Связывающие вены

Глава 1

Связывающие вены

Глава 1

— Ты, наверное, слышал, что вода точит камень? Говорят, так оно и есть. Но мало кто понимает, что это значит на самом деле. Ты зовёшь себя "мечником", но даже не осознаёшь этот простой закон. Я — вода. Мне не нужно прилагать усилий, чтобы сокрушить тебя. Я двигаюсь, и это движение неизбежно. Ты же… ты — камень. Ты стоишь, ты упорен, но от этого твоя судьба неизменна: крошиться под постоянным напором. Пока такие, как ты, не поймут, что сила — это не жесткость, а гибкость, ваши попытки постичь меч будут ничтожны.

Тишина. Только дыхание Иеронима сливается с шумом ветра.

— Ну что, всё? Эй? Неужели это всё, на что ты был способен? — он склонил голову, глядя на тело противника, безвольно раскинувшееся на потрескавшейся земле. — Три минуты. Всего три. — Его голос звенел пустотой. — Кажется, мне и сегодня не суждено найти достойного противника.

Он медленно опустил меч, и клинок, чуть дрогнув, заскользил по земле, оставив тонкую борозду. Взгляд Иеронима, острый, как лезвие, помутнел, стал холодным. Он поднял голову — небо тянулось серыми разрывами облаков.

— Холодно… — выдохнул он, почти себе под нос. — Ветер изменился. Осень уже близко.

День не успел начаться, а уже кажется завершённым. Всё так предсказуемо, так бесконечно однообразно. Он провёл ладонью по лицу, стряхивая капли крови — чужой, не своей, — и сделал первый шаг на север.

— Ну что, хватит стоять, — сказал он самому себе. — Впереди Согин. Там, говорят, неплохо владеют копьём. Может, там что-то изменится.

Его шаги были лёгкими, но каждая тень, каждый хруст ветки под ногой будто напоминали о том, чего он ищет и не может найти. Иероним не помнил, сколько времени прошло с того дня, как он впервые взял меч в руки. Или, вернее, помнил, но это перестало иметь значение. Ему всего двадцать. Двадцать лет — и он уже стоит на вершине, с которой не видно новых высот.

"Мне не пришлось тратить жизнь, чтобы стать мастером клинка, — думал он, глядя на дальние холмы. — И я не собираюсь. Я не один из тех, кто забывает обо всём ради меча. Я не готов тратить десятки лет, отрезая от себя всё человеческое, лишь чтобы однажды, когда мне будет семьдесят, гордо сказать: «Я постиг клинок». Ну и что? Кому это нужно?"

Он остановился на мгновение, поднял взгляд к небу, где ветер гонял облака, и усмехнулся — коротко, без радости.

"Ты стал сильным... но для кого? Перед кем ты будешь это показывать? Кому ты вообще нужен? Ты просто стал сильным, чтобы умереть в одиночестве через пару лет. Даже прославить своё имя ты не сможешь. Ни денег, ни сил, чтобы добраться до войны, где тебя хотя бы запомнили бы. Тебя не возьмут — старый, ненужный, обременительный. И всё, что останется, — пустота. Такая же, как сейчас".

Он шёл дальше, и ветер бил в лицо, обжигая холодом. Где-то впереди простиралась долина, а за ней — деревня Согин. В ней, возможно, ждала новая битва, новый шанс вырваться из этой бесконечной череды скучных побед. Но глубоко внутри Иероним уже знал: это тоже ненадолго. И мысль эта жгла куда сильнее, чем сталь меча.

— Эй, дедок! — голос Иеронима прозвучал громко и уверенно, будто он не привык ждать ответа. — Подскажи-ка, где здесь место, где можно побить сильных людей?

Старик, что сидел у дороги, медленно поднял глаза. Его лицо было в морщинах, взгляд спокойный, без тени страха или удивления. Он лениво почесал затылок и хрипловато ответил:

— Не понимаю, о чём ты, юноша… Должно быть, ошибся местом. Небесная арена далеко, на северо-востоке. — Он сказал это размеренно, будто каждое слово нужно было вытащить из глубины лёгких, и повернулся лицом к Иерониму.

— А?.. — брови Иеронима приподнялись, он чуть нахмурился. — Неужели ошибся? — мелькнула мысль. Парень обвёл взглядом улицу, узкую, вымощенную плиткой, по которой мирно ходили местные, и цокнул языком. — Подожди… Эй, старик! Это ведь деревня Согин, или я вообще не туда пришёл?

— Всё верно, Согин, — кивнул дед, сдержанно, почти безэмоционально. — Но я не понимаю, что ты имел в виду, когда говорил, что хочешь «побить сильных людей». С такими запросами… хм… обычно идут на Небесную арену, а не сюда.

Иероним нахмурился, сжал кулак и резко топнул ногой, от чего пыль взвилась из-под сапог.

— Да ты издеваешься, пень старый?! — в голосе зазвенела сталь раздражения. — Скажи нормально: где тут местная школа боевых искусств?!

— А-а-а… так бы сразу и сказал, — протянул дедок, будто только сейчас понял суть вопроса. Он медленно поднял руку и показал пальцем вдоль улицы, туда, где крыши зданий терялись в тумане. — Вон там. Но, — он прищурился, — не думаю, что ты сможешь там кого-то «побить». Всё же… советую тебе отправиться на арену.

Иероним усмехнулся — громко, дерзко, так, чтобы слышали даже прохожие. Его тень легла длинной полосой на дорогу, а глаза сверкнули хищным блеском.

— Не твоё дело, дед, — сказал он, прищурившись. — На Небесной арене одни лишь дилетанты! Девяносто процентов тех, кто туда ходит, — обычные крестьяне, возомнившие себя мастерами только потому, что сильнее соседей. Думаешь, мне интересны такие? Ха! — Он вскинул подбородок к небу, будто бросая вызов самим богам. — Возможно, я и зайду туда, но только после того, как разнесу в щепки всех «мастеров» вне арены. И только потом поднимусь на арену с поднятой головой, как истинный мечник!

Он повернулся, готовясь уйти, но вдруг добавил через плечо, с ухмылкой, в которой было больше самоуверенности, чем в словах:

— Ладно, старик, не хворай. Запомни этот день. Ты войдёшь в историю как один дедов, который подсказал великому Иерониму дорогу к битве!

Шаги мечника зазвучали по мостовой, а старик только вздохнул и покачал головой, глядя ему вслед.

Шаг за шагом Иероним приближался к месту, где должна была начаться его новая битва. Его походка была упругая, грудь полна воздуха, как у человека, что готов вот-вот взорваться энергией. И вдруг, когда впереди показалась улица, ведущая прямо к школе боевых искусств, он резко остановился, будто кисть художника зависла над холстом… и закричал во всю силу лёгких:

— ЕЩЁ СОВСЕМ НЕМНОГО!

Гулкий крик разнёсся по узким улочкам, ударяясь об углы домов, как звук, пойманный в рамке. Люди, что стояли рядом, замерли на миг, а затем, будто капли краски, разбежались прочь, стараясь не оставлять следов на этом странном полотне.

«Мало ли что у него на уме?» — подумала женщина, схватив сына за руку и почти утащив его за собой.

«Кто там так орёт с утра?» — пробормотал хозяин дома, выглядывая в окно, словно из рамы картины, откуда наблюдал за жизнью улицы.

«Опять какой-то алкаш буянит… и с самого утра!» — мимоходом мелькнула мысль у пары торговцев, что ускорили шаг, не желая попадать в мазки этого хаотичного полотна.

Но Иерониму не было дела до этих серых фигур. Они были для него лишь блеклыми фонами, пустыми мазками, заполняющими пространство. Всё, что имело значение, — это предстоящая схватка, главный штрих его нового дня.

Он шёл по улицам, что стремительно пустели, и вдруг… что-то зацепило его взгляд. Он остановился, словно внезапно увидел пропущенную деталь на собственной картине.

— Хм… почему я раньше этого не замечал?! — воскликнул он и, ударив себя ладонью по лицу, едва вымолвил: — Я же сейчас нахожусь не просто в месте грядущей битвы… а в столице архитектурного стиля Согин! В честь него и названа эта деревня!

Мысль пронзила его сознание, словно яркая красная линия на сером фоне. Всё вокруг вдруг ожило: острые карнизы домов, как уверенные штрихи мастера, изогнутые линии крыш, будто плавные мазки кисти, а узкие окна смотрели на него чёрными точками, дополняя композицию. Иероним развёл руки в стороны, словно готовый обнять весь этот холст. Его глаза горели — он был не просто мечником, он был зрителем, стоящим перед грандиозной картиной, где камень и дерево сливались в гармонию форм.

— Какая чистота линий… какая дерзость пропорций! — прошептал он, замирая на месте. — Это не улица… это сцена. И я на ней главный штрих.

Иероним улыбнулся и продолжил путь, словно ведомый тонкой нитью красоты, но ни на миг не забывший, зачем пришёл. С каждым шагом он ощущал, как свет и тени перекраивают улицу вокруг него, будто невидимый художник сменил кисть на широкую, размашистую. Линии зданий становились всё толще, мазки темнее, а цвета теряли мягкость, превращаясь в густую графику — как если бы кто-то перешёл от изящной акварели к углю.

«Хм... любопытно», — подумал он, но не замедлил шага. Пусть тьма обволакивала, Иероним шёл вперёд, не оглядываясь. И вот, словно последняя деталь на холсте, перед ним выросли ворота.

Деревянные створки высились над ним, будто старая крепостная стена, врезанная в полотно времени. В каждую трещину дерева вложен труд, но этот труд был грубым, лишённым изящества. В центре ворота венчал герб — странная смесь линий, лишённых гармонии.

— Хах... Какая безвкусица, — скользнула на его губах холодная усмешка. — Человек, создавший это, не чувствовал формы. Его рука не знала красоты.

Он задержался на миг, оценивая символ, словно критик перед картиной неудачного ученика, но тут же отверг желание тратить время на ущербность. В следующую секунду Иероним решительно шагнул во внутренний двор.

Терпение покинуло его. Он не мог больше ждать. Со всей мощью, как молния разрезает небо, он рванул к высоким дверям школы — туда, где прячутся те, кто посвятил жизнь копью, кто оттачивал движения до безмолвной точности.

— ПОКАЖИТЕ МНЕ, ЧЕГО СТОЯТ ВАШИ ЖАЛКИЕ ЖИЗНИ! — проревел он, вышибая дверь так, что она разлетелась щепками, как порванное полотно.

Грохот расколовшегося дерева, отзвучавший эхом, был словно удар гонга. Мгновение спустя в зале воцарилась тишина, напряжённая, как тёмная тень на светлом фоне. Все взгляды устремились к нему.

Младшие ученики — те, чьи миры ещё были незаполненными холстами, — стояли неподвижно, не в силах осознать безумие, вошедшее в их жизнь. Старшие же, чьи картины давно заляпаны мазками крови и пота, переглянулись. Они знали, что за этим последует.

Иероним выдернул меч из ножен с тем изяществом, с каким художник поднимает кисть для финального штриха. Его взгляд бегал, как рука по незаконченной картине, жадно выискивая яркое пятно — того, кто достоин. Он хотел вдохновения, хотел цвета, контраста, линии, что вспыхнет и превратит скучный фон в шедевр.

Но чем дольше он всматривался, тем сильнее пламя в его глазах гасло. Перед ним — лишь серая масса. Лица размыты, силуэты бесформенны, пустые. Это не мастера. Это не соперники. Это — грязные подмалёвки, не заслужившие даже капли краски.

— Никто из вас... не достоин даже стать кровью на моём мече, — слова прозвучали холодно, как чёрная линия, перечёркивающая всю картину.

Иероним не остался ни на секунды дольше. Резко повернувшись, словно ставя последнюю резкую черту на холсте, он шагнул к выходу.

Но те, чей покой он разрушил, не собирались позволить ему завершить этот холст без центрального мазка. Один из мужчин шагнул вперёд, сжимая копьё с костяным наконечником, который явно не предназначался для тренировок. Его хватка была уверенной, взгляд — резким, а дыхание выдавало жажду крови.

Он закрутил копьё, описывая в воздухе плавные окружности, будто готовил смертоносную кисть, которая должна была изуродовать чужое тело длинными мазками порезов. Но прежде чем первый штрих коснулся холста, мир замер на секунду.

— Бесполезно, — прозвучало тихо, как приговор.

Иероним даже не вынул меч из ножен. Ни одного лишнего движения, ни одного вздоха сильнее, чем нужно. Его рука, словно лёгкая кисть, коснулась эфеса, и... звук. Едва уловимый, как шорох бумаги. Следом — треск, будто полотно порвали пополам.

Древко копья раскололось, распавшись на два обломка. Мужчина остался с жалкой палкой в руках — пустым черенком и пучком ворса, который больше ничего не держал. А кожа его кисти, рассечённая точным штрихом, окрасилась алой краской.

Иероним не сказал ни слова. Не обернулся. Он вышел из здания размеренным шагом, словно художник, отказывающийся продолжать картину, недостойную его гения. Разочарование потускнело в его взгляде. Очередная битва, лишённая цвета. Очередная серость.

Он почти покинул двор школы, почти вышел из этой деревни, когда вдруг... увидел мазок. Один-единственный. Яркий. Красный.

На чёрно-белом фоне перед ним, словно капля краски на сером холсте, выделялся мужчина. Он сидел на коленях у подножия статуи, словно вырезанный из другого мира. Руки сложены в молитве. Лицо спокойно, как у монаха, который не слышит ни грохота, ни крика.

В глазах Иеронима снова вспыхнул азарт.

Всё тело мужчины дрожало — не так, как дрожит хищник перед броском, а как хрупкий лист, который едва держится на ветке под порывами ветра. Его руки, сложенные в молитве, дрожали, но не опускались, словно миллиметр удерживал их от полного слома. От чего он трясётся? Чего боится? Этим вопросом не раз задавались ученики школы, но ни один так и не решился спросить.

— Эй, мужик в чёрном! Да, тебе говорю! — голос Иеронима резанул тишину, как грубый мазок по белому холсту. Меч вышел из ножен с холодным звоном.

Но никакой реакции. Словно Иеронима не существовало. Будто мир и этот молящийся старик жили на разных полотнах. Лицо мужчины, испещрённое следами прожитых лет, не дрогнуло, взгляд остался прикован к земле. Только дрожь усилилась.

— Хватит меня игнорировать! Я вызываю тебя на бой! Через пять секунд атакую, даже если ты не примешь вызов! — Иероним никогда не умел ждать. Для него тишина — это грязное пятно на картине, которое нужно стереть.

Мужчина не шелохнулся.

Это было оскорбление. Не ответить на вызов — значит перечеркнуть его, Иеронима, будто неудачный штрих на холсте. Он поднял меч.

Шаги разорвали воздух. Его движение было резким, стремительным, как всплеск краски по чистой поверхности. Но вот что важно: Иероним следовал не Западной манере боя, где сначала идёт атака, а затем шаг вперёд. Нет. Он жил по законам школы «Игристого облака» — восточной философии, в которой движение первично.

Сначала шаг, разрыв дистанции, стремительный рывок, чтобы разогнать тело и придать клинку предельную силу. И только потом — удар. Один. Финальный. Такова суть стиля: он не оставляет времени на поправку, на вторую попытку. Это не дуэль на обмен ударами. Это искусство молниеносного решения, где вся жизнь сводится к одной черте.

Но в этой красоте скрыт изъян. Если штрих сорвётся, если полотно вдруг изменится, художник не успеет исправить картину. Он останется с пустыми руками, без движения, без стойки.

И именно это произошло в ту секунду.

— Что?.. — сорвалось с губ Иеронима, и следом уже почти готово было вырваться «Как?». Но смысла спрашивать не было: он уже всё понял.

Клинок целился в горло мужчины, секунда — и бой был бы закончен. Но в миг, когда сталь коснулась цели, произошло невозможное: рука мужчины, без видимой защиты, остановила меч. А через долю секунды... металл треснул, словно высохшая глина.

Зрители — эти безмолвные «водяные пятна», как любил говорить Иероним, — ничего не поняли. Но сам он видел картину яснее, чем кто-либо. И эта ясность пугала.

Он выдохнул: — В момент, когда мой клинок коснулся твоей руки… лезвие порезало кожу, запачкалось кровью. И это активировало руну воды на твоей перчатке. Поэтому меч и раскололся. Но... — взгляд Иеронима стал жёстче, он всмотрелся в мужчину, как художник в непостижимый мазок на чужом холсте, — ты ведь не мог просто взять и заблокировать удар голой рукой? Ты заранее прикусил губу, чтобы кровью активировать руну и замедлить клинок ещё до касания?

Его слова звучали уверенно, но в голове бурлило целое море мыслей. Иероним мысленно разложил картину по слоям, как делает художник: основа — руна, деталь — кровь, мазок — момент удара. Но как крошечная гравировка, не больше ногтя, сумела остановить весь замах?

Он начал перебирать варианты, один за другим, пока не нашёл ответ, простой и безупречный, как линия горизонта: Ха… я же сам говорил: «вода точит камень». Но всегда понимал это по-своему. Используя проникающую силу воды, этот старик сделал невозможное — жидкость пробралась в мельчайшие поры металла, лишила его упругости, словно вынула из него жизнь. Сначала она обездвижила клинок, а затем разрушила его изнутри.

— Ты… — Иероним глубоко вдохнул, заглушая дрожь в голосе. — Ты сломал мой меч. Металлический клинок, что был мне дарован в день окончания тренировок. Я признаю твою победу… — пауза, взгляд полон ярости и азарта, — но не думай, что это конец! Я вернусь. Не бегу, просто… мне нужно новое оружие. Так что сиди и жди, пока я не брошу тебе новый вызов!

Он произнёс это быстро, почти на одном дыхании, и, не оглянувшись, покинул двор. Но внутри него уже кипела новая палитра — алые всполохи азарта, густая чернота злости, холодная синева уважения и яркое золото предвкушения реванша.

С того дня, как Иероним закончил школу, прошло много лет, и всё это время он не знал вкуса поражения. Но теперь… теперь он проиграл. И странно: вместо опустошения в нём разгорался пожар.

Чувства, что переплетались в нём, трудно было описать словами. На холсте его сознания первыми легли мазки ярости и гнева — резкие, алые, как кровь на свежем снегу. Но они были лишь имприматурой — подготовительным слоем, что должен был подчеркнуть будущий цвет. Ведь за этими красными ударами кисти скрывалось другое: стремление, надежда, жажда неизведанного. Всё это должно было привести его к главному — найти тот самый цвет, который определит его собственную сущность.

Иероним бежал, не оглядываясь назад. Но теперь им больше не управлял азарт. Его гнал вперёд голод. Не жажда крови — жажда знаний, жажда пределов, жажда себя самого.

Дыхание сбивалось, грудь горела, тело болело — но ему не было до этого дела. Сырые капли стекали по лицу, лужи взрывались под каблуками, но он не замечал ни воды, ни ветра, ни боли. В голове его крутился лишь один вопрос:

Кто он? Этот человек, способный так разрушить мой холст одним ударом?

И вдруг, будто сорвавшись с цепи, он рассмеялся — громко, хрипло, почти безумно:

— ХАХАХАХАХАХАХ!! — крик расколол тишину пустых улиц. — Наконец-то! Наконец-то я нашёл человека, чей талант превосходит мой! Теперь… теперь, если я смогу одолеть его… если смогу вырвать победу, глядя в глаза этой силе, — я найду свой предел!

Он остановился, тяжело опершись руками о колени, и поднял взгляд в тёмное небо, словно пытался прочитать в нём ответ.

— Я смогу познать себя… свой талант… свою истинную палитру… — прошептал он. — А этот мужчина… он станет моей начальной точкой. Моим эталоном. Моим первым штрихом.

И снова сорвался с места, растворяясь в мокрых тенях города, как мазок чёрной краски на чужом холсте.

Так прошёл тот день — день, что уже начал менять Иеронима. Но когда солнце вновь поднялось над горизонтом, он даже не стал тратить время на лишние мысли. Первое, что он сделал, — направился в ту самую школу, где вчера впервые за долгие годы познал вкус поражения.

В руках он держал меч — деревянный клинок, грубая копия гросс-мессера. Вместо стальной гарды здесь был продолговатый камень, плотно охватывающий деревянное лезвие с углублением. Он выбрал его не случайно — именно таким оружием можно было бы отточить скорость удара, заставляя тело искать идеальный ритм атаки.

Но, к разочарованию Иеронима, того мужчины здесь не оказалось.

Он остановился посреди двора, и его взгляд стал холодным, как сталь. Губы едва заметно дрогнули, выдыхая слова, больше похожие на мысль:

— Что?.. Неужели этот старик… сбежал? — он прищурился, словно пытаясь увидеть его следы среди камней двора. — Или решил, что победив меня один раз, может считать себя безоговорочным победителем?.. Что если больше не будет битв, он навсегда останется наверху?..

Глухая усмешка скользнула по его лицу.

— Жалко, — почти шёпотом произнёс он. — Я надеялся, что в нём есть что-то большее.

— Что, не можешь смириться с поражением? — раздался насмешливый голос сбоку. Один из учеников стоял, облокотившись о стену, с кривой ухмылкой на лице.

Иероним медленно повернул голову. В его взгляде не было ярости — лишь холодное, режущее презрение.

— Если пытаешься заставить кого-то набить тебе морду, — произнёс он спокойно, почти лениво, — будь хотя бы достаточно сильным, чтобы не получить самому.

Взгляд ученика дёрнулся: вокруг сразу поднялся шёпот, за ним — град оскорблений и угроз. В его сторону полетели слова, как камни, но Иероним не слышал их. Для него это был только шум.

Не обращая внимания на толпу, он прошёл мимо, углубляясь в сад школы. Ветер шевелил сухие листья, стук его шагов гулко отдавался по каменным плитам. Он подошёл к зданию и толкнул старые двери, которые распахнулись с хриплым треском.

В тот же миг десятки враждебных взглядов пронзили его, словно лезвия. Но он не отвёл глаз — наоборот, шагнул внутрь, будто нарочно подставляясь под их ненависть.

Он привык к этому. Он видел это сотни раз: лица, искажённые злобой и завистью. Люди, которые желали ему смерти, не смея взглянуть ему в глаза. Для Иеронима это было подтверждением его собственной силы — ведь страх и ненависть всегда рождались в слабых.

Но сегодня он пришёл не ради битвы. Он пришёл искать следы того, кто впервые показал ему пределы его искусства. Того, кто смог стереть его мазки с холста одним ударом.

— Эй, — бросил Иероним, лениво опираясь на деревянный меч, — вы знаете, куда делся тот мужик?

Это была приманка. Он ждал реакции. И как и ожидал, ответ оказался совсем не тем, который он искал.

— Как ты смеешь приходить сюда после того, что сделал?! — раздался резкий крик с правой стороны комнаты.

— Чего приперся? Думаешь, раз победил одного, сможешь выстоять против всех нас?! — выкрикнули слева, и за этим последовал гул одобрения.

— Он сам нарывается! — раздалось из глубины зала. — Давайте навалимся на него вместе! Хоть один да точно его убьёт!

Шум рос, как нарастающий шторм. В воздухе сгущалась гнетущая тяжесть. Взгляд Иеронима стал холодным, спокойным… и в этом спокойствии было больше угрозы, чем в десятке криков.

— Эх… — вздохнул он почти разочарованно. — Я надеялся, что если у вас нет таланта, то хоть мозги найдутся. Он провёл взглядом по залу и усмехнулся. — Но вижу только одно: вы одинаково слабы… и одинаково тупы.

Тишина упала, как обухом по черепу. Иероним медленно достал каменный кинжал, перерезал им собственную левую ладонь и позволил крови стечь на углубления лезвия деревянного меча.

Капли падали на вырезанные руны, и в тот же миг они вспыхнули тусклым, мертвенно-серым светом. Меч, ещё мгновение назад бывший простой деревянной тренировочной игрушкой, теперь оживал, обретая силу камня. Лезвие потемнело, его поверхность стала шероховатой и холодной, словно застывший вулканический сланец. Даже самые неопытные ученики знали, что это значит — оружие стало смертельным.

Шёпот прокатился по комнате. Кто-то дрогнул. Но было поздно.

Ученики, выкрикивая бессвязные угрозы, схватили тренировочные копья, решив навалиться на него всей толпой. Иероним шагнул вперёд.

Взмах. Первый удар был столь стремительным, что воздух взвизгнул. Копьё противника переломилось, а сам он рухнул на пол, потеряв сознание.

Второй. Резкий, точный, как мазок на холсте. Деревянное древко треснуло, кровь брызнула на пол, но Иероним уже двигался дальше.

Шквал ударов обрушился на учеников. Каждый из них мог убить человека — и всё же он сдерживался. Он бил так, чтобы ломать защиту, выбивать оружие и калечить, но не убивать.

Через несколько мгновений комната опустела от шума. Ученики лежали на полу — кто стонал, кто без сил смотрел на потолок, кто просто лежал без сознания. А Иероним стоял посреди зала с каменным мечом в руке, и в его глазах не было ни капли жалости.

— Если уж вы слабы, — холодно произнёс Иероним, медленно проводя пальцем по лезвию каменного меча, — то хотя бы будьте готовы к бою, как подобает слабакам.

Он шагнул вперёд, взглядом пронзая каждого.

— Вы знали, что я приду сегодня. Вы знали, что может быть битва. И всё равно пришли сюда с этим… хламом. Даже нормальные копья не подготовили. Что уж там говорить про руны ветра — на ваших копьях нет ничего.

Он усмехнулся, но в этом смехе не было радости — лишь холодное презрение. — Если я не ошибаюсь… — Иероним слегка наклонил голову, словно насмехаясь над собственной памятью, — эта школа называет себя хранительницей стиля «Танцующего ветра». Он шагнул вперёд и ткнул мечом в ближайшее копьё, заставив его задрожать. — Значит, ваше оружие — копьё ротатио.

Его голос был ровным, но каждое слово билось о стены, будто удар клинка. — Трубка, насаженная на древко… вращение… зона смерти. Ваше копьё должно крутиться так, чтобы даже воробей не пролетел между вами и вашим противником. Хотите держать дистанцию? — он резко ткнул клинок в грудь другому ученику, оттолкнув его назад. — Держите. Хотите ударить? — Иероним сделал выпад, скользнув мечом вдоль древка, словно молния. — А когда вас атакуют — рычаг, мгновенная блокировка.

Он медленно выпрямился и почти с ленивым презрением закончил: — Это и есть суть вашего стиля.

А потом резко вскинул меч, и его голос взорвал тишину, как гром: — НО ЧТО Я ВИЖУ СЕЙЧАС?!

Учеников будто ударило холодом. Иероним шагнул в центр, рубанул по ближайшему копью так, что оно переломилось надвое. — У половины из вас даже нет трубок! — он ткнул ногой обломок к их ногам. — У другой половины — ни одной руны ветра внутри!

Его смех был сухим и резким. — Как вы вообще собирались сражаться? Или надеялись, что воздух сам станет вашим союзником?

Он склонил голову, почти шепча: — Жалкие…

В зале повисла тишина. Никто не решался ответить. Сотни глаз следили за ним, но ни один ученик не сделал шага вперёд. Некоторые сжимали копья так сильно, что костяшки побелели. Другие просто опустили взгляд, избегая его взгляда, словно боясь, что один лишний вздох может стоить им жизни.

— Ладно, проехали, — сказал Иероним, разрывая молчание. Его голос был твёрдым, но в нём слышалась усталость. — Говорите, что знаете про старика. И перестаньте дрожать, как будто вас выбросили на мороз.

Но никто не двинулся. Никто даже не выдохнул громко. Страх был сильнее слов. Казалось, что если заговорить — рухнет потолок.

И тогда из середины зала вышел один ученик. Худощавый, но с прямой спиной, он сделал шаг вперёд, словно пересекая пропасть между жизнью и смертью. Его голос дрожал, но в нём была сталь:

— Прошу вас… — он глубоко вдохнул, — я не знаю вашего имени. Но знаю одно: вы сильнее всех, кого я видел.

Он поднял взгляд, не скрывая ни страха, ни решимости. — Я пришёл в эту школу, чтобы стать сильным… но вижу, что эта школа ничему меня не научит. Я не могу стоять в стороне и смотреть, как сильный человек даже не взглянет в мою сторону.

Он склонил голову, сжимая копьё в дрожащих руках. —Я не боюсь опозориться. Я боюсь остаться таким, как они. — Пожалуйста… возьмите меня в ученики!

В этот момент зал будто замер. Одни ученики смотрели на него с ужасом, другие — с завистью, третьи — с ненавистью. А Иероним просто смотрел на смельчака — молча, холодно, как на ещё один чистый холст, на котором он решит сам, какие мазки поставить.

— Скажи, как тебя зовут? — спросил Иероним, сделав глубокий, медленный вдох. Его голос был ровным, почти усталым, но в нём скрывалась опасность.

— М-меня зовут… Талант, — дрожащим голосом ответил парень, стараясь не встречаться с ним взглядом.

В зале повисла тишина. Иероним посмотрел на него так, словно взвешивал каждое слово… а затем тихо усмехнулся.

— Талант… — протянул он, будто пробуя имя на вкус. А затем раздался резкий, холодный смех. — Ха! ХА-ХА-ХА-ХА! Разве это не смешно?! Человек с именем “Талант”, который полностью лишён таланта!

Смех Иеронима был заразителен. Сначала несколько учеников робко хихикнули, потом весь зал взорвался. — АХАХАХА, вот он, наш «великий Талантище»! — выкрикнул кто-то из угла.

— Хахах! Талант, кажется, твой «талант»… не прошёл проверку!

Смех усиливался, накрывая комнату, как буря. Парень сник, опустил голову и сжал кулаки, его плечи дрожали, но он молчал. И тут вдруг смех оборвался. Просто исчез.

— МОЛЧАТЬ.

Одно слово, произнесённое холодно, как сталь, разрезало воздух. Иероним сделал шаг вперёд, его взгляд стал острым и ледяным.

— Ничтожные капли… — произнёс он тихо, но так, что каждое слово прожигало зал. — Вы думаете, раз кто-то из вас слаб, это даёт вам право считать себя сильнее?

Ученики притихли, никто не смел пошевелиться. Иероним медленно поднял руку и направил палец прямо в грудь Таланта:

— Да, возможно, у тебя нет таланта, — его голос был холоден, но твёрд, — но это не делает тебя таким же, как они.

Он обвёл взглядом остальных.

— Даже человек, лишённый дара, может добиться большего, чем те, кто прячется за чужими спинами. Но только если он решит, что достоин.

В зале повисла гробовая тишина. Никто не смел ни дышать, ни моргнуть. Иероним задержал взгляд на Таланте ещё на мгновение, словно оценивая его, а затем резко развернулся и пошёл к выходу.

Его шаги гулко отдавались в зале, а ученики расступались, словно тени. На пороге он бросил взгляд через плечо и пробормотал вполголоса, почти себе:

— Бесполезно искать ответы среди этих идиотов… Лучше спрошу местных.

Иероним исчез за дверью, оставив за собой ощущение шторма, который смёл всё на своём пути.

— Ну, похоже, придётся несколько часов заняться рутиной… но это того стоит! — Иероним размял плечи, глядя на улицы деревни. — Тогда я смогу снова встретиться с этим мужи… хм… с этим дедом? Да, дед — звучит куда уместнее. Держись, старик, скоро я тебя одолею!

Он шёл по узким улочкам, выуживая из разговоров хоть крупицу информации о том, кого теперь считал своим главным соперником.

— Вы, наверное, говорите о Йовае? — отозвался один из местных, когда Иероним заговорил о «деде». — Он пришёл к нам несколько лет назад. Мы мало что знаем о его прошлом, но… многое изменилось с его приходом. Возможно, не для всей деревни, но для нашей школы — точно.

Иероним вскинул бровь. — Понятно. Помог школе… А поточнее? Что именно он сделал?

Мужчина задумался, словно перебирая в памяти десятки деталей. — Перечислить всё сложно… Но главное — он привнёс сюда бесценный военный опыт. Видишь ли, ученики нашей школы редко доживают до славы. Многие погибают, не покидая этих стен. А те, кто уходил в мир, почти никогда не возвращались. Их стиль становился замкнутым, без развития. Они видели только свою школу — и больше ничего. Йовай изменил это. Он показал, как сражаются другие. Научил думать шире.

— Очень интересно… — Иероним прищурился. — Ладно, я, пожалуй, пойду.

— Если хочешь увидеть Йовая, — крикнул ему вслед собеседник, — ищи его у школы. Он часто сидит там, возле статуи. Сам же он её и воздвиг.

Иероним уже было собрался двинуться дальше, но обернулся: — Думаешь, он примет вызов?

Мужчина замялся. — Сомневаюсь. Скорее всего, нет.

— Почему? Лень? Или он просто не хочет марать руки?

— Если честно, мы не знаем. Он сильный… очень сильный. Но ходят слухи, что сюда он пришёл не просто так, а после… чего-то. Чтобы загладить вину. Может, поэтому он избегает боёв. Хотя… есть ещё одна причина.

— И что же за причина? — Иероним склонил голову, в голосе зазвучала ирония. — Не верю, что найдётся что-то весомое, способное заставить человека, посвятившего жизнь войне, просто бросить её.

— Это может быть связано с его вероисповеданием… хотя, правильнее сказать, образом жизни, — собеседник понизил голос, словно боясь, что кто-то подслушает. — Я не знаю, как это назвать. Но точно не западная и не восточная доктрина.

Иероним резко остановился. — ПОДОЖДИ… ТЫ ХОЧЕШЬ СКАЗАТЬ, ЧТО ОН ОТВЕРГАЕ—

— Нет-нет-нет! — мужчина вскинул руки, будто отбиваясь от невидимой опасности. — Я не это имел в виду. Слушай… Представь, что есть святые писания, целые религии — западная, восточная, неважно. Всё это про то, во что верить. А у него… другое. Это не вера в божественное. Это… — он замялся, подбирая слова, — это способ жить. Набор принципов. Законы, по которым ты выстраиваешь каждый шаг, полностью отрезавшись от мысли о богах. Он не один из “них”. Совсем.

Иероним хмыкнул, склонил голову набок. — Фух… — он усмехнулся, но в голосе звучала сталь. — Поосторожнее с выражениями. Будь на моём месте кто-то менее терпеливый — и ты, и Йовай уже были бы мертвы.

Мужчина нервно сглотнул. — Да уж… — пробормотал он. — Слушай, если хочешь бросить ему вызов… сначала попробуй его понять. Я бы… я бы начал с чая. Не с клинка. Понял?

— Чай, значит… — Иероним развернулся, бросив взгляд через плечо. — Ладно. В следующий раз думай, прежде чем открывать рот.

— Да-да… — только и выдохнул собеседник, наблюдая, как Иероним неспешно уходит в сторону школы.

Пройдясь по узким улочкам деревни, Иероним прокручивал в голове всё, что только что узнал об этом старике по имени Йовай. — Стоп… — он резко остановился и нахмурился. — Зачем я иду к школе, если мне сказали начать с чая?

Мысль зацепилась, разрастаясь, как чернильное пятно на бумаге. — Это метафора? Аллегория? — пробормотал он, сжав пальцы на рукояти меча. — Да плевать. Даже если это аллегория, я начну буквально. Чай — значит чай. Если с первого раза не выйдет, буду пробовать снова. Пока не получится.

Он поднял взгляд на заснеженные вершины вдали. — Но где, чёрт возьми, найти чай, достойный меня… и его?

Ответ пришёл сам собой — вместе с лёгкой усмешкой. — Конечно, не здесь. В этой деревне вряд ли найдётся хоть один приличный травник. Значит… соберу всё сам.

В глазах Иеронима блеснула сталь, но не от клинка — от решимости. — Даже если у меня нет таланта в этом ремесле… хотя я не знаю. — Он коснулся рукояти меча. — Йовай точно заметит моё мастерство, когда я буду срывать чай не руками… а клинком.

Он шагнул на развилку и выбрал путь к горизонту. — Решено. Юго-восток. Подножье Олимпа. Там растёт “Белое Облако” — трава, которой нет равных в мире. И там же я найду глину… для сервиза, достойного подношения.

И, собрав все мысли в одно стремительное решение, Иероним отправился в новое путешествие — приключение длиною в несколько месяцев, ради чашки чая… и встречи с человеком, который может стать его врагом.

— Чёрт… — выдохнул Иероним, проводя ладонью по мокрому лбу.

День тянулся вязко, как холодная смола. С самого утра — унылая рутина: раздобыть еду, проверить снаряжение, снова идти, не позволяя ногам замедлиться. Каждый хруст ветки под ногами звучал одинаково глухо, как повторяющийся аккорд в бесконечной, монотонной мелодии. Капли дождя, что стекали по лицу, казались не водой, а скучным штрихом на сером фоне дня. Всё было одинаковым. Бесцветным.

Усталость давила на плечи тяжелее, чем доспех. И мысль, что всё это — ради старого чудака, нелюдимого и странного, разъедала терпение, как ржавчина металл. Но он продолжал идти, не глядя по сторонам, вцепившись в одну-единственную цель, словно в спасительный штрих на чистом листе.

Голод, сбитое дыхание, боль в мышцах — это были просто грязные пятна на картине, которую он рисовал своим движением. Он ненавидел эти пятна, но знал: достаточно дойти до конца — и они исчезнут.

И тогда лес разверзся перед ним.

Шаг — и мир изменился.

Лес встретил его тишиной, густой и тягучей, как тушь, пролитая на рисовую бумагу. Солнечные лучи пробивались сквозь полог вековых елей, но не дарили тепла и цвета — лишь ложились на землю призрачными серыми мазками, тонкими, как след кисти каллиграфа.Мох на камнях, казалось бы, должен был быть живым изумрудом, но в его взгляде он был лишь тусклой тенью, сплетённой в сложный узор. Всё здесь было чёрно-белым. Каждая сосновая игла, каждая сучковатая ветка выглядели не как часть леса, а как идеальная линия, выведенная на холодном холсте.

Его глаза, привыкшие разбирать мир на штрихи и формы, скользили по коре деревьев. Она казалась ему не древесиной, а шероховатой штриховкой углём. В полумраке у подножия гигантов лежал белый снег — резкий, чистый, почти режущий глаз контраст. Сквозь этот белый проступали силуэты тёмных, изогнутых ветвей, словно на старинной гравюре.

Для других это был лес. Для него — безупречная графика. Камни, ручьи, паутина на ветках — всё сливалось в единый замысел, в котором не было места живым краскам. Цвета для него существовали только в памяти. Алый — цвет удара. Золотой — сияние победы. Пока их не было.

Он шёл дальше, как художник, держащий кисть над чистым холстом, зная, что первая капля краски будет решающей.

Но красота, что предстала перед его глазами, была обречена пасть. Рано или поздно. Иероним хотел верить, что ещё несколько мгновений сможет любоваться этим величественным, хоть и лишённым красок миром. Хотел задержать дыхание, замереть, будто пытаясь обмануть время. Но мир не слушал его. Мир никогда не слушал. И вместо “поздно” выбрал “рано”.

— Я же говорил тебе, не трогай его! — разнёсся грубый мужской голос из глубины леса, ломая хрупкое спокойствие тишины.

— Но он такой милый! Как я могла просто пройти мимо?! — отозвался женский голос, в котором звучало раздражение, смешанное с паникой.

— А-а-а... вот сейчас этот милый зверёк нас и сожрёт! Зачем я вообще согласился взять тебя с собой?! Лучше бы жил себе спокойно на промежуточном острове!

Их голоса летели по лесу, как камни, брошенные в гладь воды, вздымая круги эха. И за ними — рык. Глухой, пронзительный, разрывающий воздух. Он не был похож на звук, издаваемый зверем. Он был как раскат грома, несущий в себе древнюю ярость леса.

Иероним почувствовал, как сердце ударило быстрее. Он уже знал, что через секунду на поляну вырвется нечто — не одно, а трое: зверь и два глупца, которые посмели потревожить его.

Он не тратил время на удивление. Рука сама легла на рукоять меча .Камень, холодный и гладкий, был для него как линия на холсте, первая черта будущей картины.

И вот — трое силуэтов прорезали полумрак.

— Помогите нам! Мы не справимся с ним! — крикнул мужчина, захлёбываясь от ужаса, пока ноги несли его в сторону Иеронима.

Как только Иероним увидел их, взгляд автоматически начал разбирать каждое движение: стойка, дыхание, ритм шагов. Он оценивал их, как мастер оценивает учеников, — быстро, безжалостно. Но мысль оборвалась так же быстро, как появилась. Он закрыл её, как закрывают ненужную страницу.

— Неважно, кто они. Неважно, есть ли у них будущее. Даже если это два человека, совершенно лишённые смысла... моё решение останется тем же.

Иероним поднял меч.

Деревянный меч с каменным лезвием сверкнул в его сознании красным, словно само небо мигнуло предупреждающим светом. Красный пигмент — знак. Это значит лишь одно: сейчас — момент удара.

С глухим свистом клинок обрушился на зверя. Каменное лезвие, тяжелое, как целая гора, рвануло вниз, врезаясь в пушистую, казалось бы, мягкую морду существа. Вомбат был чудовищно огромен, шерсть делала его похожим на живой клубок снега, катящийся с горы.

Удар пришёлся в шею. И на мгновение Иероним ощутил, как лезвие рвёт плоть, почти достигает позвонков… Но тут что-то изменилось. Шерсть, мягкая секунду назад, застыла, словно превратилась в сплав стали и камня. Клинок застрял, как нож в мерзлой земле. Попробуй дёрни — и потеряешь руку.

— Чёрт… — прошептал он, чувствуя, как зверь напряг мышцы.

Времени не было. Иероним отпустил меч и оттолкнулся назад, скользя по снегу, будто на лезвии льда. И вовремя: белая лапа размером с мельничный жернов рухнула туда, где секунду назад стоял он. Снег взорвался, как пена волны, осыпая Иеронима ледяными иглами.

— Эй! Может, перестанете любоваться и поможете?! — крикнул он, не оборачиваясь, чтобы не видеть лиц этих двоих. Он не хотел читать их, не хотел оценивать талант. Сейчас это не имело значения.

— Ой, прости! Я так засмотрелась, что… — женский голос дрогнул, но быстро собрался. — У меня в рюкзаке сок огнецвета! Шерсть вомбата кажется мягкой, но если поджечь её, он точно сгорит! Выиграй нам время, мы нарисуем руну огня!

Она говорила быстро, захлёбываясь от спешки, пока Иероним уклонялся от очередного удара. Белая тварь рвала лес, как ветхий холст: каждая лапа — штрих, разрушающий пейзаж.

Он не ответил. Не было смысла. Слова не убивают зверей. Только сталь — или огонь. Иероним бросился в сторону, отвлекая чудовище, уворачиваясь от ударов, которые ломали стволы деревьев, будто сухие ветки.

Меч всё ещё торчал в шее вомбата. Застрявший, бессильный. Иероним скользнул взглядом на рукоять. Если её коснется пламя — клинку конец. Но если не рискнуть, всё закончится хуже.

Нужно тянуть время. Нужно вернуть меч. Нужно выжить.

Несмотря на то что клинок остался в шее зверя, Иероним не испытывал злости. Наоборот — внутри пылал странный восторг. Как же редко выпадает шанс столкнуться с тем, что кажется невозможным. Эта тварь разрушала привычный порядок мира. И ему нравилось.

— А-а-а-ха-ха-ха! Думаешь, лишив меня клинка, ты уже убил меня?! — он почти выкрикнул это в белое чудовище, словно разговаривал с равным, пока пальцы уже искали другое оружие.

Левая рука выхватила из ножен изувеченный меч: лезвие было сломано, и теперь это походило скорее на обломок железа, тупой и уродливый. Правая сомкнулась на каменном ритуальном кинжале.

Он действовал быстро, будто время стало вязким. Клинок звякнул о металл: Иероним выковыривал крошечные камни из рукояти меча. Безобразные на вид, они были куда ценнее золота — руны огня. Каждая сияла слабым жаром, будто затаённым дыханием пламени.

Через миг остриё кинжала полоснуло по коже его левой руки вскрыв вену. Боль пронзила его, но он даже не моргнул. Кровь хлынула потоком, как тёплый дождь на холодный снег, капая на руны. И тут же они зажглись — вспыхнули красным, будто загорелись глаза спящего зверя.

— У меня огненные руны! Кидай сок огнецвета! — рявкнул он, швыряя пылающие камни левой рукой, с которой всё ещё стекала кровь.

Девушка замерла, ошарашенная ритуалом, но голос Иеронима отрезвил её. Она сорвала глиняный сосуд с рюкзака и с силой метнула. Сосуд разлетелся о белоснежный бок зверя, сок огнецвета потёк по шерсти, впитываясь в неё. Вомбат дернулся, почуяв чуждый запах… и через миг вспыхнул, как свеча на ветру. Пламя охватило его тело, поднявся алыми языками, словно пыталось дотянуться до неба.

Зверь взревел. Это был не просто крик — это была агония целой горы. Земля задрожала от его рывка. Он понял: конец близок. Но уйти просто так? Нет. Белая громада рванулась вперёд, превращаясь в живой пожар, стремясь раздавить Иеронима вместе с собой.

Именно этого он и ждал.

Кровь с его руки всё ещё капала на гарду меча. Камни на ней загорелись новым светом — руны воздуха, до этого молчаливые, ожили, откликаясь на жертву. Ветер поднялся, свистящий, режущий, будто само небо раскрылось над ним.

Иероним сжал обломок меча, чувствуя, как через него течёт сила. Он шагнул навстречу чудовищу, чьё тело горело, как раскалённая печь. Мир сузился до одного движения.

Взмах.

Ветер взревел вместе с клинком, превращая его в бурю из стали и воздуха. Рывок — и тупое лезвие стало смертоносным. Удар был настолько силён, что снег за спиной взвился белой стеной, будто само пространство содрогнулось.

Голова вомбата взлетела в воздух, оставляя за собой кровавый след, который мгновенно окрасился в огненный оттенок. Тело чудовища, охваченное пламенем, рухнуло на снег, издавая глухой треск горящей шерсти.

Иероним стоял посреди белоснежного поляны, тяжело дыша. В руке он всё ещё сжимал искалеченный клинок — теперь лишь жалкую тень некогда грозного оружия. С пальцев медленно капала кровь, падая на снег и распуская на нём алые цветы. Белый мир вокруг окрашивался оттенками смерти.

Холодный воздух леса хлестал лёгкие, каждое дыхание отдавалось болью. Казалось, сам мороз пытался вырвать остатки тепла из его тела, но Иероним не дрогнул. Он опустил взгляд на свою левую руку, всё ещё сочившуюся кровью, и, перехватив ритуальный кинжал за лезвие так, чтобы не пораниться, аккуратно начал разматывать окровавленный бинт, намотанный на рукоять.

Пальцы дрожали, но он довёл дело до конца, перевязав рану. Кровь перестала литься так щедро, но жгучая боль не утихла. Зато пришло странное чувство облегчения — словно с каждой каплей он отпускал часть тяжести, что давила на душу.

Тело горело от усталости, холод снега уже не был врагом, а скорее манящей постелью. Иероним позволил себе упасть на спину, расправив руки и ноги. Морозный покров принял его с пугающей нежностью. Он смотрел в небо, где сквозь серые облака проглядывали хрупкие лучи света. В этот миг мир казался прекрасным, несмотря на кровь и пепел вокруг.

Но тишину нарушил мужской голос, звучавший сзади:

— Спасибо, что спасли нас… Если бы не вы… я даже не знаю, что бы с нами стало, — в голосе слышалась смесь благодарности и стыда.

Иероним уже открыл рот, чтобы ответить, но прежде заговорила девушка:

— Да ладно тебе! Мы бы и сами справились, не будь ты таким бесполезным! Если бы рисовал руны хотя бы на несколько минут быстрее — этот вомбат уже давно горел бы, как пугало!

— Ну… возможно, ты и права, — проворчал мужчина, — но это не отменяет того, что нам помогли. Хоть поблагодари нормально!

— Что вы тут вообще делали? И каким образом на вас напал вомбат?.. — наконец вмешался Иероним, поднимаясь на ноги и окидывая обоих холодным взглядом.

— А-а-а?.. — мужчина протянул с недоумением, услышав внезапный голос Иеронима. — Кхм… простите, вы так неожиданно заговорили, что я на секунду потерял нить разговора. Вообще, мы с ней… э-э… альпинисты. Работаем на свой страх и риск: добываем редкие металлы. Хотели подняться на Олимп — говорят, там можно сорвать хороший куш. Но эта дура… — он ткнул пальцем в спутницу, — решила, что трогать дикого зверя — гениальная идея!

— Эээ? — девушка фыркнула и возмущённо уперла руки в бока. — Ты кому тут врёшь?! Я не «просто так решила»! Я читала, что шерсть вомбата настолько мягкая, что её используют в одежде высшего качества! А если убить его в момент, когда шерсть каменеет — она становится прочнее стали! Я лишь хотела проверить, правда ли это! Да и вообще… — она театрально вскинула руку, — мы так и не представились. Меня зовут Ока!

— Это не меняет того факта, что ты чуть нас обоих не угробила! — рявкнул мужчина, но тут же повернулся к Иерониму, приглушив голос. — Меня зовут Василий. И нет, моё имя нельзя сокращать! …Ой, это я о своём. В общем, как зовут вас? И… чем мы можем отплатить? Не люблю, когда мне помогают за просто так.

Иероним молча смотрел на них, не понимая, как они вообще дожили до этого дня. В голове вертелась лишь одна мысль: «Что эти двое вообще несут?..»

— Иероним, — наконец произнёс он. — Если честно, не знаю, откуда это имя, но мне говорили, что так называли в честь великого художника. Хотя это не важно. Если хотите помочь… найдите траву «Белое облако». Я пришёл сюда ради неё — хочу сделать первоклассный чай. Ну и глину найти не помешает. Всё-таки… — он устало посмотрел на них, — пить-то из чего-то надо.

В тот момент, когда Иероним закончил фразу, глаза Оки загорелись, будто в них вспыхнули искры.

— Вы говорите о той траве, что растёт у подножия Олимпа и маскируется под обычный снег? — в её голосе звучал азарт охотника, нашедшего след.

Иероним уже открыл рот, чтобы ответить «да», но его резко перебил Василий:

— Хватит ходить кругами! Если знаешь что-то — говори прямо! — он раздражённо махнул рукой. — Ненавижу, когда ты пытаешься подвести разговор к тому, что тебе интересно. Никто тут не хочет слушать сто страниц рассуждений о том, почему растение «любило луну в третьей фазе и солнечный угол ровно в сорок пять градусов», а потом выяснится, что оно растёт при девяносто!

— Бе-е-е… — протянула Ока, высунув язык, и скрестила руки на груди. — А когда ты начинаешь нудеть про климат островов — я тебя ведь слушаю! Ну ладно… — она вздохнула и резко сменило тон, — так уж и быть, сразу к делу. «Белое облако» не растёт у подножия! Это заблуждение из-за его названия и мягкого вкуса. На самом деле — это обычная на вид зелёная трава. И растёт она прямо здесь, в тайге возле Олимпа!

Иероним мысленно хотел сказать: «Разве есть разница, если этот лес всё равно у подножия?» — но сдержался.

— Вы похоже, разбираетесь в растениях и живности, — сказал он уже вслух. — Теперь, посмотрев на вас, могу сказать: у обоих есть талант.

— Хах! — Ока вскинула подбородок с довольной улыбкой. — Естественно! — будто услышала подтверждение очевидного факта.

— С травой всё ясно, — продолжил Иероним. — Но не знаете ли, где здесь найти глину? Желательно высшего качества. Не хочу, чтобы меня приняли за человека без таланта.

— О! Вот это уже по моей теме! — глаза Василия загорелись, и он чуть подался вперёд, будто готовился раскрыть тайну. — Считается, что на одной из высот Олимпа есть нечто, очень похожее на глину. Но это не просто глина — это вещество, которое образуется, когда Кецкулятор сбрасывает кожу. Представляешь? Десятилетиями она лежит под снегом, пропитывается холодом и временем, пока не превращается в смесь невероятного качества!

Он говорил с таким восторгом, что на мгновение казалось — Василий вот-вот полезет на гору голыми руками.

— Кецкулятор… — негромко обмолвилась Ока, но в её тоне прозвучал ледяной укол возмущения.

— А? — Василий моргнул и повернулся к ней. — Ты там что-то сказала? Или опять тебя что-то не устроило?

— КОНЕЧНО НЕ УСТРОИЛО! — вспыхнула Ока так резко, что даже воздух в комнате словно дрогнул. — Как ты можешь сокращать имя одного из колоссов?! Имя существа, которое единственное в своём роде! Его зовут Кетцалькоатль! Что, трудно выговорить? Сокращать такое — это позор невиданных масштабов!

Она уже не говорила — тараторила с тем бешеным пылом, с каким проповедники на улицах вещают о конце света:

— Кетцалькоатль — это змея, покрытая отростками в виде жгутиков, которые выглядят как перья! И это не просто видимость — это перья! От головы до хвоста — радужная мозаика! Раз в несколько лет он уходит в спячку в глубине водопада. И именно из-за него море, куда падает водопад, иногда сияет всеми цветами радуги! И ты… ты называешь его Кецкулятором?! Если уж язык не поворачивается сказать имя правильно, хотя бы зови его Кукульканом!

Василий закатил глаза так демонстративно, что это могло бы быть отдельным спектаклем.

— Аааа… вот опять ты за своё! — протянул он с раздражением. — Думаешь, я не заметил, как ты ловко ушла с темы разговора на то, что интересно тебе?! Ну… ладно, может, мне это тоже интересно, но у нас вообще-то тут сэр Иероним сидит! Ему явно неохота слушать твои радужные проповеди!

Иероним, наблюдая за тем, как эти двое пикируются, невольно улыбнулся. В их перебранке было что-то… живое. Постепенно он начал понимать их динамику — как будто это была привычная игра, где каждый из них знал свою роль.

— Да ладно вам, — спокойно сказал он, чуть откинувшись назад. — Мне спешить некуда. А услышать что-то о колоссах? Никогда не скучно. Может, когда не найду себе достойных противников среди людей, кину вызов одному из них.

— О? Тогда я лучше расскажу вам об одном из колоссов. Он обитает не здесь, не на Пятом острове людей, а на Шестом, — с загадочной улыбкой произнёс Василий.

— Неужели ты бывал на Шестом острове? — Иероним приподнял бровь, в голосе проскользнуло любопытство.

— Не просто бывал, — гордо отозвался Василий. — В отличие от вас, я родился не здесь, а на промежуточном острове, между Пятым и Шестым. Так что мне довелось побывать и там, и там. И я знаю не понаслышке, какую силу таит в себе колосс, которого называют «Человеком с фонарём».

— Подожди… — Иероним нахмурился. — Человеком? Каким образом человек стал колоссом? Или это просто название?

Василий слегка усмехнулся.

— Вот в этом и загадка. Никто не знает, кто он на самом деле. С виду он похож на человека… только ростом шесть метров. Его конечности — жутко тонкие, словно в них нет ни капли плоти, одни кости, обтянутые кожей. А сама кожа — тёмная, мёртвенная, как у человека, замёрзшего насмерть в ледяной пустыне. Но самое странное — его голова. Точнее, то, что её заменяет. На шее у него висит красный бумажный фонарь. Ночью и на рассвете он светится мягким, тёплым светом, а узоры на нём образуют что-то вроде глаз. В руках же он несёт два других фонаря — синих, на длинных палочках. Это всё, что о нём известно. Но слухи говорят: он невероятно силён. А теперь… я пойду. Не терпится встретиться с ним лицом к лицу.

С каждой фразой Иероним всё шире улыбался. Наконец, не выдержав, он расхохотался, но тут же закашлялся от резкой боли в груди — холодный воздух обжёг лёгкие.

— Хах… хахаха… — он выпрямился, с трудом сдерживая смех. — Вот как… А я уже думал, что больше не найду себе достойных противников. Но ведь есть и другие острова! Спасибо вам двоим за такую ценную информацию. А теперь… я пойду.

Он развернулся, собираясь уйти. Ока и Василий переглянулись, а потом одновременно вскрикнули:

— Эй, подожди нас! — и бросились следом за Иеронимом.

— Ну и зачем вы побежали за мной? — раздражённо бросил Иероним, оборачиваясь на двоих, которые едва держались на ногах после изнурительной погони.

— Эм… ну… НУ как это — зачем?! — Ока тяжело переводила дыхание, но взгляд у неё был упрямый. — Мы вообще-то волнуемся за тебя! “Не терпится встретиться с ним”, говоришь… Так только смертники заявляют перед тем, как… ну, сам понимаешь!

Она попыталась придать голосу уверенности, но получилось скорее неловко.

Иероним хмыкнул, прищурив глаза.

— Если это была попытка обмана, то она… провалилась. Тебя даже ребёнок раскусит. У тебя нет таланта лгать.

— Чёрт… — процедила Ока, сжав кулаки.

— Ока… — раздался голос Василия, который, наконец, догнал их и согнулся, упираясь руками в колени. — Стоит оставить тебя на минуту, и ты опять несёшь чушь! — Он шумно выдохнул и выпрямился, посмотрев прямо на Иеронима. — Ладно, будь по-честному. Мы побежали за тобой, чтобы… использовать тебя. Да, использовать. Вот так.

Иероним замер, нахмурившись. — Что?.. — слово сорвалось само, будто он не поверил своим ушам.

— Только не пойми нас неправильно, — поспешил продолжить Василий, подняв руки. — Мы не лезем в эти горы ради адреналина или ради денег. Нам плевать на это. Мы хотим… познать то, чего никто ещё не видел. Увидеть мир за пределами привычного. Это наша цель! А с твоей силой мы сможем… увидеть ещё больше. Открыть неизведанное!

Он замолчал, собираясь с духом, а потом добавил, уже твёрже: — Да, мы хотим использовать тебя, но… не как оружие. Как ключ.

— Эй! Его шерсть твердеет не просто по его желанию! — выкрикнул Иероним, уворачиваясь от мощной лапы зверя. Его голос звучал в пылу не ярости, а исследовательского азарта.

— Ха-ха! Мы были правы, Ока! — перекрыл шум боя голос Василия. — Он не управляет процессом! Когда что-то касается его шерсти, в ту же секунду участок твердеет, как сталь!

Василий держался на расстоянии, достаточном, чтобы в случае чего прикрыть Оку… или броситься на помощь Иерониму.

— Поняла! — отозвалась девушка, лихорадочно выводя заметки в блокноте, даже не поднимая глаз. — Значит, у него есть нервные окончания, реагирующие на прикосновения. Стоит чему-то коснуться кожи — ближайшая шерсть мгновенно твердеет, блокируя атаку. Отлично! — она быстро зачертила пару линий. — Теперь проверим, сколько усилий нужно, чтобы сработала защита!

— Принял! — Василий выдернул из сумки несколько предметов — мягких и твердых. — Эй, Иероним! Лови! Не бей напрямую — просто кидай это в него! Проверим реакцию! — крикнул он, запуская вещи в сторону напарника.

Иероним хотел ответить «Понял», но слова застряли в горле. Он не имел на это времени. Да и… зачем?

Сейчас его захлестывало чувство, которое он прежде не знал. Цвет, доселе не запечатлённый в его сознании. Синий. Это не было привычное удовольствие от битвы: противника он уже изучил. Не было это и радостью победы. Это было… чистое наслаждение от самого факта действия. От движения. От того, что он делает хоть что-то. Пусть даже против слабого врага. Он улыбнулся. И шагнул навстречу.

В правой руке — холодный, шершавый каменный шар. В левой — мягкий, будто облако, шерстяной мяч. Иероним выждал момент. Сердце билось ровно, почти спокойно, а вокруг всё будто растянулось. Он бросил — без замаха, без усилий, просто отпустил их в воздух. Камень полетел первым, затем шерстяной. И… ничего. Вомбат даже не дрогнул. Ни одна волосинка не затвердела.

— Василий! — крикнул Иероним, отступая на шаг. — Он не реагирует! Ни на камень, ни на шерсть!

— Ока! — рявкнул Василий, обернувшись к девушке. — Похоже, дело не только в силе удара. Есть идеи?

Ока нахмурилась, лихорадочно пролистывая заметки в голове. — Хм… возможно, влияет намерение? Нет, стоп… — она щёлкнула пальцами. — Василий! Передай Иерониму: пусть бросит мяч с вращением! Чтобы при касании он изменил траекторию!

— Иероним! — перекрыл шум боя Василий. — Крученый бросок! Смена угла в момент касания!

Иероним сжал шерстяной мяч, чувствуя, как в ладони проступает пот. Вдох. Выдох. Резкий замах — и мяч закрутился, словно живая спираль. Он коснулся шерсти зверя и резко изменил траекторию, упав на землю. В ту же секунду шерсть на боку Вомбата вспыхнула металлическим блеском, превратившись в стальные иглы.

— Сработало! — взревел Иероним. — Василий! Он активировал защиту!

— Понял… — начал было Василий, но Ока уже шагнула вперёд, глаза её горели азартом.

— Я всё вычислила. Иероним… убей его.

Время словно застыло. Это прозвучало легко, обыденно, но в ушах Иеронима звенело, как удар колокола. «Убей его». Слова, от которых мир вдруг стал прозрачным, словно стекло. Внутри не было ярости, не было жалости. Только холодная, чистая линия действия.

— Принял… — прошептал он.

Он рванул вперёд. Шерсть зверя мигнула сталью, но слишком поздно: Иероним уже знал, где его слабость. Там, где кожа была голой, без защиты. Удар. Один. Хруст костей под пальцами. Тёплая кровь брызнула на запястье, и зверь издал глухой, почти человеческий стон, прежде чем обмякнуть.

Тишина. Иероним стоял над поверженным телом, глядя на красные пятна на своих руках. Почему-то ему показалось… они были не красные. Они были синие. Цвет той странной, холодной радости, что наполняла его грудь.

— Ну и? — Иероним вынырнул из тумана напряжения, тяжело дыша. Руки были забрызганы тёплой кровью, которая уже успела потемнеть на коже. Он шёл к Василию и Оке медленно, с ленивой усмешкой, но в глазах всё ещё плясали искры боя. — Что вы там выяснили?

Ока, не скрывая гордой улыбки, подбоченилась и взмахнула пальцем, будто дирижировала этой победой: — Ха-ха! Слушай и удивляйся, герой дня! — её голос дрогнул от возбуждения. — Я в начале думала: ну почему, чёрт возьми, его шерсть твердеет только при касании? Силы мало? Скорость удара? Нет! Всё оказалось гениально просто. Если объект в момент соприкосновения хоть на миллиметр меняет угол — значит, он живой. Для Вомбата это сигнал: «опасность!». Вот почему снег его не превращает в кусок железа, он же мёртвый! Понял? — она гордо вскинула подбородок. — Это же гениально!

Иероним замер, выслушав. Его лицо на миг стало каменным, скучающим, как у человека, которому подают вчерашний хлеб вместо пиршества. — Серьёзно? — протянул он, растягивая слова, будто они были тяжелее воздуха. — Это… всё? Я ожидал чего-то… большего. — Он даже зевнул демонстративно, и только через секунду уголки его губ дрогнули, выдав хищную улыбку. — Но… признаю, было весело.

— Вот именно! — Василий хлопнул его по плечу, и в глазах его зажглись смешинки. — Я же говорил, что будет не зря. Видишь? Без тебя это было бы невозможно!

Иероним слегка склонил голову набок, и его улыбка стала шире — теперь в ней было что-то хищное, почти звериное. — Ах вот как… Используете меня? — голос потемнел, обрёл стальной оттенок. — Ну что ж… — он сделал шаг ближе, и Василий на мгновение почувствовал себя под прицелом. — Теперь моя очередь вас использовать.

— Эээ?.. — выдохнули оба в унисон, растерянно переглянувшись.

Иероним с ленивой, почти кошачьей грацией развернулся к ним спиной и бросил через плечо: — Вы поможете мне собрать сервиз… и заварить чай. Да-да, хватит стоять. Вперёд — на поиски «Белого облака» и… хм… части кожи кец… чего-то там.

— Кетцалькоатль!!! — взорвалась Ока, её глаза метнули молнии.

— Ага-ага… именно он, — Иероним отмахнулся, будто речь шла о пустяке. На его лице сияла довольная ухмылка.

Иероним уже почти не реагировал на их бесконечные препирательства. Спор между Окой и Василием напоминал вечный цикл — как ветер, что срывает листья, или ручей, что никогда не иссякает. Ока горячо доказывала, что искать «Белое Облако» нужно с запада, а Василий, нахмурив брови, упрямо твердил, что восток надёжнее и логичнее. Их голоса резали воздух, будто два лезвия, что скрежещут друг о друга.

Иероним же шёл молча, не меняя шага. На его лице читалась смесь усталости и скучающего презрения: он уже знал, что их спор не имеет конца. Всё это для него было не более чем шумным фоном.

— Ладно, хватит, — резко бросил он, останавливаясь так внезапно, что те чуть не врезались в него. Голос его прозвучал, как удар камня о металл. — Если вы такие умные — давайте сделаем проще. Разделимся. Вы идёте на запад, я — на восток. Через несколько часов встретимся здесь. Тот, кто найдёт траву, и окажется прав. Всё ясно?

Ока и Василий переглянулись, их спор оборвался, как обрезанная нить. Василий, однако, быстро взял себя в руки и протянул Иерониму странный, чуть шершавый на ощупь предмет. — Хорошо. Но если ты вдруг найдёшь её раньше — используй вот это.

Иероним прищурился, беря вещицу двумя пальцами, словно боялся испачкаться. — И что это за безделушка?

— Не безделушка, — серьёзно ответил Василий. — Это то, что мы, альпинисты, всегда берём в вылазки. Открой.

Внутри оказалось несколько стрелочек, тонких и почти невесомых. Одна мигала красным. — Красная всегда показывает на нас, — пояснил Василий. — Если мы найдём траву первыми — она станет синей. А если найдёшь ты… просто нажми вот эту кнопку. Тогда мы всё поймём.

Иероним ухмыльнулся, захлопывая крышку с нарочитой небрежностью. — Понял. Но сомневаюсь, что у вас вообще есть хоть малейший шанс обогнать меня.

И, не дожидаясь ответа, рванул вперёд, растворяясь в восточном направлении, будто его гнал сам ветер.

— Ха! Мы ещё посмотрим, кто проиграет! — выкрикнула ему вслед Ока, вскипая азартом. И тут же, не теряя ни секунды, она сорвалась с места, увлекая за собой Василия в сторону запада.

Их крики ещё какое-то время эхом отражались от скал, перемешиваясь с сухим шорохом ветра.

Холодный ветер хлестал в лицо Иеронима, с каждым рывком будто вырывая из него дыхание. Он бежал, не замечая, как снег и острые порывы воздуха обволакивают его, тянут к себе, запирают в ледяные объятия зимы. Вначале всё его тело пылало — надеждой, упрямством, внутренним жаром, который гнал его вперёд. Но тепло быстро ускользало, словно его высасывали невидимые пальцы. Секунда за секундой холод одерживал победу, сжимая Иеронима в своих цепях, пока он окончательно не почувствовал: он один. Совсем один.

— Вот так, — прошептал он, даже не замечая, что говорит вслух. — Опять остался один… Глупец. Зачем я вообще пытался с ними заговорить? Зачем думал, что смогу с ними подружиться? Всё равно через несколько дней я уйду, попрощаюсь, и их лица сотрутся из памяти, как следы на снегу. Забыть — это легко. А вот то чувство… тот цвет… синий… Я не смогу его повторить. И не смогу забыть.

Он замедлил шаг, позволяя дыханию вырываться клубами пара. Слова звучали как исповедь самому себе, как будто он разговаривал не голосом, а тенью внутри.

— С самого детства, с того момента, как я впервые понял, что я — это я… я видел таланты. Видел их во всём. Мне достаточно было взглянуть на человека — и я уже знал, кем он станет, что в нём спрятано. Достаточно было увидеть, как он машет мечом, или как водит кистью по холсту, чтобы почувствовать — да, вот он, дар. Даже тепло, оставшееся на предмете, могло сказать мне о том, кто его коснулся и что в нём скрыто.

Он сжал кулак, но тут же разжал его, бессильно опустив руки.

— Но за это я расплатился… пустотой. Я не вижу ничего большего. Весь мой мир — чёрное и белое. Предметы, люди, небо — всё мёртвое, лишённое цвета. Только талант вносит каплю яркости. Лишь он окрашивает картину мира.

Он посмотрел на свои ладони — и словно увидел их впервые.

— А в себе… я ничего не вижу. Ни капли дара. Даже не знаю, смотрю ли я на себя самого, или на какую-то пустую оболочку. И ведь смешно… я даже говорю о себе в третьем лице, будто я чужой для самого себя.

Его голос дрогнул.

— Весь мир — это полотно. Огромная выставка чёрно-белых картин, где лишь иногда вспыхивает мазок краски. Но я… я не мазок, не штрих, не даже капля воды, которой размывают контур. Я — холст. Тот, на чём всё это написано. Тот, от чьего лица зритель видит картину мира. Даже бог.

Он зажмурился и остановился.

— Но как и положено холсту… цвета у меня нет. Совсем нет.

Используя меч, каждый раз занося его над собой или противником, я словно пытался нащупать собственный край. Найти ту грань, где я, лишённый цвета и таланта, наконец-то увижу предел самого себя. Именно ради этого я и выбрал меч. Именно ради этого искал сильных людей — тех, чьё пламя могло бы разгореться рядом со мной. Я верил: если однажды встречу равного, то его талант, его яркий мазок станет и моей краской. А если окажется кто-то сильнее, и я смогу победить его в бою, то его цвет станет моей начальной точкой, первым оттенком, который наполнит пустой холст моей жизни.

Но годы шли, и я не встречал никого, кто сиял бы так, чтобы ослепить. Никого, чья сила могла бы заставить меня дрогнуть. Все казались блеклыми, тусклыми, лишёнными того самого света. Я начал верить, что мир и вправду мёртв, и лишь я сам вынужден быть его холстом.

И всё же теперь… всё изменилось. Истина, в которую я вцепился, наконец треснула. Я встретил человека, сильнее меня. И эта встреча — не конец, но начало. Начало моего пути.

Я уже почти шептал эти слова самому себе, когда вдруг услышал тихий звонкий треск в кармане. Словно сердце чужое бьётся рядом с моим. Я достал вещь, оставленную мне Василием. Раньше она была тёмно-серой, почти чёрной, а теперь стала серой, светлее, словно в неё проник отблеск надежды.

— Похоже, я слишком увлёкся разговорами, — выдохнул я с кривой улыбкой. — Надо спешить назад.

Собрав остатки сил, я рванул вперёд, обратно — туда, где меня ждали Ока и Василий. И холодный ветер, что прежде казался тюремными цепями, теперь хлестал лицо уже как вызов.

— Ну и кто теперь победитель, а кто проигравший? — с самодовольной ухмылкой протянула Ока, скрестив руки на груди.

— Да-да, ты победила, Ока, поздравляю, — с ленивой усмешкой ответил Иероним. — Можешь хоть медаль себе повесить.

— А вот и повешу! — фыркнула она, приподняв подбородок так, будто уже чувствовала на груди воображаемую награду.

— Эй, эй! — вмешался Василий, явно не желая мириться с её наглостью. — Почему это только Ока победила? Мы же вместе были в одной команде!

— Ты что, совсем глупый, Василий? — вскинула бровь Ока, её глаза сверкнули. — Забыл, что я с самого начала играла за восток, а ты за запад? А “белое облако” мы нашли именно на западе. Значит, выиграла я!

— Это вообще нечестно! — вспыхнул Василий, топнув ногой. — Мы с тобой были в одной команде, и именно я первый его заметил!

— Ничего не знаю! — резко отрезала Ока, картинно отвернувшись. — Сам виноват, что решил искать за мою команду.

— Но… но ведь это же Иероним распределил нас… — почти жалобно пробормотал Василий, ссутулившись, будто признавая поражение.

— Ладно, — наконец вмешался Иероним, подняв руку, чтобы оборвать спор. Его голос был ровным, но твёрдым. — Хватит бесполезных пререканий. Нам нужно думать о деле. Я решил, что больше нет смысла тратить время на поиски чешуек кец… колосса. Вместо этого я собрал обычную глину. Вы знаете, как её правильно обжигать?

При упоминании имени колосса Ока замолчала, её взгляд мгновенно изменился: дерзость и лёгкость вмиг уступили место сосредоточенности. Она внимательно, почти пронзительно посмотрела на Иеронима, словно пыталась прочесть его мысли.

— Да вроде всё просто, — первой нарушила паузу она, уже более серьёзным тоном. — Сначала сырой глине придаёшь форму — хоть чашки, хоть тарелки. Потом обжигаешь огнём, и в конце лучше раскрасить краской. Это займёт немного времени.

— Давайте тогда начнём с формирования, — сказал Иероним, положив на стол кусок глины. — Но в каком стиле делать сервиз? В западном или восточном?

— Думаю, стоит выбрать восточный, — после короткой паузы произнесла Ока. — Всё-таки чай из Белого облака — зелёный, а не чёрный.

— Значит восточный, — спокойно кивнул Иероним. Его пальцы уверенно утонули в мягкой глине, и почти сразу движения стали чёткими и размеренными, будто он и правда делал это не в первый раз.

Ока нахмурилась, глядя, как грубый ком в его руках постепенно обретает форму чаши. — А что, если он развалится? — неуверенно спросила она. — Мы ведь даже не знаем толком, как работать с глиной.

— Глина не развалится, если руки понимают, что делают, — пробормотал Иероним, сосредоточенно прищурившись. — А если даже чего-то не хватит, руны огня удержат форму.

Его голос звучал спокойно, но в словах чувствовалась скрытая уверенность, словно он точно знал результат. Через несколько минут перед ними уже стояли аккуратные чашки и маленький чайник, их поверхности были гладкими и симметричными.

— Это… — Ока прижала ладонь к губам, не веря своим глазам. — Они идеальные…

— Просто невероятно, — добавил Василий, разинув рот. — Как будто ты всю жизнь этим занимался!

Иероним ничего не ответил сразу. Он лишь достал кинжал, и холодное лезвие блеснуло в свете солнца. Быстро, почти буднично, он полоснул себе ладонь. Красные капли упали на руны, и в тот же миг они вспыхнули ярким светом, пробежав по линиям узора, выгравированного на полу.

Ока вздрогнула, но не отводила глаз. Василий же, наоборот, чуть попятился, наблюдая, как глина под пальцами Иеронима засияла мягким светом и начала стремительно каменеть. В комнате запахло раскалённым камнем и чем-то горько-железным.

Прошло несколько минут, и сияние утихло. Сервиз стоял перед ними в почти завершённом виде: ещё тёплый, но уже прочный, словно его обжигали в настоящей печи.

— Ну что? — наконец произнёс Иероним, взглянув на них с лёгкой, почти хищной усмешкой. — Неплохо для "человека, который не разбирается в глине", верно?

— Это… как чудо, — едва слышно выдохнула Ока.

Иероним пожал плечами, будто всё это не стоило усилий. — Всё, что создано руками, — искусство. А мы только закончили с обжигом. Теперь впереди самое интересное, — он положил на стол кисти и маленькие флаконы с красками. — Будем раскрашивать.

— Эм… Иероним, — протянул Василий, наклонившись к столу и недоверчиво глядя на разложенные баночки, — а почему у тебя с собой краски? И ещё… почему половина из них одного и того же цвета?

— Никогда не знаешь, что пригодится в будущем, — спокойно отозвался Иероним, даже не поднимая глаз. — Вот и ношу с собой. Но признаюсь честно, сам не заметил, что половина оказалась одинаковой.

— Ладно… — пробурчал Василий, недовольный тем, что ответа толком так и не получил.

Несколько десятков минут прошли в тягучей, почти убаюкивающей монотонности: кисти шуршали по глине, тихо постукивали чашки, изредка кто-то вздыхал или ругался сквозь зубы.

— Ааааа!.. — вдруг простонала Ока, прижимая одну руку к виску, а в другой сжимая кисточку и ещё недокрашенную чашку. — Я никак не могу передать этим… этим куском дерева всё изящество Кетцалькоатля! Почему, когда я пытаюсь нарисовать его радужное перо, выходит какая-то унылая чешуйка, как у самой обычной змеи?!

— Может, попробуешь нарисовать что-то другое? Или придумай свой узор, — раздражённо отозвался Иероним, которого её крики уже изрядно утомили. — Только, ради всего святого, перестань орать. Работать невозможно.

— Нет! — вспыхнула Ока. — Я хочу именно его! Это должен быть дорогой сервиз, понимаешь? А рисунок одного из колоссов — вот то, что сделает его по-настоящему ценным! Да и вообще… что ты там сам нарисовал? — Она, не дожидаясь ответа, сунулась носом к чашкам Иеронима.

— О? — глаза её округлились. — Откуда у тебя такой красный цвет? Тут ведь точно нет такой краски! Специально для себя припрятал, да? Ах, какой же эгоист! Ты только посмотри на него, Василий, решил скрыть краску от нас!

— Вообще-то это не краска, Ока. — Голос Иеронима прозвучал сухо, как будто он заранее знал, что последует дальше.

— Даже не пытайся оправдываться! — с торжествующей интонацией выпалила она, будто только что разгадала древнюю тайну. — Если это не краска, то что тогда?

— Это моя кровь. — Иероним сказал это так буднично, словно речь шла о воде из кувшина.

— Фу-у-у! — передёрнулась Ока. — Ты мерзкий, Иероним! Зачем пачкать чашки своей кровью?! Ты же сам потом из них пить будешь!

— Я просто хотел увидеть её цвет. — Он наконец поднял взгляд, и в глазах его мелькнуло что-то странное: усталость или тоска. — Я ведь не вижу ни цвета своего тела, ни цвета своей крови. Подумал… если использовать её в рисунке, если в нём будет хоть крупица таланта… то, может быть, я наконец увижу свой собственный цвет. Хоть частицу себя.

— Оправдания не принимаются! — резко перебила его Ока, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Ты всё ещё мерзкий, как был. Только теперь ещё и безумный! У тебя явно проблемы с головой!

— Хах… проблемы с головой… — почти шёпотом повторил Иероним, уголки губ его едва заметно дрогнули.

— Всё, хватит! — рявкнула Ока и уткнулась обратно в чашку. — Я рисую колосса, и не смей меня отвлекать. Разболтался тут, мешаешь сосредоточиться.

«Это ты мешаешь всем, а не я», — мрачно подумал Иероним, вновь возвращаясь к кисти.

Так прошло ещё несколько дней — за обработкой и росписью сервиза, пока не настал день расставания.

— Ну, похоже, пора прощаться, — первым заговорил Иероним, легко отряхнув руки от пыли. — Сервиз готов, чай мы нашли… дальше мне нужно возвращаться.

— Вот и славно! — фыркнула Ока, с явным облегчением скрестив руки на груди. — Не думаю, что выдержала бы ещё один день рядом с таким безумцем! Нам с тобой, Василий, повезло: настоящий маньяк — и не прирезал нас во сне!

«Кого ты сейчас назвала безумцем?..» — мрачно проскользнуло в мыслях Иеронима, но вслух он ничего не сказал.

— Постой, Иероним! — вдруг окликнул его Василий. — Я хотел тебе кое-что подарить.

Он протянул странное глиняное изделие — нечто среднее между фигуркой и плоской пластиной, грубоватое, но с явным старанием.

— Это?.. — удивлённо произнёс Иероним.

— Когда я услышал, что ты не можешь увидеть себя в красках… — начал Василий, неловко почесав затылок. — Мне стало жаль тебя. Поэтому я решил… ну… нарисовать тебя сам. Чтобы ты смог хотя бы так увидеть себя.

Иероним замер. В его руках лежала вещь, над которой Василий трудился всё это время. И на миг ему показалось, что в груди что-то дрогнуло.

— Прости меня, Василий… — выдохнул он.

— Что? За что ты извиняешься, Иероним? — Василий искренне растерялся. — Ты ведь ничего не сделал! Я сам хотел подарить это тебе.

— Нет… — Иероним покачал головой. — Ты не виноват. Виноват здесь только я. Ты вложил силы и душу, чтобы показать мне — меня же, в красках. Но всё оказалось бесполезно. — Его пальцы сжали фигурку крепче. — Я не вижу в этом таланта. Я не вижу… цвета.

— Вот как… прости меня, Иероним. — Василий опустил голову, его голос дрогнул. — Похоже, зря я попытался показать тебе тебя. Я просто… недостаточно хорош для этого.

— Нет, Василий, — мягко, но твёрдо ответил Иероним. — Не вини себя.

Повисла густая, тяжелая тишина. Атмосфера уюта и радости, что царила последние дни, распалась, оставив лишь пустоту и ощущение разочарования. Но вдруг — резкий, неожиданный звук.

Ока, быстрым движением выхватив из кобуры Иеронима кинжал, провела лезвием по пальцу.

— Ока?! Что ты творишь?! — резко спросил он.

— Ты ведь сам говорил, что видишь нас в цвете. Что видишь наш талант. Значит, и мою кровь ты тоже должен увидеть! — в её голосе звучала смесь упрямства и отчаяния.

С этими словами она прижала окровавленный палец к глиняному изделию Василия и начала размазывать алые следы по грубой поверхности.

— Вот! Теперь-то ты видишь хотя бы один цвет!

Иероним поднял взгляд. Перед ним было изображение, отливавшее лишь одним-единственным красным — сырым, живым, чужим. Но именно в этот миг его глаза, прежде холодные, словно линзы, вдруг начали «размывать» картину. Веки задрожали, и на глину упали первые капли воды. Он плакал.

— Спасибо вам, ребята… — его голос стал хриплым.

— Не за что, безумец, — усмехнулась Ока, стараясь спрятать смущение за привычной дерзостью. — Считай это платой за то, что ты не прикончил меня во сне!

— И тебе спасибо, Иероним, — добавил Василий с лёгкой улыбкой. — Ты был хорошим ключом… инструментом, что открыл нам столько дверей. Надеюсь, когда ты победишь людей… и решишься бросить вызов колоссам, ты возьмёшь нас с собой.

— Да, — Иероним посмотрел на них с редкой теплотой. — Я непременно возьму вас с собой.

На этих словах пути их разошлись. Но каждый ушёл с надеждой — что встреча ещё впереди.

— И вот… спустя столько месяцев изнурительного пути я снова здесь, — пробормотал Иероним, будто сам себе, останавливаясь перед воротами школы «Танцующего ветра». — Большую часть времени я лишь брёл, сквозь города, степи и леса… пока не достиг тайги у подножия Олимпа. Но всё это теперь не имеет значения. Наконец-то я смогу сразиться с тем, кого называют красочным человеком.

Сделав несколько уверенных шагов внутрь, он сразу увидел того, ради кого и вернулся. Йовай сидел у подножия статуи, сложив руки в молитве. Его тонкая фигура дрожала, будто осиновый лист, пойманный сквозняком. Ветер играл его одеждой, пробегал по коже, вызывая мурашки. Трудно было понять, что сильнее сотрясало его тело — холод или страх.

— Эй, Йовай, — негромко сказал Иероним, приподняв руку, в которой держал сушёное «Белое облако». — Не против выпить чашку чая?

Старик стоял у низкого столика. Его движения были рваными, угловатыми, будто каждая мышца сопротивлялась самой идее спокойствия. В руках он держал чайник — тот самый, что когда-то сделал Иероним. Пальцы дрожали так сильно, что фарфор противно постукивал о край чашки, пронзая тишину резким, нервным звоном.

Йовай не поднимал глаз. Его взгляд был вбит в землю, будто там, среди пыли и камней, скрывался ответ или защита. Это был не мудрый наставник, не хранитель тайн, каким его можно было представить. Перед Иеронимом стоял человек надломленный, измученный, лишённый равновесия — и потому страшный своей уязвимостью.

Воздух наполнился свежим, травяным ароматом «Белого облака». Иероним втянул его полной грудью, и на миг ему показалось, что он снова шагает по серым лесам, где всё живое тянулось к свету сквозь холодную пелену. Но Йовай словно чувствовал этот запах иначе — не как напоминание о жизни, а как предвестие конца. Его дрожь усилилась.

— Что с тобой, старик? — негромко спросил Иероним.

Йовай не ответил. Лишь его дыхание стало громче, сбивчивее.

Он медленно поднял чайник. Рука его дрожала, как осиновый лист в ветре. И когда он наклонил его над чашкой, взгляд случайно упал на жидкость внутри. Чай отливал густым, почти изумрудным светом, будто в нём заключили лес целиком.

Что-то в Йовае оборвалось. Его глаза расширились, зрачки сжались до точки. Кровь стремительно отхлынула от лица, оставив кожу белой, как высохший лист бумаги. На мгновение он застыл, лишённый дыхания, и в этом взгляде было не удивление, а ужас — будто он увидел в зелёной глубине не напиток, а собственную смерть.

Пальцы разжались.

Чайник рухнул на пол и с хрустальным звоном разлетелся на десятки осколков. Изумрудная жидкость растеклась по земле неровным пятном, напоминая след крови на грязи.

Иероним не пошевелился. Он даже не попытался поймать чайник. Его лицо оставалось спокойным, чужим происходящему, словно он заранее знал, что всё именно так и случится.

Когда звон осколков стих, он заговорил:

— Как видишь, я был готов к этому.

Он достал из-за пояса другой, точно такой же чайник — заранее приготовленный, на случай непредвиденного. Поставил его на стол, вынул глиняный сервиз, расписанный собственными руками, и неторопливо расставил чашки. Его движения были выверены и точны, лишены спешки. В этом спокойствии было достоинство, и оно резало по контрасту с безысходной дрожью Йовая.

Иероним налил чай медленно, сдержанно, и только после этого посмотрел на старика.

— Ну что, — произнёс он негромко, почти ласково, — ты ведь хотел что-то сказать, Йовай? Я слушаю.

Но Йовай молчал. Ему попросту нечего было ответить. Трясущимися руками он обхватил чашку с двух сторон, и потому, несмотря на дрожь, почти не пролил чай. Он вцепился в фарфор с такой силой, что краска на стенках чашки начала сходить пластами, осыпаясь мелкими хлопьями.

Сделав один короткий глоток, он аккуратно поставил чашку на стол, сложил руки в молитве всего на несколько секунд, а затем снова вернулся в прежнюю позу — будто ничего не произошло, будто просто ждал.

Иероним нахмурился. Было ясно: вести нормальный разговор со стариком не получится. Он машинально повторил его движения, отпил глоток чая и пристально посмотрел на Йовая. В этот миг старик, словно почувствовав на себе взгляд, опустил глаза ещё ниже: со стола они скользнули прямо к полу.

И тогда он заговорил.

— Прежде родилось имя храма обузданных данных и завтрашний день, полный невзгод. Собрав все эти идеи воедино, получишь ты то, что хотел.

Слова прозвучали тихо, будто сказанные самому воздуху. Йовай не обращался ни к Иерониму, ни к кому-либо ещё. Его голос словно не принадлежал живому человеку, а просто существовал сам по себе — как эхо, не требующее слушателя.

Иероним замер. Мысли оборвались. «Что за чушь этот старик несёт?..» — мелькнуло у него в голове.

Но спустя несколько мгновений Иероним понял: это был своеобразный вызов. Йовай не искал слов, он звал его на бой. Приняв вызов, Иероним терпеливо дождался, пока оба сделают последний глоток чая, и только тогда они вышли наружу.

Он вынул свой новый деревянный меч, отточенный и укреплённый рунами, закрыл глаза и отверг видимый мир. Ему не нужны были краски начальных движений Йовая — он хотел узреть лишь последний цвет, тот оттенок, в который окрасится его противник в миг высшей атаки.

Приняв стойку стиля «Игристого облака», Иероним замер. Он обострил слух, выискивая каждый шаг в траве, каждый вздох ветра. И вот — впереди послышались стремительные шаги. Но в тот же миг он перестал слушать вовсе: звук был лишь отвлекающей шелухой. Он доверился инстинктам, внутренним часам, которые не обманывали никогда.

И когда эти часы закричали в нём: Атакуй! — он нанёс единственный идеальный разрез, слева направо, точный, безукоризненный, обезглавливающий. Меч рассёк воздух с хлёстким свистом… и ничего. Не было сопротивления, ни малейшего удара о плоть.

Иероним распахнул глаза. Перед ним никого. Пустота. Йовая здесь не было — он уже давно исчез.

— ЭТОТ СТАРЫЙ ХРЫЧ!.. — взорвался Иероним. — СБЕЖАЛ С БИТВЫ?! СЕРЬЁЗНО?! И ЗАЧЕМ ТОГДА Я ВООБЩЕ ТРАТИЛ СВОЁ ВРЕМЯ НА ПОИСК ЧАЯ?!!

Ещё несколько часов Иероним метался в ярости, проклиная Йовая и себя самого. Он снова и снова прокручивал в памяти сцены прошедшего дня, стараясь уловить то, что ускользнуло от него в горячке. И вот — словно вспышка — он заметил то, что раньше проскочило мимо внимания.

— Ах ты, старая плесень! — выдохнул он, схватившись за голову. — Не мог сказать прямо, что битва завтра?! «Прежде родилось имя храма обузданных данных и…» — первые буквы складываются в «приходи»! Дальше — «завтрашний день»… значит, завтра. А «получишь то, что хотел» — это же битва!

Озарение не принесло покоя. Наоборот — сердце Иеронима забилось сильнее, в груди разлился бешеный адреналин. Веки дрожали, пальцы сводило от нетерпения. Он понимал: схватка состоится, она уже стоит на пороге.

Этой ночью он не сомкнул глаз. Вместо сна — десятки, сотни повторов одного и того же удара. Каждое движение было выверено, каждый взмах меча — как удар молота по наковальне. Он оттачивал свои приёмы, пока темнота не начала рассеиваться, обещая рассвет и долгожданную встречу.

И вот настал этот судьбоносный момент. Всё должно было получить свою развязку. Нетерпеливые шаги раздавались по всей деревне, их отзвук гулко отзывался в стенах домов, словно само время отсчитывало последние удары сердца. Тёплый воздух первых летних дней колыхался почти незаметно — ни буйства, ни конвульсий ветра, лишь спокойное дыхание мира. Казалось, он затаился, не двигаясь ни на миллиметр, чтобы, когда прозвучит удар, запомнить и впитать его в свою плоть, оставить колебания звука навеки в истории.

Когда шаги добрались до школы, тишина стала особенно осязаемой. Звуки обрывались резко, словно невидимая рука оборвала нить. Шаги остановились — и вместе с ними замерло всё вокруг. Их владелец встал на своём месте, будто в ожидании секунданта.

Ученики, заходившие во внешний двор школы, невольно задерживались. Перед ними стоял — вернее, лежал, словно уснувший наяву — тот самый человек, что всего пару месяцев назад едва не разрушил их репутацию. Теперь же он был полностью открыт, безоружен в своей неподвижности.

«Убей его!» — кричала гордость каждого, извиваясь внутри, как ядовитый змей. Но сердца их не выдержали этого приказа. Дважды они уже слушались этого змея, и оба раза едва не погибли. На этот раз их тела не повиновались — ни один не решился даже шагнуть.

Были среди толпы и новые лица, те, кто не застал прежних выходок этого мужчины. Они не знали всей истории, но и они застыли, не понимая, что происходит. Несколько часов люди стояли неподвижно, словно пригвождённые к земле, в молчаливом ожидании. И наконец — это ожидание начало обретать форму.

— Похоже, я всё-таки был прав, дедок! — раздался знакомый голос.

Иероним всё это время молчал. Он словно вовсе не замечал суеты вокруг, просто лежал на траве школьного двора, будто отдыхал перед долгим днём. Но когда раздался долгожданный шаг Йовая, он поднялся и медленно вышел к каменной дорожке.

— Давай сразу к делу, — бросил он, едва сдерживая ухмылку. — А то вдруг через пять секунд ты умрёшь от старости.

Он сделал приглашающий жест в сторону фрески у дорожки — та издавна служила местом для поединков и теперь стала их ареной.

Они встали по разные края. Два секунданта, два взгляда, два дыхания перед бурей. Йовай, как и прежде, дрожал от страха; оружия у него не было, лишь старые боевые перчатки, в которых, возможно, и заключался его единственный шанс на победу. Иероним же выглядел спокойным, даже чрезмерно уверенным. Он был готов к битве — готов не только атаковать, но и встретить удар.

Стиль “игристого облака”, которым он владел, считался чисто наступательным: быстрый, стремительный, сокрушающий врага ещё до того, как тот решит двинуться. Но мало кто знал, что в нём скрыто несколько редких и крайне неприятных защитных приёмов. Именно их и собирался испытать Иероним.

Сегодня он отказался от привычного длинного меча. Вместо этого в руках у него было два новых оружия, сделанных за ночь. В правой — грубый деревянный клинок, похожий скорее на обрубок молодой ивы: заострённый конец, лишённый всякой изысканности, но готовый к бою. В левой — вовсе не оружие, а простая деревянная трость, которую он держал крюком к врагу.

Хотя бой уже давно начался, оба секунданта так и не сдвинулись с места. Каждый ждал первого шага противника. Атмосфера была настолько тяжёлой, что невозможно было даже моргнуть: проморгался — и всё, битва закончена.

Иероним не знал, о чём в ту минуту думал Йовай. Но знал одно — исход уже решён, и победа будет его.

Выбор оружия он сделал не случайно. Стоило Йоваю ступить в предел досягаемости — и мгновенный колющий выпад достигнет его горла. Это была неоспоримая истина: пусть противник будет хоть вдвое быстрее, для удара ему придётся замахнуться на расстоянии вытянутой руки. А Иерониму достаточно было лишь выпрямить руку — и остриё уже касалось бы цели. Здесь не имели значения ни стойка, ни скорость: одно движение — и конец. Йовай даже не смог бы перехватить клинок, слишком трудно блокировать колющий удар голой рукой.

Но, несмотря на уверенность в таком исходе, Иероним всё же прихватил с собой и трость. Для дилетанта — ненужная вещь. Но ему достаточно было зацепить ею ногу противника, и тогда любая экстраординарная ситуация становилась бы бессмысленной: он просто сломал бы её своим расчётом.

Казалось, всё это Йовай чувствовал. Будто читал его мысли. Он не делал ни единого шага вперёд, выжидая, пока сам Иероним дрогнет первым. И так оно и случилось: терпение Иеронима лопнуло.

— Так и будешь стоять?! — выкрикнул Иероним, бросаясь в сторону Йовая.

Меч в правой руке готов был сорваться в молниеносный выпад, левая — прикрывала его от возможного ответа. И вот, оказавшись на расстоянии удара, он нанёс стремительный разрез — воздух вздрогнул, но клинок так и не достиг цели.

— Ты ведь понимаешь… если бы я не остановил удар, ты уже был бы трупом? — произнёс Иероним, замерев с остриём, зависшим всего в миллиметре от горла противника.

И всё же Йовай не двинулся. Не то чтобы он был бесстрашен: тело дрожало, кожа побелела, словно свежая кора берёзы, а зрачки сузились до размеров бусины. Он боялся, и страх был написан в каждой черте. Но, несмотря на это, он продолжал стоять.

Иероним не понимал. Что делает этот старик? Зачем он вообще вышел против него, если даже не собирается поднять руку? Он не мог просто убить его, ведь Йовай был целью его пути, ключом к познанию. Но и смириться с этим безумием было невыносимо.

— Неужели для тебя отказ от боя важнее самой жизни? — сдавленно спросил Иероним. — Какой в этом смысл? Ради чего рисковать всем, лишь потому что ты не хочешь сражаться?

Лавина вопросов обрушилась на него. В чём смысл твоих действий? Зачем ты потратил жизнь на меч, если теперь выбираешь смерть от одного его обнажения? Зачем стремился к силе, если отказываешься её использовать? Какая же причина стоит за этим отказом, что перевешивает даже жизнь?

Он не мог принять этот выбор… и всё же понимал: чтобы постичь самого себя, ему придётся это сделать.

— Хорошо… если ты не желаешь сражаться, тогда хотя бы стань моим учителем! — выкрикнул Иероним, падая на колени. — Позволь мне познать себя хотя бы так!

И вдруг…

— АХХАХАХАХ! Какое жалкое зрелище! — раздался надменный смех.

Иероним замер, не сразу понимая, кто это сказал. Но в памяти всплыл образ мальчишки, который не так давно просился к нему в ученики.

— Что ты там вякнул, Талант?!

— А что, не слышно было? — протянул Талант, кривя губы в ухмылке. — Я сказал: какой же ты жалкий! Смотрите на него! Даже слух потерял за такой короткий срок! — он говорил будто не к ученикам вокруг, а прямо в лицо Иерониму, словно наслаждаясь каждым словом.

— Что ты тут забыл, Талант? — процедил один из старших. — Тебя же выгнали из школы!

— Точно! — поддержал другой. — Ты мешаешь смотреть бой. Вали отсюда, не хочу видеть твою разбитую рожу!

— Немыслимо… — Талант закатил глаза, театрально разведя руками. — Передо мной целое стадо тупоголовых идиотов. Кто вообще дал вам право иметь мнение? Здесь и сейчас, в эту секунду, существуют только два мнения: МОЁ И НЕПРАВИЛЬНОЕ!

Слова ударили по толпе как плетью. Ученики замялись, переглянулись — и, почуяв неладное, начали пятиться. Никто не заметил, как Иероним уже подошёл к нему вплотную.

— Ну что ж, раз ты так кричишь, может, объяснишь мне? Погромче, чтобы я уж точно расслышал, — спокойно сказал он, глядя Таланту прямо в глаза.

— Ха! Легко! — фыркнул тот. — Я говорю, что ты пал слишком низко! Настолько низко, что теперь выглядишь как жалкий олух. Учиться у этого древнего хрыча?! Да он сгниёт от одного моего дыхания, рассыплется в пыль, как трухлявое дерево!

— Слова… — Иероним качнул головой. — Красиво научился подбирать. Только вот прежде чем унижать его, тебе нужно хотя бы стать таким же сильным, как он.

Он развернулся и, не удостоив Таланта больше ни взглядом, закончил:

— Когда станешь… возможно, ещё раз поговорим.

— Когда я стану таким же жалким и дряхлым, как он? — Талант оскалился, но говорил без прежнего пафоса, будто устало. — Да никогда в жизни! Ты только глянь на него: еле стоит на ногах, глаза полные страха. И ты думаешь, это благородно — приставать к старику, который просто хочет дожить свои дни спокойно? Этот дедок мечтает о пенсии, а ты таскаешь его в свои игры с учениками. Разве это не эгоизм?

Слова кольнули сильнее, чем Иероним ожидал. Он замер, повернул голову и тихо ответил:

— Похоже, ты прав. Жалкое зрелище: я пристаю к человеку, который всего лишь хотел тишины.

— Ну! — Талант самодовольно развёл руками. — Я о чём толкую?

Мир вокруг словно на миг замер. Всё слилось в один немой вопрос: «Чем я вообще занимаюсь?» Иероним тяжело вдохнул, и, не желая больше спорить, просто развернулся и пошёл прочь из деревни.

— Эй! Лови! — крикнул Талант и кинул ему под ноги тренировочное копьё.

Иероним остановился, поднял оружие и нахмурился:

— Зачем? Чего ты добиваешься?

— Разве не ясно? — ухмыльнулся Талант. — Ты знал, что сегодня дуэль. Ты знал, что будет бой. И всё равно явился без оружия. Где твоё копьё, а? Но ладно, я добрый: в этот раз одолжу тебе хотя бы тренировочное.

Иероним крепче сжал древко. Его голос прозвучал глухо, но в нём дрогнула старая решимость:

— Решил играть моими словами? Не обольщайся. В этот раз я не буду слабее.

Он рванул вперёд, и воздух взорвался первым ударом.

— Попробуй поймай меня, жалкий мечник! — выкрикнул Талант, метнув несколько странных камней в сторону Иеронима.

На одном из них Иероним успел разглядеть иероглиф. Руна. Инстинктивно он перехватил копьё посередине и, раскрутив его, отбил летящие снаряды. Но среди камней проскользнул мешочек. При падении он взорвался, и в воздух вырвался чёрный порошок. Словно болотный туман, он быстро растёкся по округе, закрывая обзор и душа лёгкие.

— Чёрт… — прорычал Иероним, раскручивая копьё быстрее, пытаясь разогнать ядовитую завесу.

Сквозь мрак послышались шаги. Слишком громкие, намеренно резкие, будто их хозяин хотел, чтобы его услышали. Иероним насторожился, выставил копьё вперёд, готовясь встретить атаку. Он знал этот звук — это был вызов. Прямая схватка.

Когда облако стало редеть, перед ним наконец проступил силуэт. Талант. Он бежал прямо на него, держа копьё в боевой стойке.

«Хочет ближнего боя… Отлично!» — уголки губ Иеронима изогнулись в хищной улыбке.

Он рванул навстречу, вращая древко, как смертоносную мельницу. Его мышцы помнили технику — стиль «Танцующий Ветер», созданный именно для копейных дуэлей. Он был уверен: сейчас начнётся бой на равных.

Но что-то было не так. Движения Таланта выглядели непривычно плавными, даже осторожными. Его копьё не било, не кололо, не пыталось запутать противника ложными манёврами. Наконечник вовсе не был оружием — четыре сложенные руны образовывали светящуюся пирамиду.

Иероним нахмурился, не веря своим глазам. В этот миг замешательства наконечник вспыхнул, и из него вырвался ослепительный огненный луч.

Крик боли сорвался с его губ. Правая рука, пронзённая жаром, обмякла. Копьё выскользнуло из пальцев, и он рухнул на колено.

«Посох… Он превратил копьё в магический посох…» — с ужасом понял Иероним.

Талант не дал ему времени прийти в себя. Одним движением он перевернул оружие: с одной стороны — руническая пирамида , с другой — острый клинок. И сразу обрушил на соперника шквал ротационных ударов.

Иероним поднял руки, пытаясь защитить лицо, но каждая защита превращалась в новую рану. Накончник вгрызался в его плоть, боль накатывала волнами, а дыхание сбивалось всё сильнее. Он больше не сражался — он лишь терпел.

Наконец удары стихли. Талант остановился, стоя над поверженным врагом. Его дыхание было тяжёлым, но глаза горели торжеством.

— Ты даже не был готов к этой битве, — насмешливо произнёс он, нарочито повторяя слова Иеронима. — Не вздумай оправдываться. Твоё оружие, твой выбор. И твоя ошибка.

Он бросил копьё рядом с ним. С глухим стуком оно упало в пыль, словно ставило точку в их дуэли.

Но вскоре за копьём на землю рухнул и сам Талант. Его лицо было мертвенно-бледным, губы пересохли. Иероним сразу понял, что произошло.

— Идиот! — сорвался он, сжимая кулаки. — Сколько крови ты спустил ради этой атаки?!

Талант слабо усмехнулся, пытаясь перевести дыхание: — Литра два... может, больше... я сам толком не знаю.

Услышав эту цифру, Иероним сдавленно выдохнул. Теперь он ясно понял цену, которую заплатил Талант: не за его жизнь, не за смерть врага — лишь за победу в поединке. Дрожь прошила всё его тело, парализуя движения. Он стоял, не в силах даже поднять руку.

И именно в этот миг, когда время будто замерло, Йовай — до сих пор спокойный наблюдатель — внезапно сорвался с места и бросился к Таланту.

Иероним не поверил своим глазам. Старик действовал решительно, почти яростно. Приложив левую руку ко рту, Йовай резко прокусил кожу, добравшись до вены. Кровь рванулась наружу, алая струя залила его ладонь. Руны воды, выгравированные на перчатках, тут же вспыхнули холодным сиянием.

Между раной и телом Таланта возникли первые капли — тяжёлые, тёмно-красные. Они висели в воздухе, будто жемчужины из крови. С каждой секундой их становилось всё больше, пока они не вытянулись в ровную застывшую струю. Магия заставила её течь вопреки природе: кровь Йовая вытягивалась наружу и перетекала в тело Таланта.

Бледная, почти мёртвая кожа юноши начала оживать: сперва сероватый оттенок сменил мертвенную белизну, затем проступил знакомый здоровый цвет. На глазах Иеронима Талант словно воскресал.

А Йовай, напротив, стремительно бледнел. Но, несмотря на слабость, он продолжал держать магию, стиснув зубы.

Талант, ощутив, как к нему возвращаются силы, с трудом поднял голову и посмотрел на старика. В его глазах мелькнуло то ли удивление, то ли уважение. — Возможно, ты и стар, — хрипло произнёс он, — но, похоже, всё ещё способен на большее, чем я думал.

Эта сцена навсегда врезалась в память Иеронима. С неё началась новая глава его жизни. Он провёл ещё несколько лет в школе, постигая тайны магии. И лишь много позже, за чашкой чая в тёплом зале, он получил от Йовая короткую записку, что навсегда изменила его судьбу.

«Ты уже давно выучил здесь всё, чему мог. Я больше не способен чему-то тебя научить. Но могу дать совет: если хочешь стать сильнее — перестань тратить время впустую на поиски врагов. Стань альпинистом. Поднимаясь на вершины, переходя с острова на остров, ты встретишь противников — и людей, и чудовищ. Увидишь виды, что захватывают дух, и может быть, найдёшь друзей, которых никогда бы не встретил иначе».

— Вот что ты написал мне тогда, много лет назад, — сказал Иероним, держа в руках пожелтевшую записку и переводя взгляд на стоявшего перед ним Йовая. — И что же я вижу теперь? Ты сам стал альпинистом? Тебе ведь уже сорок пять! Ты же ещё в сорок твердил, что хочешь уйти на покой… а теперь, значит, передумал? — Иероним усмехнулся. — Да и я уже не мальчишка: двадцать пять всё-таки.

Перед ним стоял Йовай в полной экипировке альпиниста: с засаленной курткой, прочными ботинками и взглядом, в котором всё ещё светился тот самый упрямый огонь.

— Ну? — Иероним вскинул бровь. — Всё так же молчишь? Похоже, кое-что в тебе действительно не меняется.

Он улыбнулся шире, вдохнув полной грудью холодный воздух предстоящего подъёма. — Ладно, старикашка, хватит разговоров. Пойдём. Давай покорим этот Олимп! — выкрикнул он и посмотрел вверх, туда, где терялась в облаках самая высокая гора.

Глава 2

Воздух на Олимпе был не просто холодным — он был колючим. Казалось, что в лёгкие проникают не молекулы кислорода, а мельчайшие иглы льда, пронзающие кожу и заставляющие мышцы непроизвольно сжиматься. Лагерь, устроенный у груды гигантских камней, почти терялся среди серого пейзажа. Эти валуны, причудливые и громоздкие, выглядели так, будто сама гора обнажила свои кости, торчащие наружу из тела земли. Они давали единственную защиту от ветра, который не стихал ни днём, ни ночью. В нём чувствовался запах высоты, пустоты и вечной мерзлоты.

И вдруг — сквозь ледяную пелену прорвался другой аромат. Запах похлёбки. Тёплый, пряный, простой до банальности, но в этих условиях он звучал как обещание: передышка, уют, жизнь. Желудок Иеронима болезненно сжался в нетерпеливом ожидании, словно сам знал, что впереди его ждёт спасение.

Он с трудом разлепил глаза. Сколько бы лет он ни странствовал, утро оставалось его врагом: каждое пробуждение превращалось в борьбу с самим собой. Казалось, тело сопротивляется, как упрямый осёл, упрашивая его вернуться в тепло спальника. Иероним поймал себя на мысли, что благодарен Йоваю: тот никогда не будил его насильно, оставлял в покое, пока он сам не соберётся с силами. Эта маленькая свобода была единственным напоминанием, что жизнь всё же принадлежит ему, а не чужой воле.

С тяжёлым вздохом Иероним откинул меховой полог и выбрался наружу.

— Эй, Йовай! — голос Иеронима звенел раздражением. — Я понимаю, что надо перекусить перед подъёмом, но ты не думаешь, что слишком расточительно тратишь кровь? Полмешка зелёного уже ушло! А у нас всего по два зелёных и одному синему. Если всё выжжешь сейчас — придётся резать себя. А тут, в таком холоде, это почти приговор! Придётся оголять тело, а значит — рискуешь навсегда оставить конечность в этой горе!

Иероним говорил жёстко, но Йовай будто не слышал его. Он продолжал возиться с котелком, установленным на пылающей руне огня. Тонкий кровавый жгут, тянувшийся из зелёного мешка к символу, медленно перетекал миллилитрами, питая магический огонь.

— Ты меня вообще слушаешь?! — повысил голос Иероним, подходя ближе к каменной посуде.

Но в тот момент, когда аромат наваристой похлёбки ударил ему в голову, гнев в нём чуть поутих. Желудок предательски заурчал, и он, скривившись, сдался:

— Ладно... возможно, оно того стоит. Но в последний раз, слышишь? Завтра вместо коптильной руны используй дерево. Хватит маленького огонька от слабых рун, чтобы разжечь костёр. Так ты хоть и потратишь кровь, но гораздо меньше, чем на поддержание этой прожорливой печи!

Йовай не ответил ни слова. Лишь убрал кровавый шнур, и руна погасла, оставив лёгкий запах железа в воздухе. Спокойно, будто не было никакого спора, он достал две деревянные миски, налил в них густой суп и молча протянул одну Иерониму.

— Знаешь, Йовай, — Иероним шумно хлебнул горячего супа и прикрыл глаза, наслаждаясь теплом, — я вообще не ожидал встретить тебя именно здесь, в такой профессии. Ты ведь, казалось, окончательно завязал и с поединками, и с путём меча. Да и в деньгах ты никогда не нуждался... Так зачем же тогда ты решил податься в альпинисты?

Он ждал, но, как и всегда, Йовай не проронил ни слова. Только тихо разливал похлёбку по мискам, будто вопроса и не было.

Иероним криво усмехнулся:

— Хм. Ну да, я и не рассчитывал, что ты ответишь. Но знаешь... всё равно рад, что успел увидеть тебя до того момента, как умру. — Он на мгновение задержал взгляд на друге. — С того дня, как мы расстались, прошло уже много лет. И, как ты и говорил, я действительно повидал немало. Гигантские водопады, от которых сама земля дрожит. Луговины, где вместо травы торчат кристаллы, переливающиеся на солнце, словно стеклянный лес. Я встречал людей — хороших, добрых. Иногда даже удивительно хороших.

Он поставил миску на камень и тихо выдохнул, будто слова сами просились наружу:

— Чего стоит хотя бы один Талант. Ты хоть знаешь, что с ним сейчас? Хотя, конечно, откуда бы тебе знать... Ты ведь из своей деревни ни ногой.

Иероним провёл рукой по лицу, будто стирая невидимую пыль, и вдруг горько рассмеялся:

— Забавно. Когда я ушёл из вашей деревни в альпинисты, он, наверное, страшно обиделся, что я даже не предупредил его. И что ты думаешь? Этот упрямый дурак отправился меня искать. Просто взял и ушёл, не имея ни малейшего понятия куда. А через год... через год я снова его встретил! — голос Иеронима стал ярче, словно он сам удивлялся этой памяти. — Представляешь, этот недоумок умудрился добраться до Северного Промежуточного острова-крепости. Всё из-за какой-то легенды, что там, в древних залах, хранятся руны, способные отыскать любого человека.

Он покачал головой, в голосе зазвенело раздражение, перемешанное с теплом:

— Этот идиот решил, что проще добраться до проклятого острова, кишащего стражами и бурями, чем попросить помощи у поисковых отрядов!

Иероним замолчал. Только ветер прошелестел между камнями, а Йовай, по-прежнему молчаливый, спокойно размешивал суп в котелке, будто весь рассказ пролетел мимо него.

— Ну разве он не дурак? — Иероним нервно усмехнулся и качнул головой, — тащиться за мной через полмира, а потом ещё и проситься в мою команду! Я спросил его: «Зачем мне такой недоумок рядом?» А он… знаешь, что ответил? Просто: «Потому что». — Иероним хрипло рассмеялся, но в смехе больше было боли, чем веселья. — Даже без объяснений. Просто «потому что»…

Он замолчал на миг, уставился в миску, словно хотел найти там отражение чего-то давно потерянного.

— Знаешь… несмотря на все эти воспоминания, — голос его дрогнул, — я всё чаще думаю, что зря вообще отправился в это путешествие. Да, я видел чудеса: горы, сияющие в закате, города, построенные прямо на облаках, людей, чьи таланты могли соперничать с богами. Но чем больше я видел… тем меньше оставалось во мне самого. — Он судорожно втянул воздух. — Я будто утратил всякий цвет.

Иероним поднял взгляд в никуда, в пустоту над головой:

— В начале путешествия мир казался мне таким ярким… каждое новое место переливалось оттенками, от которых дух захватывало. А теперь… я будто ослеп. Всё это потеряло значимость. Я не вижу цвета больше нигде. Понимаешь? Больше нигде.

Он провёл рукой по лицу, словно хотел стереть с себя собственные слова, но они продолжали срываться с губ:

— Иногда я думаю: а был ли у этого мира цвет вообще? Или мне просто казалось? Я пытался найти ответ. Читал всё подряд — от мудрёной философии до дурацких комедий. Искал хоть какую-то разницу, хоть какой-то оттенок. Но что я вижу? — он ударил кулаком по камню рядом. — Если человек гонится за деньгами — его считают жадным ублюдком. Но если у него уже всё есть — он пустое место. Просто «богач», и всё. Какая разница? Никакой!

Он резко выдохнул, и в голосе его прозвучала усталость, почти обречённость:

— Я больше не вижу разницы в людях. Они все… одинаковы. Всё одинаково. И знаешь, Йовай… это одна из причин, почему я так жду смерти. Я просто хочу, чтобы эта серость наконец закончилась.

— Знаешь, Йовай… чем дольше я живу, чем чаще мои ноги касаются этой земли, тем дальше я ощущаю себя от бога. С каждым прожитым днём я будто отдаляюсь от рая, и это ощущение — оно пожирает меня. Я больше не вижу разницы между грехом и благодетелью. Всё смешалось. Я боюсь оступиться… но ведь я уже оступаюсь, просто продолжая жить. День за днём. Вдыхая, идя вперёд, я всё дальше ускользаю от света.

— Когда эта мысль впервые пронзила меня, я хотел убить себя. — Он резко дернулся, словно до сих пор ощущал тот миг. — Но остановился. Потому что самоубийство — это ведь тоже убийство. Только самое грязное, самое непростительное. Это грех, который точно закроет для меня любые врата, если они вообще ещё открыты.

— Я думал умереть в дуэли, — голос дрогнул, в нём проступила горечь, — но разве могу я позволить себе опозорить твое имя, имя Таланта, всех тех, кто хоть как-то связан со мной? Тогда они навсегда останутся «знакомыми того, кто проиграл». Эта тень падёт на всех, кого я хоть немного любил.

— Я пытался придумать иной выход… инсценировать смерть во время вылазки. Уйти так, чтобы никто не винил себя. Но… а если я всё-таки умру по-настоящему? — он сжал кулаки, и костяшки побелели. — Где гарантия, что мои друзья не сломаются? Что их не убьёт горе, не раздавит вина? Что кто-то не погибнет, возвращаясь назад без моей помощи?

Он умолк на миг, глубоко вдохнул, и в глазах его мелькнуло смирение, почти тихое согласие с судьбой:

— Я не думаю, что мне осталось долго. Каждый шаг отдаётся во мне эхом конца. И потому… я рад, Йовай. Рад, что успел встретить тебя прежде, чем это случится. Я чувствую: это одна из моих последних вылазок. И, знаешь… это ощущение покоя куда страшнее самой смерти.

Йовай молча взял сухую ветку и наклонился над снегом. Остриём он провёл первую линию, затем замкнул её в круг. Линия дрожала, но круг получился цельным, словно завершённый мир — или ловушка, из которой нет выхода.

В центре круга Йовай попытался нарисовать птицу, но та вышла корявой, с разорванными крыльями. Линии путались, будто сам рисунок сопротивлялся. Птица словно застряла внутри кольца, отчаянно царапала его край, но так и не могла вырваться наружу.

Иероним застыл, глядя на этот детский рисунок. Не нужно было слов. Он понял. Птица — это он. Он хочет покинуть этот мир, хочет выбраться из этого вечного круга жизни, боли и перерождений… но каждое его желание сбежать только сильнее приковывает его сюда. Его стремление найти смерть — это то же самое, что цепляться за жизнь.

Йовай продолжал рисовать. От центра к краю он стал делить круг на сегменты и заполнять их образами. Здесь — звери, охотящиеся друг на друга, но сами попавшие в собственную петлю. Там — человеческие лица, искажённые злобой, жадностью, завистью, жаждой власти. Чуть дальше — безликие силуэты, одинаковые, как песчинки, как капли дождя, как однообразный пепел, что ложится на землю.

Йовай остановился, задержал взгляд на последнем сегменте — на серых, одинаковых людях. Он ткнул в них веткой, оставив тёмную отметину на снегу.

Его взгляд говорил: «Ты ищешь выхода, но путь — здесь. Чтобы выбраться, тебе придётся пройти через серость, через обыденность, через то, что ты ненавидишь.»

Иероним понял его. Понял слишком хорошо. И от этого внутри что-то разозлилось, застонало, затрещало. Он выдавил сквозь зубы, почти шёпотом: — Я понял тебя, старик… — он задержал дыхание, сжал кулаки, и голос стал холодным. — Но знаешь… твоё мнение меня не волнует.

— Ладно, хватит, — голос Иеронима дрогнул, но слова прозвучали твёрдо, почти грубо. — Довольно этих демагогий, старик. Перестань тянуть на меня свою идеологию. Мне давно не двадцать, если ты ещё не забыл. Я знаю цену раю. Знаю, что путь туда выстлан усилиями и болью. И именно поэтому я ещё стою перед тобой, а не валяюсь в земле.

Он не стал ждать ответа. Сухим, резким движением принялся разбирать палатку: складывал меха, сворачивал канаты, стягивал жерди. Каждое движение было напряжённым, будто он хотел уйти не только из лагеря, но и от самого разговора. Йовай же, как всегда, не двинулся с места. Словно его и не касалось сказанное, он продолжал водить палкой по снегу, углубляя линии круга.

Иероним больше не смотрел — устал, не хотел видеть эти рисунки. Но хруст палки по снегу, скрежет о твёрдую корку льда был слишком настойчив, чтобы его не слышать. Йовай, будто не для себя, не для друга, не для богов — просто для самого мира, для пустоты, — выводил новые образы.

Рядом с корявой птицей, в которой Иероним однажды узнал себя, теперь возникла свинья с раздувшимся брюхом. За ней — змея, длинная, пронзительная, свернувшаяся кольцами. Йовай перехватил палку обеими руками, нажим стал сильнее, линии глубже. Он рассекал круг на новые и новые сегменты, и в этих кусках уже не было людей.

На другой стороне круга, там, где раньше стояли охотящиеся звери и обыденные лица, появились иные фигуры. Нелюди. Их тела были изломаны, словно их разрывали и сшивали вновь сотни раз. Их головы — пустые оболочки без разума, а в глазах застыло что-то уродливое, попытка зверя примерить маску человека. Тени существ, что вечно мечутся между инстинктом и разумом, но никогда не становятся ни тем, ни другим.

И — самое страшное — в каждом сегменте Йовай выводил крошечную фигурку. Маленький человечек, угловатый и неуклюжий, но слишком узнаваемый. Каждый из них был похож на него самого.

— Хватит бездельничать! — сорвался Иероним, шагнул вперёд и с яростью растоптал снег, разметав чужие линии. Круг лопнул под его сапогом, как растрескавшееся зеркало.

Слова, что Йовай пытался вложить в свой рисунок, так и не были услышаны. Иероним растоптал их, словно сам хотел затоптать не линии на снегу, а саму мысль, саму возможность того, что она может жить. Всё сказанное и недосказанное повисло между ними тяжёлым воздухом, но молчаливое согласие Йовая было простым и холодным: лагерь собран, значит, пора идти.

Они двинулись в путь. Сначала тропа ещё напоминала дорогу: утоптанный снег, вытянувшийся в длинные полосы, редкие камни, за которыми ветер завывал глухим эхом. Но чем дальше они продвигались, тем суровее становился пейзаж. Деревца, что кое-где цеплялись за трещины, исчезли. Следом — и мягкие снежные пласты, по которым ещё можно было шагать без труда.

Подъём становился круче. Каменные выступы вырастали прямо из-под ног, заставляя переставлять шаги внимательнее. Порой приходилось упираться ладонями в шершавый гранит, ощущая под пальцами ледяные трещины. Снег здесь уже не лежал мягким ковром, а сбивался в корку, скользкую и обманчивую.

Ветер усилился. Он больше не был равномерным завыванием — теперь это были порывы, налетающие с хриплым воем, будто сама гора пыталась сбросить чужаков со своего тела. Каждый порыв ударял в грудь, каждый шаг давался труднее. Дышать становилось тяжелее, как будто воздух сам отказывался подниматься выше.

— Вот и начинается настоящая дорога, — выдохнул Иероним, останавливаясь на миг, чтобы оглянуться на серый, обрывающийся внизу простор. — Дальше не тропа, дальше — сама гора.

Йовай не ответил. Он лишь медленно поднял взгляд на каменные стены впереди, где путь уже шёл вверх, не позволяя идти шагом — только взбираться, хватаясь руками за камень.

— Ладно, раз уж это твоя первая вылазка, я объясню, что делать, — сказал Иероним, пристально глядя на Йовая, который всё ещё смотрел в пустоту, будто пытался вычитать ответ из самого неба. — Но учти: дальше я даже рта не открою. Запоминай сейчас.

Он вытащил из мешка тонкий, тёмно-алый жгут и начал обвязывать себя.

— Для начала — привяжи кровавый шнур ко всем конечностям. Ноги, руки, плечи — всё. С его помощью ты сможешь активировать руны даже тогда, когда обе руки заняты или ты болтаешься в пустоте. Понял? Без этого — шагу не сделаешь. — Он чуть усмехнулся и показал пальцем на толстый участок, отмеченный ярким пятном краски. — Вот эта часть — самая крепкая. Её всегда цепляй к торсу. За неё и будешь держаться троса. Если перепутаешь — сорвёшься, и никакая магия не поможет.

Иероним перекинул через плечо длинную полую трубку, на первый взгляд — обычный кусок металла. Но стоило поднести к тросу, как внутри засветились крошечные рунические линии, мерцающие, словно дыхание ветра.

— Теперь — трубка. Пропусти её через трос. Она удержит твой вес и не даст нагрузке лечь на сам канат. Внутри стоят руны воздуха: они отталкивают, удерживают, гасят. С ними ты сможешь даже зависнуть в воздухе и зафиксироваться на месте. Удобно, да? Но и коварно: если зазеваешься и не закроешь клапан, тебя просто снесёт ветром в сторону.

Он щёлкнул креплением и соединил трубку с кровавым шнуром, так что система зашипела, словно оживая. — Вот и всё, что тебе нужно знать, чтобы подняться за мной. В будущем научишься ставить фиксатор троса прямо в скале, но это уж сам. Мне такое объяснять — как кости глодать, терпеть не могу. Так что пока просто иди следом и не думай. Смотри и делай.

Две фигуры двинулись вверх, хватаясь за выступы, словно за редкие кости самой горы. Их ладони скользили по шершавому камню, пальцы судорожно искали опору, и каждый толчок отдавался глухим звоном в груди. Трос, закреплённый Иеронимом на скале, дрогнул, и свободный конец упал вниз. Йовай тут же подцепил его и, полагаясь на магию трубки, рванулся вверх почти невесомо — словно сама гора позволила ему коснуться своей кожи. Под ними, внизу, камни, сорвавшиеся из-под ног, грохотали в предгорье, отзываясь эхом. Ветер хлестал в уши, мешая различать дыхание и слова, но всё же голос Иеронима пробивался сквозь этот шум:

— Йовай… думаю, ты и сам это знаешь, но повторить основы стоит. — Его голос звучал сухо, без пафоса, но в нем чувствовалась привычка говорить о вещах, что вгрызаются в плоть жизни. — Наш мир состоит из семи островов. Чем выше цифра, тем выше они висят в небе… и тем дальше они от Эдема. Мы, люди, живём на Пятом. Чтобы дойти до рая, придётся преодолеть ещё четыре острова… если только не умереть раньше.

Он перевёл дух, подтянулся за трос, ударив ладонью по выступу.

— Тогда всё проще. Если душа чиста — упадёшь вниз, как перышко, и земля примет тебя. Если же на душе есть тяжесть грехов — то и падение будет тяжёлым. Немного оступился — сломаешь кости. Сильно погряз — разобьёшься насмерть.

Иероним оглянулся вниз: Йовай беззвучно поднимался следом, но его глаза были прикованы не к камням, а будто к далёким облакам.

— А мы — альпинисты, — продолжил Иероним, перехватывая трос, — те, кто бродит между островами, вырывая у мира ценности. Азарт и смерть — наша привычная плата. Но именно альпинисты приносят металлы в наш мир. Без нас люди бы остались ни с чем: на самих островах их почти нет.

Он сорвал с камня очередной выступ, тот с гулом полетел вниз.

— Вот почему мы спускаемся к краям островов. Вглубь, туда, где редкие жилы прячут остатки богатства. — Иероним чуть усмехнулся, хотя дыхание рвалось наружу обрывистыми толчками. — Конечно, первая часть — о самом Эдеме — скорее всего выдумка. Вряд ли рай действительно прячется внизу. Но остальное… остальное правда.

— И… из всей кучи оружия, что ты мог выбрать, ты притащил с собой КОПЬЁ?! — голос Иеронима сорвался на крик, гулко отдаваясь эхом среди каменных стен. — Ты хоть представляешь, что будет в открытом воздухе? Ты не врага ранишь — ты своих напарников насмерть проткнёшь!

Йовай даже не поднял глаз. Он поднимался медленно, ритмично, будто сам был частью механизма, которому безразличны слова.

— Да кому я вообще говорю… — сквозь зубы процедил Иероним, бросив взгляд вниз. — Ты же всё равно не слушаешь.

Он уже хотел замолчать, но вдруг заметил, как серое небо над ними начало стремительно сгущаться. Гроздья облаков будто ломились друг в друга, завихряясь в тугие спирали. Камни под ладонями стали холоднее, и по спине пробежала резкая дрожь.

— …А? Йовай! — голос Иеронима сменился с раздражённого на тревожный. — Давай быстрее! Вверх, быстро!

Он вскинул голову к небу — снежная пелена уже сгущалась, будто сама гора выдыхала ледяной туман. Ветер завыл громче, трос зазвенел, натянутый как струна.

— Если буря накроет нас, пока мы на верёвках, — его слова утонули в грохоте ветра, — мы трупы!

— Я ведь говорил… буря всё-таки настигла нас, — произнёс Иероним, тяжело дыша, стоя на краю обрыва, откуда они только что выбрались. Ветер бил в лицо ледяными иглами, вырывал слова прямо изо рта. — Эй, Йовай! Не обольщайся, что мы выжили. Это ещё не значит, что можно расслабляться.

Он шагнул вперёд, уводя напарника от пропасти, и продолжил:

— Здесь, на Олимпе, есть десятки впадин. Когда тут случаются потопы — а они приходят каждые десятилетия, как часы, — эти впадины заполняются водой. Мы до конца не понимаем природу этого феномена, но та вода… она всегда теплее обычной и часто обладает целебными свойствами. Нам нужно найти одно из таких мест. И чем скорее, тем лучше.

Иероним на секунду остановился, посмотрел на Йовая и, будто решившись, заговорил более низким голосом:

— Раз уж мы здесь, сейчас самое время кое-что объяснить. Слушай внимательно. Это касается только Олимпа. Только тех мгновений, когда разыгрывается снежная буря. Если… хоть краем глаза… ты заметишь силуэт человека — не думай. Ни секунды. Убей. Медлишь — погибнешь.

Йовай слегка приподнял голову, но молчал.

— Они называются “Умершие кули”, — Иероним сплюнул в снег, словно хотел избавиться от самого звука этого имени. — Мы до сих пор не знаем, что они такое. Может, их породил сам Колосс, что стоит на вершине, может, это отголоски тех, кого он когда-то убил. У каждого из них — своя мера опасности. Одного ты сможешь забить палкой, даже не напрягаясь. Но другой… вырежет целый город. И даже не запыхается.

— В момент, когда снежная пелена закрывает тебе обзор… они выходят на охоту, — голос Иеронима почти терялся в завываниях ветра. — Первые секунды ты, как и они, не понимаешь, кто перед тобой. Но не обольщайся — достаточно мгновения, и они поймут, что ты человек. И тогда…

Он сделал короткую паузу, будто сам невольно прислушиваясь к завыванию бури.

— …раздастся вопль. Такой, что пробирает до костей. Он словно вонзается прямо в мозг. Услышишь его — молись, потому что этот крик позовёт других. Сначала одного, потом десятки. С несколькими ты ещё сможешь справиться… но если они окружат нас, — он резко повернулся к Йоваю, — то даже ты, старик, умрёшь. И не надейся, что попадутся слабые. Здесь на Олимпе шансов на такую удачу почти нет.

Он наклонился ближе к товарищу, будто хотел, чтобы тот прочувствовал каждое слово:

— Ты, наверное, уже догадался: эти твари были людьми. Когда-то. Теперь — лишь пустые оболочки, движимые инстинктами, что выжгло в их телах время и проклятие. Но есть в них нечто общее, что-то мерзкое и непостижимое — жгучая ненависть к нам, к живым. Словно всё их существование свелось к одному — отомстить человечеству за то, что с ними произошло.

Иероним выпрямился, поправив на плече ремень снаряжения.

— Даже если перед нами окажется настоящий человек, не спеши верить глазам. Здесь, в буре, первым ударит именно он. У тебя хотя бы копьё, — он кивнул на оружие Йовая. — Ты сможешь проткнуть их прежде, чем они дотянутся до тебя. А на меня сильно не рассчитывай. Я вместо клинка взял две чёртовы трости.

Он усмехнулся коротко, безрадостно, и снова посмотрел вперёд, туда, где снежная завеса сгущалась в бесформенные клубы.

Иероним умолк, и только вой бури продолжал рвать уши. Йовай вглядывался в снежную завесу, и ему показалось, будто на самом краю белой пустоты мелькнула тень — вытянутая, человеческая, но слишком уж расплывчатая, чтобы можно было назвать её человеком. Он крепче сжал копьё, но промолчал: проверять, видение это или нет, желания не было.

Их шаги заглушал снег, но с каждым метром под ногами склоны становились чуть ровнее. И вдруг, словно сама гора сжалилась над путниками, буря начала расступаться, открывая углубление, скрытое среди нагромождения камней. Там, внизу, в каменной чаше, темнела вода. Даже сквозь холодный воздух чувствовался её пар — лёгкий, тёплый, с запахом сырости и чего-то металлического.

— Нашли, — глухо сказал Иероним, прищуриваясь. — Впадина.

Они остановились у края. Вода внизу переливалась странным блеском, будто в ней горели звёзды. Казалось, стоит лишь спуститься, коснуться её ладонью — и усталость уйдёт, раны затянутся. Но Иероним поднял руку, словно отсекая эту мысль.

— Не спеши. Такие места… обманчивы. Вода здесь целебная, но и опасность рядом всегда.— он обвёл взглядом скалы, за которыми снова завывал ветер. — Мы не за водой сюда пришли.

Йовай кивнул, не задавая вопросов. Они остались на границе впадины, не переступая невидимую черту.

— Как я и думал… Йовай, присмотрись. Видишь эту едва заметную пелену над водой? — Иероним прищурился, показывая рукой. — Будто воздух сам искрится, отражает свет, хотя вода тут ни при чём. Почти наверняка рядом логово паука-мудреца.

Он сделал паузу, осматривая каменные выступы вокруг.

— Эти твари всегда держатся возле опасных для человека растений. Жрут их без конца, но не переваривают. Сок собирают во втором желудке — как оружие. Думаю… нам стоит поохотиться. Ради тренировки. Лучше сейчас понять, как мы с тобой сражаемся вместе, чем мешаться друг другу, когда ставки будут куда выше.

Йовай только коротко кивнул, и Иероним продолжил, приглушая голос:

— Ладно, сверим, что у нас есть. Если тут паук — значит, и трава рядом. Почти наверняка это «гиза». Она любит источники, насыщенные минералами. В обычном виде даже лечит… но стоит сорвать её неправильно — и она пропитывается солью из воды. Йодированной, едкой. Представь: капля такого сока прожигает кожу до кости. Если паук плюнет нам в лицо — не будет ни шанса.

Иероним поправил шнуры на плече и хмуро усмехнулся:

— Подождём ночи. У меня есть грибы, что дарят зрение во тьме. Этот хитрый паук, конечно, не обрадуется. Но пусть знает: именно сегодня к нему пришла смерть.

Чёрный туман ночи постепенно обволакивал величественную фигуру Олимпа. Казалось, сама гора растворяется в темноте, сливая камни, трещины и уступы в единый неподвижный монолит. Снежные кристаллы больше не искрились на ветру — теперь они падали тусклыми хлопьями, словно чёрная тушь окрасила их изнутри. Лишь холодный ветер оставался прежним: он вгрызался в кости, пронизывал до самого сердца, неся в себе пустоту и равнодушие.

— Йовай, проверь ещё раз, — голос Иеронима резал тишину. — Убедись, что оружие обвязано кровавым шнуром так, чтобы он касался рун. В бою у тебя не будет времени резать кожу или вытягивать кровь из мешка. Если забудешь — можно сразу считать, что ты труп.

Он протянул руку, и в голосе его прозвучала не просьба, а приказ:

— И зелёный мешок отдай мне. Тот, что мы почти спустошили. Мне нужно больше крови — с этими деревянными тростями я не проткну даже брюхо дохлого зверя.

Йовай молча достал мешок из рюкзака и передал его. Иероним коротко кивнул:

— Ладно. Пора спускаться.

Эти слова стали началом охоты.

Они осторожно двигались по обрывистым склонам, стараясь не издать ни единого лишнего звука. Каждый шаг выверен, каждый камень проверен. Даже крошечный обломок, случайно сорвавшийся вниз, мог обернуться смертью — в гулкой тишине Олимпа эхо множилось десятками голосов.

Наконец, спустившись к впадине, они остановились. Перед ними, над чёрной гладью воды, висела тварь. Огромное тело паука парило в воздухе, покоилось на паутине, столь тонкой и прозрачной, что человеческий глаз почти не различал её. Вода под ним отражала уродливый силуэт, удваивая его и создавая жуткое впечатление, будто перед ними не один враг, а целая стая.

— Подойдём ближе, и тогда я смогу ударить его магией более эффективно. Даже не думай лезть на паутину, где он спит, — Иероним говорил так тихо, что его слова можно было принять за шёпот ветра. — Он улавливает малейшие колебания нитей и по ним ориентируется в темноте. Смотри под ноги: вокруг повсюду расставлены тонкие ловушки.

Йовай молча кивнул, и они двинулись вперёд. Каждый шаг становился испытанием: прежде чем переставить ногу, приходилось тщательно проверять, не пересекает ли путь едва заметная серебристая нить. Ошибка означала бы немедленное разоблачение.

Наконец они подобрались на максимально безопасное расстояние. Иероним поднял правую трость, ухватившись за конец с крюком, а другой направил прямо на чудовище. На наконечнике вспыхнула руна льда, разгораясь бело-голубым сиянием, и в следующее мгновение из неё вырвалась массивная глыба льда, устремившаяся к голове паука.

Он и не собирался убивать его одним ударом — это была лишь тренировка. Целью было разорвать паучью пасть, чтобы тот не смог использовать смертоносный сок гизы. Но тварь не оказалась беззащитной: заметив вспышку света в ночи, она рванулась в сторону. Уклониться полностью ей не удалось — ледяной снаряд всё же задел её, обдав осколками и оставив глубокую трещину на хитине.

Главное же замысел не удался: пасть оставалась целой. Паук пронзительно взвизгнул, и почти сразу его ответ накрыл ночную тьму — из раскрытой пасти вырвались струи ядовитого сока, расплескавшись смертоносным дождём.

— Чёрт! — выдохнул Иероним. Он устремил левую трость, загнутым концом в сторону ядовитого потока, и активировал руну воздуха. В тот же миг перед ними вырос полупрозрачный барьер — хлестнувшие струи с шипением разбивались о него, осыпая землю едкими каплями.

Йовай, поняв, что скрытность потеряна и прежний план рассыпался, не колебался ни секунды. Уперев древко копья в землю, он использовал его, словно шест, и одним мощным прыжком взмыл на паутину. Паук, не видевший, что творится за щитом, на миг растерялся — и именно этого мгновения хватило. Схватив копьё обеими руками, будто это была живая змея, Йовай сделал резкий выпад. Лезвие с силой вонзилось в глаз чудовища, вырвав из него фонтан вязкой жидкости.

Ночь содрогнулась от пронзительного, хрипящего крика. Паук взвился, метаясь, и резко рванул в сторону. Его массивное тело двигалось с жуткой скоростью, а четыре лапы выгибались так, словно тварь готовилась нестись не только по земле, но и по самому своду впадины.

— Йовай, я перекрою ему путь! — крикнул Иероним, направляя загнутый конец своей трости в точку, куда должен был выскочить монстр. На наконечнике вспыхнула руна огня. Алое пламя сорвалось с неё, но воздух, всё ещё текущий от активированной руны ветра, подхватил его и вытянул, превращая поток в ослепительную огненную стену.

Паук не тратил ни мгновения на бессмысленные движения. У него не было ни чести, ни ярости, ни каких-то человеческих чувств — лишь инстинкт выживания. Он понимал: эта битва станет для него последней. Но, в отличие от простых зверей, он не был глупцом. Не зря его прозвали мудрецом. Бегство было лишь обманкой, приманкой для врагов, предвестием контратаки. Он знал: люди не позволят ему уйти.

И как подсказывало звериное чутьё, путь перед ним внезапно перегородила огненная стена. Пламя вспыхнуло, словно сама гора изрыгнула его из недр. Паук не испугался. Он знал: его стальная паутина не горит. Значит, враг с тростью просто хотел запереть его, лишить выбора.

Он замер — будто в растерянности, будто смирился с неизбежным. Но это было лишь притворство. Его изогнутые лапы скользнули к тончайшим нитям, свитым над стальной сетью, невидимым в темноте. Липкая паутина была заготовлена заранее, и теперь он едва заметными движениями готовил смертельную ловушку.

Когда человек с копьём, в глазах паука — наивный и неопытный дурак, сделал шаг ближе, входя в зону атаки, всё было готово. Существо дёрнуло лапами, и с высоты обрушилась густая сеть, словно гигантская паутина для мух. Она накрыла Йовая, сковав его движения, липкие нити впились в тело и оружие, обездвижив добычу в одно мгновение.

Увидев, с какой лёгкостью Йовай попался в ловушку, Иероним едва не сорвался на крик: «Что ты творишь, старый хрыч?!» — мелькнуло у него в голове. Сильным прыжком он метнулся вверх, трости в его руках превратились в два крюка, что вонзились в паутину. Потянувшись, он подтянул своё тело, и на мгновение у него мелькнула мысль броситься к Йоваю и попытаться вырвать его из липкой западни. Но эта мысль тут же исчезла. Время жалости прошло — сейчас нужно было атаковать.

Йовай, сковавший себя паутиной, не дрогнул. В его взгляде не было страха — только уверенность. Он знал: напарник не даст ему умереть. Скорее уж Иероним доведёт врага до полусмерти, чем позволит ему испустить дух. Осознав это, Йовай даже не стал сопротивляться паутине. Он сам подставился, намеренно расправив руки и вытянув их в стороны, — чтобы принять удар прямо, задержать паука, дать Иерониму время.

Паук, чьи глаза отражали хищный холод ночи, сделал свой выбор. Для него настоящая угроза была уже связана, обездвижена. Значит, нужно покончить с ней. Человек с тростями мог наносить удары, но у него не хватит мгновения, чтобы убить. Решение пришло к пауку так же быстро, как и движение его лап: он ухватился за тугие нити стальной паутины и одним рывком оплёл ими кокон с пленником.

Резкий толчок вниз — и липкие канаты сдавили Йовая, грозя раздавить его кости, смять тело, задушить его дыхание. Паук хотел закончить схватку одним рывком, превратив свою добычу в сжатый труп.

Но как бы яростно паук ни тянул свои нити, они не смыкались до конца. Будто сам человек внутри кокона, собрав остатки сил, раздвигал липкие канаты изнутри, не позволяя им переломить кости и раздавить плоть. Эта нелепая, невозможная мысль внезапно пронзила разум жука — и он на миг пошатнулся, словно не веря в увиденное.

И именно в этот миг по его телу ударила ледяная волна. Трость Иеронима вспыхнула сиянием руны льда, и дыхание мороза, холодное и беспощадное, пронеслось по железной паутине. Лёд мгновенно схватил лапы паука, превращая их в тяжёлые неподвижные статуи.

Иероним лишь стиснул зубы. Он понял: Йовай сделал это специально, подставился, чтобы дать ему шанс. Такой план казался ему глупым и безрассудным, но сейчас жалеть уже было поздно.

Замерзший кокон треснул. Липкость исчезла, и под напором рук Йовая ледяная оболочка разлетелась в стороны. Когда перед его глазами снова возник мир, Йовай уже знал, что делать. Он перехватил копьё, словно это было не изящное колющое оружие, а тяжёлая дубина. Прыжок — и древко обрушилось на тело паука.

Дробящий удар с гулом проломил обледеневшую паутину. Парализованное тело паука сорвалось вниз и, тяжело грохнувшись, ушло в чёрную воду впадины. В воздухе повис холодный иней, немой след прошедшей схватки. Тишина ночи, лишь медитативное журчание воды, успокаивало… пока её не разрезал злой, надрывный крик.

— Ты что творишь, Йовай?! — голос Иеронима сорвался, будто ледяной ветер прорезал тьму. — Да, кровь паука-мудреца не лучшая для рун, возможно, даже опасная… но она всё ещё ГОДИТСЯ! Ты хоть соображаешь, сколько крови мы уже потратили на этот несчастный бой?! Мы таким темпом сдохнем не от клыков чудовищ, а от того, что сами обескровим себя! Или замёрзнем, пытаясь восполнить запас!

Он со злостью ткнул тростью в сторону тёмного силуэта павшего паука:

— Мы должны были вскрыть его брюхо, выжать сокровенное, собрать в мешки! А теперь всё пропало! Если у нас останется лишь один мешок крови, я заберу его себе. Я, может, и хочу умереть… но точно не так, как последний идиот, истекая по капле собственной силой!

Иероним тяжело вздохнул, стиснув зубы.

— Ты хоть понимаешь, что выбора тут почти нет? Что, ты предлагаешь пустить на кровь Кулей?! — его глаза метнулись в темноту, будто оттуда уже могла выглянуть бледная тень. — Напоминаю: это всё ещё люди. Да, мёртвые, искажённые… но люди. И резать их ради рун — даже я на такое не готов.

— Похоже, я тебе только мешаю… — тихо выдохнул Йовай, опустив взгляд.

Иероним на секунду замер, словно врезался в невидимую стену. Слова застряли в горле, и лишь через несколько мгновений он сумел пробормотать:

— Да нет… нормально всё! — голос прозвучал чуть резче, чем он хотел. — Не забивай себе голову. Просто в следующий раз делай так, как я скажу, и будет легче.

Ответа не последовало. Тишина повисла между ними, лишь ночной ветер шевелил тени на склонах Олимпа. Снежная буря всё ещё бесновалась где-то выше, а тёмная пелена не давала разглядеть ни силуэтов, ни дороги вперёд. Продолжать подъём было слишком опасно.

— Ладно… переночуем здесь, — решился Иероним, кивая на каменные стены впадины. — Они прикроют нас от ветра. Будем надеяться, что буря утихнет к утру. Если нет… придётся идти прямо сквозь неё.

Он проверил запасы, его голос прозвучал устало и сухо, словно итог приговора:

— У нас полтора зелёных и один синий мешок у меня. У тебя — один зелёный и один синий. С таким запасом мы не можем позволить себе топтаться на месте. Иначе нам не хватит крови даже на обратный путь.

Подведя итоги, двое альпинистов улеглись прямо на холодные камни, завернувшись в плащи. Ночь прошла без происшествий — слишком тихо, слишком спокойно, будто сама гора выжидала.

Но когда рассвело, Иероним первым взглянул на небо и лишь хмуро выдохнул:

— Не повезло… буря не ушла. Похоже, придётся идти прямо в неё. Другого выхода у нас нет. Вставай, Йовай.

Они поднялись из впадины, цепляясь за шершавые, словно наждачная бумага, стены. Иероним шёл первым — его движения были отточены годами, каждый шаг и каждый захват выглядели так, будто он заранее знал, куда придётся тянуться. Он не позволял себе взглянуть вниз: даже миг сомнения мог обернуться падением. Йовай следовал за ним — лёгкий, будто тень, он не столько карабкался, сколько скользил по камню, не производя ни звука.

Едва они выбрались на гребень, как буря обрушилась на них с новой, хищной яростью. Ветер, прежде только завывавший в ущельях, теперь рвал и метал, словно пытался сбросить их обратно в бездну. Снег шёл стеной — густой, вязкий, и летел почти горизонтально, хлеща по лицам, слепя глаза. Видимость исчезла. Иероним натянул капюшон до самых глаз, и его лицо мгновенно покрылось инеем.

— Держись ближе! — крикнул он, но слова разлетелись в ледяной ревущей пустоте. Йовай оставался лишь смутным силуэтом за спиной, призрачной тенью в белой завесе.

Шаг за шагом они продвигались вперёд, будто не по твёрдой земле, а по бесконечному, ослепительно-белому ничто. Воздух был настолько плотным от снега, что каждый вдох превращался в глоток холодного тумана. Ориентиром оставались лишь редкие обрывистые выступы — знакомые Иерониму до боли в пальцах, и только память позволяла отличить тропу от гибели.

Время потеряло смысл. Мгновения превращались в часы, часы — в ледяную вечность. Уставший мозг Иеронима повторял одно и то же, будто молитву: «Смотри. Смотри. Смотри...» Он вглядывался в снежный хаос, но видел только вихрь, ветер и холод. Слева зиял отвесный обрыв. Справа — тоже. А впереди…

— Йовай! — раздался резкий, хриплый голос. — Остановись!

Иероним застыл. Он не кричал. Звук был слишком близким, словно кто-то шепнул прямо в ухо. Завывание бури почти заглушало его, и от этого звук казался ещё страшнее.

Как и предчувствовал Иероним, за голосом появились силуэты. Сквозь снежную пелену впереди вынырнули три человеческих очертания. И в тот же миг мозг выдал единственную ясную мысль: убить. Неважно кто это. Если куль — переговоры бессмысленны: чем быстрее их пронзишь, тем больше у тебя шансов выжить. Но если это люди… тем более. Те, кто решился штурмовать Олимп, атакуют сразу, стоит только увидеть чужую фигуру. Если не ударишь первым — тебя проткнут. Даже если на мгновение вообразишь, что можно заговорить, — в этих условиях люди творят такие вещи, что лучше бы их вовсе не встречать. Здесь, на высоте, откуда нет обратного пути, они готовы пожирать тела своих же спутников, лишь бы продлить собственное существование.

И всё же… несмотря на все эти факты, несмотря на то, что инстинкты ревели внутри него одно слово — бей — Иероним не смог даже поднять руку. Трости оставались в его руках, он всё ещё машинально использовал их, проверяя снег под ногами, но мысль направить их на чужаков даже не возникла. Его тело мелко дрожало, мышцы словно сковал паралич. Он прекрасно понимал: какой бы выбор ни сделал, итог один — смерть человека. Раньше он смог бы решиться. Но сейчас, когда все его силы и мысли были отданы лишь выживанию Йовая и надежде на путёвку в рай, он не имел права сознательно опуститься до греха.

— Хааа… Йовай… — выдохнул он, чувствуя, как язык словно прилипает к нёбу. — Похоже, я такой же дурак, как и ты. Сам твержу: «бей первым», а сам стою и трясусь, как осиновый лист…

Три тёмные фигуры шаг за шагом приближались сквозь бурю.

И вот, когда расстояние между ними и таинственными силуэтами сократилось до нуля, воздух разрезали три быстрых удара. Лезвия сверкнули в белой пелене, но ни одно не достигло цели — Иероним с Йоваем не были настолько неопытными, чтобы позволить себя разрубить сходу, даже врасплох. Их движения были отточены, они уклонились, парировали, — инстинкт воина сработал раньше мысли.

Нападавшие замерли. Ни крика, ни звериного рёва, ни знакомого визга кулей не последовало. Несколько секунд тянулись гулкой тишиной, пока один из силуэтов вдруг не выкрикнул:

— Стойте! Не атакуйте! Мы… люди!

Слова прозвучали так неуместно, что Иероним едва не рассмеялся. Люди? Разве это не вы только что пытались вонзить нам свои клинки? — мелькнуло у него в голове. Но вслух он ничего не сказал, лишь медленно опустил трости и поставил их концами в снег. Йовай повторил его жест.

И именно этого и ждали чужаки. В ту же секунду два силуэта сорвались с места, словно хищники, бросившиеся на добычу. Костяные клинки блеснули в свете бури и оказались у самых шеек Иеронима и Йовая. Острые лезвия, холодные, как сама смерть, коснулись кожи.

Только третий остался неподвижен. Его силуэт дрогнул, будто он до последнего не верил своим глазам.

— Эй! — раздался отчаянный голос, прорывая вой ветра. — Что вы творите?! Неужели мы пали так низко, что готовы убивать людей ради куска жалкого выживания?!

— Заткнись! — рявкнул тот, что держал лезвие у шеи Йовая. — Ты знал, чем всё кончится. У нас нет другого выбора. Каким бы способом ни пришлось — я доведу вас до ближайшей деревни. Из-за меня и так погибла половина отряда, и как командир я не позволю умереть вам!

— Командир? — в голосе третьего просквозила горечь. — Ты издеваешься? Это только наша вина, что мы не сумели правильно распорядиться ресурсами! Перестань перекладывать ответственность за свои ошибки на чужаков!

Снежная буря ревела, но перепалка этих троих звучала громче ветра. Иероним смотрел на них, и в нём не рождалось ни ненависти, ни злобы. Только жалость. Жалкие, слабые, напуганные. Они думали, что могут запугать тех, кто решился штурмовать Олимп, приставив костяной клинок к горлу.

Одного их движения хватило, чтобы Иероним понял: перед ним дети. Даже без тростей, даже в этой безысходной позе, он мог бы голыми руками переломать их оружие, раскрошить клинки по волокнам. Мог бы раздавить их мышцы, прежде чем они сами осознали, что происходит. Но он не стал.

Он лишь смотрел. И внутри него нарастало странное, холодное ощущение: не гнев — а презрение.

Закончив перебранку, силуэт с клинком у шеи Йовая снова заговорил:

— Отдавайте большую часть кровавых мешков. Меньшую можете оставить себе. Если ослушаетесь — убьём.

Иероним прекрасно понимал, что будет, если отказать. Смерть этих детей была бы пустой, бессмысленной, и пользы от неё не было бы никакой. Поэтому он молча раскрыл рюкзак и протянул синий мешок. Йовай, не споря, сделал то же самое.

Но даже после этого клинки не исчезли. Двое держали оружие до последнего, пока не прошли за их спины, лишь тогда убрали лезвия, словно опасались удара в любой миг. Третий так и остался стоять — он то ли хотел вмешаться, то ли уже не мог.

В итоге троица двинулась назад, туда, откуда недавно пришли Иероним и Йовай. Те же, не оборачиваясь, пошли вперёд. Словно ничего и не было.

Ни гнева, ни досады — лишь ледяное равнодушие. Даже Йовай, потеряв часть своих запасов, не проронил ни слова. Но уже через несколько шагов Иероним неожиданно остановился и, не оборачиваясь, бросил:

— Я беру свои слова назад. Если у нас не останется мешков... используй мои, дедок.

Глава 3

Йовай проснулся ещё до рассвета. Солнце не поднялось над вершиной, но первые лучи уже скользили по леднику, окрашивая его в молочно-розовые оттенки, будто гора дышала нежным светом. Он поднялся, накинул на плечи грубый холщовый халат, взял деревянную миску и, не думая, вышел во двор.

Воздух был прохладным, чистым, пах сеном и сырой травой, на которой ещё дрожали капли росы. Йовай прошёл мимо грядок с картофелем и капустой, свернул на тропинку, по которой ходил сотни, а может, и тысячи раз. Ноги сами знали дорогу — ему не приходилось задумываться, куда идти.

Через несколько минут он оказался у озера. Вода там всегда была спокойной, ровной, как зеркало, но сегодня её поверхность легонько дрожала, будто невидимая рука только что коснулась её. Йовай присел на корточки, зачерпнул миской и поднялся. Вода плеснула по краям, и он двинулся обратно, в голове мельком составляя план: сварить суп, покормить гусей, сходить за хворостом… Всё было до боли привычно. Он шёл, словно пустая оболочка, чьё тело механически движется, а душа застряла где-то далеко, в месте без мыслей и памяти.

Только когда он случайно взглянул в отражение, что-то изменилось. В руках у него была не вода. Край миски тёмнел, густая, вязкая жидкость колыхалась внутри. Кровь.

Мир качнулся, и Йовай почувствовал, как земля уходит из-под ног. Озеро больше не отражало небо — оно само превратилось в одну огромную чашу, доверху наполненную кровью. Красная гладь пульсировала, словно живая, и из глубины то и дело всплывали тела. Они не были изуродованы или рассечены, но были мертвы. Они плавно, словно в замедленном танце, кружились и медленно тянулись к узкому проливу, где вода стекала в реку.

Их лица Йовай знал. Каждое. Воина, с которым он когда-то сошёлся в дуэли. Священника, вставшего у него на пути, когда он выбрал тропу насилия. Девочку, что оказалась рядом в тот миг, когда он потерял контроль. Их глаза были открыты, но пусты, их выражения — спокойны. Живыми они были ярче, сильнее, прекраснее. Здесь же — лишь безмолвные улики его грехов.

Все они плыли к реке. А в конце её, там, где поток ускорялся, Йовай увидел завесу — белую, сияющую так ярко, что пришлось прищуриться, закрыть ладонью глаза. Свет исходил из неё, как дыхание самого неба. Он знал без слов: это врата, и за ними рай. Там были те, чьи души остались чистыми.

Созерцая этот ужас, Йовай понимал: он не может ничего изменить. Такова его участь — человека, переступившего грань добра. Его руки дрожали, и из миски хлестала кровь его жертв, та самая кровь, что ещё мгновение назад он бережно зачерпывал. Кожа на лице побледнела, тело окаменело, будто сама земля удерживала его на месте. Ему чудилось, что кровь вытекает уже не из миски, а из него самого, с каждым ударом сердца утекая в огромную реку из багровых вод.

Это не могло продолжаться вечно. Миска выскользнула из его пальцев, и Йовай, словно безумец, сорвался с места. Он бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, врезаясь в ветви. Воздух хлестал по лицу, но это был не ветер — это был шёпот. Он слышал имена. Имена тех, чьи тела плыли по кровавому озеру. Тех, чьи лица он видел и тщетно пытался забыть.

Лес, ещё недавно тихий и родной, превратился в живой кошмар. Каждое дерево, каждая тень обернулись обвинением. Корни, скрюченные и уродливые, напоминали ему руки, которые он когда-то ломал. В каждом сучке мерещилась сломанная шея, в каждом изгибе ветвей — переломанные кости. Деревья тянулись к нему когтистыми пальцами, будто сами мёртвые взывали о возмездии.

Под ногами мягкий, влажный мох вдруг обернулся лицом. Лицом воина, которого он когда-то убил. Оно было таким же бледным, как в день смерти. Губы расплылись в шепоте: — Ты был так силён… почему же не остановился?

С каждым шагом Йовай будто снова шёл по полю битвы. В его ушах раздавался смех — тот самый, что однажды наполнил зал, когда он вырезал целый город. Слышался и детский плач — голос девочки, оказавшейся в тот миг рядом, когда он потерял контроль. Звонкий, чистый, невинный — и вместе с тем страшнее любого крика.

Он споткнулся и рухнул лицом в землю. Рука легла на сухой лист — и тот окрасился кровью. Его собственной. Алые капли сочились из порезов и ран, впитывались в почву, которую он когда-то осквернил чужой болью. Лес тянулся бесконечным лабиринтом, наполненным мёртвыми, и каждый новый поворот был напоминанием о содеянном.

Он поднял взгляд на собственные руки — и увидел, как они по-прежнему трясутся. Но это был не холод и не усталость. Это был страх. Страх перед самим собой. Йовай попытался подняться, но ноги отказывались слушаться, тело обмякло, лишившись воли. Он больше не мог. Не мог убежать от вины. Не мог спрятаться от прошлого.

Он рухнул обратно, обхватив себя руками. И тогда лица — холодные, мёртвые, бесстрастные — сомкнулись вокруг него, заполняя всё поле зрения.

Он не мог бежать. Он никогда не сможет убежать.

Но если ему не дано убежать, то остаётся лишь одно — принять плату за содеянное. Совершить что-то равноценное его греху, лишь тогда он сможет надеяться выжить в следующий раз. Мысль о том, что простое лежание на земле не искупит вины, толкнула его перевернуться на живот. С усилием, опираясь на дрожащие руки, он пополз вперёд.

Его тело тянулось по земле, словно дождевой червь, медленно и мучительно. Каждый корень, что встречался на пути, был похож на кость человеческой ноги, за которую он когда-то цеплялся своей жестокостью. Они скреблись по его коже, не пуская дальше. Кустарники с тонкими веточками превращались в детские руки, тянувшиеся к нему, умоляя не идти вперёд. А свет солнца, свет тех беззаботных дней, когда он ещё не осознавал всю тяжесть своей вины, слепил глаза и преграждал путь.

И всё же Йовай продолжал ползти. Он двигался, срывая ногтями землю, пока перед ним не показался его дом. Но и там он не остановился. Сердце знало: сейчас не время тратить силы на иллюзию привязанности, на воспоминания, к которым он больше не имеет права.

Возле двери стояла новая трость. Он схватил её, словно спасительную кость, и поднялся, опираясь на дрожащий позвоночник, будто сама жизнь держалась только на этой опоре. Не задерживаясь ни на мгновение, он направился дальше. К школе. К единственному месту, где ещё оставался шанс хоть немного исправить себя.

Шаг за шагом он приближался к месту, где некогда проходила большая часть его дней. Пройдя через ворота школы, Йовай даже не задержал взгляда на их сломанные створки. Деревянные доски, сорванные с петель, покачивались на ветру, но ему было всё равно. Так же безразлично он отнёсся и к глухим звукам, доносившимся из тёмных коридоров здания: стоны ли это, скрип ли камня, или шёпот чьих-то голосов — он не стал вслушиваться.

Его шаги вели только к одному месту — к статуе. Она стояла в глубине двора, полузабытая, покрытая трещинами и мхом. Трудно было понять, кого она изображала. То ли человека, но с лицом, изуродованным так, будто на одной голове выросло сразу несколько пар ртов и носов, то ли чудовище из детских кошмаров, что приходит к детям во сне.

И всё же, несмотря на уродливый, отталкивающий вид, Йовай остановился перед ней с почтением. Его пальцы осторожно коснулись холодного камня, как если бы это было святое изображение. Для него эта статуя была не ужасом, а напоминанием: о вине, о пути, который нельзя больше свернуть, и о надежде, что даже в искажённом облике может скрываться истина.

Но эта статуя не изображала никого конкретного. Это не был ни бог, ни святой, ни герой из прошлого. Её облик рождался не вдохновением, а нуждой. У Йовая просто не хватило бы денег воздвигнуть памятник каждому из тех, кого он считал выше себя по пониманию этого мира. А выбрать только одного — значило бы оскорбить остальных. И потому в одном каменном изваянии он попытался соединить сразу многих: их черты наложились друг на друга, смешались, превратились в гротескный лик, в котором трудно было различить человека.

Йовай остановился перед статуей и поднял взгляд. Его губы шевелились беззвучно, но в голове звучал голос, будто он обращался к тем, кого не мог назвать по имени:

— Как бы долго я ни думал… как бы ни пытался постичь ту истину, что вы все уже обрели, я всё время спотыкаюсь. Я не знаю, как отпустить то, что сделал. Я не знаю, что нужно, чтобы меня простили. Чтобы встать рядом с вами, в одни ряды, я должен отрешиться от всего, что держит меня в этом мире. Но бесчисленные жертвы не дают забыть о себе. Их тени всегда рядом. Чтобы забыть их, я должен обрести искупление. Но как? Как мне найти это искупление?..

Он поднял глаза к небу, затянутому серыми облаками, и продолжил уже громче, почти с отчаянием:

— Все вы смогли разгадать загадку, пройти свой лабиринт грехов и выйти к свету. Но что делать мне? Что делать, если мой лабиринт настолько огромен, что даже лучи света не достигают его глубин? Как мне отпустить вину за убийства, если чтобы её отпустить, я сначала должен искупить её, но чтобы искупить, я должен отпустить?

Йовай погрузился в молчание. Его взгляд оставался прикованным к статуе, губы беззвучно шевелились, но мыслей в голове будто не было. Всё вокруг застыло — холодный воздух, шорох ветвей, даже мерцающий свет над головой.

И вдруг тишину прорезал голос со стороны здания школы:

— Эй, мужик в чёрном! Да, тебе говорю!

Йовай не обернулся. Он не услышал, или сделал вид, что не слышит. Его мысли продолжали течь, будто чужие слова проходили сквозь него, не оставляя следа.

— Я задаюсь этим вопросом каждый день, но ответа я так и не смог получить, я думаю что и вы также, исходя из моего мнения “запертого”, пытались найти ответ, проклиная других людей, что достигли вашего титула раньше. Что несмотря на то что они уже получили истину, они не могут дать её вам, что несмотря на то что прозрев, они захотели поведать истину всем, но то что они говорят больше похоже на плохой анекдот.

— Хватит меня игнорировать! — крик стал ближе, грубее, резче. — Я вызываю тебя на бой! Через пять секунд атакую, даже если ты не примешь вызов!

Но Йовай оставался недвижим, словно не он стоял здесь, а его тень. Он продолжал говорить — не вслух, а куда-то вглубь себя, туда, где боль и вина смешались с поиском ответа:

— Но задаваясь этим вопросом, я сам задаю себе другой вопрос, а разве есть вообще ответ? Что если ответа просто нет, или ответ это путь через который ты прошёл? Если ответ это просто метафора на твою жизнь, на твои поступки. Что если всё что я знаю было лишь поверхностным описанием?

Как и обещал голос, ровно через пять секунд клинок сорвался с места. Лезвие метнулось к шее Йовая — стремительное, точное, как молния. Но вместо того чтобы отшатнуться или выставить защиту, Йовай лишь поднял руку. Простое движение, словно он хотел прикрыть глаза от солнца.

Металл с гулким звоном встретил перчатку и замер. На миг показалось, что клинок выдержит. Но тут же, словно сухая ветка, он треснул пополам и осыпался на землю.

— Хах… видите? — Йовай чуть склонил голову, его голос звучал тихо, но в этой тишине каждый слог резал ухо. — Похоже, даже если я думаю, что отпустил свой путь меча, моё тело так не считает. Я ведь всего лишь хотел поднять руку, солнце било в глаза, мешало разглядеть ваши лица. Сделал привычное движение — и случайно сломал клинок. Ну разве это не смешно? …Нет. Не смешно.

— Ч-что?.. — выдохнул мужчина, сжимая в руках обломок меча. В его глазах отражался не страх, а ошарашенность, граничащая с бессилием.

— Именно поэтому я не нахожу ответа, да? — произнёс Йовай, словно разговаривая не с людьми вокруг, а с самим небом. Его слова тонули в пустоте, и ответа не последовало.

— В момент, когда мой клинок коснулся твоей руки… — заговорил мужчина, его голос дрожал, но в нём ещё теплилась упрямая логика. — Лезвие задело кожу. Кровь коснулась перчатки. Это активировало руну воды… вот почему меч раскололся!

Он тяжело выдохнул, сжал кулаки и резко вскинул голову. — Я признаю твою победу… — пауза, глаза полыхнули странной смесью ярости и азарта. — Но не думай, что это конец! Я вернусь. Я не бегу… мне просто нужно новое оружие. Так что сиди и жди, пока я не брошу тебе новый вызов!

— Я не думаю, что успею найти ответ до того момента, как умру, — тихо произнёс Йовай, будто не к собеседнику, а в пустоту. — Ведь даже несмотря на то, что я давно оставил поединки, закрыл все дороги к прошлому… мой меч заржавел и был перекован в лопату. Но судьба всё равно снова и снова подбрасывает мне бойцов. Неужели я чего-то не понимаю?..

Он замолчал, будто разговаривал не с миром, а с кем-то в глубине своей головы. Его взгляд упал на железное лезвие, валявшееся у ног. Но оно не отражало света, не сияло сталью. Йовай видел в нём пустоту.

— С тех пор как я всё это бросил, я перестал замечать многие вещи, что напоминали о тех временах, — продолжал он спокойно. — И, наверное, это даже к лучшему. Ведь в редкие мгновения, когда картинка прошлого всё же всплывает… в моей голове словно просыпается маленький человечек, который настойчиво указывает мне на неё.

В этот миг лезвие блеснуло — всего на секунду, вновь обретя свой истинный вид. Йовай даже не моргнул: одним стремительным движением он обрушил удар и раскрошил сталь до такой степени, что от неё не осталось ничего. Ни обломков, ни образа. Даже воспоминание не успело подняться на поверхность.

Прошли месяцы. Зимний холод давно растворился в памяти, весна отзвенела птичьими голосами и запахом сырой земли, а теперь уже и она уступила место лету — тёплому, неторопливому, словно специально созданному для того, чтобы тянуть время.

Школьный двор, когда-то унылый и запылённый, ожил. Высокая трава, которую Йовай так и не решился подстричь, мягким ковром покрывала землю и пахла солнцем и сеном. Деревья, ещё недавно жалкие голые скелеты, теперь раскинули кроны, отбрасывая кружевные тени на пыльные дорожки. Йовай сидел в одной из этих теней. Он не читал и не медитировал. Просто смотрел.

В траве, прямо у его ног, муравей тащил сухой лист — огромный, будто целое дерево в сравнении с его телом. Лист дрожал и путался в стеблях, но муравей упрямо полз вперёд, не сдавался. Йовай машинально протянул руку, будто хотел убрать препятствие, но остановился. Каждый должен пройти свой путь сам.

Он заметил незнакомца не сразу — сначала ощутил, как чья-то тень закрыла последние солнечные лучи. Поднял глаза и увидел мужчину. Высокий, с плечами, будто высеченными из камня. Лицо обветренное, грубое, а взгляд холоден и пуст — такой бывает у тех, кто видел слишком многое и слишком давно перестал удивляться.

— Эй, Йовай… не против выпить чашку чая? — произнёс незнакомец низким голосом.

Йовай взглянул на незнакомца — и на миг показалось, что его глаза провалились в бездонную тьму. В них мелькнули сотни лиц: мёртвые и живые, искажённые в криках, забытые и те, кого он пытался стереть из памяти. Чтобы не утонуть в этом, Йовай резко опустил взгляд и, не сказав ни слова, развернулся к дому.

Шаги позади были тяжёлыми и уверенными. Мужчина шёл следом, и Йовай чувствовал его присутствие так, будто кто-то холодной рукой держал его за спину.

— Ты узнал меня, — произнёс незнакомец, нарушая тишину. Голос звучал спокойно, но в нём было что-то чужое, отдалённое, будто говорил не он сам, а кто-то сквозь него. — Я не думал, что нам ещё предстоит встретиться.

Йовай продолжал идти. Он не хотел отвечать. Он не хотел слышать. Всё, что ему нужно — вернуться домой, заварить чай, спрятаться в его паре. Но даже эта мысль была зыбкой — потому что дом впереди то ли исчезал, то ли превращался в руины.

— Забавно, — продолжил мужчина. — Ты никогда не был разговорчивым. Но тогда… ты был другим. Словно нёс на плечах гору. А теперь будто сбросил её. Только тень осталась.

Йовай остановился. Мир вокруг зашумел, деревья на миг показались толпой людей, склоняющих головы и шепчущих. Он сжал кулаки, но не обернулся.

— Думаешь, если изменишь облик, изменишь и себя? — спросил мужчина.

В этот момент Йовай резко развернулся. Его глаза встретились с глазами незнакомца — и в них отражалась не просто ярость, но и боль, и что-то большее, чем человек мог вынести.

— Я не пытаюсь измениться, — прохрипел он. — Я пытаюсь забыть.

И снова пошёл вперёд. Мир вокруг на мгновение вернулся в норму: обычная деревня, старые дома, люди, спокойно занятые своими делами. Но Йовай видел другое — стены домов, вымазанные кровью, окна, из которых смотрели лица тех, кого он убил. Для всех остальных всё оставалось мирным. Для него же каждая тень была бурей.

Незнакомец шёл следом, и больше они не обменялись ни словом.

Придя домой, как и предложил незнакомец, они решили выпить чаю. В гостиной тот неторопливо достал из своей сумки две простые чашки и глиняный чайник, поставил их на стол, будто был здесь не в первый раз. Йовай же в это время принёс из кухни миску с горячей водой, созданной им недавно с помощью рун. Пар от неё клубился и расползался по комнате, смешиваясь с запахом пыли и старого дерева.

Передав миску незнакомцу, Йовай сел напротив, стараясь не смотреть на чайник. Вся эта сцена выглядела до странного привычной, словно ничего странного между ними прежде не происходило. Будто их прежнего разговора вовсе не было. Будто не было и той боли, которую он только что ощутил.

На самом деле всё происходящее было лишь тонкой плёнкой поверх того, что творилось внутри. В голове Йовая снова вспыхнули бесполезные, навязчивые воспоминания — они мешали видеть в госте просто человека. Он утонул в них на секунду, и только когда незнакомец закончил раскладывать чай, вернулся в реальность.

Йовай надеялся, что тот сам разольёт напиток. Но незнакомец лишь откинулся на спинку стула и молча ждал. Его взгляд был спокойным, будто это Йовай должен сделать первый шаг.

Ему пришлось взять чайник самому. Пальцы коснулись горячей ручки, и в ту же секунду — словно назло — в голове взорвалась очередная вспышка. Перед глазами пронеслись чужие лица, обожжённые паром, крики тех, кому он когда-то подавал чашу не с чаем, а с кровью. Йовай замер, едва не уронив чайник, и только усилием воли заставил себя остаться здесь, в настоящем.

Но собравшись с силами, он всё же позволил себе взглянуть на чайник — и пожалел об этом мгновенно. Красно-багровые узоры, которыми был расписан его бок, дрогнули в глазах Йовая, сплавились в живую, пульсирующую плоть. Это были не узоры — это были глаза. Сотни глаз, безмолвных и уставившихся прямо на него.

Зелёный чай, что секунду назад был всего лишь настоем, начал густеть. Его цвет медленно потемнел, переливаясь болотной зеленью, а затем полностью обратился в густую багровую жидкость, заполняя внутренности чайника кровью. Вместо успокаивающего аромата трав комнату разорвал удушающий запах ржавчины и железа.

Запах бил в ноздри, забивая лёгкие, и каждое дыхание превращалось в мучение. Йовай попытался отвести взгляд, но было поздно. Язык прилип к нёбу, а во рту разлился вкус окислившегося металла. Слюна исчезла — вместо неё рот наполнила тягучая, вязкая субстанция, будто сама кровь поднималась изнутри, лишая его возможности даже проглотить.

Тело отказалось слушаться. Руки задрожали, стали ватными, и пальцы ослабли. Чайник выскользнул из ладоней. Гулкий звон разорвал тишину, и посуда разлетелась на сотни осколков, разметав по полу брызги ещё недавно зелёного чая, который теперь Йоваю виделся кровью.

Он остался сидеть, сжатый этим кошмаром, не в силах даже отвести взгляд от багровых лужиц, растекающихся по полу. Его дрожь становилась всё сильнее, будто каждое движение превращалось в судорогу.

И только его гость, словно не замечая происходящего, не сказал ни слова. С полной невозмутимостью он достал из рюкзака новый чайник, поставил его на стол и так же спокойно начал заваривать свежую порцию чая, будто бы ничего не произошло.

— Как видишь, я был готов к этому, — произнёс его собеседник, спокойно дожидаясь, пока чай заварится вновь.

Йовай смотрел на него и не понимал. Он видел этого человека впервые: в деревне его не встречал, в прошлом — не помнил. Всё, что произошло на улице, было лишь наваждением, вспышкой собственных воспоминаний. Но незнакомец говорил так, будто их связывала старая история, будто он уже знал Йовая и ждал от него ответа.

Тишина тянулась вязкой паузой. Лишь треск дерева в печи и тихое бульканье чайника нарушали её, пока незнакомец не поднял руки и неторопливо не начал разливать чай. Движения его были размеренными, почти ритуальными, и в этом была какая-то странная торжественность. Когда чашки оказались на столе, он заговорил вновь: — Ну что, — произнёс он негромко, почти ласково, — ты ведь хотел что-то сказать, Йовай? Я слушаю.

«Что он говорит?..» — пронеслось в голове Йовая. Он лихорадочно перебирал воспоминания, лица, сцены — но в них не находилось места этому человеку. Пустота. Тогда оставалась только одна мысль: незваный гость пришёл за боем.

Эта догадка обожгла. Йовай понимал, что не имеет права молчать. Даже если каждое слово отдавалось болью, даже если сама речь была для него испытанием, он не мог проигнорировать человека, который приложил столько сил ради того, чтобы сразиться с ним.

Йовай глубоко вдохнул, словно черпая силы из самого воздуха, и произнёс:

— Прежде родилось имя храма обузданных данных и завтрашний день, полный невзгод. Собрав все эти идеи воедино, получишь ты то, что хотел. — загадкой ответил Йовай.

После этого незнакомец не сказал ни слова. Выпив чай, они вместе вышли из дома. Йовай проводил его взглядом и, не прощаясь, удалился обратно в школу. Внутри себя он уже просил прощения — заранее, за то, что собирался сделать завтра.

Школа встретила его тишиной и пустотой. Йовай неторопливым, привычным шагом обошёл все классы, словно совершал древний ритуал. Его ладони скользили по холодным деревянным партам, пальцы касались выщербленных досок пола. Он не искал взглядом трещины, не обращал внимания на пыль — он просто ощущал каждую неровность, словно все эти изъяны были частицами его собственной души.

Затем он прошёл в тренировочный зал. Взял старую тряпку, насквозь пропитанную временем, и начал вытирать пол. Медленно, тщательно, словно вытирая не грязь, а следы крови, пролитой в прошлых боях. Каждый взмах руки был признанием вины, каждое движение — попыткой стереть прошлое. Словно очищая зал, он очищал самого себя.

Солнце клонится к закату. Школа, что днём казалась мрачной и заброшенной, теперь наполняется тёплым, багряным светом. Через окна проникают лучи, окрашивая стекло в алый оттенок, и в этом отражении Йоваю мерещатся лица. Лица тех, кто когда-то учился здесь. Лица, приходившие к нему в кошмарах. Сегодня они не кричали и не осуждали — они лишь смотрели с тихой надеждой, будто ждали, что завтра он, наконец, искупит свою вину.

Когда небо потемнело, Йовай вышел во двор. Его шаги привели его к статуе. Её уродливый, искажённый лик когда-то вызывал у него страх, но теперь в этой мерзости он увидел родство. Он опустился на колени перед ней. И впервые за долгое время в его груди не было ужаса. Лишь смирение. Он знал, что должен сделать завтра, и был готов принять любую плату.

Холодная ночь тянулась бесконечно. Звёзды мерцали над головой, но Йовай их не видел. Его взгляд был устремлён внутрь, в глубину самого себя. В груди горела одна мысль: цель, надежда на искупление, которое он мог заслужить лишь ценой собственной судьбы.

Первые лучи рассвета коснулись двора. Холодный утренний ветер ударил в лицо, словно будя его. Йовай поднялся. Тело не дрожало, ноги были твёрдыми, взгляд — прямым. В нём больше не осталось ни страха, ни сомнений.

Он взял деревянную трость, стоявшую у него дома, и отправился к месту, где когда-то встретился с тем человеком. На нём не было ни брони, ни мешков с кровью, ничего, что могло бы дать преимущество в бою. Лишь старые перчатки, скрывавшие его тайну.

Он знал: тот, кто ждал его там, уже всё понимал. Знал, что их встреча неизбежна. И когда они сойдутся лицом к лицу — один из них примет свою судьбу.

И вот, переступив порог знакомого школьного двора, Йовай заметил фигуру, стоящую у входа. Незнакомец уже ждал его. В правой руке он держал узкое, вытянутое оружие — палку для быстрых и смертельно точных уколов. В левой — простую трость, почти такую же, как та, что поддерживала самого Йовая.

Йовай остановился, сжал пальцы на рукояти своей трости… и с глухим стуком бросил её в сторону. Дерево ударилось о землю, и звук этот, гулкий и сухой, словно стал началом обряда. Сделав шаг вперёд, он вышел на круговой узор каменной дорожки, ведущей к дверям школы. Незнакомец ответил тем же, сделав шаг на узор. Так начался их бой.

Многие, наблюдавшие со стороны, могли бы подумать, что схватка сильных бойцов закончится в считанные секунды. Но этого не произошло. Два противника застынули, словно каменные изваяния, их взгляды сцепились, и между ними натянулась невидимая струна напряжения. Казалось, сама земля ждала, кто первым нарушит равновесие.

И вот — враг рванул вперёд. Его шаги были быстры и отточены, наконечник оружия метнулся прямо к горлу Йовая, готовый пронзить его и лишить жизни одним движением. Но Йовай не отступил. Он даже не попытался защититься. Ведь именно ради этого он пришёл — чтобы испытать себя, чтобы окончательно бросить путь меча. Его победой станет не удар, а выдержка. Если он сумеет выстоять, не подняв руки на врага, это и будет его искуплением.

Острие вспыхнуло в воздухе, как молния, и в следующее мгновение уже должно было разорвать его горло. Но… этого не произошло.

Люди, что наблюдали за поединком, застыли в изумлении. Дуэлянт, что шёл на Йовая, остановился. Застыл в считанных сантиметрах от цели. И Йовай — он тоже не понял, что произошло. Но удивило его вовсе не это.

Но удивление быстро сошло на нет. В голове Йовая вспыхнула одна единственная, холодная мысль: «На что я вообще рассчитывал?»

Никто — ни наблюдатели, ни сам противник — не мог понять того, что произошло бы, если бы враг не остановился. Но Йовай знал. За мгновение до того, как острие коснулось бы его кожи, он уже разворачивал бы шею врага на сто восемьдесят градусов. Одним резким, безжалостным движением. Мгновенная смерть.

«Почему?.. Почему, как бы я ни пытался, я не могу измениться? В чём причина того, что я продолжаю убивать — даже когда не хочу?»

— Ты ведь понимаешь… если бы я не остановил удар, ты уже был бы трупом? — спокойно произнёс незнакомец, его клинок всё ещё застыл в миллиметре от горла Йовая. Но слова не достигли сознания.

«Зачем я отринул меч, если всё равно не способен контролировать себя? Зачем мне дают выбор, если каким бы он ни был — он приводит к тому же? Всегда… к одному и тому же…»

— Неужели для тебя отказ от боя важнее самой жизни? — в голосе незнакомца прорезалась сдавленная острота. — Какой в этом смысл? Ради чего рисковать всем, лишь потому что ты не хочешь сражаться?

«Зачем я пытаюсь избежать поединка, если всё равно оказываюсь в его центре? Почему, стремясь забыть, сам выбираю пути, что снова приводят к началу? Неужели моё колесо не может быть разрушено?..»

— Хорошо… если ты не желаешь сражаться, тогда хотя бы стань моим учителем! — выкрикнул Незнакомец, рухнув на колени. — Позволь мне познать себя хотя бы так!

«Не может быть… не может быть, чтобы всё, что я сделал до этого момента, оказалось напрасным. Я обязан найти ответ! Мне нужно начать сначала… вернуться туда, где всё началось. Найти ту точку — начало и конца моего пути. Вспомни… вспомни, с чего всё началось…»

Но вместо ответа память Йовая рвала его на части, подсовывая лишь картины резни. Кровь, стекающая по клинкам. Лица, искажённые ужасом. Крики, что сливались в гул, как вечно раскалённый колокол.

«Нет… нет, почему так? Почему каждый раз, когда я пытаюсь дотянуться хотя бы до одного нужного воспоминания — я вижу лишь это? Что происходит с моим телом? Почему оно никогда меня не слушается?..»

Он сжал виски, пытаясь удержать мысль, будто выскальзывающую из пальцев. «Соберись! Всего лишь нужно представить лес… да, лес! Журчание реки… реки, что протекала рядом с моей деревней…»

И вот, словно кто-то щёлкнул пальцами, Йовай провалился в прошлое.

Его маленькие, худые ноги неслись по лесной тропе, то спотыкаясь, то едва удерживаясь на корнях. Каждый шаг отзывался огнём в икрах, каждый вдох жёг лёгкие, будто он глотал угли. Но остановиться было невозможно. За спиной тянулось что-то бесформенное — без глаз, без голоса, но настолько близкое, что казалось: ещё мгновение, и оно сомкнёт пальцы на его плече.

Лес, который днём был домом, другом, превращался в жуткий лабиринт. Стволы деревьев вытягивались в уродливые силуэты, похожие на скрюченные руки, готовые схватить и сломать. Ветви хлестали по лицу, рвали одежду, впивались в кожу, но боли он почти не чувствовал — всё заглушало одно желание: бежать.

Ветер шептал не листьями, а голосами. Они звали его по имени, тянули, подзадоривали, а затем срывались на звериное рычание, как будто стая голодных хищников гнала его к пропасти. Сердце колотилось так яростно, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди и упадёт на землю. Он не знал, кто или что гналось за ним, но понимал одно: остановка — это смерть. Остановка — значит никогда больше не увидеть мать, её усталые, но добрые глаза. Не услышать смех друзей у игровой площадки. Не вернуться в свою тёплую кровать, не вдохнуть запах пирога, который так любил. И это знание было страшнее, чем любой монстр во мраке.

Он мчался, пока впереди не вырос холм — единственный знакомый ориентир среди кошмара. Ноги уже налились свинцом, дыхание сбивалось в хрип, но он бросил последние силы на подъём. Пальцы срывались, царапая корни и острые камни, ногти ломались, кровь капала на землю, но он цеплялся за каждый выступ. Несколько раз он скатывался вниз, но снова и снова карабкался вверх, будто его тянула невидимая сила.

И вот — под ногами исчез подъём. Он оказался на вершине.

Силы тут же покинули его. Он упал на землю, тяжело хватая ртом воздух. Тело дрожало, словно его всё ещё гнали. Несколько долгих минут он лежал неподвижно, пока не осмелился поднять голову.

И увидел небо.

Огромное, бескрайнее, чёрное — но не пустое. Тысячи и тысячи звёзд сияли так ярко, что казалось, каждая готова упасть прямо в ладонь. Белая полоса Млечного Пути тянулась от края до края, переливалась, как река света. Звёзды мерцали, меняя оттенки: холодный голубой, мягкий золотой, огненно-красный, фиолетовый, почти чёрный.

И в этот миг весь ужас исчез. Шёпот, бег, страх — всё растворилось. Осталось только чувство безграничного удивления. Йовай протянул руку к небу, дрожащими пальцами, будто хотел коснуться этих далёких огней. И впервые за весь кошмар его сердце замерло — не от страха, а от покоя.

Но стоило только красоте поселиться в его разуме, как всё рухнуло. Звёздное небо, бескрайнее и завораживающее, вдруг начало сжиматься, будто кто-то стягивал полотно мира в тугой узел. Края картины обрезались, сияние угасало, и вместо бесконечного покоя над ним снова проступала привычная жестокость — его собственная, неотступная тень.

“Опять… и здесь я не нашёл ответа. Если бы это воспоминание продлилось хотя бы ещё миг, я бы узнал — от кого я бежал? Почему бросил деревню, понимая, что назад дороги уже не будет? Почему знал, что люди там погибнут? Но… разве хоть кто-то погиб тогда?”

Йовай пытался ухватиться за образы, но они рассыпались, как пепел в руках. Что случилось в тот день, он уже не мог вспомнить — и времени на это больше не оставалось.

— Идиот! — сорвался Незнакомец, сжав кулаки до побелевших костяшек. — Сколько крови ты пролил ради этой атаки?!

Израненный мужчина едва заметно усмехнулся, тяжело переводя дыхание: — Литра два… может, больше… сам уже не считал.

Эти слова словно ударили Йовая в грудь, возвращая его из размышлений. Он не мог позволить, чтобы ещё один человек умер рядом с ним, когда в его силах было вырвать его из рук смерти.

Он действовал быстрее, чем позволяла его возрастная оболочка. Никто из окружающих даже не успел понять, что делает этот дряхлый старик. Йовай резко прикусил вену на левой руке, и алая струя крови хлынула наружу. В тот же миг он активировал водную руну, направив живую влагу в тело умирающего. Его кровь вливалась в чужие вены, смешиваясь, вытесняя смерть.

— Возможно, ты и стар, — прохрипел мужчина, чувствуя, как тепло возвращается в его конечности, — но, похоже, всё ещё способен на большее, чем я думал.

После того дня Йовай стал всё чаще встречать этих двоих. Позже он узнал их имена: тот, кто первым бросил ему вызов, — Иероним; а тот, чью жизнь он тогда спас — Талант. Иероним задержался в деревне дольше, чем планировал: ему было любопытно — почему человек с такой силой отказался от меча, зачем он ушёл с пути. Талант же, как ни странно, стал учеником Иеронима в обращении с клинком, а сам Иероним в свою очередь подсматривал за способностями Таланта и впитывал азы магии, которыми тот владел.

Месяцы текли тихо. Однажды, поздним вечером, Йовай, как обычно, сидел у статуи и молча молился — не словами, а делом: его пальцы скользили по холодному камню, дыхание ровно и монотонно уходило в ночь. В этот момент к нему подошёл Иероним.

— Эй, дедок, — заговорил он прямо и бесцеремонно, — знаешь, я всё никак не могу тебя понять. Ты силён — я вижу это теперь лучше, чем в тот день. Если б тогда ты захотел биться всерьёз, я бы уже был мёртв. Но несмотря на это, ты пытаешься выглядеть слабым, делаешь вид, что не тратил жизнь на путь меча.

На этот раз Йовай не замкнулся в себе. Он не утонул в трусости воспоминаний; он слушал, но говорить не мог — слова застревали у него в груди. Иероним не стал уступать молчанию:

— Но самое главное в этом — слово «пытаешься». Ты думаешь, я не замечаю, что ты хотел меня убить? Даже притворяясь слабым, даже тогда, когда вроде бы не хочешь сражаться, я чувствую в каждом твоём движении намерение убить меня.

В воздухе повисла острая тишина: вокруг скрипели ветви, где-то вдалеке завыл холодный ветер. Йовай смотрел на Иеронима и вглядывался в его лицо — в эти резко очерченные линии, в ту уверенную жесткость, с которой тот говорил. Внутри Йовая что-то дернулось, но наружу вырваться словам не давало ни тело, ни совесть, ни память. Только молчание да холодный камень под коленями — и поздний сумрак, который наблюдал за ними обоими.

«Неужели это настолько заметно?.. Что именно выдаёт меня?» — только эти вопросы крутились в сознании Йовая, но он не решался произнести их вслух.

— Смотря на тебя, дедок, — начал Иероним, голосом тяжёлым, будто бросал вызов самим словам, — я всё яснее понимаю, насколько же ты несчастен. Но это не даёт тебе права прожигать свою жизнь вот так, в пустоту. Ты правда думаешь, я не вижу, что творится у тебя в голове?

Он шагнул ближе, почти нависая:

— Думаешь, я не замечаю, как тебе тяжело уже от самого моего присутствия? Как тебе трудно справляться даже с самыми простыми вещами — вроде того, чтобы сходить за водой? Думаешь, я не чувствую, как тебе почти невозможно говорить с людьми, даже когда ты этого хочешь? Ты всерьёз веришь, что люди не догадываются, почему ты ведёшь себя так, как ведёшь?

Иероним усмехнулся, но в его голосе не было веселья — лишь холодное обнажение истины:

— Всё это написано у тебя на лице. Вина за тех, кого ты убил. Вина за тех, кого не спас. За то, что сделал. И за то, чего не сделал. За то, что мог поступить иначе… но не поступил. Вина за всю твою жизнь.

Он сделал паузу, и Йовай едва заметно вздрогнул.

— Но больше всего меня поражает другое. — Иероним наклонил голову, прищурив глаза. — Ты раз за разом возвращаешься к этим дилетантам, к этим пустышкам, к отбросам без искры таланта. Они умерли — и всё. Так почему тебя гложет их мнение? Почему для тебя это важно?

Его слова стали жестче, резче, как удары ножом:

— Кому какое дело до тех, кто мёртв? Только не вздумай шептать себе: «у них ведь была семья…» И что?! Что с того?! Какая разница, что у ничтожества осталась семья?

— Представляешь, — начал Иероним тихо, почти разговаривая сам с собой, — у животных тоже есть семьи. И что? Это не останавливает их от убийств. Не мешает матери-волчице растерзать слабого щенка, чтобы прокормить остальных. Не мешает самцу растоптать детёныша ради собственного удовольствия. Жизнь не устроена по поэтическим законам — она жестока.

Он говорил ровно, почти научно, перечисляя мироздание как диаграмму, но с каждым новым примером голос становился крупнее, грубее:

— Это не мешает правителям женить детей ради политической сделки. Это не мешает голодным родителям продавать детей в рабство за кусок хлеба. Это не мешает людоедам внутреннего закона бросить дитя в жернова войны «ради будущего». Люди посылают своих же кровинушек на смерть, словно это только статистика в отчёте.

Слова Иеронима начали переводиться в плоть: сначала образно — затем — в прямую плотскую метафору. Речь становилась всё кровавее, будто сами примеры подливались в чашу его гнева:

— Люди рубят детей ради выгоды. Отправляют их в битвы, где они становятся ходячими трупами. Палачи стоят и отрезают головы, зная, что под мечом может оказаться даже их мать — и всё равно бьют. И знаешь что? — он сделал шаг ближе, зубы слегка сверкнули в ночи, — ничто из этого не мешает мне взять меч. Ничто не мешает мне пройтись по этой деревне и вырезать её, как сорняк. Сейчас я могу — и, если захочу, я отрублю тебе голову этим же клинком.

В словах уже не оставалось отстранённости: они звенели металлoм, пахли железом. Иероним говорил всё быстрее, горячее — и в их жаре проскальзывала угроза, не скрываемая никакими эвфемизмами.

— Единственное, — его голос сузился, стал будто холодным лезвием, — что действительно останавливает людей от бездумного разрушения — это закон. Без него всё, что я перечислил, стало бы позволенным. Я сделал бы это, если бы мне разрешили. И вот в чём парадокс: ты винишь себя за то, что тебе, старику, разрешили жить и остаться человеком. Почему ты принимаешь вину за то, что были законы, которые тебя пощадили?

Он замолчал, и тишина упала тяжёлой крышкой. Но в каждой паузе ещё долго слышалось эхо его слов — суровое, кровавое и не оставляющее покоя.

— Единственное, что выше закона, — это вера, — продолжил Иероним, голос у него становился всё тише, но в этом шёпоте было больше силы, чем в криках. — Вера делает из людей и палачей, и мучеников. Веря, что ты прав, человек способен сжечь целую деревню; веря, что правитель — тиран, толпа готова взяться за вилы; веря в бога — человек станет совершать то, что богу прикажут; веря в собственную вину — ты будешь чувствовать свою вину даже тогда, когда ничего не сделал.

Он приблизился на шаг, и в его глазах мелькнула некая хищная ясность:

— Скажи мне, Йовай: почему ты веришь, что виновен? Почему слова этих ничтожеств вонзаются в тебя как стрелы и заставляют менять мнение о себе? Почему мнение бедняков, пустых людей — тех, кто сам ничего не создал — стало для тебя мерилом?

Иероним говорил резко, как будто выскабливая правду из самой реальности:

— Я не стану судить тебя. Мне лишь жалко смотреть, как твоя вера медленно убивает тебя. Ты слышал то, что сказал он — «ОН»? «Если мир ненавидит тебя, знай одно: он возненавидел меня первым». Понимаешь, что это значит? Есть Тот, Кто страдал больше тебя. Есть Тот, Кто может простить. Тебе нужно лишь перестать ставить мнение ничтожеств выше мнения Его.

Он сделал паузу, будто дав Ясному слову осесть в воздухе, и затем спокойно, без громких финальных жестов, развернулся и ушёл прочь из двора школы.