Сыч. Затаиться и ждать

Глава 1

— Стой! Кто идёт?

Окрик раздался из-за сугроба у самой обочины. Ездовой натянул вожжи. Гнедая встала, фыркнула и выпустила из ноздрей облако пара. Перед нами появился часовой. Тулуп до пят, винтовка наперевес.

— Свои, — отозвался Хорёк. — Особый отдел.

— Один ко мне. Остальные на месте, — велел красноармеец.

Особист соскочил с саней и не спеша пошёл к часовому. Руки держал так, чтобы тот хорошо их видел и не пальнул с перепугу. Приблизился вплотную, что-то тихо сказал. Пароль, понятное дело. Громко его не произносят, мало ли кто слушает. Часовой так же тихо ответил. Потом двинул к нам. Обошёл сани, заглянул в задок. На немцах задержался. Хмыкнул.

Пряхин молча стоял рядом и наблюдал за действиями бойца. Физиономия у особиста, конечно, была ну очень хмурая. Не из-за ответственного часового. Из-за меня.

После того как Хорёк услышал в высказываниях Хааса знакомую фамилию и спросил, а какого чёрта происходит, я был готов ответить ему правду. Почти правду. По крайней мере, рассказать про мои успехи в изображении немецких офицеров и про то, как ввёл фрицев в блуд. Однако стоило мне открыть рот, Пряхин вдруг резко вскинул руку, покосился на Хааса, который теперь чуть ли не мурлыкал, и велел заткнуться, пока не приедем на место.

В принципе, правильно. Кто-то из двоих немцев может, хоть и поганенько, но понимать русскую речь. Если притворялся я, почему бы не притворяться тому же Хаасу? Конвоир опять же рядом. Мало ли что я сейчас начну рассказывать. А вдруг это секретная информация? Так что Хорёк по уму рассудил. Как доберёмся, как из саней вылезем, так и поговорим. Без лишних ушей.

В итоге оставшиеся два часа дороги мы просто тупо молчали. Все.

Ездовой правил лошадью и вообще делал вид, что его тут нет. Рядом с особистами многие бойцы внезапно становятся очень скромными людьми. Хорёк сопел и мрачно о чём-то думал. Хаас расстроился, что не вывел меня из себя, перестал мурлыкать и снова погрустнел. Макс просто выглядел полудохлым трупом и, по-моему, мысленно передавал приветы всей родне.

А я просто дремал. Сидя, с открытыми глазами. На любой войне, что на этой, что на тех, которые ещё будут, очень хорошо учишься спать в любом положении и состоянии. Просто совершенно не видел причин, чтобы забивать себе голову пока ещё не существующей проблемой. К тому же Хаас сильно переоценивает ситуацию с Бреннером. Особенно если я первым расскажу всё Пряхину. А я, конечно же, расскажу. Самое время.

Сейчас Хорёк уверен, что я типа «агент под прикрытием». Не совсем чекист, но и не простой красноармеец. Скажу, мол, не мог обнародовать свой подвиг с Бреннером по определённым причинам, и всё. Объяснять даже ничего не придётся. В любом случае то, что я фрицев подвёл под пули, — это только лишний раз доказывает, какой студент Чайка молодец. А уж как это объяснить начальству, пусть думает сам Пряхин. В конце концов, он ведь хочет на моём горбу въехать в рай. Получить похвалу и, возможно, шпалу вместо кубарей за то, что отыскал такого самородка. Пусть суетится.

Часовой закончил осмотр, махнул рукой: проезжай. Хорёк запрыгнул обратно, устроился впереди, рядом с ездовым. Сани тронулись.

Михали оказались большими. Дуброва по сравнению с ними — так, хутор. Две улицы крестом, изб под сотню. Кое-где вместо домов торчали одни печные трубы. Народ сновал туда-сюда: связисты с катушками, ездовые, писари с папками под мышкой. Штаб бригады, одним словом. Суета, как на вокзале.

Ездовой провёз нас через всю деревню и свернул к огородам. На задах, у самого оврага, стоял амбар. Рядом изба, из трубы которой весело поднимался дымок. Караулка, надо полагать.

Хаас из саней выбрался сам. Макс, пока сидел, задеревенел так, что сразу сел в сугроб. Караульному пришлось поднимать его за шиворот.

Из дома вышел начальник караула. Старшина лет сорока, лицо широкое, усы подковой, полушубок наброшен на плечи. Оглядел немцев. Без злости, без интереса, по-хозяйски.

— Двое, — констатировал он. — Принимаю, товарищ младший лейтенант. Только расписаться надо. Порядок.

— Сделаем, — согласился Хорёк.

Он взял старшину под локоть, отвёл к углу избы и что-то зашептал. Я разобрал только обрывок разговора:

— ...порознь. Офицера в караулку, солдата в амбар. Чтоб друг друга не видели и не слышали.

Старшина почесал щёку.

— Так у меня в караулке только чулан. Там картошка.

— Значит, будет сидеть с картошкой, — раздражённо заявил Хорёк. — Сырую немец не сожрёт, не боись.

Развести подельников, чтобы не сговорились. Азбука. Правда, поздновато. Полночи и всё утро эти двое просидели в бане под одним замком и наговорились всласть.

Караульные быстро обшарили немцам карманы. Пусто. Всё, что там было, Хорёк выгреб ещё в Дуброве. Затем старшина подтолкнул Хааса к крыльцу. Немец поднялся на одну ступеньку, на вторую. Остановился. Обернулся, нашёл меня взглядом.

— Gute Nacht, junger Mann. Schlafen Sie sich gut aus. Morgen wird ein langer Tag für Sie. (Доброй ночи, молодой человек. Выспитесь как следует. Завтра у вас будет длинный день.)

Сказано было вежливо, с той же светской улыбочкой, что и в санях. Будто мы с ним только что доиграли партию в шахматы, и он великодушно предлагает реванш.

— Шагай, шагай, — старшина толкнул его в спину. — Разговорился, гляди-ка. Говорливый какой.

Дверь караулки хлопнула.

Хорёк покосился на меня, вопросительно поднял брови. Мол, опять? Я пожал плечами.

— Фриц спокойной ночи пожелал, товарищ младший лейтенант. Культурный.

Особист вздохнул, покачал головой:

— Как же ты меня утомил, Чайка. Вот вроде есть от тебя толк, а с другой стороны, если бы не этот толк, убил бы своими руками, ей-богу.

Макса повели к амбару. Он шёл, втянув голову в плечи, и ни разу не оглянулся назад. Этот уже мысленно себя похоронил.

Старшина вынес из караулки толстую книгу, раскрыл её прямо на перилах крыльца. Хорёк расписался. Начальник караула послюнявил химический карандаш и вывел рядом что-то своё. Нижняя губа у него стала лиловой. Как у пацана, который тайком наелся черники.

— Вас, товарищ младший лейтенант, спрашивали, — сказал он, закрывая книгу. — Из особого отдела звонили. Старший лейтенант госбезопасности Зотов. Велел передать: как приедете, сразу к нему.

— Давно? — нахмурился Пряхин.

— С час назад. А до того ещё раз. Строго так велел. Сразу, говорит.

Хорёк поморщился, будто у него заныл зуб. Видать, разговор с начальством он планировал только после нашей с ним доверительной беседы, а теперь придётся торопиться.

— Ладно. Понял. Спасибо, старшина, — кинул Хорёк, потом повернулся к ездовому: — Лошадь в обоз, сам на кухню.

Ездовой радостно прыгнул в сани и рванул вперёд. Подальше от Пряхина.

Хорёк постоял, посмотрел ему вслед. Сунул руки в карманы шинели, затем повернулся ко мне.

— Пройдёмся, Чайка.

— Есть, товарищ младший лейтенант.

Пошли мы не к центру, а задами, вдоль огородов. Хорёк впереди, я на полшага сзади, как и положено рядовому. Трёхлинейка на одном плече, карабин на другом, вещмешок за спиной. Ну чисто ишак армейский.

Метров через сто, у сарая с провалившейся крышей, Хорёк сбавил шаг. Огляделся. Вокруг никого.

— Ну. Рассказывай, — сказал он. — При чём тут Бреннер?

Я и рассказал. Как заподозрил присутствие в деревне наблюдателя, как пошёл его искать, потом про провод и сеновал. Говорил чётко, по фактам, без словоблудия. Затем в деталях расписал, как подобрался к фрицу, задушил его и вышел на связь с немецкой батареей. Дал им неверную информацию, попутно избавив своих товарищей от прилёта снарядов.

Хорёк слушал молча, в некоторых местах моего рассказа удивлённо хмыкал или дёргал щекой. Непонятно, то ли был впечатлён успехами, то ли жалел, что в принципе связался с рядовым Чайкой. Ну а может, радовался своему собственному уму. Он-то единственный обратил внимание на труп задушенного фрица.

— Одного не пойму. Почему ты молчал? — спросил особист, когда я закончил. — Да ещё, когда я вас опрашивал, делал из меня идиота. «Сам задушился, товарищ младший лейтенант»... — передразнил он мою интонацию.

— Не мог сказать правду. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — По определённым причинам.

Ни слова вранья, между прочим. Причины и правда очень определённые. Две тысячи двадцать шестого года выпуска.

Хорёк задумался. Потом криво усмехнулся.

— По определённым, значит... — протянул он. — Ну ясно. Знаешь, Чайка, если бы не эти определённые причины, я бы с тобой сейчас так спокойно не разговаривал.

Я стянул с плеча вещмешок, достал свёрток, размотал мешковину.

— Вот. Ещё это, товарищ младший лейтенант. Его бинокль. Спрятал тогда. Жалко было бросать.

Хорёк взял цейс, повертел его в руках. Поднёс к глазам, навёл на опушку за оврагом.

— Сетка, — сказал он. — Для артиллеристов.

— Наверное. Я в них не разбираюсь.

Ага. Совсем не разбираюсь. Можно сказать, первый раз в жизни вижу.

Хорёк опустил бинокль и протянул его обратно.

— Оставь. Тебе нужнее.

Я взял. Трофей с убитого немецкого офицера по всем правилам положено сдать и приложить к делу. А особист суёт его мне обратно. Мол, ты показал, я посмотрел, остальным знать необязательно. В общем, договорились. Без подписей и печатей.

— Кто ещё знает, что немца задушил ты? — спросил Хорёк.

— Никто. — Я пожал плечами. — Только вы.

— Только я, — повторил он задумчиво.

Потом развернулся и зашагал дальше. Я — за ним.

Впереди, где кончались огороды, у крыльца приземистой избы топтался часовой. От столба к крыше тянулись сразу два провода.

— Дальше я сам, — бросил Хорёк, не оборачиваясь. — Посидишь в сенях. Позовут — зайдёшь. Спросят — расскажешь всё, как мне. Слово в слово. Ничего не добавляй. Про особые причины тоже помалкивай. Скажешь, боялся сказать правду из-за того, что скрыл знания немецкого. Одна ложь тянет за собой другую.

— Есть.

В общем-то, всё яснее ясного. Хорёк идёт докладывать первым. Скоро всё, что касается рядового Чайки, будет знать начальник особого отдела. Ровненько, по порядку, с фамилиями, которые можно проверить.

И стоять за меня Пряхин будет горой. Не из большой любви, конечно. Хорёк уверен, что студент Чайка — человек из той самой московской бригады особого назначения, где спортсмены, студенты и немецкие коммунисты. Засланный казачок с заданием, о котором младшему лейтенанту знать не положено. А раз так, то я для него не головная боль, а козырь. Причём туз. К тому же я ведь могу проверять не только батальонного особиста, но и метить выше. Или миссия у меня такая секретная, что знают только на самом верху.

Так что официальная версия в любом случае будет сходиться на том, что рядовой Чайка — герой. Удавил корректировщика, обвёл вокруг пальца немецкую батарею и сорвал фрицам наступление. А кто этого героя разглядел? Кто за него поручился, когда комбат сомневался? Кто лично доставил его в бригаду? Правильно. Младший лейтенант госбезопасности Пряхин. Можно сказать, наставник и старший товарищ. Ещё немного, и выяснится, что это он меня проводом душить научил.

Вот если Чайка вдруг окажется не героем, а подозрительным типом, тогда Пряхин — тот, кто этого типа проглядел, поручился за него и сам же притащил в штаб. Такой вариант Хорьку нравится гораздо меньше. Так что выбор у него небогатый. Мы теперь как два альпиниста в одной связке. Сорвусь я — полетит и он.

А потом, когда Хаас решит выложить мутную, по его мнению, историю, это лишь докажет, какие мы с Пряхиным молодцы. Фриц для нас теперь лишнее доказательство отлично сделанной работы.

Бедный Хаас. Он ещё не знает, что вот-вот станет свидетелем. Только не обвинения, а защиты.

Сени у особого отдела оказались холодными, как погреб. Хорёк кивнул часовому, толкнул дверь в избу и скрылся внутри. Мне досталась лавка у стены, кадка с замёрзшей водой и полная темнота. Ну хоть не на улице. Уже спасибо.

Я пристроил винтовку с карабином в угол, привалился спиной к брёвнам. Дверь в избу Хорёк прикрыл неплотно. То ли случайно, то ли с умыслом. Зная Пряхина, скорее второе. Пусть, мол, студент послушает, как за него товарищ младший лейтенант бьётся.

Сначала было тихо. Потом скрипнула лавка, звякнула кружка, и кто-то ровно, без всякого выражения спросил:

— Ну. Привёз?

— Привёз, товарищ старший лейтенант. Обоих. Сдал в караул.

— Я не про немцев. Про твоего студента-самородка, который стреляет как самый настоящий снайпер. Запрос по нему, кстати, в Москву отправил. Пусть проверят и институт, и какой он там Ворошиловский стрелок.

— И его привёз, товарищ старший лейтенант. В сенях сидит.

Ага. Значит, про меня Зотов уже наслышан. Похоже, Пряхин успел отчитаться начальству ещё из Дубровы.

— Давай-ка сверим, что я про него знаю, — продолжил Зотов. Судя по шелесту, он перебирал бумаги. — Вчера с делегатом связи пришёл твой пакет. Рядовой Чайка, студент, снял немецкого снайпера. Потом вы с ним вдвоём притащили немецкого наблюдателя. Офицера. А сегодня утром звонишь и докладываешь: разведчики вместе с этим студентом взяли языка, по их сведениям наш дивизион накрыл немцев в овраге, и теперь ты везёшь пленных и своего студента в придачу. Всё верно?

— Так точно, товарищ старший лейтенант. Только... Выявлен ещё один факт, — заговорил особист. — В ночь на двадцать третье февраля красноармеец Чайка, находясь в Дуброве, самостоятельно обнаружил корректировщика противника, засевшего на сеновале. Ликвидировал его подручным средством...

Подручным средством. Это он про провод. Звучит так, будто я фрица сковородкой приложил.

— ...после чего от имени корректировщика вышел на связь с немецкой батареей и передал ложные сведения о численности наших сил. В результате противник прекратил обстрел, а утром пошёл в атаку малыми силами и был отбит с большими потерями у немцев. Факт подтверждается показаниями пленного лейтенанта Хааса, а также находкой связистов...

Хорёк шпарил гладко, будто с листа читал. Не зря же всю дорогу сопел. Сидел, сочинял. Что примечательно, в его докладе Чайка выходил героем, а младший лейтенант Пряхин — человеком, который этого героя разглядел, проверил и вовремя доставил куда следует. Тонко. Очень тонко.

— Почему твой герой не доложил сразу про немецкого наблюдателя? — перебил Зотов.

— Скрывал знание немецкого языка, товарищ старший лейтенант. Учился в немецкой школе имени Карла Либкнехта, которую закрыли в тридцать восьмом. Отец велел про язык помалкивать. Боялся, что начнутся вопросы.

— Скрывал, — повторил Зотов. — Значит, было что скрывать.

— Товарищ старший лейтенант, враг не стал бы душить немецкого корректировщика и подставлять фрицев под наши пулемёты.

— Враг, Пряхин, много чего может. Особенно когда очень хочет, чтобы ему поверили.

Хорёк замолчал.

Тут Зотов, конечно, прав. Будь я на его месте, сказал бы то же самое. И на такого «героя» смотрел бы очень внимательно.

— Школа Либкнехта, говоришь... — протянул Зотов. — Помню я эту школу. Шуму с ней в тридцать восьмом было...

Он не договорил. Снова скрипнула лавка.

— Зови. Поглядим, что там за фрукт. Знаешь, Пряхин, если бы не твои заслуги... даже говорить бы с таким подозрительным самородком не стал. Сразу допрашивал бы. Так что имей в виду: если что, твоя голова полетит с плеч в первую очередь.

Дверь распахнулась. Хорёк высунулся в сени и мотнул головой: заходи.

Изба, в отличие от сеней, оказалась жарко натопленной. На столе стояла коптилка из гильзы, лежали бумаги, тут же был телефон. Окно затянуто плащ-палаткой. Хорёк отошёл и встал у окна. Так и тянет его к окнам.

За столом сидел Зотов. Лет сорока пяти, сухой, жилистый, с залысинами. Гимнастёрка без единой складки, воротник застёгнут до самого горла. Лицо кислое, какое-то недовольное, что ли.

Я вытянулся у порога.

— Товарищ старший лейтенант госбезопасности, красноармеец Чайка по вашему...

— Знаю, — перебил Зотов. — Садись.

Он кивнул на табуретку напротив. Я сел. Зотов молча разглядывал меня. Долго, внимательно.

Я тоже молчал.

— Наблюдателя ты убил? — спросил наконец Зотов.

— Так точно.

— Сам?

— Сам.

— Почему молчал?

— Не мог, товарищ старший лейтенант госбезопасности. Если бы признался, пришлось бы объясняться насчёт немецкого. А я не очень хотел привлекать к этому внимание. Но потом... Потом понял, что не могу, не имею права утаивать столь важную информацию. Батальону срочно требовался человек, способный говорить по-немецки бегло. Я решил: даже если меня накажут, сначала послужу Родине и партии. — Подумал немного, затем добавил: — И товарищу Сталину, конечно.

Зотов хмыкнул:

— Ну да, боец, о товарище Сталине ты, конечно, в тот момент и думал. Но ответил красиво, ничего не скажешь. Как по написанному. — Старлей повернулся к Пряхину, кивнул на меня: — Ты, поди, научил?

Пряхин скромно потупился. Ну вот, говорю же, ещё немного, и окажется, что товарищ особист меня с детства сиськой вскормил, как родная мать.

— Ни в коем разе, — ответил я вместо особиста, — Никто не учил.

— Ясно, — сказал Зотов.

Что именно ему ясно, он уточнять не стал. Подвинул к себе бумаги, полистал.

— Переводчик в бригаде один, в разведотделе. Из учителей. Немецкий знает, только пока фразу сложит, фриц успевает забыть, о чём его спрашивали. — Зотов поднял на меня взгляд. — Завтра с утра будем допрашивать ваших пленных. Переводить будешь ты. А учитель сядет рядом и послушает, как у тебя выходит. Заодно и я послушаю, что немец про тот звонок расскажет. От первоисточника, так сказать, а не в отредактированной версии Пряхина. Все. Чайка, свободен. Ночуешь в караулке, старшина пристроит. А ты, Пряхин, останься.

Я встал и вышел в сени.

О чём будут беседовать два особиста без лишних ушей, догадаться несложно. Обо мне, любимом. Хорёк станет рассказывать, какой я молодец. А Зотов — слушать и прикидывать, в каком порядке нас к стенке ставить, если что. Хотя очередь он уже объявил. Пряхин первый.

На улице смеркалось. Часовой у крыльца проводил меня взглядом, но ничего не сказал. Обратно к караулке пошёл тем же путём, задами.

Старшина моему возвращению не удивился. Выслушал, подкрутил ус.

— На постой, значит. Ну, ложись вон на лавку у печки. Сначала только иди к кашеварам, пусть покормят. А то завтра день будет долгий.

Я с удивлением посмотрел на начальника караула. Сговорились, что ли? Потом поблагодарил и снова вышел на улицу. Еда это хорошо. Она сейчас, пожалуй, будет очень в тему.