Сын Кроноса

Глава 1

Сегодня выдался на редкость удачный день, из тех, что случаются раз в несколько месяцев и заставляют поверить, что жизнь не так уж и плоха. На работе удалось закрыть все дела, причём не просто закрыть, а наконец-то выполнить месячную норму, а значит, в этом месяце можно было рассчитывать на вполне достойную премию. Машина, которая последние две недели издавала подозрительные звуки при каждом повороте руля, была починена собственными руками, что само по себе являлось маленькой, но значимой победой над ленью. И даже сериал, который я тянул уже третий месяц, наконец-то показал финальные титры, освободив место в голове для чего-то нового.

Но самым прекрасным было осознание того, что сегодня пятница. Впереди маячили два дня блаженного безделья, и эта мысль наполняла душу тем особым умиротворением, которое знакомо каждому, кто хоть раз отпахал полную рабочую неделю.

Выключив свет и накрывшись одеялком, я провалился в сон почти мгновенно, с той лёгкостью, которая приходит лишь после по-настоящему удачно прожитого дня.

***

Пробуждение оказалось совсем не таким, каким должно было быть. Первым, что я почувствовал, было дикое, выворачивающее внутренности ощущение невесомости и тряски, словно кто-то схватил меня за ногу и поднял в воздух. Мозг ещё не успел обработать происходящее, когда я резко распахнул глаза и увидел нечто, от чего сознание дало сбой.

Пусть я и был перевёрнут вниз головой, понять, что именно находится передо мной, не составило никакого труда. Огромная пасть и гигантская глотка, зев которой уходил куда-то в бесконечность, обрамлённая рядами желтоватых зубов, каждый размером со взрослого человека. Зрелище было настолько диким и неуместным для того, кто минуту назад мирно засыпал в собственной кровати, что нужное слово вылетело само собой.

– Еб*ть...

Пасть неумолимо приближалась, или же я к ней, но на этот нюанс мне сейчас было наплевать, если честно. Из разверзшейся бездны пахнуло таким зловонием, что меня накрыло волной первобытного, животного страха. Тело задёргалось само по себе, я бился, извивался, пытался хоть как-то вырваться из захвата, но всё было тщетно. А потом меня просто швырнули внутрь.

Я хотел кричать, материться, звать на помощь, но шок сковал горло столь надёжно, что из моего рта не вырвалось ни единого звука. Руки судорожно цеплялись за влажные стенки пищевода, пытаясь хоть за что-нибудь ухватиться, но пальцы лишь скользили по слизи, не находя ни малейшей опоры.

Приземление оказалось неожиданно мягким, что по всем законам физики было совершенно невозможно. С той высоты, с которой я падал, меня ждала однозначная смерть, да и удар я почувствовал далеко не слабый, однако тело почему-то осталось целым. Я рухнул на что-то пружинящее и несколько мгновений просто лежал, тупо уставившись в пульсирующий потолок и пытаясь заставить мозг снова заработать.

Когда первая волна шока слегка отступила, я всё же нашёл в себе силы осмотреться. Вокруг царил полумрак, разбавленный странным розоватым свечением, исходившим от стен. Они мерно сокращались в своём ритме, и от этого зрелища к горлу подкатывала тошнота. Это что, Атака Титанов? Меня сожрал гигант из аниме?

– Сон, – прохрипел я вслух, словно пытаясь убедить самого себя. – Это просто сон. Очень реалистичный кошмар, не более того.

Бывало, и похуже вещи снились, правда, тогда я не чувствовал запахов, да и боли во сне обычно не ощущаешь...

Я ущипнул себя за руку, потом ещё раз, сильнее. Боль была вполне реальной, а вот пробуждения не последовало. Тогда я ударил себя по щеке, потом по другой, и с каждым ударом крепло понимание, что я в полной заднице. Хотя нет, технически пока ещё не там, скорее где-то на входе в желудок, или, возможно, у этой твари данная часть тела называется как-то иначе?

О чём я вообще думаю?

Немного полежав и позволив мыслям улечься, я осознал кое-что странное: для человека, оказавшегося в подобной ситуации, я был на удивление спокоен. Где-то внутри шевелилось желание удариться в истерику, забиться в угол и начать выть на пульсирующие стены, но почему-то я не видел в этом ни малейшего смысла. Словно подобное поведение было слишком мелким, слишком недостойным меня. А вот желание найти и наказать ту тварь, что посмела меня сожрать, полыхало куда сильнее любого страха. Создавалось впечатление, будто все низменные чувства вроде паники и истерики отступили куда-то на задний план. Не исчезли, нет, но стали влиять на меня значительно меньше, словно кто-то прикрутил их громкость до едва различимого шёпота.

Но этот день, или ночь, принёс в мою жизнь слишком много удивительного, чтобы останавливаться на достигнутом.

Подняв руку, чтобы осмотреть её на предмет царапин или ранений, я заметил кое-что странное. От моей кожи исходило слабое свечение. Не яркое, едва уловимое, но не заметить его было невозможно. Я поднёс руку ближе к глазам и обомлел. Это была не моя рука.

Длинные изящные пальцы, бледная до синевы кожа. Согнув руку, я увидел под кожей рельеф идеально очерченных мышц, словно вылепленных скульптором. Сжав и разжав пальцы несколько раз, я почувствовал силу в каждом движении, в том, как послушно сгибались фаланги, в том, как перекатывались под кожей тугие сухожилия.

Я ощупал собственное лицо и обнаружил незнакомые черты. Высокие скулы, прямой нос, волевой подбородок. Волосы оказались длинными, до плеч, и чёрными как сама тьма. Да и глаза, похоже, тоже изменились, потому что в этой, казалось бы, непроглядной темноте, где лишь слабый свет исходил от пульсирующих стен, я видел превосходно, различая каждую складку, каждую вену на поверхности живой плоти вокруг.

Когда я попытался встать, то обнаружил, что смотрю на мир с непривычной высоты. Мой рост был около метра восьмидесяти, сейчас я был под два метра точно, может даже больше.

Значится, я стал попаданцем. Осознание обрушилось как ведро ледяной воды. Разумеется, этот жанр был мне прекрасно знаком, в последние годы попаданцы заполонили буквально всё. И я был совсем не против, мне нравились подобные истории. Читать про счастливчиков, что оказывались в других мирах с системами и читами, было довольно увлекательно. Наблюдать, как они страдают или, наоборот, нагибают всех и вся, собирают себе гаремы и прочие плюшки, это действительно прикольно, спору нет.

Но вот самому оказаться в шкуре такого героя... Вместо уютного стартового города и услужливого голоса системы в голове я получил вонючий желудок неведомой твари. Попахивает каким-то хардкором, а я бы не отказался от лайтового уровня сложности, на самом деле.

Хотя, может, всё не так уж и плохо?

Я собрал всю силу в кулак и от души врезал по ближайшей живой стене. Кулак вошёл в плоть по запястье, словно раскалённый нож в масло. Тварь даже не почесалась от этого удара, ни судороги, ни рыка, ничего. Но я почувствовал, что сила, вложенная в этот удар, была колоссальной. Если сравнивать с тем, на что было способно моё прежнее тело, это как поставить рядом детский трёхколёсный велосипед и межзвёздный крейсер. Разница была настолько чудовищной, что у меня даже не находилось слов, чтобы её описать.

Видимо, без читов меня всё-таки не оставили. Может, я попал в тело кого-то наподобие Кратоса, и меня сожрал какой-нибудь мифологический гигант? Тогда становилось понятно и моё неестественное спокойствие, и это жгучее желание мести вместо страха. Конечно, не особо приятно осознавать, что мои эмоции как-то изменились, перестраиваясь под новое тело, но, если подумать, это скорее походило на эволюцию, чем на потерю.

Медленно вытащив руку из раны, я осмотрел её, но не обнаружил ни царапин, ни чего-либо ещё. Только приятное покалывание в костяшках, словно они просили добавки. А вот рана на стенке желудка уже начала затягиваться прямо на глазах, будто я и не пробивал её насквозь секунду назад.

И тут я вспомнил о своей прошлой жизни. О той самой, где всё было не так уж и плохо. О матери, которая, наверное, уже сходит с ума, не понимая, куда пропал её сын. О друзьях, о работе, о той чёртовой пятнице, когда всё было так хорошо. О дурацком одеяле, которое было таким мягким и уютным.

Меня накрыло волной гнева. Не думая ни о чём, я начал вкладывать все силы в удары, бить и рвать всё, что находилось в пределах досягаемости. Плоть рвалась и разлеталась кусками, существо наконец-то показало, что чувствует боль, по всему организму твари прошла мощная судорога, а я бил, бил и бил, пока руки не онемели от усталости.

Когда первый приступ ярости схлынул, я огляделся и обнаружил, что все нанесённые раны уже затянулись. Желудок выглядел так, словно я и пальцем его не тронул. Эта тварь регенерировала куда быстрее, чем я успевал наносить повреждения.

– Ладно, – пробормотал я, тяжело дыша. – Кратос смог, тысячи попаданцев смогли, и я смогу. Чем я, собственно говоря, хуже?

По заветам всех книжных героев, которых я когда-либо читал, в подобной ситуации следовало качаться. Становиться сильнее, быстрее и выносливее. Возможно, даже потеребить даньтянь, если я угодил в какой-нибудь мир культиваторки. Рано или поздно я смогу наносить этой твари достаточно урона, чтобы она не успевала восстанавливаться. Главное, чтобы до того момента меня не растворил какой-нибудь желудочный сок или ещё какая-нибудь гадость.

Я принял упор лёжа и начал отжиматься. Первые сотни дались легко, словно я вообще ничего не делал. Усталость начала накатывать только после тысячи, и, как ни странно, я искренне обрадовался этому ощущению.

***

Время в желудке текло странно, если оно вообще здесь текло. Не было ни дня, ни ночи, ни привычной смены света и тьмы, по которой можно было бы отсчитывать часы. Не было голода, не было жажды, не было даже элементарной потребности во сне. Впрочем, я старался не обращать внимания на подобные мелочи. Подумаешь, с кем не бывает, верно?

Тренировки на самом деле служили не только способом прокачки, но и прекрасным средством избавления от скуки и дурных мыслей, которые то и дело норовили заползти в голову. А потому я тренировался постоянно, без перерывов и выходных, режим хардкора был активирован на полную катушку. Отжимания сменялись приседаниями, приседания уступали место ударам по пружинящим стенам, а после я прыгал вверх, пытаясь дотянуться до недосягаемого горла. С каждым условным днём, тело становилось всё более послушным, а сила, бурлившая внутри, поддавалась контролю чуть охотнее. Я учился дозировать мощь каждого удара, чувствовать каждую мышцу и каждое сухожилие, понимать пределы этого нового тела и раз за разом отодвигать их чуть дальше.

А ещё я пытался нащупать что-то внутри себя, нечто более глубокое, чем просто физическая сила. То самое свечение, что исходило от кожи, должно было иметь источник. В книгах про попаданцев подобное обычно называли маной, ци, праной или божественной силой, и я не сомневался, что у меня тоже есть нечто подобное.

Найти этот источник оказалось на удивление легко, я ожидал подставы и превозмогания. Но тело само подсказывало, что и как делать, нужно было лишь прислушаться к его беззвучным указаниям, отбросить скептицизм и довериться ощущениям. И чем глубже я погружался в это состояние, тем отчётливее понимал, что эта энергия не похожа ни на ману, ни на ци, это было нечто иное, нечто более фундаментальное. Сама моя сущность, какая-то часть души или некий план бытия, недоступный моему прежнему восприятию, да и нынешнему тоже, постоянно подпитывал меня этой силой. Она текла сквозь меня непрерывным потоком, но делала это как-то неэффективно, что ли. Словно вода, просачивающаяся сквозь дырявое ведро: энергии было много, но большая её часть уходила в никуда, не находя применения.

Прочитав за свою жизнь тонны литературы и зная множество теорий о том, как работает внутренняя энергия в различных вымышленных мирах, я решил попытаться манипулировать этой штукой самостоятельно. Задача оказалась невероятно сложной. Энергия будто не желала откликаться на мои призывы, ускользала от любых попыток её ухватить, растекалась между пальцами сознания, стоило мне лишь приблизиться к ней. Но, насколько я мог судить, времени у меня было в избытке, а потому я продолжал свои попытки день за днём, не теряя надежды.

Тренировки тела тем временем довольно быстро перестали приносить ощутимые результаты. Энергия, которая постоянно циркулировала внутри, залечивала все микротравмы практически мгновенно, не давая мышцам перестраиваться и расти так, как это происходило бы у обычного человека. Очень скоро я мог отжиматься десять тысяч раз без малейшего напряжения, и когда какое-то упражнение переставало давать хоть какую-то нагрузку, я просто переходил к следующему, пытаясь найти новые способы прокачки.

Я постоянно наблюдал за тем, как энергия залечивает мои травмы, как она устремляется к повреждённым тканям, как обволакивает их и запускает процесс регенерации. Раз за разом я отслеживал её движение, пытаясь понять логику, уловить закономерность. И в какой-то момент, после бесчисленного количества попыток, я наконец почувствовал, откуда идёт отклик этой силы. Мне удалось её ухватить, зацепиться за неё сознанием, удержать хоть на мгновение. Окрылённый успехом, я немедленно попытался начать развивать контроль над этой энергией, направлять её куда-то по собственной воле.

Первая же попытка оторвала мне кисть.

Это было больно, стоит признать. Достаточно больно, чтобы охладить мой пыл на пару дней, или часов, или сколько там прошло времени в этом безвременье. Впрочем, культя отросла довольно быстро, так что моему духу прокачки подобная неприятность не особо помешала. Кисть я потерял ещё раза три, прежде чем начал понимать, сколько энергии можно пропускать через конечность без риска её лишиться. Потом вместо кистей начали отлетать пальцы, что уже было определённым прогрессом. А когда и это прекратилось, я понял, что пора двигаться дальше.

Метод, который я избрал, сложно было назвать изящным. Я направлял энергию в мышцы, и она их разрывала изнутри, превращая волокна в кровавое месиво. А потом та же самая энергия деловито залечивала нанесённые повреждения, восстанавливая ткани чуть крепче, чуть плотнее, чем они были до этого. Да, это было варварски, грубо и, вероятно, невероятно глупо с точки зрения любого нормального и умного попаданца, знающего тысячи способов прокачки. Но это было всё, что мне приходило в голову, и, надо признать, подобный подход приносил свои плоды.

Вот только была одна проблема, о которой я поначалу не задумывался. Когда тебе отрывает кисть, боль вспыхивает яркой вспышкой, ослепительной и всепоглощающей, но столь же быстро угасает. Регенерация запускается почти мгновенно, нервные окончания восстанавливаются, и уже через несколько минут ты смотришь на свою новенькую руку, словно ничего и не произошло. Неприятно, болезненно, но терпимо.

Совсем другое дело, когда ты методично, раз за разом разрываешь себе мышцы изнутри. Это не острая боль, которая приходит и уходит. Это постоянный, непрекращающийся зуд где-то на грани восприятия, который постепенно превращается в ноющую, тянущую агонию. Мышечные волокна рвутся, энергия заливает повреждения, начинается процесс восстановления, и всё это время твой мозг получает непрерывный поток сигналов о том, что с телом происходит что-то очень, очень неправильное. Час за часом, день за днём, без перерыва и передышки. От такого начинает съезжать крыша, каким бы превозмогателем ты себя ни считал, след на психике это оставляет немалый.

Должен признать, заметил я это далеко не сразу. В голове слишком прочно укоренилась идея развития любой ценой, а потому я готов был терпеть многое. Но постепенно начали появляться тревожные звоночки. Сначала лёгкая раздражительность, вспыхивающая по любому поводу и без. Потом навязчивые мысли, которые крутились в голове по кругу, словно заевшая пластинка, не давая сосредоточиться ни на чём другом. А потом я поймал себя на том, что разговариваю сам с собой вслух, причём довольно эмоционально, с жестикуляцией и театральными паузами, и понял, что нужно срочно что-то менять

И именно тогда я нашёл решение, случайно, и как истинный попаданец в самый нужный момент. В очередном приступе бессильной ярости, когда боль и одиночество накатили особенно сильной волной, я со всей дури врезал по стенке желудка. Кулак пробил плоть насквозь, и я, не особо соображая, что делаю, вцепился зубами в кусок вывороченной наружу ткани. Откусил, прожевал и проглотил раньше, чем успел осознать, насколько это отвратительно.

А потом почувствовал, как внутрь хлынула энергия. Словно я подключился к какому-то альтернативному источнику питания и получил мощный заряд, от которого по всему телу прошла приятная волна тепла. Боль в измученных мышцах притупилась, голова прояснилась, а настроение резко улучшилось.

Я уставился на стенку желудка, которая уже начала затягиваться, и медленно облизнул губы.

Так-так. А вот это уже интересно.

Следующие несколько условных дней я провёл, экспериментируя со своим открытием. Оказалось, что плоть этой твари была настоящим концентратом энергии, и если употреблять её регулярно, то процесс восстановления после тренировок ускорялся в разы. Более того, энергия, полученная таким образом, как-то иначе взаимодействовала с моим телом, позволяя наращивать не только силу, но и массу, чего раньше добиться не удавалось.

Выглядело это, надо признать, совершенно безумно. Я представлял себя со стороны: обнажённый мужик с горящими глазами, который с маниакальным упорством отрывает куски плоти от стенок гигантского желудка и жрёт их, перемазанный кровью и слизью, при этом ещё и получая от процесса какое-то извращённое удовольствие.

Мазохизм чистой воды. Каннибализм, если вдуматься, пусть и в отношении существа, которое сожрало меня первым. Полнейшее безумие с точки зрения любого нормального человека. Но я уже далеко не нормальный человек, чтобы париться о таком.

Зато сила росла в геометрической прогрессии, скачками, о которых я раньше и мечтать не мог. Мышцы наливались мощью, тело становилось плотнее и тяжелее, а энергия внутри бурлила с такой интенсивностью, что иногда казалось, будто я вот-вот взорвусь изнутри.

И, что самое удивительное, твари это тоже не особо нравилось. Если раньше она практически не реагировала на мои выходки, то теперь, стоило мне вгрызться в очередной кусок её плоти, откуда-то сверху доносилось недовольное урчание, а стенки желудка судорожно сокращались, пытаясь то ли раздавить меня, то ли вытолкнуть куда-то глубже.

Ни то ни другое у неё не получалось. А я продолжал жрать, тренироваться и становиться сильнее. Если уж мне суждено было торчать в этой дыре неопределённо долгое время, то я собирался выжать из ситуации максимум пользы. И когда однажды мне всё-таки удастся отсюда выбраться, тварь, которая посмела меня сожрать, очень сильно об этом пожалеет.

***

А потом случилось то, чего я никак не ожидал.

Очередной ничем не примечательный день, ага, внутри чьего-то желудка. У меня был перерыв в основных тренировках, так что я просто-напросто отжимался и вставал в различные стойки из калистеники, разминая мышцы и поддерживая тело в тонусе. Рутина, ставшая почти медитативной в своей монотонности, и, как ни странно, одним из немногих приятных занятий в этой зловонной дыре. Как-никак, в прошлой жизни я мог только мечтать о той силе, которой обладал сейчас, а здесь она была моей безраздельно, и каждая тренировка лишний раз напоминала об этом.

И тут я почувствовал, что что-то не так. Стенки желудка судорожно сократились, а откуда-то сверху донеслось знакомое утробное урчание, которое обычно предшествовало поступлению очередной порции чего-нибудь малоприятного. Быстро вскочив на ноги и всмотревшись в тёмную высь, я увидел, как что-то летит вниз. Но в этот раз это было явно чем-то живым, в отличие от случайных комков слизи или непереваренных остатков, которые иногда падали сверху.

Я напряг ноги так сильно, как только мог, и буквально выстрелил вверх, оттолкнувшись от пружинящего пола с такой силой, что позади остался глубокий кратер.

В воздухе я перехватил падающее тело, на лице которого застыла маска неподдельного ужаса, и мягко приземлился обратно, прижимая к себе неожиданную находку.

Несколько секунд я просто стоял и пялился, не в силах осмыслить происходящее. Здесь, в этой вонючей дыре, где я уже давно смирился с полным одиночеством, вдруг появился кто-то ещё. И этот кто-то был женщиной, причём такой красоты, что даже покрытая слизью и явно пребывающая в глубоком шоке она выглядела лучше любой супермодели из моего мира. Хотя нет, даже это сравнение было бы оскорбительным. Она выглядела как богиня, и, пожалуй, это слово подходило ей идеально.

Волосы цвета спелой пшеницы разметались вокруг головы золотистым ореолом, черты лица были настолько совершенными, что казались нереальными, словно кто-то собрал воедино все представления человечества об идеальной женской красоте и воплотил их в одном существе. А от её кожи исходило то же слабое свечение, что и от моей собственной, и этот факт заставил меня напрячься.

Я осторожно опустил её на пол, и она застонала, приходя в себя. Её глаза, зелёные как молодая весенняя листва, распахнулись и уставились на меня. Сначала в них плескалось непонимание, потом пришло узнавание окружающей обстановки, а следом за ним накатил нарастающий ужас.

– Где я? – её голос, даже охрипший от крика, звучал мелодично, словно перезвон серебряных колокольчиков. – Что это за место? Почему здесь так...

Она осеклась, наконец осознав, где именно находится. Было очевидно, что эти вопросы она задавала скорее из-за накатившей паники, чем из реального непонимания ситуации. Её взгляд метнулся по пульсирующим стенам, по влажному полу, по уходящему в бесконечность потолку, и на лице отразилось такое отвращение, что я невольно почувствовал укол сочувствия. Сам я давно привык к этому месту, но прекрасно помнил, каково это, очнуться здесь впервые.

– Это внутренности, – я решил не ходить вокруг да около. – Желудок какой-то твари. Огромной твари, судя по размерам.

– Желудок? – она побледнела ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уж больше. – Нас... нас съели...

– Похоже на то, – я пожал плечами с напускным равнодушием. – Я здесь уже давно торчу. Пытался выбраться, бил стены, рвал их на куски, но эта дрянь регенерирует быстрее, чем я успеваю наносить повреждения. Так что пока без особого толку.

Она медленно поднялась на ноги, пошатнувшись, и я машинально протянул руку, чтобы её поддержать. Она вцепилась в моё предплечье, и я почувствовал, как дрожат её пальцы. Несколько мгновений она просто стояла, пытаясь совладать с накатившей паникой, а потом подняла на меня взгляд.

И в её глазах промелькнуло что-то похожее на узнавание.

– Подожди, – она нахмурилась, пристально разглядывая моё лицо. – Ты... Я тебя не знаю, но твои черты... Мать говорила, что её первенец был очень красив. Но отец...

Она осеклась на полуслове, и её лицо исказилось такой болью, такой глубокой, всепоглощающей мукой, что у меня самого защемило где-то в груди. Губы задрожали, глаза наполнились слезами, а в следующую секунду она разрыдалась, закрыв лицо ладонями и согнувшись пополам.

Не знаю, что на меня нашло в тот момент. Может, бесконечные месяцы одиночества в этой проклятой дыре сделали своё дело, и я отчаянно соскучился по любому живому существу. А может, просто невозможно было стоять в стороне и смотреть, как плачет такое создание, такое прекрасное и такое беззащитное в своём горе. Где-то на задворках сознания шевелилась параноидальная мысль о том, что это может быть подставой, что её забросили сюда специально, чтобы меня прикончить. Как-никак, режим хардкор никто не отменял. Но я слишком соскучился по человеческому теплу, чтобы прислушиваться к голосу разума.

Я опустился рядом с ней на колени и неловко обнял, притянув к себе. Честно говоря, я ожидал, что она оттолкнёт меня, испугается незнакомца, посмевшего к ней прикоснуться.

Но она не отстранилась. Наоборот, вцепилась в меня с такой силой, что мне стало даже немного неловко от этой внезапной близости. Уткнулась лицом в моё плечо и зарыдала ещё сильнее, всем телом содрогаясь от рыданий. Слёзы горячими ручейками стекали по моей коже, а я просто держал её, неуклюже поглаживая по спутанным волосам цвета спелой пшеницы.

– Тише, – бормотал я, пытаясь звучать уверенно. – Тише. Всё будет хорошо. Мы выберемся отсюда. Обязательно выберемся.

Не знаю, сколько это продолжалось, но постепенно рыдания стали тише, судорожные всхлипы сменились глубокими, прерывистыми вздохами, плечи перестали вздрагивать. Она наконец подняла на меня заплаканное лицо. Глаза покраснели, по щекам пролегли влажные дорожки, но даже сейчас она была невероятно красива.

– Прости, – прошептала она, и в её голосе звучало искреннее смущение. – Я не хотела... Просто это всё так...

– Не извиняйся, – перебил я мягко. – После того, через что ты прошла, ты имеешь полное право на истерику. Я бы и сам поистерил, если бы мог.

Она одарила меня робкой и благодарной улыбкой.

– Мать так плакала, когда он меня забирал, – заговорила она снова, и голос её дрогнул, но на этот раз она справилась, не дав рыданиям вырваться наружу. – Она умоляла его. На коленях стояла, цеплялась за его ноги, просила пощадить хотя бы меня. Говорила, что спрячет, что никто не узнает, что я никогда не буду претендовать на его трон...

Она сглотнула комок в горле.

– А он просто... Он даже не посмотрел на неё. Схватил меня и... и...

– Это был твой отец? – осторожно переспросил, чувствуя, что вообще ничего понимаю.

Она посмотрела на меня с искренним удивлением, словно я спросил что-то совершенно очевидное.

– Кронос, – произнесла она это имя с такой смесью страха и ненависти, что мне стало не по себе. – Наш отец и повелитель титанов. Владыка неба и земли. Он... он пожирает своих детей. Боится пророчества о том, что один из нас однажды его свергнет.

Она снова всхлипнула и крепче прижалась ко мне, словно ища защиты от одного лишь воспоминания.

– Мать рассказывала мне о тебе, – продолжила она тихо. – О своём первенце. О том, как она держала тебя на руках всего несколько мгновений, прежде чем он пришёл. Она так горевала, так убивалась все эти годы... Говорила, что даже имя тебе дать не успела толком. Только шепнула на ухо, когда он уже тянул к тебе свои руки. Надеялась, что ты услышишь, что запомнишь, что хоть это у тебя останется.

И вот тут-то Джо Меткий Стрелок и обнаружил, что в тюрьме нет стены. Шестерёнки в моей голове провернулись со скрипом, набирая обороты и складывая разрозненные кусочки в единую картину. Картину, в которую я отчаянно не хотел верить, но которая с каждой секундой становилась всё более неизбежной.

– Меня зовут Деметра, – она чуть отстранилась и посмотрела мне прямо в глаза, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. – Я богиня плодородия, вторая дочь Кроноса и Реи. А ты... Если ты действительно тот, о ком рассказывала мать... То имя тебе Аид, старший из нас и первый из детей, кого отец проглотил.

И в этот раз нужное слово подобралось автоматически. Слишком уж интересно всё складывалось, чтобы реагировать как-то иначе.

– Еб*ть...

– Что это значит? – она непонимающе моргнула, склонив голову набок.

– Ничего, – я махнул рукой. – Это такое проклятие, древнее и очень скверное. Лучше никогда его не произноси. Обычно его используют, когда случается что-то... неожиданное.

Она кивнула с серьёзным видом, явно принимая мои слова за чистую монету, и я мысленно возблагодарил небеса за то, что древнегреческие богини не знакомы с русским матом.

Я попал в сранного Аида. В греческие мифы, которые были написаны кем-то, явно укуренным наглухо и обладающим крайне специфическим мировоззрением. В тело целого бога, одного из будущих владык Олимпа, повелителя царства мёртвых. Того самого Аида, которого древние греки боялись называть по имени, чтобы ненароком не привлечь его внимание. Это надо было как следует обмозговать.

Я отошёл в сторону и принял упор лёжа. Горизонт, старый добрый горизонт. Лучшее средство от экзистенциального кризиса. Когда мозг отказывается работать, заставь работать тело, и мысли сами придут в порядок.

Глава 2

С появлением Деметры возникла неожиданная проблема, при ней было как-то неловко жрать нашего общего папашку. Одно дело, когда ты один в вонючей темноте и можешь спокойно вгрызаться в стенки желудка, не беспокоясь о том, что подумают окружающие, потому что окружающих попросту нет, и совсем другое, когда рядом сидит прекрасная богиня и смотрит на тебя своими огромными зелёными глазами, в которых читается немой вопрос, а что, собственно говоря, ты делаешь.

Пришлось на ходу придумывать оправдание, которое звучало бы достаточно убедительно и не вызывало лишних подозрений в том, что её старший брат окончательно слетел с катушек. Я объяснил ей, что таким образом наношу Кроносу повышенный урон, что каждый съеденный кусок его плоти ослабляет регенерацию и приближает момент нашего освобождения. Версия, надо признать, была так себе, но она сработала куда лучше, чем я ожидал, возможно потому, что Деметра отчаянно хотела верить во что угодно, что давало хоть какую-то надежду на спасение.

Честно говоря, я был готов к тому, что она посмотрит на меня с отвращением и начнёт держаться подальше. И меня бы это вполне устроило, потому что между чужим одобрением и возможностью поскорее выбраться отсюда я без колебаний выбрал бы второе. Но реакция Деметры отличалась от моих ожиданий самым неожиданным образом: она не только не отшатнулась, но и с энтузиазмом заявила, что хочет помочь, что вместе мы справимся быстрее, и что ей тоже не терпится погрызть папашу после всего, что он с ними сделал. Вот тут я понял, что каким бы психом я себя ни считал, здешние обитатели ещё сумеют меня удивить. Моя-то ситуация была понятна: месяцы изоляции, постоянная боль от тренировок, полное отсутствие нормального человеческого общения, да и сам факт попадания из тёплой кроватки прямиком в чужую утробу, у кого угодно вызовет протекание крыши. А у неё это было просто специфическое мировоззрение, помноженное на праведную жажду мести к папаше, но тут уж, как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не лезут, так что я просто отметил и забил.

Следом за этим открытием пришло другое: боги оказались существами невероятно упрямыми, и переубедить Деметру было задачей столь же невозможной, как пытаться остановить приливы или уговорить солнце не всходить. Хотя, для богов это, наверное, вполне себе выполнимо, так что сравнение вышло так себе, но суть понятна.

Она вцепилась зубами в кусок отцовской плоти, прожевала с видом воительницы, идущей в последний бой, проглотила, и буквально через несколько секунд её вывернуло наизнанку с такой силой, что я даже испугался за её здоровье. Причём дело было явно не столько во вкусе, хотя он тоже находился где-то на далёком уровне от ресторанов Мишлен, а скорее в переизбытке энергии, которая хлынула в её тело и которой было просто некуда деваться. Она, в отличие от меня, не тренировалась месяцами и не разрывала себе мышцы изнутри, а потому её организм просто отторг непрошенный дар самым прозаичным способом из возможных.

После этого инцидента она больше не пыталась участвовать в гастрономических экспериментах, что меня вполне устраивало.

***

Не знаю, в чём была причина, но Деметра довольно быстро ко мне привязалась, хотя я не делал для этого ровным счётом ничего. Иногда высказывал какие-то ничего не значащие слова утешения, ну и отвечал на её вопросы, когда она их задавала, вот и весь мой вклад. Но этого оказалось достаточно, чтобы она начала постоянно ходить за мной по пятам и, разумеется, следить за моими тренировками. Поначалу это напрягало, потому что я привык тренироваться в одиночестве и не любил, когда кто-то наблюдает за процессом. Особенно когда этот процесс включает в себя методичное разрывание собственных мышц и последующее поедание стенок родительского желудка.

Она спрашивала, что к чему, зачем я делаю то или это, почему именно так, а не иначе, и я отвечал, что наращиваю силу, чтобы вытащить нас отсюда, что рано или поздно стану достаточно могущественным, чтобы сломить эти проклятые стены и выбраться на свободу. От этих слов у неё загорались глаза какой-то детской, почти наивной надеждой, наверное, именно так смотрят на героя, который собрался решить все твои проблемы за тебя, пока ты сидишь в сторонке и болеешь за него. Нет, по первой, она тоже захотела тренироваться вместе со мной, заявив, что будет полезной и не станет обузой, но запал угас довольно быстро, стоило ей на собственной шкуре понять, насколько это монотонно, болезненно и невыносимо скучно, когда час за часом делаешь одно и то же, превозмогая боль и усталость. Не для богов такое занятие, видимо.

В общем, притирались мы друг к другу долго, хотя если быть честным, это я долго привыкал к её присутствию, к тому, что в моей квартирке, есть кто-то живой, кто дышит, двигается и занимает пространство, которое раньше принадлежало только мне. Одиночество за эти месяцы стало настолько привычным, что присутствие другого существа воспринималось почти как вторжение, как нарушение установленного порядка вещей, и мне понадобилось немало времени, чтобы перестать воспринимать её как помеху.

А потом, в какой-то момент, который я не смог бы точно определить, она начала постоянно ко мне липнуть, искать физического контакта, прикасаться при каждом удобном случае, словно ей было жизненно необходимо убедиться, что я реален и никуда не денусь. Один раз она вообще ночью ко мне подкралась и обняла со спины, и я так шуганулся от неожиданности, что чуть рефлекторно не врезал ей локтем в челюсть.

В целом-то я не спал, а качал контроль над энергией и методично разрушал свои мышцы, погружённый в то медитативное состояние, которое со стороны вполне могло сойти за глубокий сон, особенно учитывая, что я сидел в позе лотоса с закрытыми глазами и практически не двигался. А она подошла тихо, как кошка, села рядом, обняла меня своими тонкими руками и положила голову мне на плечо, и через несколько минут я понял по её ровному дыханию, что она заснула прямо там, прижавшись ко мне, словно к огромной тёплой подушке.

Я сидел и не знал, что с этим делать, прикол ситуации от меня как-то ускользал. Когда она проснулась, я спросил её прямо, что это вообще было и с чего она решила, что подобное поведение уместно, а она посмотрела на меня своими огромными зелёными глазами и сказала, что рядом со мной она чувствует себя в безопасности, что я единственный, кто здесь есть, и что ей просто хочется тепла. И я, если честно, не нашёлся что на это ответить, потому что логика в её словах определённо присутствовала, пусть и странная для богини, которая была готова жрать собственного батю ради мести.

Нет, я бы может и был рад, если бы красотка липла ко мне при других обстоятельствах, тут вопросов нет, для меня она никакой сестрой не являлась, так сказать никаких моральных дилемм или внутренних терзаний, тем более я никогда не считал себя человеком целомудренным и не собирался начинать. Но здесь и посыл был вроде как другой, не романтический, а скорее какой-то детский, как у ребёнка, который цепляется за единственного взрослого в тёмной комнате. Да и проявление нежностей в чьей-то утробе смотрелось для меня как-то неуместно, словно пытаться устроить романтический ужин посреди скотобойни. В общем, я на это дело забил и делал вид, что так и надо: ну липнет и липнет, надо ей так, вреда вроде не наносит, пусть делает что хочет.

К тому же она неожиданно оказалась полезной в плане тренировок. Ей понравилось, когда я приседал с ней на плечах, и она с энтузиазмом согласилась служить живым утяжелителем. Немного, но хоть какая-то дополнительная нагрузка, а в моём положении любая мелочь шла в плюс.

***

Тренировки между тем требовали постоянного разнообразия, потому что тело адаптировалось к нагрузкам с пугающей скоростью, и то, что ещё вчера казалось невозможным, сегодня превращалось в лёгкую разминку. Пришлось проявлять изобретательность.

Добавил в комплекс изометрические упражнения. Находил узкий участок, упирался в стенки желудка и пытался раздвинуть их в разные стороны. Плоть, разумеется, не поддавалась, регенерация Кроноса была слишком мощной, но сам процесс создавал колоссальную нагрузку на мышцы, заставляя их работать на пределе без какого-либо движения. Я мог часами стоять, упершись руками и ногами в противоположные стены, напрягая каждое волокно своего тела в попытке сделать невозможное, и пусть стены не двигались ни на миллиметр, мышцы от этого горели так, словно их поливали расплавленным металлом.

Вторым направлением стала работа с энергией напрямую. Контроль над ней понемногу улучшался, и я смог перейти от тупого разрушения мышц к чему-то более тонкому, можно сказать к очистке. Гонял её по телу круг за кругом, и с каждым разом управлять становилось легче, да и понимал я её чуть лучше. Правда, чем глубже я в это погружался, тем яснее становилось, что энергия приходит откуда-то извне. Не мой организм её генерировал, а что-то другое, что-то, что тянулось ко мне как пуповина из какого-то иного измерения или плана бытия. Нормально объяснить это я не могу, потому что сам пока не понял, но ощущение было именно такое, словно я подключён к чему-то огромному и черпаю оттуда силу. Постоянный прогон энергии по телу позволял воспринимать её всё отчётливее, но много раз подряд это проделывать не получалось, не хватало ментальных сил и концентрации, после трёх-четырёх циклов голова начинала гудеть так, что мне хотелось её оторвать.

Стоит сказать, что и мазохизм мой вышел на новый уровень. Однажды я настолько вымотался, что контроль ослаб сильнее обычного, и энергия, которую я направил в предплечье, раздробила кость в мелкую пыль. Боль была такая, что я на несколько секунд просто отключился, но перед тем, как вырубиться успел влить туда практически весь запас энергии, чисто на рефлексах. А когда очнулся, понял, что произошло кое-что интересное. Кость не просто срослась, она стала другой, плотнее, твёрже, и энергия теперь текла по ней свободнее, словно раньше там были засоры, а теперь трубу прочистили. Открытие было ценным, но ломать себе кости оказалось занятием настолько болезненным, что заставить себя повторить это стоило титанических усилий воли. Пришлось договариваться с самим собой, назначать конкретные промежутки времени между сеансами, иначе я бы вечно откладывал на потом.

После того как я начал постоянно гонять энергию по телу и ускорил этот процесс с помощью переломов, выяснилась одна интересная штука. Оказывается, плоть Кроноса, которую я так активно жрал, помогала с восстановлением и набором массы, но его энергия забивала мои каналы какой-то шелухой. Чем больше своей энергии я прогонял через тело, тем отчётливее это понимал. Повезло, что заметил рано, а то неизвестно, чем бы это закончилось.

И тут произошёл один интересный случай, который, как мне казалось, мог стать точкой в моём попаданчестве. Знатно очистив маленький кусочек этой чужой энергии, я не стал делать его частью всего потока как делал до этого, а решил попробовать как-то ассимилировать новый вид энергии. Ну и что сказать, меня чуть не разорвало, причём буквально. Я толком не знал, что и как делать, а потому просто взял и направил этот кусочек к сердцу, попытавшись его там закрепить.

Во-первых, могу сказать, что, когда половина твоего сердца вдруг начинает кровоточить изнутри, это ни с чем не сравнимая боль. Во-вторых, я даже вырубиться не мог, эта энергия словно не давала мне потерять сознание, заставляя переживать каждую секунду в полном объёме. Не знаю, сколько это продолжалось, но, когда всё закончилось и я смог наконец нормально дышать, обнаружилось кое-что любопытное.

Моё сердце теперь не только гоняло кровь, но и каким-то образом начало генерировать собственную энергию. Похожую на энергию Кроноса, но немного другую, более мою, что ли. Правда, в очень мизерных количествах, но это было только начало. Ведь у меня очень щедрый отец, он продолжал обеспечивать меня едой, которая позволяла прокачивать количество генерируемой энергии. Да и сама она, как я понял, со временем увеличивалась. В общем, жаловался на нехватку энергии, получи и распишись.

Деметра наблюдала за этими тренировками и экспериментами с выражением лица, в котором мешались ужас, восхищение и сочувствие в примерно равных пропорциях. Вырубался я довольно часто и не раз просыпался рядом с ней, пока она расчёсывала мои волосы пальцами. Она часто качала головой в неодобрении, но отговаривать даже не пыталась, видимо смирившись с тем, что её старший брат слишком крутой парень, чтобы принимать советы. Ну или отбитый. Но мне приятнее думать, что крутой.

***

Со временем я начал понимать кое-что неприятное, то, чего не хотел признавать даже перед самим собой. Как бы я ни старался, как бы ни качал силу и ни совершенствовал контроль над энергией, пробить дыру в Кроносе изнутри у меня не получится. Не потому, что я слабый, нет, силы у меня было хоть отбавляй, и с каждым условным днём её становилось всё больше. Проблема была в другом: регенерация этой твари работала быстрее, чем я успевал наносить урон. Я мог вырвать кусок плоти размером с собственную голову и сожрать его, получив неплохую порцию энергии и отняв её у папаши, но пока я готовился к следующему удару, рана уже затягивалась, словно её и не было. И даже если допустить, что я смогу пробить достаточно большое отверстие, чтобы в него пролезть, преодолеть всё тело титана с такой скоростью регенерации у меня не выйдет. Меня просто замурует где-нибудь на полпути, и я окажусь уже не в желудке, а вообще хрен знает где, окруженный плотью со всех сторон.

А ещё была проблема с энергией, что заёмной, что своей. Я чувствовал её, мог манипулировать ею внутри тела, направлять в мышцы и органы, разрушать, уплотнять и лечить ткани, но стоило попытаться вытолкнуть хоть каплю за пределы кожи, и она просто рассеивалась, таяла, словно дым на ветру. Никаких файерболов, никаких энергетических волн, никакой внешней магии, которая так выручала героев во всех книжках про попаданцев. То ли контроля не хватало, то ли понимания законов, по которым это всё работает, то ли моё тело просто не было предназначено для подобных фокусов. В любом случае, вытворять магию пока не получалось, и на это рассчитывать не стоило.

Оставался один вариант: лезть вверх. Если пробить стенку желудка не получается, то почему бы не воспользоваться тем путём, которым я сюда попал? Пищевод, глотка, пасть, всё это было где-то там, в темноте над головой. Я не раз пытался допрыгнуть, но ни разу не дотягивался, слишком высоко. Однако прыжки это одно, а методичный подъём по стенкам совсем другое.

Звучало просто, но на деле оказалось полным кошмаром. Плоть была покрыта слоем слизи, из-за чего пальцы постоянно соскальзывали. Единственный способ зацепиться это пробить её насквозь, вогнать руку по локоть и со всей силы сжать кулак. Но тут вступала в игру регенерация папаши: стоило мне закрепиться, как ткань вокруг руки начинала восстанавливаться, выталкивая её наружу. Тело титана воспринимало меня как занозу и пыталось избавиться со всей настойчивостью, на которую было способно. Чтобы продвигаться вверх, нужна была огромная сила хвата и выносливость, перехватываться приходилось с бешеной скоростью, вбивая новый крюк до того, как затянется предыдущий.

Тут, кстати, очень пригодилось улучшенное сердце. Этот маленький генератор знатно увеличил мою выносливость, а подъёмы по стенкам отлично его раскачивали, так что получалась взаимовыгодная схема. Но даже с этим бонусом на первых порах после пары десятков метров руки разжимались сами собой, и я летел вниз. Впрочем, с моей скоростью восстановления и протеином Папанутришин падения лишь ускоряли рост.

Пришлось отдельно качать силу хвата, способность цепляться за что угодно и удерживаться вопреки всему. Начал с простого: висел на пальцах, вцепившись в складки плоти, пока руки не немели от напряжения. От этого сухожилия в пальцах и предплечьях горели огнём. Потом усложнил задачу, подтягиваясь на одной руке, потом на трёх пальцах, потом на двух. Когда и это стало слишком легко, начал висеть с Деметрой на спине. Она поначалу пищала от страха, но потом привыкла и даже находила это забавным.

Срывался и падал я регулярно. Пару раз бывало, что, продвинувшись уже очень далеко, начинал двигаться чисто на силе воли, потому что никаких других сил там уже не оставалось. Тогда тело напоминало, что ты пусть и бог, но судорога есть у всех, после чего я летел вниз плашмя. Однажды приземлился настолько неудачно, что плечо вылетело из сустава, но это была такая мелочь, что и упоминать не стоило.

Но именно за этот случай зацепилась Деметра и настояла на том, чтобы делать мне массаж перед подъёмами, разгонять кровь в мышцах. Я пытался отбрыкаться, как и от других вариаций её помощи, но она подняла такой скандал, что легче было просто забить и согласиться. Сил у неё поначалу не хватало, чтобы толком размять, она жаловалась, что сталь и то мягче, но к этому делу она подошла на удивление серьёзно и бросать не собиралась. Со временем у неё стало получаться всё лучше, и я сам уже не понимал, зачем вообще отказывался от такого кайфа. Пару раз я от её массажа банально засыпал, хотя до этого сон ко мне вообще не приходил, не было такой потребности. Конечно, это замедляло прокачку, но после такого сна я просыпался с бешеным приливом сил, так что её забота оказалась очень даже кстати.

С каждым днём хват становился крепче, время удержания дольше, скорость перехвата выше. Пальцы, которые раньше соскальзывали со слизистой поверхности, теперь впивались в неё как стальные крючья, и даже регенерация Кроноса не могла вытолкнуть их так быстро, как раньше.

***

И вот настал день, когда я решил, что готов к настоящей попытке. Деметра забралась ко мне на спину, обвила руками шею и ногами талию, прижавшись так крепко, что в голову сразу же пришёл образ коалы. Я стоял у стены, глядя вверх, в ту бесконечную темноту, из которой когда-то свалился сам, а потом и моя незваная сестрица.

— Держись крепче, — сказал я, примериваясь к первому рывку. — И что бы ни случилось, не отпускай.

— Не отпущу, — её голос звучал на удивление спокойно. — Никогда не отпущу. Я верю в тебя.

Вот этого можно было и не добавлять, потому что груз чужих ожиданий, это последнее, что нужно, когда собираешься совершить что-то отчаянно безрассудное. Но я промолчал, собрался с силами и рванул вверх.

Первые несколько десятков метров дались относительно легко. Пробивал плоть, хватался за края ран, подтягивался и тут же пробивал следующую точку опоры, двигаясь в безумном темпе, который не давал регенерации ни единого шанса меня остановить. Руки работали как поршни, тело, привыкшее к таким нагрузкам, будто вышло на прогулку. Правда, я понятия не имел, сколько так придётся ползти. Деметра на моей спине притихла, вжавшись в меня так сильно, что я чувствовал биение её сердца. Ну и не только сердце хорошо чувствовалось, но это я отметил краем сознания и отложил на потом.

А потом, когда мы уже поднялись достаточно высоко, и я начал различать впереди какое-то изменение в текстуре стен, говорившее о приближении к пищеводу, сверху донёсся знакомый звук. То самое утробное урчание, которое обычно предшествовало поступлению очередной порции чего-нибудь малоприятного, только в этот раз оно звучало ближе, гораздо ближе, чем когда-либо прежде.

— О нет, — прошептала Деметра мне в ухо, и в её голосе звучал нарастающий ужас. — Только не сейчас...

Я задрал голову и увидел, как откуда-то из темноты несётся вниз что-то светящееся, падающее прямо на нас. Приблизительно понимая, что к чему, оттолкнулся от стены со всей силы, вытянул руки и поймал падающее тело в полёте, прижав к груди. Деметра висела на спине как клещ, и чтобы никому не навредить, пришлось приземляться прямо на ноги. Силу удара погасить не получилось, я почти по пояс вошёл в ткань желудка и даже почувствовал, как порвались некоторые сухожилия, слишком уж криво приземлился. Но деваться было некуда.

Новоприбывшая вцепилась в меня так, как может вцепиться человек в панике, а это, если кратко, критично для спасающего. Ногти впились в плечи, колени упёрлись в рёбра, и дышать стало совсем затруднительно. Сзади сжимает Деметра, спереди эта, снизу папаша обнимает, полный комплект.

— Эй, — просипел я. — Мы уже на земле, ну или чём-то на неё похожем. Можешь разжать хватку, а то сейчас твой спаситель задохнётся.

Не помогло. Пришлось аккуратно, но настойчиво отцеплять её пальцы от своих плеч, что оказалось задачей нетривиальной, но кое-как справился. Тоже пришлось проделать ещё с одной и только потом вылезать, хотя меня и так оттуда почти вытолкнули, ощущение не из приятных

Когда мне наконец удалось принять сидячее положение и выбраться из папашиной плоти, я смог нормально рассмотреть новенькую. Тёмные волосы, разметавшиеся по плечам, блестели даже под слоем слизи. Резкие черты лица, высокие скулы, прямой нос и губы, на самом деле очень красивые губы, которые так и хотелось поцеловать. Глаза тёмные, почти чёрные, и смотрели так, будто вокруг одни лишь смерды. Фигура тоже не подкачала, формы там, где надо и в нужных пропорциях. Спину она держала так прямо, словно проглотила лом, из-за чего весь её стан смотрелся ещё выигрышнее.

Если Деметра обладала мягкой, тёплой красотой, от которой хотелось улыбнуться в ответ, то эта богиня больше походила на ледяную статую. Холодную, властную и, скорее всего, ту ещё стерву. У меня сразу появилась догадка, кто это.

— Где я? — голос хриплый от недавнего крика, но командный. — Что это за место? Отвечай!

Услышать приказ сразу после спасения это последнее, чего я ожидал. Значит, всё-таки Гера.

— Аид, — представился я, поднимаясь и протягивая ей руку. — Твой старший брат. А это желудок нашего общего папаши. Кронос, скорее всего слышала? Большой, страшный, любит жрать собственных детей и очень серьёзно относится к предсказаниям.

Она проигнорировала мою руку и поднялась сама, пошатнувшись, но удержав равновесие.

В прошлой жизни я был человеком спокойным, спорить и ругаться не любил, мне это было попросту безразлично. Но сейчас, видя такое отношение к себе, внутри что-то зашевелилось, поднялось горячей волной, и мне пришлось это сдерживать, причём стоило это немалых усилий. Я чувствовал, что это не совсем моё, что-то от нового тела, от той силы, что я в себе взрастил. Месяцы, а может и годы боли, сломанных костей и пожранной плоти явно не прошли бесследно.

— Мать рассказывала о своём первенце... немного — сказала она.

Я стиснул зубы, выдохнул, и даже как-то успокоиться получилось.

— Приятно знать, что меня не забыли.

На мою иронию она не ответила. Её взгляд скользнул по пульсирующим стенам, по Деметре, которая топталась в стороне.

— Деметра?

— Гера! — Деметра бросилась к ней, и они обнялись.

— Вы были знакомы?

— Я успела её застать, — Деметра чуть отстранилась. — Она только начала познавать мир. Ну а потом...

— Потом пришёл отец, — закончила Гера, и её лицо окаменело.

Я задумался, как оно вообще так получается. Видимо, их съели не сразу, а вот меня закинули мгновенно. Хотя не сходится, почему я тогда не младенец, а уже сформировавшийся мужчина. Впрочем, у богов оно всё не как у людей, да и почему девушек ели не сразу, более-менее понятно. Женщины не так страшны для трона, как мужчины, можно и подождать, дать им на мир посмотреть. Щедрый папаша, ничего не скажешь.

Объятия разомкнулись. Гера выпрямилась, огляделась по сторонам и постарался принять вид равнодушный. Страх никуда не делся, но она загнала его куда-то вглубь и надела явно знакомую маску стервы.

— Значит, мы заперты здесь. Хорошо, но долго здесь находится я не намерена. Нам нужен план, Деметра, расскажи всё, что знаешь об этом месте.

Раздражение внутри меня стало чуть сильнее, но я не сдавался, пытался запихнуть его подальше.

— А ты, — она повернулась ко мне, — объясни, что ты делал всё это время. Если ты первенец и был здесь дольше всех, у тебя должна быть хоть какое-то представление как выбраться отсюда. Кратко и по существу.

Я рассмеялся.

Тут хочешь не хочешь, а сдержать гордость бога со съезжающей кукухой сложно. Впрочем, я хотя бы попытался.

— Я сказала что-то смешное?

— Кратко и по существу? — переспросил я сквозь смех.

— Ты меня слышал.

— По-твоему так должны просить?

Она посмотрела на меня так, будто я сморозил что-то невообразимо глупое.

— Я дочь Кроноса и Реи, царица и богиня по праву рождения. Я не прошу, а требую...

— Требуешь? — перебил я, и смех оборвался. — У кого ты посмела требовать? У меня!? Отвергающего Кроноса как отца и не видевшего любви Реи? Их первенца, которого сожрали раньше, чем он успел открыть глаза?

Сила, которую я копил всё это время, пока ломал себя и собирал заново, пока жрал плоть титана и превращал её в собственную мощь, эта сила сейчас отозвалась на мой гнев.

Энергия внутри меня всколыхнулась, поднялась волной и начала просачиваться наружу. Не как раньше, когда она просто рассеивалась в воздухе. Сейчас она окутывала меня, сгущалась вокруг, и воздух в желудке титана стал тяжёлым, давящим.

Деметра охнула и отступила на шаг. В её глазах плескался чистый страх.

А Гера застыла.

— Ты пришла сюда, — мой голос звучал ровно, но силы в нём было достаточно, чтобы даже стены пошли рябью, — и первое, что делаешь, это раздаёшь приказы. Мне. Тому, кто только что спас тебя от падения. Тому, кто провёл во тьме больше, чем ты в свете. Тому, кто жрал собственного отца.

Я сделал шаг к ней. Она хотела отступить, я видел это по глазам, но гордость не позволила.

— Ты смотришь на меня и видишь кого? Слугу? Подданного?

Ещё шаг и она наконец отступила, упёрлась спиной в пульсирующую стену. Грудь вздымалась часто и неглубоко, зрачки расширились, а на лице я увидел то, что она так отчаянно пыталась скрыть.

Я бы, может, и наслаждался её страхом, но что-то внутри дёрнулось. Это было неправильно. Противоречило моим принципам и даже той самой гордости. Такой же страх был у меня, когда я впервые очнулся здесь. Такой же страх был у Деметры, когда она падала в бездну. Эта девчонка всего лишь пыталась вернуть себе хоть какое-то подобие контроля единственным способом, который знала.

Злость ушла так же быстро, как появилась. Энергия вокруг меня начала рассеиваться, и Гера судорожно вздохнула, словно только сейчас вспомнила, как дышать.

— Я... — начала она, и голос дрогнул. — Я не хотела...

Я шагнул вперёд и обнял её. Просто притянул к себе, позволяя её голове упасть мне на плечо. Она застыла, напряжённая как струна. Секунду назад я буквально давил её своей силой, а теперь...

— Мне не нравится запугивать своих сестёр, — сказал я тихо. — Но и терпеть такое отношение к себе не буду. Ты поняла?

Несколько секунд она молчала. А потом напряжение медленно ушло из её тела, и её руки поднялись и обхватили меня. Почти невесомо, словно она боялась, что я передумаю.

— Поняла, — прошептала она.

Я чуть отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо. Страх ещё не ушёл полностью, таился где-то в глубине глаз. Но поверх него было что-то другое. Она смотрела на меня так, будто наконец-то нашла то, что искала. Мне это было не совсем понятно, но, думаю, увидев того, у кого есть настоящая сила, она решила, что не всё потеряно и можно выбраться отсюда. Её взгляд скользил по моему лицу, по плечам, по рукам.

— Прости, — сказала она, и в голосе больше не было той надменности. — Мать всегда говорила, что я слишком люблю командовать. Что это меня погубит.

— Не соврала.

— Не соврала, — согласилась она с тенью улыбки.

Деметра, которая всё это время стояла в стороне, наконец осмелилась приблизиться.

— Аид очень сильный, — сказала она Гере, но смотрела на меня с выражением странной гордости. — И упрямый. Он нас вытащит, я в этом уверена. Так что можешь расслабиться, сестра. Здесь от тебя не будут требовать решений.

Гера посмотрела на Деметру, потом на меня, и что-то в её лице смягчилось. Сёстры обнялись, и я видел, как напряжение постепенно уходит из плеч Геры. Она не плакала, просто стояла, уткнувшись лицом в волосы старшей сестры, и дышала глубоко, прерывисто.

Деметра тут же махнула мне рукой, мол, присоединяйся, и я шагнул к ним, притянув обеих к себе. Гера не сопротивлялась, только крепче вцепилась в мою руку. А Деметра, обнимала больше меня, чем сестру, прилипнув к боку с каким-то собственническим видом.

Я стоял между двумя богинями и думал, что жизнь становится всё интереснее. Хотя, казалось бы, куда уж.

Когда объятия разомкнулись, мы разговорились. Гера рассказала, что мать пыталась её спрятать, оттягивала время как могла, но в конце концов не вышло. Я объяснил расклад: про тренировки, про регенерацию папаши, про то, что время здесь понятие условное. Гера слушала и задавала вопросы, продуманные, точные и по делу.

— Если ты первенец и был здесь один... — она посмотрела задумчиво. — То ты провёл здесь...

— Много, — я пожал плечами. — Очень много времени.

Гера замолчала, переваривая информацию. А потом шагнула ко мне и обняла, но не так, как раньше. Я сначала не понял, к чему это.

— Столько времени один, — прошептала она мне в плечо. — В этой темноте, без надежды, без...

Тц, сколько раз Деметра пыталась проделать то же самое, но она успела стать для меня кем-то привычным, можно сказать близким, и от неё это воспринималось иначе. А здесь чужой человек лезет с утешениями, которых я не просил. Я отстранился, и она удивлённо подняла глаза.

— Я похож на того, кому нужно утешение?

Слова вышли резче, чем я хотел. Раздражение вспыхнуло неожиданно, гордость не желала принимать жалость. Опять это чувство, надо будет с ним что-то делать, а то так и до проблем недалеко.

Гера моргнула, явно не ожидая такой реакции.

— Я не хотела обидеть, просто...

— Просто решила, что я бедный несчастный, которого надо пожалеть? — я усмехнулся, но без злости. — Мне не нужна жалость и не нужно сочувствие. Я способен справиться с этой проблемой, и я не считаю себя ни проигравшим, ни обиженным, ни тем более нуждающимся в утешении.

Она смотрела на меня пристально, я ответил ей тем же. Несколько секунд мы так и стояли, меряясь взглядами, а потом она улыбнулась.

— Мне это знакомо. Тогда как лучше всего себя вести? — спросила она прямо.

Я задумался на секунду, а потом решил, что честность тут будет лучшей политикой.

— Веди себя как хочешь, но не смотри на меня этими глазами, не жалей, не пытайся утешать. И не веди себя как стерва, это тоже важно. Относись как к равному, а в некоторых местах и к старшему. А я вытаскиваю всех нас отсюда. Идёт?

— Звучит как сделка, — она чуть прищурилась.

— Можно и так сказать.

— А что я получу, если ты справишься?

— Свободу. Разве мало?

— Свободу я и так получу, если ты справишься, — она скрестила руки на груди. — Это не приз, это результат. Я спрашиваю, что получу лично я за то, что буду вести себя так, как ты хочешь.

Вот же характер, я её спасаю, а она ещё и условия какие-то выбить пытается. Хотя стоп, если грамотно всё разыграть, это же отличный вариант. Очень приятный, я бы сказал. Раз такое предлагает такая красотка, кто я такой, чтобы отказываться.

— Ладно, — я усмехнулся. — Тогда сделаем из этого настоящий спор. Я вытаскиваю нас отсюда...

— А я?

— А ты даришь мне поцелуй.

— Поцелуй? — переспросила она с недоверием. — Это же очередной приз для тебя.

— Ну да. Ты пытаешься ставить условия тому единственному, кто может вытащить тебя отсюда. Что хочу, то и требую.

— Но это же несправедливо, — сказала она, нахмурившись.

Я развернулся, делая вид, что собираюсь уходить, и внутренне ухмыльнулся.

— Это да, — согласился я через плечо. — Цена только что выросла. Теперь два поцелуя.

Она нахмурилась ещё сильнее, потом в её глазах мелькнуло понимание, и она улыбнулась.

— Нет.

— Три поцелуя.

— Идёт, — она ухмыльнулась, явно считая, что забрала победу хоть где-то.

Ну, если она будет так побеждать почаще, то я совсем не против. Ох, я уже представил, как поднасру Зевсу, аж сладко стало. Не нравился мне этот ублюдок никогда: ни в мифах, ни в фильмах, нигде.

Деметра, которая всё это время стояла рядом и наблюдала, издала какой-то странный звук. Я повернулся к ней и увидел выражение лица, которое можно было описать только одним словом: ревность. Самая настоящая, неприкрытая ревность.

Я аж присвистнул от неожиданности. А потом пригляделся внимательнее и вдруг понял, что она намного хитрее, чем хотела казаться всё это время. Эта милая, беззащитная богиня плодородия, которая липла ко мне как потерянный котёнок, сейчас смотрела на Геру с таким прищуром, что становилось ясно: тут не всё так просто. Да, везде надо держать ухо востро, хотя не уверен, что стану. Она тут же придвинулась ко мне ближе и взяла под руку, будто застолбила территорию. Жест получился таким собственническим, что я едва не рассмеялся.

— А мне? — спросила она.

— Что тебе?

— Мне тоже полагается поцелуй, если ты нас вытащишь. Я тут дольше Геры была и помогала тебе тренироваться.

Её глаза напоминали лисьи, хитрые и расчётливые. Наверное, рано я её в какие-то дети записал. Богиня как-никак, пусть и молодая.

Гера приподняла бровь, глядя на сестру, и в уголке её губ дрогнула усмешка. Но она ничего не сказала, только смотрела на меня и ждала ответа.

На это я мог лишь ухмыльнуться. Меня это должно было расстроить? Напугать? Я внутренне рассмеялся.

— Хорошо, — я вздохнул с напускной тяжестью. — Три поцелуя каждой.

— Это справедливо, — улыбнулась Деметра с видом победительницы.

Моя ухмылка в мыслях, наверное, была даже немного пугающей.

— Такой праведник как я всегда поступает по справедливости.

Деметра прижалась к моему боку ещё крепче, явно довольная результатом переговоров. Гера только хмыкнула, но я заметил, как что-то мелькнуло в её глазах.

Я тогда даже не представлял, как сильно усложнил себе жизнь этим спором. Но, вынужден признать, с тем психологическим состоянием, в котором я находился, ещё повезло, что не учудил чего-то более эксцентричного.

Глава 3

С появлением Геры в нашем уютном желудке стало совсем тесно. И дело было даже не в физическом пространстве, хотя и его не совсем хватало, сколько в том, что две богини пытались занимать собой всё моё внимание, всё моё время и все мои нервы.

Женский трёп я ещё мог терпеть, фоновый шум, не более того. Но некоторые их разговоры заставляли меня всерьёз задуматься о том, как бы сделать так, чтобы не иметь с богами ничего общего. Слишком уж мы по-разному мыслим, слишком разные вещи считаем нормальными.

Благо мне удавалось хоть немного, но поправлять их образ мышления время от времени.

— Мать говорила, что титаны правят всем сущим по праву силы, — Деметра задумчиво накручивала прядь волос на палец. — Кто сильнее, тот и устанавливает порядок. Это ведь справедливо, разве нет?

— Разумеется, — Гера кивнула с видом полным уверенности. — Слабые должны подчиняться сильным и быть за это благодарными, иначе воцарится хаос.

Я помассировал виски, удерживая горизонт двумя пальцами. Сразу китайские культиваторки вспомнились, там такого добра навалом. Надо будет сделать мысленную пометку: продолжать качаться и постараться не встречаться с китайскими богами, если они вообще существуют. Даже представить сложно, сколько там высокомерия будет.

Я остановился и сел, повернувшись к ним.

— Значит, отец поступает правильно, пожирая нас? Он сильнее, мы слабее, по вашей же логике он имеет полное право.

Я помассировал подбородок, делая вид, что глубоко задумался.

— Хотя нет, мы его ещё и поблагодарить за это должны. Спасибо, папочка, что сожрал нас и держишь в своей вонючей утробе.

Гера нахмурилась, явно не ожидая такого поворота.

— Ты опять коверкаешь мои слова. Это другое, мы его дети, он не должен с нами так поступать.

— Почему же? — я развёл руками. — Он сильный и может поступать как захочет, как выразилась Деметра, устанавливает свой порядок. Здесь он установил порядок кушать своих детей. Так почему же ты ему не благодарна за это?

Они обе замолчали, запутавшись в собственных рассуждениях.

— Вау, — протянул я. — В очередной раз железная логика дала сбой. Кто бы мог подумать.

Деметра посмотрела немного обиженно. Гера, наоборот, с вызовом, вскинув подбородок.

— И как же, по-твоему, должно быть? — она скрестила руки на груди.

— Я думаю, что у таких существ как мы, должны быть хоть какие-то принципы. Мы обладаем способностями совершить многое, но что с этим делает Кронос? Он живёт в страхе за свой трон и не делает ровным счётом ничего полезного или хотя бы интересного. Просто сидит и жрёт всё, что может ему угрожать.

Я поднялся на ноги и прошёлся туда-сюда, разминая плечи.

— Если мы не будем сдерживать себя какими-то рамками, мы в итоге превратимся в жалких созданий, тонущих в праздности и не знающих, куда себя деть. Или в параноиков вроде папаши.

Деметра склонила голову набок и спросила задумчиво:

— А ты знаешь, что делать со своей силой?

Я ухмыльнулся.

— Ну, кроме того, что я хочу защищать близких мне...

Деметра улыбнулась и снова закрутила прядь волос на палец, по-лисьи сузив глаза. Гера чуть выпрямилась, и украдкой улыбнулась.

— ...и отомстить папочке за гостеприимство, — продолжил я, — там появляется очень большой список того, что я хочу создать с помощью своей силы.

— Например? — Гера подалась вперёд, и в её голосе прозвучал искренний интерес.

— Например, место столь прекрасное, что никто не сможет подобрать плохого слова. Или создать что-то совершенно новое, о чём никто из вас даже не задумывался. Или...

Я осёкся, лишнего наговаривать не стоит. Планов в голове роилось много, но делиться всеми подряд было бы глупо.

— Или что? — Деметра склонила голову.

— Или это пока секрет.

— Звучит достойно, — Гера задумчиво кивнула. — Я помогу тебе, но как ты собираешься это сделать?

— Для начала выбраться отсюда, потом разобраться с Кроносом и его приближенными. А дальше видно будет.

— У тебя получится, — твёрдо сказала Деметра.

Она придвинулась ближе и поцеловала меня в щёку. Её губы были тёплыми и мягкими, а в глазах не было даже тени сомнений. Приятно, чёрт возьми.

— Разумеется, у него получится, — Гера фыркнула. — Было бы странно, если бы не получилось, после всего, через что он проходит.

Такими разговорами я довольно часто ставил богинь на место, заставлял задуматься, иногда даже пересмотреть свои взгляды. Постепенно я стал для них не только самым сильным, но и самым умным братом. Тем, кто знает ответы на вопросы, о которых они даже не задумывались.

Правда, мне это часто надоедало. Иногда хотелось просто побыть в блаженной тишине, без бесконечных споров и философских дискуссий. В такие моменты я просто хватал их обеих и начинал использовать как утяжелители. Приседания с двумя богинями на плечах, подтягивания с Герой и Деметрой на спине. Они тогда в основном замолкали, сосредоточившись на том, чтобы удержаться и не свалиться.

***

Стоит сказать, что кроме бесящих разговоров, частым событием были скандалы. Они вспыхивали между сёстрами регулярно и по самым идиотским поводам. Кто где сидит, кто на кого не так посмотрел, кто что сказал ещё хер знает когда. Поначалу я пытался разбираться в сути конфликтов, выслушивать обе стороны, находить компромиссы. Но довольно быстро понял, что это бессмысленно. Суть всегда была одна и та же: две гордые богини не могли поделить территорию или просто хотели выпустить пар.

Научился решать это просто и без лишних слов. Стоило голосам подняться до определённой громкости, я переставал сдерживать свою ауру. После случая с Герой я научился ей управлять. Штука оказалась завязана на эмоции и ничего особенного не делала, только показывала, кто тут главный. Воздух становился тяжелее, по коже пробегал холодок, и обе богини мгновенно затыкались.

А потом начинали обижаться, разумеется, на меня. Расходились по разным углам желудка, делая вид, что я самый ужасный бог в утробе. Демонстративно отворачивались, скрещивали руки на груди, всем своим видом показывая: с тобой мы больше не разговариваем и вообще никаких дел иметь не желаем. В эти моменты я наслаждался тишиной, этот метод оказался для меня идеальным.

Правда, потом они обе возвращались и льнули с удвоенной силой, будто извиняясь за устроенный цирк. Или, проверяя, не обиделся ли я. Или просто потому, что долго дуться им было скучно, а я единственное развлечение в этой дыре. С богинями даже не стоит пытаться понять причину.

Часто после таких скандалов медитировать было невозможно. В поисках прощения они облепляли меня со всех сторон. Прижимались, устраивались поудобнее, клали головы мне на плечи и переплетали свои руки с моими, можно сказать устраивали захват по всем фронтам. Один раз я хотел их послать, мол, пусть дуются дальше, с чего это они вдруг ко мне пришли. Но тот случай мне даже вспоминать не хочется. Деметра такую истерику закатила, что я предпочёл бы ещё раз сломать себе обе руки.

После этого я вообще начал сомневаться в их скандалах. Зачинщицей в основном была Гера. Может, она специально всё устраивала, чтобы потом был предлог так просить прощения? Мне это было неведомо, но, как ни странно, нормальные оправдания у них тоже имелись.

Деметра рядом со мной и правда успокаивалась, переставала нервничать. Это я определял по звуку её сердца, оно билось ровнее и тише. Гера говорила, что ей будто намного легче дышать рядом со мной, и стены не так давят.

Я задумался над этим, возможно, в этом месте и правда есть что-то похожее на давление отцовской силы. И рядом со мной, генератором огромного количества энергии, им становилось легче. Ведь я не только сам стал вырабатывать её в разы больше с помощью переделанного сердца, но и та самая пуповина, связь с другим источником, стала в разы толще и крепче. Я постоянно тянул оттуда силу, и её у меня было несравнимо больше, чем у сестёр. Может, поэтому я никакого давления и не ощущал. А они, находясь рядом, попадали под защиту моего поля. Может я был не прав, и причина была в чём-то другом, но и этого мне хватало, чтобы не отгонять их.

Если так подумать, я бы даже кайфовал от этого положения. Две красивые женщины тебя обнимают, ищут твоей близости, чувствуют себя рядом с тобой в безопасности. В чём вообще может быть проблема? Но богини найдут способ усложнить тебе жизнь.

Из одежды на мне осталась только набедренная повязка. У сестёр были туники, пусть и потрёпанные от времени, а я щеголял практически голым. И моё тело после всех этих тренировок и питания папашиным протеином стало, без преувеличения и ложной скромности, произведением искусства. Мышцы рельефные, каждая линия выточена как у мраморной статуи, кожа светится изнутри этим странным божественным сиянием. Если бы в этом мире существовали обложки журналов, я бы украсил каждую. И на каждой странице был бы я с разных ракурсов. Никакие другие модели просто не нужны.

Богини, как оказалось, это ценили, слишком, мать моя Рея, ценили. Руки Деметры постоянно оказывались у меня на животе. Гладили пресс, обводили кубики, задерживались на косых мышцах чуть дольше, чем требовала невинная сестринская забота. Руки Геры не отставали, только она предпочитала плечи, грудь и спину. Иногда мне казалось, что они негласно поделили мою тушку на зоны влияния и теперь соревнуются, кто захватит больше территории.

Мне приходилось выходить из медитации и пытаться хоть как-то их утихомирить.

— Что вы делаете?

Они мгновенно закрывали глаза и изображали мирно спящих богинь. Даже сопели для убедительности, причём так натурально, что я бы поверил, если бы не чувствовал их касаний мгновение назад. Актрисы хреновы.

В такие моменты мне было очень сложно вернуть концентрацию. Я порой настолько возбуждался от этого, что у меня как у быка какого-то пар из носа шёл. Но никто из них не получил того, чего хотел. Я никак не развивал ситуацию, можно сказать, качал свой контроль над эмоциями и проклинал их всеми словами, которые знал.

Как только мы выберемся отсюда и попадём в безопасное место... Ухмылка сама вылезала на моё лицо при этой мысли. Они ответят за всё!

***

Подъём с двумя богинями на спине оказался испытанием совершенно иного порядка, чем я предполагал, и дело было вовсе не в весе. Деметра и Гера вместе весили не так уж много, для моего нынешнего тела это была ерунда, я даже толком не замечал их присутствия в плане нагрузки на мышцы. Но что-то определённо изменилось, и это что-то не имело никакого отношения к простой физике.

Будто бы сопротивление выросло. Каждый метр давался тяжелее, чем раньше, словно невидимая рука давила на плечи, словно сама плоть Кроноса стала плотнее и злее, почуяв, что добыча пытается ускользнуть. Я пробивал стенку, хватался за края раны, тянул себя вверх, и мышцы горели таким огнём, какого я не испытывал уже давно. Пальцы соскальзывали чаще, чем обычно, а регенерация папаши работала как бешеная, выталкивая мои руки из ран с такой скоростью, словно он вдруг вспомнил, что внутри него копошится что-то, от чего неплохо бы избавиться.

Возможно, сам факт нашего объединения как-то усиливал его защитные механизмы, какая-нибудь божественная интуиция или инстинкт самосохранения, срабатывающий на подсознательном уровне. Или во всём было замешано то давление, которое я подметил и божественность моих сестёр давила на меня незримым грузом, и чем больше их становилось, тем тяжелее было карабкаться вверх. А может, причина крылась в чём-то совершенно ином, о чём я даже не догадывался, в каких-нибудь законах этого мира, которые мне ещё предстояло постичь. Впрочем, гадать не имело никакого смысла, потому что ответ на все вопросы был один и тот же: нужно качаться дальше, становиться сильнее, и рано или поздно любое сопротивление будет сломлено.

Однако я заметил кое-что неприятное, касающееся не тела, а разума. Моя воля начала давать сбои. Не критично, не так, чтобы я вдруг сдался или впал в отчаяние, но ощутимо, достаточно, чтобы я сам это заметил и забеспокоился. Желание выбраться отсюда стало острее, злее, нетерпеливее, и если раньше я тренировался методично и размеренно, получая от процесса даже какое-то извращённое удовольствие, то теперь к этому добавилась нотка отчаяния. Я ловил себя на мыслях о том, что хочу вырваться прямо сейчас, немедленно, любой ценой, и эти мысли были опасными.

Из-за этого я стал рвать жилы ещё усерднее, чем раньше. Ломал кости чаще, иногда по несколько раз за один присест, не давая себе времени на полноценное восстановление между переломами. Прогонял энергию через тело снова и снова, пока сознание не начинало расплываться, пока перед глазами не плыли цветные пятна, а в ушах не звенело от напряжения. К основным упражнениям добавились быстрые рывки вверх с богинями на спине, короткие забеги по стенкам на небольшую высоту, чтобы в случае судороги, падение не покалечило никого из них.

Ещё я начал уделять время растяжке, тянуть божественные сухожилия, оказалось очень болезненным занятием. Не так, как ломать кости, но по-своему изматывающе. Зато это отлично разогревало всё тело перед основными нагрузками и делало движения более плавными. Отключаться я стал гораздо чаще, организм просто не выдерживал такого темпа и вырубал меня без предупреждения, но зато просыпался после этого заметно сильнее, словно сон каким-то образом закреплял все те изменения, которые я вносил в своё тело в часы бодрствования.

Да и просыпаться было приятно, что уж тут скрывать. Каждый раз я обнаруживал себя лежащим на чём-то мягком, в окружении двух богинь, которые закидывали на меня свои ножки и прижимались с обеих сторон, словно я был какой-то огромной тёплой подушкой. Бодрило это не хуже любого кофе, которого мне, признаться, иногда очень не хватало.

Гера первое время смотрела на мои тренировки с нескрываемым ужасом, отворачивалась, когда я ломал себе очередную кость, и зажимала уши, чтобы не слышать хруста. Потом ужас сменился непониманием, она пыталась осмыслить что-то, выходящее за рамки её представлений о мире. А ещё позже пришло уважение и что-то ещё. Она стала тише в моём присутствии, мягче, и если бы я не знал, что передо мной будущая царица богов, я бы решил, что это какая-то другая женщина.

***

Я сидел в позе лотоса, позволяя Деметре разминать мне плечи после очередной изматывающей тренировки с подъёмами. Она давно набила руку на этом деле и знала каждую мышцу, каждое сухожилие, которое нуждалось во внимании. Вот только в последнее время её руки стали забредать в места, к уставшим мышцам имеющие весьма отдалённое отношение. Начинала она всегда правильно, с плеч и шеи, потом спускалась к лопаткам, разминала спину, а затем её ладони как бы невзначай перемещались на бока и оттуда начинали медленное путешествие вперёд, к животу. Пальцы скользили по рёбрам, поглаживали пресс, задерживались там намного дольше, чем требовала любая техника массажа, и начинали спускаться ещё ниже.

Я открыл глаза.

Деметра тут же отдёрнула руки и сделала вид, что просто меняла положение ладоней.

— Я чувствую, как ты напряжён в этом месте, — сказала она невинным голосом. — Нужно проработать глубже.

— Спина у меня напряжена гораздо сильнее после подъёмов.

— Ты сам говорил, что эти мышцы важны для баланса тела.

Гера, которая сидела напротив и наблюдала за процессом со скрещенными на груди руками, издала звук, похожий на фырканье.

— Ты уже четвёртый раз прорабатываешь ему эти важные мышцы. Может, хватит?

— Я знаю, что делаю, — Деметра вернула руки мне на плечи и начала разминать их с преувеличенным усердием. — В отличие от некоторых, я действительно помогаю ему восстанавливаться.

— А руки сами соскальзывают, да?

— У него широкая спина, и мышцы твёрже камня, её очень долго прорабатывать и сильно устаёшь. Я отдыхаю на мягких участках.

Гера поднялась и подошла ближе.

— Раз устала, ничего не поделаешь. Думаю, мне тоже нужно помогать брату, можешь вставать, я закончу.

Деметра нехотя отодвинулась, и Гера заняла её место. Она положила ладони мне на плечи, надавила и тут же замерла. Её пальцы сжались сильнее, потом ещё сильнее, и я услышал, как она тихо выдохнула сквозь зубы.

— Это... — она попробовала размять мышцу, но та даже не шелохнулась под её пальцами. — Как это возможно? Они действительно как камень, нет, твёрже камня, я не могу их продавить.

Деметра фыркнула с таким самодовольством, что я едва сдержал усмешку.

— Теперь понимаешь, почему я устаю? Попробуй разминать такое несколько часов подряд. А ты сразу обвинениями бросаешься.

— Я не обвиняла, — Гера продолжала давить на мои плечи. — Я просто указывала на очевидные вещи.

— Очевидные вещи, да? То есть я, по-твоему, выдумываю усталость?

— Я этого не говорила.

— Но подразумевала.

— Ничего я не подразумевала, не перекручивай мои слова.

— Я не перекручиваю. Ты прямым текстом сказала, что мои руки соскальзывают туда, куда не надо, а я просто отдыхала между подходами.

— Отдыхала, чуть ли не у него в повязке, очень удобное место для отдыха.

— Вообще-то только на животе, остальное ты себе накрутила. Чтобы кидаться обвинениями, попробуй сама, и посмотрим, куда денутся твои руки через час.

Гера открыла рот, чтобы ответить что-то резкое, и я почувствовал, как внутри меня шевельнулось раздражение. Не сильное, просто лёгкая волна, которую я не сдерживал. Энергия откликнулась на моё настроение и выплеснулась наружу, окутав нас троих невидимым давлением. Воздух стал тяжелее, и обе богини одновременно замолчали.

Деметра втянула голову в плечи и отвела взгляд, Гера побледнела и убрала руки с моих плеч, сложив их на коленях.

— Хватит ссориться, — сказал я спокойно, и давление исчезло так же быстро, как появилось. — Делайте массаж обе, Деметра, ты как более опытная, обучи Геру.

Они переглянулись и послушно вернулись к работе. Довольно быстро их движения стали синхронными и сосредоточенными, без всяких попыток забрести куда не следует. Я закрыл глаза и позволил себе расслабиться, наслаждаясь редким моментом тишины и покоя.

И именно в этот момент, когда всё наконец-то было спокойно и мирно, сверху донёсся звук утробного урчания, и я по привычке поднял голову.

Светящаяся точка стремительно приближалась, падая прямо в нашу сторону, и на этот раз я услышал крик ещё до того, как смог разглядеть лицо.

Недолго думая, я взмыл вверх и перехватил падающее тело в воздухе. Она вцепилась в меня с силой, которой я не ожидал от такого хрупкого на вид создания, и продолжала кричать даже после того, как мы мягко приземлились на пружинящий пол желудка.

— Тише, — я крепко держал её, не давая биться в истерике. — Тише, ты больше не падаешь. Сейчас ты находишься в объятиях своего брата, успокойся.

Она наконец перестала кричать и уставилась на меня своими огромными глазищами. Волосы у неё были тёмными, почти чёрными, с лёгким каштановым отливом. Черты лица мягкие, округлые, без той резкости, что была у Геры, и без той хитрой лисьей остроты, что проглядывала у Деметры. Глаза большие, тёплого карего цвета, из тех глаз, что располагают к себе с первого взгляда.

Я почему-то ожидал увидеть кого-то похожего на Гестию из аниме, слишком уж впечатался тот образ. Но она оказалась нормального роста, может чуть ниже Геры, с фигурой, достойной во всех местах. Можно сказать, что её округлости были самыми приятными на мой взгляд, а именно крутые бёдра, которые я очень любил. Сама её красота сильно отличалась от сестёр: если те походили на звёзд с обложек журналов, то она больше напоминала ту самую деревенскую девушку, о которой втайне мечтает каждый второй мужик.

— Отец, — её голос дрожал. — Как он мог так поступить?

— Да, собственно говоря, он так уже четвёртый раз поступает, — сказал я, осторожно ставя её на ноги. — Меня зовут Аид, я твой старший брат. А эти две прекрасные особы, которые сейчас подходят к нам с выражением крайнего любопытства на лицах, это Деметра и Гера, твои сёстры.

Она перевела взгляд на сестёр, потом снова на меня, и я увидел, как понимание медленно проступает сквозь пелену шока.

— Гестия, — прошептала она. — Меня зовут Гестия.

***

Гестия дольше всех переваривала ситуацию и больше всех из-за неё убивалась. Какой-то нормальной поддержки от своих сестёр она не получила, чего, собственно, ещё ожидать от этой сплочённой семейки. Деметра была слишком занята своим соперничеством с Герой, а Гера слишком занята тем, чтобы не уступать Деметре, и на новенькую у них просто не хватало внимания. Так что успокаивал её я, как мог, хотя утешитель из меня, прямо скажем, так себе.

Концепция семьи была ей ближе всего, это чувствовалось в каждом её слове, в каждом взгляде, и поэтому поступок отца она переживала тяжелее остальных. Для неё это было не просто предательство, а крушение всего, во что она верила. Разумеется, прилипла она ко мне сильнее всех, и её даже не останавливали угрожающие взгляды сестёр, ей на них было откровенно плевать.

Первое время ей постоянно нужно было моё присутствие рядом, она ходила за мной по пятам, сидела рядом во время медитаций и засыпала, только если я был в пределах видимости. Да и каким бы мудаком я ни был, видя её искренность и её ранимую сторону, я просто не мог ей не помочь. Я постоянно вёл с ней беседы, к которым присоединялись все сёстры, и часто рассказывал какие-то добрые сказки, которые она, как и другие, полюбила. Правда, мне приходилось знатно выкручиваться, описывая поросёнка Ниф-Нифа и его братьев, потому что объяснить, что такое кирпич и зачем из него строить дом, оказалось задачей нетривиальной. Да и сказки я серьёзно менял под обстоятельства, убирая всё, что могло вызвать лишние вопросы о моём состоянии ума и происхождении. Но сёстры вообще стали считать меня чуть ли не главным мыслителем и мудрецом, для них мои выдумки были чем-то удивительным и новым, словно я открывал им целые миры, которых они никогда не видели. Хотя, если задуматься, так оно и получалось, ну да ладно.

Когда Гестия смогла отойти от своей потери, она очень быстро переключилась и принялась выражать сочувствие уже мне, как тому, кто находился здесь дольше всех. Пусть её сострадание и было искренним, но все эти муси-пуси я не любил никогда, а теперь, с этой неподъёмной гордостью, тем более. Пришлось объяснять ей, что к чему, рассказывать про тренировки, про цель, про то, что жалость мне не нужна, а нужно время и возможность спокойно качаться.

И заново выстраивать отношения в группе, что меня откровенно бесило. Гера сразу невзлюбила Гестию, видимо почуяв в ней конкурентку за моё внимание, хотя Гестия вообще не претендовала ни на что подобное. Но Гере было достаточно самого факта, что кто-то ещё находится рядом со мной и получает хоть каплю моего времени. Их перепалки вспыхивали по любому поводу, но я пристально за этим следил, не давая конфликтам развиваться. Стоило голосам начать повышаться, как я открывал глаза, и этого обычно хватало, чтобы обе замолкали. Потихоньку мне удалось сгладить все углы, хотя стоило это немалых нервов.

Тренировался я усиленно, понимая, что если сюда ещё и Посейдона скинут, то выбраться до подвигов Зевса я точно не успею. А потому качался как мог, выжимая из себя всё до последней капли, и отрубался намного чаще, чем раньше. Организм просто не выдерживал такого темпа и вырубал меня без предупреждения, иногда прямо посреди упражнения. Но довольно быстро я смог продвинуться, и уже был готов покорять эту вершину.

***

Гестия осторожно перебирала пряди его волос, чёрных как ночное небо, которое она уже почти забыла. Аид лежал неподвижно, и только мерное движение груди говорило о том, что он жив. Его лицо даже во сне сохраняло какое-то суровое выражение, словно он и в забытьи продолжал о чём-то думать, что-то решать, куда-то стремиться.

— Он опять отключился прямо во время подъёма, — тихо сказала Деметра, садясь рядом. — Я едва успела подхватить его, чтобы он не ударился.

— Ты едва успела? — Гера устроилась, с другой стороны, и в её голосе мелькнула знакомая нотка. — Странно, мне показалось, что это я его поймала.

— Ты подбежала, когда он уже лежал у меня на коленях.

— Потому что ты оттолкнула меня локтем.

— Я не толкала, ты сама споткнулась.

— Тише, — Гестия не повысила голос, но обе сестры замолчали. — Вы его разбудите.

Деметра поджала губы, но промолчала. Её рука как бы невзначай легла на плечо Аида, и Гера тут же заметила этот жест. Её собственная ладонь опустилась на его предплечье.

— Он слишком много на себя берёт, — Гера заговорила первой, стараясь звучать безразлично. — Каждый день одно и то же, ломает себя, собирает заново, и снова ломает. Я не понимаю, как он это выдерживает.

— Потому что он делает это ради нас, — Гестия не отрывала взгляда от его лица. — Ради того, чтобы вытащить нас отсюда.

— Ради нас? — Деметра чуть прищурилась, и в её взгляде мелькнуло что-то задумчивое. — Я до сих пор не могу понять его. Он никогда даже не думал о том, чтобы выбраться в одиночку. Мыслит совершенно по-другому, не так, как все, кого я знала.

Она замолчала, вспоминая, как долго проверяла его намерения, как изучала каждое его действие и каждое слово. То, что он обычно воспринимал за её ребячество и капризы, на самом деле было проверкой. Ей было искренне интересно, что творится у него в голове, почему он такой, откуда в нём это непоколебимое упрямство и эта странная забота о тех, кого он едва знал.

Гера приняла свой серьёзный вид, который старалась реже показывать перед Аидом. Спина выпрямилась, подбородок приподнялся, взгляд заострился, и увидь её кто-нибудь сейчас, сразу бы понял, что быть царицей, её судьба.

— Многое в нём остаётся загадкой, — сказала она задумчиво. — Наш брат, возможно из-за того, что рос и развивался сам, мыслит совершенно иначе. Да и его доброта и спокойствие поразительны. Я много раз пыталась вывести его из себя, проверяла границы, но уставала глупо себя вести намного раньше, чем он терял терпение. Про его силу я даже говорить не буду.

Она протянула руку и положила ладонь ему на щёку, осторожно, почти нежно.

— Я даже представить не могу, как эта тьма могла взрастить такой свет, — её голос звучал тихо, почти благоговейно. — Мне казалось, что он должен быть самым мрачным и отчуждённым из нас. Обиженным на весь мир, озлобленным, сломленным...

Она осеклась, не договорив, и убрала руку.

— Как же приятно его гладить, — Гестия задумчиво провела пальцами по его волосам. — Почему он всегда против? Как он это называл... муси-пуси?

Деметра кивнула, и её рука, лежавшая на его плече, чуть сжалась.

— Ага, всегда упрямится. Хорошо, что он спит крепко, я много интересного с ним сделала, пока он...

Она осеклась и быстро закрыла рот рукой, но было уже поздно. Гера и Гестия уставились на неё с одинаковым выражением, в котором смешались возмущение и жгучая ревность.

— Что именно ты с ним делала? — Гера прищурилась, и в её голосе зазвенел лёд.

— Ничего такого, — Деметра отвела взгляд, но румянец на её щеках говорил об обратном. — Просто... ну, гладила иногда, может, обнимала немного. Он же не просыпался, так что...

— Гладишь и обнимаешь ты его и так постоянно, — сказала Гестия, прищурившись. — Где именно ты его гладила?

— Тебя это не касается, — Деметра пробормотала это почти неслышно, отводя взгляд в сторону. — Ну, может, ещё и целовала. Там, в лоб, в щёку, может, ещё куда...

Молчание, повисшее после этого признания, можно было резать ножом. Гера и Гестия переглянулись, и в этом взгляде читалось молчаливое соглашение: Деметра только что стала врагом номер один.

— Ты... — начала Гера, но Деметра её перебила, явно пытаясь сменить тему.

— А ещё он умный! — выпалила она слишком быстро и слишком громко. — Он такие истории рассказывает, вы же слышали. Про поросят и волка, про титана в красном плаще, про царя, который превращал всё в золото. Он настоящий мудрец, откуда он всё это берёт?

— Не пытайся перевести разговор, — Гера сузила глаза, и её кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Ты воровка беспринципная.

— Это были невинные поцелуи!

— Интересные у тебя понятия о невинности, — холодно рассмеялась Гера, еле сдерживая себя от того, чтобы не врезать сестре по лицу.

Деметра открыла рот, чтобы возразить, но потом просто махнула рукой.

— Ладно, можете злиться сколько хотите. Я была здесь первой, и у меня было больше времени с ним наедине, это моя привилегия.

Они замолчали, каждая погружённая в свои мысли и планы на будущее, когда Аид снова уснёт. Потом Гера встряхнула головой, словно отгоняя наваждение, и в её глазах снова появился знакомый блеск.

— Он обещал мне три поцелуя, — сказала она, и в её голосе звучал вызов. — Когда вытащит нас отсюда. Настоящие поцелуи, а не украденные, пока он спит.

— Мне тоже, — Деметра вскинула подбородок. — Так что не думай, что ты особенная.

— А мне он ничего не обещал, — Гестия чуть нахмурилась.

Деметра и Гера переглянулись, и в их взглядах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Ну, значит, тебе не повезло, — Деметра пожала плечами с напускным равнодушием.

— Попроси, когда он проснётся, — одновременно с ней сказала Гера, и обе уставились друг на друга с одинаковым возмущением.

— Зачем ты ей это сказала?

— А ты зачем промолчала? Хотела, чтобы она так и осталась ни с чем?

— Может, и хотела, тебе-то какое дело?

— Мне никакого, просто это было бы нечестно.

— Ты решила вспомнить о честности? Значит опять что-то задумала...

Гестия слушала их перепалку и тихо улыбалась. Её пальцы продолжали перебирать пряди его волос, и она думала о том, что обязательно попросит эти поцелуи, когда он проснётся, хотя бы в щёчку. Она никогда не испытывала такого тепла рядом с кем-либо, может, только с матерью, да и то это было другое, материнское тепло, а здесь что-то совсем иное, чего она пока не могла толком объяснить, но очень хотела это понять.

— Нам придётся как-то с этим разобраться, — Деметра заговорила первой, когда ссора выдохлась сама собой. — Когда выберемся отсюда. С тем, что мы все... ну, вы понимаете.

— Я не собираюсь ни с кем ничем делиться, — отрезала Гера.

— Я тоже, — Деметра скрестила руки на груди.

— И я, — добавила Гестия.

Ни одна не собиралась отступать, и все три это понимали. Но пока они были здесь, в желудке отца, пока он спал между ними, измотанный до предела своими безумными тренировками, они могли позволить себе временное перемирие. Могли сидеть рядом, касаться его, каждая по-своему, и делать вид, что их это устраивает.

А что будет потом, когда они выберутся на свободу... ну, об этом они подумают потом.

Глава 4

Сложно сказать, сколько я уже ползу вверх, по моим внутренним часам это тянуло часов на восемь, может десять. Гера устроилась спереди, обвив мою талию ногами и прижавшись головой к груди, из-за чего я чувствовал её дыхание на своей коже и каждое движение её тела. Деметра и Гестия поделили между собой мою спину, вцепившись в меня с обеих сторон и периодически ёрзая в попытках устроиться поудобнее. Из-за такого расположения я не мог использовать ноги, потому что любой упор в стену означал бы впечатать Геру прямо в плоть Кроноса, так что приходилось делать всё исключительно руками, подтягиваясь и перехватываясь с удвоенной скоростью.

Позиция получилась донельзя интимной, и я то и дело ловил себя на мыслях, которые никак не способствовали концентрации. Гера при каждом моём рывке вверх как-то уж слишком сильно тёрлась об меня, и я никак не мог понять, делает она это специально или просто пытается удержаться, но эффект был один и тот же, кровь приливала туда, куда ей сейчас совершенно не следовало приливать. Сзади тоже было не легче, Деметра и Гестия прижимались так плотно, что я ощущал каждый изгиб их тел, и это давление на спину было, надо признать, весьма приятным, пусть и отвлекающим.

Но фаворитом, разумеется, оставалась Гера, когда она поднимала на меня взгляд, выражение её лица было просто убийственным. Её губы приоткрывались, глаза полуприкрыты, щёки краснели, и каждый раз, когда я на неё смотрел, в голове вспыхивали образы… ужасные образы, явно неуместные для человека, висящего над бездной.

Методично вколачивая руки в папашину плоть, я чувствовал, как с каждым метром нарастает давление. Оно давило на плечи невидимым грузом, сжимало грудь, заставляло мышцы гореть огнём намного сильнее обычного. Три богини на спине определённо вносили свою лепту, но я чувствовал, что мы уже близко, что конец этого проклятого тоннеля где-то совсем рядом.

Пищевод сменился чем-то другим, более широким и менее склизким, и я понял, что мы добрались до глотки. Ещё несколько рывков вверх, ещё несколько пробитых ран в регенерирующей плоти, и перед моими глазами открылось нечто новое. Огромная пещера, если это можно было так назвать, с потолком, который терялся где-то в темноте, и странными выростами по краям, которые при ближайшем рассмотрении оказались зубами.

Я прополз ещё немного вверх по нёбу, оттолкнулся от очередного выступа и приземлился на язык. Сёстры тут же захотели слезть, я почувствовал, как хватка Геры ослабла и как Деметра начала отцепляться, но я не дал им этого сделать.

— Не двигаться, — рыкнул я, и они послушно замерли.

И правильно сделали, потому что в следующую секунду началось что-то странное. Кронос то ли почувствовал нас, то ли просто решил размять челюсти, но язык подо мной дёрнулся, заходил ходуном, а вся пасть начала двигаться так, будто он пытался выловить застрявшую между зубов крошку. Меня швырнуло в сторону, потом в другую, и я едва успел подпрыгнуть и вцепиться в какой-то скользкий выступ на нёбе.

Несколько невыносимо долгих секунд мы болтались там, пока язык внизу метался из стороны в сторону и вдруг, рот открылся.

Свет хлынул внутрь, настоящий, яркий свет, не то розоватое свечение, к которому я привык за всё время заточения. Я понял, что это наш шанс, и разжал пальцы, спрыгнув обратно на язык. Ноги спружинили, я уже готов был рвануть к выходу, как вдруг в пасть влетело что-то светящееся.

Не думая ни секунды, я метнулся вперёд и перехватил падающее тело за тунику, не дав ему провалиться в глотку.

Приземлившись обратно на язык, я позволил себе усмехнуться.

— Найс тайминг, братишка, — сказал я, глядя в его ошалевшие глаза. — Ты как раз вовремя, мы тут как раз на выход собрались.

Он открыл рот, явно собираясь что-то спросить или, скорее всего, заорать, но я не дал ему такой возможности.

— Не паникуй и не ори, — бросил я, перехватывая его поудобнее. — Сёстры, что бы ни случилось, не отпускайте меня, ясно?

— Конечно не отпустим, — прохрипела Гера.

— Погнали

Я рванул вперёд, к краю рта, язык пытался меня остановить, извивался под ногами, пытался столкнуть обратно в глотку, но я был быстрее и сильнее, и каждый мой шаг впечатывался в эту мерзкую плоть с такой силой, что от неё летели куски.

Зубы сомкнулись было, пытаясь преградить путь, но я проскочил в щель между двумя клыками за мгновение до того, как они сошлись, и вылетел наружу.

***

Первое, что я почувствовал, это воздух. Чистый, свежий, без той вони, которая стала для меня почти родной за всё время заточения. Он ворвался в лёгкие живительным потоком, и я едва не закашлялся от неожиданности, потому что отвык от такой роскоши.

Второе, что я почувствовал, это свободу от давления. Того самого невидимого груза, который давил на плечи всё время, пока я находился внутри Кроноса. Здесь его не было, и разница была настолько разительной, что я на мгновение замер, пытаясь осознать, насколько легче стало существовать.

А потом я приземлился.

Мы рухнули откуда-то сверху, и я успел сгруппироваться так, чтобы принять удар на себя и не покалечить никого из тех, кто на мне висел. Пол подо мной треснул, каменные плиты разошлись в стороны, и я оказался в центре небольшого кратера, окружённый облаком пыли и обломков.

Когда пыль осела, я смог наконец оглядеться.

Мы находились в огромном зале, таком огромном, что его потолок терялся где-то в невообразимой вышине. Колонны толщиной с вековые дубы подпирали своды, а стены были украшены барельефами, изображавшими сцены, смысл которых оставался для меня загадкой. Всё вокруг было выполнено в масштабах, от которых кружилась голова, однозначно это место было построено для кого-то огромного. Я поднял голову и увидел небо, настоящее небо с солнцем, которое заливало зал светом через гигантский проём в потолке. На мгновение я замер, не в силах отвести взгляд от этого зрелища, просто стоял и смотрел, впитывая солнечный свет и синеву над головой, никогда не думал, что обычное небо может быть настолько прекрасным.

Я огляделся и с некоторым удивлением обнаружил, что являюсь здесь самым высоким. Мои два метра с лишним возвышались над всеми присутствующими, включая стражу, которая застыла по периметру зала с выражением полнейшего шока на лицах. Кронос восседал на троне в другом конце зала, и прямо на моих глазах его фигура продолжала уменьшаться, сжимаясь до размеров обычного человека. Видимо, он начал этот процесс сразу после того, как закинул Посейдона в рот, ещё не понимая, что внутри него творится нечто совершенно незапланированное. Закусил сынишкой, сел обратно на трон, начал уменьшаться до рабочего размера, и тут из его пасти вылетает целый выводок детей, которых он считал давно переваренными. Неудивительно, что у него такая рожа.

Выходит, титаны могли менять свой размер по желанию, и когда папаша решал закусить очередным ребёнком, он просто становился достаточно большим, чтобы проглотить нас как виноградины. Занятная способность, надо будет разобраться, как это работает, если доживу.

Рядом с ним, у подножия трона, стояла на коленях женщина. Её волосы, золотистые как спелая пшеница, были растрёпаны, а по щекам текли слёзы. Она смотрела на нас с выражением, в котором смешались неверие, надежда и ужас, и я понял, что это Рея, наша мать, та самая, которая пыталась спасти каждого из нас и каждый раз терпела неудачу. Ну, кроме братишки Зевса, разумеется.

На лицах всех присутствующих застыл такой шок, что я неосознанно задрал подбородок от гордости. Приятно было ощущать себя тем, кто сотворил невозможное. Вот только рожа Кроноса всё испортила, потому что изумление на ней стремительно перетекало в гнев, который с каждой секундой становился всё отчётливее.

А потом он заговорил.

— Ты, — его голос прогремел по залу как раскат грома, и я почувствовал, как от этого звука вибрирует воздух вокруг. — Так это ты, та тварь, что рвала меня изнутри все эти годы?

Он поднялся с трона, и в тот же момент начал стремительно расти. Его фигура раздавалась вширь и ввысь, заслоняя собой сначала трон, потом колонны позади него, потом само небо в проёме потолка. Гнев исказил его черты, глаза полыхали огнём, жар которого я ощущал даже на расстоянии. Давление, которое исходило от него, было чудовищным, оно накатывало волнами, пытаясь раздавить, сломить, заставить упасть на колени.

Но я стоял.

Отпустил брата, которого всё ещё держал за тунику, и тот мгновенно приник к полу, не в силах противостоять этой мощи. Сёстры задрожали и прилипли ко мне ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уж сильнее. И тут я заметил кое-что интересное, они будто переложили часть давления на мои плечи, я это прямо чувствовал, как их божественные сущности цеплялись за меня в поисках защиты. Занятные вещи тут творятся, надо будет разобраться на досуге.

Но сейчас мне было плевать на давление. Я слишком долго качался в этой проклятой утробе, слишком много боли вытерпел, слишком много раз ломал себя и собирал заново, чтобы сейчас падать на колени перед тем, кто всё это устроил. Энергия из моего переделанного сердца была похожа на отцовскую, что помогало справляться с его давлением куда легче, чем можно было ожидать. А ещё внутри меня бурлила ярость, такая концентрированная ненависть, которая копилась годами и теперь наконец нашла выход. Годы в его вонючей утробе, годы боли, одиночества и бесконечного превозмогания, всё это трансформировалось в силу, которая не собиралась ни перед кем прогибаться.

Мне хотелось многое сказать, высказать ему всё, что накопилось за эти годы, выплеснуть всю злость словами, но я не стал. Врубаем режим Кратоса, слова потом, сначала дело.

Я собрал всю силу в ногах, напряг каждую мышцу так, что вены вздулись и проступили под кожей, и выстрелил вверх стрелой, целясь примерно в печень. Мой кулак врезался в его плоть с такой силой, что этот гигант поднялся в воздух, комичное зрелище должен сказать, титан размером с холм летит вверх от удара собственного сына. Его тело врезалось в потолок с таким грохотом, что по всему залу прошла ударная волна, камни посыпались вниз, колонны затрещали, но дальше я смотреть не стал.

Я знал, что это для него как комариный укус. Неприятно, неожиданно, но не смертельно, даже близко не смертельно. Я провёл в его утробе достаточно времени, чтобы понимать, насколько он силён и насколько быстро он восстанавливается. У меня было несколько секунд, может чуть больше, прежде чем он придёт в себя и обрушит на нас всю свою мощь.

Я схватил брата, который всё ещё находился в состоянии глубокого шока, за тунику и рванул к дверям. Сёстры всё ещё висели на мне, понимая, что сейчас не время задавать вопросы или мешать.

Краем глаза я успел заметить лицо матери, застывшее в немом крике, и её протянутые к нам руки.

— Мы вернёмся! — крикнул я на бегу. — Слышишь? Мы вернёмся за тобой!

Не знаю, услышала ли она меня, не знаю, поверила ли, но сказать это, я был обязан.

Благо в этом огромном зале дверей было несколько, и стража не сразу сообразила, что происходит. Но титаны оказались не такими тупыми, как я надеялся, они быстро пришли в себя и начали захлопывать створки одну за другой, пытаясь отрезать мне путь к отступлению. Первые двери я проскочил легко, вторые тоже, но с каждым следующим проёмом становилось всё сложнее, стражи наконец скоординировались и работали на опережение.

Последние двери захлопнулись прямо перед моим носом с таким грохотом, что эхо разнеслось по всему коридору. Я на мгновение замер, оценивая преграду, и сразу почувствовал, что эти створки не так просты, от них исходила какая-то сила, чужая энергия, которая укрепляла камень и металл, делая их куда прочнее обычного.

Ломиться в эту дверь означало потерять драгоценные секунды, которых у меня не было.

Поэтому я сделал ход конём и со всей силы врезал ногой в стену рядом с дверным проёмом. Камень, обделённый магической защитой, разлетелся в стороны, и я влетел в образовавшуюся дыру, продолжая движение вперёд.

Когда я наконец вырвался на открытое пространство, меня накрыло с головой. Ветер ударил в лицо, настоящий ветер, пахнущий травами и землёй, а не гнилью и желудочным соком. Я остановился на какую-то долю секунды и просто вдохнул, полной грудью, так глубоко, как не дышал уже очень и очень долго. Воздух был сладким, свежим, он заполнял лёгкие и растекался по телу, вымывая из него память о затхлой темноте. Солнце обрушилось на кожу потоком тепла, и я почувствовал, как каждая клетка моего тела впитывает этот свет. Небо раскинулось надо мной бескрайним синим куполом, таким огромным и свободным, что у меня защипало в глазах, и я не сразу понял, от яркости это или от чего-то другого.

Но наслаждаться этим не было времени. Я снова напряг ноги до предела и рванул вперёд что есть силы, земля за моей спиной всколыхнулась, будто от взрыва, комья грязи и камни разлетелись в стороны. Я продолжал бежать, добавляя к бегу прыжки, отталкиваясь от земли и оставляя на ней кратеры. Пейзаж менялся с бешенной скоростью: какие-то холмы, долины, реки, которые я перемахивал одним прыжком, не утруждая себя поисками брода.

Наконец, когда дворец Кроноса превратился в едва различимую точку на горизонте, я позволил себе остановиться. Мы оказались в какой-то роще, окружённой скалами, достаточно укромное место, чтобы перевести дух.

Я осторожно опустил брата на землю и принялся отлеплять от себя сестёр. Это оказалось задачей не из лёгких, потому что они вцепились в меня как пиявки.

— Всё, — сказал я, разжимая руки Деметры. — Можете отпускать, мы в безопасности, относительной, но всё же.

Гестия первой разжала хватку и сползла с моей спины, её ноги подкосились, и она плюхнулась на траву, тяжело дыша. Гера последовала за ней, хотя и с явной неохотой, Деметра повалилась рядом, раскинув руки в стороны.

— Небо, — прошептала она, глядя вверх. — Настоящее небо, я уже и забыла, какое оно.

Гестия всхлипнула, и по её щекам потекли слёзы. Даже Гера, которая всегда старалась держать лицо, выглядела потрясённой, её глаза блестели подозрительно ярко, хотя она упорно отворачивалась, чтобы никто этого не заметил.

Я дал им минуту, чтобы прийти в себя, а сам медленно опустился на одно колено и коснулся ладонью земли. Пальцы погрузились в траву, и я замер, чувствуя, как прохладные стебли скользят между ними. Провёл рукой по зелёному ковру, медленно, очень медленно, позволяя каждой травинке пройти сквозь пальцы. Земля под ладонью была тёплой от солнца, и будто живой, от неё исходило что-то такое, чему я не мог подобрать слов, какое-то глубинное спокойствие, древняя сила, которая никуда не торопилась и никого не боялась.

Я закрыл глаза и просто дышал, впитывая запах травы и земли, слушая, как ветер шелестит в листве где-то над головой. И в этот момент, когда адреналин или что-то похожее, что есть у богов, наконец схлынул, я почувствовал, насколько же устал на самом деле. Усталость навалилась разом, тяжёлая, всеобъемлющая, будто кто-то набросил на плечи свинцовый плащ. Мышцы гудели, веки наливались свинцом, а тёплое солнце и мягкий ветер будто убаюкивали, нашёптывая, что можно расслабиться, что опасность позади, что здесь тепло и безопасно, что можно просто лечь в эту траву и уснуть. Возможно, из-за усталости мне показалось, но меня тянуло к земле как к объятиям матери, будто сама земля радовалась моему появлению и хотела принять в свои объятия.

Я со всей силы зажмурился, прогоняя это наваждение, а потом с трудом разлепил глаза и заставил себя подняться на ноги.

Пора было познакомиться с братом поближе.

Посейдон, если верить мифам, стоял передо мной и выглядел при этом немного пришибленным. Тёмные густые волосы, слегка вьющиеся и растрёпанные, обрамляли лицо с резкими, волевыми чертами. Широкий лоб, прямой нос с небольшой горбинкой, тяжёлая челюсть, которая придавала ему упрямый вид. Глаза тёмно-синие, почти чёрные, глубоко посаженные и внимательные, из тех глаз, что смотрят на мир с вызовом. Густая борода, которая ещё не набрала полную силу, делала его старше, чем он, вероятно, был.

Ростом он был ниже меня на целую голову, и, хотя по обычным меркам его можно было бы назвать высоким, рядом со мной это не впечатляло. Телосложение у него было крепкое, плечи широкие, руки жилистые, но на моём фоне он выглядел как чахлый подросток рядом со здоровым мужчиной.

В целом от него исходила какая-то надменная и одновременно незрелая энергетика, будто он очень старался казаться значительнее, чем был на самом деле. Посмотрев на нас двоих, сразу становилось понятно, кто тут старший, и дело было не только в росте или ширине плеч, но и в манере держаться. Я стоял спокойно, расслабленно, потому что мне нечего было доказывать. Он же будто постоянно пытался занять больше пространства, выпрямлялся, расправлял плечи, задирал подбородок.

— Что, — он наконец обрёл дар речи и огляделся по сторонам, — что это сейчас было? Кто ты такой? Где мы?

— Аид, — представился я. — Твой старший брат, которого отец сожрал первым. А это Деметра, Гера и Гестия, твои сёстры. Мы только что выбрались из папашиной утробы и тебя тоже решили прихватить.

Он моргнул, переваривая информацию, потом посмотрел на сестёр, потом снова на меня. Несколько секунд на его лице отражалась напряжённая работа мысли, а потом он кивнул, будто пришёл к какому-то важному выводу.

— Значит, ты мой брат, — сказал он медленно. — Что ж, благодарю за помощь, хотя она была излишней. Я бы справился и сам, мне просто нужно было немного времени, чтобы сориентироваться.

— Сориентироваться, — повторил я без выражения.

— Именно, — он вскинул подбородок. — Я сын Кроноса и Реи, и во мне достаточно силы, чтобы выбраться из любой передряги. Ты просто оказался рядом в нужный момент, будь я на твоём месте, сделал бы так же.

Сёстры за моей спиной переглянулись. Деметра фыркнула, Гера закатила глаза, а Гестия смотрела на брата с выражением мягкого недоумения.

— Просто оказался рядом, — я кивнул задумчиво. — То есть ты хочешь сказать, что годы боли, одиночества и страданий, через которые я прошёл, чтобы стать достаточно сильным для побега, это всё ерунда? И любой бы справился?

— Какие годы? — он нахмурился с искренним непониманием. — Я там провёл от силы пару мгновений, прежде чем ты меня схватил.

— Пару мгновений, — повторил я. — А ты не задумывался, сколько бы ты там провёл, если бы я тебя не поймал?

Он открыл было рот, но я не дал ему вставить слово.

— Можешь спросить у них, — я кивнул в сторону сестёр. — Они расскажут, каково это, сидеть в вонючей темноте без малейшей надежды на спасение. Месяцы, годы, без понимания, выберешься ты оттуда или сгниёшь там.

Он скользнул взглядом по сёстрам, но на его лице не отразилось ничего, кроме лёгкого раздражения от того, что ему приходится это выслушивать.

— Я бы справился сам в любом случае, — сказал он, пожав плечами. — Не думаю, что это заняло бы у меня много времени. Я сын Кроноса и Реи, во мне течёт кровь титанов.

— Как и во мне, — заметил я. — Как и в них и тем не менее, без подготовки выбраться оттуда невозможно.

— Для тебя, может быть, — он вскинул подбородок. — Ты просто не знаешь, насколько я силён. Давай прекратим эти бесполезные разговоры и поговорим о чём-то действительно важном. А здесь будем считать, что ты ничего особенного не сделал, и мы в расчёте. Так будет лучше для нас обоих.

От абсурдности его мыслительного процесса мне захотелось рассмеяться. Этот дегенерат всерьёз считал, что может диктовать условия тому, кто только что вытащил его из задницы, причём практически в буквальном смысле. Гордость, которую я с таким трудом учился контролировать, рванулась наружу, требуя немедленного ответа. Удержать себя получилось с трудом, но я справился и даже улыбнулся, спокойно и дружелюбно.

— Я ловил тебя, когда ты летел в глотку с лицом, перекошенным от ужаса, — сказал я ровным голосом. — Ты висел в моих руках и трясся как лист на ветру, пока я нёс тебя к выходу. А теперь ты стоишь тут и говоришь, что всё это было чем-то незначительным?

Я сделал паузу, давая ему возможность ответить, но он лишь смотрел на меня с выражением оскорблённого достоинства.

— Ты своими словами обесценил всё, через что я прошёл, — продолжил я. — И всё, через что прошли они.

Я указал на сестёр, которые наблюдали за нашим разговором с нечитаемыми лицами. Его выражение не изменилось ни на йоту. Ни тени раскаяния, ни намёка на понимание, только всё та же надменная уверенность в собственной правоте.

Я вздохнул.

— Знаешь, что, братишка, ты мне нравишься, — сказал я, и он приподнял бровь, явно не ожидая такого поворота. — Поэтому я решил сделать тебе подарок. Преподнести в дар столь выдающемуся богу одну очень ценную вещь.

Он слегка расслабился и даже позволил себе снисходительную улыбку, видимо решив, что я наконец признал его величие и решил загладить свою грубость. Сёстры за моей спиной нахмурились, не ожидая от меня такого ответа.

— И что же это за дар? — спросил он с ленивым любопытством.

— Чаполах.

Моя ладонь впечаталась в его щёку с таким звуком, что эхо разнеслось по всей роще. Его голова дёрнулась в сторону, и он отлетел довольно далеко, после чего впечатался спиной в скалу и сполз вниз, оставляя за собой борозду в камне. Он хотел было дёрнуться, вскочить на ноги и, судя по выражению лица, кинуться на меня с кулаками, но я оказался быстрее. В следующее мгновение я уже стоял над ним, заломив его руки за спину и придавив коленом к земле. Его лицо впечаталось в траву и грязь, и я почувствовал, как он напрягается, пытаясь вырваться, но против моей хватки у него не было ни единого шанса.

— Я знаю, что ты силён, — сказал я спокойно, чуть надавив коленом. — И что в тебе течёт кровь титанов, и что ты сын Кроноса, и всё такое прочее. Но в присутствии старшего брата нужно вести себя более уважительно. Тебе это понятно?

Он не кивнул и не ответил. Божья гордость, чтоб её, даже с мордой в грязи он не собирался признавать поражение.

— Слушай сюда, — продолжил я, не ослабляя хватки. — Хочешь ты того или нет, но мы в опале у нашего отца. И не только у него, а у всех титанов, которые ему служат. Ты можешь пойти и со своей великой силушкой победить их всех в одиночку, я не буду тебя удерживать. А можешь остаться с нами и помочь в этой борьбе. Выбирай!

Я сделал паузу, давая ему время переварить услышанное.

— Но если ты решишь остаться, своё высокомерие тебе придётся засунуть очень глубоко. Настолько глубоко, чтобы оно никогда больше не вылезало наружу в моём присутствии. Ты меня понял?

Несколько долгих секунд он молчал, и я буквально чувствовал, как гордость боролась с разумом, и эта борьба давалась ему явно нелегко. Но в конце концов он всё-таки кивнул, пусть и с явным трудом.

Я отпустил его и отступил на шаг. Он сел, нахмурился, и принялся потирать щёку, на которой уже наливался знатный синяк. Потом поднял на меня взгляд, полный вселенской обиды, но хотя бы без прежней надменности.

— Я помогу в борьбе, — процедил он сквозь зубы. — Но когда мы разберёмся с отцом, наши пути разойдутся.

Я просто пожал плечами, не то чтобы меня сильно волновало, что он будет делать потом. Главное, что сейчас он готов сотрудничать.

Пока он поднимался на ноги, отряхивая грязь с туники и бросая на меня хмурые взгляды, мне в голову пришёл вопрос, который следовало задать сразу.

— А наша мать беременна? — спросил я.

Он хмыкнул, не ожидая такого вопроса.

— Она недавно родила, — ответил он, всё ещё потирая щёку. — Судьба нашего младшего брата мне неизвестна, но его явно не ждёт ничего хорошего.

Я задумчиво кивнул, надеюсь, своим освобождением я не поломал дальнейший канон, если так можно выразиться. Если всё пойдёт как в мифах, мать сможет обмануть отца и подсунет ему камень вместо младенца, а Зевс вырастет где-нибудь в безопасности, набираясь сил для будущей битвы. Но если его всё-таки сожрут, это будет очень печально, потому что вытащить его оттуда получится ещё очень нескоро.

Глава 5

Не знаю, то ли я оказался настолько хорош в заметании следов, то ли в ищейках Кроноса работали какие-то совершенно безнадёжные идиоты, но спрятались мы на удивление удачно, и никто нас не беспокоил. Мы раза три меняли место после небольших привалов, петляя между холмами и перебираясь через ручьи, чтобы запутать возможную погоню, и в конце концов обосновались на красивой полянке рядом с тихой речкой, берега которой поросли густым кустарником. Всем нужно было отдохнуть и переварить случившееся, в том числе и мне, но я решил, что мужчина должен выполнять свои обещания несмотря ни на что, а потому отложил заслуженный отдых и направился исполнять свои весьма желанные обязанности.

Посейдона я отправил на разведку, чтобы не мешался под ногами и заодно начал приносить хоть какую-то пользу. Он было начал что-то задвигать про усталость и несправедливость, но из этого маленького проныры я ещё вылеплю нормального человека... кхм, бога. Пришлось продемонстрировать ему ещё один дар от старшего брата в виде затрещины, которая понравилась ему чуть больше чаполаха, но, к моему глубокому сожалению, всё равно не вызвала ни положительных эмоций, ни хотя бы серьёзных изменений в его поведении.

Гера и Гестия где-то неподалёку возились со своими делами, но я их не видел, и это меня вполне устраивало.

Деметра лежала в траве, раскинув руки в стороны. От неё исходило мягкое сияние, едва заметное, но ощутимое, трава вокруг неё казалась зеленее и гуще, будто тянулась к ней каждым стебельком. Я даже заметил, как несколько полевых цветков, которых минуту назад точно не было, пробились из земли совсем рядом с её ладонью.

Думаю, у неё начал потихоньку формироваться её божественный аспект. Это прямо чувствовалось на каком-то глубинном уровне, и надо будет постараться изучить этот процесс подробнее, хотя штука эта слишком индивидуальная и шансы узнать что-то полезное крайне малы. Но попробовать стоит, потому что понимание того, как работает божественная сила, может оказаться ключом ко многому.

Не знаю, как точнее описать это ощущение. Раньше Деметра была просто богиней, одной из детей Кроноса и Реи, со своим характером и своими особенностями, но без чего-то определяющего. Сейчас же она становилась более цельной, обретала какую-то завершённость, которой раньше не было. Её сущность будто сгущалась вокруг определённой идеи, определённого понятия, и этим понятием была сама жизнь, рост, плодородие. Она не просто лежала в траве, она была частью этой травы, частью земли под ней, частью всего живого вокруг.

У той же Геры аспект тоже был практически сформирован, хотя выражался он совершенно иначе. Там, где Деметра излучала мягкое тепло растущей жизни, от Геры веяло чем-то властным, упорядоченным, стремящимся всё вокруг подчинить определённым правилам и иерархии. Она ещё сама этого не осознавала, но её путь к тому, чтобы стать царицей богов, начался задолго до того, как она получит этот титул.

Мне оставалось непонятным, каким образом я это чувствовал, ведь никто меня не учил распознавать божественные аспекты, да и вряд ли такая наука вообще существовала. Сами девушки ничего такого за собой не замечали, я у них спрашивал, и они смотрели на меня с искренним недоумением, не понимая, о чём вообще речь.

Возможно, дело было в том, что я сам обладал чем-то подобным благодаря поглощённой энергии отца, пусть и в совершенно других масштабах. Та сила, которую я выращивал в себе все эти годы, та энергия, которую генерировало моё переделанное сердце, возможно, в ней тоже была заложена концепция чего-то. Но вот чего именно, оставалось загадкой. Энергия в моём сердце имела значительные отличия от отцовской, мой организм её основательно адаптировал, переработал под себя, так что теперь эти энергии были скорее братьями, и даже не близнецами, а дальними родственниками с общими чертами. Если у отца аспект связан со временем, то что может быть заложено в моём сердце? Большой вопрос, на который у меня пока не было ответа.

И даже если допустить, что какая-то концепция там есть, непонятно, как её наличие позволяет мне видеть аспекты у других. Может, дело вовсе не в этом? Может, за те годы, что я провёл в утробе, постоянно изучая пуповину, через которую текла божественная сила, мои глаза просто научились замечать больше, видеть то, что скрыто от обычного взгляда? Или это благодаря моей постоянной работе с энергией? В общем, вопросов было куда больше, чем ответов, и это бесило.

Своего аспекта у меня пока точно не было. Я чувствовал это так же ясно, как чувствовал его наличие у сестёр. Моя сила была огромной, спору нет, но она оставалась сырой, неоформленной, не привязанной к какой-то конкретной идее или сфере влияния. Думаю, оригинальный Аид довольно быстро пропитался мрачностью того места и осознал, что ему ближе всего, ведь годы в темноте и одиночестве не могли не оставить след. Я иногда ловил себя на том, что чувствую что-то такое, близкое к аспекту оригинального Аида, и это было вполне логично, ведь я как-никак в прошлом смертный, а смерть для смертных штука куда более понятная и близкая, чем для богов. Но что-то будто не давало мне ухватить этот аспект, словно я упускал из виду какую-то важную деталь, или что-то другое боролось за моё внимание, тянуло в иную сторону. В общем, нужно было разобраться в себе, и желательно сделать это побыстрее, но сейчас у меня были дела поважнее.

— Деметра, — позвал я негромко. — Подойди ко мне.

Она даже не пошевелилась, только улыбка на её лице стала шире.

— Аид, умоляю, подойди лучше ты, — промурлыкала она, не открывая глаз. — Я не хочу покидать это место, здесь так хорошо, так тепло, и трава такая мягкая...

Я усмехнулся и направился к ней, не особо возражая против такого расклада.

— Как пожелаешь.

Она услышала мои шаги и приоткрыла один глаз, наблюдая из-под ресниц, как я приближаюсь. Её колени были слегка согнуты, и я медленно опустился рядом с ней, аккуратно взялся за них и, не почувствовав ни малейшего сопротивления, оказался между её ног. Когда я навис сверху, упираясь руками в землю по обе стороны от её головы, оба её глаза распахнулись, в них плеснулось удивление.

— Аид, что ты...

Я не дал ей договорить. Моя ладонь легла на её щёку, и я почувствовал, как она едва заметно подалась навстречу, прильнув к моей руке. Кожа была тёплой и нежной, пальцы скользнули выше, зарываясь в волосы цвета спелой пшеницы, и я бережно приподнял её голову. Её губы приоткрылись сами собой, дыхание участилось, грудь начала вздыматься чаще под тонкой тканью туники, а сердце заколотилось так громко, что я слышал каждый удар.

Стоит сказать, что в этот момент она выглядела невероятно мило, её лицо приобрело выражение сладкого предвкушения и лёгкого непонимания того, что делать в этой ситуации и как себя вести.

Ветер вокруг нас стих, листья замерли на ветвях, солнечный свет стал мягче, окутывая нас золотистым коконом, а птички вдалеке запели громче и мелодичнее, чем минуту назад. Мне сразу вспомнились моменты из каких-нибудь романтических фильмов, когда природа вот так подыгрывает главным героям, создавая идеальную атмосферу для поцелуя.

Долго тянуть я не стал и поцеловал её.

Я был абсолютно уверен, что выгравирую этот момент в её памяти навсегда, потому что поцеловал так, как никто в этом мире целовать ещё не умел и вряд ли научится в ближайшее время.

За время, проведённое в утробе Кроноса, во мне скопилось столько желания, что оно, казалось, материализуется в этом поцелуе, передаётся через губы и растекается по её телу горячей волной. Её губы оказались мягкими и сладкими, она ахнула от неожиданности, и я почувствовал это короткое дрожащее дыхание на своих губах, прежде чем углубить поцелуй.

Её руки обвили меня за талию, сначала неуверенно, потом всё крепче и крепче, впиваясь пальцами в мои мышцы со всей силы, на какую была способна. Она потянулась ко мне всем телом и одновременно тянула меня к себе, я не стал сопротивляться этому притяжению, позволив нашим телам соприкоснуться. Я прочувствовал каждый изгиб её фигуры сквозь тонкую ткань, ощутил, как бешено колотится её сердце, прижатое к моей груди.

Когда я наконец оторвался от её губ, она не сразу открыла глаза. Просто лежала подо мной, часто и неровно дыша, и на её лице застыло выражение блаженного оцепенения. Потом ресницы дрогнули, она посмотрела на меня затуманенным взглядом, и я увидел, как припухли её губы от поцелуя, как румянец заливает щёки и спускается ниже, на шею.

За первым поцелуем сразу же последовал второй, такой же жадный и требовательный, и она ответила на него с неожиданной страстью. Её пальцы зарылись в мои волосы, перебирая пряди и слегка царапая кожу головы. Она выгнулась, прижимаясь бёдрами, и тихий стон сорвался с её губ, вибрируя в поцелуе.

Третий поцелуй вышел долгим и тягучим, совсем другим по настроению. Я не торопился и смаковал каждую секунду, чувствовал, как она плавится в моих руках, как всё её тело дрожит от переполняющих ощущений. Одна моя рука по-прежнему придерживала её голову, пальцы неторопливо перебирали пряди волос, вторая аккуратно обхватила талию, удерживая её, не давая отстраниться, хотя она и не пыталась этого сделать.

Всё на свете приходит к концу, и этот поцелуй не стал исключением.

— Это твои поцелуи, Деметра, — сказал я, проведя большим пальцем по её нижней губе, всё ещё влажной и припухшей. Она машинально приоткрыла рот и едва не прикусила мой палец, в её глаза я заметил озорные огоньки. — И моё тебе обещание.

Несколько секунд она просто смотрела на меня, пытаясь выровнять сбившееся дыхание и унять бешено колотящееся сердце. Потом медленно облизнула губы, удовлетворённо улыбнулась и выдохнула:

— Никогда бы не подумала, что это настолько приятно...

Она притянула меня ближе, так что её губы оказались у самого моего уха, и заговорила тихо, заговорщицким шёпотом:

— Когда ты исполнишь своё обещание?

— Когда мы разберёмся с отцом.

— Я уверена, что ты сделаешь это быстро, — в её голосе звучала абсолютная убеждённость и… требование.

Я ухмыльнулся, не став её разочаровывать.

— Так и есть.

Её глаза внезапно сузились, и то удовольствие, которое она испытывала мгновение назад, отступило на задний план. Она бросила взгляд куда-то в сторону, туда, где слышалось копошение.

— Им тоже? — она даже не пыталась скрывать ревность.

— Обещание есть обещание.

Она хотела что-то сказать, но я уже отвернулся, пряча ухмылку. Я мысленно давал много обещаний отомстить за все те месяцы сладких мучений, и мстя моя страшна, как говорится. Да, жаль, что сейчас не время и не место заходить дальше, но чем терпеливее охотник, тем слаще добыча.

Гера нашлась недалеко, она сидела на поваленном дереве и наблюдала за уточками, которые деловито рассекали гладь речки, и всем своим видом демонстрировала, что меня не существует. Думаю, недаром я почувствовал чужой взгляд во время своего разв... кхм, исполнения обещания. Спина прямая, подбородок приподнят, поза царственная, всё в ней кричало о том, что она сейчас занята невероятно важным делом и ей совершенно не до всяких смердов. Но я давно научился обходить эту защиту.

— Гера.

Она соизволила повернуться ко мне, и на её лице застыло выражение холодного безразличия.

— Аид, и что же тебя привело ко мне?

— Я пришёл исполнить своё обещание и закрыть наш с тобой спор.

— То есть ты пришёл за поцелуями?

— Да, за ними.

— Ясно, — сказала она и не показала никакой эмоции, холодно уставившись на уточек, которые мирно плавали у берега. Мне даже стало их немного жаль, если честно, такой взгляд мог заморозить воду в радиусе нескольких метров.

— Ну раз тебе ясно, — я остановился прямо перед ней и протянул руку, — иди сюда.

Она посмотрела на мою ладонь с таким видом, будто увидела что-то поистине мерзкое и безобразное, какую-нибудь раздавленную жабу или кучу навоза.

— И ты думаешь, я просто так встану и пойду? Может, с тобой расплатится кто-то другой, например Деметра?

Мне захотелось рассмеяться в голос от этого ребячества, но я сдержался, сохранив на лице невозмутимое выражение.

— С Деметрой у меня тоже было обещание, и я его выполнил. Теперь настала твоя очередь выполнять своё. Неужели ты злишься, что не стала первой?

Её глаза опасно сузились.

— Я не злюсь, мне совершенно безразлично, чем вы там занимались.

— Верю, верю, именно поэтому ты сидишь здесь одна и пялишься на уток.

— Забавные создания, они поднимают мне настроение, в отличие от некоторых богов.

— Деметра была первой сестрой, которая спустилась ко мне, злость здесь неуместна. Тем более, ты мне должна эти поцелуи, так что...

Она открыла рот, чтобы выдать что-нибудь колкое, но я не стал ждать. Всё это время, пока мы перебрасывались словами, я аккуратно подкрадывался ближе, готовясь к стремительному броску. Одним движением подхватил её под бёдра и поднял с бревна. Она охнула от неожиданности, руки сами метнулись к моим плечам, ноги обвились вокруг талии, и всё её напускное безразличие куда-то мгновенно испарилось.

— Аид! Ты...

Я развернулся и прижал её спиной к ближайшему дереву, достаточно твёрдо, чтобы выбить из неё остатки возмущения. Она уставилась на меня, закусила губу и старалась удержать свой царственный образ, правда, в таком положении это смотрелось скорее комично, чем устрашающе.

— Ты наглец, — выдохнула она, и её пальцы крепче вцепились в мои плечи.

— Да, ты права. А ты врунья, и я тебе это сейчас докажу.

Я наклонился к ней, почти касаясь губами её губ, и замер. Я почувствовал, как она подалась вперёд, пытаясь сократить расстояние, но я чуть отстранился.

— Аид...

— Видишь? Ты меня обманывала. Говорила, что тебе безразлично, а сама тянешься ко мне.

Вот тут её глаза полыхнули так, что я почти ждал удара. Несколько секунд она буравила меня взглядом, явно подбирая слова, а потом коротко хмыкнула и демонстративно отвернулась, уставившись куда-то в сторону.

Я взял её за подбородок и мягко, но настойчиво повернул обратно к себе. Она попыталась вырвать голову, но я держал крепко.

— Гера, — сказал я спокойно, глядя ей прямо в глаза. — Ты можешь сколько угодно изображать царицу перед другими. Но я провёл с тобой достаточно времени в той вонючей дыре, чтобы видеть тебя другой. Не работает на мне твоя холодность, понимаешь?

Её это задело, я прямо видел, как она напряглась и попыталась снова натянуть на себя маску ледяного безразличия, вскинула подбородок, взгляд стал высокомерным и отстранённым. Видимо, даже сама возможность того, что кто-то видит в ней не только стерву и царицу, была ей неприятна.

— И какая же я, по-твоему? — спросила она властно. — Какая-то простушка, которую только помани, и она выполнит любое твоё требование? Или...

Я не дал ей договорить.

— По-моему ты та, кто нежно обнимала меня. Та, кто делила со мной все тяготы. Та, кто готова помочь мне и своим сёстрам, когда это нужно, даже если для этого придётся наступить на собственную гордость. И та, которая сейчас злится не на меня, а на себя, потому что не может скрыть, как сильно ей хочется этого поцелуя.

Она хотела что-то возразить, но я не дал ей вставить слово.

— Ты можешь быть царицей для других, я знаю, тебе не позволяют гордость и характер вести себя иначе. Но я тот, кто будет выше царей, а потому передо мной ты можешь позволить себе быть кем-то другим. Кем-то более мягким, такой, какой ты была там, в той мерзкой темноте.

Несколько мгновений она молча смотрела на меня, и я видел, как борются в ней гордость и желание. Потом её глаза сузились, она резко подалась вперёд, явно собираясь перехватить инициативу и поцеловать меня первой, но я оказался быстрее. Перехватил её затылок ладонью и сам накрыл её губы своими.

Первый поцелуй получился жёстким, требовательным, без всяких прелюдий и нежностей. Она застонала мне в губы и вцепилась в плечи так, что ногти прочертили по коже полосы. Целовалась она жадно, зло, будто пыталась отыграться за то, что я ей наговорил, и мне это чертовски нравилось. С Деметрой было мягко и сладко, здесь же ощущалась борьба, пусть она и сдавала позиции с каждой секундой.

Её ноги сжались крепче вокруг моей талии, бёдра двинулись, и я почувствовал, как она дрожит, хотя изо всех сил старается этого не показывать.

Я оторвался от её губ, давая ей вдохнуть. Грудь вздымалась часто, глаза затуманились, а губы покраснели и припухли.

— Ещё, — сказала она мягким голосом, в котором слышалось довольство и что-то похожее на мурлыканье.

Второй поцелуй я намеренно растянул, замедлился, заставляя её ждать. Она издала какой-то недовольный звук и попыталась ускорить темп, но я держал её крепко, не давая командовать. Постепенно она сдалась и расслабилась в моих руках, и вот тогда стало по-настоящему хорошо. Туника задралась на бёдрах, и я чувствовал её кожу под пальцами, горячую и мягкую. Она сжала ноги ещё сильнее, выгнулась в пояснице и прижалась ко мне так, что, между нами, не осталось ни малейшего зазора. Жар, исходящий от наших тел, смешивался воедино, и я чувствовал каждый изгиб, каждое её движение, каждый судорожный вздох.

Третий поцелуй был самым долгим. Она уже не пыталась бороться, просто таяла, её дыхание стало рваным, почти всхлипами. Когда я наконец отстранился, она не сразу открыла глаза, просто висела в моих руках.

Я чуть отошёл от дерева, всё ещё держа её на весу. Она посмотрела на меня мутным взглядом, щёки горели.

— Это были мои поцелуи?

— Все три.

Она кивнула, не торопясь разжимать ноги, и я почувствовал, как её пальцы всё ещё цепляются за мои плечи, не желая отпускать.

— Ты же знаешь, что тебе теперь не отвязаться от меня, — сказала она, и в её голосе не было ни капли шутки.

Я улыбнулся и аккуратно опустил её на землю. Колени у неё подогнулись, и ей пришлось схватиться за моё предплечье, чтобы не упасть. Несколько секунд она просто стояла, пытаясь выровнять дыхание и вернуть себе хоть какое-то подобие царственной осанки, но получалось у неё откровенно плохо.

— С чего ты взяла, что сама сможешь от меня отвязаться? — я провёл пальцем по её щеке. — Гестия ждёт.

Она хотела возмутиться, я видел, как дёрнулись её губы, но вместо этого она лишь глубоко вздохнула, явно решив, что устраивать сцену сейчас будет ниже её достоинства.

— Иди, — её голос всё ещё был хриплым, и это доставляло мне отдельное удовольствие. — Но учти, за такие поступки будет наказание.

Я улыбнулся, но не стал говорить, что все её наказания будут использованы против неё же. Она узнает это со временем, торопиться некуда.

Гестия нашлась чуть дальше по ручью, в небольшой заводи, где течение было спокойным, и вода хорошо прогревалась на солнце. Она только что выбралась на берег и теперь сидела на траве, выжимая волосы и одежду. Тёмные пряди с каштановым отливом падали ей на лицо, и она откидывала их назад привычным движением руки. Туника на ней была влажной и липла к телу, очерчивая фигуру так, что я невольно залюбовался этим прекрасным зрелищем.

Она услышала мои шаги и обернулась. Её взгляд скользнул куда-то за мою спину, туда, где Деметра всё ещё лежала в траве с блаженной улыбкой на лице, а Гера прислонялась к дереву с совершенно потерянным видом.

— Моя очередь? — спросила она тихо.

В её голосе не было ни вызова Геры, ни лукавства Деметры. Просто вопрос, и от этой простоты мне захотелось сделать всё правильно.

— Ты ведь просила три поцелуя. Или передумала?

Она поднялась на ноги, отряхивая влажные ладони о тунику. Она была ниже остальных сестёр, и рядом со мной эта разница ощущалась особенно сильно.

— Не передумала, — она покачала головой, и румянец пополз по её щекам. — Просто я никогда раньше...

Она не договорила и отвела взгляд.

— Иди сюда, — я протянул руку.

Она помедлила, потом вложила свою ладонь в мою. Маленькая, тёплая, чуть влажная от воды. Я потянул её к себе, и она послушно шагнула ближе, потом ещё, пока, между нами, не осталось расстояния.

Моя рука легла ей на щёку. Она прикрыла глаза и подалась навстречу прикосновению, доверчиво, без тени настороженности, и замерла, привыкая к этому ощущению. А потом сама поднялась на цыпочки и прижалась губами к моим.

Поцелуй вышел коротким и неумелым, она просто приложилась и замерла, явно не зная, что делать дальше. Эта неловкость была ничуть не хуже, чем страсть Геры или нежность Деметры, в ней была своя прелесть.

— Дай мне вести, — сказал я тихо.

И поцеловал сам. Не торопясь, давая ей время привыкнуть к каждому новому ощущению. Она вздрогнула и тихо ахнула, её ладони упёрлись мне в грудь, и я почувствовал, как часто бьётся её сердце.

Когда я отстранился, она уткнулась лбом мне в грудь, пряча лицо.

— Это был один, — сказал я. — Ещё два.

Она подняла голову и посмотрела на меня.

— Можно я сама?

Я кивнул, на этот раз она потянулась ко мне увереннее, и я позволил ей вести, наблюдая, как она осваивается, как её движения становятся смелее с каждой секундой. Потом мягко перехватил инициативу, и она не сопротивлялась, только крепче обняла меня за шею и привстала на цыпочки, прижимаясь ближе. Её бёдра, те самые округлые бёдра, которые я отметил ещё при первой встрече, были слишком красивы и заманчивы, а потому такой ценитель как я, не мог пройти мимо этой возможности, и мои ладони невзначай легли на эту красоту. Она вздрогнула от неожиданности, но уже через мгновение привыкла к ощущениям и прижалась ко мне ещё сильнее.

Второй поцелуй перетёк в третий, я просто не стал останавливаться. Её тихие вздохи стали громче, она больше не сдерживалась, и от этих звуков кровь бросилась в голову.

Когда я наконец отстранился, она ухватилась за моё предплечье, чтобы удержать равновесие. Лицо пылало, губы покраснели, а в глазах появилось очень интересное выражение, которое я запомню надолго и которое испортит мне все ближайшие сны.

— Три, — сказал я.

Она кивнула, не в силах говорить, и снова прижалась ко мне.

— Спасибо, — прошептала она. — За то, что ты такой.

Я не знал, что на это ответить, так что просто обнял её крепче.

Где-то за спиной послышался шорох, и я понял, что Деметра и Гера наблюдают за нами. Их взгляды буравили мне затылок, и в них наверняка было много всего интересного.

Но мне было плевать. Я, мать его, бог в греческих мифах, и кем я должен быть, чтобы этим не воспользоваться. Кто ещё может похвастаться, что сама Гестия, в другой реальности воплощение целомудрия, дарила ему поцелуй и просила ещё? Кто сможет сказать, что целовал воплощение природы и царственности, и всё это в присутствии каждой из них?

Правда, нужно не заиграться и не слететь с катушек, как местные боги, которые творили такое, что даже вспоминать противно. Мне, конечно, нравится могущество, нравится эта сила, бурлящая внутри, и я не собираюсь притворяться святошей. Но свои человеческие взгляды и принципы надо умудриться сохранить, иначе какой смысл во всём этом.

Конечно, мой поступок тоже не является эталоном чистоты помыслов, три поцелуя от трёх сестёр подряд, вряд ли одобрил бы какой-нибудь моралист из моего прошлого мира. Но у этого мудачества есть определённые рамки, тем более никто не был против, и я никого не принуждал. Они сами хотели этого, сами просили, сами тянулись ко мне, так что моя совесть может спать спокойно. Хух, вроде оправдался. Слышишь, совесть? Всё в рамках дозволенного, я не полный козёл, тут просто по другому никак, слишком заманчиво.

***

Получив огромную дозу положительных эмоций, мне даже спать перехотелось, хотя ещё час назад я едва держался на ногах. Я отошёл в сторону и уселся на берегу ручья, глядя на воду и пытаясь привести мысли в порядок. Ситуация складывалась интересная, и мне нужно было решить, что делать дальше.

Если честно, я давно уже решил забить на все условности и делать так, как хочется мне, а не так, как прописано в мифологии. Если так подумать, я уже сломал всё, что можно было сломать, одним своим побегом из папашиной утробы. Зевс должен был освободить нас, напоив Кроноса какой-то дрянью, а я взял и выбрался сам, прихватив с собой всех остальных. Канон трещал по швам, и меня это устраивало.

Сейчас начнётся война, что было очевидно. Кронос не простит нам побега, не простит того унижения, которое я ему устроил на глазах у всей его свиты. Он будет искать нас, и рано или поздно найдёт, а значит, мне нужны силы для этой войны. И я даже знал, где можно взять эти силы, если верить мифам, в Тартаре томились циклопы и гекатонхейры, которых Кронос заточил туда из страха перед их мощью. Освободить их было бы неплохим ходом, они наверняка затаили обиду на папашу и с радостью присоединятся к тем, кто захочет его свергнуть.

Но даже если вспомнить мифы, всё было не так просто. Титаномахия длилась десять лет, целых десять лет кровопролитной войны, и даже с циклопами, выковавшими молнии, даже с гекатонхейрами, швырявшими по сотне камней за раз, Зевсу едва удалось одержать победу. И это притом, что часть титанов перешла на его сторону, включая Прометея с его даром предвидения. Без всего этого Зевс бы проиграл, это было очевидно.

Кронос силён, очень силён, я прочувствовал это на собственной шкуре, когда годами жрал его плоть и пытался пробить стенки его желудка. Его титаны верны ему, кто из страха, кто из выгоды, и кто знает, что может произойти при лобовом столкновении. В мифах, пусть и с огромным трудом, но Зевсу удалось победить. А вдруг у нас что-то пойдёт не так? Одна ошибка, и ты ошибся, как говорится. Нужно что-то более весомое, какой-то козырь, которого не было у Зевса.

Мне в голову пришла мысль о существах, которых можно было бы привлечь на свою сторону. В греческой мифологии хватало всякой живности помимо циклопов и гекатонхейров. Тифон, например, чудовище настолько могучее, что даже олимпийцы от него бежали. Правда, он появится позже, если я правильно помню, Гея родит его уже после падения Кроноса, в отместку за титанов. Были ещё всякие гиганты, драконы и прочая нечисть, но я слишком плохо помнил детали: кто из них уже существует, где обитает, можно ли с ними вообще договориться или они просто бездумные твари, которые сожрут любого, кто приблизится. Идея была неплохой, но слишком сырой для немедленного воплощения. Может, позже, когда разберусь в местных реалиях получше.

Сейчас, мне нужно было что-то относительно легко реализуемое и достаточно неожиданное, чтобы застать папашу врасплох.

А что, собственно, мешает мне поднять бучу против отца по-другому? Не идти напрямик, как поступил Зевс в оригинальных мифах, не воевать в лоб, теряя силы и проливая кровь, а действовать хитрее. Потихоньку накопить силы, укрепиться, а потом начать переманивать сторонников отца на свою сторону, одного за другим, постепенно создавая такое преимущество, что с отцом в итоге останутся лишь искренне преданные фанатики, которых можно будет пересчитать по пальцам.

Титаны ведь тоже не монолит, среди них наверняка есть те, кто недоволен правлением Кроноса, те, кто боится его или затаил обиду за какую-нибудь старую несправедливость. Прометей и Эпиметей в своё время перешли на сторону олимпийцев, а значит, мои шансы довольно высоки. Если предложить им что-то лучшее, если показать, что у нас есть реальные шансы на победу, если дать гарантии безопасности и места в новом порядке, они вполне могут переметнуться. Крысы бегут с тонущего корабля, а умные крысы бегут ещё до того, как корабль начинает тонуть.

Прикинув так и эдак, я пришёл к выводу, что это вполне интересная затея. Меньше крови, меньше потерь, больше шансов на успех. Да и после победы проще будет строить что-то новое, если половина титанов не будет лежать мёртвыми на поле боя, а вторая половина не будет жаждать мести за павших родичей.

Помнится, Зевс многих титанов заточил в Тартаре после победы, и это, как по мне, было глупостью. Да, он избавился от угрозы, но при этом потерял огромный ресурс. Титаны сильны, очень сильны, и держать их в заточении вместо того, чтобы использовать эту силу на благо нового порядка, расточительно. Лучше уж пусть они служат мне, это и безопаснее, и практичнее. Только как организовать этот раскол, как убедить их перейти на мою сторону?

Для этого мне нужна была фигура, которая сможет меня поддержать. Кто-то достаточно влиятельный, чтобы к его слову прислушались, и достаточно недовольный текущим положением дел, чтобы рискнуть пойти против Кроноса.

Первой мыслью была мать, Рея. Она явно не в восторге от того, что муженёк жрёт её детей, это было видно по её лицу, когда мы вырвались на свободу. Но она слишком близко к отцу и слишком его боится. Годы жизни рядом с тираном сделали своё дело, она сломлена, и даже если захочет помочь, вряд ли решится на открытое противостояние. Хотя использовать её как источник информации изнутри было бы неплохо, если получится наладить связь.

И тут мне в голову пришла другая мысль, Гея. Праматерь всего сущего, мать самих титанов, включая Кроноса. Насколько я помнил мифы, она была категорически против того, чтобы её дети и внуки страдали. Именно она помогла Кроносу свергнуть Урана, когда тот начал творить непотребства, заточив циклопов и гекатонхейров в Тартар. И именно она потом помогла Зевсу свергнуть Кроноса, когда тот пошёл по стопам отца. Закономерность прослеживалась довольно чёткая: Гея поддерживала того, кто боролся против тирании.

А почему бы, собственно говоря, и нет? Если Гея готова была помочь Зевсу, почему бы ей не помочь мне? Тем более что я старший из детей Кроноса, и у меня есть все основания претендовать на роль того, кто положит конец папашиному беспределу.

Думаю, в любом случае сначала надо встретиться с ней. Может, хоть советом каким поможет, подскажет, где искать союзников или как лучше действовать. Она древняя, она видела многое, и её опыт может оказаться бесценным.

Оставалась одна проблема: я понятия не имел, где её искать и как с ней связаться. Мифы давали какие-то обрывки информации, но ничего конкретного я вспомнить не мог. Гея была землёй в буквальном смысле, но это не значило, что можно просто постучать по ближайшему камню и позвать её на разговор.

Нужно было разузнать больше, и у меня как раз имелись источники информации, которые должны были что-то слышать от матери. Сёстры всё ещё приходили в себя после наших поцелуев, с мечтательными улыбками на лицах и затуманенными взглядами, а угрюмый братец как раз вернулся с разведки и теперь сидел в сторонке, всем своим видом демонстрируя недовольство миром.

— Семейный совет, — объявил я, и все собрались вокруг меня. — Мне нужно знать всё, что вы слышали о Гее.

Посейдон нахмурился, явно не понимая, к чему это.

— Гея? Праматерь? Зачем тебе она?

— Затем, что она может стать нашей союзницей против отца. Рассказывайте всё, что знаете, любые обрывки, любые слухи, любые истории, которые вам рассказывала мать.

Деметра заговорила первой, задумчиво накручивая прядь волос на палец.

— Мать редко о ней говорила. Только то, что Гея очень древняя и очень могущественная, и что даже отец относится к ней с почтением. Ещё она упоминала, что Гея помогла отцу когда-то давно, дала ему оружие против его собственного отца.

— Ты не помнишь, как его звали? — уточнил я.

— Кажется, Уран, а ещё мать говорила, что Гея не терпит, когда её детям причиняют зло, и что она способна на многое ради их защиты.

Это уже было интересно и совпадало с тем, что я помнил из мифов.

Гера добавила, скрестив руки на груди:

— Я слышала разное, кто-то говорит, что Гея это сама земля, не богиня, живущая где-то отдельно, а именно земля под нашими ногами. А кто-то, наоборот, утверждает, что пару раз видел её воочию и что она по желанию могла растворяться в земле.

— И как с ней связаться? — спросил я.

Гера пожала плечами.

— Этого никто не говорил. Думаю, она сама решает, когда и с кем разговаривать.

Гестия тихо добавила:

— Мать однажды рассказывала мне, что в древние времена к Гее обращались за советом. Но как именно, она не уточняла. Только сказала, что нужно найти место, где земля сильнее всего, или как-то так.

Посейдон фыркнул.

— Земля везде под ногами. Как она может быть где-то сильнее?

— А ты помолчи, — огрызнулась Гера. — Сам-то что знаешь?

Посейдон насупился, но всё же выдавил:

— Мать говорила, что Гея спит большую часть времени. Что она устала от всего и просыпается только когда что-то действительно важное происходит.

Я задумался, пытаясь соединить все эти обрывки воедино. Гея олицетворяет землю, она чувствует всё, что происходит на поверхности. Она спит, но просыпается, когда её дети страдают. К ней обращались в местах, где земля сильнее всего.

Где земля сильнее всего? Что это вообще значит? Если подумать логически, чем глубже лезешь в землю, тем её больше, тем она, по идее, сильнее. Ядро планеты было бы самой сильной частью, но это если рассматривать с точки зрения обычного человека, а здесь всё работало иначе, через аспекты и божественную силу. Хотя, может, принцип тот же? Чем ближе к глубинам, тем ближе к сути земли, к её сердцу.

Самые глубокие места на земле... В моём мире это была Марианская впадина, но там океан, и, хотя под водой тоже земля, думаю, там её сила будет не на пике, слишком много воды между тобой и сутью земли. А вот вулканы это уже интереснее. Они уходят глубоко вниз, туда, где земля раскалена и жива, где магма поднимается из самых недр. Там земля не просто есть, там она активна, она движется, она дышит. Может, это и есть те места, где она сильнее всего?

Это было только моё предположение, и я вполне мог ошибаться. Но других зацепок у меня не было, а сидеть и ждать, пока Кронос найдёт нас, я не собирался.

— У меня есть мысли по этому поводу, — сказал я. — Надеюсь, они окажутся верны и всё сработает.

— А если не сработает? — спросил Посейдон скептически.

— Тогда придумаем что-то другое, но попробовать в любом случае стоит.

Гера посмотрела на меня с сомнением.

— Ты уверен, что она нам поможет, а не обозлится на то, что мы её потревожили?

— Как я могу быть уверен? Я с ней ни разу не разговаривал и даже не видел. Но другого быстрого варианта разобраться с папашей я не вижу, так что придётся рискнуть.

— Это опасно, — тихо сказала Гестия, с явным беспокойством в голосе.

Деметра подошла сзади и обняла меня, прижавшись щекой к моей спине.

— Он справится, — сказала она так, будто это был неоспоримый факт. — Он всегда справляется.

Глава 6

Оставив сестёр и брата в роще у ручья, я запомнил приблизительные ориентиры, чтобы потом без труда отыскать дорогу обратно. Девушки просились со мной, каждая со своими аргументами, но толку от них в этом деле было бы немного, так что я проявил твёрдость и отказал. Как ни странно, самая убийственная просьба, от которой я чуть не прогнулся, поступила от Гестии. Она потупила глазки, прижалась ко мне всем телом и прошептала, что поможет мне восстановиться после дороги. Благо мой дух крепок, пусть и пошёл трещинами от такого предложения. Посейдону же строго наказал охранять лагерь и не высовываться, пригрозив очередным воспитательным подзатыльником в случае неповиновения, и судя по его кислой роже, угроза была воспринята всерьёз.

А потом я побежал.

Ноги несли меня вперёд с такой скоростью, что деревья по сторонам слились в сплошную зелёную стену. В какой-то момент воздух вокруг стал густым и плотным, будто я пробивался сквозь невидимый кисель, и каждый шаг требовал чуть больше усилий, чем предыдущий. Сопротивление ветра на такой скорости было колоссальным, оно облепляло тело, давило на грудь и пыталось столкнуть назад, но я пробивался сквозь него, оставляя за собой вихри взбаламученного воздуха.

Мне нужно было сориентироваться, понять, в какую сторону двигаться, и для этого требовалась высота. Разогнавшись до предела, я оттолкнулся от земли со всей силой, какую только мог вложить в этот толчок, грохот от удара прокатился по округе подобно раскату грома. Тело взмыло вверх, пробивая слои воздуха, и мир подо мной начал стремительно уменьшаться, превращаясь в лоскутное одеяло из лесов, рек и холмов. На мгновение я завис в высшей точке, там, где воздух становится разрежённым и холодным, и успел заметить на горизонте очертания чего-то гигантского и тёмного, в форме горы.

Приземление вышло жёстким. Ударная волна разошлась во все стороны, повалив ближайшие деревья и оставив в земле заметную воронку, но я не стал задерживаться и разбежавшись, снова прыгнул, устремляясь к своей цели.

Запомнив все ориентиры, позволил себе немного безумия.

Прокрутившись в воздухе, я перевернулся на спину и раскинул руки в стороны, глядя только в небо. Бескрайняя синева раскинулась надо мной, ветер ревел в ушах, холодил кожу и трепал волосы, а тело падало и падало, не зная, сколько ещё осталось до земли. Где-то внутри проснулся страх, первобытный ужас перед падением в неизвестность, когда не видишь, куда летишь, и не знаешь, насколько сильным будет удар. Желудок сжимался от невесомости, инстинкты кричали, что нужно перевернуться, увидеть землю, подготовиться, но я не позволял себе этого сделать. Секунды растягивались, свист ветра превращался в рёв, и я наслаждался этим страхом, смаковал его, потому что это была моя человеческая часть, последняя ниточка, связывающая меня с тем, кем я был когда-то.

Удар о скалистую землю прозвучал как взрыв, камень разлетелся в стороны, принимая моё тело. Я полежал так немного, глядя в небо сквозь края собственного кратера и ощущая слабую, но вполне реальную боль от падения. Улыбка сама собой расползлась по лицу.

Выбираясь наружу, я невольно вспомнил Халка из старого фильма, где тот точно так же выкарабкивался из воронки, и это сравнение заставило меня рассмеяться вслух. У меня, видимо, синдром восьмиклассника прорезался, но это было чертовски круто, осознавать, что я мог бы сойтись в рукопашную с тем зелёным монстром и у меня были бы неплохие шансы.

Я сжал руку со всей силы и почувствовал эту мощь в каждом мускуле, даже позу бодибилдера принял, напрягая мышцы и любуясь тем, как они перекатываются под кожей. Да, у меня определённо поехала крыша, но остановиться от наслаждения тем, что я теперь имею, было попросту невозможно.

Правда, в этой ситуации были и минусы. Из-за прорезавшихся детских эмоций и всех этих выкрутасов я угробил мой единственный предмет гардероба, и теперь ветерок холодил места, которые холодить был не должен.

— Мда, ну и стоило ли оно того? — пробормотал я, оглядывая себя. — Так и знал, что в комиксах нас обманывали. Ну не могли те треники переживать то, что они переживали.

Вспомнив ощущение свободного падения, понял, что всё-таки стоило.

Заглянув в кратер, я увидел там жалкие ошмётки моей набедренной повязки. Пришлось потратить время на поиски прочных веток и широких листьев, сплести из них нечто, отдалённо напоминающее одежду, и закрепить так, чтобы не развалилось при следующем прыжке. Но могу сказать, что рукоделие явно не моё, потому что эта конструкция разлетелась даже не от прыжка, а от обычного, ну ладно, почти обычного бега. Пару раз поправлял и перевязывал, прежде чем этот ужас развалился окончательно. Ладно, если получится найти Гею, у неё попрошу. Бабушка как-никак, пусть хоть одежды подкинет.

Начав ускоряться и бежать к той огромной штуке, которую заметил в прыжке, я попутно размышлял о том, что надо бы продумать новую систему тренировок. Слишком просто стало жить после выхода из качалки имени Кроноса, слишком легко давались движения, которые раньше требовали запредельных усилий. Без того давления, без постоянного сопротивления его плоти я даже не представлял, что в этом мире способно по-настоящему напрячь мои мышцы.

Спустя ещё несколько прыжков, на этот раз без лишней акробатики, я добрался сначала до горного хребта, перемахнул через него одним толчком и наконец увидел свою цель.

Вулкан возвышался над окрестностями как гигантский чёрный клык, вонзённый в небо. Он был настолько огромен, что наверняка являлся чем-то из мифов, каким-нибудь легендарным местом. Может, это та самая Этна, хотя вполне может быть, что и обычный вулкан, просто здоровенный и древний.

Взобравшись наверх парой прыжков, я заглянул внутрь. Жерло уходило вниз на несколько сотен метров и терялось в багровом полумраке, где тусклым светом мерцала магма. Она была не такой, какой я привык её видеть в документальных фильмах, не бурлящей и активной, а скорее вялой и почти застывшей. Поверхность покрывала толстая чёрная корка, и сквозь её трещины проглядывали раскалённые оранжевые прожилки.

Недолго думая, я сделал глубокий вдох и спрыгнул вниз.

Стены жерла проносились мимо всё быстрее, и с каждым метром падения жар нарастал, обволакивая тело плотным горячим воздухом. Запах серы и раскалённого камня забивал ноздри, а багровое свечение снизу становилось всё ярче, превращаясь из тусклого мерцания в настоящее зарево. Когда я наконец приземлился на узкий каменный выступ у самой поверхности магмы, жар ударил в лицо с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание.

Присев на корточки, я заглянул вниз. Лава медленно колыхалась подо мной, вязкая и тягучая, а чёрная корка на её поверхности то и дело трескалась, обнажая ослепительно оранжевое нутро, и тут же застывала снова. От неё исходил жар, из-за которого воздух над магмой дрожал и плыл, искажая очертания противоположной стены жерла.

Я протянул руку и пробил эту корку пальцем.

Вытащив его назад, я нахмурился. Моя кожа была крепка, я это знал, ведь сам старался прогонять через неё энергию и укреплять всеми доступными способами. Но на пальце появились волдыри и довольно серьёзные повреждения. Пока я смотрел, края ран начали стягиваться, новая кожа наползла на повреждённые участки, и через несколько секунд от ожогов не осталось и следа.

Задумавшись, я почувствовал, как на лицо вылезает ухмылка. Просил тренировку? Вот тебе тренировка.

Разорвав рукой застывший участок коры, я расчистил себе что-то вроде проруби, через которую виднелась раскалённая оранжевая жижа. Хрустнул шеей, попрыгал немного на месте, разминая мышцы.

— Будет чертовски больно, — сказав это, я подпрыгнул и с криком «Кратос, мой брат!» запрыгнул туда с ног.

Магма оказалась штукой куда более плотной, чем я ожидал. Она давила со всех сторон, густая и тягучая, каждое движение давалось с огромным трудом, будто я пытался плыть через расплавленный металл. Хотя, возможно, так оно и было, поди разбери, где тут кончается магма и начинается что-то ещё. Эта густая масса при этом активно меня прожигала, проникала в каждую пору, в каждую трещинку на коже, и жрала, жрала, жрала.

Пока магма добралась от ног до головы, от нижней части тела по ощущениям почти ничего не осталось. Боль была адской, и это ещё мягко сказано. Я чувствовал, как сгорает кожа, как лопаются волдыри, не успевая даже толком образоваться, как огонь добирается до мышц и начинает пожирать их слой за слоем. Магма залепила глаза, уши, нос, и весь мир превратился в сплошное оранжевое пекло.

На остатках сознания я еле выбрался обратно на выступ. Тело дымилось, кожа свисала обугленными лоскутами, и первые несколько минут просто лежал, глядя в багровый полумрак жерла и пытаясь вспомнить, как дышать. Потом погрузился в медитацию и начал активно гонять энергию по телу, направляя её к повреждённым участкам. Боль постепенно отступала, сменяясь знакомым зудом восстанавливающихся тканей.

Что-то тут было не так, но я пока не мог понять, что именно. Да, вулкан и бешеные температуры, это понятно. Но я бог, причём не самый слабый, меня не должно было так плавить. Даже с учётом того, что это магма, урон казался каким-то несоразмерным.

Немного отдышавшись, я нырнул снова.

Боль была ужасающей, но когда я укреплял череп и пускал по нему трещины в папашиной утробе, было намного больнее. От каждой такой трещины я вырубался, а тут даже дотянул до берега, можно сказать лайтовый уровень.

Второй раз продержался чуть дольше, может на пару секунд, прежде чем сознание снова начало меркнуть. Третий раз ещё немного. Каждое погружение заканчивалось одинаково: я кое-как выбирался на выступ, обгоревший до костей, и начинал долгий процесс восстановления.

После пятого или шестого раза мне наконец удалось найти причину такого мощного эффекта плавления.

Когда я медитировал и направлял энергию к обожжённой коже, то ощущал на её поверхности что-то чужеродное. Тонкий слой, почти неуловимый, который оставался после контакта с магмой. Сначала я принимал это за остатки жара, но наконец понял, что это нечто совсем другое. Какая-то энергия, принадлежащая самому огню.

Избавиться от неё оказалось непросто. Она разъедала кожу на каком-то духовном уровне, усиливая физический эффект от ожогов. Чтобы её смыть, требовалась целая прорва моей собственной энергии, и это было слишком затратно. Подумав, я пришёл к выводу, что толку от такого подхода мало. Кожа пусть и становилась прочнее, но слишком медленно, совершенно несоразмерно боли и усилиям.

Тогда я решил зайти с другой стороны. Вместо того чтобы выталкивать эту чужую энергию, попробовал соединить её со своей собственной, вплести в восстанавливающуюся кожу.

Процесс оказался мучительно медленным. Энергия огня не желала подчиняться, она была дикой и своенравной, и каждая попытка интегрировать её в тело отзывалась новыми вспышками боли, но я не отступал. Раз за разом нырял в магму, обгорал, выбирался, медитировал и работал с этой огненной энергией, постепенно приучая её к себе.

Не знаю, сколько это продолжалось, но счёт явно пошёл на дни. Меня это мало волновало, появилась цель, которую я должен был покорить, и всё остальное отошло на второй план.

Самым болезненным было заставлять себя открывать глаза под магмой. Она выжигала их изнутри, и регенерация едва успевала справляться. Ощущение такое, будто тебе раз за разом втыкают раскалённые иглы прямо в зрачки. Но я заставлял себя смотреть, заставлял глаза привыкать и перестраиваться.

С каждым погружением перемены становились всё заметнее. Новая кожа, нарастающая поверх ожогов, была плотнее, грубее, и в ней ощущалось присутствие огненной энергии, которую я так упорно пытался приручить. Она становилась частью меня, и с каждым разом магма обжигала чуть слабее, из-за чего я мог держаться в ней чуть дольше.

Когда я наконец почувствовал, что тело достаточно адаптировалось, чтобы практически не получать повреждений от верхних слоёв, то решил нырнуть глубже. Я погрузился и позволил течению нести себя.

Сначала всё шло как обычно. Жар обволакивал тело со всех сторон, магма давила и прожигала, но боль была уже терпимой, привычной. Я погружался всё глубже и глубже, мимо проносились пузыри раскалённого газа и куски затвердевшей породы, которые течение несло в том же направлении.

С каждым метром жар усиливался. Магма из вялой и густой превращалась во что-то более жидкое, её цвет менялся от тёмно-оранжевого к ослепительно белому. Кожа начала гореть быстрее, чем я мог её исцелять, и где-то на краю сознания зазвенел тревожный колокольчик. Пора бы вынырнуть и восстановиться, это явно новый уровень для покорения и на нём нужно задержаться для тренировки.

Но в этот момент я ощутил кое-что ещё.

Это было трудно описать, не звук, не образ, а скорее присутствие. Что-то огромное и древнее, разлитое в самой сути этого огня. Чем глубже я погружался, тем отчётливее становилось это ощущение, будто магма была не просто расплавленной породой, а чем-то... живым. Такое понимание душевного спокойствия не добавляло, и я решил дать по тапкам со всей силы.

Но, видимо, не я один почувствовал чужое присутствие.

Течение вдруг усилилось и потянуло меня вниз с такой силой, что все попытки сопротивляться оказались бесполезными. Я рванулся вверх, но магма сомкнулась вокруг, густая и неумолимая, она поволокла меня ещё глубже.

В попытках разобраться, что за тварь меня схватила, я погрузился в это смутное ощущение и понял, что нахожусь в полной заднице. У этой штуки не было мыслей, не было ничего, что можно было бы назвать интеллектом, по крайней мере, в привычном понимании. Это было нечто куда более древнее и фундаментальное. Дух вулкана, существовавший с тех самых пор, как Гея создала этот мир. За бесчисленные годы он вобрал в себя саму суть огня, стал воплощением его концепции.

И эта концепция была проста: сжигать.

Огонь не знает пощады, огонь не знает различий. Огонь пожирает всё, что попадается на его пути, и остановиться не может, потому что это противоречит самой его природе. Этот вулкан не хотел меня убить в том смысле, в каком хочет убить враг. Он просто не мог отпустить то, что оказалось в его власти. Он должен был сжечь меня до конца, превратить в пепел, потому что таков огонь.

Я грёб изо всех сил, руки разрезали густую магму, ноги превратились в мотор, но толку это не приносило, каждое движение давалось всё труднее. Течение не ослабевало, а жар продолжал расти, и я чувствовал, как моя кожа сгорает слой за слоем, не успевая восстанавливаться.

В экстремальных ситуациях ты делаешь вещи невообразимые. Вот и я начал выжимать всё, что у меня было. Потянул энергию с такой силой, что пуповина, которая связывала меня с иным измерением, чуть ли не порвалась, перекачивая бешенные объёмы. Я бросал всё на регенерацию, но это было всё равно что тушить лесной пожар стаканом воды. Тело горело, мышцы превращались в уголь, и я понимал, что мои запасы не бесконечны.

Всё, что генерировало сердце, тоже шло на восстановление. Я даже представить не мог, что смогу управлять таким количеством энергии одновременно. На какое-то мгновение стало легче, регенерация ускорилась, кожа начала восстанавливаться быстрее. Но магма вокруг словно почувствовала это и взревела с новой силой.

Температура подскочила ещё выше. Всё вокруг приобрело ослепительно белый цвет с голубоватым отливом. Мои глаза выжгло мгновенно, и я даже не пытался их восстанавливать, лишь уплотнил энергией тот участок, чтобы огонь не добрался до мозга.

Паника, настоящая, животная паника поднялась из глубин сознания. Она кричала, требовала бежать, спасаться, делать хоть что-нибудь. Повезло, что божественное сознание и гордость не позволяли упасть в эту пучину безумия, и крохи здравомыслия продолжали искать пути решения.

Тогда я вспомнил об огненной энергии, которую интегрировал в кожу. Может быть, если я использую её, если соединюсь с этой стихией, она примет меня как своего?

Это была отчаянная мысль, но другого выхода я не видел.

Я потянулся к той огненной энергии, которая стала частью меня. Нащупал её, ухватился и попытался раскрыть, расширить, использовать как мост между собой и бушующим вокруг инферно.

И мир взорвался болью.

Удержать сознание стоило невероятных усилий, но я понимал, что если отключусь, то уже навсегда. Осознание глупости моего поступка пришло мгновенно, теперь огонь сжигал меня не только снаружи, но и изнутри, Well done, как говорится. Пламя вспыхнуло в каждой клетке, в каждом нерве, в каждой молекуле моего существа, и вся духовная составляющая занялась огнём, служа для него топливом. Мне показалось, что будь моя душа не божественной, она бы мгновенно стала пеплом.

Инстинкт выживания взял верх над всем остальным, и я собрал всё, что у меня оставалось, каждую каплю энергии, каждый обрывок силы, и швырнул на регенерацию, просто отчаянно пытаясь не сдохнуть в ближайшие секунды.

И вот тогда, балансируя на грани между жизнью и смертью, когда тело было наполовину живой плотью, наполовину угольком, ко мне вдруг пришло осознание. Страх и все эти отчаянные трепыхания будто отошли на задний план, уступив место идее, которая стала в этот момент важнее всего остального. Всё моё естество сконцентрировалось на ней, и больше ничего не существовало.

Огонь это не враг, с которым можно сражаться, и не стихия, которую можно укротить. Огонь это сама суть изменения, вечное движение, которое никогда не останавливается. Он горит, и в этом горении всё преображается, одно умирает, другое рождается, и так без конца. Вода течёт вниз не потому что хочет, ветер дует не по своей воле, и огонь сжигает не из злобы, он просто не может иначе, потому что такова его природа.

В голову тут же ворвались образы, пытаясь сбить меня с этой мысли. Люди у костра, греющие руки над пламенем. Кузнец, управляющий жаром горна. Повар, регулирующий огонь плиты. Они отталкивали меня от понимания, путали, нашёптывали: но ведь люди научились контролировать огонь, укротили стихию, заставили её служить себе?

Я пробивался сквозь эти образы, сквозь эту ложную очевидность, и наконец прорвался.

Люди никогда не укрощали огонь. Они лишь договаривались с ним, создавая условия, в которых он горел так, как им нужно. Давали ему топливо и направление, ограничивали пространство, но никогда не командовали самим пламенем. Заставить огонь не жечь невозможно, это всё равно что злиться на закон тяготения за то, что ты упал.

И чем глубже я погружался в это понимание, тем больше видел.

Огонь был везде, во всём. Солнце горело в небе, согревая землю и давая жизнь всему живому. Кровь горела в жилах, неся тепло и энергию каждой клетке тела. Мысли горели в разуме, освещая путь сквозь тьму незнания. Даже камни, казавшиеся мёртвыми и холодными, хранили в себе память о том огне, что когда-то создал их в глубинах земли.

Всё, что существует, существует благодаря какому-то внутреннему огню, той искре, что отделяет живое от мёртвого, движущееся от застывшего. Огонь пронизывал мироздание насквозь, был его основой и его сутью, и всё в конечном итоге могло быть сведено к нему. Всё обменивалось на огонь, и огонь обменивался на всё.

Дерево становится пеплом, пепел питает землю, земля растит новое дерево, и так без конца, и в центре этого круговорота всегда стоял огонь, тот, кто забирал старое и освобождал место для нового.

Созидание и разрушение не были противоположностями. Они были двумя сторонами одного процесса, двумя ликами одной монеты, и этой монетой был огонь. Нельзя создать что-то новое, не разрушив старое. Нельзя родиться, не умерев в прежней форме. Каждый рассвет это смерть ночи, каждый вдох это смерть выдоха, и огонь был тем, кто проводил эту границу, тем, кто превращал одно в другое.

И в этот момент, когда понимание достигло своей полноты, что-то шевельнулось в самой глубине моего существа. Там, где спала моя божественная суть, ещё не оформившаяся, ещё не нашедшая своего выражения, что-то откликнулось на эту истину. Огонь не просто вошёл в мои владения, он занял своё место в структуре моего будущего закона, стал той связующей нитью, которая однажды соединит все остальные аспекты воедино.

Я чувствовал, что моя истинная природа лежит где-то глубже, в иных измерениях бытия, что огонь это лишь часть чего-то большего. Один пазл в картине, которую мне ещё только предстояло собрать. Но сейчас это не имело значения, я перестал сопротивляться и принял его как часть себя.

Моя божественная суть пробудилась и откликнулась на это понимание. Та пуповина, что связывала меня с иным измерением, видоизменилась и расширилась, будто я получил свой собственный участок в том бесконечном океане энергии, и теперь вместо одной тонкой нити в меня вливались два полноценных потока. А навстречу им устремился огонь Этны, признавший во мне что-то родственное. Три потока слились воедино и хлынули к сердцу, к тому центру, который должен был принять и распределить всю эту силу.

И тут начался ад.

Моё сердце уже было источником энергии, которую я позаимствовал у отца. Я был очень рад этому генератору, он давал мне силу без необходимости тянуть её извне, но сейчас, когда огонь попытался занять это место, энергия воспротивилась. Она отказывалась исчезать, отказывалась смешиваться, отказывалась уступать, и две силы столкнулись прямо в центре моей груди.

Огонь не привык, чтобы ему сопротивлялись. Он обрушился на эту энергию со всей своей мощью, пытаясь выжечь, уничтожить, расплавить. Но энергия не поддавалась, она была чем-то таким же фундаментальным, таким же древним и неуничтожимым, как сам огонь.

Тогда огонь решил уничтожить то, в чём эта энергия пряталась.

Моё сердце вспыхнуло.

От такого кардинального решения мне захотелось завизжать как девочка. Боль была такой, что смерть от шока казалась вполне реальной возможностью, но с тем количеством энергии, что сейчас было в моём распоряжении, это было невозможно, она просто не позволяла мне умереть. Мне бы хотя бы упасть в спасительное забытьё, но что-то удерживало сознание на месте, не позволяло провалиться в тьму, заставляло ощущать каждое мгновение того, как моё собственное сердце превращается в уголь. Я чувствовал, как сгорают мышечные волокна, как лопаются камеры, как огонь пожирает орган, который качал мою кровь. Хотелось кричать, но не было воздуха. Хотелось вырубиться, но меня держали в сознании. Оставалось только терпеть и наблюдать за этой экзекуцией.

И тогда, понимая, что раз уж оказался в такой глубокой жопе, то этим надо воспользоваться по полной, я начал действовать.

Мысли путались, рассыпались от боли, но я заставил себя сосредоточиться. Если огонь собирается переделать меня, то пусть делает это так, как нужно мне. Я начал транслировать свои желания и образы огню и всем энергиям, что бушевали внутри. Я представлял идеальное тело, идеальное оружие, и посылал эти образы в самую гущу трансформации, задавая направление для всего, что должно было последовать.

На месте сгоревшего сердца начало формироваться новое.

Огненная энергия уплотнялась и кристаллизовалась, превращалась в твёрдую субстанцию, следуя тем образам, что я ей послал. Я почувствовал, как в груди рождается обсидиан, чёрный вулканический камень, выкованный в глубинах Этны, пронизанный прожилками застывшей магмы, которые вспыхивали оранжевым светом с каждым сокращением. Новое сердце, больше прежнего, тяжелее, мощнее.

Но та энергия, осколок отца, никуда не делась.

Она не могла быть уничтожена, и когда обсидиановое сердце начало обретать форму, эта энергия тоже нашла себе место. Она оплела новое сердце паутиной тонких прожилок призрачно-синего цвета, холодных и мерцающих. Они вросли в обсидиан, переплелись с огненными венами, и два начала, которые только что пытались уничтожить друг друга, вдруг нашли равновесие.

Я не понимал, какой кусок отцовского закона невольно оторвал и привил себе. Много раз пытался разобраться в природе этой энергии, но толку не было, как и сейчас нет. Просто сила, которая генерировалась сама по себе.

Когда обе энергии наконец закрепились, когда огонь и синие прожилки срослись воедино, новое сердце ожило.

Первый удар был таким мощным, что я почувствовал его во всём теле, от макушки до кончиков пальцев. Второй последовал почти мгновенно, третий, четвёртый, и сердце забилось с такой скоростью, что отдельные удары слились в сплошной гул. Мне показалось, что грудь сейчас разорвёт от этой бешеной вибрации, огненная кровь хлынула по сосудам, и всё тело запылало изнутри.

А потом сердце остановилось.

Один удар, после которого я думал, что оно застыло навсегда, но слава всем энергиям, через некоторое время последовал ещё удар. Потом оно начало медленно ускоряться, удар за ударом набирая ритм, пока не нашло тот темп, который устраивал обе энергии.

Следом за сердцем начала меняться кровь. Божественный ихор впитал огненную энергию и превратился во что-то совершенно новое. Я думал, что в этом поучаствует и другая энергия, но она, видимо, как была генератором, так им и осталась, просто увеличивая количество самого огня, подпитывая весь процесс. С каждым ударом по сосудам разливалась субстанция, несущая в себе дикий жар, и стенки сосудов перестраивались, укреплялись, становились способными выдержать жидкий огонь, который теперь бежал по ним.

Потом настала очередь костей.

Мне было сложно что-то представить, на ум приходил лишь Росомаха и его адамантовый скелет, но мысли были какими-то смутными. В итоге мой образ закрепился просто как сверхпрочный сплав, идеально подходящий к костям, посыл был неточным и мне оставалось молиться, чтобы всё прошло хорошо.

Хруст стоял ужасающий, всё превратилось в пыль. Огненная энергия не просто проникала в костную ткань, она перемалывала её изнутри, дробила на мельчайшие фрагменты, но при этом каким-то невообразимым образом сохраняла общую структуру скелета. Каждая кость превращалась в кашу из костной муки и расплавленных минералов, и в эту кашу вливался огонь, смешиваясь с ней, пропитывая каждую частицу и воссоздавая всё с нуля. Когда процесс завершился, мой скелет стал чем-то средним между костью и каким-то неизвестным мне сплавом, тяжелее прежнего, твёрже, но при этом сохранившим гибкость и эластичность. Внутри обновлённых костей формировался новый костный мозг, способный производить то подобие крови, что теперь бежала по моим сосудам.

Мышцы сгорели и выросли заново.

Старые волокна превратились в пепел, и я на мгновение ощутил ужасающую пустоту, когда под кожей не осталось ничего, кроме костей, органов и энергии. Но тут же на месте сгоревших тканей начали формироваться новые, пронизанные сетью огненных нитей, которые сплетались с мышечными волокнами и становились их неотъемлемой частью. Волокна перестраивались, сжигались, отрастали и снова переплавлялись, спрессовывались и уплотнялись слой за слоем, будто кузнец закалял дамасскую сталь, складывая её тысячи раз, пока не получил то совершенство, к которому стремился.

Потом огонь добрался до внутренних органов, и я понял, что сейчас начнётся настоящая веселуха. Перед началом их преображения я попытался представить кого-то наподобие примархов и космодесантников с их чудовищной выживаемостью, но мысли резко выбило очередной волной боли. Впрочем, намерение я передать успел.

Лёгкие вспыхнули первыми. На их месте практически мгновенно появились новые, пронизанные сетью огненных капилляров, которые могли извлекать энергию не только из воздуха, но и напрямую из жара вокруг. Теперь я мог дышать огнём так же легко, как обычным воздухом, а если понадобится, мог бы обходиться без дыхания вообще, насыщая кровь одним только теплом или любой другой энергией, которую смогу извлечь.

Печень и почки переплавились следующими. Огонь выжег из них всё лишнее, все накопившиеся шлаки и несовершенства, и перестроил их структуру так, чтобы они могли фильтровать не только обычные токсины, но и чужеродные энергии. Теперь отравить меня было бы практически невозможно, любой яд сгорал бы в этих органах раньше, чем успевал причинить вред.

Желудок и кишечник изменились так, что я почувствовал это особенно остро. Они стали способны переваривать практически что угодно, извлекая энергию из любой материи. Камни, металл, сырое мясо, ядовитые растения, всё это теперь могло стать пищей, если понадобится. Огонь внутри этих органов был постоянным, тлеющим, готовым вспыхнуть в любой момент и обратить в энергию всё, что попадёт внутрь.

Но самое важное происходило с тем, как все эти органы соединялись в единую систему.

Теперь огненная энергия пронизывала их насквозь, создавая новую сеть, параллельную обычной. Сердце качало огненную кровь, лёгкие насыщали её жаром, печень очищала от чужеродных примесей, почки выводили отработанную энергию, и всё это работало как единый механизм, настроенный с невообразимой точностью.

Каждый орган был связан с каждым, каждый поддерживал каждого, и если один из них повредится, остальные могли взять на себя часть его функций, пока он восстанавливается.

Но главное было даже не в этом. Эта сеть оказалась невероятно эффективной в плане распределения энергии. Теперь каждая капля силы, поступающая в тело, проходила через огненную сеть и распределялась с минимальными потерями, ничего не терялось по дороге, ничего не рассеивалось впустую.

А ещё я понял, что могу существовать практически в любой среде. В воде, в пустоте, в ядовитом газе, где угодно. Пока оставалась связь с измерениями, пока сердце качало энергию, моё тело могло насыщать себя этой силой напрямую, минуя необходимость в воздухе, еде или воде. Органы просто переключались в другой режим, питаясь чистой энергией вместо обычных ресурсов. Конечно, это было не бесплатно, энергия тратилась быстрее, чем при обычном существовании, но теоретически я мог провести в открытом космосе столько времени, насколько хватит моих резервов. Для богов это наверняка не являлось чем-то выдающимся, они могли творить подобное силой своих концепций и божественной природы. Но я мог делать это просто своим телом, чистой физиологией, без привлечения каких-либо законов.

Регенерация, которой я так гордился раньше, тоже претерпела изменения. Теперь за неё отвечала не просто божественная энергия, текущая по телу, а целая распределённая система. Костный мозг непрерывно производил новые клетки крови, насыщенные огнём. Печень могла мгновенно перенаправить ресурсы к повреждённому участку. Сеть огненных капилляров, пронизывающая каждый орган, служила экстренным каналом доставки энергии туда, где она нужнее всего. Даже если мне оторвут руку, культя начнёт затягиваться в ту же секунду, а при достаточном количестве энергии конечность отрастёт практически мгновенно.

Когда начала меняться кожа, мне в голову пришёл образ, яркий и чёткий. Орихалк, легендарный металл богов, о котором я читал ещё в прошлой жизни. Самые крепкие доспехи из всех, что встречались мне в фэнтези. И главное, я был уверен, что в этих гребаных мифах он точно есть. Огонь откликнулся на моё желание.

Вот тогда ушло колоссальное количество энергии.

Я почувствовал, как резервы, казавшиеся бесконечными, начали стремительно таять. На моём лице появилась бы мерзкая ухмылка от собственной наглости и важности, но боль тут же напомнила о себе с удвоенной силой.

Огонь вплавлял в кожу частицы орихалка, формируя под её поверхностью сеть микроскопических пластин, невидимых глазу, но невероятно прочных. А с учётом того количества энергии, что ушло на закалку этого магического металла, о его прочности можно было лишь догадываться.

Глаза и мозг были последними.

Здесь мне пришло в голову желание видеть больше и иметь больше возможностей разума. Я вспомнил о тех удивительных случаях из прошлой жизни, когда у людей из-за гидроцефалии черепная коробка была почти полностью заполнена жидкостью, а мозг, сжатый до тонкого слоя вдоль стенок черепа, каким-то образом продолжал функционировать нормально. Нейроны перестраивались, создавали новые связи, и человек жил обычной жизнью, даже не подозревая, что его мозг занимает лишь малую часть положенного объёма. Я хотел себе нечто подобное, только не вместо основного мозга, а в дополнение к нему.

Я почувствовал, как формируются новые глазные яблоки, как огонь перестраивает их структуру, вплетая в сетчатку новые рецепторы. Но самое интересное происходило внутри черепа. По внутренней поверхности черепной коробки распространилась сеть тончайших прожилок, похожих на корни дерева, которые оплели кость изнутри и соединились с мозгом в тысячах точек. Это был второй мозг, вынесенный на стенки черепа, способный обрабатывать информацию параллельно с основным и брать на себя часть нагрузки, когда это необходимо.

В радужке проступили тонкие прожилки, оранжевые с золотым отливом, пульсирующие в такт ударам обсидианового сердца. Когда зрение наконец вернулось, мир выглядел иначе. Я видел тепло, будто смотрел через тепловизор, различая малейшие градиенты температур. Живые существа, если бы они тут были, светились бы для меня как факелы в темноте, и спрятаться от такого взгляда было бы невозможно.

К волосам у меня особенных требований не нашлось, лишь красота и крепость. Когда и они отросли, хватка вулкана наконец ослабла. Я почувствовал что-то вроде одобрения и порицания одновременно, будто родственник узнал, что ты потратил слишком много денег, но на благое дело. Вроде и правильно поступил, но теперь копить всё по новой.

Я мог дышать и видеть, и теперь не чувствовал никакого дискомфорта, находясь в лаве с бешеной температурой. Энергия вокруг знатно ослабла после того, сколько я из неё вытянул, но её всё ещё хватало, чтобы питать моё новое тело. Магма больше не обжигала, она ощущалась как тёплая ванна, привычная и почти уютная.

Но когда боль резко прекратилась, с ней ушло и всё остальное. Все мысли, вся та злость, за которую я держался, чтобы не сойти с ума, всё это исчезло в одно мгновение, оставив после себя звенящую пустоту. Я не знал, что мне делать, не знал, где я, даже не знал, кто я. Всё ментальное топливо выгорело дотла, остался только инстинкт, голое желание оказаться наверху, на воздухе, там, где нет этого бесконечного оранжевого свечения.

Будто услышав это желание, меня подхватило и понесло. Магма расступалась передо мной, течение несло вверх, всё быстрее и быстрее. Я не сопротивлялся, не помогал, просто позволял нести себя, пока меня наконец не выбросило на сушу.

Я сделал первый вдох нормального воздуха с ни с чем не сравнимой жадностью, и сразу же наступила тьма.

Глава 7

Я видел, как в пустоте космоса вспыхивают звёзды, как они проживают свои невообразимо долгие жизни, медленно выгорая изнутри, отдавая накопленный жар окружающей тьме. Видел, как они умирают, одни взрываясь ослепительными вспышками, что озаряли галактики, другие тихо угасая и превращаясь в холодные угольки. Я был внутри каждой из них, был тем самым огнём, что давал им жизнь и в конце концов забирал её обратно.

Огонь был везде, и всё вокруг было огнём. Горело, тлело, вспыхивало с новой силой и снова угасало, чтобы возродиться в ином обличье. Было невероятно приятно ощущать себя частью этого, но на краю сознания билась отчаянная мысль о том, что нужно найти границу. Черту, которая отделит меня от этого всепоглощающего пламени. Мне это было необходимо, я хотел сохранить себя, остаться тем, кем был, но будто в насмешку, границы продолжали стираться, растворяясь в огне.

Огонь требовал свободы, а не рамок, которыми я сам себя сковал. Но я не хотел давать ему эту свободу, боялся и не желал расставаться с тем, что считал своей сутью.

Однако вопреки моей воле воспоминания начали тлеть, будто кто-то закинул старые фотографии в костёр. Сначала загорались края, бумага скручивалась и чернела, потом огонь неторопливо добирался до середины, и образ исчезал, оставляя после себя лишь пепел. Лица людей, которых я когда-то знал, места, где бывал, события, которые что-то для меня значили, всё это горело, и я ничего не мог с этим поделать, как бы отчаянно ни пытался.

Эти воспоминания были самым ценным, что у меня оставалось. Они были доказательством того, кем я являюсь и кем хотел бы остаться навсегда, несмотря на все перемены, которые со мной произошли.

Я сопротивлялся изо всех сил, пытаясь защитить каждый образ, каждое лицо, каждый кусочек прошлого. Но чем сильнее я цеплялся за что-то конкретное, тем яростнее огонь набрасывался именно на это, словно чувствуя мою привязанность и стремясь уничтожить её в первую очередь. Школа вспыхнула и рассыпалась пеплом, стоило мне вспомнить, как мы взрывали коробки от молока на зло учительнице. Работа сгорела дотла, едва я подумал о милой секретарше Вике. Лица друзей, голос матери, запах свежесваренного кофе, всё пожиралось огнём с такой скоростью, что я не успевал даже толком осознать, что именно теряю.

И в какой-то момент, когда от прошлой жизни остались лишь жалкие ошмётки, мне наконец удалось прозреть. Понимание обрушилось внезапно, я сам и был тем пламенем, которое с таким ненасытным аппетитом пожирало образы прошлого. Я был тем, кто так отчаянно жаждал свободы, выхода за рамки, в которые сам же себя и загнал.

Тогда я сделал то, что должен был сделать с самого начала. Перестал сопротивляться, перестал судорожно хвататься за горящие образы и просто позволил пламени делать то, для чего оно предназначено. В тот самый момент, когда я перестал искать границы между собой и огнём, моя божественная душа начала меняться.

Я ощутил, как частица пламени, так долго жаждавшая закрепиться в глубине моего существа, наконец получила возможность войти и занять своё законное место. В этот миг я смог почувствовать, что значит стать тем, кем мне было предначертано стать. Без страха, без боли, без сожалений, без жалости, стыда, без понятий о добре и зле я увидел безграничность всего и смог ощутить, каково это, не задумываться о том, что считал важным.

Всю жизнь мне твердили, что одни вещи важнее других, что есть ценности, ради которых стоит жить и умирать, что мир устроен определённым образом. Но теперь, охваченный пламенем, я вдруг увидел простую истину, я сам накладывал смысл на вещи, события, людей. Сам решал, чему придать вес, сам превращал случайное в необходимое, временное в вечное, безразличное в священное.

Вся моя прежняя жизнь была сложена из правил, которые я принял так давно, что забыл, когда с ними согласился. Мне казалось, что добро и зло это обязательное деление, что время, это месяцы, годы и недели, что значимость некоторых вещей незыблема. Мои страхи, мои желания, моё представление о том, кто я такой и чего достоин, всё это было выбором, который был принят неосознанно.

И всё это расплавилось в огне, теперь передо мной было чистое пространство, в котором можно было строить заново или… не строить. Мне оставалось сделать выбор: придавать вещам смысл, изменить его, или же остаться в состоянии, когда смысла как понятия не существует. И почувствовав мою волю, огонь начал отступать.

Я хотел быть тем, кто знает, что такое свобода, но не является истинно свободным. Кто делит мир на понятия, но может легко отличить выдумку и дорожку, которую он нарисовал для придания миру осмысленности, от самого полотна, на котором он рисует. Да, это лишит меня многого, но такова моя воля.

Воспоминания, превратившиеся в пепел, вспыхнули снова. Я увидел их с такой ясностью, какой не знал никогда прежде. Пламя прорисовывало связи между событиями, показывало, как одно вело к другому, как случайные встречи оборачивались поворотными моментами, как слова, сказанные мимоходом, меняли всё. Без домыслов, без самооправданий, без тех историй, которые мы рассказываем себе, чтобы выглядеть лучше в собственных глазах.

Вернулась школа, вернулись родители, их голоса, их руки, их усталые глаза. Вернулись друзья и те мелочи, которые я давно забыл: запах бабушкиной стряпни, ощущение мокрой травы под босыми ногами, первая клубника, которую я попробовал на вкус. Воспоминания уходили всё глубже, к самому началу, к первому вздоху, когда мир ещё не был разделён на хорошее и плохое, важное и неважное, когда он просто был.

Я смог увидеть и воспоминания Аида: его рождение, недолгую жизнь, и ту душевную боль, которая позволила мне занять его место.

Все фрагменты сложились в единое полотно. Они вплавились в меня настолько глубоко, что теперь ничто не могло бы их вырвать или исказить. Все мои эмоции, страхи, переживания и боль прошли через огонь и вышли из него очищенными, достойными бога, которым я хотел стать.

Всё, что делало меня мной, вернулось на своё место. Но с пониманием простой истины: никто кроме меня не придаст моей жизни смысл, никто кроме меня не решит, что важно, а что нет, никто кроме меня не нарисует путь, по которому я должен идти.

И вот когда моё перерождение полностью завершилось, я позволил себе расслабиться и ощутить всю ту мощь, что теперь принадлежала мне по праву.

Быть огнём оказалось на удивление приятно. Сжигать и возрождать, разрушать и созидать, быть частью вечного танца пламени, который начался задолго до появления первых богов и будет продолжаться ещё долго после того, как последний из них превратится в пыль. Время здесь не имело никакого значения, оно текло мимо меня, совершенно не задевая и не тревожа. Я мог оставаться в этом состоянии вечность, мог наблюдать за рождением и смертью миллионов звёзд. Мог сам становиться звездой и гореть с такой силой, что даже пустота вокруг начинала стонать.

А потом я услышал тихую и нежную мелодию, которая пришла откуда-то извне и заставила всё моё естество встрепенуться. Я с ужасом осознал, что настолько увлёкся ощущением безграничной силы и состоянием единения с огнём, что не мог от него оторваться. Даже помня, что мне нужно бежать к сёстрам, я постоянно откладывал это ещё на чуть-чуть, ещё на одну звезду. Благодаря мелодии я наконец смог прийти в себя и оторваться от могущества, которое затягивало всё глубже и глубже.

Я ухватился за эту мелодию, и рванул к ней, прочь из царства вечного огня. Прежде чем открыть глаза, я сделал вдох полной грудью и почувствовал, как мои новые лёгкие генерируют кучу энергии, как сила разливается в каждой клеточке, как всё тело гудит от переполняющей его мощи. А ещё я ощутил связь с тем измерением, в котором только что был. Первая пуповина, что питала меня энергией с момента рождения, расширилась, но, по сути, осталась прежней, видимо, эта часть для всех богов едина. А вот вторая оплела мою душу и срослась с ней, как корни здоровенного дерева. Это уже сложно назвать пуповиной, скорее огромным каналом, соединяющим меня с аспектом огня.

Только я чувствовал, что мне предстоит пройти ещё долгий путь, чтобы полностью принять власть над ним. Слишком я слаб как умом, так и душой, пусть мне и удалось многое познать и увидеть, пройти процесс перерождения, как духовного, так и физического. Но переварить и принять, предстоит ещё слишком многое, научиться смотреть на мир так, как показал мне огонь, без навязанных рамок и ложных границ. Я отказался от того, чтобы принять всю власть ценой потери себя, а потому мне постепенно придётся осваивать то, что я увидел и почувствовал. Хотя даже сейчас я ощущал ни с чем не сравнимую силу, которую мне дарует власть над огнём, пусть и неполная. Ещё я осознал, что, расширяя и укрепляя эту связь, однажды смогу выйти на другие свои аспекты, которые ждут своего часа.

Перестав размышлять, я открыл глаза, и мир показался мне непривычным после звёзд и космической пустоты. Да и зрение изменилось, я стал видеть гораздо больше, чем раньше, причём не только в обычном спектре, но и в тепловом диапазоне благодаря своим новым глазам. Придётся привыкать к этому встроенному термометру, хотя, признаться, штука полезная.

Мелодия никуда не делась, а потому, приподнявшись на локтях, я всмотрелся в женщину, которая постепенно приближалась ко мне. Сначала она казалась просто красивой, с мягкими чертами лица и глазами цвета молодой листвы. Но чем дольше я смотрел, тем больше видел. Земля, океаны, бескрайние леса, бегущие по равнинам стада, горные хребты, уходящие за горизонт. Её материнская суть притягивала, и я, как полный идиот, начал всматриваться ещё глубже, пытаясь постичь всю её необъятность.

И вот тут-то я понял, какую колоссальную ошибку совершил.

Ментальные и душевные силы, которых и так после трансформации оставалось кот наплакал, испарились в мгновение ока. В царстве огня нормально отдохнуть у меня не получилось не только из-за самой трансформации, но и из-за того величия, в котором я купался, из-за тех масштабов, которые постоянно пытался постичь. Можно сказать, я всё это время качался, но не в физическом плане, а в духовном, и вот теперь расплачивался за собственную жадность. Практически мгновенно, в попытках увидеть как можно больше в этой особе, мой разум стал пустым.

Но одна мыслишка всё же осталась, несмотря ни на что, яркая и чистая – сжечь.

Моё тело воспламенилось мгновенно, колоссальное количество энергии вырвалось наружу, и Этна, почувствовавшая моё пробуждение, откликнулась всплеском магмы и гневным рокотом, от которого содрогнулась земля на многие километры вокруг. Воздух вокруг меня раскалился до такой степени, что начал светиться, превращаясь в плазму, а камни под ногами плавились и стекали вниз багровыми ручейками. Я стал центром небольшого солнца, и это солнце жаждало поглотить всё вокруг.

— Дитя моё, — голос был мягким, почти ласковым, но пробирал до самых костей, — перестань вглядываться в мою суть. Не заглядывай так глубоко, ты и без того слишком ослаблен.

Мне было совершенно неважно, что говорит это существо. Оно должно стать пеплом, как и всё остальное. Температура продолжала расти, и я почувствовал, как начинаю отрываться от земли, как огонь поднимает меня вверх, подхватывая восходящими потоками раскалённого воздуха.

— Каков упрямец, — в её голосе послышалось лёгкое раздражение, вперемешку с чем-то похожим на досаду. — Да и жадности не занимать, так ослабить свою душу в желании познать всё и сразу. Хотя этого стоило ожидать, слишком много силы для столь юного ума...

Она приблизилась ко мне вплотную, совершенно не обращая внимания на жар, который должен был испепелить всё живое. Мой огонь касался её и просто исчезал, это было настолько противоестественно, что где-то в глубине заклинившего разума шевельнулось недоумение. Она протянула руки и притянула меня к себе, я хотел было сопротивляться, начать биться, вырываться, сжечь её дотла, но... не смог.

Потому что почувствовал что-то настолько родное и близкое, что противиться этому было невозможно.

Она снова запела, и мелодия обволокла мой разум, даруя ощущение безопасности, которого я не испытывал, очень давно. Огонь начал слабеть, отступая обратно в тело, мои глаза слипались, и я понимал, что засыпаю, но почему-то это меня совершенно не пугало. А потом наступила тьма, но на этот раз без сновидений.

***

Проснувшись, я не сразу понял, где нахожусь. Проморгался, пытаясь сфокусировать зрение, и увидел перед собой лицо красивой женщины. Только перевёрнутое, потому что я лежал у неё на коленях и смотрел снизу вверх. Вокруг нас была сочная мягкая трава, хотя мы по-прежнему находились внутри вулкана, и должен признать, что это зрелище было настолько сюрреалистичным, что я на мгновение усомнился в реальности происходящего.

Видимо, сон и эта песня помогли мне полностью восстановиться, потому что так хорошо я себя не чувствовал давно. Мысли текли плавно и быстро, энергия наполняла каждую клетку, и даже та опустошённость души, которую я чувствовал перед отключкой, исчезла без следа.

— Приятно познакомиться, праматерь, — сказал я, не торопясь вставать.

В конце концов, кто ещё может похвастаться тем, что лежал на коленях у самой Геи? А это была точно она, сомнений быть не могло. Весь её облик излучал величие и материнскую суть, от которой хотелось свернуться калачиком и ни о чём не думать. Странное желание для того, кто недавно пытался её испепелить, но что поделать.

— И мне приятно, дитя моё, — сказала она, с любопытством изучая моё лицо. — Не думала, что ты сможешь столь многое познать об огне за такой короткий срок. Но не советую тебе быть таким жадным, я впервые вижу, чтобы кто-то так сильно опустошил свою душу.

— Короткий? — я почесал переносицу, решив пропустить мимо ушей вторую часть её замечания, там спорить было не о чем, попался в типичное клише-ловушку жажды могущества. — А сколько прошло времени? Мне показалось, что прошла целая вечность.

— Для огня вечность и мгновение суть одно и то же, — она улыбнулась, и от этой улыбки трава вокруг нас стала ещё зеленее. — Этна разбушевалась так сильно, что я почувствовала это сквозь сон. А когда проснулась и пришла посмотреть, что происходит, обнаружила здесь молодого бога, ушедшего так далеко в свои владения, что мог там и затеряться навсегда. После ты и сам знаешь, что было. Думаю, времени прошло не очень много.

Меня это немного успокоило, хотя «не очень много» в устах столь древнего существа, могло означать что угодно.

— Прошу прощения за это, — я наконец сел, хотя часть меня отчаянно протестовала против того, чтобы покидать такое удобное место. — И искренне благодарю тебя, праматерь. Ты сильно мне помогла.

— Ничего страшного, твой жар силён, но не для меня, — она чуть склонила голову набок, продолжая меня разглядывать с тем же задумчивым любопытством. — Я принимаю твою благодарность, чтобы дать твоей душе восстановиться, мне пришлось потратить немало сил.

Она взяла меня за подбородок и начала поворачивать мою голову в разные стороны, осматривая так, будто я был какой-то диковинной животинкой, которую она оценивала на предмет покупки.

— Ты унаследовал самое красивое от обоих родителей. Глаза матери, скулы моего сына... А теперь ещё и Этна постаралась.

Она коснулась моих волос, которые, как я только сейчас заметил, отросли до самых лопаток, и я мысленно отметил, что надо бы их подстричь или хотя бы собрать во что-то приличное.

— До сих пор не могу понять, как ты это сделал, — на её лбу пролегла задумчивая складка.

— Прежде чем мы продолжим, — я заговорил немного неловко, — не могла бы ты сделать мне какую-нибудь одежду? А то родители не одарили многим при рождении, но и то, что было, я умудрился растерять.

Она усмехнулась и совершенно бесцеремонно уставилась на то, на что бабушке, по моему скромному мнению, смотреть было совершенно не обязательно. Похмыкала, заставив меня самую малость смутиться и заговорила.

— Неплохо, — вынесла она вердикт, и я не желая плодить сущности, принял это как похвалу.

Из-под камней полезли растения, которые оплели моё тело. Приглядевшись, увидел, как волокна льна, конопли и ещё чего-то, чему я не знал названия, сплетаются воедино, образуя ткань прямо на мне. Через несколько мгновений на мне красовалась элегантная тога глубокого зелёного цвета с золотистой каймой, а на ногах появились крепкие сандалии. Я прямо человеком себя почувствовал... ну или богом.

— Этого надолго не хватит, — предупредила она. — Без поддержки моей силы ткань быстро придёт в негодность. Но к тому времени, думаю, ты сумеешь найти что-то другое.

— И на том спасибо. Можем вернуться к прошлой теме?

— Ты познал свою божественность в самый нужный момент, — продолжила она. — Чаще всего оно так и случается, наша суть раскрывается в особенно важные для нас мгновения. Правда, ты в числе тех немногих, кто познал её на грани полного уничтожения, что для богов большая редкость. Сложно найти что-то, способное уничтожить бога или титана, а потому мало кто находил способы довести себя до такого состояния.

Я хмыкнул, у меня таких способов с самого перерождения хоть отбавляй, и я сильно сомневался, что дальше будет легче.

— Возможно, благодаря этому ты и смог так далеко зайти в своём перерождении. Тем более что тебе сильно помогла Этна.

— Помогла? — я едва не поперхнулся. — Да я чуть здесь в пепел не превратился!

Она нахмурилась, и я понял, что ей явно не понравилось, что я прервал её размышления, но она всё же снизошла до ответа.

— Ты сам виновен в том, что прыгнул в её объятия.

— Я не знал, что она окажется практически живой!

— Этна существует дольше многих титанов. В какой-то момент у неё появилось сознание, впитавшее в себя суть огня. Можно сказать, она стала твоим учителем, показавшим и рассказавшим все основы твоего аспекта.

Если так задуматься, в этом был смысл. Многие мысли, когда я находился в этих так называемых объятиях, приходили довольно легко и усваивались так же. Словно кто-то нашёптывал мне на ухо истины, которые я сам бы искал тысячелетиями. Но это не отменяло того факта, что меня при этом пытались превратить в уголёк, причём весьма настойчиво.

Заметив что-то такое на моём лице, она продолжила:

— Ты должен её поблагодарить, а не злиться на чужую щедрость. Она отдала тебе многое: свою суть, свою кровь и океан своей силы. Ей придётся очень долго восстанавливаться.

Она положила ладонь мне на грудь, туда, где билось обсидиановое сердце, и я почувствовал, как её энергия на мгновение соприкоснулась с моей огненной сутью. Странное ощущение, как будто земля и пламя здоровались друг с другом.

— Только мне до сих пор непонятно, как ты смог всё это принять и измениться настолько сильно.

Она замолчала, собираясь с мыслями, и продолжила меня ощупывать, проверяя плотность мышц и текстуру кожи.

— Принятие аспекта – вещь обыденная. Многие находят то, чем им суждено править, пусть и правят после этого посредственно. Можно понять, почему ты познал столь многое и открыл грани столь обширные и неведомые: возможное забвение и твой собственный талант помогли. Но...

А если так задуматься, немногие боги знают то, что знаю я. Это получается, что боги огня после меня не смогут соединить его со звёздами, например? Будут думать, что это просто лампочка со светом на небе? Интересно...

— То есть многие не познают так много о своих владениях? — мне пришлось её перебить, потому что этот вопрос показался важным.

— Конечно нет, — она покачала головой, не сильно довольная, что её вновь перебили. — Многие в одной и той же вещи могут увидеть разное, познать разную суть и поделить владение на куски, которыми будут править разные боги. Кто-то будет довольствоваться малым и не станет стремиться познать всю грань, будет отвечать за что-то простое, к чему лежит его душа. Кто-то увидит грани, многим не видимые, и возьмёт больше власти над аспектом. Кому-то со временем откроются новые грани, и он увеличит свой кусок территорий.

Она пристально посмотрела на меня.

— Ну, а кто-то возьмёт кусок столь огромный, что даже его душе понадобятся изменения, чтобы принять столь многое.

Задумавшись, я проигнорировал её взгляд.

— А могут ли быть те, кто возьмут одно и то же?

Мне вспомнились мифы, где у так называемых аспектов не было видимых отличий. Несколько богов войны, несколько богинь любви и прочее в том же духе.

— Это невозможно, — она покачала головой. — Какая-то часть будет накрепко привязана к душе титана или бога и закреплена как его обязанности и сила. Они могут быть очень похожи, практически ничем не отличаться для обычного взгляда, но будут разной сутью. Правда, если его ждёт забвение, то это место вновь освободится.

Сложно, но смысл улавливается, что-то вроде патентного права, только на божественном уровне.

— Только вот боги, когда открывают свои владения, не получают сердце из вулканического камня и кожу, укреплённую орихалком, — она продолжала меня ощупывать. — Если изменения в твоей душе понятны, пусть и удивительны, слишком многое ты на себя взял. То вот изменения плоти, слишком кардинальны. Мне не довелось увидеть ни одного титана, изменившегося настолько сильно. Твоя суть и твоя плоть стали единым целым, стали волей огня.

Она задумалась.

— Обычно божественные права мало пересекаются с телом. Только когда аспект познаётся настолько глубоко, что титана уже нельзя от него отличить, тогда возможны изменения. Но ты... — она покачала головой, — ты каким-то образом стал продолжением своего права. Ничего не осталось незатронутым, Этна и правда отдала тебе многое.

— Я просто хотел выжить, — честно признался я. — Я не мог отправиться в забытьё, мне приходилось испытывать ужасающую боль. Когда я понял суть огня и моё тело начало меняться. У меня взорвалось сердце из-за энергии...

Я осёкся, не желая рассказывать об отцовской энергии. Раз она об этом не говорит, лучше промолчать.

— И в момент, когда оно должно было начать восстанавливаться, я пожелал, больше никогда не испытывать столько боли. Что хочу быть достаточно сильным, чтобы суметь этого избежать.

Гея опять задумалась, и я видел, как в её глазах мелькают размышления.

— Видимо, твоё желание и воля были столь сильны, а энергии так много, что твоё желание смогло проявиться в реальности и стать основой перерождения.

Она хмыкнула.

— Весь твой путь приобретения божественности – это сплошная череда везения, упрямства и колоссальных усилий. Можно сказать, ты совершил подвиг, дитя моё.

— Если это подвиг, то он не первый, — я усмехнулся. — Думаю, пережить то, что пережил я, можно было бы, только пройдя через те самоистязания, через которые мне пришлось пройти, чтобы выбраться из отцовской утробы.

Мне, конечно, хотелось и дальше продолжить слушать размышления столь могущественной богини, которая очевидно понимала в мироустройстве гораздо больше моего, но мне почему-то казалось, что много времени она мне не уделит. Нужно было переходить к делу.

— Думаю, эта ступень значила немало в твоём подвиге, — она кивнула. — Благодаря ей ты смог продержаться в объятиях Этны достаточно долго, чтобы понять свой аспект. Но думаю, ты упомянул при мне своего отца не просто так.

— Именно так, праматерь, — я решил не юлить. — Я вынужден просить твоей помощи ещё раз.

Она промолчала, ожидая продолжения.

— Ты должна знать, что Кронос делает со своими детьми. Его разум затуманился, он стал безумцем, которому нет места на троне. Поэтому прошу твоей помощи, чтобы его свергнуть.

— Я знаю, что мой сын становится тем, кем я искренне желала, чтобы он не стал, — её голос стал холоднее, и трава вокруг нас будто поникла. — Но я прародительница всего живого. Я не желаю участвовать в событиях, что станут причиной смерти и разрушения. Это вне моей природы и сути.

— Вне твоей природы? — я позволил себе толику скепсиса в голосе. — Прости, праматерь, но разве не ты дала Кроносу серп, которым он оскопил Урана? Разве не ты помогла своему сыну свергнуть собственного мужа?

Её глаза опасно сузились, и на мгновение мне показалось, что земля под ногами дрогнула.

— Ты хорошо осведомлён для того, кто провёл большую часть жизни в желудке.

— У меня было много времени на разговоры с сёстрами, которые кое-что помнили из рассказов матери, — я не отвёл взгляда.

— На то были причины, — Гея поднялась, и вместе с ней, казалось, поднялся весь этот маленький оазис. — Уран заточил моих детей в Тартар. Циклопов и гекатонхейров, рождённых от моей плоти, он бросил в бездну просто потому, что они казались ему уродливыми. Я помогла Кроносу не ради власти и переворота, а ради освобождения своих детей.

— И что сделал Кронос, когда получил власть?

Молчание.

— Он вернул их обратно в Тартар, — продолжил я. — Твои дети до сих пор там, в той же темнице, куда их бросил Уран. Кронос оказался ничем не лучше своего отца. Возможно, даже хуже, он пожирает собственных детей, потому что боится пророчества.

— Я знаю это, — её голос дрогнул. — Думаешь, мне легко наблюдать за тем, что творит мой сын?

— Тогда почему ты ничего не делаешь?

— Потому что я устала, — она отвернулась, и я увидел, как её плечи едва заметно поникли. — Устала от глупости, от предательства, от того, что мои дети строят друг другу козни ради власти, которая в конечном счёте ничего не значит. Я помогла Кроносу, надеясь, что он будет лучше. Но что я получила в итоге? Очередного тирана, упивающегося властью и не видящего дальше своего носа.

Она повернулась ко мне.

— Если я помогу тебе, где гарантия, что ты окажешься другим? Что ты не пойдёшь мстить другим моим детям, что ты будешь править мудро?

На этот вопрос ответить было проблематично, потому что любые обещания в такой ситуации звучали бы пустым сотрясанием воздуха. Она слышала такие обещания от Кроноса, и все мы знаем, чем это закончилось.

— Гарантий нет, — сказал я честно. — Я не могу обещать, что буду идеальным правителем. Не могу обещать, что никогда не совершу ошибок. Но я могу сказать точно: я буду лучше своего отца и того, кто был до него.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Война неизбежна. Не я её начал, она началась в тот момент, когда Кронос решил пожрать своих детей, дабы предотвратить пророчество. Вопрос лишь в том, сколько крови прольётся и сколько твоих детей погибнет в этой бойне. Ты сама должна знать, что я прав.

Гея молчала, её пальцы рассеянно гладили траву, но я видел, что она внимательно слушает.

— Я не хочу войны на уничтожение. Мне не нужны горы трупов и реки крови. Я хочу переманить как можно больше титанов на свою сторону, убедить их, что со мной им будет лучше, чем с Кроносом. Чем меньше сражений, тем меньше жертв.

— Меня радуют твои слова и стремления, — она покачала головой. — Но титаны верны моему сыну.

— Верны из-за страха, — возразил я. — Или из-за выгоды. Но страх можно перебить большим страхом или, что гораздо лучше, уважением. Как и предложить большую выгоду и лучшие условия. Если титаны увидят, что ты поддерживаешь меня, что сама праматерь встала на мою сторону, многие задумаются. Начнут сомневаться, и тогда у меня появится шанс их переубедить.

Она смотрела на меня долго, так долго, что я успел пересчитать все трещинки на ближайшей скале. Наконец она заговорила:

— Твой подход продуман.

Она прошлась туда-сюда.

— Но ты просишь меня предать собственного сына.

— Прошу предать его ради твоих внуков и других твоих детей. Циклопов и гекатонхейров, которые гниют в Тартаре по вине Кроноса. Титанов, которые погибнут в войне в огромном количестве, если её начнёт кто-то другой, кто-то, кому плевать на потери.

Я встал и подошёл к ней.

— Ты говоришь, что устала от глупости. Я предлагаю тебе правителя, думающего головой и способного спасти множество твоих детей. Помоги мне сделать так, чтобы крови пролилось как можно меньше. Это в твоих силах и в твоих интересах.

Долгое молчание, трава вокруг нас зашелестела, хотя ветра здесь не было.

— Чего именно ты хочешь? — спросила она наконец.

Мне еле удалось сдержать улыбку, она готова торговаться, а значит, готова помочь.

— Во-первых, мне нужно знать, где именно в Тартаре заточены циклопы и гекатонхейры. Если я освобожу их, они могут стать моими союзниками в благодарность за свободу.

Она кивнула, принимая это.

— Во-вторых... — тут я задумался, нужно было что-то, что устроит всех, — мне нужен твой знак или печать. Что-то, что покажет всем титанам и богам, что праматерь на моей стороне. Не обязательно участвовать в битвах, просто дай понять, что ты поддерживаешь меня, что ты согласна с моими притязаниями на трон. Этого будет достаточно, чтобы многие задумались о смене стороны.

Она снова замолчала, и я видел, как в её глазах борются сомнения.

— Ты сказал, что хочешь переманивать титанов, — произнесла она медленно. — Как именно ты собираешься это делать?

— Для начала мне нужно узнать, кто из них недоволен правлением Кроноса. Кто затаил обиду, кто чувствует себя обделённым, кто просто устал бояться. Я буду предлагать им место в новом порядке, гарантии безопасности, возможность жить без страха перед тираном.

— А тех, кто откажется?

Я помолчал, обдумывая ответ.

— Тех, кто откажется, но не станет активно сражаться против нас, я оставлю в покое, если они после победы присягнут мне. А тех, кто встанет на сторону Кроноса с оружием в руках... — я развёл руками. — Война есть война. Но я постараюсь, чтобы таких было как можно меньше.

Гея долго молчала, наконец она подняла руку, и на её ладони появился небольшой камень, зелёный, как её глаза, испещрённый золотыми прожилками, которые пульсировали едва заметным светом.

— Это часть меня, — сказала она. — Любой, кто увидит его, поймёт, что ты несёшь моё благословение. Он также позволит тебе говорить со мной, если понадобится совет.

Я принял камень, и он оказался неожиданно тёплым, будто живым. Для меня это было сокровищем и знаком величайшего доверия с её стороны. Мне казалось, что её будет сложнее убедить, но, видимо, альтернативы её и правда не устраивали.

Понимая, что эту штуку обязательно попытаются украсть, или, что ещё хуже, я её в самый неудачный момент где-нибудь посею, я решил сделать ход конём.

— Праматерь, я благодарен за то доверие, которое ты мне оказываешь, — она нахмурилась, ожидая подвоха, — но не могла бы ты сделать это в виде браслета, который никто не сможет с меня снять, кроме тебя? Ну и меня, разумеется.

Она на это улыбнулась, подошла ко мне и взяла камень из моих рук. Он начал плавиться, менять форму, течь по её пальцам, а потом она аккуратно положила ладонь на моё предплечье. Наверное, не пройди я через все эти улучшения, эта штука могла бы и причинить мне боль, но сейчас для меня это было не горячее обычной воды. Зелёный свет окутал мою руку, и через мгновение на запястье красовался браслет чудной красоты из переплетённых золотых и изумрудных нитей, которые были одновременно металлом и растением.

— Так ты точно ничего не потеряешь, — она погладила мои волосы, и я понял, что они ей действительно понравились. Не зря загадывал им стать красивыми, надо будет на сёстрах проверить, если что, будут заплетать.

— Что касается моих детей в Тартаре, — продолжила она. — Вход в бездну находится там, где земля разверзлась глубоким ущельем. Благодаря браслету я смогу указать тебе путь. Но будь осторожен, Тартар охраняет сильная стража.

— Кто именно?

— Кампа, — её голос дрогнул, и это было странно слышать от существа, такой силы. Хотя, если брать в расчёт её нелюбовь к сражениям, пожалуй, это было логично. — Чудовище страшной силы. Она наполовину женщина, наполовину дракон, а вся целиком смерть для любого, кто посмеет приблизиться к узникам.

На моём лице образовалась ухмылка, страх стал мне практически неведом. А вот жажда битвы, желание проверить свои новые силы против достойного противника, проявились в полной мере. Наверное, это было немного ненормально, но после всего, через что я прошёл, радоваться перспективе подраться с древним чудовищем казалось вполне естественным

— Спасибо, праматерь, — я поклонился, на этот раз глубже, чем раньше. — Я не забуду твоей помощи и буду просить твоего мудрого совета в час нужды.

— Отплати мне правлением, которым я буду довольна, — она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло предупреждение. — Я помогала свергнуть своего мужа. Помогаю свергнуть своего сына. Если ты станешь таким же, как они, я помогу свергнуть своего внука.

Угроза была более чем очевидной, и я принял её с должным уважением. В конце концов, у старушки явный опыт в этом деле и стопроцентная эффективность.

— Да будет так.

Она подошла, положила руку мне на щёку, погладила её с какой-то странной нежностью, которой я если честно не ожидал. Потом коснулась браслета на моей руке, и тот засиял мягким зелёным светом, будто откликаясь на прикосновение своей создательницы. Она улыбнулась, отошла на несколько шагов и начала погружаться в землю.

— Не разочаруй меня, — донеслось до меня, когда над поверхностью оставалась только её голова.

А потом она исчезла, и я остался один посреди оазиса, который без её присутствия как-то сразу поблёк и стал выглядеть более обычным. Ну, насколько может выглядеть обычным, оазис в вулкане.

Я посмотрел на браслет, потом на небо, потом в ту сторону, где, как мне казалось, находилась роща с моими сёстрами и братом.

— Ну что ж, — пробормотал я себе под нос, — пора возвращаться и рассказать всем хорошие новости. Если они, конечно, ещё там и не решили, что я сдох, и восстание нужно продолжать без меня.

Я сжал кулак, наслаждаясь ощущением силы, которая текла по моим венам. Хотелось проверить, на что я теперь способен, испытать новое тело в бою, разнести что-нибудь в щепки просто потому, что могу. Но это подождёт до воссоединения с семьёй. Сначала убедиться, что все живы и здоровы, потом планы, а потом уже можно будет найти какую-нибудь гору и проверить, смогу ли я её расколоть одним ударом... или поднять.

С этой оптимистичной мыслью я разбежался и прыгнул, взмывая в небо над Этной. Вулкан под моими ногами издал глубокий, утробный рокот, и мне показалось, что в этом звуке было что-то похожее на прощание.

Искренне надеюсь, что это был глюк. Гарем из сестёр это одно, но вулкан в качестве учительницы и родственницы !? Это уже перебор даже для греческой мифологии.