Сын Белых Морей

Глава 1

На языке Морей слово «хаатам» означало «отец». В его этимологии не было ничего романтичного – дословно оно переводилось как «вывалившийся из брюха кита». К слову сказать, «инахан» - «мать» - на языки Невзморья могла интерпретироваться как «крылатая черепаха». Таким образом, вывалившийся из брюха кита, вступая в союз с крылатой черепахой, порождал хаакумар, истинную душу воды, или тхекумар, истинную душу неба, в чем, разумеется, даже любой невзморский народ мог признать сына и дочь соответственно.

Алькире до этого никогда не задумывался о словах своего народа, но сейчас, убаюканный ласковой колыбельной волн, наблюдая, как налитое солнце аккуратно ложится в ясную звенящую воду Белых Морей, он невольно почувствовал себя тем самым духом воды, игриво летящим в толще неспокойного океана. Он улыбнулся собственным мыслям. Ему было девятнадцать, и ему было хорошо. Совсем недавно он прошел обряд взросления и теперь полноправно выходил в Моря с отцом и другими рыбаками, чем, безусловно, гордился.

Прищурившись, он посмотрел на запад. Небо там всегда было темнее и колючее. На западе бушевал Хар Салтхи – Великий Ураган, накрывший большую часть света своим буйством тысячи лет назад. Поговаривают, его видно из любой точки мира. Алькире точно сказать не мог – он ни разу не покидал пределы своего морского города. Честно признаться, сама мысль о том, чтобы ступить на сушу, его страшила. Земля казалась ему настолько твердой, что он боялся переломать ноги, просто наступив. Хаанен, город Белых Морей, в котором жила семья Алькире, был обособленным и самобытным, чтущим традиции и восхваляющим знания. Молодежь уважала стариков, старики восхищались энергией молодости. Это был мирный город, нашедший гармонию в существовании на воде, далеко от кривого хаоса Невзморья. Родители Алькире неоднократно бывали на берегу и привозили оттуда диковинные сувениры – духи, стеклянные стаканы и цветы. Духи будоражили воображение неизвестными запахами, стекло на ощупь было похоже на лед, а цветы настолько отличались от привычных водорослей, что Алькире не мог даже понять, с какого конца на них смотреть.

Панель из выдолбленной и вымороженной кожи морского слона под ним лениво вздымалась в такт вдохам и выдохам волн, ограждая мысли от ненужной суеты. Он с наслаждением втянул соленый воздух и сладко зажмурился. Именно в этот миг он почувствовал слабый толчок снизу и на мгновение насторожился. Однако заподозрить что-то неладное даже не успел, так как в ту же самую секунду панель резко повело вверх, и Алькире, вскрикнув, повалился в воду. Океан был ласковый и светлый, и он без труда вынырнул, не сбив дыхания ни на секунду. Алькире надолго мог задерживать воздух в легких, в будущем даже планировал отойти от рыбного промысла отца и присоединиться к ныряльщикам за жемчугом.

Панель покачивалась чуть поодаль на рассерженной внезапным всполохом движения воде, но, как только Алькире направился к ней, его шумно окатило соленым потоком брызг. Отерев с загорелого лица воду, он повернулся на источник звука и, радостно выкрикнув, двумя гребками сильных рук подплыл к носу горбатого кита, на мгновение вспоровшего водную гладь.

- Йивак! – воскликнул он и обхватил рыло приятеля обеими руками. Кит повернул голову, приподняв человека, и, моргнув темным умным глазом, ушел под воду. Алькире, счастливо хлестнув по поверхности ладонью, как плавником, плавным, но быстрым нырком отправился за ним.

Йивак был первым откликнувшимся существом, когда Алькире только выучил язык воды. Обитатели Белых Морей оставались теми немногими, кто еще умел общаться со стихией. Они передавали знание из поколения в поколение и мастерски следили за тем, как оно применяется в повседневной жизни, не допуская злоупотребления. Наука давалась Алькире нелегко, но благодаря наставничеству и терпению его матери сейчас он был одним из самых искусных говорящих всего Беломорья. К тому же, он был самым молодым морцем, обретшим компаньона, по крайней мере, в Хаанене.

Йивак приплыл к нему четыре года назад, услышав его через беседу с океаном. Морские обитатели, разумеется, знали язык воды, а потому могли общаться и с морцами, да и со всеми, кто тоже владел этой грамотой. Йивак сам тогда только выучил язык от своей матери – это было первое, чему обучают родители всех морских существ. К сожалению, в случае с Йиваком это было также и последним, что передала ему его мать, пав жертвой браконьеров Невзморья. Взволнованный одиночеством, молодой кит поплыл на зов говорящего, отразившийся от многовекового монолога океана, не вполне уверенный, что он там собирается найти. И нашел там Алькире, пылкого от разгорающейся любви к Морям. Йиваку было неведомо это чувство, вода была его миром, глубина – домом, небо было его игрой. Он взмывал на волнах, стараясь дотянуться до него, но каждый раз гулко падал обратно, в теплую негу океана, веря, что ему оставалось совсем немного. Он и не думал любить все это. Двуногий говорящий заинтересовал его своей страстью к водным просторам, и в считаные секунды они стали лучшими приятелями, впоследствии многому друг друга научив. Йивак рассказывал Алькире, что происходит в океане, как попросить воду стать мягче, как быстро нырять и всплывать, а Алькире говорил ему о том, куда девается солнце по ночам, в каких течениях больше криля и как сделать плавательную панель из кожи морского слона. Вместе они резвились в толще воды, пытаясь допрыгнуть до неба, и пугали ничего не подозревающих рыбаков. Первые два года они были почти что неразлучны и могли сутки проводить вместе, но сейчас Йивак повзрослел и уходил в океан надолго, да и у Алькире с возрастом ширился список обязанностей, однако они непременно находили время для встречи. Алькире с детства учили, что человек и его компаньон, ежели им посчастливилось встретить друг друга, связываются священными нерушимыми узами дружбы, и связь эта уникальна, ни на что не похожа.

И Алькире смог освоить язык воды настолько хорошо, чтобы понять, что именно крылось за этими словами.

Кит двигался вальяжно, неспешно, грациозно перекатываясь в мирной массе океана, наслаждаясь собой. Алькире проплыл под его брюхом, и, как всегда, его охватило будоражащее осознание того, насколько его друг огромен и великолепен и насколько вообще потрясающе то, что они друзья. Он ухватился за край брюшного плавника и позволил Йиваку увлечь его на искрящую закатным солнцем поверхность. Забыв про время, они играли в раскатных волнах, то погружаясь, то всплывая в отчужденно прекрасном танце, и музыкой им был соленый ветер. И они точно знали, чем нужно завершить свое представление.

Человек и кит ушли под воду так внезапно, что сторонний наблюдатель вполне мог решить, что вся эта пляска ему просто померещилась. Алькире запрокинул голову к поверхности, окрашенную солнцем в рыжий, и снизу наблюдал, как свет переливается в четких разрезах волн. Он говорил. Он потянулся к воде, и она ответила гулкой отдаленной песней, балансирующей на грани небытия.

Йивак терпеливо ждал, поглядывая на своего двуногого приятеля. Он не вмешивался в их разговор с водой. То, что для кита было обыденностью повседневной жизни, для человека было сакральным таинством, и он понимал и уважал это. Наконец Алькире сам подплыл к другу и привычно уже уцепился ему за нос, погладив рукой по темной гладкой коже. Йивак на миг замер, и словно замер вместе с ними сам океан. Алькире слышал удары своего сердца. На четвертом ударе Йивак сорвался ввысь и одним могучим движением вспорол водное пространство, выталкивая себя вверх, к небу. Алькире почувствовал, как сжимается воздух в грудной клетке, и звенящий гул свободы оглушил его. На краткий миг Йивак словно повис над водой, и Алькире, с силой оттолкнувшись ногами, взмыл вверх. Из груди его вырвался радостный клич. Он летел, летел навстречу небу, почти веря, что у них когда-нибудь получится до него допрыгнуть. Головокружительный взлет сменился захватывающим дух падением. Вода под ним бурлила и выглядела живой, всепрощающей. Особо крупный пенный гребень волны задержался и вопреки всем законам тоже устремился вверх, к Алькире. Вода мягко подхватила его, не дав болезненно упасть на волны, и так же мягко опустила вниз, к Йиваку. В их городе соблюдали традиции, а потому все учили и в той или иной степени знали язык воды. Но мало кто мог с ней договориться. Вода была добра и благосклонна, но, как и любая стихия, существовала по своим правилам, человеческие мотивы были ей неведомы. Именно поэтому умение построить с ней диалог приравнивалось к высшей форме искусства, и Алькире владел этой наукой. Он мог попросить воду что-то сделать и в большинстве случаев получал желаемое. Это выходило у него настолько естественно, что он даже не отдавал себе отчета в том, насколько ладно у него это получается и насколько этим можно гордиться.

- Интересные танцы исполняешь ты на закате, тхемара.

Тхемара. На языки Невзморья это можно было перевести как «защитник неба». На языке Белых Морей это было обращением к брату.

Алькире широко улыбнулся и, откинув с лица налипшие волосы, точным движением уселся на нос узкому каноэ, умудрившись пошатнуть его не настолько сильно, чтобы его сестра свалилась в океан. Ниспадающие чернильным росчерком ниже пояса густые волосы, всегда уложенные так, чтобы было видно лицо и тонкую шею, со вкусом подобранный гардероб, неизменно приветливый взгляд глаз самого благородного из цветов, такого же, как и у младшего брата – цвета спокойного океана – Салвия была красива и прекрасно отдавала себе в этом отчет, поэтому внезапное суматошное барахтанье в воде могло слегка пошатнуть ее столь тщательно оберегаемый образ беспрекословного идеала. Несмотря на то, что и она, и Алькире всю жизнь свою провели в Белых Морях, кочуя по океану вслед за течениями, плавала она весьма посредственно и весьма разумно предпочитала лишний раз в воду не заходить. Алькире лукаво взглянул на сестру из-под мокрой челки. Для него в ней замечательным образом сочетались и захватывающая красотой дух невеста сына главы города, и восьмилетняя девочка, которая в один прекрасный день застряла ногой в кувшине с тухлыми водорослями. Она была старше Алькире на три года и с самого момента обряда взросления учила детей языку воды в школе. Преподавание оказалось ее стихией, как для Алькире оказался стихией океан, малышня любила ее беспросветно и схватывала науку моментально. Салвия знала язык в совершенстве, отточив все его малейшие нюансы, однако говорить на нем у нее не получалось. Какие бы изящные формы она ни подбирала, как бы великолепно ни выстраивала свою речь, вода всегда была глуха к ее просьбам. Однако она, лишенная по непонятным причинам этого великого знания, чудесным образом помогала другим обрести его. Алькире восхищался ею.

Йивак поприветствовал Салвию шумным фонтаном брызг. Она засмеялась, скрывая красивое лицо за рукавом платья. Вода по просьбе Алькире прибила к ее каноэ его панель из кожи морского слона, и Алькире пересел на нее, скрестив ноги.

- Родители вернулись с берегов, - возвестила Салвия, неуверенным жестом оправив складки платья. Ее, как и ее брата, страшила суша. – Я решила сплавать за тобой. Маменка привезла травяных специй, собирается запечь ската.

Алькире одобрительно кивнул. Мамин скат в травах был достойной причиной, чтобы прервать абсолютно любое мероприятие. Через три дня у Салвии должна была состояться свадьба, но Алькире ни капли не удивился бы, забудь весь город про это, если бы их мать предложила всем собраться на ската, а не на церемонию. Скорее всего, даже Салвия с мужем охотнее приняли бы участие в трапезе, нежели в своем собственном торжестве.

Они направились домой. Алькире незаметно от сестры попросил воду не только направлять его панель, но и подсобить Салвии с веслами, чтобы ей было легче грести. Узнай она, что он это сделал, рассердилась бы, поэтому он не мог попросить о чем-то большем без риска быть раскрытым. Небо над океаном постепенно отяжелялось тьмой морских ночей, а Алькире и Салвия неспешно плыли в бархатных водах, легко и непринужденно болтая о пустяках. Салвия рассказывала про успехи и забавы школьников, Алькире – про Йивака и свои достижения в тренировках на ныряние. Оба слушали с неподдельным увлечением. Им всегда была интересна жизнь друг друга.

Пару раз они синхронно оборачивались назад, в сторону Великого Урагана, становившегося тем светлее, чем темнее становился мир вокруг, но никак не обсуждали его. Люди начали жить в Белых Морях более четырех пятисотлетий назад, но уже тогда Хар Салтхи занимал собой добрую половину обозримого горизонта. Морцы были славным народом, преданным и трепетным, но абсолютно не амбициозным и не заинтересованным ни в чем, кроме благосостояния океана и внутренней гармонии. За все четыре пятисотлетия только один герой попытался добраться до вихря и – сгинул где-то по дороге. На поминальных вечерах о нем до сих пор слагали тоскливые песни.

Йивак следовал за ними, укрытый таинством воды. Алькире чувствовал его присутствие и на душе у него становилось тепло.

Когда они вплыли в город, уже полностью стемнело, на воде покачивались лампы с флуоресцентными водорослями, оставляя на волнах рваные светло-голубые блики. Хаанен был единственным городом Белых Морей. На севере от него располагались воды Лазурных Морей и Серых Морей, а на северо-западе – Красные Моря. Курс Альнена, города Красных Морей, один раз в году проходил вплотную к Хар Салтхи, и считалось, что красные морцы знают про Великий Ураган больше всех на свете. Алькире встречался с ними всего один раз в своей жизни, в далеком детстве. Он запомнил только то, что они были нелюдимые и бородатые. Города редко сообщались между собой, но обычно всегда дружелюбно привечали друг друга, однако Альнен умудрился оградить себя не только от невзморских народов, но даже и от морцев.

Алькире и Салвия привязали каноэ, чтобы его не отнесло в океан, и ступили на доски Хаанена. Город был полностью деревянный и плотно стоял на волнах, успокоенных талантливыми голосами говорящих. Бывало, что кто-то из ответственных за это халтурил или же вода оказывалась не слишком сговорчива, из-за чего огромный Хаанен качало на волнах, что утлую лодчонку, однако в эту ночь все было тихо и спокойно, город твердо врезался в океанскую гладь.

Алькире любил читать. Пару лет назад ему удалось заполучить истинное сокровище в свою небольшую библиотеку – невзморскую книгу. Ничего особенного в самом факте невзморских книг не было, Салвия буквально зачитывалась ими, удивляя порой брата своим лютым интересом к историям суши, поэтому родители, регулярно отправляясь на берега, непременно привозили ей пару томов. Но однажды они обнаружили в своих странствиях исследование по жизни в океане – их жизни, написанное человеком с суши. Алькире не знал невзморского языка, поэтому Салвия перевела ему сочинение на язык Морей, и это сделало книгу чуть ли не сокровищем. Автор, чьего имени Алькире не потрудился запомнить, описывал город Морей как большой странный плот, на который чья-то гениальная мысль додумалась настроить ярусов, пересеченными улицами с домами, ремесленными помещениями и лавками. Алькире от души веселился, читая описания переходов между ярусами – когда ступеньки, а когда канаты с узлами – и то, как бедный невзморец пытался успевать за своими проводниками, восхищаясь их ловкостью и легкостью передвижения по этой непростой системе. Для Алькире, как и для всех морцев, подобная система была олицетворением простоты и изящества, он даже никогда не задумывался над тем, что она может кого-то озадачить – ведь что вообще могло быть проще, чем пробежать по натянутому канату, подтянуться на уступ или вскарабкаться по выемкам в стене. Для пожилых жителей города и не окрепших еще детей всегда тут и там встречались умильные лесенки, значительно облегчавшие перемещение, но сам Алькире еще с малых лет находил их скучными и медленными и предпочитал короткие пути, благо, Хаанен был более чем щедр на них.

Перед возвращением домой Салвии необходимо было навестить смотрительницу вышки, чтобы справиться о ее самочувствии и напомнить о завтрашней лекции по безопасности на воде в школе – смотрительница уже была в почтенном возрасте и вполне могла позабыть о грядущем. Алькире недолго думая решил составить сестре компанию. Бабуля Салхан была городской любимицей и почти что снискала себе звание достопримечательности, прожив только в Хаанене уже сто четыре года, и никто не знал, сколько ей было, когда она прибыла в него из Красных Морей. Молодежь беззлобно шутила, что бабуля, вероятно, застала еще образование Хар Салтхи. У нее не было ни супруга, ни детей, ни внуков, поэтому о ней заботился весь Хаанен. В Белых Морях весь город был твоей семьей.

Как и ожидалось, Салвия отправилась по длинному пути из лесенок и ступенек, а Алькире помчался по более интересному маршруту с канатами и старыми сетями, криком бросив сестре вызов на предмет того, кто доберется до вышки первым. Вышка располагалась прямо над ними, на самом последнем одиннадцатом ярусе, так что требовалась недюжинная ловкость, чтобы добежать до нее быстро и не свалиться на каком-нибудь неофициальном переходе. Он не знал, согласится ли сестра участвовать в его авантюре, но терять превосходство не собирался.

Первые четыре яруса он одолел играючи – пару канатных переходов он в свое время смастерил сам, вооружившись поддержкой школьных товарищей, обладавших тем же непоколебимым духом авантюризма. На переходе с пятого уровня на шестой он неосторожно поскользнулся на влажной доске и чуть не упал прямо на крышу дома наставника своей матери в лекарском деле, но в последний миг сумел удержаться благодаря бельевой веревке, которую кто-то забыл снять на ночь. На шестом ему пришлось полавировать по улочкам, на ходу приветствуя редких жителей, торопливо расступавшихся перед ним и добродушно ворчавших ему в спину, когда он на полном ходу пробегал мимо них, стуча ботинками с мягкой подошвой по гибким доскам. Двумя ярусами выше он столкнулся с непредвиденной проблемой. Сеть, которую обычно вывешивал на просушку живший в крайнем доме уровня рыбак, сегодня по неведомым причинам отсутствовала, и необходимо было отыскать новый путь наверх. Снизу донеслась трубная песня Йивака. Опустив взгляд, Алькире увидел блеснувший лаковым лоском китовий бок. Йивак развлекался, играя в бликах фонарей и обрызгивая сгрудившуюся посмотреть на океанского гиганта ребятню. Алькире пришлось побороть в себе порыв прыгнуть к нему прямо сейчас, сиюминутно, позволить себе раствориться в ночной забаве. Но время было уже позднее, нужно было возвращаться домой, поэтому Алькире, помахав приветственно товарищу рукой, прибавил скорости и побежал к другому переходу, более безопасному, а потому более скучному.

Когда он, запыхавшийся, но абсолютно счастливый, ввалился в маленькую коморку смотрительницы, Салвия уже сидела там, оправив складки платья и, вероятно, прическу, и попивала крепкий рыбный бульон с сушеными кальмарами. Бабуля Салхан суетилась у крошечной кухонной доски, нарезая крупными ломтями только что разделанную рыбу. Кастрюля с варевом стояла на раскаленном пекарском камне и бурлила приятными ароматами домашней стряпни.

Бабуля встретила его, как всегда, радушно, щедро налила бульона в чашку и даже справилась об успехах в тренировках ныряния за жемчугом. Она всегда знала все о жителях Хаанена, Алькире часто приговаривал, что ей следовало идти в летописцы составлять ежегодные описи города, а не в смотрители. Должность ее, к слову, была номинальной и держалась за ней только потому, что это была уважаемая Салхан и никто не посмел бы отнять у нее работу. Раньше, когда город был мал и неустойчив, смотрители действительно были незаменимы, вышек было больше – во всяком случае, явно больше, чем одна – и на позицию эту ставили только самых ответственных и смышленых говорящих. Задача их состояла в предупреждении о приближающихся штормах, обширных косяках рыб, своим буйством рисковавших повредить строения, или даже о морских хищниках, у которых хватало сил нападать на развивающийся город. Сейчас в том потребности абсолютно не было – Хаанен был устойчив и непоколебим, про штормы все морцы научились узнавать заранее, и для хищников они тоже уже давно не представлялись добычей. Но должность эта все равно оставалась одной из самых почетных во всем городе, поэтому после мирной кончины от долгих прожитых лет предыдущего смотрителя около двадцати лет назад единогласно было решено поставить на позицию бабулю Салхан, сделавшую в свое время немало для развития города. Бабуля жила на этой вышке и спускалась вниз только на масштабные спортивные мероприятия, до коих была дюже охочей. Провизию ей обеспечивал весь город. Не было большей чести для подрастающего поколения, чем быть избранным для доставки свежей рыбы на одиннадцатый ярус.

- А помните, бабуля? – неожиданно осенило воспоминанием Алькире. Он принял из заботливых рук старушки миску с бульоном и с наслаждением отхлебнул. – Помните, как я к вам тайком пробрался, когда еще маленький был?

- Да как же забыть такое, - рассмеялась Салхан, возвращаясь к своему вареву. – Вышла старушка на балкон свежим воздухом подышать да духам океана поклониться, вернулась, а в комнате малец шебутной с ссадиной через нос.

- Это он слишком торопился к вам тогда, - ворчливо прокомментировала Салвия, выпрямляя осанку. – Упал где-то по дороге.

- А чего торопился-то, и непонятно, я всегда тут, деться мне некуда, шел бы себе спокойно да шел.

- В школу продукты для вас, бабушка, доставили, а поручили опять не ему, - Салвия покачала головой. Алькире до сих пор было любопытно, стыдится ли она тем поступком брата, или же, наоборот, гордится им. – Вот он и унес их к вам тайком, торопился, чтобы не обнаружили и домой не отослали.

- Несправедливо было это, - Алькире с улыбкой схватил горсть сушеных кальмаров и отправил их в рот. – Салвию уже аж трижды отправляли, а меня вообще ни разу! Я тоже хотел помочь вам.

- Слишком мал ты был, еще в школу не ходил даже, - заметила сестра, наблюдая за хлопотами бабули у пекарского камня.

- А прыти уже тогда было что у бешеной селедки, - добродушно ответила бабуля Салхан, и Алькире рассмеялся, стараясь скрыть свое смущение за чашкой бульона.

Они посидели еще немного, обсуждая детей в школе Салвии, а также Йивака, которого, как утверждала Салхан, сейчас слышит весь город. Малышня любила кита, а кит любил танцевать в волнах им на развлечение, иногда привлекая Алькире к представлению, под дружный визг и смех они летали в небо и карабкались по воздуху. Йиваку были любопытны люди.

Напомнив еще раз напоследок бабуле Салхан про завтрашнюю лекцию, брат и сестра распрощались с ней и, нагруженные гостинцами, начали свой неспешный путь домой, подтрунивая друг над другом. Салвия вспомнила, как Алькире съел мамину маску для лица из черных устриц, приняв ее за пасту, а Алькире не остался в долгу и припомнил злосчастный случай с горшком протухших водорослей и то, что Салвия пару лет назад испугалась косяка летучих рыб, сбившихся с курса и заполонивших весь нижний ярус города. Они искренне смеялись, спускаясь по четко выпиленным ступенькам. Сами они жили на третьем ярусе, так что дорога с одиннадцатого занимала какое-то время, но для них оно прошло почти что незаметно.

Над дверью дома тоже висел фонарь с водорослями, томно мерцающими любезным голубым светом, а из открытого окна доносился дразнящий запах запекающегося ската. Алькире услышал, как мать напевает себе под нос, а отец гремит тарелками. Оглянувшись еще раз на укрытый таинством ночи океан, юный морец улыбнулся и вошел в дом, завершая день.

Глава 2

С самого утра Алькире отправился в Моря помогать отцу. Йивак следовал за кораблем, изредка появляясь на поверхности и пуская фонтаны брызг, словно напоминая о своем присутствии – будто Алькире мог вообще забыть об этом. На судне он чувствовал себя не так уверенно, как на гибкой плавательной доске, но старательно выполнял все просьбы и поручения отца и команды, привечая физическую усталость с искренним наслаждением и удовлетворением. Его собственные тренировки по нырянию были уже приостановлены в силу завершения сезона, поэтому он с радостью и готовностью посвящал свое время рыболовству.

Обычно корабли выходили в группах по три судна, но сегодня под управлением отца было целых пять. Алькире не знал, чем именно это было вызвано, но услышал краем уха про что-то неспокойное в Морях, что вызвало сокращение выходов отрядов, но повышение количества суден в них. И действительно, в тот день духи словно решили поразвлечься, явив людям свою непривычную игривую натуру – косяки рыб не следовали привычным течениям, вынуждая корабли постоянно менять курс и вводя в заблуждение рыбаков. Обескураженные, они отправились на обед даже раньше обычного. Алькире наскоро съел захваченные из дома припасы, не особо внимательно слушая разговоры отца с другими рыбаками и их планы, чтобы привезти в город более-менее сносный улов. В рыбацком деле Алькире ничего не смыслил, поэтому в обсуждения вникать не стал. Отобедав, он подговорил сынишку старпома поплавать вокруг вставших на якорь кораблей. Мальчишке было не больше одиннадцати, но он, как и все, усердно трудился на корабле, желая быть помощью отцу. Труд, взаимовыручка и терпение были самыми необходимыми качествами для жизни на плавучем городе, и этот юный житель Хаанена был на верном пути.

Алькире спрыгнул в воду прямо с палубы, не дожидаясь, пока его юный знакомый осторожно спустится по якорной цепи. Однако стоило ему только коснуться океана, как он понял – в Морях действительно было что-то неспокойное. Алькире не мог ухватить, что именно было не так, но даже Йивак немного нервничал. Словно что-то темное притаилось под ними, выжидая. Алькире никогда не следовал религиозным мыслям своего народа, но раздосадованные чем-то духи сейчас казались наиболее правдоподобной версией происходящего. Кит постоянно то появлялся рядом с ним, то погружался на недоступную уже человеку глубину, будто пытался что-то проверить. Новое необычное чувство беспокойства не позволило насладиться в полной мере заслуженным перерывом на отдых, и Алькире даже испытал облегчение, когда отец позвал их обратно на корабль.

Рыбалку завершали неспешно, лениво сворачивая сети и распевая жизнеутверждающие песни, поэтому вскоре Алькире и думать забыл про то гнетущее чувство, будто за ним следят, посетившее его в обеденное купание в Морях. Сегодня лов не удался, но океан всегда был непредсказуем, это было его условием, при котором люди могли здесь обитать, поэтому они с почтением относились ко всем капризам стихии.

По возвращению в порт Хаанена Алькире не пошел сразу домой, решив немного побродить по улочкам города. Он встретил товарища, с которым не виделся уже пару недель, и вместе они с удовольствием погоняли мяч на досках перед закрытым на сезон старым театром. Алькире с семьей часто бывали здесь на песенных вечерах и постановках баллад. Недалеко была школа, так что Алькире решил дождаться Салвию – ему было интересно, как прошла лекция от бабули Салхан, не забыла ли старушка прийти и не случилось ли каких смешных казусов во время занятия. Вечером их ждал финальный ужин с Шайненом перед свадьбой, а на следующий день они все должны будут заявиться на ужин в семью жениха, так что ни сегодня, ни завтра поговорить об этом у них явно не будет времени. Алькире не хотел себе в этом признаваться, но он с печальной осторожностью привечал перемены в своем уютном семейном быте, которые влекло за собой замужество сестры. Он привык, что Салвия всегда была рядом, рассудительная и ответственная, так что было немного странно представлять, что это скоро изменится.

Сумерки окутали город, когда сестра наконец вышла из школы под хоровод любящей ее ребятни. Оказалось, лекция бабули Салхан возымела ошеломительный успех, и дети не хотели ее отпускать, пока не услышали про всех хищников, поджидавших людей в открытом океане. Алькире слышал, как мальчишки, по-ребячески споря, выбирали себе компаньонов, словно могли повлиять на этот союз. Он невольно усмехнулся. Когда ты мал, тебе хочется сильного и пышущего опасностью компаньона, но правда была такова, что хищные рыбы редко интересовались людьми. До встречи с Йиваком он тоже грезил риском. Сейчас он и представить не мог себе другого товарища.

Шайнен – жених Салвии – уже был у них дома. Стоило им войти, он обнял ее в приветствии горячо и любяще, словно они не виделись несколько лет, хотя Алькире готов был поспорить, что сегодня они тоже провели все свободное время вместе, обсуждая свадьбу. Их суета и волнение последние пару недель уже начинали действовать на нервы, из-за чего Алькире, вопреки всему, ждал дня торжества чуть ли не сильнее, чем сами молодожены. Он искренне не понимал, зачем столько планов и приготовлений и что вообще может пойти не так в этой простой церемонии.

Их мать, высокая бледнокожая женщина с пепельно-песочными волнистыми волосами и глазами цвета темного болота, приводила в порядок их с отцом дорожную одежду, а сам отец накрывал на стол. Алькире и Салвия были похожи на мать чертами лица и манерами, но цвет кожи, волос и глаз переняли от отца, который всегда посмеивался, что мать дала им форму, а он – краску. Тепло поприветствовав их обоих, Алькире и Салвия, вырвавшаяся наконец из объятий своего жениха, быстро смыли с себя морскую соль, устроив привычную перепалку, кто первый займет кадку с опресненной водой (как всегда, победила Салвия), и присоединились к родителям на кухне как раз тогда, когда отец спрашивал у Шайнена, как идут дела в совете города. Все понимали, что вопрос задан из чистой формальности, никто не ждал развернутых рассказов, но Шайнен отвечал неизменно вежливо и любезно. Алькире нравился Шайнен, и не только за то, что тот любил Салвию такой искренней любовью, которую только может желать брат для своей сестры. Шайнен был бодрый, дружелюбный и пытливый молодой человек. Они бы с Алькире непременно подружились, находись они в одной возрастной и статусной категории. Все-таки он был сыном главы города, и ни для кого не было секретом, что его брак с дочерью простого рыбака не одобрялся его родителями, несмотря на то, что открыто они никогда это не высказывали. Конечно, мать, будучи лекарем, занимала более высокое положение в статусной иерархии Хаанена, но половины для власть имущих было всегда недостаточно.

Привычные легкие темы скакали между ними, как мячики. В какой-то миг отец затянул романтично-тоскливую песню про мужчину, музой которого стал океан и который сгинул в его водах, гоняясь за вдохновением. Это было настолько неуместно, что все с радостью подхватили и пели с широкими улыбками на лицах.

Отец в одиночку, громко, четко поставленным голосом, выводил последний куплет, а мать снимала казан с пекарского камня, раздразнив всех присутствующих фантастическими ароматами, когда огромный, дышащий, пульсирующий жизнью Хаанен начал тонуть.

Сперва насторожило отсутствие привычной качки. Неважно, как твердо стоял на воде город, он всегда словно немного пружинил в такт волнам, будто грудь спящего исполина вздымалась в дыхании. На какой-то миг Хаанен замер, словно сердце пропустило такт, и все моментально застыли, почуяв неладное. Ни звука не доносилось ни из одного открытого окна – весь город оцепенел, не в полной мере осознавая причины охватившего его ужаса. Раздался протяжный раскатистый скрип, вслед за которым вся мебель, посуда, милые сердцу безделушки-кораллы медленно заскользили к восточной стене. Алькире попытался за что-нибудь ухватиться, но крен стремительно нарастал, и, когда его увлекло вместе со всеми, он успел увидеть, что звездное небо в окне сменилось шумным гулом темного океана, подсвеченного фонарями, который через секунду безжалостно сокрушил деревянную стену дома.

Еще никогда воды Белых Морей не были такими холодными.

Алькире захлестнуло в безумном потоке и оглушило до звенящей боли в ушах. Темнота сдавила его со всех сторон, он был абсолютно дезориентирован и обездвижен. Он пытался плыть, но не понимал, движется ли он в нужном направлении и движется ли вообще. Пару раз он наткнулся на что-то твердое, но тоже не распознал, он ли врезался в предмет или же предмет, увлеченный потоком, врезался в него. Звуки тоже исчезли, их поглотила глубина. Ни мамы, ни отца, ни сестры не было рядом. Алькире остался совсем один. Только он и его собственное бессилие.

Песня Йивака донеслась до него сквозь боль и свирепое отрицание конца. Кит звал, кит искал своего товарища, ему тоже было страшно. И Алькире потянулся за этой песней, как за спасительной ниточкой, он обратился к другу на языке воды – и почти сразу почувствовал его в пронзительной глубине. Длинными гребками он пробирался наугад, навстречу собственным ощущениям, и отчаянно призывал океан помочь ему. Ведомый Йиваком, он выбрался из своего разрушенного дома. Вид идущего ко дну города, освещенного синими фонарями, вызвал в нем первобытный ужас. На голову плавно, но весомо опустилось что-то неимоверно тяжелое, выбив из легких воздух и лишив его способности видеть то скудное, что он смог увидеть в свете фонарей, но он воспринял это как благодать. Занесенный водоворотом и придавливаемый чем-то сверху, он все погружался и погружался, лишенный возможности выбраться, пока массивное темное тело кита не вытолкнуло его в сторону.

Алькире увидел поверхность по золотисто-багровым всполохам. Она оказалась где-то сбоку и все, что он смог сделать, - это обратить свое лицо к ней. В этих всполохах он видел отдельные погружающиеся дома, видел людей, и некоторые из них были пугающе неподвижны. Черной волной пронеслась жуткая мысль, что Салвия плавает намного хуже него. Он попробовал плыть вверх, но руки лишь беспомощно рассердили воду вокруг, лишенные сил. Казалось, только сейчас он понял, насколько велик океан. Он захлебнется куда раньше, чем его тело достигнет дна.

Йивак поднырнул под него. Подталкивая рылом, кит устремился к поверхности. Алькире с отчаянием вцепился в него, устремляя свои последние крохи самообладания на то, чтобы пальцы не соскользнули с его гладкой кожи.

Алькире вынырнул, и еще никогда ему не было так больно и сладко одновременно. Воздух был тяжелый и чужой на вкус, обволакивающий глотку мерзкой масляной пленкой. До слуха донеслось визгливое жалостливое стенание. После него, пробиваясь сквозь вуаль тишины, словно резко включились все остальные звуки – рев огня, бешеный плеск волн, отдельные выкрики и слезы, и какой-то незнакомый, дробящийся рык, не похожий ни на один звук, что Алькире доводилось слышать.

Город упал плашмя, словно кто-то подтолкнул рычагом у основания. Каркас и дома на дальней стороне полого качались на волнах, из окон на крыши и стены выбирались люди, помогая друг другу. Как бы Алькире ни старался, никого из своей семьи он не видел.

Совсем рядом, ошеломив жестоко громким раскатом и накрыв темной волной, пронеслось что-то бессмысленное и непомерно тяжелое. Отсветы огня и оставшихся еще на плаву фонарей выхватывали массивные фигуры неизвестных громоздких механизмов – он читал про подобные устройства Невзморья в книгах из Красных Морей, про то, что они уже не так редки у народов суши, как, допустим, еще лет пятнадцать назад. Он никогда до этого не видел ничего подобного вживую, но почему-то сразу узнал – слишком уж явной угрозой они были для мирных вод. Кажется, ими управляли люди, но Алькире никак не мог разглядеть ни одного из них. Чуть вдалеке он увидел Шайнена, цепляющегося за доску, и, собрав всю свою волю, направился к нему. Океан вспарывался чужеземными моторами, отяжелявшими воздух выплесками копоти, волны сходили с ума, сбивая с толку, лишая тех крох разумности и осознанности, что еще оставались в барахтающихся в воде людях. Они привыкли, что вода – их опора, дом и защита, поэтому теперь, когда океан обернулся против них, они были беспомощны и жалки.

Пробираясь к Шайнену, Алькире чувствовал, как тут и там начали вспыхивать попытки говорить с водой – безмолвные крики о помощи, для которых в этой ситуации требовалась недюжинная выдержка и непоколебимая воля. Качества, которых Алькире в себе сейчас, увы, не обнаруживал. Он пытался дотянуться через воду до своей семьи, но был слишком взвинчен, смят и напуган и этим только мешал себе плыть.

- Шайнен! – стараясь перекричать звук моторов, Алькире, доплыв до обломка, на котором повис его будущий зять, потряс молодого человека за плечо. Тот приподнял голову и взглянул на Алькире невидящим взглядом. Правая часть лица его была залита кровью, глазница зияла пустым провалом. Кажется, он попал под один из страшных механизмов, вгрызающихся в их дом. Алькире оглядывался, надеясь увидеть свою семью, но всполохи огня на удивление только слепили и ничего не освещали вокруг.

- Салвия, - прохрипел Шайнен, вцепившись в руку Алькире, и кровавый пузырь вздулся на его изуродованной губе.

- Я не знаю, - прошептал тот, глядя на него раскрытыми от ужаса глазами, не в силах сказать громче. Звенящая боль исказила неузнаваемое лицо Шайнена, и Алькире был уверен, что раны ему причиняли меньше страданий, чем неведение.

Нужно было выбираться. Алькире не знал, зачем, он не знал, кто, но он понимал, что на них напали и что обороняться они не могут. Вода не была предназначена для сражений. Она только поддерживала жизнь, а не защищала ее. Бегство было единственным выходом. Город рано или поздно затонет окончательно и увлечет за собой множество жизней. На морские народы никто никогда не нападал за все время их существования. Они знали, что на Невзморье постоянно шли какие-то баталии и всполохи войн, но, погруженные в свой любимый мир, не находили времени обратить на них внимание, уверенные в своей незыблемости. Интересно повернулось, что кто-то, однако, выделил час и по каким-то неизвестным причинам обратил свое внимание на них.

Убедившись, что Шайнен не в состоянии куда-то перемещаться самостоятельно, но все еще крепко держится за свой обломок, Алькире стал проталкивать его сквозь толщу воды, туда, где, как ему показалось, заканчивалось это безумие. Хаанен был за спиной, и Алькире слышал его последние вдохи. Шайнен пытался помочь ему грести.

Они проплыли всего пару метров, когда всепоглощающий шум моторов раздался совсем близко, и шею Алькире обжигающе сдавило тонкой удавкой. Сила рывка была такова, что Алькире подумал, что ему перережет горло, но его всего лишь сошвырнуло с обломка в океан. Страшный механизм был прямо над ним, он видел его бешено вращающиеся лопасти и задыхался, стараясь ослабить петлю, вгрызающуюся в кожу.

С песней, в которой сквозило свирепое отчаяние, Йивак на полном ходу врезался в механизм, державшего Алькире в плену. Хватка ослабла, Алькире, вынырнув, сорвал с себя петлю. Механизм был транспортом, и сверху действительно сидел человек, который с трудом выровнял свою тяжелую машину после атаки Йивака. На нем была маска с металлическими вставками и круглыми стеклянными линзами. Сзади у машины была прикреплена клетка, наполовину погруженная в воду.

В клетке лежали люди.

Его люди.

Алькире с ужасом и отвращением отпрянул и, когда захватчик развернул машину и направил прямо на него, нырнул.

Уже восемь месяцев он тренировался, чтобы стать ныряльщиком за жемчугом. Территории, где его добывали, располагались восточнее и нужно было приблизиться к берегам настолько, что их становилось видно даже в туманный день, однако все равно от ныряльщиков требовалось задерживать дыхание дольше, чем на двадцать минут. Рекорд Алькире пока был восемнадцать, но и этого должно было хватить, чтобы обмануть человека верхом на механизме.

Йивак был тут же, рядом, его беспокойство передавалось и Алькире. Он спросил у кита, чувствует ли он кого из его семьи. Нет. Никого. Алькире закрыл глаза, прислушиваясь к воде. Чтобы говорить с водой, на душе должен быть покой, и Алькире не стал даже пробовать пытаться войти в разговор. Он почувствовал Шайнена – маленький затухающий уголек, хватающийся за обломок прекрасной жизни – и поплыл к нему, держась далеко от поверхности и оплывая медленно идущие ко дну балки города. Йивак следовал за ним, но песня его была настойчивая и недоумевающая. Кит торопил своего двуногого товарища уплыть в безопасное место, выйти из облавы, но Алькире упрямо протакливал себя к Шайнену, надеясь, что тот еще в состоянии почувствовать его приближение.

Всплыл он мягко, без всплесков, под протяжную песню Йивака, из последних сил взывающего к здравому смыслу.

- Все хорошо, - шептал Алькире, утягивая за собой обломок, на котором все еще болтался его зять, однако ответа не получал. – Все хорошо, надо только уйти из города, слышишь, Шайнен? Надо отплыть к Серым Морям, они глубже всего в океане, до них еще не добрались… Мы найдем Салвию, Шайнен, и маму, и отца, они где-то здесь, должны быть здесь…

Его бессвязное бормотание прервал чей-то высокий крик, вспыхнуло пламя. Нападающие выпустили еще ряд зажженных и просмоленных копий, и остававшиеся на плаву части города разгорелись еще сильнее. Стало светло, как во время предзакатных сумерек. В этом наполненном бликами на волнах свете Алькире увидел, что океан кишит механизмами, ползающими по поверхности, как паразиты в брюхе у рыбы. Захватчиков было намного больше, чем он представлял. И их было явно больше, чем горожан.

Не позволяя отчаянию оглушить себя, Алькире плыл вперед, упрямо стиснув зубы. Он не остановился, когда услышал позади нарастающую какофонию моторов. Он не ушел под воду, он не скрылся, когда жар механизмов можно было почувствовать спиной. Он толкал вперед обломок чьего-то дома, и в голове билась мысль, что Шайнен непременно умрет, если оставить его здесь.

Удавка вновь захлестнула его шею, пальцы беспомощно скользнули по доске, отталкивая ее в последнем рывке. Погрузившись под воду, он увидел, как Йивак исступленно бьется о дно машин, но он тоже был взвинчен и устал, и механизмы ощутимо качались, но не переворачивались и их не сносило в сторону. Силы кита были на исходе. Он разбил себе спину и рыло в кровь, но все равно продолжал таранить чужаков.

Уходи.

Страшная рука в металлической перчатке выудила Алькире из воды. У чужаков были огненные копья. Чужаки не имели уважения к океану. Они не задумываясь убьют Йивака.

УХОДИ.

Если бы на языке воды можно было кричать, Алькире бы уже вопил, оглушая все сущее.

Перчатка перехватила его за горло. Он увидел свое собственное отражение в линзах маски, и морец почувствовал, как под кожу проникает что-то суетливое и бурлящее, пеняще кровь. Яд, - успел только и подумать Алькире, когда по телу пробежала прерывистая волна боли, после чего мир погас, как гаснут флуоресцентные водоросли, попав под лучи солнца.

Хар Салтхи привычным светлым пятном смазывал горизонт.

Глава 3

Жители Хаанена очень любили играть в одну игру. Называлась она фодлат, придумали ее много-много лет назад, еще когда город в Белых Морях был всего лишь о двух ярусах. На первом, промышленном, ярусе, вплотную прилегающем к воде, был водный стадион – большая овальная зона без деревянных перекрытий, в которой резво плескались океанские волны. Он был расположен на самом краю города, поэтому дома над ним не нависали. У игры всегда должен был быть мастер, и этот мастер непременно должен был быть из говорящих. Мастер просил воду завязнуть, стать наподобие твердого желе, после чего на стадион выходили игроки – четверо на четверо. Над полем до высоты двух метров растянута сетка. Морцы – народ одновременно романтичный и практичный, поэтому эта же сеть тройку часов назад была главным орудием в рыбном промысле, так что сейчас в ней можно было увидеть блеск чешуи. У команд был мяч – легкий, пружинящий, сделанный из кожи мурены. Нужно было забросить мяч на чужую часть поля, так, чтобы он непременно ударился о желейный пол. Однако мяча было нельзя касаться руками – все подачи и защиты непременно должны проводиться ногами. Для игры в фодлат необходимо было обладать хорошей физической подготовкой и уметь высоко прыгать – конечно, в этом в какой-то степени помогала пружинящая поверхность океана, становящаяся в этот миг своеобразным батутом и как незаменимым союзником, так и коварным врагом, поскольку союзником она была для обеих команд. Всего было пять раундов, и в каждом мастер менял высоту сети и свойства поверхности под ногами: она могла быть как хлюпкой и вязкой, затруднявшей не только прыжки, но и передвижения в принципе, так прочной и упругой, на которой не нужно было особенно стараться, чтобы подпрыгнуть на необходимую высоту. И свойства, и высота выбирались жребием, так что никто не мог повлиять на этот случайный выбор. Бывали матчи, когда команды отыгрывали все раунды на одной поверхности, потому что жребий постоянно выкидывал одну и ту же опцию.

Алькире любил фодлат, но играл в него не очень хорошо – ему не хватало силы в ногах, чтобы прыгать так высоко достаточно долго. Однако ему всегда нравилось летящее чувство простора, когда он взмывал вверх, словно ничего не весил физически, но при этом был самым уверенным человеком во вселенной. В такие минуты он знал, что может все, он мог бежать по воде, не попросив ее до этого уплотниться, мог доплыть до самого океанского дна, мог воровать звезды у ночи. Это было почти то же самое, что и их с Йиваком попытки допрыгнуть до неба. Почти.

Они играли примерно раз в неделю, иногда всей семьей, и Алькире имел дерзновение думать, что из них выходила вполне хорошая команда. Алькире был самым импульсивным, поэтому всегда занимал линию нападения. Мать и отец были хороши в полузащитниках, а Салвия неплохо держала линию дальней защиты, однако истинная ее ценность заключалась в стратегических ходах и тактиках, поэтому она постоянно ворчала на своего младшего брата, который больше думал о легкости и свободе во время прыжков, чем о победе. Алькире редко следовал ее тактикам, хотя и признавал в них определенную долю гениальности. Салвии нравилось придумывать план игры и еще больше ей нравилось, когда все протекало соответственно ему. Ей доставляло истинное удовольствие контролировать процесс и приводить свою команду к победе. Алькире уважал ее за это, но постоянно срывался в своеволие, даже если с самого начала искренне пытался следовать стратегиям сестры. И он лишь смеялся, когда кто-то говорил, что его непредсказуемость – это особый стиль игры и к нему определенно нужно присмотреться. Алькире не думал о стилях игры. Он играл ради ветра в волосах и упругого сопротивления под ногами, ради движения своего тела, ради смеха и жареного мяса после матча и ради тысячи песен, которые ты поешь, возвращаясь домой после заката. Это и был его стиль игры. Это было его победой.

Сейчас же победой для него станет, если его, бездыханного, со скованными руками, не выволокут наружу за ногу, как это сделали только что с одним из его соплеменников. Он знал его. Юноша, он учился в один год с Салвией и безуспешно пытался завладеть ее сердцем еще до того, как в ее жизни появился Шайнен. Они с Алькире даже пересекались пару раз, когда он приходил к ним домой, чтобы вместе с Салвией готовиться к занятиям. Им довелось разговориться, и тогда Алькире узнал, что он собирается стать кожевником и делать плавательные панели и мячи для фодлата.

Юноша прекратил дышать еще пару часов назад. Алькире все это время лежал, глядя ему в застывшее лицо, не в силах пошевелиться или хотя бы отвернуться. Он не помнил его имени.

Из прицепленных к наводным механизмам клеток их сгрузили на корабль. Многие еще не могли двигаться после чего-то парализующего, что передали в их тела металлические перчатки, поэтому их просто закинули в каюты, как провизию, сковав им руки цепями. Никто с ними не церемонился, и тяжелые цепи и окружья на запястьях только добавили ушибов. Несмотря на то, что каюта была маленькая, а в ней одновременно находилось с десяток человек, которые лежали друг на друге как попало, словно сорванное ветром выстиранное белье, было ужасно холодно. Под самым потолком располагалось крошечное окошечко, в которое взгляд Алькире иногда ловил проблески неба. Ночь сменилась днем, но света оно не давало, однако давало нечто более прекрасное и ужасное одновременно – надежду. Алькире упрямо твердил себе, что, пока над их головой родное небо, все будет хорошо. Он старался не думать о том, как далеко от дома их уже увезли и продолжали увозить.

Иногда им вталкивали бутыли с водой, и они, с трудом поднимая головы, делали по паре глотков. Ослабшие пальцы, не привыкшие к стеклу, предательски соскальзывали. Вода была неизменно невкусная. Мертвая.

Алькире то проваливался в сон, то вновь просыпался для того лишь, чтобы выхватить мимолетную серость неба в окошке. Его мутило. Запястья давила тяжелая боль.

Ночью, почувствовав себя несколько окрепшим, он попробовал встать с холодного пола, но ему удалось только перекатиться на другой бок и кое-как сесть, навалившись плечом на стену. Это потребовало от него настолько титанических усилий, что его вырвало, после чего он, разрыдавшись, позволил себе увлечься в тревожный сон без сновидений.

На вторые сутки вынесли еще двоих.

Третьей ночью Алькире встал и, держась за стену и стараясь не поддаваться панике трясущихся, как в припадке, ног, прошел пару шагов к серой двери, осторожно перешагивая через тела оставивших уже попытки шевелиться морцев. Он был не первый, кто провернул подобный трюк, прошлым днем он видел, как это проделала высокая девушка с забранными в длинную косу черными волосами, которую ему никогда до этого встречать не приходилось. Однако теперь он тоже был у двери и мог лично убедиться в ее неприступности – монолитный пласт тяжелого металла, не предназначенный для штурма одурманенными наркотиками морцами. Дверь изнутри не открывалась, да Алькире особо на это и не рассчитывал. Он задремал, свернувшись калачиком у самого порога.

Иногда им давали еды. Алькире не понял, что именно это было, но еда у них была такая же, как и вода – мертвая, не дающая ни вкуса, ни чувства насыщения.

Он постоянно прислушивался к шуму волн, но, к счастью, в их общее бормотание не вклинивалась песня горбача. Он искренне надеялся, что Йивак не последовал за кораблем.

Высокую черноволосую девушку звали Инахвит, она оказалась всего на год старше Алькире. Им удалось пообщаться в какой-то из дней, и они выяснили, что все это время в Хаанене жили на одном ярусе в четырех домах друг от друга. Инахвит даже знала Туоми, мать Алькире. Звук ее имени в чужих устах вдали от дома больно сдавил грудь. Новая знакомая, заприметив это, повернула беседу в другое русло, сказав только, что ей довелось отведать знаменитого ската в травах, и это было лучшее, что она когда-либо ела и, скорее всего, когда-нибудь попробует. Они усиленно болтали о пустяках, старательно опуская и свое похищение, и затопление Хаанена.

Когда они причалили, Алькире уже окончательно потерял счет в днях. Почти все в их каюте полностью пришли в чувство и неуклюже разминали ноги, вышагивая по маленькому пространству. Больше никого не выносили.

Пришли люди в масках и металлических перчатках и вывели их из каюты. Алькире совсем немного знал невзморские языки, но в основном то, что и так пересекалось с языком Белых Морей. Сколько бы отец ни говорил ему учиться, он всегда отрицал необходимость знания языков других народов, тем более, не морских. В конце концов, он никогда даже подумать не мог покинуть Хаанен, так зачем было тратить время и ресурсы на изучение того, что, как он был уверен, никогда не пригодится – гораздо эффективнее казалось учить язык воды или отрабатывать техники задерживания дыхания. Сейчас ему было только еще неуютнее от того, что он лишь приблизительно, на уровне догадки, мог понять, о чем говорят захватчики, которые не стеснялись обсуждать что-то в полный голос, конвоируя пленных. Кто-то пытался бежать или атаковать, но в ход тут же пускались металлические перчатки, и морцы падали, содрогаясь в конвульсиях.

Алькире брел со всеми, глядя на раскачивающуюся в такт поступи косу идущей впереди него Инахвит. Она шла, гордо вскинув голову, и с презрением смотрела на своих захватчиков, но даже она понимала тщетность попыток бежать. Они были окружены стенами металла – стихией, с которой многие не были даже знакомы, и оттого были еще сильнее потеряны. Алькире все еще был слишком слаб.

Он шел и украдкой рассматривал своих соплеменников. Кто-то был откровенно напуган, кто-то, как Инахвит, не выражал ничего, кроме отвращения. Алькире увидел пару своих бывших одноклассников, подругу Салвии, еще нескольких отдаленно знакомых людей… И его внезапно осенило. В толпе молчаливо идущих морцев, окруженных плотным строем людей в масках, не было ни детей, ни стариков, ни взрослых лет сорока. Все пленники были примерно одного возраста. Его возраста.

Заливное солнце ослепило привыкшие к тусклости каюты глаза пленников, когда они ступили на широкий деревянный трап. Часто-часто моргая от яркого света, Алькире старался оглядеться. Грубыми хриплыми выкриками их направили вперед, и Алькире вместе со всеми начал движение на причальную площадь, выстланную темным камнем. Трап пружинил под ногами, каждый шаг откликался в нем ужасом. Он ни разу не ступал на сушу, и даже воздух, который он вдыхал с неимоверным трудом, был искаженным, тяжелым и густым. У самого конца трапа он замер. Дальше была земля. Твердая, отчужденно далекая, ровная земля. Сможет ли он устоять на ней и не переломать ноги? Как ходить по поверхности, которая не перетекает, не вздымается, не дышит? Он стоял, не в силах пошевелиться, страх сковывал его с новой силой и захватил бы окончательно, если бы не дерзкая смелость идущей впереди него Инахвит. Ни на секунду не задумавшись, она небольшим прыжком преодолела последний шаг и приземлилась на каменную поверхность. Ее ноги в мягких кожаных туфлях стукнулись со звуком, отозвавшимся болью в сердце Алькире, но она тут же сделала шаг вперед, обернувшись на него через плечо и слегка улыбнувшись, подбадривая. Один из захватчиков грубо толкнул ее в строй и что-то громко каркнул ей на некрасивом невзморском языке, но она не растерялась и, подавшись вперед, ответила длинным жестким предложением, в котором Алькире смог уловить весьма красноречивые описания того, что она рекомендовала стражнику себе сделать. Она знает их язык, с восхищением понял Алькире и содрогнулся, когда ее ударили по лицу. Машинально он бросился к ней, но рука в металлической перчатке швырнула его обратно на трап, не давая пока ступить на площадь. С гордо поднятой головой Инахвит встала в строй сошедших на землю, с рассеченной щекой, но лучезарно прекрасная в этот момент. Ее карие глаза светились мрачным ликованием.

Неимоверным образом это придало Алькире сил. Глубоко вдохнув, как перед погружением в воду, он впервые в своей жизни ступил на сушу.

Ноги не переломились и не отпали, но ощутимо подкосились, и он непременно повалился бы, если бы стражник не схватил его за плечо и не толкнул вперед, расхохотавшись над его неуклюжестью. Гремя цепью на руках, он пробежал пару шагов, прежде чем вновь обрел равновесие. Мягкие подошвы его ботинок непривычно громко прохлопали по камню. Каждый шаг отзывался легкой болью в коленях, а без качки с непривычки начала кружиться голова.

Алькире встал подле Инахвит лицом к высокой трибуне, встроенной в стену, окружавшую площадь. Пленники все прибывали и прибывали, уплотняясь к центру, и Алькире не мог уже сказать, что здесь были одни морцы. Он никогда не видел такого огромного количества людей в одном месте, поэтому держался рядом с новой знакомой, страшась, что постоянно меняющийся поток людей разделит их и он останется совсем один. От нее неуловимо пахло океаном.

На трибуну вышел мужчина. Все почему-то разом смолкло. Перестали галдеть стражники на своем кривом языке, перестали выкрикивать пленники, перестал шуметь ветер в глубине неба. Алькире с трудом мог разглядеть мужчину против солнца. Лицо его было скрыто за белой маской с острыми углами, украшенной резными объемными листьями неизвестных растений. Одет он был так же, как и захватчики, приведшие их всех на эту площадь, в подобие военной формы – Алькире видел это горчично-желтое одеяние, еще будучи совсем ребенком, когда в Хаанен заплыли солдаты Невзморья, потерпевшие кораблекрушение. Вот только погоны на плечах у человека в белой маске, в отличие от окруживших их конвоиров, были золотые, и к ним крепился тяжелый серый плащ, волочившийся по земле за своим хозяином, словно тень.

Стоило человеку в маске возвести вверх ладонь в белой перчатке, как захватчики вытянулись в струну и одновременно, словно единый организм, хлопнули правым кулаком по левой стороне груди – Алькире даже вздрогнул от этого звука.

- Кажется, главный пришел, - пробормотала Инахвит и плотно поджала губы. – Может, сейчас нам хотя бы объяснят, в честь чего вся эта вечеринка.

- Я не знаю их языка, - прошептал в ответ Алькире. Мысль о том, что может прозвучать нечто важное, что-то, что кардинально поменяет их положение, а он попросту этого не поймет, внушала знойный трепет. Инахвит лишь кивнула, принимая к сведению.

Человек на трибуне развел руки в приветственном жесте, словно встречая долгожданных гостей, и заговорил.

- Добро пожаловать в Кенанган, - тут же вполголоса начала дублировать Инахвит, не отрывая глаз от говорящего. Алькире не смотрел на него, взгляд его был прикован к Хар Салтхи на горизонте. Великий Ураган был явно ближе, чем Алькире привык его видеть. Это неуловимо пугало и дезориентировало, но все равно сейчас было единственным, что связывало его с домом. – Добро пожаловать! – повторил говорящий с расстановкой, и в иной ситуации Алькире, быть может, и восхитился бы статностью и уверенностью, которую излучала его фигура. Сейчас же юный морец чувствовал только смятение и отрешение. Он все еще словно не до конца поверил в происходящее и наблюдал за всем сквозь пелену ломкого страха и отказа принимать реальность, словно слушал увлекательную былину, у которой, несмотря на все злоключения героя, будет неизменно счастливый финал. – Вам выпала огромная честь стоять здесь, на этой самой площади, на пороге нового мира. Я преклоняюсь перед вашей храбростью и стойкостью в пути, - на этих словах Инахвит презрительно скривилась, и даже Алькире оторвал взгляд от Хар Салтхи и в немом изумлении уставился на человека в белой маске. Он не верил объемам его лицемерия. Перед затуманенным недоумением взором предстало лицо юноши, погибшего от наркотика у Алькире на глазах. В груди подняло голову неведомое доселе ему чувство, темное, едкое, жаждущее справедливости. Гнев – так его прозвали. Здесь, на этой самой площади, на пороге неизвестного нового мира, настолько горячий и гнетущий гнев впервые расцвел в груди юного морца, не представляющего еще даже, насколько глубоко это чувство пустит корни в его душу. - Не буду, однако, терзать вас длинными речами и громоздкими словами, - продолжал меж тем оратор. - Дорога была неблизка, так что предлагаю приступить сразу к делу. Дети Ветра! – призывно воскликнул он, и конвоиры в одинаковой форме и масках со стеклянными линзами, логично ожидавшие этого приказа, выстроились в ряды и криками и повелениями разделили пленников на несколько групп. Алькире и Инахвит старательно держались рядом, хотя и был момент, когда Инахвит чуть не увели в соседнюю группу, но она смогла увернуться и стремительно ворваться обратно, так что вместо нее отделили тихо плачущего пухлого юношу чуть младше их обоих.

В темных камнях площади под ногами четко выделялись более светлые квадраты, но Алькире заметил их только сейчас, когда группу загнали на один из них, как косяк рыбы загоняют в сеть. Он почувствовал, как по телу пополз жар от нагретого солнцем металла под ногами. Короткий приказный выкрик от мужчины на трибуне – Инахвит не успела перевести ни звука – и по очерченным границам квадрата, как по волшебству, резко выдвинулись вверх металлические стены. Алькире лишь охнул и машинально подался в центр, подальше от краев. Пара человек предприняли попытку выскочить, но стены выдвинулись слишком быстро и только огрели незадачливых беглецов по носу.

- Что за дьявол… - пробормотала Инахвит, воздев голову кверху. В этот миг сверху с жутким лязгом и все с той же прытью надвинулась тяжелая панель, отрезав небо и оставив пленников в кромешной темноте и тишине – снаружи не проникало ни лучика, ни звука. Алькире слышал свое участившееся дыхание. Кто-то начал бросаться на стены, гремя цепями и истерично подвизгивая.

Раздался долгий низкий гул, и по стенам пробежали оранжевые всполохи, на микросекунды выхватив из непроницаемой темноты лица, похожие на грубо выполненные гротескные маски. Запахло морским ветром. Алькире, вопреки ситуации, с наслаждением втянул в себя воздух.

А затем пришла боль.

Неистовая и всепоглощающая, она скрючила тело и швырнула его на горячий металл. Алькире не понимал, откуда она появилась, казалось, само его нутро противилось и бунтовало, стараясь отторгнуть что-то чужеродное, вторгшееся в него. Голову словно раздирало когтями изнутри, сердце заходилось в бешеном ритме. Ему казалось, что каждая кость его тела раздробилась и начала просачиваться сквозь ткани, мышцы, вылезать наружу, прорывая кожу – он даже видел надрезы на трясущихся, как в лихорадке, ладонях. Все вокруг бились в агонии, но, несмотря на дикие крики, сам Алькире не мог издать ни звука, беспомощно раскрывая рот в безумной попытке глотнуть воздуха. Легкие жгло, словно в них всыпали измельченную угольную крошку, и, казалось, даже кожный покров начал плавиться, растекаться по земле. Бегающие всполохи обманчиво уютного оранжевого света были похожи на заблудшие молнии, каждая вспышка приносила только новую боль, не умаляя того, что он уже чувствовал. Рот наполнился вкусом крошащихся зубов.

Гул нарастал все сильнее, а крики становились все тише, и со все прибывавшим чувством боли, не ослаблявшейся ни на секунду, сознание начало гаснуть, принося сладостное облегчение пустоты. Последнее, что увидел Алькире в оранжевых брызгах света, был молодой мужчина, разбивающий себе голову о стену. Возможно, если Алькире мог бы стоять, он попробовал бы то же самое. Непроизвольной короткой мыслью он воззвал к матери, бессмысленно прося у нее спасения. В ту же секунду мрак поглотил его.

Глава 4

Ни разу за годы жизни в Морях Туоми не чувствовала себя столь дурно от качки волн. Женщина попыталась сесть, но грудь пронзила острая боль, пригвоздившая ее к постели. Превозмогая головокружение, она попробовала оглядеться, стараясь совершать как можно меньше резких движений. Она лежала на скверно сбитой скамье, на которую чьи-то заботливые руки подстелили тканей, но они не особо улучшали положение. Над головой нависал темный дощатый потолок с подвязанными к нему стеклянными сосудами с лаковыми боками, которые игриво звенели при каждом толчке океана. Она была на корабле, вокруг в полумраке плотными рядами лежали другие люди, но лиц их разглядеть она не смогла. Стены скрипели и трещали, но за ними шумели звенящие воды Морей, и звук этот по обыкновению приносил ясность в мысли и надежду в сердце.

Вид раненых словно надавил на какую-то точку, заставив воспоминания хлынуть в Туоми бурлящим искрящимся потоком, сжимая в тисках горло и лишая ее воздуха. Она вспомнила нападение, вспомнила механизмы, гнусом роящиеся по ее дому, огонь и дряблое дрожание воздуха. Перед глазами вспыхнуло лицо ее дочери в клетке, и память о жалких попытках спасти ее и обнаружить в общем хаосе сына обожгла душу. Туоми была из говорящих, в Хаанене она славилась своим талантом не меньше Алькире, однако во время налета ощущала себя чуть ли не самым беспомощным существом во всем мире. Ее животное-компаньон было глубоко в океане, и все ее разговоры с водой в тот миг были направлены на то, чтобы перевернутых механизмов и пошедших ко дну в тяжелом обмундировании захватчиков стало как можно больше. От мысли, что город пал, но утянул за собой пару десятков его обидчиков, а сама Туоми была в ряду тех, кто этому поспособствовал, по телу разлилось пугающе приятное чувство жестокого удовлетворения. Она помнила, что сражалась – той самой водой, в самой сути которой было лишь принятие и покой. Она творила водовороты, летала на волнах, сковывала льдом, но этого было неизменно недостаточно. Раз за разом отправляла она в клокочущую черную пучину свирепый металл, стараясь прорваться к Салвии, но захватчики возвращались, словно бы умножившись в количестве. Она уже не видела, которая из машин украла у нее дочь, когда грудь пронзило копье, пущенное кем-то из нападавших.

В тот миг она должна была умереть.

Туоми, прикрыв глаза, сделала несколько коротких вдохов и выдохов, приводя себя в чувство и беря контроль над вспыхнувшей в сердце паникой. Сколько она могла судить по скудному убранству палубы, корабль принадлежал Белым Морям. Она была дома. Она была жива. И тем самым она уже имела больше, чем многие из ее соплеменников. Туоми попыталась позвать, но голос ее был слаб и тут же разбился о перекличку волн за бортом. Женщина то проваливалась в сонный бред, то снова выбиралась из него, цепляясь за чувство боли, как утопающий цепляется за плавательную доску. Боль была доказательством того, что она жила и что у нее есть шанс воссоединиться со своей семьей, а значит, она не собиралась ее так просто отпускать, и свидетелями ей были великие духи океана, чьи голоса она слышала в перекличке волн.

Туоми не знала, сколько она пролежала в своей полубессознательной дреме, но в следующий раз, когда она очнулась, качка была уже не такой сильной. Над ней стоял пожилой мужчина с длинной угольно-черной бородой. Она знала его, он был ее наставником и учителем и работал в ее лазарете. Маленькие Салвия и Алькире постоянно неосторожно дергали его за волосы, когда он сажал их к себе на колени, и играли с бусинами из матового жемчуга, вплетенными в его бороду. Печально глядя на нее своими окруженными глубокими морщинами глазами, мужчина сообщил ей, что ее дети пропали без вести и либо оказались в плену у невзморских захватчиков, либо вернулись в лоно океана. Но они нашли ее мужа, Санхаа. Он плыл сейчас на корабле безмолвия в самом сердце их процессии не то благородного траура, не то постыдного бегства и вместе с другими погибшими ожидал часа, когда их души воссоединят с могучим дыханием Морей.

Спустя несколько дней, смазавшихся в тревожное ожидание пробуждения, Туоми окрепла достаточно, чтобы с помощью старого лекаря подняться на верхнюю палубу и вдохнуть успокаивающий горький запах океана. Небольшие корабли беженцев Белых Морей следовали упорядоченным строем, и сперва Туоми думала, будто у них есть цель прибытия, но довольно скоро поняла, что они просто плывут по тем же самым течениям, что и следовал Хаанен. Всего кораблей, по словам лекаря, было двадцать два киля, и женщине пришлось призвать все свое хладнокровие на то, чтобы смириться с этим ничтожно малым числом. Даже при плотном расположении людей ни один из этих кораблей не был рассчитан на более чем пять десятков пассажиров. Туоми знала это, потому что Санхаа выходил в Моря на рыбную ловлю на точно таком же судне. Возможно, она плыла на том же самом корабле, на котором работал ее муж, но на данный вопрос у нее пока не было моральных сил. Она усилием воли договорилась с собой пока не считать примерное количество выживших.

Небо светлело, молочное от предрассветных сумерек, и бортовые фонари кораблей слаженно затухали при свете дня. В четырех суднах от Туоми абсолютно бесшумно, оправдывая свое название, шел Хаар Йирхан, корабль безмолвия. Его бурые полотна парусов неопрятным пятном выделялись на общем белом фоне, словно кто-то неосторожно пролил чернила на бумагу. Туоми сидела, укрытая мягким одеялом, отрешенным взглядом глядя на парад суден перед ней. Ее гладкие длинные волосы светлым ореолом укутывали плечи. Где-то по палубе мягкими шагами сновали ее соплеменники, присматривая за их кораблем и следя, чтобы он был в добром расположении духа, однако она слабо обращала на них внимание. Кто-то, возможно, даже пытался заговорить с ней, но она оставалась тиха, погруженная в собственные мысли. Очнулась она только тогда, когда ее старый учитель долгим и тяжелым движением присел рядом.

- Сегодня на закате мы вернем их дыхание в Моря, - верно проследив за направлением ее взгляда, который как раз опять мазнул по бурым парусам, сказал лекарь.

- Я хочу быть к этому причастной.

- Это задача городских говорящих, - мягко, но настойчиво попытался осадить ее наставник.

- Оглянись вокруг, старый учитель, у нас больше нет города, - коротко и резко отбрила Туоми, сощурив глаза. – Ни к чему цепляться за традиции того, что только что умерло.

- Пока мы живы, жив и Хаанен, дитя мое, - наставник сжал своей сухой морщинистой рукой ее плечо. Он пытался поймать ее взгляд, но Туоми упорно не отводила глаз с горизонта. – Я поговорю с советом, - наконец тихо пообещал старик, и женщина, опустив веки, благодарно кивнула.

- Глава города выжил? – спросила она, взглянув на лекаря из-под полуопущенных ресниц.

- Ни маха, ни его супруга не были найдены.

Он примолк, не став пояснять, что это могло означать, но Туоми и не требовалось подобных разъяснений. В их ситуации вариантов было не так уж и много.

- А Шайнен?

- Он следующий на позицию маха. Остальные члены совета готовят его к новым обязанностям.

- Стало быть, жив, - Туоми с продолжительным выдохом чуть сползла вниз по ящикам, на которые опиралась спиной. Она почувствовала облегчение. Официально Шайнен не успел стать частью их семьи, но они наблюдали их любовь с Салвией на протяжении нескольких лет, и лично Туоми не нужна была рутинная церемония в конкретную дату, чтобы понимать, кто кому кем приходится. – Значит, Салвии будет к кому вернуться, - тихо добавила она, осторожно улыбнувшись, словно опасалась, что учитель будет бранить ее за излишнюю сентиментальность. – Как он?

- Ранен. Восстанавливается. Он тоже спрашивал про тебя. Про всех вас. Мы можем переправить его на этот корабль, если ты того хочешь.

- Хочу, - одними губами шепнула женщина.

Какое-то время они просидели в тишине, привечая новый день и вслушиваясь в говор океана.

- Что осталось от совета? – первой нарушила молчание Туоми.

- Тебе сейчас нужно отдыхать, а не считать потери.

- Свои потери я уже в полной мере посчитала, - тихо оборвала его она. – Теперь мне нужно понять, что с этим делать. А это зависит от твоего ответа на мой вопрос. При всем уважении, у меня нет времени ни на отдых, ни на мудрости.

- Но между тем, тебе придется выделить его и на то, и на другое, иначе все твои порывы будут бессмысленны, - старик нахмурился. Даже бусины в его бороде словно потемнели. Туоми сделала глубокий вдох, урезонивая себя не вступать в ненужную свару, и спокойно повторила, добавив в голос как можно больше учтивости:

- Прошу, мне нужно знать. Что с советом?

- Нас осталось всего трое, - после небольшой паузы, налитой кривым скрипом мачт, ответил наставник. Туоми только сейчас заметила его усталость. Она не знала, сколько они плывут своим молчаливым строем, но для ее старого лекаря это не могло быть легкой увеселительной прогулкой. – Правду сказать, четвертый следует на соседнем судне, но я не думаю, что он сможет встретить сегодняшнюю ночь.

Туоми поморщилась и помассировала переносицу. К горлу опять подкатила тошнота от лекарских снадобий. Вскоре ей следовало отправиться на отдых, если она действительно хотела быть с мужем в его последнем путешествии. Трое членов совета из семи. Пропавшие лидеры города. Раненый терзающийся от потерь юнец на позицию маха. Ее народ оказался в куда более плачевной ситуации, чем она предположила поначалу. Но это было то, что она имела сейчас, и, как бы ни хотелось сетовать на судьбу и желать, чтобы карты легли иначе, никому это помочь не могло.

- Что вы думаете делать дальше?

- Я не могу поделиться с тобой этой информацией, - спокойно отказал ей в ответе учитель, оправляя порванный в нескольких местах кафтан. Туоми в принципе ничего другого и не ожидала. Несмотря на теплоту их отношений и то, что время их знакомства исчислялось десятками лет, старик всегда был непреклонен в вопросах своих обязанностей на посту члена совета.

- Нам нужно стать, - проговорила она больше себе, чем наставнику. Тот лишь сделал обреченный вдох. – Зализывать раны в пути всегда тяжелее. К тому же, уже нагрянула осень, вскоре будут штормы. Не все наши корабли выдержат их. Нам необходимо причалить.

- Опять ты пытаешься взять на себя мою ношу, - лекарь с болезненным смешком поднялся на ноги и посмотрел на свою ученицу сверху вниз. За темными морщинами ее красивого лица и потухшим взглядом зеленых глаз он все еще видел ту юную девушку, полную счастья, сострадания и любви, пришедшую двадцать пять лет назад на порог его лазарета в поисках новых знаний. Сердце его сжалось тоской. – Я поговорю с советом по поводу твоего участия в прощании с Хаар Йирхан. А пока отдыхай. Я отправлю санитара, чтобы помочь тебе спуститься к постели.

Он ушел, оставив Туоми наедине с тяжестью своих мыслей, осененных мрачной решимостью. Что-то вторглось в ее прекрасный маленький мир и уничтожило само его основание. Она не знала, кто это сделал, так же неведомы были ей и причины, но сейчас знание это не несло в себе никакой ценности. Важно было лишь то, что у ее детей забрали самое ценное, чем только мог обладать человек – свободу и время. И, если понадобится, она перевернет небеса и разрушит континенты, чтобы отыскать это для них вновь.

Вечер был игристо свеж, и Туоми, насколько позволяла того тугая повязка на груди, старалась как можно больше вдохнуть напоенного чистотой морского воздуха, едкого от соли. Она словно не могла надышаться. Санитар после жидкого ужина вновь поднял ее на палубу и сопроводил новостями о том, что совет города учел ее горе и былые заслуги перед городом, поэтому ей выделили место в прощании с погибшими. Говорящие остановили процессию для подготовки к ритуалу, все паруса были сложены, кроме парусов Хаар Йирхан, но выглядел корабль безмолвия монолитно, недвижимо, словно, просто оставь они его позади, даже не шелохнется и продолжит стоять бездушным исполином посреди живых волн. Держаться на ногах Туоми все еще было тяжело, но сидеть она уже пыталась ровно, вызывая на себя осуждающие взгляды помощников лекаря – и ее собственных.

- Туоми, - позвал ее голос, такой знакомый и такой изменившийся. Она медленно подняла голову. Сердце ее заныло от вида искалеченного человека, любившего ее дочь. Шайнен стоял перед ней, опираясь на трость, часть лица скрыта за повязками, в некоторых местах уже набрякавших от крови. – Я рад, что вы целы, - каждое слово, вылетавшее из рассеченных губ, явно давалось ему с трудом. Туоми кивком пригласила присесть рядом с собой, и Шайнен аккуратно, опасаясь причинить себе лишнюю боль, опустился сбоку от нее. Тогда Туоми молча, без лишних ненужных слов, нежно прижала его к себе, стараясь не тревожить его раны, но абсолютно позабыв о своих. Шайнен словно заворожился на секунду, но потом, судорожно втянув в себя воздух, обвил руками тонкие плечи женщины. С той самой секунды, как он пришел в себя, его снедали тоска и страх, но, будучи без пяти минут маха города, он чувствовал, будто не имел права их показывать, поэтому было огромным облегчением иметь человека, перед которым можно было не притворяться. Старые советники пытались напутствовать мудрым словом и напоминанием о долге, но все, что ему было нужно – это осознание того, что его боль реальна и что рядом есть люди, которым не все равно. Он потерял родителей и жену, Туоми – детей и мужа, и обоим не нужны были слова, чтобы понять друг друга.

Женщина придерживала своего несостоявшегося зятя, подрагивающего в сухих рыданиях. Ласково поглаживая его темные волосы, она вспоминала день, когда он пришел к ней, Санхаа и Алькире и спросил, готовы ли они принять его как мужа Салвии. Шайнен всегда любил традиции, поэтому ему непременно нужно было уважить данным вопросом всех них. Туоми была уверена, будь у них какой-нибудь питомец, он бы поинтересовался и у него. В Хаанене мало кто заводил животных – из-за скудности видов, способных прижиться в дощатом морском городе, но тут и там бегали дети с черепашками, и кто-то периодически пытался прикармливать чаек. К тому же, куда почетнее было иметь компаньона, а не питомца, даром, что завести компаньона было в разы сложнее. В темя воспоминанием болезненно ударил звонкий смех Алькире – она вздрогнула, на миг позволив себе обмануться, что он рядом с ними.

- Он спас меня, - глухо проговорил Шайнен, делая глубокий вдох и отстраняясь от Туоми. – Алькире спас меня.

Женщина уставилась на него невидящим взглядом и слишком резко сжала его плечо, так, что Шайнен непроизвольно охнул и сморщился от боли.

- Ты видел его? – она поспешно отняла от него руку. Шайнен кивнул, опустив взгляд вниз.

- Они забрали его. Он вытолкал меня за пределы огня, но они забрали его. Я ничего не мог сделать. Я видел клетки, - прошептал он.

- Конечно, ты не мог ничего сделать, - рассеянно проговорила Туоми, переводя взгляд на бурые паруса Хаар Йирхан. Ее муж больше пятидесяти лет провел в Морях, был первоклассным рыбаком, и именно он обучил ее тонкостям разговора с водой, но, несмотря на все его таланты, сейчас он лежал на корабле безмолвия в ожидании своего последнего часа. – Никто не мог. То, что на нас напало, не принадлежит нашему миру. Мы не знали, как этому противостоять. Но спасибо, - она радостно улыбнулась, настолько заразительно, что Шайнен почувствовал, что вопреки воли губы его тоже слегка дрогнули в улыбке. – Ни он, ни Салвия не утонули и не были убиты захватчиками. И если они вместе, то никакой плен не будет способен сломить их волю. Мы еще увидим их, Шайнен, - Туоми ободряющим жестом взяла его ладонь в свои пальцы. – Верь в это.

- Может быть… - Шайнен глубоко вдохнул и покачал головой, собираясь с мыслями и духом. – Может, вам довелось увидеть моих родителей?

Туоми только покачала головой, глядя, как темнеет лицо молодого человека от сожаления и горечи. Над их головами, подобно протяжному грому, раскатился звук ритуального рога, ознаменовавшего скорое начало церемонии.

- Помоги мне встать, - шепотом попросила женщина, чувствуя необъяснимое волнение, словно ей нужно было доказывать перед кем-то всеведущим свои умения. Шайнен поддержал ее, и Туоми, изо всех сил делая вид, что не упадет, если отпустит руку зятя, прошла к борту корабля, где у спуска к воде ее уже ждал, хмуря густые брови, учитель. Вид у него был измотанный.

- Ты уверена, что у тебя хватит сил? – вопросил он, перенимая ее из рук Шайнена и водружая на плавательную доску, которую вот-вот должны были спустить на океанские волны.

- Дай мне попрощаться, наставник, - лишь и ответила Туоми, настолько тихо, что не была уверена, что лекарь услышал ее. Учитель с тяжелым вздохом махнул рукой. Под второй рык рога доска, покачиваясь на толстых канатах, устремилась вниз, к почерневшим водам Морей. Бесконечно долгой показалась ей дорога до поверхности океана. Доска четко опустилась на волны, не взбудоражив их. Туоми редко доводилось пользоваться плавательными досками, в последний раз это было еще в юности, когда Санхаа учил ее кататься по волнам, стоя на доске ровно. Хотела бы она, чтобы он научил, как высидеть на ней сейчас.

Рог прогудел в третий раз – и Туоми погрузила дрожащие руки в воду, прикрыв глаза. Океан, резкий и холодный, зашатал ее неустойчивую доску, враз замочив колени – и как только Алькире мог передвигаться на ней? Не отторгай меня – взмолилась женщина, и волны постепенно успокоились, словно, пусть и нехотя, давали ей второй шанс. Видимо, океан все же задело ее буйство во время атаки.

Она почувствовала волю других пяти говорящих, потянувшихся друг к другу в едином разговоре. Кого-то она даже узнавала, чувственно, интуитивно, словно считывала след эмоций, оставляемых ими в воде. Ей показалось, что она почувствовала теплоту бабули Салхан, от чего стало немного легче. Она не могла точно знать, на самом ли деле бабуля была среди опускавших Хаар Йирхан говорящих, но было бы неплохо, если бы выяснилось, что старушка смогла пережить нападение. Вода тяжелела, наливалась горечью и стенала от их общей скорби, связывая их в безмолвной песне, словами которой была боль.

Поприветствовав друг друга, говорящие обратились к кораблю с бурыми парусами, и тщетно Туоми пыталась почувствовать Санхаа сквозь их общее взаимодействие – откликом ей была тягостная тишина. На Хаар Йирхан не было места для живых, поэтому пустые разговоры тоже были ни к чему.

Сконцентрировав свою волю на воде вокруг корабля безмолвия, говорящие обратились к ней с одной-единственной просьбой, высказанной в унисон – позволить дыханию усопших присоединиться к дыханию волн. Океан подался им навстречу, убаюкивая их мысли шелками течения. Вода вокруг бортов Хаар Йирхан забурлила, в тот же миг вечернее небо наполнилось песней. Сотни голосов, выводящих общий мотив, устремились в воздух и вернулись в океан, отраженные от далеких колючих звезд. Это была песня единства во тьме, песня любви и краха, счастья и печали, боли и очарования жизни.

Туоми никогда не была любителем долгих прощаний. Не видела она обычно и спасения для своей души в обрядах и церемониях, всецело, однако, принимая это в народе, который искренне любила. Но сейчас, погружая корабль безмолвия на дно океана, она словно слышала в льющейся по волнам песне голос своего мужа и десяток других знакомых и друзей, с которыми ей больше не было суждено встретиться – и хотела слышать их всегда. Санхаа любил петь для нее, а она любила слушать, и осознание того, что сейчас она слышит, пусть и иллюзорно, его голос в последний раз, заставляло ее дрожать от желания застыть в этом моменте времени и никогда не покидать его.

Со свирепым гулом хлынула вода на борт корабля, погружавшегося все ниже и ниже. Его мачты скрипели со странным волнением, словно судно не понимало, что происходит и почему оно, призванное служить людям на гребнях волн, оказывается погребенным ими. Песня прощания все лилась, вплетая последние звуки Хаар Йирхан в свой мотив. Громче всех пел океан – согласно легендам, именно он давал дыхание человеку при рождении, и сейчас, привечав смерть, жадно забирал себе его обратно в свои глубины.

Туоми продолжала толкать корабль вниз, даже когда его самые высокие мачты уже накрыли волны, пенясь и сыто урча. Лишь призыв от всей цепочки говорящих заставил ее остановиться. Дальше океан все сделает сам.

Она вынула ладони из воды и долго разглядывала их, словно не веря в то, что они только что сотворили. Пустое пространство темных волн там, где мгновения назад стоял Хаар Йирхан, вызывало непостижимую утлую надежду, что сейчас он всплывет где-нибудь вдали, обновленный и омытый, и паруса его больше не будут бурыми. С погружением корабля океан словно бы вдохнул с облегчением, но, несмотря на великолепие его простора, стало тесно и одиноко.

Только поднявшись на палубу и позволив своему учителю подхватить себя, она поняла, что песня смолкла, а вместе с ней смолк и голос Санхаа, вплетенный в единый мотив, и тишина зияющим провалом отразилась в душе женщины. Ослабевшую, ее отвели на нижнюю палубу и оставили отдыхать на узкой доске, заменявшей ей кровать. Там, в гулком мраке, окруженная океаном, вобравшим в себя дыхание ее мужа, Туоми выла, как раненый зверь, не находя в себе больше сил на твердость духа.

Глава 5

Летняя жара для жителей Хаанена была делом привычным, но июль прошлого года вошел в песни, а это значило, что такого зноя не помнили даже деды города. Купание не спасало, соль тонкой коркой оставалась на коже, раздражая ее, а солнце моментально обжигало. Весь город замер, застыл, упокоенный зноем, жители старались не выходить из своих домов, плотно закрыв все окна и двери. Морозильный лед таял, несмотря на все ухищрения говорящих, поэтому еда пропадала слишком быстро, заставляя есть только свежее, выгоняя рыбаков на воду, под палящее солнце. Алькире помнил волны вязкого жара, исходившие от отца, когда тот возвращался с утреннего лова. Он почти мог увидеть их. В полдень никто даже и не думал выходить в Моря. Сам океан казался гуще и ниже, а небо, не отягощенное ни облачком, разливалось необъятным накаленным белым куполом. Лютея, зной лип к телу, как растопленный жир, и стоило больших усилий сбросить его хоть немного. Все всерьез переживали за стариков, особенно за рекордсменку бабулю Салхан – негоже было оставлять без внимания самую преданную фанатку фодлата. Алькире и Салвия лично, превозмогая зуд зноя, пару раз приносили ей опресненную воду и выделенные матерью снадобья.

Алькире чувствовал ядовитый жар, запекающий его тело. Он словно вновь оказался в тех днях в Хаанене год назад. Только если летняя жара обволакивала тогда его тело снаружи, сейчас пекло продиралось изнутри, из самого желудка, сокрушая мысли и другие чувства.

Первым делом он проверил зубы. Он все еще чувствовал послевкусие их разрушения, но, по счастью, они оказались никак не повреждены. Кожа на руках тоже была цела, через нее не прорывались изнутри кости, а сама она никуда с него не стекала. Лежа на непростительно твердом полу, он прислушивался к себе, стараясь стереть из воспоминаний жуткие ощущения того, как рассыпается его собственное тело, и приходил к выводу, что все это было странной больной галлюцинацией, навеянной уничтожающей болью.

Алькире с трудом открыл глаза и прерывисто втянул воздух через нос. Пахло грязью, потом и пылью, но ничто не могло омрачить тот факт, что он жил.

Он обнаружил себя в ощутимо потрясывающей длинной железной коробке, устланной мрачными выцветшими тряпками, смердящими чем-то гнилым. На двух противоположных стенах было вырублено по одинокому окну, забранному решеткой. Он поднялся на колени и обнаружил, что сковывавших движение цепей на руках больше нет. Машинально растирая запястья, он встал, но пол тут же ушел из-под ног, заметно качнувшись с громким лязгом. Алькире рухнул на кого-то, лежащего слева от него лицом к стене. Инахвит отрывисто охнула, когда он приземлился ей на бедро, сжавшись еще сильнее и обхватив голову руками. Ее длинные черные волосы, собранные до того в косу, сейчас разметались по полу и выглядели тусклыми, не принадлежащими человеку. Пробормотав слова извинения, как будто от них был какой-то смысл, Алькире, собравшись с духом, снова встал на четвереньки, но подниматься больше не рискнул.

У него у самого раскалывалась голова, но он старался отгородиться от этой муки, не дать ей завладеть собой. Он чувствовал, как жар постепенно отступает, оставляя на своем месте слабость, так и манящую заснуть. Кое-как он дополз до окна, опираясь на стену, встал на ноги, буквально повиснув на решетке, и выглянул наружу.

Пейзаж напугал его до глубины души. Стоял день, они ехали по лесной дороге, и исполинские деревья, которые до этого он видел только на картинках, нависали над их железной коробкой, словно челюсти огромного монстра, ждущего, когда добыча подойдет достаточно близко, чтобы их сомкнуть. Деревья росли редко, через просвет между ними можно было увидеть вытесанные ветром чуждо далекие горы на горизонте. Сквозь деревья также было видно и другие коробки, увлекаемые вперед упряжью грузных тяжеловозных животных с жесткой кожей, складки которой словно формировали пластины, и массивными головами, отягощенными рогом на конце вытянутой морды. Как бы Алькире ни силился, неба он не увидел.

Разжав слабые пальцы, он позволил себе упасть на колени перед окном и уперся лбом в приятно холодящий кожу металл стены. Его мелко трясло. Еще никогда ему не было так тесно, так страшно и одиноко. Казалось, сейчас и горы, и деревья, и даже эти животные, пугающие своей силой и неповоротливостью, обрушатся на него, придавят к твердой земле, и он задохнется в пыли, сокрушенный одним их присутствием, вдали от раздолья Белых Морей.

- Эй, - раздался тихий голос откуда-то сбоку. Он медленно повернул голову и увидел девушку, слабо улыбающуюся ему сквозь пряди упавших на лицо каштановых волос. Покрытые пылью щеки расчертили дорожки слез, а в глазах цвета пасмурного неба плескался страх. Однако она улыбалась, осторожно и неуверенно. Она что-то сказала, но это был не его язык. Ее голос он мог понять только урывками, услышав главное слово, по которому сейчас стонала его душа – «вода». Девушка протянула ему бутылку, и, навалившись плечом на стену, он глотнул, стараясь сдержать слезы. Вода была горькая и прохладная и не напоминала о доме, от этого становясь еще тягостнее. Он поставил между ними бутылку, после чего, положив руку себе на грудь, сказал на выдохе:

- Алькире, - только произнеся свое имя, он понял, насколько ему нужно было услышать свой голос, показать самому себе, что, несмотря ни на что, несмотря на незнакомую стихию вокруг, он не потерян и все еще существует. Поэтому он тоже улыбнулся и сказал еще раз, хрипло, но настойчиво: - Алькире.

Улыбка на губах девушки стала чуть увереннее, и она, точно так же коснувшись пальцами своей груди, представилась напоминающим шепот ветра голосом:

- Соланум.

Это было его первое знакомство с невзморским народом. Оно стало звонким воспоминанием в их долгом монотонном пути, состоявшем в основном из небытия. Большую часть времени Алькире и Инахвит спали, прижавшись друг к другу, закутавшись в разбросанные по полу тряпки, что оказались грязной изорванной одеждой – скорее всего, тех, кого перевозили в железных коробках до них. Зыбкий жар сменился ознобом, пленники дрожали, пытаясь согреться, однако ни ткань, ни робкие лучи солнца, порой забредавшие к ним через окна, ни тем более окруживший их серый металл не приносили тепла. Помимо них с Инахвит, в коробке оказалось еще семь морцев из Хаанена и один – из Лазурных Морей. Судя по его рассказам, на Келнен, город его вод, не нападали, но он сам оказался достаточно неудачливым, чтобы отправиться на сушу, в поселение лесного народа, именно в тот момент, когда на это самое поселение была совершена атака. Его вместе с лесным народом так же одурманили наркотиком, но не везли, как Алькире и Инахвит, по морю, а доставили на место в такой же коробке, в какой они ехали сейчас, и они также ждали пару-тройку дней, пока не причалят корабли и не начнется действо на площади, что бы это действо из себя ни представляло. Алькире заметил, что в те редкие разы, когда морцы решали побеседовать о чем-то, они сознательно избегали разговоров о том, что случилось с ними на площади. Никто из них еще не испытывал такой силы боль и возвращаться к ней было страшно даже в воспоминаниях. Алькире подходил к окнам еще пару раз, но неба так и не увидел. Небо было для морцев отражением океана, перевертышем. Старики до сих пор пели легенды о том, что где-то там, за облаками, тоже стелился океан, и дно в нем было сверху. Именно эту песню сейчас, не сговариваясь, вполголоса, в бреду порой пели оказавшиеся в неволе морцы. Их слушали все пленники в коробке, вникая словам неизвестного им языка. Сквозила во всем этом какая-то вязкая тоска смирения, с которой Алькире всеми силами пытался бороться.

Говор лазуроморца немного отличался от родного и резал слух долгими гласными и рваными интонациями, поэтому Алькире особо с ним не разговаривал. Города Морей жили по большей части обособленно друг друга, иногда только пересекаясь на течениях. Все они были завязаны торговлей с Красными Морями – единственными морцами на весь восточный океан, которые регулярно сотрудничали с сушей, активно закупая у них древесину для строительства города. Иногда Хаанен обменивался с Серыми Морями тканями и едой. С Лазурными Морями Белые не пересекались никогда. Келненовец был бы для Алькире почти таким же чужаком, как и невзморцы, не будь они объединены одним языком.

Отыскав друг друга, морцы обособились в голове коробки, у стены, примыкающей к козлам возницы, где порой можно было услышать усталый храп диковинных животных, тянущих их в неизвестность. По всей длине их железного плена расположились народы Невзморья, но они не разделились на группы, все сидели как попало, тихо и невзрачно, порой негромко переговариваясь между собой. К морцам они обратились всего единожды.

В ночь, когда шел дождь, и Алькире, запрокинув голову, наслаждался музыкальной дробью разбивающихся о крышу коробки капель, к ним подошла Соланум и что-то спросила серым от усталости голосом на невзморском языке. Ответила ей Инахвит, опередив морца из Лазурных Морей. Ответила она твердо и невозмутимо, однако во взгляде ее пронесся проблеск раздражения. Алькире заметил, как недовольно покачал головой их соплеменник из Келнена, однако он ничего не сказал. Невзморка с Инахвит, слегка повысив голос, немного попикировались, после чего Соланум ушла, досадливо скривившись. Алькире поинтересовался, чего она хотела, Инахвит спокойно объяснила, что девушка потеряла свою бутылку воды и пришла выяснить, не видели ли они ее. Келненовец лишь нахмурился. Позже, улучив момент, когда Инахвит и часть других забылись неспокойным сном, Алькире поинтересовался у лазуроморца, в чем же заключалась истинная причина визита Соланум, и келненовец нехотя, понизив голос, чтобы, видимо, не услышали оставшиеся бодрствующие, пояснил, что невзморка приходила вовсе не в поисках бутылки, а спрашивала, не было ли у них какой-нибудь теплой одежды. Одежда нужна была для другой невзморки, которая терзалась в кашле последние пару дней. Брат оной уже приходил к ним с тем же самым вопросом, когда Алькире спал. Возможно, среди морцев и был еще кто-то владеющий невзморским языком, но противиться отказу Инахвит никто не стал. Без какого-либо специального сговора, но поразительно единодушно они все признали за ней лидерство в их маленькой группе – она умела заставить слушать и в их весьма скудных условиях непременно могла достать все необходимое. Она даже умудрилась договориться со стражей, чтобы им выделяли дополнительную порцию еды. Поэтому в глазах морцев девушка имела некий авторитет, а решения ее принимались с определенной степенью доверия. Однако в тот вечер Алькире слушал хрипы больной с уже совсем другими чувствами. У них не было лишней одежды, сами морцы ютились на холодном полу, сбившись в кучу, чтобы не застудиться окончательно, подстелив пару тонких тряпок. Но в тот момент Алькире, дрожа от холода, разливавшегося по их коробке, не думал о том, что он замерз. Он размышлял над судьбой своих друзей в Хаанене. Попали ли они в плен? Выжили ли их семьи? Не едут ли они точно так же, как он, в тяжелой железной коробке по волнующему страхом неизвестности лесу, великолепному в своем равнодушии? Он вспоминал Салвию. Думал про мать, летел мыслями к отцу. Сестра всегда была внимательна к нему, мать обладала бесконечным терпением и внутренней мудростью, а отец словом умел поддержать и вдохновить так, как никто другой. Уж кто-то из них точно знал бы, что делать сейчас, когда под ногами не мягкий убаюкивающий океан, а такая пугающе твердая земля. Вслушиваясь в чужой кашель, пронизанный болью, Алькире вспоминал, как с сестрой помогал родителям на промыслах, вспоминал уютные вечера в их теплом деревянном доме с фонарем флуоресцентных водорослей над входом и как всей семьей распевали песни, радуясь победе в фодлат. Они были сильны вместе, вместе они смогли бы пережить все.

Но Алькире был один. Несмотря на то, что он находился в компании своих соплеменников, он чувствовал, как одиночество пожирает его, не оставляя выхода из западни.

Кашель у дальней стены иногда прерывался, но неизменно возвращался вновь, вытаскивая Алькире из тревожной полудремы, отяжеленной идиллическими видениями о его жизни в Хаанене. Тогда он встал, тихо, осторожно, стараясь не разбудить спящих смутным сном соплеменников, собрал свою постель из разорванной надвое шерстяной рубашки и побрел к невзморцам, следя за тем, чтобы ни на кого не наступить. Повозка с коробкой стояла на привале, сквозь окошко долетали звуки костра, запахи жарящегося мяса, от которых моментально начало мутить, и отдаленные расслабленные разговоры. Алькире даже не стал в них вслушиваться в стремлении выхватить знакомые слова похожего, но такого чужого языка, а просто плелся вперед, пытаясь в темноте отыскать нужных ему людей. Он прошел мимо Соланум, которая чутко дремала чуть поодаль от них, зябко обхватив себя руками.

Брат и сестра обнаружились почти в самом углу – видимо, переместились туда, чтобы ограничить общение с остальными пленниками и не нарушать их робкие попытки перевести дух. Оба спали, навалившись друг на друга. Взгляд Алькире – куда более острый, чем у невзморских народов – какое-то время изучал их лица, покрытые тяжелым слоем пыли, боли и усталости. Они не были похожи друг на друга внешне, но, встреть их Алькире в любой другой ситуации, все равно бы понял, что они связаны кровными узами. Разумеется, шанс того, что он мог бы повстречать их в каких-то иных условиях, был мизерен, учитывая его планы не покидать Хаанен и общую обособленность морских городов.

Поразмышляв над ними пару секунд, он аккуратно расстелил одежду на плечах у кашляющей девушки и отправился в обратный путь. Девушка проснулась, но лишь на миг обратила сонный взгляд в звенящую темноту и затем вновь погрузилась в свои сновидения, так никого и не осознав. Алькире надеялся, что ей снилось что-то приятное и что она сможет побороть свою болезнь.

Он бы не хотел, чтобы кто-то другой тоже был один.

Финальный день бессмысленного блуждания хааненцев по Морям выдался серым и промозглым. Пришедшая осень уже успела сообразить, что теперь ей следует главенствовать над погодой, поэтому стремительно набирала обороты, из-за чего океан волновался чуть сильнее, чем того хотелось бы. Так что когда сквозь вечерний сумрак Туоми увидела полоску островов, прерывисто бугрящихся на горизонте, она, вопреки всему, почувствовала облегчение, смешанное с зыбкой тоской. Совсем недавно вернулась она с берегов и еще не успела толком надышаться морским воздухом, как необходимо было возвращаться назад. Однако как бы ни спокойно ей было под защитой Морей, сейчас защита суши выглядела более надежной.

Старый наставник, судя по всему, не разделил ее эмоций, но прислушался к ее увещеваниям и убедил остатки совета в необходимости твердой почвы под ногами. И раз уж до ближайшего города других Морей было несколько дней пути и возрастал риск оказаться застигнутыми штормом, придется довольствоваться землей, а не досками Хаанена. К тому же – Туоми не высказывала это вслух, но подозревала, что здесь лекарь в душе будет согласен с ней – шанс получить помощи от морских городов был ничтожно мал. Морцы были, безусловно, добродушным и приветливым народом, особенно когда дело не касалось невзморцев, но Моря все же жили достаточно изолированно и по сравнению с сушей весьма скудно, поэтому Туоми справедливо опасалась, что ни у кого из них не хватило бы ресурсов принять беженцев из другого города. Она точно знала, что Хаанен с этим бы не справился.

Недалеко от нее на палубе сидела молодая семья – супружеская пара, чуть старше собственных детей Туоми, и маленькая девочка лет пяти, любопытствующим взглядом рассматривавшая женщину. С некоторым трудом Туоми опустилась на колени, чтобы их взгляды оказались на одной линии, и тихим жестом подозвала к себе ребенка. Девочка, получив одобрительный кивок от родителей, подошла, застенчиво комкая в пальцах тряпичную игрушку акулы в забавной куртке с костяными застежками – скорее всего, сшитую заботливыми руками матери.

- Любишь акул? – кивнула Туоми на игрушку. Девочка просияла и, прижав любимца к груди, радостно кивнула. – Как зовут?

- У нее нет имени, потому что истинному духу океана не нужны названия, - на одном духу, словно репетировала до этого несчетное количество раз, выдала девочка. Туоми непроизвольно улыбнулась.

- Зато одеяние у нее есть, - она кивнула на сшитую крупными швами акулью куртку.

- Даже истинный дух океана может замерзнуть, - горделиво, так, словно в том была ее личная заслуга, ответила девчушка. – У вас красивые волосы, - неожиданно выпалила она и поспешно опустила взгляд на доски палубы, залившись краской. – Как у феи.

Туоми мгновенно поняла, про какую фею говорит девочка. Эта невзморская сказка была уже много десятилетий популярна в Морях, сама Туоми даже рассказывала ее маленьким Салвии и Алькире. Она была уверена, что девочка, точь-в-точь как ее собственные дети лет шестнадцать назад, несколько раз уже пыталась тайком от родителей призвать добрую песчановолосую фею, обменивавшую страхи на вкусности из своей бесконечной котомки.

- Может, я и есть фея, - заговорщицки понизила голос Туоми, надеясь, что печаль в ее голосе слышна не слишком явно. – Может, я появилась, потому что ты меня позвала.

Девочка рассмеялась, добавив на всякий случая недоверия в свой смех, но глаза ее зажглись неподдельной надеждой. Ее взгляд на мгновение метнулся за борт, где на горизонте лениво приближались бугры суши, и тут же погрустнел.

- Не бойся земли, - мирно проговорила Туоми. – Тебе там понравится. Песок будет мягок, а ветер ласков. Ты познакомишься с деревьями и камнями – они дают дом многим существам, точно так же, как океан дает дом нам и рыбам, - Туоми говорила и видела, как лицо девочки постепенно светлеет. – Ты сможешь потрогать траву и цветы – они похожи на водоросли, но растут они не в воде, а из земли – и даже пробежать по ним босиком, ты только представь себе! А еще – на суше есть места, где горизонт начинает играть с тобой в прятки, и можно бегать, прыгать и искать его. Я даже могу открыть тебе секрет, - Туоми снова понизила голос, однако этого и не требовалась – внимание девчушки было всецело занято ее рассказом. Девочка приблизилась к ней с горящими от интереса глазами чуть ли не вплотную. – Когда будешь искать горизонт… не ищи под ногами!

Девчушка отпрянула и задорно рассмеялась, кулачком растирая нос.

- Вы так забавно говорите! – радостно воскликнула она. – Вы уже были на суше? Или кто-то рассказал вам все это?

- Я ступала на сушу, верно, но у меня был и прекрасный рассказчик, - Туоми опять улыбнулась и, не сдержавшись, ласково потрепала девочку по голове. – Истинный дух океана, как твоя акула. Он был моим мужем.

- Ваш муж – дух океана?

- Я же фея, помнишь? – лукаво подмигнула ей женщина. – Ну что, хочешь обменять свой страх на вяленое мясо тюленя?

- Фууууу, - протянула девочка, театрально сморщив нос и едва ли не пританцовывая на месте. – Я вам его забесплатно отдам, он мне не нужен! – выпалила она и сияющим взором обратилась к горизонту, уже, безусловно, предвкушая, как будет играть с ним в прятки. Задорно подкинув в воздух игрушку, она убежала к родителям, восклицая что-то про добрую фею из сказки со светлыми волосами. Молодая мать благодарно улыбнулась Туоми и увлеклась беседой со своей дочерью, отец же, немного поколебавшись, подошел к женщине. Все еще сидя на коленях, она подняла взгляд, стараясь разглядеть его и вспомнить, не видела ли она его среди своих пациентов. У него было уставшее лицо и пронзительные черные глаза.

- Спасибо, - кивнул он Туоми, и она кивнула в ответ, принимая благодарность. Однако он не уходил, и Туоми терпеливо ждала, имеет ли он что-нибудь сказать ей еще. – Мы знаем вас, - наконец выдавил он. – Вы работали в лазарете. Мы слышали, что случилось с вашей семьей. Примите наши соболезнования.

Оглушенная, Туоми смотрела на него снизу вверх, чувствуя подступающую к горлу ядовитую горечь. Она была не в силах что-либо вымолвить. Рассказывая девочке про чудеса Невзморья, она сама почти что поверила в их радушие, но сейчас слова мужчины растоптали те крохи надежды, что взошли в ее душе. Мужчина ушел, так и не дождавшись от нее ни звука, ни движения в ответ. Туоми молча проводила его взглядом, заклейменная своим горем.

Темнеющее небо, тяжелое от угрюмости туч, давило на процессию кораблей, словно хотело смять их под волнующуюся поверхность океана. Через пару часов смотровой объявил о готовности к причалу.

Глава 6

Коробка остановилась. Все пленники разом воспрянули, необъяснимым образом почувствовав конец пути. Алькире не знал, сколько дней они провели в дороге. Чем дольше она длилась, тем сложнее было выкарабкиваться из неги полудремы, поэтому Инахвит даже предположила, что им что-то подмешивают в воду, чтобы намеренно разморить их и лишить возможности твердо стоять на ногах.

Их выпускали небольшими группами по девять-десять человек, без лишних церемоний и разговоров. Только оказавшись на свежем воздухе, Алькире понял, насколько ужасный запах стоял в их коробке, который тяжелым шлейфом потянулся за ним, стоило ему шагнуть с высокой ступеньки на землю. Земля была пыльная и серая, притягивающая взор россыпью мелких камешков и чахлых кустиков растущей как попало травы. В отличие от равномерной белесой перины океанского дна, земля на суше оказалась пестрой и разноцветной. Разные оттенки коричневого, рыжего, серого, терракотового перемешивались в одном странном танце, образуя недружелюбно твердую массу под ногами. Как завороженный, Алькире глазел на прожилки цветов на земле, не решаясь поднять глаза, когда вдруг раздался вибрирующий низкий гул, и его обдало волной звенящего холодного воздуха, швырнув прямо в лицо горсть лиловой пыли. Он поднял взгляд.

Великий Ураган нависал над ними, как исполин, старающийся разглядеть мелкую рыбешку в пруду. Алькире мог видеть изгибы вихрей, закручивающихся по спирали, словно борозды на заготовке глиняного горшка в умелых руках мастера-гончара. Гончарное дело было хобби его отца, маленький Алькире любил наблюдать за его работой, зачарованный полосами на глине и мягкостью и гибкостью материала. Сам отец выглядел в этот миг другим, расслабленным и смирным. Но чьи бы руки ни лепили формы Хар Салтхи, вихрь, в отличие от кроткой глины, не даровал медитативного чувства покоя.

Алькире непроизвольно отшатнулся назад. Если раньше Великий Ураган съедал только часть горизонта, то сейчас он растянулся по всей его длине, вальяжно и угрожающе рокоча. Алькире всегда был уверен, что в такой близости от Хар Салтхи невозможно находиться без угрозы быть смятым и растерзанным хлесткими и острыми, как лезвия, струнами ветра. Но вот он стоял под огромным вихрем, пожравшим небо, и трепетал перед его мощью.

Четко очерченным шестигранником вкруг них высились темные металлические стены, запечатав внутри несколько невзрачных сооружений в один-два яруса, выполненных также из металла. Хаанен был полностью деревянным, Алькире никогда даже вообразить себе не мог ничего подобного. Их коробку подогнали выходом вплотную к специальному проему в одной из стен, лишив пленников возможности выйти за их пределы. Великий Ураган любяще обнимал дальнюю стену, нахлестываясь на ее квадратные зубцы, похожие на китовый ус. По двору безумной пляской вихрился песок, застилая обзор. Перед пленниками в ряд выстроились одетые в одинаковую желтую форму люди в масках, и клубящаяся в воздухе пыль ласково укутала их плечи. Они выглядели уместно, подходяще. Они были дома.

Пейзаж, видимо, потряс не одного только Алькире, потому как вышедший перед ним невзморец, до того стоявший, замерший и огорошенный, неожиданно резко закричал и бросился назад, спотыкаясь и проскальзывая босыми ногами по крупному песку. Не замечая ничего вокруг, он врезался в Алькире и повалил того на землю, однако сам не упал, а набросился на стоявшего рядом конвоира в маске с металлическими вставками. Добежать он до своей цели даже не успел – шею его тут же перехлестнула тонкая леска-удавка, выпущенная из железной руки кого-то из строя. Он опрокинулся на спину, ударившись с таким громким и болезненным стуком, что содрогнулась поверхность. Извиваясь, кашляя и рыча, он пытался освободиться, но захватчики, не издавая ни звука, опутали нитями его руки и ноги. Алькире, полулежа на земле с гудящей после падения головой, видел, как они впиваются в тело невзморца до крови. Стражник, на которого была нацелена атака, все так же молча, под сюрреалистичные завывания Великого Урагана подошел к корчащемуся на земле пленнику и опустил тяжелый обитый железом сапог ему на лицо. Раздался страшный скомканный хруст, от которого зазвенело в ушах. Алькире замер, не решаясь пошевелиться. После второго удара невзморец перестал вырываться, только хрипел, силясь втянуть в себя воздух.

- Хватит! – раздался выкрик, вклиниваясь в ровный шум Хар Салтхи, когда ботинок занесся в третий раз. Алькире услышал невзморский говор еще до того, как признал голос – похожий на ветер. Соланум, девушка из коробки, улыбнувшаяся ему несколько дней назад, с двумя растрепавшимися недлинными косами каштановых волос и горящим взглядом серых глаз, подалась вперед, но ей тут же преградил дорогу один из захватчиков. Безликие, безголосые, для Алькире они слились в единый образ, и он не мог отличить, выполнял ли все действия один человек или же их все-таки было несколько.

- Вставай, маильтха, - Инахвит, появившись словно бы из ниоткуда, протянула ему руку, на которую он без колебаний оперся, помогая себе подняться. Маильтха. Соплеменник. Единоморец. Имеющий тот же дом. Столько раз он слышал и употреблял это слово сам, но теперь оно показалось ему странным, необтесанным, неоправданно кичливым. Возможно, потому, что дом сейчас находился где-то недостижимо далеко и все его слова – чудесные, замечательные слова – казались бессмысленными. Алькире выпрямился и машинальным жестом стряхнул пыль с предплечий. – Нам надо держаться вместе, - почти неслышно проговорила Инахвит, слегка сдавливая его пальцы. Леска оплела запястья Соланум. Она стояла, буравя взглядом стекляшки в маске человека напротив. Губы ее едва заметно подрагивали от страха, глаза были налиты слезами. – Морцы сильнее друг с другом.

Лежащий на земле невзморец перевалился набок и откашлялся. Кровь из разбитого носа залила все лицо и густыми каплями падала в пыль. Его больше не трогали.

- Вместе мы сможем им противостоять.

Держащий Соланум конвойный рванул лески на себя, и она упала на колени. Алькире непроизвольно сделал шаг к ней, не зная, что вообще собирается делать, но Инахвит внезапно резко схватила его за плечи, развернула к себе и проговорила, глядя в лицо:

- Не глупи, маильтха. Только вместе мы сможем выжить.

Их грубо разняли, не дав Алькире возможность ответить, но, к своему стыду, он, скорее всего, так и не нашел бы, что ей сказать. Он не думал о противостоянии и не планировал конфронтации, он просто хотел жить и не хотел валяться в песке с раскуроченным сапогом лицом. Он старался не смотреть на Хар Салтхи, но чувствовал, как дрожит от него под ногами земля.

Соланум отпустили, громко каркнув что-то в лицо. Она вернулась к группе, баюкая раненые запястья. Невзморцу достался еще один удар под ребра, после чего его подняли моментальным рывком за ворот рубашки и толкнули к собратьям по несчастью. Пара пленников поддержали его. Соланум отвела взгляд.

Их повели вдоль стены, выстроив в недлинную шеренгу. Алькире поставили во главу, и он брел, с трудом разбирая дорогу через роющуюся в воздухе песочную пыль. Тщетно возводил он взгляд вверх, силясь увидеть небо – песок и мелкий мусор плотно заполонили пространство над их головами.

Стены не зря казались такими широкими – в них располагались камеры, в которые и сопроводили пленников, подняв на страшно скрежещущем и дрожащем механизме. Пару томительных минут они ехали, опираясь на тряску пола под ногами, но, когда механизм все же остановился, стража вывела только четверых из них. Еще шесть остальных, включая Алькире, поехали дальше – только мелькнули в темноте испуганные лица оставленных внизу. Их везли вверх настолько долго, что у Алькире мелькнула безумная надежда, что они так никуда и не доедут, но тут устройство, истошно взвизгнув, остановилось.

Камера была унылая, холодная и темная, словно уменьшенная версия коробки, в которой их доставили. В ней было длинное окно без стекла под самым потолком, настолько невысокое, что Алькире не стал бы рисковать пытаться просунуть в него голову. Ветер со свистом задувал внутрь песок и мелкую пыль. В углу маленькая комнатка с тонкой дверью – уборная. В ряд располагалось восемь кроватей, судя по всему, приваренных к полу и стене. На двух из них уже сидели люди, и Алькире никогда не видел такого цвета кожи – серая, словно пепел. Судя по износившейся одежде и поникшему взгляду узких лиловых глаз, эти двое находились здесь уже изрядно давно.

Дверь за их спинами с натяжным скрипом закрылась, громыхнув металлом о металл, оставив восьмерых пленников в полнейшей тишине. Восемь – вполне хватило бы для игры в фодлат, подумал Алькире, проходя чуть вперед по узкой неосвещенной комнате. При условии, что они смогли бы где-нибудь раздобыть мастера и океан.

Оставшись впервые без надзора стражников в желтой форме, Алькире на миг растерялся, не понимая, что ему делать, но не успокоился, а наоборот, насторожился, разглядывая молча сидящих и смотрящих на них исподлобья серокожих людей. В их взгляде не было сочувствия.

Напряженность момента разрушил невзморец с разбитым лицом, грузно упав на ближайшую ко входу постель и отвернувшись от всех. Алькире, вздрогнув, словно скинув наваждение, отвел взгляд от незнакомцев и наконец огляделся. Кроме кроватей, в камере не было больше ничего, кроме огромного полотна грубой зеленоватой ткани на противоположной стене, на котором голубой краской был изображен символ – аккуратно очерченная воронка урагана, вписанная в пятиконечную звезду. Алькире на какое-то время замер, разглядывая его, словно он был нечто сакральным и нес в себе какой-то глубокий смысл.

Пленники, следуя примеру лежавшего без движения невзморца, начали беззвучно рассредоточиваться по кроватям. Алькире подошел к правой из коек у окна несколько неуверенно, настороженно. Они ехали вверх так долго, что, наверное, можно было достать до неба, высунув руку из длинной прорези, растянувшейся по стене, подобно беззубой улыбке. Инахвит, кажется, ведомая теми же чувствами, устроилась напротив него, даже забралась на постель с ногами и вытянулась в струну, силясь разглядеть хоть что-нибудь снаружи.

- Они выводят других, - сообщила она не то Алькире, не то самой себе, не отрывая взгляда от проема. Алькире угрюмо присел на край кровати. Она не смотрела на небо. Она выискивала, что происходит на земле.

На постель слева от него, весомо хромая и стараясь перекрыть улыбкой гримасу боли, прошел молодой парень, веснушки которого были видны даже сквозь толстый слой пыли на лице. Он уселся на твердую неудобную кровать и с облегчением вытянул левую раненую ногу, перевязанную тряпьем. После чего отбросил с грязного лба золотые кудри, явив взору сокрушительно красивые глаза, и с широкой улыбкой протянул Алькире руку, которую тот неуверенно пожал, почувствовав некое отторжение от этого жеста. Парень словно сошел с картинки из особо приглянувшейся в детстве Салвии сказки про невзморского принца, полюбившего простую девушку с Морей. Алькире помнил изображение принца слишком хорошо – Салвия аккуратно вырвала эту страницу из книги и повесила над своей кроватью, чтобы засыпать, глядя в его бирюзовые глаза. Алькире не упускал возможности подтрунивать над ней. Сейчас ему показалось, что его сокамерник даже чертами лица похож на то изображение; отмой его и обряди в торжественные одежды - выйдет натуральный принц или хотя бы то, что воображение Алькире рисовало в качестве принца. Невзморец представился, но имя было длинное и непривычное. Алькире даже не стал прилагать никаких усилий, чтобы его запомнить. Он сказал что-то еще, досадливо погладив бедро левой ноги, но Алькире лишь коротко мотнул головой и зябко повел плечами. Невзморец тут же замолчал, все верно поняв, и ободряюще улыбнулся, показывая, что не держит зла. После он обратился с каким-то вопросом к серокожим юношам. Те, немного помедлив, ответили некрасивыми невзморскими голосами. Враждебности от них не чувствовалось, только бесконечная усталость.

Боковым зрением он увидел, что Соланум расположилась в самом дальнем от выхода углу. Она сидела, опустив голову и уперев ладони в край кровати. Волосы скрывали ее лицо, и Алькире не мог поймать ее взгляд.

Инахвит все еще стояла на цыпочках, опираясь на стену, пытливым взглядом выискивая что-то, доступное только ей. Алькире услышал сдавленные крики людей где-то внизу и уставился на полотно ткани перед своим взором. Ему показалось, что изображенный на нем ураган слегка качнул вырисованными боками, словно заманивая в свою негу. Тот самый ураган, что всегда был недосягаем и, вопреки своему физическому присутствию, больше казался пылкой сказкой, чем реальностью, сейчас ошеломлял своим разрушительно близким соседством. Возможно, именно поэтому Алькире не решался выглянуть в окно.

Отрывистая дробь резкого кричащего звона началась словно издалека, волнительно и неуклюже, как будто пугливая девочка решила впервые заговорить с юношей, которой ей был по нраву, но изумительно скоро набрала силу и сочность, резонируя от стен, переворачивая внутренности немелодичной какофонией.

- Вниз! – рявкнула Инахвит, как ошпаренная отпрянула от стены и, спрыгнув на пол, в одно движение скользнула под кровать. Их серокожие сокамерники лишь повозились на своих постелях и плотнее укутались в тонкие одеяла, словно происходящее интересовало их в самую последнюю очередь.

- Что происходит? – крикнул ей Алькире, стараясь перекрыть и звон, и поднявшийся тут же в камере гвалт, и вмиг усилившийся некрасивый гул Хар Салтхи. Ответа ему, ожидаемо, не последовало – разноголосица звуков словно обрела форму и со всей своей искаженной мощью обрушилась на стену. Алькире физически почувствовал, как заскрежетал металл. В узкое окно под потолком вломился поток ветра, мусора, песка, камней – всего, что могло пройти сквозь него. Звона, который, Алькире запоздало понял, был, скорее всего, сигналом тревоги, больше не было слышно. Алькире помог парню с больной ногой переместиться на пол и сам тоже нырнул под кровать, вжавшись в холодный безжизненный метал. Он чувствовал, как трепещет от убийственного ветра камера, словно цепляется за каркас конструкции, стараясь не улететь. Грохот и скрежет металла смягчились омерзительным влажным хлопком, и Алькире с ужасом увидел, как пол перед ним покрыл живописный веер продолговатых кровавых брызг. Он зажмурился и закрыл уши, но все равно слышал град ударов и долгий протяжный скрежет отказывающихся сжиматься стен. Он хотел жить. Он хотел домой.

Со временем буйство Хар Салтхи постепенно утихло, но пленники еще долго лежали под своими кроватями в полнейшей тишине, прерываемой тягучим звуком капель чего-то вязкого с потолка. Алькире лежал, глядя в лицо Инахвит напротив него, просто боясь повернуть голову в другую сторону и увидеть что-нибудь, что он не готов был видеть. Так, лежа на холодном железном полу, окруженный толстыми стенами, которые не мог сокрушить даже Великий Ураган, вдали от глади Морей, придавленный тяжестью непонимания и отрицания, он наконец-то ухватил мысль, которая трепетала где-то на грани сознания все эти мучительные дни в боли и заточении и которую, возможно, невольно пыталась донести ему Инахвит. Ухватил – и, подавив в себе малодушный порыв страха, впервые не позволил себе отпустить, бездейственно оставить в покое, не давая раскрыться. Он жаждал вернуться домой. Без вод Морей он задыхался, чувствовал себя однобоким, ненастоящим. Ни секунды не проходило, чтобы он не взывал мысленно к своему другу Йиваку или же не вспыхивала в его воспоминаниях очередная печально-прекрасная песня. Песни Белых Морей невозможно было спеть в одиночку, ибо все они олицетворяли единение и слияние родственных по духу мыслей. Именно к этому единению сейчас и стремился в своей кричащей тоске юный морец. Но, как бы удобно ни было смиренно наблюдать свою жизнь, как сюжет баллады, и покорно ждать конца пути, чтобы узнать развязку, это не могло ему помочь. Он больше не мог позволять не имеющим к его миру никакого отношения людям слагать его историю за него. Пора было лично писать главный мотив.

- Инахвит, - позвал он тихим голосом, впервые, наверное, назвав ее по имени. Внимательный взгляд карих глаз изучающе скользнул по его лицу. Они словно наконец-то по-настоящему увидели друг друга. – Научи меня их языку.

Глава 7

Туоми нервно вышагивала, нагребая носками туфель мелкий песок, перед самым невзрачным кораблем их процессии, бросая агрессивные взгляды на тени людей на борту. Вечерело и становилось все более зябко, поэтому женщине приходилось постоянно запахивать полы дорожного плаща, то и дело тревожащиеся порывами ветра. Даже ветер на суше был словно другой – более острый, недружелюбный. Берег пустовал, только пару людей тихо брели в сторону узкой полосы растительности в поисках дерева для костра. Не все нашли комфортным палатки и те сооружения, что можно было возвести на острове, поэтому часть хааненцев все еще жила на кораблях. Многие из них просто отказывались признавать страх ступить на сушу.

Совет был восстановлен и в настоящий момент заседал именно на том самом корабле, с которого не сводила взгляда Туоми. Места в членстве ей не было, но это не мешало ей пытаться пробиться – иногда, не к чести ее, подходя слишком близко к давлению – через своего старого учителя.

Туоми успела окончательно продрогнуть и берег укрылся невесомой чернотой ночи, когда лекарь, неся в руках фонарь с флуоресцентными водорослями, появился на трапе на берег. Он слегка прихрамывал и от усталости выглядел еще старше, чем был на самом деле, но Туоми бросилась к нему, как барракуда к добыче, намереваясь вцепиться мелкими острыми зубами.

- Скажи мне, что есть хорошие новости, наставник, - она встретила его на середине трапа. Дважды она уже обращалась к совету и надеялась взять их если не качеством убеждений, то хотя бы своим упорством.

Старик смерил ее долгим взглядом. Лицо его, подсвеченное мерцанием водорослей, было похоже на гротескную маску и ничего не выражало.

- Мы не будем отправлять спасательной миссии, Туоми.

- Дай мне с ними поговорить, - даже не дослушав, она попыталась обойти его, но лекарь преградил ей дорогу рукой и твердо сказал, глядя прямо в глаза:

- Это и мое решение тоже.

Туоми отпрянула, подавляя в себе досаду и гнев.

- Мы не воины, дитя мое. Никогда ими не были, - наставник говорил спокойно и настойчиво, но именно это и злило Туоми больше всего. – Наши люди сгинут, так и не дойдя до захватчика. И сейчас, без сил и ресурсов, мы кто угодно, но не спасители. Совет непреклонен в своем вердикте. Мы больше не будем рассматривать твоего прошения.

Она дернулась, словно получила пощечину, стараясь унять дрожь в руках. Она понимала, что он прав. Понимала, но смириться готова не была.

- Я не могу быть единственной, кто запрашивает спасения похищенных, - наконец сказала она. – Я не могу быть единственной, кто кого-то потерял.

- Мне жаль, - только и вымолвил учитель. На мгновение в его глазах действительно промелькнуло сострадание, но в следующий миг он снова был бесстрастен. Коротко кивнув Туоми, он продолжил спуск на берег.

- Твоя внучка, возможно, у них, - хлесткий голос Туоми застал его уже на песке. – И ты собираешься просто сидеть и ничего не делать?

Она видела, как ее слова причинили ему почти что физическую боль, но, несмотря на то, что уже пожалела об этом, никак не сгладила удар, злостно напившись ощущением собственной силы, вспыхнувшим в ней в тот момент.

- Верно, - учитель вздохнул и замер в полуобороте. Казалось, каждый звук давался ему с неимоверным трудом. – Моя внучка, возможно, у них. А возможно, она даже не увидела тверди Невзморья, пойдя на дно вместе с городом. И, к сожалению, в силу своих обязательств я не могу позволить себе отказываться принимать подобный вариант ее судьбы. Ты права, дитя мое. Ты не единственная, кто кого-то потерял. Но ужасная истина такова, что у нас нет возможности сейчас терять кого-то еще. Поэтому дай же мне делать мою работу и сохранить то, что у нас пока осталось.

С этими словами он ушел, больше не оглянувшись. Туоми долго смотрела ему вслед, прощаясь и собираясь с силами. Когда мрак ночи окончательно поглотил его одинокую фигуру, женщина встряхнулась, запахнула полы плаща и быстро спустилась с трапа. Каждый шаг по бедру мягко стукалась темная сумка из кожи мурены – ее личное скоровище. Бок сумки пересекала извилина шва – прореха, старательно стянутая грубой черной нитью. Алькире как-то порвал эту сумку и зашивал ее, отказавшись от празднества в городе. Ему было двенадцать. И десятилетия не прошло с этого вечера, но сейчас он казался таким далеким и зыбко нереальным. Тяжесть сумки странным образом действовала на нее умиротворяюще, будто без нее то, что она планировала сделать, было бы неправильно. Пару дней назад Туоми, пользуясь положением лекаря, произвела пересчет всех лекарственных снадобий, уцелевших после падения Хаанена, и отобрала те, которые могли пригодиться в дороге. Большую часть этих снадобий она готовила сама, так что сейчас даже почти не испытывала чувства вины.

Склад с провизией водрузили чуть поодаль от освещенной тропы, но Туоми помнила к нему дорогу и не боялась оступиться в темноте. Они с Санхаа так часто использовали именно этот клочок земли как перевалочный пункт в путешествиях на материк, что сейчас каждый выступ и камень были ей знакомы. Для них с мужем остановка на этих крошечных островах была своеобразным ритуалом, готовящим их к схождению на большую землю. Она знала, насколько красивы здесь закаты.

Возведенный наскоро склад еле слышно поскрипывал на ветру, но был врыт в песок прочно, основательно. Выпестованные изменчивым настроением океана, морцы славились умением быстро строить крепкие сооружения, способные противостоять невзгодам стихии. Наскоро собрав в висевшую там же котомку небольшое количество еды и воды – достаточное, чтобы продержаться какое-то время в море, она поспешным шагом отправилась на пляж, где сложили на хранение уцелевшие прогулочные каноэ. Она осознавала угрозу штормов, но позаимствовать корабль не могла хотя бы потому, что невозможно было им управлять в одиночку. Если она поторопится, есть возможность проскочить пик непогоды, чего на тяжелых неповоротливых кораблях у нее точно не получилось бы. Однако у каноэ ее ждал сюрприз.

Закутанная с головой в темно-серую мантию, бабуля Салхан стояла, опираясь на шест с фонарем, будто на трость, и словно бы дремала, слегка раскачиваясь в такт дыханию. Освещенная приглушенным синим светом, издалека она была похожа на глубоководного удильщика, притаившегося в ожидании добычи. Туоми стало не по себе. Непроизвольно она замедлила шаг и подошла к бабуле уже неспешно, мягко пружиня в песке, старательно отгоняя от себя мысль, будто бы старушка знала, что она придет сюда.

- Сэккёль, виятха, - ласковым голосом поприветствовала Салхан. Туоми остановилась, склонив голову в положенном церемониале. Она молчала, не зная, нужно ли что-то говорить, ибо было весьма очевидно, для чего она здесь. Но и старушка не издавала ни звука, поэтому Туоми сдалась первой, не желая превращать эту встречу в ненужную игру.

- Бабуля, все уже отошли ко сну, - с тяжким вздохом ответила она, обходя Салхан и критически осматривая ближайшее к ней каноэ. Почтительность она опустила, экономя время и силы. – Вам тоже пора на покой. В вашем возрасте нужно хорошо отдыхать.

Старушка недоверчиво хмыкнула и переложила шест с фонарем в другую руку, отчего длинные неровные тени игриво заплясали на высушенном ветрами песке. Голубой свет холодным огнем отразился в ее черных глазах.

- Не трать свое время, дитя. Самое прочное и быстрое каноэ уже забрано, - она протянула руку и шестом указала на север, где почти неразличимо мерцало голубоватое сияние. Не укажи Салхан на него, Туоми бы, скорее всего, решила, что это отражение звезды на волне, и даже не подумала бы обратить на него внимания. – Он дождется тебя, ибо цели у вас одинаковы. Но грядет буря и вам нужно поспешить ее обогнать.

Сердце Туоми затопило облегчением. Неизвестно, откуда Салхан все это знала, но, если там, на северном берегу, и вправду был кто-то, кто тоже преследовал ее стремления, ей действительно нужно было поторопиться встретить этого человека. Шансов справиться с возложенной ею же миссией с кем-то было в разы больше, чем в одиночку. Кивком поблагодарив Салхан, она бросилась было на мерцающую точку света, но сделала всего два шага, когда долго мучавший ее вопрос все же вырвался из груди.

- Скажите мне, бабуля, - негромко окликнула она, обернувшись через плечо. – Вы все время проводите на вышке и сами постоянно говорите о том, что все, что делаете целыми днями – это смотрите на океан. Неужели в тот вечер вы ничего не заметили? Ничего, что выглядело бы странно? Захватчиков было так много, но появились они словно бы из ниоткуда.

Салхан молчала долго, дольше, чем могла Туоми позволить себе в своем положении, и она уже собиралась уходить, смирившись с тем, что ее вопрос останется без ответа, когда старушка проговорила с печальной улыбкой на лице:

- Океан в тот день был тяжелый, хмурый. Я чувствовала, что с ним что-то не так, но не могла уразуметь, что. Они не появились из ниоткуда. Они пришли из-под воды. Возможно, кто-то их смутно почувствовал. Но увидеть – их не мог никто.

Туоми стало дурно. Не найдя в себе силы на более осознанный ответ, она лишь снова кивнула, позволив слезам скатиться по щекам. После чего, прерывисто вдохнув холодный ночной воздух, побежала на дрожащий свет фонаря вдалеке, на ходу прижимая к себе котомку с припасами. Ноги вязли в песке и пару раз ей казалось, что огонек двинулся, углубился в море, знаменуя ее упущенную возможность, но она продолжала толкать себя вперед, пока неясная точка не начала расплываться в пятно света, охватывавшего фигуру одиноко сидящего на песке мужчины. Она узнала его еще до того, как поравнялась с ним.

Услышав приближающиеся шаги, Шайнен встал, опершись ладонью о двухместное каноэ, лежавшее подле, и криво улыбнулся женщине в приветствии. Обезображенная часть лица его была закрыта глухой черной повязкой. Туоми вошла в пятно света и остановилась напротив зятя. Только сейчас она увидела, насколько он высок. Женщина глубоко вдохнула и выдохнула, принимая происходящее.

- Ты следующий на позицию маха, - проговорила она после небольшой паузы. Она не понимала, чего хотела добиться этим высказыванием. Частично, пожалуй, ожидала, что зять развернется и уйдет, вспомнив о долге перед своим народом.

- Я знаю, - ответил Шайнен, но никуда не ушел. Сильный порыв ветра – предвестник бури – чуть пошатнул нетвердо стоявшую на ногах Туоми. Она подняла ворот дорожного плаща, защищая себя от колючего холода, и на миг прикрыла глаза, словно хотела, чтобы зять исчез.

- Я не собираюсь тебя отговаривать, потому что мне необходима помощь, но мне нужно понимать, что ты все обдумал. То, что делаю я – безрассудство. То, что собираешься сделать ты – предательство. Если уйдешь сейчас, тебе закроют дорогу в Хаанен. Ты не сможешь вернуться – ни как маха, ни как обычный житель.

- Радует, что вы уверены в том, что наше приключение ознаменуется возможностью возвращения, - Шайнен улыбался, но голос его звучал совсем невесело. – Хаанен справится без меня. Ему не нужен правитель, которому предать тысячу людей оказалось проще, чем одну женщину.

Туоми помолчала, смакуя его и свои слова.

- Тогда давай спускать это проклятое каноэ на воду, пока шторм не лишил нас возможности отчалить, - проговорила она неожиданно хриплым голосом, поняв окончательно, что они больше ничего не могут сказать друг другу. – Я знаю, где мы можем попробовать найти помощь, но нужно торопиться.

Шайнен не стал расспрашивать больше. Молча они спустили каноэ на воду и молча взялись за весла, вторгаясь в ночные владения Белых Морей. Плавать в ночь ни Туоми, ни ее зятю не было в диковинку, поэтому движения их были уверенными, плавными и слаженными, словно они только и делали, что водили каноэ вдвоем. Лишь единожды женщина оглянулась на оставленные за спиной острова. Взгляд выхватил только рассеянную, как стайку невзморских светлячков, полосу фонарей, но и они скрылись из виду через пару гребков веслами.

Им удалось проскочить первые признаки бури. Это не значило, что опасность миновала и можно было расслабиться. Осенние Моря были непредсказуемы, и сейчас, без стен дома, они казались также еще и недружелюбными к людям, дерзнувшим испытать их милость.

День был сер, но океан – относительно спокоен. Шайнен задремал, свернувшись под дорожным плащом на дне каноэ. Гребшая одна на протяжении уже некоторого времени Туоми сдалась, решив тоже взять небольшую передышку. Пару раз в ее поле зрения мелькал вспарывавший волны острый темный плавник, поэтому, как бы ни хотелось ей двигаться вперед, она сложила весла и какое-то время смотрела на горизонт, прикидывая, сколько времени им еще предстоит провести в пути. Потом с грузным вздохом она избавилась от лишней тяжелой одежды и легко, без брызг скользнула за борт.

Свои отношения с компаньоном она не могла описать как теплые. Словно две души, которые свела когда-то непреодолимая нужда, они неизменно держались друг за друга, но в их паре Туоми не могла себе представить тех игр, которые вытворяли в своем тандеме Алькире с Йиваком. Визиты ее компаньона были куда реже, чем товарища ее сына, да и сама она обращалась к нему только в неожиданные приступы острой тоски по своему другу.

Набрав полную грудь воздуха, Туоми закрыла глаза и плавно ушла под воду, прислушиваясь, выискивая. Она не почувствовала движения вокруг себя – только прикосновение к коже, настолько нежное, насколько вообще можно ожидать от бывалого ветерана Морей. Специально она не искала встречи, но все равно улыбнулась непроизвольно, открыв глаза и увидев перед собой обтекаемый акулий силуэт.

Сквало.

Она была старше Алькире, когда впервые встретилась с ним, и в то время он уже был взрослой акулой, бороздившей океан еще тогда, когда Туоми и в помыслах не было. Она была потеряна. Он указал ей путь. Вопреки, возможно, своей собственной воле он стал ее бессменным наставником, существом, научившим ее жить и выживать в океане. Забавным образом ему никогда не нравился Санхаа – они всегда посмеивались, что он ведет себя, будто пожилой ворчливый отец, не одобрявший выбор спутника жизни дочери.

Туоми провела рукой по гибкому хвосту, когда Сквало проплывал мимо, и это был максимальный уровень нежности, который они друг другу позволяли. Она знала, что ее акула не любит проявления эмоций, поэтому не особо жаждала встречи с ним сейчас, когда она являла собой все, что угодно, только не хладнокровную расчетливость, так ценимую в глубоких океанских водах. Однако он был здесь, в чужих ему водах, только для того, чтобы узнать, в порядке ли Туоми. Она была ему благодарна. Как и в самую первую их встречу, Сквало словно призывал увидеть, что она не одна и что Моря несут в себе больше света, чем могло показаться на первый взгляд.

Немного полюбовавшись им, Туоми вынырнула и, подставив лицо бледному осеннему солнцу, с каждым часом дававшим все меньше тепла, легла на серые волны. Она чувствовала, как под ней кружит Сквало, распугивая случайных рыбешек. Эта связь приносила ей странное умиротворение. Он завел рассказ. Про холод вод и колючесть солнца, про белый купол неба, про будоражащее чувство скорости. Туоми, прикрыв глаза, вникала, позволяя образам вытеснять ее собственные тревожные мысли. Так было всегда: Сквало говорил, а Туоми слушала. Это был их маленький ритуал, нерушимый баланс, мир бы точно перевернулся, случись обратное. Она позволила себе единственный вопрос. Ей нужно было знать, затронула ли трагедия другие города, ибо место, в котором она планировала искать помощи, рассекало северные течения океана. Она вела Шайнена в Куунен, город Серых Морей – в каком-то смысле ее история началась именно там. Получив от Сквало подтверждение, что город цел, она испытала ироничное чувство облегчения. Место, которое в свое время отвергло ее и ее мужа, становилось для нее главной надеждой.

Спустя пару мгновений Сквало ускользнул в темноту океана. Как и обычно, он ушел не прощаясь. Какое-то время она чувствовала его отдаляющееся присутствие, но вскоре и оно растворилось в соленых водах Морей.

Когда Шайнен проснулся, она, успев попросить воду испариться с одежды и волос, чтобы не продрогнуть, уже вовсю работала веслами. Волны, помогая, толкали вперед их каноэ. Ее зять, подкрепившись, тоже налег на весла, ускоряя их темп. За те дни, что они уже провели в океане, они перебросились всего лишь парой слов. В Хаанене они всегда говорили о чем-то, вспоминая разные забавные случаи из быта или же рассуждая на несущественные вопросы, когда более интересных тем для бесед не находилось. Только сейчас Туоми осознавала, что зачинщиком семейных разговоров всегда выступал Санхаа, поэтому абсолютно не находила, что можно сказать. Любые слова чувствовались пустыми и незначительными, а на светских беседах цепко навис ярлык ненужности.

Через пару часов они наконец выплыли на нужное течение и теперь попеременно отдыхали, позволяя океану помочь. Путь их был длинен, оба уже почти выбились из сил, стараясь обогнать высокие волны. Они обошли воды Белых Морей, едва затронув их. Возможно, они сделали бы так, даже если их путь не проходил бы мимо родных течений – одна только мысль обнаружить пустоту там, где раньше стоял их дом, заставляла Туоми содрогнуться. Сейчас они следовали чужим волнам, и Туоми не могла отделаться от растущего в груди чувства, что им тут не рады. Даже сам океан, к водам которого женщина осторожно прикоснулась, спустив руку за борт каноэ, ощущался другим. Он нес в себе отпечаток других людей, людей, которых Туоми не знала, поэтому казался более тяжелым и угрюмым. Словно не узнавал ее. Женщина отдернула руку, отирая пальцы от соленой воды, и решительно нахмурилась, не позволяя чувству того, что она не принадлежит месту, в котором находится, смутить себя.

- Скоро должен показаться Куунен, - тихим голосом проговорила она и повела плечами. Шайнен не нуждался в констатации очевидного. Она сказала это для того, чтобы напомнить себе звук собственного голоса и не дать себе провалиться в чернильный провал тревоги.

- Почему вы думаете, что в Серых Морях нам могут помочь? – была очередь Шайнена грести, поэтому голос его, приправленный вымеренным ритмом дыхания, звучал приглушенно. Туоми сощурилась, силясь разглядеть, не появились ли по курсу очертания огромного города. Воспоминания дней, которые ей довелось провести в Куунене, волной окатили ее, оставив горькое послевкусие. Она помнила и крики, и обвинения, и то презрение, которое она чувствовала на обращенных в свою сторону взглядах, и их с Санхаа унизительное ночное бегство – словно они бежали от совершенного преступления, хотя если оно и имело место быть, то содеяно было не ими, но против них. У нее не было ответа на вопрос зятя. Она скользнула рукой в карман плаща и сжала в кулаке старое послание, доставленное на порог ее дома почти два десятка лет назад, ставшее ее своеобразным оберегом. Она никогда не расставалась с ним, храня его за пазухой в темном мешочке из кожи мурены. На серой плотной бумаге дорогими цветными чернилами был выведен герб маха Куунена и заверение того, что, если ей и ее детям когда-нибудь понадобится помощь, она найдет ее в Серых Морях. Оставалось только надеяться, что люди Куунена держат обещания.

Глава 8

Сизые сумерки легли на плечи океана, когда они увидели город. Он вырос исполинским черным разломом между небом и горизонтом, молчаливым великаном, попиравшим Моря. На волнах у его подножия и кое-где по периметру уже начали мерцать фонари, царапая глаз непривычным теплым лиловым светом, от которого город казался миниатюрой, шершавой наощупь, словно укутанный пледом с прорехами. Серые Моря использовали другую смесь водорослей, поэтому и свет тут был другой, да и сам город выглядел чужеродным, более темным и стройным, словно архитектор, занимавшийся им, отличался исключительной правильностью и расчетливостью. Кууненцы задействовали больше говорящих для удержания города на воде, так что могли себе позволить использовать более тяжелые и прочные породы деревьев. Такой город потопить было бы куда сложнее, подумала Туоми и невольно повела плечами. Только сейчас, приближаясь к внушительному сооружению Серых Морей, она поняла, насколько легок и хрупок был ее уютный, светлый Хаанен.

На восточной стороне города отрывисто замигал лиловый огонек – смотровые порта заметили их и посылали сигналы, пытаясь установить личность прибывших. Шайнен поднял весла, а Туоми пробралась поближе к носу каноэ, на котором был закреплен их фонарь с синими водорослями и, повозившись немного с тугой заслонкой, послала ответный сигнал, чувствуя, как от волнения резко вспотели ладони. После стандартного приветствия и идентификации себя как судно Белых Морей Туоми замерла на миг, потом отправила вдогонку имя. Санхаа. Шайнен, если и обратил на это внимание, ничего не сказал.

Долго, слишком долго порт безмолвствовал, с каждой секундой все сильнее отдаваясь влиянию ночи. Туоми сидела у сигнального фонаря и рассеянно оглаживала ногтем большого пальца послание в своем кармане – давний клочок бумаги, заведший ее в чужие воды. Наконец они увидели три смазанных коротких проблеска – им разрешили причалить. Шайнен облегченно выдохнул за спиной Туоми и с готовностью вновь налег на весла. Женщина вернулась на свое место и тоже принялась грести. Вместе с Шайненом они продвигали судно вперед, но в голове прочно сидела мысль, что городским говорящим не составит ни малейшего труда одним щелчком пальцев потопить их юркое каноэ. Туоми не смогла сдержать горькой усмешки. В былые времена она и подумать не могла, что морцы будут бояться других морцев.

Они оставили всю свою скудную провизию на борту, но сумку с лекарствами Туоми подхватила, даже не поколебавшись, словно надеясь, что она сможет придать ей сил. После пары недель в открытом океане, наполненных стараниями обхитрить штормы, было так замечательно снова ступить на доски города, пусть чужого и недружелюбного. Туоми позволила себе насладиться этим мимолетным пружинящим движением под мягкими подошвами туфель, прежде чем она подняла глаза на стоявших перед ней людей.

Их было трое. Двое – бесполые, безликие – стояли хмурыми тенями позади плечистого мужчины с благородной проседью на висках и глубокими морщинами вокруг пронзительных синих глаз – таких же, как у Салвии и Алькире. Туоми смотрела на него тяжелым взглядом и не могла отделаться от странного сосущего чувства, что ей волей безумного случая все-таки довелось увидеть опять лицо своего мужа.

- Как смеешь ты использовать имя моего сына? – голос у маха Куунена был такой же, как и тридцать лет назад – сухой и властный, щедро сдобренный презрением и негодованием. На вставшего позади женщины Шайнена он, казалось, принципиально не обращал внимания.

- Стояла бы я здесь, используй я свое? – Туоми не дрогнула под его взглядом и медленным движением, стараясь не провоцировать тени за спиной маха, вынула из кармана серый лист бумаги. – Санхаа погиб, - тихо проговорила она, протягивая своему свекру послание. Боль темной волной пробежала по его лицу, но он не дрогнул. Взгляд, обращенный на Туоми, на миг стал таким уязвимым, что почти смягчился. Он знал.

Отрывистым жестом маха отозвал свою стражу, и они беспрекословно отступили в прохладу ночи, сокрытые ее вязкостью, однако Туоми все еще чувствовала на себе их молчаливые проницательные взгляды. Она подобралась и мельком огляделась, стараясь понять, чем вызвано странное сосущее чувство, будто бы город вокруг нее болен.

Маха Куунена принял у нее из рук бумагу и всмотрелся в изгибы своего фамильного герба. Туоми никогда не могла в полной мере понять, о чем он думает.

- Альтаи, - наконец негромко выдохнул он имя своей жены. – Альтаи отправила тебе это. За моей спиной.

- Волны доставили это послание к моему дому, когда родился Алькире, - подтвердила Туоми, прикрыв глаза. – Моим детям предложили помощь, и она им сейчас нужна.

Огромный темный город давил на нее тишиной. Города Морей рано отходили ко сну, но абсолютное безмолвие никогда не властвовало над ними. Кто-то суетливо починял снаряжение к завтрашнему дню, кто-то спешил домой, кто-то засиживался над сборником песен или сказаний. Куунен же стоял, молчалив и темен, как пустая гора, погруженная в ночь. Не скрипели доски под чьими-то торопливыми шагами, не звучали разговоры возвращающихся домой, не мерцали фонари в окнах – только плеск волн и отдельные пятна лилового света в высоте.

Маха Куунена глубоко втянул в себя воздух. Молча вернув Туоми лист бумаги, он оперся морщинистыми руками на парапет причала. Лунный свет упал на его лицо, и Туоми увидела, как сильно постарел человек, всегда бывший для нее таким сильным и страшным.

- В прошлый раз, когда Куунен принял тебя, ты забрала у меня сына, - проговорил он неспешно, обратив взор своих прекрасных глаз на черные воды Серых Морей. – Разлука с сыном забрала у меня жену. Ты уничтожила мою семью. Так почему же я должен помогать тебе, исполняя волю той, что умерла больше пятнадцати лет назад?

- Потому что вы любили ее, - Туоми сделала шаг вперед. – И вы любили своего сына. И, как бы сильно вы ни винили меня в своих потерях, речь сейчас не обо мне с вами. Мои дети – дети Санхаа – в плену у невзморских захватчиков. Я не могу их там оставить. Я не прошу вас признать меня – видят духи, мне неважно ваше признание. Я прошу вас признать своих внуков и дать им ту помощь, которую им пообещала их бабушка.

Она не стала вдаваться в подробности нападения. Судя по всему, весть и так распространилась и лишние слова были ни к чему.

- Что ты собираешься делать, если не получишь то, за чем пришла?

- Мы доплывем до Красных Морей, - подал голос Шайнен. Маха медленно повернул голову и уставился на него невидящим взглядом.

- Почему ты уверен, что Альнен окажет вам помощь? – с привычным презрением спросил он.

- Я не уверен. Но мы донесем до их маха, что Куунен отрекся от исполнения воли, изъявленной на бумаге с официальными регалиями. Что Красные Моря всегда уважали, так это вопросы долга и чести. Не думаю, что вы бы хотели пошатнуть их покровительство.

Маха Куунена ядовито рассмеялся.

- Дерзаешь сломить меня шантажом, юнец? В этом твой план, диматха? – он с видимым усилием отклонился от парапета и подошел к Туоми вплотную, изничтожая полным гнева взглядом. – Бросить в меня бравадой молодости?

Туоми стиснула зубы, но не позволила себе отвести глаза. Из этих уст она слышала в свою сторону и более мерзкие слова. «Диматха» дословно переводилось как «другой человек», и Туоми никогда не замечала, чтобы его употреблял кто-то, кроме ее свекра. Санхаа как-то виновато сказал, что оно не особо лестное. Он не стал углубляться в тему, но Туоми и так прекрасно понимала, что это не комплимент. Мало какие обозначения, предназначенные для рожденного на Невзморье, можно было расценить как оный.

Смолкнув, Шайнен бросил на Туоми удивленный взгляд и непроизвольно отступил на полшага назад, когда маха резко повернулся к нему, всколыхнув полы плаща.

- Полагаю, ты не был осведомлен, что ведом самозванкой, - криво усмехнулся старик, глядя на Шайнена так, словно только сейчас заметил его присутствие. – Народ Хаанена, видимо, достаточно глуп, чтобы позволить обманывать себя столько лет.

- Я не… - пробормотал Шайнен значительно тише и неловко закашлялся.

- Я уже это говорила и повторю еще раз, - голос Туоми был холоден, как воды океана глубокой зимой. – Не имеет значения, насколько я повинна в ваших глазах, равно как и то, откуда я родом. Вы вольны называть меня, как вам захочется, но мои дети – морцы, и, духи мне свидетели, беда тому, кто скажет иначе. Если вы не готовы выделить помощь своим соплеменникам, дайте прямой ответ и не держите нас на голых досках. Боюсь, у нас нет времени на обстоятельные беседы.

Маха Куунена отошел на пару шагов, не сводя глаз с лица женщины. Его одежды сухо прошелестели на дрожащем ветру. Чем дольше Туоми смотрела на него, тем отчетливее понимала: у него больше нет сил что-то кому-то доказывать.

- Вам не стоит отправляться в Альнен, - наконец после некоторой паузы проговорил старик, подтверждая ее наблюдения. Голос его звучал неестественно, словно эхо, отразившееся от пустой раковины моллюска. – Это не поспособствует вашей миссии.

- Что вы имеете в виду? – медленно и осторожно спросила Туоми. Город стоял безмолвной волшебной скалой, утонувшей в одиночестве мрака. Маха развернулся и оглядел тихий, утомленный Куунен взглядом, в котором одновременно читалось и волшебство любви, и разрушительность гнева.

- Ты сама уже отметила, как тих мой город, - негромко сказал он на выдохе. – Он пуст. В нем почти никого не осталось. Только говорящие и пара упрямцев, отказавшихся спасать свои жизни.

Туоми похолодела, пронзенная догадкой.

- Мы знали про атаку.

Его слова ярким громыханием отразились от глубокой ночной тишины. Шайнен за спиной Туоми прерывисто втянул в себя воздух и снова отошел назад, словно отказываясь принимать это как истину. Еще немного – и свалится с причала, отчужденно подумала Туоми, чувствуя, как усталое равнодушие тянется к ней, с нежностью зазывая в свои объятия, подобно любящей матери.

- Им нужны были люди, им было неважно, откуда их набирать, - продолжил маха, настолько тихо, что Туоми пришлось прислушаться. Взгляд его все еще был прикован к монолитным бокам своего города, а голос дрожал от плохо скрываемого презрения, но на этот раз женщина не была уверена, что оно было направлено лишь на нее. – Течения Белых и Лазурных Морей быстрее, чем наши, и города ваши меньше и ловчее, а взаимодействие с Невзморьем минимально. Без знаний об океане найти вас сложно. Поэтому они предложили Альнену выбор.

- Дать наше местоположение или пасть самим, - пробормотала Туоми. – Маленький город захватить проще.

- Красные Моря могли бы попробовать дать отпор, - тяжело проговорил Шайнен дрожащим голосом. – Альнен достаточно крупен, чтобы попытаться противостоять захватчикам, силы их говорящих вполне хватило бы удержать город на плаву.

- На месте маха ты бы стал это проверять? – резко бросил свекор Туоми, повышая голос и разворачиваясь к ним. Он слегка прихрамывал на правую ногу. – Альнен, безусловно, пошатнул устои того, что мы привыкли считать единодушием морцев, - продолжил он уже спокойнее. – Но мы, в отличие от Белых Морей, повязаны с Невзморьем и – с их слухами. До нас давно доходят сведения о захватчиках на суше. И сведения эти, уверяю, не внушают спокойствия. Так что зря ты уповал на былую честь Альнена, юнец, - обратился он к Шайнену после некоторой паузы. – Они уже ведомы чем-то новым.

- Вы успели эвакуировать город, - голос Туоми был сер и отстранен. – К вам захватчики тоже обратились с предложением?

Маха Куунена криво усмехнулся. В его некогда живых глазах прекрасного цвета океана мелькнул проблеск ироничной игривости.

- Не понять тебе политику Морей, сколько бы ты ни прожила на наших досках.

- У вас были шпионы, - устало проговорил Шайнен и, сморщившись, потер пальцами поврежденную в нападении щеку. – Вы отправили шпионов в Красные Моря.

Он тяжело вздохнул и, погрузив руки глубоко в карманы, подставил лицо соленому ветру с океана, досадливо хмурясь. Туоми лишь слегка покачала головой. Наличие шпионов в чужом городе явно не соответствовало достоинству морцев, но, к сожалению, настали времена, когда подобные вопросы выносились под сомнения. Она не стала ничего говорить, равно как и спрашивать, скрывали ли тоже темные уголки Белых Морей агентов Куунена. Подобные расспросы были бессмысленны – все же знал откуда-то ее свекор про гибель Санхаа.

- Мы отправили известия в Хаанен, - продолжил маха хриплым голосом. – Но, видимо, дойти они не успели.

Туоми на миг прикрыла глаза, справляясь с нахлынувшей волной раздражения. Бессмысленная злостная досада на то, что всего этого можно было избежать, имей Хаанен амбиции соревноваться с крупными городами в морях, окатила ее с головы до ног и отступила, оставив в душе зияющий проем, пульсирующий ядом гнева. Шайнен повернул голову к маха, слово намеревался что-то сказать, но так и остался молчаливым.

- Значит, нам пора на сушу, - проговорила Туоми. Маха Куунена оскалился, исказив свое красивое лицо уродством насмешки.

- Тебе давно туда пора, диматха.

Ярость вспыхнула внутри женщины, как сухой пучок соломы, поднесенный к огню. Где-то далеко в небе зарокотал гром.

- Вы считаете, что морцы лучше тех людей, что живут на суше, - хлестко бросила она, с трудом сдерживая себя. – Что вы благороднее и правильнее. Черт возьми, я сама так долго верила в это. Но вы отрезали себя от Невзморья настолько, насколько это возможно, и посмотрите, к чему привела эта ваша хваленая обособленность, которой вы так кичитесь – вы не имеете ни малейшего представления о том, с чем вам довелось столкнуться, вам негде просить помощи. На протяжении почти всей истории морцам было плевать на остальной мир. Неудивительно, что сейчас миру плевать на вас.

Маха выслушал ее тираду спокойно. Не знай Туоми иначе, ей бы даже показалось, что с уважением. Некоторое время он постоял молча, размышляя над ее словами, после выдал голосом, осененным невесомым прикосновением грусти:

- Много лет назад ты на пороге моего дома в пылу гнева поклялась не разделять народы. Помнится, ты сказала, что человек характеризуется поступками, а не местом, в котором живет. Однако сейчас ты называешь морцев «вы». Быть может, ты наконец-то понимаешь, что я тогда имел в виду.

Туоми молчала, слегка прикусив нижнюю губу. Ее свекор словно тяжело размышлял над чем-то.

- На той несуразице, что вы сюда приплыли, вы сгинете в осенних штормах, - наконец сказал он, обращаясь, по большей части, к Серым Морям. Голос его звучал сухо, словно он уже жалел о том, что только собирался сказать. – Вы возьмете наш альхашэ. Он медленнее, но даст вам кров и возможность добраться до Невзморья живыми. Я распоряжусь, чтобы вам выделили припасы и карты.

Это не было вопросом. Не было это и предложением помощи. Это был приказ. Туоми молча кивнула, задвигая свою гордость. Она пришла сюда для того, чтобы найти способ добраться до суши – она его нашла. Ничего другого сейчас не имело значения. Благодарить своего свекра она тоже не стала.

- Верни моих внуков в Моря, диматха, - уже развернувшись, чтобы уйти, негромко сказал маха Куунена, словно не мог не поставить эту точку в разговоре. – Если ты и впрямь считаешь, что мой сын и океан смогли сделать из них настоящих морцев, они тоже рано или поздно увидят тебя той подделкой, какой ты являешься на самом деле.

Глава 9

Инахвит оказалась неплохим учителем. Не таким хорошим, как Салвия или Туоми, терпеливо вкладывавшие науку в голову Алькире, но ее знаний и навыков вполне хватало, чтобы он постепенно, шаг за шагом, узнавал невзморский язык. На отсутствие практики, к тому же, жаловаться определенно не приходилось. Помимо того, что стража всегда отдавала приказы на невзморском, регулярно раз в семь дней все работы останавливались, их выводили на общий сбор и заставляли выслушивать пышущие уверенностью и непоколебимой убежденностью в своей истинности речи человека в белой маске. Подобные отповеди укравшие их люди называли собранием, а их тюрьму – общиной.

Также немалую пользу ему и его попыткам постичь новое знание приносили вечера в камере. Искалеченный принц из детских сказок сестры оказался очень словоохотливым и даже дружелюбным. Алькире втайне был заворожен его силой не утрачивать благостного расположения духа в их условиях. Звали его Ванделен, и на восьмой день изучения невзморского языка Алькире даже смог это произнести без запинки. Ванделен любил рассказывать истории, но еще больше он любил, чтобы его истории слушали. Алькире старательно заполнял эту нишу, заставляя слух привыкать к незнакомому говору. Увлеченный своей новой целью, только к концу второй недели он обратил внимание, что слушают Ванделена все, даже обычно угрюмый молодой человек, которому в самом начале разбили лицо сапогами. Никто пока так и не узнал его имени.

Засыпать под сказки златокудрого невзморца стало своеобразной традицией их камеры, правда, то, что истории неправдивы, Алькире смог опознать лишь спустя много недель, когда научился вычленять отдельные слова и неловко складывать из них предложения. Нынче Алькире приходилось куда сложнее, чем когда он изучал язык воды. Для того, чтобы говорить со стихией, нужно было тренировать чувственность, здесь же все упиралось в грубую логику и методичность, а азарт больше мешал, чем помогал, и Алькире покривил бы душой, скажи он, что необычный опыт давался ему легко или что он ощущал себя полностью открытым к нему. Он скучал по Йиваку.

С усердием он выглядывал, выискивал кого-нибудь из своей семьи. Однако никого возраста его родителей и старше на территории лагеря не наблюдалось, поэтому по итогу все негласно пришли к выводу, что людей собирали здесь в рамках одного десятилетия. Но это значило, что, если Салвия пережила атаку на город, была также вероятность, что она сейчас здесь. Алькире обнаружил других незнакомых морцев из Хаанена, нескольких своих школьных приятелей, повторно нашел подругу сестры, которую видел, когда их выводили из корабля на площадь – все они были из разных частей города, но никто не знал, что случилось или могло случиться с Салвией. Чем крепче становилась его уверенность в невзморском языке, тем чаще он пытался добиться ответа от посторонних людей, как мог, неумело описывая сестру и давая понять, что он ее разыскивает, но ответ неизменно получал один и тот же. Никто не встречал морки по имени Салвия. Территория лагеря для Алькире была огромна, почти с сам морской город, но он запретил себе отчаиваться – она вполне могла затеряться среди пленников и холодных камер или же вообще избежала участи попасть сюда.

Им выдали желтую одежду – такую же, как и у конвоиров, только без нашивок в виде вписанного в звезду урагана – символ, который был развешан везде. Их заставляли работать. Им говорили, что им показывают лучшую жизнь, но вот только любое неповиновение каралось болью, а тишина поощрялась куда сильнее мнения. Запястья и шея Алькире за три месяца покрылись тонкими рубцами от лесок из туманно отблескивающих в незнакомом воздухе перчаток стражников, и сам он не раз видел, но хуже того – слышал, как в ход пускались обитые металлом ботинки. Звук, с которым они сокрушали плоть и волю, был отвратительно горький и хрустящий, словно детвора, забавляясь, ломала влажный лед. Иногда примелькавшиеся лица просто исчезали. Всем вокруг было все равно. Алькире, страшась мысли, что та же судьба может постигнуть его или его новых знакомых, не нарывался на неприятности. Порой он просыпался от криков по ночам и больше не мог заснуть. Тогда он лежал, вслушиваясь в симфонию дыхания живших с ним в одной камере, и гадал, кого он опять не досчитается, когда взойдет солнце.

Но если к боли, выпускавшим лески и сбивающий с ног дурман железным перчаткам и безликости людей в желтой форме можно было привыкнуть, то буйство Великого Урагана вводило в ужас всегда. Вихрь пульсировал, то сжимаясь, то раскрываясь во всем своем безумии, накрывая всю площадь их заточения, очерченную железными стенами. Предугадать всплески его негодования было невозможно, равно как и невозможно было понять, сколько они продлятся. Бывали моменты, когда все заканчивалось, не успев начаться, а бывало, что в ожидании покоя они часами сидели в укрытиях, волшебством механизмов возникавших из-под земли вокруг наземных сооружений.

Навскидку Алькире понимал, что лето закончилось, что скоро должна была миновать осень и вот-вот наступить зима, но близость к Хар Салтхи уничтожала все сезонные особенности, и из-за постоянно стонущих ветров всегда было неизменно холодно, сухо и пыльно.

В основном его отправляли работать в теплицы. В этом было свое успокоение и своя собственная же мука – взращенный среди волн, он не имел никакого представления о том, как работать с землей. Сам вид влажной почвы внушал ему отвращение, запах вызывал дурноту, а грязь с рук, казалось, невозможно было смыть даже чистейшей водой мира. И, разумеется, он ничего не смыслил в растениях, которые его заставляли выращивать. Здесь ему большую помощь оказывала Соланум. Поначалу она отнеслась к нему немного настороженно, но постепенно смягчилась. Она оказалась из степного народа и провела жизнь на угодьях, на которых выращивали подсолнечник. Алькире не знал, что такое подсолнечник, но Соланум, кропотливо, по кусочку, разламывая стену разных языков и обычаев между ними, объяснила, что это цветок, он сильный и гибкий, тянется к солнцу и пахнет летом и сладостью. Алькире он тут же понравился. Он знал, как пахнет пропитанное морской солью лето, и ему стало интересно, какой запах у лета, осененного сладкими травами. Ему казалось, что, подобно соли, это должен быть очень богатый и вкусный аромат.

Осторожно, стараясь не повредить резную листву, Алькире накрывал кустики редиса темным полотном материала, закрепляя колышками в почве. То, что этот овощ называется редис, он узнал от той же Соланум. Ему даже довелось его уже опробовать – еду им давали из этих же самых теплиц, на которые отправляли работать. Засаженные полосы тянулись во всю длину душного стеклянного помещения, напоминая перекаты волн. Между ними, четко вымеряя шаг, ступал надзиратель, с сокрытым, как всегда, маской лицом. Поначалу Алькире снедало горестное любопытство, как же могли выглядеть люди, нападающие на чужие дома. Его бесконечно разочаровывало то, что он не мог заглянуть им в глаза, словно это могло дать какие-то ответы. Однако сейчас желтая форма настолько сливалась с окружением, что он не мог считать их за людей. Они словно были механизмами – что подъемник, регулярно довозивший его до их камеры в стене – и у них не было ни разума, ни сострадания.

Руки механическими движениями утрамбовывали землю, но мысли его были далеки от работы. Он вспоминал сказку, рассказанную Ванделеном два вечера назад, надеясь, что понял ее правильно. Главным героем был уставший слепой старик, которого всю жизнь преследовало проклятие – всякого, кто заговаривал с ним первым, тоже поражала мгновенная неизлечимая слепота, поэтому он всегда начинал беседу, стоило ему заприметить хоть кого-нибудь, не желая принимать в риски то, что человек и не искал вовсе общения. Из-за этого он прослыл невежливым выскочкой и его никто не любил. Старик был из деревни скал и часто ходил на острый каменистый берег, омываемый чопорными волнами. Он трепетно вслушивался в мир, стараясь выявить чужие шаги. «А вы знаете, какого цвета нынче океан?» - спрашивал он любого, кто попадался на его пути, хотя местный этикет предполагал, что только женщина может заводить беседу, а разговор двух мужчин обычно начинал младший из них. Только один таинственный молодой человек согласился на обсуждение его вопроса. Их беседу Ванделен передал с необычайным трепетом и уважением, но Алькире зацепился за саму тему. Он находил сейчас себя тем самым стариком, скованным собственным проклятием, раз от разу вопрошающим про цвет океана, но неизменно остающимся без ответа. Он возвел голову к небу, видневшемуся сквозь стекло теплицы, но и оно не дало ему ясности, застеленное перистыми рваными мазками урагана. Охранник замедлил шаг, с особой внимательностью присматриваясь к нему, и Алькире поспешно опустил взгляд вниз, увязнув им во влажной комковатой земле. Шея все еще зудела от недавно вспоровших кожу лесок.

Алькире как раз закреплял последний колышек, когда до него донесся одинокий и словно бы дрожащий удар колокола, призывавший на обед. Колокола были основным способом передачи сообщений здесь. За три месяца пленники научились распознавать нюансы их перезвонов.

Под все еще настороженным надзором стражи Алькире встал в безмолвную очередь к пузатой бочке с водой. Бочка, как и все его окружавшее, была сделана из железа, и Алькире не мог избавиться от тревожной мысли, что все это моментально пойдет ко дну, случись им оказия очутиться на воде. Ванделен, хромая, поспешил встать следом за ним. Алькире знал о его боли – он помогал одному из серокожих юношей с лиловыми глазами менять повязку. Серокожие пленники были жителями города вулканов. С Белыми Морями у вулканов связи никакой не было, поэтому Алькире ничего не знал про их людей, кроме того, что они были самым прогрессивным народом Невзморья и что они вот уже несколько сотен лет участвовали в затянувшейся войне с жителями пустынь. Бесконечная Сеча – так называли летописцы это сражение, начавшееся еще тогда, когда духи жили бок о бок с людьми.

Один из выходцев из вулканов оказался военным лекарем. Мать Алькире тоже работала в лазаерете, и ему даже случалось быть у нее на подмоге, поэтому он мог выполнять кое-какие несложные перевязки и умел употреблять пару лекарских средств по назначению. Вдвоем, путь и без доступа к лекарским средствам, они пытались облегчить боль в изувеченной конечности своего сокамерника. Ванделен рассказал, что, скорее всего, повредился при погрузке – возможно, одурманенный наркотиком, соскользнул прямо под колеса уже отправившейся повозки, но сам этот эпизод помнит смутно и не исключает, что сам потом его себе придумал, дабы объяснить по пробуждению, почему ногу раздирает адской болью.

Алькире никогда не любил лазарет в Хаанене. Его детство пришлось на самую крупную в истории лихорадку, и лекари трудились беспрерывно, стараясь минимизировать потери. Алькире помнил этот период весьма скудно, в памяти отложилось лишь то, насколько пуст и молчалив стал город, когда все закончилось – болезнь унесла жизни около двух тысяч человек. Это почти переваливало через половину населения Хаанена. Одним из самых ярких воспоминаний тех времен была его мать, в бессознательной полудреме шепчущая имена людей, которых не смогла спасти. Отец тогда работал вдвое больше на рыбных промыслах, чтобы обеспечить едой как можно больше семей – лихорадка коснулась и рыбаков, рук стремительно не хватало. Мать была постоянно занята в лазарете, а восьмилетняя Салвия вступила в группу школьников, добровольно помогавшим идущим на поправку больным, поэтому маленький Алькире был по большей части предоставлен самому себе, немногословным постоянно сменяющимся нянюшкам и океану. Тогда-то он впервые и почувствовал, каким многогранным собеседником может быть вода. В силу возраста он еще не совсем понимал ее речи, но уже тогда был зачарован и вдохновлен ее мудростью и возможностями, которые она даровала.

Именно это он и искал сейчас, вдали от дома, под сенью несмолкающего урагана – возможность. Воду в бочке использовали все, под конец она становилась настолько грязной, что уже не была в состоянии ничего отмыть, и не везло тем, кого угораздило очутиться в конце очереди. Вода здесь была редкость, так что расходовалась весьма грамотно и разумно.

Алькире терпеливо дождался своей очереди и погрузил руки в воду. Она была мутная и прохладная и не приносила совсем никакой надежды. Он не чувствовал той мудрости, которой так жаждал, но сдаваться не собирался, веря в свою стихию верой болезненной, балансирующей на грани краха, ибо это было все, что у него оставалось.

Времени у него было всего одиннадцать секунд – максимум, который им выделяли стражники. Он старался выглядеть непринужденно, но в ушах у него шумело от страха и волнения. Руки машинально потирались друг о друга, но сердце его трепетало, пытаясь настроиться на разговор. Он мастерски владел языком воды живой, полной энергии и морских историй, но никогда до этого не испытывал необходимости общаться с водой тусклой и погибшей. Становилось неизъяснимо грустно от того, что она не в состоянии ему ничего поведать. Каждую доступную секунду долгих монотонных дней пленника он пытался обратиться к этой безучастной воде, но она ожидаемо безмолвствовала. В ней не было энергии отвечать. Сперва он, безусловно, допустил огромную ошибку – он пытался вести разговор с ней как с подвижным и ярким океаном, не принимая во внимание то, что сама их природа отличалась. Вода в бочках была пресная, скорее всего, добытая из-под земли, было бы глупо ожидать, что с ней сработают те же языковые формы, что и с соленой морской. Даже в Хаанене с разными течениями ему приходилось выстраивать разговор по-разному, подстраиваясь и изменяясь, чего же можно было хотеть от непричастной к единой массе несчастной бочки воды.

Он замер, почувствовав под пальцами плотный крошечный комочек. Каждый день подходил он к этой самой бочке и старался наладить контакт с водой в ней, перебирая все, что могло входить в состав, все места, где она могла быть, всех животных, которые могли в ней обитать и оставить свой след. И вот сейчас на его ладонь элегантно опустился кусочек льда, словно вопрос, который он бесконечно твердил, наконец-то милостиво удостоился ответа. И ответ этот был – шанс. Он познал воду, незнакомую, неживую, окружавшую его больше своим воспоминанием, чем прикосновением, но что еще важнее – вода признала его.

Одиннадцать секунд истекли. Его грубо оттолкнули от бочки, но он успел закатить кусочек сотворенного льда себе в рукав. Под недовольное ворчание стражи Алькире направился к выходу, интуитивно обернувшись на Ванделена, который, явно превозмогая боль, взбирался на низкую выкрашенную в унылый зеленый цвет ступеньку перед бочкой. Выходя из теплицы, Алькире успел заметить, как золотоволосый сказочник перед тем, как окунуть руки в воду, бросил на него заинтересованный взгляд. Маленький кусочек льда приятно давил на кожу своими неровными краями, и Алькире изо всех сил уговаривал его не таять. Заметил ли Ванделен что-нибудь? Бочка была достаточно высокая и наполнена не до краев, но есть ли способо все же увидеть что-то из-за его спины? Поставит ли он в известность стражу? Можно ли было вообще доверять невзморцу?

Паника и паранойя толпились в его голове, пока он молчаливо дожидался, когда весь отряд выйдет из теплицы и их надзиратели отконвоируют их на обед. Он не ведал, как здесь относятся к говорящим, он никогда не видел никаких попыток общения со стихией от других заключенных, но, осененный какой-то неуловимой уверенностью, что подобные вещи не одобряются, держал свои знания в тайне от всех. Знала только Инахвит. Она тоже была говорящей. Порой, лежа в ночи и вслушиваясь в клокочущие вихры Великого Урагана за толстой угрюмой стеной металла, они находили в этом единение. Они вспоминали Хаанен и неповторимое чувство волшебства, пронизывавшее город. Инахвит рассказывала про уют закоулков, в которых Алькире не доводилось бывать, и вместе они считали закаты, встреченные в океане. Даже Хар Салтхи казался в эти минуты совсем немного менее страшным. Алькире не терпелось поведать Инахвит о своем достижении.

Неплотный квадрат из пленников, очерченный по краям чутко надзирающей стражей, направился по пыльной земле в сторону стен. Жесткий ветер крутил крупный песок в воздухе, так что Алькире шел, полуприкрыв глаза, защищая их от мусора. Он исподтишка поглядывал на Ванделена, старавшегося держать темп.

Столовых было несколько, и все они тоже были узкие и тесные, вмещавшие максимум до трех десятков пленников, с толстыми стенами, защищавшими от тирании Хар Салтхи. На этих стенах суматошно отплясывали тени от свечей, тревожащиеся от любого дуновения сквозняка. Алькире протиснулся к закрепленным к полу скамьям и вместе с остальными уселся за уже сервированный стол. Накрывали и готовили обед также сами заключенные под неустанным надзором стражи. Алькире даже один раз отвели роль уборки столовой, но после неловко погнутой тарелки окончательно перевели в теплицы, где искривить что-либо было весьма проблематично.

Он склонился над столом и начал поспешно закидывать в себя вареные овощи. Шероховатый кусочек льда скатился в рукаве к локтю. Все внимание Алькире было сосредоточено на том, чтобы он в таком состоянии и оставался, но он чувствовал, как зыбкая связь с незнакомой водой ускользает от него, словно издеваясь и дразня. После легкости, с которой он заговаривал океан, направлять столько усилий, чтобы удержать в форме льда мизерный комок, было унижением и мукой.

Рядом тяжело упал Ванделен, и Алькире насторожился, но головы не поднял, старательно делая вид, что занят пережевыванием своей скудной пищи. Он скосил глаза на пятерых стражников, которые стояли в ряд, заведя руки за спину, вдоль стены, но увидел лишь ржавые отблески свечей в линзах их масок.

- Отпусти лед, - едва слышно пробормотал Ванделен сбоку, поднеся ложку ко рту. Алькире замер. Он не был уверен, что понял правильно. Ванделен мотнул головой, позволив кудрям упасть на лоб, и проговорил еще раз, старательно скрывая свою речь за жестами, уместными во время трапезы: - Перестань взаимодействовать с водой.

Крайний левый из охраны, выйдя из своей стойки, неспешно направился между вытянутыми столами, за которыми торопливо закидывали в себя пищу пленники. Это было в диковинку, поэтому некоторые украдкой стали следить за его действиями, но в открытую смотреть никто не решался. Алькире, напротив, уткнул взгляд в тарелку, но больше не притворялся, что голоден, оцепенев в ожидании.

- Отпусти его, - повторил Ванделен и, видя, что Алькире не шевелится, протянул руку, словно пытался ухватить его за локоть, под которым холодил кожу заговоренный лед. Алькире отдернулся и вскочил, неуклюже перевалившись через скамейку. Он все еще держал связь со льдом, на это уходило слишком много сил, однако прервать ее не мог. Ванделен остановился в полуобороте, и Алькире показалось, что невзморец смотрит на него с состраданием. Он почувствовал, как где-то внутри голову поднимает тоскливая злость – он не понимает, не может понять!.. Этот пустой и незначительный кусок льда был единственной связью с домом, разумеется, он не мог его отпустить.

Все пленники в столовой, уже не скрываясь, повернули к нему головы. Сзади раздался окрик стражи. Прекрасно осознавая глупость своих попыток, Алькире ринулся бежать, хотя бежать было некуда. Он успел сделать всего пару размашистых шагов, когда лески обожгли его, опутав правую голень и порвав брючину его нелепой желтой формы. Со всего размаху он упал вперед, не успев сгруппироваться, и больно ударился подбородком о железный пол. Рот тут же наполнился вкусом крови, а в голове оглушительно загудело. Несуразный, угловатый крошечный кусок льда выскочил из рукава и с бодрым постукиванием, похожим на бормотание зубоскала, откатился от него, глумливо демонстрируя всем, ради чего сейчас будет вся эта боль. Лед остановился, ударившись о ножку скамьи, и, перламутрово блеснув неровным боком, испарился, прошипев напоследок что-то насмешливое. Он даже не растаял, просто растворился в воздухе.

Алькире дернулся, как от пощечины, когда взаимодействие прервалось – резко, грубо и обидно. До этого всегда он был тем, кто завершал разговор, вне зависимости от его результатов, поэтому подобное обрывистое чувство для него было ново. В тот же самый миг на шее бесцеремонно, подобно когтистой лапе зверя, сомкнулась металлическая перчатка стражи. По телу пробежала судорога, сковывая болью конечности. Дурмана было меньше, чем в ночь захвата, он не потерял ясность мысли – нынешняя доза была призвана не отключить, но замедлить движения. Он не успел издать ни звука, а охрана уже вела его, с заплетающимися ногами, к выходу из столовой. По пути он, не имеющий возможности сопротивляться, наткнулся взглядом на пару незнакомых лиц, тут же отводивших взор в единодушном порыве стыдливости. Кажется, к говорящим здесь все же не было терпимости и взаимодействие не поощрялось ни в каком формате.

Его провели в стены, поддерживая и порой протаскивая по каменистой земле. В какой-то миг ему даже малодушно захотелось, чтобы ураган сейчас расширился, разбив и его, и конвоиров, даровав им забвение, но он тут же мысленно взбунтовался такому настроению. Он не умрет. Не может умереть. Он должен вернуться домой, должен убедиться, что с его семьей и Йиваком все в порядке. Его будущее было в Белых Морях, оно никак не могло оборваться в стенах лагеря захватчиков. В конце концов, не для того он так усердно готовился нырять за жемчугом, чтобы сейчас скончаться от дуновения ветра.

Протестующего запала его хватило на печально короткое время. Его втолкнули в узкую комнату с отчетливым запахом рвоты и выделений. Подсознательно он уже понимал, что его ждет, но все равно набросился в свирепом отрицании на влажную, словно покрытую салом стену, в которой только что был проход, когда высоко под потолком зашлись в одуряющем трепете оранжевые огоньки. Он силился найти выход, задыхаясь и в кровь сбивая пальцы о едва заметные стыки, а в голове бился один-единственный вопрос, остающийся без ответа вот уже долгие, заунывно меланхоличные три месяца.

А вы знаете, какого цвета нынче океан?

Глава 10

Скованная молочным холодом земля методичным повторяющимся гулом отмеряла шаги бредущего по дороге крупного оленя, запряженного в легкую повозку без верха. Шайнен, закутавшись в теплый плащ и игнорируя нити пара, отделявшиеся от его дыхания, полулежал, навалившись на высокий борт. Сквозь пелену полуопущенных ресниц он рассматривал строго выпрямленную спину Туоми, по которой из-под колючего шарфа волнами стекали длинные светлые волосы – такие уместные в волшебном сером свете невзморского утра. Он сам не понимал, дремал ли он либо же только притворялся спящим.

Женщина сидела на козлах и, слегка сощурив глаза, внимательно следила за дорогой. Местность вокруг них была необжита и безмолвна. Низкие холмы, напоминавшие гротескные пузатые волны, окружили их со всех сторон, из-за чего Туоми чувствовала себя неуютно. Впереди возвышались горы, подобно тому, как Хаанен величествовал над морским горизонтом. Именно туда они держали свой путь. Как бы Туоми ни уговаривала себя, она не могла доверять тому, что было только похоже на океан, но таковым не являлось. Пару дней назад они выехали из леса, и с тех пор она не находила себе места от тревоги. Лес не успокаивал, как делали это Моря, но и не вселял неуемную тревогу, охватившую ее с того момента, как они ступили на сушу. Лес так и не смог стать ей настоящим домом, но хотя бы он был ей знаком, в отличие от суровой безграничной степи.

Совсем недавно они миновали опаленное место, на котором раньше, судя по всему, стояла деревня – Шайнену казалось, что протяжный кислый запах, оставлявший соленый привкус жира на губах, все еще тянется за ними, как вуаль прокаженных. Он никогда и подумать не смел, что окажется так близко к Бесконечной Сече Невзморья. Насколько ему позволяли его собственные знания, нашедшие подтверждение в словах Туоми, он смог распознать, что деревня не принадлежала ни пескам, ни вулканам, являвшимися главными участниками бескрайней войны. Скорее всего, это было зимнее поселение степного народа. К сожалению, опаленная земля, чернильным пятном растекшаяся по серо-зеленому засыпающему пейзажу готовящихся к зимовью степей, не могла предоставить достаточной информации. Они проехали мимо, даже не подумав остановиться.

Окружившее их парализующее безмолвие лишь усиливало чувство Туоми, что за ними следят. Она вслушивалась в посвисты ветра, то и дело налетавшего на них, лишенных укрытия, пытаясь понять, что он может ей сказать. С каждым шагом их уставшего оленя в упряжи она все больше и больше вспоминала Невзморье, его звуки и запахи, как земля ощущается под ногами и как кора приятно почесывает кожу на ладонях, когда взбираешься на дерево. Это не вызывало в ней ничего, кроме досады. С Санхаа они регулярно выбирались на сушу, но за плечами, в Морях, всегда оставался дом. В те минуты она была моркой, ступившей на твердь Невзморья. Сейчас же она была диматха, вернувшаяся в давно отринутую вотчину, и вотчина эта не принимала ее радушно.

Они увидели очертания распластавшегося на дороге человека задолго до того, как поравнялись с ним. Туоми замедлила ход оленя и едва заметно приподняла подбородок, слегка сощурив глаза. Шайнен ничего не принимал на веру потому, что Невзморье ему было незнакомо и пугающе, Туоми же, наоборот, настороженно относилась ко всему, что готова была дать суша, потому, что знала эти места лучше, чем бы ей хотелось.

Шайнен стряхнул свою полудрему и, оставаясь внешне спокойным, напряг мышцы в ногах, стиснув незаметно нож под грубой мешковиной, служившей им постелью последние несколько дней. Едва ступив на сушу, он начал упражняться с оружием, прекрасно осознавая, что вынужден существовать в иной среде, которая была куда менее дружелюбна, чем та, что они имели глупость покинуть. Оказалось, что Туоми могла обращаться с ножами и кинжалами в достаточной степени, чтобы обучить основам другого человека. На стоянках они коротали время тренировками. Оба скупились на слова – в последний раз Шайнен слышал ее голос с неделю назад. Потому он даже не сразу понял, что она обращается к нему, когда услышал слабое, слившееся со скрипом дерева повозки:

- Сядь на козлы.

Не дождавшись, пока зять займет указанное место, Туоми на ходу скользнула на землю, слегка поморщившись от неприятного чувства пружинящей почвы – недостаточно гибкого, почти неуловимого. Шайнен быстро, но осторожно перебрался вперед, не выпуская из руки ножа, и притормозил оленя, сбавив его и без того не скорый шаг. Женщина, сбросив с головы шарф, шла вперед уверенным шагом, пытливо оглядывая местность. Они были в степи и засады ждать вроде было неоткуда, но она смутно помнила рассказы из своей старой деревни про земных разбойников, появлявшихся словно бы из-под земли и обладавших достаточными знаниями, чтобы устраивать незадачливым путникам ловушки на открытой местности.

На промерзлой степной дороге лежал мальчик лет тринадцати. Рыжие, как искры, волосы спутанными прядями выбивались из-под латаной шапки, а большие темные глаза неподвижно глядели в раннее угрюмое небо. Туоми остановилась, глядя сверху вниз на оборвавшуюся юную жизнь. В его возрасте Салвия активно работала в помощь матери в лазарете, а Алькире уже пару лет как выходил в моря с отцом. Она пыталась представить, чем занимались родители лежавшего перед ней ребенка и как он мог быть содействием в их труде.

Женщина мягким касанием к ноздрям оленя остановила подобравшуюся к ней повозку. Шайнен настороженно завозился на козлах и быстро втянул холодный воздух через нос, цепким взглядом окидывая пространство вокруг. Ни одна песчинка, ни один порыв ветра не заслуживали его доверия.

- Достань холст, - тихо попросила Туоми зятя, не сводя глаз с мальчика.

- Я не считаю, что эта остановка будет разумна, - настойчиво возразил Шайнен. – Нам нужно двигаться дальше.

- Прошу, Шайнен. Помоги мне упокоить этого ребенка.

Что-то в ее поникшей фигуре заставило Шайнена отказаться от дальнейших пререканий. Ни слова больше не говоря, он сошел с повозки, захватив с собой холст грубой ткани, доставшийся им вместе с оленем в последнем поселении, которое они миновали. Вместе они перекатили тело мальчика на ткань и отнесли под ближайший холм. Пока Туоми бережно укрывала ребенка тканью, Шайнен принялся выискивать не успевшие полностью примерзнуть к земле камни, которых с приближением к горам становилось все больше и больше. Женщина присоединилась к нему чуть позже, убедившись, что добраться до тела хищным животным теперь станет чуть сложнее. Вдвоем они соорудили подобие кургана под перекатистым изгибом холма. Работа спорилась в молчании, также ни звука не вымолвили они, когда она завершилась.

- Прости, - шепнула Туоми одними губами, сидя на коленях перед грудой камней, под которой они погребли чужое дитя. Шайнен, помедлив пару секунд, побрел обратно к повозке и нетерпеливо всхрапывавшему оленю. Женщина почувствовала, как одиночество сдавило ее, что толща воды над головой. – Это лучшее, что мы можем сделать. Потерпи зиму, весной будет не так одиноко.

Выждав минуту на прощание, она тоже собралась уже встать и двинуться дальше в путь, когда за спиной раздался сильный, но уставший женский голос.

- Очень благородно, чужеземка, - должно быть, сама Туоми звучала точно так же. – А теперь, будь добра, повернись к нам так, чтобы мы видели твои руки. И, пожалуй, сама сообразишь, что лучше бы тебе воздержаться от резких движений.

Туоми, подчиняясь, медленно поднялась и развернулась, возводя руки к небу. Сперва она увидела нацеленные на нее каменные копья, а уже потом – людей за ними, почти неотличимых от общего фона в своих серо-седых одеяниях. Шайнен стоял рядом с оленем и неодобрительно посматривал на окружившую его тройку. Туоми поймала его взгляд. Он определенно выглядел как человек, только силой необыкновенной стойкости духа державшийся от высказываний того, что он был прав и останавливаться явно не следовало, какими бы благородными ни были их мотивы.

Ее сердце екнуло, когда она смогла разглядеть лицо говорившей женщины – серое, как сухой пепел. Про обладателей такого цвета кожи жители лесной деревни Туоми передавали меж собой жуткие истории, легенды военных завоеваний великой империи Вулканов. Каждый ребенок знал, что необходимо бежать без оглядки и прятаться, если только заприметишь серокожих людей, потому что не будет пощады тем, кого они найдут. Томительные секунды ждала она обещанной детскими страшилками смерти, но, когда та не пришла, лишь усмехнулась. Это была кривая усмешка женщины, которую называют чужеземкой и благородные мужи Морей, и жестокие монстры суши.

Фигура человека в белой маске на фоне выпуклых изгибов Хар Салтхи выглядела крупной и значимой – возможно, именно поэтому во время речей он непременно находился именно в этом месте. После железной комнаты с оранжевым светом зрение подводило Алькире, все было приглушенно размытым, словно он смотрел на мир сквозь пласт белесого льда. Он пошатнулся, но вовремя ухватился за стоявшую рядом Инахвит, которая молча, без малейшего ропота поддержала его, не дав упасть. Падать во время речей человека в белой маске было запрещено. Они обнаружили это, когда занявший кровать рядом с лекарем из вулканического города неуклюжий пухлый парнишка, казавшийся моложе каждого из них, однажды оступился, выходя на площадь, чем заслужил поход в комнату с оранжевым светом, после которой его еще пару дней тошнило кровью. Было бы намного проще, если для правил, по которым было необходимо жить в этом плену, им предоставили объяснение.

- Многие из вас видят в Детях Ветра узурпаторов, посягнувших на ваши дома, сердца и жизни, - филигранно выдержав необходимую для проникновенности момента паузу, начал оратор своим исключительно четким голосом. – Однако, смею вас уверить, вскоре вы измените свое мнение и примкнете к нам как полноценные братья и сестры, как это уже сделали сотни до вас, - Алькире затрясло, но он не был уверен, было ли то от гнева, или же слабости. Инахвит несильно сжала его ладонь на своем плече. – Пока ваш взор застилает непонимание и отчаяние, но вскоре вы по-настоящему откроете глаза и сможете увидеть то, что я хочу вам показать – мир, как его видят Дети Ветра. Вы смотрите вокруг, но вы видите лишь стены, удерживающие вас вне дома. Но что такое – ваш дом? Не те ли же самые стены, возведенные на земле, на которой решил ваш народ? Что такое – ваш народ? Почему к одним мы относимся как к семье, а других не можем даже попробовать назвать друзьями? Кто разделил нас на нации и языки? Кто и когда решил, что мы разные? – последний вопрос повис в воздухе, словно человек в маске ожидал ответа, но никто не издал ни звука. Его голос пробирал до мурашек, слышимый в гуле урагана и даже в дальнем углу площади. При этом не казалось, будто его обладатель прикладывал к этому какие бы то ни было усилия. Алькире отпустил Инахвит, стараясь держаться ровно, и это удалось у него, кажется, только на силе негодования, прираставшей с каждым новым словом. Порой ему все еще снился тот юноша, что умер в каюте, глядя ему в лицо, не успев даже добраться до места. – Мы держимся за ценности наших народов, будто в них есть какой-то смысл. Мы связали себя узами с людьми, которым всего лишь выпала участь родиться рядом с вами. Мы называем эту связь нерушимой и подлинной. Взгляните! – он быстрым жестом раскинул в сторону руки, и Алькире, как завороженный, проводил взглядом смазанное пятно белой перчатки. – Мы настолько зажались в своем стремлении сохранить что-то маленькое и незначительное, что абсолютно утратили способность видеть истину. Закрывшись за толпой проживающих в одной местности людей и поименовав их семьей, мы обозначили свой путь к разрушению.

Алькире вскинулся, испытав при этом выкручивающее желудок головокружение. Все, что он слышал, противоречило его нутру. Он отказывался принимать эту извращенную логику. Жители Хаанена были для него семьей, были его миром, именно отсутствие стен города сейчас вело к его личному разрушению. Стены Хаанена даровали покой и защиту. Как то, что приносило ему столь необходимое чувство причастности, могло вредить? Он даже уже готов был выкрикнуть свое несогласие, но Инахвит вновь, как и всегда, одним жестом пресекла его попытки. Перебивать, как и высказывать свое мнение, также не поощрялось, и по первым речам лагерь заметно редел, покуда все не усвоили этот принцип. Слушать и вникать – вот что требовалось от них. Размышления в план не входили.

- Дети Ветра возносятся над этим. Мы, подобно ветру, вольны и истинны. Покуда весь мир пытается следовать своей навязанной философии, мы – обретаем. Мы и есть мир, Дети Ветра! Мы олицетворяем то, чего боятся закованные в лишние ярлыки народы – единение и свободу. Мы все можем жить в гармонии. Мир по природе своей не делится на воду и сушу или леса и скалы, столь же, как он не делится на зависимых и подчиняющих, он диктует равенство и ответственность, красоту и достоверность. Некоторые из вас уже узрели истину. Некоторым же только предстоит открыть глаза, но я обещаю – вы увидите. Вы обретете. Вы вознесетесь. А когда этот момент настанет, прислушайтесь к себе – не тот ли это дом, которого мы все так жаждем?

Человек в маске скрылся из виду, оставив после себя гудящую ураганом тишину. Алькире поймал себя на будоражащей своей жестокостью мысли, что он не против, чтобы Хар Салтхи поглотил оратора. Сейчас морец мог понимать его речи, но облегчения это не приносило.

После выступлений их обычно оставляли во дворе на какое-то время, чтобы, видимо, смысл слов впитался в слушателей как следует, и сейчас Алькире использовал эти минуты как передышку, позволив трясущимся ногам опустить себя на твердую землю. На мгновение ему показалось, что мир под ним должен качнуться, как на волнах, мягко спружинив под стопами. Он обозлился еще больше, когда этого не произошло. Инахвит осторожно, словно опасалась нарушить его хрупкое равновесие, присела рядом, оправив свои длинные волосы и подобрав под себя ноги.

- Ты как, маильтха?

Это был первый раз, когда они заговорили после того, как Алькире приволокли в казарму из комнаты с оранжевым светом и оставили на полу. Кто перенес его на постель, Алькире не помнил, но помнил, как чьи-то деликатные руки осторожно обтирали его лицо, пока он бился в лихорадке. Еще он помнил, что в бреду ему виделось бесконечное поле желтых солнечных цветов, вздымавшееся, дышащее, подобно океану, а высоко в небесах летал, резвясь, Йивак. Он не мог позвать его, потому что кругом не было воды, поэтому ему приходилось с болью в сердце наблюдать за удаляющимся силуэтом своего огромного друга, слушая, как светлая песня его тоской отзывалась в душе. Он боялся попасть в это помещение снова. Ему было стыдно и мерзко за свой страх, толкавшего к бездействию, но в бездействии была хоть какая-то надежда уйти непокалеченным. Он посмотрел на Инахвит, разглядывавшую его с озабоченностью на лице, и не смог признаться.

- Бывало и лучше, - выдавив из себя убогое подобие улыбки, проговорил Алькире, с мазохистским наслаждением высыпая из кулака набранную пригоршню песка. Ощущения были настолько не похожи на воду, что вызывали легкую дурноту.

- Как противно, - сказала Инахвит после короткой паузы, разглядывая толпу бесцельно разбредшихся пленников. – Сколь же противно все, что здесь происходит. Их смирение и покорность, - взгляд ее отяжелел, - делают все только хуже.

Алькире молчал.

- И этот сброд, - она кивнула в сторону редкой кучки людей, сидевших вкруг Ванделена, который стоял, опираясь на длинноватую для его роста кривую узловатую трость. Кто-то из других камер сделал ее для сказочника-невзморца из погибшего яблоневого дерева. Невзморец вновь с упоением что-то вещал. Алькире не мог расслышать его с такого расстояния, но местами на лицах его слушателей проскальзывал робкий интерес. Зрелище придавило на него лишенной романтизма тоской. Среди слушателей сидела и Соланум. – Сказки и шутки не вернут отобранное у нас. Они не дают ничего. Из-за них люди обретают надежду, что все может волшебным образом наладиться, что придет кто-то добрый и сильный и ответит на вопрос, какого цвета океан сейчас. И они успокаиваются, зализывают свои раны и отправляются спать, полные уверенности, что все будет хорошо. Но никто не придет. Никто не будет нас спасать. Только ты сам можешь себя спасти, но ни одна сказка никогда не даст тебе этого знания.

Алькире едва заметно усмехнулся – в ней тоже откликнулась история про слепого старика и океан. Какое-то время он сидел, обдумывая ее слова и наблюдая за людьми вокруг Ванделена. Особое удовольствие доставлял почему-то парнишка из их казармы, тот самый, который имел неосторожность споткнуться однажды на общей площади – Ханьяр, так его звали, вспомнил Алькире. Сохранив обычно не свойственную уже его возрасту детскость поведения и мышления, Ханьяр и сейчас слушал сказочника с таким явным удовольствием и воодушевлением, что невольно хотелось воспрянуть духом тоже. Однако на самого Ванделена Алькире старался не смотреть.

- Не все такие сильные, как ты, Инахвит, - после длинной паузы наконец сказал Алькире, хотя и не был уверен, что соплеменница ждет от него реакции. Инахвит лишь недовольно нахмурилась, но ничего не промолвила, тоже не сводя глаз с маленького кружка слушателей. Окончание истории Ванделена публика встретила всплеском негромких голосов, нарушив общую тишину площади, и это выглядело столь неуместно и между тем необходимо, что никто из них даже не подумал застесняться.

Алькире поднял взгляд на ураган, вращающий свои бока со, скорее всего, огромной скоростью, но выглядящий таким неспешным снизу. Так воодушевленный своей удачной попыткой взаимодействия с водой еще всего лишь пару суток назад, сейчас он боялся касаться этой темы, но понимал, что должен это сделать.

- Они забрали меня за то, что я говорил с местной водой, - вполголоса проговорил он. Инахвит молниеносно развернулась к нему, схватив за руку.

- Ты понял состав, - прошептала она, до боли стискивая его запястье. Это был не вопрос. Он повернул к ней голову, медленно, словно нехотя, и просто кивнул, глядя в ее горящие взбудораженным пламенем глаза. - Расскажи мне.

Алькире смотрел на нее. Всего две мысли одновременно сплетались друг с другом в его голове. Первой было то, что он не хочет проверять, сколько походов в комнату с оранжевым светом может выдержать его тело. А второй – то, что это был первый раз, когда он видел, как Инахвит улыбалась. Ему понравилась ее улыбка.

Выдохнув, он рассказал ей все.

Глава 11

Горы на горизонте становились ближе с каждым часом. Туоми даже могла разглядеть алые огоньки факелов провинции, в которую их вели. Хмурый силуэт скал четкой ломаной фигурой темнел на фоне Хар Салтхи. В Хаанене она могла его слышать – совсем немного, на уровне эха, отраженного от вод, но она знала, что может услышать его в любой момент, если соберется и напряжет слух. Санхаа посмеивался над ней и говорил, что она, видимо, обладает сверхъестественным слухом, потому что сам он не слышал ничего, как бы ни старался. Тихий монотонный гул, Туоми трепетала перед его мощью. Она перестала его слышать, как только они отошли от побережья и углубились в Невзморские земли. Сколько бы сил она ни прикладывала, неизменно вокруг был лишь шум ветра на местности. Поэтому сейчас, глядя на шторм, являвшийся героем легенд каждого народа, и не слыша его, она чувствовала себя преданной.

Перехвативший их отряд состоял из пяти человек. Лидерство держала серолицая женщина с копной лавово-рыжих волос, в которых, как ранний снег на опавшей листве, проступали пряди седины. Ее движения были сильными и ловкими, а голос – крепким и уверенным, но что-то неуловимо выдавало ее уже достаточно почтенный возраст. Кроме нее, выходцев из страны вулканов в их отряде не было, и постепенно Туоми пришла к выводу, что их все же ведут не убивать. Она исподтишка наблюдала за женщиной, не в силах отвести глаз от ее узкого лица, постоянно прислушивалась, надеясь вырвать хотя бы обрывки фраз. Но отряд шел молча, уверенно ведя своих пленников к горам. Хотя Туоми не была до конца уверена, что они находились в статусе пленников. Оружие и у нее, и у Шайнена забрали, но, помимо этого, относились к ним с уважением и не пытались никак навредить. Даже уставшего их оленя не бросили на произвол судьбы, а распрягли из телеги и вели сейчас следом, подкормив зерном из котомки. То и дело она оглядывалась на Шайнена. Он был насторожен, но она не чувствовала от него ни тревоги, ни напряжения. Он не боялся серокожую женщину, потому что не знал, что ее следует бояться. Именно это помогло Туоми миновать первые часы настороженности и готовности встретить свой бесславный конец и воспринять наконец встречу с отрядом как милость судьбы. Кто бы ни были эти люди в белых камуфляжных одеяниях, она решила с радостью привечать тех, кто не убил их сразу. Даже если их ведет женщина с серой кожей. Женщина, рожденная в краю вулканов. Они находились на территории горного народа, но не Туоми было судить тех, кто жил не там, где взял свое начало. Сумка с лекарскими снадобьями Белых Морей приятно отягощала плечо.

Пару часов назад, как только их снарядили в дорогу, она попыталась расспросить их про напавших на Хаанен захватчиков, но встретила только холодную непоколебимость и заверение, что в конце пути им могут предоставить ответы люди, к которым они держат дорогу. Так что Туоми шла, ведомая этим обещанием, и про себя сетовала на их медленный ход.

Смерклось, но их молчаливые конвоиры, упорно продолжая путь, не зажигали факелов или ламп. Вскоре Туоми вообще перестала различать дорогу перед собой, шагая только на алые огоньки где-то вдалеке и не видя дальше серебристых нитей пара, срывавшихся с ее замерзающего дыхания.

В город они добрались уже, по ощущениям Туоми, глубоко за полночь. Свет факелов, освещавших высокие ворота, непривычно резал глаза, но чем дольше женщина смотрела на него, тем добрее он ей казался. По меркам Невзморья поселение, в которое их отряд пропустили без малейшего колебания, только увидев маскировочные одеяния их конвоиров, было небольшим и вряд ли вообще было как-то задействовано в политических дрязгах суши, но и Туоми, и Шайнен растерялись от его масштабов. Насколько хватало взгляда, каменные дома врезались в гору, плотно располагаясь среди петляющих и уходящих к вершине дорог. Вмиг стало тесно.

В некоторых домах мерцали огоньки свечей, из открытого окна неподалеку звонко смеялся ребенок. Путь вел их в гору, туда, где в свете факелов возвышался аккуратный особняк за высоким каменным забором. Только спустя пару кварталов Туоми начала замечать, что разбитые окна заклеены бумагой, дыры в заборах заботливо ограждены сеткой, а громко мурчащий кот, бросившийся к ним с другого конца улицы, был слишком худ для того, чтобы подумать, будто живет он счастливой жизнью. Город был старательно убран и подлатан, но недавние разрушения, как язва, словно бы невзначай возникали на самом краю восприятия. Словно кажущаяся светлой картинка, пейзаж на которой становился все тревожнее из-за обнаруживаемых незначительных деталей, раскрываемых под долгим взором. Пара уставших пожилых трудяг, куривших у крыльца одного из домов, проводили их молчаливую процессию внимательными взглядами.

Ворота особняка были увиты облетевшим плющом. Вид хоть какой-то растительности в холодном пространстве камня придал Туоми сил. Выросшая в лесах Невзморья и оторванная от водной глади Морей, она не могла признать этот правильный горный мир. Она могла только гадать, как чувствует себя сейчас ни разу до того не ступавший на сушу Шайнен.

Ожиданием и предложением отдыха их томить не стали. Отряд в белых одеждах, доведя их до особняка, беззвучно растворился в городских улицах, передав морцев в руки крупной молодой служанки с голубыми глазами, строгий взгляд которых абсолютно не шел ее круглому юному лицу. Ей, должно быть, было чуть немногим больше лет, чем Алькире, подумала Туоми, следуя за ней по мягкому ковру холла. Быть старше Салвии она явно не могла. Шайнен, едва заметно хромая от усталости, отрывистым шагом следовал за ними. Он не подмечал возраста служанки. Но подметил он, однако, окруженные орнаментом регалии, скромно врезанные в каменные стены с отсутствием украшений. Его учения на пост маха включали в себя также изучение культур Невзморья. Хаанен не имел ни экономических, ни общественных связей с сушей, поэтому сведений про нее накоплено было немного, но даже его скудных познаний хватило, чтобы распознать символику знатного горного рода. Тот факт, что проживали они в духами забытых местах, могло означать лишь одно – отсутствие наследников, и как следствие, разжалование в наместника мизерной провинции. Все это подмечалось машинально, не до конца оседая в сознании.

Хозяин дома не спал, несмотря на поздний час. Это был узколицый мужчина в возрасте с тонким носом и губами, одетый в одежды свободного кроя, но даже их мешковатость была не в силах скрыть его чрезмерную худобу.

- Герцог, ваши гости прибыли, - чинно отповедала служанка, отступая в полумрак коридора и закрывая за собой высокие двустворчатые двери. Туоми успела лишь быстро глянуть на нее через плечо, как герцог в два шага преодолел расстояние между ними, хлопая тканью одежды, и уставился ей в лицо своими пугающими огромными глазами, ловящими искривленный отблеск пламени свечи, которую он держал в руках.

- У меня есть два вопроса, – от его громового голоса во рту появлялся странный металлический привкус. – Первое: это вы схоронили нашего ребенка в степях?

Туоми кивнула, не вполне уверенная, как себя вести. Герцог удовлетворенно поцокал языком и задал следующий вопрос:

- Второе: вы пришли сюда не для того, чтобы меня убить?

Женщина мотнула головой, пригвожденная к полу его пристальным взглядом. Получив ответ, герцог растянул дряблые щеки в улыбке:

- Тогда вы мне подходите. АЛАНГА!

Туоми отпрянула, порядком оглушенная, а Шайнен непроизвольно поморщился, но хозяин дома вряд ли обратил на это внимание.

- Проводи их в опочевальни, им предстоит трудный день.

- Герцог, вы забыли объяснить, что именно им предстоит, - раздался голос из темного угла комнаты. Шайнен вздрогнул, когда под печальный свет свечей вышла серокожая женщина, в которой он сразу признал лидера отряда, доставившего их сюда. Она успела переодеться в строгую мантию с высоким воротом и забрать волосы, но взгляд ее оставался таким же пронизывающим и неодобрительным. Шайнен с Туоми переглянулись. Они были уверены, что не слышали, как она вошла.

- Ах, да, - герцог тяжело вздохнул и опустился за стол, громко поставив перед собой свечу. Шайнен увидел на столе круглые следы от держателя – видимо, герцог в принципе не особо берег свое имущество. Нетерпеливым жестом глава поместья толкнул в сторону серый бархатный мешочек, набитый чем-то небольшим и твердым, едва не смахнув его на пол, после чего принялся с увлечением перебирать разложенные перед ним бумаги с обтрепавшимися краями. – Сделай тогда это по пути в их комнату.

- Нет, герцог, - голос Аланги был холоден и непоколебим. – Это должны сделать вы.

- Черт бы побрал тебя, Аланга, тебя и твои уродливые коленки, - герцог явно сказал это громче, чем планировал, но Аланга никак не высказала свое недовольство, если и испытала оное. – Так вот, гости дорогие, любезные, желанные, - монотонно завел он, не поднимая головы от пожелетвеших от времени карт, разложенных на столе, - вы прибыли в провинцию Хаммеса, чему я искренне и сердечно сочувствую, ибо место сие есть дьявольская дыра посреди неказистых земель. Но коль так вышло, что…

- Не тратье наше время, - проговорила Туоми, абсолютно обескураженная происходящим. Холя вспыхнувший в своей груди гнев на безумного старика и притащившую их сюда женщину, расходовавших ее драгоценные часы на глупое бормотание, она шагнула вперед и хлопнула ладонями по столу, нависнув над хозяином дома. Тот слегка вздрогнул и посмотрел на нее так, словно только что вообще осознал, что перед ним кто-то есть. – Нам сказали, что здесь мы можем получить ответы на интересующие нас вопросы. Так кому их задать?

Огромные холодные глаза герцога, уставившегося в лицо Туоми, пару секунд не выражали абсолютно ничего, словно весь он застыл во времени. Но вскоре его губы тронула грустная некрасивая улыбка и он вымолвил, неожиданно контрастно тихо:

- Вы же не думали, что мы ничего не попросим взамен? Полно, Аланга, - он слабо махнул рукой с перстнем, настолько громоздким, что, казалось, сделай он более резкое движение – палец, на которое было водружено кольцо, переломится пополам, как хрупкая рыбья кость. Туоми мимолетно почувствовала холодную точку металла у самого виска и отшатнулась, едва не запутавшись в полах дорожного плаща. Она успела увидеть только слабый блик на черном клинке, тут же скрытый в текучей ткани мантии Аланги, бесшумно и моментально очутившейся обок. Она стояла настолько близко, что Туоми могла разглядеть отражение свечи в ее темных глазах, но даже на таком расстоянии не могла уловить от нее ни вздоха, ни шелеста одежды.

Шайнен сделал небольшой шаг вперед. Было видно, что сия демонстрация ловкости и скорости его не особо впечатлила.

- Мы родом из Белых Морей, но дом наш был разрушен, - его голос звучал твердо. Он не искал сочувствия, он излагал факты. – Любимые – взяты в плен. Все, что мы знаем, так это то, что захватчики пришли с суши. Нам нужна информация. Мы постараемся сделать все посильное, чтобы ее получить.

- Значит, они добрались даже до Морей, - дряблая кожа щек герцога растянулась в улыбке, но глаза его остались непроницаемы. Герцог поднялся на ноги и, подманивая их рукой, словно ребенок, планирующий показать свое тайное место, подвел к окну, оформленное камнем цвета вина. Аланга не шелохнулась, оставшись у стола. Старик толкнул рукой раму. Опершись костлявыми локтями на широкий подоконник, он вдохнул присоединившийся к ним ночной воздух. Туоми зябко повела плечами. – Думаю, примерно в то же время, что и до нас.

Шайнен с Туоми всмотрелись в силуэт города за окном. Сейчас разрушения еще сильнее бросались в глаза.

- Вон там, за желтым домом, - герцог вытянул руку и ткнул длинным пальцем в нужном направлении. Морцы присмотрелись, но увидели только сплошную каменную стену города и подпиравшие ее в паре мест деревянные сваи. – Не стали утруждать себя воротами, проломили стену. Мы ее залатали уже, но камень ошибок не скрывает. Видите? Цвет разный. Пробежали, как крысы, забрали молодых, убили тех, кто оказался на пути. В желтом доме жил мельник. Я говорил ему построить дом из другого камня, но ему нравился желтый. Говорил, что теплый. Семеро их в доме жило – мельник, жена его, престарелая ее мать и четверо их девчонок, старшей не больше шести лет от роду. Не горит больше свет в желтом доме.

Туоми молча разглядывала дом мельника и невольно пыталась представить его большую семью, разрушившуюся вместе со стеной. Она пыталась найти в себе сочувствие, но обнаружила лишь монотонный шум тоски по собственным пропавшим детям.

- Дети Ветра, - смакуя, с причмокиванием, проговорил герцог. – Вот имя тем, кого вы ищете.

Даже в томном свете свечи Шайнен заметил, как поднялись в удивлении брови Туоми. Когда их взгляды встретились, женщина лишь покачала головой.

- Заговорили о них около восьми лет назад, - продолжал хозяин дома. – Просочились в нашу жизнь, как болезнь, буквально за пару дней. В какое-то утро все проснулись, а в и не без того сложном мире стало на одну проблему больше. Но тогда были только разговоры. Слухи, страхи. Людей активно не похищали. Подобным бесчинствам не более пары лет.

Шайнен еще раз внимательно окинул взглядом вид за окном. Город был непривычно велик, холоден и настолько непохож на то, что морец знал всю свою жизнь, что боль его горных улиц не выглядела реальной. Повязка на глазу внезапно стало неимоверно тяжелой.

- Кто они? – спросил он, разглядывая залатанную дыру в каменной стене. Герцог был прав – цвет у камней действительно неуловимо отличался.

- Понятия не имеем, - хохотнул хозяин дома не без печали в голосе. – Не поймите неправильно, гости из морских вод, у нас хватает войн и размолвок. Ураган с каждым десятилетием жрет все больше земель, никто не знает, что с этим делать, поэтому все грызутся за территории - пески с вулканами, леса со степями, горы друг с другом, в итоге достается всем вокруг. Но пока никто не признал в Детях Ветра своего творения. Они что-то вне любого государства, и это смущает всех предводителей. Эти-то умеют воевать только с тем, что знают, - герцог разразился долгим кашляющим смехом, словно и впрямь находил это бесконечно смешным.

- У них должна быть какая-то база, - Туоми сделала шаг назад, отступая от разрушенного города в спокойный мрак кабинета герцога. – Место, куда они забирают людей. Нам нужно туда попасть.

- Не сомневаюсь, - гаркнул герцог. Резко захлопнув окно, он вернулся ко столу, пошатнув пламя свечи так, что оно чудом не погасло. – Но сперва нам надо, чтобы вы решили одну проблему.

С этими словами герцог вновь уткнулся в бумаги на столе, склонившись так низко, что почти задевал их кончиком носа. Туоми раздраженно нахмурилась.

- Герцог, - тяжелым голосом, наполненным всем терпением мира, окликнула Аланга, перехватив взгляд Шайнена. – Вы все еще не объяснили нашим гостям проблему.

- Да подожди ты, чертяка торопливая, - отмахнулся от нее хозяин дома, и серокожая женщина отступила на полшага в темноту, склонив голову в покорном поклоне. – Вот, - герцог прерывистым жестом ткнул морцам под нос рыжий от прожитых годов пергамент. Шайнену пришлось склониться, чтобы хоть что-то разобрать. На листе аккуратным чертежом была изображена гора. От самой вершины до основания она была разделена волнистой линией, обе половины заполнены разными цветами: левая была коричневая, а правая – малиновая. – Мы здесь, - герцог ткнул тонким пальцем в нижнюю часть правой половины, пригвоздив длинным ногтем нарисованную на схеме эмблему, идентичную той, что украшала стены коридоров его дома. – А здесь, - палец переместился на коричневую половину горы, - живет мой соуправитель, грязный хряк. Хаммес разделен на две части. Мы занимаемся добычей драгоценных камней, - в доказательство герцог потянул тесьму серого мешочка. Туоми едва сдержала завороженный вдох, когда по столу сухо застучали камни цветов, каких она себе даже представить никогда не могла. Обработанными округлыми боками они ловили огонек свечи и, казалось, светились изнутри. Ей стоило большого труда оторвать взгляд от темно-красного камня, в котором что-то искрилось и перекатывалось, словно он был стеклянный и вмещал в себе шторм мерцающего алым океана. Одним из любимых занятий Салвии в детстве были поделки из отполированных океаном камней. Столько тканей было испорчено клеем из водорослей, который держал их вместе… – Они добывают слюдяной корень, - герцог равнодушно отмахнулся от прекрасного камня и указал на левую половину рисунка. - Это очень противное растущее черт возьми где растение, которое весьма полюбили в использовании народы Вулканов – при умелом сочетании с огнем оно дает долгоиграющее топливо, а что Вулканы умеют, так это жечь так, чтобы было выгодно. А еще у нас есть шахта с газом, вот тут, одна на двоих, - ноготь герцога прочертил прямую поверх нарисованной волнистой линии, разделявшей провинцию. – И вот эту шахту Дети Ветра рванули, убираясь с нашими детьми в клетках. Так интересно получилось, что газ прорвался только на нашу сторону. Еще интереснее то, что он ядовитый.

Шайнен поднял на герцога тяжелый взгляд. Туоми смотрела в бумаги, поджав губы.

- Мы тоже отравлены? – спокойно спросила она после некоторой паузы, во время которой пыталась прислушаться к своим ощущениям в организме.

- Он выветрился еще до того, как вы додумались, что, сойдя с лодки или на чем вы сюда приплыли, было бы здорово переть на гору на горизонте, - покачал головой герцог, вытаращив на них глаза еще сильнее. – Но значительная часть горожан успела им наглотаться. Отравление этим газом вызывает слепоту, отказ слуха, онемение всех конечностей и в конечном итоге мерзкую одинокую смерть. Мы предаем камню десятка два человек ежедневно.

- Что же вы от нас хотите? – Шайнен непроизвольно бросил взгляд на окно, за которым люди продолжали умирать и по завершению облавы. Он словно призывал себя поверить в то, что это правда.

- Переговоры, - выпалил герцог и стукнул кулаком по столу, словно ставил окончательную точку в их беседе. Свеча подскочила и пролила скопившийся вокруг фитиля воск на измятые карты и чертежи. Туоми подняла глаза на хозяина дома, недоуменно взметнув брови. – Слюдяной корень может быть не только топливом, но и противоядием. Однако на нашей половине он не растет. Проведите переговоры со второй частью провинции, и я дам вам направление на торговку знаниями, которая сможет предоставить вам сведения, что вы ищете. Однако дам я вам информацию только в случае успеха, уж не обессудьте. Так у вас будет побольше поводов стараться. Но учтите, так просто они нам это не отдадут, это дрянное растение – основа их экономики.

- Почему вы сами не можете провести переговоры? – спросила Туоми.

- Этим должна заниматься третья сторона, - ей ответил не герцог. Отрешенный голос Шайнена был направлен в сторону окна, с которого он не сводил глаз. Зять ее, казалось, пребывал в сложных раздумьях. – Таков регламент решения конфликтов у горных народов.

- О, гляди-ка, Аланга, нас одарил визитом сам маха водного города, – одобрительно хохотнул герцог. – Никому из морцев больше дела нет до этой скукоты Земель. Удивительно, что они отпустили вас, ваше главейшество, так далеко и на такой неопределенный срок.

Шайнен криво усмехнулся, исказив изуродованное лицо почти что до неузнаваемости, но ничего не сказал.

- Но вы абсолютно правы, маха, - герцог продолжал как ни в чем не бывало. – И, как вы можете заметить, нам неоткуда взять третью сторону в настолько сжатые сроки. Обычно в таких ситуациях наша могучая полития выделяет послов, но сейчас она больше обеспокоена восстаниями в северных регионах. Нам повезло, что Аланга наткнулась на вас.

- Не уверена, что это можно назвать везением, учитывая, что мы не имеем никаких знаний в области невзморских переговоров, - мрачно хмыкнула Туоми.

- Один из вас маха, - оборвал ее герцог, уставившись Шайнену прямо в лицо. Тот медленно, явно нехотя, оторвал взгляд от окна и ответил хозяину дома таким же долгим взором. Туоми попыталась встретиться с зятем глазами, но он упорно избегал ее. – Водный народ хорошо готовит своих маха. По крайней мере, так я слышал.

- Что, если мы откажемся?

- Отправитесь бессмысленно блуждать по Землям, пытаясь найти хотя бы одного человека, который мог бы знать, что за чертовщина творится вокруг, - герцог не смотрел на Туоми, все его внимание было захвачено Шайненом. Его дряблые щеки подрагивали в нервных попытках улыбнуться. – А мы останемся вымирать.

Туоми скрестила руки на груди и шумно выдохнула через нос, обдумывая их варианты. Она не была уверена, что они могут провести переговоры среди представителей народа, с которым никогда до сего не сталкивались, будь Шайнен хоть трижды маха. А он не был им даже единожды. Перспектива блуждать без информации не казалась радужной, но еще более плачевно выглядела ситуация, в которой они потеряли драгоценное время, пытаясь решить политические головоломки горного народа. Молчание затягивалось, и Туоми, решительно нахмурившись, уже открыла было рот, чтобы дать герцогу отказ, как ее зять обок от нее вымолвил негромко:

- Мы согласны.

Глава 12

Рассвет на Невзморье был другой. Тусклый, грубый, ржавый. Однако Шайнен не мог отвести взгляд от неба. Бурые пики гор протыкали его, словно непрочную ткань, и оно больше не было бескрайним. Облака, подобно тяжелой пене, стекали по горизонту. В Хаанене такие тучи предвещали бы снег, но в чужом краю даже самое привычное было извращенным и незнакомым.

Впервые сходя на сушу с альхашэ, выделенного маха Серых Морей, Шайнен пытался найти в себе страх, любопытство, удивление, желание убежать – хоть что-нибудь из того, что появлялось в рассказах жителей его города, имевшим случай испытать это на себе. Однако единственное, что он почувствовал, когда сделал свой самый первый шаг по землям Невзморья, был холодный камень под ногами. Когда они миновали выжженные деревни, он чувствовал только запах горелого дерева. Когда они с Туоми хоронили ребенка в степях, он чувствовал лишь тяжесть камней. Сейчас, буквально протаскивая себя по горному городу и находя тут и там бережно сокрытые разрушения, он пытался понять, что чувствует, но не обнаруживал в себе ответа. Словно сердце его вымыло прибоем и унесло в океан в миг, когда он коснулся воды в последний раз, а сам он, пустая оболочка, продолжил путь по Невзморью.

Шайнен валился с ног от усталости, но не мог спать. Стоило на минуту закрыть глаза, отпустить мысли, позволить себе погрузиться в сон, как в него проникал смех Салвии, запах ее волос, ее теплые прикосновения. И он просыпался, разрушенный воспоминаниями.

Рассвет, за которым он сейчас следовал, еще не занялся, но небо уже начало светлеть, когда он, сдавшись, побрел на улицу. Город для него был настолько однообразен, что он даже и не думал запоминать дорогу от поместья герцога, в котором их с Туоми разместили на ночлег, положившись полностью на небо над своей головой.

- Не спится, а? – раздался голос по правую сторону. Шайнен замедлил шаг и повернул голову, отмечая про себя, насколько глубоко ему теперь нужно разворачиваться, компенсируя отсутствие правого глаза. Высокая женщина, с настолько светлой кожей, что казалось, будто она светится в желтых рассветных сумерках, стояла, лениво прислонившись к дверному проему входной двери небольшого дома, сложенного из темного камня. Искра тлеющего табака волшебно томилась меж ее пальцев. – Будешь? – коротко спросила она, затянувшись едким дымом.

Шайнен сам не знал, зачем подошел к ней и принял из ее рук табак. В Морях ни у кого не было привычки курить. Он слышал про подобный ритуал Невзморья, но табака в Хаанене отродясь не было, да и в деревянном городе неосторожная сигарета легко могла принести больше проблем, чем удовольствия.

Морец машинальным жестом поднес к губам сигарету и втянул в себя дым. Он не почувствовал ни вкуса, ни даже самого прикосновения завернутого в бумагу табака, тут же закашлялся от чувства, будто проглотил сотни мелких рыбьих костей. По здоровой щеке моментально заструились слезы, захотелось прополоскать нос и умыться. Женщина, хмыкнув, меланхолично похлопала его по спине.

- Что, не по душе земная трава, моряк?

Он не знал, разошлась ли уже молва об их прибытии или же конкретно эта женщина была проницательна и смогла моментально признать в нем морца, но спрашивать он не стал. Шайнен рассмеялся, поняв, как глупо он, должно быть, выглядел, и тут же резко оборвал смех, удивленный своей реакцией. Женщина явно самодовольно улыбнулась и указала на низкую табуретку у стены дома:

- Присядь, моряк, а то сейчас упадешь.

Шайнен, почувствовав легкое головокружение, решил послушаться ее совета и плюхнулся на стул, едва не свалившись вместе с ним в пыль. Из-за угла дома выбежала, смешно перекатываясь, круглая птица с темным оперением, похожая на толстую чайку. Завидев гостя, она захлопала возмущенно крыльями и заклокотала, как булькающая при высоких температурах вода.

- Да угомонись ты, - поморщилась женщина и ногой отодвинула птицу в сторону, чтобы та не добежала до Шайнена. – Считает, что она тут главная, - объяснила она морцу, выдохнув дым. Птица издала еще несколько недовольных звуков и отправилась что-то выискивать в траве, периодически неодобрительно косясь на морца. – Вы держите кого-нибудь такого же наглого в океане?

- Мы не заводим домашних животных, - покачал головой Шайнен, не сводя глаз с птицы и ожидая атаки в любой момент. – В Морях вы существуете на равных.

- Повезло вам, ибо как этот комок перьев считает себя венцом эволюции и никогда не признает никого равным себе, - усмехнулась женщина. – Что же тебя привело в наши края?

Перед внутренним взором пронесся ужин у родителей Салвии – тогда он еще мог видеть обоими глазами, мехнизмы, огонь и захлестывающие волны, стойкость Туоми, холод и сухость Невзморья, темные глаза Аланги и черный камень в перстне герцога.

- Переговоры, - невесело хмыкнул он в ответ. – Ваш управитель хочет, чтобы мы провели переговоры.

- Так от тебя зависит наша судьба, моряк, - женщина рассмеялась и затушила окурок о каменную окладку дверного проема. Судя по обильным пятнам пепла, подобное проворачивалось не единожды. – И что же, ты подкован в искусстве переговоров?

Шайнен глубоко вдохнул воздух, в котором еще висел табачный дым. По дороге пробрела старуха, ведущая в поводьях такого же старого, как она сама, животного, впряженного в телегу. Животное было похоже на приобретенного ими оленя, только было ниже и обладало более короткими и неветвистыми рогами. Висящие на бортике сковородки глухо дребезжали от каждого их шага. Женщина громким голосом окликнула старуху, та, не останавливаясь, справилась о здоровье и торговле говорившей.

- Я готовился к свадьбе, - проговорил Шайнен после того, как женщины обменялись прощальными любезностями и старуха с повозкой скрылась за углом. Его губы исказила ироничная усмешка. – Но теперь мой город разрушен. Вся семья пропала. Я иду за женщиной, которая сама не знает, куда держать путь. Я не знаю, что мне делать, - его голос опустился почти до шепота. Он не смотрел на свою собеседницу, но чувствовал, что она слушает с искренней внимательностью.

- Мда, - только и вымолвила женщина, тяжело выпустив воздух через нос. – Ну что же, спасителей не выбирают, - она невесело улыбнулась. Достав из-за уха вторую сигарету, она начала рассеянно мять в пальцах, не запаляя. Шайнен слегка улыбнулся в ответ, словно бы извиняясь. - Ну и как тебе наш городок, спаситель? – ей явно понравился придуманный ею же титул.

- Чуж, - ответил Шайнен, вновь устремив взгляд в небо. – И нереален. Я вижу вас, ваши дома, вижу ваших странных животных, но я не знаю вас. И у меня нет времени вас узнавать. Все это – просто картинка. Но, если я смогу помочь тем, до кого мне нет дела, возможно, я все же смогу помочь и той, кто занимает все мои мысли.

Женщина одобрительно хмыкнула и устало потерла переносицу.

- Тогда, пожалуй, нашему городу рано писать завещание.

Вечера в лагере обычно были заняты работой. Инахвит уходила, не выдавая своих намерений, но Алькире был более чем уверен, что труд будет занимать ее мысли меньше всего и что она непременно украдет момент, чтобы попробовать взаимодействовать с водой, коль теперь она знает состав. Сам Алькире после недавнего похода в комнату со светом не мог пройти и пару шагов, чтобы не упасть, у него все еще тряслись руки, поэтому его просто швырнули обратно в камеру, когда он попытался выйти вместе со всеми. Он рухнул на ближайшую к выходу постель, и занимавший ее невзморец недовольно скрипнул зубами, уходя, поэтому Алькире постарался как можно скорее переместиться к себе. Компанию ему в тот вечер составил Ванделен, нога которого причиняла боль настолько, что даже трость уже не помогала держаться.

- Нам не стоит привыкать к этим передышкам, - нарушил первым тишину сказочник, глядя, как Алькире пытается пробраться на свою кровать. Он дернулся помочь, когда морец все же упал, но тут же откинулся назад, едва слышно застонав. Алькире подтянулся и сел на полу, опершись спиной на раму кровати, не в силах подняться. – Ринетта – она из степей, как наша Соланум, живет в казарме на седьмом уровне в восточной стене (прекрасно рисует, между прочим, но, понятное дело, сейчас только на песке), говорила, что ходят слухи, будто подобных прогулов позволяют всего с пятак, а потом становится понятно, что ты не работоспособен, а значит, не особо-то здесь и нужен, - при этих словах он задорно хохотнул, но лично Алькире не увидел в них ничего веселого и заслуживающего смеха. Он стиснул зубы. – Это уже третий раз, когда меня оставляют по вечерам, - Ванделен сказал это значительно тише, но все тем же неизменно бодрым голосом и тут же переключился на рассуждения о природе Хар Салтхи и предположений, не идет ли сейчас в ближайших горах снег. Алькире попытался подняться с пола, но ноги задрожали, и он сдался. Обычно он спокойно относился к болтовне невзморца, но сейчас она нервировала и сеяла тревогу и сомнения. Однако была и некоторая удача в том, что они остались вдвоем.

- Как ты понял, что у меня с собой был заговоренный лед? – Алькире перебил Ванделена на моменте, когда мысль его уже почти перебежала с гор на гигантских глубоководных кальмаров, и даже немного подосадовал в этот миг – частично ему было интересно послушать, что невзморец имеет сказать по поводу существ, легенды про которых заменяли ему сказки на ночь от отца.

Ванделен примолк. Алькире чуть развернул плечами корпус, чтобы увидеть его лицо. Невзморец, полулежа на своей кровати, смотрел на него, слегка улыбаясь, и, казалось, впервые за три месяца их знакомства бодрствовал и молчал.

- Я просто хотел тебя предупредить, - наконец негромко сказал он, выдыхая.

- Это не ответ на мой вопрос, - Алькире даже не старался скрыть раздражения в голосе. – Ты не мог увидеть его, пока я был у бочки, но ты знал, что он у меня есть. Как? – Алькире тоже сделал паузу на миг и предположил самое страшное, что можно было предположить в их ситуации: - Это ты рассказал про меня страже?

Взгляд невзморца на миг посерьезнел, но тут же сменился заливистым смехом, настолько искренним, что Алькире опешил.

- Было бы на редкость глупо с моей стороны сначала рассказать о тебе страже, а потом попытаться тебя предупредить, ты так не считаешь? – Ванделен одним движением откинул волосы со лба, которые даже в их условиях ограниченной гигиены блистали шелковистой роскошью. – Ты хорошо овладел наземной речью, - Алькире показалось, что в его голосе мелькнули какие-то отголоски гордости, но, поддавшись очередной волне раздражения, списал это на непривычный выговор, который каждый день только напоминал ему о том, как далеко он дома. Он не стал говорить, что ежевечерние сказки Ванделена сыграли в этом не самую последнюю роль. – У тебя талант не только к стихийным языкам.

- Как ты узнал? – только и спросил Алькире, почувствовав неимоверную усталость от танцев вокруг да около.

- Всего лишь маленькая особенность, которой обладают люди пустыни, - с долгим выдохом, словно признаваясь в чем-то тяжелом, ответил наконец Ванделен. – Я могу чувствовать взаимодействие. И других людей пустыни. Поэтому и попытался предупредить тебя – в страже в тот день были люди пустыни, они тоже почувствовали тебя. А я видел, что взаимодействие здесь не приводит ни к чему хорошему.

- То есть… - Алькире непонимающе нахмурился. Он не мог понять, врет невзморец или нет. – Ты говорящий, который может чувствовать других говорящих без стихии? Как такое вообще возможно, - ворчливо проговорил он в сторону.

- Я? – Ванделен, казалось, был честно удивлен. – О, нет, не обманывайся, я ни в коем случае не говорящий. Я просто чувствителен к взаимодействию, а наука языка мне так и осталась неподвластна.

- Но это пустой бред, - Алькире упрямо тряхнул волосами, все еще относясь к невзморцу настороженно, но тот в сей же миг смутил его своей легкой улыбкой:

- И между тем вот он я. И не стоит полагать, что я уникален, это распространенная особенность моей нации. Или что же, думаешь, прожил два десятка лет и все про этот мир понял?

Алькире почувствовал, как краснеют кончики ушей, и он поспешно отвернулся, чтобы Ванделен не заметил его уязвленного самолюбия. Про подобное в морских книгах ему читать не доводилось, но и впрямь было бы, пожалуй, весьма неумно полагать, что чего-то не существует только потому, что он про это ничего не знает.

- Извини, - миролюбиво проговорил невзморец ему в спину. – Мне не следовало так говорить. У тебя есть право сомневаться в моих словах. Сложно принять на веру незнакомые речи. Но прошу поверить только в то, что я искренен, когда уверяю, что никому не хочу причинять вреда. Моя сестра всегда говорит, что я не умею общаться с людьми и только надоедаю им.

- У тебя есть сестра? – Алькире, все еще стараясь на него не смотреть, смог водрузить себя на кровать и опрокинулся на спину, сверля глазами потолок. Тревога за собственную сестру больно уколола сердце.

- У меня их пять, - в голосе Ванделена звучала такая неподдельная гордость, что губы Алькире невольно дернулись, рискуя сложиться в улыбку. – Созинзха – самая младшая – из говорящих, и хоть она пока слишком мала, чтобы оценить свой талант, уже сейчас весьма увлечена этой наукой. Думаю, без меня Кавия ей просто спуску не дает. Кавия – тоже моя сестра, младше меня всего на два года. Вернусь домой – обрадую Созинху, со сколькими сильными говорящими я жил в одной комнате.

Алькире заинтересованно взглянул на собеседника. Ванделен, заприметив его взгляд, поведал без дальнейших промедлений, словно только и ждал, чтобы ввернуть это в разговор:

- Ты и Инахвит, самой собой, весьма впечатляющая девушка, если спросишь меня, Ханьяр из народа скал – я посоветовал ему быть осторожнее с тренировками, милая Соланум, которая совсем не осведомлена о своих возможностях… и Траум.

- Траум? – переспросил Алькире. Ему было весьма любопытно, кто такой Траум, однако все же не так любопытно, как причины, по которым Ванделен сделал паузу, называя это имя. Неожиданно он поймал себя на том, что ему приятно узнать про Соланум. Он вполне мог представить ее говорящей с теми же самыми подсолнечниками – он почти видел, как они склоняют свои тяжелые короны перед ней, благоухая летом, напитые ее любовью и заботой.

- Малоречивый молодой человек со сломанным носом на кровати у самого входа, - Алькире машинально посмотрел в указанном направлении, но ожидаемо увидел только грубое покрывало и плоскую подушку. Он кивнул, вспомнив тот день и вызывающий дурноту влажный звук, с которым тяжелые ботинки били в лицо.

- И чем же примечателен… Траум? – Алькире намеренно сделал точно такую же паузу, надеясь, что это спровоцирует его словоохотливого сокамерника на дальнейшие откровения.

- О, в первую очередь тем, что он очень выдающийся говорящий, - не сбив дыхания ни на секунду, отрапортовал Ванделен. Невзморец действительно любил поговорить. – Дух захватывает, когда чувствуешь его взаимодействие! И это при том, что здесь нет крупных камней и ему приходится тренироваться на мелкой гальке. Представить не могу, что было бы, окажись рядом скала. Как, должно быть, ему непривычно.

Алькире слушал, поражаясь про себя, как у Ванделена получилось так много всего разузнать про людей вокруг них всего за каких-то три месяца. Он не знал, чего этот факт заслуживает больше – восхищения или новой настороженности.

- А человек в маске? – осенило Алькире. – Он тоже говорящий?

- Говорящий, - кивнул Ванделен. – Но только он не говорит. Он подчиняет. Полагаю, ты знаешь разницу.

Алькире разницу знал, но никогда не встречал никого из подчиняющих. Говорящие взаимодействовали со стихией на эмоциональном уровне, разговор со стихией подразумевал уважение к ней. В разговоре человек и стихия выступали равными элементами, и только истинная гармония была ключом к взаимопониманию и принятию. В подчинении же все это уже не имело значения – человек самовольно ставил себя выше, он не договаривался, он заставлял. Все знали, что многие в Невзморье избрали для себя такой путь взаимодействия, но для морцев подобный подход был немыслим и недопустим. Алькире находил это в высшей степени нечестным и неблагородным, одна только мысль о попытке заставить океан что-то сделать внушала трепетный ужас и отвращение. Не говоря о том, что подобный подход был чреват разрывом связи со стихией, и восстановить ее было уже практически невозможно. Как только ты перестаешь уважать волю природы, ты недалек от того, чтобы перестать уважать и волю человека – так однажды сказала его мать, когда он, еще ребенок, попросил у нее объяснения на эту тему. Он навсегда запомнил ее слова.

- Как и Траум, - тихо добавил невзморец, словно это было тайной, которую он вверял Алькире. Тот механически вновь перевел взгляд на постель у самого входа, однако теперь даже сам каркас кровати показался ему более опасным, словно его края враз заострились и хищно оскалились. Непроизвольно он порадовался, что им с Траумом не представилось случаев для общения.

Какое-то время они молчали, поглощенные собственными раздумьями.

- Значит… - вновь начал Алькире после некоторой паузы. – Значит, они твой народ? – в этот миг он почувствовал, как по рукам побежали мурашки. Он не мог представить себе морцев среди захватчиков. – Дети Ветра – пустынники?

- Нет, - мотнул головой невзморец. – Но люди пустыни среди них тоже есть. С такой гордостью вещать про общность – должно думать, что они не отдельная нация и что их ряды приняли уже много кого.

- Даже… морцев? – Алькире тяжело дался этот вопрос, что не ускользнуло от внимания Ванделена.

- Я могу чувствовать только пустынников, - извиняющимся тоном произнес он. – И человек в маске не один из них.

Алькире показалось, что, несмотря на то, как спокойно его сокамерник относился к тому, что среди захватчиков были его собственные люди, тот факт, что главным был кто-то другой, приносил ему облегчение. Но сейчас Алькире больше интересовало иное.

- Ты, кажется, знаешь многих здесь… - негромко начал он.

- Ты тоже пытаешься узнать людей, - ловко перебил его Ванделен. Поймав на себе недоуменный взгляд Алькире, он пояснил: - Ты имеешь некоторую репутацию среди пленников. Твои расспросы не остались незамеченными.

- Значит, мне можно не говорить, что я хочу от тебя услышать? – Алькире прозвучал жестче, чем сам от себя ожидал. Ему не нравилось, как ведет себя этот невзморец – так, словно понимает его, словно знает его вдоль и поперек, словно может чувствовать то, что чувствует оторванный от океана человек Морей. Но и на этот выпад Ванделен отреагировал спокойно:

- Я не хотел тебя обидеть. Рата – одна из моих сестер – говорит, что я слишком болтливый. И она права, я люблю поговорить. Но еще я неплохо слушаю, - несмотря на громкое заявление, хвастовством это не звучало, и Алькире испытал мимолетный укол совести за свой эмоциональный всплеск. – И наблюдаю.

- И что же ты наблюдаешь?

- Что ты ищешь сестру. Но я не знаю, где она. И не знаю тех, кто мог бы знать. Она подходит под возраст? – тихо и серьезно спросил невзморец. Алькире лишь отрывисто кивнул.

- А твои?..

- Кавия достаточно взрослая, но все остальные младше. Никого из них не тронули. Я знаю, - Ванделен слабо улыбнулся, потом, немного подумав, добавил: - Я бы почувствовал.

Алькире отвернулся. Он многое бы отдал за эту невероятную способность. Чем дольше он тут находился, тем сильнее он смирялся с мыслью, что, окажись Салвия в этом лагере, она бы тоже пыталась его найти. И об этом бы тоже говорили, как, видимо, говорят сейчас о нем.

- Алькире, - позвал Ванделен, и его имя в устах невзморца звучало чудно и необычно, словно в привычной мелодии кто-то случайно сфальшивил пару нот. – Могу я попросить об одолжении?

Алькире медленно поднял на него взгляд, но ничего не сказал. В подобном месте он опасался давать обещания до того, как слышал условия, к тому же, обещания человеку, к которому пока в его душе не было особого доверия. Скорее всего, он не поколебался бы ни секунды, попроси его о чем-то морец.

- Смог бы ты не распространяться покамест, из какого я народа?

- Почему? – Алькире был искренне удивлен. Любопытство пересилило в нем желание выглядеть отстраненным. Он заметил, как бледные пальцы Ванделена нервно огладили складки на покрывале кровати.

- Думаю, ты знаешь, что мой народ ввязан в войну с вулканами, - Ванделен быстро взглянул на него, получил кивок и так же споро опустил взгляд на изувеченную ногу. – Она идет настолько давно, что уже никто не помнит, кто именно ее начал. Но обе нации изрядно постарались в своих завоеваниях, и пострадало – до сих пор страдает – огромное количество не имеющих к этому никакого отношения людей. Показательно хотя бы то, что обе стороны не чураются захватывать земли чужих наций, чтобы было выгоднее сражаться друг с другом. Поэтому ненавидят нас все одинаково, - невзморец криво усмехнулся, но на лице его не было ни грамма веселья.

- Мне сложно судить, - вымолвил Алькире. – Я ничего не ведаю ни про войны Невзморья, ни про ваши народы.

- Я знаю. И судить войну не стоит, она всегда уродлива, вне зависимости от того, какие у нее цели. Я вверяю тебе это знание обо мне как жест доброй воли, - он посмотрел на Алькире и улыбнулся. Алькире стушевался и поспешил отвести взгляд.

- Не думаю, что сокрытие своего происхождения как-то поможет тебе, - пробурчал он куда-то в сторону. Ванделен словно задумался на миг, затем кивнул, соглашаясь:

- Ты прав. Но я и не скрываюсь в полном смысле. Я просто не говорю об этом, если не спросят. И – удивительно, не правда ли? – людям, как правило, абсолютно все равно. Так что я ни в коем разе не возлагаю на тебя ношу тайны. Я просто прошу тоже не говорить, если не спросят. Сможешь ли ты выполнить эту просьбу?

Алькире молча смотрел невзморцу в глаза и пытался представить войну и ненависть всех тех, кого она задела. Он привык расценивать человека внутри его народа, в его голове это было что-то неотделимое. Морцы были он, а он был морцы, равновесие это ничто не было в состоянии нарушить, это был единый организм с тысячью сердцами. Однако сейчас он смотрел на Ванделена и не видел захватчика. Он видел уставшего бледнокожего юношу с золотыми кудрявыми волосами и бирюзовыми глазами, который любил своих сестер и умел рассказывать истории, которому он сам помогал менять повязки на ноге и который пытался предупредить его собственное безрассудство. Он смотрел на невзморца и чувствовал, как мир становится чуточку сложнее, чем был до этого. После долгой паузы Алькире наконец кивнул, словно превозмогая себя. Ванделен благодарно улыбнулся одними уголками губ и, шумно втянув воздух, уставился в потолок.

- Из какого океана ты будешь? – опять подал он голос спустя какое-то время.

- Из Восточного, - неожиданно хриплым голосом ответил Алькире. Сглотнув ком, подступивший к горлу, он пояснил: - Белые Моря. Хаанен.

- Название твоего города?

Алькире лишь кивнул, не зная, что можно сказать еще.

- Я никогда не видел океана, - задумчиво протянул Ванделен. – Расскажи мне про него. И про Хаанен.

На этот раз Алькире смотрел на него долго, пристально, колеблясь и словно оценивая. Невзморец подбодрил его легким кивком, и, глубоко втянув воздух, Алькире начал рассказывать. Он не знал, что может быть интересно никогда не бывавшему в Морях невзморцу, поэтому говорил о том единственном, что всегда было истинно в его жизни – о том, что он чувствовал, погружаясь в теплые воды Белых Морей, о том, как звучит песня кита, и о том, как бормочут волны в полдень. Он рассказывал про фодлат, про исцеляющее чувство невесомости во время прыжков, про звон фонариков со флуоресцентными водорослями, про влажный запах соли и про гладкость жемчуга. Он чувствовал себя неловко и неуклюже, боялся, что не сможет передать всю эту красоту чувств в словах, но было что-то неповторимо прекрасное в том, чтобы сидеть вот так, спиной к исполинскому урагану, с человеком из другого мира и раскрывать ему то, что формировало душу Алькире. Он бы многое отдал сейчас за то, чтобы с разбегу прыгнуть в убаюкивающие воды Белых Морей и поиграть в них с Йиваком.

Вслед Ванделен рассказал ему про пустыни. Про дома из глины с садами внутри, про ночной холод и дневной зной и про аккуратность, с которой необходимо перебираться через гребни песка, так напоминавшие по описанию изгибы океанских волн. Алькире слушал про могучие ветра, засыпавшие пылью города, про астролябии, которые Ванделен мастерил со своими сестрами, про шумные ужины под ночным небом, объединявшие несколько семей, и невзморец интригующим образом переставал быть невзморцем, он обретал имя и становился таким же, как и сам Алькире – человеком, потерявшим свой дом и тянувшимся к нему всем своим нутром. Физическая боль тоже словно бы притупилась, будто положенный ей срок истек и теперь ее место необходимо было занять усталости и умиротворению. Алькире слушал Ванделена и думал о том, как, должно быть, досадно тосковать по своему дому и не иметь возможности о нем свободно поговорить.

Глава 13

Туоми бесцельно блуждала по поместью герцога, стараясь заглушить в себе тревогу. Для проведения переговоров был необходим только один человек. Они с Шайненом сошлись на том, что он является для этого более подходящей кандидатурой. Туоми не высказывала своих мыслей вслух, но она была уверена в провальности затеи. Поэтому она постоянно была взвинчена и пару раз подумывала отправиться дальше в одиночку, не желая больше терять времени. По некоему регламенту переговоры должны были состояться на четвертый день после их прибытия. Два дня из них она уже просидела в поместье, лишь единожды выйдя на улицу подышать свежим воздухом. Туоми не могла смотреть на узкие улицы, высокие дома и убегающие ввысь горные хребты без чувства, что вот-вот задохнется. Провинция раздражала ее своей непохожестью и на то, что она так любила, и на то, от чего сбежала много лет назад.

Днями и вечерами Шайнен пропадал в кабинете герцога, изучая историю обеих половин Хаммеса, бухгалтерские бумаги и карты. Поначалу Туоми искренне пыталась помочь, но вскоре стало понятно, что от ее мельтешения нет никакого толка, и она согласилась удалиться.

Женщина выучила расписание немногочисленной прислуги дома и старательно избегала любого пересечения с ними. Ей не нравились их взгляды - словно они знали куда больше, чем имели возможность сказать. После таких взглядов хотелось срочно помыться. Она молилась всем известным духам, чтобы оставшееся время ожидания наконец закончилось – неважно даже, с каким исходом.

Туоми то и дело оправляла ремень сумки с лекарствами, которую она всюду брала с собой, как оберег, как заклинание, призванное помочь в трудный час. Быстрыми короткими шагами она мерила коридор с мягким зеленым ковром на третьем этаже, когда до ее слуха донеслась тихая песня, выводимая красивым женским голосом с заметной хрипотцой. Туоми замерла, завороженная и заинтригованная доселе неслышимыми в поместье звуками. Поколебавшись долю секунды, она подошла к неплотно закрытой двери и застыла на пороге, заглядывая в щель и слегка щурясь. Комната была укутана тусклым светом, особенно теплым в царившие сумерки, из нее доносился сладкий цветочный запах. Морцы любили песни, это было основой их культуры, поэтому женщина не могла не остановиться, не могла не вслушаться в слова. Невзморский язык не обладал нужной мелодикой, чтобы у нее получилось раствориться в нем, как это выходило на песенных вечерах Хаанена, но все равно она потянулась к этой блеклой музыке, словно это действительно могло помочь.

Хоть боем мир наш очервлен,

Герой придет – лишь обожди.

Он смел, он честен и силен,

Кипит опал в его груди.

Излечит боль твоей души

И музыкой наполнит бал.

Герой идет – ты подожди.

В груди его кипит опал.

Молчат леса, ревет гора.

Герой придет – враг задрожит.

В его руках скрижаль добра,

Опал в его груди кипит.

Мы ждем его со младу лет,

Со тьмы времен, с начал всего.

Несет он долгожданный свет.

Кипит опал в груди его.

Его дождись – ты обещай,

Ни слез, ни смеха не щади.

Несет он в наши земли рай,

Опал кипит в его груди.

- Стоять в проходе – дурной тон, - Туоми вздрогнула и отшатнулась, когда голос за дверью оборвал песню и зазвучал четче, увереннее. – Проходи и помоги мне убрать камни.

Туоми быстро оглядела коридор. Вокруг не было ни души. Чувствуя себя нашкодившим ребенком, она толкнула дверь и вошла в комнату, стараясь подавить волну раздражения на саму себя.

Почти все пространство просторной спальни занимала огромная кровать с балясинами из розового мрамора, заваленная белоснежными перинами и подушками. Повсюду были свежесрезанные цветы – они стояли в тяжелых вазах, ниспадали с резных кашпо и лежали просто так, на кровати, полу или полках. Под высоким потолком, свисая на узорчатых каменных лепестках объемной резьбы, горели сотни свечей, укутывая помещение в яркий свет. На кровати, едва заметная под великолепием убранства своей постели, лежала женщина. Она была настолько мала, что ее большая кровать и вовсе казалась гигантской. Женщина была почти лысая, несколько прядей серых волос темными струями дыма лежали на подушках. Исхудавшее лицо было неопрятного землистого цвета, в губах не было ни кровинки. Под полуопущенными веками без ресниц влажно блестели дорожки слез. Тонкие иссохшие руки недвижимо лежали вдоль тела поверх перин. Никаких камней, помощь с которыми могла бы пригодиться, в комнате не наблюдалось.

- Нам следует оказать твоему дядюшке самый радушный прием, который мы можем, - рот незнакомки неестественно искривился, когда она произносила эти слова, но голос ее был тверд и мягок, наполненный всей любовью мира. Туоми нахмурилась и осторожно подошла по мягкому ковру чуть ближе к кровати. Она слишком хорошо знала этот тон. Так мать говорит со своим ребенком. – И прошу, не говори про него шуток забавы ради, он глух, но он прекрасно читает по губам.

Туоми кашлянула, все же решив попытаться привлечь внимание. Не было похоже, что женщина спала, однако и отрешенное выражение ее лица никак не изменилось. Туоми не была уверена, что она отражает ее присутствие.

- После того, как поможешь мне в саду, займемся чтением.

- Было бы неплохо, - пробормотала Туоми в ответ, не решаясь уйти. Она заприметила на одной из стен портрет и подошла к нему. Он был оправлен в мраморную раму, наглухо слитую со стеной. Казалось, все поместье разрушится, но эта картина сохранит свою целостность. Портрет изображал семейную чету с ребенком. Мужчина был встретивший их хозяин дома, только заметно более румяный и прихорошенный. Подле него стояла худенькая женщина с черными волосами, убранными в причудливую прическу. На ее овальном лице застыла тихая улыбка, а подведенные сурьмой серые глаза выражали неприкрытую гордость. Чем дольше Туоми смотрела на изображение, тем больше – с величайшим трудом и неконтролируемым ужасом – узнавала на нем ту бескровную тень, что возлежала сейчас на кровати. Стоявший, подбоченившись, между родителей ребенок был круглолицый пухлый мальчик лет тринадцати, который улыбался во весь рот. В руке он держал овальный голубой камень, похожий на яйцо с неровными краями. То, как изобразил художник семью, как легли мазки на холст, не оставляло сомнений – эти трое были дружны и безусловно любили друг друга. Они были прекрасны.

- Дядюшка прибыл, дорогой, было бы здорово, если бы ты сходил к нему в опочивальню поприветствоваться.

Туоми даже не обернулась на голос, печальным шелестом донесшийся с кровати, однако едва не подскочила, заслышав со стороны двери:

- Она разговаривает с ними безостановочно.

Женщина резко отпрянула от портрета, словно ее застали за чем-то непотребным, и, раздраженная, повела плечами. Аланга, одетая в наглухо застегнутую мантию с высоким воротом, шагнула в свет свечей, мягко прошуршав тканью. Жестко выпрямив спину, она прошла к постели больной и оглядела ее. Туоми показалось, что в ее взгляде мелькнула искренняя печаль.

- Это жена герцога? – морка, наоборот, чуть отступила к выходу. Аланга лишь кивнула, потеплев на миг лицом. Какое-то время она рассматривала лежавшую на кровати слабую тень, оставшуюся от живого человека, но наконец отвела от нее взгляд, прикрыв глаза, словно для этого ей потребовалось немало душевных сил. С шумом втянув воздух, Аланга приблизилась к портрету и задумчиво воззрилась в лицо нарисованному ребенку.

- Он был их чудом, - ее голос звучал так буднично, что Туоми моментально отбросила сомнения – так оно и было. – Госпожа была уже в возрасте, когда судьба помиловала им дитя, которого они так хотели. Никто не верил, что у нее хватит сил выносить ребенка. Но спустя годы стараний, мольб и трудов он пришел в этот мир – их самое ценное сокровище. Не было задорнее мальчугана во всем поместье, а как он любил учиться… Герцог пригласил самого именитого учителя для сына; он был из говорящих, прекрасный помощник в искусстве камней. Только вот доехать наставник не успел, - Аланга сделала паузу, поджав губы. Туоми ждала продолжения истории, но уже и сама понимала ее исход. – Мир этой женщины был уничтожен в тот миг, когда Дети Ветра сломали наши стены. Он был слишком юн, чтобы его забирать – но его забрали, то ли в пылу охоты, то ли чтобы насолить герцогу. Отходя, они взорвали шахту с газом. Герцогиня прыгнула в самое облако, пытаясь догнать похитителей сына. Наши лекари делают все возможное, чтобы она жила.

Туоми молчала. Не дождавшись ответа, Аланга медленным движением отвернулась от портрета. Ее темные глаза уставились на гостью, и той стало некомфортно от близости ее серой кожи.

- Ты родилась не в Морях, да? – с меланхоличным любопытством вопросила Аланга, заметив реакцию собеседницы. – Вольный дух и торжество сплоченности океана так и не смогли вытеснить высеченные в сознании земные страхи.

- Я не боюсь вас, - хлестко бросила Туоми и тут же оборвала себя, понимая, что ее поведение говорит об обратном. Она глубоко втянула в себя воздух, пытаясь успокоиться. – Зачем вы все это мне рассказываете? – Туоми в стремлении скрыть свое смущение прозвучала напористей, чем сама того хотела бы.

- Земные дети растут, лелея истории о жестоком народе вулканов, - Аланга словно бы не обращала внимания на ее тон. – Для тебя мы с герцогом те же самые захватчики, от которых ты, возможно, бежала много лет назад. Мы привели вас в свой дом. Теперь вы вынуждены в нем оставаться, пока не выполните требуемое. Это зло, которое я совершила по отношению к тебе. Твое желание судить меня по поступкам тех, с кем у меня един цвет кожи – твое зло по отношению ко мне. У зла нет конкретной формулы, морка. Те, кто вершат над тобой зло, обычно уверены, что делают благое дело, - женщина притихла, вновь поджав губы в тонкую нитку. С легким, почти невесомым выдохом она отвернулась к окну. Туоми несколько секунд смотрела на ее изящную спину, прежде чем Аланга снова заговорила.

- Мой город не безлик, - произнесла она с едва заметной нежностью. – Мы можем отличаться от тебя, мы можем быть на тебя похожими, как эта несчастная женщина, которая потеряла все. Но и у нас есть голос. И этот голос просит помощи. Вы согласились ее дать. Так найди же в себе благородство не вести себя так, будто ты в плену.

Воск свечей подтаял, и в комнате стало неуловимо сумрачнее.

- Я, верно, несправедлива к вам, - собравшись с силами, произнесла Туоми, прикрыв глаза. Она не ощущала угрозы от Аланги, но ее присутствие вызывало где-то в глубине души чувство гнилого отторжения, с которым она искренне пыталась бороться. Она поняла, что хочет ей это объяснить. - Вы правильно подметили – я родилась не в Морях. И земные дети и впрямь выпестованы легендами о народе вулканов и песков. Я знаю их наизусть. С самого младенчества нам было внушено, что пустыни могут нагрянуть в любой момент и потребовать все, что угодно, озвучив свой военный лозунг. Каждый ребенок знал, что нужно ответить на этот лозунг, дабы попытаться сохранить себе жизнь. Вулканы же в учениях взрослых были еще хуже. Они не дают никакого шанса. Они существуют во имя уничтожения. Я знаю много подобных наставлений. Но никогда не передам их своим детям. Моря дали мне, чужеземке, дом, и не мне нести идеи неприятия других народов. Конкретно вас я не боюсь. Однако во мне нет той доброты, что позволила бы мне не бояться вулканов и разрушения, которое они несут.

Аланга обернулась на нее через плечо. Туоми показалось, что на ее уставшем лице промелькнуло беглое любопытство. Морка почти была готова рассказать про то, как ее родной город в детстве был сожжен всего за пару часов просто потому, что случайно оказался вовлечен в военную стратегию народа вулканов, про то, как задыхались от дыма птицы, про то, как гудели умирающие в огне деревья. Но смолчала, проглотив тяжелые воспоминания. Она и по сей день могла вспомнить царивший тогда горький запах ненависти и отчаяния. Тогда ее спасли. Ее лучший друг, ее названый брат был старше ее всего на год, но каким же взрослым и сильным он был в ту ночь. Он не дал ей сойти с ума. Он вытащил ее в безопасность и заставил поверить в то, что они справятся. Он проложил им путь своими руками – руками того же цвета, что и пепел, окружавший их со всех сторон. У него тоже была серая кожа. Его она тоже ни капельки не боялась. Без него она точно сгинула бы – восьмилетняя девчушка, заблудившаяся в безумии. Именно так она чувствовала себя, когда напали на Хаанен. Она была взрослее и мудрее, она обладала силой, она могла вершить водовороты, но на самом деле ей все еще было восемь. Ей все еще было страшно. И на этот раз она была совсем одна.

Туоми отвернулась, хмурясь от сдавивших горло образов прошлого. Пальцы ее безотчетно сжали ремень сумки. Там были лекарства. Снадобья, которые она сделала сама. Камфоры, которые напоминали ей, кто она есть.

- Нет, дорогой, я предпочитаю не верить этим глупым сплетням, - произнесла с надрывом женщина с кровати и, не делая ни малейших пауз, снова запела хриплым, некогда красивым голосом: - Излечит боль твоей души…

Туоми вздрогнула, словно очнулась от наваждения. Она посмотрела на умирающую, которая, как сказала Аланга, была похожа на нее. Черная волна боли захлестнула ее с головой. Она отказывалась быть похожей на безвольный призрак человека. Она знала, кто она есть.

- Я могу ей помочь, - громко оповестила Туоми, перекрывая песню. В сумке приятно стукнулись боками склянки с лекарскими снадобьями.

- Быть человеком важнее, чем принадлежать к какой-либо нации, - голос человека в маске проникал под кожу. Алькире и Соланум, пользуясь тем, что их оттеснили к самой стене, стояли, привалившись на нее плечами. Недалеко от них Ханьяр, юный парнишка из их камеры, осторожно ковырял носком ботинка землю под ногами. Пыльные камешки ему казались куда интереснее пылких речей. Дети Ветра находились тут же, перемежавшись с пленниками так, что рядом с каждым стояло до четырех стражников. Их сокрытые масками лица были обращены к трибуне, но Алькире уже уяснил, насколько чуток их слух и молниеносна реакция. – Мы все живем вместе, в единении, будь то моря или пустыни. Смогли ли бы степи пустить к себе народ скал? Стали бы люди песка есть за одним столом с вулканами? Устроились бы морцы бок о бок с лесами на ночлег? Вы знаете ответ на эти вопросы. Дети Ветра – те, кто тоже знает на них ответ, но кто не может мириться с ним. Вы познаете мудрость нашего пути, и мне бесконечно жаль, что нет другого способа наставить вас на него.

Соланум рядом с Алькире болезненно поморщилась и потерла шрамы от лесок на шее.

- Человек из вулканов, считая себя вулканом, теряет себя как человека. Мы думаем, что наши отличия – цвет кожи, глаз, манера речи – формируют нас, но все, что действительно важно – это то, кто мы есть внутри. Но только объединившись, мы можем жить в мире. Объединив наши знания, мы сможем остановить ураган, поглощающий наши земли. Вместе мы можем все.

Алькире, сощурившись, осматривал стены их тюрьмы. Покрытый желтоватыми разводами ржавчины металл был гладок и холоден, за исключением ровных, едва различимых в отдалении полосок окон. Они располагались под самыми потолками камер, но стены казарм были невысокие, поэтому расстояния между ними в высоту никак не могло быть больше полутора ростов. Морец незаметно переступил с ноги на ногу, чувствуя отклик в своем теле. В Морях он не задумываясь уже опробовал бы этот маршрут. Вверх, вверх, все выше – перемахнуть через зубцы крыши, вырваться на свободу. Он уже чувствовал натяжение мышц и импульс толчка, слышал шум ветра в ушах. Он столько лет играл в фодлат, целью которого было прыгать настолько высоко, насколько возможно. Наверное, он смог бы…

Несколько невзморцев с серой кожей пронеслись мимо, толкнув его на Соланум и разрушив сладкие грезы. Раздались выкрики, тут же, как по указке, залязгал металл. Толпа всколыхнулась, как живая масса, обладающая единым разумом, и хлынула на стоявших кругом Детей Ветра. Соланум тут же оттеснила за спину Ханьяра и прижала его к стене, защищая своим тонким телом. Кто-то вооружился мелкими камнями, валявшимися под ногами, кто-то бросался на своих тюремщиков с голыми руками. Буйство мгновенно заполонило площадь. Однако Дети Ветра даже не дрогнули в своих рядах. С меланхоличным равнодушием, отрепетированным движением людей, проделовавших это уже сотни раз, они ударами перчаток и ботинок утихомировали нападавших. Алькире как завороженный смотрел на это действо. Что-то внутри него вопило, требовало присоединиться к безумствующей толпе, но жуткий страх плотно приковал его к одному месту. Он стоял на краю моря людского гнева и набюдал, как падают изголодавшие и уставшие пленники, движимые лишь силой ярости. Ликованием отзывалось его сердце на каждый удар, который все же смог достичь кого-нибудь из Детей Ветра. И – разрывалось от ужаса и злости, когда сминался кто-то из бунтующих. Они топтали своих же, не замечая в пылу битвы, кто попадался под ноги. Их количество стремительно редело, но сколько бы боли им ни было принесено, они неизменно нахлынивали на непоколебимых, как скала, Детей Ветра. Он восхищался пленниками вокруг него. Ненавидел их за жалкую, неоправданную попытку. Презирал себя за малодушие. И жаждал, чтобы все это прекратилось как можно скорее.

И тут он услышал, что человек в маске продолжает говорить. Ни звуком ни запнулся он, когда люди, которым он вещал про то, как важно быть человеком, бросились разрывать зубами его защитников. Перед ним разливался кровавый океан чистого гнева, но он продолжал твердить про единение. Алькире увидел Инахвит. С обезумевшими глазами она бросалась на Детей Ветра. Ее опрокидывали. Она вставала и вновь кидалась на них. Ее снова били и оставляли на земле. Она снова поднималась. Она корчилась, как вытащенная из воды рыба, беспомощно разбиваясь о молчаливых надзиралетей.

Алькире чувствовал, как у него дрожат ноги. Чувствовал, как сбивается дыхание и заходится в бешеном ритме сердце. Он абсолютно не умел драться. Он умел глубоко нырять и карабкаться по канатным переходам Хаанена, а драться – не умел. Но он все равно побежал на стоявшего рядом Человека Ветра. Проповедь их главного не заканчивалась. Слова о единении и мудрости следуемого им пути все еще отражались от воплей боли. В ушах Алькире гулко зашумел его собственый гнев, а взгляд застили слезы.

Отрезвляющий тяжелый удар в бок прервал его начинания. Человек Ветра отмахнулся от него, словно даже не обратив внимания. Дыхание сбилось, морец повалился, скрючишвись от боли и заглатывая поднятый ногами мелкий песок. Приподняв себя на локтях, он попытался отползти от протестующих. Чьи-то руки подхватили его с двух сторон, помогая выбраться из сужаемого Детьми Ветра кольца бунта. Сквозь гул и пелену мокрых глаз Алькире увидел Ванделена и Соланум, опустивших его на землю. Девушка помогла сесть и златокудрому невзморцу, а потом, прихрамывая, поспешно направилась уводить в чуть более безопасное место отрешенно разглядывавшего побоище Ханьяра. Морец перекатился на спину и уставился в пропитанное пылью небо.

- Единство, - поставил точку в своей речи человек в маске. Ему не составляло труда перекрыть звуки потасовки. – Единство и общая цель. Скоро вы поймете.

Глава 14

Шайнен встретил Салвию семь лет назад. Он только что прошел церемонию посвящения и, оглушенный ее успехом, удалился побродить по городу, обдумывая свое положение. В тот вечер его возвели как будущего маха. Хоть он всегда и собирался им стать, сейчас этот великий титул был слишком реален, почти осязаем. Оставив его в покоях отца и на обряде посвящения, он бесцельно гулял по дощатым перекрытиям Хаанена, заново привыкая к роли, которая была с ним всю жизнь. Он сам удивился, обнаружив себя у лачуги лекаря. Еще больше удивился он, когда увидел сидевшего на пороге мальчика лет одиннадцати-двенадцати. Мальчик неровными торопливыми движениями чинил прореху на пузатой сумке из кожи мурены. Он был сердит, но усиленно скрывал это. Нить была толстая, пальцы мальчугана скользили и срывались с нее, поэтому он раздраженно сопел, но не оторвался от своей работы, когда завидел Шайнена – только скользнул по нему взглядом, полным досады и недовольства.

- Что ты тут делаешь? – спросил мальчуган, шмыгнув носом. – Весь город на празднике.

- Я… - растерянно начал Шайнен и смолк. Очевидно, что новый знакомый его не признавал. Ему не хотелось разрушать это положение дел. – Я не хочу там быть, - наконец выдавил из себя он.

- Вот глупости, - фыркнул мальчик, настойчиво дергая толстую нитку, скатавшуюся в узел. – Куча вкусной еды и веселых песен – кто вообще отказаться от такого может?

- Алькире, - мелодичный голос ласково, но строго оборвал мальчика. – Рассуждать так невежливо. То, что кажется привлекательным для тебя, необязательно должно быть привлекательным для других.

Дверь хижины приоткрылась, и на порог выскользнула девушка, принеся с собой аромат водорослей и золы. Ее длинные волосы, черные, как небо в безлунную ночь, были старательно уложены и украшены жемчугом. Она посмотрела на Шайнена – серьезно, почти как взрослая женщина – и приветственно кивнула. Шайнен вздрогнул и отпрянул было в тень, но любопытство переселило. Только сейчас он заметил, что и зашивавший прореху мальчик был облачен в традиционную формальную одежду Белых Морей. Эти двое явно собирались на его церемонию совершеннолетия.

- Что же держит вас здесь, раз на празднике так замечательно? – ответив на приветствие легким поклоном, спросил он, стараясь придать голосу как можно менее формальный тон. Названный Алькире мальчик со жгучим разочарованием обернулся на вышедшую девушку. Утерев нос, он обиженно проговорил:

- Мы были бы на празднике, если бы Салвия уже несколько раз не заставила меня перешивать этот мешок.

- Не стоило рвать маменкину сумку, - не поддалась сестра. – Я понимаю, что ты хочешь поскорее отправиться на церемонию, но это не значит, что нужно выполнять работу недобросовестно.

- Там сейчас без нас все съедят и споют.

- Сам обряд посвещения уже завершен, - осторожно вклинился Шайнен, но мальчика это не смутило:

- Да это-то ладно, - отмахнулся он и вновь сердито подергал нить. – Главное, чтобы хоть кусочек какого-нибудь ската остался. И чтобы в фодлат не начали без нас играть.

- Вы тут… одни? – Шайнен поднял взгляд на Салвию. Она едва заметно нахмурилась, словно размышляя, какой ответ ему давать. Но спустя мгновение расправила плечи:

- Наш отец в морях, а мать сейчас нужна на церемонии. Она лекарь. Вы определенно должны были ее встретить.

Она не успела даже закончить свою мысль, как Шайнен сразу понял, что она права и он встречал ее мать. Женщина с волосами цвета песка, она растерла лекарственное масло у него на запястье, чтобы его перестало шатать от волнения. Он все еще чувствовал сладкий запах снадобья. Сейчас он смотрел на ее точную копию, только с намного более смуглой кожей, черными волосами и бесконечно синими глазами – настолько изумительными, что было трудно дышать. Однако, услышав ее речи, он чуть не поморщился от разочарования – в отличие от своего младшего брата, девушка его явно узнала. В тот же миг он почувствовал легкий укол злости. Ему нравилось чувство, будто его не знают.

- Думаю, встретил, раз должен, - раздосадованно подтвердил он, разворачиваясь, чтобы уйти, и едва удерживаясь от того, чтобы зарыться носом в рукав, еще хранивший запах успокаивающего масла. Он даже не пытался звучать не грубо. – Что ж, не буду вас отвлекать от вашего…

- Салвия, я закончил! – Алькире не было дела до его обид. Он победно вскинул руку с сумкой в воздух. – Скажи на этот раз, что все хорошо и что мы наконец можем пойти охотиться за вкусной едой! Иначе я… я… обрызгаю тебя! Будешь мокрая, вот.

Салвия умело скрыла улыбку и приняла работу из рук брата. Шайнен сам не знал, почему он остался топтаться в паре метров от них. Девушка изучала сумку долго, протяжно хмыкая, хмурясь в притворной внимательности и то и дело поднося шов к уху, пытаясь услышать непонятно что.

- Ты просто издеваешься надо мной! – спустя пару томительных минут воскликнул Алькире. Его сестра одарила его теплой улыбкой и задорным блеском глаз.

- И тебе потребовалось все это время, чтобы понять, - она рассмеялась и убрала сумку за дверь лекарского домика. – Ты неплохо постарался. Молодец. Можем отправиться на праздник.

- Ура! – брат победно подпрыгнул и уставился на Шайнена. – Пойдешь с нами? Покажу, у кого вкусная еда. Сразу поймешь, что праздники – это здорово.

- Я… - Шайнен растерянно посмотрел на Салвию. Та кивнула, все еще улыбаясь.

- Вам озвучили приглашение, пусть и не в самой вежливой форме. Теперь дело за вами. Однако все же предлагаю его принять, потому что праздники – это действительно здорово.

Шайнен невольно улыбнулся воспоминаниями. Он лежал в выделенной ему герцогом комнате после трудного дня разбирательств в картах и политических связях Хаммеса. Завтра с утра ему предстояло представлять честь провинции и спасти – или оставить на погибель – ее добрую половину. Подобные воспоминания придавали уверенности в положительном исходе этой непростой затеи. Тот вечер с Салвией и Алькире всегда откликался теплотой в его душе. Брат с сестрой впервые показали ему праздник так, как его видят обычные граждане, не отягощенные обязанностями церемониала. Тогда он почти понял, почему его будущие поданные так любят торжества.

Стук в дверь прервал его мысли. Нехотя подняв себя с кровати, он отворил дверь и впустил внутрь Туоми. Даже в темноте неосвещенной комнаты было видно, как они с Салвией похожи. Туоми прикрыла за собой дверь и осталась стоять, положив руку на свою сумку с лекарствами. Шайнен подметил, как неуверенно она движется в темноте, и почти удивился тому, что не замечал в ней земного происхождения раньше. Морцы видели в темноте намного лучше других народов, и одно то, что Туоми некомфортно во мраке, могло бы навести на мысль. Но что и говорить, если он не особо обращал внимания на ее нетипичный для Морей цвет волос и кожи, разумеется, он не углядел в ней других, менее очевидных, особенностей.

- Я пришла… не знаю, зачем пришла, - Туоми покачала головой, воздержавшись от приветствия. – Наверное, пожелать удачи.

Шайнен лишь кивнул, не зная, что ей ответить.

- Я слышал, вы помогли жене герцога сегодня, - он не хотел обсуждать завтрашний день.

- Просто делала свою работу, - Туоми улыбнулась. Шайнен не мог не заметить, что что-то в ней неуловимо изменилось. – Я не вылечила ее. Я просто помогла ей уснуть. Есть у меня средство, которое очень хорошо для восстановления организма через сон. Также хорошо в родах, но здесь был явно не тот случай.

Лицо Шайнена исказилось чем-то похожим на улыбку. Туоми шутила. Это был хороший знак. Завтра они в любом случае станут ближе к Детям Ветра.

- Дети Ветра, - эхом собственным мыслям проговорил Шайнен, впервые вложив в эти слова звук. – Когда герцог дал нам их название, вы выглядели удивленной. Как будто уже слышали его до этого.

Туоми хмыкнула и покачала головой:

- Старые сказки детства. В детстве мы с лучшим другом придумывали про них истории, вдохновившись тем, что вычитали в библиотеке. Библиотекарь всегда была добра к нам. Мы оба по тем или иным причинам остались без семей, поэтому сказки про отважных благородных людей, которые не боялись урагана и превыше всего чтили равенство и великодушие, были нашим спасением. Я удивлена, что кому-то хватило иронии назвать так захватчиков. Тебе следует отдохнуть, - после некоторой паузы сказала женщина и направилась к выходу. – Завтра будет тяжелый день. Кайбор тоа, Шайнен.

- Да, - только и вымолвил Шайнен уже закрывшейся двери. Несмотря на то, что он слушал, он почти ничего не услышал из того, что она ему только что рассказала. – Кайбор тоа, Туоми.

На краткий миг ему показалось, что он услышал голос своей так и не состоявшейся жены.

Алькире сосредоточенно счищал потеки воска с гладкой стены столовой. Подобное механическое занятие было сродни медитации. Его сестра часто прибегала к медитаци дома, но для Алькире это было лишь источником вдохновения для шуток над ней и дурачеств. Кажется, теперь он понимал ее немного лучше. Сосредоточиться именно на этой стене и именно на этих потеках воска на время помогало забыть происходящее вокруг и не обращать внимание на новые слои злости и отчаяния, расцветавшие в его душе.

Бунт утихомирили быстро, но последствия его проявляли себя еще долго. Охрана Детей Ветра ужесточилась, побои раздавались охотнее. Алькире удалось отделаться лишь одним сильным ушибом, но его товарищам по несчастью повезло куда меньше. Ванделен стал хромать еще более заметно. Инахвит тоже сильно досталось – порезы от лесок на ее шее не переставая сочились кровью, от уха до самого уголка рта протянулся уродливый кровоподтек, а левая нога плохо разгибалась. Однако неважное состояние морки не остановило их надзирателей от того, чтобы привести ее на работы.

Всего в небольшом плохо освещенном помещении их было семеро – сам Алькире, Инахвит, уже прославившийся своей неловкостью Ханьяр и четверо стражников в масках. Только в этот раз они не надзирали, а также принимали участие в уборке, негромко переговариваясь и посмеиваясь между собой, словно и не было массового избиения пару дней назад.

Алькире закончил уже половину своей стены, а Ханьяр приступил к собиранию с пола воды, пролитой из опрокинутого им же ведра, когда Инахвит словно бы невзначай придвинулась ко спокойно намывавшему столешницы одному из стражников и вступила с ним в разговор – действо, к которому сам Алькире ни за что бы не пришел.

- Как находите нынче погодку? – она начала в своей привычной уже манере, фактурно громко, так, чтобы не оставалось сомнений, что ее будет слышно всем. Невзормский язык прекрасно подчеркивал весь тот яд, что она вложила в эту реплику, а синяк на ее лице придавал особый вес ее словам. Однако Алькире заметил, как неаккуратно всплеснулась вода, когда она поставила свое ведро себе под ноги. Никто из морцев ни за что не позволил бы себе подобное кощунственное обращение с водой, пребывай он в душевном равновесии и полной уверенности в правильности своего поступка. В какой-то миг все замерли на выдохе, словно в ожидании бури. Алькире был уверен, что она останется без ответа. Но спустя несколько томительных секунд из-под маски раздался приглушенный голос, буквально парализовав своей реальностью – спокойный и равномерный, словно беседу вели старые товарищи:

- Немного ветрено, полагаю, но, учитывая наши погодные условия, это вполне терпимо. Хорошо, что ураган в последнее время почти не доставляет хлопот.

Алькире судорожно прислушивался, старательно делая вид, что ему нисколько не интересно. Маска искажала голос, и выговор был незнакомый, поэтому он так и не смог понять, мужчина это или женщина.

Реакция, казалось, ошарашила даже всегда невозмутимую к подобным волнениям Инахвит. Неизвестно, чего именно они все ожидали – окрика или же очередной порции боли – но на бесстрастный и даже в какой-то степени благодушный тон они явно настроены не были.

- В последнее время даже холодает как-то, - решила подыграть Инахвит, разливая в воздухе еще более сильное ощущение дешевого фарса.

- На материке уже зимы первый месяц, - как ни в чем не бывало продолжал охранник. – Но не стоит переживать, до нас ни снег, ни морозы не дойдут, ураган все уничтожит. Похолодает еще на пару градусов, но по большей части погода останется такой же. Поверьте, мне уже доводилось здесь зимовать.

- Ах вот как, - Инахвит лучезарно улыбнулась. – Что ж, это меня значительно успокоило. Первая зимовка, понимаете ли, а стены нашей камеры не вызывают ощущения уюта и тепла.

От слуха Алькире не ускользнуло, как интонационно она выделила слово «камера», вложив в нее столько гнева, сколько вообще можно было иметь в душе в их ситуации.

- В наших комнатах не намного теплее, - судя по всему, человек под маской улыбнулся, хотя лично Алькире не находил для этого никакого повода. – Металл – холодный материал. Но благодарность моя ему беспредельна, ибо именно он дал стены моему дому.

- Как давно стоит это место? – Инахвит внезапно стихла, словно смирилась.

- Пятый год пошел, но для меня наступит всего лишь третья зима здесь.

Теперь уже все, даже оставшиеся три стражника, слушали их разговор, даже не стараясь притворяться, что заняты делом – только беседовавший с Инахвит человек в маске продолжал мыть столы, да и Ханьяр усиленно выкручивал отжатую уже тряпку над ведром, широко распахнутыми глазами глядя на развернувшееся представление. Пять лет, машинально повторил про себя Алькире, выпрямляясь и оглядывая небольшое помещение, в котором все они были заперты, словно впервые по-настоящему увидел его. Раньше ему казалось, что стены накапливают их боль. Сейчас ему стало еще хуже от мысли о том, сколько уже боли они вобрали в себя.

- Значит, у тебя не так много опыта в разрушении чужих домов, как могло бы быть.

Алькире оставил свой инвентарь и, несмотря на то, что сердце его заныло от предвкушения возможной боли, тихими шагами начал пробираться к Инахвит. Ему не хотелось оставлять ее одну, случись конфликт. А конфликт, как ему показалось, уже был неизбежен.

- Мой старый дом тоже был разрушен, - остановил его на полпути негромкий ответ. Голос за маской даже не дрогнул. – И боль мне довелось тоже испытать. Первую свою зиму мне пришлось провести здесь в заключении, как и вам. К сожалению, для меня это был единственный путь увидеть истину. А потом Дети Ветра стали моей новой семьей и моим новым домом. Надеюсь, это будет достижимо и для вас.

Глаза Инахвит вспыхнули с такой яростью, что, казалось, она сейчас набросится на своего собеседника и повторит бесславное восстание. Отметили это и другие три охранника, оставившие свои обязанности по уборке и подошедшие к девушке чуть ли не вплотную. Беседовавший с ней стражник тоже выпрямился и подобрался, готовый ко всему. Звякнули металлические перчатки. Инахвит, раздосадовано усмехнувшись, выскользнула из круга захватчиков, после чего подобрала свое ведро и с остервенением продолжила тереть щеткой пол. Вода закипала под ее руками, но никто не проронил ни слова.

Наблюдая украдкой за рассредоточившейся вновь по всей длине столовой охраной, Алькире вернулся к очистке стены от воска с утроенной силой, пока вопросы, ответы и болезненные страхи кружили хоровод в его голове. Сколько из окружавших их безликих и безголосых мханизмов под масками пришли сюда как захватчики, а сколько – вышли из захваченных? Чем они были движимы – искренней убежденностью в истинности речах предводителя или же нежеланием испытывать страдания? И не растворяются ли среди них знакомые люди, которые иногда просто словно исчезают?

Было намного проще, когда у них не было ни лиц, ни голоса.

Глава 15

Алькире не мог перестать думать о Детях Ветра, даже когда уборка была завершена. Он бесцельно бродил по внутреннему двору, прикрывая глаза от мусора, который то и дело швырял ему в лицо Хар Салтхи. Он очень сильно хотел поговорить с Инахвит, услышать хоть немного родной речи, но морка ушла куда-то сразу же, как их выпустили, никого не дожидаясь. Пару раз ему казалось, что он видел ее меж слонявшихся из угла в угол пленников во дворе, но каждый раз она неизменно растворялась в толпе, и подойти к ней он не успевал.

Алькире брел наедине со своими мыслями, безропотно ожидая удара колокола, знаменовавшего, что пора возвращаться в казарму. Во время прогулок во дворе за пленниками следили, но давали относительную свободу передвижения по всей внутренней территории, карая только попытки зайти в какое-нибудь запрещенное здание и разбивая сборища крупнее трех человек. Всех сразу не выпускали, поэтому контроль осуществлять было не так сложно, как хотелось бы.

Чуть левее от Алькире, прижимаясь почти вплотную к восточной стене, высились теплицы, в которых он проводил большую часть своего времени. Именно к ним он и отправился. Две из них еще в прошлом месяце вышли из строя, не пережив рвения урагана, и их слегка погнутый каркас унылым скелетом громоздился за новыми, более прочными сооружениями, прорываясь искалеченными балками сквозь прорехи в брезенте, который на них набросили, словно на неубранный мусор. Пленники редко заходили в эту часть двора, видимо, подсознательно гонимые прочь от мест, в которых они чаще всего сталкивались с болью. Алькире наслаждался тишиной, прерываемой хлопками брезента. Даже гул Великого Урагана казался лаской.

Что-то острое и весьма тяжелое прочертило ему по спине, когда он проходил мимо старых теплиц. Непроизвольно охнув, он пошатнулся, но не упал. Он подумал было, что сделал что-то не то и кто-то из охранников дотянулся до него своей железной перчаткой, но угол с теплицами был пуст, только брезент колыхнулся, словно поддетый изнутри. Придерживаемый у земли крупными камнями, он бился под натиском Хар Салтхи, но это рыхлое, едва уловимое движение выглядело настолько неестественно, что тотчас привлекло внимание. Алькире воровато огляделся и в пару шагов преодолел расстояние до заброшенной теплицы. Убедившись, что внимание стражи в его углу сосредоточено на четверке людей, отказывающихся расходиться, он нырнул под брезент в тот самый миг, когда Великий Ураган раздул щель, достаточную для того, чтобы не задеть полотна.

Его моментально поглотила темнота, слегка рассеиваемая проливавшемся в прорехи в хлопающем брезенте тусклым светом. На миг Алькире посетило волшебное чувство, будто он очутился под парусами в ночной шторм, но отсутствие качки под ногами развеяло эту иллюзию. Первым делом его чуткий к мраку взгляд выхватил добротную башню из камней, а уже потом – две человеческие фигуры, примкнувшие к дальней опоре. Единственный вход был через ту прореху, что вошел Алькире, так что им ничего не оставалось, кроме как отойти как можно дальше и надеяться, что темнота сыграет им на руку и их не заметят. Девушка стояла впереди, закрывая собой кругленького юношу. Огромные серые глаза ее были налиты решимостью.

- Соланум? – удивленно позвал Алькире, не решаясь поднять голос.

Девушка сделала шаг вперед, сощурив глаза и силясь рассмотреть его при неярком свете.

- Алькире, - наконец выдохнула она с облегчением, но ближе не подошла, держась все еще настороженно. Из-за плеча ее выглядывал Ханьяр, казавшийся сейчас почему-то даже ниже, чем он был на самом деле.

- Что вы здесь?.. – начал было он, но вновь перевел взгляд на груду камней в центре теплицы и понял: - Ханьяр, ты что же, учишься здесь языку камня?

- Ты знаешь про меня? – Ханьяр вышел из-за плеча Соланум, не обратив на ее машинальный жест в попытке задержать его. – Что я говорящий?

- Ванделен рассказал мне, - Алькире вглядывался в лицо Ханьяра и не мог понять, сколько ему было лет. Выглядел он лет на тринадцать, но вполне мог оказаться и старше. Но все равно недостаточно взрослым, чтобы сравняться с возрастом остальных пленников. Чем больше Алькире про него думал, тем больше ему казалось, что он попал сюда по какой-то страшной и нелепой ошибке.

- И ты никому не скажешь?

- Ханьяр, - предостерегающе окликнула его Соланум, делая шаг вперед и не сводя оценивающего взгляда с морца.

- Ему Ванделен рассказал, Ванделен не расскажет обо мне плохим людям, - на едином духу выпалил Ханьяр, обернувшись через плечо. Соланум нахмурилась, явно колеблясь.

- Разумеется, я никому не скажу, - Алькире был искренне возмущен самим предположением того, что он мог раскрыть эту тайну и поставить своих товарищей по камере под удар, и, кажется, именно это позволило Соланум сдаться и даже немного расслабиться. – Но вам нужно быть осторожнее. Этот камень запросто мог попасть не в меня, а в охрану.

- Мы знаем, - миролюбиво сказала Соланум, ободряюще потрепав Ханьяра по пухлому плечу. – Но у Ханьяра наконец-то получилось попросить камень сдвинуться, поэтому он немного переволновался и перестарался.

- Я кое-что покажу! – Ханьяр чуть не подпрыгнул на месте и отбежал к башне камней.

- Только на этот раз не кидать, хорошо? – предостерегла его Соланум. Парнишка, широко улыбнувшись, принялся выбирать камень.

- Так, значит… ты помогаешь ему? – Алькире внимательно оглядел ее. – Вот почему я редко вижу вас на прогулках?

- Стараюсь сдерживать его энтузиазм, чтобы его не обнаружили, - она почти улыбнулась, глядя, с каким удовольствием Ханьяр что-то шепчет камням. – Приятно, что кто-то находит в этом месте моменты радости.

- И как давно вы это начали?

- Почти сразу, как опустела теплица, - казалось, Соланум все еще не была до конца уверена, может ли она что-то говорить в его присутствии, но звучала уже немного тверже. – Она выглядела надежным укрытием. Ханьяр может быть весьма… неосторожным, если увлечется.

- Все же здесь небезопасно, - Алькире тоже перевел взгляд на юношу. – Нам нужно выходить, нас могут обнаружить.

- Здесь везде небезопасно, - просто ответила Соланум. Алькире хотел было что-то сказать, вновь начать уговаривать ее уйти, но тут Ханьяр подскочил к ним со внушительным куском камня в руках.

- Смотри, Алькире, - с наигранной торжественностью произнес он и, поставив камень на землю, плюхнулся рядом с ним в пыль. Соланум недолго думая присела рядом на колени, Алькире, немного поколебавшись, последовал за ними. Ханьяр наложил руки на камень и, склонив к нему голову со спутанными волосами, что-то зашептал. Алькире впервые видел, чтобы со стихией общались вслух. Он слабо мог представить, что сейчас произойдет. Он надеялся только, что их минует визит стражи, близкая вероятность которого колким зудом отдавалась в лопатках. Но в следующую секунду этот страх сменился завороженностью, и он подался вперед, когда увидел, что внутри камня что-то замерцало. Слабый, но такой великолепный красноватый свет размеренно пульсировал в самом его центре, словно крошечное сердце отсчитывало свои удары. Свет теплой волной раскатывался от центра к самым краям, и камень словно становился прозрачнее. Алькире наклонился еще ниже, чтобы рассмотреть крошечные песчинки и прожилки, подсвеченные ровным ритмом. Камень больше не был просто камнем, он был похож на яйцо мифического существа, жизнь в котором наконец начала искать путь наружу.

- Как это возможно? – прошептал он, не осознавая даже, что говорит на языке Морей. Соланум молча взяла его руку и приложила ее к камню. Поверхность была шершавой и теплой наощупь, она будто вздрагивала под ладонью с каждой волной света.

Постепенно свечение угасло, и что-то словно угасло вслед за ним в самом Алькире. Словно редкое и прекрасное животное выбралось в этот мир, прожило короткую и яркую жизнь и скончалось, взяв их всех в свидетели своего недолгого существования.

Оказывается, земля тоже могла быть красивой.

- Что это было? – взволнованно проговорил Алькире, когда Ханьяр, лучезарно улыбаясь, понес камень обратно к своеобразному складу.

- Кипучий опал, - ответил он, бережно уложив безжизненный камень у подножия башни. Алькире все еще чувствовал его пульсацию у себя на ладони. – Застрял внутри. Очень красивые, но сияют только раз в жизни. Я попросил посиять его сейчас.

- Спасибо, Ханьяр, - сказала негромко Соланум с той же самой улыбкой, которая встретила Алькире много недель назад в железной коробке. – Это было очень красиво.

Ханьяр ответил довольным прищуром.

- Нам… - Алькире потряс головой, стараясь сбросить наваждение. – Нам нужно уходить.

Однако он сейчас сам себе едва верил.

- Он прав, - Соланум мягко поднялась на ноги. – Нам нужно выйти до звона колокола, так меньше шансов, что нас заметят.

Ханьяр с готовностью подсеменил к ним, хотя и было видно, что он не испытывал ни малейшего желания покидать их ненадежное укрытие.

- Мы же еще вернемся сюда, да? – с надеждой оглядел он Соланум и Алькире. Ни у кого из них не хватило духу сказать нет. Теплица вмиг стала темной, тесной и неуютной.

Выходили они по одному, строго следя за тем, чтобы внимание стражи было на что-то отвлечено. К счастью, толпа пленников неизменно порождала для этого поводы, вне зависимости от того, планировали это сами пленники или нет, поэтому проблем в этот раз не возникло. Алькире выскользнул последним, выждав положенное время после Ханьяра. Среди людей он тут же выхватил взглядом невысокую фигуру Соланум, примкнувшей к паре девушек так естественно, что казалось, будто она и не отходила от них вовсе. Алькире тут же поспешно отвел глаза, чтобы ненароком не выдать свою причастность к их тайне, и направился к северной стене, изо всех сил делая вид, что только и делал, что просто гулял. Это занятие настолько увлекло его, что в миг, когда на плечо ему легла теплая рука, он внутренне похолодел. Ему понадобилось время, чтобы понять, что руки в перчатках не дают тепла, и чтобы ожидание боли отпустило его тело.

- Я искала тебя, - голос Инахвит прозвучал с легким тщательно скрываемым раздражением и окончательно разрушил то очарование, что окутало Алькире после встречи в теплице, но все равно странным образом принес чувство облегчения.

- Мне просто нужно было прогуляться, - выдохнул Алькире слабо, разворачиваясь к ней. Девушка выглядела абсолютно выбившейся из сил. Он не стал говорить ей, что несколько десятков минут назад она явно избегала всех знакомых. – Ты в порядке? – осторожно спросил он.

Инахвит скривила аккуратный изгиб губ в ухмылке и, отняв руку от его плеча, зябко обняла себя, поглаживая пальцами грубую ткань комбинезона. Что-то дрогнуло в Алькире, но по причинам, которые он сам не смог себе объяснить, он сдержал порыв прикоснуться к ней.

- Дети Ветра, - с ядом в словах произнесла она, разворачиваясь к тройке стражи, направлявшихся в их сторону на своем патрульном маршруте. – Интересно, не тот ли любезный тип из столовой оставил мне пламенный привет на все лицо пару дней раньше?

Алькире тоже оглядел широким взглядом всю площадь, залитую людьми в желтых комбинезонах, как солнечным светом, от которого не становилось теплее. Люди в масках снова выглядели одинаковыми холодными механизмами, методично выполнявшими свою работу. Человеком из столовой мог оказаться абсолютно любой из них, но, казалось, только сейчас Алькире принял жуткую правду – то, что внутри этих механизмов, на самом деле, теплилась жизнь. Точно так же, как свет кипучего опала бился внутри неживого куска скалы, под пустыми масками бились сердца. Он все еще чувствовал теплое свечение камня под ладонью. Алькире сжал ладонь в кулак. Он не имел права посвящать Инахвит в этот момент. Он стал случайным свидетелем чужого секрета, но это не значило, что он теперь мог распоряжаться им.

Не сговариваясь, они оба подняли головы к Хар Салтхи. Вихрь все так же величаво ворочал своими сизо-серыми боками, и ему было невдомек, что от его настроения зависят сотни – возможно, тысячи – жизней под ним.

- Мог ли ты представить, что когда-нибудь будешь стоять так близко к нему? – спросила Инахвит так тихо, что Алькире пришлось прислушиваться, чтобы услышать ее вопрос.

- Честно признаться, я был бы счастлив, если бы мне вообще никогда не довелось сойти на сушу, - усмехнулся он.

Пробил колокол, но они помедлили пару мгновений, не отрывая взгляда от холеных вихрей Хар Салтхи, словно наконец-то позволяли себе согласиться с его присутствием.

- Я тоже, - наконец прошептала Инахвит, после чего, больше ни на кого и ни на что не глядя, влилась в смиренный поток пленников, направлявшихся к узким дверям стены их казармы. Алькире, набрав полную грудь воздуха, словно готовился нырнуть в недружелюбные воды, поплелся за ней.

В тот вечер Ванделен, как обычно, рассказывал сказку. Это была история про девушку из большого пустынного города, у которой война отобрала жениха, уведя его на поле битвы и навсегда оставив там, одинокого и неприласканного. Девушка притворилась мужчиной и отправилась за ним, алча отыскать его убийцу и положить конец жизни этого человека. Жажда мести и ненависть ослепили ее, и она не смогла увидеть, что, крича от ярости на поле брани, разрушала себя, что даже ее любовь к жениху – то самое, чем она являлась – таяла, как лед на раскаленном песке. Она погибла на том же поприще, что и ее возлюбленный, сражаясь за тот же самый клочок земли, только в сражении ее не было благородства. Она даже не узнала кольца, снятого ею с шеи старого трупа, которое ее жених выковал специально для нее и которое она отдала ему перед походом, чтобы он вспоминал ее и ее любовь.

Алькире так и не понял, понравился ли ему этот рассказ.

Туоми, подчиняясь внутренней тревоге, перепроверила упакованную поклажу седьмой раз за утро. Шайнен удалился на судьбоносные переговоры, и, независимо от исхода, после их завершения им необходимо было моментально отправляться в путь. Так что лишние заминки были абсолютно ни к чему. Так успокаивала себя женщина, в очередной раз завязывая узлы на мешках и пересчитывая оставшиеся лекарства в сумке. Часть она выложила на столик рядом с герцогиней и отдала четкие указания по поводу их использования строгой молодой служанке. С самого утра, проснувшись, она спустилась в стойла и приготовила их оленя к отправлению, после чего снесла к нему все их вещи и удостоверилась в исправности телеги, но утро неизменно не кончалось, Шайнен не возвращался. Дорога не начиналась.

Не найдя для себя лучшего применения, Туоми поднялась в спальню к герцогине. Цветов с ее последнего визита, казалось, только прибавилось. Больная больше не разговаривала, только спала, настолько незаметно, что Туоми пришлось несколько раз проверить, чтобы убедиться, что та еще жива. В глубине души она чувствовала себя гордо. Ее снадобья делали свое дело. Без противоядия жена герцога вряд ли смогла бы выкарабкаться, но сейчас в ожидании его она хотя бы не тратила свои и без того оскудневшие силы. Туоми присела на край кровати и уставилась на хрупкую руку герцогини, не решаясь прикоснуться. Она внезапно поняла, что ей жаль, что им так и не довелось встретиться по-настоящему. Говорила ли это тоска в ее сердце, но ей казалось, что они точно нашли бы темы для разговора. Только сейчас, проталкиваясь сквозь бездну одиночества, она осознала, что единственным ее другом был Санхаа.

- Вам нужно держаться, - выпрямив спину, проговорила Туоми, не сводя глаз с обручального кольца на пальце ее подопечной. – Ваш сын вернется домой. И я уверена, что вы хотели бы его встретить.

Повисла пауза, удивительно неловкая, словно женщина всерьез расчитывала получить ответ. Она была благодарна герцогине. За то, что та побежала за своим сыном, прекрасно осознавая, чем рискует. За то, что продолжала борьбу, даже пребывая в таком жалком состоянии. За то, что оказалась там, где Туоми смогла ей как-то помочь. Она уже приоткрыла было рот, чтобы сказать ей об этом, как вдруг за стенами поместья разнесся, словно бы нехотя, устало, долгий стон горна.

Туоми замерла, позволив себе испытать мимолетную надежду на то, что ей показалось, вслушиваясь в звенящую тишину, повисшую после сигнала. Второй сигнал откликнулся в ней почти что физической болью. Вместе с ним до нее долетело эхо вони гари и жгучего масла – пока едва уловимое, но она помнила, с какой скоростью распространялся огонь. Женщина вскочила на ноги и инстинктивно отпрыгнула от окна, ближе к дверному проему. Сердце лихорадочно заколотилось в груди, она постаралась унять затрясшиеся руки. Искаженная, лютая злость охватила все ее существо. Злилась она на себя. Ей не было восемь. Она была взрослая женщина, сильная и небеспомощная. Однако первый порыв, который всколыхнулся в ней, когда она вновь, спустя сорок лет, оказалась под атакой вулканов, был – бежать. Бежать. Бежать, бежать.

И она побежала. Успев лишь окинуть герцогиню прощальным взглядом, она бросилась в коридор. Необходимо было найти Шайнена и как можно скорее покинуть город. Им нельзя было попадать под облаву. Не было никакого другого варианта, кроме как спасаться бегством – ни помощь приютившим им людям, ни плен, ни смерть. Беги – твердил ей в спину голос ее погибшего мужа. Беги, иначе все будет напрасно. Где-то далеко началось сражение.

На нижние этажи поместья уже просочился дым. Туоми неслась в зал, где должны были проходить переговоры, хлопая плащом за спиной, а нити рыжеватого дыма, как бескостные руки, пытались обвить ее лодыжки, задержать, не пустить. Она лишь упрямо давила его ногами.

Туоми не притормозила, заворачивая за угол коридора, и только в последний миг успела заприметить дрожащую тень человека, появившегося словно бы из ниоткуда. Недолго думая, она атаковала кинжалом, но была прервана молниеносным движением стилета и отработанным приемом, бросившим ее на пол.

- Не покалечь нашу гостью, Аланга, - услышала она голос герцога сквозь утрюмо сворачившую внутренности боль.

- Она атаковала вас, - спокойно отреагировала телохранительница и помогла Туоми подняться на ноги.

- Я услышала… - прохрипела женщина, откашлявшись.

- Вулканы, - дряблые щеки герцога затряслись в ликующей улыбке. – Прослышали, видимо, про наше незавидное положение. Решили воспользоваться, паразиты такие, чтобы их всех коршуны сожрали. Вам нужно идти, - добавил он, с неожиданной теплотой глядя на Туоми. – Это не ваша битва.

Только сейчас Туоми увидела, что Шайнен был с ними.

- К сожалению, выдать припасов мне вам не получится, равно как и вам – забрать ваши, но у нас есть способ вывести вас отсюда, - продолжил герцог. Почему-то он больше не выглядел дряхлым безумцем. – Переговоры прошли успешно. Противоядие у нас. Я дал вам слово – я его сдержу. А так как вы сделали много больше, чем от вас просили, справедливо и нам поднять то, что требовалось от нас. Благодарю, что составили моей супруге компанию и предоставили необходимую помощь, - он слегка кивнул в сторону Туоми. – Ну что, вы готовы?

- Готовы к чему? – спросил Шайнен, но Туоми перекрыла его вопрос своим:

- Вы справитесь?

Герцог посмотрел на нее долгим глубоким взглядом, после чего ответил без тени улыбки:

- Мы только что получили возможность вылечить своих людей. Никакие, даже самые многочисленные войска вулканов, не отнимут у нас ее обратно. Не переживай за нас, морка. С Детьми Ветра мы воевать не умеем, но вулканы нам не новы. А благодаря вам каждый из нас сейчас в стократ сильнее, чем был когда-либо. Ступайте. Не теряйте времени.

- Ступайте куда? – все еще не понимая, воскликнул Шайнен и в тот же миг провалился в непроницаемую черноту. Он попытался закричать, но не услышал своего голоса. Волна жара окатила его, швырнув в лицо горсть горьких запахов. Ему казалось, что он падает, но он не слышал шума ветра в ушах, не чувствовал сопротивления воздуха. Колючий испуг впился в голову. Где-то далеко, на грани разума раздался голос, он что-то быстро тараторил, словно боялся не успеть рассказать историю до конца, но, сколь бы Шайнен ни вслушивался, не мог различить ни слова. Взгляд полоснуло яркой вспышкой оранжевого света, и все закончилось. Каменный пол под ногами, тяжесть одежды, запах растаявшего воска на волосах – все это перестало существовать. Осталась только мысль. Да и та была похожа на зыбкий сон.

Глава 16

- Я говорил, что у меня пять сестер? – спросил Ванделен, стукнув ложкой о миску громче, чем это было необходимо, и призывно оглядев своих соседей по столу, хотя все прекрасно понимали, что ответ на данный вопрос не требуется даже самому Ванделену.

Ни Алькире, ни сидевшие бок о бок сокамерники ничего не сказали, только продолжили свою трапезу, стыдливо опасаясь, что громкие действия их словоохотливого товарища привлекут излишнее внимание. Дело в том, что Ванделен определенно точно говорил. Порой несколько раз за день говорил. Созинха, самая младшая, говорящая. Икорея, погруженная в свои увлечения, не замечавшая каких-то очевидных, но важных вещей. Фана, хорошо ладит с животными. Рата, мечтает играть в театре и постоянно ставит сценки с домашними. Кавия, ответственная и амбициозная, младше Ванделена всего на два года. Казалось, Алькире знал их уже намного лучше своей собственной сестры. Однако он никогда не был против рассказов Ванделена про свой дом – это притупляло тоску по Хаанену. К тому же, повествовал Ванделен с такой искренней любовью и заботой, что никто не протестовал, только Траум недовольно хмурился и, как правило, уходил подальше, стоило златокурому сказочнику завести разговор.

- Как-то в особенно жаркий день Икорея – это сейчас ей десять, тогда было восемь – почти сбежала из дома, потому что записалась в движение по спасению диких лошадей. Несмотря на юный возраст, она очень увлечена спасением нашей местной фауны… О, Алькире, ты знаешь, что такое лошадь?

Алькире не знал.

- Одному лишь небу известно, как ей удалось обмануть рекрутеров, - продолжал Ванделен после красочного описания непонятных животных – Алькире они показались мудрыми и не боящимися показать свою самодостаточность, - они принимали только взрослых, но мне кажется, она наврала, что она дочь кого-то из уже записавшихся и ей почему-то поверили. Она очень увлечена природой и, я уверен, когда-нибудь она действительно будет частью великой миссии по ее спасению. Так вот, как я уже упомянул, стояла ужасная жара, мать совсем выбилась из сил, пытаясь добыть воды, поэтому надзор за младшими лег на плечи меня и Кавии. Кавия – еще одна моя сестра, младше меня всего на два года, тогда ей было около шестнадцати. Я был на работах, поэтому Икорея…

- Замолкни, - оборвал его недружелюбный голос. Алькире вздрогнул от неожиданности. Увлеченный рассказом, он не заметил, что к ним сзади подошел Траум. Ванделен залихватски улыбнулся и открыл уже было рот, чтобы ответить, но тут прозвучал тихий, почти печальный голос по правое плечо от Алькире:

- Рассказывать истории правилами не запрещено.

Говорившему пришлось даже встать, прежде чем Алькире смог вспомнить, что он сидел здесь, с ними, с самого начала трапезы. Один из двух парней из вулканов, которые были в казарме уже до их прибытия, почти неотличимые за ярлыками серой кожи и лиловых глаз. Алькире сейчас даже не мог понять, который именно из них решил противостоять Трауму, несмотря на то, что содним из них они не давеча как вчера вновь помогали Ванделену с его искалеченной ногой.

- Не ты определяешь правила здесь, кир’дери.

Алькире не понял последнего слова, но овальное вытянутое лицо юноши потемнело, а глаза сузились. Кто-то за соседним столом, не скрываясь, довольно хохотнул. Второй серокожий юноша из их камеры, сидевший напротив Алькире, сжал в кулаке ложку так, что рука задрожала. Инахвит скользнула по ним равнодушным взглядом и вновь обратилась к трапезе.

- А вот интересно, - Ванделен встал, хлопнув ладонями о столешницу, и Траум оказался теперь между ними двумя. Ни от кого не скрылось, что без опоры вставать Ванделену становилось все сложнее и сложнее. Четверо стражников, стоявших в плотном ряду безликих масок вдоль стены, неспешно от нее отделились и словно бы лениво направились в их сторону. – Насколько образованным может считать себя человек, допускающий подобное слово в употреблении?

- Из кир’дери не сделаешь личность, даже если пустить на него все мыло мира, - Траум не обратил внимания на выпад Ванделена, весь его гнев, казалось, был сосредоточен на тонком серокожем юноше перед ним. – Правду ли говорят, что, чем больше людей вы убиваете, тем грязнее становитесь?

- Речь не о том, насколько чиста моя кожа, - сделав над собой видимое усилие, проговорил невзморец из вулканов. – А о том, что, разговаривая, мы никому не мешаем.

- Вы мешаете мне, - Траум навис над ним, и только сейчас Алькире понял, насколько он огромен. – Твой хромой говорун-лизоблюд мешает пустой болтовней, а ты – своей пыльной рожей.

- Поимей рассудок, Траум, - Ванделен, хромая, обошел его и встал рядом с серокожим юношей. Его красивые глаза выражали темную решимость. Он больше не улыбался. – Ты действительно хочешь устроить потасовку здесь? Здесь, где и без того хватает проблем?

Траум скривил губы в страшной ухмылке. Алькире пронзила пугающая мысль, что огромный невзморец сейчас ударит кого-нибудь из них, и среагировал он раньше, чем смог что-то обдумать. Заприметив краем глаза разлитую на полу воду – по обыкновению, в этом был повинен Ханьяр, он быстрым неровным движением стряхнул с ноги ботинок и коснулся ее стопой. Общаться с водой не через руки было намного сложнее, тем более, с малопонятным составом, но сильного взаимодействия от него и не требовалось. В следующий миг, когда Траум сделал шаг вперед, недвусмысленно разминая кулаки, подошва его ботинка оказалась окована льдом. Грузно оступившись, он повалился на стол почти вплотную к Алькире. Невзморец с недоумением посмотрел под ноги, но на полу уже опять была разлита обычная вода, которая при всем желании никак не могла сдержать его движения. Алькире изо всех сил оставался нейтральным в лице, пережевывая тертую репу.

- Готов поспорить, - проговорил Траум прямо ему в ухо с самодовольной ухмылкой, хотя ситуация не предполагала за ним чувство торжества, - что, если бы вы встретились вне сих проклятых стен, этот смрадный кир’дери без лишних раздумий очернил бы свою кожу твоей кровью, падаль ты морская.

Ответить Алькире не успел. Молниеносным движением сидевший напротив него второй серокожий юноша из их камеры шагнул на стол, подхватывая одновременно железную тарелку, и наотмашь огрел Траума по лицу. Вслед за этим последовал еще один удар, пяткой, четко в переносицу. Раздался чавкающий влажный хруст, Траум отшатнулся, прикрывая широкими ладонями нос, а сквозь пальцы его тут же хлынула кровь. Все находившиеся рядом непроизвольно отшатнулись, расступаясь, Алькире только и успел заснуть ногу обратно в ботинок. Он почувствовал резкое движение воздуха, и погнутая тарелка с трепетным лязгом выкатилась из рук серокожего на пол. Опутанный лесками, невзморец грохнулся на пол. Траум, отняв руки от своего в очередной раз изуродованного лица, с явным наслаждением пнул его под ребра. Его тут же спеленали лески от другого охранника, и он застыл, тяжело дыша. Вязкие капли крови из его разбитого носа падали на зашедшегося в кашле серокожего сокамерника.

Дети Ветра подошли к ним и, скрутив руки за спинами, направили к выходу. Взгляд одного из них абсолютно точно поднялся от разлитой воды к Алькире и задержался на нем на пару мгновений. Он даже сделал шаг вперед, впрочем, не совсем уверенно, но другой стражник властным движением руки остановил его.

- Только этих, - прохрипел голос из-под маски. Алькире уставился на свое отражение в линзах на ней. Спустя несколько томительных секунд четверо надзирателей удалились, уводя Траума и серокожего невзморца.

Все в столовой спокойно заканчивали свой обед и готовились к вечерним работам. Все привыкли. В столовой постоянно что-то происходило, кто-то дрался, кто-то кричал, кто-то кидался на охрану, кого-то всегда выводили одурманенного и связанного. Никто уже почти не обращал на это внимания. Куда важнее было успеть доесть до объявления конца трапезы.

Алькире повернулся к своей тарелке, стараясь унять дрожь внутри. Он не понимал, почему избежал наказания, но нарываться благоразумно не стал.

Тело напомнило о себе, содрогнувшись проблеском боли. Шайнен, отрывисто вдохнув, распахнул единственный глаз и тут же зажмурился от ворвавшегося в него солнечного света. Это был странный свет. В Морях солнце было сочным и жарким, в провинции Хаммеса – пыльным и ленивым. Солнце, обрушившееся на него, казалось жестоким и страстно ядовитым. Оно явно не жалело своей силы – морец моментально покрылся потом под плотной осенней одеждой, выданной слугами герцога. Перевернувшись на бок, Шайнен сел и тут же был обескуражен зыбкостью почвы под собой. Оранжевый песок теплыми струями ссыпался с его колен. Морец с трудом поднялся на ноги и огляделся вокруг. На миг ему показалось, что он каким-то немыслимым провидением вернулся в океан, но первый порыв ужаса, смешанный с ликованием, схлынул в тот миг, когда он понял, что перед ним распростерлись бугры песка, а не воды. Туоми рядом не было.

Шайнен проверил кинжал на поясе – тот был на месте. Наличие оружия позволило сфокусироваться. И в Хаанене, и в книгах Невзморья часто встречались истории про похищения людей духами. Все они были одинаковы – несчастные пропадали внезапно средь бела дня и оказывались на другом конце мира либо вовсе исчезали с концами. Мотивы духов обычно варьировались от мести за утраченный человечеству мир до банальной шалости. Шайнен никогда не верил в реальность мифов, но в один миг он стоял в каменном коридоре поместья, очутившегося под атакой народа вулканов – а вот он уже в полном одиночестве утопал в горячем песке в неизвестной пустыне. Духи были все еще никудышным объяснением, но осознание того, что подобное встречалось в мире, позволило мыслить методично.

Во многочисленных трактатах и свитках, впихиваемых ему все его отрочество, уничтоженное попытками вырастить из него достойного маха, говорилось, что народ песка обычно селился на севере пустынь. Заблудись он в Морях, темное пятно Хар Салтхи безошибочно указало бы ему на запад, но сейчас его округлые бока могли разве что утешить знакомым видом. Какое-то время Шайнен стоял, вспоминая учение маха и в каких частях мира располагались пустыни с подобным ландшафтом. Определив примерно направление по своей тени под ногами и скорректировав это с расположением Великого Урагана, он направился в нужную сторону, осознавая, что все его махинации и вычисления помогли лишь немного успокоиться, а идет он все равно почти что наобум. Без воды и укрытия под палящим солнцем ему явно придется несладко. Он помнил изматывающую жару Хаанена и как опасно было находиться на улице в эти дни. Чернильная тень, слишком яркая, чтобы не казаться живой, издевательски извиваясь на неровностях, тянулась от его пяток, словно пыталась утащить в свое чрево. Кожа под повязкой нестерпимо зудела.

Он не мог понять, как долго идет. Сперва ему казалось, что прошли уже многие часы, годы, но потом он смотрел на солнце и понимал, что время не двигалось вовсе. Он заприметил вдалеке какое-то строение и ускорился, но, поравнявшись, увидел не дом, а округлую каменную арку, доблестно высившуюся в своем сиротстве. Не в силах размышлять ни над происхождением арки, ни над непонятными символами по ее краю, он рухнул в ее тень и закрыл лицо рукавом. Пару раз он проваливался в клейкую жаркую полудрему, но не забывал вытаскивать себя из нее хотя бы для того, чтобы переместиться вслед за тенью от арки. В одно из таких пробуждений он увидел на горизонте округлое пятно, но оно так быстро смазалось и растворилось в зное, что он убедил себя, будто ему показалось. Однако спустя некоторое время оно появилось снова и больше не исчезало. Шайнен неуверенно поднялся на ноги и на всякий случай приготовил кинжал. Томительно ожидал он, наблюдая, как пятно постепенно принимает формы человека верхом на верблюде. В детстве Шайнен был просто одержим этим невзморским животным, даже на полном серьезе убеждал родителей, что они смогут продержать его в Морях как питомца, и восемь дней рождений подряд его желанием была встреча с верблюдом. Однако обстоятельства этой встречи сейчас были настолько обескураживающи, что он даже не мог всецело осознать свой сбывшийся подарком.

Верблюд остановился на почтительном расстоянии от морца. Шайнен и человек верхом уставились друг на друга. Поверх закрывавшей лицо повязки на морца уставились огромные голубые глаза, и он смотрел в них так, будто в их глубине мог разглядеть ответы на все вопросы.

- Кто ты? – наконец прозвучал голос обладателя этих глаз. Женский, молодой, вряд ли старше самого Шайнена. Она спросила это громче, чем нужно, явно для того, чтобы добавить себе весомости и уверенности. Шайнен немного расслабился. Кажется, их встреча для нее была столь же неожиданна, как и для него. Морец, поразмыслив немного, отстегнул с пояса кинжал и поднял его над головой, показывая, что не хочет причинить вреда.

- Я путник, - сглотнув, сказал он хриплым голосом. – Я заблудился в незнакомых краях и искал приюта. Со мной была женщина, мы…

Он оборвал себя на полуслове, когда из-за спины сидевшей на верблюде девушки высунулось лицо ребенка. Отсутствие повязок и масок позволило увидеть светлую кожу и игриво вздернутый нос девочки, которой никак не могло быть больше десяти лет. Не теряя ни минуты, она соскользнула в песок, почти не потревожив его, и легко, будто совсем ничего не весила, подбежала к Шайнену. Она была удивительно тонкая и быстрая. Старшая предупреждающе окликнула и спрыгнула вслед за ней, протягивая руку, чтобы перехватить, но девочка ловко увернулась и в два шага оказалась рядом с морцем.

- Какой же путник будет ходить по пустыне совсем без вещей? – лукаво спросила она, вытягивая шею, чтобы оглядеть Шайнена со всех сторон и абсолютно не обращая внимания на ледяной взгляд, которым ее одарила старшая девушка. Оставив верблюда, та молниеносно очутилась рядом с ними и оттеснила девочку, встав между ней и морцем.

- Я не желаю вам вреда, - Шайнен все еще держал руки поднятыми. Голубые глаза над повязкой сузились в тонкую линию. – Я потерял дорогу.

- И, конечно же, решил переждать под Вратами Фиртины, - девочка изо всех сил давала понять, что раскусила Шайнена и все про него знает. Вот только что именно она раскусила и что именно знает, оставалось для морца загадкой.

- Они большие и дают тень, - произнес на это Шайнен, чувствуя себя в наивысшей степени глупо. Девочка захихикала и попыталась выскользнуть из-за спины взрослой девушки, но та ловко задвинула ее обратно, не сводя с Шайнена прищур своих прекрасных глаз. Будь они синее, как спокойное море в ясный день, морец даже позволил бы себе представить, что они принадлежат Салвии.

- Откуда будешь, путник? – осторожно спросила она, переступая с ноги на ногу. – Ты не из местных, это мы точно знаем.

- Я родом из Белых Морей, - врать смысла не было. – Мы с моей спутницей сошли на сушу три с половиной недели назад.

- Нечасто тут встретишь чужеземцев, а моряков я и подавно никогда не видела, - резко ответила на его слова девушка, стараясь справиться с неуемным любопытством девочки за своей спиной. Шайнен на миг прикрыл глаза.

- На наш город напали люди, которые называют себя Детьми Ветра, членов нашей семьи забрали в плен. Мы пытаемся их вернуть.

Девушка, казалось, немного расслабилась и по-новому посмотрела на морца, словно удивляясь еще сильнее. Ему даже почудилось, будто в ее глазах промелькнуло что-то похожее на заинтересованность.

- Это тогда тебе лицо разворотило? – ее тон изменился. Она изо всех сил старалась выглядеть спокойной, но рвение ей плохо удалось скрыть. Шайнен лишь кивнул, чувствуя, как заживающие шрамы начинают гореть под ее взглядом. Созинха наконец вырвалась из-под защиты и подбежала к нему на пару шагов.

- Ага, а тогда почему мое устройство засекло здесь духов, а, «моряк»? – с веселым прищуром глаз – таких же, как и у старшей – спросила она, намеренно выделяя слово «моряк», будто Шайнен рассказал ладную легенду, а она, зная всю правду, решила ему подыграть. – И почему мы нашли тебя именно у Врат Фиртины?

- Я… не имею возможности ответить на этот вопрос, - абсолютно искренне отповедал Шайнен.

- А почему же тогда?..

- Сейчас не до этого, Созинха, - оборвала ее девушка голосом, приглушенным повязкой на лице. – В полдень опасно находиться в пустыне без крова. Нужно как можно скорее добраться домой. Залезай на верблюда.

Девочка и рада была бы продолжить бессмысленную беседу с морцем, но идти наперекор старшей не стала. Пыхтя от натуги, она вскарабкалась на меланхолично оглядывавшего горизонт верблюда и дождалась, пока девушка поравняется с ней. Шайнен смотрел им вслед, не вполне уверенный, каких действий от него ждут.

- Мы пойдем пешком, моряк, верблюд троих не выдержит, - бросила ему старшая, лишая его дальнейших мук размышлений. Порывшись в объемной сумке, прикрепленной к седлу, она бросила ему голубой платок, украшенный такими же серебристыми узорами, что и ее одеяние. – Укрой голову и не отставай. Чем быстрее мы окажемся под крышей, тем лучше.

Глава 17

Жилище, в которое привели Шайнена его две новые попутчицы, было похоже на большой круглый шатер из глины. Из крыши струился жидкий дым, а в ней самой были круглые отверстия – достаточные для того, чтобы дать проникнуть свету, но странным образом не пропускавшие пекло пустыни. Вся конструкция издалека напоминала коралловый риф, поэтому Шайнен волей-неволей представил подводных обитателей, шмыгавших в дырах, занятых своими делами. Младшая девочка, Созинха, ловко спрыгнув с верблюда, тут же увела зверя на задний двор, где располагались стойла – тоже круглые, тоже из глины. Ее сестра спустила закрывавшую лицо ткань и еще раз оценивающе посмотрела на Шайнена, словно прикидывая, не совершила ли она ошибку, приведя его в свой дом. Не найдя, видимо, в себе ответа на этот вопрос, она лишь покачала головой и, махнув приглашающим жестом, отодвинула тяжелое полотно, занавешивавшее проход. Морец, поколебавшись, нырнул вслед за ней.

Первым делом его окутала невесомая прохлада, зудом остужая накаленную солнцем кожу. Девушка сняла с себя верхнюю одежду и осталась только в легкой рубашке с длинным рукавом и просторных штанах, расшитых серебряной нитью. Шайнен неуклюже стянул с головы платок с похожим узором и протянул его ей. Она приняла и, глубоко вдохнув, крикнула вглубь своего причудливого дома:

- Мы вернулись!

Ответом ей был нестройный хор женских голосов. Вдвоем с Шайненом они отправились на звук. Жилище, и так большое на первый взгляд, внутри казалось еще больше и было настолько запутанным в переходах, освещаемых солнцем в прорехах конструкции, что в одиночку Шайнен непременно заблудился бы. Наконец они вышли в помещение, которое могло быть разве что кухней. Что-то бурлило и шкварчало в котлах, нос мигом раздразнили необычные ароматы. Между котлов резво перебегала высокая крупная женщина в свободных одеждах, подоткнутых и закрепленных на поясе обычной веревкой.

- Так вот кого вы нашли в своем приключении, - взметнула она свои длинные светлые ресницы. Лицо ее было проколото многочисленными причудливыми украшениями.

- Он заблудился, ма, - коротко бросила приведшая Шайнена девушка, распуская длинные золотистые волосы. – Не могла же я оставить его на солнце.

- Конечно, не могла, - поддержала начинание дочери мать. – Мы рады всем, кто приходит к нам с добрыми намерениями. Икорея! – крикнула она, обернувшись через плечо в очередной закрытой тканью проход и вытирая руки о полотенце. – У нас гость! Найди у одного из твоих усми ему одежду на смену, а не то он у нас перегреется. Как же тебя, молодой человек, в пустыню в теплой одежде занесло? – удивленно воззрилась она на Шайнена. За стенкой с недовольством, нарочито громким, чтобы все точно услышали протест, отправились выполнять материнское поручение.

- Я заблудился, - только и смог выдавить из себя морец. Домашняя суета быта большой семьи, запахи кухни – все это было для него в новинку. Еду дома ему готовили специальные люди, а с родителями они переговаривались только в определенное время и только по крайней необходимости. Традиции маха всегда были на первом месте. Что-то подобное, но не в таком масштабе, он испытывал только на ужинах у семьи Салвии. Ее улыбка электрическим разрядом пронзила его воспоминания. – Я был со спутницей. Светловолосая женщина, одета примерно так же, как я. Мы… мы разминулись.

Хозяйка дома сочувствующе поцокала языком.

- Сейчас на улицу лучше не соваться. Если твоя спутница не глупа, она найдет, где спрятаться от зноя. Вечером с кем-нибудь из сестер отправитесь на ее поиски. Откуда сам будешь? Уж не из пустынь, это точно.

- Я из Белых Морей.

- Да ладно, - недоверчиво покачала головой женщина. – И как тебя вообще сюда занесло?

- Он дух, мама! – выпалила непонятно откуда взявшаяся Созинха и стиснула мать в объятиях. – Мы с Кавией нашли его у Врат Фиртины. Мой прибор работает, ма, он работает!

- На его дом напали Дети Ветра, - резко оборвала сестру Кавия, не дав матери даже времени отреагировать. Ее голос ожесточился. – Родных забрали в плен.

Женщина снова посмотрела на Шайнена – уже по-другому, дольше, с отчаянием. В ее больших глазах отразилось ее некое собственное горе. Морец стушевался от этого взгляда и паузы, последовавшей за ним. Он внутренне собрался, морально готовя себя отвечать на вопросы, которые он не хотел слышать. Однако хозяйка дома сказала только с материнской нежностью в голосе:

- Бедный ты ребенок.

Впервые со спуска на сушу Шайнен опешил, этому даже не помешало то, как недовольно вздохнула на словах своей матери Кавия. В Хаанене он готовился стать маха. Для Салвии он почти стал мужем. На Невзморье он был чужеземцем, спасителем и потерявшим дом человеком. Никогда в его жизни к нему не относились как к ребенку. Он положительно не знал, как на это реагировать.

- Пойдем накрывать на стол, моряк, - решила за него его реакцию Кавия и утянула за руку в соседнее помещение. Созинха, отлипнув от матери, засеменила за ними, не сводя с морца увлеченного взгляда. Ее присутствие настолько выбивало из колеи, что Шайнен нашел нужным остановиться и сказать ей, глядя в глаза:

- Я не дух.

- Конечно же, нет, - послушно закивала девочка и заговорщицки подмигнула. Морец обратился молчаливым взором за помощью к ее старшей сестре, но та лишь раздраженно повела плечами и начала доставать из большого комода янтарного цвета глиняную посуду. Спустя пару мгновений появилась еще одна девочка, чуть старше Созинхи, с такими же, как у обеих сестер, волосами цвета солнца. В руках она несла сложенную аккуратной стопкой одежду. Скорчив младшей сестре рожицу и закатив глаза на старшую, она впихнула Шайнену в руки свою ношу и удалилась, громко оповестив матери, что ее поручение было выполнено. Кавия указала Шайнену на узкую лестницу с облупившимися ступенями, спрятанную за приятно шуршавшими тканями. Морец осторожно поднялся наверх, старательно следя за тем, чтобы не оступиться и не упасть с неудобных ступеней. Лестница вела в залитую желтым светом комнату. Шайнен зашел внутрь и немного помедлил, оглядываясь, с облегчением встречая тишину и терпкий запах песка, пропитавший всю мебель и многочисленные накидки. В комнате было чисто и аккуратно прибрано, повсюду, как украшения, висели невесомые ткани желтого цвета, от которых создавалось впечатление, что все пространство буквально напитано солнечным светом. Ноги утопали в светлом ворсе мягкого ковра – роскошь, недоступная для Морей. Мебели в комнате было немного, вся она была выполнена из лакированного темного дерева – низкая кровать с балдахином, шкаф с одной дверцей да заваленный бумагами стол. Везде, где хватало глаз, лежали книги. Шайнен протянул руку к ближайшей стопке и откинул обложку у самого верхнего тома. Прочитать название он не успел – по ступеням за спиной зазвучали шорохи шагов. Отскочив от стопки книг, словно он делал нечто постыдное, Шайнен поторопился сменить теплые осенние вещи на предоставленные. Рубашка была ощутимо велика в плечах, да и штаны пришлось потуже затянуть поясом, но эти неудобства ни в какое сравнение не шли с теплой одеждой в пустыне. Он облачился в расписанные серебром ткани как раз в тот момент, когда Кавия, отодвинув с прохода занавеску с деревянными четками, остановилась, разглядывая его с некоторым удивлением.

- Тебе идет, - справившись с собой, она неожиданно улыбнулась. – Немного силы в плечах не хватает, правда. Это одежда моего усми… старшего брата. Он вместе с отцом погиб на войне.

Шайнен мигом почувствовал себя неловко в одежде мертвого человека и мысленно саркастично отблагодарил свою спасительницу за информацию, без которой он мог вполне обойтись. Девушка смолкла, разглядывая отблески солнечного света на спинке стула.

- А здесь комната моего второго усми, - неожиданно сказала она, когда Шайнен уже подумал, что она больше не вымолвит ни слова. Ее большие голубые глаза невидяще смотрели на кипу бумаги на столе, а голос едва заметно подрагивал. – Каждый вечер он шкрябал здесь свои дурацкие сказки, прожигая дорогой воск и тратя чернила. Каждый вечер… Его забрали Дети Ветра почти три месяца назад. Все трое мужчин в нашем большом семействе сгинули. Мать до сих пор ведет себя так, будто они просто отлучились за водой.

Шайнен опустил взгляд, не зная, что ему делать с этим откровением. Раскрывать душу в ответ совершенно не хотелось, поэтому он, надеясь, что их беседа скорее завершится, выдавил из себя лишь:

- Потерю близких принять непросто.

Кавия посмотрела на него, сощурившись, прямо как пару часов назад, в пустыне. Шайнен не мог отделаться от чувства, что она оценивает его, взвешивает все за и против. Ему не нравилось, что он сам из этого процесса был исключен.

- Пойдем, обед на столе, - отвернувшись от него, она опустила ткань, заменявшую дверь. Шайнен не мог не заметить досаду в ее голосе.

Ночью пошел дождь, который Хар Салтхи превратил в настоящий шквал. Черные струи ледяной воды врывались в окно, свирепый ветер терроризировал стены, заставляя их натужно скрипеть. Пленники сгрудились у дальней стены, замотавшись в одеяла и подстелив на холодный пол сорванное полотно с эмблемой Детей Ветра. Несмотря на то, что вода была практически везде, Алькире чувствовал себя беспомощным. Он сидел, обхватив руками колени, Инахвит дремала рядом, Ханьяр спал, прижавшись к Соланум. Девушка рассеянно поглаживала его плечо, не сводя взгляда с оконца, в которое обезумевший ветер продолжал хлестать потоками неприветливой воды. Ее серые глаза казались огромными на фоне бледной кожи лица и темных кругов под ними. Алькире поймал себя на том, что ему интересно, о чем она думает. Ванделен и второй выходец из вулканов сидели рядом с ним и о чем-то перешептывались, стараясь не нарушить сон тех, кто сумел в него погрузиться. Алькире и сам начал проваливаться в дрему, когда к нему тоже обратились.

- Тебя кличут Алькире, верно? – серокожий невзморец произносил слова чудно, с необычным даже для неискушенного в акцентах морца говором. Алькире лишь кивнул, сгоняя с себя клейкость сна. Все равно отдыха он из него не получит. – Мне имя Олтин. Питаю надежды, что следующая наша встреча пройдет под сенью лавовых ив, а надежда сильна с Умидом.

Алькире поморщился, не будучи вполне уверенным, что истинно понял смысл сказанных слов, но протянутую руку все же пожал.

- Мне, признаться, совестливо, что мы столько времени ухаживаем за одним больным, но я так и не сподобился осведомиться о твоем имени, - продолжал Олтин. Окруженный веером ненужных статусных слов вежливости, Алькире снова почувствовал себя на ужине знакомства их семьи с семьей Шайнена за пару месяцев до даты их с Салвией свадьбы, а потому не смог сдержать слабой улыбки. Во-первых, приятно было вспомнить хотя бы часть дома, а во-вторых, тот ужин его знатно и искренне смешил своей претенциозностью и откровенным нежеланием главы дома принимать в свою семью дочь рыбака. Салвия тогда вела себя даже более доблестно, чем принимающая сторона, позволявшая себе время от времени отпускать банальные, но обидные колкости в сторону невесты, а его сестра столь ловко и непринужденно их парировала, не давая себя в обиду и не забывая при этом оставаться незыблемо прекрасной, что на какой-то миг Алькире всерьез начал сомневаться, что в их жилах течет одна и та же кровь. Скорее всего, он бы очень неумно вспылил или еще более неумно рассмеялся, и видят Моря, он был близок к обоим этим порывам. Родство их подтвердилось позже, когда, возвращаясь домой, Салвия пылала от гнева и отнюдь не стеснялась в выражениях, не смущаясь даже присутствием родителей и возжелавшего проводить свою возлюбленную Шайнена.

- Где ты учился врачебному делу? – продолжал тем временем новый знакомый. Ванделен чуть ли не лоснился от удовольствия, словно только что свел двух своих самых близких друзей, которые с ходу нашли общий язык. – Как потомственный военный лекарь могу сказать, что ты весьма ловок в этом искусстве.

- Я не учился специально, - со вздохом признал Алькире. – Моя мать трудится в лазарете. Детство и отрочество пришлись на тяжелое для нашего города время, удалось кое-что подсмотреть.

Олтин сдержанно кивнул, вроде как удовлетворенный ответом. Даже мелкие движения его отличались налетом церемониала.

- Спасибо, что помог нам, - наконец вымолвил он, слабо улыбаясь. – Жаль, что тебе довелось стать свидетелем этой унизительной сцены.

Ванделен слегка толкнул его плечом, призывая взбодриться. За окном стремительно пронеслась вспышка, и сам воздух словно затрясся от разряда молнии. Инахвит сквозь сон прерывисто вдохнула, голова ее скользнула Алькире на плечо. Шеей он чувствовал ее неглубокое дыхание.

- То, как Траум тебя назвал… - вспомнил прозвучавшее незнакомое слово Алькире, но повторить его так и не смог. Оно чувствовалось грубым и тяжелым, словно не из этого мира. Ни Траума, ни второго серокожего юношу в камеру пока так и не вернули, и молчаливое ожидание чувства смирения с тем, что их отсутствие теперь может быть нормой, кружевной вуалью накрыло плечи всех присутствующих, связав их между собой своим полотном.

- Кир’дери, - выдохнул Олтин с кивком и поморщился, как от боли. Ванделен лишь сокрушенно покачал головой. – Грязная кожа.

- Грязная кожа, - задумчиво повторил Алькире и нахмурился, сосредоточенно разглядывая сокамерника в тусклом свете прикрепленной к стене свечи, которую Инахвит ловко стащила из столовой пару недель назад. Несмотря на то, что пользовались они ею довольно редко, свеча уже практически истлела и едва-едва рассеивала мрак, особенно тяжелый и влажный в эту ночь. Алькире осмыслил и рассмотрел фразу со всех сторон, но так и не смог понять. – А… чем она грязна? – осторожно поинтересовался он, подспудно опасаясь прослыть несообразительным. Ванделен и Олтин переглянулись.

- Она серая, - с некоторой опаской проговорил последний, для наглядности, видимо, закатывая рукав. – Грязная. Как пепел.

- И… так думают все невзморцы?

- Не все, - Ванделен покачал головой. – Только некоторые индивиды, у которых…

- Я не об этом, - перебил Алькире с несвойственной ему прытью. – Все невзморцы понимают, откуда пошло это слово? Что серый – грязный?

Ванделен с Олтином на миг задумались, потом поочередно кивнули, не сводя с него немного обеспокоенного взора. Алькире посмотрел на них с задорными огоньками в глазах и внезапно тихо, но искренне рассмеялся, едва не разбудив прикорнувшую у него на плече Инахвит. Его собеседники уставились на него так, словно он нанес им страшное потрясение.

- Я, наверное, глуп, - с улыбкой покачал головой морец, - но, если океан сереет, это признак грозы и дождя, приносящих чистоту. Не говоря уже о том, что именно золой моют стекла. Так что, хоть убейте, я все еще не понимаю, почему серую кожу вы, невзморцы, назвали грязной. Если уж на то пошло, - он рьяно закатал свой собственный рукав и прижал смуглое предплечье к предплечью Олтина, чтобы можно было сравнить, - то у морцев грязная кожа. Смотри – я на твоем фоне почти что цвет земли. Такого цвета сейчас грязь за стеной.

- А я, - просиял Ванделен, прижимая с другого конца свою бледную незагорелую руку с линией веснушек, - словно цвета птичьего помета. О, гляди, Инахвит еще грязнее Алькире!

Алькире с готовностью схватил за локоть Инахвит, которая вздрогнула от неожиданности, просыпаясь.

- Что происходит? – не то страшась, не то гневясь, прошипела она, стараясь выдернуть руку из пальцев Алькире.

- Подожди немного, - тот в ответ лишь упрямо не ослабил хватку. – И впрямь, смотри-ка, Ванделен! – с неподдельным восхищением провозгласил он, подводя руку девушки к центру их общего балагана. Она действительно была чуть смуглее Алькире, но до сего момента ему и в голову не приходило это замечать. – Надо же, какой благородный цвет грязи!

- Маильтха, ты в порядке? – испуганно прошептала Инахвит, оцепенело глядя на развернувшееся действо. Соланум сбоку от них легко рассмеялась, предвосхитив ответ, и, мягко отстранив потиравшего глаза сонным жестом Ханьяра, положила свою руку поверх всех остальных, добавив своим похожим на ветер голосом:

- Кажется, я цвета соломы в хлеву со свиньями.

Ее розовато-светлая кожа, светлая, но не такая бледная, как у Ванделена, бархатной линией перечеркнула их смугло-серый фон.

- Ханьяр, иди сюда, - позвал Алькире, делая вид, что не замечает попыток Инахвит выбраться из захвата. – Посмотрим, насколько грязен ты.

Очевидно было, что Ханьяр, как и Инахвит, слабо представляет, что происходит, но он с готовностью подполз к ним поближе. Аналогично закатав рукав, юный невзморец плюхнул свою рыхлую руку в общую кучу. Кожа его была желтоватого оттенка, немного темнее, чем у Соланум, но гораздо светлее Алькире и Инахвит.

- А Ханьяр-то у нас как старый хлебушек! – радостно воскликнул Ванделен, и Ханьяр, вопреки ситуации, словно бы возгордился. – Видите? – Ванделен указал на старый зеленовато-желтый кровоподтек чуть ниже сгиба локтя на руке мальчишки. – На нем даже плесень есть!

До сей поры молчавший и ошалело смотревший на происходящее Олтин внезапно залился смехом так громко, что перекрыл шум хлещущей о стены воды. Все последовали его примеру, посмеиваясь и подталкивая друг друга, даже Инахвит словно бы расслабилась. Алькире подумал, как, наверное, странно звучит их смех за дверью камеры – все были отлично осведомлены, что снаружи кто-то несет вахту и, скорее всего, прекрасно их сейчас слышит – и засмеялся еще сильнее, словно отрицая и саму камеру, и стоявшую за ней чуткую стражу, и всю ту боль, что он испытал за эти месяца. Это был первый раз, когда стены их тюрьмы услышали смех. Никогда он еще не звучал так искренне.

- Столько лет, - проговорил Олтин, когда все наконец успокоились и, утомленные, полусидели под одеялами, соприкоснувшись плечами, - столько лет великие умы моей родины развивали философию, ученую мысль, бились над тем, чтобы доказать всему миру чистоту нашей кожи… когда всего-то и нужно было, чтобы кучка чужеземцев потыкала друг в друга пальцами и постановила, что мы все одинаково грязны.

Глава 18

Наутро Ванделена, Олтина и Инахвит оставили в камере убирать последствия шквального дождя, а всех остальных по обыкновению повели на работы. Ханьяр отправился привычным путем в теплицы, но Алькире и Соланум вместе с другими пленниками были посланы на позицию, на которую ни одного из них еще ни разу не ставили – на обслуживание механизмов. Скрипучее подъемное устройство опустило их на самый нижний ярус. Ступив под подрагивающий свет настенных свечей, Алькире почувствовал, словно что-то, что давило обручем на голову, ослабило свои тиски, но почему-то это больше пугало, чем приносило облегчение. Несколько секунд он судорожно соображал, отсутствие чего он так неравнодушно переживает, и только сделав шаг вперед и услышав гулкое отрывистое эхо, он осознал – не было шума Хар Салтхи, того самого, что всегда рядом, убаюкивающего и внушающего. Впервые он оказался в тишине, она тугой сладостью окутывала воспаленный разум, но вместо успокоения шептала неприятие. Сырой стылый воздух не оставлял сомнений – они очутились под землей. Алькире почувствовал, что задыхается. Он совершенно спокойно ощущал себя, когда над ним находилась толща океана, но земля над головой была чуждой. В мысли тут же потоком хлынули картинки того, как стена не выдерживает, и в темное помещение вваливаются комья земли, а из земли невозможно выплыть, с ней никак не договориться. Ему даже показалось, что стены заскрипели под страшным весом суши над ними.

Украдкой делая частые мелкие вздохи в попытках перебороть панику, вмиг охватившую его, Алькире, стараясь не подавать виду, отправился вслед за стражником к поблескивавшему в ленивых отблесках свечей огромному механизму. Кажется, он был тем, что позволяло двигаться подъемному устройству внутри стены. Цепи толщиной с самого Алькире уходили ввысь в темноту, словно путы, сдерживавшие поверженного великана. Что-то внутри исполина негромко, но протяжно скрипело, словно дыхание вырывалось из ржавеющих легких. Пара цепей беспомощно свисали к механизму, будто тянулись к нему, но не могли коснуться. Лопнувшие звенья – каждое размером с крупную рыбу – валялись на полу у механизма, а сам механизм с этой стороны был покрыт буграми вмятин. Их конвоир пояснил, что цепи разорвались и повредили собой часть подъемного устройства, поэтому задачей пленников становилось убрать ненужные части в сторону и разобрать корпус. Инструменты им выдали топорные, откровенно неудобные и чрезмерно тяжелые – не чета легким искусным наборам из Хаанена.

Алькире знал, что лагерь уходит под землю столь же глубоко, сколь и возвышается над ней. Неоднократно кто-то из народа скал пытался пробраться на свободу, сделав проход под стенами, но они неизменно гибли, задыхаясь, не успевая дойти до ее конца. Их тела Дети Ветра даже и не думали извлекать.

Одну часть пленников оставили разбирать громадные звенья, а других назначили на корпус. Алькире вскарабкался по цепи, которая даже не пошатнулась от его веса, и ступил на подрагивающую оболочку. Он словно снова оказался на спине у кита, только спина на этот раз была жесткая и до боли в груди незнакомая. Вооружившись инструментом, он принялся вытягивать толстые крепления. Резкий холод подземного помещения тут же сменился жаром работы. Однако стоило ему вклиниться в ритм и начать получать некое подобие удовлетворения от возможности размять мышцы, как чья-то прохладная рука схватила его за запястье. Непроизвольно вздрогнув от неожиданности, он повернул голову и увидел Соланум, которая неловко балансировала на покатой спине монстра-механизма, прижимая палец к губам и призывая действовать молча. Отрывистым кивком головы позвав Алькире за собой, девушка соскользнула на пол, и под дисгармонию ударов инструментов и ворчливого перекатывания цепей они нырнули в тень, где у стены лежали обломки звеньев.

- Мне нужна помощь, - громко и чуть ли не с вызовом сообщила Соланум заторопившемуся к ним охранника. Тот, окинув взглядом груду обломков, молча отступил, четким движением руки разрешив Алькире находиться там, куда его привели.

- Могла бы сразу сказать, что… - по-старчески наставляющим тоном начал было тот, но девушка быстро шикнула на него.

- Прислушайся, - одними губами прошептала она и наклонилась поднять звено, однако взгляд ее ненадолго скользнул ко шву в стене. Алькире подхватил ее ношу и посмотрел в указанном направлении. В тени, уже там, где невзморцы вряд ли могли видеть, шов распластала небольшая рваная прореха, появившаяся, вероятно, от падения цепей. Скорее всего, Соланум и не видела эту брешь, однако чуткий слух ее ухватил далекие, искаженные слоем металла голоса, доносившиеся из нее.

- …ну и надо же ему было так далеко… закрыть, - едва различимым бурлением проникли в дыру отдельные звуки слов. – Каждый день теперь… с поручениями, то еды принеси, то…

- Не брюзжи, - ответил ему еще один голос, более звонкий и мелодичный, но тоже слабо слышимый. – Проводник никогда не делает… без конкретной цели. Если ему кажется, что… лучше... Он действует во имя общего...

- … разве же я спорю! – первый возразил так горячо, что на какой-то миг его стало слышно чуть ли не совсем четко. – Непонятно… только, почему бы… не жить вместе со всеми, людей и так… не хватает на …зициях… Да и… бы тратилось меньше. …для морячки она весьма неаккуратна в… с водой. Почему-то мне казалось, что они более…

- Главное… не сомневайся в… Проводник не будет… морячка не…

Голоса стали совсем неразличимы – видимо, беседующие отошли от бреши. Алькире бы точно выронил свою сторону звена, если бы Соланум не держала их груз напротив него. Широко распахнутыми глазами он уставился на девушку, не в силах пошевелиться, и она жестами заставила его двигаться дальше, выводя из оцепенения. Он всеми силами уговаривал себя не делать поспешных выводов, но все-таки могло так сложиться, что где-то в стенах была уединенная камера, в которой держали кого-то из его соплеменников. И с малой долей вероятности, настолько ничтожной, что разум увещевал не обращать на нее внимания, это могла быть его сестра.

Однако сердце в этом вопросе было громче разума.

Он рассказал Инахвит об услышанном сразу же, как только появилась возможность. Это удалось сделать вечером, после всех проведенных работ и грубого несытного ужина – они засели в угол, замотавшись в полотно со звездой Детей Ветра. Все были увлечены новой историей от Ванделена про лису-оборотня в ловушке у народа степей и слабо обращали на них внимания, всецело поглощенные рассказом. Только Соланум взглянула на них понимающе и одарила Алькире подбадривающей улыбкой, когда он поймал ее взгляд. Он не собирался делать из их темы разговора какого-то особенного секрета, но все равно находил отстраненное спокойствие в том, что никто из их сокамерников не понимал их морского языка, а соответственно, не могли услышать, о чем они говорили.

- Они держат нашу соплеменницу в уединенной камере… - ненужно понизив голос, повторила задумчиво Инахвит, и пальцы ее сжались в кулаки. – Зачем это им?

- Ты что-нибудь слышала про отдельные камеры? – горячо зашептал Алькире. Инахвит, глядя в одну точку, отрицательно покачала головой.

- Говоришь, она неосторожна с водой… - девушка нахмурилась. – Это необычно.

- Охранники тоже так сказали. Может ли так статься, что она пытается передать о своем присутствии? Вода здесь – ограниченный ресурс, если она ее проливает, возможно, воду собирают обратно и подают для полива или уборки. Может ли она пытаться оставить свой след в воде, чтобы кто-то смог его обнаружить?

Инахвит смерила его долгим взглядом и невесело хмыкнула.

- Ты так хочешь, чтобы это была твоя сестра?

Алькире стушевался. Ему чуть ли не стало больно от ее слов. Разумеется, он не желал Салвии такой участи. Но незнание угнетало, он готов был цепляться за любую возможность получить хоть какую-нибудь весточку от своей семьи. Мысль о том, что он остался совсем один, пугала куда сильнее, чем угроза Детей Ветра.

- Я просто хочу быть уверен, - только и выдавил он, отводя взгляд в сторону. Постели Траума и второго серокожего невзморца все еще пустовали. Инахвит тяжело вздохнула и подтянула колени к груди.

- Нам нужно больше узнать про одиночную камеру. Восемь стен, пять башен, подземные помещения… Она может быть где угодно. Не стоит вслепую бросаться во все стороны подряд.

- Ты мне поможешь? – с неверием, которое он тщательно постарался сокрыть, спросил Алькире, и Инахвит лишь вымолвила просто:

- Морцы должны держаться вместе. И у меня есть просьба, - немного поколебавшись, сказала она.

- Все, что угодно, - с жаром откликнулся Алькире, и Инахвит серьезно заглянула ему в глаза.

- Не бросайся такими заявлениями, маильтха, - тяжело проговорила она. – Думай, прежде чем давать ответ, хорошо?

Алькире смущенно потер шею и кивнул, стараясь не смотреть на нее. Он почувствовал себя семилетним мальчишкой, которого отчитали старшие родственники за мелкую провинность.

- Сколько бы я ни билась, у меня не получается говорить с местной водой, - со вздохом начала Инахвит, словно признавалась в чем-то постыдном. – Несмотря на то, что я знаю состав. Я пробовала разные вариации компонентов, даже пыталась взаимодействовать с дождевой водой, все без толку. Ты же вчера сделал это не задумываясь, - Алькире не поворачивался, но чувствовал ее внимательный взгляд.

- Ты заметила, - пробормотал он в сторону.

- Все заметили, - хлестко отбрила Инахвит. – Ни у кого из столовой не осталось сомнений, кто оказался виновен в том, что Траум неожиданно споткнулся. Научи меня, маильтха. Когда-нибудь нам представится шанс побега, и тогда мне нужно быть говорящей. Пока что я даже прошептать ничего не могу.

Алькире вздрогнул от слова «побег». Он и сам вынашивал мысли и идеи, как вырваться из этих ненавистных стен, но впервые услышал это от кого-то другого. Инахвит, к тому же, сказала это таким обыденным тоном, словно это был всего лишь вопрос времени и вообще все просто выжидают удобного момента, чтобы провернуть что-то легкое и необременительное. Словно говорила о том, чтобы пойти перекусить, как только закончится матч фодлата.

- Нам нужна будет вода, - наконец ответил Алькире, унимая внутреннее язвительное волнение.

- Значит, хорошо, что я, - Инахвит улыбнулась, было в этой улыбке что-то печальное и радостное одновременно, - сохранила немного после вчерашнего потопа.

Она выудила откуда-то из складок ткани округлую емкость с неровно сидящей пробкой. Емкость была небольшая, но до краев наполнена мутновато-серой водой. Алькире враз занервничал и посмотрел на дверь.

- В камерах не разрешено иметь…

- Значит, будем надеяться, что нас не поймают, - не дала ему закончить Инахвит и вложила бутыль ему в руку. – Прошу, - совсем тихо шепнула она и слегка сжала его пальцы, прежде чем отпустить ладонь. Алькире лишь кивнул и, заглушив тревогу, одним движением вынул пробку. Задержав дыхание, он налил немного воды себе на ладонь, стараясь не проронить ни капли.

- Дело не только в составе, - медленно начал он, внутренне настраиваясь и пытаясь поймать ритм. Инахвит внимала каждому слову. Звуки словно приглушились, отошли на второй план. Остались только он и лужица на его ладони. – Вопрос в том, правильно ли ты ощущаешь воду. Как ты думаешь, что бы она сейчас чувствовала, будь живой?

- Злость, - тихо ответила девушка, немного подумав. – Печаль. Отсутствие власти над своей судьбой. Потечет туда, куда ей велено.

- Это то, что чувствуешь ты, - Алькире медленно взял свободной рукой ее пальцы и погрузил их в воду на своей ладони. Ее ответ не был ни правильным, ни неправильным. Искусство разговора с водой было тонкой наукой и в первую очередь необходимо было отыскать точки соприкосновения со стихией. Он понимал, почему у Инахвит возникла проблема. Когда ты молод, энергичен и полон сил, найти что-то общее с движущимся, дышащим мощью океаном намного проще, чем пытаться добиться ответа от жалкого объема тусклой водицы. – Ты жива. Но эта вода – лишена жизни. Покажи же ей эту жизнь. Не дави на нее злостью и печалью, ибо ей нечем на это ответить. Она оторвана от своей истины, в ней нет силы. Только эхо. Я нахожу себя в том же положении, - при этих словах Алькире потянул руку Инахвит вверх. Капли воды, оторвавшись от ее пальцев, застыли на ладони Алькире прозрачными бусинами. Он готов был поспорить, что всего пару месяцев назад при желании Инахвит могла вершить штормы, но сейчас смотрела на крошечные капли так, словно ей явили чудо. – Это позволяет нам найти общий язык. Только я, в отличие от этой воды, понимаю, что имею волю и возможность вернуться к своей истине, - застывшие на коже Алькире капли медленно опали и смешались с водой, но им на замену поднялась, перекатываясь боками, пятерка других. – И именно об этом я говорю с ней. О том, что единожды разбитое, может вновь стать целым. Мы разделяем тоску, но вверяем друг другу надежду, - капли, меняя позиции, задвигались по ладони Алькире в маленьком очаровательном хороводе. – С людьми то же самое, - совсем тихо добавил морец. Воспоминание о мягко пульсирующем камне приятной теплотой отразилось в мыслях, и он непроизвольно взглянул в угол, где Соланум и Ханьяр с неподдельным интересом вникали в историю Ванделена. Это не скрылось от внимания Инахвит. На какой-то краткий миг ему показалось, что на лицо ее опустилась мимолетная тягучая тень, но в следующую секунду она снова была прежней – уверенной и сильной, и он списал это на игру света, проникавшего в их хмурое жилище сквозь узкое окно под потолком.

Капли медленно остановились. Слегка опустив ресницы, Алькире послал воде на его ладони короткую мысль, и она испарилась тонким игривым паром, окатив лицо влажным шипением. Алькире сжал кулак. Повернувшись к Инахвит, он ободряюще улыбнулся. Сложив ладони девушки ковшом, он налил в них остатки воды. Отставив пустую бутыль, моец позволил своим рукам мягко поддержать ее пальцы, словно обнимая.

- Почувствуй эту воду, - он невесомо сжал ее пальцы, обещая всю поддержку на свете. Инахвит глубоко вдохнула и прикрыла глаза. Рассказ Ванделена на заднем плане подходил к концу. Минуты миновали, и Алькире ощущал ее нарастающее напряжение, как сбивается дыхание, видел, как хмуро омрачался ее лоб. – Расслабься, - шепнул он, поглаживая костяшки ее длинных пальцев. – Не стоит давить.

Сквозь Инахвит он чувствовал воду на ее ладонях и потянулся к ней, уговаривая быть чуть сговорчивее. Девушка сделала еще один глубокий вдох и повела плечами, сосредотачиваясь. В центре лужицы обозначилось вращение, оно набирало обороты, пока маленький водоворот не завихрился меж ее рук. Инахвит открыла глаза и обрадованно вскрикнула. Алькире искренне улыбнулся, увидев на ее лице ликование, и разжал руки. Водоворот покачнулся на миг, словно сомневаясь, можно ли доверять девушке, но все равно продолжил вращаться. Легкое движение пальцев Инахвит – и водоворот замер хрустальным куском льда. Осторожно, словно боясь разбить ценное произведение искусства, девушка положила свое творение на пол и уставилась на него восторженным взглядом.

- Получилось, - только и пробормотала она, покачивая головой. – Оказалось так просто… Получилось! – она с упоением хохотнула и, всплеснув руками, будто желая показать всему миру, что именно они это сотворили, в порыве чувств бросилась Алькире на шею. Рассмеявшись, он обнял ее в ответ, полной грудью вдыхая эхо запаха океанской соли, который как-то умудрился задержаться на ее изумительных волосах. Он заметил, как Ванделен многозначительно прыснул в кулак, бросив на них быстрый игривый взгляд, а Ханьяр стеснительно отвернулся. Морец нехотя разбил объятия, отстраняясь от Инахвит.

- Я попробую еще сама, но, мне кажется, я поняла, что ты имел в виду, - радостно оповестила она, не замечая или решая не замечать смущения Алькире. – Спасибо тебе, маильтха, - тепло улыбнулась она, сжав на миг его пальцы.

- Морцы должны держаться вместе, - только и ответил на это Алькире, неловко улыбнувшись и стараясь не обращать внимания на то, как искусственно он звучал в этот момент.

Глава 19

Туоми было четырнадцать.

Она недавно потеряла мужа и пыталась найти своих детей. Только что она стояла на холодном полу поместья герцога посреди атаки вулканов. Секунду назад женщина с серой кожей что-то сделала, и мир завертелся в ржавом водовороте. Она все это помнила. Чувствовала. Ощущала чуть ли не физически свои прожитые в Морях годы.

Но ей было четырнадцать. Она лежала прямо на полу в библиотеке, где помогала управляющей за скромную плату, и читала большой том лесных сказок. Книга была настолько велика, что Туоми не могла держать ее на весу. День клонился к вечеру, официально библиотека уже была закрыта, но юную помощницу обычно никто никогда не гнал, так что уходить она пока не торопилась. Все здание принадлежало пожилой заведующей – это был ее дом, который она добровольно открыла для всех желающих почитать книги, собранные ею в странствиях всему миру. Женщина симпатизировала Туоми, поэтому позволяла той задерживаться на работе, чтобы почитать. Леди Крапива – так прозвали старушку в их городке. Никто уже не знал, как ее звали на самом деле и откуда пошло ее прозвище.

Туоми в который раз перечитывала сказ о Детях Ветра, написанный мудреным языком с кучей непонятных слов. Несмотря на то, что половина сказки была из-за этого просто нечитабельна, громоздкая неудобная книга вызывала в Туоми приятные воспоминания того, как они с ее названым братом тайно – как они думали – проникали сюда детьми и пытались расшифровать древний текст. Они были уверены, что это приглашение в красивую жизнь, стоит только суметь прочитать его. Сама книга привлекала их внимание – огромная, неподъемная, она непременно должна была заключать в себе волшебство. Время шло, Туоми взрослела, волшебство меркло. Но порой приятно было вернуться к той себе, что еще в него верила. Девушка подперла кулаком щеку и перевернула страницу. На ней, как им думалось по обрывкам понимаемых фраз, говорилось, что Дети Ветра живут в Землях непризнаных сокровищ. Много ночей было проведено в дискуссиях, где эти земли и что же за сокровища там могли бы быть.

Туоми – взрослая Туоми – пыталась встать, оттолкнуть книгу, что-нибудь сказать, закричать, чтобы как-то вырваться из своего же воспоминания, не желая принимать, что все, что она могла делать – это наблюдать. Туоми тридцать пять лет назад спокойно читала заученный наизусть кусок сказки. Туоми сейчас пыталась вырваться. Она помнила тот вечер. Он был наполнен смехом, весельем, музыкой и теплыми огнями. Она не хотела проживать его еще раз.

- Фестиваль вот-вот начнется, дитя мое, - резкий старушечий голос заставил ее подскочить от испуга. Леди Крапива плохо слышала, но, как и многие плохо слышащие пожилые люди, отказывалась в это верить. – Тебе не помешало бы развеяться.

Туоми скривилась. Она не любила праздники. Шумные сборища людей вызывали в ней отторжение, а песни и пляски – чувство горящего стыда. Так говорила она себе, пряча за этими словами звенящее чувство одиночества. Девушка подняла голову и застыла с открытым ртом. Старушка красивыми волнами уложила волосы, подвела глаза, надела на себя все свои украшения и лучшие одежды и теперь почти что сгибалась под слоями деревянных бус.

- Я вот, например, туда иду, - подбоченившись, провозгласила она. – И к слову, не одна. Тебе тоже уже пора думать про кавалеров.

- Если я начну думать про кавалеров, - Туоми со смехом поднялась с пола, - то отобью всех ваших и вам никого не достанется.

- Вот еще, - презрительно фыркнула Леди Крапива. – Нужны тебе эти старики. Да и они слишком очарованы мною, чтобы обратить внимание на кого-то другого.

Туоми в этом ни на секунду не сомневалась. Но оставаться в доме, когда ее хозяйка собиралась уходить на гулянье, она не могла. Поэтому с плохо скрываемой досадой подняла тяжелую книгу с пола и понесла на дальнюю полку. Леди Крапива принялась прихорашиваться у зеркала. Это зрелище заставило Туоми непроизвольно улыбнуться.

Взрослая Туоми внутри юной откликнулась на эту улыбку. В лесном городе с ней, в отличие от ее названого брата, многие обращались тепло. Варйо с его серым цветом кожи было тяжелее, чем ей. Чем старше они становились, тем больше появлялось людей, перешептывающихся и пугливо отводящих взгляд, стоило ему появиться на улице. В конце концов он перестал делать это без острой необходимости, зарываясь дома в своих чертежах. Леди Крапива была, пожалуй, единственной, кто дарил им обоим теплоту без страха, жалости и сочувствия. В детстве Туоми хотела быть ею, когда состарится.

Вместе со старушкой они вышли из ее огромного особянка, расположенного на окраине их небольшого города, почти вплотную к глухому лесу. Леди Крапиву уже поджидала уютная повозка с запряженным оленем, подле которой стоял элегантно одетый старичок с ослепительно белыми завитыми усами. Туоми, пообещав старушке тоже пойти на фестиваль, подождала, пока кавалер подсобит Леди с неудобными выпадающими ступеньками повозки, и, проводив их взглядом, отправилась в глубь леса.

Развернись. Иди домой. Не смей идти дальше.

Мольбы взрослой Туоми тонули в беспомощном отчаянии. Ноги вновь несли ее на ту поляну. Она хотела закрыть глаза и заткнуть уши, но не могла подчинить свои руки. Нет, я не хочу – билось в голове, когда она пробиралась знакомыми прогулочными тропами. Я не могу – думала она, обходя снующее под ногами семейство ежей.

- Эй, есть тут кто? Помогите!

Голос, призывавший на помощь, звучал жалостно, но не вызывал ощущения того, что его обладатель попал в действительно крупную беду. Туоми, нахмурившись, направилась на звук.

Я только что похоронила его.

Все оказалось так, как она и думала – какой-то глупый простофиля попал случайно в гуманную ловушку для белок, запутался в стропах и не мог сдвинуться с места. Ловушки были хитро спрятаны в земле. Несмотря на то, что жители лесного города довольно быстро в своей жизни приобретали навыки обходить их стороной, то и дело кто-то, задумавшись, влетал ногой прямо в клетку на потеху товарищам.

Я не готова встретиться с ним снова в первый раз.

Юноша, который незадачливо запутался в ремнях, был юной Туоми незнаком. У него была смуглая кожа с красивым бронзовым отливом, короткие черные волосы и глаза, небесная синева которых и спустя много лет вызывала в ней трепет. На земле, неуклюже растянувшись между корней могучих деревьев, лежал ее будущий муж. Звонкая боль, разлившаяся по душе Туоми, когда она, вопреки всем своим сопротивлениям, увидела его лицо, наложилась на старое раздражение, вызванное осознанием того, что великолепно работавшая ловушка теперь выведена из строя.

- Я погнался за белкой, - улыбнувшись, попытался оправдаться юноша, но Туоми не имела желания его выслушивать. Ее сердце заныло от звука его голоса – такого молодого и светлого. Присев на корточки, она быстрым отточеннным движением перерезала ножом, висевшим в ножнах на бедре, спутавшие ноги незнакомца ремни. Нож был незаменим в лесах. Его использовали для сбора трав и ягод, а также для защиты от диких животных, случись оказия им напасть. Детей этому учили сызмальства. Этот навык был тем немногим, что успела передать Туоми ее мать. – Белки забавные. Никогда их не видел.

Туоми недоверчиво посмотрела на него исподлобья и подала руку, помогая подняться. Юноша принял ее помощь и, встав на ноги, указал на нож, который она пока не успела убрать.

- И много кто у вас с оружием ходит?

- Это не оружие, - Туоми нахмурилась, поспешно закрепляя нож в ножнах. – Это инструмент.

Молодой человек добродушно покивал, показывая, что принимает к сведению и продолжать эту тему не намерен.

- Благодарю за спасение, - он слегка наклонил голову. Говор у него был необычный. Туоми лишь кивнула. – Меня зовут Санхаа.

- Туоми, - представилась девушка и не смогла побороть любопытство, заслышав странное имя: - Ты не из здешних мест, верно?

- Я из Серых Морей. Мы с отцом приехали, чтобы заключить договор о торговле. Вы поставляете качественную древесину.

Туоми отвернулась, мигом потеряв интерес. Разговоры о прибытии морского маха не смолкали последние пару недель, но никто не мог предположить, что тот прибудет с сыном. Сразу стало понятно, для кого устроили всеми давно позабытый фестиваль лесных огней. Девушка выдавила из себя отрывистое прощание и быстрым шагом направилась к городу, коря незадачливого принца – или как их там называют в морях – за испорченную прогулку.

- Постой, - Санхаа такое отношение к себе, казалось, абсолютно никак не смутило. – Ты не могла бы провести меня на фестиваль? Я, собственно говоря, на него и шел, но увидел белку и решил во что бы то ни стало узнать, где она живет.

- Вот пусть белка тебя туда и ведет, - огрызнулась Туоми, чувствуя, как в ней начинает клокотать неконтролируемое раздражение.

- Не особо любят гостей у вас тут на Невзморье, да? – Туоми ускорила шаг, но Санхаа не отставал.

- Можно подумать, у вас в океане нас бы приняли с распростертыми объятиями.

- За всех сказать точно не смогу, конечно, - Санхаа улыбнулся ослепительной улыбкой, - но, проходи у нас фестиваль, тебя бы притащили туда в первую очередь, хочешь ты того или нет. Мы в Морях любим хорошие праздники.

Туоми остановилась, разом вспыхнув яростью. Захотелось высказать ему, что он не в Морях и что никто из лесного народа не просил этого фестиваля, устроенного в их с отцом честь. Что им всем хорошо жилось и до их торгового сотрудничества и что вообще очень странно видеть морца в лесу, куда его никто не звал, особенно после того, как шесть лет назад чужеземцы почти сожгли их город дотла. Что не стоило ему вообще гоняться за животными на чужой земле, не зная всех особенностей промысла. Что как может он, принц из дявол пойми какого мира, стоять здесь и спокойно рассуждать про поход на фестиваль, когда ее брат не может пройти по улице, не получив осуждения? Злые слова яркими вспышками прожгли мысли и уже почти готовы были слететь с ее языка, но она вовремя оборвала себя и вместо оскорблений проговорила только, опустив взгляд:

- Извини. Я не особо жалую праздники, но я не имела права срываться на тебе. Я доведу тебя до врат из леса в город, а оттуда ты уже сможешь добраться до площади по музыке.

- Извинения приняты, - Санхаа галантно поклонился. Туоми опять едва сдержала новую вспышку гнева. Очевидно, церемониал общения в Морях ценился куда выше, чем в Лесу. Спокойным шагом они направились в сторону города. Санхаа болтал без остановки, расспрашивая Туоми об особенностях жизни в лесном поселении. Сперва нехотя, но потом вовлекаясь в беседу все больше, она рассказала, что ловушка, в которую он угодил, уготовлена для отлова белок на продажу в крупные города как питомцев, поведала про библиотеку Леди Крапивы, про детские игры на берегу лесной реки и про ароматы свежего дерева из столярных мастерских, а также про свои любимые опушки, на которых было удобно следить за звездным небом. Она боялась, что Санхаа начнет рассказывать про океан, но он лишь внимательно слушал и находил все новые и новые темы для беседы здесь, на суше. Дорога до врат прошла почти незаметно, Туоми даже слегка повеселела, припоминая то, что ей доставляло удовольствие. Она остановилась, не ступая на брусчатку улиц, начинавшихся за вратами, и указала рукой в сторону площади. Их с Варйо дом был на самой окраине, до него можно было дойти по лесу, не заходя в сам город, именно это Туоми и собиралась сделать, распрощавшись с улыбчивым выходцем из Морей. Однако Санхаа, выслушав ее наставления, не дал ей попрощаться.

- Постой, - притормозил он Туоми, когда она, развернувшись, собиралась уходить. Девушка замерла в полуобороте. – Прости, если я лезу не в свое дело. И если я не прав, прости вдвойне. Но я в Морях побывал на многих фестивалях и торжествах и повидал много людей на них. И чем чаще я на них бываю, тем сильнее укореняюсь в мысли, что праздники обычно не любят по двум причинам. Первая – человеку не нравится место, где устраивают праздник. Но то, что я услышал от тебя по пути к воротам, заставляет меня думать, что для тебя это не так. Второе – человеку не с кем на него пойти. Если твоя нелюбовь вызвана иными причинами, я готов принести извинения и здесь с тобой попрощаться. Если я прав, я лишь прошу не сердиться и предлагаю сходить на фестиваль вместе со мной. Отец занят бизнесом, я здесь впервые, мне не помешал бы кто-то, кто знает, как тут все устроено. Я не хочу спровоцировать международный скандал, случайно сделав какую-нибудь глупость. Будет приятно, если при этом я смогу составить кому-нибудь компанию на празднике.

Туоми отвернулась, внутренне бунтуя от того, насколько он оказался прав – даже в том, что ее первой реакцией будет рассердиться. Она бросила взгляд на тропинку, ведущую к дому. Дома был Варйо, человек, который заботился о ней и защищал ее с самых младых лет. Уже очень давно он отказался принимать участие в фестивалях, чтобы не смущать светлокожий лесной народ, и Туоми всегда казалось нечестным идти туда одной. Не смогла бы она приятно провести время, зная, что ее брат томится в одиночестве. Да и друзей, помимо Варйо, у нее никогда не было – скорее всего, именно из-за того, что она была близка с ним, серокожим человеком из вулканов, имевшим несчастье расти среди лесного народа. Особенно нечестно было бы пойти туда с морцем, настоящим чужеземцем, в отличие от Варйо. Но они с братом больше не проводили вечера вместе. Варйо корпел над какими-то своими чертежами, Туоми читала книги. Так было день за днем.

Музыка и огни фестиваля радушно приглашали в свои объятия.

- Не переживай, - хмыкнула она, поворачиваясь к Санхаа. В его красивых глазах плясали отблески факелов фестиваля. – Ничего глупее, чем угодить в беличью ловушку, сделать ты уже не сможешь, а я была единственным свидетелем этого позора.

- Может ли танец на празднике быть достойной платой за молчание? – юноша лукаво улыбался. Туоми еще раз посмотрела в сторону дома, вспомнила шуршащие наряды Леди Крапивы и белые усы ее кавалера, и рассмеялась. Она уже знала ответ.

- Это будет зависеть от качества танца.

Спустя кривые изломы времени Туоми с нечеловеческим воплем смогла вырвать себя из своего одного из самых счастливых воспоминаний, причинявшего сейчас воистину невыносимую боль.

Резко выдохнув, Туоми вскочила на ноги, но тут же едва не упала, завязнув в песке. Она не обращала внимания ни на сменившийся пейзаж, ни на то, что внезапно стало слишком жарко. Страх, гнев и горе смешались в ней, застив способность думать рационально. Аланга стояла к ней спиной и смотрела в небо.

- Что ты со мной сделала? – прошипела Туоми, быстрым движением доставая нож из набедренных ножен. Это не оружие, говорила она тридцать пять лет назад. Это инструмент.

Аланга повернула к ней голову и равнодушно скользнула взглядом по направленному в ее сторону лезвию.

- Не трать силы, морка, - холодно сказала она. – Мы вышли не там, где я планировала. Нам нужно еще найти твоего друга и…

От ее надменного спокойствия Туоми только рассвирепела еще сильнее. Дико выкрикнув что-то бессвязное, она бросилась на стоявшую перед ней женщину, однако та достаточно легко ушла от ее выпада, оказавшись слева от нее. Туоми развернулась, но продолжать атаку не стала. Ей достаточно было того, что она завладела вниманием своей недавней знакомой. Женщина из вулканов нахмурилась, Туоми увидела, как ее рука скользнула под полу мантии.

- Что это было? – требовательно вопросила Туоми, вновь направляя оружие на Алангу.

- Я все объясню, если ты успокоишься. Нам нужно двигаться.

- Мы никуда не пойдем, покуда ты не расскажешь, что за дьявольщина только что была, – Туоми лишь распалилась сильнее, заслышав слова про то, что необходимо успокоиться.

- Ты выглядела достаточно образованной, чтобы я предположила, что ты не веришь в дьяволов, - Аланга, не выпуская собственного оружия под мантией, начала обходить Туоми по широкой дуге.

- Не заговаривай мне зубы, - процедила Туоми и, не дожидаясь ответа или реакции, вновь атаковала. Аланга парировала ее нож стилетом и отскочила, насколько позволял песок, только для того, чтобы, нырнув вниз, атаковать в ответ. Туоми заблокировала ее выпад. Воспользовавшись тем, что противница приблизилась, она локтем левой руки ударила ее под ребра.

- Я в очередной раз призываю тебя успокоиться, - Аланга, отойдя от нее на пару шагов, вызглядела все такой же спокойной, но голос ее едва заметно подрагивал. Удар Туоми разве что сбил ей на пару мгновений дыхание. – Сейчас не время и не место выяснять отношения. Если мы не найдем укрытие, долго мы с тобой не подеремся.

Туоми чувствовала, как волосы облепили ее мокрое от пота лицо, как пристала к ней одежда и как быстро беспощадное солнце выжгло ее силы, но в воспоминаниях вновь всплыло юное лицо Санхаа. Она все еще слышала музыку фестиваля, а кожей ощущала жар костров. Не давая себе времени остановиться и подумать, Туоми опять сблизилась, перехватив нож. Аланга мягко ушла с линии атаки, однако Туоми дралась грязно. Предвосхитив направление движения женщины из вулканов, она щедрым движением ноги швырнула той в лицо горсть песка. Аланга грубо выругалась и, юрко увернувшись от последовавшего за этим выпада, вновь оказалась слева от Туоми. Низко пригнувшись, она неглубоко полоснула стилетом по ноге женщины. Туоми взвыла, но больше от гнева и унижения, чем от боли.

- Дьявол тебя пожри, морская ты выскочка! – рявкнула Аланга, отбежав на пару шагов и протерев глаза рукавом мантии. – Оглянись вокруг – мы в пустыне, сейчас не до каких-то твоих обид!

- Да плевать я хотела на твою пустыню! – крикнула ей в ответ Туоми. – Как посмела ты копошиться в моих воспоминаниях? И что более важно – как ты сделала так, что я прожила их вновь?

Аланга замерла, уставившись на пышущую негодованием Туоми с недоверием. Ее рука со стилетом опустилась. Какое-то время она изучающе рассматривала женщину, словно размышляя, нападет та или нет, но потом с тяжелым вздохом убрала стилет под мантию и сказала строго:

- Я не шутила насчет того, что нам необходимо найти укрытие. Пойдем. Я знаю, где мы можем переждать полдень.

Сказав это, она просто повернулась к Туоми спиной и пошла вперед. Туоми умом уже начала понимать, что ей нужно прислушаться к ее словам, но обида, напоминание о том, что она потеряла, не могли никому позволить отвернуться от ее ярости. Подавив в себе порыв метнуть в уходящую спину нож, она догнала Алангу и перехватила ее за плечо.

- Это все, что ты мне скажешь? – ее голос дрожал. – Где Шайнен? Что произошло? Как мы переместились? Как ты залезла в мою голову?

Аланга красноречиво посмотрела на нее снизу вверх. Лишь сейчас Туоми осознала, что женщина из вулканов ниже нее ростом.

- Еще раз напоминаю, что мы в пустыне в разгар дня и любое промедление нам аукнется, - процедила сквозь зубы она, но Туоми только сильнее сжала ее плечо. Улыбка Санхаа не покидала ее мысли. Аланга криво, некрасиво ухмыльнулась и развернулась к ней лицом. – Пообещай тогда, что ты воздержишься от еще одной истерики, - сказала она. Не дожидаясь затребованного обещания, невзморка обхватила пальцами виски Туоми.

С резкой вспышкой головной боли мир потерял краски. Туоми попыталась вдохнуть, но горло словно сковало льдом. Все вокруг окрасилось в серый. Текучий рыжий песок, раскаленное голубое небо, едко палящее белое солнце – все слилось в единый серый пейзаж. Сама Туоми тоже стала серой – ее рука на плече женщины из вулканов теперь никак не отличалась от нее. Воцарилась беспросветная тишина. Такой тишины нельзя услышать в реальном мире. Это была не тишина от того, что звуки исчезли. Это была тишина до того, как появился звук.

- Что это?.. – прошептала Туоми, и собственный голос показался ей чужим. Стоявшая перед ней Аланга открыла глаза. Они больше не были темными, они светились теплым оранжевым светом.

- Посмотри наверх, - услышала Туоми голос Аланги, хотя была уверена, что ее губы не двигались. Завороженная, Туоми подняла голову. Над ними, разветвляясь и переплетаясь в единую систему, как рисунок рек на картах, распростерлись нити оранжевого света. Они то медленно расширялись, то сужались, словно гигантские растянутые на прялке легкие. Соединяясь и раскручиваясь, они утекали за горизонт, но некоторые из них достигали земли, вонзаясь в ее поверхность, как замерзшие молнии. Одна из таких молний была совсем недалеко от них. Аланга отняла пальцы от висков Туоми.

Нити прекрасного света потухли. В серый мир хлынули краски, оглушив своей яркостью. Туоми зашаталась, но устояла на ногах. Она отпрянула от Аланги, как от прокаженной.

- Я не залезала в твою голову, - голос Аланги звучал так, будто был принесенным ветром эхом. – Но жилы, которые ты только что увидела, могли спровоцировать воспоминания. Мы переместились по ним. Нас разделило. Нам надо найти укрытие, а впоследствие отправиться на поиски твоего товарища. Все остальное я расскажу тогда, когда мы уберемся с солнца. Договорились?

Туоми кивнула, не зная, что можно на это сказать. Аланга с явным разочарованием сняла свою дорожную мантию и бросила ее на песок, после чего, еще раз оглядевшись вокруг, отправилась как ни в чем не бывало дальше, даже не подумав убедиться, следует ли Туоми за ней. Та шла следом, не пытаясь осмыслить увиденное. Она мигом почувствовала себя измочаленной и уставшей, словно боролась со штормом несколько суток подряд. Она старалась поспевать за Алангой, но ноги буквально подкашивались от навалившейся слабости.

- Как правило, странствие по жилам для обычных людей проходит без какой-либо памяти о перемещении, - заметила Аланга спустя некоторое время их молчаливого шествия, подождав, пока Туоми нагонит ее. – Кажется, это было очень яркое воспоминание. Которое, как я поняла, ты бы не хотела повторять.

- Да, - Туоми прикрыла глаза, давая себе маленькую передышку. – Это был вечер, когда я влюбилась в первый и последний раз.

Аланга хмыкнула и, отсоединив от пояса флягу с водой, дала Туоми напиться. После нескольких глотков воды стало легче.

- Как ни странно, - проговорила женщина из вулканов, приняв флягу обратно и проследив за тем, чтобы вновь как следует закрепить ее, - я бы тоже не захотела проживать этот момент повторно.

Глава 20

Традиционная кухня Белых Морей не отличалась особым разнообразием, но ее блюда были сытные и неизменно вкусные. Особенно Алькире скучал по рагу из рыбы и моллюсков и черепаховым бульонам. Однажды Туоми поручила им с Салвией сходить на рынок за ингредиентами для рагу – Алькире тогда было всего девять лет, Хаанен постепенно оправлялся от последствий лихорадки, и еды наконец-то становилось достаточное количество. Методично спускаясь на первый ярус, где располагался рынок, они с сестрой играли в словесную игру, популярную среди детей морцев. Игра была проста и заключалась в том, чтобы называть слово, начинавшееся на тот же слог, что закончилось предыдущее. И хоть орудовать можно было только словами для обозначения океана, проблем с этим никогда не возникало – их в морском языке было больше шестидесяти и всегда можно было сотворить множество новых производных. Салвия всю дорогу постоянно пересчитывала деньги, боясь потерять, а Алькире подкидывал в воздух небольшие легкие планеры, смастеренные их отцом. Игрушки парили за ними стайкой мелких пичуг, привлекая внимание детворы и ворчание взрослых, не замечавших этого роя и случайно попадавших в него. Салвия всегда была усердна, ответственна и не по годам серьезна, Алькире же, сколько себя помнил, жил развлечениями.

На рынок они прибыли в ясный полдень, он был заполнен людьми. Поговаривали, одной группе рыбаков не посчастливилось вызвать гнев мечеголовой рыбы, но им удалось ее побороть, и теперь всем горожанам хотелось приобрести ее мяса. Однако, сколько Алькире ни высматривал, продавца с этой громадной рыбиной не обнаружил. Он даже отошел от Салвии и самостоятельно нырнул в толпу, чтобы пробежаться по всем ларечкам рынка и обнаружить диковинку. Салвия, в двенадцать лет уверовав, что она взрослая, не опускалась до «детской» беготни, а поэтому в понимании маленького Алькире была чуть ли не балластом и некоторые вещи быстрее делались без нее и ее степенной размеренности. Не обнаружив ничего интересного, он, раздосадованный, взял порученную ему рыбу (моллюски были в ответственности сестры), и уже возвращался на то место, где покинул Салвию, как вдруг на плечо его легла тяжелая рука, горячая от палящего солнца. Громкий раскатистый голос оповестил о том, что был схвачен вор. Алькире начал оглядываться с любопытством, стараясь увидеть незадачливого жулика, но только тогда, когда его грубым движением развернули и он узрел перед собой пузатого продавца в темном фартуке с размазанной чешуей, он понял, что говорили про него. Рыхлый ужас охватил тело, когда его потащили через всю площадь к низкой пристройке, пытаясь отнять мешок с только что честно приобретенной рыбой, а он, вырываясь, верещал, что ничего не крал. Все были глухи к его воплям.

Салвия бросилась на его защиту, как чайка атакует покусившегося на гнездо. Она была раз в семь меньше обидчика своего брата, но ни на секунду не поколебалась, как ни на секунду и не могла подумать, будто бы брат действительно что-то украл – несмотря на то, что с ним не была и ручаться со стопроцентной уверенностью тоже не могла. Вопреки существенной разнице в силах сестра хлесткими остроумными фразами смогла заручиться поддержкой толпы и заставила торговца ослабить хватку. Выхватив из его рук Алькире, она поволокла брата домой. По дороге четко поставленным голосом, дюже сыгравшим на руку в профессии преподавателя, Салвия отчитывала его, его неуемное любопытство и неосторожность, а он тихо ревел, прижимая к груди мешок с рыбой, который, несмотря на все злоключения, так и не выпустил из рук.

Помнится, ему не хотелось, чтобы кто-то из родителей видел его в слезах, поэтому сестра без лишних пререканий повела его по самому длинному пути и сперва дала ему успокоиться, прежде чем они вернулись домой. Дома тогда была только мать, отец опять отправился на ловлю рыбы, и она ничего не заподозрила, наворчала лишь беззлобно, что они снова словно в урагане сгинули и вся их семья скорее оголодает, чем они принесут что-нибудь без окольных путей. Никто в семье, кроме Салвии, так никогда и не узнал о том, что Алькире пытались обвинить в воровстве. Какое-то время он обходил рынок и этого конкретного торговца стороной, но достаточно быстро расслабился и уже буквально через пару недель вновь убегал в толпу исследовать закоулки.

Сейчас, когда под ногами была предательски негибкая суша, с глубокой тоской вспоминал он материнскую стряпню. Она использовала травы Невзморья в качестве приправы, что было достаточно редким решением для пищевой культуры хааненцев. В основном вместо специй добавляли перетертую вяленую рыбу или сушеные водоросли. О вкусной еде из дома он думал каждый раз, когда ему приходилось проталкивать в себя склизкую вареную тыкву или сушеные томаты. У него с товарищами из школы даже была традиция после занятий в конце недели приобретать по кулю печеных осьминогов в закусочной лавке у школы и отправляться бродить по верхним ярусам города, а прямо перед закатом вскарабкаться на крышу самого высокого дома в округе и наблюдать, как оранжевое солнце заглатывается искрящимся вечерними красками океаном.

Снова и снова проигрывал он в памяти и пряный вкус осьминогов, и светлый смех его знакомых, и тот самый закат, и сотни других закатов, растворившихся в волнах, когда вечером следующего дня лежал на постели, слушая, как сворачивается с торжествующим звуком голодный желудок. Его на сутки лишили еды. Алькире полагал, что виной этому стала его горячность и неосторожность, когда с утра он попытался разговорить морца из другой камеры на предмет одиночных комнат и возможного нахождения их соплеменницы в одной из них. Морец был незнакомый, и Алькире даже не успел понять, из каких тот Морей, потому что разговаривать он отказался и уже через пару минут конвоиры оповестили, что за неугодное поведение Алькире сегодня остается без пищи.

Он лежал один на жесткой постели, терпеливо дожидаясь своих сокамерников с ужина, наблюдая за игрой мелкой пыли в узкой полоске света из окна. Лагерь жил по четкому расписанию, и пленники уже невольно привыкли и научились чувствовать его, поэтому, когда дверь открылась раньше положенного, Алькире насторожился и приподнялся на локтях.

Внутрь, пошатываясь и ковыляя, прошли Траум и серокожий невзморец. Алькире уселся на кровати, привечая их немым жестом. Все в камере уже почти уверовали в то, что больше этих двоих никогда не увидят. Лицо Траума было покрыто коркой запекшейся крови, сломанный нос висел красно-сизой дряблой грушей. Пальцы обоих были сбиты, да и на телах явно прибавилось синяков и ссадин, но глаза горели самой чистой яростью, какую только можно было представить.

Траум грузно опрокинулся на кровать, так, что та громко заскрипела. До самого утра он больше не шевелился. Невзморец из вулканов на дрожащих ногах доплелся до своей постели и аккуратно прилег, сопроводив это дело глубоким выдохом облегчения.

Спустя какое-то время вернулись остальные и неловко замерли на входе перед закрывшейся в ту же секунду дверью, не скрывая удивления от присутствия двух пропавших тройку дней назад сокамерников.

- Турмок, - наконец пробормотал имя своего товарища Олтин и, облегченно выдохнув, поспешил к его постели. – Ты слышишь меня? – осторожно тронул он его за плечо, но Турмок только резко втянул воздух и никак не отреагировал.

- Он измотан, - пояснил Алькире, рассеянно наблюдая, как сокамерники привычно разбредаются по своим местам. – Дай ему отдохнуть.

С заговорщицким видом к нему подошел Ханьяр, который придерживал что-то за пазухой.

- Алькире, - громким шепотом позвал юный невзморец, несмотря на то, что Алькире уже успел обратить на него свое внимание. Воровито оглядевшись, Ханьяр вытащил из-под ткани комбинезона разорванный в нескольких местах черный платок. В него было что-то завернуто. Быстро сунув сверток в руки морцу – он был теплый наощупь, мальчик чуть ли не бегом бросился к своей кровати. Алькире бросил удивленный взгляд на Соланум, справедливо ожидая, что она в курсе происходящего, поскольку Ханьяр ходил за ней как привязанный, и та, слегка улыбнувшись своей великолепной улыбкой, от которой все вокруг словно бы становилось чуть светлее, кивнула на платок, призывая Алькире раскрыть его. На Ханьяра она посмотрела с такой гордостью, что тот зарделся и поспешил забраться под прохудившееся покрывало. Алькире развернул сложенный платок и с удивлением уставился на ломти вареной свеклы и редьки. Ободряюще похлопав Ханьяра по плечу, Соланум прошла к кровати Алькире и присела на самый ее краешек.

- Был инцидент, одного из пленников увели, - пояснила она, оправляя легким движением волосы. – Ханьяр смог стащить это из его тарелки, пока стража не видела. Не хотел, чтобы ты остался голодным.

Ощущая легкое головокружение, Алькире изумленно переводил взгляд с еды на своих коленях на кокон, в который Ханьяр замотался с головой.

- Его же могли схватить, - с ужасом пробормотал Алькире под затапливающее с головой чувство благодарности и стыда. Он находил поступок невзморца благородным, но между тем безгранично глупым. Соланум лишь кивнула.

Алькире, жестом попросив ее следовать за ним, поднялся с кровати. Неся в руках сверток с горсткой овощей так, словно это было вселенское сокровище, морец подошел к постели Ханьяра.

- Спасибо тебе за еду, - стараясь звучать как можно более дружелюбно, сказал он и опустился рядом с коконом, в который все еще был замотан мальчик. – Но не стоило так рисковать.

Ханьяр завозился и что-то пробурчал, и это был весь ответ, которым оказался удостоен Алькире. Спустя пару мгновений он все же высунул свою взлохмаченную голову и проговорил с широкими от страха глазами – с таким волнением, будто всерьез переживал, что его слова будут опровергнуты:

- Мы же друзья.

Алькире удивился на миг, но тут же справился с собой:

- Верно, - он приподнял губы в улыбке. Соланум тихой поступью переместилась к ним. Ханьяр спустил одеяло до подбородка. – Но ты же знаешь, что здешние законы немилосердны. Поэтому как друг я прошу тебя впредь быть осторожнее и испытывать судьбу только в случае крайней необходимости. Я благодарен за ужин, - в знак признательности Алькире даже приложил ладонь к левой стороне груди и слегка кивнул. Уши Ханьяра при этом порозовели. – Однако он не стоил той опасности, которую ты мог на себя навлечь. Так что давай в следующий раз рисковать по более значительному поводу, - он улыбался, но звучал при этом серьезно и строго – словно услышав себя со стороны, он сам ужаснулся тому, как был сейчас похож на своего отца. – Хорошо? – с легким нажимом спросил Алькире, и Ханьяр застенчиво кивнул. – Вот и славно, - Алькире легко рассмеялся и протянул платок с овощами сперва Ханьяру, а затем – Соланум. – Угощайтесь, разделим нашу замечательную трапезу.

Наблюдавшая за их разговором Инахвит искривила губы в усмешке, в которой, как показалось Алькире, сквозила какая-то брезгливость. Он поспешно отвел от нее взгляд, не позволив себе чувствовать себя неуютно. Втроем они быстро прикончили небольшую порцию, и Алькире под слегка утихший рокот желудка забрался с ногами на кровать мальчишки. Подходило время истории от Ванделена. Всем было интересно, что невзморский сказочник приготовил им на этот раз.

Это оказалась история про суд над героем из степной страны в те времена, когда духи еще жили среди людей. Герой был прославлен своими добрыми деяниями и победой над злыми силами, и все любили и почитали его. Однако в последнюю миссию он обнаружил, что дьяволы, которых его послали убить, были мирными духами. Он отказался уничтожать их. За это люди прогневились на него и вывели на суд, разом забыв все его прежние благородные подвиги. Простой народ требовал его казни и появления нового героя, поскольку текущий, очевидно, не мог боле справляться с возложенными на него задачами, и никого не остановил тот факт, что почти каждый из них был так или иначе обязан ему жизнью. Герою был вынесен ультиматум: либо он заканчивает данное ему дело, либо будет умерщвлен. Не дав согласия на бессмысленное убийство, он глотнул поданный рукой его народа яд, и тогда духи явились к нему и даровали единственное спасение, которое могли ему предложить – сделали одним из них. Разъяренные предательством, духи хотели обрушить свою немилость на людей, но герой остановил их, и вместе они смогли создать небольшой мир, в котором духи могли бы укрываться от деяний человека. Вместе со своей обретенной семьей герой удалился в этот мир, и постепенно все духи, находящиеся на земле, последовали за ними. Именно поэтому сейчас найти духа практически невозможно, а те, кого все-таки обнаруживают случайно забредшие не туда люди, либо привратники этого мира, либо всего лишь отголосок старых дней.

- А как вы думаете… - задумчиво протянул Ханьяр, выслушав внимательно повествование. – Не прячется ли от кого-нибудь человек в белой маске? Ведь зачем-то же он возвел такие высокие стены.

- От мести разрушенных городов, - покачал головой Олтин.

- От разгневанных семей, которые он уничтожил, - негромко проговорил Алькире больше самому себе, стараясь избегать смотреть кому-либо в глаза.

- От самого себя, - тихо выдохнула Соланум, погладив Ханьяра по спине.

- Выгляни в окно и увидишь, ради чего эти стены, - неожиданно для всех мрачно выдвинул свою лишенную романтизма версию Траум. Алькире, пребывая в полной уверенности, что невзморец спит, даже вздрогнул от неожиданности. В его голосе было столько злости, что Алькире почувствовал ее как свою собственную. – Чтобы его не смяло ветром в лепешку.

Ханьяр тщательно обдумал все прозвучавшие мнения и озвучил свой вердикт, отозвавшийся непонятной тянущей болью в душе морца:

- Возможно, он просто слишком несчастен.

Сестер в доме оказалось пятеро. Все они, как и другие невзморцы, что Шайнен встретил до них, были очень похожи друг на друга, он даже не попытался запомнить, как их отличить. Кавия с Созинхой выделялись – потому ли, что он встретил их первыми, либо же потому, что проще всего было распознать старшую и младшую.

Ужин в большой семье удался на славу. Было много теплой еды, жители дома мелодично переговаривались между собой, негромко постукивая глиняными приборами. Только Кавия держалась обособленно, выпрямив жестко спину. Шайнен заприметил на длинном обеденном столе еще три тарелки, не наполненные явствами. Очевидно, они предназначались для сгинувших членов семьи. На лишнюю посуду он старался не смотреть. Он не был уверен, что его родители выставили бы ему дополнительную тарелку в ожидании, когда он вернется к обеду.

Все семейство, кроме Созинхи, отнеслось к нему по-хорошему равнодушно. Девочкам было все равно, кто он и откуда, они не стремились познать его горе и не пытались ему помочь. Лишь мать иногда грустно поглядывала на него, неизменно возвращаясь взглядом к трем пустым тарелкам на другом конце стола.

После обеда девочка, которая приносила ему одежду (одежду их мертвого брата – невольно вспомнил Шайнен), Икорея, осталась убирать посуду, а все остальные очень быстро разбрелись кто куда, растворившись в разноцветных тканях, закрывавших проходы. Икорея, заметив его замешательство, раздраженно повела плечами и бросила угрюмым голосом понявшего все в этой жизни подростка:

- Можешь пока сходить до оазиса. Только не мешайся тут, пожалуйста. Оазис не пропустишь, просто иди по бирюзовым проходам.

Кивком головы указав на соответсвующего цвета полотно ткани, закрывавшее отверстие в стене, девочка тут же переключилась на свою работу. Шайнен, кивком поблагодарив, отправился в указанном направлении. Круглых проходов в коридорах было много, все они, разветвляясь, как муравейник, были сокрыты холстами разных цветов, легких и тонких, но непроницаемых для взгляда. Ткань слабо пахла маслами и приправами. Через пару бирюзовых проходов морец вышел к оазису, распологавшемуся прямо внутри дома. Приятная прохлада обдала его лицо, и он с наслаждением вдохнул влажный воздух. Глиняный пол сменился рыжим песком, сквозь который прорастали жесткие серо-зеленые стебли травы, обступившей ровное зеркало озера, стены были укрыты узловатыми ветвями деревьев. Только глиняный купол над головой, сквозь ровные дыры которого пробивались голубые клочки неба, мешал поверить, что он в единочасье покинул и странный дом, и беспощадную пустыню.

Близость воды неожиданно взбудоражила. Как зачарованный, приблизился он к озеру. Опустившись на колени, морец погрузил в него ладони. Вода была чистая и незамутненная, по ощущениям совсем не похожая на морскую. Стараясь не думать, Шайнен быстро сполоснул лицо и протер мокрой рукой шею. У воды был странный запах песка и зелени.

- Пить это я не рекомендую, - голос Кавии отразился от поверхности воды мелодичным плеском. Морец вскинул взгляд и увидел девушку, стоявшую посреди озера к нему спиной, вода доходила ей где-то до середины лопаток. Она меланхоличным движением отжимала мокрые волосы. Ее одежда висела на ближайшем к Шайнену дереве. – Мы используем оазис для охлаждения и купания. Если хочешь утолить жажду, попроси Созинху – она отведет тебя к роднику.

Она провела рукой по плавному изгибу плеч, нисколько не смущаясь присутствием Шайнена. Морец немного стушевался и отошел от воды на пару шагов, опустив взгляд.

- Если подумать, она настолько очарована тобой, что отвела бы тебя к самим Детям Ветра, если бы знала, куда идти, - добавила Кавия, обернувшись на него через плечо.

- Она мнит меня духом, - ответил Шайнен, пригвожденный к земле ее пронзительным взглядом. – Я не собираюсь прилагать больших усилий, чтобы донести до нее, что я таковым не являюсь.

- Это и не нужно, - Кавия развернулась к нему лицом. Вода едва покрывала ей грудь. Шайнен вновь почтительно опустил голову. – Она еще мала, но я думаю, она прекрасно все понимает. Она гоняется за духами, чтобы ее кошмары не гнались за ней. Но я все равно слышу, как она плачет по ночам.

Она вновь ожидала от Шайнена какой-то реакции, опять приоткрыв ему занавес своей боли. Морца начало это уже порядком утомлять. Если она ждала от него сочувствия, то он не мог ей его дать. Так и не получив от Шайнена ответа, Кавия начала двигаться из воды к развешанной на ветвях дерева одежде. Морец меланхолично повернулся к ней спиной. Девушка не выглядела как кто-то, кто мог бы смутиться своей наготы под взглядом незнакомца, но пялиться на хозяйку приютившего его дома было бы как минимум странно. Он уже собрался было уходить в переплетения коридоров, как невзморка остановила его:

- Можешь передохнуть здесь или занять комнату, где переодевался, - она оделась почти моментально и прошла мимо него, обдав ароматом влажных волос и тела. – Больше тебе никто не помешает. Через пару часов солнце успокоится и пойдем искать твою подругу. И не позволяй Фане убедить тебя помочь ей с животными. Последний пришедший, кто согласился на это, принимал роды у верблюда.

Быстрым шагом она покинула его, взметнув бирюзовую ткань. Дождавшись, пока шорох полотна стихнет, а ткань снова станет неподвижно, закрывая проход, Шайнен медленно развернулся лицом ко спокойному озеру. Возвращаться в комнату пропавшего человека положительно не хотелось, поэтому он, закатав широкие штанины, сел на берегу, погрузив стопы в воду. Пейзаж вокруг него был тих, если не считать стрекота диковинных насекомых и чьей-то тихой наполненной печалью песни, доносившейся из глубин дома. Слов он разобрать не мог. Было необычно осознать, что здесь, в абсолютно незнакомом мире, также прибегают к песням в момент тоски.

- Тебе бы здесь понравилось, Салвия, - прошептал он, обнимая руками колени. Он прикрыл глаза и представил, что она рядом с ним. Он услышал, как захрустел песок под ее ногами, когда она подошла к нему и опустилась подле, почувствовал ее теплый соленый запах. Он физически ощутил жар ее тела и прикосновение ее волос. – Тут очень яркое солнце и горячий песок, - сглотнув, продолжил он. Он не открывал глаз, позволяя наваждению задержаться. Салвия внимательно слушала. – У них тяжелые дома из глины, еда кислая и душистая, а вода внутри дома. Представь только, не снаружи – а внутри. Но тебе полюбился бы свет и ткани. И, наверное, застольные песни у них тоже веселые.

Шайнен склонился к коленям и обхватил голову руками, безостановочно нашептывая Салвии о красотах места, в котором очутился. Его голос рвался и срывался на хрип, однако ему казалось, что, если он остановится в своем рассказе, весь мир сразу перестанет существовать. Воздух был по-свежему теплый, но грела его лишь теплота боли, вызванной воспоминаниями о прикосновении к телу женщины, которую он любил.

Глава 21

Алькире с нетерпением ожидал окончания утренних работ в теплице. Стараясь не привлекать лишнего внимания, он пытался находить весомые оправдания, чтобы постоянно оказываться рядом с бочкой. Ему хотелось попробовать считать информацию – вдруг он был прав, и воду, разлитую якобы содержавшейся где-то взаперти в отдельной камере моркой, действительно используют для дальнейших работ в лагере. Но для этого необходимо было встать в очередь первым, дабы избежать присутствия следов других пленников. Разумеется, вода могла уже неоднократно пройти через чьи-то еще руки и смешать в себе столько разной информации, что уже и не разберешь, но он договорился с собой решать эту проблему только в случае непосредственного столкновения с ней и не позволять опасливым домыслам сбивать себя с пути.

В тот день на работы с ним вышли, помимо еще двух людей из других камер, Ханьяр и Инахвит. Не привыкший к виду соплеменницы среди грядок, Алькире почему-то чувствовал себя так, будто ее присутствие здесь было чуть ли не под запретом, но они с ней сговорились, провернули некую авантюру и теперь ловко обманывают окружающих. Однако даже на незнакомой работе девушка держалась достойно, с легкостью выполняя то, для чего Алькире требовалась помощь, поэтому непроизвольно он начал волноваться, не напортачит ли с грядками и не опростоволосится ли перед ней. Ханьяр, насколько того позволял строгий надзор стражника за их спинами, старался держаться поближе к нему, бросая на Инахвит опасливые взгляды.

Из Детей Ветра им сегодня в наблюдение был выделен всего один человек. Алькире не мог отделаться от мысли, что тем количеством людей, которое они сейчас являют собой, они запросто могут одолеть и его, и его перчатки с лесками и дурманом. Судя по беглым взглядам и сочащейся ядовитой осторожностью скованности движений пленников, окружающие думали о том же самом. Но – к счастью или к несчастью ли – никто из них не предпринимал ничего опрометчивого и бестолкового, оставаясь в исполнении отведенной им роли.

Несмотря на то, что эта ситуация значительно занимала мысли, заставляя гадать, не случилось ли чего важного в рядах их захватчиков, не отправилась ли основная масса в новое нападение на мирных людей, она также играла весьма на руку. Возможно, у Алькире будет больше шансов провести с водой в бочке столько времени, сколько ему понадобится. Процесс считывания информации несколько отличался от разговора с водой, и с составом, с которым он пока мало работал, это могло занять куда больше времени и сил, чем он расчитывал.

Минуты тянулись бесконечно медленно. Алькире понимал, что его движения становятся более дергаными, нервными, но совладать с собой не мог, поэтому долгожданный удар колокола для него был равнозначен победе. Услышав наконец протяжный звон, он подошел к бочке, излишне торопясь, и чуть не наступил на растения на грядке, за которой только что с такой театральной старательностью ухаживал. Стражник, если и обратил на это внимание, никак не отреагировал, только пропустил его вперед словно бы с неохотой, определенно колеблясь. Резко выдохнув, Алькире погрузил руки в воду. Он старался не думать о том, что охранник может оказаться из народа пустынь.

Считывание информации не было разговором в полной мере. При разговоре необходимо было, как ни странно, говорить, показывать стихии, что от нее хотят. Здесь же говорить требовалось самой воде, и для того, что лишено голоса, задача эта была не из легких. Алькире знал механизм, но на практике применял его только на пустых тренировках, следовавших за объяснением теории для закрепления оной. Как и во всем, что касалось разговора с водой, Алькире в свое время преуспел в этом, однако он прекрасно понимал, что выяснить, касалась ли конкретно этой воды его сестра, за ничтожно короткое время, было в разы сложнее, чем с завязанными глазами определить, есть ли на дне сосуда жемчужина или нет.

Он отсчитал три вдоха. Ровно три коротких вдоха – и открыл сознание всей информации, что могла предоставить ему мудрая стихия, словно распахнул ворота, готовый принять поток. В глазах потемнело, внешние звуки отключились. Ему показалось, что он слышит отрывистый марш дождя. Он решил, что это хороший знак. Возможно, это была дождевая вода, возможно, ее набрали из водоема во время дождя, а возможно, она просто запомнила какой-то ливень, случившийся миллионы лет назад, и именно на это воспоминание он наткнулся в своих попытках понять, что сокрыто за ее мутью. Рот наполнился вкусом озерного ила. Он никогда не был на озере и не знал, каким должен быть ил на вкус, но ощущал и понимал это так явно, что сомневаться не было смысла. Немного терпения – и он смог бы назвать, в какой части света расположено озеро, поделившееся с ними водой. Он почувствовал себя окрыленным.

Чем старше воспоминание воды, тем четче оно звучит, усиленное, укорененное. В этом и заключалась сложность считывания информации, не говоря уже о том, что говорящий глох и слеп в сам момент соприкосновения – воде не требовалось ни зрения, ни слуха, чтобы видеть и слышать. Чтобы оставить плотный след в воде, информации нужно провести в ней значительное время, впитываясь, так что запечатленное недавно было вычленить в разы сложнее, именно поэтому Моря отказались от этого способа сообщения между городами, оставив сию науку больше как развлечение и возможность похвальбы своими силами.

У него оставались считаные секунды, но он все равно постарался углубиться в более новые и менее основательные воспоминания. Сквозь волнительные удары сердца он услышал скрежет металла, так похожий на стенание стен во время урагана, почувствовал кислый запах железа, бывший вечным спутником этого места.

Охранник оттолкнул его от бочки даже раньше, все же заподозрив неладное. Уже вырывая руки из воды, словно вытягивая узловатые скрюченные ветки из дряблой трясины болота, Алькире отчетливо услышал короткий высокий крик. Он зашаталя и точно упал бы, не подхвати его Ханьяр. Зрение еще не вернулось к нему, но он узнал испуганно заверещавший голос, который тут же был оборван лающим приказом конвоира отойти.

- Я в норме, - прохрипел Алькире, но, вопреки своему же заверению, при попытке сделать шаг упал на колени. Желудок сжало в тесный болезненный ком, и его вырвало. Это принесло облегчение. Картинка начала проступать перед глазами, словно части пазла, раскладываемого умелыми руками. Он в полной мере осознал, почему все-таки считывание информации с воды практически не использовалось говорящими. Алькире стиснул правое запястье, стараясь унять бешеную, будто в припадке, дрожь в руках.

Морец не смог вдохнуть – стражник в один стремительный шаг оказался рядом с ним и сжал, как в тисках, горло рукой в царапающей кожу перчатке. В голове отчетливо зазвучал голос Салвии. Она говорила, что такое взаимодействие мог не заметить разве что слепой и что, как всегда, его поспешность и безрассудство причиняют ему больше вреда, чем пользы. Возможно, она и впрямь когда-то так ему сказала, но с тем же успехом он мог и выдумать все это прямо сейчас. Он был зол – на себя, на неподатливость воды, на невозможность получить ответ на единственный вопрос. А когда он был зол, он обращался к Салвии. Она всегда была его компасом, стала она им и сейчас.

Охранника спас Ханьяр. Увидев, как Инахвит, выудив из бочки с водой неровный, но выглядящий остро даже в затуманенном взоре Алькире кусок льда, бросилась на конвоира, он пискнул от страха и отшатнулся. Услышав вскрик мальчишки, стражник оглянулся себе за спину. В последнюю секунду он сумел отпрянуть, так что удар пришелся не на затылок, а на щеку. Ледяное лезвие с резким треском вошло чуть ли не до самого носа, разбив линзу маски. Он не закричал, не охнул – молча отшатнулся и схватился обеими руками за торчащий из его лица кусок льда. Кровь хлестала на мягкую землю и тут же впитывалась в нее, обагряя клубни растений.

Ханьяр снова вскрикнул, но мигом перекрыл рот обеими ладонями, глядя на раненого широко распахнутыми от ужаса глазами. Двое незнакомых пленных, не сговариваясь, моментально выскочили из теплицы, огибая все еще царапавшего в неверии маску стражника.

- Вставай, - дрожащим голосом приказала Инахвит и дернула Алькире за руку, устремляясь в сторону выхода, повалив его тем самым на землю. – Вставай, маильтха, океан пожри твою душу!

У нее были липкие руки.

Алькире поднялся на ноги и, схватив оцепеневшего Ханьяра за плечо, вытолкнул свое тело из теплицы. Он не знал, куда они бегут. Он истово верил в то, что в их бегстве нет ни малейшей крупицы смысла, но ему казалось, будто за ними, нагоняя, бурлит кровавый поток, нахлестываясь им на пятки, и это видение толкало его в спину, заставляя ноги нестись в абсолютно неразличимом направлении.

Как и ожидалось, далеко убежать они не смогли, настигнутые Детьми Ветра во дворе. Скованный лесками, накачанный дурманом, Алькире, дрожа, оглядывался себе за спину, пока их троих на негнущихся ногах вели к комнатам с оранжевым светом, ошалело проверяя, не приближается ли к ним поток. Никакого потока он не увидел, однако смог заметить, заходя уже внутрь стены, как покалеченный Инахвит охранник выпал из дверей теплицы в руки своих товарищей, и почувствовал, что готов расхохотаться – не то от страха, не то от облегчения, не то от всего вместе.

Оранжевые молнии, забегавшие по углам комнаты, куда втолкнули всех троих, опрокинув на пол, показались уже почти родными, убаюкивающими. Алькире отрешенным взглядом наблюдал за ними, подтянувшись и сев, опершись стеной о стену. Инахвит, шатаясь, поднялась на ноги. Упавший рядом Ханьяр судорожно всхлипнул, и морец ободряюще стиснул его руку.

Алькире принял боль, как старую надоедливую знакомую – с кривой ухмылкой на губах. Рядом, крепясь, поскуливал Ханьяр, Инахвит стояла посреди комнаты, плотно стиснув зубы. Находиться не одному в этих стенах было не так безвыходно и страшно. Ему даже удалось слегка расслабиться, поэтому первая волна сокрушительной боли, ворвавшаяся в разгоряченную голову, не швырнула его на пол в конвульсиях. Инахвит охнула, резко покачнувшись, но устояла на ногах. Шумно втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, Алькире расплывающимся взглядом наблюдал за суетной беготней оранжевого света по углам – так бегает солнечный зайчик, потревоженный чьей-то неосторожной рукой. Боль методично пульсировала в висках, словно кто-то раскачивал и громил таран в попытках проникнуть за ворота. Что-то похожее он уже испытывал, но будто был тогда в некой другой роли, будто перед ним были уже эти ворота и он лично что-то делал с ними; он мог увидеть их, закрыв глаза, мог увидеть, как содрогаются они при каждом ударе и вот-вот готовы дать трещину.

Осознание заставило его резко вдохнуть полной грудью, и это стало ошибкой. Задыхаясь и сжимаясь, как оказавшись на немыслимой глубине, там, где обитали только духи, Алькире повалился на бок, в бессмысленной попытке добраться до воздуха царапая собственное горло. Он действительно был перед этими воротами, причем буквально пару минут назад. Но если тогда он раскрывал их изнутри навстречу мудрости воды, сейчас что-то ломилось в них снаружи, исступленно рыча и скрипя зубами. Несмотря на все попытки Алькире противостоять этому нечто, ворота распахнулись, громкой болью взорвавшись в голове. Рот наполнился вкусом крови, глаза застила черная пелена, но, что удивительно, Алькире остался в сознании. Он больше не слышал ни потрескивания оранжевого света, ни стонов своих товарищей по несчастью – он слышал океан. Алькире знал этот звук слишком хорошо. Это был плеск, с которым задорные волны стучат, распадаясь, о плавательную доску в спокойный день. Спеленатый болью, он даже чувствовал ленивое движение доски под собой. Он услышал Йивака так отчетливо, словно и впрямь лежал сейчас на доске в океане, а его товарищ резвился где-то под ним. Алькире почти поверил бы, что он действительно дома и что все это было горестным сном, если бы не раздиравшая его нутро боль, которой не было места в этом мирном видении. Словно подтверждая его беды, в мыслях быстро, будто скатываясь по ледяному склону, хаотично и бессвязно замелькали образы и знакомые лица. Салвия на каноэ. Турмок разбивает нос Трауму в столовой. Мать бережно обрабатывает царапину на его ноге, а отец хвалит его за то, что он не плачет – ему пять, и он влез в сеть с моллюсками. Ханьяр падает на площади. Соланум разглядывает Хар Салтхи, ее волосы трепещут под натиском ветра. Картинки и звуки сменяли друг друга, укрупняясь, как набиравший силу водяной вал, пока не слились в общий серый гам и все резко остановилось.

Алькире лежал, опрокинувшись навзничь, на полу. Гудящим затылком он чувствовал холод металла под ним, зрение постепенно возвращалось, являя высокий потолок, под которым все еще изредка проблескивали оранжевые молнии. Ни Ханьяр, ни Инахвит не шевелились.

С визгливым скрипом ниша в стене отъехала, впуская в комнату нескольких Детей Ветра. Алькире слышал их смазанные масками голоса приглушенно, как сквозь плотную вату.

- В общем, после обеда надо отремонтировать подъемник в западной стене, а то он неважно себя чувствует, того и гляди обвалится, - будничным тоном продолжал начатую за стенами комнаты беседу один из них. – Шторм опять повредил ту часть, что на крышу выведена.

- Потому что давно пора во время шторма шахты закрывать начать, тогда ничего ломаться и не будет, - ворчливо отвечал другой, сгружая рядом с Ханьяром носилки и досадливо потирая плечо. Алькире наблюдал за ними одними глазами, не в силах пошевелиться. Ответа от своего собеседника говоривший не дождался, поэтому, вздохнув, поднял вверх руки, принимая поражение: – Посмотрю, посмотрю. Только если Чиша опять не напьется, один я это делать не буду.

- Это было всего один раз, - возмущенно отозвался третий голос сбоку, сопроводив свое высказывание бряканьем носилок. – Ты теперь до скончания моих дней будешь это припоминать?

- О да, не сомневайся, - хохотнул стражник, переваливая Ханьяра на носилки и придирчиво его оглядывая и ощупывая. – Совсем пацан еще, как он здесь вообще… Вроде жив, - вынес он вердикт, с шумным вдохом выпрямляясь. – Из какой он камеры?

Зашуршали бумаги.

- Северо-восточная стена… пятый ярус… С комнатой разберешься сам, тут какое-то пятно.

Охранник недовольно цыкнул:

- Далеко тащить придется. Еще и подъемник этот… не смей пить, Чиша, слышишь?

- Да иди ты ко всем!..

- Ого! – перекрыл их перепалку четвертый голос. Алькире почувствовал на щеке металлическую перчатку. – Этот в сознании, глядите-ка, - говоривший несильно похлопал Алькире по лицу, и тот медленно моргнул, пытаясь прийти в чувство.

- Может, помер с глазами открытыми, а ты сразу – в сознании…

- Что, я, по-твоему, живого от мертвого не отличу? – для верности нависший над Алькире охранник повертел его голову, разглядывая со всех сторон. Алькире, свирепо вдохнув, попытался вырваться, но смог только дернуться нервно и снова обмякнуть, чувствуя дрожь судороги по всему телу. – Вон огрызается даже.

- Ну, можешь понадеяться, что сам дойдет, - двое из них, кряхтя, подняли носилки с Ханьяром и направились к выходу из комнаты.

Алькире сомневался, что он сможет сам дойти, но все же попытался подвигать хотя бы рукой. Все было безуспешно, поэтому он со смиренной обреченностью наблюдал словно бы со стороны, как его, недвижимого, перевалили на носилки, весьма скупясь на аккуратность. Недовольно бранясь, Дети Ветра принялись переносить их в камеру. Периодически Алькире будто проваливался в мутный сон, но все равно сквозь блекнувшее то и дело сознание смог отметить, что путь его конвоиры держали не через двор. В какой-то миг он обнаружил себя в темноте среди ритмичного скрежета – кажется, его тогда уронили. Он узнал эту комнату, это было подземелье с механизмами. Они поднялись на нужный ярус, где располагалась его камера, и охранники просто сбросили его, как лишний мусор, на пол. Ханьяр уже лежал в углу, свернувшись в калачик. Кроме них двоих, камера была пуста. Алькире растянулся на спине, глядя на игру пыли в жидком луче света. Он засыпал, неожиданно умиротворенный, в сонливости своей находя успокоение. Он чувствовал, что только что узнал нечто важное про железный мир, насильно возведенный вокруг него. И стены, и камеры были связаны внутри переходами, и вполне могло так сложиться, что весь лагерь был единым лабиринтом и необязательно было выходить наружу, чтобы добраться из одной точки в другую.

Завороженный светом из окна, Алькире постепенно расслабился и позволил сну завладеть собой.