Его ноги в чужих чеботах с конской травой были неподвижны. Он слышал каждое слово. Он не побежал, не закричал, не вытащил ржавый обломок тесака. Восьмилетний сын Лоренцо смотрел на наемников сухими, расширенными зрачками, в которых не было ни единой слезы.

— Дядя сказал, — ровно проговорил Гвидо, — что живой Марко ему не нужен. Дядя платит сто солидов за его мертвую башку, перстень и тубус.

— Ну так в чем дело?! — орал Пикко, беспрестанно переминаясь с ноги на ногу. — Режем щенка, забираем остальные восемьдесят пять и уходим за море!

— Ты идиотом родился или в бою оглох, Пикко? — сурово выдохнул Гвидо. — Орсо — купец первой гильдии. У него на причале пятьдесят клинков. Если мы принесем ему кольцо и труп щенка — Орсо нас зачистит прямо у ворот конторы, чтобы никто в Дженове не узнал, что он собственного племянника заказал. Ему свидетели его греха не нужны. Мы для него — такая же шваль, как Борсо.

Стацио молча сплюнул в осыпь:

— Не отдаст оставшиеся восемьдесят пять?

— Не отдаст, — отчеканил Гвидо. — Он нас на молу повяжет и в море с камнем на шее сбросит. Задаток в пятнадцать солидов мы уже забрали. Мальчика не режем. Уходим прямо сейчас — на север, в верхние перевалы.

— Уходим?! — взвыл Пикко. — Да за сто золотых...

— Заткнись! — Гвидо встал, вскидывая кацбальгер в правой руке. — Ты хочешь сто солидов на том свете считать? По коням! Орсо не станет ждать до завтрашнего полудня. Он отправит загонщиков в рощу уже к вечеру!

Марко стоял у стены, слушая этот разговор.

Дядя платил сто золотых за его смерть. Собственный дядя, брат отца, носивший тот же рельефный якорь на перстне. Внутри у мальчика всё заледенело до звона. Закон отца встал перед глазами, словно выбитый на каменной плите: «Мы не просим. Мы не жалуемся. Мы никогда не прощаем обид».

Марко нащупал перстень под рубахой. Он не станет плакать. Он запомнил имя Орсо так же, как запомнил имя Борсо.

4. Ночь без костра

Они ушли на север, забираясь в крутые, поросшие диким дубняком ущелья над нижним форштадтом.

Ночевали в глубокой промоине под нависающим известняковым карнизом. Огня не разводили. Внизу, за полосой черного леса, горели редкие огни Дженовы — точечные желтые искры мачт и факелов у городских ворот.

Воздух был сырым, пахнущим прелым дубовым листом, диким можжевельником и далеким морским варом.

Пикко сидел у стены промоины, без конца перебирая в пальцах пятнадцать золотых солидов из кошеля Орсо. Монеты тихо, сухо звякали в темноте.

— Восемьдесят пять солидов оставят... — бредил Пикко в темноту. — Нам бы только кольцо отнести...

— Заткнись, Пикко, — проворчал Бово с попоны. — Гвидо прав. Денежный купец за такую тайну всей ватаге горло пропорет. Ешь сало и спи.

Марко лежал у корней дуба, укрывшись тяжелым плащом Гвидо. Чеботы на ногах остыли, пальцы затекли, но он не шевелился.

Рядом, ворочаясь на сухой хвое, сидел Джулиано. Воспитанник Гвидо повернул голову, глядя на Марко сквозь темноту серыми глазами.

— Слышь, синьорино... — прошептал Джулиано. — Слышал, что дядя твой сказал? Ты никому не нужен. Ни твоему роду, ни Гвидо. Гвидо тебя только до первых больших денег тащит. Не зарежет Гвидо — зарежет Пикко за углом.

Марко развернулся на бок. Перстень на кожаном шнурке давил на грудину, давая странную, тяжелую уверенность.

— Пусть попробует, — тихо сказал Марко в темноту.

Джулиано удивленно прищурился, хмыкнул и отвернулся к стене.

5. Утро. Четверо с моря

Серый утренний туман еще не рассеялся над дубовым ущельем, когда спуск перекрыли шелестящие шаги.

Свет едва пробивался сквозь ветви, когда из туманной гущи вышли четверо конных.

Это были не оборванцы из банды Вани-Косого. Нападавшие ехали на сытых, добрых меринах. На каждом были плотные суконные кафтаны веринского кроя с железными бляхами, а у старшего — рослого мужика с кривым шрамом на губе, того самого, что впускал Гвидо в контору, — на кожаном ремне через грудь темнел вышитый золотом знак: якорь и суконный шнур.

Люди Орсо.

— Гвидо Россо! — гаркнул старший, останавливая коня в десяти шагах от промоины. — Мессер Орсо не любит ждать полудня!

Гвидо мгновенно выскочил из промоины, выхватив кацбальгер.

— Вы рано приперлись, шваль! — прорычал командир ватаги.

— Мессер Орсо прислал нас забрать товар прямо сейчас, — старший кнехт вытащил из ножен длинный прямой тесак. — У нас с собой остальные восемьдесят пять золотых солидов. Отдавай щенка и кольцо — и забирай золото. Или мы заберем всё сами, а вас тут и прикопаем.

— Поцелуй меня в задницу вместе с твоим мессером! — гаркнул Бово, поднимаясь во весь рост с секирой в правой руке.

Схватка во влажном дубовом ущелье вспыхнула без секундного промедления.

Стацио спустил тетиву первым. Тяжелый арбалетный болт со свистом пробил железный нашельник второму кнехту и вошел прямо под кадык. Мужик охнул, выронил повод и повалился навзничь с коня, судорожно загребая сапогами сырую листву.

Третий кнехт всадил шпоры в бока коня, пытаясь раздавить Стацио.

Бово, несмотря на больную левую руку, сделал короткий замах правой и с маху всадил лезвие двухручной секиры в шею коня нападавшего. Раздался ужасный, влажный хруст ломаемых позвонков. Конь заверещал, повалился набок, подминая седока под себя. Кнехт закричал от боли, зажатый тяжелой тушей.

Четвертый кнехт — молодой малый в стальной шапке — прорвался в обход промоины, прямо к тому месту, где за вьюками стоял Марко.

— Вот он, щенок! — закричал малый, вытаскивая короткий сапожный нож и направляя коня на мальчишку.

Марко не побежал. Он уперся чеботами в мокрый известняковый корень, нащупал за пазухой ржавый обломок тесака и встал в стойку: правая нога впереди, локоть у ребер, пальцы сжаты вокруг ржавого веретена.

Джулиано, сидевший у вьюка, вскочил первым.

Воспитанник Гвидо не стал убегать. С задорным, злым ревом Джулиано схватил с земли тяжелый острый камень и со всего размаху швырнул его прямо в левый глаз нападавшему коню.

Камень впился в морду лошади. Мерин взвился на дыбы, дико заржав. Кнехт в седле потерял равновесие, но успел наотмашь чиркнуть ножом сверху вниз.

Лезвие задело Джулиано по левому плечу. Сукно кафтана лопнуло, наружу брызнула алая кровь. Джулиано закричал от острой боли, повалился на колени в листву, зажимая рану правой рукой.

Кнехт слетел с оступившейся лошади прямо перед Марко.

Мужик поднялся на колени, перемазанный в грязи, и протянул окровавленную руку к шее Марко, пытаясь сорвать кожаный шнурок с отцовским перстнем:

— Давай сюда кольцо, малец!..

Марко не закричал и не выронил шнурок. Он уперся чеботами в известняк, коротко развернул корпус, как учил Гвидо, и со всего маху чиркнул обломком тесака кнехту по протянутому запястью.

Лезвие рассекло кожу. Кнехт взвизгнул, зажимая окровавленную кисть, но успел вцепиться второй рукой в ночную рубаху мальчика:

— Ах ты, сука!..

Марко впился пальцами в кожаный шнурок на своей шее, не отдавая перстень и упираясь пятками в грязь.

В ту же секунду подоспел Гвидо. Командир ватаги сбил кнехта ударом ноги в спину, перевернул его, наступил сапогом на грудь упавшему врагу и с маху всадил кацбальгер ему под подбородок, окончательно прерывая крик.

Старший кнехт со шрамом на губе, увидев, что трое его людей лежат в грязи, крутанул повод своего коня.

— Вы подохнете, Россо! — заорал он, всаживая шпоры в бока мерина и улетая сквозь туман вниз по ущелью. — Орсо пришлет сорок клинков! Вам из этих гор не выйти!

Гвидо не стал бежать вдогонку. Он стоял у трупа, тяжело дыша, и вытирал окровавленный кацбальгер о подол убитого.

Из ватаги Гвидо никто не погиб.

6. Уход

Пикко подскочил к Джулиано, накладывая грязный бинт на его окровавленное плечо. Рана у одиннадцатилетнего парня была глубокой, прорезавшей суконный рукав до мяса, но кость осталась цела. Джулиано прикусил губу до крови, глотая слезы и не выдавая ни звука.

— Живой, — буркнул Пикко, затягивая узел на плече Джулиано. Затем повернулся к Гвидо: — Гвидо! У нас трое мертвых кнехтов Орсо! Старший ушел в город! Через два часа тут будет полполка из Дженовы! Зачем нам этот щенок?! Отдай им кольцо и тубус, заберем золото и спасемся!

Гвидо подошел к Пикко, схватил его за отвороты кафтана и ударил о ствол дуба так, что у наемника звякнули зубы.

— Заткнись, Пикко! — выдохнул Гвидо ему прямо в лицо. — Если мы отдадим тубус — Орсо нас копытами затопчет! Пока щенок у нас живой — мы можем шантажировать и гильдию в Веринии, и дядю! Щенок — наша единственная броня!

Гвидо оттолкнул Пикко, подошел к Марко и посмотрел на мальчишку.

Марко стоял у корня. На его ржавом обломке тесака алел свежий след чужой крови. Перстень под рубахой оставался нетронутым.

— Молодец, синьорино, — скупо бросил Гвидо. — Не сплоховал.

Наемник повернулся к ватаге:

— Коней под уздцы! Уходим на север, за верхний перевал! Прочь от Дженовы, прочь от побережья! Дядя Орсо вышлет погоню, но в верховьях гор им нас не достать!

Они снимались торопливо.

Бово вел двух раненых лошадей, Пикко помогал Джулиано держаться в седле. Молодой Нанни вел под уздцы гнедого мерина, на котором сидел Марко.

Дженова оставалась сзади — скрытая в густом, сером морском тумане. Огни ее причалов погасли.

Марко сидел в седле прямо. Путлища были коротко подвязаны шнуром, чеботы с конской травой твердо упирались в деревянные стремена. Его правая рука сжимала поводья, а левая легла на грудь — туда, где под рваной ночной рубашкой давило тяжелое серебряное кольцо Лоренцо.

Тубус с бумагами дома пока оставался у Гвидо. Пятнадцать золотых солидов задатка лежали в кошеле командира. А в это же время люди Орсо выезжала из ворот Дженовы в погоню.

Лошади шагали по каменистой тропе. Восьмилетний сын Лоренцо смотрел вперед, сжимая поводья сбитыми пальцами, и про себя, не разжимая губ, повторял имя дяди.

Глава 6

Глава 6

Погоня с якорем

1. Северный ход

Тракт на северные перевалы уходил не вверх — он ломался крутыми, зубастыми каменными ступенями, зажатыми между чёрными сосновыми крутоярами.

Дженова осталась снизу, за тяжёлой грядой известняковых выработок. Морской туман больше не лип к ноздрям, но воздух становился острее с каждым часом: в нём выгорали солёные запахи ворвани и рыбы, уступая место холодному сырому ветру, пахнущему прелой сосновой хвоей, мокрым сланцем и диким чесноком.

Лошади шли тяжело. Гнедой мерин Гвидо выдувал из ноздрей длинные белые клубы пара, подковы выбивали из липкой горной грязи тугие сероватые брызги.

Марко сидел сзади на втором заводном мерине. Его ноги в чужих чеботах, туго набитых конской травой и обрывками льняной ветоши, онемели от беспрерывной тряски. Каждое движение лошади вбивало путлища, подвязанные суконным шнуром, прямо в лодыжки. Под ночной рубахой, испачканной сажей и чужой запёкшейся кровью, тяжёлое серебряное кольцо Лоренцо тёрло кожу над солнечным сплетением. Кожаный шнурок натёр шею до глубокого красного рубца, но Марко держал поводья сам, не ослабляя хватки сбитых, оцарапанных пальцев.

Чуть позади ехал Пикко, придерживая под уздцы лошадь Джулиано.

Одиннадцатилетний воспитанник Гвидо был бел как известь. Его левая рука, пробитая сапожным ножом кнехта у дубовой промоины, была туго примотана грязным суконным бинтом к животу. На каждой выбоине тропы, когда конь оступался на мокром сланце, Джулиано судорожно втягивал воздух сквозь сжатые зубы, и его нижняя губа кровоточила под сухой коркой. Костяной нож на его поясе качался в такт шагам, но левой рукой парень больше не мог даже схватить заново повод.

— Сучьи потроха... — ругался Пикко, сплёвывая в сосновые иголки под ногами коня. — Загнали коней! У гнедого правая бабка налилась, он до вечера хромать начнёт! Гвидо, слышишь? Мы из-за этого щенка в этих горах и ляжем!

— Заткнись, Пикко, — отсекал Гвидо Россо с переднего седла, не поворачивая головы. — Хромой конь пойдёт под вьюк. Пешком пойдёшь, если языком крутить не перестанешь.

— Да на кой чёрт нам пешком идти?! — не унимался Пикко. На его веснушчатом лице проступала сухая, жёлчная злость. — Орсо за нами сорок клинков выслал! Старший кнехт ушёл в город, он через два часа поднял всю причальную стражу! Они нас на перевале сожрут и не почешутся! Задаток в пятнадцать солидов у нас за пазухой! Сбросили щенка в овраг — и ищи нас в сосновых борах!

Бово, ехавший между ними, тяжело повернул широкую голову в стальном шеломе. Его левая рука, сожжённая до чёрной корки в можжевеловых углях, покоилась на ременной петле, но в правой руке гигант уверенно держал повод.

— Гвидо прав, Пикко, — хрипло прорычал Бово. — Отдашь тубус без щенка — Орсо нас по побережью догонит и на мачтах повесит. Ему свидетели не нужны. Сиди и не скули, пока чекан в башку не прилетел.

Молодой Нанни шёл пешим, ведя под уздцы хромающего мерина. Парню едва исполнилось шестнадцать, но после того, как он всадил щепу в горло ползущему возчику у мельницы, из его рта не вырвалось ни единого слова. Его губы были сжаты в серую бескровную нить, глаза смотрели исключительно под ноги, в мокрую осыпь. На поясе Нанни качался короткий чекан с запятнанным молотком, а пальцы беспрестанно дёргали тугой ремень походной сумы.

2. След

К полудню тракт вывел ватагу к развалинам старой известняковой каменоломни.

Здесь гора разламывалась на два глубоких, поросших диким терновником ущелья. Серые уступы скал нависали над тропой, закрывая выцветшее осеннее небо.

Стацио, уходивший вперёд дозором, съехал по осыпи прямо к ногам коня Гвидо.

Арбалетчик свалился с седла, прижал повод к бедру и поднял три пальца в мокрой кожаной перчатке:

— Идут.

Гвидо мгновенно осадил гнедого мерина:

— Сколько?

— Десятка полтора, — отчеканил Стацио, тяжело выдыхая сырой пар. — Всадники. Все в плотных суконных кафтанах веринского кроя. На груди у каждого — золочёный якорь. Старший со шрамом на губе ведёт. Идут быстро, по следам подков. Наш хром их прямо к нам приведёт.

— Казённики Орсо... — выдохнул Пикко, наливаясь смертельной бледностью. — Я же говорил! Они нас в лоб сомнут!

— В лоб не примем, — отрезал Гвидо. В его темно-карих глазах вспыхнул сухой, хищный расчёт старого солдафона. — Они думают, что мы прём по главному тракту к верховьям. Поворачиваем в рудоносную промоину.

— В промоину?! — вылупился Бово. — Там же тупик у старой штольни!

— Там теснина, — Гвидо схватил повод марковского мерина и круто развернул лошадь в боковой проход между завалами серого известняка. — В теснине их пятнадцать клинков ни черта не стоят. Они не смогут встать в лаву. Пойдут по одному. Стацио со скалы снимет двоих, остальных в проходе прижмём. Спешивайся! Быстро!

Они загнали лошадей в узкую щель между двумя высокими каменными стенами старой каменоломни. В глубине промоины стоял душный холод, пахло мокрым известняком, ржавой водой и старым птичьим помётом.

Гвидо соскочил с коня, подбежал к Марко и сдёрнул мальчика с седла. Чеботы Марко с тупым стуком ударились о щебень.

— Синьорино, за этот валун, — скомандовал Гвидо, вталкивая мальчика в узкую щель между двумя каменными блоками. — Джулиано — с ним! Не вылезать, пока я не заору. Кольцо под рубахой руками не трогать. Если кто из кнехтов прорвётся — чиркай обломком, но в лоб не лезь. Понял?

— Понял, — скупо выдохнул Марко.

Марко опустился на колени в сырой щебень за валуном. Колено под рваной штаниной горело под засохшей коркой кровяной грязи. В правой руке мальчик крепко сжал ржавый обломок тесака с деревянным веретеном, на котором оставался тёмный, высохший след крови из запястья кнехта.

Джулиано сполз рядом. Воспитанник Гвидо прижался здоровым правым плечом к камню, тяжело дыша. На его лбу выступали крупные капли пота, левая рука в бинтах беспомощно висела вдоль туловища.

3. До удара

Каменоломня погрузилась в серую, холодную тишину. Дождь не шёл, но сырой туман полз по каменным стенам промоины, выпадая на лезвиях оружия мелкими каплями.

Огня не разводили. Ватага распределилась по узкому каменному коридору.

Стацио взобрался на верхний карниз над входом в промоину, затаившись за грудой известняковых осколков с арбалетом на коленях. Бово встал у правого косяка теснины, опираясь левым локтем о камень и держа двухручную секиру в правой руке. Пикко беспрестанно переминался с ноги на ногу у поводьев лошадей, сжимая в пальцах рукоять мизерикордии.

— Гвидо... — шепотом позвал Пикко, подбираясь к командиру. — Пока они не вошли... Давай бросим щенка у входа! Перстень и тубус отдадим! Скажем, что сами едва вырвались! Они заберут тубус и уйдут к Орсо!

Гвидо даже не повернул головы к нему. Командир ватаги сидел на корточках, проверяя натяжение подпруги у гнедого.

— Ты дурак, Пикко, — сурово выдохнул Гвидо. — Орсо послал пятнадцать клинков не для того, чтобы забрать тубус. Он послал их, чтобы стереть всю нашу ватагу до единого человека. Ему не нужны свидетели, которые знают, что он вымогатель и заказчик своего племянника. Отдашь щенка — нас прямо здесь и закопают.

— А так нас не закопают?! — прошипел Пикко, наливаясь багровой злостью. — Их пятнадцать!

— В этой щели их пятнадцать стоят ровно столько же, сколько трое, — отчеканил Гвидо. — Они не смогут проехать на конях. Пойдут пешими. А пешими на мокром известняке Бово их секирой на фарш порубит. Заткнись и держи мизерикордию.

Марко в своей щели слышал каждое слово.

Он лежал у мокрого известнякового блока, вжимаясь грудью в холодный камень. Под рубахой серебряное кольцо отца казалось выточенным из льда. Дядя Орсо выслал пятнадцать человек. Пятнадцать клинков с вышитым золотом якорем на груди — тем самым якорем, который стоял над воротами его собственного дома под Веринией.

Джулиано в темноте промоины повернул голову. Его серые глаза белели в сумерках щели двумя сухими, злыми щелями.

— Слышал, синьорино? — шёпотом проговорил Джулиано. Голос у него прерывался от боли в раненном плече. — Пикко тебя прямо сейчас резать готов. Если Гвидо в этой щели клинок в горло получит — Пикко твой тубус сбагрит за две монеты, а тебя кнехтам Орсо на копьё бросит.

Марко не ответил. Он повернулся на бок, нащупал пальцами кожаный шнурок на шее и крепко сжал его в кулаке.

— Не получит, — тихо сказал Марко в темноту.

— Кто не получит? — прищурился Джулиано.

— Гвидо, — отчеканил мальчик. — Он слишком опытный воин.

Джулиано удивлённо усмехнулся, вытирая пот со лба здоровой рукой, и уткнулся подбородком в колени.

4. Удар погони

Вход в промоину зашуршал.

Конские подковы с цоканьем и треском ударились о мокрый сланец у самого поворота. Затем раздался сухой, уверенный голос старшего кнехта со шрамом на губе:

— Спешивайся! В щель по одному не лезть! Первые двое со щитами вперёд! Гвидо Россо внутри! За живого щенка и тубус мессер Орсо выплатит каждому по пять золотых солидов! За головы наёмников — по два!

— Пошёл ты в задницу со своими солидами! — рявкнул из теснины Бово.

Схватка во влажном каменном коридоре вспыхнула мгновенно, без долгих криков.

Первый кнехт — рослый мужик в мятом стальном шеломе и плотном суконном кафтане — шагнул в поворот теснины, выставив перед собой короткий дубовый щит, окованный железом. За ним дыша в затылок шёл второй, держа наготове длинный прямой тесак.

Стацио на верхнем карнизе не ждал.

Сверху раздался сухой, хлёсткий щелчок спустившейся тетивы.

Тяжёлый арбалетный болт пробил верхнюю кромку дубового щита первого нападавшего, вошёл мужику прямо под глазницу и выскочил из загривка вместе со сгустками мозга. Кнехт даже не успел вскрикнуть — он просто упал вперёд на мокрый известняк, распластавшись на камнях и заблокировав узкий проход своим телом.

Второй кнехт попытался перешагнуть через упавшего товарища, подняв тесак для удара.

Бово встретил его на шаге. Тяжёлый наёмник, упираясь сапогами в щебень, сделал короткий, мощный замах правой рукой и с маху обрушил лезвие двухручной секиры врагу на плечо. Раздался ужасный, влажный хруст — сталь прорубила железный наплечник, ключицу и рёбра до самой грудины. Кнехт взвизгнул диким, захлёбывающимся голосом и рухнул на первый труп, заливая известняк густой тёмно-бордовой кровью.

— Налегай! — заорал из тумана за поворотом голос старшего кнехта. — Задави их числом!

Третий и четвёртый кнехты рванулись в теснину одновременно, отпихивая сапогами умиравших.

Молодой Нанни стоял у левой стены теснины. Парню едва исполнилось шестнадцать, он молчал двое суток, но в этот момент он шагнул вперёд, поднимая свой тяжёлый чекан обеими руками.

Он попытался ударить третьего кнехта железным молотком в висок.

Удар был точным, но узость каменного коридора сыграла роковую роль. Короткое древко чекана зацепилось за выпирающий известняковый корень на стене. Чекан вильнул в воздухе, соскользнул по стальной шапке нападавшего, лишь чиркнув по железу.

Кнехт — опытный, натасканный наёмник из причальной стражи Дженовы — не стал фехтовать. Он сделал быстрый подшаг и с силой всадил длинный прямой тесак Нанни прямо в центр груди, снизу вверх под рёбра.

Лезвие вошло с сухим, трескучим хрустом.

Нанни даже не ойкнул. Его глаза — серые, расширенные от ужаса — широко раскрылись. Из его рта не вырвалось ни единого слова, только густая, пенистая струя крови выплеснулась на суконный кафтан нападавшего. Чекан выпал из его одревесневших пальцев. Парень качнулся вперёд, уткнувшись лбом в грудь убившего его кнехта, и сполз на мокрый известняк, поджав ноги под себя.

— Нанни! — взревел Бово.

Гвидо Россо прыгнул вперёд из тени валуна. Командир ватаги не стал замахиваться. Его кацбальгер описал короткую, скупую дугу, втыкаясь прямо в горло кнехту, уложившему Нанни. Сталь вошла по самую эфесную чашку. Гвидо упёрся сапогом в живот упавшего врага и с силой выдернул клинок.

В этот момент пятый кнехт — юркий малый в кожаной безрукавке — скользнул поверх трупов у входа и прорвался в глубь промоины, прямо к каменному блоку, за которым сидели Марко и Джулиано.

— Вот они, щенки! — закричал малый, вытащил длинный засапожный нож и потянулся окровавленной левой рукой к Марко. — Сюда! Перстень здесь!

Марко не побежал. Он упёрся чеботами в мокрый известняковый корень, нащупал за пазухой ржавый обломок тесака и встал в стойку: правая нога впереди, локоть у рёбер, пальцы сжаты вокруг деревянного веретена.

Джулиано, сидевший у валуна, рванулся вперёд первым.

Несмотря на раненное плечо, воспитанник Гвидо вскочил и со всего размаху боднул кнехта головой в живот. Мужик качнулся, ругаясь сквозь зубы, и, отмахиваясь правой рукой, ударил Джулиано локтем по больным рёбрам. Джулиано задохнулся, полетел навзничь, больно разбередив рану на плече — суконный бинт мгновенно намок свежей алой кровью.

Кнехт подался вперёд, протягивая грязную руку к шее Марко, пытаясь сорвать кожаный шнурок с отцовским перстнем:

— Давай сюда кольцо, малец!..

Марко не выронил шнурок. Он вспомнил урок Гвидо в осыпи. Мальчик сделал шаг влево, разворачивая корпус за счёт бёдер, и со всего маху чиркнул обломком тесака кнехту по протянутому запястью.

Ржавая сталь рассекла кожу и жилы. Кнехт взвизгнул от острой боли, выронил нож и отскочил на шаг назад, зажимая окровавленную кисть правой рукой:

— Ах ты, сука!..

В эту же секунду из дыма и пыли выскочил Гвидо. Командир ударил сапогом на колено оступившегося кнехта и с маху всадил кацбальгер ему под подбородок, снизу вверх. Остриё клинка с хрустом вышло через верхнее нёбо врага. Мужик обмяк и повалился ничком прямо на чеботы Марко.

За поворотом промоины раздались крики и топот. Старший кнехт со шрамом на губе, увидав, что четверо его людей лежат в каменном коридоре мёртвыми, а сверху Стацио снова взводит ворот арбалета, выкрикнул команду отступать:

— Назад! Назад к коням! В теснине их не взять!

Остатки погони убегали по ущелью, брякая железом и звеня подковами по мокрому сланцу.

В промоине установилась звенящая, тяжёлая тишина.

5. После

Нанни лежал у стены промоины.

Его тело поджалось, чекан валялся в двух шагах в мокрой грязи. Из раны под рёбрами больше не текла кровь — она застыла тёмно-бурым желеобразным пятном на белом сукне его рубахи. Глаза шестнадцатилетнего парня оставались широко раскрытыми, смотря в серый известняковый потолок ущелья.

Из ватаги Гвидо никто больше не погиб.

Бово опустился на колени рядом с Нанни. Тяжёлый наёмник молча провёл мозолистой правой ладонью по лицу парня, закрывая ему веки.

— Молодой был... — глухо пробормотал Бово. Голос его дрожал от скрытой тяжёлой злости. — Первую неделю с нами ходил.

Пикко подскочил к Гвидо, схватив командира за рукав кафтана. Веснушчатое лицо Пикко было перекошено от страха и бешенства:

— Гвидо! Нанни готовый! У нас минус один клинок! А эти гады сейчас вернутся с подмогой! Отдай им тубус и перстень, заберём пятнадцать солидов и уйдём в горы! На кой хрен нам этот щенок, если нас из-за него по одному перебьют?!

Гвидо поворачивался медленно. Его кацбальгер был покрыт густой, почти чёрной кровью до самой эфесной чашки. Он схватил Пикко за шиворот и с силой впечатал его спиной в каменную стену промоины.

— Заткнись, Пикко! — выдохнул Гвидо ему прямо в вылупленные глаза. — Нанни сдох, потому что древком за корень зацепился! А синьорино жив, потому что в стойке стоял и запястье кнехту вскрыл! Живой щенок с тубусом за пазухой — наша единственная плата за всю эту резню! Без него мы — просто четверо нищих мародёров, которых Орсо на первой же виселице повесит!

Гвидо оттолкнул Пикко, подбежал к Джулиано и осмотрел его плечо. Рана снова открылась, суконный бинт промок, но парня до кости не достало. Гвидо жёстко перетянул узел на плече воспитанника:

— Терпи, Джулиано. До вечера не умирать.

Марко стоял у валуна. На его ржавом обломке тесака засыхал свежий след чужой крови. В его глазах не было ужаса.

Он посчитал ватагу.

Живые клинки: Гвидо, Бово, Пикко, Стацио. Четырём взрослым мужчинам с железом на поясе теперь противостоял весь мир. И двое мальчишек: раненый Джулиано и он сам, Марко Валериани.

Шесть человек.

Рота Гвидо превратилась в остаток. Но этот остаток шёл дальше.

6. Финал

Они снимались торопливо, не тратя времени на погребение.

Тело Нанни оставили в глубокой щели каменоломни, завалив его сверху плоскими известняковыми плашками и сухими ветками терновника. Его чекан Бово забрал себе, засунув за пояс.

Ватага уменьшилась. Теперь их было четверо клинков и двое мальчишек: Гвидо, Бово, Пикко, Стацио, раненый Джулиано и Марко.

Они двигались дальше на север, уходя всё выше в хребты, подальше от морского побережья и городских дорог Дженовы.

Следы погони затерялись в нижних ущельях, но Гвидо знал: Орсо не успокоится. Купец, выставивший пятнадцать солидов задатка за смерть собственного племянника, пришлёт новые отряды, как только старший кнехт вернётся в город.

Марко сидел в седле второй заводной лошади. Путлища были туго затянуты шнуром, чеботы с конской травой твёрдо упирались в деревянные стремена.

Мальчик держал поводья сам. Правая рука его огрубела, пальцы были сбиты до кровоподтёков, но он не ослаблял хватки. Под рубахой на шее тяжёлый серебряный перстень Лоренцо казался раскалённым от ходьбы.

Вощёный тубус с оригиналом векселей пока оставался за пазухой у Гвидо Россо. Пятнадцать золотых солидов задатка лежали в кошеле командира. Погоня дяди Орсо висела за спиной в туманных распадках.

Но восьмилетний сын Лоренцо смотрел вперёд — на сухие, покрытые снегом верхушки верхних перевалов, сжимая поводья и отсчитывая каждый шаг своей новой дороги.

Глава 7

Глава 7

Пять ртов

1. Утро без Нанни

Рассвет над верхними проходами был цвета сырого сланца — холодный, плоский, обесцвеченный ледяной моросью.

Ватага двигалась молча. На третьем мерине, где ещё вчера ездил Нанни, теперь болтался только пустой свободный повод, захлёстнутый бечёвкой вокруг луки. Коричневый чекан парня с запятнанным железным молотком качался у Бово на поясе, звякая о бляхи кафтана при каждом шаге лошади.

Никто не оглядывался. За спиной, на три мили ниже по ущелью, осталась щель каменоломни, где под плашками известняка лежал шестнадцатилетний мальчишка с пробитой грудью.

— Повод затяни, Пикко, — не поворачивая головы, бросил Гвидо Россо.

Командир ватаги шёл первым на своём гнедом мерине. На его кожаном кафтане у левого локтя темнел свежий прорез — след от короткого тесака кнехта, залепленный сухой сосновой смолой. Кацбальгер на его поясе был вычищен песком до серого блеска, но в пазах эфесной чашки ещё держалась бурая корка запекшейся крови.

— Повод, говорю, затяни, — повторил Гвидо, когда конь Нанни оступился на мокром валуне и натянул ремень. — Упустишь лошадь — сам под вьюк встанешь.

— Да на кой хрен нам его конь?! — выкрикнул Пикко, резко дёрнув ремень на себя.

Худой наёмник сидел в седле боком, поджимая ноги от ледяной воды, падавшей с сосновых ветвей. Его веснушчатое лицо от непрерывной скачки и страха усохло, обтянулось жёлтой кожей, глаза бегали по уступам скал.

— Нанни нет! — зашипел Пикко, подаваясь вперёд к спине Гвидо. — Человека нет! Рот закрылся! А мы тащим за собой его лошадь и этого щенка! Нам овса до вечера не хватит!

— Конь везёт серебро и сукно, — ровно отозвался Бово со своего места.

Тяжёлый наёмник ехал третьим, прижимая больную левую руку к груди. Воспаление на прижоге окончательно сменилось твёрдым чёрным струпом, но Бово правил правой рукой, дёргая повод туго и скупо.

— Конь ест траву под ногами, — добавил Бово, повернув к Пикко широкое лицо в стальном шеломе. — А ты ешь моё сало. Закрой рот, Пикко.

Марко сидел на втором заводном мерине, держась за узду сбитыми пальцами. Ноги в чужих тяжёлых чеботах, набитых сухой конской травой, не чувствовали пальцев — холод пробивал воловью кожу насквозь. Под ночной рубахой на шее натянулся кожаный шнурок. Тяжёлое серебряное кольцо Лоренцо лежало на грудине, ожог от рельефного якоря подсох, но давил при каждом наклоне туловища.

Марко смотрел на пустой повод коня Нанни. Мальчик не плакал. В его голове не было жалости к умершему парню — только сухой, тяжёлый факт: ватага стала меньше на один клинок.

Рядом, перекинув ногу через заднюю луку седла своего коня, ехал Джулиано. Одиннадцатилетний воспитанник Гвидо был бледнее утреннего тумана. Суконный бинт на его левом плече, пробитом ножом кнехта, намок свежей кровью, от раны несло кислым медовым пластырем, который Гвидо приложил на последней стоянке. Джулиано держался правой рукой за луку, его зубы впились в нижнюю губу до синевы, но парень не издавал ни звука, помня жёсткую руку Гвидо.

2. Хлеб и трещина

Они остановились через три часа у подножия сланцевого карниза, где из щели в камне выбивался узкий, прозрачный ручей.

Огня не разводили. Гвидо достал из перемётной сумы остаток ржаного каравая, затвердевшего до плотности сухого дерева, и круг старого козьего сыра, порыжевшего от плесени.

Паёк делился сурово.

Гвидо отрубил кацбальгером четыре неровных куска хлеба и три тонкие пластины сыра. Первые куски получили Бово и Стацио. Арбалетчик молча взял свой пай, опустился на камни у ручья и достал из кожаного чехла деревянный ворот арбалета.

— Болтов сколько? — спросил Гвидо, опустившись перед Стацио на корточки.

— Четыре, — отчеканил Стацио. Голос у арбалетчика был сухим, как треск сухой сосновой иглы под сапогом. — Один с резным пером, три простых. Наконечники надо точить, после вчерашней промоины ржа пошла.

— Четыре... — пробормотал Гвидо, вытирая лезвие кацбальгера о штанину. — Мало.

— Мало?! — снова вспыхнул Пикко, швыряя свою корку на гравий. — Да у нас всего мало! Болтов четыре! Наёмников четверо! У Бово рука висит! У Джулиано плечо гниёт! А ты сидишь и ждёшь, пока сорок клинков Орсо нас на этой тропе в загон возьмут!

Пикко прыгнул к Марко, схватил мальчика за воротник рваной ночной рубашки и дёрнул на себя:

— Давай сюда перстень, щенок! Гвидо, отдай им тубус! Заберём пятнадцать солидов задатка, продадим коней в верхнем посаде и уйдём за горы! Зачем нам таскать эту обузу?!

Марко не закричал. Он упёрся чеботами в мокрый гравий, развернул корпус, как учил Гвидо, и изо всех сил ударил Пикко обломком ржавого тесака по запястью — не лезвием, а тяжёлым деревянным веретеном рукояти.

Дерево с сухим треском врезалось Пикко в кость.

Наёмник взвизгнул от неожиданности, отдёрнул руку и отскочил на шаг, зажимая сбитые пальцы:

— Ах ты, сука! Маленькая падаль!

— Руки убери, Пикко, — ровно проговорил Гвидо, поднимаясь во весь рост.

Командир ватаги не стал вытаскивать меч. Он просто сделал быстрый подшаг и с маху всадил тяжёлый кулак Пикко прямо в переносицу.

Раздался сухой, трескучий хруст кости. Пикко задохнулся, выплюнул сноп алой крови и повалился навзничь на мокрый сланец, зажимая лицо руками и завывая от боли.

— Ещё раз к мальчишке сунешься без моего приказа — я тебе мизерикордию в печень всажу, — спокойно произнёс Гвидо, вытирая окровавленные костяшки перчатки о подол плаща. — Живой синьорино с тубусом — наша единственная плата за всю эту дорогу. Без него ты — нищий резатель, которого за первой же калиткой стража повесит.

Бово на камне даже не повернул головы на вопли Пикко. Тяжёлый наёмник продолжал сухой ветошью протирать железо секиры, аккуратно очищая зубья от застрявшей конской шерсти.

Марко опустился на гравий. Его пальцы на ржавом веретене перестали дрожать. Он сжал колени и впился зубами в свою жёсткую корку хлеба, проталкивая сухие комки сквозь сжатое горло.

Закон отца лежал в его голове тяжёлым, нерушимым камнем. Он не пожаловался. Он ответил сам.

3. Малая работа

К полудню тракт вывел их из голых скал к верхнему лесистому долу, где у истоков речушки стояла одинокая купеческая каменоломня и прилегающий к ней смолокуренный хутор.

Во дворе хутора кипела суета. Смолокур — кряжистый мужик в промасленной кожаной безрукавке — и двое работников в сермягах судорожно пытались вытащить из глубокой промоины тяжёлую телегу, навьюченную бочками с сосновой смолой. Одно из деревянных колёс телеги лопнуло, ось просела в жидкую глину, а из кустов терновника на краю леса за хутором вышли четверо бродячих резателей из нижних посадов.

Бродяги были в рваных стёганых кафтанах, с дубинами и длинными сапожными ножами. Они не торопились — стояли у края грязи, выжидая, пока смолокуры выбьются из сил.

— Гвидо, — негромко сказал Стацио, придерживая своего коня. — Местные. Похоже, смолу отжать хотят.

Гвидо прищурился, разглядывая телегу и четыре бочки с красными гильдейскими клеймами веринского посада.

— Подходим, — бросил командир ватаги. — Коней в рябину. Синьорино, Джулиано — держите поводья у амбара. Из тени не вылезать.

Ватага въехала во двор хутора молча.

Смолокур при виде четверых конных с обнажённым железом сжался у колеса, хватаясь за тяжёлый топор для рубки сучьев.

— Слышь, хозяин! — гаркнул Гвидо, останавливая мерина перед застрявшей телегой. — Защита нужна? За две бочки смолы и мешок овса очистим край леса.

— Две бочки?! — заверещал смолокур. — Да вы с ума сошли, капитаны! Смола веринская, гильдейская!

— Тогда отдай телегу этим гусям с ножами, — ухмыльнулся Гвидо, указывая кацбальгером на бродяг у терновника. — Они из тебя смолу вместе с кишками выдавят.

Бродяги в терновнике, увидав, что к хутору подошла конная ватага с тяжёлым железом и арбалетом, оценили расклад за три секунды. Старший из них — высокий плечистый малый с выбитым глазом — сплюнул в грязь, засунул нож за пояс и сурово бросил своим:

— Уходим. Не наша добыча.

Они развернулись и быстро скрылись в густом сосновом подлеске.

— Вот и вся работа, — хмыкнул Гвидо, слезая с коня. — Давай овёс, хозяин. И солонины круг. А ось мы тебе сейчас за пять минут выправим.

Бово подошёл к поваленной телеге, заложил свою здоровую правую руку под дубовый кузов, упёрся сапогами в глину и с коротким, страшным рыком приподнял просевший край телеги. Смолокуры торопливо завели под ось дубовую слегу.

Смолокур вынес ватаге круг старого солёного сала, мешок сушёного овса для лошадей и десяток медяков веринского чекана.

Марко видел всю эту работу из-за угла амбара, удерживая поводья заводных лошадей. Для наёмников это было привычным ремеслом — не великая битва, не родовой замок, а обычная торговля силой на тракте. Они продавали своё железо за сухой овёс и кусок сала, чтобы дожить до следующего дня.

Марко сжал поводья. Он знал: когда он вырастет, он не станет наниматься за сало. Он станет тем, кто покупает таких, как Гвидо.

4. Второй удар якоря

Они ушли от смолокурни через час, поднимаясь по узкому каменному коридору к верхнему перевалу.

Здесь, у истока ручья, тракт сжимался между двумя отвесными скалами из чёрного сланца. На дне промоины бежала ледяная, пенистая вода, выбивая из-под камней сизый туман.

— Стой! — резко выбросил ладонь Стацио.

Арбалетчик не успел закончить фразы.

Из густого тумана во входе в теснину выскочили шестеро конных.

Это были не бродяги с хутора. Всадники ехали на сытых, сильных меринах. На каждом были плотные суконные кафтаны веринского кроя с железными наплечниками, а у старшего — рослого кнехта со шрамом на губе — на кожаном ремне через грудь снова темнел вышитый золотом знак: якорь и суконный шнур.

Люди Орсо прошли через нижний лес и срезали угол по старой смолокуренной тропе.

— Гвидо Россо! — заорал старший, всаживая шпоры в бока коня. — Мессер Орсо платит золотом за ваши жалкие жизни!

Схватка во влажном каменном коридоре вспыхнула мгновенно.

Стацио успел вскинуть свой арбалет. Натянутая тетива щелкнула с сухим, металлическим звоном.

Тяжёлый арбалетный болт с резным пером вошёл первому кнехту прямо в центр горла, пробив железный нашельник. Мужик захлебнулся, выронил повод и повалился навзничь из седла прямо в ледяную воду ручья.

Но второй кнехт — рослый малый с длинным прямым тесаком — не оставил Стацио времени на перезарядку.

Пока Стацио опускал арбалет и судорожно вставлял сапог в железное стремя ворота, чтобы натянуть тетиву, кнехт налетел на него сверху. Тяжёлый конь нападавшего грудью сбил арбалетчика с ног.

Стацио упал на мокрый сланец. Кнехт в седле не стал фехтовать — он просто наотмашь обрушил лезвие тесака сверху вниз.

Тяжёлая сталь с ужасным, влажным хрустом вошла Стацио прямо в открытую шею между воротником и стальной шапкой.

Кожа разошлась мгновенно. Из глубокого разреза вырвался фонтан тёмной, дымящейся крови, залив деревянный лож арбалета и мокрый сланец. Стацио даже не закричал — его глаза широко раскрылись, из рта выплеснулся сгусток пены, и он обмяк, уткнувшись лицом в пенистую воду ручья.

Арбалет выскочил из его рук и уплыл по течению.

— Стацио! — зарычал Бово.

Тяжёлый наёмник рванулся вперёд. Его двухручная секира в правой руке описала короткую, страшную полудугу. Лезвие рухнуло на плечо кнехта, отсекая руку вместе с суконным рукавом и прорубая рёбра до самого сердца. Кнехт заверещал тонко, по-заячьи, и повалился с коня в воду.

Гвидо скользнул под третьего конного. Его кацбальгер вошёл врагу под левую лопатку снизу вверх. Мужик судорожно дёрнулся и сполз на гальку.

Четвёртый кнехт прорвался к задним лошадям, где у стены стояли Марко и Джулиано.

— Вот он, щенок! — закричал малый, хватаясь за повод марковского мерина. — Живым беру!..

Джулиано, сидевший у валуна, попытался выхватить свой костяной нож правой рукой, но раненное левое плечо рванулось от резкого движения. Суконный бинт лопнул, наружу выхлестнула алая кровь. Джулиано закричал от нестерпимой боли и повалился на колени в известняковую грязь.

Кнехт нагнулся с седла, протягивая грязную руку к шее Марко, пытаясь сорвать кожаный шнурок с отцовским перстнем:

— Давай сюда кольцо!..

Марко не побежал. Он вспомнил урок Гвидо в осыпи. Мальчик сделал короткий шаг влево, разворачивая корпус за счёт бёдер, и со всего маху чиркнул обломком тесака кнехту по протянутому запястью.

Ржавая сталь рассекла кожу и жилы. Кнехт завыл от острой боли, выронил повод и отскочил в седле, зажимая окровавленную кисть.

В эту же секунду Гвидо настиг его сзади. Командир ватаги прыгнул на запятки коня и с силой всадил кацбальгер кнехту под подбородок. Сталь с хрустом вышла из верхнего нёба. Мужик обмяк и вывалился из седла.

Старший кнехт со шрамом на губе, увидав, что четверо его людей лежат в окровавленном ручье, а Бово подбирает с земли чекан Нанни, крутанул повод своего мерина.

— Вы подохнете, Россо! — закричал он, всаживая шпоры в бока коня и улетая сквозь туман вниз по ущелью. — Орсо пришлёт новые отряды! Из этих гор вы не выйдете!

Гвидо не бежал следом. Он стоял у ручья, тяжело дыша, и вытирал окровавленный кацбальгер о подол убитого.

5. После Стацио

Ручей у скалы был красным от крови.

Стацио лежал ничком в пенистой воде. Его арбалет застрял между двумя известняковыми блоками ниже по течению — струны были порваны, деревянный лож расколот копытом коня.

Арбалета в ватаге больше не было. Арбалетчика больше не было.

Пикко подскочил к телу Стацио, дико оглядывая распадок. Его веснушчатое лицо перекосило от смертельного ужаса. Он развернулся к Гвидо, схватил его за отвороты кафтана и закричал в самое лицо командира:

— Стацио готовый! Нанни готовый! Арбалета нет! У нас осталось три клинка! Три, Гвидо! Кто следующий?! Я?! Ты?! Или этот долбаный щенок?!

Пикко выхватил из ножен мизерикордию и бросился к Марко:

— Я сам его прирежу! Отдадим кольцо и тубус! Нам жить надо!

Гвидо не стал кричать. Он просто сделал шаг вперёд и со всего маху коротко ударил Пикко кулаком в живот, под дых.

Наёмник задохнулся, согнулся пополам, выронил нож и повалился в мокрую грязь, судорожно загребая руками воздух и пытаясь глотнуть кислород.

Гвидо наступил сапогом ему на лопатку, придавливая к камням:

— Заткнись, падаль! Ещё один шаг к мальчишке — и я тебе сам горло вскрою!

Гвидо нагнулся, поднял из грязи мизерикордию Пикко и засунул себе за голенище сапога:

— Мы дойдём до верхних перевалов. Живой щенок — наша плата за Нанни и за Стацио. Если ты ещё раз заскулишь о сдаче — я тебя у ручья брошу. Понял?

Пикко кивал, глотая сопли и кровь из разбитого носа, судорожно хрипя в известняковой грязи.

Бово молча подошёл к телу Стацио, подхватил его под мышки и отволок к подножию скалы, завалив сверху плоскими известняковыми плашками.

Марко стоял у стены. На его ржавом обломке тесака засыхал свежий след чужой крови.

Он молча посчитал ватагу.

Живые клинки: Гвидо, Бово, Пикко. Троим взрослым мужчинам с железом на поясе теперь противостоял весь мир. И двое мальчишек: раненый Джулиано и он сам, Марко Валериани.

Пять ртов.

Рота Гвидо превратилась в остаток. Но этот остаток шёл дальше.

6. Финал

Они снимались торопливо, не дожидаясь, пока погоня Орсо подтянет новые силы.

Убитых коней кнехтов бросили в ущелье. Запасных лошадей перепрягли. Пикко, держась за ушибленный живот и ругаясь сквозь зубы, взгромоздился на своего мерина. Джулиано сидел в седле прямо, зажав раненное плечо суконной попоной.

Марко сидел на втором заводном мерине. Путлища были туго затянуты шнуром, чеботы с конской травой твёрдо упирались в деревянные стремена.

Мальчик держал поводья сам. Его пальцы, сбитые и исцарапанные, обхватывали ремень прочно. Под рубахой на шее серебряное кольцо Лоренцо прожигало грудь тяжёлым холодом.

Вощёный тубус с оригиналами векселей оставался за пазухой у Гвидо. Пятнадцать золотых солидов задатка лежали в кошеле командира. Погоня Орсо отстала, но не была снята.

Лошади шагали по каменистой тропе, забираясь всё выше в белые, покрытые снегом верхушки перевалов.

Дженова и море остались далеко сзади — скрытые в серой туманной дымке. Сожжённая усадьба под Веринией лежала за сотню миль к югу. Дорога больше не вела назад.

Восьмилетний сын Лоренцо смотрел в верхушки гор. Вслух он оставался безымянным синьорино в обозе трёх наёмников. Но про себя, не разжимая губ, он повторял отцовский закон, пересчитывая пять оставшихся ртов и запоминая каждый шаг своего пути.

Глава 8

Глава 8

Снег на перевале

1. Подъём в снег

Первый снег не упал тихо — он налетел с верховьев ущелья вместе с режущим, сырым ветром, превращая серую ледяную морось в тяжёлые, мокрые хлопья.

Белая крупа мгновенно облепила чёрные сосновые лапы, забилась в пазы скал и легла на мокрый сланец тонким, липким слоем. Горы изменили звук. Ещё час назад подковы лошадей с сухим, звонким треском выбивали искры из известняковых плит, а теперь шаги коней стали глухими, чавкающими, словно ватага шла по глубокому киселю из грязи и сланцевой крошки.

Снег таял на горячих конских крупах, стекая по шерсти тёмными, дымящимися ручейками. На кожаном кафтане Гвидо Россо белые хлопья превращались в серую наледь, застревая в швах и вокруг ржавых железных блях.

Пять лошадей шли одна за одной по узкому каменному карнизу. На третьем мерине всё так же болтался пустой свободный повод Нанни, захлёстнутый бечёвкой вокруг передней луки. Арбалета Стацио не было — его расколотое деревянное ложе осталось в ручье милей ниже, и теперь у Бово за спиной висела только тяжёлая двуручная секира да коричневый чекан с запятнанным кровью молотком на поясе.

Гвидо Россо ехал первым. Командир ватаги молчал последние три часа. Его кацбальгер в кожаных ножнах был сдвинут назад, рукава кафтана обледенели, а пальцы в мокрых перчатках туго дёргали повод гнедого мерина всякий раз, когда конь оступался на скользких плашках.

Пикко ехал четвёртым, поджимая ноги от холодного ветра. После тяжёлого кулака Гвидо в переносицу и короткого, страшного удара под дых у ручья худой наёмник дышал ртом, с трудом втягивая воздух сквозь распухшие, окровавленные губы. Его веснушчатое лицо налилось сизыми кровоподтёками, нос сместился вправо, а глаза сузились в две злые, напуганные щели. Пикко берёг живот, подгибал плечи и при каждом резком толчке седла судорожно хватался за луку правой рукой. Нож-мизерикордию Гвидо так и не вернул — клинок Пикко торчал за голенищем правого сапога командира.

Марко сидел на втором заводном мерине.

Чужие тяжёлые чеботы на его ногах, набитые сухой конской травой и льняной ветошью, обледенели снаружи. Носки воловьей кожи затвердели, превратившись в жёсткие деревянные колодки, но Марко не вынимал ног из подвязанных суконным шнуром стремян. Мальчик держал поводья сам, сжимая ремень сбитыми, исцарапанными пальцами, и не сводил глаз с затылка Гвидо.

Рядом ехал Джулиано. Одиннадцатилетний воспитанник Гвидо сидел в седле криво, постоянно заваливаясь на правый бок. Его левое плечо, пробитое ножом кнехта, было туго примотано суконной попоной к рёбрам. Каждая выбоина на тропе заставляла парня вздрагивать, но он только прикусывал нижнюю губу до свежей крови, не смея застонать перед Гвидо.

2. След в снегу

К полудню тракт окончательно затерялся среди голых каменных осыпей верхнего перевала.

Лес кончился. Вокруг стояли только серые, зубчатые уступы сланца, занесённые белым пушистым ковром, да редкие кусты дикого можжевельника, гнувшиеся под порывами северо-восточного ветра.

Бово, ехавший вторым, резко осадил своего тяжелогрудого коня и поднял здоровую правую руку:

— Гвидо. Глянь.

Гвидо остановил гнедого. Ватага замерла в ветреной тишине.

На свежем, чистом снегу, покрывавшем плоский каменный карниз, чётко выделялась цепочка свежих конских следов. Следы шли не снизу, с веринского тракта, а срезали угол через верхний лесистый распадок. Подковы были подкованы шипами — глубокие, круглые ямки в мокром снегу ещё не успело занести крупой. Из нескольких ямок проступала жидкая, не успевшая замёрзнуть глина.

— Шестеро, — глухо отчеканил Бово, разглядывая отпечатки. — Может, семеро. Идут на сытых конях, не торопятся. Похоже, в загон нас берут.

— Казённики... — прохрипел сзади Пикко, и в его голосе слышался сиплый свист. — Старший со шрамом их вокруг горы провёл. Они нас у самого перевала в лоб встретят!

Гвидо молча соскочил с гнедого. Его сапоги с хрустом пробили снежную корку. Командир нагнулся, поднял из следа комок мокрого снега, размял его в пальцах и бросил обратно.

— Не встретят, — отрезал Гвидо. — Они думают, что мы прём прямо по вехам на верхнюю таможню. Сворачиваем к перевальному сараю.

— К сараю?! — зашипел Пикко, держась за ушибленные рёбра. — Там же крыша провалилась! Там дует, как в печной трубе!

— Зато там стены из дикого камня в сажень толщиной, — Гвидо схватил повод марковского мерина и потащил лошадь вбок, в узкий проход между двумя скальными зубами. — В чистом снегу нас шестеро кнехтов из арбалетов перестреляют, как сурков. В сарае встанем за камень. Переждём метель. Пошли!

Старый перевальный сарай — бывшая таможенная будка веринской коммуны — стоял в ста шагах от главного тракта, прижавшись спиной к отвесной сланцевой стене. Крыша из щёпленого сланца давно рухнула внутрь, но массивные стены из неотёсанных известняковых блоков выдерживали напор горного ветра.

Они загнали лошадей внутрь разрушенного периметра, укрыв животных за сохранившимся углом каменной кладки. Внутри сарая гулял сквозняк, пахло старым горелым углём, сухим овечьим помётом и мокрой сосновой хвоей.

3. Ночь. Пикко почти продаёт

Огня не разводили. Сухие сосновые ветки, наломанные у подножия скалы, лежали в углу, но Гвидо запретил высекать искру — дым в белом морозном воздухе был бы виден за три мили.

Ватага опустилась на сухую овечью подстилку у задней стены сарая.

Бово сидел, прислонившись спиной к сухим блокам, удерживая двуручную секиру между коленей. Его левая рука в чёрной корке покоилась на суконной петле, а глаза были полуприкрыты, но гигант не спал — при каждом порыве ветра его широкие ноздри раздувались, ловя запахи с улицы.

Джулиано заснул первым, ткнувшись лицом в суконный плащ Гвидо. Из его рта вырывалось тяжёлое, прерывистое дыхание человека, мучимого горячкой.

Марко лежал у корней упавшей сосновой балки. Он не спал. Его босые пальцы внутри заскорузлых чебот затекли, но мальчик лежал неподвижно, укрывшись краем пахнущего дымом плаща Гвидо.

Около полуночи ветер над перевалом чуть утих. Снег валил густым, белым саваном, закрывая проём выбитых ворот.

В темноте сарая возникло лёгкое, почти бесшумное шуршание.

Марко приоткрыл глаза.

Сквозь узкую щель в каменной стене пробивался тусклый лунный свет, отражённый от снега. В этом сером свете мальчик увидел Пикко.

Худой наёмник не спал. Он полз на коленях по сухой соломе, беззвучно, как сытая гадюка. Пикко подбирался к Гвидо, который лежал у противоположного косяка, тяжело храпя во сне.

Марко замер. Пальцы мальчика на ржавом веретене тесака сжались до белизны суставов.

Пикко протянул длинную, дрожащую руку к кафтану Гвидо. Наёмник метил не в горло командира — его пальцы тянулись к внутреннему карману, где под сукном раньше темнел вощёный кожистый тубус с оригиналом веринских векселей и тяжёлый кожаный кошель с пятнадцатью золотыми солидами задатка от Орсо.

Пикко хотел забрать бумаги и задаток. Сбежать в метель, спуститься к кнехтам Орсо у нижнего брода и отдать им тубус в обмен на свою жизнь и остаток золота.

Марко не стал кричать имя Гвидо. Он помнил отцовский закон.

Мальчик бесшумно подался вперёд, выпростал ногу из-под плаща и со всего маху чеботом ударил Бово по больной, сожжённой левой руке.

Бово взвился мгновенно.

Тяжёлый наёмник не стал выяснять, кто его ударил. Его правая рука, широкая и тяжёлая, как дубовый ком, выскочила из темноты и наотмашь сгребла Пикко за воротник кафтана, прижимая наёмника к каменному полу с сухим, оглушительным треском.

— Ты куда мылишься, крыса?! — прорычал Бово. Голос гиганта заставил вздрогнуть стены сарая.

Гвидо проснулся в ту же секунду. Кацбальгер командира со звоном выскочил из ножен раньше, чем он успел сесть.

— Что за шум?! — гаркнул Гвидо.

Бово встряхнул Пикко, как паршивого щенка, и бросил его к ногам командира. Из разорванного кармана кафтана Пикко на сухую солому выпал кусок красной суконной ленты — знак, который Пикко собирался выбросить в снег у ворот сарая, чтобы навести кнехтов Орсо на след.

— Крыса к тубусу лезла, — отчеканил Бово, вставая во весь рост. — И ленту приготовил. Хотел нас тут казённикам сдать.

Гвидо медленно поднялся. Его глаза в сером лунном свете казались двумя круглыми, чёрными дырами. Он не стал вытаскивать меч. Командир ватаги просто сделал шаг вперёд, схватил Пикко за волосы, дёрнул его голову вверх и со всего размаху всадил тяжёлый каблук сапога Пикко прямо в выбитую переносицу.

Пикко дико, нечеловечески заверещал, зажимая лицо руками. Кровь хлынула из его носа прямо на сухую солому.

— Гвидо... Гвидо, не режь! — завыл Пикко, корчась у ног командира. — Не режь, Гвидо! Я от страха... Я думал, они нас сожрут...

Гвидо опустился на корточки перед судорожно хрипящим наёмником, вытащил из его заскорузлых пальцев зажатую монету и засунул её обратно в свой кошель.

— Я тебя не зарежу, Пикко, — тихо, со свистом выдохнул Гвидо ему прямо в окровавленное ухо. — Мне в этой щели твоё железо нужно. Но если ты ещё раз на тубус взглянешь — я тебя Бово отдам. Он из тебя живого жир для сапог выжмет. Понял?

Пикко судорожно кивал, глотая сопли и кровь, и зажимая выбитый нос грязным рукавом.

Гвидо повернул голову и посмотрел на Марко. Мальчик стоял у балки, крепко сжимая в руке ржавый обломок тесака.

— Молодец, синьорино, — скупо бросил Гвидо. — Глазастый.

4. Удар на перевале

Утро пришло вместе с белой, непроглядной метелью.

Снег валил сухими, жёсткими хлопьями, забивая глаза и выдувая из развалин сарая остатки тепла.

Схватка началась без предупреждения.

Люди Орсо не стали кричать у ворот. Они прошли через снежные заносы пешими, дав лошадей под уздцы за скалой, и ударили прямо в проём рухнувшей стены сарая.

Их было шестеро. Все в плотных суконных кафтанах веринского кроя с железными нашельниками и золочёнными якорями на груди. Первые двое ворвались в сарай, выставив перед собой длинные прямые тесаки.

— Вставай! — зарычал Бово.

Тяжёлый наёмник встретил первого кнехта у самого входа. Его двуручная секира в правой руке описала короткую, страшную полудугу. Лезвие с влажным хрустом врезалось нападавшему в плечо, прорубая железный нашельник и сукно кафтана до самой грудины. Мужик заверещал, выронил тесак и повалился на сухую солому, заливая её тёмно-бордовой кровью.

Второй кнехт — рослый малый со шрамом на челюсти — скользнул вбок, пытаясь достать Бово под обгоревшую левую руку.

Гвидо Россо прыгнул ему навстречу.

Командир ватаги фехтовал жестоко и скупо. Его кацбальгер отбил прямой удар тесака, но на мокрой от снега соломе сапог Гвидо соскользнул. Командир качнулся, теряя равновесие.

Кнехт со шрамом на челюсти не упустил секунды. Он сделал быстрый подшаг и со всего маху всадил узкое лезвие своего сапожного ножа Гвидо прямо в правый бок, между рёбрами и бедренной костью.

Железо вошло с сухим, трескучим хрустом, пробивая промасленный кожаный кафтан и въедаясь в мясо.

Гвидо задохнулся. Из его рта вырвался короткий, хриплый писк. Командир ватаги повалился на одно колено, выронив кацбальгер на солому. Из раны на боку мгновенно заструилась густая, тёмно-красная кровь, окрашивая суконную подкладку кафтана.

— Гвидо! — закричал Бово.

Гигант отбросил секиру, шагнул вперёд, накрыв упавшего командира своим корпусом, и со всего маху обрушил чекан Нанни прямо в висок нападавшему кнехту. Стальной молоток пробил кость с сухим щелчком, мозги вперемешку с кровью выплеснулись на каменную стену сарая.

Пикко, скуля от страха и боли в выбитом носу, схватил с пола брошенный тесак убитого кнехта. Он дрался не из верности Гвидо — он дрался за собственную шкуру, потому что кнехты Орсо рубили всех без разбора. Пикко ударил третьего кнехта в пах, а затем наотмашь чиркнул ему по горлу.

Четвёртый кнехт — юркий малый в стальном шеломе — прорвался сквозь метель к задней стене, где у поводьев лошадей стоял Марко.

— Вот он, щенок! — заорал малый, вытаскивая короткую дагу и хватая Марко за воротник ночной рубашки. — Забирай кольцо!

Кнехт с силой рванул рубаху на мальчишке. Сукно лопнуло с треском. Кожаный шнурок на шее Марко натянулся, больно врезаясь в кожу и оставляя глубокий кровавый рубец.

Марко не закричал и не упал.

Он вспомнил отцовский закон. Восьмилетний сын Лоренцо упёрся чеботами в сухую солому, впился обеими руками в кожаный шнурок и изо всех сил дёрнул его на себя, не отдавая перстень и упираясь пятками в известняковый блок.

Джулиано, сидевший у стены, вскочил, несмотря на раненное плечо. Воспитанник Гвидо схватил с пола тяжёлый известняковый осколок и со всего маху швырнул его кнехту прямо в лицо.

Камень врезался врагу в переносицу. Кнехт качнулся, зажимая окровавленный нос, и выронил рубаху Марко.

В ту же секунду Бово, подскочив от входа с чеканом в руке, схватил кнехта за загривок своей огромной правой рукой и с маху всадил его головой в каменный косяк ворот. Череп хрустнул, мужик обмяк и сполз на снег.

Старший кнехт со шрамом на губе, стоявший у ворот сарая, увидел, что четверо его людей лежат в окровавленной соломе, Гвидо ранен, но Бово стоит насмерть у входа с чеканом в руке.

— Назад! — закричал старший, всаживая шпоры в бока коня и улетая сквозь метель вниз по ущелью. — Назад к броду!

Остатки погони скрылись в белой снежной круговерти.

Из ватаги Гвидо никто не погиб. Но командир лежал у стены, истекая кровью.

5. После раны

В сарае установилась тишина, нарушаемая только свистом метели и тяжёлым, прерывистым дыханием Гвидо.

Командир ватаги лежал на сухой соломе, прижавшись спиной к каменным блокам. Его лицо стало серым, как известняковая пыль, губы посинели. Кафтан на правом боку намок от крови, превратившейся в бурый плотный ком.

— Бово... — хрипло проговорил Гвидо. Из его рта выскочила мелкая сукровица. — Прижги...

Бово опустился перед ним на колени. Тяжёлый наёмник достал из сумки длинный сапожный нож, вытащил из углового завала несколько сухих сосновых щепок и высек искру огнивом.

Через пять минут лезвие ножа раскалилось докрасна.

Бово разрезал кафтан и рубаху Гвидо на боку. Рана была глубокой, с рваными краями, из неё сочилась тёмно-красная жижа. Гигант прижал раскалённую сталь прямо к открытому мясу.

Шипение палёной плоти и дым заполняли угол сарая.

Гвидо заскрипел зубами с такой силой, что из его рта брызнула кровь с прикушенного языка, но он не закричал. Его пальцы до судороги впились в солому. Через десять секунд Бово отдёрнул нож и засыпал рану толчёным углём из очага, примотав сверху кусок суконного бинта.

Пикко сидел в противоположном углу, зажимая разбитый нос и не сводя глаз с Бово.

Марко подошёл к Гвидо. В руках у мальчика была деревянная кружка с растопленным снегом.

Мальчик нагнулся и поднёс кружку к посиневшим губам командира.

Гвидо жадно сделал три глотка, тяжело переведя дыхание, и посмотрел на Марко своими запавшими, тёмными глазами.

— Спасибо, синьорино... — прохрипел Гвидо. В его голосе больше не было прежней уверенной силы. — Теперь ты меня везёшь.

Марко не ответил.

— Слышишь, Пикко? — негромко добавил Гвидо, поворачивая голову к сидевшему в углу наёмнику. — Если ты меня сдашь — мальчишка тубус в пропасть сбросит. И заберёшь ты у Орсо только дырку от солида. Понял?

Пикко молча сплюнул окровавленную слюну в солому и отвернулся к стене.

Бово нагнулся, подобрал вощёный тубус с оригиналами векселей с пола и засунул его себе под кирасу, на грудь — подальше от глаз Пикко.

Марко опустился у балки. В его голове не было страха. Там повторялся отцовский закон:

«Ты Валериани. Мы не просим. Мы никогда не прощаем обид».

Командир ватаги был ранен. Ватага держится на пределе. Но они всё ещё ехали дальше.

6. Финал

Они снимались через час, когда метель чуть утихла, превратившись в ровный падающий снег.

Гвидо не мог встать сам. Бово и Пикко подхватили под мышки командира и взгромоздили его на гнедого мерина. Гвидо повредил бок, он не мог выпрямить спину, и Бово туго подвязал его пояс суконным шнуром к передней луке седла, чтобы командир не вывалился на ходу.

Ватага сохранила свой счёт: пять ртов.

Трое взрослых с железом на поясе — тяжело раненый Гвидо, молчаливый гигант Бово, избитый и запуганный Пикко. И двое мальчишек — раненый Джулиано и восьмилетний Марко Валериани.

Они двигались дальше на север, уходя через самый гребень перевалов.

Снег падал густой стенкой, надежно закрывая их следы от погони Орсо, но одновременно оставляя за ними тонкую бурую полосу — капли крови, капавшие с правого сапога Гвидо.

Марко сидел на своём мерине. Его чеботы упирались в стремена, пальцы крепко сжимали поводья.

Под ночной рубахой на его шее серебряное кольцо Лоренцо лежало тяжело и нерушимо. Вощёный тубус с пергаментами дома покоился на груди у Бово. Пятнадцать золотых солидов задатка оставались в кошеле командира.

Погоня дяди Орсо отстала в белой метели, но дорога не кончалась.

Глава 9

Глава 9

Третий клинок

1. После перевала

Спуск с хребта в нижнее дубовое ущелье не принёс тепла.

Мокрый снег, налетевший ночью, к утру сменился мелкой, ледяной крупой. Она не таяла на мокром сланце, а ложилась плотной серой коркой, закрывая щели между известняковыми блоками. Воздух между туманными крутоярами стоял густой, тяжёлый, пахнущий прелой дубовой листвой, сырым камнем и конским потом.

Ватага шла медленно.

Гвидо Россо больше не вёл отряд. Командир ватаги сидел на своём гнедом мерине, туго примотанный широким суконным шнуром к передней луке походного седла. Без этой подвязки он вывалился бы в осыпь на первом же крутяке: его правый бок, пробитый ножом кнехта у перевального сарая, набух чёрным кровавым комом. Сукно кафтана на поясе Гвидо пропрело, от раны несло дёгтем, палёной плотью и кислым медовым пластырем.

Кацбальгер командира Бово засунул за свой пояс, а пальцы самого Гвидо, сухие и белые от холода, едва обхватывали повод. Голова его в потемневшем стальном шеломе бессильно упиралась подбородком в грудь, из разверстых губ с тихим сипом вырывались сухие белые клубы пара.

Первым шёл Бово. Тяжёлый наёмник правил правой рукой, дёргая повод своего коня туго и скупо, а левой рукой в поводьях вёл гнедого мерина Гвидо. На груди у Бово, под кожаной кирасой, выпирал тугой волнообразный бугор — вощёный кожистый тубус с оригиналами веринских векселей. Бово забрал бумаги себе ещё ночью, пока Гвидо метался в горячке, и не выпускал их из-под сукна.

Пикко ехал за спиной командира.

Худой наёмник ехал молча, смотря в пробитый бок Гвидо сухими, жёлчными глазами. После кулака Гвидо в переносицу и тяжёлого удара под дых у ручья Пикко дышал через рот, со свистом и хрипом. Его веснушчатое лицо между распухшими щеками налилось сизой, чёрной гнилью, а нос превратился в бесформенный кровавый кусок. Свой клинок Пикко так и не получил — его мизерикордия всё так же торчала за голенищем правого сапога раненого командира.

Марко ехал на втором заводном мерине.

Чужие тяжёлые чеботы на его ногах, набитые сухой конской травой, онемели до кости. Носки воловьей кожи превратились в заскорузлые деревянные колодки, но Марко держал поводья сам, не ослабляя хватки сбитых, покрытых трещинами пальцев. Под рваной ночной рубашкой на шее натянулся кожаный шнурок. Тяжёлое серебряное кольцо Лоренцо лежало на грудине, ожог от рельефного якоря донимал тупой болью при каждом шаге коня.

Марко смотрел на грудь Бово, где лежал тубус, и считал шаги. Мальчик знал: в ватаге осталось три клинка. И один из этих клинков уже не мог поднять меч.

Рядом ехал Джулиано. Одиннадцатилетний воспитанник Гвидо сидел в седле боком, прижимая раненую левую руку правой к ребрам. Суконная повязка под его кафтаном пропрела свежей алой кровью, парень сползал на луку при каждом спотыкании коня, но молчал, впиваясь зубами в нижнюю губу.

2. Паёк на пять

Они остановились в глубокой промоине под нависающим известняковым пластом, где из расколотой скалы выбивалась струя ледяной воды.

Огня не разводили. Дым в ущелье выдал бы их за пять миль.

Бово сдёрнул Гвидо с седла, подхватив его под мышки широкой правой рукой, опустил на сухую овечью подстилку у каменного блока и положил его кацбальгер рядом на солому. Гвидо глухо осел на гравий, из его рта вырвалась сизая сукровица. Командир не открыл глаз — его лицо превратилось в серую известняковую маску, обтянутую сухой кожей.

Бово достал из перемётной сумы остаток ржаного каравая — не больше кулака взрослого мужчины — и последний кусок сушёного козьего сыра, покрытого зелёной плесенью.

Паёк делился молча.

Бово отрубил своим сапожным ножом два маленьких ломтика сыра и отдал их Марко и Джулиано. Третий кусок хлеба он вложил в бессильные пальцы Гвидо. Себе и Пикко гигант отделил по чёрствой сухой корке.

— Это всё? — прохрипел Пикко, швыряя свою корку на гравий. Голос у него был сиплым, гнусавым из-за сломанного носа. — Это всё, Бово?! Мы три дня жрём сухой овёс и эту плесень!

Бово даже не повернул головы. Он медленно жевал свою корку, запивая её ледяной водой из ручья.

— Солонина кончилась, — ровно проговорил гигант. — Хлеба до завтрашнего вечера. Кони едят хвощ под снегом.

Пикко подскочил к камню, на котором сидел Марко, и опустился перед мальчиком на корточки. Его выбитый нос и раздутые губы находились в двух вершках от лица Марко. От Пикко несло кислым потом, гнилыми зубами и старой кровью.

— Слышь, синьорино... — тихо, ядовито зашептал Пикко, указывая пальцем на лежащего Гвидо. — Твой командир — готовый. Он до перевала не доедет. Завтра у него бок лопнет, и он сдохнет в седле. Кому ты нужен будешь? Бово? У Бово одна рука висит!

Марко не ответил. Он сидел прямо, сжав колени, и впивался зубами в свой кусок сыра.

— Давай перстень, щенок... — гнусил Пикко, подаваясь ближе. — Отдай перстень. Я сбегаю к нижнему броду, отдам кольцо кнехтам Орсо. Они нам за перстень коней дадут и проход за горы! На кой нам этот тубус и этот полутруп?!

— Руки убери, Пикко, — прорычал сзади Бово.

Тяжёлый наёмник не стал вставать. Он просто поднял с гравия коричневый чекан Нанни и с силой всадил его стальной молоток в сухой дубовый корень у самых ног Пикко.

Дерево треснуло с сухим щелчком.

— Ещё один звук про кольцо, Пикко, — отчеканил Бово, — и я тебе чекан в затылок всажу. Ешь свою корку и молчи.

Пикко отскочил от Марко, зажимая рот и ругаясь сквозь зубы. На его веснушчатом лице проступала сухая, смертельная обида.

Марко проглотил сухой сухарь. Закон отца лежал в его голове без изменений: «Мы не просим. Мы не жалуемся чужим. Мы никогда не прощаем обид».

Он посчитал рты. Пять. Но один из пяти — Пикко — уже не был человеком ватаги.

3. Пикко уходит

Сумерки упали на дубовое ущелье быстро, накрыв распадки густым тёмным маревом.

Ночевали в полуразрушенном каменном сарае для сушки дубовой коры. Крыша сарая провалилась, но три стены из неотёсанного известняка закрывали от режущего горного ветра.

Гвидо метался в горячке. Его рана на боку горела, он беспрестанно просил пить, но когда Бово подносил к его губам кружку с водой, Гвидо только захлёбывался и стонал сквозь сжатые зубы.

Бово сидел у входа, положив двухручную секиру на колени. Гигант не смыкал глаз две ночи подряд, но его широкая голова в стальном шеломе дёргалась от усталости, веки слипались.

Около полуночи, когда метель на минуту утихла, Марко почувствовал движение в углу сарая.

Мальчик не спал. Он лежал под краем суконного плаща Гвидо, вжимаясь спиной в сухие сосновые ветви.

В темноте сарая возникла тень.

Это был Пикко. Худой наёмник полз на карачках к заднему выходу сарая, где у каменного косяка стоял третий заводной мерин — тот самый, на котором везли вьюки с овсом и остатками сукна.

Пикко не лез к Бово. Гигант спал у противоположной стены, и под его кожаной кирасой плотно сидел вощёный тубус с веринскими векселями. Пикко знал: вытащить тубус из-под кирасы спящего Бово невозможно — гигант проснется и размозжит ему череп чеканом.

Но Пикко решил спасти свою шкуру иначе.

Он дотянулся до походной сумы Гвидо, брошенной у седла, вытащил из неё небольшой кожаный кошелёк с медью и одним золотым солидом из задатка Орсо, засунул его за пазуху и бесшумно схватил повод заводного мерина.

Пикко собирался уйти. Уйти на коне к нижнему броду, найти отряд кнехтов со шрамом на губе и продать им место ночёвки ватаги в обмен на свою жизнь и обещание не вешать его на мачте.

Джулиано, сидевший у валуна, приоткрыл глаза и дёрнул Марко за рукав ночной рубашки.

— Слышь, синьорино... — шёпотом выдохнул Джулиано. — Пикко коня увёл. Пошёл к кнехтам.

Марко поднялся на колени.

Они видели сквозь проём ворот, как Пикко взобрался на мерина в снегу у сарая, всадил сапоги в бока лошади и на рысях ушёл вниз по сухой осыпи, исчезая в белой круговерти.

Марко подполз к Бово и ткнулся чеботом ему в бедро:

— Бово. Пикко ушёл.

Бово взвился мгновенно, выхватив секиру. Его широкие ноздри раздулись в темноте.

— Куда?! — зарычал гигант.

— Вниз, — тихо ответил Джулиано. — Коня взял и кошелёк с медью.

Гвидо на подстилке открыл тяжёлые, налитые кровью глаза. Из его рта вырвался сухой, свистящий кашель:

— Не беги... Бово... Не беги... Он пошёл к старшему кнехту... Ушёл — и чёрт с ним. Нам третьим клинком эта крыса всё равно бы не стала...

Гвидо бессильно уронил голову на солому.

Бово стоял у проёма сарая, сжимая рукоять секиры до треска в костяшках. В его глазах стояла тяжёлая, глухая ярость. Но догонять Пикко в белой метели ночью означало бросить раненого командира и двоих мальчишек без защиты.

— Остаёмся, — отчеканил Бово. — Готовим железо. Утром гости будут.

4. Возврат якоря

Утро пришло вместе с серой, тяжёлой тишиной.

Снег перестал валить, но холод стал ещё острее. На мокрых стенах сарая выросли длинные, прозрачные сосульки.

Люди Орсо пришли за два часа до полудня.

Они не стали окружать сарай. Они шли прямо по свежим следам подков, которые оставил ушедший ночью Пикко.

Их было пятеро. Все в плотных суконных кафтанах веринского кроя с железными нашельниками и золочёнными якорями на груди. Возглавлял отряд тот самый старший кнехт со шрамом на губе.

А впереди них, со связанными за спиной руками, спотыкаясь в снегу, шёл Пикко.

Худой наёмник был избит до полусмерти. Его веснушчатое лицо превратилось в сплошной кровавый синяк, кафтан разорван на груди. Пикко думал, что продаст ватагу за золото, но кнехты Орсо не стали платить предателю. Они забрали у него кошелёк с медью, связали ему руки и пригнали с собой как живой указатель.

— Гвидо Россо! — заорал старший кнехт, останавливая коня перед сараем. — Твой наёмник указал нам лежбище! Выходи и отдавай щенка с бумагами!

Пикко упал на колени в грязь перед воротами сарая, завывая от страха и боли:

— Гвидо! Гвидо, скажи им! Я всё отдал! Я им дорогу показал! Отдайте им щенка!

Старший кнехт со шрамом даже не посмотрел на вопящего Пикко. Он просто сделал скупое движение левой рукой.

Идущий рядом кнехт вытащил длинный прямой тесак и без слова, наотмашь, всадил лезвие Пикко под затылок.

Сталь вошла с сухим, трескучим хрустом.

Пикко даже не успел вскрикнуть — его глаза широко раскрылись, из рта выплеснулся сноп алой крови, и он повалился ничком в грязь у ног конных, судорожно загребая снег окровавленными пальцами.

— Свидетели мессеру Орсо не нужны, — скупо проговорил старший кнехт, вытирая лезвие об одежду убитого. — Вперёд! Забрать тубус!

Схватка во влажном каменном проёме сарая вспыхнула мгновенно.

Бово встретил их у самых ворот. Тяжёлый наёмник дрался один за троих. Его двухручная секира в правой руке описывала короткие, страшные полудуги. Лезвие с влажным хрустом врезалось первому кнехту прямо в плечо, прорубая железный нашельник и рёбра до самого сердца. Мужик заверещал и повалился в снег.

Второй кнехт попытался достать Бово длинным сапожным ножом под обгоревшую левую руку.

Но Бово не стал уклоняться. Он прижал раненую левую руку к телу, принимая удар на железную бляху кирасы, а правой рукой с силой обрушил чекан Нанни врагу в висок. Стальной молоток пробил стальную шапку, мозги вперемешку с кровью выплеснулись на известняковую стену.

Гвидо Россо, прижатый к каменному блоку у стены, попытался подняться. Командир ватаги нащупал на соломе свой кацбальгер. Смертельно бледный, с губами, измазанными чёрной сукровицей, он сделал один скупой, короткий выпад вперёд от стены, втыкая клинок третьему кнехту прямо в горло.

Сталь вошла по самую эфесную чашку. Но от этого резкого движения рана Гвидо на боку лопнула.

Суконный бинт прорвался, наружу хлестала тёмная, горячая кровь. Гвидо задохнулся, выронил меч и повалился навзничь на солому, окончательно теряя сознание.

Четвёртый кнехт — юркий малый в стальном шеломе — прорвался в глубь сарая, прямо к тому месту, где у поводьев коней стоял Марко.

— Вот он, щенок! — закричал малый, хватая Марко правой рукой за воротник ночной рубашки. — Забирай кольцо!

Кнехт с силой рванул сукно на мальчишке. Рубашка лопнула с треском. Кожаный шнурок на шее Марко натянулся, больно резанув кожу и оставляя глубокий кровавый рубец.

Марко не закричал и не отдавал шнурок.

Мальчик упёрся чеботами в сухую солому, впился пальцами в кожаный ремень и со всего маху дёрнул его на себя, заставляя кнехта потерять равновесие.

В эту же секунду Марко упёрся правой ногой кнехту в колено и изо всех сил дёрнул ремень вниз. Кнехт оступился на мокром известняке, пошатнулся и полетел навзничь.

Джулиано, сидевший у стены, вскочил, несмотря на раненное плечо. Воспитанник Гвидо схватил со стола тяжёлый сосновый брус и со всего маху опустил его кнехту на затылок.

Дерево треснуло. Кнехт уткнулся лицом в солому и затих.

Бово, прикончив двоих у ворот, развернулся и со всего маху всадил свой сапожный нож последнему кнехту в шею.

Старший кнехт со шрамом на губе, увидав, что четверо его людей лежат в окровавленном сарае мёртвыми, а Бово подбирает секиру для нового удара, крутанул повод своего мерина.

— Вы подохнете в этих горах, Россо! — заорал он, всаживая шпоры в бока коня и улетая сквозь снежную круговерти вниз по ущелью. — Орсо пришлёт новые отряды! Из этих гор вам не выйти!

Гвидо не ответил. Он лежал на соломе бессознательный, и из его открытой раны на боку сочилась кровь.

Из ватаги Гвидо никто больше не погиб. Но Пикко лежал у ворот с пробитым затылком.

5. После трёх

В сарае установилась тишина.

Пикко лежал в грязи у входа. Его глаза были широко раскрыты, из затылка в известняковую пыль натекла чёрная густая лужа. Предатель не получил ни денег Орсо, ни пощады.

Бово опустился перед Гвидо на колени. Тяжёлый наёмник достал из сумки остаток дёгтя и сухой ветоши, прижал плотный ком к ране командира и туго перетянул его суконной попоной.

Гвидо не приходил в себя. Его дыхание стало редким, сиплым, словно воздух пробивался сквозь сухую солому.

Бово поднялся во весь рост, вытер окровавленные руки о подол плаща и посмотрел на Марко и Джулиано.

Осталось четыре рта.

Живые клинки: тяжело раненый Гвидо и сам Бово. И двое мальчишек: раненый Джулиано и восьмилетний Марко Валериани.

Третий клинок — Пикко — лежал мёртвым у ворот. Ватага Гвидо Россо кончилась. Из пяти клинков, выехавших из сожжённой усадьбы под Веринией, остался один здоровый боец.

— Всё, — глухо пробормотал Бово. Голос его был тяжёлым, как гул чугунного колокола. — Наёмников больше нет. Мы не рота. Мы остаток.

Бово нагнулся, вытащил из-под своей кирасы вощёный тубус с веринскими векселями, проверил сургучные печати и засунул его обратно на грудь.

— Но тубус мы этому Орсо не отдадим, — добавил Бово, поворачивая широкое лицо к Марко. — Пока я дышу — тубус у меня. А ты, синьорино, держи своё кольцо.

Марко стоял у каменного блока. Его ночная рубашка была разорвана на груди, на шее темнел кровавый рубец от шнурка.

Он не плакал. Предателя внутри ватаги больше не было. Сдавать их некому. Теперь им противостоял весь мир, но оставшиеся четверо были связаны одной дорогой.

В голове Марко снова звучал отцовский закон:

«Ты Валериани. Мы не просим. Мы никогда не прощаем обид».

Марко подошёл к Гвидо, поднял с пола его кацбальгер и засунул меч в ножны на поясе командира.

6. Финал

Они снимались через час, когда солнце пробилось сквозь серые тучи тусклым жёлтым пятном.

Тело Пикко бросили у входа в сарай — никто не стал тратить время на его погребение. Лошадей Орсо перепрягли, взяв двух лучших меринов под вьюки.

Гвидо снова примотали шнурами к седлу его гнедого. Командир ватаги висел на луке, как мешок со смолой, не подавая признаков жизни, но его сердце ещё стучало.

Осталось четыре рта.

Один здоровый наёмник с секирой. Один умирающий командир. Один одиннадцатилетний мальчишка с пробитым плечом. И один восьмилетний наследник Торгового дома Валериани.

Они двигались дальше на север, уходя из дубового ущелья в глубокие, незаселённые хребты верхних перевалов.

Дженова осталась далеко за спиной. Погоня Орсо отстала, потеряв ещё четверых людей, но старший кнехт со шрамом на губе ушёл в порт за новыми отрядами.

Марко сидел в седле второго заводного мерина. Чеботы с конской травой твёрдо упирались в стремена, сбитые пальцы держали поводья прочно.

Под разорванной рубахой серебряный перстень отца давил на грудь тяжёлым холодом. Вощёный тубус со всеми бумагами рода лежал у Бово под кирасой.

Дорога вела всё выше — в белые, занесённые снегом горные кручи, прочь от моря и прочь от сожжённого дома.

Марко смотрел на верхушки перевалов, не разжимая губ, пересчитывая четыре оставшихся рта и повторяя имя своего врага.

Глава 10

Глава 10

Последний клинок

1. Хребет без командира

Спуск с горного хребта не имел дороги — он вываливался в глубокую, заваленную буреломом промоину, где под коленами лошадей чавкало серое сланцевое месиво, перемешанное с мокрым, ледяным снегом.

Ветер на верхнем перевале стих, но вместо него с севера подкрался тяжёлый, сырой туман. Он висел между ползучими ветвями диких елей густыми белыми хлопьями, закрывая ущелье на расстоянии десяти шагов. Во рту стоял стойкий, приторный вкус горькой сосновой коры, остывшего дыма и сырого известняка.

Ватага двигалась без единого звука, если не считать тяжёлого, измученого хрипа коней и сухого треска ломающихся под подковами сухих сучьев.

Гвидо Россо больше не правил конём.

Командир ватаги висел на передней луке своего гнедого мерина, удерживаемый только тугими витками суконного шнура, захлёстнутого вокруг его талии и подмышек. Его правая рука с белыми, сухими пальцами беспомощно моталась в такт шагам лошади, задевая за оледеневшую гриву. Правый бок кафтана окончательно намок от чёрной, загустевшей крови, от которой веяло тяжёлым, сладковатым запахом гниющей плоти и палёного дёгтя.

Первым шёл Бово.

Тяжёлый наёмник вёл за собой двух лошадей правой рукой. На его заскорузлом кафтане у левого плеча темнела сухая корка ожога, но гигант двигался молча, глубоко вминаясь тяжёлыми каблуками в осыпь и коротко поглядывая по сторонам. Под его кирасой, на самом животе, плотно сидел вощёный кожистый тубус с оригиналами веринских векселей.

Марко сидел на втором заводном мерине.

Чужие тяжёлые чеботы на его ногах, туго набитые сухой конской травой, заскорузли от мокрого снега, превратившись в холодные деревянные колодки. Ноги мальчика онемели до колен, но он держал поводья сам, сжимая ремень сбитыми, потрескавшимися пальцами. Под рваной ночной рубахой, пропитанной сожжённой сажей и давней кровью, тяжёлое серебряное кольцо Лоренцо жгло грудь сухим, привычным холодом.

Марко смотрел на спину Гвидо. Он не сводил глаз с затылка командира в потемневшем стальном шеломе, отсчитывая редкие, судорожные подёргивания его левого плеча. Гвидо ещё дышал, но его дыхание становилось всё короче, превращаясь в сиплый, едва слышный свист.

Рядом ехал Джулиано. Одиннадцатилетний воспитанник Гвидо постоянно заваливался на луку своего седла, прижимая раненую левую руку правой к рёбрам. На его немытых щеках заскорузли серые полосы от слёз и сажи, но парень молчал, впившись зубами в сухую нижнюю губу и смотря себе под ноги.

2. Гвидо приходит в себя

Они остановились через час у подножия огромной известняковой скалы, где из щели на высоте колен человека выбивался ручей с прозрачной, ледяной водой.

Огня не разводили.

Бово сдёрнул Гвидо с седла, подхватив его под мышки своей широкой рукой, и опустил на сухую овечью подстилку у каменной стены. Командир ватаги глухо осел на гравий, из его полуоткрытого рта вырвалась тонкая струйка крови.

Гвидо тяжело открыл глаза. Его зрачки, раньше темно-карие и цепкие, подёрнулись мутной, серой пеленой. Он не мог повернуть головы, но его взгляд медленно сфокусировался на Бово.

— Воды... — прохрипел Гвидо. Голос его был похож на треск сухой сосновой коры под сапогом.

Бово нагнулся, набрал в деревянную кружку воды из ручья и аккуратно поднёс её к посиневшим губам командира. Гвидо сделал два коротких, жадных глотка, поперхнулся и тяжело заскрипел зубами от вспыхнувшей в боку боли.

— Всё... — выдохнул Гвидо, отворачивая голову от кружки. — Бок спёкся. До ночи не дотяну.

Бово молчал. Тяжёлый наёмник опустился на одно колено рядом с командиром, положив свою здоровую правую руку ему на колено.

— Слушай меня, Бово, — с усилием выталкивая слова сквозь сжатое горло, проговорил Гвидо. — В Веринию не лезь... Там гильдейские псы и Ваня-Косой. У ворот передушат. К морю в Дженову тоже не ходи... В Дженове Орсо все причалы держит. У него там пятьдесят клинков на подряде.

— Куда идти? — хрипло спросил Бово.

— Переваливай за Северный зуб... — выдохнул Гвидо, делая паузу между каждым словом. — В верхние долины... Там вольные ватаги сидят. Там о прошлом задавать вопросы не принято...

Гвидо медленно повернул мутный взгляд к Марко, который стоял у камня, сжимая поводья мерина.

— Подойди, синьорино... — позвал командир.

Марко сделал два шага вперёд и опустился на колени рядом с Гвидо. От раненого наёмника пахло кислым медовым пластырем, прелой суконной подкладкой и подступающей смертью.

— Слушай, Марко, — произнёс Гвидо, и в его голосе впервые за всю дорогу не было привычной солдатской ругани. — Имя своё веринское за зубами держи. Услышат «Валериани» — из-под земли достанут и сапогом вытрут, как соплю. Понял?

— Понял, — тихо ответил мальчик.

— Перстень под рубахой носи. На палец не надевай, пока локоть в ширину не пойдёт... Потеряешь перстень — станешь нищим бандитом у дороги. Держись Бово... Бово глупый, как осёл, но у него солдатский костяк. Он тебя за пять солидов не сдаст.

Гвидо с трудом протянул бессильную правую руку к своему поясу, нащупал эфес кацбальгера, вытащил меч из ножен на три вершка и со звоном отпустил его обратно.

— Возьми мой меч, Бово... — прохрипел Гвидо, закрывая глаза. — Привяжи к седлу мальчишки. Это знак нашей ватаги. Пусть везёт.

3. Смерть Гвидо

Они поднялись снова на тропу через двадцать минут, но далеко уйти не успели.

Спуск становился всё круче. Снежная крупа валила гуще, закрывая сосновые лапы серым плотным покрывалом.

Около полудня, когда ватага огибала узкий каменный карниз над глубоким оврагом, гнедой мерин Гвидо резко остановился.

Из груди командира вырвался короткий, тяжёлый хрип — словно в его пробитом боку что-то окончательно лопнуло. Гвидо дёрнулся вперёд, его шелом уткнулся в гриву лошади, ноги в тяжёлых сапогах обмякли, вывалившись из стремян.

Бово мгновенно остановил отряд.

Тяжёлый наёмник подошёл к гнедому, положил широкую ладонь Гвидо на шею у самого воротника кафтана, подержал три секунды и медленно опустил руку.

— Всё, — отчеканил Бово. Голос его был ровным, сухим, как стук дубовой чурки о камень. — Командир отвоевался.

Бово вытащил засапожный нож, перерезал суконные шнуры, удерживавшие тело Гвидо на седле, и осторожно спустил его на мокрый, покрытый сланцевой крошкой снег.

Никакой молитвы не было. В верхних перевальных ущельях не было ни священников, ни кладбищ.

Бово снял с головы Гвидо потемневший стальной шелом, отстегнул его кожаный пояс вместе с кацбальгером и кошелем, в котором оставалось три золотых солида из задатка Орсо, и уложил тело у подножия отвесной сланцевой скалы.

Затем гигант начал подносить тяжёлые, плоские известняковые плашки, заваливая ими тело Гвидо от головы до сапог, чтобы горные волки и вороны не добрались до мёртвого наёмника.

Джулиано стоял у поводьев своей лошади. Одиннадцатилетний воспитанник Гвидо смотрел, как серые камни закрывают лицо человека, который таскал его за собой три года. На лице парня не было слёз — они замёрзли на его щеках ещё на перевале. Джулиано только издал один короткий, сиплый звук, похожий на икание, и крепко зажал раненую левую руку правой.

Марко стоял неподалёку. Он смотрел на плоский холмик из серого известняка.

Пять взрослых клинков выехали из сожжённой усадьбы под Веринией: Гвидо, Бово, Пикко, Стацио, Нанни. Теперь четверо из них лежали под каменными плашками вдоль веринского тракта.

Марко посчитал оставшихся. Бово. Джулиано. И он сам.

Из семи человек ватаги осталось только трое.

Бово взял кацбальгер Гвидо и туго подвязал его ремнём к походному вьюку на мерине Марко. Тяжёлое стальное оружие качалось у бока лошади, доставая ножнами почти до самого гравия, но мальчик не тронул его.

— Пошли, — скупо бросил Бово, сгребая поводья. — Метель заносит.

4. Двое и двое

Они шли без остановки до самого захода солнца, спускаясь всё ниже в глубокое, заросшее вековым сосняком ущелье.

Снег здесь кончился — вместо него с деревьев падали тяжёлые, холодные капли воды. Воздух стал теплее, но тяжелее, напитавшись запахом прелой хвои, гнилой сосновой коры и далёкого дыма.

Бово шёл пешим впереди, держа за подбородки двух заводных меринов. Его широкая спина в стальной кирасе казалась каменной глыбой. Под сукном его кафтана покоился вощёный тубус Торгового дома Валериани.

Бово не был нотариусом. Он не был родственником Марко. У него не было причин тащить за собой двоих раненых мальчишек и тяжёлый тубус, за который дядя Орсо обещал сто золотых солидов. Но у старого наёмника оставался суровый солдатский закон.

— Слышь, синьорино... — не поворачивая головы, бросил Бово сквозь шум падающих капель. — Командир сдох. Но я вас у дороги не брошу. Дойдём до верхнего стана. А там посмотрим, чьё железо сильнее.

Марко не ответил. Мальчик сидел прямо в седле, упёршись чеботами с конской травой в стремена. Перстень отца на шее казался горячим от ходьбы.

Около пяти часов вечера тропа вывела их к широкому лесистому распадку.

Из густой сосновой чащи долетел новый звук. Это был не шум горного ветра и не треск сучьев. Снизу, из глубины долины, доносился глухой, ритмичный звяк железа — словно кто-то выколачивал молотом обод колеса, — собачий лай и сиплые, громкие голоса людей.

Люди говорили не по-верински. Голос ветерана, перекрывавший шум стоянки, выкликал команды на чужом, тяжёлом, гортанном наречии — словно сухое дерево ломали руками.

Бово резко осадил коня и присел у соснового ствола.

— Стой, — шёпотом выдохнул гигант. — Ниже стоянка. Не стража. У этих кафтаны другие.

Марко прислушался. Густой, чужой говор долетал сквозь сосновые лапы. Это не были кнехты Орсо и не оборванцы Вани-Косого. Из расколотой долины нёсся запах жареного конского сала, варёной полбы и горячего дубового угля.

5. Чужая стоянка

Они спустились к стоянке через десять минут, когда сумерки окончательно накрыли сосновый бор.

Стан не имел каменных стен. Это был временный лагерь вольной горной ватаги, расположившейся на расчищенной лесной поляне у речушки. По периметру стояли сцепленные цепями тяжёлые вьючные телеги, у костров висели на треногах медные котлы, а между деревьями качались на ветру с десяток конусообразных суконных шатров.

Наёмники на поляне выглядели иначе, чем веринские кнехты.

На них были плотные, стёганые кафтаны из серой неотбеленной шерсти с пришитыми железными бляхами, узкие кожаные штаны и тяжёлые башмаки, окованные полосовым железом. На поясах у многих висели не прямые веринские тесаки, а короткие, широкие мечи, а возле одного из шатров стояла оружейная стойка, где стояли в нишах алебарды с тяжёлыми топорищами и коваными крюками для стаскивания всадников из сёдел.

— Выходи молча, — бросил Бово, выходя из тени елей и поднимая свою единственную здоровую правую руку вверх. — Не дёргаться.

Ватага выстроилась на краю поляны.

Из-за ближайшей телеги мгновенно выскочили трое часовых. В руках у них были короткие алебарды с широкими лезвиями, а на головах — ржавые стальные шапки с широкими полями.

Часовые окружили их за три секунды, выставив вперёд кованые острия.

— Halt! — гаркнул старший часовой — кряжистый мужик с выбитым левым глазом и густой, рыжей как лисий хвост бородой. Голос его был суровым, гортанным, привыкшим орать сквозь грохот боя. — Wer da?! Was für Gesindel?!

Бово остановился, держа руку поднятой:

— Не стреляйте, капитаны! Мы остатки ватаги с перевалов! Ищем загон для коней и хлеб!

Рыжий часовой с выбитым глазом не стал слушать веринскую речь. Он сделал быстрый шаг вперёд, подскочил к Бово и с маху всадил тупое дерево своей алебарды гиганту под рёбра.

Бово задохнулся, согнулся пополам и повалился на колени в сосновую хвою. Второй часовой мгновенно подскочил сзади, выхватив засапожный нож, и сдёрнул с пояса Бово его двуручную секиру и чекан Нанни.

— Спешивайся, веринская шваль! — зарычал рыжий, поворачиваясь к Марко и Джулиано.

Рыжий наёмник подскочил к мерину Марко, схватил мальчика за воротник рваной ночной рубашки и с силой сдёрнул его из седла прямо в грязную хвою.

Чеботы Марко с тупым стуком ударились о землю. Сукно рубашки лопнуло на груди.

Рыжий часовой нагнулся над упавшим мальчиком, протягивая грязную, мозолистую ладонь к его шее, где под сукном темнел кожаный шнурок с отцовским перстнем:

— А ну отдай серебро, малец!..

Марко не закричал. Восьмилетний сын Лоренцо упёрся чеботами в мокрый сосновый корень, впился пальцами в кожаный шнурок на шее и не дал сорвать кольцо.

Рыжий наёмник замахнулся деревянным черенком алебарды, собираясь обрушить его на голову Марко.

В этот момент сквозь шум костра и гул лагеря пробился низкий, спокойный голос.

Из центрального суконного шатра выходил старший наёмник. На нём был тяжёлый суконный кафтан, отороченный куньим мехом, поверх которого висела короткая стальная кираса с высеченным на груди знаком — рельефным топором и скрещёнными молотами. У него была седая, коротко стриженая борода, а на левой щеке темнел глубокий, старый прорез.

Старший наёмник говорил на том же гортанном северном диалекте:

— Halt die Hand, Fritz! Lass den Jungen!

Марко лежал в хвое, упёршись локтями в известняковый осколок.

Звуки этой чужой речи ударили по его ушам не как дикий шум. В его памяти — сквозь гарь сожжённого дома, сквозь свист перевальной метели, сквозь хрип умирающего Гвидо — выскочил другой голос.

Голос матери.

Катерина. Его мать Катерина, дочь северного горного старшины, привезенная Лоренцо из верхних земель двадцать лет назад. Мать, которая в тихих покоях веринской усадьбы, поглаживая Марко по волосам перед сном, говорила с ним на этой самой чужой, гортанной речи, когда в доме не было слуг и отца.

Марко поднял глаза. Он не задрожал под взглядом старшего наёмника.

Мальчик медленно поднялся на колени, не выпуская из пальцев кожаный шнурок под рубахой, и коротко, отчётливо произнёс на том самом древнем северном диалекте, которому учила его мать:

— Lass die Hand, Knecht. Das gehört dem Haus.

Слова выскочили из его рта сухими, чистыми, без малейшего веринского акцента — так, как калякали только старые горные кланы у верхних истоков.

На поляне мгновенно установилась звенящая тишина.

Рыжий часовой с занесённой алебардой замер, открыв рот и вылупив единственный глаз на восьмилетнего мальчишку в рваной ночной рубашке.

Старший наёмник с седой бородой медленно подошел и остановился в пяти шагах от Марко. Его серые, холодные глаза прищурились. Он смерил мальчишку долгим, внимательным взглядом — от сбитых, измазанных в крови чебот до рельефного утолщения под рубашкой на груди.

— Was?.. — тихо проговорил старший наёмник, оглаживая седую бороду. — Woher hast du diese Sprache, Junge?

Марко не ответил про усадьбу. Он не сказал имя Лоренцо. Он только сжал пальцы на своём шнурке и остался стоять на коленях в хвое, смотря старшему прямо в глаза.

6. Финал

Ночь накрыла горный стан вольной ватаги плотным, тёплым туманом.

В каменных очагах посередине поляны трещали сухие сосновые дрова, роняя в темноту снопы жёлтых искр. Пахло жареной бараниной, сушёным чесноком, дёгтем и крепким ячменным пивом.

Бово сидел у колеса тяжёлой телеги. Гиганту вернули его секиру и чекан, перед ним стояла деревянная миска с горячей похлёбкой и кружка с пивом. Под его кожаной кирасой всё так же плотно сидел вощёный тубус с оригиналами веринских векселей. Северные наёмники не стали грабить остаток ватаги, признав в них солдат.

Джулиано лежал на сухой соломе у костра. Старая кухарка из лагерного обоза промыла его пробитое плечо солёной водой и завязала рану свежим суконным бинтом, смазанным смоляным бальзамом. Одиннадцатилетний парень спал впервые за три дня без стонов.

Марко сидел на плоском камне у главного очага.

Напротив него, через огонь, сидел седой старший наёмник. Старшина вольного отряда медленно набивал глиняную трубку сухим табаком, не сводя с мальчика своего тяжёлого, задумчивого взгляда.

Гвидо Россо остался далеко позади — под сухими известняковыми плашками на безымянном перевале. Ватага из пяти веринских наёмников кончилась.

Но восьмилетний сын Лоренцо был жив.

Марко сидел прямо, чувствуя, как под разорванной ночной рубашкой на его груди остывает тяжёлое серебряное кольцо отца. Вощёный тубус рода оставался у Бово под кирасой. Перстень лежал на месте.

Вокруг него калякали на чужом гортанном языке люди, которые носили знаки северных гор.

Марко не назвал своего веринского имени. Он молчал. Но про себя, не разжимая губ, он пересчитал троих живых и повторил закон, выбитый в его памяти навечно:

«Ты Валериани. Мы не просим. Мы не жалуемся. Мы никогда не прощаем обид».

Глава 11

Глава 11

Чужая кровь

1. Утро у чужого костра

Рассвет над стоянкой вольной ватаги пробивался сквозь густые еловые лапы сухим, серо-оловянным светом.

Туман, за ночь спустившийся с перевалов, уплотнился, повиснув над лагерем сырым белым саваном. В нём гасли звуки, но острее проступали запахи: от сцепленных цепями вьючных телег несло мокрой сосновой смолой, свежим дёгтем, подгоревшим конским салом и густой, разваренной ячменной кашей.

Ватага северных наёмников поднималась без криков и суеты. Часовые в ржавых стальных шапках с широкими полями менялись у телег, неслышно переступая по мокрым сосновым иглам подбитыми железом башмаками.

Бово сидел у колеса задней телеги, прижавшись широкой спиной к дубовому ободу. Тяжёлый наёмник молча ел кашу из глубокой деревянной миски, удерживая её между коленями и орудуя широкой деревянной ложкой одной только правой рукой. На его заскорузлом кафтане у левого плеча всё так же темнела сухая корка ожога, а под кирасой на животе плотно сидел вощёный кожистый тубус с пергаментами рода Валериани.

Бово не понял ни слова из того, о чём калякали между собой сидевшие у соседнего костра северяне. Гигант только тяжело выдувал пар из ноздрей, периодически бросая хмурые взгляды под ноги, где лежали его возвращённая секира и коричневый чекан Нанни.

Джулиано лежал неподалёку на сухой соломе, подтянув колени к подбородку. Одиннадцатилетний воспитанник Гвидо был бел как известь. Его пробитое левое плечо, промытое кухаркой солёной водой и смазанное смоляным бальзамом, больше не кровоточило, но парень панически оглядывался на каждого проходившего мимо наёмника, судорожно сжимая правой рукой край дырявого походного плаща.

Марко сидел на плоском известняковом валуне у угасающего очага.

Его чужие тяжёлые чеботы, набитые сухой конской травой, оттаяли у огня, но воловья кожа пропрела, и босые пальцы внутри колодок горели тупой, ноющей болью. Под разорванной на груди ночной рубашкой на шее натянулся кожаный шнурок. Тяжёлое серебряное кольцо Лоренцо лежало прямо на грудине, врезавшись в кожу после вчерашнего рывка кнехта.

Напротив Марко, через затянутый сизым дымом очаг, сидел старшина ватаги. Седой северянин с глубоким шрамом на щеке медленно чистил костяным ножом свою глиняную трубку. На его кафтане у левого плеча темнел высеченный на стальной бляхе знак — рельефный топор и скрещённые молоты. У других наёмников у огня бляхи различались: у кого-то темнела наковальня, у кого-то — расколотый дубовый лист или железный крюк, но лишь старшина носил на груди тяжёлый двойной обух.

За спиной Марко кипела лагерная жизнь вольной ватаги, скрытая серым туманом. Вдоль длинной цепи из семи вьючных телег, крепко сцепленных тяжёлыми мостовыми цепями, ходили фигуры пеших обозников. В холодном морозном воздухе плыл сизый, горький дым от сырых еловых сучьев, перебиваемый запахом варёной полбы, дёгтя и конского пота. У дальнего суконного шатра двое молодых наёмников в стёганых шерстяных кафтанах молча, без единого слова, выколачивали тяжёлым обухом вмятину на железном наплечнике. Их чеботы, мокрые от ночной росы и покрытые ледяной коркой, парили у затухающего угля, а над треногами с чугунными котлами поднимался густой белый пар, в котором гасли редкие шорохи соснового бора.

Чуть позади старшины стоял тот самый рыжий часовой с выбитым левым глазом. Одноглазый часовой беспрестанно переминался с ноги на ногу, бросая на Марко тяжёлые, подозрительные взгляды. Рыжему не давало покоя то, что вчера вечером старшина остановил его руку и не позволил сдёрнуть серебряный шнурок с шеи оборванного веринского мальчишки.

2. Допрос

Старшина отложил трубку, поднял серо-стальные глаза и заговорил.

Он обратился к Марко на том самом гортанном горном наречии, на котором вчера прозвучала фраза мальчишки. Голос ветерана был ровным, сухим, как треск сухого валежника под сапогом:

— Вчера ты произнёс слова нашего дома, малец. Ты сказал их чистым языком, без южной фальши. Отвечай, откуда у веринского щенка эта речь? Кто учил тебя калякать по-нашему?

Бово у телеги приостановил ложку, переведя взгляд с Марко на старшину. Гигант не понял ни слова из произнесённого, но по застывшим лицам северных часовых почувствовал, как напрягся воздух вокруг костра.

Марко молчал. Восьмилетний сын Лоренцо сидел прямо, сжав колени, и смотрел в дымящиеся угли очага. Он помнил предсмертный приказ Гвидо Россо: «Имя своё веринское за зубами держи. Услышат "Валериани" — из-под земли достанут и сапогом вытрут».

— Спрашиваю второй раз, — произнёс старшина, и в его голосе проступил холод. — Кто учил тебя говорить языком горных кланов? Кто твоя мать?

Марко не разжал губ. Мальчик впился пальцами в воловью кожу чебот, упираясь пятками в мокрый известняк.

Рыжий одноглазый часовой сделал быстрый шаг вперёд. На его поясе висела короткая, сплетённая из сыромятной воловьей кожи плеть с железным узелком на конце, которой северяне подгоняли вьючных коней.

— Он не станет отвечать, старшина! — прорычал рыжий, сдёргивая плеть с ремня. — Это южный шпик! Они украли наше ремесло или подобрали слова у какого-нибудь беглого каторжника! Дай я выбью из него правду!

Старшина не отменил движения часового. Он только слегка прищурил серые глаза, не сводя взгляда с лица Марко, испытывая мальчика на прочность.

Рыжий часовой подскочил к камню, размахнулся и со всего плеча обрушил кожаный ремень Марко по спине.

Свист рассекаемого воздуха смешался с сухим, оглушительным треском.

Железный узелок плети рассек рваную ночную рубашку на лопатке мальчика, въедаясь в кожу и прорубая её до крови.

Марко не закричал. От страшной, жгучей боли в глазах у него мгновенно потемнело, из лёгких со свистом вылетел весь воздух. Мальчик повалился с камня на колени, уткнувшись лицом в сухую сосновую хвою и мелкую известняковую крошку. Его тело содрогнулось в судорожном рывке, но из сжатых челюстей не вырвалось ни единого звука. Он закусил губу до крови, выталкивая горячую солёную кровь сквозь сжатые зубы, чтобы не дать вырваться даже сипу.

Бово у заднего колеса мгновенно дёрнулся. Огромная правая рука гиганта сама собой рванулась к рукояти секиры, костяшки пальцев побелели от усилия с каким он сжал рукоять. Но Бово был старым солдатом: он взглянул на троих часовых с опущенными алебардами, замершими вокруг, и заставил себя остаться на соломе и отпустить секиру. В чужом лагере замах на часового означал немедленную смерть для всех троих. Джулиано рядом с ним только плотнее зажмурился, отворачивая бледное лицо к дубовому ободу телеги, чтобы не видеть крови.

А Марко лежал в хвое, упираясь сбитыми пальцами в мокрый известняк. Под ночной рубашкой тяжёлое серебряное кольцо Лоренцо врезалось в грудину, ожог от рельефного якоря отозвался тупой болью, перебивая гарь на спине.

— Ещё! — зарычал рыжий, снова поднимая плеть над согнутой спиной мальчика.

Марко лежал в хвое, прижавшись грудью к холодной земле. Вторая полоса кожи на спине лопнула под ударом, жгучая боль охватила всю лопатку. Под рубашкой серебряное кольцо Лоренцо въедалось в грудину. В ушах мальчика стоял гулкий, тяжёлый молот. Боль горела на спине сухим огнём, но Марко заставил себя сделать короткий, рваный вдох сквозь стиснутые зубы, упираясь сбитыми пальцами в мокрые сосновые иглы.

Он ждал третьего удара. Мальчик знал: если он закричит или попросит пощады, закон отца, который он носил в себе, рухнет так же, как рухнула отцовская усадьба под Веринией.

3. Кровь матери

Третий удар не упал.

Старшина поднял сухую, мозолистую ладонь, и рыжий часовой замер с поднятой плетью в воздухе, ругаясь сквозь зубы.

— Хватит, — скупо бросил старшина.

Ветеран медленно поднялся со своего плоского камня, подошёл к Марко и опустился перед ним на одно колено. Седая борода старшины находилась в двух вершках от лица мальчика. От командира северян пахло сушёным табаком, старой промасленной кирасой и остывшим костровым дымом.

— Ты не закричал, малец, — тихо проговорил старшина на языке матери Марко. Голос его звучал тяжело и строго, но в нём больше не было глухой угрозы. — Челядь и веринские торговцы орут при первом же прикосновении кожи. Так молчат только те, в ком течёт свободная горная кровь. Даю тебе слово железа и камня: ответишь правду — никто в этом лагере больше не тронет тебя пальцем. Кто твоя мать?

Марко медленно поднялся с колен, опираясь руками о мокрый известняковый валун. Спина его горела, на рваном сукне рубашки расплывалось широкое кровавое пятно, но лицо мальчика оставалось серо-каменным, а зрачки смотрели прямо в серые глаза старшины.

— Мать... — выдохнул Марко, тяжело переведя дыхание. — Катерина.

— Катерина? — повторил старшина, слегка нахмурив седые брови. — Из какого она рода? Чей клич хранил её дом?

Марко сомкнул губы на секунду, собирая силы. Память выхватила из темноты прошлых лет тихий, прохладный покой материнской спальни, где Катерина перед сном наглаживала его по волосам и шёпотом твердила слова, которые нельзя было произносить при веринских слугах и отце.

— Род Каменного Топора, — произнёс Марко на том же горном наречии. Слова выходили из его рта медленно, с трудом, но чисто. — Она была дочерью старшины из верхних выработок.

Старшина замер. Его мозолистая рука, держащая глиняную трубку, на секунду дрогнула. Сидевшие у соседнего костра северные наёмники переглянулись, в лагере установилась настороженная тишина.

— Каменный Топор... — глухо эхом отозвался старшина. — Этот род стоял у истоков Чёрного ручья за тридцать лет до большой войны. Если твоя мать была из Каменного Топора — назови девиз, который выбивали на их стальных бляхах. Назови слова, которые они кричали перед битвой.

Марко поднял подбородок. Восьмилетний сын Лоренцо вспомнил тихий голос матери, повторявший эти слова над его колыбелью.

— Железо ломается, — отчётливо проговорил Марко. — Только Камень держит край.

Перед глазами восьмилетнего мальчика на секунду вспыхнула тихая спальня в сожжённой усадьбе под Веринией. Завешенные плотным шёлком окна, прохладный суконный ковёр и тихий голос матери Катерины. Она наглаживала его по волосам поздним вечером, когда отец Лоренцо сидел внизу с купцами и веринскими нотариусами над сургучными книгами. Катерина учила сына этим словам шёпотом, нагибаясь к самому уху, заставляя повторять каждую гласную. «Не говори при отце, Марко, — шептала она тогда, глядя на свечи. — Не говори при веринских слугах. Они думают, что в горах живут только разбойники и лесные резатели. Но мы — камень. А они — сургуч, который тает от первой же гари».

Слова прозвучали над поляной сурово и резко.

Рыжий часовой с выбитым глазом медленно опустил плеть, засунув её за пояс. Северные наёмники у костров перестали калякать.

Старшина долго смотрел на Марко. На его суровом, изрезанном морщинами лице не проступило ни жалости, ни мягкости, но серые глаза ветерана сузились, признавая сказанное.

— Слово верное, — тяжело произнёс старшина, поднимаясь во весь рост. — Это клич старого Каменного Топора. Их выработки сгорели двадцать лет назад, но кровь не превращается в воду за один десяток лет.

Старшина повернулся к рыжему часовому:

— Повтори, малец. Повтори клич ещё раз — для тех, у кого уши забиты дёгтем.

Марко посмотрел прямо в единственный глаз рыжего наёмника и ровно, без дрожи в голосе повторил:

— Железо ломается. Только Камень держит край.

4. Что делать со щенком

У костра вспыхнул короткий, сухой спор.

Несколько старших наёмников в стёганых кафтанах поднялись со своих мест, сгрудившись вокруг старшины. Они калякали на своём горном наречии быстро, вполголоса, указывая руками то на Марко, то на Бово, то на вьючных лошадей.

— Зачем нам этот щенок?! — доказывал рыжий часовой, активнее других махая руками. — Он полукровка! Его отец был веринским синьором или купцом! Нам не нужны лишние рты в обозе! Высечь их всех и выгнать за перевал! А коней и железо забрать за постой!

— Заткнись, одноглазый, — отрезал один из ветеранов со шрамом через всю губу. — Мальчишка назвал девиз Каменного Топора. Если мы выгоним ребёнка с горной кровью в метель — старосты верхних выработок с нас шкуру сдерут.

— Кровь — это кровь, одноглазый, — вмешался второй наёмник, старый пеший с седыми усами, на кафтане которого висела бляха с наковальней. — Старый Каменный Топор держал перевалы ещё тогда, когда твоей матери в посаде не было. Мальчишка назвался их девизом, и мы не псы, чтобы выбрасывать кровь гор на съедение волкам. Но он не сын нашего рода и не наследник старшины. Его место — у возов. Пусть таскает вёдра и ест кашу со слугами.

Бово у телеги не понимал их речи, но видел, как северяне спорят вокруг Марко. Тяжёлый наёмник медленно поднялся с земли, опираясь правой рукой о рукоять своей двухручной секиры.

— Слышь, капитаны! — гаркнул Бово на веринском языке, ступив к костру. — Мальчик со мной! Бумаги и кони наши! Не стройте из себя святых, говорите прямо — сколько за проход хотите?!

Северные наёмники даже не повернули голов на веринский окрик Бово. Для них веринская речь южан была не громче собачьего лая у забора. Единственное, что удерживало их от того, чтобы прикончить гиганта — это его огромный рост, тяжёлая секира у ноги и солдатская осанка, которую они сразу распознали, воинов они уважали. Старшина поднял руку, прекращая спор.

— Замолчите все, — отчеканил он. Голос его не допускал возражений. — По закону гор, человек, несущий кровь Каменного Топора, не может быть выгнан в снег, если он не совершил предательства против ватаги.

Старшина повернулся к Марко:

— Ты не станешь офицером в лагере, малец. Ты не станешь сыном стана. Вы останетесь в нашем обозе как три лишних рта. Будете поить лошадей, таскать дрова для очагов и чистить котлы за кухарками. За это получите дневную миску каши и место у края костра.

Старшина посмотрел на Бово, затем снова на Марко:

— Дойдём до горных долин — там ваше дело кончится. А до тех пор — вы под защитой крови. Если кто-то из моих людей тронет мальчишку без моего приказа — я лично отрублю ему кисть.

Бово у телеги снова не понял ни единого слова из этой гортанной горной перепалки. Но старый наёмник по сдержанным жестам старшины, по тому, как опустил плеть рыжий одноглазый и как расступились пешие, сразу понял главное: резать их прямо сейчас не будут. Гигант медленно отпустил руку с рукояти секиры и снова взялся за деревянную ложку.

5. Ночь. Свои трое

Сумерки снова упали на сосновый бор, накрыв лагерь тёмным, непроглядным пологом.

Снег не падал, но с веток продолжала капать холодная горная вода. В центре поляны горели три больших очага, вокруг которых северные наёмники пили ячменное пиво, чистили алебарды и играли в кости.

Остаток веринской ватаги укрылся у заднего колеса тяжёлой телеги.

Бово сидел на сухой соломе, прижавшись спиной к ободу. Перед ним лежал круг сушёного сыра и кусок хлеба, выданные кухаркой. Под его кожаной кирасой всё так же плотно сидел вощёный кожистый тубус с оригиналами веринских векселей.

Бово подозвал Марко ближе и тихо, шёпотом спросил по-верински:

— Слышь, синьорино... Что ты им сказал? Почему этот седой старик с плетью отошёл?

Марко опустился на солому рядом с Бово. Спина мальчишки горела под свежей смоляной повязкой, но он сидел прямо, сжав колени.

— Я сказал ему, что моя мать была из горных родов, — тихо отозвался Марко. — Больше ничего.

— Про отца говорил? — прищурился Бово. — Про усадьбу под Веринией? Про пятнадцать солидов задатка?

— Нет, — отчеканил Марко. — Гвидо приказал держать имя за зубами. Я молчал.

Бово тяжело выдохнул сырой пар и одобрительно хлопнул своей широкой правой ладонью по колену:

— Молодец, малец. Гвидо не дурак был. Скажешь им «Валериани» — они этот тубус из-под моей кирасы вырвут за три секунды, а нас у первого же брода прирежут. Северяне за векселя южных купцов отдадут половину своего лагеря. Держи рот на замке.

Джулиано сидел в двух шагах, укутавшись в суконный плащ. Одиннадцатилетний воспитанник Гвидо слушал их разговор и смотрел на них злыми глазами. На его бледном лице проступала глубокая, жгучая обида.

— Конечно... — ядовито прошипел Джулиано, не поворачивая головы. — Теперь синьорино у нас горная кровь... Настоящий господин... Нам кашу из котла дают, потому что у него мать из северных старшин была! А я кто?! Я для них просто калека с пробитым плечом!

— Заткнись, Джулиано, — глухо бросил Бово. — Не щёлкай зубами. Кашу дают всем троим. Ешь свою корку и молчи.

Джулиано ничего не ответил. Парень отвернулся к деревянному косяку телеги, прижал раненое плечо к сукну и уткнулся носом в колени. В его молчании больше не было прежнего страха перед Гвидо — там зарождалась тяжёлая, завистливая злоба человека, у которого забрали всё, оставив только рану и чужой обоз.

Марко не стал спорить с Джулиано. Он достал из-за пазухи свой кусок сухой корки и медленно стал жевать, проталкивая твёрдые комки сквозь сжатое горло.

6. Финал

Около полуночи лагерь погрузился в тревожную, чуткую тишину.

Часовые у телег сменялись каждые два часа, брякая алебардами и тихими шагами в мокрой хвое. В очагах догорали сосновые кряжи, роняя в туман редкие красные угли.

Гвидо Россо лежал далеко за спиной — под плоскими известняковыми плашками на безымянном перевале. Нанни, Стацио и Пикко лежали вдоль веринского тракта. Ватага из пяти веринских наёмников перестала существовать.

Но трое выживших продолжали свой путь.

Бово спал у колеса, положив здоровую руку на рукоять своей секиры. Вощёный тубус с веринскими пергаментами покоился под его кирасой.

Джулиано тяжело дышал во сне, уткнувшись лицом в дырявый плащ.

Марко сидел на соломе, не смыкая глаз.

Под разорванной ночной рубашкой на его груди горела рассечённая плетью кожа. Кожаный шнурок врезался в свежую рану, но серебряное кольцо Лоренцо лежало у самого сердца — тяжёлое, холодное и нерушимое.

Вокруг него спали чужие наёмники, которые носили на кирасах знаки топора и скрещённых молотов. Они дали ему миску каши и место у костра за слова его матери. Но Марко знал: он не принадлежит этому лагерю. Он не северный наёмник и не обозный слуга.

Восьмилетний сын Лоренцо смотрел в угасающие угли очага, слушал шумящий над головой сосновый бор и про себя, не разжимая губ, повторял не горный клич матери, а отцовский закон, выжженный в его памяти навечно:

«Ты Валериани. Мы не просим. Мы никогда не прощаем обид».

Глава 12

Глава 12

Тубус

1. Рот в обозе

Три дня в лагере северных наёмников протекли без отсчёта церковных часов и привычной городской суеты. Смена дня и ночи определялась не перезвоном колоколен, а заведённым гулом лагерной стоянки: сухим треском ломаемых еловых плах на рассвете, закипанием медных котлов к полудню и чужим, тяжёлым говором у очагов, когда над сосновым бором ложились вечерние сизые сумерки.

Марко не давали даром ни куска. С первого же утра седой старшина горного отряда указал мальчику на вьючные телеги, и восьмилетний сын Лоренцо встал в общую череду обозных слуг.

Каждое утро начиналось с ледяной горной воды. Марко таскал из прозрачной речушки мокрые дубовые вёдра, наливая их до самого края и разнося воду к стоянкам вьючных лошадей. Босые пальцы внутри чужих тяжёлых чебот, туго набитых суконной ветошью, раскисали от мокроты и холода, спина под смоляной повязкой горела от разорванных плетью лопаток, но мальчик не опускал вёдер, не плескал воду на известняк и не тормозил на ходу.

Два дубовых ведра тянули плечи восьмилетнего мальчика вниз с упрямой, суровой силой. Мокрые дубовые дужки вёдер успевали покрыться тонкой ледяной глазурью за те двадцать шагов, что он шёл от ручья к конным коновязям, и замерзлое дерево больно въедалось в сбитые пальцы. Тяжёлые воловьи чеботы чавкали и скользили в жидкой известняковой грязи, смешанной с прелой хвоей и душным, горячим конским навозом. От конского коновязя нёсся тяжёлый, кислый пар, лошади фыркали в морозный туман, а Марко аккуратно выцеживал ледяную воду в дубовые корыта, следя за тем, чтобы ни одна капля не пропала даром. Проходя мимо задней телеги, мальчик каждый раз видел огромную фигуру Бово. Огромный наёмник сидел на соломе, и под его расстёгнутой сверху кожаной кирасой, прямо на широком животе, под суконной рубахой отчётливо выпирал жёсткий, плотный бугор вощёного кожистого тубуса. Гигант ритмично водил мокрой песчаниковой галькой по лезвию своей двуручной секиры, но его глаза из-под бровей следили за каждым шагом мальчишки и каждым часовым с алебардой.

Рыжий одноглазый часовой, которому старшина запретил выбивать плетью южную дурь из мальчишки, находил другие способы отыграться на обозном щенке. Он гнал Марко к самым дальним буреломам за сухим сосновым валежником, заставлял чистить от копоти и закопчённого конского жира тяжёлые котлы, швырял ему под ноги грязные кованые скребницы. Марко принимал любую работу молча. Он подбирал скребницу, счищал сухую грязь с подков и возвращался к котлу, не подставляя спину под новый замах.

Седой старшина с глубоким шрамом на щеке наблюдал за ним из-за центрального шатра. Он не подзывал Марко к себе, не давал ему сластей и не гладил по голове. Но всякий раз, когда мальчик проходил мимо с тяжёлой охапкой дров, старшина коротко кивал ему из-за сизого дыма своей глиняной трубки — сухим, войсковым кивком, которым отмечают исправного солдата в строю.

Бово сидел у задней обозной телеги. Тяжёлый наёмник не знал горного языка и не мог перемолвиться словом ни с одним из часовых. Чтобы не сойти с ума от безделья и чужой речи, Бово нашёл себе дело: он часами сидел на сухой соломе, опираясь широкой спиной о дубовое колесо, и мокрой песчаниковой галькой вычищал от ржавчины свою двуручную секиру. Сухой звяк точильного камня о сталь разносился над обозом ровным, привычным ритмом.

Джулиано давалось тяжелее всех. Одиннадцатилетний воспитанник Гвидо с раненым левым плечом не мог поднять водоносное ведро. Когда его гнали к речке, парень спотыкался на мокрых сосновых иглах, ронял вёдра в грязь и задыхался от жгучей боли в ране. Северные кухарки ругали его на своём горном наречии, отталкивали от котлов и швыряли ему лишь самые сухие, заплесневелые корки. Джулиано не входил в круг обозников — его не звали к общему костру, и парень сутками сидел у колеса, укутавшись в дырявый плащ и судорожно зажимая больную руку.

С каждым часом холод с перевалов въедался в раненое плечо Джулиано всё глубже. Парень лежал на прелой соломе, поджав колени к подбородку и слушая, как у центрального очага северные кухарки с визгом и смехом раздают варёное сало пешим наёмникам. Когда он пробовал протянуть свою деревянную миску, старшая кухарка — дебелая баба в овечьей душегрее — с презрительным отвращением отталкивала его локтем в грудь, швыряя ему под ноги чёрствый, заплесневелый катыш сухой корки. Для горцев он был не человеком, а лишним, бесполезным калекой, южной дрянью, не способной поднять даже сухую сосновую ветку. Джулиано подбирал корку с грязи, судорожно глотал слёзы обиды и въедался зубами в твёрдую плесень, чувствуя, как внутри закипает сухая, бессильная злость.

2. Почти свой

На третий день к полудню метель над перевалом окончательно выдохлась, и над сосновым бором поднялось тусклое, холодное солнце.

Марко работал у передней вьючной телеги вместе со старым северным пешим. Старик с изрезанным оспой лицом и седыми усами в два вершка чистил деревянные ступицы колёс, смазывая оси густым, вонючим дёгтем из берестяного ведра.

Марко подавал ему деревянные клинья и вытирал старую густую смазку суконной ветошью.

Густая вонючая смола и чёрный дёготь въелись Марко глубоко под ногти, обожжённая суконная ветошь липла к пальцам, но мальчик не бросал работы. Он нащупывал пальцами сухой паз, ставил дубовый клин ровно под углом, как показывал старик, и лёгким деревянным молотком загонял его под ступицу до суховатого, плотного треска. Старая дубовая ось прекращала гулять, колесо вставало на место без малейшего люфта. Старый воин с изрезанным оспой лицом проверил ход ступицы рукой, крутнул тяжёлое колесо и удовлетворенно слушал ровный, глухой гул смазанного дерева. Старик вытер усы тылом ладони, посмотрел на измазанные дёгтем руки мальчика и проговорил:

— У тебя пальцы чувствуют дерево, малец. В наших выработка таких парней с десяти лет у ворота ставят. Из тебя толк будет, если голову на перевале не потеряешь.

— Подтяни ремень, малец, — проговорил старый наемник на языке матери Марко. — Не давай колесу гулять. У нас впереди крутой спуск к верхней реке, на осыпи ось выбьет за пять шагов.

Марко подтянул ремень, упёрся чеботом в известняковый блок и ровно отчеканил на горной речи:

— Держит. Клинья встали в пазы.

Старик ухмыльнулся в густые седые усы, взял из рук Марко ветошь и скупо хлопнул его по детскому плечу:

— Молодец. Сразу видно горную породу. У нас в обозе безрукие долго не живут.

Старик повернулся к сидевшему неподалёку часовому и громко добавил, указывая точильным ножом на Марко:

— Этот рот не напрасно ест кашу! Мальчишка из Каменного Топора дело знает лучше половины наших молотобойцев.

Слова старого воина разнеслись по краю поляны.

Джулиано, сидевший у соседнего колеса и пытавшийся сухой тряпкой оттереть кровь со своего плаща, слышал весь этот разговор. Он не понимал северных слов, но видел, как старый наёмник улыбается Марко, как часовой кивает мальчишке и как кухарка у котла накладывает Марко полную миску густой каши с солёным салом.

На бледном, истощённом лице Джулиано проступила жгучая, сухая злость. Парень сжал кулак правой руки так, что ногти впились в ладонь до белых пятен.

3. Трещина

Сумерки упали на лагерь быстро.

Наёмники собрались у центральных костров, в котлах закипала свежая баранина, над поляной плыл густой сочный пар.

Марко нёс к задней телеге охапку сухого соснового подлеска для их небольшого очага. Спина под повязкой горела тупой болью, но он шаг за шагом пробивался сквозь густую хвою, держа дрова обеими руками.

У самой телеги из тени выскочил Джулиано.

Одиннадцатилетний парень встал прямо на тропе, перегораживая проход. Его серые глаза белели в сумерках двумя злыми щелями, раненое плечо под плащом подрагивало.

— Наработался, синьорино? — прошипел Джулиано по-верински. Голос его дрожал от затаённой обиды. — Дрова носишь? Кашу из котла жрёшь?

Марко остановился, не сбрасывая охапку:

— Дай пройти, Джулиано. Дрова к очагу несу.

— А почему ты должен носить?! — выкрикнул Джулиано, подаваясь вперёд и хватая Марко правой рукой за отворот рваной рубашки. — Меня северные кухарки из обоза гноят! Мне сухие корки швыряют, а тебе старик у телеги салом кашу мажет! За что?! За то, что твоя мать с этих гор была?!

Марко не закричал и не сбросил дрова. Он прямо посмотрел в глаза воспитанника Гвидо:

— Я работаю у оси. Ты сидишь у колеса.

— Ты работаешь?! — зашипел Джулиано, больно сжимая сукно на груди Марко, так что кожаный шнурок с отцовским перстнем натянулся под рубахой. — Гвидо под камнями лежит! Нанни готовый! Стацио в ручье! Рота кончилась! А ты здесь перед этими дикарями языком крутишь, на их языке калякаешь! Забыл, кто твой отец был?! Забыл, как твоя усадьба горела?!

Марко не упал. Восьмилетний сын Лоренцо упёрся чеботами в мокрый известняк, развернул корпус за счёт бёдер, как учил умерший Гвидо, и с силой впечатал локоть правой руки Джулиано в грудь.

Джулиано задохнулся, отскочил на шаг и больно ударился раненым левым плечом о дубовый косяк телеги.

Из его рта вырвался короткий стон, парень повалился на колени в сосновую хвою, зажимая плечо и глотая слёзы.

— Ещё раз за рубаху дёрнешь, — ровно проговорил Марко на веринском языке, осыпая сухие ветки у очага, — я тебе колено чеботом выбью.

Джулиано снизу вверх посмотрел на Марко. В его глазах больше не было прежней уличной дерзости воспитанника наёмников — там зрела сухая, плотная ненависть человека, который понял, что в этой новой дороге он остался один.

4. Шантаж

Ночь накрыла горную стоянку густым, непроглядным саваном.

Метель не вернулась, но холод от перевалов выдувал из соснового бора последние остатки дневного тепла. Северные наёмники утихли, часовые с алебардами неслышно ходили вдоль телег, в угасающих очагах краснели угли.

Трое веринцев ночевали у задней стены обозной телеги, закрывшись от ветра вывешенной попоной.

Бово сидел на соломе, положив здоровую руку на рукоять двухручной секиры. Под его кожаной кирасой, на самом животе, выпирал вощёный кожистый тубус с оригиналами векселей дома Валериани. Гигант дремал, но при каждом шорохе хвои его широкие ноздри раздувались.

Джулиано ненавидел их обоих. Ему был не нужен восьмилетний наследник Торгового дома с его родовым кольцом, и ему не был нужен туповатый гигант Бово. Джулиано видел только одно: вощёный кожистый цилиндр с веринскими печатями, в котором лежала цена свободной жизни. Но снять этот тубус с огромного Бово, пока тот был жив и спал на секире, парень не мог. Зато с восьмилетнего мальчишки, когда ватага пойдёт дальше по горным осыпям, снять тубус в темноте или на ночном переходе будет гораздо проще.

Джулиано поднимался медленно, беззвучно скользя по соломе. Парень подполз к Бово сзади, не со стороны секиры, и остановился в полушаге от тяжёлого наёмника.

— Бово... — тихо, шёпотом позвал Джулиано по-верински.

Бово мгновенно открыл глаза. Его правая рука сжала рукоять секиры, зрачки в темноте сузились:

— Чего тебе? Спать ляг.

Джулиано не отступил. Парень нагнулся к самому уху гиганта, и в его голосе вырвался сухой, ядовитый свист:

— Сними с себя. Отдай ему.

Бово замер. Тяжёлый наёмник медленно повернул голову к Джулиано, разглядывая его бледное лицо в сером лунном свете:

— Что ты сказал?

— Сними тубус с себя и отдай Марко, — повторил Джулиано, не отводя взгляда. — Прямо сейчас. Достань из-под кирасы и положи мальчишке на руки.

— Ты совсем с ума сошёл, щенок? — хрипло прорычал Бово, поднимая кулак. — Я этот тубус из сожжённого дома вытащил. Я его от кнехтов Орсо три недели спасаю! С какой стати я отдам пергаменты восьмилетнему сопляку?!

Джулиано не задрожал под поднятым кулаком. На его лице проступила холодная, злая улыбка человека, нащупавшего смертельный рычаг.

— Завтра он подойдёт к седому, — тихо зашептал Джулиано ему прямо в ухо. — Завтра этот мальчишка подойдёт к старшине и скажет: вы сожгли их дом, ты зарезал его мать, на тебе кровь Каменного Топора. Ему поверят. Тебе — нет.

Бово застыл. Его огромная правая рука, сжимавшая секиру, онемела.

— Ты врёшь, падаль... — выдохнул гигант. Голос его прерывался от ярости. — Я в этих горах в жизни не был! Я Катерину в глаза не видел, пока Лоренцо её в усадьбу не привёз! Я её не резал!

— А старшина проверять не станет! — отчеканил Джулиано. — Не отдашь тубус мальчишке прямо сейчас — я его к шатру доведу сам. Я подтолкну его к старшине и заставлю вытолкнуть слово про кровь. Услышат про род Каменного Топора — и этот рыжий одноглазый тебе алебарду в горло засадит раньше, чем ты секиру поднимешь. И никто тебя слушать не будет.

Бово смотрел на Джулиано долго. В темноте под телегой слышно было только тяжёлое, прерывистое дыхание гиганта.

Бово медленно перевёл взгляд за вывешенную попону телеги. В десяти шагах у центрального очага белел суконный шатёр старшины, у которого в серой лунной тени ходили двое часовых с тяжёлыми алебардами на плечах. Рыжий часовой сидел у затухающих углей и бруском правил лезвие своего тесака, периодически поглядывая в сторону веринской телеги. Бово был старым солдатом и знал цену солдатскому суду: в чужом горном стане никто не станет разбираться, кто прав, а кто соврал. Если восьмилетний малец, только что признанный родичем, укажет пальцем на веринского гиганта с секирой и вытолкнет хотя бы одно слово про кровь матери, разговор будет коротким. Алебарда по башке — и конь с секирой уйдут в добычу ватаге. Джулиано нащупал точное, смертельное место. Отдать тубус мальчику прямо сейчас было единственным способом выбить из рук этой крысы опасный рычаг и спасти свои пергаменты вместе с головой.

Бово поднял руку.

Он не стал вытаскивать засапожный нож. Тяжёлый наёмник просто коротко и сжато всадил тяжёлый кожаный кулак Джулиано прямо в середину груди.

Раздался глухой, тупой стук.

Джулиано задохнулся, согнулся пополам и повалился навзничь на солому, судорожно загребая воздух ртом и не способный вытолкнуть ни единого звука.

Бово не глядел на него. Гигант расстегнул верхние бляхи своей кожаной кирасы, залез правой рукой за пазуху и вытащил тяжёлый, вощёный кожистый тубус с сургучными печатями Торгового дома Валериани.

Тяжёлый наёмник повернулся к Марко, который лежал у противоположного косяка и не смыкал глаз.

— Держи, синьорино, — глухо проговорил Бово, протягивая вощёный цилиндр мальчику. — Держи. Не потому что ты командир. Потому что эта крыса продаст тебя вместе со мной. Спрячь. Ему не давай.

Марко поднялся на колени и взял тубус на руки. Кожистая поверхность футляра была тёплой от тела Бово, от сургучных печатей пахло воском и старой канцелярией.

— Спрячь и молчи, — добавил Бово, поворачивая налившееся кровью лицо к Джулиано, который корчился на соломе, пытаясь глотнуть воздуха. — А ты, крыса... Ещё один раз рот в сторону старшины откроешь — сломаю, старшина не успеет. И мне всё равно будет, что со мной сделают северяне. Понял?

Джулиано кивал судорожно, зажимая отшибленную грудь обеими руками и глотая сопли.

5. После бумаг

Марко прятал тубус молча, без спешки и суеты.

Мальчик расстегнул остатки своей рваной ночной рубашки, приложил вощёный цилиндр прямо к голому животу — вдоль рёбер, так, чтобы плоская кожаная кромка тубуса не выпирала наружу.

Марко брал суконный шнур пальцами и виток за витком утягивал его вокруг талии. Первый виток лёг на самый низ живота, прижимая гладкую кожу тубуса к рёбрам. Второй виток прошёл выше, захватив края вощёной кожи и вдавив тяжёлый цилиндр глубоко в тело, так что при каждом вдохе жёсткая кромка футляра упиралась мальчику в хрящи. Третий и четвёртый витки он захлестнул сухим двойным узлом, туго увязав шнур на боку. Вощёная бумага векселей лежала ровно и плашмя вдоль левых рёбер, скрытая под сукном рубашки и кожаным поясом. Одновременно с этим натянулся шнурок на шее: серебряное кольцо Лоренцо въелось в грудину, ожог от рельефного якоря отозвался тупой, знакомой болью. Серебро отца давило на грудь сверху, векселя дома сжимали пояс снизу.

Вощёный футляр с оригиналами векселей, расписками веринской коммуны и правами на дом снова вернулся на тело наследника.

Марко выпрямился. Под рубахой на шее натянулся кожаный шнурок с серебряным кольцом Лоренцо. При каждом вдохе рельефный якорь перстня давил на грудину, а вощёный тубус на поясе сжимал рёбра.

Вся история рода Валериани — серебро отца и бумага коммерции — снова лежала на восьмилетнем мальчишке.

Закон отца повторялся в его памяти не как молитва, а как тяжёлый железный обод:

«Ты Валериани. Мы не просим. Мы не жалуемся. Мы никогда не прощаем обид».

Джулиано лежал в углу телеги, прижавшись раненым плечом к соломе. Парень добился своего: он заставил Бово страшиться ложного доноса и сорвал тубус с тела гиганта. Но сам Джулиано ничего не получил прямо сейчас. Тубус не достался ему как добыча, он не мог продать его кнехтам Орсо или обменять на проход за горы.

Бово сидел у колеса, не сводя с Джулиано тяжёлого, налитого яростью взгляда. С этой ночи гигант больше не видел в парне воспитанника умершего Гвидо. Джулиано стал для него гнилым зубом во рту — опасным, чужим предателем, которого нужно было выбить при первой же удобной секунде.

Но пока все трое оставались связкой.

6. Финал

Около полуночи в лагере северных наёмников установилась звенящая тишина.

В центральных очагах выгорели сосновые кряжи, над полянкой висел плотный, тёплый дым. Часовые у вьючных телег менялись по часам, брякая алебардами и неслышно ступая в мокрой хвое.

Седой старшина спал в своём суконном шатре, не подозревая о ночном споре у задней телеги. Для северян трое веринцев оставались тремя лишними ртами в обозе, взятыми под защиту из-за горной крови мальчишки.

Но ватага внутри обоза окончательно раскололась.

Бово спал чутко, положив широкую ладонь на чекан Нанни.

Джулиано прерывисто дышал во сне, судорожно вздрагивая при каждом порыве ветра.

Марко лежал на сухой соломе, прижавшись спиной к дубовому колесу.

Вощёный тубус на его рёбрах давил на кожу при каждом вдохе, серебряное кольцо отца жгло грудь. Мальчик чувствовал этот груз всем телом — от заскорузлых чебот на ногах до рассечённых плетью лопаток.

Гвидо Россо остался под каменными плашками на безымянном перевале. Погоня дяди Орсо висела где-то в нижних ущельях. Северная ватага шла дальше на север, уводя обоз в глубокие горные хребты.

Восьмилетний сын Лоренцо засыпал в чужом лагере, упёршись локтями в солому, удерживая тубус руками под рубахой и повторяя про себя отцовское имя.

Глава 13

Глава 13

Железо

1. Снятие кольев

Рассвет над верхними хребтами начался с тяжёлого, металлического лязга.

Лагерь вольной горной ватаги поднимался задолго до первого проблеска солнца. По заснеженному сосновому бору разносился сухой треск ломаемых еловых ветвей, звон тяжёлых возовых цепей и глухие, ухающие удары железных обухов по замороженным дубовым кольям, которые северяне каждую ночь вбивали в известняковую осыпь вокруг вьючных телег.

Морозный, предутренний морок ещё висел между сосновыми стволами, но у телег уже гремели чугунные ведерные дужки. Колья, вбитые глубоко в сланцевую крошку, выколачивали тяжёлыми обухами: сперва короткий, глухой удар сбоку, чтобы сколоть ледяную корку с известняка, затем два выверенных рывка за вязкую железяку цепи. Осыпь с омерзительным скрежетом осыпалась под ногами наёмников, роняя вниз сухие известняковые камни.

Воду из проточной речки таскали до сбора суконных шатров.

Марко ходил к ледяной проруби четыре раза. Восьмилетний сын Лоренцо носил мокрые дубовые вёдра, наливая их до самого венчика, так что прозрачная горная вода при каждом шаге выплескивалась на широкие голенища чужих тяжёлых чебот. Внутри воловьих колодок, туго набитых сухой конской травой и суконной ветошью, босые пальцы мальчика оттаяли и горели тупой, ноющей болью, но Марко держал дубовые дужки обеими руками, упираясь пятками в мокрую сланцевую крошку и не сбавляя шага.

Под разорванной ночной рубашкой, примотанный прямо к голому животу четырьмя плотными витками суконного шнура, покоился вощёный кожистый тубус с пергаментами дома Валериани.

Каждый подъём тяжёлого ведра вверх, каждый глубокий наклон к горному ручью отзывался острой, жгучей болью в боку. Жёсткая кожаная кромка тубуса врезалась мальчику в рёбра при каждом движении корпуса, оставляя на белой коже сизые, горящие полосы. Четыре витка шерстяного шнура утягивали талию до синяков, не давая вощёному цилиндру выскользнуть наружу. На шее под сукном давило тяжёлое серебряное кольцо отца. Вся коммерция и имя рода — векселя веринской коммуны, расписки за сукно и права на сожжённый дом — теперь висели прямо на теле восьмилетнего наследника.

Бово шёл следом за передней телегой. Тяжелый наёмник вёл гнедого мерина за уши здоровой правой рукой. Его широкая спина в кожаной кирасе казалась сосновым кряжем, а левая рука в чёрной корке ожога покоилась на суконной подвязке. Бово не спускал глаз со стоянки, не пропуская ни одного движения часовых и периодически бросая хмурые, тяжёлые взгляды себе под ноги. Гигант приглядывался к тому, как северяне выбивают колья из известняка, и держал свою здоровую руку неподалёку от чекана Нанни.

Джулиано плёлся у самого заднего колеса.

Одиннадцатилетний воспитанник умершего Гвидо был бел как известь. Его пробитое левое плечо под суконной попоной дёргалось при каждом толчке деревянной оси. Парень с трудом переставлял ноги в мокрой грязи, зажимая раненую руку правой и не смея заговорить ни с одним из северных наёмников. В обозе его не замечали: северные кухарки не давали ему ни водоносного ведра, ни места у костра, и парень сутками молчал, глотая обиду и сухую, затаённую злость.

Колья вытащили за десять минут. Загремели тяжёлые цепи, сцеплявшие кузова, и обоз вольной ватаги тронулся на север, спускаясь из соснового бора в глубокую, затянутую сизым туманом долину, прочь от моря и прочь от серого побережья Дженовы.

2. Шестёрка на ходу

Ватага северян не была единым родственным кланом — она была собрана из разных горных выработок и дальних застав, связанных между собой не только договором, но и общим костром и солдатской долей.

Марко разглядел это на первом же часовом привале.

Во главе колонны ехал седой старшина с глубоким шрамом на щеке. На его кафтане у левого плеча темнела кованая стальная бляха — рельефный двойной обух и скрещённые молоты, знак старых горных выработок.

Но у идущих в авангарде пеших бляхи различались. У старика, который чистил колёса у первой телеги, на сукне темнела железная наковальня. У юркого следопыта, уходившего вперёд по скальным карнизам, был высечен расколотый дубовый лист. У рыжего одноглазого часового, который всё так же хмуро оглядывался на Марко, висел знак железного крюка — клеймо нижних посадов.

Они шли без флагов и ярких гербов, скупо и слаженно, как ходят люди, привыкшие продавать своё железо у горных перевалов и не ждущие пощады от южных коммун.

Бово двигался сбоку колонны — чужой веринский клинок, которого северяне терпели за огромный рост, двуручную секиру и солдатскую осанку. Гигант не понимал горной речи, на которой отдавал приказы старшина, и ориентировался только по взмахам рук да по короткому свисту часовых.

Марко, напротив, слушал горную речь жадно. Звуки этого языка, сказанные прокуренными голосами пеших, выбивали из его памяти тихий голос матери:

— Две телеги в авангард! Следопыт на левый уступ! Задний воз поджать! На спуске трос под ступицу запустить!

Слова выходили у северян сухими, короткими, словно тяжёлые камни срывались с крутояра. Марко не переспрашивал. Команды горных часовых ложились в его память намертво. Когда старый пехотинец с наковальней на бляхе махнул ему рукой у выбитого деревянного мостка, мальчик мгновенно подскочил к заднему колесу, всадил дубовый клин под ступицу и с силой прижал тормозную слегу чеботом.

Колесо со скрипом встало, дубовая ось упёрлась в пазы, и тяжёлая телега не юзнула по мокрому известняку.

Старик с наковальней коротко хмыкнул в седые усы:

— Молодец, малец. Слух держишь. Мальчишка из Каменного Топора дело знает лучше половины наших молотобойцев.

Слова старого воина разнеслись по краю осыпи.

Джулиано, сидевший на вьюке у противоположного борта, слышал этот окрик. Парень сжал губы до крови, отворачиваясь к мокрому сукну попоны и вбивая кулак правой руки в соломенную подстилку.

3. Урок

К полудню обоз остановился на короткий привал у широкой галечной косы, где из скальной расщелины выбивался пенистый ледяной поток.

Лошадей поили из деревянных корыт, наёмники доставали из перемётных сум сухой козий сыр и чёрствые ржаные лепешки.

Марко принёс старшине чистую кружку воды из ручья. Седой северянин опустился на плоский известняковый валун, сделал два скупых глотка, вытер усы тылом ладони и посмотрел на мальчишку своим тяжёлым, суровым взглядом.

— Встань, малец, — отчеканил старшина на языке матери Марко.

Марко выпрямился. Восьмилетний мальчик упёрся чеботами в мокрую гальку, не опуская головы и не выпячивая грудь.

Старшина нагнулся, поднял из завала сухую, тяжёлую ясеневую слегу — обломок черенка от старой алебарды вершка в четыре толщиной — и бросил её Марко под ноги:

— Подними.

Марко нагнулся и подхватил ясеневое деревко обеими руками. Дерево было тяжёлым, сухим, обгоревшим с одного конца, пальцы мальчика с трудом обхватывали его толщину.

Седой ветеран поднялся с камня, держа в правой руке похожий деревянный обломок:

— Ты носишь кровь Каменного Топора, малец. Но одного имени мало, чтобы удержать край. У вас на юге спадой машут из-за плеча, как девки цепом. В горах за такой замах кисть снимут.

Старшина подошёл ближе, опустил своё дерево и точным, сухим движением упёр его конец Марко прямо в правый локоть, прижимая руку мальчика к рёбрам:

— Локти держи у корпуса! Никаких широких замахов! Железо бьёт от бёдер и ног!

Старшина сделал шаг назад и со всего маху коротко ткнул своим деревянным черенком Марко прямо в левое плечо.

Удар был тяжёлым, сухим и полным тяжёлой солдатской силы.

Дерево врезалось мальчику в сустав с глухим щелчком. От страшной жгучей боли у Марко мгновенно перехватило дыхание, тубус на животе резко сжал рёбра под суконным шнуром. Боль от рассечённых плетью лопаток вспыхнула с новой силой, в глазах на секунду потемнело, ожог от серебряного якоря на груди отозвался тупой болью. Мальчик качнулся, его чеботы соскользнули по мокрой гальке, но Марко упёрся пятками в известняковый блок, выровнял корпус за счёт движения бёдер, сделал короткий рваный вдох сквозь стиснутые зубы и не выронил ясеневую слегу из рук. Пальцы мальчика въелись в обгорелое дерево черенка до побелевших костяшек.

Из его рта не вырвалось ни единого стона или писка.

Старшина прищурил серые глаза, разглядывая согнутого мальчишку, не выронившего деревянный черенок:

— Ещё раз. Локти к рёбрам. Ноги в камень.

Марко сжал ясеневое дерево пальцами, подтянул локти к бокам, где под рубахой проступал вощёный цилиндр тубуса, и встал в короткую, плотную стойку — так, как показал ветеран.

— Держишь, — скупо бросил старшина, отворачиваясь к костру. — Каменному Топору за тебя стыдно не будет.

На втором вьючном мерине Марко, примотанный суконными ремнями к походному вьюку, висел кацбальгер умершего Гвидо Россо.

Тяжёлый стальной меч с S-образной эфесной чашкой и чёрными кожаными ножнами доставал концом почти до самой гальки. Меч был слишком тяжёл для восьмилетнего ребёнка — Марко не мог поднять его одной рукой для настоящего боя. Это оружие везли не как игрушку или добычу, а как знак погибшей веринской роты, и старшина не позволял мальчику обнажать сталь без нужды.

Джулиано видел весь урок из-за дубового колеса телеги.

Одиннадцатилетний воспитанник Гвидо смотрел, как седой командир учит Марко горной стойке, как старые пешие кивают мальчишке, и в его сухих глазах горела сухая, ядовитая зависть. В круг его не звали. Для северян он оставался чужим калекой с пробитым плечом, от которого в обозе не было никакой пользы.

4. Слух с низу

Привал кончился через полчаса.

Когда обоз готовил лошадей к новому переходу, из нижнего соснового распадка выскочил юркий следопыт с расколотым дубовым листом на бляхе. Он быстро подбежал к старшине и заговорил на горном наречии быстро, вполголоса, указывая рукой на южные предгорья:

— Внизу у моста стоят веринские кнехты. Пять или шесть клинков. На кафтанах — золочёные якоря и суконные шнуры.

Старшина приостановил набивку трубки:

— Чего хотят?

— Спрашивают у прохожих обозников... — отчеканил следопыт. — Ищут мальчика восьми лет. Говорят, при нём серебряный якорь на шее и кожаный тубус. За голову щенка и бумаги готовы отвалить пятьдесят золотых солидов.

Бово, стоявший у коня, не понял горной речи, но увидел, как следопыт показал рукой от земли высоту восьмилетнего ребёнка и приложил пальцы к шее, изображая кольцо.

Огромный наёмник мгновенно все понял, подошёл к Марко и тихо, по-верински прохрипел:

— Слышь, синьорино... О чём этот гусь со скребницей калякает?

Марко смотрел на старшину и следопыта. Восьмилетний сын Лоренцо перевёл Бово две короткие фразы на веринский язык, не изменив лица:

— Внизу ищут мальчика. Людям Орсо нужен перстень и тубус.

Бово замер.

Огромное тело гиганта мгновенно натянулось, как взведённая возовая пружина. Правая рука сжала коричневую рукоять чекана Нанни до белизны костяшек, широкая грудь под выжженной кирасой тяжело поднялась. Зрачки Бово сузились, превратившись в две тёмные, налитые яростью точки. Он мельком глянул на спуск у ручья, прикидывая расстояние до нижнего моста, затем оценил позиции троих северных часовых с алебардами и насупил густые брови. Гигант понял без лишних слов: веринские псы Орсо идут по их следам, а в этом лагере за пятьдесят золотых солидов любой другой продал бы мальчика не задумываясь.

Седой старшина у костра молча выслушал следопыта, выбил пепел из трубки об известняковый блок и скупо отрезал на горной речи:

— Наш обоз торговлей кровью не занимается. У мальчишки клич Каменного Топора. Скажи веринским псам: если сунутся на наш тракт — мы их в овраг спустим вместе с их солидами.

Следопыт кивнул и ушёл назад в кусты.

Джулиано, сидевший на вьюке у заднего колеса, слышал веринский перевод Марко. Слова «солиды» и «якорь» пробились сквозь его уши с сухой, жгучей отчётливостью.

Парень замер, смотря себе под ноги. В его голове мгновенно сложился сухой, страшный расчёт: где-то внизу, за три мили отсюда, едут люди дяди Орсо. И за мальчика с тубусом они готовы отвалить столько золота, сколько Джулиано не видел за всю свою жизнь.

5. Ночь на спуске

Ночевали у подножия отвесного сланцевого карниза, где тракт сворачивал в глубокое, незаселённое ущелье.

Огня не разводили из-за близости веринских дозоров. Северные наёмники укрылись у телег, положив алебарды на колени и заставив подходы к лагерю сцепленными возами.

Трое веринцев ночевали под задней попоной той же вьючной телеги.

Бово не спал. Тяжёлый наёмник сидел на соломе, опираясь спиной о дубовый косяк, и держал чекан Нанни в правой руке. Гигант не смыкал глаз ни на минуту — его зрачки в сером лунном свете неотрывно следили за Джулиано, который лежал в трёх шагах у колеса.

Бово знал: тубус со всеми бумагами коммерции теперь примотан к животу Марко. Но Джулиано оставался в лагере. И хотя гигант отшиб парню грудь прошлым вечером, тот не отказался от своей ненависти.

Джулиано лежал на суконной попоне, уткнувшись носом в колени. Парень не пытался подползти к Марко — он видел, что Бово держит чекан наготове и сломает ему шею при первом же шаге в темноте.

— Спишь, синьорино? — тихо, с глухим ядом прошипел Джулиано по-верински, не поворачивая головы.

Марко лежал на соломе, упёршись локтями в известняковый блок. Вощёный тубус под рубашкой давил на рёбра четырьмя витками суконного шнура, серебряный перстень отца жёг грудину.

— Не сплю, — тихо отозвался Марко.

— Слушай меня, господин... — зашептал Джулиано, и в его голосе вырвался сухой, ядовитый свист. — Твои северные дикари тебя долго беречь не будут. Дойдём до нижнего предела — и они тебя с твоим тубусом за пять солидов веринским кнехтам сдадут. А перстень твой рыжий часовой себе на палец натянет.

Марко не ответил.

Он помнил предсмертный приказ Гвидо и закон отца: «Ты Валериани. Мы не просим. Мы не отдаём своё чужим. Мы никогда не прощаем обид».

Бово у колеса коротко, глухо прорычал из темноты:

— Заткни рот, Джулиано. Ещё одно слово — и я тебе язык сапожным ножом вырежу.

Джулиано замолк. Парень уткнулся лицом в мокрое сукно плаща, но его пальцы на правой руке судорожно сжались в кулак.

6. Финал

Около пяти часов утра стан северных наёмников поднялся без шума.

Туман над ущельем рассеялся, открывая глубокую, заросшую вековым ельником долину. Внизу, за поворотом скальной осыпи, проступали первые сизые дымы большого горного посада — нижних выработок, где прокаливали руду и ковали полосовое железо.

Оттуда, из глубины долины, доносился глухой, ритмичный стук множества тяжелых молотов по наковальням. Густой дубовый дым и гарь горнов тянулись над ельником плотной сизой пеленой. Это не был город рода Каменного Топора — это были лишь нижние кузнечные посады, где сходились тракты северных кланов и кипел чужой, суровый сбор. Там стояли вольные шестёрки, звенели молотобойцы и собирались караваны для нижних перевалов.

Седой старшина вышел из шатра, проверил подпруги у вьючных лошадей и коротко бросил Марко:

— Вставай, малец. Впереди нижние выработки. Там твою кровь проверят по-настоящему.

Марко поднялся с соломы.

Под разорванной ночной рубашкой вощёный тубус с оригиналами векселей лежал тяжело и плотно, четырьмя витками суконного шнура сжимая рёбра. Серебряный перстень Лоренцо грел грудь под сукном.

Гвидо Россо остался под каменными плашками на безымянном перевале. Погоня дяди Орсо висела в нижних ущельях у моста. Но остаток ватаги шёл дальше.

Бово вёл лошадей за подбородки. Джулиано плёлся у задней телеги, пряча злой взгляд под капюшоном плаща.

Марко застегнул остатки кафтана, упёрся чеботами в мокрую сланцевую крошку и пошёл вслед за старшиной в сизый дым чужой долины, раз за разом повторяя в голове имя своего рода.

Глава 14

Глава 14

Жребий дороги

1. Вход в долину

Дым, висевший над горной долиной, встретил обоз ещё за две мили до первых деревянных строений.

Это был не сизый, сухой дым сосновых костров, к которому ватага привыкла на верхних перевалах. От глубокого горного посада, прижавшегося к подножию сланцевых крутояров, нёсся тяжёлый, въедливый чад: горелый дубовый уголь, вонь разогретого конского жира, пар от закипающих вьючных котлов и кислый, сухой запах прокаливаемого в горнах железа. В этой сизой удушливой мути гасли лучи пробивавшегося сквозь сосновые лапы солнца, а сам воздух казался плотным, шершавым от утренней копоти.

Спуск в посад был крут и завален сланцевой крошкой. Тяжёлые обозные телеги сползали по мокрой осыпи со скрежетом, подпёртые дубовыми клиньями под задними ступицами. Дубовые тормозные слеги выли от напряжения, въедаясь в железо ободов и роняя в жидкую известняковую грязь сырые древесные стружки.

Марко шёл у переднего воза. Восьмилетний сын Лоренцо держался правой рукой за промасленный дубовый борт телеги, чужие тяжёлые чеботы на его ногах, туго набитые суконной ветошью и сухой конской травой, глубоко вязли в мокрой грязи. Спина под повязкой еще горела от полученных ударов плетью, а под разорванной ночной рубашкой, примотанный прямо к голому животу четырьмя плотными витками суконного шнура, покоился вощёный кожистый тубус с пергаментами рода.

При каждом шаге по выбоинам, при каждом резком толчке проседавшей в промоины оси жёсткий край вощёного футляра врезался мальчику в рёбра, оставляя на коже сизые полосы. Вощёная кожа цилиндра казалась твёрдой, как кованое дерево. На шее под сукном давило тяжёлое серебряное кольцо отца. Вся история дома Валериани — векселя веринской коммуны, расписки за сукно и права на сожжённую усадьбу — висела на восьмилетнем мальчишке тяжёлым грузом.

Бово шёл сбоку от вьючных лошадей. Наёмник вёл гнедого мерина за узды своей здоровой правой рукой. Его широкая спина в кожаной кирасе казалась сосновым кряжем, а левая рука покоилась на суконной петле у груди. Бово не спускал глаз со спуска, периодически бросая хмурые взгляды под ноги и по сторонам, примечая крутизну промоин и готовность часовых с алебардами.

Джулиано плёлся у самого заднего колеса.

Одиннадцатилетний воспитанник умершего Гвидо был бел как известь. Его пробитое левое плечо под суконной попоной дёргалось при каждом толчке деревянной оси. Парень с трудом переставлял ноги в мокрой грязи, зажимая раненую руку правой и не смея заговорить ни с одним из северных наёмников. В обозе его не замечали: северные кухарки не давали ему ни водоносного ведра, ни места у костра, и парень сутками молчал, глотая обиду и сухую, затаённую злость.

Посад открылся внезапно за поворотом скального зуба. Он не имел каменных стен и высоких башен: пару сотен плотных дубовых срубов, крытых щёпленым сланцем, протянулись вдоль пенистой горной речушки. Между домами высились кузнечные навесы, у которых ритмично выколачивали раскалённое полосовое железо десятки молотобойцев.

2. Сбор, не лекция

Центральная лагерная площадь нижнего посада кипела людьми и вьючными возами.

Здесь собирались вольные ватаги со всех верхних выработок и дальних перевалов. Посад был не просто стоянкой — он служил местом, где горные шестёрки кидали жребий дороги, меняли сбитых коней, закупали дубовый уголь и распределяли охрану вьючных караванов, уходивших в нижние земли.

Марко стоял у переднего колеса, держа поводья гнедого мерина, и разглядывал толпу.

Ватага, приведшая их с перевала, рассеивалась среди сотен таких же наёмников. Северяне не носили одинаковой формы, и Марко учился различать людей по кованым стальным бляхам на суконных кафтанах.

Во главе их отряда шёл седой старшина с глубоким шрамом на щеке. На его бляхе темнел двойной обух и скрещённые молоты — знак старых верхних выработок.

Рядом с ним у вьючной телеги стоял старый пеший с изрезанным оспой лицом — у него на сукне висела бляха с железной наковальней. Юркий следопыт, оглядывавший крыши посада, носил знак расколотого дубового листа. Рыжий одноглазый часовой, который всё так же хмуро переминался с ноги на ногу у колеса, носил знак железного крюка — клеймо нижних посадов.

А вокруг них двигались другие шестёрки. У одних на груди темнели кованые стальные молоты, у других — пробитый дубовый клин или железное кольцо.

Мимо их телеги протолкалась ещё одна шестёрка пеших наёмников из дальних плавилен. Впереди шагал высокорослый старшина с повязанным на голове суконным платком; у него на бляхе темнели три кованых гвоздя. За ним двое пеших в подпаленных шерстяных безрукавках тащили на жердях связку запасных алебард и тяжелых молотов.

— Четвёртый воз к плавильням! — отчеканил старшина с гвоздями на бляхе, не глядя на людей старшины. — Уголь сдать на весы! Колёса не мазать до полного жребия!

Их шестёрка прошла мимо, обдав Марко острым запахом свежего сушёного табака и окалины.

Здесь не было одного вождя или гербового синьора. Горы жили договором между родами и шестёрками. Старшины отрядов сходились у главного кузнечного навеса, где на плоском известняковом камне лежал дубовый кубик с выжженными метками — жребий, по которому решалось, чья ватага встанет в авангард каравана, а кто останется стеречь нижние мосты.

Бово стоял у коней, сжимая рукоять чекана Нанни в правой руке. Гигант не понимал ни слова из гортанной речи северян, споривших у известнякового камня, и только шумно выдувал пар из ноздрей.

Марко слушал. Звуки горного языка, звучавшие вокруг, выбивали из его памяти слова матери:

— Третий жребий верхним выработкам! Вторая шестёрка держит левый брод! Колёса подвязать суконными петлями!

Марко не переспрашивал. Когда старик с наковальней на бляхе махнул ему рукой, мальчик мгновенно подскочил к задней ступице, всадил дубовый клин под оси и прижал тормозную слегу чеботом.

Джулиано, сидевший у противоположного борта, сжал кулак правой руки до белых пятен, смотря на Марко злыми глазами.

3. Стычка или давка

Давка у узкого деревянного моста через горную речку вспыхнула за два часа до полудня.

Мост был единственным проходом между кузнечным посадом и верхним трактом, уходившим к выработкам. У въезда на мост сгрудились три вьючных обоза, сцепленные цепями, и дюжина пеших наёмников из нижних посадов.

Низовые резатели — оборванные малые в промасленных кожаных безрукавках с железными нашельниками — попытались пробиться сквозь вереницу телег без жребия, расталкивая вьючных коней.

— Назад, низовые! — зарычал рыжий часовой с выбитым глазом, выставляя перед собой короткую алебарду. — Жребий решён! Сначала идут телеги верхних выработок!

Трое низовых резателей с длинными прямыми тесаками на поясах не стали слушать одноглазого. Старший из них — плечистый мужик со смоляной бородой и сбитым носом — со всего маху ударил деревянным черенком тесака коня рыжего часового по морде.

Конь заржал, качнулся вбок, вставая на дыбы, и в узком проходе между брёвнами моста началась быстрая, жестокая свалка. Сцепленные цепями возы с треском ударились бортами, с пенистой реки плыл холодный водяной пар, под ногами наёмников летели брызги ледяной грязи.

Один из низовых резателей — тощий малый с засапожным ножом в руке — вильнул вбок от алебарды одноглазого и налетел прямо на переднюю телегу, где у поводьев стоял Марко.

Мужик увидел оборванного восьмилетнего мальчишку в рваной рубашке, прижимающего руку к животу, и заплывшие от жадности глаза резальщика сузились. В низовых посадах знали: обозные мальчишки часто носят за пазухой хозяйскую медь или срезанные у убитых перстни.

— А ну давай сюда, малец! — зарычал малый, хватая Марко правой рукой за отворот рубахи и пытаясь вырвать скрытое под сукном.

Сукно лопнуло с треском. Кожаный шнурок на шее Марко натянулся, больно врезавшись в рассечённую плетью кожу на лопатке и оставляя свежий кровавый рубец. От резкого рывка серебряный якорь перстня больно впился в грудину, а жёсткий край тубуса на животе резко сжал рёбра под четырьмя витками шнура. Рядом с грохотом шарахнулся испуганный вьючный мерин, обдав мальчишку горячим конским дыханием и ледяными брызгами с настила моста.

Марко не закричал. Восьмилетний сын Лоренцо упёрся чеботами в мокрый бревенчатый настил моста, впился пальцами левой руки в кожаный шнурок, защищая перстень отца, а правой рукой намертво вцепился в вощёный тубус под рубахой, прижимая его к рёбрам и не отдавая ни бумаги, ни серебро дома.

В эту же секунду Бово сделал шаг вперёд.

Огромный наёмник не стал вытаскивать секиру в узкой давке. Его огромная правая рука, широкая и тяжёлая, как дубовый кол, выскочила из темноты и со всего маха впечатала кулак нападавшему кнехту прямо в челюсть.

Раздался глухой, тупой стук.

Мужик со сбитой челюстью задохнулся, выронил нож и повалился навзничь под копыта вьючного мерина, судорожно загребая грязь окровавленными пальцами.

Седой старшина подскочил от головной телеги за две секунды. Ветеран не стал вытаскивать свой клинок. Он просто с ходу обрушил тупое дерево своей алебарды второму низовому резателю прямо по стальной шапке.

Стальной шелом гулко звякнул, кнехт пошатнулся и полетел в пенистую речку под мостом.

— Вон с моста, низовая шваль! — отчеканил старшина сухим, гортанным голосом, поворачиваясь к наемнику с смоляной бородой. — Ещё один шаг к обозу — и мы вас на брёвна плашмя уложим!

Низовые резатели, увидав, что шестёрка верхних выработок держит строй насмерть, а Бово подбирает с земли тяжёлый чекан Нанни, отступили к берегу, ругаясь сквозь зубы и вытягивая из воды своего оглушённого товарища.

Марко стоял у колеса, тяжёло дыша. Вощёный тубус на его животе под четырьмя витками шнура остался нетронутым. Серебряное кольцо отца висело на шее.

Восьмилетний сын Лоренцо вытер кровь с царапины на шее рукавом и снова взялся за поводья мерина.

4. Джулиано считает

Стычка у моста утихла за пять минут. Обоз ушёл с моста и расположился на часовой привал у подножия большой кузнечной мастерской, где остывали угли от вечерней ковки.

Марко опустился на сухой известняковый блок, удерживая поводья коня.

Джулиано сидел у противоположного колеса за попоной. Одиннадцатилетний воспитанник умершего Гвидо видел всю стычку у моста от начала до конца. Он видел, как Бово выбил зубы низовому кнехту, как старшина скинул второго в реку и как Марко вжался в дубовый борт, спасая тубус на животе.

Но Джулиано смотрел не на Марко. Парень не сводил глаз с двоих проезжих наёмников, ехавших на сытых меринах вдоль кузнечных навесов.

Наёмники ехали в плотных суконных кафтанах веринского кроя с железными нашельниками. У одного из них на груди темнел знакомый знак: вышитый золотом якорь и суконный шнур.

Это были люди дяди Орсо. Казённые кнехты, спустившиеся с перевалов и прочёсывавшие нижние посады в поисках беглецов.

Они остановились у костра низовых резателей в пятидесяти шагах от обоза старшины. Разговор долетал сквозь звяк молотов короткими, чёткими фразами на веринском языке:

— Спрашиваем в третий раз, капитаны! Мальчишка восьми лет с серебряным якорем на шее и кожистым тубусом за пазухой! Мессер Орсо платит за него пятьдесят золотых солидов живым или со всеми бумагами!

— Пятьдесят солидов... — шёпотом повторил Джулиано.

Голос проезжего кнехта пробился сквозь шум кузницы с такой жгучей отчётливостью, что у Джулиано перехватило дыхание.

Пятьдесят золотых солидов.

В Веринии на эти деньги можно было купить небольшой дом у нижнего порта, породистого гнедого коня с кожаным седлом и плотную кирасу веринской ковки. На эти деньги можно было вылечить раненое плечо, сбросить рваные обозные чеботы и больше никогда не спать на соломе чужих ватаг. За такие деньги наёмники продавали своих командиров, сдавали замки и резали братьев.

Джулиано опустил глаза на свои чеботы, сбитые о мокрый известняк.

В ватаге северных горцев у него не было будущего. Для седого старшины и пеших наёмников он оставался чужим южным калекой с пробитым левым плечом, которого держали в обозе только из жалости и из-за горной крови Марко. Как только обоз дойдёт до верхних замков, его выкинут у ворот без единого солида в кошеле.

А здесь, внизу, ехали люди Орсо, готовые отдать за мальчишку с бумагами целое состояние.

Джулиано посмотрел в сторону низкого деревянного частокола, закрывавшего посад с южной стороны. От телеги старшины до края построек было не больше двух сотен шагов. Ни в темноте ночного перепада, ни среди сутолоки у нижнего моста часовые северян не станут отслеживать шаги чужого воспитанника. Ему не нужно было самому драться с Бово или пытаться вырвать тубус с живота Марко. Ему нужно было только дождаться ночи, уйти сквозь прореху в частоколе и выпроводить кнехтов Орсо прямо к нужной телеге.

Зерно предательства, засеянное у перевалов, дало в нём первый плотный росток.

5. Ночь перед выработками

Сумерки упали на нижний посад быстро, накрыв дубовые срубы плотным, дымным пологом.

Снег в долине не падал, но холод с верхних хребтов стекал по промоинам, превращая грязь на улицах в твёрдую ледяную корку.

Трое веринцев ночевали под задней попоной той же вьючной телеги на краю посада.

Бово сидел на сухой соломе, прижавшись спиной к дубовому ободу. Тяжёлый наёмник не спал. Его правая рука покоилась на рукояти чекана Нанни, зрачки неотрывно следили за тёмным углом под телегой, где лежал Джулиано.

Бово не знал, о чём калякали проезжие кнехты Орсо у кузнечного навеса, но по суконным нашельникам с якорями, виденным у моста, гигант понял: погоня близко. И Джулиано, сидевший весь вечер с сияющими глазами, был для них опаснее любого веринского кнехта.

Джулиано лежал на соломе, укутавшись в дырявый плащ. Парень не пытался подползти к Марко — он видел, что Бово не спускает с него глаз и проломит ему череп чеканом при первом же движении в темноте.

— Сидишь, господин? — тихо, с ядовитым свистом прошипел Джулиано по-верински из своего угла.

Марко лежал у противоположного косяка, упёршись локтями в известняковый блок. Вощёный тубус на его рёбрах давил на кожу четырьмя витками суконного шнура, серебряный перстень отца грел грудь.

— Сижу, — ровно отозвался Марко.

— Сиди... — зашептал Джулиано. — Держи свои пергаменты. Завтра к верхним выработкам пойдем. Думаешь, там твои деды тебя в парчу одеть ждут? Они твои векселя себе заберут, а тебя в шахту с мотыгой спустят.

Марко не стал отвечать Джулиано. Восьмилетний сын Лоренцо молча подтянул ремень на тубусе и отвернулся к деревянному борту.

В этот момент сквозь вывешенную попону просунулась седая голова старшины.

Ветеран с глубоким шрамом на щеке взглянул на лежащего Марко своими серыми, внимательными глазами и коротко бросил на языке гор:

— Спи, малец. Завтра до восхода снимаемся. Пойдем вверх к старым дворам рода Каменного Топора. Там твои слова проверят по-настоящему.

Старшина опустил попону и ушёл к костру.

Бово из темноты глухо прорычал Джулиано:

— Заткнись и спать ляг, крыса. Ещё одно слово — и я тебе язык в горло затолкну.

6. Финал

Около полуночи нижний посад погрузился в чуткую, солдатскую тишину.

В кузнечных мастерских затухали последние угли, лишь изредка роняя в ночной туман редкие красные искры. Скрип тяжёлых молотов утих, уступив место монотонному шуму горной реки под мостом. Часовые у выходов из посада менялись по часам, брякая алебардами и неслышно ступая обутыми в железо башмаками по ледяной корке.

Марко сидел на соломе, прижавшись спиной к колесу.

Под разорванной ночной рубашкой вощёный тубус со всеми бумагами Торгового дома Валериани давил на рёбра четырьмя витками суконного шнура. Серебряный перстень отца с рельефным якорем лежал у самого сердца — тяжёлый, холодный и нерушимый.

Гвидо Россо остался под каменными плашками на безымянном перевале. Нанни, Стацио и Пикко лежали вдоль веринского тракта. Ватага из пяти веринских наёмников перестала существовать.

Но наследник рода был жив.

Марко ещё не был принят старшинами Каменного Топора как настоящий сын или наследник. Для северных наёмников он оставался обозным мальчишкой, взятым под защиту из-за горного клича матери. Имя Валериани он продолжал держать за сжатыми зубами.

Восьмилетний сын Лоренцо засыпал у колеса обозной телеги, слушая тихий шум уходящего посада, удерживая тубус руками под рубахой и повторяя про себя закон, выжженный в его памяти навечно:

«Ты Валериани. Мы не просим. Мы не отдаём. Мы никогда не прощаем обид».

Глава 15

Глава 15

Свой дом

1. К старым дворам

Обоз снялся с нижнего посада за два часа до восхода солнца, когда над горной долиной ещё висела густая, непроглядная тьма.

Дым кузнечных мастерских, за ночь прижатый к земле серым предрассветным холодом, медленно уходил назад. Внизу за поворотом скального зуба ещё брякали тяжёлые молоты по наковальням и долетал редкий, отрывистый переклик часовых у деревянного моста, но передняя телега ватаги уже выходила на верхний тракт, ломая чеботами тонкую ледяную корку на застывшей грязи.

Подъём к старым дворам был долог и суров. Тракт вился вдоль глубокого сланцевого распадка, петляя между обрывистыми скальными карнизами и вековыми сосновыми крутоярами. Чем выше поднимался обоз, тем суше и чище становился воздух: пропадала вязкая вонь горелого конского жира и сырого дубового угля, уступая место высокому, звонкому морозному ветру, пахнущему смолой, голым известняком и свежим снегом верхних перевалов.

Марко шёл у переднего воза, упираясь пятками в мокрую известняковую крошку. Восьмилетний сын Лоренцо держался правой рукой за промасленный дубовый борт телеги. Чужие тяжёлые чеботы на его ногах, туго набитые суконной ветошью и сухой конской травой, за три дня пути сбились и пропрели, босые пальцы внутри жёстких воловьих колодок горели тупой, ноющей болью, но мальчик не отставал от переднего мерина.

Спина под смоляной повязкой всё ещё горела от рассечённых плетью лопаток, но при каждом шаге вверх Марко держал ее ровно.

Бово шёл сбоку от вьючных лошадей. Веринский наёмник вёл гнедого мерина за уздцы под подбородком своей здоровой правой рукой. Его широкая спина в кожаной кирасе казалась сосновым кряжем, а левая рука покоилась на суконной петле у груди. Бово не спускал глаз с дороги, периодически бросая хмурые взгляды себе под ноги и оглядываясь назад, на спуск.

Джулиано плёлся у самого заднего колеса.

Одиннадцатилетний воспитанник умершего Гвидо был бел как известь. Его пробитое левое плечо под суконной попоной дёргалось при каждом толчке деревянной оси. Парень с трудом переставлял ноги в мокрой грязи, зажимая раненую руку правой и не смея заговорить ни с одним из северных наёмников. В обозе его не замечали: обозные кухарки не давали ему ни водоносного ведра, ни места у костра, и парень сутками молчал, глотая обиду и сухую, затаённую злость.

2. Двор Каменного Топора

Старый двор рода Каменного Топора открылся за последним скальным уступом к полудню.

Это не был южный каменный замок с высокими башнями, зубчатыми стенами и гербовыми флагами на воротах. Двор представлял собой обширное, суровое горное гнездо, прижатое широким полукругом к отвесной сланцевой стене.

Высокий дубовый частокол из тёсаных сосновых брёвен толщиной в три обхвата закрывал вход с тракта. За частоколом высились десяток плотных срубов, крытых щёпленым сланцем, длинные навесы для вьючных коней и широкая родовая кузница, над зачернённой трубой которой вился сухой, сизый дымок. Над тяжёлыми воротами, вытесанными из морёного дуба, на центральном бруске темнел рельефный выжженный знак — двойной обух и скрещённые молоты, подёрнутые давней горной копотью.

Обоз остановился перед закрытыми воротами.

Седой старшина со шрамом на щеке выступил вперёд и трижды ударил тупым деревом своей алебарды по дубовому косяку.

Сверху частокола, из-за тёсаных брёвен, поднялись двое часовых в стёганых шерстяных кафтанах и железных шапках. На их груди темнели кованые стальные бляхи с таким же знаменем двойного обуха.

— Кто идёт к воротам Каменного Топора?! — окликнул старший часовой на гортанном горном наречии.

— Первая шестёрка верхнего тракта! — отчеканил старшина со шрамом. — Привезли вьюки с нижнего посада и рты на постой. С нами малец, несущий клич Катерины из верхних выработок!

За воротами установилась короткая, глухая тишина. Затем заскрежетали тяжёлые засовы, взвизгнули несмазанные железные петли, и дубовые створки медленно подались вовнутрь.

Двор кипел скромной, суровой жизнью горного рода. По мокрому известняковому двору ходили мужчины и женщины в серых домотканых кафтанах и овечьих безрукавках. Здесь не было ярких бархатных плащей, золочённых шпор и праздничных слуг. Все — от молодых молотобойцев у наковальни до старых женщин у хлебных печей — носили на сукне кованые бляхи рода.

Люди двора молча расступались перед въезжающим обозом, разглядывая прибывших.

Их суровые, обветренные лица замирали, когда взгляд падал на Марко. Восьмилетний сын Лоренцо шёл у переднего колеса в рваной ночной рубашке, с прожжённой смоляной повязкой на лопатках и чужих тяжёлых чеботах, но держал голову прямо, не опускал глаз и упирался чеботами в мокрый камень, как привык на обозной дороге.

3. Старший линии

Из центрального сруба, подпёртого дубовыми брусьями, вышел старший по линии матери.

Это был высокий, худой старик с изрезанным глубокими морщинами лицом, седой как лунь бородой до самой груди и прямым, тяжёлым взглядом серо-стальных глаз. На его строгом кафтане из грубого серого сукна висела не маленькая бляха, а тяжёлый кованый брус с глубоким оттиском двойного обуха — знак старшины рода.

Старшина нашей шестёрки подвёл Марко к деревянному крыльцу и скупо отчитался перед седым мастером на языке гор:

— Вот малец, Берн. Пришёл с южного тракта с веринским обозом. Назвал имя Катерины из верхних выработок и отчеканил девиз без дрожи в голосе. Два удара плетью у костра выдержал, не закричал и имя отца не сдал.

Старый Берн медленно спустился на две ступени известнякового крыльца и остановился перед Марко. От старика пахло сушёным горным табаком, старым воском и остывшим дубовым дымом.

Он опустил сухую, жёсткую ладонь с широкими, раздавленными молотом ногтями Марко на подбородок и слегка приподнял лицо мальчика к свету.

Старик долго всматривался в серо-каменные зрачки Марко, разглядывая разрез его глаз, прямую линию скул и сжатые в тонкую черту губы.

— Глаза матери... — тихо, глухо проговорил старый Берн на языке гор. Голос его звучал тяжёло, как движение мельничного жернова. — У Катерины были такие же глаза, когда её увозил южный купец двадцать лет назад. Она была дочерью моего младшего брата из верхних выработок.

Старик отпустил подбородок мальчика и строго добавил:

— Назови клич, если ты не перекупленный рот с нижнего базара.

Марко упёрся чеботами в мокрый сланцевый блок, развернул плечи, не обращая внимания на боль в рассечённых лопатках, и отчётливо проговорил на горной речи:

— Железо ломается. Камень держит край.

Слова прозвучали над суровым двором ровно и твёрдо. Сидевшие у кузнечного навеса молотобойцы приостановили работу, в воздухе повисла звенящая тишина.

Старый Берн скупо кивнул:

— Слово верное. Ты говоришь нашим языком без фальши.

Старик нагнулся ближе к Марко, так что его седая борода коснулась рваного отворота рубашки мальчика. Через прореху на сукне старик увидел натянутый кожаный шнур, ушедший за пазуху, и плотный выпирающий край вощёного футляра на талии.

— Как твоё имя, малец? — тихо, шёпотом спросил старый Берн, нагибаясь к самому уху мальчишки, чтобы чужие уши во дворе не услышали ответа. — Назови имя, которое дала тебе мать.

Марко запер губы на секунду. Память выхватила из темноты прошлых лет тихий голос Катерины в сожжённой усадьбе и тяжёлый закон отца: «Имя своё за зубами держи».

Мальчик посмотрел прямо в серо-стальные глаза старика и тихо, едва слышно ответил по-верински этому одному человеку:

— Марко.

— Марко... — эхом отозвался старый Берн.

Он не стал сдёргивать кожаный шнур с шеи мальчика, не стал расстёгивать рубашку и вытаскивать вощёный тубус с веринскими векселями. Старик жил суровым законом гор: имущество и секреты родича принадлежали тому, кто смог донести их сквозь огонь и плети.

— Перстень под рубахой держи, — тихо бросил старый Берн, выпрямляясь во весь рост. — Бумаги с живота не снимай. Наша кровь чужой добычи не грабит и у детей векселя не вырывает.

4. Приговор двора

Старый Берн повернулся к собравшимся во дворе людям рода Каменного Топора и громко, на весь двор отчеканил на гортанном языке гор:

— Этот малец — сын Катерины из верхних выработок! В нём течёт кровь нашего рода! С сегодняшнего дня он остаётся во дворе Каменного Топора как младший родич!

Слова старшины разнеслись над срубами. Молотобойцы у кузницы скупо закивали головами, осыпая искры с наковален.

— Он не станет старшиной или офицером, — продолжал старый Берн, смотря на Марко. — Он не станет повелевать ватагами. Он встанет в общую череду родовой челяди. Будет таскать дубовый уголь в кузницу, поить вьючных коней и учиться держать железо у наковальни. За это двор даст ему миску каши, место у очага и защиту нашей крови!

Затем старый Берн перевёл свой тяжёлый взгляд на Бово и Джулиано, стоящих у заднего колеса обозной телеги.

— Что это за люди с тобой, малец? — спросил старшина.

Марко посмотрел на Бово:

— Это Бово. Он шёл со мной из сожжённого дома. Он вытащил меня из огня и защищал меня на перевале.

Старый Берн разглядел огромный рост наёмника, его выжженную кирасу и коричневый чекан у пояса.

— Веринский клинок... — отчеканил старик. — Он останется у нас как гость на договоре. Мы дадим ему хлеб и место на соломе, пока его секира не нужна в другом месте. Если захочет наняться в нашу шестёрку — встанет в строй на общих правах.

Затем взгляд старшины упал на Джулиано.

Одиннадцатилетний воспитанник Гвидо стоял у заднего борта, судорожно зажимая раненое левое плечо. В его серо-белковых глазах горела сухая, ядовитая обида.

— А этот щенок чей? — спросил Берн.

— Это Джулиано, — отозвался Марко. — Воспитанник умершего Гвидо Россо.

Старый Берн смерил Джулиано холодным, равнодушным взглядом ветеранских глаз. В горном дворе калека без родственной крови и без умения держать инструмент не представлял никакой ценности.

— В нём нет горной крови, — сухо произнёс старый Берн. — Он не из нашего дома. В круг крови мы его не примем. Пусть остаётся у задней телеги как лишний рот на постой. За работу получит сухую корку хлеба. Не захочет работать — пусть идёт на все четыре стороны вон за ворота.

Джулиано замер. Слова старшины пробили его сердце жгучим холодом.

Его не приняли в род. Для этих северных дикарей он остался чужим калекой, которому швыряли сухие корки у заднего колеса.

На бледном лице Джулиано проступила страшная злость. В его голове снова вспыхнули слова проезжего кнехта Орсо, виденного в нижнем посаде: «Пятьдесят золотых солидов за мальчика с бумагами».

Зерно измены, засеянное у перевалов, дало в Джулиано свой главный, смертельный росток.

5. Ночь во дворе

К вечеру над двором Каменного Топора упала густая, морозная ночь.

Ветра не было, но холод с верхних хребтов превратил мокрую известняковую грязь во дворе в твёрдую, как сталь, ледяную корку. В центре двора горел огромный родовой очаг, сложенный из дикого камня, в котором трещали сухие смоляные кряжи.

Люди рода ужинали у очага. Марко сидел на плоском сланцевом блоке неподалёку от старого Берна.

Мальчику налили большую деревянную миску густой просяной каши с растопленным свиным салом и дали кусок свежего ржаного хлеба.

Марко не прыгал от радости и не закричал от счастья. Восьмилетний сын Лоренцо ел кашу молча, проталкивая горячие комки сквозь сжатое горло, чувствуя, как оттаивают его сбитые в чеботах ноги.

Земля матери приняла его. Ему дали кашу, место у огня и защиту рода. Но Марко знал: он не просто горный обозник.

В его памяти, перебивая шум горного очага, гулко и твёрдо звучал закон отца, выжженный в сознании навечно:

«Ты Валериани. Мы не просим. Мы не отдаём своё чужим. Мы никогда не прощаем обид».

Бово сидел неподалёку на сухой соломе, прижавшись спиной к дубовому столбу навеса. Тяжёлый наёмник молча жевал козий сыр, упёршись правой рукой в рукоять своей двуручной секиры. Его глаза были открыты — они неотрывно следили за тёмным углом под телегой.

В самом тёмном углу двора, у заднего колеса вьючного воза, сидел Джулиано.

Парень не подошёл к родовому костру. Он сидел в тени, укутавшись в дырявый плащ, грызя сухую заплесневелую корку и не сводя злого взгляда с Марко.

Джулиано считал. В его голове шёл четкий, страшный расчёт: как дождаться ночного спуска, как уйти из двора через низкий частокол и дойти до нижнего посада, где люди Орсо ждут мальчика с якорем.

6. Финал детства

Около полуночи двор Каменного Топора погрузился в чуткую, глубокую тишину.

В огромном очаге затухали сосновые кряжи, роняя в ночной морозный воздух редкие красные искры. На вышках у ворот неспешно ходили часовые в стёганых кафтанах, брякая алебардами при каждом повороте.

Марко лежал на сухой сосновой хвое под навесом сруба, прижавшись спиной к бревенчатой стене.

Вощёный тубус со всеми бумагами Торгового дома Валериани лежал тяжёло и плотно на его талии, сжимая рёбра. Серебряное кольцо отца с рельефным якорем грело грудь под сукном.

Детская дорога, начавшаяся в пламени горящей усадьбы под Веринией, кончилась здесь — у сурового очага горного рода Каменного Топора.

Гвидо Россо, Нанни, Стацио и Пикко остались под камнями и на веринском тракте. Погоня дяди Орсо была внизу у мостов.

Но восьмилетний наследник был жив.

Он лежал на земле своих предков, удерживая тубус руками под рубахой, слушал гул горного ветра в сосновых брёвнах и засыпал со сжатыми зубами, храня имя своего рода в самой глубине сердца.

Глава 16

Глава 16

Чужое тело

1

Тягучий, липкий шум в голове не утихал.

Словно мир вокруг меня расплавился, превратившись в плотную, тёплую воду, и я медленно задыхался на самом дне. Звуки пробивались сквозь эту толщу рваными, искажёнными кусками — то оглушительно близко, то глухо и далеко, будто кто-то снаружи бил молотом по дубовой бочке, в которой меня заперли.

Удар!

Вся кирпичная стена за моей спиной содрогнулась. Из трещин между кладочными швами вырвалась плотная волна сухой штукатурки. Мелкая белая крошка и известняковая пыль мгновенно сыпанули в глаза, забили ноздри, осели на зубах противным хрустящим песком.

Я дико закашлялся, выплёвывая серо-белую грязь, и обеими руками в промасленных тактических перчатках протёр слезящиеся глаза. Пальцы судорожно въелись в шершавое пластиковое цевьё автомата.

— Физик! — чей-то хриплый, простуженный окрик прорезал гул ушного звона.

Это был «Конь» — долговязый, сутулый парень из нашего взвода. Он сидел в противоположном углу разбитого дверного проёма, поджав ноги и судорожно вжимаясь шлемом в раскрошенный бетонный косяк. На его щеке темнела свежая царапина от кирпичного скола.

— Ты живой, Физик?! — снова рявкнул Конь, перекрикивая треск остывающего битого кирпича. — Дышишь?!

Я тяжело выдохнул, заставив себя быстро кивнуть. Сердце в груди билось рвано, частыми, подпрыгивающими ударами, словно отчаянно пыталось пробить бронеплиту и вырваться наружу.

И в этот самый момент мир за окном снова взорвался.

Звонкий, сухой свист выстрела РПГ мгновенно перерос в оглушительный грохот. Из-за угла разрушенного трёхэтажного дома напротив вырвался длинный, слепящий кусок оранжевого пламени.

«Пехота» — наш пулемётчик, тяжёлый, вечно молчаливый малый лет тридцати с неизменной сигаретой в зубах — стоял у правого края оконного проёма. Он давал короткие, экономные очереди сквозь дыру в кладке, прикрывая наш перекрёсток.

И в одну секунду его не стало.

Кумулятивная граната врезалась прямо в кирпичную перемычку над его головой. Стена разлетелась с ослепительной вспышкой и сухим треском. И разом — в едином огненном вихре — смешалось всё: старые красные кирпичи, куски штукатурки, рваный железобетон, фрагменты бронежилета, мелкая кровавая пыль и куски человеческого мяса.

Меня швырнуло на пол ударом воздуха. В ушах тонко и высоко засвистела оборванная струна.

Я застыл на мокром бетоне, прижав локти к бокам. Горло мгновенно перехватило сухим судорожным спазмом, пальцы на автомате сжались так, что занемели суставы.

«Господи...»

Липкий туман в голове на секунду рассеялся, уступив место чистому, ледяному адреналину. Я снова протёр глаза рукавом прогоревшей куртки, поднялся на колени и осторожно выглянул сквозь дыру в пробитой стене на улицу.

И тогда я увидел её.

Маленькая девочка. Лет трёх или четырёх, не больше. В яркой розовой куртке, испятнанной строительной сажей и серой пылью.

Она сидела прямо посреди простреливаемой площади, среди развалин, выбитых оконных рам и помятых металлических листов. Девчушка обхватила руками свои маленькие коленки, уткнулась носом в промасленную ткань и замерла. Она не кричала, не бегала, не звала маму. Она просто молчала и мелкой, не прекращающейся дрожью дрожала всем своим маленьким тельцем, словно ждала, когда на неё упадёт весь этот грохочущий, содрогающийся мир.

А с дальнего конца улицы, за поваленным троллейбусом, уже брякали затворы. Там выстраивались бородачи, готовые перебежать мостовую и зачистить наше укрытие.

— Кабан! — очумело рявкнул я, не узнавая собственного сорванного голоса. — Прикрой!

Я не ждал ответа.

Тело сработало раньше, чем успела оформиться мысль. Я выскочил из заваленного кирпичом проёма прямо на открытую мостовую. Мой автомат загрохотал короткими, чёткими вспышками — три выстрела, два, три. Горячие латунные гильзы с звонким цоканьем посыпались под ноги, падая на растрескавшийся асфальт.

С противоположной стороны мгновенно отозвались в ответ. Пули со свистом и пчелиным жужжанием рассекали воздух совсем рядом — одна с сухим щелчком выбила каменную крошку у моих ног, другая с металлическим звоном чиркнула об ухо моей кевларовой каски, так что голову мотнуло вбок.

Я добежал за четыре секунды.

Нагнулся, подхватил девчушку левой рукой, прижимая её к бронежилету. Она была удивительно лёгкой, словно тряпичная кукла, тёплой и судорожно подрагивающей. От неё острой нежной волной пахло сухой строительной пылью, детским мылом и мочой.

— Держись, мелкая, — прорычал я сквозь зубы, разворачиваясь на каблуках.

Автомат в правой руке продолжал выплевывать одиночные в сторону поваленного троллейбуса. Тяжёлые берцы чеканили по разбитому асфальту, ноги с трудом вылавливали баланс среди скользких гильз и мелкого щебня.

Я добежал до полуразрушенного пятиэтажного дома на нашем краю улицы и тяжело, с ходу ввалился в тёмный проём подвального спуска. Там, за низкой известняковой аркой, в полутьме укрывались женщины, дети и старики.

Одна из женщин — бледная, с расширенными от страха глазами — мгновенно выскочила вперёд и выхватила девочку из моих рук, прижимая её к себе и плача без звука.

— Сиди тихо, милая, — сказал я девчушке, глотая горькую слюну. — Теперь ты в безопасности.

Я развернулся и побежал обратно на улицу — туда, где Конь и Кабан всё ещё держали проход.

И тут — удар.

Это было не похоже на удар кулаком или осколком. Прямо под правые рёбра, пробив сбоку тканевый чехол и обогнув стальную бронеплиту, вошло что-то невероятно горячее, тяжёлое и тупое. Словно раскалённый добела стальной прут всадили в тело на две ладони глубиной и покрутили внутри.

Дыхание выбило мгновенно. Ноги подогнулись, словно подрезали жилы, и я со всего маху рухнул грудью на мокрый разбитый асфальт.

Однако я не остановился. Зубы сцепились до хруста, я пополз, гребя локтями по грязи и битому стеклу, и через три секунды буквально ввалился через порог нашего укрытия.

— Живой! Держись, сержант! — закричали парни.

Конь и Кабан подскочили ко мне, схватили за лямки разгрузки и волоком утянули в глубину коридора, прочь от простреливаемого окна.

Я лежал на спине, уставившись в серый от копоти бетонный потолок. Руки слушались плохо, пальцы соскользнули с автомата. Я посмотрел вниз: вся нижняя часть моей зелёной полевой куртки быстро пропитывалась тёмным, почти чёрным, густым и липким.

— Царапина, Физик, ерунда! — нагло соврал Конь, хотя у него самого тряслись губы.

Второй парень уже вытаскивал из аптечки промедол, зубами сдёргивая защитный колпачок с тюбика-шприца.

Я видел их глаза. Они знали. И я знал.

Под таким плотным, перекрёстным обстрелом из этого сектора меня не вынесут. Назад медиков не пустят: бородачи прочно держали всю улицу двумя пулемётами. Вход запечатан.

Здесь я и останусь.

Жаль. Я всегда думал, что смерть в бою — это нечто мгновенное: вспышка, хлопок — и тебя нет. А оказалось, всё куда прозаичнее и скучнее. Ты просто сидишь в грязном углу, смотришь на собственные окровавленные руки и ждёшь, когда вытечет остаток жизни.

Мир вокруг медленно поплыл, теряя чёткие контуры. Звуки стрельбы становились тише, словно кто-то плавно крутил регулятор громкости. В памяти внезапно, незваными вспышками, пронеслись лица родителей, старый университетский дворик с пожелтевшими липами, парни из нашей учебки... И эта девчушка в розовой куртке.

Она жива. Я успел её донести. Она будет дышать, расти, смотреть на солнце.

«Пусть хоть она живёт... — подумал я, чувствуя, как слабеют пальцы. — Пусть всё это будет не зря...»

Горячий жар в боку постепенно уступал место тяжёлому, неостановимому холоду. Холод поднимался от ног к коленям, затоплял живот, подбирался к сердцу.

Я выдохнул сквозь губы последнюю струйку воздуха. И умер.

2

А потом снова начался огонь.

Но это был уже совсем другой огонь. Он не грел и не светил — он жалил, жёг рёбра сухими, ядовитыми уколами, заливал гортань удушливой чёрной гарью.

Мои лёгкие судорожно, рвано сократились, пытаясь вытолкнуть изнутри раскалённую копоть, но тело отозвалось такой страшной, всеобъемлющей болью, словно все кости во мне переломали и состыковали заново.

Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Память всё ещё цеплялась за холодный бетон подвала, за запах сгоревшего пороха и латунных гильз, но чувства твердили обратное: порохом больше не пахло.

Я открыл глаза — и понял: это не моё тело.

Я был слишком маленьким. Мои пальцы — те самые пальцы, которыми я ещё минуту назад уверенно передёргивал стальной затвор и сжимал шероховатый пластик автомата, — теперь превратились в тонкие, короткие и совершенно беспомощные детские сардельки с чистыми, неровно остриженными ногтями.

Лёгкие — крошечные, слабые — рвано и беспорядочно хватали густой, горячий воздух. Сердце внутри грудины молотило с дикой, сумасшедшей скоростью, выбивая больше ста пятидесяти ударов в минуту.

Вместо прежней, привычной холодной собранности обстрелянного солдата всю мою душу насквозь пробивал липкий, первобытный, совершенно животный детский страх. Мой взрослый разум буквально захлебывался в океане чужой биохимии: чужие гормоны, чужой ужас, чужие слёзы, давившие на глаза изнутри.

Надо мной высился высокий, резной дубовый потолок богатого господского дома. Но этот потолок горел! Огромные языки пламени жадно лизали тяжёлые сосновые балки, с треском и гулом пожирая сухую древесину. Вниз, осыпаясь на ковёр и резную мебель, летел настоящий дождь из красных, ослепительных углей.

Откуда-то сбоку пахло не прогоревшим дизелем или пластиком. Пахло старым воском, горелым сукном, обугленной лавандой и тяжёлым, промасленным дубом.

В комнате стоял дым. Он стекал сверху плотным, чёрно-сизым пологом, прижимаясь всё ниже к полу.

Прямо надо мной с оглушительным треском лопнула верхняя поперечная балка.

Детское тело забилось в судорожном рывке. Из моей гортани — вопреки воле взрослого разума — вырвался тонкий, высокий, беспомощный детский визг.

И тут дубовая дверь в конце горящей залы вылетела вовнутрь.

Она не просто отворилась — её выбили снаружи суровым, страшным ударом окованного чебота.

Тяжёлая дубовая створка с треском вылетела из железных петель, повалившись на горящий паркет. В проёме, сквозь клубы сизого дыма и огненные вспышки, проступила огромная, невероятно широкая фигура веринского наёмника.

Это был Гвидо Россо. Высокий, кряжистый веринец с густой смоляной бородой, подёрнутой копотью.

На нём не было ни каски, ни современной формы. Он носил тяжёлый, подпаленный огнём кожаный кафтан, из-под отворотов которого сурово поблёскивали промасленные стальные кольца длинной кольчуги. На его широком поясе висел тяжёлый чекан с коричневой рукоятью, а сбоку качался короткий боевой меч — кацбальгер с S-образной эфесной чашкой.

В его серых, налитых кровью и яростью глазах горело то же пламя, что бушевало вокруг, но в них не было ни капли детского или человеческого страха. Это был наёмник. Старый, прожжённый войной веринский волк.

Гвидо мгновенно оценил обстановку в горящей спальне.

Он не стал кричать или задавать вопросы. Одним мощным прыжком веринец преодолел разделявшее нас пространство.

Затем он нагнулся, схватил меня своей огромной, заскорузлой правой рукой за отворот рваной рубашки — легко и просто, словно подхватил с пола бродячего котёнка.

Моё маленькое тело взмыло в воздух.

Веринец прижал меня к своей железной кольчуге под мышкой левой руки, как охапку сухого валежника, развернулся на каблуках и двинулся назад — сквозь ад горящего дома, рушащиеся стропила и сизый, удушливый чад.

Гул в ушах нарастал, превращаясь в единый, непрерывный рёв.

Я был жив. Но я уже больше не был только собой.

Глава 17

Глава 17

Пробуждение

1

Окованный железом носок тяжёлого солдатского чебота врезался мне прямо в правый бок, выбивая из дублёного шерстяного гамбезона сизый столб ночной пыли.

— Эй, Отмар! Десятник, подъём! Вставай, старик зовёт!

Моя правая рука дёрнулась сама собой — мозолистые пальцы мгновенно въелись в промасленную кожаную обмотку рукояти спады раньше, чем веки успели расшевелиться. Но в ту же секунду, перебивая привычный солдатский рефлекс, разум пробило два коротких, оглушительных удара памяти. Они обрушились на меня один за другим, словно два тяжёлых дубовых обуха со всего размаха врезались в затылок.

Первый удар — визг пуль, маленькая девочка в розовой куртке и раскалённый свинец под рёбрами.

Второй удар — гул горящих дубовых балок, сизый чад усадьбы и тяжёлая рука веринца Гвидо Россо, схватившего восьмилетнего мальчишку.

Я зажмурился, сделал глубокий, рваный вдох сквозь стиснутые зубы и открыл глаза.

Надо мной висел сырой предрассветный морок северных предгорий. От сосновой хвои, на которой я спал, укутавшись в подбитый овчиной походный плащ, нёсся знакомый, въевшийся в одежду и память смрад: подгоревший свиной жир, сырая промасленная кожа, прелый навоз и кислая вонь дыма от остывшего костра.

Заспанный часовой — старый горный наемник с изрезанным оспой лицом, выбитым передним зубом и раздавленным ухом — переминался надо мной с ноги на ногу, сжимая в сухих пальцах черенок короткой алебарды. Из его засаленного шерстяного кафтана разило прошлогодней солониной и сушёным горным табаком.

— Чего вытаращился, Отмар? — прохрипел он, сплёвывая сухую табачную жвачку прямо в подтаявшую грязь у моих ног. — Капитан у своего шатра винный бочонок открыл. Слышишь, как бруски трещат? Собирает десятников. Давай поднимай кости, пока парни из нижней ватаги всё мясо из общего котла не выловили.

Я молча поднялся на ноги. Спина отозвалась глухим, привычным хрустом — старые рубцы от ремней и шрам от плети на лопатках, оставшийся ещё с того далёкого перевала, отозвались тупой, знакомой болью. Моя тяжёлая кольчуга, надетая поверх толстого шерстяного гамбезона, звякнула сотней промасленных стальных колец.

Под суконным воротом рубахи, прямо на грудине, привычно давило твёрдое, холодное серебро. Я провёл пальцами по груди сквозь ткань — серебряное кольцо отца с рельефным якорем лежало на своём месте, крепко примотанное кожаным шнурком.

Вощёного тубуса на животе не было. Пергаменты дома лежали в железной ячейке у менялы за стеной пограничного города — до лучших времён. Серебро Лоренцо оставалось на шее.

Для этих двух сотен прокуренных солдат, пивших ячменное пиво у очагов, я был Отмаром — суровым, молчаливым десятником с верной рукой, быстрым клинком и глубоким шрамом от плети на лопатках. Но внутри, под кольчугой и шерстью, глубоко в душе, всё так же жил Марко Валериани.

Я подтянул широкий кожаный пояс с тяжёлой стальной бляхой, проверил, как входит в ножны короткая спада — тяжёлый веринский клинок с широким плечом, снятый с убитого кнехта три года назад у нижнего брода, — подправил голенища чебот, сбитых о сланцевую крошку, и ступил в сизый дым лагеря.

2

Вольная рота поднималась в поход.

Наш лагерь, раскинувшийся на широком горном плато над пограничным трактом, напоминал растревоженный муравейник, где вместо муравьёв суетилась сотня-другая прокуренных, немытых и вечно голодных горных наемников.

Холодный морозный ветер с верхних хребтов стекал по ущельям, гоняя между вьючными телегами сизые клубы соснового дыма и вонь немытых тел. Но наёмники привыкли жить на камне: кто-то прямо на конце алебарды разогревал над костром кусок зачерствевшего ржаного хлеба и козьего сыра, кто-то чистил песком проржавевшие кольца кольчуги, а двое молодых копейщиков за вьючным возом делили пополам сушёную собачью жилу для подвязки чебот, оглашая окрестности дикой горной руганью.

Здесь ночевали вперемешку все: северные горцы из рода ферра в подпаленных шерстяных кафтанах с коваными бляхами на груди, южные веринские бродяги, беглые арбалетчики из нижней долины и угрюмые копейщики, пришедшие с дальних перевалов. В воздухе стоял такой густой, ядреный чад от кипящих котлов, прелого сукна и дешёвого ячменного пойла, что у нецелованного юного синьора из веринских кварталов с непривычки мгновенно вытекли бы оба глаза.

У передней обозной телеги четверо пеших наёмников на перевёрнутом дубовом щите с хохотом и руганью кидали кости.

— Двойка и шестёрка! — орал горец с черной как смола бородой, ударив заскорузлым кулаком по мокрому крашеному дереву, так что щит подпрыгнул, а костяные кубики подпрыгнули в воздух. — Давай сюда свои солиды, Пьетро! Ты мне ещё с прошлого привала за пиво висишь!

— Пошёл ты к чёрту, волосатый! — огрызался южанин в драном стёганом кафтане, судорожно прижимая к груди две потёртые серебряные монеты. — Эти кости кривые! Ты их у слепого монаха на нижнем мосту срезал! Они у тебя только на двойку валятся!

— Ещё одно слово про мои кости, южная шваль, — зарычал горец, хватаясь правой рукой за широкое лезвие засапожного ножа, — и я тебе твои уши в твою же миску с кашей покрошу! Посмотрим тогда, как ты на двойку скулить будешь!

Я прошёл мимо, даже не замедлив шага. Если заставлять этих псов драться только по уставу и сажать за каждый вытащенный нож, то к полудню от роты останется ровно половина.

Чуть дальше, у догорающего очага, двое молодых пехотинцев чистили чугунный котёл от закопчённого сала, ругаясь на горном наречии так, что еловые ветви вокруг роняли сухую хвою. У коновязи вьючные лошади фыркали в морозный пар, а юркий конюх со сбитым носом подтягивал подпруги на меринах, получая увесистого пинка за каждую пропущенную не застёгнутую бляху от проходящего старшины.

— Отмар! — окликнул меня из-за воза мой второй в десятке, тощий веринец по прозвищу Крюк.

Парень сидел на плетеном коробе, подперев щёку грязным кулаком, и суконной ветошью с песком правил лезвие своего короткого тесака. На его кафтане висел промасленный кожаный мешочек для сухих клиньев, а левое ухо было надрезано давним ударом спады.

— Чего надо, Крюк? — спросил я, останавливаясь у тяжёлого дубового колеса.

— Парни спрашивают: когда жалованье дадут? — Крюк сплюнул сквозь выбитые зубы прямо под ступицу и вытер клинок о суконную штанину. — Вчера в нижнем посаде девки ячменное пиво по три медяка за кружку продавали. А у нас в кошельках только сушёная вошь да дыра от пуговицы. Завтра в пограничный город входить, а у парней даже на сухую корку солида нет. Если опять меди не выкатят, половина десятки у ворот к другим ватагам перебежит.

— Капитан звал к шатру, — отозвался я, поправляя ремень на спаде, чтобы рукоять встала ровно под правую руку. — Продадут вас на мясо — получите по три монеты на руки. Смотри лучше за копьями. Если у кого из нашей десятки наконечник на древке качается или дубовый клин вылетел — лично накажу дубовым черенком по шее.

Крюк оскалился в широкой, жёлтозубой ухмылке:

— Подтянем, десятник. Не суетись. Наша десятка колья держит ровно. Пацаны у меня под присмотром, не опозорятся.

Я повернулся и пошёл дальше к центру стоянки, где над большим дубовым шатром висел дырявый флаг с выжженным рельефным двойным обухом — знаком нашей вольной роты.

3

У капитанского шатра пахло сушёной ячменной соломой, крепким кислым вином из поддетого бочонка и разогретым жиром жареной козлятины, которую крутил на вертеле обозный повар.

За широким раскладным столом из морёного дуба сидел старик — наш капитан Харт. Это был седой как лунь горец из рода ферра с лицом, будто высеченным из дикого известнякового камня, с густой сединой в прокуренной бороде и серо-стальными глазами, в которых тяжёлая усталость прожитых лет мешалась с суровой, солдатской насмешкой. Его тяжёлая двуручная секира лежала рядом на пне, подёрнутая давней копотью и скрещёнными надписями на обухе, словно была продолжением его собственной руки.

Харт носил поверх кожаной кирасы серый суконный кафтан с кованым брусом старшины. Вокруг него уже собралась дюжина наших десятников — прожжённые наемники с перебитыми носами, рваными ушами и стальными бляхами на груди.

— Наконец-то, — пробурчал старик, завидев меня сквозь сизый дым своей глиняной трубки. Голос у него был сухой, скрипучий, словно дубовые ворота поворачивались на ржавых железных петлях. — Садись, малец.

Я остался стоять, упёршись правой рукой в промасленную головку своей спады и слегка расставив ноги в тяжёлых чеботах.

— Ладно, слушай, — прохрипел Харт, вытирая седые усы тылом ладони и нагибаясь к столу. — На юге Иберия перешла границу. Война. Синьоры теперь платят золотом за каждую поставленную в строй пику. Там же Галлия суёт золото за каждый заслон, а из тени за всем этим смотрит Теверия — ждёт, когда мы друг другу горла перережем, чтобы забрать товарные склады и порты.

Капитан выдержал паузу, глотнул вина из глиняной кружки и брезгливо сплюнул в горящие угли:

— Впереди пограничный город. Там стоят веринские купцы, вексельные нотариусы и синьоры. Я сказал нанимателю, что у меня две полные роты на договоре. А у меня... — он досадливо скривился, указывая сухим пальцем в сторону лагерных очагов, — пять десятков оборванцев и пара псов у вьючных возов.

Харт подтолкнул по промасленному дубу тяжёлый, пузатый кожаный мешочек, перевязанный шерстяным шнуром. Монеты внутри глухо и сыто звякнули твёрдым металлом.

— Двести солидов, — отчеканил капитан, тяжело взвесив мешок на мозолистой ладони. — На найм. Мне нужно двести голов в строй до завтрашнего полудня. Понял?

Я приподнял бровь, разглядывая пузатый кошель, покрытый отпечатками промасленных пальцев:

— Двести, мессер Харт? Это ж не наём, это скотный двор на базарной площади.

— Да хоть свиней приведи, — буркнул он, а седые десятники вокруг хрипло заржали, забрякав промасленными кольчугами. — Главное, чтоб смотрелись, как люди с оружием, и не бросили ясеневую пику, когда иберийская конница попрёт!

Я усмехнулся, и тогда капитан ткнул в меня своим широким, раздавленным молотом пальцем, и голос его стал твёрдым, как стальной брус:

— Слушай сюда, парень. Ты для меня как сын, но если облажаешься... я из твоей шкуры наделаю ремней. Твоя любимая плеть у меня всегда под рукой, сам знаешь, за такое, спуску не дам.

Он выдержал длинную, тяжёлую паузу, пристально глядя мне прямо в глаза, словно проверяя металл на излом. Потом, уже тише и суше, добавил:

— Ты понял? Я тебе доверяю. Но доверие в этом мире дороже золота. Не подведи.

Я сделал шаг вперёд, подхватил тяжёлый мешочек за узловатый шнур и ровно кивнул:

— Будет тебе две роты, командир. Обещаю. Завтра на площади перед ратушей будут стоять две сотни голов с железом.

Старик хмыкнул, выбивая пепел из глиняной трубки об известняковый блок, но, вместо того чтобы отпустить меня во свояси, проговорил:

— Возьми с собой близнецов.

Я поморщился, поправляя ремень на спаде:

— Зачем мне эти два железных ведра? От них больше звона и треска, чем настоящей пользы. Они же на мостовой гремят, как завалившаяся кузница.

Командир ухмыльнулся краем губ, оглаживая седую бороду:

— В прошлый раз они вытащили твою задницу из объятий родственников той красотки из нижнего посада, помнишь? Которые хотели тебя либо женить прямо в кузнице у наковальни, либо отрезать причиндалы засапожным ножом, чтобы ты им южных щенков не плодил.

Я кашлянул в кулак, отвёл глаза в сторону коновязи, а из-за вывешенной суконной попоны шатра донёсся низкий, рокочущий смех двух одинаковых басовитых голосов.

4

У входа в шатёр, прислонившись к дубовым брусьям навеса, высились две огромные, невероятно массивные фигуры из горного народа ферра.

Это были братья-близнецы — настоящие гиганты в полных латах из чёрного кованого железа, с решётчатыми забралами на стальных шеломах, похожих на два тяжёлых железных ведра. На их широких спинах наискось висели монструозные двуручные мечи с широкими крестовинами, каждый концом доставал почти до мокрых чебот. Их плечи в стальных наплечниках казались шириной с кузов воза, а от каждого движения нёсся гулкий, сокрушительный лязг.

Я хмыкнул, глядя на их сияющие в морозном свете латы:

— Ну вот и мои спасители. Скажете что-нибудь, вёдра? Может, хватит звенеть, пора начинать думать?

Близнецы переглянулись. Забрала их железных вёдер опустились с сухим щелчком.

Один сказал глухо сквозь стальную решётку:

— Скажи спасибо, Отмар, что в прошлый раз тебе спасли самое дорогое. Мы ради твоих причиндалов три забора сломали, шестерых недовольных родственников с острыми предметами в руках отмудохали и деда той бабы в корыто с помоями спустили.

Второй добавил, едва заметно усмехнувшись и заставив латы звякнуть сотней промасленных блях:

— А свадьба была бы неплохая. Жаль, сорвалась, когда их старшина с толпой городской стражи на помощь родственникам прибёг. Нам бы хоть кусок поросятины перепал, а так только грязью кафтан измазали.

Командир Харт довольно кивнул, выбивая пепел из глиняной трубки об известняковый блок:

— Вот и отлично. Поезжай, Отмар. Две роты должны быть у меня завтра.

Я вышел из шатра. Холодный утренний воздух предгорий обжёг лёгкие, сосновые костры дымили у подножия сланцевых крутояров. Близнецы молча двинулись за мной, гремя железом, как два тяжёлых каменных изваяния.

Мы прошли через весь лагерь к обрывистому краю скального плато, где заканчивался сосновый бор и начинался виляющий спуск в долину.

Утренний туман над горной рекой медленно рассеивался под лучами холодного солнца.

Внизу, за изгибом пенистого горного потока, у самого подножия крутояров высился плотный, суровый пограничный город. Его серые каменные стены, дубовые ворота с подъёмными железными решётками и высокие сторожевые башни закрывали выход из гор в нижние южные земли. Над центральной башней развевался флаг с золочёным якорем веринской коммуны.

Там стояли купцы, вексельные нотариусы, веринские синьоры и платили за пики. Кнехты Орсо стояли у ворот, как стоят казённые псы у чужого склада.

Они думали, что всё закончено, что наследник Торгового дома Валериани насовсем затерялся в горных оврагах.

Я подтянул широкий кожаный пояс, нащупал сквозь сукно рубахи отцовское серебряное кольцо с рельефным якорем и тихо проговорил про себя, не разжимая губ:

«Ты Валериани. Мы не просим. Мы не отдаём своё чужим. Мы никогда не прощаем обид». А другой я, только обреченно вздохнул.

Солнце поднялось над хребтами, заливая ярким морозным светом пограничный тракт. Впереди лежал большой взрослый мир, и наша вольная рота сделала первый шаг на спуск.

Глава 18

Глава 18

Черновой сруб

1. Под стенами с якорем

Спуск с горного плато занял у нас меньше часа.

Тракт вился узкой известняковой лентой, заваленной обломками сланца и промороженными конскими яблоками. Близнецы гремели сзади, как два несмазанных воза, гружёных кузнечными наковальнями. При каждом их шаге из-под подкованных чебот вылетали искры, а встречавшиеся на пути низовые горцы — оборванные малые с короткими копьями на плечах — убирались в промоины за тридцать шагов, давая дорогу чернеющим латам.

Пограничный город открылся сразу за последним крутояром.

Он был велик и суров. Не южный каменный веринский замок, но и не просто горный посад из сосновых срубов. Высокие пятисаженные стены из серого дикого известняка высились над бурной горной рекой. У въездных ворот с тяжёлой железной герсой стояли полукруглые башни, крытые тёмным щёпленым сланцем. Над центральной надвратной башней на холодном морозном ветру трепетал шитый золочёным шелком флаг: рельефный якорь веринской коммуны, обвитый суконным шнуром.

Под стенами кипел нижний посад. Тут жались друг к другу питейные навесы, кузни, суконные склады, конные заезды и узкие лавки менял. Здесь пахло не только сосновой смолой и дубовым углём, но и знойным южным пивом, прелым сукном, квашеной капустой, подгоревшим салом и вязким сырым запахом речной тины.

— Смотри-ка, — прохрипел из-под своего железного ведра старший из Близнецов, указывая кованой перчаткой на центральную башню. — Южная тряпка висит. Опять веринские синьоры за проезд денег клянчить начинают.

— Пусть висит, — отозвался я, поправляя ремень спады. — Им до вечера тысячи пик подавай. Если бы не война на юге, они бы нас даже за ворота не пустили бы, а сейчас даже пошлину с блях брать не станут.

У ворот стояла дюжина городской стражи в стёганых гамбезонах и стальных шеломах веринской ковки. При виде двух стальных гигантов с двуручниками и десятника вольной роты с тяжёлым кошелем на поясе стражники даже не выставили алебарды.

— Вольная рота Харта? — отчеканил старший смены, оглядывая нас серыми равнодушными глазами.

— Вольная, — отрезал я, не останавливаясь. — Идём на нижнюю площадь, собирать всю шваль, что согласится подписать контракт.

Стражник молча сплюнул под дубовый косяк и подтолкнул чеботом левую створку. Мы вступили под тёмный прохладный свод надвратной башни.

2. Ячейка у менялы

Прежде чем идти в нижние кабаки за местными оборванцами, я своротил в узкий переулок между складами.

Здесь, за массивным каменным фасадом с резными дубовыми ставнями, находилась контора старого менялы и нотариуса Ансельмо. В Веринии о нём знали единицы, но на пограничном тракте его железные сундуки и весы пользовались у капитанов и купцов особым уважением: Ансельмо не спрашивал имя, не интересовался, чьей кровью полита монета, и брал свой честный процент за хранение.

У дверей стоял коренастый ополченец с тяжёлым арбалетом на стременной петле.

— Близнецы, останьтесь у крыльца, — бросил я, оглядывая узкую улочку. — И не пугайте мне клиентов. Завтракать будете, когда дело сладим.

— Да мы тихо, — загремел сквозь забрало младший. — Кабы меняла нам по кружке ячменного нацедил, мы бы вообще из лат не вылезли.

Я поднялся по трём каменным ступеням, толкнул дубовую дверь с железной обивкой и вошёл в прохладную, тихую контору.

Внутри пахло старым сургучом, густым пчелиным воском, сухим пергаментом и промасленным железом. За высоким дубовым барьером, уставленным железными весами и горками серебряных солидов, сидел сам Ансельмо — сухой, лысый старик в чёрном суконном кафтане веринского кроя с узким серебряным пенсне на носу.

При виде меня старик отложил гусиное перо, прищурился сквозь стёкла и скупо кивнул:

— А, десятник... Снова с гор? За процентом или за вкладом?

Я подошёл к барьеру, расстегнул верхнюю пуговицу гамбезона, вытащил из-за пазухи кожаный шнурок и на секунду показал ему отцовский серебряный перстень. Тяжёлый рельефный якорь дома Валериани блеснул в прохладном полумраке конторы.

Старик Ансельмо замер. Его сухие губы сжались в тонкую нить, а глаза за пенсне прищурились.

— Внутренний ящик номер четыре, — тихо проговорил старик, не повышая голоса. — Ключ при вас?

— При мне, — ответил я, доставая из маленького потайного кармашка на внутренней стороне пояса плоский стальной ключ с тремя зубцами.

Меняла поднялся со своего чурбана, достал из-под стола тяжёлую связку ключей и отвёл меня в заднюю комнату с каменным сводом, где у стены высились массивные железные шкафы, вмонтированные прямо в известняковую кладку.

Старик вставил свой ключ, я — свой. Тяжёлый стальной замок заскрежетал, подаваясь вовнутрь, и малая железная дверца со скрежетом отворилась.

Внутри узкой ячейки, на куске тёмного сукна, лежал тот самый вощёный кожистый тубус. Сургучные печати веринской коммуны, векселя на суконные склады, расписки за корабль и права на сожжённую усадьбу дома Валериани лежали в абсолютной целости.

— Гильдия всё ещё держит долги и права вашего дома в реестре, — тихо прошептал Ансельмо, пока я проверял сургуч. — Мессер Орсо переписал усадьбу под Веринией на своё имя, но без этих векселей коммуна признаёт его права только с оговорками. Если пергаменты лягут на стол Совета — Орсо придётся выкупить каждую балку по веринской цене или вернуть землю.

— Пусть держит, — суховато отрезал я, закрывая дверцу ячейки со сокрушительным щелчком. — Придёт время — лягут.

3. Двести голов в «Соломенной крыше»

Спустившись на нижнюю площадь посада, мы направились прямо к кабаку «Соломенная крыша» — самому большому питейному дому у нижнего рва.

Я толкнул низкую дубовую дверь, и мы ввалились вовнутрь.

Здесь всегда собиралась вся пограничная шваль: выгнанные с ватаг горцы, беглые веринские кнехты, разорившиеся ремесленники, пропившие оружие копейщики и южные наемники. В кабаке стоял такой дикий гвалт, что его было слышно за сто шагов до входа: гремели глиняные кружки, вопили пьяные девки, а в углу двое оборванцев уже катались по заплеванной соломе, выбивая друг другу зубы из-за проигранного медяка.

Близнецы с трудом пригнули свои железные вёдра, чтобы не снести верхний косяк, и сразу же с сокрушительным лязгом встали по обе стороны от входа, скрестив перед собой монструозные двуручные мечи.

Гвалт в кабаке мгновенно утих на треть. Пьяные наёмники, оглянувшись на чернеющие латы гигантов и мой суконный кафтан с кольчугой, сбавили тон.

Я прошёл к центральному дубовому столу, с ходу сдёрнул сидевшего там пьяного арбалетчика за отворот кафтана и спустил его на солому.

— Место свободно, — отрезал я, взбираясь на скамью.

Я достал из-за пазухи пузатый кожаный мешок капитана Харта и со всей силы грохнул им по промасленному дубу. Двести золотых солидов гулко, тяжело и непререкаемо звякнули сквозь кожу.

Заплывшие глаза кабачной публики мгновенно сузились. В темноте углов заблестели жадные зрачки.

— Слушайте сюда, низовые псы! — огласил я кабак ровным, сухим и громким голосом, пробивавшим уши. — Вольная рота капитана Харта набирает рты на авангард! Иберия перешла границу, юг платит звонкой монетой! Нам нужны две сотни мечников и копейщиков, которые умеют держать что то тяжелее ложки и не обоссутся перед конными кирасами!

— Три серебряных солида на руки прямо сейчас! — отчеканил я, отвязывая узловатый шнур мешка и высыпая на стол горсть сияющих монет. — Ещё пять солидов — по выходу к южному тракту! Хлеб, каша со свиным салом и ячменное пойло — за счёт роты!

— А если кто у спуска сбежит?! — выкрикнул тощий южанин с пробитой щекой.

— Если кто сбежит, — подал ошеломляющий бас из-под своего железного ведра старший из Близнецов, слегка приподнимая двуручник, — того мы с братом его найдем, за ноги к возовой оси привяжем и будем тащить до самой Иберии! А его причиндалы засапожным ножом отрежем и на знамя повесим!

Близнецы одновременно грохнули окованными перчатками по своим кирасам. Звон стоял такой, что с потолочных балок осыпалась сухая солома и паутина.

— Ну чего стали, шваль?! — зарычал я, садясь за стол и вытаскивая чистый пергаментный свиток с гусиным пером. — Выходи по одному! Ведра, принимай мясо на осмотр!

4. Тень Орсо

За час мы записали в свиток больше сотни ртов.

Сбор шёл ровно, когда от дальнего угла, где пили дешёвое вино казённые кнехты, поднялся шум.

Трое проезжих наёмников в плотных кафтанах веринского кроя с железными нашельниками растолкали свежезаписанных копейщиков и вплотную подошли к моему столу. У старшего из них — плечистого веринца с резаным шрамом через всю губу — на груди темнел знакомый, ненавидимый мною с детства знак: вышитый золотом якорь и суконный шнур с узлом.

Это были люди дяди Орсо. Казённые кнехты, державшие службу у южных ворот.

— Эй, десятник, — прохрипел шрамированный, упираясь промасленной перчаткой в мой стол и нагло разглядывая горсть солидов. — Ты что тут рты сгребаешь без ведома городского синьора?

— Вольная рота Харта держит договор с веринской коммуной, — ровно ответил я, не поднимая головы от свитка и отсчитывая очередные три монеты. — Капитан Харт забрал авангард. Пошёл вон, кнехт, не мешай работу делать.

Кнехт ухмыльнулся, оглядываясь на своих товарищей, а затем его взгляд случайно упал на мой расстёгнутый ворот. Из-под сукна выставлялся тонкий кожаный шнурок, на котором блёкло блеснуло тяжёлое серебряное кольцо с рельефным якорем.

Веринец замер. Его глаза сузились, взгляд въелся в серебро на моей груди:

— А перстень-то у тебя откуда, десятник? Этот якорь... Торговый дом Лоренцо Валериани дотла сгорел восемнадцать лет назад, а их земли теперь Орсо держит.

Я медленно отложил гусиное перо и посмотрел ему прямо в глаза.

— Перстень с чьего-то трупа сняли под Веринией ещё когда ты в порту помои хлебал, — отчеканил я сухим, ледяным голосом. — Хочешь примерить, кнехт?

Кнехт замешкался, чувствуя, как от моего тона веет верной смертью. Из-за его спины подал голос второй наёмник, криво хмыкнув:

— Ладно тебе, Бруно. Забудь. У Орсо во дворе и так хватает дерьма.

Кнехт Орсо вспыхнул, но, оглянувшись на выросшие за моей спиной две стальные башни Близнецов, судорожно отступил на шаг назад.

—Живи пока, горец, — сквозь зубы бросил он и вместе со своими людьми быстро убрался вон из кабака под хохот нанятых оборванцев.

5. Финал сбора

К полудню пергаментный свиток был полон.

Две сотни ртов — с копейными древками, короткой сталью, в рваных стёганых кафтанах и железных шапках — стояли во дворе кабака «Соломенная крыша». Они получили по три солида на руки, подтянули ремни и выстроились в ровные горные шестёрки под командой Крюка и Близнецов.

Я стоял на дубовом крыльце, вытирая ветошью промасленную головку спады.

Под суконным воротом гамбезона давило твёрдое серебро отца. Серебряный перстень с рельефным якорем лежал у самого сердца.

Векселя лежали в ячейке у менялы. А капитан Харт ждал авангард у подножия хребтов.

—"Зачем мне это все, может бросить и уйти?"

— "Ты обещал мне помочь, воин."

— "Да помню я, раз обещал, значит помогу."

Солнце стояло в зените, озаряя морозным светом серо-каменные стены пограничного города. Две сотни голов были собраны. Вольная рота Харта была готова выступить к южному тракту.

Глава 19

Глава 19

Возвращение в лагерь

1. Выход из города

Полуденное солнце стояло прямо над зубцами надвратной башни, когда наш разношёрстный отряд наконец вывалился во двор кабака «Соломенная крыша».

Посад под серыми каменными стенами встретил нас тяжёлым, душным чадом. Из открытых дверей харчевен, питейных навесов и бедняцких дворов нёсся горьковатый запах перебродившего ячменного сусла, прелой подстилочной соломы и растопленного свиного сала, на котором в закопчённых жаровнях шипели оставшиеся со вчерашней ночи куски жирной грудинки.

Наша свеженанятая колонна больше походила не на стройное войско, а на разболтанную похмельную толпу, которую выгнали на морозный воздух до того, как они успели проспаться. Две сотни оборванцев, мелких городских бандитов, пропившихся копейщиков и сбежавших из ремесленных артелей воров спотыкались о промёрзшие выбоины дороги, кашляли, сплёвывали на утоптанную грязь, ругались на пяти горных наречиях и судорожно держались за гудящие от дешёвого пойла головы.

У въездной надвратной башни Близнецы встали по обе стороны от створок ворот, словно две чернеющие чугунные тумбы. Старший брат поднимал указательный палец в латной перчатке и гулко считал проходящих людей сквозь узкую решётку забрала своего железного ведра:

— Сто сорок два... Сто сорок три... Брат, у тебя сколько на правой руке получилось?

— Девять, — отозвался младший, заставляя латы звякнуть сотней промасленных блях. — Но один был без левого уха, а второй споткнулся и уполз за водопойную бочку. Я его два раза посчитал, чтобы цифра ровнее выходила.

— Не суетись, — отрезал я, поправляя широкую портупею. Тяжёлый веринский меч, снятый с казённого стражника три года назад у нижнего брода, привычно и весомо давил на левое бедро. — До первого поворота дороги ещё сотня шагов.

Так и вышло. Не успели мы миновать внешние каменные надолбы, ограничивавшие городской посад, как от задней группы тихим шагом начали отваливаться самые хитроумные.

Один вильнул в узкий проход между деревянными амбарами, делая вид, что расстёгивает штаны у поленницы. Второй опустился на каменный блок у дороги, охнув и зажав мокрую мозоль, а когда передние подводы ушли за перегиб холма, бесследно растворился в придорожном кустарнике. Всего до городских ворот и нижних речных мостков от роты отпало двадцать два человека.

— Опять сбежали, — прогудел из-под забрала старший Близнец, с досадой поворачивая железную башню шелома. — А я ведь обещал в кабаке, что каждого беглого за ноги к возовой оси привяжу и буду тащить до самой Иберии.

— Оси не хватит, брат, — отчеканил младший, оглядывая рассыпающийся хвост колонны. — У нас на весь обоз только четыре телеги. Придётся остальных за уши подвязывать, а у них уши рваные, отвалятся на первом же крутояре.

Я даже не стал посылать за ними Крюка.

Утром в капитанском шатре Харт передал мне пузатый мешок с двумя сотнями золотых солидов — лично полученных от синьоров в ратуше при дюжине ротных десятников. При этом казначейский курс коммуны стоял твёрдо: один золотой солид шёл за двенадцать серебряных. В таверне «Соломенная крыша» я красиво высыпал на стол всю горсть блестящего серебра и золота, заставив заплывшие глаза кабацкой публики вылезти на лоб от жадности. Но когда дело дошло до выдачи, каждый из нанятых оборванцев получил у меня на руки лишь по три звонких серебряных солида — «на выпивку у ворот и сухой ржаной хлеб, ещё по пять выдадим на южном тракте».

При этом в пергаментной ведомости против каждого креста или отпечатка измазанного в саже пальца моим аккуратным почерком стояло: «Аванс получен полностью».

В итоге на выпивку, хлеб и три серебряных на брата ушло от силы пятьдесят золотых из двухсот. Двадцать два сбежавших дурака унесли с собой всего шестьдесят шесть серебряных монет — грошовая потеря, за которой даже конюх не станет вытаскивать ремень из штанов. А под моим гамбезоном, в потайном кожаном кошеле, прижатом прямо к отцовскому серебряному перстню, сыто и тяжело покоились семь десятков с лишним чистых золотых солидов.

Об этих монетах знал только я. Войско строят не честностью. Войско строят холодным расчётом, вовремя придержанным золотом и силой, которая умеет заставить молчать.

Единственное, что беспокоило меня на выходе из ворот — это давешний взгляд Бруно, человека дяди Орсо. Этот опытный воин увидел серебряный перстень с рельефным якорем на моей шее. Донесёт ли он Орсо? Сложит ли в своей тупой голове значок Торгового дома и молчаливого десятника вольной роты? Впрочем, пока мы идём в предгорья, у Орсо хватит хлопот с иберийскими заслонами, а свой меч я держу под правой рукой.

2. Привал

К середине дня дорога упёрлась в скальный завал, где горная речушка выплёскивала ледяную пену на мокрые каменные блоки. Наш похмельный авангард окончательно рассыпался по придорожным кустам.

Наёмники жрали захваченный из города ржаной хлеб, запивали его студёной водой из ручья, крякали от холода и с хрустом чесали прелые подмышки под холщовыми рубахами.

Крюк подошёл ко мне неслышно, словно степной хорёк. Это был тощий веринец с вечно прищуренным левым глазом, из-под оторванного воротника кафтана у него торчало левое ухо, надрезанное давним ударом меча. Выбитые передние зубы придавали его жёлтозубой ухмылке сходство с оскалом кабацкого менялы. На его поясе висел промасленный кожаный мешочек для деревянных клиньев, а под мышкой покоился короткий веринский тесак.

Крюк опустился на плоский камень рядом со мной, вытащил из-за отворота кафтана кусок сальной воловьей кожи и привычным, доведённым до автоматизма движением начал править об него узкое лезвие тесака.

Он не смотрел на меня. Его выбитые зубы сжались, а правый, широко открытый глаз следил за скольжением стали по кожистой полосе.

— Смотри на этот сброд, Отмар, — вполголоса произнёс Крюк, не прерывая своей привычной работы. — Вот тот, смолянобородый с косыми глазами — три медяка ему цена, и то если продать быстро на рудники. А вон тот тощий, дёрганый, что у мостка крутится — сбежит до заката, даю руку на отсечение. У него пятки горят, он только за бесплатным хлебом в строй встал.

Он подбородком указал в сторону сосновых кустов, где двое новобранцев с бранью делили дырявую овечью безрукавку.

— Зато вон тот, в рваном плаще с арбалетным болтом за ухом — этот два солида стоит, у него руки правильные, железные, видно, что пику держит не первый год. И пара горцев у телеги — тоже сгодятся, если им салом кашу заправить. Ты набрал полтораста медяков шелухи и от силы три десятка настоящих бойцов.

Я молча слушал его, жуя сушёную грудинку и вытирая лезвие ножа о штанину.

В этот момент я отчётливо понял: рядом со мной шагает человек, который читает людей куда лучше меня. Крюк видел этих вояк насквозь, вычисляя цену каждого по сутулости плеч, мозолям на фалангах и выражению лица.

— Капитан просил две сотни голов, — спокойно ответил я, пряча нож за пояс. — Головы есть. Завтра из этих голов Харт сделает строй.

Крюк сплюнул сквозь дыру в зубах прямо в мокрую грязь у своих сапог, спрятал тесак за отворот кафтана и поднялся:

— Твоя сума — твои черти, десятник. Главное, чтобы в первом бою эта толпа нам спины не оголила, когда иберийцы в атаку пойдут.

3. Дорога дальше

Во второй половине дня дорога вилась всё выше по ущелью, змеясь между сланцевыми крутоярами и сосновыми рощами. Морозный ветер с верхних хребтов выдувал из голов кабацкий хмель, и наёмники начали невольно сбиваться по четвёркам, чтобы защититься от сквозняка.

Вдруг от середины колонны донёсся резкий, взвизгивающий окрик, а за ним — быстрый топот подкованных копыт и скрежет мелкой гальки.

Один из свеженанятых бродяг судорожно тащил за поводья вьючного гнедого мерина из нашего ротного обоза, пытаясь увести его в боковой овраг.

Это был Пиппо — рыжий, веснушчатый вор лет восемнадцати с быстрыми зелёными глазами, длинными пальцами и слишком широкой, наглой улыбкой. Он воровал у всех вокруг и сам себе искренне удивлялся, когда его ловили за руку. Главной его привычкой было непрерывное вращение между пальцами правой руки гладкой серой речной гальки — этот камень крутился в его фалангах без остановки, даже когда Пиппо ругался или бежал по тракту.

— Куда попёр, сучий сын?! — орал обозный конюх, пытаясь достать его черенком бича через возовый кузов. — Это мерин четвёртой десятки!

Пиппо вилял между телегами, крутя свою гальку с бешеной скоростью и огрызаясь сквозь зубы:

— Я его в кустах нашёл! Он ничейный стоял! Я на нём авангард догонять буду!

К нему уже спешил другой новобранец — Фортунато, везучий игрок и шулер лет тридцати из портовых притонов. Это был плотный малый с круглым добродушным лицом, грустными карими глазами и бровями, навсегда зафиксированными домиком, отчего он казался вечно удивлённым и незаслуженно обиженным жизнью. Ему невероятно везло в кости, но катастрофически не везло во всём остальном: он вечно сидел в долгах и дрался с Пиппо, который постоянно «возвращал» проигранное обратно. У Фортунато была своя въедливая привычка: перед каждым словом или броском костей он аккуратно сдувал невидимые пылинки с тыльной стороны своих костяшек.

— Отдай коня, Пиппо! — ржал Фортунато, вздёргивая брови домиком и сдувая пылинку с костяшек. — Ты всё равно ездить не умеешь, жопой с седла свалишься! Давай его в кости сыграем на три броска! Если я выиграю — конь мой, если ты — я тебе свои сапоги отдам!

Рядом уже собирался шумный круг. Бывшие бандиты с удовольствием готовы были устроить драку прямо на каменистом подъёме, лишь бы не шагать пешком.

Я подошёл неслышно, встал между Пиппо и гнедым мерином и просто опустил руку на уздечку.

— Конь мой, Пиппо, — сказал я тихо, глядя ему прямо в наглую рыжую физиономию.

Вор дёрнулся, его улыбка заплыла, а серая галька на секунду замерла:

— Десятник! Я его в овраге выловил! По праву добычи...

— По праву добычи, Пиппо, к этому коню прилагается стопудовый возовый кузов с окованными осями, — негромко проговорил я, кивнув за спину. — И двое Близнецов в полных латах, которые этот кузов толкают. Если ты согласен впрячься в хомут вместо мерина и тащить возовый кузов до самого лагеря — забирай коня. Близнецы как раз искали, кого вместо сдохшего вола подвязать.

Из-за моей спины тут же выдвинулось железное ведро старшего брата. Решётчатое забрало со щелчком упало:

— Мы согласны, десятник. У малого ноги длинные, тащить будет споро. А если отставать начнёт — мы ему в штаны горячих углей подсыплем для скорости.

Толпа наёмников вокруг взревела от хохота.

Пиппо побледнел, разом выронил поводья и спрятал свою речную гальку глубоко в карман.

— Да я чего... Я просто проверить хотел, крепко ли узел завязан, — пробормотал он, боком отступая в толпу.

— Вот и проверяй узел у своего мешка, — ухмыльнулся я. — А ты, Фортунато, спрячь свои кости. Если я ещё раз увижу, что ты на коня ставишь, я твои кости тебе же в рот затолкну и заставлю проглотить без воды.

Фортунато мгновенно сдул последнюю пылинку со своего рукава, расплылся в улыбке и коснулся шапки:

— Как скажешь, десятник! Кости спрятаны, строй держим ровно!

Я развернулся, чтобы идти дальше, и тут почувствовал лёгкий толчок в бок. Пиппо, сделав вид, что споткнулся, с невероятной ловкостью скользнул мимо меня. Спустя секунду он с самым невинным видом протянул мне на ладони мой собственный кожаный кошелёк с медью, вытащенный из-за пояса мгновение назад.

— Держи, десятник. У тебя застёжка ослабла, чуть в грязь не упал, — выкрикнул вор и, хитро подмигнув, растворился среди копейщиков.

Это была его подпись. Малый показывал, на что способен, но переходить грань не рисковал. Я убрал кошель на место и лишь хмыкнул про себя: с такими пальцами он нам в походе ещё пригодится.

4. Лагерь у вечера

К вечеру, когда морозное солнце начало заваливаться за скальные кряжи, заливая сосновый бор багровым светом, мы поднялись на скальное плато над горной рекой.

Здесь, у подножия хребтов, располагался главный лагерь вольной роты. Вовсю кипела вечерняя жизнь: дымили десятка два костров, брякали промасленные кольчуги, обозники разгружали дубовый уголь, а у коновязи кузнецы перековывали вьючных коней.

На въезде в лагерь нас встретил старый десятник Торн — мужик лет пятидесяти, длинный, жилистый, с водянистыми глазами без ресниц, тонким шрамом через левую бровь и поджатыми бескровными губами, будто он непрерывно пробовал кислый уксус. Торн прослужил под Хартом двадцать лет, водил единственный десяток и искренне считал себя единственным законным наследником всей роты. Меня он ненавидел всем своим нутром: у него за плечами была двадцатилетняя выслуга на камнях, а у меня, восемнадцатилетнего юнца, в подчинении находилась вся эта новоприбывшая нижняя сотня.

Торн с глубочайшим презрением оглядел мою похмельную колонну, сплюнул через губу и процедил скрипучим, ядовитым голосом:

— Тьфу... Это что за позор ты с нижнего посада пригнал, Отмар? Капитан просил солдат, а ты притащил сорок бочек перебродившего дерьма и дюжину висельников. С этим сбродом только курятники грабить, а не на иберийские пики ходить.

— Этому сброду завтра в авангарде идти, Торн, — холодно ответил я, оглядывая его костлявую фигуру. — А твой десяток до сих пор у котлов греется. Убери свои ноги с прохода, не мешай людям до стоянки дойти.

Торн сощурился, бескровные губы сжались ещё сильнее:

— Смотри, Отмар, как бы эта шайка тебе горло не перерезала на первой же ночёвке. Я лично буду смотреть, как ты споткнёшься.

— Смотри внимательнее, Торн, — бросил я через плечо. — Главное — сам под ноги смотри, а то на осыпи всякое бывает.

Мы прошли дальше в глубину лагерного плато, где у палатки лекарки собралась небольшая толпа.

Лекарка Агата — суровая женщина лет под пятьдесят, широкая в кости, с красными сильными руками, тёмными глазами под тяжёлыми веками и взглядом мясника, сразу определявшим, выживет человек или сдохнет к утру, — зашивала пробитое плечо какому-то наёмнику после кабацкой драки. На её шее висел потёртый мешочек с горными травами, а сама она ругалась так, что даже обозные конюхи примолкали. Агата была единственным человеком в роте, кто мог сходу заявить капитану Харту: «Заткнись, старый пердун, и не мешай мне кости собирать». Меня она считала слишком смазливым и слишком хитроумным, чтобы дожить до тридцати лет.

Рядом с ней крутился арбалетчик Бепо — кряжистый крестьянин за пятьдесят с носом-луковицей, голубыми простодушными глазами и глухотой на левое ухо, из-за которой он всегда поворачивался к собеседнику боком. Бепо был дико суеверен: на его шее болталась заячья лапка, и при каждом слове про рану или смерть он судорожно плевал через левое плечо. Он был тайно и безнадёжно влюблён в Агату, постоянно таскал ей водопойные вёдра и сосновые дрова «по пути». Агата его беспощадно гнала, но дрова всегда забирала.

— Агатушка, милая, — гудел Бепо, поворачиваясь к ней правым ухом и готовый плюнуть через левое плечо. — Ты бы дрова приняла, сухие, смоляные! Нынче ночью заморозок будет, правый глаз с утра дёргался, аккурат к дурной стуже!

— Пошёл вон, Бепо! — рявкнула Агата, с резким щелчком сжав суровые хирургические ножницы прямо перед его носом. — Дрова брось у входа и вали к арбалетам! Ещё раз под руку вылезешь — я тебе твои заячьи лапы в твоё глухое ухо затолкаю!

Бепо испуганно плюнул через плечо три раза подряд, аккуратно сложил охапку у палатки и боком убрался прочь.

Я усмехнулся, проходя мимо.

А у маркитантского воза стояла Фьора.

Ей было лет двадцать два. Смуглая, с тугими тёмными кудрями, выбивавшимися из-под вышитого платка, зелёными глазами с золотыми крапинками, полными насмешливыми губами и родинкой у самого уголка рта. Она любила меня и никогда бы в жизни не произнесла слово «люблю» — вместо этого она говорила: «Ты мне за прошлогоднее вино ещё три солида висишь, Отмар». Она умела шутя ревновать и держать дистанцию так, что у мужчин вокруг сводило зубы.

Увидев меня во главе колонны, Фьора сделала шаг навстречу. Её зелёные глаза блеснули в сумерках.

— Живой вернулся, десятник? — с лёгкой колкостью проговорила она, подступая вплотную и аккуратно поправляя ворот моего гамбезона. Её прохладная, тонкая ладонь задержалась на моей груди прямо над серебряным перстнем на секунду дольше, чем требовала обычная вежливость. — А я уже думала, тебя городские девки на сукно выменяли. Смотри, вино на вечер отложено, но даром я тебе кружку не налью. Ты мне всё ещё должен.

— Заплачу с процентом, Фьора, — ответил я, встретив её насмешливый взгляд и едва заметно улыбнувшись. — Вечером буду у твоего очага.

Она подмигнула мне, одарив долгим взглядом, и отступила к возу. Я направился прямо к центру лагеря — к шатру капитана Харта.

5. Приговор Харта

В капитанском шатре пахло остывшим костровым дымом, крепким горным табаком и кислым веринским вином из разобранного бочонка.

Капитан Харт — седой как лунь горец из рода ферра, с лицом, будто высеченным из дикого известняка, и серо-стальными глазами, в которых усталость мешалась с привычной солдатской насмешкой, — сидел на дубовом чурбане. Его тяжёлая двуручная секира с выжженными надписями на обухе стояла у опорного столба.

— Привёл сброд, малец? — проскрипел старик своим голосом, похожим на поворот ржавых ворот.

Я вытащил из-за пазухи пергаментный свиток и положил на дубовый стол:

— Сбор окончен, мессер Харт. Две сотни имён в ведомости.

Харт взял свиток, развернул его своими широкими, раздавленными молотом пальцами и стал водить ногтем по строчкам:

— Так... Двести золотых солидов я тебе выдал. В свитке две сотни ртов. Пошли, посчитаем твоих орлов...

Он поднялся с чурбана, вышел со мной из шатра и стал всматриваться в выстроившуюся на лагерном плато толпу. Старый десятник Торн стоял неподалёку у коновязи, жадно вытягивая шею и надеясь на скандал.

Харт поднял узловатый палец и стал скрупулёзно считать шестёрки. Его седые брови всё сильнее сдвигались к переносью.

— Сто семьдесят восемь... — прорычал Харт, поворачиваясь ко мне и наливаясь кровью. — Отмар! Мать твою через перевал! Я тебе дал мешок в двести золотых солидов на двести голов! Где ещё двадцать две головы?! Куда делись монеты?!

— Сбежали у городских ворот и на тракте, мессер Харт, — невозмутимо ответил я, не моргнув глазом. — Двадцать два малых юркнули в промоины.

— Сбежали?! — взревел Харт так, что суконный флаг над шатром качнулся. — Сбежали с моим золотом?! Ты что, остолоп, раздал этим крысам весь аванс на руки без поруки?! Сколько золота осталось в мешке?!

Я посмотрел ему прямо в глаза и ответил уверенно, твёрдо и расплывчато:

— Ничего рота не потеряла, мессер Харт. Каждая сбежавшая крыса унесла с собой всего по три серебряных солида. На три серебряных они напились у ворот, а остаток золотого мешка расписан по статьям и лежит под замком. Двадцать два дурака нам в бою всё равно бы спины оголили, а казна роты цела.

Харт замер. Его рот раскрылся, седая борода дёрнулась. Он прекрасно понял, что я недоговариваю и утаил личный куш, но цифры сходились, а убыток был ничтожным. Старик перевёл взгляд с пергаментного свитка на меня, потом на выстроившихся оборванцев, а затем на опешившего десятника Торна.

В глазах капитана вспыхнула суровая, тщательно скрываемая гордость за мою хватку. Он подошёл вплотную, ткнул меня мозолистым кулаком прямо в гамбезон так, что я едва удержал равновесие, и прохрипел сквозь зубы:

— Ах ты хитрый кобель! Утаил хвостик?! Сэкономил на авансе?!

— Сохранил казну роты, мессер Харт, — поправил я его.

— Сохранил он... — Харт тяжело выдохнул сизый дым, оглядел выстроившихся наёмников и отчеканил на весь лагерь так, что старый Торн аж побледнел от злости: — Слушай мой приказ, десятник! Сам нанял эту толпу — сам её и веди! С сегодняшнего дня ты не десятник. Назначаю тебя лейтенантом над всей этой нижней сотней!

— Если твоя сотня завтра на марше разбежится или дрогнет перед иберийскими пиками, — зарычал Харт, грозя мне кулаком, как отец, спрятавший заботу за угрозой, — я лично сдеру с тебя шкуру плетью! Сам буду бить, как собственного сына, пока жиры не вылезут! Понял, лейтенант?!

— Понял, капитан, — коротко ответил я, приложив пальцы к шапке. — Строй удержу.

6. Назначение

Я вышел из капитанского шатра на свежий морозный воздух предгорий.

Солнце окончательно скрылось за горными кряжами, заливая лагерное плато багровым, холодным светом. Под воротом гамбезона давило отцовское серебряное кольцо, а внутри потайного кошеля сыто молчали семь десятков утаённых золотых.

Едва я сделал пять шагов от шатра, как дорогу мне перегородили две огромные закованные в латы фигуры Близнецов.

Они одновременно подняли забрала своих железных вёдер. Впервые за весь день я увидел их лица: неожиданно молодые, веснушчатые, с одинаковыми ямочками на щеках и открытыми светлыми глазами.

— Живой, — прогудел старший брат. — Значит, не повесил.

— Я ставил на плети, — отозвался младший, заставляя наплечники звякнуть. — Брат, с тебя два медяка.

— Поздравляем, лейтенант, — загремел старший, наклоняясь ко мне. — Теперь тебя будут бить сверху, а не снизу.

— Зато реже, — ухмыльнулся я, поправляя ремень с мечом. — И по более дорогим причинам.

— Сто семьдесят восемь голов, брат, — прогудел младший, оборачиваясь к выстроившейся на плато толпе. — Почти армия.

— Почти, — согласился старший. — Не хватает оружия, доспехов, строя, мозгов и трезвых.

— Зато лейтенант есть, — хохотнул младший.

— Двадцать два сбежали, сто семьдесят восемь дошли, — старший почесал латной перчаткой затылок.

— Значит, эти сто семьдесят восемь пока просто не додумались, — отрезал младший.

— Лейтенант — это не должность, брат, — подытожил старший. — Это диагноз.

— Лечится жалованьем, — хмыкнул я, делая шаг вперёд.

— Которого нет, — в один голос закончили Близнецы, со щелчком опустили забрала и дружно загремели латами на весь лагерь.

Я посмотрел вниз на пограничную дорогу, уходившую в южную долину. Впереди лежал большой, взрослый мир, война и наш первый настоящий марш.

Глава 20

Глава 20

Золото из воздуха

1. Утро на плато

Первые лучи холодного предутреннего солнца едва пробились сквозь верхушки сосен, а ветераны Харта уже сворачивали лагерь. Без лишних команд и криков, молча, за каких-то полчаса они свернули палатки, затушили костры, засыпали пеплом угли и увязали подводы.

Свеженанятая сотня просыпалась совсем иначе. Новобранцы выползали из-под обозных телег, с трудом поднимались из слежавшейся хвои, а двое особо упившихся вчера бродяг и вовсе обнаружились в пустовавшем деревянном корыте для пойла коней. Они кашляли от сырости, стонали и дико оглядывались по сторонам.

Я стоял у края сланцевого крутояра, накинув на плечи плотный гамбезон. Внизу, в сизой предрассветной дымке, спал пограничный город. Его серые каменные стены казались отсюда узкой зубчатой лентой, а над центральной башней блекло выделялся флаг с золочёным якорем веринской коммуны.

— Встать, шваль! — гаркнул я, поворачиваясь к лагерной площадке. — По десяткам рассчитайсь!

Разбить сто семьдесят восемь человек на подразделения оказалось задачей непростой. После получасового толкания и бранных выкриков у меня вышло ровно восемнадцать десятков. Семнадцать получились полными, по десять ртов, а в последний, восемнадцатый, вошли восемь человек — самых тощих и нерасторопных.

Крюк ходил за мной по пятам, привычно поправляя узкий тесак на поясе и беззвучно двигая губами. Этот тощий веринец с надрезанным ухом шептал цену каждого наёмника мне на ухо, словно меняла на скотном рынке:

— Вот этого, с косыми плечами, пихай в четвёртый десяток. Он в Веринии каменщиком был, кулак тяжелый. А того, с драным рукавом, поставь в хвост — у него глаза бегают, при первом же шуме в кусты юркнет.

Мимо нас прошла лекарка Агата с увесистым холщовым узлом сушеных трав и банок. Её широкое, темное от загара лицо под тяжелыми веками выражало привычное презрение ко всему живому. Взгляд её тёмных глаз, острый и холодный, на секунду замер на ряду новобранцев.

— Вон тот, желтушный, до первой стрелы не доживёт, — уронила она, не замедляя шага. — У него печень от кабацкой кислятины сгниет быстрее, чем иберийцы пику выставят. А вот тот, молчаливый с широкой челюстью, выносливый. Жилы крепкие, кость плотная. Проживет.

Рядом с ней, сгибаясь под охапкой дров, семенил арбалетчик Бепо. Его простодушные голубые глаза сияли надеждой. Глухой на левое ухо, он повернулся к лекарке правым боком и трижды судорожно плюнул через плечо:

— Агатушка, я дрова к повозке отнесу! Нынче ворон над коновязью прокаркал, аккурат к сырому ветру, дрова сухие понадобятся!

— Вали отсюда, истукан, — отрезала Агата, но дрова с повозки сбрасывать не стала.

Назначение десятников я провел быстро. Старшим над первым десятком стал молчаливый бывший кузнец с широкой челюстью — тот самый, на котором остановился взгляд Агаты. Вторым десятником я назначил Пиппо. Рыжий вор с веснушчатым лицом дёрнулся и выронил свою серую речную гальку, когда услышал своё имя.

— Я?! — вылупил он быстрые зелёные глаза. — Десятник, да у меня же люди в первом же овраге всё из мешков утащат!

— Вот и следи за ними, — отрезал я. — Ты один знаешь, где у соседа карман. Если из твоего десятка хоть одна ложка пропадет — высеку лично тебя.

Третьим десятником стал Фортунато. Шулер замер со сдутой с костяшек пылинкой, его брови взлетели домиком, придавая круглому лицу обиженное выражение. Долги и постоянные проигрыши научили его слушать приказы без лишних слов.

При перекличке всплыл первый неожиданный поворот.

— Пьетро! — выкрикнул я по пергаментному свитку.

— Я! — отозвался тощий горец в драной шапке.

Через три имени я выкрикнул снова:

— Пьетро из Долины!

— Я! — гаркнул тот же самый малый, сделав шаг вперед из второго десятка.

А на имени «Пьетро Безносый» он же вылез из третьего ряда. Оказалось, вчера у кабацкого стола этот пройдоха записался трижды под разными прозвищами, чтобы три раза получить по три серебряных на выпивку и кашу!

Толпа взревела от хохота. Фортунато сочувственно покачал головой. Я не стал бить хитреца.

Десятник Торн стоял неподалеку, опираясь на древко копья. На его костистом лице застыло выражение глубочайшего отвращения, а шрам через левую бровь нервно подрагивал. Он ждал, что моя сотня рассыплется на плато, но люди, хоть и со смехом, встали по подразделениям.

Из шатра вышел капитан Харт. Седой горец вынул из рта глиняную трубку, выдохнул сизый дым и смерил взглядом назначенных десятников. При виде рыжего вора Пиппо во главе десятка лицо Харта скривилось, словно он раскусил дикое яблоко, но ничего не сказал — лишь повернулся и ушёл к обозу.

Вчерашний вечер у очага Фьоры пролетел быстро, но её тихие насмешливые слова и вкус доброго веринского вина всё ещё хранили тепло в моей памяти.

2. Спуск и выплата

Колонна тронулась вниз по сланцевому крутояру.

По моему приказу свеженанятая сотня пошла первой, образуя головной заслон. Торн, проходивший мимо, ядовито ухмыльнулся:

— Вперед пустил сброд? Боишься за свою шкуру, малец?

— Авангард идёт первым, — спокойно отозвался я, поправляя ремень меча.

Крюк, шагавший рядом, скупо хмыкнул сквозь выбитые зубы:

— Авангард — это просто красивое слово для тех, кого не жалко подставить под первые стрелы. Старый дурак думает, что поддел тебя, а ты просто сэкономил ветеранские ноги.

За сотней растянулся ротный обоз: повозка Агаты со склянками и пучками трав, крытый воз Фьоры, а за ними — полсотни старых солдат Харта.

К полудню мы спустились к подножию хребтов и вышли на широкий пограничный тракт, проходивший прямо под серыми каменными стенами города. Вдоль дороги тянулись деревянные амбары и постоялые дворы нижнего посада, а за ними расстилалась луговая долина.

У деревянного мостка через горную речку я поднял руку, останавливая сотню.

— Стой! Выстраивайся по десятникам!

Новобранцы с замиранием сердца смотрели, как я достаю пузатый кожаный кошель. После вчерашнего побега двадцати двух человек каждый из них был уверен, что обещанные пять серебряных монет — это кабацкая сказка, и их загнали в предгорья за даровой ржаной хлеб.

Я отвязывал узловатый шнур и высыпал звонкую груду серебра на плоский каменный блок у дороги.

— Выплата по спискам! — огласил я. — По пять серебряных солидов каждому на руки, как было обещано!

Сотня онемела. Затем Пиппо первым подскочил к камню, сгреб свои пять монет и судорожно попробовал каждую на зуб. Фортунато аккуратно принял свое серебро, сдул невидимую пылинку с костяшек и с уважением посмотрел на меня. Люди брали деньги, пересчитывали, показывали друг другу, а один из копейщиков постарше, пропивший в городе даже сапоги, вытер грязным рукавом слезу.

Радость наёмников, впрочем, продержалась недолго.

Не успела колонна пройти и двухсот шагов до места нашей стоянки, как Фьора уже съехала с тракта и развернула свой воз у сосновой рощи. На откидную доску легли пузатые анкерки с южным вином, круги сушёного сыра и копченые свиные грудинки.

Через час почти всё выданное серебро перекочевало из грязных карманов новобранцев в сундучок маркитантки.

— Деньги — они как собаки, — смеялась Фьора, ловко принимая монеты от хмельных солдат и наливая им густое веринское вино. — Уходят от одного хозяина, чтобы прибежать к другому! Главное — свистнуть вовремя!

Вчера вечером, сидя у её очага, мы с ней ударили по рукам: товар покупаю я, воз и прилавок её, выручка пополам. Теперь каждая вторая монета, упавшая в этот сундучок, была моей.

К возу как раз подкатила доверху гружёная подвода. Править ею Крюк ещё на рассвете отправил своего земляка-веринца — по окрестным деревням, за товаром по моему списку. Возчик спрыгнул на землю, вытер ладони о штаны и доложил, как положено докладывать лейтенанту:

— Всё по списку, лейтенант. Два бочонка пива, дюжина кур, окорока, колбасы, солонина, мешок гороха и три мешка крупы на кашу. Четыре деревни обошёл, в одной чуть не побили, зато цену сбил.

Он кивнул на воз:

— Принимай, Фьора. Завтра торговать.

Фьора уже стояла на колесе, пересчитывая мешки и беззвучно шевеля губами.

— Курей в клетки, колбасы под навес, пиво в тень! — скомандовала она, не оборачиваясь, а потом бросила мне через плечо: — Товар твой, торговля моя, выручка пополам. Всё, как договаривались, лейтенант.

Крюк замер у колеса и слышал каждое слово. Он следил за этим круговоротом серебра с искренним почтением. Потом повернулся ко мне и тихо проговорил:

— Молодец. Тот, кто платит людям всё обещанное до медяка, либо дурак, либо точно знает, что эти деньги вернутся в его же обоз к вечеру. Ты не дурак, Отмар.

3. Лагерь у стен

Рота Харта расположилась на просторной луговине у реки, прямо перед посадскими строениями.

Вокруг нас, на соседних лугах, темнели стоянки других вольных отрядов, пришедших на ту же войну по зову южных синьоров. Там дымили десятки костров, гремела броня, а над шатрами развевались разноцветные флаги. Наш флаг — прожжённый плат с выжженным двойным обухом — выглядел скромно.

Ветераны Харта поставили свои палатки за считанные минуты. Новобранцы же сгрудились в чистом поле у берега. У них не было ни одного навеса от сырого горного ветра — только то железо, с которым они пришли из города: короткие мечи, толстые древка, рваные стёганки и помятые железные шапки.

Чтобы одеть и укрыть эту толпу, требовалось имущество. Я отправился по лагерю решать вопрос.

Первый отказ я получил от капитана.

Харт сидел у своего шатра на дубовом чурбане, набивая трубку крошёным табаком. На мой доклад о том, что сотня спит на голом дерне и не имеет щитов для первой шеренги, он даже не поднял глаз. Он просто разулся, взял свой левый сапог и со всего маху швырнул его мне в голову.

Я перехватил тяжелый кожаный сапог на лету, не сдвинувшись с места.

— Денег нет и не будет, малец, — прохрипел Харт, выпуская густой дым сквозь седые усы. — Казна роты пуста. Забирай сапог и проваливай.

Второй отказ ждал меня у обозника Жилы.

Это был жилистый, абсолютно лысый малый с одним глазом, затянутым бельмом, и длинными пальцами-крючьями. Жила ведал ротным имуществом и любил золото больше собственной матери. Когда я попросил выдать из запасов щиты и холщовые палатки под расписку, Жила выплюнул сосновую иголку и попробовал предложенный мной серебряный солид на зуб.

— Серебро? — переспросил он фальшивым голоском, а его единственный здоровый глаз блеснул алчностью. — За это барахло? Только за чистое золото, лейтенант! Лом и холст нынче в цене дороже серебряной мелюзги. Нет золота — пусть твои оборванцы спят под кустом.

Третий отказ я дал себе сам.

У меня под гамбезоном, в потайном кошельке, надёжно покоились утаённые золотые солиды. Я мог бы выкупить и оружие, и палатки за свой счет сразу. Но внутри меня мгновенно отозвался главный закон выживания: «Золото, которое тратишь, кончается. Золото, которое делаешь, — нет». Заначка была моей единственной страховкой на случай бегства или провала. Тронуть её означало остаться нищим среди волков.

У городских ворот я заметил пару наёмников в кафтанах с вышитыми якорями — людей дяди Орсо.

4. Золото из воздуха

После полудня я отозвал Крюка к берегу реки.

— Нам нужно сорок золотых солидов к завтрашнему утру, — проговорил я, смотря на бурлящую ледяную воду. — Купцы в посаде сидят на мешках с золотом, но просто так они монету не отдадут. Цена — это всего лишь слух, Крюк. А слух мы пустим сами.

Веринец ещё сильнее прищурил левый глаз, прислушиваясь. Я изложил ему замысел. Крюк слушал, беззвучно шевеля губами, а затем его желтозубая ухмылка расплылась до самого надрезанного уха:

— Ты не просто хитрец, Отмар. Купцы сами отдадут нам казну и еще спасибо скажут.

Замысел начал проворачиваться незамедлительно.

В моём кошеле, помимо выплаты, оставалась доля двадцати двух сбежавших — сто десять серебряных, которые теперь некому было выдать. Их я и пустил в дело.

Сначала я отправился на посадский рынок. По складам и сараям посада годами гнили сотни старых, драных холщовых палаток — остатки прошлых войн, которые никто не брал даже даром. Больше всех такого добра держал мелкий парусинщик Тито — пучеглазый лысый торгаш, смеявшийся тонким фальцетом. Шестьдесят палаток он продал мне сам, ещё сорок нашлось у двух тряпичников. Я платил по серебряной монете за штуку, и сто серебряных солидов ушло в чужие карманы.

Тито сгреб серебро и захохотал на весь рынок своим фальцетом:

— Эй, люди, смотрите! Лейтенант Харта выкупил у меня гнилую ветошь! Он собственный сброд под дырявой ветошью гноить собрался!

Купцы на рынке дружно заржали. Главный суконщик посада, толстый багровый Бальдо с массивной золотой цепью на шее, вытер платочком одышку.

Я велел свезти все сто палаток в пустой сарай на краю посада, заплатил хозяину пару медяков за ночь и ушёл.

В лагере я сообщил Близнецам, что только что купил сто ветхих палаток. Они переглянулись.

— Зачем тебе это барахло? — буркнул старший. — Ты что, постоялый двор для вшей открыть собрался?

— Да ну, — подхватил младший. — Он явно замахнулся шире. Построит себе дворец из дырявых шатров и назовёт «Замок Сраколюкс».

Старший заржал и добавил:

— Главное, чтоб ветер не подул, а то твой замок улетит к чёрту на рога вместе с тобой, лейтенант.

Я только усмехнулся:

— Смотрите и учитесь.

Потом я собрал свою шайку за обозом — Близнецов, Фортунато, Пиппо и Крюка — и коротко растолковал каждому роль. Близнецы наденут чёрные латы и опустят забрала, чтобы ни один посадский не разглядел лиц и не запомнил голосов. Фортунато будет секретарём гильдии. Пиппо подбросит купцам листы заказа, которые я выведу своим ровным почерком и скреплю синей печатью.

Крюк затягивал ремни на чёрных латах Близнецов. Фортунато влез в зелёный шерстяной кафтан и дожидался, пока просохнут чернила на последнем листе. Прошло два часа, прежде чем обозная телега выкатилась из лагеря и поползла к посаду.

В посад въехали Близнецы.

Они ехали в полных чернеющих латах, с опущенными решётчатыми забралами; в телеге у них лежал единственный рулон драной палатки. Из-под «вёдер» наружу не проникало ничего, кроме грозного, одинакового басовитого гула. Рядом с ними, в зелёном кафтане секретаря гильдии, восседал Фортунато, держа на коленях пустой дубовый сундучок со стальными полосами.

Они остановились у лавки Бальдо. Фортунато сдул пылинку с костяшек, вытащил пергаментный лист и произнес так, чтобы слышал весь рынок:

— Мы представляем гильдейских снабженцев на службе у южных синьоров. Нам срочно требуется сто холщовых палаток для офицерских отрядов. Завтра прибывает казначей с золотом. Платим по золотому солиду за каждую палатку! Вот залог, чтобы вы придержали товар!

Фортунато хлопнул на стол Бальдо десять серебряных монет и указал на драную палатку, которую Близнецы привезли в качестве образца.

В этот же момент рыжий Пиппо с невероятной ловкостью скользнул в толпе торгашей. Он совершил обратную кражу: вместо того чтобы вытащить кошелек, он незаметно подбросил в карманы Бальдо и Тито пергаментные «листы заказа», написанные моим почерком, с синей сургучной печатью.

Посад охватило безумие.

Купцы прочитали листы, увидели печать гильдии и цену — золотой солид за штуку, — посмотрели на серебро на столе и поняли: в посаде палаток больше нет, все сто лежат в сарае у того самого смазливого лейтенанта из роты Харта, над которым они сами же смеялись!

Уже на закате Бальдо, задыхаясь от бега, прилетел в наш лагерь вместе с Тито и третьим купцом — тощим малым с деревянными чётками.

— Лейтенант! — орал Бальдо, вытирая пот платочком. — Продай палатки! Отдам по три серебряных за штуку!

— Поздно, синьоры, — отмахнулся я, сидя на бревне и чистя меч. — Завтра столичные снабженцы придут, они по золотому за штуку берут. А мне некогда.

— Дам четыре! — взвизгнул Тито.

— Дам пять! — зарычал Бальдо, удушая сам себя золотой цепью.

— Шесть серебряных за штуку, — произнес я, не поднимая головы от стали. — Полсолида золотом. Или проваливайте.

Купцы завыли, но жажда перепродать ветошь гильдии по золотому за штуку пересилила всё. Они выложили на бревно пятьдесят золотых солидов — шестьсот серебряных монет!

Я забрал золото, а Крюк отдал им ключи от сарая с гнилым холстом. За вычетом ста серебряных, ушедших на ветошь, и десяти, оставшихся на столе у Бальдо, выходило сорок золотых солидов и ещё десять серебряных сверху.

5. Торг за железо

Полученное золото нужно было немедленно пустить в дело, пока купцы не раскусили обман.

Я направился к возу Жилы. Со мной пошел Крюк и трое бывалых ветеранов Харта.

Жила сидел у колеса, перебирая ржавые кольчуги и щиты. При виде меня он ухмыльнулся своим бельмом:

— Пришел за железом, лейтенант? Я же сказал: только золото!

В этот момент Крюк, шагавший мимо воза, остановился, сплюнул через выбитые зубы и громко произнес на весь лагерь:

— Ребята, гляньте-ка! Кто платит золотом за этот гнутый лом, тот либо полный дурак, либо сам Жила! Тут же наконечники сосновой смолой промазаны, а у щитов умбоны из битых котлов сделаны! Снабженцы на смотре этот хлам купцам на подстилки выкинут!

Люди Харта, стоявшие вокруг, грохнули смехом.

— Точно! — закричал один из солдат. — Жила свой лом десять лет возит, он на нем три раза разорился!

Цена рухнула в одну секунду. Жила побледнел, его здоровый глаз забегал, а бельмо налилось краснотой. Поняв, что после такого позора он не продаст свой товар даже нищим, интендант замахал руками:

— Забирай за серебро! Всю кучу забирай!

За двадцать пять золотых солидов в серебряном эквиваленте я скупил у Жилы всё: пятьдесят добротных дубовых щитов, оклеенных воловьей кожей, сотню наконечников для копий, дюжину крепких кольчуг для первой шеренги, два десятка шлемов и новые шерстяные гамбезоны.

Оставшиеся четырнадцать золотых солидов я пустил на мясной ужин для всей сотни. У Фьоры были закуплены три жирные туши горного скота и два бочонка доброго эля.

Это был первый настоящий мясной ужин для новобранцев за всю их собачью жизнь. Костры горели до глубокой ночи, сотня жрала вареное мясо, запивала элем и впервые смотрела на меня не как на кабацкого вербовщика, а как на своего командира.

Поздно ночью я пришел к маркитантскому возу Фьоры, чтобы расплатиться за эль с процентом.

Девушка сидела на подножке, расчесывая тугие темные кудри. Её зелёные глаза блестели в свете угасающего костра, а родинка у губы казалась тёмной точкой. Я выложил на доску горсть серебряных монет.

Фьора посмотрела на деньги, затем на меня и аккуратно оттолкнула монеты обратно своей тонкой ладонью.

— Не плати, Отмар, — тихо проговорила она, встречая мой взгляд с лёгкой насмешливой улыбкой. — Пока ты мне должен за вино, ты всегда возвращаешься к моему очагу. Заплатишь — и тебя унесёт на юг.

— Я всё равно вернусь, Фьора, — ответил я.

— Вот когда вернешься из первого боя — тогда и отдашь, — отрезала она, закрывая сундучок.

Я ушел к своему костру. А ночью рыжий вор Пиппо, движимый искренним восхищением перед афёрой, по собственной воле обошел костры всех окрестных вольных отрядов и во всех подробностях расписал чужим наёмникам историю о том, как наш лейтенант продал посадским торгашам сто дырявых палаток по цене золоченых шатров.

Утром об этом гудела уже вся долина.

6. Строй на рассвете

На рассвете над рекой поднялся густой сырой туман.

По моему приказу сотня выстроилась на луговине в три шеренги.

Первая шеренга — самые крепкие наёмники во главе с бывшим кузнецом — оделась в кольчуги, надвинула на головы шлемы и выставила вперед щиты с выжженным двойным обухом. Вторая шеренга встала в плотных шерстяных гамбезонах с короткими мечами на поясе. Третья подняла длинные копья со свежими наконечниками.

Щиты то и дело роняли в росу, строй колыхался и гнулся, как пьяный ячмень на ветру, но люди стояли. Они больше не были оборванными кабацкими бандитами — перед лагерем выстроилась настоящая пехотная рота.

Десятник Торн вышел из своей палатки, держа в руках кружку с кипятком. Увидев начищенные кольчуги, окованные щиты и сомкнутый строй, он замер. Его бескровные губы сжались в узкую нить, а шрам через левую бровь судорожно задёргался. Торн выплеснул кипяток в траву и ушёл за шатры, не произнеся ни слова.

7. Суд у шатра

К полудню из посада выкатилась внушительная делегация.

Впереди шел толстый Бальдо, багровый от гнева и одышки, за ним семенил пучеглазый парусинщик Тито и тощий купец с чётками. За ними сурово шагал старший воротный стражник с равнодушным взглядом в сопровождении шестерых городских солдат с алебардами. Они пришли требовать суда и возврата денег за очевидный обман.

Торн, дежуривший у края лагеря, первым выскочил им навстречу.

— Идемте, господа! — с готовностью зашипел он, ядовито ухмыляясь. — Я лично покажу вам, где сидит наш мошенник! Капитан Харт быстро с него шкуру спустит!

Но Торн не учел одного: ночью Пиппо сделал свое дело.

Пока купцы и стражники шли через лагерь к капитанскому шатру, вдоль дороги выстроились сотни солдат из других рот и люди Харта. Это был настоящий праздник для наёмников. Купцов и перекупов на пограничном тракте не любил никто: ни солдаты, ни стража, ни сами торгаши друг друга.

Вокруг поднялся такой гвалт, что кони у коновязи начали вздрагивать.

— Эй, господа! — орал ражий солдат из чужой роты. — У меня сапоги драные есть! Продам вдвое дороже, по цене чистого золота!

— Эй, этот лейтенант втридорога продал барахло! — вопил другой. — Забираем его к себе в отряд — будем беречь пуще девственницы в монастыре!

— А у нас есть куча старых вонючих портянок! — подхватывал третий. — Пусть ваш гениальный лейтенант их продаст этим господам, нам и двойной цены хватит!

— Ха-ха! У меня седло дохлой клячи завалялось! — гремел один из людей Харта. — Он втюхает его за цену боевого жеребца!

Смех стоял такой, что даже собаки лаяли. Купцы багровели от позора, а стражники уже сами смеялись.

Фортунато уже уселся на бочку и вовсю принимал ставки у солдат на то, в кого из купцов первым полетит капитанский сапог.

У шатра Харта стоял капитан соседней роты — Таддео. Это был кряжистый, багровый вояка с рыжими усами с проседью, красной перевязью через плечо и голосом рыбного торговца. Завидев Харта, вылезшего из шатра, Таддео расхохотался так, что с ветки осыпались иглы:

— Харт! Что у тебя за лейтенант?! Он этим свиньям посадским мотлох продал по цене парчи!

— По цене песца! — крикнул кто-то из толпы.

— Мне бы такого парня! — гремел Таддео на весь лагерь. — Я бы казну не пополнял, я бы её продавал!

Харт вынул трубку, смерил Таддео злым, колючим взглядом и отчеканил:

— Продавал бы твой лейтенант хоть что-нибудь, Таддео, а то он у тебя только покупает, и всё в долг.

Толпа взревела от восторга.

Бальдо подскочил к Харту, брызгая слюной от ярости:

— Капитан! Твой малец нас обманул! Нам продали гнилой холст втридорога! К нам приходили снабженцы в черных латах, с одинаковыми басовитыми голосами! Это твои Близнецы были! Потребуй с них ответа!

Близнецы стояли за спиной Харта в полных латах, с опущенными решётчатыми забралами.

— У нас один голос на двоих, — прогудел из-под железа старший брат. — Нам его выдали один на пару вместе с доспехами в веринском арсенале.

— Докажи, что это были мы, — подхватил младший. — Забрала-то опущены были.

Старший воротный стражник выслушал купцов, нахмурился и переспросил:

— Подождите. Я правильно понял? Вы, уважаемые купцы, добровольно купили у наёмника хлам втридорога? И теперь требуете деньги назад?

— Да! — завопили купцы. — Это мошенничество!

Стражники переглянулись. Один не выдержал и хохотнул:

— Мошенничество? Мы что, должны вам мозги проверять?

Над лагерем прокатился смех, как гром. Солдаты хлопали друг друга по спинам, кто-то свистнул:

— Купцы сами купили дерьмо и теперь ноют!

Близнецы за спиной Харта переглянулись под своими «вёдрами».

— Смотри, брат, — прогудел старший, — они сами купили дерьмо и теперь жалуются, что оно воняет.

— Ха! В этом они похожи на нашего лейтенанта, — отозвался младший. — Тот тоже любит сначала вляпаться, а потом удивляться.

Солдаты вокруг заржали. Купцы багровели ещё сильнее.

Стражник, едва сдерживая смех, повернулся к Харту:

— Ну так что, капитан? Есть тут обман по закону пограничной коммуны?

Харт шагнул вперед, его серо-стальные глаза налились суровой тяжестью, а лицо стало похожим на дикий известняковый блок. Он оглядел дрожащих купцов и рявкнул так, что все примолкли:

— Вы сами назвали цену! Сами пришли к моему мальцу! Сами выложили деньги на бревно! А теперь хотите, чтобы я его наказал за то, что вы сами предложили?! Пошли вон отсюда!

С этими словами Харт сдёрнул со своей правой ноги второй сапог и со всей дури швырнул его прямо в живот Бальдо.

Сапог с кованой подковой гулко врезался в жирную тушу купца. Бальдо охнул, сложился пополам и повалился в траву. Его слуга в панике подхватил капитанский сапог, как вещественное доказательство, и вся купеческая делегация со скандалом и визгом бросилась наутёк под гогот трех вольных рот. Городская стража уходила вместе с ними, утирая слезы от смеха.

Харт повернулся к опешившему Торну, который стоял с открытым ртом:

— А ты, старый дурак, зачем их ко мне привёл?! Чтобы я перед торгашами оправдывался?! Марш к коновязи, навоз отгребать!

8. Шесть дней

Когда толпа, утирая слёзы, рассеялась, Харт отозвал меня за шатер.

Старик стоял в одном сером шерстяном носке на правой ноге, опираясь на древко своей двуручной секиры. Я подошел, достал его левый сапог, покорно нагнулся и поставил обувь к его ноге.

Харт посмотрел на меня сверху вниз. В его серо-стальных глазах больше не было злости — только глубокая усталость и запрятанное глубоко внутри одобрение.

— Я не дал тебе ни медяка, малец, — тихо проскрипел старик, натягивая сапог. — Вот и смотрел, что у тебя получится.

Он оглядел ряды нашей сотни, блестевшие на солнце кольчугами и щитами.

— Перстень свой под воротом прячь получше, — неожиданно добавил Харт, и его голос стал совсем низким. — И мешок свой береги, лейтенант. Придёт день, и я спрошу у тебя, сколько в нём воздуха, а сколько чистого золота.

Я ничего не ответил, лишь слегка наклонил голову.

Харт обулся, вышел на середину лагерной площади и поднял секиру над головой:

— Слушай, рота! Гонец из города принес весть! Синьоры с юга собирают все вольные роты на большой смотр под стенами города через шесть дней! Кто пройдет смотр — получит контракт, золотое жалованье и южный поход! Кто не пройдет — пойдет коз в горах пасти! Готовимся!

Солдаты рявкнули в ответ, опустив копья.

Я стоял в стороне, у самого края лагеря. Из-за моей спины выросли две стальные фигуры Близнецов.

— Лейтенант, — прогудел из-под забрала старший брат, — похоже, ты можешь даже воздух продавать.

— Да, только бери за него сразу тройную цену, — добавил младший.

Я ухмыльнулся, глядя на южную долину.

Я пришел в свою палатку, когда костры уже начали угасать. Скинул меч, лег на сухой сосновый лапник и закрыл глаза. Усталость валила с ног, голова была чистой. Я заснул мгновенно, готовый к шести дням муштры.

Глава 21

Глава 21

Плата медью

1. Мокрая шерсть

Запах сырой овечьей шерсти и печной гари всегда приходит раньше боли.

В речном тумане ноябрьского утра плечи немели от холода. Мне было тринадцать лет, и я сидел на дырявом мучном мешке у деревянного сруба мельницы, вытирая ржавым сукном наконечник копья. Руки у меня тогда были тонкие, жилистые, в жёстких мозолях от конопляных верёвок и водопойных вёдер, которые я таскал во дворе Каменного Топора.

Под шерстяной рубахой, на вытертом кожаном шнурке, давил грудь серебряный перстень с рельефным якорем — всё, что осталось от отца и сгоревшего дома. Простая перевязь маленького щита въедалась в плечо, задевая на лопатках рубец от горного ремня. Тогда я ещё не знал, как глубоко речная сырость въедается в старые рубцы, вытягивая из костей ноющую боль.

Вокруг меня у мельничного забора сгрудились четыре десятка наёмников из банды капитана Лупо Скарпы. Это была первая попавшаяся ватага, к которой я прибился на тракте, спустившись с перевалов. Мелкие южные синьоры сцепились из-за старой мельницы и речного брода, и Скарпа нанялся к одной из сторон пролить немного чужой крови за хозяйское серебро.

Солдаты сидели на корточках, жрали подгоревший ячменный хлеб и ругались на пяти горных наречиях. Сзади шумела река, выплёскивая грязную пену на заиндевевшие камни.

2. Банда

Капитан Лупо Скарпа сидел у догоравшего костра на перевернутой бочке из-под солонины.

Ему было лет сорок. Скарпа носил щегольской кафтан с вышитым серебряным шнуром, имел холёное лицо, тёмные масляные глаза и полные красные губы, которые растягивались в улыбку даже тогда, когда он нагло врал в лицо. От него за десять шагов разило аптечной лавандовой водой, которой он щедро прыскал на платок, чтобы заглушить вонь незаживающих солдатских ран и немытых тел. На его сытых пальцах блестели три перстня с дешёвым веринским стеклом.

— Воины! — говорил Скарпа, прикладывая платок к носу и улыбаясь. — Сегодня синьор платит нам за верную службу! Два серебряных солида каждому бойцу за день боя, плюс честная доля в добыче! Мы сломаем этих оборванцев у брода и заберём их сапоги!

Я сидел у колеса повозки и смотрел на пергаментный свиток, который держал его писарь. Писарь, чтобы не сбиться, считал имена вслух, а у меня была неплохая писарская хватка. В списке наёмников числилось сто двадцать имён. А перед костром стояло ровно сорок человек.

Скарпа записал меня в строй «щенком» — за половинную долю. Мне обещали один серебряный солид за день, а остальное — «когда подрастёшь».

— Не смотри на свиток, малец, — раздался над ухом низкий, сухой голос.

Я обернулся. За моей спиной стоял Корво.

Ему было под шестьдесят. Высокий, костлявый горец с носом, похожим на ястребиный клюв, и круглыми тёмными глазами без возраста. Его тонкие губы были сжаты в одну черту, а седые волосы у виска пробивала единственная широкая чёрная прядь — оттого в ватаге его и звали Вороном. На левой руке у него недоставало двух пальцев, отнятых в давней стычке, поэтому меч он держал трехпалой щепотью, словно сапожное шило.

Корво взял моё копьё, примерил к моему росту, положил его на колоду и тремя ударами топорика отсёк добрых два локтя от ясеневого древка.

— На, — отрезал он, возвращая обрубок. — Длинной слегой ты только свои ноги перепутаешь. Держись за моей спиной и не лезь вперед, если не хочешь, чтобы из тебя сделали решето.

В нашу шестёрку, помимо Корво и меня, входили ещё четверо.

Тонио по прозвищу Ложка — тридцатипятилетний огромный, добродушный малый, бывший кабацкий повар. У него были карие коровьи глаза, вечно засаленные губы и увесистая железная поварёшка, которую он заткнул за пояс рядом с коротким мечом. Тонио искренне верил, что любой бой выигрывает тот, кто лучше позавтракал, но при этом панически боялся мышей.

Рядом суетился Ласка — двадцатилетний худой южанин с быстрыми, злыми глазами и постоянной бранью на губах. Ласка откровенно ненавидел меня за то, что маркитантки в деревнях улыбались моему гладкому лицу, а не его рыжеватой щетине.

Пятым был Рокко — молчаливый горец с изрытым оспой лицом, а шестым — старый веринец Бартоло, который непрерывно считал монеты на костлявых пальцах.

— Корво, — шепнул я, указывая взглядом на писаря. — В ведомости сто двадцать имён. А нас тут сорок.

Ветеран лишь прищурил свой круглый глаз, достал из сумы сальную ковригу и отчеканил:

— Заткни губу, малец. Не считай чужое золото вслух, если не готов за него умирать.

3. Подрасти

Когда Корво подгонял ремень моего маленького щита, в памяти внезапно всплыл прошлый год.

Ворота двора Каменного Топора. Год назад я вышел к ним один, оборванный, с холодным серебряным перстнем под рубахой. На перевернутом бревне у ворот сидел капитан Харт.

Харт уже тогда был седым горцем с лицом, будто вытесанным из серых известняковых глыб. В его серо-стальных глазах застыла суровая усталость. Капитан набивал трубку из глины, а у его ног стояла тяжелая двуручная секира с выбитыми на обухе надписями.

Я встал перед ним, выпрямив спину, и сказал, что хочу в роту.

Харт медленно выдохнул сизый табачный дым, смерил меня взглядом с ног до головы, задерживаясь на моих узких плечах и красивом, слишком нежном для гор лице.

— Сколько тебе, малец? — проскрипел он голосом, похожим на движение ржавых петель.

— Двенадцать, — ответил я.

Харт вынул трубку изо рта, выплюнул крошку табака и качнул головой:

— Подрасти, малец. Поговорим через год.

Я не стал спорить. Повернулся и ушел обратно во двор. Тот год как раз только что закончился, и я спустился на нижний тракт, где прибился к банде Лупо Скарпы.

4. Брод

К десяти часам утра со стороны противоположного берега показался враг.

Соседний синьор выгнал к броду подкрепление: около шестидесяти пеших копейщиков и шестеро конных воинов в промасленных кольчугах. Они шли нестройной кучей, выкрикивая ругательства и размахивая железными пиками.

Капитан Скарпа выстроил наши сорок человек на узкой каменной плотине, упиравшейся в сруб мельницы.

— Держи строй! — прорычал Корво, вставая впереди меня. — Три правила, парень: держи щит локтем, не смотри в глаза врагу — смотри на его ступни, и если упал — поджимай колени к груди!

Руки у меня одеревенели от страха. Звон утренней реки закладывал уши.

Первый удар вражеской пехоты был страшным. Железо ударило в дерево щитов, затрещали ломкие древки. Ласка заверещал, отмахиваясь мечом, Тонио Ложка с ревом всадил свою железную поварёшку прямо в лицо набегавшему копейщику, а Корво трехпалой рукой умело отводил чужие наконечники в сторону.

Меня поставили в задний ряд — подносить ведра с водой и подавать запасные сулицы.

И тут я заметил главное.

У заслонки плотины, держась за рычаг, сидел сам мельник. Это был упрямый, злой старик в засаленном кафтане. Он крепко вцепился в стопор и орал, матеря обе стороны:

— Не дам поднять заслонку! Воду спустите — колесо встанет! Мука сгниет! Не тронь шлюз, сучьи дети!

А вражеские конники в этот момент уже входили в воду ниже плотины. Если бы они перешли мелкий брод, то зашли бы нашей плотной куче в незащищенную спину.

Я бросил ведро и бросился к мельничному срубу.

— Открывай шлюз, старик! — закричал я, взбираясь на мокрые брёвна. — Они лошадей переправляют!

— Пошёл вон, сопляк! — рявкнул мельник, замахиваясь на меня здоровенным деревянным пестом. — Моё хозяйство! Моя заслонка!

У меня не было времени на споры. Я не стал бить старика — я просто выхватил из-за пояса короткий нож, подскочил к верёвке, которой был привязан страховочный клин заслонки, и одним махом перерезал смолёный шнур. А потом изо всех сил дернул запорный рычаг на себя.

Мельник взвизгнул, но было поздно.

Тяжелая дубовая заслонка с гулом ухнула вверх! Тысячи пудов накопленной воды вырвались на свободу. Бешеный, пенистый вал захлестнул брод аккурат в тот момент, когда шестеро всадников выехали на середину реки.

Вода ударила лошадям в бока. Дно под ними состояло из скользких, покрытых тиной валунов. Первоклассные боевые кони потеряли опору, заржали от ужаса и повалились в бурлящую пену вместе с всадниками! Пешие копейщики врага, стоявшие по колено в воде, были сбиты с ног и потащены вниз по течению, словно щепки.

— Вал идет! — взревел Корво. — Дави их, пока подняться не могут!

В этой сумятице и каше один из вражеских всадников — молодой парень в алом камзоле поверх кольчуги — вылетел из седла к подножию плотины. Его прижало брюхом захлебнувшегося коня к береговому камню.

Рядом с ним очутился пеший наёмник врага с широким кацбальгером. Он замахнулся клинком на Тонио, который споткнулся о мокрый валун.

Я не думал. Сработало то суровое расчётливое чувство, которое во мне воспитывали с детства. Я шагнул под занесённый клинок, пригнулся и снизу вверх всадил свое укороченное копьё прямо в незащищенный стык между стеганым воротом и стальным шеломом врага.

Острие с хрустом вошло в мягкую плоть. Человек захрипел, выронил меч и тяжело повалился на меня, обдав лицо горячей, солоноватой кровью.

Меня мгновенно вывернуло наизнанку прямо на мокрые камни. Желудок сжался судорогой, перед глазами поплыли багровые круги.

— Вставай! — зарычал Корво, выдёргивая меня за ворот из пены. — Не время блевать! Забирай красного!

Пленник в красном камзоле судорожно барахтался под брюхом лошади. Это был синьор Эрколе Пелли — девятнадцатилетний румяный юноша с капризной нижней губой и карими испуганными глазами.

Тонио Ложка подоспел сзади, уперся своей поварёшкой в конский бок и помог вытащить парня на берег.

— Не трогайте меня, мужики! — заверещал пленник, брезгливо отмахиваясь от грязных рук Тонио. — Я синьор Эрколе! За меня отец выкуп даст! Вызовите вашего капитана!

Я вытер рот грязным рукавом, подошел к нему, с трудом удерживая дрожь в коленях, и произнес севшим, но твёрдым голосом:

— Снимите перевязь, мессер Эрколе. Вы пленник нашей шестёрки. Пойдемте к дереву, пока наши вас не затоптали.

Парень замер, оглядел мое белое, красивое лицо, измазанное кровью, и капризно выгнул губу:

— Хоть один грамотный человек среди этих медведей. Сдаюсь тебе, мальчишка. Только не щупай руками мой камзол — он из веринского сукна!

5. Медь

К вечеру бой у мельницы утих. Враг отступил за холмы, оставив на броду десяток трупов и смытые водой щиты.

Капитан Лупо Скарпа развернул свою стоянку во дворе мельницы. Он восседал за дубовым столом, щедро поливая платок лавандовой водой и разглядывая сложенную в кучу добычу.

Когда шестёрка Корво подошла за жалованьем, Скарпа улыбнулся своими полными губами и высыпал на стол из маленького кожаного мешочка горсть мелких, потемневших от сырости монет.

— Отличная служба, воины! — запел Скарпа, маша платком. — Синьор оказался скуп, но я вытребовал для вас честную плату!

Тонио подскочил первым, сгреб свою долю и пересчитал. На его ладони лежало ровно восемь мелких медяков.

— Это что?! — зарычал Тонио, наливаясь кровью. — Капитан! Ты обещал по два серебряных солида на брата! А тут и на три кружки дешевого эля не хватит!

— Наниматель срезал расчет, — не моргнув, соврал Скарпа, опрыскивая лавандой свои пальцы. — Скажите спасибо, что вообще медь получили. Нынче времена суровые.

Я шагнул ближе к столу. Голова у меня все еще гудела после боя, но писарская привычка считать деньги сработала сама собой.

— Вы лжете, капитан, — спокойно произнес я на весь двор.

Скарпа замер, и улыбка медленно сползла с его лица.

— Что ты сказал, щенок? — переспросил он.

— В вашей ведомости утром числилось сто двадцать имён, — отчеканил я, не отрывая взгляда от его губ. — Синьор заплатил вам за сто двадцать солдат по два серебряных солида за каждого. А в бою стояло сорок человек. Вы забрали себе серебро за восемьдесят несуществующих ртов, а нам суёте медь.

Наёмники во дворе примолкли. Ласка судорожно сжал рукоять меча, а Корво лишь шевельнул бровью.

Скарпа не стал кричать. Он расплылся в ядовитой улыбке, поднялся из-за стола и сладко проговорил:

— Умный малец. Очень умный. Но ты забыл одну вещь, щенок. Ты весь месяц жрал нашу кашу из ротного котла и спал под моей обозной телегой. За харчи, хлеб и сухую солому с тебя причитается шесть медяков. Твоя половинная доля за бой — четыре. Выходит, ты мне ещё два медяка должен.

Толпа вокруг глухо заворчала.

Внутри меня вспыхнула жгучая ярость. Наш семейный закон отозвался в памяти короткой, нерушимой мыслью: «Мы не отдаём своё чужим».

Прежде чем я успел схватиться за нож, Корво молча шагнул между нами. Ветеран достал из кармана две позеленевшие медные монеты и с глухим звоном бросил их на платок Скарпы.

— Забери, Скарпа, — тихо сказал Корво, и его трехпалая рука легла на черен меча. — Купи себе ещё склянку своей вонючей воды.

Капитан нахмурился, но связываться с Корво не стал.

По обычному закону наёмных ватаг капитан забрал бы нашего пленника себе, выплатив нам мелкую долю от будущего выкупа. Но Корво кивнул нам головой в сторону соснового бора. Принцип был прост: если шестёрка уводит пленника сама до того, как капитан внесет его в ротную ведомость, выкуп принадлежит только тем, кто его вытащил из воды.

6. Выкуп

Мы ушли из лагеря Скарпы в глухую полночь, тихо отведя пленника за излучину реки.

С нами шли все шестеро: Корво, Тонио Ложка, Ласка, горец Рокко, веринец Бартоло и я. Синьор Эрколе Пелли ехал посреди нас на обозном муле, постоянно вереща и капризно выгибая губу.

— Это позор! — возмущался юноша в нарядном камзоле, перебирая свои румяные пальцы. — Вы везёте меня, как мешок с репой! За меня не смеют просить меньше пятидесяти серебряных солидов! Я синьор из дома Пелли! Если вы попросите меньше, мой отец решит, что я дешево стою!

— Заткнись, господин, — ворчал Тонио, шагая рядом и поглаживая свою поварёшку. — А то я тебе в рот жёсткий кляп из ячменной соломы затолкаю.

Мы сошлись на тридцати серебряных солидах — по пять монет на каждого из нашей шестёрки.

На первом же привале у лесного креста я достал из сумы чистый пергаментный лист, гусиное перо и дорожную чернильницу, стянутые у писаря Скарпы.

— Пиши расписку отцу, — проговорил я пленнику.

— Пиши сам, — буркнул Эрколе. — Я подпишу.

Я сел на камень и ровным, идеальным веринским почерком набросал требование о выкупе. Корво стоял за моей спиной, наблюдая за тем, как мое перо выводит строгие буквы. В его взгляде проскользнуло странное выражение — он окончательно понял, что перед ним не просто горный оборванец.

Записку на заре унёс к дому Пелли молчаливый Рокко.

Встреча с управляющим дома Пелли состоялась на следующий день у старой часовни на перекрестке дорог. Управляющий — жилистый человек в черном плаще — без лишних слов выложил нам тугой кожаный кошель, в котором позвякивали тридцать серебряных солидов.

Эрколе, всё ещё обиженный дешёвой ценой, уехал с управляющим, ни разу не оглянувшись.

Мы честно разделили деньги у часовни. Каждый из шестёрки получил по пять серебряных монет.

7. Малец

К вечеру того же дня Корво привёл нас к предгорьям, где располагался главный лагерь вольной роты капитана Харта.

Ветеран знал Харта еще по давним южным походам двадцать лет назад. Зайдя в лагерь, Корво сразу повел нас к центральному шатру.

Капитан Харт сидел на чурбане у входа, набивая свою неизменную глиняную трубку. Поодаль стояла его двуручная секира. Он смерил нас своим серо-стальным взглядом и заперхал:

— Корво? Ты какими судьбами? На старости лет сброд собираешь?

— Привел людей, Харт, — коротко ответил Ворон. — И вот этого мальца.

Харт выслушал историю боя у мельницы. Рассказ выходил диким: Тонио утверждал, что малец спас плотину поварёшкой, Ласка верещал, что горец заставил реку пойти вспять, а Бартоло долго путался в медяках.

Капитан выслушал эту мешанину, а затем повернулся ко мне.

— А ты что скажешь, малец? — проскрипел Харт, выдыхая сизый дым.

Я не стал ничего рассказывать. Я просто шагнул вперед, вынул из потайного кармана свои пять серебряных солидов, честно заработанных на выкупе, и выложил их на чурбан перед капитаном.

Харт замер. Посмотрел на серебряные монеты, затем на мое белое, тонкое лицо с серыми глазами, и уголок его рта под седыми усами едва заметно дёрнулся.

— Монеты не пропьешь? — спросил Харт.

— Не пропью, — ответил я.

— Держать копьё умеешь?

— Умею.

— В роту беру, — отчеканил Харт, вытирая трубку об штанину. — Назначаю тебя рядовым бойцом во второй десяток. Но учти, малец: за первую же оплошность сдеру с тебя шкуру плетью! Сам буду бить, пока жиры не вылезут! Понял?

— Понял, капитан, — ответил я.

Корво повернулся, чтобы уйти. Он не стал прощаться, не сказал ни единого ласкового слова. Лишь у самого края лагерной площадки он на секунду оглянулся, качнул мне своей седой головой с чёрной прядью и ушел в вечерний туман.

8. Кода

Я проснулся в своей палатке от собственного резкого вздоха.

Во рту стоял стойкий, горький привкус сырой меди и старой крови. За холщовой стеной сурово шумел сосновый бор, прохладный предрассветный ветер задувал под полог.

Я поднял руку и нащупал под шерстяным гамбезоном серебряный перстень с якорем, прижатый к груди.

До большого смотра роты оставалось шесть дней.