Связист. Вяземский котёл

Глава 1. «Трубка у уха»

Меня звали Никита. Человек надо мной требовал, чтобы очнулся Белов.

Я попробовал сказать, что он ошибся, и выплюнул землю.

Сырую, холодную, с тем самым вкусом, с каким она пахнет из-под лопаты. В затылке отдалось так, будто по нему ударили доской. В голове стоял тонкий звон. Я лежал и слушал его, пока не сообразил, что звонит не снаружи.

Щека лежала на деревянном краю. В правой руке была трубка — тяжёлая, чёрная, с толстым шнуром в матерчатой оплётке. Такой я в жизни не держал. Но большой палец сам лёг на клапан, остальные обхватили рукоять.

Шнур уходил в ящик на земляной ступеньке. Крышка откинута, зажимы и кнопка присыпаны глиной. Надо мной лежали жерди, между ними виднелось серое небо. Пахло мокрым сукном, табаком и чем-то кислым, въедливым, как от сгоревшей спички.

— Белов! На меня смотри.

Человек в расстёгнутой шинели сидел на корточках. Серое от земли лицо, седина в волосах; ему было, наверное, лет тридцать пять. Он взял меня за подбородок и повернул к свету.

— Сколько пальцев?

— Два.

— А теперь?

— Три. Товарищ… сержант.

Слово вышло прежде, чем я рассмотрел знаки различия.

— Помнишь, что было?

Я хотел сказать «нет». Но узнал накат над головой. Если сесть и повернуться направо, там будет ниша, а в ней котелок. Человека передо мной зовут Семён Ильич. Я знал это так же уверенно, как то, что у меня во рту земля.

Я попробовал вспомнить, как мы с ним познакомились. Ничего.

— Разрыв, — сказал я. — Близко. Я у аппарата сидел.

— С ним и лёг. Дай сюда.

Пальцы отпускали трубку неохотно. Сержант нажал кнопку на ящике, послушал, нажал ещё.

— Число какое?

— Не помню.

— Второе октября, сорок первого. Утро.

Я кивнул и не смог вдохнуть. Последний год, который я помнил, был две тысячи двадцать пятый.

Сержант что-то спросил. Я видел, как двигаются губы.

— Имя своё помнишь?

Никита Андреевич. Тридцать восемь лет. У меня дочь. Я почти сказал это вслух.

— Иван, — ответил я. — Иван Петрович.

Я потрогал грудь. Гимнастёрка, пуговицы. В левом кармане — сложенная бумага. Пальцы нашли край конверта, и я убрал руку. На нём могло быть написано то имя, которым я только что назвался.

— Голова?

— Гудит.

Сержант посмотрел мне в глаза ещё раз, потом сунул трубку к уху. Ждал недолго.

— Вот ведь…

— Не отвечает?

— Пост наблюдения. «Склон». Оттуда должны привести людей. Велено было ближним ходом, через открытое. А я сейчас с излома видел: по нему кладут. Три раза в одно место, пока стоял.

Он повернул голову к выходу из щели. Наверху кто-то пробежал, посыпалась земля.

— Посыльного низом — полчаса, если не больше. Они раньше выйдут.

Я смотрел на аппарат. У себя дома, на авариях связи, я тоже заставал людей, которые ждали от мёртвой коробки ответа. Здесь коробка была чужая. Всё остальное тоже. Но проверить её я мог бы попробовать.

— Дайте посмотреть.

Сержант не отдал трубку.

— Тебе бы полежать.

— Вы рядом будете. Если не то делаю — остановите.

Он помедлил, потом подвинулся. Снял с плеча ещё один ящик и поставил рядом.

— Мой. Седьмой. Поменяем твой — и всё.

На крышке моего была выведена двойка.

— Сначала рядом проверим. Короткие концы есть?

Он достал обрезки провода. Я открыл переносной аппарат. Зажимы узнал сразу; к чему подсоединять, пальцы тоже знали. А что под крышкой дальше, за ними, — не знал. Попробовал представить схему и увидел только те же зажимы.

Лезть внутрь я не стал. Соединил аппараты короткими концами и нажал кнопку. Сержант приложил свою трубку к уху.

— Есть. Теперь говори.

— Слышите меня?

Он покачал головой, протянул руку и прижал мой большой палец к клапану.

— Держать надо, пока говоришь.

Я повторил. Теперь услышал. Проверили в другую сторону.

— Второй, я седьмой, — сказал сержант.

Его голос был одновременно рядом и у меня в ухе. Обыкновенная проверка, какую я делал сотни раз с другой техникой. Я вдруг так обрадовался, что чуть не засмеялся.

Снаружи ударило. Сержант обернулся к выходу.

Я разъединил аппараты и взял конец провода со «Склона». Из-под гайки торчала оплётка. Две-три голые проволочки, вся медь в земле. Дёрнул — провод вышел.

— Здесь.

Сержант наклонился и коротко выругался.

Рука сама нашла в кармане складной нож. Я обрезал раздёрганный конец. Лезвие пошло слишком глубоко; одну жилку срезал вместе с оплёткой. Остановился, упёр локоть в колено. Со второго раза вышло чисто.

Скрутил медь, завёл под зажим, затянул. Второй конец держался крепко.

— Зови, — сказал сержант.

Нажал. В ухе запело. Отпустил.

Ответа не было.

Я вызвал ещё раз, длиннее. Сержант стоял так близко, что я чувствовал его дыхание у виска.

— Звонка тут нет, — сказал он. — Отложил трубку — не услышит.

Я не знал, объясняет ли он мне или надеется на это сам. Нажал снова.

Сквозь шум пришёл тонкий ответный звук. Потом щелчок и хриплый голос:

— «Склон» слушает. Кто?

Я сунул трубку сержанту.

— «Склон», «Ключ». Люди вышли? — Он слушал, прижав трубку плечом. — Останови. Через открытое не идти, пристреляно. Низом, под откосом. Повтори.

Я смотрел на его рот. Он чуть шевелил губами, слушая ответ.

— Да. Туда. Нашего навстречу пошлю. Сейчас выходите. Конец.

Трубка осталась у него в руке.

— Стояли уже у выхода. Ждали, пока связной портянку перемотает.

Он вытер ладонью лицо, размазав землю, и крикнул наверх:

— Волков!

Парень, спустившийся к нам, был такой длинный, что пришлось согнуться под накатом. Светлый, лет девятнадцати, в шинели, висящей на плечах. На вещмешке — большая заплата другого цвета. Я ещё раз дотянул гайку, и он посмотрел на мои руки, потом на нож.

— Володя, низом к «Склону». Оттуда навстречу люди. Встретишь — веди к ходу у ветел. Через открытое не суйтесь.

— А если не встречу?

— До поста дойдёшь. Оттуда заберёшь.

Волков кивнул и полез обратно. Сержант проводил его до выхода, оттуда показал мне, где укрытый подход. Три ветлы, ниже дорога, откос закрывает её от поля. Я всматривался, стараясь запомнить.

Мы снова вызвали пост. Ответили сразу. Люди ушли низом.

Пока их ждали, сержант убрал свой аппарат, велел мне сесть и ещё раз спросил, не тошнит ли. Я сказал, что нет. Он поглядел на меня и оставил в покое.

Волков показался у поворота много позже, чем мне хотелось. За ним шли гуськом: мокрые до колен шинели, винтовки на плечах, у одного пустые руки. Последним — невысокий связной с сумкой на боку. Он ступал осторожно, чуть выворачивая ногу, и я сразу вспомнил про портянку.

— Привёл! — крикнул Володя. — На дороге встретил!

— На КП веди.

Люди прошли мимо щели. Один придержал впереди идущего за локоть, когда тот поскользнулся. На меня никто не посмотрел.

Из-за двух проволочек под гайкой они могли сейчас лежать на открытом. А прошли мимо, и ничего не случилось.

Руки задрожали. Я положил нож на ступеньку, чтобы не выронить.

* * *

Сержант ушёл наверх. Я остался с аппаратом и некоторое время смотрел на гайку. Проверять её больше не требовалось.

Соня.

Ей десять. Две косы, которые она терпеть не может, и мать всё равно заплетает, потому что «в школу с распущенными нельзя». Они ругаются из-за этого по утрам, а я слушаю по телефону: живу отдельно, звоню без четверти восемь, когда она уже в куртке.

В последний раз она спросила, когда я приеду. Я сказал: в субботу.

Была уже эта суббота или нет?

Я попробовал вспомнить последний вечер. Квартиру, свет на кухне, где лежали ключи. Вспоминалось всё обычное, повторявшееся сотни раз. Что было в тот вечер — ничего. Я не помнил, ложился ли спать. Выходил ли из дома.

Рука полезла за телефоном. Я нашарил пустой карман и только тогда заметил, что нож остался на ступеньке.

Второе октября сорок первого.

Я посмотрел на левую ладонь. На подушечке большого пальца был старый светлый рубец. У меня такого не было. Я потёр его ногтем, потом сильно ущипнул кожу возле запястья.

Больно. Рубец никуда не делся.

Сверху послышались шаги. Я опустил рукав.

Сержант спустился, взглянул на меня и отцепил фляжку.

— Пей. Только всю не выпей.

Вода пахла железом. Я глотал мелко; от каждого глотка отзывалось в затылке.

— Ты у меня не первый месяц, — сказал он. — После разрыва всякое бывает. Меня раз так приложило — своего старшину не узнал. Хотел ему на меня же пожаловаться.

Я поднял глаза.

— Было дело. Он потом полгода вспоминал. — Сержант забрал фляжку. — Доковыляешь до Ракитина? К лейтенанту. Тридцать шагов по ходу, за плащ-палаткой. Скажешь, что здесь сделал. Я пока подежурю.

Я подобрал нож и убрал в правый карман.

* * *

До командного пункта дошёл, придерживаясь за стенку. За плащ-палаткой пахло керосином, махоркой и сырым деревом. У стола горела лампа. Люди, которых привёл Волков, теснились на нарах; связной с сумкой что-то говорил лейтенанту.

У стены сидел телефонист с длинным добродушным лицом. Локоть на ящике, трубка у уха. Увидел меня — поднял брови.

— О. Живой. А Семён сказал, тебя накрыло.

— Накрыло. Живой.

— Ну и ладно. У нас в Торжке бабка говорила: если голова цела — остальное отрастёт.

— Она врач?

— Гусей держала. Но говорила уверенно.

Я посмотрел на него. Он подвинулся, освобождая край скамьи, и снова прислушался к трубке.

Федосов. Имя пришло сразу, едва я перестал его искать. Я постоял рядом, ожидая ещё чего-нибудь — случая, разговора, хоть одного общего воспоминания. Ничего не пришло.

Лейтенант обернулся от стола.

— Белов? Докладывай.

Невысокий, черноволосый, с полевой сумкой на боку. На столе под его рукой лежала сложенная схема.

Я сказал про повреждённый конец у зажима, ответ «Склона» и предупреждение сержанта.

— Кудрявцев передавал?

— Так точно. Я исправил контакт. Волков людей встретил.

— Вижу. Проверяли свой аппарат отдельно?

— С седьмым, рядом. В обе стороны.

Лейтенант кивнул. Связной отошёл к входу, где ему подали кружку. Люди с нар начали подниматься: снаружи велели выходить.

— Ещё дело, Белов. Утром через «Склон» шло распоряжение Дёмину, ротному. О подготовке к перемещению. Он его получил?

— Не знаю. Про роту сержант не спрашивал.

Лейтенант снял руку со схемы.

— Надо выяснить. Рота ещё стоит, а майор может потребовать готовность в любую минуту. У писаря отмечено только, что на «Склон» передали. Постойте пока.

Он развернул бумагу. Карандашные линии, кружки, названия. Одно я успел прочесть.

Вязьма.

— Мы здесь?

Я сам не заметил, как подошёл к столу.

Лейтенант прикрыл схему ладонью.

— Западнее. А что?

Звон в голове будто отодвинулся. Из всего, что я когда-то читал об этой войне, всплыло окружение. Огромное, под Вязьмой. Осенью сорок первого.

Ни дня, ни дорог, ни способа выбраться я не помнил.

За плащ-палаткой ещё были слышны шаги людей, которых мы только что спасли.

— Нас отрежут, — сказал я.

Лейтенант медленно убрал руку со схемы.

— Кто вам это передал?

Глава 2. «Кто принял»

— Никто, — ответил я.

Ракитин смотрел на меня. У стены Федосов перестал двигать затёкшим плечом. Связной у входа опустил кружку.

— Где слышали?

— Нигде. Я…

— Подойдите.

Лейтенант отвёл ладонь от схемы.

— Покажите, откуда отрежут.

Я увидел дороги, речку, несколько населённых пунктов. Вязьма была справа. Я даже не знал, где на этом листе мы. В голове стояла другая карта — из книги, с толстыми стрелками, без единого знакомого поворота.

— Не могу.

— Значит, что вы мне сейчас доложили?

Мне хотелось назвать человека, от которого я будто бы слышал разговор. Любого. Он ушёл, я фамилии не спросил. Лейтенант послал бы искать; я получил бы время придумать остальное.

— Сведений у меня нет, товарищ лейтенант. Боюсь, что отрежут.

Ракитин сложил схему. На этот раз убрал в сумку.

— Боитесь — понятно. У меня люди с утра то идут, то бегут, и каждый что-нибудь слышал. Вы ещё добавили. — Он посмотрел на дверь. — При всех больше так не говорите. Будет что доложить — мне, с источником.

— Понял.

— После разрыва память как?

Я замешкался.

— Не всё помню.

— Сегодня один никуда не ходите. Кудрявцеву скажу.

Он повернулся к связному. Я остался у стола. Хотелось выйти, найти дорогу на восток и идти, пока хватит ног. На схеме я не смог найти даже себя.

— Вы утром к Дёмину ходили?

Связной кивнул.

— Распоряжение кому отдали?

— Ему. В руки. У землянки.

— Прочёл при вас? Что ответил?

— Взял. Сказал: свободен. К нему ещё двое подошли, я ушёл. Мне на пост обратно, потом людей вести.

Ракитин подозвал человека со второго конца стола:

— Короблёв. Покажите утреннюю запись.

Тот придвинул тетрадь в клеёнчатой обложке. Держал палец на строке, пока лейтенант читал.

— Так и записано, — сказал он, положив ладонь на страницу. — На «Склон» передано, принял дежурный. Время стоит. За ротного я не расписывался.

— Знаю. А я прочёл как за ротного. На «Иве» спрашивал — он на позиции, дежурный ничего сказать не может.

— Разрешите мне сходить к нему, — сказал я.

Лейтенант поднял голову. Мне показалось, что сейчас он опять спросит про окружение. Он смотрел дольше, чем требовалось.

— Белов. Дойти сможете?

— Смогу.

Я ответил слишком быстро. Ракитин заметил.

— Час туда. Обратно столько же.

Голова гудела. Я ещё чувствовал пальцами край схемы, к которой не решился прикоснуться. Мне нужно было сделать хоть что-то, после чего он сможет снова со мной разговаривать о деле.

— Дойду. Дорогу не знаю.

— Пойдёте с ним. — Ракитин кивнул на связного. — Ему возвращаться. Найдёте Дёмина, получите от него самого: что ему приказано и что готово. Пусть повторит распоряжение. До темноты ответ должен быть здесь. Если рассердится — скажете, я велел. Сами ему ничего не приказывайте.

Связной допил воду и поставил кружку.

— Я ж отдал, товарищ лейтенант.

— Слышал. Теперь нужно узнать, что у него с ротой.

Связной поправил сумку и встал у выхода. Короблёв, пока Ракитин смотрел в бумаги, подвинул к нему полкраюхи хлеба. Тот взял и сунул за пазуху. На писаря не посмотрел.

* * *

Мы шли низом, вдоль канавы с чёрной водой. Трава мочила колени, под ногами лежал слежавшийся лист. Связной шёл впереди. Когда тропа поднялась на склон, показал рукой, чтобы я держался ниже, и сам пригнулся.

За деревьями ударило. Я остановился. Он обернулся, махнул: иди. Дальше я старался наступать туда, куда он.

У ручья он подождал, пока я заберусь на бревно. Я сделал три шага и сел верхом: закружилась голова.

— Пережди, — сказал связной.

Сумка у него была заляпана грязью до клапана. Я вспомнил, как утром решил, что он злой из-за портянки.

— Давно на ногах?

— С ночи.

Он постоял, глядя на меня.

— Бумажку бы вашу сюда. В которой не так записано. Она, небось, без головы.

Я засмеялся, тут же пожалел об этом и ухватился за бревно. Связной подал плечо, помог подняться.

— Ладно. Тут недалеко уже.

У опушки я увидел провод. Он лежал на листьях вдоль тропы и уходил в ту же сторону, что мы. Хотелось провести по нему рукой. Здесь было хоть что-то, назначение чего я понимал.

«Ива» оказалась краем рощи над полем и дорогой. Ячейки в земле, ход, накат над двумя землянками. За деревьями стояли повозки. По доскам стучали ящики; кто-то долго и без злобы ругался.

Дёмин подавал ящик наверх. Без шинели, с закатанными рукавами, красный от работы. Тот, кто принимал, замешкался, и ротный удерживал тяжесть на согнутых руках.

Я подхватил снизу. Вместе затолкнули.

— Чего? — спросил Дёмин, выпрямляясь.

— Белов, связист. От лейтенанта Ракитина.

— Провод опять?

— Нет. Распоряжение, что вам утром принесли. Ракитин просит повторить и сказать, что готово.

Дёмин посмотрел на связного. Тот стоял рядом, не отводя глаз.

— Теперь каждого с бумагой обратно посылать будут?

— Мне велено спросить вас лично.

— Лично. — Он вытер ладони о штаны. — Получил утром, от него, у землянки. Роте подготовиться к перемещению. Имущество собрать, повозки приготовить. Что не унести — определить. Готовность по отдельному распоряжению. Срока нет. Куда идти — нет. Повторил?

— Так точно.

— Готово — вот. Две повозки видишь? Грузим. Люди на позиции, снимать их не велено.

Он уже взялся за следующий ящик, но отпустил.

— А теперь ты ему передай. До какого момента мне здесь стоять? Кто велит сниматься — он или майор? Если я уйду раньше — дыру оставлю. Позже — никого отсюда не выведу. Мне это надо знать. Не завтра, когда все сядут на телеги и дорогу забьют. Понял?

— Передам.

— Что передашь?

Я повторил его вопрос. Дёмин слушал, не сводя с меня глаз.

— Вот. И ответ принесите.

Связному он велел зайти в землянку за бумагой для поста. Я подождал у повозки. Двое бойцов устраивали ящик под мешковиной; один спросил другого, будут ли кормить до выхода. Тот сказал, что сам бы хотел знать, когда выход.

* * *

На обратном пути нас окликнул Волков.

Он сидел у дороги, там, где провод пересекал колею и уходил в кусты на другой стороне. На листьях рядом лежали нож и небольшой моток. Пальцы у него были чёрные от грязи.

— Белов! Глянь, что делается.

Я присел. Провод вдавили в колею, в двух местах торчали свежие сростки.

— Оба сегодня, — сказал Володя. — Утром телега, днём две. Вон ещё Семён Ильич делал. — Он показал старые узлы. — Ободом прижмёт на камне — и готово. Я уже кучеров в лицо знаю.

— Линия на «Иву»?

— А куда же. Третий у нас, четвёртый у них. Я отсюда бегаю, проверяю, они скоро скажут — оставайся жить.

По дороге подошла подвода. Володя поднялся, крикнул ездовому. Тот привстал на облучке, посмотрел перед собой и что-то ответил. Лошадь вытянула шею, вытаскивая колесо из ямы. Обод прошёл рядом со сростком.

Когда подвода миновала, Володя полез в грязь и потянул провод к себе.

— Этот держит.

Я посмотрел на дорогу в обе стороны. По ней должны будут уходить и те две повозки, у которых остался Дёмин.

— А поднять?

— На что? — Володя показал на кусты у колеи. — С жерди сдёрнут грузом. Сержант смотрел.

— Где-нибудь под дорогой пройти. Труба, мостик…

— Тут нет.

Ниже к дороге подходила лощина. С нашего места было не видно, куда она уходила дальше.

— А там?

— Не ходил. Нам на «Иву» сюда.

Я встал и прошёл несколько шагов вдоль колеи. Связной ждал у деревьев. Оглянулся на небо, но ничего не сказал.

— Если дальше есть проход, можно завести оттуда. Сначала посмотреть, потом считать провод.

— Его мало, — сказал Володя. — У меня вон сколько. И у Семёна Ильича не склад.

— Понимаю. Надо промерить.

— До темноты не успеешь.

Я ещё раз посмотрел на сростки. Кромка рощи тянулась дальше, за поворот. Отсюда всё выглядело просто: пройти, найти, переложить. Я поймал себя на том, что уже собираюсь объяснять Володе, как мы это сделаем, хотя не прошёл и двадцати шагов.

— Скажу лейтенанту, — ответил я. — На утро попросимся.

— Скажи. А то я так здесь и останусь, пока весь провод в узлы не завяжу.

Он сел на прежнее место. Ножом выковырнул грязь из-под ногтя. Я пошёл за связным и на скользком спуске снова схватился за его локоть.

* * *

На КП лейтенант выслушал ответ Дёмина стоя. Когда я передал вопрос о снятии, он посмотрел на дверь, за которой был ход к майору.

— Это к Зорину. Доложу. Короблёв, получение подтвердите, вопрос ротного — отдельно.

Писарь вписал новую строку под утренней. Я рассказал про дорогу.

Ракитин подозвал Кудрявцева, только что вошедшего в блиндаж. Сержант выслушал, сдвинул шапку на затылок.

— Рвёт. Я Володю там и держу. Под вечер ещё пойдут.

— Белов предлагает пройти дальше, поискать переход под дорогой.

— Пусть поищет. Только провода на весь лес у меня нет.

— С Волковым, — сказал я. — Он место знает. Промерим, доложим, сколько нужно.

Лейтенант повернулся к сержанту:

— Утром отпустите. К полудню обратно. Пока только осмотреть. За головой его присмотрите: сегодня ещё пошатывает.

Кудрявцев посмотрел на меня. Я молчал. Возразить было нечего.

Ракитин собрал бумаги. Я задержал его у стола:

— Товарищ лейтенант, мне бы записывать куда.

Он обернулся.

— Ответы. Что надо ещё спросить. Бумаги у меня нет.

— Короблёв, дайте ему.

Писарь полез в вещмешок под нарами, вытащил тонкую серую тетрадку без обложки и огрызок простого карандаша.

— Восемь листов. Своя, не служебная. Незакрытое пишите отдельно, чтобы глаз цеплялся. Что дошло — так и пишите, до кого. Фамилии и места полностью, только по проводу их вслух не называйте.

Он не сразу выпустил тетрадку.

— И не потеряйте. Бумаги не на всех.

— Не потеряю.

Лейтенант уже был у выхода. Короблёв спросил ему вслед:

— Утреннюю отметку оставить?

— Оставить. Получение отмечаем, когда адресат сам повторил. Передано, получено, сделано — разные отметки. Сменщику называйте всё, чего ещё ждёте. Это и меня касается.

Он вышел. Сержант тоже ушёл — к аппарату.

Я сел на край нар. Написал дату, коротко отметил ответ Дёмина. Ниже оставил место для условия снятия. На следующей строке: «Утром с Волковым — обход дороги. Промерить. Доложить. Не делать».

Карандаш крошился. Буквы выходили непривычные, особенно заглавная «Д»: рука всякий раз начинала её иначе, чем я хотел. Я написал на краю страницы «Иван». Посмотрел. Зачеркнул.

Снаружи темнело. Федосов, сменившийся у аппарата, перематывал портянку и рассказывал про то, как у них в Торжке ставили столбы. Никто не слушал, но ему, кажется, это не мешало.

Я убрал тетрадь в правый карман, к ножу, и лёг, не снимая шинели.

Вспомнилось, как Соня однажды пришла ко мне с пакетом вещей на выходные и выложила на кухонный стол камень. Большой, мокрый, с прилипшим листом. Объявила, что его надо помыть. Я спросил зачем. Она посмотрела на меня с изумлением: он же грязный.

Я помнил её ладони по обе стороны камня. Как она сдвигала локтем мою кружку, освобождая место.

Полежал, держась за это воспоминание. Потом снаружи прогремела телега, и я открыл глаза.

Утром надо было идти к дороге. До утра я всё равно не знал, куда мне идти.

Глава 3. «Две дороги»

Сержант разбудил нас ещё в темноте. Первое, что я услышал, было про корову.

— …а провод — по земле, потому что столбов там отродясь не стояло, а лес — через овраг. И вот ложим мы его по дну, а старшина говорит: зачем по дну, вешай на кусты, суше будет. Повесили. Ночью корова пришла.

— Какая корова? — Волков сидел на нарах, обхватив колени. На голой ступне белел след от портянки.

— Обыкновенная. Колхозная. Отбилась и в лес. Идёт, жуёт, и провод жуёт заодно, — он у неё поперёк дороги на кусте висит, аккурат на высоте морды. Утром выходим: обрыв. Идём по трассе — корова стоит, и метров десять провода у неё изо рта. Живая, ничего. Вот тебе и «суше будет». — Он повернулся ко мне. — Проснулся? Вставай. Свет скоро.

Володя ещё улыбался, когда полез за сапогами, и спросил, куда делась портянка. Сержант ткнул пальцем в его руку.

Мы пили горячую воду, которую сержант называл чаем. Володя обжёг губу и поставил кружку, но Кудрявцев уже говорил дело.

— Сначала по старой трассе до «Ивы». Где резало, где ещё может — смотрите. Потом кромкой, как Белов предложил. Пройти, шагами промерить. Не тянуть и не снимать. Вот этот моток возьмёшь, — он подвинул его ко мне, — у Володи свой. Если порыв найдёте — срастить. На обход провода у меня нет.

Моток оказался тяжелее, чем выглядел. Я положил его в вещмешок поверх скатанного тряпья.

— Ты вчера ходил по низу, знаешь, где открытое. Кромка на север — ближе к нему. Под деревьями держитесь. Где поле справа откроется — глубже под ветки. Волков, слышал?

— Слышал.

— До полудня обратно. Не вернётесь — мне искать идти, а у меня ещё тут всё. — Он махнул рукой на аппарат. — Давай, допивай.

Володя взял кружку двумя руками. Я ждал у выхода, пока он допьёт.

* * *

Свет пришёл, когда мы были уже у изгиба, где вчера сержант смотрел с излома на открытое. Сначала можно было различить стволы, потом провод под ногами, потом Волкова впереди целиком. Туман стоял по всей лощине, до колена, и в нём провод пропадал, как в молоке. Приходилось нагибаться. После этого земля несколько секунд шла волной, и я пережидал, держась за ветку.

Провод лежал по листьям, по траве, через корни и воду. Где тропа делала петлю, он срезал напрямик через кусты. Экономили каждый метр. Я и сам так тянул бы, будь у меня один моток и полчаса.

— Это Семён Ильич с Федосовым, — сказал Володя. — Ещё до меня. Говорит, до последнего конца хватило. Я потом уже сращивал.

Он поддел носком сапога ветку, зацепившую провод, и откинул в сторону. Под ней обнаружился ещё один старый узел. Я присел посмотреть. Володя прошёл дальше, потом вернулся на два шага и ждал, пока я встану.

У дороги мы остановились.

При свете это место выглядело хуже, чем вчера. Вдоль кромки тянулись две чёрные канавы с водой и бугор грязи между ними. В колею накидали досок; их вдавили колёсами, истоптали копытами. Через всё это шёл провод и на той стороне поднимался в кусты. Сростки Волкова торчали из грязи чёрными узлами. Я присел и потрогал один. Держит.

— Ночью ходил кто?

— Не знаю. Я не сидел. — Он сказал это с некоторым облегчением. — Сержант сказал: ночью не сидеть, ночью не увидишь всё равно.

Я посмотрел вдоль дороги в обе стороны. На видимом участке не было ни трубы, ни мостика, ни места, где бы она поднималась на насыпь. Разбитая колея по низу поля; лощина, которую я вчера приметил, подходила к ней и дальше шла вместе с дорогой. Пропустить провод под дорогой здесь было негде.

Я прошёл ещё немного по канаве. Володя остался у сростков.

— Ну что?

— Тут никак. Надо дальше смотреть.

Роща тянулась на север, и дорога тоже — по её краю. Если там найдётся мостик, можно будет пересечь дорогу под ним, а потом вернуться к «Иве» с другой стороны.

— Это сколько идти? — спросил Володя.

— Не знаю пока.

Он взглянул на светлеющее небо и пошёл к проводу. Сначала мы дошли по прямой до «Ивы», считая шаги, и вернулись к пересечению. Обход начали мерить от него.

Я пошёл впереди. Через сотню шагов Володя дёрнул меня за рукав: под листьями была яма с водой. Я обогнул её ближе к полю, но он снова потянул меня назад и сам полез между двумя стволами. Там было тесно, вещмешок прошёл боком. Дальше он уже шёл первым.

Слева стоял лес, справа между деревьями открывался пологий скат. Туман лежал на нём редкими полосами; за ними всё сливалось в серую муть. Я пытался разглядеть дальний край и сразу жалел, что посмотрел. Казалось, пока я смотрю туда, оттуда успевают разглядеть меня.

Володя шёл легко. Но и он замолчал.

Мы считали шаги, сверяясь вполголоса на каждой сотне. Семь раз сошлось, на восьмой сбились. Я насчитал больше. Постояли у поваленной берёзы, вспоминая, от какого дерева начали; оба помнили разные. Пришлось вернуться к последней общей отметке.

— Давай я вслух, — сказал я.

— Тише только.

Я считал почти одними губами. Володя оглядывался, когда я отставал, и останавливался так, чтобы не выходить из-за ствола. Под мокрым воротником чесалась шея. Хотелось снять вещмешок хотя бы на минуту, но останавливаться из-за него было неловко: Володя нёс такой же моток.

Дорога справа внизу всё не кончалась. Местами её закрывал кустарник, и тогда можно было выпрямиться. Потом кусты редели, снова виднелась грязная колея, и мы забирали под ветки.

На одиннадцатой сотне дорога наконец отвернула от рощи. Спустилась к полю и пересекла неглубокую промоину по деревянному мостику. Между лесом и настилом лежало шагов шестьдесят кочковатой земли с редкими кустами. Промоина подходила к ним, и Володя нашёл, где в неё спуститься, не поднимаясь на гребень.

Под настилом пришлось идти согнувшись. Внизу стояла вода, пахло прелым деревом. Я упёрся ладонью в бревно, чтобы не поскользнуться, и некоторое время так и стоял: смотрел вдоль нижнего края настила, от одного берега к другому. Провод здесь прошёл бы. Колёса остались бы сверху.

— Нашёл? — спросил Володя с другого конца.

— Кажется.

— Тогда вылезай. Тут тоже не сухо.

Я выбрался вслед за ним. На рукаве размазалась чёрная труха. Записал мостик, подход к нему, начал новый столбик для другой стороны. До «Ивы» отсюда ещё предстояло дойти.

В лесу стало темнее. Обходя кусты, мы несколько раз теряли направление, пока впереди не донёсся стук. Потом голос — обычный, сердитый, совсем близко. Мы вышли за землянками, с севера, и часовой поднял винтовку.

* * *

— Вы откуда взялись?

Он был немолодой, с усами, в шинели с поднятым воротником. Володя остановился и показал пустую ладонь.

— Мы линию смотрим. Волков я, дядя. Утром же проходил.

— Утром с той стороны проходил.

— А теперь с этой.

Часовой опустил винтовку, но ещё смотрел на нас.

— К Дёмину?

— Нам посидеть. Посчитать.

— Сидите вон. До землянок по ходу идите. Из кустов вылезают, ещё разговаривают.

За землянкой стояли повозки. Ящики, которые я вчера помогал грузить, накрыли брезентом. Он провис, набрав ночной воды. Двое бойцов пытались перетянуть его, и вода всякий раз уходила к другому углу.

Мы устроились у широкого пня. Я снял вещмешок, положил тетрадь на колено. Володя присел на корень и стал отскребать грязь с сапога щепкой.

— Эй, подержи-ка.

Я поднял голову. Боец у повозки протягивал мне верёвку. Другой стоял наверху, упираясь коленом в ящик.

— Не её, эту. Которая под осью. Видишь?

Пришлось убрать тетрадь. Я подобрал свисающий конец, натянул. Боец наверху стянул брезент на себя, и накопившаяся вода потекла мне в рукав.

— Чего ж ты…

— Держи, держи. Сейчас.

Володя засмеялся и тут же спрятал улыбку. Я перехватил верёвку сухой рукой. Узел делали долго: короткий конец не проходил обратно, человек на телеге ругался, снизу советовали распустить всё. Наконец затянули. Мне разрешили отпустить.

Я выжал манжету. Володя подвинул вещмешок, освободил место на корне.

— Вы от лейтенанта? — спросил тот, что остался внизу.

— Линию смотрим.

— А про нас чего-нибудь сказано?

— В каком смысле?

Он показал на повозку.

— Долго ещё тут держать? Вчера уложили, ночью доставали, утром опять. Котелок мой вон под тем, самым нижним. На кой я его туда сунул.

— Мы не знаем, — сказал Володя.

— А кто знает?

С телеги попросили подать ещё кусок верёвки. Боец нагнулся, порылся под брезентом и вынул моток коротких обрезков.

— И это всё?

— Что нашёл.

Они занялись другим бортом. Мы с Володей вернулись к тетради. Я никак не мог найти последний столбик: раскрыл не там, перевернул лишний лист. Пальцы оставляли на бумаге мокрые следы.

Обход выходил длиннее прямой почти вдвое. Я сложил ещё раз. На этот раз медленно, проверяя каждую сотню. Володя следил за карандашом.

— Провода нет столько, — сказал он.

— Наших мотков не хватит.

— И у сержанта нет. Он сказал.

— Я слышал.

Мне хотелось хотя бы посчитать спокойно. Володя опять взялся за сапог, и я заново просмотрел путь: до мостика, подход, другая сторона. Ничего лишнего в столбике не было. Убрать можно было только сам мостик, снова выйдя на колею.

— Может, ближе ещё…

— Где? — Володя поднял голову. — Мы всё прошли.

— Я думаю.

Он бросил щепку и стал смотреть на повозки. Один из бойцов спрыгнул на землю и задел ногой наш вещмешок; поправил его носком, не заметив, что мы смотрим.

Я закрыл тетрадь. Нашёл проход под дорогой, уже успел порадоваться — и теперь надо было нести лейтенанту вот этот расчёт. Рядом всё ещё тянули брезент. Человек, оставшийся без котелка, заглянул под него снизу, сплюнул и отошёл.

— Пошли, — сказал я.

Володя встал сразу.

* * *

Обратно пошли через мостик. Я хотел ещё раз посмотреть, не выйдет ли короче от дальнего берега к «Иве». Володя показал низину, которую мы обогнули. За кустами блестела вода.

— Напрямик там?

— Попробуй. До колена будет, а дальше не знаю.

Я постоял на краю и повернул вслед за ним. Под мостом снова пришлось согнуться. С той стороны, когда выбрались к деревьям, Володя спросил:

— А чинить её кто будет?

— Мы. Кто же ещё.

— Вот я и думаю.

— Здесь колёс не будет.

— Колёс может и не будет. А если всё равно порвётся?

Он ждал. Я поправил лямку на плече.

— Найдём порыв.

— Где? — Он показал вдоль рощи. — Прямую порвало — я иду к дороге, низом. Там место знаю. А здесь ищи по всему этому. Днём. По той кромке, где мы утром шли.

— Если всё оставить, ты так и будешь сидеть под колёсами.

— Я не сказал оставить.

Он пошёл дальше, выбирая сухое под кустами. Я догнал его.

— Ты скажи тогда, как лучше.

Володя повернулся ко мне. Хотел что-то ответить, но только дёрнул плечом и снова пошёл.

Некоторое время я слышал одни наши шаги. С мокрых веток сыпались капли. Между стволами слева открывалось поле; туман уже поредел, и скат был виден дальше, чем утром. Мы прошли здесь с пустыми руками, если не считать вещмешков. Чтобы найти провод под листьями, пришлось бы останавливаться, нагибаться, разбирать каждый подозрительный сросток.

— Отвести надо, — сказал я. — Там, где открыто. Глубже в лес.

— Это ещё провода.

— Знаю.

Володя обошёл поваленный ствол. Я остался с другой стороны, достал тетрадь и приписал возле первых сотен: «Открыто. Отступить в лес. Промерить». Он ждал, пока я уберу её, нетерпеливо щёлкая пряжкой на лямке.

Дальше шли молча. Я уже начал прикидывать, что скажу лейтенанту, когда Володя заговорил снова.

— У нас в сентябре двое ушли на линию. На порыв. Утром ушли, к вечеру должны были. Не пришли.

Я ждал.

— Семён Ильич потом сам ходил. Порыв нашёл, срастил. А их нет. Ходили искать — ничего.

Он переступил через корень, подтянул сползший вещмешок.

— Убитые? — спросил я и сразу понял, что зря.

— Не знаю. Никто не видел. — Володя оглянулся. — Я ж говорю, не пришли.

— Это здесь было?

— На другой линии. Тоже вдоль открытого. Мы в одной землянке спали. Один мне портянки показывал, чтоб не сбивались. Я до сих пор так мотаю.

За кустами он остановился поправить сапог. Я ждал рядом. Володя стукнул пяткой о корень, попробовал наступить и пошёл.

— На ремонт вдвоём ходить надо, — сказал я.

— Они вдвоём и ушли.

Я ничего не ответил. Под воротник снова попала вода, но теперь я её почти не замечал.

Через некоторое время Володя заговорил другим голосом:

— Ты вчера говорил, как Семён Ильич. Посмотреть, потом считать. Только ты ещё объясняешь. Он не объясняет.

— Плохо, что объясняю?

— Да не знаю. Только как будто я не знаю. А я тут с августа хожу.

— Я и сам разбираюсь, Володь.

— Ну вот и разбирайся.

Он тут же посмотрел на меня, будто сам услышал, как это вышло. Я сделал вид, что не заметил. У следующего поворота он придержал ветку. Я прошёл под ней, стараясь не зацепить его вещмешком.

К дороге мы вышли ещё до полудня. Сростки держали. Володя проверил оба, а я стоял у тропы с тетрадью в руке и не торопил его.

* * *

Ракитин стоял у щели с сержантом. На крышке второго аппарата была разложена схема. Они не сразу нас заметили.

— Ну? — сказал лейтенант, подняв голову.

Я показал оба столбика и место прохода под мостиком. Ракитин сверил его со своей схемой, спросил, можно ли подойти, не выходя на дорогу. Я рассказал про промоину и кусты.

— А вот здесь, — я провёл по началу обхода, — открыто. Володя говорит, на порыв идти придётся вдоль поля. Надо глубже уводить. Это пока не промерили.

Ракитин посмотрел на Волкова.

— Где именно?

Володя подошёл ближе. Сперва показывал на мои цифры, потом попросил перевернуть тетрадь и на свободном месте нарисовал край рощи. Деревья у него выходили похожими на вилки. Первые несколько сотен он перечеркнул косой чертой, дальше отметил кусты.

— Здесь совсем видно. Тут уже можно низом. К мосту тоже подойти есть где, мы прошли.

Кудрявцев наклонился к рисунку. Задал два вопроса про подход к промоине; Володя отвечал ему, и тетрадь постепенно перешла в его руки. Я держал карандашный огрызок, который он мне вернул, и смотрел на косую черту поверх деревьев.

— Провода столько не дам, — сказал Ракитин. — Но есть старая ветка. Хозяйственная.

Он повернул схему. От «Ключа» тонкая линия уходила в сторону тыла, к кружку с зачёркнутой надписью.

— Точку перевезли, аппарат сняли. Провод остался. Сколько годного — не знаю. Кудрявцев начало знает.

Сержант поднял глаза.

— Знаю. До низины сухо было. Дальше надо смотреть.

— Разрешаю обследовать. Снимать пока не разрешаю — сначала выясню, можно ли брать. Пройдёте, оцените, вернётесь. Сегодня успеете?

— После полудня, — сказал Кудрявцев. — Если сейчас поедут.

Ракитин кивнул. Я отметил задачу под расчётом обхода. Там осталось мало места, пришлось писать вдоль края, обходя Володины деревья.

Лейтенант забрал схему и ушёл. Сержант спросил, рвало ли прямую, пока мы ходили, выслушал Володю и велел пока никуда не уходить. Сам полез к аппарату, откуда его уже звали.

Мы сели у щели. Туман сошёл, стало видно небо — такое же серое. Мокрый рукав неприятно холодил руку. Я потёр его, пытаясь хоть немного согреть запястье.

Володя достал хлеб. Отломил себе, потом протянул мне край. Я взял. Ел он быстро; губы обсыпало крошками, он смахивал их на шинель и подбирал оттуда.

— Ты ж держал, — сказал он вдруг.

— Что?

— Верёвку. Он тебе прямо в рукав всё слил.

— Заметил я.

Володя фыркнул. Я посмотрел на него, и он снова занялся хлебом. На этот раз я тоже не удержался.

Потом мы сидели, привалившись к стенке. Надо было высушить рукав, пересмотреть записи, спросить у сержанта, далеко ли старая ветка. Я ни за что не брался. Володя доел, сунул вещмешок под голову и сказал, закрывая глаза:

— Как позовут, толкни.

Я кивнул, хотя он уже не смотрел.

Глава 4. «Без фамилий»

У «Ключа» конец старой ветки висел колечком на колышке.

Мы добрались туда с Волковым за три часа. Обрезанный провод лежал в траве у ямы с остатками жердей. Точку, к которой его тянули в сентябре, действительно перевезли. Остались яма, кострище и брошенный провод.

Первую треть ветки можно было брать: по опушке и краю поля было сухо, оплётка целая, два старых сростка держали. Средняя ушла в чёрную грязь низины. Там, где провод выглядывал из неё, оплётка расползлась, а медь под ней была тёмная, местами зелёная. В той жизни я бы прозвонил; здесь смотрел и надеялся, что хоть медь уцелела. Последнюю треть часто рвали — видно, задевали и дёргали, когда ходили поперёк. Там сростков было больше, чем целого провода, и за некоторые я бы постыдился.

Я сел на край ямы и стянул вещмешок. Володя поглядел на провод у моего сапога.

— Сейчас намотать бы. Всё равно завтра сюда.

— Снимать не велено.

— Я слышал. Просто говорю.

Я вспомнил утреннее и замолчал.

На обратном пути я считал в голове: если брать первую треть и то, что годится из третьей, — обход по кромке выходил впритык. Если ещё и среднюю, из грязи, — с запасом, но неизвестно, живой ли этот запас. На «глубже в лес», куда мы с Волковым решили уходить от поля, — не хватало в любом случае.

К «Ключу» вернулись при последнем свете. Сержант выслушал нас у щели и отправил Володю к пересечению: вечером ожидали обоз. Я записал всё это в тетрадь и пошёл на КП докладывать.

За два дня стол лейтенанта зарос бумагами. Листки лезли из-под схемы, тетради Короблёва, чужого планшета; на один поставили кружку, чтоб не сдуло, хотя дуть тут было неоткуда. Керосинка чадила. У второго стола сидел Федосов с трубкой у уха и смотрел в стену. Короблёв заполнял длинный лист в клетку, чуть шевеля губами: складывал в столбик.

Лейтенант был у майора. Сержант велел подождать; я сел на край нар, подальше от столов.

Плащ-палатка отлетела, и в блиндаж ввалился незнакомый боец — молодой, взмокший, в грязи до пояса, с сумкой через плечо. Он ещё не успел оглядеться, а уже спрашивал:

— Кто старший? — Он нашёл глазами стол, бумаги, Короблёва за бумагами, и решил, что старший — Короблёв. — Товарищ, мне срочно. Мне к вашему командиру. Как фамилия командира и где он? И рота — та, что переходит, — куда, в какое место? Мне сказали — вы знаете, вам передавали. Быстро, пожалуйста, у меня время.

Он говорил громко, на весь блиндаж, и Федосов у аппарата обернулся, и сержант обернулся, и я. Всё это было так естественно — человек спешит, человек спрашивает, — что я увидел, как Федосов открывает рот. Не назвать — просто ответить, как отвечают, когда спрашивают: «Майор…»

— Стой, — сказал Короблёв.

Не громко. Он даже не поднял головы от своего листа в клетку сразу; он сказал это, дописывая цифру, и только потом поднял глаза — не на пришедшего, а на Федосова. Федосов закрыл рот.

Короблёв положил карандаш. Аккуратно, вдоль строки.

— Вы откуда? — спросил он пришедшего.

— Я же говорю — мне срочно…

— Я слышал, что срочно. Откуда вы?

Тот назвал — не часть, а «от соседей», от такого-то, — и назвал фамилию, которую я не знал и Короблёв, судя по лицу, тоже. Потом сунул руку в сумку и достал бумагу, сложенную вчетверо, — не показал, а держал, как держат козырь.

— У меня предписание. Мне нужно найти вашу роту и передать. Куда она переходит?

— Она пока никуда не переходит, — сказал Короблёв. — А куда будет — это вам не я скажу и не здесь. Сядьте. Лейтенант сейчас придёт.

— У меня нет времени сидеть!

— Тогда стойте. — Короблёв снова взял карандаш. — Только не спрашивайте вслух фамилии и места при телефонисте. Он вам ответит — он человек вежливый. А ему нельзя. И вам нельзя. Вы это знаете.

Пришедший покраснел и остался у входа, переступая с ноги на ногу. Каждый раз, когда снаружи слышались шаги, поворачивался к плащ-палатке.

Короблёв продолжал писать, не оглядываясь на вход. Вчера я видел, как он защищал своё «передано». Сегодня он так же спокойно не дал Федосову договорить.

Лейтенант вошёл через несколько минут. Он увидел чужого сразу, потому что чужой стоял у входа, и остановился.

— Ко мне?

— Так точно. Мне срочно. Ваш писарь…

— Короблёв, — сказал лейтенант, не глядя на пришедшего.

Короблёв доложил, от кого пришёл незнакомец и о чём спрашивал. Про предписание добавил: держал в руках, показать не показал. Федосову он ответить не дал.

Лейтенант выслушал это стоя, не снимая руки с полевой сумки. Потом повернулся к пришедшему и протянул ладонь:

— Бумагу.

Тот дал. Лейтенант прочёл — недолго; сложил; не вернул.

— Здесь сказано, что вам надлежит найти командира роты и передать ему на словах. Ни фамилии его, ни места здесь нет. Вы их не знаете. Так?

— Мне сказали, что вы знаете!

— Знаю. — Лейтенант кивнул. — И не скажу. Не потому, что вы не тот, кто вы говорите. Может быть, тот. Скорее всего. Но вашего голоса я не слышал ни разу в жизни, вашего командира не знаю в лицо, а место, куда переходит рота, я не скажу вслух в этом блиндаже даже своему сержанту, пока не придёт время, — и уж точно не человеку, которого впервые вижу и который торопится. Торопящихся я не люблю. Это не про вас. Это вообще.

Пришедший хотел что-то сказать. Лейтенант поднял руку — не резко, просто поднял.

— Теперь — как мы это сделаем. У ваших соседей есть пост, который я знаю, и там есть человек, которого я знаю, потому что мы с ним неделю назад сверяли схему. — Он тронул полевую сумку. — Я напишу ему. Не вам — ему. Что от него пришёл человек с предписанием, что он ищет ротного, и что если вашему командиру нужно передать что-то ротному на словах, то пусть передаст через нас: я доведу. Или пусть подтвердит мне вас — тогда я вас проведу сам. Понесёт мой посыльный, который дорогу знает. Час туда, час обратно. Вы можете идти с ним. Можете ждать здесь.

— У меня нет двух часов…

— У вас нет двух часов, и у меня нет вашей фамилии в списке людей, которым я говорю, где стоит рота. — Лейтенант вернул ему предписание. — Это всё, что я могу. Кудрявцев, посыльного.

Сержант вышел. Пришедший постоял ещё, потом молча сел на нары, там, где я показал ему место, и стал смотреть на свои сапоги, — и в эту минуту мне впервые стало его жалко: он, может, и правда бежал два часа с чем-то важным, и его остановили на пороге двое людей, которые ему не поверили и были правы.

— Ногу натёр? — спросил я негромко.

Он посмотрел на меня.

— Нет, танцевал.

Я видел, как вздувается у него на виске жилка, когда он сжимает зубы.

Лейтенант сел, вынул листок, написал несколько строк — я видел, что коротко, — сложил, не заклеивая: заклеивать было нечем. Пришёл связной — тот самый, со «Склона», который вчера помогал мне через ручей, — взял, выслушал, куда и кому, повторил, и лейтенант кивнул.

— Идите. Он с вами или нет — сами решите.

Связной посмотрел на чужого. Чужой поднялся.

Когда они вышли, Федосов выдохнул и пробормотал: «Вот ведь». Он едва не назвал фамилию — ответил бы раньше, чем успел задуматься, кому отвечает.

Лейтенант посмотрел на Короблёва.

— Правильно, — сказал он.

Короблёв не поднял головы от своего столбика. Но карандаш у него на секунду остановился.

Дальше был вечер как вечер, и в вечере — обоз.

Лейтенант выслушал мой доклад о ветке. Разрешение снять ненужное и годное он получил; что именно можно брать, предстояло решить с Кудрявцевым. Но сначала нужно было предупредить «Иву» о пришедшем: если у них тоже станут спрашивать — открыто не отвечать.

Он взял трубку третьего, нажал. Слушал. Нажал ещё. Слушал.

Я видел, как у него не менялось лицо, и как оно всё-таки менялось — тем, что не меняется слишком долго.

— «Ива» молчит, — сказал он.

Федосов у пятого обернулся. Сержант, вернувшийся к тому времени, подошёл и взял трубку у лейтенанта, — не отнимая, а так, как у него, видно, было заведено: аппараты — его, — послушал, нажал сам, отпустил. Молчание. Шум линии был, живой, — не мёртвая тишина. Но никто не отвечал.

— Перед уходом Волкова была, — сказал сержант. — Проверял.

— Где Волков?

— У дороги. Я его к пересечению поставил на вечер: обоз должен идти, я сказал — сиди.

— Значит, обоз идёт, — сказал лейтенант.

Я представил колёса на Володиной скрутке. Короблёв отложил карандаш и смотрел на сержанта.

Сержант держал трубку у уха. Лейтенант сел со свёрнутой схемой в руках. Я стоял у стола, не зная, куда себя деть; пока на том конце не ответят, мы так и будем сидеть и стоять.

Потом сержант шевельнулся.

— Есть, — сказал он. И в трубку: — «Ива», «Ключ». Что было? — Слушал. — Понял. Кто? Волков? Давай его.

Он послушал ещё, кивнул — не нам, трубке, — и сказал: «Ладно. Возвращайся к пересечению. Сиди там. Конец». Положил.

— Обоз, — сказал он. — Шесть подвод, с грузом, шли на «Иву» и дальше. Прошли по пересечению. Порвало в двух местах — колёсами, там же, где всегда. Волков сидел, видел сам. Как прошли — сразу побежал, срастил оба, дошёл до «Ивы» и вызвал нас с четвёртого, чтоб проверить, оттуда и говорит сейчас. Линия есть. — Он посмотрел на лейтенанта. — Полчаса её не было.

— Диверсия? — спросил Федосов.

— Колёса, Антон, — сказал сержант. — Володя видел. Шесть подвод по грязи — какая диверсия. Не надо.

Лейтенант молчал. Потом сказал — не Федосову, не сержанту, — так, как говорят вслух то, что в другой раз подумали бы:

— Полчаса. Сегодня — ничего. Сегодня я хотел сказать «Иве» не отвечать чужим, и я скажу сейчас, получасом позже, и ничего не случится. А завтра или через три дня я захочу сказать им «снимайтесь, идите туда-то», и по дороге пойдёт обоз. И я буду стоять тут с трубкой полчаса, и рота будет сидеть и ждать, и не потому, что кто-то виноват. Просто колёса.

Он взял трубку у сержанта и передал на «Иву» своё короткое сообщение — я слышал: «пришедших не знаете — не отвечать, кто спросит — к нам», — дождался, пока дежурный повторит, положил.

— Белов. Что у вас с веткой? Ещё раз. Мне при Кудрявцеве.

Мы разложили это на крышке второго аппарата, у щели, при фонаре, укрытом шинелью, — лейтенант, сержант и я; Волков ещё сидел у дороги, и сержант сказал, что заберёт его сам, когда пойдёт.

Сержант выслушал меня, взял тетрадь и поднёс к фонарю. Читал, водя пальцем по столбику.

— Первая треть, — сказал он. — Годится. Это я знаю, я её тянул, там сухо. Берём.

— Среднюю, — сказал я, — не знаю…

— Среднюю не берём. — Он сказал это сразу. — Она в земле третью неделю. Что там медь — не спорю, медь. А оплётка — сам видел. Вытянем, положим по кромке, дождь — и всё, вода в скрутки, и ищи потом, где. Не надо. Это не провод уже, это надежда. С надеждой линию не тянут.

— Третья…

— Третья — сростки. Ты сам сказал: стыдно. Сколько там целого между сростками? — Он ждал ответа.

— Мало. Я не считал целого. Считал всё.

— Вот. Всё — это много. Целого — мало. Из третьей взять, что между сростками длиннее десяти шагов, остальное — на сростки же, в запас. Это не половина третьей. Это меньше.

Он положил тетрадь.

— Итого. — Он посмотрел на лейтенанта, потом на меня. — На кромку — впритык, ты сам сказал. И то — если первая как я помню, а не хуже. На «глубже в лес» — нет. Нет и не будет, лейтенант ничего не обещал.

— Ничего не обещал, — сказал лейтенант.

Я молчал. Мне хотелось спорить про среднюю треть — что можно вытянуть, посмотреть, что медь, может, живая, — и я не стал, потому что услышал сам, что это «наверно». Не тетрадь для «наверно».

— Тогда что? — спросил я вместо этого. — Кромкой — Волков сказал, с поля видно. Идти чинить днём нельзя. Он прав. Я записал.

— Он прав, — сказал сержант. — А провода нет. И оба правы.

Я перевернул лист обратно, к утреннему промеру. Между цифрами торчали Володины деревья. Сержант узнал рисунок, подвинул к себе.

— Значит, не всё одно и не всё другое. Где поле открытое совсем — первые сотни от дороги — уходим в лес, сколько провода даст. Дальше он кусты показывал, здесь и здесь. Там — по кромке, под кустами: с поля не видно, если лежит по земле. Не как я корову ту вешал. Где придётся выйти на край — коротко, и там сросток не ставить, чтоб чинить там нечего было. Володя знает, где кусты. Он тебе покажет.

— Это не весь обход, — сказал я.

— Это тот обход, на который есть провод. — Сержант посмотрел на меня без раздражения. — Ты хотел лучше. Я тоже хотел бы лучше. У меня в сентябре был один моток и полчаса, и я протянул через дорогу, потому что иначе линии не было бы совсем. Теперь у нас есть чужая старая ветка и три дня, может быть. Это лучше, чем один моток. И хуже, чем ты насчитал. — Он пожал плечами, как пожимают на погоду.

Лейтенант, молчавший всё это время, взял мой карандаш и поставил под расчётом маленький крестик.

— Вот с этим и работаем. Объём такой. Снимаете первую треть и годное из третьей — только это, среднюю не трогать, что не годится — оставить лежать. Тянете обход от пересечения кромкой к северу, до мостика на одиннадцатой сотне, там под настилом, дальше к «Иве» с севера. В лес уходите там, где поле совсем открытое, — сколько провода позволит. Старую прямую не снимать, пока обход не проверен: две линии лучше одной. Схему обхода — мне, когда протянете, — и никому больше. Не потому, что не доверяю. Потому что тот, кто сегодня пришёл, завтра придёт спросить, где лежит провод. Понятно?

— Понятно.

— Начинаете с утра. Кудрявцев решит, кто с вами.

Он ушёл. Сержант постоял ещё, глядя на фонарь.

— Не обижайся на среднюю, — сказал он вдруг. — Я знаю, тебе жалко. Мне тоже жалко. Медь. — Он помолчал. — Пойду Володю заберу. Небось замёрз и рассказать хочет.

Он ушёл по ходу вниз, и я остался у щели с тетрадью и фонарём под шинелью.

Я исправил расчёт: среднюю треть вычеркнул, в последней оставил только годные отрезки. Ниже записал: «3 октября, вечер. Снимать разрешено. Начинаем с утра. Прямую оставить до проверки обхода. Схему — Ракитину».

Для ответа знакомого поста отвёл отдельную строку.

Карандаш уже привычно лёг между пальцами. За работой я всё реже замечал, что рука чужая. Сейчас положил его на левую ладонь и увидел рубец на большом пальце. Провёл по нему ногтем. Никакого воспоминания не пришло. Просто рубец, гладкий по краям.

Фонарь под шинелью грел колено. За полем было тихо. Незнакомец сейчас шёл со связным — наверное, ругал нас всю дорогу. Подтверждения ещё не было.

Потом по ходу донёсся Володин голос. Он рассказывал длинно, с подводами и кучером, который ругался на лошадь. Кудрявцев молчал. Один раз попросил говорить тише — слышно же. Володя понизил голос, и я перестал разбирать слова, но всё равно слышал, что он продолжает.

Я погасил фонарь. В темноте потянуло холодом от земли, и вставать сразу не захотелось.

Глава 5. «Чужой дом»

На третье утро я проснулся раньше всех и уже не смог заснуть. Всё хотелось достать письмо.

У второго аппарата дежурил Федосов. Кивнул мне и снова повернулся к стене, прижимая трубку к уху. Я вышел в ход, сел на ступеньку под накатом, где было чуть светлее, и вынул из левого кармана конверт. Мягкий, тёплый от тела, истёртый на сгибах до ворса. Кто-то до меня тоже доставал его и читал; я чувствовал это по бумаге, как чувствуют, что стул ещё тёплый.

На конверте — карандашом, крупно, с нажимом, буквы чуть заваливались влево: «Белову Ивану Петровичу». Полевая почта, номер. Обратный — Калининская область, дальше название, которое я прочёл и не узнал, и имя: Белова А. В.

Я сидел с ним в руках дольше, чем нужно, чтобы решиться.

Двое суток я носил его в кармане и всё ждал, что внутри будет что-нибудь для меня. Знак, зацепка, слово, которое объяснит, как я тут оказался. Сейчас эта надежда показалась нелепой, но конверт я всё равно открывал осторожно, придерживая пальцем надорванный край.

Внутри был один лист, сложенный вчетверо, из тетради в линейку — того же серого сорта, что дал мне Короблёв. Карандаш. Почерк тот же, что на конверте, только мельче и ровнее.

«Здравствуй, дорогой сынок Ваня.

Пишет тебе мать твоя. Получила твоё, спасибо, что живой и что пишешь, а то я уж думала. Читала три раза и Клавдии Семёновне читала, она кланяется.

У нас всё пока слава богу. Картошку выкопали, уродилась хорошо, крупная, я одна копала, потом сын Клавдии Семёновны помог довезти, ему четырнадцать, а он уж как мужик. Половину в яму, половину в подпол. Козу держу. Сена мало, но до весны, думаю, дотяну, если зима не лютая. Крыша над сенями течёт в том углу, где отец всё собирался и не собрался, я туда таз поставила, а весной надо будет кого-то просить. Гвозди его в банке стоят, я не трогаю.

Ваня, ты пишешь, что тебе тепло и сыто, я тебе верю, только ты ноги береги, ноги первое дело. Носки я тебе послала ещё в августе, две пары, серые, ты не пишешь, дошли или нет, напиши. Если не дошли, я ещё свяжу, шерсть есть.

У нас в посёлке многих забрали, с нашей улицы троих. Бабы плачут, а что делать. Я не плачу, я тебя жду. По радио говорят про наступление, а где оно, не понять, ты бы написал, далеко ли ты, хоть намёком, я никому не скажу.

Отца четыре года как нет. Сходила, прибрала. Он бы гордился, что ты связистом, он всегда говорил, у тебя руки.

Пиши, сынок, хоть две строчки. Мне много не надо, мне надо знать, что ты есть.

Мать твоя Анна.

18 сентября».

Я прочёл это два раза. Потом вернулся к началу, пытаясь услышать, как она говорит: «а то я уж думала»; «ноги первое дело». Получалось просто читать про себя. Голоса её я не помнил.

Анне было сорок восемь. Я знал это откуда-то, как знал, что отец умер в тридцать седьмом. Сорок восемь — всего на десять лет старше меня.

Лист всё время закрывался по старому сгибу. Я расправил его на колене, придержал ладонью.

«Носки я тебе послала ещё в августе, две пары, серые, ты не пишешь, дошли или нет, напиши».

Я машинально посмотрел на свои сапоги. Носки могли не дойти. Могли потеряться, их мог одолжить кто-нибудь из своих. Я снова прочёл вопрос, потом поднял глаза к началу абзаца, будто там что-то пропустил.

Ей было не до моей версии мира. У неё был свой, и в нём текла крыша.

Я сидел и смотрел на «Он бы гордился, что ты связистом, он всегда говорил, у тебя руки». Руки у меня были — вот они, держали лист. Те самые, которые позавчера скручивали жилы и знали, где нож. Его руки, Ивана, и рубец на большом пальце тоже его.

Я не знал его. Я носил его гимнастёрку и его имя, отвечал на его фамилию и ел его хлеб, и вот сейчас держал письмо, написанное ему, и не мог его ни прочитать за него, ни не читать.

Соня не писала мне писем. Она присылала сообщения, короткие, с ошибками, которых не стеснялась, и картинки, и голосовые, где сначала долго дышала в микрофон, а потом говорила «пап, ну ты где». Я их не хранил отдельно. Они лежали в телефоне, всегда можно было открыть. Иногда слушал на ходу и отвечал уже на другое сообщение, текстом, в двух словах.

Хотелось услышать её сейчас. Даже это дыхание, пока она решала, что сказать. Я сжал письмо и испугался, что порву на сгибе; разжал пальцы, разгладил край.

Сейчас у меня в руках был единственный текст, написанный человеком, который меня ждал, — и человек этот ждал не меня. Я сложил лист, вложил в конверт, но в карман сразу не убрал. Сидел с ним в руке, пока мимо не прошли двое и не пришлось поджать ноги, освобождая ход.

Потом застегнул левый карман. Подумал про крышу: весной надо будет кого-то просить. В её письме весна уже была, с делами, до которых надо дотянуть. Я не знал, права ли она.

У второго Федосов потёр лицо свободной рукой и спросил, не видел ли я сержанта. Тот как раз спускался по ходу. Антон попросил сменить его на минуту и вышел, размяв затёкшую шею.

Кудрявцев сел к аппарату. Я стоял рядом, всё ещё не зная, куда себя деть.

— Вчерашний подтвердился, — сказал сержант. — Наш ночью вернулся с ответом, того к ротному проводили.

— Свой?

— Свой.

Он приложил трубку плотнее. Я подождал, но разговор на том конце продолжался. Из щели пришлось выйти: здесь я мешал.

К подводе сержант позвал меня позже, когда Федосов уже вернулся на дежурство. Позвал сердитым.

У выхода на укрытую дорогу стояла крестьянская телега с высокими бортами. Пожилой ездовой в обмотках курил на облучке и старательно глядел в сторону. Рядом лежало наше: два мотка провода, ещё один, побольше, в мешке, и пустая катушка. На неё предстояло намотать снятое со старой ветки. Сержант рассчитывал хотя бы часть пути довезти имущество на подводе.

Володя держал моток обеими руками. Положить его в телегу не давала женщина у борта.

Невысокая, в туго перетянутой шинели, с тяжёлой брезентовой сумкой через плечо. Из-под пилотки выбивались тёмные волосы — каштановые, зачем-то поправил я себя. Зелёные глаза. На щеке, возле уха, присохла полоска грязи. Она слушала сержанта и смотрела на моток в Володиной руке.

— Положите обратно. Сначала я своих посмотрю.

— Мы под облучок, — сказал сержант. — Катушку к борту. Середину не тронем. Нам недалеко только.

— Если двоим лежать, к бортам ничего нельзя. Об это же бить будет на каждой яме.

— А если смогут сидеть?

— Осмотрю — скажу.

Володя опустил моток. Потом второй, уже лежавший на телеге, тоже снял и положил рядом. Сержант проводил его взглядом.

— Товарищ фельдшер…

— Лаврова. Мария Фёдоровна, если долго.

— Товарищ Лаврова, нас трое. Сначала туда с этим, потом снимать, потом тащить, потом ещё обход тянуть. — Он поднял пустую катушку, поставил обратно. — Вечером опять подводы пойдут, мне до вечера нужно. Без обхода первая же телега порвёт линию, и вы своих раненых потом не довезёте, потому что никто не узнает, куда.

— Я знаю, зачем ваш провод. Полчаса. Посмотрю всех — будем грузить.

— Вы полчаса, потом ещё что-нибудь. Я с вечера договаривался.

Она посмотрела на ездового. Тот стряхнул пепел, не поднимая глаз.

— Договаривались вы или нет, я их ещё не смотрела. Трое сами не дойдут. Сколько из них сможет сидеть, не знаю. Я не буду выбирать, кого положить на подводу, глядя на вашу катушку. Я буду выбирать, глядя на них.

Она показала в сторону навеса из плащ-палаток. Там, чуть дальше от хода, лежали и сидели люди, которых я до этого утра не видел. У одного рука была замотана грязными бинтами. Другой натянул шинель почти до глаз; рядом с ним здоровый боец сидел на корточках и что-то рассказывал. Издали казалось, что слушающий спит, но иногда он поворачивал голову.

Сержант переступил с ноги на ногу. Я стоял возле мешка с большим мотком. Попробовал приподнять — поднялся, но тащить его предстояло долго. Поставил обратно.

— Мне велено грузить, — сказал Кудрявцев.

— Кем?

— Лейтенантом.

— Тогда позовите его.

За Ракитиным побежал Володя — так, будто бежать было легче, чем стоять между ними. Лаврова отошла к навесу, по пути застёгивая сумку: клапан всё время топорщился. Кудрявцев остался у катушки. Ездовой наконец слез, притоптал окурок и принялся проверять сбрую, хотя лошадь стояла смирно.

Ракитин пришёл без шинели. Лаврова подошла от навеса, объяснила коротко. Сержант начал про вечерние подводы; лейтенант перебил:

— Донести сами можете?

— Донести можем.

— Тогда сначала раненые. Что останется — Лаврова покажет, положите туда. Остальное на себе. — Он повернулся к сержанту. — Семён Ильич, я знаю, что это значит. Катушку я могу нести. Человека, который не может сидеть, я на себе не довезу.

Кудрявцев кивнул. Ракитин задержался у ездового, спросил что-то про дорогу и пошёл обратно. Лаврова уже снимала сумку у навеса.

Я помог сержанту разложить имущество. Он отделил мотки Володе, мне подвинул мешок с большим. Продел лямку через катушку, примерил на плечо; катушка ударила его по бедру. Снял, укоротил, примерил опять.

— Подложить бы, — сказал я.

— Знаю.

Я замолчал. Володя присел рядом со своими мотками и стал связывать их так, чтобы не болтались. Сержант нашёл кусок тряпки, сложил в несколько раз, подоткнул под лямку.

— Держи.

Я придержал, пока он затягивал.

— Ты не думай, — сказал он, не поднимая головы, — что я против неё. Я не против. Я против того, что нас трое.

— Я понял.

— Понял. — Он затянул лямку на катушке и попробовал вес. — Хорошо, что понял. Она правильно. Только у меня от этого спина не легче.

Потом долго сидел над катушкой, поправляя лямку. Я уже не предлагал помочь. Смотрел на навес: там Лаврова наклонилась над лежащим и говорила что-то, придерживая его за плечо. Человек с забинтованной рукой смотрел на нас. Когда я заметил это, отвернулся.

Через полчаса Лаврова вернулась.

— Двое лёжа, один сидя. Места не остаётся.

Сержант убрал катушку от колеса.

— Спасибо, что дальше не спорили, — сказала она.

— Я спорил. Лейтенант решил.

Она посмотрела на него, чуть улыбнулась и позвала помощников.

На дне телеги разложили подстилку, сверху шинели. Первый раненый оказался длиннее, чем можно было подумать, пока он лежал под навесом: носильщики никак не могли занести его, не задев борт. Лаврова велела опустить, переставила одного из бойцов, подождала, пока они перехватятся. Я взял лошадь, потому что ездовой полез помогать с другой стороны.

Лошадь переступала. От её шеи шло тепло; пахло шерстью и сырой кожей ремней. Я не знал, где удобнее держать, и взялся слишком близко к морде. Она дёрнула головой, пришлось отпустить одну руку.

— Ниже возьми, — сказал ездовой с телеги. — Не тяни ей.

Я перехватил. Сзади послышался стон, потом короткий голос Лавровой. Лошадь повернула ухо, но стояла.

Первого уложили. Второго несли молча; один из помощников дышал широко раскрытым ртом. Лаврова придерживала шинель у головы, чтобы не зацепилась. Когда опустили, долго поправляли то, что оказалось под спиной. Мне было видно только край серой ткани и руку на борту.

Последний дошёл с поддержкой. У колеса остановился, оглянулся на навес.

— Узел мой где?

— Садись пока, — сказал боец, который его держал.

— Там, у столба. Серый. Принеси.

— Принесут. Давай, мне тебя не держать же.

Раненый уцепился за борт и не двигался. Лаврова подошла, спросила, что такое. Он повторил про узел. Ездовой уже тянулся к поводьям; рука так и осталась у него на оглобле.

Здоровый боец, помогавший нести второго, пошёл под навес. Нагнулся, стал что-то перебирать. Раненый смотрел ему вслед, сжимая пальцами борт.

Боец выпрямился с маленьким узлом в руке. Принёс, хотел бросить на дно, но раненый протянул руку и забрал. Только тогда позволил себя подсадить. Тот, кто держал его, выдохнул и отряхнул рукава.

Раненый устроил узел на коленях. Попробовал развязать, не получилось. Сунул палец под тесёмку и прощупал что-то внутри. Лаврова стояла рядом, ждала, пока он закончит.

— Целое?

Он кивнул.

— Теперь спиной сюда. Вот так, к борту. Ногу не зажимайте.

Он послушался. Узел прижал к животу, шинель натянул поверх. Никто не спросил, что там.

Лаврова обошла телегу и оказалась рядом со мной. Она смотрела на людей, которых уложили; я сначала не понял, что обращается ко мне.

— Вы Белов?

— Да.

— Ракитин говорил, вы позавчера на «Иву» ходили. Линию через дорогу сегодня перекладывать будете?

— Начинаем. Сначала со старой ветки снять надо.

Она посмотрела на наши мотки.

— Хватит?

— Увидим, когда снимем.

— Хорошо бы хватило. — Она оглянулась на телегу. — Потому что когда мы пойдём — я не знаю, куда мы пойдём. Мне скажут по проводу. Если провода не будет — мне не скажут. А у меня люди, и трое не ходят.

С телеги позвали её. Лаврова задержалась ещё на секунду, будто хотела спросить что-то, потом повернулась на голос.

— Подержите пока. Сейчас.

Ездовой снова отошёл к заднему борту. Лошадь потянула голову вниз, и я ослабил повод. У переднего копыта из грязи торчал мокрый пучок травы; она понюхала его и не стала есть. У меня затекла рука. Хотелось передать повод кому-нибудь, но все были заняты, а я всего лишь стоял.

Когда ездовой забрал повод, сержант ушёл к щели за своим вещмешком и велел дождаться. С катушкой мимо телеги сейчас было не протиснуться: Лаврова ещё проверяла, как лежат двое, помощники стояли по обе стороны.

Володя сел на край катушки. Я устроился рядом на ступеньке, разминал пальцы. Ездовой сказал что-то лошади, и Володя вдруг согнулся, будто держал вожжи.

— Вчера один так же сидел. И давай: «Куда прёшь, дура?» А она стоит. Вообще не идёт! Он ей опять: «Куда прёшь?» Я уж хотел сказать: ты сначала реши, ей стоять или переть.

— Сказал?

— Ага. Из куста. Чтоб он меня вместо неё запряг.

Я засмеялся, и Володя довольно сел обратно. Потянул вещмешок, поправил заплату, торчавшую светлым краем.

— Сам шил?

— В августе. Нитки не те были. Теперь вся другого цвета.

— Зато свой издалека узнаешь.

— Вот ещё. Чужой-то, может, целый.

Он разгладил заплату. Нитка торчала наружу, он потянул её, посмотрел, как повёлся край ткани, и оставил.

— Ты письмо утром читал, — сказал он. — От матери?

— От матери.

Ответил я сразу. Потом хотел что-то добавить, но Володя уже заговорил сам.

— У меня давно нет. Я пишу, Короблёву отдаю. Раз в неделю, если выходит. А назад — ничего. Она, наверно, тоже пишет. Где-нибудь лежит оно.

— Может, сразу несколько придёт.

— Может.

— А тем двоим что написали? — спросил Володя.

— Каким?

Он посмотрел на меня, и я вспомнил.

— Не знаю. Семён Ильич не говорил.

— Я у него не спрашивал. — Володя поднял с земли щепку, постучал ею по катушке. — Наверно, что пропали. А больше чего напишешь.

Я молчал. Он соскоблил с дерева кусок засохшей грязи. Под ним оказалась свежая царапина.

— Должны же сообщить, — сказал я наконец.

— Да я не про должны. Сообщат. А матери потом что? Жди, может, придёт. А может, не придёт. — Он отломил кончик щепки. — Она у кого спросит? У нас же не спросит.

Лаврова резко окликнула кого-то у телеги. Мы оба обернулись. Боец поднялся от колеса, пошёл помогать с подстилкой. Володя вернулся к своей щепке.

— Мне бы хоть… — Он не договорил, посмотрел на меня и отвернулся. — Ладно.

— Что?

— Да ничего.

Я подождал. Володя бросил щепку под катушку.

— Сам не знаю, как сказать. Уйду вот так на порыв, и всё. Как они. Никто не знает, где я, дома бумажка. Может, я ещё где-нибудь лежу, а они… — Он замолчал. — Смерти тоже боюсь. Только это совсем паршиво. Чтоб даже не знали.

Он ждал, глядя на меня. Я открыл рот и закрыл.

Я хотел сказать: тебя не забудут, ты вернёшься, всё будет хорошо, я обещаю. Я так говорил дочери, когда она боялась ночью: всё будет хорошо, я обещаю, — и она засыпала, и это было правильно, потому что ей было шесть, и ей нужно было, чтоб кто-нибудь пообещал.

Ему было девятнадцать, и он сидел рядом со мной на пустой катушке, которую нам сегодня предстояло намотать, и через несколько часов мы с ним должны были идти кромкой леса вдоль поля, с которого видно, — и я не мог ему обещать, что он вернётся, потому что не знал этого. И он бы услышал, что не знаю.

Хотелось положить ему руку на плечо; вместо этого подтянул к себе мешок, который сполз со ступеньки.

— Володь, если ты не вернёшься, я напишу домой. Твоим.

Он не сразу ответил.

— Чего напишешь?

— Что знаю. Куда послали, кто видел. Сам увижу — тоже. Когда смогу отправить.

— А если не знаешь?

— Так и напишу. Но одним «пропал без вести» не отделаюсь. Не буду придумывать, что ты погиб героем, если не видел. Узнаю, сколько получится.

Володя смотрел на мой мешок. Я добавил:

— Это я тебе обещаю.

Он немного помолчал.

— А если ты?

Я подумал о Соне. Володя всё ещё ждал.

— Тогда ты. Моим.

— Я писать не очень. Складно не выходит.

— Складно не надо. Надо — что знаешь.

Он кивнул, посмотрел на телегу и снова на меня.

— Только ты уж постарайся, чтоб мне писать не пришлось. Я правда плохо пишу.

— Постараюсь.

Мы посидели ещё немного. Володя придвинулся плечом к моему, глядя, как Лаврова поправляет шинель на лежачем. Сидящий держал свой узел под полой. Бойцы отошли от колёс; ездовой взялся за борт и забрался на облучок.

Я поправил левый карман. Конверт лежал неровно, краем упирался в пуговицу. Хотелось вынуть и переложить, но Володя сидел рядом, и я оставил как есть.

Я только что обещал написать о нём правду. А в кармане лежало письмо женщины, которой ещё ничего не обещал и уже боялся не ответить.

Мать твоя Анна. Мне надо знать, что ты есть.

Я подумал, что отвечать на него я ещё не могу. Не потому, что нечего сказать. Потому, что не знаю, чьей рукой.

Из хода вышел Кудрявцев. Володя встал с катушки, сержант продел руку под лямку и поднял её, крякнув. На секунду прикрыл глаза, потом поправил тряпку под ремнём.

— Пошли. Володя, мотки. Белов — мешок.

Подвода тронулась. Сидящий качнулся, схватился за борт. Лаврова прошла рядом несколько шагов, глядя на лежачих, и сказала ездовому не гнать. Тот что-то ответил через плечо.

Я поднял мешок. Взялся обеими руками, потом оставил в одной — так было легче идти. Провод внутри сразу оттянул дно и ударил по ноге.

Володя поправил на плече лямку с мотками и пошёл вслед за сержантом. Я дождался, пока телега освободит выход, и догнал их у поворота.

Глава 6. «Катушка на двоих»

Володя вытягивал провод из травы, я мотал, сержант шёл впереди и браковал. Если дёрнуть резко, старый сросток разойдётся — ищи потом второй конец под листьями. Если мотать кое-как, катушка через сто шагов станет комом. Поэтому шли медленно, под сержантово:

— Целый. Целый. Сросток — мой, сухой, оставляем. Целый. Вот — стой.

Он присаживался, снимал оплётку рядом со сростком. Светлая медь — замотать обратно, тёмная — вырезать и срастить заново, длинно, с накладкой. Володя ворчал, что так мы до вечера первую треть не снимем. Сержант отвечал: снять можно и быстрее, а вот тянуть потом — только один раз.

Первая треть пошла хорошо. Провод лежал по сухому, как сержант и помнил, ложился ровно. Катушка тяжелела в руках, как ведро, пока в него льёшь. К концу первой трети я поставил её на землю и посидел.

Со средней третью мы поступили так, как решили вечером: не тронули. Сержант прошёл вдоль неё, глядя вниз, как проходят мимо чего-то, что жалко, и один раз наклонился и потянул — просто так, посмотреть, — и оплётка осталась у него в руке лоскутом, а провод остался в земле. Он бросил лоскут и не сказал ничего.

С третьей возились дольше всего. Тут было то, что я видел вчера: сростки через каждые тридцать-сорок шагов, скрученные кое-как, некоторые просто перехлёстнутые и обмотанные тряпкой. Сержант резал их вон один за другим — не разбирая, — а мы с Володей мерили то, что оставалось между ними, шагами, и что выходило длиннее десяти — мотали на катушку отдельно, поверх первой трети, с узелком тряпки между слоями, чтобы потом знать, где кончилось хорошее и началось это. Что короче — Володя скручивал в моток. На сростки.

— А там, за деревней, столбы стояли, — сказал он, скручивая. — Я видел, когда нас сюда вели. Гражданская линия, на столбах, провод толстый. Если бы…

— Нет, — сказал сержант.

— Я ж только…

— Нет. Не наша, и не столько её там, сколько тебе кажется, и кому-то она нужна, а мы не знаем кому. С этим не связываются. — Он помолчал. — И вообще: не мечтай про провод. Крути, что в руках. Остальное — как та корова.

Володя фыркнул и замолчал. Но через минуту опять что-то замурлыкал под нос, — он не умел долго сердиться, когда работал руками.

Кончили далеко за полдень. Полная катушка и моток рядом — вот и всё, с чем надо сверять тетрадь. На кромку хватало; оставалось немного, чтобы у первых открытых сотен уйти глубже в лес. Дальше придётся экономить, прятаться под кустами. Сержант ещё вчера так и сказал, но я всё надеялся, что снимем больше.

— Ну? — сказал сержант.

— Хватит на то, что решили. Не больше.

— На то, что решили, и надо. — Он взял катушку на лямку, крякнул и поставил обратно. — Нет. Это на двоих. Володя, бери с той стороны.

* * *

Дальше был обход.

У пересечения сержант за десять минут распределил работу, чертя палкой на земле. Мне — от точки перед колеёй на север до мостика у одиннадцатой сотни. Волкову — оттуда по другой стороне к «Иве», свой отрезок, без старшего над плечом. Вести по вчерашнему расчёту: где открыто — в лес, дальше под кустами. Сержант с седьмым идёт к четвёртому, Федосов остаётся у третьего на «Ключе». Сначала проверят обход отдельно в обе стороны, потом подключат прямую.

— Володя, — сказал сержант. — Ты понял, что твой кусок — твой?

— Понял.

— Что значит — твой?

Володя подумал.

— Что если порвётся — я знаю где. И что вы не будете стоять и смотреть.

— Правильно. — Сержант посмотрел на него ещё секунду и отвернулся. — Кусты ты знаешь. Белов не знает. Покажи ему, где кончаются его, а начинаются твои, и иди.

Володя показал. Он вёл меня по кромке первые две сотни, тыча пальцем: вот тут кусты, ольха, лежи под ними — не видно; тут прогал, тут в лес, шагов на двадцать, там ложбина, ложбину не видно с поля; тут опять кусты. Он говорил это так, как говорят о своём дворе. Я слушал и не объяснял ничего.

Потом он ушёл вперёд со своей частью — мотком, что мы скрутили из третьей трети, и концом с катушки, который сержант велел отрезать заранее, промерив, — а я остался с катушкой и стал класть.

Через сотню шагов я уже дышал ртом. Катушка тянула лямку, а смотреть приходилось назад: провод мог лечь через сук, попасть на тропу или остаться на виду. Под кустами я укладывал его рукой, в ложбину спускался сам. У прогала уходил в лес на двадцать шагов; катушка цеплялась за стволы, я снимал её, переносил и снова впрягался. Вчера на осмотре всё это казалось проще.

Голова гудела меньше. Или я перестал слушать.

К одиннадцатой сотне я вышел с катушкой, полегчавшей почти наполовину, — под узелком тряпки уже шла третья треть, — и протянул провод под настилом мостика. На кочках за ним увидел Володин конец: он лежал аккуратно, привязанный к кусту, чтоб не утянуло, и рядом на земле стрелка из веточек — туда. Я не сразу понял, что это. Потом понял: он оставил мне знак, где соединять, и куда пошёл сам, — как оставляют записку.

Я соединил. Зачистил оба конца, скрутил, как учил сержант, длинно, с накладкой, обмотал лентой — своей, из кармана, я утащил у сержанта кусок ещё утром. И сел на кочку.

Володя был на той стороне, сержант на «Иве» у четвёртого, Федосов у третьего. Я ещё раз потрогал свою скрутку и убрал руки на колени. Теперь ждать.

Потом с той стороны, из леса, вышел Володя. Он шёл быстро, размахивая свободной лямкой, и лицо у него было такое, что я всё понял до слов.

— Соединил, — сказал он. — К четвёртому. Семён Ильич сам зажимал, я ему подавал. Он говорит — иди к Белову, скажи: готово, сейчас будем звать.

С кочек мы ничего не могли услышать: аппараты были на концах. Я смотрел на свою скрутку у куста и ждал, чтобы кто-нибудь пришёл и сказал, держит ли обход.

Пришёл сержант. Сам, пешком, с седьмым на плече, — через полчаса, наверно, я не считал. Он шёл не быстро, и я не мог понять по его походке, и ждал до последнего, пока он не подошёл и не сел рядом на кочку.

— Отвечает, — сказал он. — Отдельно. Прямую от четвёртого я отцепил, оставил один обход, вызвал — Федосов ответил. Потом он вызвал меня — я ответил. Прямая всё это время висела отцепленная. Значит, это он. Обход. Потом подцепил прямую обратно. Теперь у «Ключа» с «Ивой» две ноги. — Он вытер лоб. — Лейтенанту доложено. Он сказал — «Иве» передать, где лежит, чтоб не топтали и не рубили. Я передал: дежурному и ротному, только им, без слов «где», — показал на местности, где входит. Больше никому.

Володя сидел и слушал это с таким лицом, какое бывает, когда очень хочется что-нибудь сказать и нечего.

— Володя, — сказал сержант. — Твоя скрутка у четвёртого. Я смотрел. Хорошая.

Володя не ответил. Он смотрел на лямку в своих руках.

Мы пошли обратно кромкой — теперь уже втроём, налегке, и я всё время смотрел вниз, на свой провод под кустами, — и у пересечения нас встретил обоз.

Он шёл с той стороны, от «Ивы», — четыре подводы, тяжёлые, по грязи, медленно; передняя лошадь остановилась перед колеёй, и ездовой хлестнул её, и она пошла, и колесо въехало в грязь ровно там, где лежала старая прямая, и я увидел, как оно её подхватило, натянуло и — не слышно было, но я это видел, — перерезало об что-то под грязью, и провод лёг двумя концами по обе стороны колеи.

— Вот, — сказал сержант. — Смотрите.

Все четыре подводы прошли по проводу. Никто из нас не двинулся. За три дня я ещё не делал ничего страннее: смотреть, как рвут линию, и не бежать.

Потом сержант достал седьмой, поставил на землю, прицепил к концу старой прямой с нашей стороны — к тому, что шёл вверх, к «Ключу», — и вызвал. Федосов ответил сразу.

— «Ключ», «Ива» отвечает? — спросил сержант. Послушал. Кивнул нам. — Отвечает. Всё время отвечала. Федосов говорит, он вызывал её, когда обоз пошёл, — ради проверки, — и она ответила, и потом ещё раз, и опять.

Он снял седьмой, свернул провод, повесил на плечо.

— А прямую с утра досмотрим и срастим, — сказал он. — Потому что две ноги лучше одной. Сейчас обход ещё раз проверим.

* * *

Лейтенант вызвал «Иву» вечером, при мне, — и это была самая обыкновенная передача, какая только бывает: о том, во сколько завтра сменять наблюдателей, и что кухня придёт позже. Он говорил это ровным дежурным голосом, дождался повтора, сказал «конец» и положил трубку на крышку третьего.

— По обходу пошло, — сказал он. Не мне — так, вообще. — Прямая ещё в двух местах порвана, Кудрявцев с утра пойдёт. А это — по обходу.

Потом посмотрел на меня.

— Белов. Обход — ваш. Не в том смысле, что заслуга. В том, что состояние. Раз в день — пройти, посмотреть, где лежит, не вылез ли, не подобрали ли; после каждого дождя — сростки; после каждого обоза — вызов, отвечает ли. Докладывать мне — не когда порвётся, а что цел. Если порвётся — вы первый узнаете и первый пойдёте. С Волковым, не один. Понятно?

— Понятно, товарищ лейтенант.

— Хорошо.

Он ушёл к майору. Я стоял у третьего, и Федосов, сидевший у пятого с трубкой у уха, сказал, не поворачиваясь:

— Это он тебя похвалил, если что. У него так.

— Я понял.

— Ну и хорошо, что понял. — Он помолчал. — У нас в Торжке у начальника почты так же было. Хвалить не умел. Скажет: «Ну, Федосов, теперь ты за печать отвечаешь» — и всё, и ходишь именинником неделю.

Под датой «4 октября» я отметил проверку обхода и поручение следить за ним. И ниже, подумав: «Володя — свой отрезок, сам».

* * *

Кухня пришла поздно, как и обещали по проводу. Мы ели на КП, вчетвером у второго стола, рядом с третьим и пятым аппаратами: сержант, Федосов, Володя и я. Горячая крупа со следами мяса, хлеб — первая еда за три дня, вкус которой я замечал. Керосинка чадила. Лейтенант был у майора; Короблёв сидел за своим столом над ведомостью. Снаружи темно и тихо, только далеко изредка глухо ударяло.

Сержант ел медленно и молчал. Потом отставил котелок, достал карандаш из чехольчика — не писать, просто повертеть в пальцах, у него была такая привычка, когда он собирался говорить не по делу, — и сказал:

— Был у меня до войны абонент.

Володя поднял голову. Он уже знал этот голос.

— В районе, у нас, я на линии работал. Столбовая, воздушка, тридцать с чем-то точек, и все — сельсоветы да МТС, да пара контор. И один абонент — председатель. Не скажу, чего председатель, — неважно. Человек серьёзный. И вот он звонит мне — не мне, на станцию, а станция мне: у председателя телефон не работает. Я еду. Двенадцать километров, на велосипеде, по такой же грязи, как тут. Приезжаю. Аппарат в порядке. Линия в порядке. Звоню со станции — слышно. Говорю: товарищ председатель, у вас всё работает. Он говорит: не работает. Я говорю: как не работает, вот — работает. Он говорит: не работает, потому что мне никто не звонит.

Федосов хмыкнул. Володя ждал.

— Уезжаю. Через неделю — опять. Не работает. Еду. Всё работает. Никто не звонит. Уезжаю. Через две недели — опять. Я уже злой. Приезжаю — и стою и думаю: что мне с ним делать. Аппарат снимать? Линию проверять? Всё проверено. И он сидит, серьёзный, и смотрит на меня так, будто я ему что-то должен. И тут я понял, что я ему должен.

— Что? — сказал Володя.

— Позвонить. — Сержант повертел карандаш. — Я вышел, сел на велосипед, доехал до сельсовета — километра три, — и позвонил ему. Со станции соединили. Он снял трубку. Я говорю: товарищ председатель, это Кудрявцев, монтёр. Проверяю связь. Он говорит: слышу хорошо. Я говорю: работает? Он говорит: работает. И всё. Больше не звонил ни разу. Три года.

Федосов смеялся, откинувшись к стенке, — негромко, довольно, как смеются над тем, что узнали. Я тоже смеялся, потому что знал этого председателя: у меня их было столько, что я мог бы назвать по именам. Только они не в трубку звонили, а в другое, и не «не работает», а «медленно», и я так же ездил, и так же всё работало, и так же не понимал, чего от меня хотят, — пока не понимал.

А Володя не смеялся.

— Неправда, — сказал он.

Сержант повернулся к нему.

— Что неправда?

— Что он больше не звонил. — Володя сказал это упрямо и серьёзно, как говорят, когда от концовки что-то зависит. — Так не бывает. Он же не потому звонил, что не работает. Он потому, что ему одиноко было, или что-то. Что ему никто не звонит. А вы позвонили один раз — и всё? Он должен был через месяц опять. Потому что вы позвонили, а потом опять никто.

Стало тихо. Федосов перестал смеяться и смотрел на сержанта с интересом.

Сержант молчал долго — так долго, что я подумал: обиделся. Потом сказал:

— Ты знаешь, Володя. Может, и звонил. — Он повертел карандаш. — Я через три месяца в армию ушёл. Так что три года — это я, положим, приврал. Три месяца. А потом — не знаю. Может, и звонил. Может, до сих пор звонит, и другой монтёр к нему ездит и злится.

Володя смотрел на него, не понимая, соглашаются с ним или смеются.

— Ты правильно сказал, — сказал сержант. — Только я тебе так отвечу: а какая разница? Я ему позвонил. Один раз. Он услышал, что его слышно. А что дальше — это уже другой монтёр. У каждого монтёра — свой председатель.

Володя подумал и сказал:

— Всё равно неправда, что три года.

— Неправда, — согласился сержант. — Ешь.

Володя довольно взялся за ложку. Федосов ещё посмеивался, поглядывая на сержанта; тот убрал карандаш и подтянул котелок. Мне было хорошо. Хотелось сидеть здесь, есть, слушать, как они спорят, — и я всё косился на вход, боясь, что сейчас позовут.

Плащ-палатка отдёрнулась. Посыльный от майора передал Короблёву листок. Тот прочёл и подошёл к нам, придерживая бумагу за угол.

— Кто у третьего? — спросил он.

— Я, — сказал я. Смена была через полчаса, но я ещё сидел.

— Распоряжение роте. Об отходе. — Он сказал «об отходе» тише, чем остальное. — От майора, через лейтенанта, мне велено передать и отметить. Срочно. Ротному лично, с повтором. Вызывайте.

Я вызвал «Иву». Ответили не сразу — там, видно, тоже ужинали. Дежурный. Я сказал, как положено: «Ключ», третий, распоряжение для ротного, срочно, ротного к аппарату.

— Ротный на позиции, — сказал дежурный. Голос молодой, усталый. — Ушёл к наблюдателям. Послал за ним. Ждите.

— Ждём.

Я держал трубку у уха. Короблёв стоял рядом с листком и ждал тоже. Сержант, Федосов и Володя молчали — ужин кончился сам собой, так, как кончается разговор, когда в комнату входит другой разговор. Керосинка потрескивала.

Прошло сколько-то. Я нажал ещё раз. «Иве» ответил тот же дежурный: послал, ещё не пришёл, там далеко, ждите.

— Долго? — спросил Короблёв.

— Не знаю. Он не сказал.

Короблёв посмотрел на листок, потом на меня, потом на вход. Я видел, что ему хочется уйти и хочется остаться, и что у него есть что-то ещё, кроме этого листка, — какая-то другая работа, которая ждёт его на КП и тоже срочная.

— Я подожду, — сказал он и сел на край нар, положив листок на колено.

Через полчаса Федосов отставил пустой котелок, подошёл и взял у меня трубку: пришла его смена. Я сказал ему то, что положено при смене, — вслух, чтоб слышал Короблёв: «Незакрытое одно: распоряжение об отходе роте, срочно, ротного к аппарату вызвали, не подошёл, дежурный „Ивы“ за ним послал. Концы: третий здесь, четвёртый там. Обход работает, прямая порвана, с утра чинить». Федосов повторил. Короблёв слушал и кивал, как кивают тому, что и так знают.

— Я тут, у ведомости, — сказал он, вставая. — Если ответят — толкните.

— Толкну, — сказал Федосов.

— Ещё раз вызови, — сказал ему сержант. — Не подойдёт ротный — надо лейтенанту доложить, что распоряжение не дошло. Короблёв, возьмёшь на себя?

— Доложу, — сказал Короблёв, уже глядя на свой лист. — Мне и отмечать. Я здесь, услышу.

Короблёв вернулся к своему столу. Сержант посмотрел ему вслед, потом на нас, и сказал Володе — тем же голосом, что про председателя, — «спать», и Володя пошёл спать на нары, и я тоже, и у третьего остались Федосов с трубкой у уха и лист с распоряжением, который Короблёв всё-таки оставил на крышке аппарата, — чтоб было с чего читать, когда ротный подойдёт.

Я лежал и слушал, как Федосов раз в несколько минут нажимает кнопку и слушает, и как он повторяет вслух ответ «Ивы»: ещё не пришёл. И думал про председателя, которому никто не звонил, и про ротного, до которого не могут дозвониться, и про то, что обход держит, — держит, всё время держал, — а человека на том конце всё равно нет.

Провод был. Не было ответа.

Глава 7. «Не в ту сторону»

Ротный к аппарату не подошёл ни ночью, ни утром.

При смене Федосов назвал незакрытое: «распоряжение об отходе роте, ротного вызывали трижды, не подошёл, дежурный „Ивы“ говорит — на позиции». Листок Короблёва лежал на крышке третьего, где он его оставил, и за ночь на него натекло с наката, и чернильная строка сверху расплылась в лиловое, а карандашные ниже — нет. Я взял трубку, сел и стал ждать, как ждали до меня.

Короблёв пришёл рано, ещё до чая. Он был такой же, как всегда — застёгнут до горла, тетрадь под мышкой, — только глаза красные: он, видно, досидел над ведомостью до глубокой ночи, а потом лёг и не спал. Он посмотрел на листок с лиловым пятном и ничего не сказал.

— Вызывайте, — сказал он.

Я вызвал. «Ива» ответила почти сразу — там сменились, голос был другой, постарше, хрипловатый. Я сказал: распоряжение для ротного, срочно, со вчерашнего вечера, ротного к аппарату.

— Ротный ушёл, — сказал дежурный. — До света ещё. На позиции, к наблюдателям, и дальше вдоль — там что-то смотреть. Когда вернётся — не сказал. Часа через два, может. Может, к полудню.

Я повторил это Короблёву. Он стоял и смотрел на листок.

— Спросите, — сказал он, — может ли он принять сам. Записать и передать ротному, как только вернётся. Лично, в руки.

Я спросил. Дежурный помолчал — в трубке было слышно, как он дышит, — и сказал:

— Могу. Диктуйте. Запишу, повторю. Как ротный придёт — сам ему отдам, лично, обещаю. Я тут до вечера.

Я сказал это Короблёву — слово в слово, включая «обещаю». Он кивнул и стал диктовать — сам, взяв у меня трубку, потому что текст был его и отметка его; я стоял рядом и слышал только его половину: «Роте — готовиться к отходу. Обоз по прежней дороге не пойдёт. Людей от дороги снять и собрать к позиции. Что не унести — оставить. Готовность и направление — по особому распоряжению. Повторите». Он слушал, шевеля губами — сверял, — потом сказал: «Верно. Передать ротному лично, как вернётся. Вы обещали. Конец».

Он вернул трубку и открыл тетрадь. С двух шагов я видел строку, время, а в последней графе узнал короткое слово с точкой. Принял. Всю строку я не прочёл.

Я хотел спросить — кто. Я открыл рот.

— Короблёв! — крикнули с входа. Отдёрнулась плащ-палатка, и в проёме стоял старшина, которого я знал в лицо и не знал по имени, — обозный, широкий, красный. — Ты где? Майор велел — ведомость на имущество к погрузке, немедленно, без ведомости не грузят! И сам давай, там некому считать, я один не могу и грузить, и считать!

— Иду, — сказал Короблёв.

Он закрыл тетрадь. Посмотрел на меня — коротко, как смотрят на человека, который хотел что-то сказать и не успел, — и, видимо, решил, что я не скажу.

— Дежурный обещал передать лично, — сказал он. — Вы слышали. Он повторил слово в слово. Я отметил.

— Слышал.

— Если ротный подойдёт сам — вызовите меня. Я у обоза.

Он ушёл со старшиной. Я посмотрел на оставленный листок с лиловым пятном. Дежурный принял, ротный — нет. Короблёв знал разницу: сам три дня назад писал при мне «получено адресатом лично, повторено».

Но тетрадь я не читал. Может, там так и стояло: «принял дежурный, обещал передать». А я не спросил, отпустил его к ящикам и теперь гадал над одним словом, увиденным с двух шагов.

Я записал у себя: «5 октября, утро. Распоряжение об отходе роте — принял дежурный „Ивы“, повторил, обещал передать ротному лично. Ротный на позиции, к аппарату не подошёл. Не закрыто». И подчеркнул «не закрыто».

Потом пришёл сменить меня Федосов, и я сказал ему то же, и он повторил, и я пошёл проверять обход, потому что это было моё дело и потому что было утро.

* * *

За два часа мы с Володей прошли весь обход. Сростки держали, провод нигде не вылез из укрытий; в ложбину натекло воды. На своём куске Володя шёл впереди и молчал, проверяя.

На «Иву» мы вышли с севера, как позавчера, и там был тот же усатый часовой, и он уже не поднимал винтовку. И там же, у землянок, стоял посыльный роты — тот, что ходил на «Ключ» за кухней и обратно, я его видел вчера у котла, — и собирался идти к нам.

— Ты на «Ключ»? — спросил я.

— На «Ключ». Про кухню узнать, когда, и ещё. — Он поправил сумку. — Ротный велел спросить, обоз-то когда? Наши с ночи у дороги сидят, ждут. Замёрзли.

Я не понял сразу.

— Какие наши? У какой дороги?

— Ну, у прежней. — Он показал рукой в сторону, вниз, к колее, к тому самому пересечению. — Ротный вчера послал, как стемнело: сидеть у дороги, встречать обоз, грузить. Сказали — повозки придут. Они и сидят. Восемь человек и сам взводный. С ночи. Обоза нет. Ротный велел узнать.

Володя рядом со мной сказал тихо: «Обоз не пойдёт по прежней». Он тоже слышал утром, при смене. Я поднял руку, и он замолчал.

— Ротный где? — спросил я.

— На позиции. Вернулся с час назад, у наблюдателей теперь. Чего?

— Ничего. Иди на «Ключ». Спроси, что велено. Мы тоже туда.

Он пошёл — дорогой, низом, как ходили все. Мы пошли кромкой, обходом, и я шёл быстро, и Володя не отставал и не спрашивал, потому что и так было понятно.

Обход цел, прямую сержант с утра уже срастил, «Ива» отвечает — я сам вызывал. А восемь человек и взводный ждут у дороги обоз, который туда не пойдёт. Ротный вернулся час назад. Успел дежурный отдать ему распоряжение? Забыл? Сменился? Я этого не знал.

Я мог свернуть к четвёртому и спросить, отдал ли дежурный бумагу. Вместо этого шёл к лейтенанту. Провод проверил, чужие слова принесу — дальше он разберётся. Так было спокойнее.

Лейтенант был у КП, снаружи, — шла погрузка, стояли две телеги, Короблёв ходил вдоль них с тетрадью и что-то считал, старшина ругался, — и лейтенант стоял в стороне со схемой и смотрел на всё это так, как смотрят люди, которым не нравится, но не их дело.

Я доложил о целой линии и передал слова ротного посыльного — про восемь человек со взводным у дороги и возвращение Дёмина. Назвал свидетеля: Волков. Про отметку Короблёва оговорил, что видел только слово, не всю строку; ротный получения не подтвердил.

Лейтенант слушал, не перебивая, и когда я сказал про восемь человек, он не переменился в лице, только перестал смотреть на телеги.

— Провод цел, — повторил он за мной. Не спрашивая — так, будто ставил на место.

— Цел. Это не провод.

— Не провод. — Он сложил схему. — Кудрявцев где?

— На прямой, сростки досматривает.

— Волков, найди посыльного роты, он должен был подойти, — приведи. — Володя побежал. Лейтенант посмотрел на телеги, где Короблёв всё ходил вдоль борта с тетрадью, потом на меня. — А дежурного спросили, передал ли он бумагу?

— Нет. Решил сначала к вам.

— Распоряжаться людьми вам не поручено. А спросить могли. И меня вызвать от четвёртого. — Он убрал схему в сумку. — Распоряжение майора понесёт назначенный посыльный. Сейчас. Но выяснить, дошло ли прежнее, вам никто не запрещал.

Он пошёл к телегам. Я последовал за ним. Короблёв, увидев нас, оторвался от подсчёта.

— Утром вы мне принесли отметку «принял», — сказал Ракитин. — А до утра распоряжение лежало у нашего аппарата. Почему мне ночью не доложили?

Короблёв прижал тетрадь к животу.

— Семён Ильич поручил, — сказал он. — Если после следующего вызова ротный не подойдёт. Я сказал, что доложу.

— И?

— Опять ответили: за ним послали, ещё нет. Я хотел закончить строку в ведомости. Думал, пока запишу — как раз подойдёт. Потом следующую… — Он посмотрел на тетрадь. — Не доложил, товарищ лейтенант.

— Если по телефону не получается, я должен знать, чтобы послать человека. — Ракитин протянул руку. — Дайте распоряжение. Сейчас найдём ротного. С отметкой потом разберёмся.

* * *

Связной со «Склона» — тот, злой и невысокий, — пошёл на «Иву» через десять минут, с листком, переписанным лейтенантом заново, чисто, без лилового пятна, и с приказом найти ротного, где бы тот ни был, отдать в руки, дождаться, что повторит, и вернуться сказать, что видел. Не «отдал». Что видел.

Лейтенант послал меня с ним: «Белов, обход сегодня посмотрите ещё раз, — идите с ним, и вернётесь по своему проводу; заодно посмотрите, что у них с четвёртым, почему ротный не подходит». Я взял сумку и догнал связного у выхода.

На «Иву» мы шли дорогой, низом, потому что связной кромки не знал и не хотел. Он шёл впереди, не оглядываясь. У пересечения я посмотрел вправо, вниз по дороге, — и увидел их.

Они сидели под откосом, где дорога спускалась к колее, в старом окопчике и вокруг него, — я не считал, но их было столько, сколько сказал посыльный, — и один стоял, взводный, наверное, и смотрел вдоль дороги в ту сторону, откуда должен был идти обоз. Они не жаловались, не ходили, не курили даже, — сидели, серые, подобравшись от холода, как сидят люди, которым велено ждать и не сказали сколько. Утро было холодное, с изморозью на траве, и они, видно, просидели её всю.

Связной посмотрел туда же и ничего не сказал. Мы прошли.

Дёмина нашли у наблюдателей — на самом краю рощи, в ячейке, — он лежал рядом с наблюдателем и смотрел в бинокль на поле, и когда связной его окликнул, обернулся с таким лицом, какое бывает у человека, которому мешают.

— Что?

— От лейтенанта Ракитина. Распоряжение. В руки, лично, повторить.

Дёмин вылез из ячейки, взял, прочёл. Я стоял в трёх шагах и видел, как он читает: сначала быстро, потом ещё раз, медленно, и как у него на скулах появляются два пятна.

— Когда это? — спросил он. Не связного — меня.

— Со вчерашнего вечера вызывали вас к четвёртому, вы были на позиции. Сегодня утром дежурный принял текст, повторил, обещал передать лично.

— Какой дежурный? Тот, что до света?

— Тот, что с утра. Постарше. Хрипловатый.

Дёмин молчал секунды две. Потом повернулся и крикнул — не громко, но так, что от землянок кто-то сразу побежал:

— Дежурного с аппарата! Ко мне! И взводного от дороги — снять всех, сюда, бегом!

Потом снова повернулся к листку и, не глядя на нас, стал повторять — вслух, ровно, как повторяют не для связного, а для себя, чтобы уложилось: «Готовиться к отходу. Обоз по прежней дороге не пойдёт. Людей от дороги снять, собрать к позиции. Что не унести — оставить. Готовность и направление — по особому». Замолчал. Потом сказал связному:

— Повторил. Получил. Иди скажи: получил, повторил, людей снимаю. И скажи ещё…

Он осёкся. Посмотрел на меня.

— Нет. Ничего не говори. Иди.

Связной пошёл. Мне ещё предстояло осмотреть четвёртый, но Дёмин не отпускал: стоял передо мной с распоряжением в руке. Через рощу к нам уже бежал дежурный.

— Восемь человек всю ночь, — сказал он. Мне, не мне. — В изморозь. Обоз ждали. Я их сам послал. — Он сложил листок и убрал в карман. — Что там у вас случилось, что мне это утром, а не вчера?

— Вы к аппарату не подошли, товарищ лейтенант. Вызывали трижды.

— Я к аппарату не подошёл, потому что я на позиции. Я ротный, а не телефонист. У аппарата сидит человек, чтобы мне сказали. — Он помолчал. — Ладно. Не тебе. Иди смотри свой четвёртый.

У четвёртого всё было в порядке — аппарат в порядке, зажимы в порядке, обход входил в него ровно там, где я видел Володину скрутку. Дежурный, хрипловатый, стоял уже перед Дёминым, и я не слушал, что ему говорят, потому что не моё; слышал только, что говорят негромко и долго. Потом от дороги стали подходить люди — те, что сидели, — по одному, по двое, серые, растирая руки, и никто из них ничего не спрашивал.

Я пошёл обратно своим обходом. Провод лежал под кустами и в ложбине, и был цел, и я записал это на ходу.

Лейтенант принял мой доклад так же, как утром: молча, и когда я сказал «получил, повторил, людей снимает», он сказал «хорошо» и больше ничего.

Короблёва я нашёл у телег. Погрузка кончилась; телеги стояли увязанные, старшина ушёл, и Короблёв сидел на облучке одной из них с тетрадью на коленях и что-то дописывал — подводил, наверное, итог тому, что погрузили. Он поднял голову, когда я подошёл, и я подумал, что он ждёт этого разговора с утра.

— Ротный получил, — сказал я. — В полдень. От связного. Восемь человек и взводный с ночи сидели у дороги, ждали обоз. Их сейчас снимают.

— Я слышал. Лейтенант сказал. — Он закрыл тетрадь, но руку с неё не снял. — Что вы хотите, Белов?

— Ничего не хочу. Спросить хочу. Утром вы написали «принял». Я видел слово. Не читал. Кто принял?

— Дежурный. — Он ответил сразу, ровно, как отвечают на вопрос, который ждали. — Так и написано, если вы хотите знать: «принял дежурный, повторил, обещал передать лично». Всё, что было, — записано. Я ничего не убавил.

— В графе — «принял».

— В графе — «принял», потому что графа одна, и в ней одно слово. Кто именно принял — в строке. — Он посмотрел на меня без злости, но твёрдо. — Вы что, думаете, я не знаю разницу? Я вам сам эту тетрадь давал и сам вам говорил: что дошло — так и пишите. Я и написал, что дошло: до дежурного. Дошло. Он повторил слово в слово, вы слышали. Он обещал. Что он не отдал — это он, не я.

— Я не про вас. Я про восемь человек.

Он молчал.

— Кому помогла ведомость? — спросил я. Он выпрямился, и я добавил: — Я не спорю, что помогла. Я хочу понять кому.

— Кому? — Он вдруг заговорил быстро, длинно, как человек, которого спросили то, что он и сам себе объяснял всю ночь. — Вот этим двум телегам помогла. Пятьдесят три ящика и мешка, по описи, каждый с номером, — иначе их бы не взяли, старшина сказал: без ведомости не грузит, и был прав, потому что потом спросят, где, и никто не ответит. Если бы я не сидел ночь, они бы сейчас стояли на земле и ждали, пока кто-нибудь запишет. Кухня. Медикаменты, которые Лаврова три раза пересчитывала и просила не забыть. Бумаги, которые нельзя ни оставить, ни потерять. Это всё — в ней. Я один умею это свести так, чтоб сошлось, — не потому, что я лучше, а потому, что я бухгалтер, я это делал десять лет. И меня зовут туда, потому что там некому, и зовут сюда, потому что здесь ротный не подходит к аппарату, — и я не могу быть в двух местах. Я сделал то, что мог сделать. Передал, дождался повтора, взял обещание, записал всё как было, — и пошёл делать второе. Что я должен был — сидеть у трубки до полудня, а телеги — пусть?

Он замолчал так же вдруг, как начал. Лицо у него было красное, и он это, кажется, знал, и смотрел мимо меня.

— Я не говорю, что должны были, — сказал я. — Я не лейтенант. Я спросил.

— Вы спросили так, как спрашивает лейтенант.

— Может быть. Я не умею иначе. — Я помолчал. — Я вот что думаю, Короблёв. Не про вас. Про себя. Мне утром хотелось спросить: «кто принял». Я открыл рот. И тут пришёл старшина, и вы ушли, и я не спросил. Я подумал: он торопится, его торопят, он знает разницу, он сам мне её объяснял. И промолчал. Так что если считать, кто чего не сделал, — я тоже не сделал.

Он посмотрел на меня — впервые за разговор прямо.

— И что?

— И ничего. Восемь человек сидели в изморози. Ночью вы не доложили лейтенанту. Утром дежурный обещал передать, вы записали, я промолчал. Вы пошли к ведомости, я — проверять обход. И то и другое было нужно. А распоряжение до ротного не дошло.

Он молчал долго. Потом сказал — тихо, глядя на тетрадь под рукой:

— Он обещал. Я не могу отвечать за то, что человек не сделал то, что обещал. Иначе за что я вообще могу отвечать? За свою руку. Своей рукой я написал правду.

— Написали, — сказал я. — Я не говорю, что нет.

Он ждал. Я посмотрел на увязанные ящики. Медикаменты были здесь, кухня тоже; без его ночной работы всё осталось бы на земле. А бойцы у дороги всю ночь сидели в изморози. Я не находил ответа, который вместил бы и тех и других.

— Ладно, — сказал он наконец. Открыл тетрадь, посмотрел в неё, закрыл. — Если лейтенант спросит — я скажу то же. Написано, как было.

— Скажите.

Я пошёл. Он остался на облучке с тетрадью.

Вечером я закрыл свою запись: «5 октября. Ротный получил в полдень, от связного, повторил. Людей от дороги сняли».

Почему дежурный не передал — неизвестно. Строку в тетради Короблёва знаю с его слов. Про себя — точно: увидел отметку, открыл рот и промолчал.

Соня, когда врала — редко, по мелочи, про невыученное, — всегда говорила правду. То есть говорила так, что каждое слово было правдой, и всё вместе — нет. «Я читала» — читала, да, две страницы. Я тогда злился, а Лена говорила: она не врёт, она просто не договаривает, это разное. Я не понимал разницы. Теперь, кажется, понял, — только не про Соню.

Я снова посмотрел на запись. «Ротный получил в полдень». Сколько раз до этого кто-нибудь считал дело законченным?

Глава 8. «Последний в доме»

Лейтенант собрал нас у второго, в щели, а не на КП, — на КП уже снимали со стен, и там было не поговорить.

Он развернул схему на крышке аппарата и в первый раз за эти дни показал её нам всю — не край, не одну линию, а как есть: кружки, названия, карандашные нитки между ними, поправки другой рукой. «Ключ» посередине. «Склон» вперёд. «Ива» вбок. «Двор» назад. И правее всего, отдельно, свежий кружок без названия — просто крестик и стрелка от «Ключа» к нему.

— Уходим сегодня, — сказал он. — Ночью. Туда. — Палец на крестик. — Все знают, где сборка: за лощиной, у трёх дубов, где стояла кухня в сентябре. Кто не знает — Кудрявцев покажет засветло. Оттуда — на новое место, я поведу. Теперь порядок, и я его скажу один раз.

Он говорил без бумажки, глядя на схему. Порядок он составил не сейчас.

— Первое. «Склон» снимается первым. Там дежурный и двое наблюдателей, аппарат первый. Волков идёт за ними сейчас, засветло, низом, приводит людей и аппарат сюда. Не по проводу вызывать — ногами. Провод оставить: снимать некогда и некому.

— А если они ещё не готовы? — сказал Володя. — Сколько ждать там?

— Не ждать. Они готовы — им передано днём, с повтором. Придёшь — они собраны. Если нет — скажешь дежурному моим словом: «сейчас», и ждёшь, пока соберутся, стоя над ними. Полчаса — предел. Позже — темно, и ты их низом не проведёшь.

— Понял.

— Второе. «Ива». Дёмин снимается сам, со своими, — у него распоряжение, время ему назначено, он его знает, вы — нет, и не нужно. Его дежурный с четвёртым уходит с ротой, потом четвёртый передаст нам на сборке. Линию на «Иву» — обе, прямую и обход, — оставить. Пока рота не ушла, четвёртый должен отвечать; Дёмин перед уходом даст на третий: «снялся». Это последнее сообщение, которое мы отсюда примем.

— Третье. «Двор». — Он помолчал. — «Двор» — не наш. Полковой пост, там наши шестой и провод, но люди — полка. Они остаются, у них свой порядок и своё время, я его не знаю. Шестой — остаётся с ними. Мы его не забираем: он им сейчас нужнее, и у них нет другого. Пятый снимаем последним, когда снялся Дёмин. До того «Двор» должен слышать нас — это наша связь с полком, единственная. Уходим — сообщаем «Двору», что уходим. Куда — не сообщаем. Они знают, кому сказать.

Федосов пошевелился.

— Товарищ лейтенант. А новое место — оно где? Не для чего. Для того, что ночью, в лесу, если разойдёмся. Три дуба я знаю. А дальше?

— Дальше я поведу. Все вместе. Кто отстанет — возвращается к дубам и ждёт там. Не ищет сам. — Лейтенант посмотрел на него. — Тебе нужно точнее?

— Мне нужно, чтоб я знал, куда идти, если вас не будет.

Лейтенант подумал. Потом взял карандаш и на обороте схемы, не на самой, нарисовал: дубы, лощина, ручей, поворот, ещё что-то, — маленько, коротко, и показал Федосову. Тот смотрел, шевеля губами, потом кивнул.

— Запомнил?

— Запомнил.

Лейтенант стёр рисунок ладонью, — карандаш смазался, но не сошёл, — и сложил схему.

— Четвёртое. Последними на старом месте остаются Кудрявцев и Белов. У третьего и пятого. Ждут «снялся» от Дёмина. Получили — сообщают «Двору», отключают, снимают, уносят. Второй тоже — с собой; его линия мертва с тех пор, как ушёл «Склон». Уходят к дубам. Я их там встречу или оставлю человека. — Он посмотрел на сержанта. — Семён Ильич, у тебя семь аппаратов на учёте. Уносим шесть. Шестой — не потерян, он у «Двора», с полком; это не наша потеря, это наше решение. Так и записать.

— Записано, — сказал сержант. Он не записывал — он это сказал так, как говорят про то, что записано в голове.

— Пятое. — Лейтенант помолчал. — Никакая из старых линий по новому адресу не работает. Мы уносим ящики. Провод остаётся здесь. На новом месте — новая связь, из того, что есть на катушке, и её мало. Чтобы никто не думал, что поставил ящик — и есть связь. Нет связи. Есть ящик. Всё.

Он посмотрел на нас по очереди.

— Вопросы?

Вопросов не было. Володя уже подтягивал лямки.

* * *

Володя ушёл за «Склоном» засветло, и мы с сержантом остались.

КП разобрали за час. Унесли стол с бумагами, керосинку, нары, плащ-палатку со входа. В пустом блиндаже остался второй стол с двумя аппаратами: третьим на «Иву» и пятым на «Двор». Я держал одну трубку, сержант другую.

Всё остальное Федосов с людьми лейтенанта понёс к дубам: катушку с остатком провода, мотки, сумку с восемью запасными элементами. Сумка обычно ходила с седьмым, при сержанте, но сейчас он отдал её Федосову — неизвестно, сколько нам тут сидеть.

Мы сидели.

Федосов перед уходом предупредил «Двор» о последнем сообщении. Оттуда незнакомый голос ответил «понял». Больше «Двор» не звонил. Ждал, как мы.

«Ива» отвечала. Я вызывал её каждые полчаса, и хрипловатый дежурный говорил «здесь, снимаемся, ротный ещё не сказал», и я говорил «ждём», и клал трубку на крышку.

Стемнело. Мы сидели в пустом блиндаже с трубками у уха и слушали шум двух линий. Два ящика, два человека — и всё, что ещё оставалось от нашего КП.

— Спишь? — сказал сержант.

— Нет.

— Я тоже не сплю. — Он помолчал. — Я вот думаю: когда кончается дежурство?

Я не понял.

— Ну — вот. Мы дежурим. Ты у третьего, я у пятого. Дёмин скажет «снялся» — и я скажу «Двору» — и всё, отключаем. Кончилось. Так? А я сижу и думаю: а не кончилось. Провод-то лежит. На «Склон» — лежит, до самого их окопа, где Володя сейчас забрал первый; на «Иву» — обе лежат, и твой обход под кустами; на «Двор» — лежит. Мы уйдём, ящики унесём. А провода останутся. И если завтра кто-нибудь придёт на «Склон» и найдёт там конец в траве — он подцепит к нему что-нибудь, нажмёт — и у него в трубке запоёт. А он будет ждать ответа отсюда. Из пустого дома. Где никого нет.

Он сказал это без надрыва, спокойно, как говорят о технической стороне дела. Но я услышал, что дело не техническое.

— Так всегда бывает, — сказал я. — Провод переживает того, кто его тянул.

— Всегда. Я знаю. Я и в районе, когда уезжал, столбы оставил, и они там до сих пор стоят, наверно, и кто-то по ним звонит и не знает, что я их ставил. Это нормально. — Он помолчал. — Но вот тут — не то. Тут я не уезжаю. Тут я ухожу. И дом остаётся такой, будто в нём ещё кто-то должен быть. Ты чувствуешь?

Я чувствовал. Я не сказал «да» — он не спрашивал, чтоб я сказал.

— Дома, — сказал я, — у меня так было раз. Уезжал, а квартира стояла, и я знал, что вернусь не скоро. И всё равно оставил свет в коридоре. Не по забывчивости. Чтоб не темно было, когда войду. Хотя знал, что войду через полгода.

— Свет в коридоре, — повторил сержант. — Вот. Это оно. — И через секунду, другим голосом, просто из любопытства: — Квартира? Ты ж, я помню, из-под Калинина. Посёлок.

Я понял, что сказал лишнее, только когда он это повторил. Квартира. Коридор. Полгода.

— Это не там, — сказал я. — Давно. Не важно.

— Ну. — Он не стал переспрашивать. — Значит, свет где-то. Всё равно оно.

Он не любопытствовал дальше, и я был ему за это благодарен так, как бывают благодарны за то, чего человек не сделал. Он, кажется, вообще считал, что у каждого есть что-то своё, о чём не спрашивают, — и что это своё не мешает дежурить.

Мы молчали. Я вызвал «Иву» — здесь, ещё не сказал. Сержант вызвал «Двор» — здесь, ждём.

— Я тебе скажу, что я про это думаю, — сказал он. — Не потому, что ты не знаешь. Потому, что я хочу сам себе сказать вслух, а ты подвернулся. Дежурство кончается не когда мне грустно и не когда мне хочется уйти. И не когда мне хочется остаться, — вот сейчас мне хочется остаться, и это тоже ничего не значит. Дежурство кончается, когда порядок выполнен. Дёмин сказал «снялся». Я сказал «Двору». Отключил. Снял. Записал. Тогда — всё. А что там провод лежит и кого-то ждёт — это уже не дежурство. Это я. Отдельно. Про это я потом подумаю, если будет когда.

— А если Дёмин не скажет?

— Скажет. Ему велено, он ротный, у него порядок такой же. А не скажет — придёт Федосов от лейтенанта и скажет «идите», потому что дальше ждать нельзя, — и это тоже будет порядок, только другой. Но не настроение. По настроению уходят с вечеринки. С поста уходят по порядку.

Я держал трубку у уха и ждал. Уйти хотелось всё сильнее. В обычной жизни я уже нашёл бы убедительную причину: всё равно сижу без дела. Здесь пришлось бы объяснить её двум людям — тому, кто ещё собирал роту, и тому, кто ждал нашего последнего сообщения на «Дворе».

— Что ты там пишешь, — сказал сержант. Он не мог видеть в темноте; он слышал, как я достаю тетрадь.

— Ничего. Что отключили — потом напишу. Сейчас — время, когда «Ива» отвечала.

— Пиши. — Он помолчал. — Я тоже думал записать. Что уходили последними, кто. А потом подумал: кому. Лейтенант знает. Ты знаешь. А больше никому и не надо. Это не про бумагу.

— Это про свет в коридоре.

— Ну да.

Мы сидели ещё долго. Дважды я думал, что задремал, и с испугом вызывал «Иву», но она отвечала: здесь, ждём. Потом наверху по ходу кто-то прошёл. Мы оба замерли.

— Это я, — сказал Федосов. — Володька привёл «Склон». Трое, аппарат, все целы. Дежурный всю дорогу ругался, что провод бросаем. А трубку свою чуть не забыл.

— Подобрали? — спросил сержант.

— Подобрали. Он теперь с ней и ругается. Не пора нам? У дубов холодно. Лаврова спрашивает, сколько ещё: люди на подводе мёрзнут.

— Не знаю сколько, — сказал сержант. — Скажи: ждём Дёмина. Как скажет — сразу.

Федосов ушёл. Я представил Лаврову у дубов: ходит вдоль подводы, поправляет шинели. Ей тоже пока нечего сказать своим.

Потом в трубке у меня запело.

Не то, что я слышал все эти дни, — не «Ива» отвечает на мой вызов, — а наоборот: они вызывают меня. Я, оказывается, забыл, как это бывает, — когда трубка у уха вдруг сама начинает петь, и ты вздрагиваешь, будто тебя окликнули по имени в пустой комнате.

— «Ключ», третий, — сказал я.

— «Ключ». Ротный. — Голос Дёмина, глухой, быстрый. — Снялся. Люди в колонне, имущество взято, что не унести — оставлено. Дежурный с аппаратом при мне. Уходим. Повторять?

— Повторите.

Он торопился, но повторил всё. Я записывал в темноте, крупно, наугад; вместо времени поставил чёрточку.

— Принято. Ротный повторил. Конец.

Тишина в трубке. Потом даже шума линии не стало — на том конце отцепили провод от зажимов.

— Дёмин снялся, — сказал я сержанту. — Сам сказал. Повторил.

— Слышал.

Он нажал кнопку у себя. Подождал. И сказал в трубку — ровно, дежурным голосом, тем же, каким в первое утро говорил «Склону» про открытое:

— «Двор», «Ключ». Уходим. Сейчас. Куда — знаете кому сказать. Спасибо. Конец.

Он послушал ещё что-то — я не слышал, что ему ответили, — и опустил трубку.

— Сказали «счастливо», — сказал он.

И тогда мы отключили — я третий, он пятый. Отвернули гайки, вытащили провода из-под зажимов — они вышли легко, свежие, — и концы, по его слову, не бросили, а скрутили колечком и повесили каждый на свой колышек у стены, аккуратно, как вешают ключи. Не потому, что кто-то придёт. Потому, что так делают.

Закрыли крышки. Он взял пятый, я третий. Второй, который стоял у щели, мы взяли по дороге — сержант нёс его вместе с седьмым, на двух лямках, крест-накрест, и сказал, что ничего, до дубов недалеко.

В проёме блиндажа он остановился и обернулся. Я тоже. Там ничего не было видно — темно; только два колечка провода на колышках угадывались светлее стены.

— Ну, — сказал сержант. — Всё. По порядку.

— По порядку.

Мы вышли.

* * *

Дальше было быстро и не про нас.

У дубов стояли все — тёмная масса людей, подвода, лошадь, чей-то кашель, Лаврова у борта, лейтенант со схемой, которую нельзя было прочесть в темноте и которую он всё равно держал в руке. Володя подошёл, взял у сержанта второй, ничего не говоря, и сержант дал. Дежурный со «Склона», бывший, — в шинели, с первым на плече, — стоял отдельно и смотрел на нас, последних, с таким выражением, будто хотел спросить, что там осталось, и не спросил.

Лейтенант посчитал ящики. Не вслух — пальцем по лямкам: первый у склоновского, второй у Володи, третий у меня, четвёртый — пришёл с ротой, его принесли ещё до нас, — у Федосова, пятый и седьмой у сержанта. Шесть. Он кивнул сам себе.

— Шестой у «Двора», — сказал сержант. — С полком. Не потеряли — оставили.

— Знаю. Пошли.

И мы пошли — за лощиной, ручьём, поворотом, тем, что лейтенант нарисовал Федосову и стёр ладонью, — в темноте, гуськом, молча; подвода скрипела сзади, и Лаврова шла рядом с ней и раз попросила остановиться, потому что кого-то тряхнуло, и остановились, и пошли дальше. Я нёс третий и не думал ни о чём — только о том, чтобы не отстать от спины впереди.

Впереди шёл Володя со вторым. Сегодня он один сходил на «Склон» и привёл людей, но ничего не рассказывал — ни про дежурного, ни про забытую трубку. Молча забрал у сержанта ящик и пошёл. Я держался за его спиной и старался попадать ногами в его следы.

Лес был чёрный. Под ногами хлюпало, потом перестало, потом снова. Ручей перешли по камням, которых не было видно, — каждый нащупывал ногой, где ступил передний. Раз я поймал себя на том, что рука идёт в правый карман — посмотреть, сколько прошли, сколько времени, — и нашла там тетрадь и нож, и я усмехнулся в темноте: привычка сидела глубже, чем всё, что я знал про этот год. Времени не было. Был лес, спина впереди, скрип подводы сзади и ящик на лямке, который через час стал весить вдвое, а через два — как всё, что я оставил в том блиндаже, вместе взятое.

Новое укрытие оказалось не блиндажом — ямой под корнями упавшей ели, углублённой, с накатом из того, что нашлось, и с двумя такими же ямами поменьше рядом. Оно было тесное, сырое, пахло землёй и хвоей, и в нём ничего не было, кроме земли. Мы пришли под утро, когда небо в прогалах стало светлеть.

Лейтенант показал места для приёма и людей. Сержант выровнял ногой землю и поставил первый и третий рядом, крышками вверх. Подключать их было не к чему.

— Вот, — сказал сержант, глядя на них. — Дом.

При первом свете я положил тетрадь на крышку первого: «6 октября, рассвет. Пришли. Шесть аппаратов при группе, шестой оставлен „Двору“. Первый и третий на приёме, связи нет».

Я представил два колечка на колышках. Если кто-нибудь сегодня нажмёт кнопку на том конце, то будет ждать ответа из этого блиндажа, а там даже трубки уже нет.

Свет в коридоре. Я его не выключил. Я так и не знал, кто в него вошёл.