Святозары. Исповедь ордена Святой Зари

Глава 1

В безмолвном балете небесных сфер, где мириады звёзд вели свою вечную хороводную пляску, кружилась Элида. Небольшая, затерянная в сиянии двойной короны светил — алого гиганта Элла и его свирепого собрата, белого карлика Эрра — она была живым самоцветом в оправе бесконечной ночи. Миром-сказкой, миром-сонетом, сложенным из волшебства и дыхания богов.

Но даже самым прекрасным сказкам приходит конец.

Судьба, что верно держит путь к вершинам бытия, внезапно обернулась к Элиде своим ликом ярости. Эрр, будто изголодавшийся пёс, опьянённый близостью добычи, начал пожирать своего алого собрата. Он тянул к нему свои невидимые щупальца, высасывая жизненные соки, обращая могучее светило в угасающий призрак. А между ними — хрупкий щит, живая нить, соединяющая двух титанов… Элида. Она не перестала существовать. Взорвалась. Раскололась на миллиарды сверкающих осколков, будто хрустальная сфера, разбитая рукой безумного бога. Там, где цвели волшебные сады, текли реки из чистой магии и возносились к небу башни из слоновой кости, теперь лишь холодный, безмолвный могильник. Место, где когда-то билось сердце вселенной, теперь бесцельно дрейфуют многокилометровые глыбы-надгробия, омываемые безразличным светом умирающих солнц.

Элида была похожа на ту самую сказку. Магия там была не просто силой; она была дыханием, музыкой, самой тканью мироздания. Она открывала путь к свету, но… не все шли по нему. Даже боги, носители божественной крови, что населяли те невообразимые красотой земли, в своей гордыне посеяли семена распри.

Начало конца положила битва двух братьев-богов. Их ярость, подобно колоколу, прозвучала сквозь пустоту и разбудила Эхо — импульс пульсара Эрра. Чудовище, спавший на окраине системы. Его пробуждение стало катастрофой, что нарушила хрупкий баланс и подтолкнула ненасытное чрево Эрра к последнему, смертельному пиршеству.

Теперь от чуда осталась лишь пыль и тишина, звенящая в ушах у вселенной.

Но разве нет надежды в этом аккорде вселенской трагедии? Можно ли повернуть время вспять? Существует ли тот второй шанс, о котором в отчаянии шепчутся души ушедших? Шанс, о котором больше всего на свете мечтал сам корсей Ликише…

Глава 2

Начало. Глубокая беззвёздная ночь, точь-в-точь как кромешная тьма, затянула густые тропики, где в лесном массиве от жаркого солнца таилась старая деревенька Хами. Частокол из толстых веток с острыми концами окружал деревню, защищая её от скрытозубых и других хищников. Вокруг росли высокие белые деревья с голым стволом и обильной золотистой растительностью наверху. Недалеко текла река, где жители деревни ловили рыбу, добывали речной жемчуг и торговали им в городе. Над той деревней главенствовал староста и часто принимал у себя в доме важных гостей. И в эту самую ночь, когда на небе не было ни одной звёздочки ни туманности, а чёрные тучи закрыли троелуние Элиды, он принимал важного гостя из Ириля. Святозар, праведник из ордена, не выглядел добрым гостем. Его бледное лицо с алыми, как кровь, глазами выражало раздражение, а хриплый голос был слышен даже на улице. Но староста деревни был человеком миролюбивым и улыбчивым. С неизменным душевным настроем он вдохновлял свою деревню, но в эту ночь старик был не в себе. Его семья — старая жена, дочь, прежде жившая во дворце, а после опозоренная склоками и интригами альхидов покинувшая обитель сарфина, оказались в беде. Девушка, чьи черты лица ровные, почти кукольные, а глаза — светлые, слишком внимательные, с редкой особенностью, родила сына. Скрыла правду от правящего рода альхидов. Маленького Лиме тщательно скрывали, боялись отберут, но как только правда вышла наружу, за ними явились они.

Теперь вся семья Изикея сидела за плетёной загородкой трясясь от страха, едва переводя дух, смотрели на палачей молились богам. Просили помощь, но...

О том, что святозары когда-нибудь всё же явятся, староста Изикей был готов заранее. Поэтому, не объясняя ничего матери мальчика и старой жене, быстро схватил внука, посадил его на птицу-великана диатриму и пустил его подальше от гиблого места как можно скорее. Диатрима стремительно пустилась вон из деревни, проскакивая через все препятствия. Неслась птица по земле, с лёгкостью запрыгивая на крыши домов и сараев, быстро обходя полчища разъярённых святозаров. Так луноликие нарушили главную заповедь святозаров — не обращать карающий огонь на тех, кто не владеет даром, и не жечь дома, где остались беззащитные. В ту ночь пламя пожирало не только солому и брёвна — оно рвало на части детские крики. И грех этот, тяжкий, как стоны заживо сгоревших матерей, они не смоют они уже никогда, даже если проживут тысячу жизней. Именно с этого мгновения начался их неизгладимый путь, где каждый шаг напоминает им о позоре. Именно та самая быстроногая птица с лёгкостью преодолевшая высокий частокол деревни и была уже далеко от смертоносного места, она спасла единственного свидетеля.

За малые полчаса диатрима пересекла границу от тропических лесов до каменоломни, где трудились ирильцы, добывая белый мрамор для дворцов и богатых домов, но заговорённая птица лишь ускоряла бег. Выполняя приказ хозяина, она неслась как ветер. Как любой сумчатый хищник, что водился в этом странном мире, диатрима исполняла роль матери. Лишь изредка она останавливалась и охотилась, добывая пищу. Кормила мальчика сырым мясом диких куропаток, поила водой из клюва. Поглядывала за ребёнком как за своим птенцом. И только спустя полгода изнурительных скитаний мальчик из деревни Хами и его верная мать-диатрима, измождённая до последнего предела, добрались до места, указанного дедом. Тем укрытием им служил не теплый дом, а старый, полуразрушенный притулившийся на горном склоне сарай, сколоченный из тяжелых стеблей, что походили на кору дерева .

Староста Изикей предвидев беду позаботился об укрытии. Он знал, что правящий род альхидов не потерпит существование... внебрачных, да еще с особенностями, а потому готовил убежище втайне. Тухлое пристанище. Незаметное для людей. Он оставил ребенку промозглые, пропахшие плесенью одеяния, смахивающие на мужскую тунику, поношенный плащ, стоптанные сандалии и... главное его наследие. Груды книг, пожирающих разум, испещрённых запретной, «грязной» магией. Амулеты, от которых веяло могильным холодом, артефакты с дремлющей силой, кулоны, золотые броши с чужими гербами. И прощальное письмо от деда... однако, беглец из деревни Хами только начинал различать буквы, но не мог соединить их в слова.

Так прошло пять долгих лет. Диатрима выполнив долг, вскоре издохла от ран и истощения.

Лимэ остался один — совсем один, как зверёныш, которого стая выгнала ещё до того, как он научился прятаться. Он сидел на холодной земле, прижимая колени к груди, и смотрел на мир сквозь дрожащие ресницы. Его глаза как у матери — светлые, чуть раскосые, с той мягкой, уходящей внутрь внимательностью, лицо круглое, с приоткрытым ртом, который он почти никогда не смыкал — так легче было дышать, когда воздух становился слишком тяжёлым. Волосы, тонкие и светлые, спутанными колтунами падали до самых пят. На бёдрах — рваная ткань, та самая туника покойного Изекия, но теперь ставшая лишь грязной тряпкой, которую он боялся снять.

Он спускался с горы, как зверь, который знает, что внизу его ждёт не дом, а очередной удар, но он шел. Каждый шаг был осторожным — он пробовал землю пальцами босых ног, как пробуют воду перед тем, как войти. Ветер пугал его, крики птиц — пугали, слишком громкие голоса — он затыкал уши ладонями, раскачивался взад-вперёд, закрывал глаза и тянул из себя единственный звук, на который был способен: «А-а-а…» — долгий, монотонный, похожий на голос матери.

Внизу, у подножия, лежала Юшала. Деревня, которая не хотела его знать. Торгаши гнали его, как бродячую собаку, дети бросали камни, женщины отворачивались, боясь даже случайно коснуться взглядом этого мальчика, в котором было слишком много тишины. Он воровал — не потому, что был злым, а потому что не умел просить. Голос его умирал, когда он пытался произнести хоть слово, и тогда он просто тянул руку к хлебу — и получал удар. Но когда в десять лет, в ледяном одиночестве, под рваным навесом, где он прятался от дождя, магия пришла к нему, она не принесла тепла. Она пришла как шёпот, как скрип, как чужое дыхание из пыльного угла, где лежали старые фолианты. Книги, которые никто не открывал столетиями, вдруг зашевелились — их страницы дрожали, переплёты скрипели, и они заговорили. Не словами — звуками: хриплыми, древними, полными боли. Они звали его.

Своим языком, своим миром.

Великая магия знаний!

Чернокнижник.

Магия дала ему язык. Не тот, на котором говорят люди, а тот, на котором говорят вещи: ветер, стена, пустота в колодце, утро, когда никто не проснулся. Слова приходили не звуками, он будто чувствовал их во рту, как вкус хлеба, который он не ел, как тепло рук, которых у него никогда не было. Он научился говорить: сначала с книгами, потом с ветром, потом с тенью, которая ложилась рядом ночью. Голос его был хриплым, монотонным, чужим для этого мира — но для него он был первым мостом через ту пропасть, в которой он жил. Книги, что пылились в убежище, были не просто сборниками знаний — они были хранителями тысяч чужих жизней. Они шептали ему истории о падших магах и проклятых ведьмаках, о забытых битвах и запретных договорах. На этой безлюдной горе потрёпанные фолианты стали его единственными собеседниками, тихими голосами в кромешной тишине. Но их дар не ограничился рассказами. Со временем древние страницы начали делиться с ним не просто написанным — они отдавали ему всё: тайные помыслы своих создателей, умения, которые те не рискнули увековечитьв письме, и знания, слишком опасные для чернил и пергамента. Книги стали его безмолвными наставниками, открывающими ему пути, неведомые более ни одному живому существу.

С каждым поглощённым секретом в нём росла не просто уверенность — слепая, абсолютная вера в своё превосходство. Он ощущал себя носителем высшего разума, существом, для которого обычные люди были лишь «низшими» — жалкими, ограниченными, слепыми. Его дух вознёсся на недосягаемую высоту, питаясь ядовитым нектаром тщеславия. И всё, что он видел вокруг, а видел он лишь страницы да горные склоны — лишь укрепляло в нём одно убеждение: глупыми ему казались абсолютно все. Впоследствии самые кошмарные книги по запрещённым заклинаниям потребовали плату за знания — человеческую душу. Однако и сам чернокнижник был падок на сырое мясо.

За более чем за десять лет у подножия горы. в самой Юшале, сложилась своя жизнь. Раньше чернокнижник изредка спускался с вершины, чтобы украсть какую-нибудь животину: овцу, курицу или телёнка. Но в тот раз книги потребовали большего. Не куропатку и не ягнёнка — им была нужна человеческая душа. Впервые насытившись невинной жертвой, фолианты открыли ему знание, утраченное в пучине веков, забытую магию Фаты-Морганы. Именно тогда чернокнижник постиг, как творить майоликих муклов — бездушных людей из обожжённой глины, послушных лишь его воле. С тех пор каждое новое жертвоприношение дарило ему всё более страшные заклинания. Книги жаждали душ, а он — силы. И с каждой невинной жизнью, угасшей в его руках, тени прошлого шептали ему всё мрачнее и мудрее.

Слава о проклятом чернокнижнике, тому самому А Хами, разнеслась по всему краю — от Ириля до самой Визерии и даже Бореи. Повальной смертью грозило любому селению, куда являлся чёрный мор. Чума косила тысячи жизней, будто проклятие легло на саму землю Элиды. Но едва колдовство достигало пика, а люди гибли в муках, чернокнижник бесследно исчезал за ночь, так что даже святозары не могли напасть на его след. Но величию чернокнижника пришел конец. Смерть настигла его от руки разгневанного Змееносца. Покончив с тёмным магом и его чарами, тело сожгли, а пепел заточили в самой глубокой пещере под той горой, где всё началось. Вход завалили тяжёлыми монолитами, надеясь, что никому не придёт в голову воскрешать саму смерть.

Спустя три поколения наследник Мириды, корсей Лютос, снедаемый завистью к младшему брату и его Змееносцу и лишённый магического дара, отправился на поиски могилы А Хами. Впрочем, эта безумная идея пришла ему не без помощи со стороны. Тронутый собственными амбициями, он связал себя договором с Аморфом. Крон-корсей долго искал того, кто смог бы пробудить смерть под этими горами. Поиски последних последователей тёмных культов достигли апогея — в награду Лютос сулил не только единоличную власть над короной сарфинов, но и древние артефакты династии Асхаев-Дан.

Так началось восхождение Лютоса. Тот, кого дворцовые коридоры знали как неисправного шута и всеобщее посмешище, ухватился за слова колдуна словно утопающий за соломинку. Но тёмный маг и чернокнижник, многое утаили от корсея. Напротив, они лишь подливали масла в огонь братской распри, искусно направляя тщеславие Люта в нужное русло. И вот теперь, когда древнее зло воскрешено и, точно паразит восседает на плечах своего наивного хозяина, оно принялось сеять неизлечимую болезнь в этих краях. Словно проказа, принялась она ходить среди людей — неумолимая, безмолвная и беспощадная.

Глава 2-3

Глава 2

Лютос ещё долго восседал на своём троне, среди своих красавиц — фарфоровых кукол с разбитыми головами, склонившихся перед создателем. Их лица, когда-то совершенные, теперь покрывала сеть трещин, сквозь которые проступала пустота. Они были прекрасны в своём падении — как осколки, которые больше не ранят, но всё ещё помнят форму. Пальцы Лютоса, бледные и холодные, поглаживали подлокотник, и в этом движении была такая же мертвенная плавность, как у его статуй. Внутри него росло нечто иное — не тишина, не покой, а голод. Он подкрадывался медленно, как тень, как дыхание, которое становится слишком тяжёлым. Лютос чувствовал его в груди — пустота, которая сворачивалась в клубок и требовала, чтобы её заполнили. Ещё немного, и он не сможет сдерживаться и снова начнет есть. Ещё немного, и он сорвётся с места, разорвёт тишину своего розария и пойдёт искать пищу там, где ещё осталась жизнь. Он смотрел в сторону, туда, где за стенами его дворца дышали живые люди, и чувствовал, как голод шевелится, как зверь, который знает, что скоро пришло его время,и, внезапно — вспышка.

Голос прозвучал у него в голове — скрежещущий, как ржавые петли, и в нём не было ни жалости:

— Ты ли этого хотел?

Лютос попытался встать. Он дёрнулся, но тело не слушалось — слишком мягким стал, слишком долго сидел среди фарфоровых кукол, убаюканный их пустыми взглядами. Но голос всё звучал, и с каждым словом внутри него что-то ломалось и тогда тот, кто все это время восседал у него на плечах, медленно спустился вниз. Тощее существо — почти живой скелет, обтянутый серой, как старый пергамент кожей, с глазами смотрящие с такой ненавистью. Оно было таким же жалким, таким же слабым — но в нём жила ужасающая тьма, которую Лютос так долго ждал для себя. Оно ненавидело всё: свет, жизнь, этот розарий, эти куклы, самого Лютоса, который создал это и забыл. Оно спустилось с плеч, как паук, который ждал, пока хозяин ослабнет, чтобы занять его место. Лютос обмяк. Тело его, ещё мгновение назад сидевшее на троне, рухнуло на пол с глухим грохотом, как марионетка, у которой перерезали нити. Фарфоровые куклы, его красавицы, в страхе попятились назад — их разбитые головы дрожали, трещины расширялись. Они смотрели на то, что вылезло из их создателя и жутко боялись. Существо бродило по розарию, швыряя всё на своём пути: вазы, статуи, подушки, — пока его взгляд не упал на одну из фигур. Особое творение Лютоса — точная его копия, но более живая, чем он сам. Идеальная, без изъяна: гладкая кожа, ровные черты, глаза, которые могли смотреть и видеть. Прекрасное тело, лицо, которые должны были принадлежать бы настоящему корсею, но они стали отдельными.

Мукла Лютоса.

Существо подошло к этой копии, и в его безгубом рту зашевелилась улыбка. Оно протянуло руку, коснулось фарфоровой щеки, копия даже не дрогнула. Глаза копии открылись и в них не было ни страха, ни удивления — только та же пустота, что жила в самом Лютосе. Он был прекрасен той красотой, которая не обещает тепла, точно как ледяная статуя, вырезанная из белого камня. Его лицо, ещё не тронутое голодом и безумием, было правильным, почти идеальным: высокие скулы, прямой нос, губы, которые, казалось, никогда не знали улыбки, но могли бы, если бы он позволил себе хотя бы раз. Волосы, тёмные и густые, падали на плечи волной, а глаза — серые, холодные, как зимнее море, — смотрели на мир с той особенной отстранённостью.

Совсем еще юноша.

В его движениях была ленивая грация, как и в живом Лютосе. Он двигался так, будто время подчинялось ему, а не он времени. Даже когда он просто сидел, положив руку на подлокотник, в этом жесте было что-то почти магическое — как будто он держал невидимые нити, которые тянулись к каждому, кто осмеливался смотреть на него. Молодые девушки, которые видели его, часто задерживали дыхание, потому что в его лице было что-то, что хотелось разглядывать, сравнить два лица. Чёрный виссон прикрывал наготу, серебряные пряжки, тонкая цепочка на запястье — каждая деталь была на месте, но ни одна не кричала о себе. Он не нуждался в украшениях, чтобы быть заметным; он сам был украшением, и это знание делало его одновременно притягательным.

Таким бы был Лютос, если бы не...

Муклы, его верные куклы, отступали всё дальше, вжимаясь в стены, не в силах отвести взгляд от того, что теперь могло показаться миру. Существо снизошедшее с плеч корсея медленно обошло распростёртое тело корсея. Его босые ступни, серые, с длинными пальцами, бесшумно ступали по холодному полу. Оно остановилось, склонило голову, разглядывая бывшего хозяина, который теперь лежал, как сломанная игрушка, и в его безгубом рту родился тихий, шипящий голос:

— И теперь, лежа на полу или на троне... ах, это место вовсе не имеет значения! Ты носишь в себе жизнь, творение Всесоздателя. Не просто форму, не просто плоть — ты — искра, которая не гаснет, даже когда тело перестаёт слушаться. Ты — тот, кто пробудил меня, кто делился своей жизнью, своей плотью, но при этом оставил в себе что-то, чего я никогда не смогу достичь: способность быть таким же началом как ты -- дитя своей матери. Так позволь нам дышать вместе!

— Господин…

— Господин…

Это были его творения. Фарфоровые прелестницы, которых Лютос создавал с такой тщательностью, в которых вкладывал свою одержимость и свое одиночество. Они выползали из своих ниш, сбиваясь в единую дрожащую толпу. Их разбитые головы звенели. У одной не хватало половины лица, у другой зияла трещина от виска до подбородка — поворачивались к нему, к своему создателю, который теперь лежал на полу, беспомощный, как они сами, но чудовище, тощее и серое, что стояло возле него, повернулось к ним и издало злобное рычание, глухое, как гром в колодце. Гортанное, низкое, оно прокатилось по залу, и фарфоровые прелестницы вздрогнули. Они попятились, сбились в плотную стаю, прижимаясь друг к другу плечами, локтями, разбитыми головами. Шёпот затих, но их дыхание — ровное, почти невесомое — стало громче, как у стаи, почуявшей хищника.

Они не могли защитить его.

Лютос, лежа на полу, смотрел на эту картину — свои творения, сбившиеся в стаю, и чудовище, что уже поднималось над ними. Он хотел сказать им что-то, но не мог. Только м-м-м снова вырвалось из его груди — тихий, слабый, почти детский звук. И в этом звуке было всё: его одиночество, его творчество, его поражение.

— А ты думал, что власть — это трон, Лютос? — продолжило оно, и в его голосе зазвучала старая мудрость. — Ты сильно ошибался! Власть — это когда ты можешь лежать в грязи и знать, что всё равно останешься тем, кто вершит судьбы. А ты же боялся упасть. Ты создавал себе кукол, чтобы не чувствовать одиночества. Обма-а-ан! Эти муклы — одинокие тени, бледные отражения того мира, который ты боялся увидеть. Они — как и ты, Лютос: жалкое отражение брата. Змееносца! Твои мать и отец ошибочно полагали, что вершина даётся троном! Власть — не золото, не корона, не страх, который ты сеешь. Власть — это когда ты можешь смотреть на себя в грязи и знать, что даже там ты остаёшься причиной, а не следствием. Голодные, они положили на жертвенник всех альхидов, чтобы утолить жажду власти, который никогда не насытить! Это говорю я — твоя истина. Они хотели быть богами, но богом был только ты. Ты истинный и всетворящий, единственный, кто может воссоздать жизнь чистой материнской любовью, даже когда сам уже почти умер.

Существо поднялось, выпрямилось в полный рост, и в этом движении была такая же гордая грация, какая когда-то была у самого Лютоса. Его серое тело, казалось, впитало свет, но не отразило его, и в этом было нечто почти божественное. Но внезапно его будто окатило ледяной волной — ощущение, от которого его спина выпрямилась, а пальцы впились в тахту, оставляя на ней глубокие царапины.

Второй Змееносец.

Где-то далеко, за стенами розария, за этим изломанным миром, кто-то носил ту же силу, ту же кровь, которая текла и в нём. Существо замерло, и его ноздри, едва заметные отверстия на сером лице, расширились, втягивая воздух, как зверь, учуявший чужого в своей чаще. Оно знало — вступать в схватку рано. Оно не ощущало в себе тех сил, что были у него ещё при жизни в теле Лютоса. Только голод. Такой холодный, пульсирующий, ненасытный, что его пустой живот свело судорогой. Существо оскалилось, отступило от трона, сделало шаг назад, и в его глазах, пустых и бездонных, мелькнул страх. Остаётся только бежать. Не от врага, не от судьбы, а от самого себя — от той части, которая ещё не научилась быть сильной.

Оно шагнуло в тень в которой застыли муклы и их создатель, лежащий на полу. И когда в розарии вновь стало тихо, только фарфоровые куклы, всё ещё стоящие вдоль стен, продолжали смотреть туда, где только что стоял их истинный создатель, но с исчезновением корсея Лютоса, розарий вдруг обвалился.

Глава 3

Россия.

Здесь бескрайние степные широты и суровые горные перевалы дышат непостижимой, древней силой. Каждая пядь этой земли помнит героев, веками проливавших свою кровь и кровь врагов за её свободу. Вдохновляющие на добрую надежду и веру, священные храмы с сияющими золотыми куполами стоят как немые стражи духовного порядка. Их лики, обрамлённые святыми образами, словно заглядывают в самую душу каждому прохожему, тихо взывая к совести. А помпезные памятники, воздвигнутые в честь великих побед, пробуждают в сердцах былинную мощь, призывая к новым свершениям. Но есть и другая Россия — таинственная, дремучая, языческая. Красноярский край, где бесчисленные притоки могучего Енисея, как кровеносные сосуды, пронизывают бескрайнюю тайгу. Здесь, среди бескрайних болот и непроходимых лесов, затерялись природные заповедники, где время застыло. В этих гиблых местах веками селились старообрядцы, хранители древней веры, чьи скиты и часовни прячутся от мира. А ведь есть и вовсе забытое богом место — деревушка Нагово Болото. Жутковатое поселение, застывшее в одном мгновении, будто перенесённое прямиком из эпохи тысячелетней давности. Место, где люди испокон веков поклонялись не только Христу спасителю, но и древним языческим богам, тотемам и духам предков, а главным их символом был трёхглавый змей — хранитель этих топких мест.

Живут они и поныне в тёмных, почерневших от времени деревянных избах, пропитанных запахом серной извести и сырости. Летом, когда болота слегка подсушивает солнце, они выбираются на шаткую сушу на самодельных телегах, с трудом преодолевая плохо наезженные колеи. Их быт — это древние ремёсла: они вырезают из дерева кухонную утварь, лепят грубую глиняную посуду, плетут из лозы корзины. Их жизнь течёт так же медленно и неуклонно, как воды в болотах, храня немые тайны прошлого. Сама деревушка приютилась на макушке холма, от которого бежал вниз пологий склон, утопающий в дебрях густого, почти непроходимого леса. Чащоба здесь была такая, что, казалось, за ночь она могла вновь подняться после дневного скоса — живая, дышащая, полная скрытых угроз. Под сенью ветвистых исполинов, под толстым ковром опавшей листвы, таились коварные топи той самой речки, о которой ходили самые мрачные легенды — как, впрочем, и о всей деревне. Речка Обманка, она же Хитрая падь — безымянный приток Енисея, канувший в лету, но оставивший после себя дурную славу.

Эти земли и поныне хранят своё лихое имя: в глухой чащобе, в самых неожиданных уголках, притаились зыбучие трясины и коварные болота. Коварной лаской заманивая в объятия смерти случайно забредших путников, этот зловещий лес с его мёртвыми водами безжалостно обрывал нити жизней заплутавших. Но истинной гордостью здешних мест был не этот сказочный, почти мистический лес с его корявыми деревьями, одетыми в изумрудный мох, с густой кроной, сквозь которую солнечные лучи пробивались робкими золотистыми нитями. Нет, главной диковинкой были древние каменные руины, отливающие медью, хранящие очертания зиккурата — наследие никому не ведомого народа, затерявшегося в глубине веков. Именно здесь, неподалёку от того самого холма, где когда-то вершилась древняя история, развернулись события поистине вселенского масштаба. Из бездны тёмного космоса явились иные гости — святозары. Преодолевшие тысячи световых лет, незваные и нежданные, они прибыли на Землю в поисках нового дома, планеты, способной принять их. Но долгий путь не обошёлся без трагедии. Многие погибли, канув в пустоте космоса, так и не увидев цели.

Горстка уцелевших воинов, подобно космическим болидам, обрушилась на землю, оставляя после себя гигантские раны-воронки. Но были и те, кому выпала участь куда страшнее — те, кто угодил прямо в жерло смертоносных вод. Ненасытная стихия поглощала их, словно глотала куски сырого мяса, унося в своё подводное царство без следа и памяти.

С первой же секунды в этом чужом мире на прибывших гостей обрушилась вся тяжесть земного существования. Неведомая доселе сила пригвоздила их к земле, вызвав головокружение и тошноту, знакомую самым простым смертным. Растерянные и напуганные, прежде бесстрашные и отважные святозары изведали всю немощь плоти — испытывая невыносимую боль, ушибы, переломанные рёбра и разбитые головы. Каждый волочил своё тело с трудом, точно после жестокой битвы, но физические страдания были ничто по сравнению с горечью утрат. Слёзы застилали их глаза, когда они молча переглядывались, задаваясь одним и тем же вопросом: «Где остальные? Не хватает не меньше десятка!». Опуская убитые взгляды, никто не находил ответа. Горький ком застревал в горле, и многие предпочитали молчать, не в силах вымолвить и слова. Потеряв веру в свою эпохальную судьбоносность, святозары беспомощно оглядывались по сторонам в надежде на помощь. Но никто не появлялся. Слишком слабые после перелёта, едва перебирая ногами, они потянулись туда, где за горизонт садилось жёлтое горячее солнце, где лиловое сумеречное небо предвещало морозное утро. Вдали чернела роща, а едва заметные огоньки в окошках манили пришельцев обещанием домашнего уюта и тепла.

Возможно, именно там, за той полосой, они найдут тех, кому принадлежит этот странный мир. Однозначно, за полосой что-то должно быть, и, возможно, это станет их новым домом. И они тронулись в сторону поселения, не ведая страха перед встречей с местными.

Первым нарушил тягостное молчание святозар Аким. Высокий, стройный, с особенной, почти демонической красотой, он всегда говорил правду в лицо, даже когда она была неуместна. Его пронзительный взгляд и зловещая улыбка придавали ему вид безумного белесого демона, готового сорвать покровы с любых тайн:

—— И что таят в себе эти земли? Что нас здесь ждет? Кого мы встретим на своём пути? Малодушных людей, ждущих пришельцев из космоса? Не думаю, что хозяин здешних мест обрадуется незваным гостям. Даю слово, он поступит с нами так, как мы поступали с теми беднягами, которых гнали, как прокажённых псов, до самого Ириля.

— Много влаги, словно в купальне.

Заметил другой святозар, озираясь по сторонам. Его взгляд скользил по стелющемуся по низине туману, который медленно, но неуклонно подбирался к ним, заполняя всё вокруг белесой, слепой пеленой.

— Невероятно, что это? И похоже на живое…

Переспросил третий, хромая на одну ногу. Он опустился на колено, проводя рукой сквозь слоистый дым, но невообразимое явление внезапно рассеялось, словно испуганное прикосновением.

Внезапно из-за спины донёсся странный, нарастающий шум. Стая чёрных птиц, словно живая туча, укрыла небо, пронеслась над головами святозаров и скрылась за ветками голых деревьев где-то в глубине леса. Жуткий, пронзительный рёв ещё долго стоял в ушах. Девушка с лицом, напоминавшим острую мордочку белоснежной мышки с алыми глазками, поддавшись внезапному страху, безрассудно рванулась в сторону, уже собираясь выпустить лунный серп, но Владалан успел перехватить её.

— Нет, не смей! Нам стоит придержать серпы. Никто в этом мире не должен знать о нашем оружии. Это мы вторглись на эти земли!

— Но чем нам защищаться? — возмутились другие. — Стоять на месте? Мы святозары! Белые воины…

— Придётся смириться, как делал это я! — перебил Владалан. — Мы не дома! И мы не воины здесь! Мы — пришельцы! Незваные гости!

Владалан пытался достучаться до разума святозаров, но многие встретили их с насмешкой, легкомысленно отмахиваясь.

-- Отряд Асса не знает трусости!— гордо бросил один из воинов, и его поддержали другие.

— Умереть героями — для нас честь!

Но тут из толпы шагнул тот, чей вид заставил всех замереть. Его взлохмаченные волосы были покрыты копотью и серой пылью, а кожа пылала багровыми ожогами, будто по ней проступили древовидные кровавые узоры. На тонких плечах юнца висел не по размеру соттан, похожий на обгоревшую тряпку, едва прикрывающую тело.

— Он прав, — прозвучал тонкий, юношеский голос, но взгляд говорил об ином:тяжелый, как у старика, ведавшего многое. — Мы вторглись сюда как враги, и кто знает, что или кто скрывается в этих землях?

— А вы кто?

— Назови свое имя, юнец.

— Что это с тобой?

Посыпались вопросы, но Улям только молчал. Владалан поспешил оправдаться.

— Чего вы удивляетесь? Это мы с моим "старым другом" едва выбрались из того огненного жерла!

— Это пожар оставил на нём такие следы? — голос святозарины дрогнул, когда она вглядывалась в багровые узоры на его коже, что пульсировали, как живые молнии. — Кто разжёг тот огонь? Кто дерзнул прикоснуться к самой ткани мира, чтобы обрушить на Элиду её последний рассвет? Змееносец? Этот проклятый змей...

— Змееносец! — внезапно выкрикнул Аким. — Я готов руку отдать, лишь бы встретиться с этим демоном и вытрясти из него правду! Потому что ложь должна иметь имя. Обязана! Иначе получается, что мы сами себя завели в этот тупик, сами поверили, сами сожгли свои дома… Нет, я не приму этого. Должен быть кто-то, кто первый перерезал нить. Кто шепнул ту самую первую ложь и завел святозаров в могилу. Пусть даже он только имя! Пусть даже от него остался один череп в космической пыли. — Аким перевёл дух и добавил уже тише, с надрывом: — А если его нет… Может, он затерялся в глубинах космоса и доживает последние минуты в потоке горящей реки или кислотных дождей. Туда ему и дорога! Но тогда… тогда его отсутствие страшнее его присутствия. Потому что безликий обман не убить, не простить, не забыть!

Владалан молча слушал, и тень горечи за братьев и сестер легла на его лицо. Каждое слово Акима било по нему, но он хранил молчание. "Если Змееносец возродится… возможно если я стану им..?" — мысленно клялся он себе, чувствуя, как дрожь пробегает по телу. Тишина была густой и тяжёлой и в ней Владалан стоял чужой среди своих, хранящий тайну, которая могла спасти их… или уничтожить. С признанным лидерством ещё со времён Мириды, все таа же отважная святозарина, взявшая на себя ответственность вести остальных, прервала тяжёлые раздумья Владалана и громко провозгласила:

— Я призываю почтить память о гибели нашего мира и тех, кто не смог избежать смерти, кто не уберёгся на пути сюда.

Простой камень, валявшийся у её ног, внезапно обрёл сакральный смысл. Он стал алтарём для тех, кого оторвали от дома, для горстки никому не нужных воинов. Вчера непобедимые бойцы, сегодня потерянные и осиротевшие, они собрались вокруг этого невзрачного камня. В их глазах горела не просто скорбь, а тлела искра надежды. Камень, холодный и безмолвный, стал символом утраты, но и обещанием: даже на чужой земле они остаются святозарами.

«Крошечное надгробие для крошечного мира», — пронеслось в голове Владалана, когда он присоединился к братьям и сёстрам. Он уже знал, кому вознесёт безмолвную молитву: погибшей матери. Той самой женщине из Дома Невест, что отдала жизнь ради своих детей. Посвящая ей самые сокровенные мысли, он взывал сердцем к её светлой душе, надеясь, что она услышит его даже здесь, на краю чужого мира.

Святозары, взявшись за руки, окружили камень тесным кольцом. Один за другим они произносили имена павших в том хаосе, что поглотил их мир. Они желали покоя тем, чьи души, быть может, мечутся в густом мраке неизвестности или горят в очищающем пламени. Их голоса сливались в единую молитву: тихую, но полную непоколебимой воли. И тогда случилось необъяснимое! Камень, один из бесчисленных миллионов, лежащих в пыли, по воле провидения преобразился. Он будто ожил, его поверхность затрещала, раскрываясь словно диковинный бутон. Грубая форма вытянулась, превратившись в пирамидальную мозаику, и приняла очертания идеальной многогранной звезды. Из её центра хлынул животворящий свет — тёплый, почти осязаемый, наполненный тихим гулом древней силы. Святозары отшатнулись, испуганные и ошеломлённые. Невиданная магия, проявившаяся так внезапно, вызвала не радость, а тревогу. Что, если это ловушка? Или проклятие? Но Улям, самый молчаливый из них, стоял неподвижно, его глаза широко распахнуты. Именно он, погружённый в изучение тайн мироздания, внезапно постиг суть знамения.

— Это не угроза! Я знаю, что это, но боюсь обмануться, — голос Уляма дрожал от благоговейного трепета. Он прикрывал глаза рукой. рассматривая представленное чудо. — Тысячи лет прошли… Память об этих камнях стёрлась из сердец смертных, но их сила нетленна! Это наследие самой вселенной. Последнее дыхание старого мироздания, когда боги странствовали среди безжизненных планет, вдыхая в них жизнь. В древних трактатах говорилось о пяти священных формах — тетраэдр, гексаэдр, октаэдр, додекаэдр и икосаэдр. Это не просто фигуры… Это инструменты творения. Основа миротворения! Но со временем они стали считаться мифом, были утеряны во тьме миллениум жизней.

— И что в них такого? — скептически бросил Аким, сверкнув глазами. — Чем они так велики?

Улям страстно прошептал:

— Они — воплощение стихий. Пять начал, от которых произошло всё сущее. Мы… мы часть их замысла! Часть их непостижимой мощи! Представь, если такая реликвия попадёт в руки альхидов, борейцев или арахнийцев… Они станут непобедимы! Покойные сарфины — от Рас Ахальге до Даория — владели октаэдром. Им, и только им склонялись все племена Элиды. Даже боги приходили с миром, а не с войной. Они все были Змееносцами, теми самыми, о ком слаживали легенды. Я помню дни, как мы расправились с чернокнижником А Хами. Мор Ириля… Всё закончилось тогда более чем благополучно, если можно так сказать о том, что стоило нам, святозарам, стольких потерь. Мы многое пережили, а так же многое потеряли. А после смерти Даория вовсе октаэдр исчез. Остаётся только надеяться, что он дрейфует сейчас среди обломков Ириля и не попал в руки никому из альхидов. Ибо если это случилось…

Святозар не закончил: его взгляд унёсся в прошлое.

«О, Ириль… О, Ириль… Градище прародитель... Темною принял свет!».

— Это слова чернокнижника Катемы! Откуда тебе знать, кто он такой?! Юнец же еще!

— Откуда тебе знать?

Голоса святозаров прозвучали грубо, но в них слышалась растерянность.

— Ты слишком юн, чтобы помнить Ириль! И эти камни… Как ты можешь знать о них?

Улям сжал кулаки. В его глазах вспыхнул огонь, а голос оставался твёрдым.

— Я изучал работы этого чернокнижника. В мое время, когда святозары были сотканные из света блаженного Эрра... те времена, когда святозар помнил закон мироздания, а вы... а вы не те, кем является святозар, а те щенки, приученные к лотку. Бегали по Мириде, высунув языки, в поисках призрачного демона. Нам залили в уши: Змееносец — враг! Запретили смотреть в сторону настоящей династии -- Данов. Двери дворца заперли на засов. Внушили, что регент из рода — законный, а корсей Ликише, — демон. Не имеет прав! Ни на трон! Ни на воздух! Ни на правду! Нет! Вот что я скажу: я держал в руках манускрипты, от которых кровь стынет в жилах. Трактаты, свитки, пророчества древнейших! Что ещё нужно пытливому уму? — Голос Уляма дрогнул. — Но вы… вы так смотрите на меня. С ужасом и готовы назвать еретиком и не ведаете правды. По старому клеймите меня будто это преступно!

Тишина повисла тяжёлым покрывалом и тогда святозары взялись спрашивать.

— Кто ты такой?

-- Назови свое имя!

Ни разу не видели такого юного и осведомленного святозара!

— Его зовут Улям! Тот самый Вольноотпущенный Улям! — голос Владалана прозвучал сдавленно. Сердце его сжалось, предчувствуя бурю. — Это… это моя магия изменила его до неузнаваемости. Как видно, на тысячу лет помолодел.

Он нервно рассмеялся — коротко, сухо, но под испуганными, почти обезумевшими взглядами братьев и сестёр смех застрял в горле. Владалан замолчал, чувствуя, как тяжесть собратьев молчания давит на него.

— Как так? Это ты сделал с ним такое? — посыпались вопросы, наполненные недоверием и ужасом. — Что ты натворил?

— Это чёрная магия! — воскликнул Аким, и в его глазах читался не просто испуг, а отторжение. — Как ты мог использовать эту чернь против святозара?

— Дитя, ты прочёл магию фата-морганы. Даже если ты изменил его, темнота уже запомнила твой след. Умопомрачение настигает не того, кто применяет фата-моргану. Оно настигает того, кто начинает видеть мир как глину, точно чернокнижник, что плетет заклинания на свой лад.

Владалан побледнел. Он открыл рот, чтобы солгать, но с его губ сорвалось лишь одно слово, произнесённое чужим, ледяным шепотом:

— Я уже вижу это.

Аким попятился, осеняя себя святым знамением. И тогда, тяжёло вздохнув, Улям наконец произнёс:

— Не смейте бросать ему это в лицо! Вам ли судить — вам, кто ни разу не держал клятву Данам?! Владалан не просто имеет право — он есть это право! Он последний Асхаев- Дан, последний истинный наследник Дома Невест! И не смейте забывать: кроме него — только корсей Ликише, но корсей далеко, а Владалан — здесь, среди вас!

Услышанное повергло святозаров в шок. Они вздрогнули, отшатнулись, и из их глоток вырвались шёпоты, полные страха и ненависти:

— Идолопоклонники!.. — Старообрядцы!.. — Офиусы!..

Проклятия и обвинения градом посыпались в сторону некогда проклятого рода.

— Нет! Стойте! Я — альхид. Альхид Владалан Офиус Асхаев-Дан. — Голос Владалана прозвучал громко, перекрывая ропот братьев и сестёр. — Я — родной брат самого корсея Ликише Асхаев-Дана, сын Дома Невест. Я уверен, жив и где-то дрейфует в космосе. А я стою здесь, среди вас, в соттане святозаров. И я отдал ордену всю жизнь! Я родился в сыром каземате, вырос в башне обители. Спал на голом полу, ел сушёные овощи, пил ледяную воду. Я рос с вами, как брат, и не жду почестей. На мне клеймо «Чёрного святозара» и золотой лунный серп — но мы все святозары. Среди нас нет ни ордеанариуса, ни клеврета, ни аттарисисса. Даже конуса нет. Мы едины. Мне не нужны ваши клятвы: я не ношу титула корсея. И я никогда не отвернусь от вас.

— Но как нам теперь относиться к тебе?

Все же настаивали святозары, и в их глазах читалась растерянность.

— Откуда ты знаешь, что Змееносец жив?!

— Потому что я не стал последним Змееносцем. Если это так работает

— Хорошо, ты же альхид, последний из асхов. Тебе решать как поступить.

По правде говоря, никто не горел желанием давать пустые клятвы юнцу — ещё мгновение назад с ним не хотели иметь ничего общего. Но даже после его слов недоверие к Владалану не исчезло; оно витало в воздухе, тяжёлое и невысказанное. В этом альхиде было нечто, что заставляло других отводить взгляд.

— Спрячь её, как я учил, — тихо сказал Улям, нарушая тишину. Он шагнул вперёд, взял парящую реликвию, переливающуюся радугой, и протянул Владалану.

— Она твоя по праву.

Владалан принял камень. Замер, глядя на сияние, камень будто вздохнул, ожил в его ладони — сверкнул и растворился, оставив на коже лишь тёмный, изящный рисунок пятиконечной звезды.

Глава 4

— А теперь — вперёд! — Улем указал рукой в сторону тусклых огней, мерцающих на горизонте, и уже сделал первый шаг, как вдруг пространство перед ними содрогнулось.

С небес низринулся поток ослепительного света, искристая аура, что тут же обрела плоть. Из сияния мужчина с вьющимися золотыми волосами, ниспадавшими густым ковром на его мощные плечи. Его появление было подобно вспышке молнии — внезапным и величественным. Едва его ступни коснулись земли, как почва под ногами святозаров вздыбилась. В след за появлением незнакомцем, из-под земли с шипением вырвался столб дымящегося газа, и чёрная, густая муть, похожая на кипящую смолу, поползла наружу. Из этой мерзкой жижи выползло нечто отвратительное, извивающееся, как гадюка. Оно обернулось женщиной с обнажённым телом и лицом, достойным королевы, но во взгляде её таилась древняя, бездонная тьма. Она встала рядом с незнакомцем, и казалось, само воздух застыл между ними — столкновение света и тени, воплощённое в двух фигурах неземной силы.

— Стойте, незваные гости космоса! — голос женщины прозвучал, как звон хрусталя. Он был многозвучным, пронизывающим, словно ветер, гуляющий среди древних руин.

— Я — Хранитель, — её спутник, мужчина в серебряном одеянии, сделал шаг вперёд. — Я, отвага. Нам не нужны чужаки в этом мире! Убирайтесь!

Владалан, не колеблясь, вышел из толпы, прикрыв собой братьев и сестёр. Он старался держаться скромнее, чем те, кто предстал перед ними, — поэтому говорил без вызова, с большим уважением:

— Мы — святозары с крошечного мира Элиды и мы ищем новый дом. Мы долго блуждали во тьме космоса, но повсюду нас ждала лишь неудача. Многие из нас пали. Мы ослаблены, голодны и впервые в жизни вынуждены молить о помощи. Мы просим у вас только крова. На большее мы не смеем надеяться.

Лицо мужчины едва заметно изменилось, но он оставался непоколебим, как мраморная статуя. Его глаза сверкнули холодным огнём.

— Я — Ярость. Непомерная дерзость! — его голос гремел, наполняя пространство. — Я — Сила. Вам придётся покинуть Землю, иначе вы познаете наш гнев! Вы испытаете на себе ярость моего меча и карательную мощь небес!

Между двумя мирами натянулась незримая струна — тонкая, но готовая лопнуть в любой момент. Воздух зарядился энергией, словно перед грозой.

— Здесь и так тесно! — голос женщины прозвучал резко, как удар хлыста. Её обнажённое тело не смущало её — она стояла с гордостью воина, а не жертвы и смотрела на них как на врагов. — Слишком многие приходят из других миров, просят помощи, а потом, возомнив себя богами, творят здесь, что хотят! Скольким я уже снесла головы, чтобы вернуть миру безмятежность!

— Но нам некуда идти! — Владалан протянул руки, и в его голосе звучала отчаянная мольба. — Другой мир — это верная смерть для нас! Мы не переживём ещё один перелёт! — Его взгляд скользнул между двумя стражами, и он внезапно осознал, кто они. Караульные. Они охраняют этот мир от таких, как мы.

— Я — Порядок, — мужчина произнёс это холодно, без единой ноты сочувствия. Его серебряное одеяние колыхнулся, будто от ледяного ветра. — Ваши проблемы — не наша забота. Вы чужие здесь, и ваш уход — единственное, что имеет значение.

Он сделал шаг вперёд, и воздух вокруг него затрепетал от сконцентрированной мощи.

— К сожалению, мы не можем этого сделать, — голос Владалана прозвучал твёрдо, хотя в его глазах читалась готовность к бою. Он стоял щитом между стражами и святозарами. — В прошлом мы, святозары, как и вы, изгоняли с родных земель преступников, нищих и больных. Нам платили за чистоту улиц Мириды таким же белым одеянием. Дома сверкали, ночники горели, зажиточные спали спокойно. Мы охраняли великих господ, сами не ведая, кто мы и зачем это делаем. — Он сделал паузу, и в его словах прозвучала горькая правда: — Но мы ошибались. Мы выгоняли несчастных под убийственное солнце Эрра... выгоняли на мучительную смерть. Я признаю эту ошибку и безмерно раскаиваюсь и молюсь об их покое.

Тогда вперёд шагнул Улям. Он дрожащим голосом добавил:

— Там, в том аду, в том пламени, что пожирало всё живое, горели заживо люди, деревья, звери… даже птицы не могли улететь. И никто не помог! Алььхиды бежали, спасая свои шкуры, хотя многие могли помочь! — Его кулаки сжались. — Я проклинаю их за трусость! Но и себя тоже. Клянусь — если я снова отступлю, пусть буду гореть вечно в самом страшном уголке ада вместе с теми, кто пал в том ужасе!

Тишина повисла между двумя мирами. Даже хранители земли, казалось, на мгновение задумались — перед ними стояли не просто чужаки, а те, кто познал цену ошибок и готов был за них ответить. Рискуя жизнью — своей и оставшихся святозаров, — Улям совершил нечто немыслимое.

Он поднял свой серп!

Серп возник из ниоткуда. Лезвие, изогнутое в идеальный полумесяц, вспыхнуло холодным серебром в сгущающихся сумерках, будто ожил, разрезая воздух с тихим свистом, похожим на рассекающий меч. Одно движение — и полумесяц устремился к этим хранителям. Не для удара, нет! Он пронёсся рядом, почти касаясь их застывших форм, оставляя за собой след искрящейся пыли. Ветви деревьев вокруг содрогнулись, срезанные начисто, и густая крона посыпалась вниз, как зелёный дождь. Лезвие описало плавную дугу и вернулось к Улему — бесшумно, точно призрачный хищник, знающий дорогу домой. Оно замерло, готовое к новому броску сравнилось с ростом Улема. В отражении дрожали лица всех святозаров. Он видел их и понимал: что в этом мире их лезвие, что некогда рассекало земли Элиды, могло оказаться бесполезным, но отступать было поздно. Улям стиснул зубы, встретился взглядом с Владаланом — и тот в тот же миг преобразился. Будто тень накрыла его, и он стал тем, кого боялись даже свои: «Чёрным святозаром». Улям и Владалан как те два серпа полумесяцы взвились в воздух, словно парные души, и понеслись вокруг тражей двигались с такой точностью, будто были продолжением воли своих хозяев, и вернулись не оставив ни царапины тех, кого атаковали, — лишь немой намёк на силу.

В ответ женщина-страж изогнулась, как разъярённая гадюка. Её тело окрасилось в хищно-кровавый цвет, и из её головы, словно корона из ядовитых цветов, взметнулись сотни шипящих змеек. Их глаза холодным огнём, что и её взгляд. Воздух наполнился низким, вибрирующим шипением, обещающим расправу. Гадюка взметнулась ввысь, её тело изогнулось в неестественном порыве, и в тот же миг воздух взорвался ослепительной вспышкой. Молния, белая и яростная, пронзила пространство, оставляя за собой запах озона и раскалённый ветер. Она ударила точно в то место, где только что стоял Владалан, но он уже не был там. Белые воины, отряда Ясса, двинулись как единое целое с хладнокровной яростью. Они не уступали в ловкости даже молнии. Раненые, с ушибами и переломами, их серпы взметнулись в ответ — не для атаки, а для защиты, создавая сверкающий барьер из света и тени.

Владалан приземлился на колено, его пальцы впились в землю, дико прокричал:

— Мы не отступим! Не сегодня! Не перед вами!

Он поднялся во весь рост, и его серп замер в воздухе, готовый к новому броску. Вокруг него святозары сомкнули ряды. Теперь это они больше не беглецы — они стали щитом и мечом для последнего альхида. И тогда змеюка замерла, оценивая их. Молния потухла в её руках, но в её глазах вспыхнуло нечто новое.

— Я — Удивление, — мужчина-страж произнёс с лёгкой усмешкой, опуская свой сверкающий меч Правосудия. — Ваши серпы выглядят угрожающе, но… — его голос стал холоднее, — я — Истина, вы истратили всю свою силу. Слишком слабы против мощи меча Правосудия! Мало кто осмеливался бросить мне вызов, почти никто и никогда. Даже не стану сражаться — зачем? Ко мне только что пришёл промысел Божий, и увидел я вас насквозь. Вы слабы и безвольны. Уязвимы, как простые смертные. Я -- не ошибка, вы ощущаете это! это. Почувствуйте себя же обездоленными в свете всего сущего. Ваша добродетель требует нового хозяина.

— Мы не беспомощные! — внезапно выкрикнул один из святозаров, выходя вперёд. Его голос дрожал, но в нём звучала упрямая решимость. — У нас был… — как вдруг он замолчал, и его взгляд потух. — ...но мы невольно предали его, а теперь среди нас есть альхид! Есть тот кому мы можем принести клятву!

Он опустил глаза, и его голос стал тихим, почти шёпотом. Вся его храбрость испарилась, оставив лишь горькое осознание.

Тишина повисла в воздухе, тяжёлая и густая. Даже этот хранитель земли на мгновение замер, его насмешливый взгляд сменился лёгким любопытством. Святозары стояли сломленные не физически, а духом — их сила угасала, а прошлое тянулось за ними, как тень предательства.

— Однако это так, — голос женщины прозвучал холодно и властно, а её раздвоенный язык мелькнул, словно змеиное жало. — Я даже не старалась, но и этого хватило, чтобы поселить ужас в ваших сердцах. Вы — пешки. Возможно, рядовые или даже новобранцы — юниты. В вас отсутствует главное звено -- узел вашей силы. Поэтому вы черпаете жалкие остатки сил из глубин своих потерянных душ и доживаете на них. Там, откуда вы пришли, вы были грозной силой, но здесь вы — никто.

Мужчина-страж, не сводящий с Владалана пронзительного взора, сделал несколько шагов вперёд. Его обычно непоколебимое выражение лица вдруг дрогнуло. Сквозь запачканную копотью одежду и испачканное лицо юноши на него смотрели глаза, полные детской наивности и чего-то неуловимо знакомого. Эта искренность тронуло его мраморное сердце, заставив стража сжаться.

— Я — Созерцатель, вы как осиротелые дети...

Владалан изо всех сил старался казаться смелым и непоколебимым. Его взгляд был устремлён прямо в глаза стражника, но тот, казалось, видел насквозь каждую его трепетную мысль.

«Мне страшно. Очень страшно!» — пронеслось в голове юнца вероломной волной, сбивая всю его напускную храбрость.

«Я — Добросердечие, и я вижу это. Дай мне помочь тебе». — Внезапно в сознании Владалана прозвучал голос, тихий, но полный неожиданной теплоты. Хранитель медленно поднял руку и провёл ею над головой юноши и тогда — будто лёгкий ветерок коснулся его души — тяжёлые оковы утраты, ненависти и страха начали таять. Туман, застилавший разум, рассеялся, унося с собой груз прошлого. «Я — Надежда. Не позволяй яду сомнения отравить тебя».

Владалан едва заметно кивнул, чувствуя, как что-то внутри него замирает и одновременно освобождается.

«Я — Замысел, Порок, не находишь ли странность... необычность в этих чужаках?» — мысленно обратился дозорный к своей спутнице, и его взгляд, полный внезапного интереса, скользнул по лицам пришельцев. Затем он резко обернулся, отступил от Владалана, бросил мимолетный взор на Уляма. На его губах появилась ехидная улыбка, но теперь в ней читалось явное любопытство — будто он обнаружил нечто, что его сильно заинтересовало.

— Нахожу, — ответила женщина заметив переменчивое настроение напарника,ее ядовито-алые глаза проникали сквозь плоть и кровь, добираясь до самых тёмных уголков душ пришлых. — Безвольные воины. В их растлённых душах до сих пор смердит измена. Да, они предали своего покровителя. Как жадно они проглотили обман, что теперь расплачиваются. Они никому не нужны. Слепые котята ползут навстречу смерти, выискивая, кто бы их приютил. Но никто не приютит. Тщетно!

— Я — Правда, но здесь есть нечто большее, — голос белого прозвучал задумчиво. — Невыразительные лица, болезненно-бледная кожа, обесцвеченные волосы… и эти кроваво-багряные глаза. Неужели альбиносы?

В его тоне впервые прозвучало недоумение.

— Если это альбиносы, то не все! — женщина резко перевела взгляд на Владалана, — Отвечай, чёрный чужак, кто вы и откуда?

даже в новом мире "Черный..."преследует его.

Сердце Владалана сжалось от боли и гнева. Внутри него закипела кровь, а душа рвалась наружу — к отчаянному крику, к ярости. Он был готов броситься в лапы самой безжалостной твари, лишь бы положить конец этому мучительному имени "Черный Владалан".

— Мы — святозары, — взял ответ Улям. — Наш мир, наша планета, носила имя Элида. Она была полна магии и добра, покоя и согласия, красоты и всего прекрасного, что только можно вообразить. Её чудеса дарили людям радость и внутреннюю гармонию. Но… — он замолчал на мгновение, и в его глазах мелькнула тень былого ужаса, — как это часто бывает в жизни, наши владыки — альхиды — повели борьбу за власть. В бою они уничтожали древние города, стирали с лица земли целые поселения. Люди исчезали с улиц. В воздухе веяло могильным холодом, а нам связали руки. Мы не могли пойти против своих господ! А их грехам нет числа… У нас должен быть один господин, но лжесарфин вложил нам в головы обман. Провел, как телят ведущих на убой. Нарушив клятву, данную первыми святозарами, мы предали истинного и Элиду. Истратили всю святость, даже доброго имени святозара не уберегли. Вы правы — мы изменники, отреклись от всего, чем дорожили наши предки. Продали совесть на рыночной площади. Для своих же мы стали чужаками, нелюдями, прогибаясь под иные ценности… точно как Гиея-лжец. «И, пройдя по миру Гиея, похитил трёх сестёр: Правду, Истину и Справедливость. И жёнами сотворил их своими… Лик их уродский людей изморил — Ложь, Заблуждение и Измена… Тысячи детей породили их союзы… Отсюда родились они!». Дети Гиеи пришли и принесли с собой ложь, заблуждение и измену. Всё — как писал философ-предсказатель Гиея.

Тишина, последовавшая за этими строками.

— Чужак не лжёт. Только слепец не увидит их многострадальную души. — Она медленно покачала головой метнув взгляд на Владалана. — Ну а ты… Что ты такое? Признавайся, не верил себе? Как тот пустой сосуд у колодца, что так и ждёт, чтобы его наполнили верой и надеждой… но на дне его — сквозная дыра. Я бы не стала лить воду в такой сосуд. Не к чему держать разбитую посуду дома — к худу. Таков здесь порядок вещей. И изменить его ты сможешь лишь тогда, когда твой сосуд окажется в руках умелого гончара.

Змеючка отступила на шаг — и её фигура будто притягивающий магнит, от которого невозможно оторвать взгляд.

— Я — Вера, — прозвучало в тишине голос хранителя в белом. — Если бы вы служили тёмной стороне, Порок сразу бы разглядел чернь внутри вас. Но вы — сторонники светлого края, а потому не будете бродить по этому миру без дела. Для вас найдётся благое дело. Работка.

Мужчина медленно поднял руку, его грозный меч Правосудия растворился в воздухе, будто его и не было. Он склонил голову — едва заметно, но с непривычной мягкостью. Его русые волосы, сияющие, как золото на закате, шевельнулись от лёгкого ветра. Безбородое лицо, совершенное и чистое, излучало спокойствие, но в глубине его глаз таилась суровость, пробуждающая трепет.

Охваченные раскаянием, святозары стояли, потрясённые до глубины души. Они чувствовали, как груз их прошлой слабости и боли начинает превращаться во что-то иное — в просветление. Новый дом -- новый хозяин, новые силы и возможности… Казалось, они наконец обретут своё место в этой чужой, но уже не враждебной иерархии, но они ошибались. Связав себя верностью новому хозяину, святозары обрели под этим живым солнцем то, о чём так долго мечтали — принадлежность. Но мало кто из них догадывался, что этот дар будет стоить им дорого. Очень дорого. И платить придётся не золотом, не кровью, а чем-то куда более ценным — выбором. У них нет права отказаться. Не делать, что что им не нравиться. То, что может очернить их души.

Голос женщины прозвучал как приказ. Она кивнула головой и мелкие гадюки на её голове смиренно улеглись, превратившись в густые, тёмные волосы, ниспадающие к земле прикрывая все тело.

— Эти земли принадлежат старым богам. Здешние люди всей душой преданы тем покровителям, которых мы зрим языческими — это их выбор, и мы не вмешиваемся. Здесь кишит иными тварями, древними как сам свет и бездушные люди-марионетки бродят среди живых, унося свои жертвы в неизвестность. Неведомая болезнь, словно палач, косит целые селения… Скоро здесь разместят лазарет. но мы — сверхъестественные эпизоды в этой истории не должны являться взору смертных. Мы незримы для них, но участвуем в естественном процессе сосуществования. Если ранее человек был богобоязненным, молился и трепетал перед ликом святых, то ныне время иное. Современный человек пал в пучину пороков и греха, им не страшен Божий суд или наказание. Они несут свой «малый грешок» будто никто не видит… будто это останется безнаказанным. — В её глазах вспыхнул холодный огонь. — Но есть иные пути воздаяния.

— Я — Порядок, — голос белого хранителя прозвучал холодно и неумолимо, словно скрежет камня о камень. — Вам предстоит взяться за самую омерзительную и тошнотворную работу. Нам станет проще, если вы исполняли её… — Он замолчал, и его взгляд, тяжёлый и пронзительный, упал на святозаров. Лицо его исказилось от внезапной боли, будто сама мысль о предстоящем вызывала в нём физическое отвращение. — Вы будете выстраивать цепочку постоянных событий — причинно-следственных алгоритмов. Находить недостатки, что нарушают их последовательность, исправлять некорректность действий падшего человека. Это единая и твердокаменная цепь должна пронизывать весь мир и касаться всего сущего. Вас будут люто ненавидеть. Вам станут мстить другие существа, населяющие эти края, ибо причинно-следственная связь затронет и их. Ваши недоброжелатели — это вы сами, общество, люди, предметы, слова и даже мысли. Всё это может стать их палачом. Ужасающий фатум, судьба, — вот как называют это немногие, кто его познал, а вы… вы будете ее исполнителями. Теми шептунами, что несет злой рок. Вы не найдёте здесь славы или уважения… но у вас будет дом.

Женщина-змея, не упуская момента, добавила, её голос шипел:

— Знаешь, что сейчас там, наверху? Раз в тысячу лет мимо нас проплывала комета. Газовый карлик. Крошка с серебряным хвостом — безобиднейший странник. Он вился вокруг Земли, дремал в космической люльке, никого не трогал. Никогда. Пока не явились вы. Те, кто пришёл извне. И та, что горела веками, — погасла за миг.

— Комета? — выдохнул Улям. -- На Элиде мы называли их камнеями.

— Камнея не должна вот так умирать, — рассмеялась змеючка. — Ей суждено гореть. Тысячи лет, миллионы — тлеть, худеть, осыпаться звёздной пылью, а эта — захлебнулась тьмой. В один миг стала мёртвым булыжником. И этот булыжник теперь летит на нас и наш городишко… он уже полон жнецов.

— Жнецов?

-- Да. Те, кто уносит души в мир мертвых.

-- Синие воды!

-- Называйте как хотите, но с вашим появлением все здесь изменилось! Будто кто-то более всемогущий плетет свой алгоритм! Уж много чего свершилось за последние дни, а тут еще и вы.

Улям недовольно посмотрел на змеючку.

— Зачем вы это нам говорите?

— Потому что кто-то выстраивает эту цепь именно под вас. Пока вы входили в атмосферу, случилось слишком много. "Ярчайшая" пропала из сокровищницы, сюда летит булыжник. Татаево наводнят искатели чудес, тысячи безумцев. И это будет вашей заботой.

— Управлять толпой?

— Держать порядок.

— Карать или…

— Невероятно! Здесь все сошли с ума?! Скоро я с вами одурею! Слушайте вы, белые, чёрные или как вас там? Жнецов на улицах всё больше, а то, что между ними и небом… живые, мёртвые, глиняные — все равны. Мы все уйдём с этой взбучкой. а йти не получиться! Вы не выбираете сторону, а держите весы. Даже если они вырвут вам суставы! Я доходчиво объяснила?

— Самое то! — прорычал Улям, и пальцы его сами собой сжались в кулаки, побелели костяшки.

— И это ещё не всё.

Святозары вздрогнули, переглянулись. В воздухе повисла нервная дрожь.

— Это не конец? — Ну что там ещё?!

Женщина усмехнулась — холодно, остро, как лезвие, скользнувшее по горлу.

— В этих краях обитает народец. Весьма своеобразный. Его охраняют силы, о которых вы даже не догадываетесь. И ваша задача, святоши, — защищать их от чужаков. Это не просьба, а закон.

Тем временем стражники с холодной, почти механической тщательностью доносили до своих новых подчинённых суть их предназначения. Их слова падали, как камни, в глухую тишину, что окружила святозаров. Притихшие, с опущенными головами, гости космоса не смотрели друг на друга. Каждое слово жгло их, как яд, проникая в самую душу. Ощущение безнадёжности сковывало их, как ледяные оковы, лишая последних остатков покоя. Они уже видели себя совершающими те самые «гадкие дела», и от этого зрелища сжималось сердце. Попасть в зависимость к местным силам, стать орудием в чужих руках — такого унижения они не ожидали даже в самых мрачных предчувствиях.

Закончив свой повествовательный монолог о правилах этого мира и сути предстоящей работы, хранитель повернулся к своей спутнице. Его голос прозвучал тихо, но чётко, словно удар колокола в предрассветной тишине:

— Я — Послушание! Идём, Порок, уже пора возвращаться к своим обязанностям. Нам ещё реликвию искать. Куда подевалась путеводная звезда? Кому она помогает теперь? И кто в этой тьме нуждается в помощи больше всего?

— Да, верно говоришь, звезда исчезла тогда, когда эти спустились с небес. Не находишь здесь цепочку событий?

Эти слова повисли в воздухе. Они уже собирались раствориться в воздухе, как последние слова женщины прозвучали подобно холодному прощанию:

— Нам пора. Ступайте. И помните о своём долге.

Не сопротивляясь, святозары покорно опустили головы, принимая волю новых хозяев. Лишь когда стражи исчезли так же внезапно, как и появились, поднялся резкий ветер, подталкивая их к огням на горизонте — к тёмным силуэтам построек.

— Она намекнула на глиняных? — первым нарушил тягостное молчание Улям, едва справляясь с нарастающим беспокойством. Ветер рвал его слова, но тревога в них была слышна отчётливо. — Муклы А-Хами… возможно, они здесь или местная магия?

— …Лич? — перебил Владалан. — Лютос мог прийти за нами?

— Маловероятно. — Улям качнул головой, но тут же нахмурился: — Однако, если учесть причинно-следственную связь… исключать нельзя.

— Но они говорили именно о муклах! — Владалан почти задохнулся от внезапной догадки. — О майоликих муклах! Фата-моргана!

— А если мы на них наткнёмся? — Улям понизил голос. — Звать их или самим разбираться?

— Сами! — рявкнул сзади Аким. Он шёл яростно сжав кулаки от собственных догадок. — В наших руках инструментарий вселенной! Как они, всесильные, не углядели магию звезды? Странные защитнички… Они явно что-то замышляют. Просто так нас не отпустили бы. Они ищут кого-то.

— Змееносца? — Владалан резко обернулся, в его голосе пульсировала надежда.

Улям задумался. Тишина растянулась на несколько минут.

— Возможно.

Из темноты раздался голос другой святозарины:

— Он здесь? Но никто не чувствует его присутствия! А вот про глину та женщина упомянула точно.

— Тогда чернокнижник А Хами?

— Нет. — Улям мотнул головой, и голос его стал жёстче. — Здесь что-то куда серьёзнее. Настолько, что нас оставили в живых.

— Мёртвая Камнея, — выдохнул Владалан, но с осторожностью добавил. — Возможно ли… окта-а-аэдр?

— Если так, то она нашла своего альхида. — Улям поднял глаза к небу. — Змееносец точно здесь!

Сарфин первородного Ириля Ликише Офиус Асхаев-Дан.

Ветер нёс их вперёд — к тёмным огням, к неизвестности, к долгу, который мог стать как спасением, так и проклятием.

Глава 5

Лютос лежал в медном месиве, вросший в гниль. Его грудная клетка давно перестала вздыматься — она просто была, как каркас старого зонта, обтянутый пергаментной кожей. Он не чувствовал боли. Он уже не помнил, что это такое, но он слышал.

Голос сочился из стен, из влажного мха, из самой меди — он заполнял его пустые глазницы, как жидкий свинец.

— Моей последней животворящей каплей станешь ты,... мой Лютос!

Но в ответ на его клокочущий, мерзкий голос раздался лишь изнеможённый стон альхидского мученика.

-- Мм-м...

А Хами сидел на его груди — лёгкий, как скелет птицы, — и перебирал костлявыми пальцами рёбра корсея, будто струны. Хихикал. В его пустых глазницах теплился холодный, всезнающий огонь.

— ... Мы рождены под одной звездой! Ты и я связаны невидимой нитью судьбы. Как ты жаждал мести своему брату, так и я жаждал мести тем, кто повинен в смерти моего прошлого. Как видишь, ты и я — одно целое, и этого не отнять. Вопрос только в том, чья воля — узор на нити, а чья — лишь дрожь пальцев, повинующихся ей. Или, быть может, этой нити нет, а мы сами выдумали её. Тогда мы — одно целое. Мы — это «Я».

Из прогнившей массы тряпок и живого скелета мучительным ответом вырвался едва слышный стон.

— Наследнику сарфина не нравятся мои игрушки? А прежде ты восхищался ими и даже сам участвовал в их создании! Она делает из палача судью, а из сообщника — жертву обстоятельств. Нет! Нет! Я не дам тебе покаяться! Я напомню тебе, что ты творил с теми милыми людьми, в той забытой всеми поселении Юшалы. А быть может ты решил, что если отвести взгляд, то руки станут чистыми? Соучастие не смывается, а въедается в кости глубже, чем эта гниль — в тряпки. -- А Хами склонил голову, и в его глазах сверкнула жестокость.— Скажи-ка мне, наследник Мириды: можно ли одновременно быть скульптором и зрителем, который морщится от творения? Или, может быть, ты просто боишься, что однажды эта игрушка напомнит тебе о твоих грехах?

— Мм-м… — снова простонал мученик, и его стон, казалось, растворялся в сыром мраке пещеры.

— Близится твой конец и моё начало! Впрочем это одинаково: ты или я. Скоро, совсем скоро, тебе доведётся стать моим верным посохом Воздаяния! Но спроси себя: разве конец одного не есть уже начало другого? Где та грань, по одну сторону которой ты жертва, а по другую — орудие?

— А-а-а-а!

Голос мучителя так же жалобно звучал в холодных стенах какого-то подземелья как и стоны мученика.

— Скоро,... совсем скоро, тебе доведётся стать основой моего труда. Ты станешь моим вечным посохом Воздаяния. Я выжгу твою суть, выкую из костей рукоять, а твою душу запру в сердцевину, чтобы ты чувствовал каждую каплю страдания, что я принесу этому миру. Ты станешь орудием конца… и будешь славить моё имя, пока последнее живое существо не испустит дух. А за это… — его шёпот стал пронзительным, как ледяной ветер в бездне, — я обрету великое знание! Силу, перед которой не устоит ни одно существо! Я получу имя — истинное, рождённое из самого хаоса! И тогда… тогда я вознесусь выше богов, стану тем, перед кем склонится сама вечность!

Знание! Только знание — не оружие, а ключ! Тот, кто не знает, — глина в чужих руках. Но я, чернокнижник А Хами, я сорву покровы, я разорву небеса, я сожру все тайны мира, чтобы обрести Великое Слово! Слово, которое подарит мне власть над всем, что дышит, что тлеет, что помнит о жизни!

Именно здесь, в тёмных, поросших влажным мхом чертогах медного лабиринта, укрылось то зло из иного мира Элиды. Бесконечные коридоры, комнаты и залы из потемневшей меди оплели цепкие лианы и плющ. Металл и растение срослись в химеру: медь питает лианы, лианы удерживают медь от окончательного распада. Когда-то здесь была вечная мерзлота, где-то лёд остался в самых глубоких углах. То существо, А Хами, выбрало торчащую корягу как трон. Его неестественно длинные, костистые ноги зашлёпали по свежим трупам. На тонкой шее качалась обросшая жёсткими волосами человеческая голова, глаза в которых теплился холодный, чужой разум. С виду человек, но что-то в нем было нечеловеческое. Существо, возродившееся из смерти для жизни, принесло в мир полную дисгармонию. Это отразилось на увядающей природе посреди лета, на здоровье людей и животных, на самом воздухе, что стал тяжёлым и спёртым. Казалось, сама земля чувствовала непрошеного гостя, содрогаясь в немой тоске.

Ощущение полной обречённости медленно окутывало людей в Татаево, всё глубже вгоняя их в дикую, чёрную тоску. Это было странно, пугающе ощутимо — сами жители замечали за собой физическое недомогание: беспричинную слабость, потерю сил, будто сама жизнь утекала сквозь пальцы. Ничто не могло спасти их. Слишком силён был чернокнижник и его путы. Каждый день он насылал в мир болезненную, мнимую подавленность, а ночью самые ослабленные духом пропадали — бесследно. Так будет продолжаться, пока А Хами не поглотит всех, кто ещё дышит полной грудью.

Пока последний живой не станет частью его вечного голода.

Но хитрая сущность, казалось, предугадала этот исход. Не зря она так долго восседала на плечах корсея, управляя им, словно кукловод марионеткой. Воссоединение с полукровкой, отпрыском альхида, даровало ей возможность быстро восстанавливаться. Всё ещё ощущая неутолимый голод и слабость, порождение ночного кошмара бережно поддерживало в себе силы. Он берег именуемое сокровище «матерью» — тело Лютоса с его драгоценной кровью, — понемногу черпая из него жизнь, словно вампир, продлевающий своё существование. Изведённый пытками карателя, корсей до неузнаваемости изменился. Его плоть имела явные признаки тленнорождённого существа — не живого, но и не мёртвого, застывшего в мучительном переходе.

Это была его плата.

Оскорблённый величием брата, корсей так и не смог смириться со своей бездарностью. Он не мог простить Мириде своего несовершенства. Не великая участь быть обычным человеком, лишённым даже искры магического дара. Лютос не был готов покориться судьбе и смиренно уступить место истинному наследнику Ириля. Но он не был одинок в своей ярости. Лютос не стал терпеть дерзкие выходки «второго» — того, кого все считали избранным. Он не собирался ждать, когда брат отберёт у него всё: титул, власть, последние проблески уважения. И потому он сознательно связал свою жизнь с чернокнижником А Хами, заключив сделку, о которой теперь жалеет даже в своём полумёртвом состоянии. И теперь вместо того, чтобы вкушать признание Элиды и восседать на троне, ему приходится небрежно валяться в смердящей комнате среди гнилых трупов — вечном памятнике своему отчаянному и ужасному выбору. — Лютос, вы сегодня прекрасно выглядите, — послышался звонкий, ангельский голосок. Единственная радость для корсея и всё ещё та невидимая нить, что связывала его с прошлым.

Однако что делал бы живой человек в этих едва проходимых пещерах? Нет! Это была та самая майоликая мукла — Мелисса Хиона Авилонская. Раскинув золотистые спутанные локоны, девушка всё это время тихо сидела на невысоком холмике под щелью в стене, откуда пробивался единственный солнечный луч в этой промозглой мгле. То и дело она мило улыбалась в сторону своего творца, повторяя одну и ту же заученную фразу: — Лютос, вы сегодня прекрасно выглядите.

Её тонкие фарфоровые пальцы лежали на коленях, а глаза, словно две стеклянные бусины, сияли пустотой, отражая тусклый свет. Она была идеальна и так же безжизненна, как и всё, что окружало Лютоса, но в её механическом повторении была жуткая нежность, последний отголосок того, что он когда-то пытался создать — и потерял. Познав все круги ада: вытоптанный, униженный, брошенный и обманутый, крон-корсей позабыл, что значит люто ненавидеть. Каково это — чувствовать? Зачем он разбудил то зло, что теперь лакомится его плотью?

К чему была вся эта жертва?

Он уже не помнил.

Образ Ликише постепенно угасал в памяти, растворяясь в тумане боли. Он уже не помнил Мириду, ни сарфина, тем более отца с матерью. Его прошлое стало чужим сном. Он не мог говорить — язык давно истлел и провалился в гниющую глотку. Не мог шевелить костями, сросшимися в неподвижный каркас страдания. Не мог покинуть это тело, не мог уйти. Остаться лишь прахом и отправиться… да куда угодно! Только бы не терпеть этого вечного унижения. Только бы не завидовать мёртвым. Потому и воссоздал образ Хионы — и впервые за всё своё жалкое существование почувствовал истинную нужность, отдав последнее, что ещё не сгнило в нём, — своё сердце.

— Она напоминает тебе о твоих грехах? — раздался сиплый, пропитанный ядом голос твари. — Но для тебя прощения нет. Твои деяния слишком черны! Даже сама Мирида отреклась от такого наследника! Ты — посланник смерти! Ты — мор, принёсший чуму! Однако ты создал её… отдал ей своё сердце. Ей, а не мне! Неужели ты создал её для этого? Чтобы цепляться за призраки прошлого?! Но я отберу его! Я заглушу его стук так, чтобы весь мир трепетал перед моим величием!Смотри! Смотри, как я смотрю… смотри на своего брата! -- Вокруг возникали сотни разбитых кукол с лицом... Его — Змееносца Ликише! Искажённые, потрескавшиеся, с пустыми глазницами.-- Смотри, как она обнимает эти осколки! Как цепляется за затертое лицо твоего брата! Смотри-и-и-и!

И Лютос смотрел — на свою творенье, на безумную нежность майоликой муклы, прижимающей к себе битые куски любимого… и на своё собственное сердце, бьющееся в её фарфоровой груди.

Утолив голод мести, безжалостно насладившись воплями и жалобными криками глиняных творений, Лютос переболел свой недуг. Со временем всё, что так его глодало изнутри при мысли о Мириде, ушло, оставив после себя лишь пустоту. Иногда он уже не помнил, кто он сам и что он такое. Часто принимал себя за прогнивший пень у дороги или за малую частицу той лужи, в которой давно катался белый шарик его же глаза с едва заметной ниточкой нерва, всё ещё соединяющей его с тем, что когда-то было мозгом.

Но он видел её. Видел — и боготворил.

Этот одинокий глаз, плавающий в мутной воде, стал его единственным окном в мир, который он сам же и уничтожил. В ней отражалось небо, которого Лютос больше не мог достичь, и та самая щель через которую лился свет — свет, что больше не был для него ни надеждой, ни проклятием. Лишь немым свидетелем его окончательного падения... И тут земля содрогнулась. Громовой раскат разорвал небесную твердь, и что-то огромное, неумолимое пронеслось над землёй, оставляя за собой длинный белый хвост — словно шрам на лике неба.

Октаэдр.

Лютос ощутил ворвавшиеся гостя, той самой частицей, что когда-то ещё была связана с миром. Он почувствовал энергию, чистую и всесокрушающую, силу, пришедшую извне, из глубин космоса.

«Беги! Беги, сердце моё! Беги! Спасайся! Спаси этот мир!» — пронеслась в его разуме одна и та же мысль, отчаянная и безнадёжная. Он умолял все силы нового мира, силу этого пришельца, что вот-вот пронесётся над ними, — умолял, чтобы его услышали.

— Лютос, вы сегодня прекрасно выглядите, — девушка улыбнулась самой беззаботной улыбкой, но её взгляд был полон немого ужаса. Она смотрела на самодовольно хихикающего А Хами, и снова повторила, уже тише, будто угасающей надежды: — Лютос, вы сегодня прекрасно выглядите…

Это было единственное, на что она была способна. Её слова, как заевшая пластинка, звучали и в радости, и в ужасе. Но в этот раз в них слышалась что-то, что словно в её фарфоровой груди на мгновение ожило человеческое чувство. Охваченная слепым страхом, что конец близок и роковые двери вот-вот откроются, майоликая кукла Хиона впервые за всё время осмелилась сбежать от своего создателя. Лететь — куда глаза глядят, куда ноги понесут, пока не сотрутся в пыль или не разобьются вдребезги. А Хами, запасшись жертвами и устроив вокруг себя гнездо из обрывков человеческой плоти, погрузился в тяжёлую, похожую на смерть спячку. Дрожа, будто осиновый лист, девушка резко вскочила на ноги, едва удерживая равновесие на своих хрупких конечностях. С той же беззаботной улыбкой, застывшей на фарфоровом лице, но с диким ужасом в стеклянных глазах, она рванула прочь из медного заточения... Вниз по склону холма, спотыкаясь о коряги и острые крюки ржавых механизмов, она бежала, не оглядываясь, унося с собой последнюю искру надежды — подальше от тьмы, что копилась веками.

— ХИО-О-О-ОНААА!—Во весь проклятый лес раздался жуткий, до костей пробирающий рёв нечисти. Голос был полон ярости и предательства. — ОНА СБЕЖАЛА!

Обречённая на вечное одиночество, майоликая кукла — плод магии Фаты-Морганы, никому не нужное глиняное существо с самым настоящим живым сердцем — всё ещё неслась по лесу, охваченная едва сознательным чувством вины. Другого выхода не было. Будто сказочная принцесса с ликом ангела, с золотыми волосами до самых пят, с тоненькой фигуркой, само совершенство — и всё же ошибка Лютоса, — она спасала себя от преследователей, таких же, как и она сама: других майоликих мукл, посланных хозяином вернуть беглянку. Укоряя себя за те пять коротких слов, которые бесконечно повторяла, из-за которых и была создана, она не могла призвать никого на помощь. «Лютос, вы сегодня прекрасно выглядите» — с великим отчаянием крутились слова в её голове, становясь немой молитвой, криком в пустоту. Она повторяла их снова и снова как последнюю надежду на то, что тот, чьё сердце билось у неё в груди, всё же услышит её — и спасёт. Погоня продолжалась. Спускаясь по крутому склону, Хиона всё ближе приближалась к тусклым огням вдали — возможно, деревни, возможно, одинокого сторожевого костра. Но преследователи не отставали. Точь-в-точь как травля загнанного зверька, она то и дело неосторожно оставляла следы: обрывки платья цеплялись за колючие ветки, золотые волосы путались в кустах, словно метки, ведущие прямиком к ней. Она бы отдала всё, чтобы унестись прочь от этого кошмара — чтобы никогда не видеть медных стен, не слышать шёпота проклятых фолиантов и не чувствовать на себе взгляд того, чьим творением она была. И вдруг... нога на мгновение повисла в пустоте. Обрыв. Край склона обвалился под её весом, и мир перевернулся в хаосе падения. Камни, корни, хлёсткие ветки — всё смешалось в слепой кутерьме. Она кубарем катилась вниз, не в силах остановиться, пока не рухнула на мягкую, влажную подстилку из прошлогодних листьев у подножия холма. На несколько секунд воцарилась тишина. Затем сверху, с края обрыва, послышался скрежет и шарканье. Тени майоликих мукл замерли наверху, их стеклянные глаза безразлично смотрели вниз. Спускаться было некуда — лишь вперёд, к огням.

Хиона поднялась, вся в земле, её идеальная форма была испорчена, платье разорвано. Она сделала шаг вперёд — и замолчала. Преследователи не спускались. Они просто стояли и смотрели, будто упираясь в невидимую границу. Что-то удерживало их здесь. Что-то, чего боялся даже А Хами.

Глава 6

Майоликие муклы не спускались.

Хиона замерла у подножия обрыва, ловя воздух фарфоровым ртом — которым не дышала, но привычка к жизни, вложенная творцом, оказалась сильнее мёртвой плоти. Её грудь, где билось чужое сердце, ходила ходуном. Золотистые локоны, превратившиеся в грязные пакли, прилипли к щеке с паутиной трещин. Наверху, на краю осыпавшегося склона, стояли пятеро. С лицами, что когда-то принадлежали живым людям, а теперь стали безликими масками с прорезями для глаз смотрели вниз. Их головы неестественно поворачивались вслед за каждым движением Хионы,но она стояла, замерла будто мертвая статуя.

— Лютос… вы сегодня прекрасно выглядите, — прошептала Хиона, не контролируя себя. Фраза вырвалась сама, как чих.

В ответ — молчание. Только ветер трепал лохмотья преследователей, и где-то далеко, за лесом, земля снова вздрогнула. Пришлый посланец космоса обратил на себя внимание все живое. Он приземлился — или, скорее, рухнул в мир, потому что даже отсюда, из этой гниющей чащи, Хиона ощутила, как воздух стал плотнее, тяжелее, словно сама реальность сжалась под тяжестью чуждого. Она не стала ждать, а развернулась и побежала, вперёд, вдаль, к огням на горизонте. Они мерцали сквозь голые черные ветки, созывали к своему свету будто надежда, а тем времнем, за спиной, лес менялся. Мёртвые коряги уступали место замшелым пням, потом — кривым, но живым берёзам. Хруст веток под её ногами был оглушительно громким в этой тишине. Она бежала, пока фарфоровые ступни не стёрлись о камни, оставляя на мху белую крошку. Хиона фарфоровая кукла, ей не понять физическую боль, но сердечная, та что мучит ее сейчас невыносима. Сердце Лютоса билось где-то в горле, и каждый удар отдавался на каждом оставленном на земле осколке.

— Что это? Кто это у нас бродит?

Голос незнакомый, но человеческий. Хиона резко затормозила, скользя по влажной листве. Впереди, шагах в двадцати, стоял коренастый мужичок с длинной бородкой и маленькими, затупленными рожками на голове. Весь такой мохнатый, будто на нем старый тулуп и меховая шапка, а за ним — ещё двое.

Она раскрыла рот, чтобы закричать — но из горла вырвалось только:

— Лютос, вы сегодня прекрасно выглядите.

Мужичок попятился назад, а его спутник быстренько подхватил веревку, закрутил лассо и забросил кольцо на беглянку.

— Что за… — начал было он, но взгляд его упал на её руки — белые, гладкие, неестественно блестящие при свете луны. Не кожа, а фарфор. — Кукла?! Говорящая кукла?!

— Она оттуда, — прошептал третий, кивая в сторону леса, откуда Хиона выбежала. — Из проклятого места! Я слышал, не из здешних мест там ошивается...

Хиона отчаянно замотала головой. Она так хотела сказать: "Нет! Я не с ними! Я сбежала!". Но данные творцом пять проклятых слов крутились на языке. Стеклянные глаза наполнились чем-то, что очень походило на слёзы, — но слёз не было, ведь нечему плакать. Она лишь хлопала ресницами, раз за разом повторяя одно и тоже: «Лютос, вы сегодня прекрасно выглядите», — и каждый раз это звучало всё отчаяннее, превращаясь в мольбу.

— Потянем ее? — спросил второй.-- Будет нам как кошечка!

— Нельзя, — ответил первый, тот, что с рожками. — Если она от оттуда, кто может придёт за ней? А нам с ним не тягаться. Нас и так мало осталось. Тут эти еще... белые! Ты чья, кукла? — спросил он без злобы, скорее с любопытством. — Чья вещь? Колдуна того, из пещер?

-- Гляди, разобьется же!

— Лютос, вы сегодня… — прошептала она, лёжа на сырой земле. — …прекрасно выглядите.

— О, очухались! — раздался скрипучий голос над ухом.-- Другие не разговорчивые были. Впрочем, они все из одного теста, так-с сказать. Ты чья, кукла? Чья вещь? Колдуна того, из пещер?

Сердце в её груди билось ровно, спокойно. Оно не знало усталости и вообще не знало ничего, кроме глухой, слепой преданности — той, которую Лютос вложил в него, когда отрезал от себя. А далеко позади, в медных пещерах, пробудившийся А Хами раздирал когтями стены, и его вой сотрясал своды.

— Верните! — шипел чернокнижник, разбрасывая куски плоти. — Верните моё сердце! Оно у неё! Оно моё! ОНО МОЁ!

— Слышь, шумит? Скорее уносим копыта! Ну же, кошечка, пошла, давай!

Потянул мохнатый мужичок за веревку, где Хиона сжалась и снова побежала — теперь прочь от гиблого места с новыми " хозяевами". В сторону, куда-то вбок, где лес казался реже, где небо чуть серело на горизонте. Пока одна ступня не откололась целиком, и она рухнула на колени, разбив левую коленную чашечку на три острых осколка.

— Ишь ты, какая хлипкая! — присвистнул второй. — Совсем осыпается. Так мы не успеем. Давай привяжем её здесь, а потом заберём?

— Верно говоришь! А то ещё отберут. Привяжем вон к той берёзе. А ты нас жди, кошечка! Жди — не бойся.

Но Хиона уже не слышала. Она лежала в лесу, разбитая, и впервые за всю свою короткую, бессмысленную жизнь смотрела в небо. Там, высоко, всё ещё белел след — будто шрам, оставленный Октаэдром. А ещё там было что-то, что тянуло её в одну сторону с неодолимой силой. Словно чей-то голос. Он звал её, манил такой сладкой магией, от которой трещинки на фарфоровом лице Хионы… От едва уловимого аромата магии — родной Элиды, которой она никогда не знала, но где, казалось, её ждали.

Она лежала на мху, привязанная к корявой берёзе грубой пеньковой верёвкой. Мохнатые мужички, переругиваясь на своем языке, затянули узел — крепко, на совесть, — и, бросив короткое «Жди, кошечка», скрылись в чаще. Их голоса стихли быстро, будто лес проглотил их целиком и Хиона осталась одна.

«Иди. Иди. Иди скорей!»

Она дёрнулась. Верёвка впилась в фарфоровую талию, посыпалась белая крошка. Второй раз, третий -- бесполезно. Без ноги, без пальцев, без половины левой руки она была даже не пленницей, а просто осколком, который забыли замести.

— Лютос... — прошептала Хиона, и это имя прозвучало не как проклятие, а как молитва. — Вы сегодня... прекрасно выглядите.

Она не знала, зачем говорит это в пустоту, но сердце в её груди ёкнуло — и вдруг забилось чаще. Сквозь сомкнутые веки она увидела свет. Не солнечный — тот, из щели в пещере, давно погас для неё. Совсем другой. Тёплый, янтарный, льющийся откуда-то изнутри, из самой середины груди. Сердце Лютоса светилось сквозь фарфор, и каждый удар выбивал тонкую трещинку. Ветка над головой хрустнула и Хиона открыла глаза. Никого. Только медовая пыльца — та самая, сладкая магия Элиды — кружила в воздухе, оседая на ее разбитое лицо. И тут она поняла.

Октаэдр звал её к себе.

Она выпростала уцелевшую руку — правую, ещё целую, с пятью фарфоровыми пальцами — и ухватилась за верёвку, потянула узел, медленно, терпеливо, как когда-то, в тех медных пещерах, распутывала нитки из одежды жертв чернокнижника. Узел поддался и верёвка упала на мох. Хиона поднялась на одной ноге, опираясь о ствол берёзы. Ступня была отколота — не беда. Она отломила ровную ветку, примотала её к культе обрывком собственного платья и сделала шаг. Второй. Третий.

"Ты зовешь меня! Я иду!", — в голове пролетели слова, но на языке замученная фраза: "Лютос..."

Глава 7

Последняя безоблачная ночь перед проливными дождями была тревожной и душной. Воздух висел тяжелым пологом, насыщенным запахом влажной земли и предчувствием бури. С приходом половодья речка Обманка выходила из берегов, превращая окрестности Нагового Болота в бурное, опасное море. Потому деревянные дома деревни стояли на высоких сваях или мощных пнях, словно сказочные избушки на курьих ножках, готовые в любой момент шагнуть в мутную воду. В эти последние часы перед разливом жители суетились, будто муравьи перед грозой: женщины плели крепкие корзины-кувшины для зимних запасов, мужчины сгибали доски над кострами, придавая им дугообразную форму для лодок, связывали плоты из сухих брёвен.

Со скрипом и стуком топоров мастера стругали лёгкие байдарки, тщательно натирая их воском для водонепроницаемости. Всю глиняную утварь — горшки, кувшины, миски — уже переносили на крыши, поднимая по приставным лесенкам всё ценное повыше от будущей воды. Деревня, обычно такая сонная и тихая, сейчас гудела напряжённой, слаженной работой, чувствуя приближение стихии.

Тусклый свет коптилки едва освещал широкое крыльцо, где изо дня в день собирались старики и дети, готовясь к ежегодному затоплению. Вся деревня, застывшая в напряжённой работе, напоминала ожившую, но безрадостную картину. Угрюмые лица жителей болот, словно вылепленные из одной глины, были похожи друг на друга. Даже у молодых, чьи черты ещё не успели покрыться грубыми морщинами, на лбах залегали тревожные складки, брови сходились в одну тугую линию, рты были поджаты, а глаза полнились жуткой печалью, готовой вот-вот пролиться водопадом слез.

Несмотря на бесконечную серую рутину, маленький народец горько оплакивал потерянных сородичей, унесённых неведомой хворью. Денно и нощно молельщицы взывали к своему трёхглавому тотему — прародителю-змею, — уповая на его помощь, но тихая болезнь продолжала косить людей и животных по всей округе. В районе давно объявили санитарный режим. Кто-то винил во всём метеорит, принёсший из космоса смертоносную бактерию, кто-то — зиккурат, хранящий не малые тайны человечества.

Люди умирали без явных признаков, а затем, в один день, прямо перед смертью, на теле проступали будто сажистые пятна, гниющие раны, открывалось внутреннее кровотечение. Боясь последствий, многие соседние посёлки соглашались на кремацию, очищая землю от старых кладбищ очищающим огнём. Но жители болот, отвергая новые правила, хоронили умерших под своими домами — в воде, привязывая к ногам камни и опуская тела на дно, отравляя воду трупным ядом.

Однако самое страшное было не это. Тела, опущенные в топи, со временем всплывали: обмякшие, раздутые, с камнями на шее, но не на ногах. Останки давно погребённых людей плавали вокруг Нагово Болота, и наговцы настолько привыкли к этому зрелищу, что уже не видели в нём ужаса. Кости, тряпки, волосы, спутанные в плавающие острова останков… и длинные, змеевидные позвоночники, извивающиеся среди тины — всё это было частью их пейзажа, частью их немого согласия с смертью.

Всё это время рядом находились святозары. Белоликие воины вглядывались в лица жителей, осматривали каждого, кто попадался на пути, но жертвы, которые по всем признакам должны были уже отойти в мир иной… те, на кого указывала сама смерть — исчезали.

Очередная смерть вновь разорвала следственную цепь.

— Это больше чем подозрительно, — с горечью произнёс Улям, и в его голосе звучала тяжёлая обречённость. — В который раз мы упираемся в ту же стену. Нет ни второстепенных, ни перекрёстных игроков. Наши ключевые свидетели будто испаряются. Остальные лишь кашляют, заражают друг друга, снова кашляют… и в конце концов умирают. Задыхаются, словно воздух отравлен ядом, который невидим даже для нас.

— Как цинично — называть живых людей игроками! Раньше ты таким не был, — взволнованный переменами воскликнул Владалан.

— Раньше и святозары были другими, — сквозь зубы пробормотал Улям. Его озлобленное сердце вычеркнуло из памяти всё то светлое, что связывало их когда-то. Теперь они — всего лишь вершители судеб. Холера! Фатальный случай или невидимые убийцы. Людское горе, невыносимая горечь переполняли его, ожесточая душу. — Уже пол года мы наносим конечную точку этой игре. Погляди, почти ювелирно подходим к каждому заданию. В наших силах менять погоду, вызывать ветер, но в последнее время без «перекрёстных случаев» или случайных прохожих не обойтись — без них не проложить основу неизбежности. Эта хворь унесла много жизней, но здесь, в этой небольшой общине, она просто лакомится своей добычей.

— Если так пойдёт и дальше, нам больше нечего делать в этом мире. Недуг расползается по округе, заражая всё новые районы. Люди бессильны.

— Верно. И боюсь, я стал таким же, как они. Безвольными, бесхребетными, запертыми в своей собственной экосистеме. Кажется, они ничего не понимают, но это не так! Они всё видят и всё знают. Просто изменить уже ничего нельзя. Жизнь взяла их в плен и не отпускает. Кто-то, может, и бьётся, пытается что-то изменить... но этот одиночка думает лишь о том, как спасти свою шкуру, а не чужую. Никто не постоит за другого. Взгляд Владалана скользнул по двум влюблённым, вынырнувшим из-за пожухлого сарайчика. Его взгляд задержался на колечке: грубая железная проволока, сжимающая мутно-зелёный камень на её пальце. «Поразительно, — мелькнуло у него в голове, — как нужная вещь сама находит тебя». Мысль опередила действие: едва осознав ценность безделушки, он мысленно призвал её.

Данцы!

Мгновение назад украшение радовало невинную девушку, теперь оно служило ему — творцу судеб.

— Мы призваны уничтожить этот мир... — голос Уляма дрогнул опустился до шепота.— ... и мы на верном пути.

Владалан понял, о чём говорит его друг, — слишком хорошо понял. Он шагнул вперёд, будто пытаясь перекрыть собой правду:

— Это решение было вынужденным! Ради выживания!

— Скажешь — выжить? — Улям медленно обернулся, и в его взгляде было столько горечи, что она, казалось, могла отравить воздух. — Тогда где моё забвение? Где тот покой, чтобы я больше не видел святозара в позоре?

Слова Уляма огорчили Владалана — ведь кому, как не ему, вольный святозар был обязан и жизнью, и новым обликом. Со стороны этот едва двадцатилетний юнец с пушком вместо бороды казался не по годам развитым. Он был похож на старый, избитый башмак, который после искусного ремонта выглядит едва ли не новым, но всё ещё хранит в себе память о сотнях километров пыльной дороги.

Давно распрощавшись с наивной верой в светлое будущее для своих братьев и сестёр, Улям стал тем, кого называют «башмаком» — толстокожим, прошедшим все девять кругов бесчестья. Проживая на этой ненавистной планете, он лишился надежды на возвращение. Утратил веру, перестал ждать отпущения. Глаза его потускнели, утратили живой блеск — будто их заволокло непроглядным туманом растленности и порока. Скинув оковы добродетели, Улям теперь походил на измученного мирской суетой праведника — угрюмого, как болотный житель, потерянного в земной круговерти. Но Владалан, как и другие, свято верил: Улям непременно найдёт свой свет. Ведь бремя, которое тот нёс на своих плечах, было куда тяжелее, чем казалось со стороны.

Улям не церемонился.

— Эта безделушка несёт тёмную энергию. За ней смерть тянется хвостом — словно её сняли с мертвеца. Отдай проклятие тому, кто достоин такого дара.

Владалану вдруг вспомнил.

— Какой-то алый кошель для одной девушки? Она избавилась от дурной приметы, но приобрела целый сундук проблем. В тот же день её обвинили в краже, а потом настигла неисцелимая болезнь. Но и та женщина, что купила этот кошель за банку варенья, постигла горькая участь. Та же, что и у той, кому она потом подарила этот проклятый алый кошелёк. — Проклятие! — Заливаясь фальшивым, горьким смехом, Улям помянул о своём первом задании от их куратора. — Это я был их шептуном! Я нашептал им этот выход! Эти близорукие рохли думали спасти свою шкуру ценою жизни другой! Смешно вышло, правда? — Смешно? Улям, опомнись, друг мой! — Я в полном рассудке! Это они — безрассудные! Малодушные гордецы! Это не люди! В них нет ничего человеческого! Не то что элиадцы... — Это я виноват, что ты стал таким, — по-настоящему опешил Владалан. — Возможно, это плата за твою молодость? Я буду молиться Берегине, чтобы ты скорее вышел из тьмы и вернулся к нам. — НЕТ! Нет никакой Берегини! Некому молиться! Этот мир лишён святого света! И мы, как потерянные души, вслепую бродим в кромешной тьме среди этих идолов! Мы — на прицеле у этих истуканов! Посмотри на них, на этих людей, — они уже обречены. — Ты говоришь голосом обиды. — Тебе кажется.

Сдерживая слёзы, Улям отвернулся к другу спиной. Владалан вознамерился положить руку на его тонкое плечо, но Улям резко уклонился от этого жеста. — Больше не делай так! Я не настолько ничтожен! Ты разобрался со звездой?

— Как ни складывай этот звездчатый многогранник — он переходит в новую форму, сворачивается в икосаэдр, а потом снова раскрывается, становясь звездой. На прошлом задании я нашёл книги по геометрии. Люди подробно описывают каждый многогранник, приводят математические выкладки, но так и не поняли, что это такое и как применить это знание ко Вселенной.

— Нам нужен учёный, а не эта кучка вышибал. От них толку — чуть. Лишь единицы способны превратить вычисления в действие.

Улям скривился. — Ясс — воин! Кто поднял на Мириду меч — того ждала неминуемая кара. Его трогали только битвы и войны, но умом он был ограничен. Недалёк. Слишком уж исполнительный. Не разбирался в числах, двух слов связать не мог — но он был настоящим бичом Мириды. Богом войны и победы. Таким его воспитали — и таким он воспитал наших ребят.

— Ты ошибаешься. Мы обязаны этому святозару жизнью, — не вынес Владалан, услышав несправедливость в адрес погибшего.

— Может быть. Но я бы предпочёл иметь дело не с волками, а с книгами. Нам нужен сам Звёздочёт. Он дал бы нам точный ответ о любой звезде на небе и любому знаку сыдьбы. Я знаю этого святозара не понаслышке. В своё время лично стоял с ним в одном строю против восставшего брата нашего сарфина — Аморфа. Хотя этот святозар и славился своими бесноватыми выдумками, доказывая их теорию, щёлкал учёных мужей пылкой словесностью. Потом его и вовсе сочли выжившим из ума.

— Видимо, не только он один «поехал кукушкой», — подметил Владалан, с тревогой наблюдая за помрачнением друга. — С таким выражением лица тебе не стоит сталкиваться с Сарафом. Он лишь обрадуется этому и осквернит твоё и без того ожесточённое сердце. Он словно тотем наговцев — видит, чего ты жаждешь больше всего. Выворачивая наружу самое сокровенное, он попытается вывернуть наизнанку твою душу.

— Что ты говоришь, Владалан? Этот червь? Жалкая пародия на нашего Змееносца! Что может этот…

— Тише…

Потягавшись между собой, Владалан и Улям хотели уже уходить, перекинуться парой фраз об их «надсмотрщике», как вдруг перед ними предстал тот, кого называют связным или тем жалким червём, что так норовит уподобить себя самому Змееносцу. Это был мужчина невероятно высокого роста, с высохшим, как тысячелетняя мумия, телом и рыхлой кожей. Вся его старая, поношенная одежда неряшливо болталась на выступающих костях. Глухим эхом отдавались сапоги-болотники, а на руках сами собой обрисовывались невиданные знаки и иероглифы, древние, как сам белый свет.

— Хе! Чего стоим? — Лицо непредвиденного гостя загорелось ярым пламенем острой неприязни. Он по привычке принялся отплёвывать белую слюну под ноги святозаров. — Чего не собираем дань, алебастровые пугала? Белая штукатурка закончилась?

— У меня кольцо, — пропуская мимо ушей оскорбление об алебастровых страшилах, первым принялся за отчёт Владалан. — Оно порождает в человеке чувство ненасытной жадности.

— Мало! — неустойчиво откликнулся Сараф, бросив на Владалана напряжённый взгляд. — А ты чего такой хмурый, ничтожное существо из космоса?

Заметив в Уляме открытую агрессию, «надзиратель», носивший необычное имя Сараф, что значит «летающий змей», не побоялся сбить дикую спесь с наглого мальчишки. Хитро прищурившись, он ухмыльнулся, облизнув жёлтые зубы, и довольным голосом добавил:

— А! Разорвать меня хочешь? Порвать, как Тузик грелку? Чего стоишь, падаль, а? Нападай, или мамка не разрешает? Ну, нападай! — провоцировал Сараф.

Поначалу Улям, как мог, сдерживал себя. Не вёлся на подстрекательство кичливого, однако этот нарочный с умыслом призывал Уляма. Выводя святозара на открытый разговор, а может, и на лёгкий бой, сравнивая белоликого с гнилой падалью, Сараф тешил свою грешную душу непрестанными пытками юнца. Швыряясь самыми непростительными словами, он будто бросал вызов строптивому святозару.

— Вижу, кишка тонка, альбиносишка. Здесь вам не то, что в вашей дыре, откуда вы приползли. По зубам получите так, что мать родная не узнает!

— Не стоит болтать лишнего, — перебил куратора Владалан, пытаясь сгладить острые углы между обоими. — Все мы чего-то да как-то недопонимаем друг друга. Наши миры похожи между собой и в то же время разные по сути, но мы все единого рода, верно? Зачем нам ссориться?

— О каком роде ты говоришь, чёрное ты пятно в моей жизни! — от мерзкого уподобления к этим немощным Сараф едва не подавился собственной слюной. Точно бело-пузыристый яд собрался во рту у ненавистника святозаров. Дабы показать, где и на каком счету находятся пришельцы из космоса, Сараф мерзко сплюнул белую жижу под ноги двум приятелям. — Речи быть не может! Кто мы — и кто вы! Ты, скорее всего, выполз из бочки с бурлящей смолой, не то что эти мутные. И какая вошь назвала тебя нашим русским именем — Влад?

— Моё имя — Владалан! — голос его вспыхнул. — Я — из альхидского рода...

Владалан уже был готов сам преподать наглецу урок за его ядовитые речи. Снова прозвучало сравнение с чем-то чёрным и гадким — и вновь в его сердце воскресло что-то гнетущее, тёмное, неясное ему самому: чувство всепоглощающей ненависти ко всему вокруг и жгучей обиды на несправедливость мира и к нему лично. Но Сараф — пронзительный, как игла, — вынул из этого приглушённого места самое тёмное, что в нём было. Вынул легко, будто доставал забытый свиток из потаённого ящика.

— Да хоть сыном саранчи! — Попытки Владалана стать хоть на ступень ближе к человеческому роду вызвали у Сарафа лишь истерический смех. Он, как истый змей, упивался самыми тонкими слабостями своей жертвы. — Ты посмел сравнить людей с собою? Или даже вознести себя выше них? Запомни, сопляк: этого никогда не будет! Ни один белый свет не примет вас, безродных, так, как приняли мы! Ни в одном мире нет такого великодушия, как у нас, жителей Земли. Так что советую отрабатывать свой хлеб молча!

— Мы не безродные! — выпалил Улем, сжимая кулаки; был готов броситься на обидчика.

— У нас есть тот, кому мы держим поклон! — в гневе вступил Владалан. — И имя ему — Змееносец!

— Да, слышал я вашу байку! И честно скажу — я огорчён. Ваш всесильный божок оставил вас на попечение жестокого рока, а сам шатается по кабакам в надежде подцепить какую-нибудь красотку.

— Нет! Мой брат не такой! — не сдержался Владалан. — Ого! Вот как получается. Значит, ты тоже своего рода божок? — с открытым безумием обрадовался Сараф, с огромным аппетитом проглатывая новость. — Язычник? Точно как эти? — Сараф кивнул головой в сторону наговцев. — А ты знаешь, что у нас делается с языческими божками? Ты знаешь, как их жгли? Как убивали палками? Как пришлось выживать этой маленькой общине? Когда-то на этом месте жил другой народ. Совершенно другие существа, но люди, сыны рода, посчитали, что имеют право убрать других только потому, что они не такие. Идут войной, но никто не мог пройти и километра. Те самые, кто желает абсолютной власти, лежат там, в смертных водах Обманки. Дабы сохранить всю духовность, веру в трехглавого зверя, наговцам пришлось выживать, а этот ваш мифичный Змееносец…

— Змееносец не миф! Он существует!

Не прошло и секунды, как Владалан заметно потемнел. Серая, едва зримая дымка облекла его тело. Глаза были залиты чёрною мутью, словно в них пробудилась сама тьма. Ещё бы одно брошенное слово в сторону Змееносца — и Владалан был готов растерзать обидчика. Но Сарафа это только развлекало.

— Эта наша семейная община веками скрывалась от преследователей других культур и религий, — сквозь змеиное шипение изрёк Сараф, блеснув вертикальными зрачками. — Тысячи и тысячи лет назад мы скитаемся по чёрной земле: из Та-Кемет, Харапп — по тропинкам в поисках лучшей жизни для наших детей. И детей их детей, где природное начало… Наша история начиналась задолго до людей. Я, как и вы, был скинутым и брошенным в этом мире после нового устоя. Новыми правилами, что вели многовековые войны между людьми и… нами. Он предал не только вас! Существуют и другие истории, где отличилась ваша змеюка! В частности, и с Райским Садом, где он перевернул весь мир с ног на голову. Переписал историю на свой лад. Уничтожил наш мир! Так что я не впервые чую подлинное имя твоего брата. И клянусь, что когда я увижу этого инвалида, то поквитаюсь с ним!

— Ты тоже из… — Оба святозара не могли поверить. Нелёгкий фатум снова сыграл с ними в беспощадную игру. Казалось, перед ними предстал скорый выбор между двумя змееносцами — Змееносцем с Элиды и кем-то незнаемым. Но тот неизвестный, что так долго живёт на Земле, выбрал путь затворника, отступника от своей сущности. Пользуясь малой долей своих способностей, он взялся за посыльную работу и, видимо, знаком со Змееносцем с Элиды.

— Кто же ты и о какой семье говоришь? Откройся нам! — Улям не упускал шанса выведать правду.

Что ещё страннее — на этой планете змееносцев оказалось больше, чем во всей Вселенной. Этот «удав», как прозвали его святозары, не отличался теплом и пониманием, но, как и они, когда-то имел свой дом. А по истечении времени и отдельных обстоятельств утратил его. Возможно, никакой правды и не прозвучало бы от самого Сарафа, однако всё и так было понятно. Прошлое мучило этого человека.

Сараф столько лет носит на себе чужую маску и хочет казаться другим, но мне всё явно. Его просто разрывает от неприязни к человечеству. Похоже, он давно сдался на этом поле брани. Видимо, и здесь кроется истина о нашем Змееносце…

— Не ваше собачье дело! — гневно рявкнул Сараф, круто повернувшись спиной к святозарам, и пустился прочь, оставив обоих в полном недоумении.

Время подходило к полуночи. Обезлюдели лавочки. Сквер выглядел беспомощно потерянным, немного отчуждённым от мира сего — точно космические гости на чужой планете.

Спустя минуту глубокого безмолвия первым заговорил Владалан: — Ты видел его глаза? — Да, полные злобы и горечи, — ответил Улям. — Он давно сдался. Для своего века… — Возможно. Но его зрачки… они как у корсея Ликише — вертикальные! На малахитовой радужке непроглядно-чёрный вырез! А у моего брата — золотые! — Как так? Я не увидел ничего! Ещё один Змееносец? — А вот это Сараф нам и объяснит. Но потом! — Владалан понизил голос. — Прежде, скажи мне: почему ты перестал видеть глазами Святозара? И почему скрывал это так долго? Ты больше не видишь того, что видим мы? — И что же вы видите? — Магию Элиды. Она рядом. Она зовёт. Я чувствую это! — Зовёт вас, но не меня. — Улям отвернулся. — Кончай с этим, Владалан. Я устал. Меня ждут данцы.

Глава 8

Время неумолимо тянулось к вечеру. Там, среди звёзд, медленно плыла комета — и весь мир под ней будто обезумел. Ни серебряная, ни огненная — мёртвая. Приближался камень-призрак. Она не горела, лишь тускло отражала чужой свет, и оттого её тело казалось вырезанным из самой черноты космоса. Но края — края этого газового карлика — вдруг вспыхивали голубоватой каймой, когда она врезалась в верхние слои атмосферы. И тогда затянутое рваными тучами небо становилось по-настоящему жутким: неестественно яркие лучи, словно слепящие прожекторы, пронзали клубы мглы. Погода с каждым днём становилась всё невыносимее. Болезненность земли острее всего ощущалась сверхъестественным миром. Аномальные холодные дожди и свинцовые тучи, будто в самую глухую осень, нависли над землёй. В воздухе застыло нечто зловещее — и оттого вокруг стало совершенно безжизненно: ни зверя, ни птицы, ни единой души.

Сфено уже не раз проходила по этой местности, выискивая причину столь ужасного состояния Хитрой Пади — места, где тайно схоронился лич А Хами. Несмотря на предостережения Сарафа, её неудержимо тянуло сюда. Тысячелетия назад именно эти земли были её домом. Она нутром ощущала эти кошмарные изменения и не могла остаться в стороне.

Марево сгущалось вокруг болот и злосчастного холма, отчего змейки на голове поднялись дыбом и зашипели в разные стороны, предупреждая об опасности. Сфено замерла, рассматривая огромный сгусток почвы, смытый оползнем вниз. Она отметила про себя, что вся эта грязь всё ещё движется — а значит, грунт здесь крайне неустойчив. Аккуратно ступая по зыбкой земле голыми пятками, она медленно подняла взгляд вверх как из густого тумана показался медный зиккурат...

Он возвышался одним монолитом, чуждым самой природе этого места. Не то чтобы он был построен — он будто пророс сквозь толщу времён, впитывая в себя влагу болот и тени прошлого. Его стены, будто отлитые из древней меди, давно позеленели от патины и покрылись струйками чёрной воды, стекавшими словно слезы по ритуальным рельефам. Бывший город Гаргон открылся перед ней, напомнив всё до мелочей: чудовищную несправедливость, смерть её народа, позорное клеймо сестры Медузы и другие страшные злодеяния по отношению к змеям, от которых по спине пробежала дрожь. От пережитого прошлого Сфено сжалась, и на глазах блеснули слёзы. Она смотрела на медянище - руины культового города, половина усеченой пирамиды, где первыми жителями был ее народ, наги — полулюди-полузмеи, вспомнила. Каждое дерево, каждый кустик зарождался при ней, но такая чернь тревожила её. Хотя холм рос и рос, набираясь живительной силы и превращаясь в гору, где росли высокие деревья со спутанными ветвями и нескончаемой шапкой густой кроны. Раньше здесь можно было отдохнуть в тени, укрывшись от жгучих лучей солнца. Прикрыть на секунду глаза, а потом проснуться под одеялом опавших листьев. Так тепло и уютно, что, скрутившись в кольца, она могла снова сомкнуть веки и пропустить разочек ветреную зиму, но не сейчас...

Теперь вся Хитрая Падь со своим каскадом осени приобрела новый пейзаж — кислотно-зелёный.

Местами черный.

***

Сфено смотрела на зиккурат вспоминая те самые безжалостные времена, когда только начиналась история Земли. Когда первые дети Рода пришли в её края. По сей день она видит останки того нашествия, а теперь не более чем окаменелости, торчащие из земли. Люди огромного роста застревали в болотах, увязали и умирали в трясине как великаны превратились в горы, холмы. Тогда шли эпохальные битвы, сражения, о которых человечество никогда не вспомнит — разве что взглянет на увековеченные наскальные рисунки да отмахнётся, сочтя их бредом воспалённого воображения, но Сфено помнила.

Абсолютно все.

Она хранила в памяти те дни, когда впервые увидела двуногих. Именно с ними пришли все беды. Уродливые чудовища, горячие, как убийственное для неё солнце, с вытянутыми мордами и сухой, обжигающе горячей плотью, сплошь покрытые густой шерстью. Крайне упрямые и властолюбивые, очень резкие, первые люди на этой земле взялись за искоренение ахтонцев — нагов.

«Какие же они кровожадные», — испуганно думала маленькая змейка, забившись в кольца старого трёхглавого нага. Она смотрела на самого мудрого из всех змеев и всё допытывалась: зачем пришли эти двуногие? Почему в их сердцах такая лютая ненависть? «Что мы им сделали? Зачем они убивают нас во сне? Ведь Офиус учил: сон — священное место. Мы никогда не оскверним его ни делом, ни помыслом. Офиус следит за нашими снами, он очищает нас от скверны — и мы просыпаемся чистыми, посвящёнными, готовыми к трапезе. Он всегда с нами. А эти двуногие — нет. Они злые и страшные, потому что не спят. Может, великий Офиус очистит и их от тьмы?»

«Они совсем другие, моя маленькая умница, — не такие, как мы. Настал час двум расам сойтись. И победит сильнейший».

«А они сильные?».

«О, да, они свирепые и кровожадные, клацают зубами и издают разрывающий наш слух рев. Махают палками, разводят костры. Нельзя недооценивать врага – главный закон силы! Придет и их пик умиротворения и тогда явимся мы, проведем обряд очищения, но это будет совершенно другая история». - На змеином объяснял старый наг уделяя родительское время не так давно рожденным. Где две головы огромного змеища дремали, третья же перешептываясь с маленькой змейкой. - «Сфено, я хочу, чтобы ты завтра спряталась. Медянище будет захвачено твои сестры Медусса и Эвила должны укрыться в коконе и сидеть тихо чтобы не случилось, обещаешь?». В то время город змей не пережил нападение нещадных двуногих. По воле судьбы или кто-то нарочно расслабил путы на крючке, кокон с тремя змейками сорвало и унесло по каналу вниз. Вот так спаслись шипящие от смерти, но не на долго. Прошли тысячи и тысячи лет скитаний. Сфено единственная из трех сестер уцелела, прячась от капризных кровожадных двуногих и их божков. Она, как и Сараф, во чтобы это ни стало хотела выжить в этом мире.

*** Сфено подошла к зиккурату совсем близко. Взобравшись на верх, зацепившись за едва уступающую нишу вглядываясь в маленькое окошко, она увидела нечто. Единственная тварь живущая в зиккурате, восседала на человеческих костях раскачиваясь в разные стороны клокочущим голосом повторял одно и тоже: «Хиона, она забрала мое сердце!». Сфено, дабы разузнать про чернокнижника, превратилась в маленькую, изящную, чешуйчатую змейку. Красная, как капля крови на медной стене, она юркнула в ближайшую щель между каменными блоками.

И поползла.

Чешуйки цеплялись за холодные стены, хвост вился, задавая ритм. Она не думала — только ползла, чуя впереди тепло гниющей плоти и сладкий запах старой магии. Щель расширилась, вывела её прямо в зал, где сидел мор человеческий. А Хами восседал на той выступающей коряге, но при виде алого огонька на полу замер.

Его гнилые глаза уставились на змейку.

— Что за… — прохрипел он, наклоняясь.

Змейка зашипела — не по-змеиному, а со знакомой горгонской интонацией — и вдруг дёрнулась, распрямляясь, вырастая, превращаясь обратно в Сфено. Босые пятки ударили в костяной пол, змеи на голове встали дыбом.

— Чума болот! Мор человеческий! Почему-то не могла напасть на твой след, а сегодня будто весь мир как на ладони. На высоких вибрациях!

А Хами замер посреди зала. Его тело — иссохший скелет, обтянутый пергаментной кожей, — вибрировало от сдерживаемой ярости. Глаза — две гнилые зеленые точки — впились в Горгону.

— Ты... — прохрипел он. — Ты сама пришла ко мне в пасть.

— У тебя нет пасти, — ответила Сфено, расправляя плечи. Змеи на её голове поднялись, раскрыли капюшоны.

Чернокнижник засмеялся — звук был похож на треск сухой ветки.

— Дерзкая гадюка. Змеи! Все вы одинаковые! Я вас уничтожу!

Он взмахнул рукой, и из теней по углам зала полезли глиняные марионетки. Их были десятки — безликие, с острыми пальцами-стилетами. Они ползли по стенам, по полу, свисали с потолка, как пауки.

Сфено отступила к стене, выставив перед собой руки. Её змеи зашипели громче — предупреждая.

— Начало! — крикнула она. — Приди на помощь!?

Тишина.

Первая марионетка прыгнула. Сфено увернулась, врезав ей локтем в голову. Глина разлетелась осколками. Вторая вцепилась ей в ногу — она стряхнула её, раздавив пяткой. Но их становилось всё больше. Они лезли из щелей, из-под костей, из самой земли.

— Хранитель не придёт, — прошептал А Хами, и в голосе его звучала не насмешка, а жуткая уверенность. — Твой защитник покинул тебя. А я, чернокнижник, читаю души, как раскрытые книги. И точно тебе говорю: он не придёт. Потому что ты сама в него не веришь. Ты никогда не верила. Не веришь его словам, его обещаниям, его золотому свету. И он это чувствует. Он тебя не услышит. Даже если ты крикнешь так, что стены рухнут!

Сфено сбила ещё двух, но одна из марионеток вцепилась ей в руку, и острая глина полоснула по коже. Вспыхнула боль. Змея, впившаяся в плечо марионетки, размозжила ей голову.

— Начало, чёрт тебя дери! — выдохнула она.

И тогда пространство за спиной А Хами замерцало. Золотистый свет, тусклый, но живой, пробился сквозь стены. Из него шагнул святозар — бледный, почти прозрачный, с горящими глазами. Он был не полностью здесь, словно балансировал на грани миров.

— Я здесь, — сказал он вызывающе. — Я услышал!

Он поднял руку, и золотая вспышка ударила в толпу марионеток. Глина взорвалась, разлетаясь черепками. Полдюжины кукол рассыпались в прах. А Хами взревел:

— Ты?! Мерзкий альбинос! Ты не имеешь права здесь быть! Святозары! Святозары! Ненавижу!

— Я имею право быть везде, где присутствует зло! — ответил святозар. — А здесь зла — как грязи после дождя! Я изгоню тебя из этого мира!

Чернокнижник рванул к нему, протягивая костяные пальцы, святозар не отступил. Он встретил удар серебряным серпом с его роста. Кость звякнула о серп, и А Хами отшатнулся, шипя.

— Ненавижу!

Святозар сделал шаг вперёд, и серебряный серп рассек воздух. А Хами взвыл и бросился вперед, взмахнул рукой, и из пола вырвались чёрные щупальца, сплетённые из проклятий. Они обвили ноги святозара. Сфено, отдышавшись после схватки с марионетками, медленно поднялась. Её змеи шипели, нацеливаясь на А Хами.

— Святозар, дай мне! — крикнула она.

— Не вмешивайся, — ответил белоликий, не оборачиваясь. — Уходи! Он мой!

А Хами замер, затем улыбнулся — мерзкой, безгубой улыбкой.

— Ваш, значит? — Он щёлкнул пальцами, и из теней за спиной Сфено выросла новая марионетка — огромная, вдвое выше человеческого роста, с каменными кулаками. — А вот твоя кукла, моя милая змейка.

Глиняная марионетка занесла огромный кулачище, Сфено едва успела отпрыгнуть, как удар пришёлся в пол, выбив сноп искр и глиняных осколков. Святозар рванул к ней, но А Хами преградил путь.

— Куда? — прошипел чернокнижник. — Ты хотел быть везде, где зло, так вот же оно — перед тобой!

Он распахнул гнилой рот, и оттуда хлынул поток тьмы — густой, как дёготь. Святозар вскинул обе руки, управляя серпом как дирижер размахивая руками.

— Сфено, беги! — крикнул он.

Но Сфено не могла бежать — она кружила вокруг огромной марионетки, уворачиваясь от её медленных, но сокрушительных ударов. Её змеи впивались в каменные руки куклы, оставляя легкие царапины от зубов, но не более.

— Я не оставлю тебя! — выдохнула она.

— Тогда умрёте вместе! — взревел А Хами управляя марионетками, как вдруг земля под ногами чернокнижника заколебалась. Чернокнижник обернулся и увидел как стены зиккурата пошли трещинами. Сфено рухнула на колени. Святозар подскочил к змеючке,

— Беги, скорее! — сказал он. — Приведи Владалана на помощь!

— Владалан! — выдохнула Сфено.

— Он альхид! Он сможет...

— Я приведу его! — Скорее! Я задержу его!

Сфено, припадая на ногу, бросилась к той самой трещине, откуда выползла. Вмиг обернулась маленькой красной змейкой, юркнула в щель. Она неслась вниз по скользким, покрытым влажной плесенью стенам, едва лавируя между торчащими камнями и прогнившими балками, что, словно рёбра древнего исполина. Воздух свистел в ушах, сердце колотилось пытаясь вырваться наружу. Еще секунда и она снова человек, резко катится вниз. Она инстинктивно втягивала голову в плечи, подбирала ноги, стараясь хоть как-то смягчить неизбежный удар о дно этой каменной ловушки. Но один из острых выступов, невидимый в кромешной тьме, подстерёг её. Камень, вывернутый временем и давлением почвы, резко и безжалостно встретил её висок.

Глухой, короткий стук. Вспышка ослепительной белой боли — и тут же ничего. Тишина. Сознание уплыло, оставив тело бесформенной куклой среди пожухлых опавших листьев и веток.

Глава 9

А Хами замер. Его гнилые глаза следили за святозаром который стоял напротив, преграждая путь к щели, где только что исчезла Сфено.

— Ушла, — прошептал чернокнижник. — Снова эти змеи, но ты... ты остался... глупец!

-- Я могу покончить с тобой, чудовище Ириля!

— Чудовище? Я чудовище? Да. Я чудовище. Но чудовище не всегда было таким, оно не всегда было монстром! Чудовище… когда-то было человеком и жил в поселении Хами. У меня тоже была семья: мать, был отец — из рода альхидов, но он отказался от своей крови. Назвали чудовищем! Потому чудовище прятали. Потому что оно родилось недоношенным, слабым, с «особенностями». А мою мать очернили, обесчестили. Но однажды святозары пришли за ней и за "чудовищем", за будущим Ириля. Я оказался слишком живым напоминанием о том, о чём альхиды хотели забыть. Вы пришли ночью: беззвёздной, чёрной, как ваши сердца. Я слышал, как кричит моя мать, как трещат рёбра старого деда, который пытался заслонить дверь. А потом смерть.

Какие же вы святые?!

Великий орден!

Воплощение света!

Вы ходите с этим своим заревом, которое называете благодатью, но я видел ваше зарево в ту ночь — оно пахло гарью и горящими людьми. Ваша святость — напыщенная, пустая, как гнилой орех. Вы молитесь на своё сияние, а оно — всего лишь слепой фонарь в руках мясника. Я увидел, узрел и понял истину! Я познал такое, что ваши умы неизбежно взорвутся! Существование вещей о которых вам знать не положено! Я встречал их в своих книгах, в древних свитках, в тех знаках, которые вы даже прочесть не способны подленный предмет веры! Перед которым ваше зарево гаснет перед одной их тенью. А вы… вы только умеете жечь беззащитных и называть это правосудием. Так что не говори мне про свет. Ты — не свет, а отблеск на лезвии вашего серпа. Вы — брошенные, оставленные собственным сарфином! Никчёмные, напоминание тех святозаров что пали при той братской битве!. Осколки одной амфоры! Ваше зарево — стыдливый отблеск того, кого вы предали!

Это конец!

Голос А Хами противно клокотал. Он все еще плохо стоял на ногах, но святозар стоял молча, не ответил. Его бледное лицо было спокойно: не перебивал, не оправдывался, стоял — бледный, полупрозрачный, с угасающим боевым духом в груди.

— Ты прав, — тихо сказал святозар. — Я — осколок. Я не помню своего начала и не помню, кем был, когда имел благословение ордена. Меня звали… или не звали, уже не помню. Я просто проснулся однажды в чужом сознании и понял: я чужой везде. Я даже не святозар, но нас выбирали на улицах, окрашивали в белый цвет. Не осветляли как ткань, а красили. Дали имя и соединили одним простым заклинанием — дешёвым, топорным, чтобы мы тянули одну лямку и не смели спрашивать: «А где наше прошлое?». Даже серп у нас не тот! У настоящих святозаров серпы были выкованы из света — из первого луча Эрра, а наши… наши склепали из металла. Всякий раз, когда я поднимал его, старался забросить так, как учил нас Ясс Стольной Коготь. Никто не ощущал серп как частицу себя!

Нет!

Ты говоришь, я — отблеск на лезвии, так ты прав. Я действительно отблеск того, чего больше нет! Я как ошибка тех, кто меня создал, а потом бросил, как ржавая колесница! Ты меня ненавидишь за моё зарево, за прошлое, говоришь, что нет во мне никакой святости. Но у меня не было выбора стать таким, тем не менее, сейчас… сейчас у меня есть выбор — остаться с тобой. Не потому, что я хочу умереть, а потому, что даже здесь, рядом с врагом, я чувствую себя менее пустым!

— Ах, какая поэзия! Какая возвышенная глупость! Ты — никто. Пустое место, которое светится при лунном свете. Готов ли ты умереть?

— Готов, — твердо ответил святозар.

— Ты безумен! — прохрипел А Хами.

Чернокнижник хотел уже напасть, а святозар дать дать отпор, как вдруг белый воин почувствовал иное присутствие. Это был не чернокнижник и не Сфено. Наоборот, кого-то ещё, запертого в глубине зиккурата, в самом тёмном, самом забытом углу. Там, где медные стены истекали ржавой влагой, где воздух не двигался веками, лежал он.

Корсей Лютос!

Вернее, то, что от него осталось.

Святозар скользнул туда, как угасающий луч, проникая сквозь щели, в которые не пролезла бы даже змейка. И увидел гниющую плоть, сросшаяся с камнем. Один глаз, плавающий в мутной луже на полу и костлявую руку — точнее, то, что от неё осталось: указательный палец, ещё целый, с тонкой ниточкой сухожилия, всё ещё соединённый с осколком ладони. В этом пальце, в этой крошечной косточке ещё теплилась память. Святозар опустился перед останками на колени — призрак, стоящий на коленях перед призраком.

— Лютос, — прошептал он. — Вы здесь? Всё ещё здесь?

Из гниющей глотки, которой уже не существовало, донёсся звук — не голос, скорее вибрация, истлевшая мысль:

«Уходи. Не трогай. Я недостоин даже смерти!».

— Я хочу спасти то, что осталось, — сказал святозар, протягивая руку к костлявому пальцу. — Частичку корсея Лютоса. Жестоко обманутого корсея Асхаев-Дан!

Кость дёрнулась — или показалось и из останков Лютоса вырвался хриплый, отчаянный отказ:

«НЕТ!»

Святозар замер.

«Не смей. Не смей нести меня к прощению. Я не хочу. Я не заслужил. Я убил, предал, проклял. Я создал А Хами из-за гордыни! Я ненавидел брата. Не мог вынести его превосходство! Я не хочу, чтобы меня прощали! Я достоин небытия!».

— Но Элида прощает всех, — тихо сказал Святозар. — Даже таких, как ты.

«Тогда Элида глупа».

Наступило молчание. Святозар смотрел на палец, на эту жалкую косточку, единственное, что осталось от некогда обожаемого всей элидой корсея. В этой крошке билась агония — целая вечность боли, страха, одиночества. Лютос боялся не смерти, он боялся, что его простят.

— Ты не хочешь быть прощенным, — понял святозар.

«Да».

— Но я не могу тебя бросить. Не посмею просто!

Святозар поднял голову. Золотой свет его тела почти угас, превратившись в тусклое, едва заметное мерцание. Он знал, что скоро рассыплется, но вдруг принял решение.

— Тогда я останусь с тобой, — сказал он. — Я погибну здесь, рядом с тобой. Чтобы тебе не было так страшно.

«Зачем?»

— Чтобы ты знал, — голос святозара стал тихим, почти домашним. — Что даже в самом конце, даже в самой глубокой тьме, кто-то был рядом. И что Элида… о, Лютос, Элида уже простила тебя. Она видела твою боль, твою человеческую боль.

«Ты врёшь».

— Никогда, — ответил святозар, и в его глазах блеснуло что-то похожее на слёзы. — Если ты не хочешь уходить с прощением… уходи просто с моим светом. Он уже не яркий, но он точно тёплый.

Он протянул руку и накрыл кость своей прозрачной ладонью. И в этот момент золотое свечение святозара, последние искры его магии, перетекли в останки корсея — не чтобы оживить, а чтобы согреть. Лютос не ответил, но святозар почувствовал, как кость перестала дрожать. Боль ушла. Не навсегда, но настолько, чтобы человек (даже полугнилой) мог сделать последний вздох без содрогания.

— Спи, — прошептал святозар. — Я с тобой.

Он сидел рядом с останками и начал растворяться. Медленно, нежно, без боли. Его золотые искры перемешались с прахом Лютоса, с гнилью, с водой из лужи, с вековой пылью.

Их смерти слились в одну.

Глава 10

А Хами замер. Свет святозара иссяк как и его тело. Он покинул этот мир как и корсей Лютос. Из-за стен, сквозь толщу меди и камня послышался зов. Он шел оттуда, где мёртвая комета неумолимо приближалась к земле, чертя по небу серебряный шрам. Чудовище ощутил прилив сил, поднял голову. В маленьком окошке, в том самом, через которое ускользнула Сфено, не было луны — только тусклое, пульсирующее зарево. Комета приближалась. Чернокнижник протянул руку, хотел коснуться источника абсолютного могущества, но чаще всего касался лишь собственной тени. И это пожирало его заживо. А Хами отчаянно завопил и бросился к месту где разлагалась тело косрея Лютоса. Он вытащил из всей этой жижи человеческий позвонок. Сухой, чёрный от времени, но невероятно плотный — антрацитовая кость корсея, впитавшая магию угасшего рода Асхаев-Дан. За позвонком потянулись другие: рёбра, обломки фаланг, осколок тазовой кости. А Хами собирал их бережно, как пазл — не торопясь, ощупывая каждый изгиб, он связывал их узкой тканью в высокий посох, прислушиваясь к тому, как кости отзываются на его магию. Он поднял посох над головой, и тот вспыхнул слабым, фосфоресцирующим светом — не золотым, как у святозаров, а мёртвенно-зелёным, как болотные огни. Теперь он мог идти дальше — туда, где падала комета. Стены зиккурата, еще минуту назад — нерушимая клетка, вдруг стали просто камнями. А Хами сделал шаг, потом другой. Выход, которого для него не существовало уж много лет, теперь зиял проёмом — туда, где ночь встречала падающую комету. Ноги утонули в мху, но он не чувствовал холода. Впервые за века над ним было небо — настоящее, бескрайнее, прочерченное белым следом. Комета росла, заполняя собой горизонт, и в её свете даже чуждая этому миру плоть А Хами казалась почти живой. Вниз по склону холма, мимо тех мест, где когда-то ползала змейкой Сфено. А Хами шёл по болоту, оставляя за собой глубокие следы. Свет мёртвой кометы падал прямо, превращая болотную топь в зеркальную гладь.

Когда он шёл по болоту, его тело неестественно выгибалось — широкие плечи, тонкая, ломкая талия, но огромные, непропорциональные руки, готовые рвать и крушить. Он походил на насекомое, которое выжило после пожара: обугленное, но живучее. Его тело постепенно менялось — не росло, не крепло, а перетекало из одного уродства в другое. То старый лоскут кожи отваливался, обнажая розовую, ещё не успевшую загрубеть плоть, — и тут же новая шкура прорастала, слишком тонкая, почти прозрачная. То кости ломались — от любого шага, от собственной хрупкости, — но ломались не со вспышкой боли, а с сухим, неприятным хрустом, после которого тут же срастались, врастая друг в друга кривыми, болезненными мозолями. А Хами не чувствовал этого. Или уже привык. Его тело умирало и рождалось заново каждую минуту — как проклятый мир, который не мог подарить ему даже смерти.

Он поднял голову к комете. И в этот миг его глаза — то, что веками зияло чёрной пустотой, — вдруг открылись. Из бездны выплыли два жёлтых глазных яблока с мутными, вертикальными зрачками. В них не было света. Только голод. Только воспоминание о боли, которая никогда не утихнет.

Он шагнул в зеркальную гладь болота. Под его ногой захлюпала вода, разбивая отражение на сотню дрожащих осколков. А потом осколки собрались вновь — и его отражение улыбнулось ему в ответ. Криво, безгубо, обнажая жёлтые чудовищные зубы — слишком длинные, слишком частые, как у падальщика. Медленно, но твердо чернокнижник сделал ещё один шаг вперёд — туда, навстречу комете, которая уже занимала полнеба.

Глава 11

Улям потерял главное и по-прежнему вёл себя так, словно всё, что происходит с ним, являлось неминуемой превратностью его судьбы. Острая тяга к праведности и благочестию давно оставила его вместе с вдохновляющей смелостью. В его памяти давно стёрся идеал святозара. Ушло глубокое понимание; он истерзал свою душу упрёками к самому себе и невыносимой жалостью. В нём не осталось той веры, что была при нём когда-то. Слабые, а порой жалкие усердия быть таким же святозаром, как и другие, разрушали его ещё больше. Его вовсе выбило из колеи, ему нельзя было брать ответственность за отряд: поднимать внутренний дух братьев и сестёр, быть для них немалой опорой. В его глазах тускнел свет, блёклым стал для него мир, а сейчас — вовсе пустота. Его отчуждённость от сего мира с презрительной ухмылкой на лице вовсе искажала всё человеческое в нём. Даже приход кометы не помог. Он не ощущал её. Тот зов, магия или чувство, что заставляла содрогаться и сводила с ума все в округе, прошла сквозь него, не задев даже пальца. Потому что внутри уже нечему было отзываться. Только серая, выжженная пустота, где когда-то цвела надежда.

Однако на этом Улям не останавливался. Нередкие гадкие высказывания приводили к большому разочарованию. Многие святозары усомнились в его разумности. Этим Улям добил себе лёгкую славу, потому его сторонились, боялись тяжёлого взгляда. Решили, будто «вольный» просто болен. Но подопечный святозаров, до жути неприятный Сараф, так походивший на древнего удава, видел мальчишку насквозь. Улям познал слабый удел всякого мирского человека, что не так давно утратил веру, а сейчас бьётся со своей тьмой внутри себя. Несмотря на разногласия, старый смотритель решил: не ему судить! Тем не менее, поняв, что его час пришёл, отослал смутьяна в место, где мечущие души могут обрести покой.

Дом, в котором пришлось побывать Уляму, отличался от всех остальных, что встречались ему на пути. Это место было далеко от Нагово Болота, совсем в другом районе. Ухоженный дворик, белоснежные стены, крыша в виде луковичной маковки, кованая ограда. У входа, точно как полная защита от всего, изображался такой же кованый узор в виде креста, и памятка гласила о правилах поведения в Божьем храме. Улям долго стоял и колебался. Слушал шелест листьев, улавливал каждое дуновение тёплого ветерка, смотрел, как смеркалось вокруг. Улям не упустил момента разглядеть летний вечер: как он заходит в дома счастливых людей, готовя их ко сну. Как простые прохожие люди, держась за руку, манили семейным теплом. В них ощущалась непонятная для Улема самоотверженность. Способность жить и выбирать, чего были лишены святозары.

Не разбираясь, к чему Сараф послал его в это место и как должна выглядеть его дань, святозар вглядывался в оконца маленького храма, в окнах маленького дома, где, словно последняя надежда, пульсировал тёплый оранжевый свет.

Улям ещё долго не решался заходить в святой дом. Считал себя непристойным в таком месте. Презренным. Металось его душа, и тяжко болело сердце. Мысль, что изводила его многострадальную душу, говорила о его недавно проснувшемся страхе — а что, если они все увидят его тёмные мысли? Дела? Заглянут глубоко и осудят за трусость? Это сильно изводило.

Лицо святозара побагровело. Впервые ему стало стыдно. Подобно тому, что он уже казнился в отступничестве, но единая мысль о данцах и жутких смертях невинных лёгким ветром сдула надежду на избавление.

Улям долго боролся с собою. Ему мешали идти невидимые путы. Ноги, будто привязанные к помыслам, не пускали его. Зная, что без донцов ему не вернуться, решил нести это тяжёлое бремя на своих худющих плечиках. Да и укрыться от того противного Сарафа негде. Всюду достанет — гад! Улем не единожды пробовал скрыться где-то в горах, других городах и лесах. И когда надзиратель снова и снова находил удравшего, то не пропускал момента уязвить малоумного среди других святозаров, поговаривая, что тому ещё повезло. Мол, тварь, что живёт в тех горах, настолько древняя, насколько и голодная. Известная мистическая гора Нычь, что в переводе с древних языков — ночная, мрачная или бездушная, хранит предание о трёхглавом Змее, что исстари обитает там. И человеческую плоть помнит по сей день.

Всё же мечущая душа святозара горела ярым пламенем. И обиды, гнев, насмешки Сарафа помнил слово в слово. Тем не менее, в этот раз всё было иначе. В нём не было ничего, кроме сострадания, потому тот и послал его сюда.

— Данцов здесь нет! — внезапно прозрел Улям. — Он намеренно указал мне путь, чтобы… НЕТ! Он не может… Это не про него! Возможно, эта дань настолько омерзительна, настолько похожа на меня, что имени у неё нет! Да. Это про этого Сарафа! Ещё одно испытание перед этим червяком. Ненасытный! До каких пор он будет нас испытывать?

Преодолевая страх, всю тяжесть в ногах, Улям всё же переступил через порог, оставив за собой открытую калитку. С особым усилием ему дались первые шаги к открытым деревянным дверям. Точно незримый груз осел ему на шею и душил. Зажимал в тисках, напоминал о прошлом. Шаг за шагом в его голове калейдоскопом пронеслись картинки того времени: орден, Ириль, Мирида, Ликише и его близкий друг — Владалан. К чему это всё? Он никак не мог понять, но эти воспоминания причинили ему такую боль, от которой сердце вырывалось из груди, но святозар стиснул зубы, сгорбившись от тяжести, побрёл дальше. Уже у двери он был готов упасть на колени и ползти, просить о помощи, но неотвязная ядовитая гордыня святозара, тот треклятый соттан, которого они давно опорочили, не позволяла упасть к ногам.

Тем не менее...

Улям прополз порожек церквушки, словно вскарабкался на вершину горы, и ощутил полное облегчение. Внутри святого дома святозара обволокло незримое марево заботы, что тут же отогнало тёмные мысли. Благоухание восковых свечей насыщало воздух, от которого всё тело наполнялось живой, доброй энергией, а загадочный полумрак под парусным сводом внушал покой и умиротворение. Улем встал на ноги, сделал пару шагов вперёд.

Давно забытые ощущения. Улям, как ни странно, легко подался вперёд, где пять догорающих худеньких свечей освещали святое место. Расписные образа святых небожителей смотрели на святозара со всех сторон. Как будто они уже ведали о его бесчестии и неправедности, потому и со всей твёрдостью прослеживали за каждым его шагом. Он долго всматривался в эти строгие взгляды, подавляя жгучие слёзы, однако накипевшее рвалось наружу, и не было сил скрыть его. То ли от обречённости, то ли от непоправимости судьбы и рухнувших надежд на спасение, Улем впервые в жизни, падая на колени перед алтарём, судорожно зарыдал. Сердце разрывалось при виде широкого расписного иконостаса. Будто те врата Божьи, что вели к отпущению и умиротворению, призывали покоиться. А что за ними? Всё та же людская жизнь или свет Божий? Улем понял, что это будет его выбор, и, закрыв лицо руками, разрывался перед выбором.

Старый худой священник в мирской одежде вышел навстречу к незваному гостю. Твёрдо уверенный, что в храм ворвались злодеи, старик хотел уже вызывать охрану, однако, узрев лицо незваного гостя, его рука медленно опустилась.

— Ты кто? Откуда пришёл сюда?

Мучительно больно было смотреть, как бился в агонии святозар, и бессильные слёзы оплакивали всякие надежды на скорое решение. Минутами Уляма жгло огнём и от страха, трясло, как молодой весенний листочек на суровом ветру. Что же там, в неизведанном будущем? Будет ли ему там легко? Со стороны казалось, что время остановилось и все эти призраки прошлого давно канули в самые тёмные уголки его подсознания. Прошлая жизнь постепенно уходила. Бросалась в пустоту, забывалась в кромешной тьме, и наступал тот долгожданный покой. Улям едва помнил, что было раньше. Отпустил Элиду, будто её и не было. Потерял образы своих братьев и сестёр. Едва мог вспомнить старого друга Владалана.

— Я… я… я… не помню, — Улям снял с головы глубокий капюшон, показав белый, как лунь, лик альбиноса.

— А зачем тогда пришёл? — продолжил старик, не проявляя интереса к внешности гостя. — Как сюда вошёл?

— Не помню, — повторил Улям, теряясь в воспоминаниях, не мог связать и двух слов.

— А знаешь, где ты находишься?

— Где? — как потерянный, повторил Улям. — Где?

...Ты находишься в Божьем доме. Здесь живут святые, и здесь говорит сам Господь наш Иисус Христос.

Слова старика, тихие и ясные, прозвучали как удар колокола в тишине его души. «Иисус Христос». Это имя ничего не говорило рассудку Уляма, забывшему всё, но отозвалось глубочайшим, дремучим эхом на дне его израненного сердца. Оно не несло в себе ужаса ветхозаветного Судьи, коим пугали святозаров. В нём слышалась та самая надежда, что пульсировала в тёплом свете окон.

Старик, видя полную растерянность и искреннее страдание на бледном лице, не стал допытываться. Его взгляд, прежде настороженный, смягчился до отеческой жалости. — Встань, чадо, — он бережно коснулся локтя Уляма. — Не перед людьми надлежит тебе распростираться, а перед Богом. Но для Него твоё стояние на коленях сердца куда важнее.

Он помог юноше подняться и подвел к аналое, на котором лежала большая, потрёпанная книга с золочёным обрезом и распятие. Улем послушно следовал за ним, как слепой, ведомый за руку. Внутренняя буря стихла, оставив после себя щемящую пустоту и усталость, столь всепоглощающую, что он готов был простоять так вечность, не двигаясь, впитывая тишину и покой.

— Ты говоришь, не помнишь ни имени, ни пути. Но сердце твоё помнит то, что забыла голова, — старик раскрыл Евангелие. — Оно привело тебя сюда, ибо измождённые и обремененные находят здесь покой.

Он начал читать. Сначала слова были просто звуками, странными и чужими. «Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас...». Но затем эти звуки начали обретать смысл, проникая сквозь пелену отчаяния прямо в душу. Улям слушал, затаив дыхание, о своём труде он знал всё. Его бремя было неподъёмным, и он нёс его один, зная, что нести его — значит обрекать себя на гибель.

«...ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим...»

Смирение. Не то унизительное самоуничижение, к которому приучали в ордене, где смирение было синонимом подавленности, а то самое, о котором говорил старик — добровольное, целительное, сметающее ядовитую гордыню. То, что позволило ему наконец рухнуть на колени.

Слёзы текли по его щекам безудержно, но теперь это были не слезы отчаяния, а слезы облегчения, будто нарыв прорвался и яд, отравлявший его годы, наконец вытекал наружу.

— Я хочу этого покоя, — прошептал Улям, и это был первый осознанный выбор, который он сделал за долгое время. — Я не знаю, как... Я ничего не помню. Научи меня.

Старый священник положил руку на его склонённую голову, как это делал отец с сыном. — Тебе не нужно ничего помнить. Тебе нужно лишь захотеть принять. Господь уже ждёт тебя. Исповедуй Ему всё, что осталось на душе, все те муки, что ты нёс в себе. Не для того, чтобы тебя осудили, а для того, чтобы исцелить.

И Улем начал говорить. Сначала сбивчиво, обрывочно, затем поток горькой правды хлынул из него — о страхах, о трусости, о погибших товарищах, в смерти которых он винил себя, о ненависти к Сарафу, о предательстве своих идеалов, о тёмных мыслях и о той всепоглощающей пустоте, что выжгла его душу. Он каялся не перед суровым судьёй, а перед тем самым милосердным Христом, Которого только что узнал, и впервые за многие годы чувствовал, что его не осуждают, а понимают.

После исповеди, лёгкой и опустошённой, старик научил его, как совершить крестное знамение. Движение Уляма были неуклюжими, но настойчивыми, затем он подвёл его к чаше со святой водой. Капелька влаги, коснувшаяся лба, показалась прохладной и очищающей.

— Улям, — вдруг сам собой вырвался из его губ шёпот. — Меня зовут Улям.

Имя вернулось к нему как дар, как знак того, что он начинает возвращаться к себе, но уже к новому.

— Раб Божий Серафим, — торжественно произнёс священник нарекая святозара новым именем, — желаешь ли ты соединиться со Христом, принять Святое Крещение и стать православным христианином?

Он желал этого больше жизни. Больше славы святозара, больше одобрения братьев, больше всего на свете. В его мире, где всё было долгом, испытанием и данью, это был первый свободный и жаждущий выбор.

— Желаю.

Омовение в купели было подобно второму рождению. Ледяная вода, омывающая его белоснежную кожу была была благодатью. Он выходил из неё новым человеком, укутанный в простую белую простынь, которую дал ему старик. Тяжесть, давившая на плечи, исчезла. Внутри была лишь лёгкость и тот самый обетованный покой. Он смотрел на огоньки свечей, на лик Спасителя на кресте. Смотрел не на строгого судью, а того, кто разделил его страдания и нёс их с ним.

-- Да, меня зовут Серафим, я здесь! Я живой!

Глава 12

Внезапная серия оглушительных взрывов, словно гневный глас божий, потрясла тихую Хитрую Падь. Не один, а несколько раскатов, пришедших с разных сторон, вырвали древнюю землю из многовекового забытья. Воздух сгустился, наполнился запахом серы и раскаленного металла. Серия ударных волн, идущих одна за другой, заставила землю содрогнуться в конвульсиях. Вода из ближайшего озера, вздыбленная адской силой, ринулась на берег крутыми, мутными валами, сметая вековые кедры и выворачивая камни с корнем. Лес огласился диким хором — пронзительные крики зверей, треск ломающихся деревьев и хаотичный хлопок тысяч крыльев вспугнутых птиц слились в единую симфонию хаоса.

В небе, разорвав свинцовую хмарь, пробился ослепительный свет. Это был не луч прожектора, а живая, пульсирующая материя, яростная и прекрасная. Безошибочно, с нарастающим ревом, на землю несся космический суперболид. Небольшой метеорит, пылая в атмосфере и оставляя за собой длинный, изумрудный хвост из раскаленного газа и пыли, испускал свет, затмевающий дневное светило. Он вошел в землю с противным, влажным звуком, похожим на то, как острый клинок рассекает плоть, — быстро, неумолимо и смертельно.

Пришествие незваного гостя мгновенно нарекли божьим знамением. Очевидцы из соседних городов, завороженные неземным зрелищем, лихорадочно снимали на камеры телефонов падение космического гостя. Социальные сети взорвались шаткими видео, на которых запечатлен длинный, изогнутый хвост и невозможная для самолета траектория полета. Комментарии пестрили самыми фантастическими предположениями: одни видели в этом предвестие конца света, другие — послание от иных цивилизаций. Все чаще звучал вопрос: что такого таят в себе эти гиблые, заболоченные земли, что становятся магнитом для космических странников?

Однако не одним лишь смертным был интересен этот посланец звезд. В глубине болот, среди гнилых коряг и тины, А Хами подняла свою уродливую голову. Его холодная кровь взволнованно заструилась, почуяв приближение великого Инструментария Вселенной — священного Октаэдра. Зов камня, словно эхо, пронеслась по всем закоулкам потустороннего мира, будоража и маня. Его, как и всю нечисть, порадовало это прибытие. Каждый обитатель этого мира от кровожадного до небесно чистого вожделел обладать им. Каждый в своих темных снах уже видел себя повелителем и земной, и небесной империи. Тень за тенью, существо за существом — все тронулись в погоню за сокровищем.

Под острым углом, разрезая небосвод, краеугольный камень, именуемый Октаэдром, вонзился в атмосферу. Вызвав несусветные разрушения, он ринулся вглубь земли, подобно божественной стреле. На месте его падения вспыхнул ослепительный столб света, а почва поднялась гигантским пузырем и обрушилась, создавая идеальную чашу ударного кратера. Он несся не просто так, а по зову истинного хозяина — к тому, кто века томился в каменной темнице на дне забытого болота. Ударная волна принесла с собой настоящий апокалипсис для людей. В районе, прилегающем к кратеру, старые бревенчатые дома сложились, как карточные домики. Трасса, бегущая вдоль леса, провалилась в внезапно разверзнувшуюся пустоту, увлекая за собой несколько машин; люди в них оказались в ловушке из металла и мглы. Новый, еще более мощный оползень, вызванный подземными толчками, обрушился на деревню старообрядцев, сметая избы и часовеньку. Но катастрофа, словно безжалостный археолог, открыла миру свои тайны: обвал обнажил не только вторую часть нашумевшего древнего зиккурата, даря ученым предпосылки для переписывания истории предыдущей цивилизации, но и разбил каменную темницу, пробудив корсея Ликише от тысячелетнего сна.

Сбросив с себя оковы, Ликише предстал во всей своей пугающей, демонической славе. Он был подобен идолу, изваянному самим мраком — сидящая поза, исполненная неизбывной скорби, взгляд, полный страдания и устремленный в никуда, будто впивающийся в самую точку заката. Длинные, спутанные черные волосы, словно живые черные языки пламени, облепили его исхудалое, но жилистое тело. Грудь разрывала тяжелая, хриплая одышка, выступившая испарина струилась по лицу и шее, оставляя на пыльной коже соленые дорожки. Ноги и руки выбивались из послушания, мелко и часто дрожа от немыслимого напряжения тысячелетнего заточения. Но ЕГО это мало волновало. Прошло невероятно много лет в каменной темнице, и долгожданный, горький поцелуй свободы был слаще любой земной услады.

Едва передвигая онемевшими ногами по обугленной, дымящейся земле, Ликише выбрался на край гигантской воронки. Его пальцы, сильные и цепкие, судорожно сжимали единственное сокровище, ради которого он был заключен в темницу и ради которого был сияющий таинственным внутренним светом Краеугольный Камень. Инструментал пульсировал в его руке, отвечая на биение древнего сердца, возвещая о начале новой эры — эры, чье светлое начало уже было омрачено тенью пробудившегося демона.

Не обращая внимания на разрушения, что причинил космический пришелец, Ликише осмотрительно ступал по горячей земле, рассеивая густой дым. Вокруг торчали поваленные деревья, переломанные стволы. Вывороченные корни уходили в небо, словно острые иглы. Вода из речки Обманки оседала на голову мелкой водяной пылью. Ликише не знал, кому принадлежит этот мир, в котором он оказался. Его это мало интересовало. Он сжимал в руке камень, прокручивая в голове заученные заклинания, но так и не смог подобрать ни одного подходящего. В груди пылал огонь мести, будто те самые события на Элиде произошли только вчера. Он уже собирался строить план возвращения к тому самому моменту…

— Ну наконец-то ты меня нашёл, — с острым удовольствием произнёс Ликише, обращаясь к главному предмету своей силы. — Теперь мы вместе навечно.

Он поднял голову. Небо, ещё минуту назад затянутое тучами и дымом от падения, но Ликише это не мешало. Он будто видел дальше, в саму глубь! Он видел своими глазами как прорвалась полоса звёзд — холодных, равнодушных, каждая на своём месте. И среди них, где-то там, за пределами космоса, двигались по своим незримым рельсам... Зодиаки.

Ликише чувствовал каждого. Ареас, Таурус, Вирго… Их присутствие давило на сознание, как тяжесть вековой вражды. Но один светил ярче всех — наглее, насмешливее. ОВодолей.

— Шут в лиловом, — прошипел Ликише. — Досталась же тебе управлять эрой! Всегда впереди, всегда с этой своей улыбкой, будто знает то, чего не знают другие. Даже сейчас, когда я выбрался из каменной темницы, он смотрит на меня сверху вниз и, наверное, смеётся. Я приду к тебе, — сказал он, глядя далеко, в точку ненавистного созвездия. — Я сорвусь с этой проклятой земли, как цепной пёс с привязи и мы сойдёмся там, где нет воздуха, нет жалости и нет богов — только мы и наши звёздные дороги. Это будет месть. За тысячелетия заточения, за унижения, за то, что его, Змееносца, никогда не ставили в один ряд с другими, считали чужим и ненужным.

Он поднял Октаэдр над головой и тот вспыхнул — не золотым, а чистым, холодным, звёздным светом. Камень начал тянуть его вверх, отрывая от земли, и Ликише не сопротивлялся. Воздух вокруг сгустился и зазвенел, будто натянутая струна. От кратера, из самой глубины развороченной земли, потянулись тонкие, едва заметные нити энергии. Они струились к его рукам, обвивали запястья, впивались в кожу холодными иглами. Камень в его руке внезапно погас, став на мгновение просто куском темного, потрескавшегося минерала. Ликише почувствовал, как сила стремительно уходит из него, вытягиваемая невидимым насосом. Ноги подкосились, и он едва удержался на ногах, уперевшись свободной рукой в еще дымящуюся землю.

Где-то в глубине леса завыла сирена. Грубый, механический звук, чуждый этой дикой местности, резал слух. Люди. Они уже близко. Они несли с собой свой шум, свой металл, свои жалкие попытки понять то, что было за пределами их понимания. Сирены выли уже совсем близко, огни фар пробивались сквозь чащу, бросая на стволы деревьев нелепые, мечущиеся тени. Ликише замер, слившись со стволом векового кедра. Он наблюдал, как группа людей в униформе с осторожностью, граничащей со страхом, приближается к кратеру. Их сердца бились часто и громко, как барабаны, призывающие хищника на пир.

Один из них, молодой, с широко раскрытыми глазами, наступил на обугленную ветку. Треск прозвучал как выстрел. — Тихо, черт возьми! — прошипел старший, но было поздно.

Ликише улыбнулся во тьме. Он не стал прятаться. Он просто шагнул из тени, возникнув перед ними внезапно, как кошмар, ставший явью. Он не произнес ни слова. Просто поднял руку с пылающим октаэдром. И лес ожил. Крики были короткими, приглушенными. Свет фар машины погас. На несколько мгновений воцарилась тишина, нарушаемая лишь мягким, чавкающим звуком и довольным урчанием тьмы, вкушающей свежую плоть и свежий ужас. Ликише вдыхал воздух, полный смерти, и чувствовал, как камень на его ладони напивается, тяжелеет, его багровое сияние становится еще гуще и насыщеннее. Он чувствовал и другие взгляды. Те, что наблюдали из глубины чащи. Те, что пришли на зов камня раньше людей. Нечисть. Они не решались приблизиться, ощущая исходящую от него мощь и голод октаэдра, который мог обратить свою жадность и на них.

«Смотрите, — мысленно бросил он им. — Смотрите и запоминайте. Ваш Змееносец вернулся. И он голоден».

Сфено наблюдала за происходящим с холодной, неумолимой ясностью. Она видела, как тьма сгущается по его зову, как пожирает жизни, как октаэдр пьёт энергию страха и боли. От хаоса! Парадоксальный закон мироздания. Разрушение не всегда конец - мир не всегда начало. Как осколок прошлого, он — живой реликт, артефакт из эпохи, когда боги и чудовища творили миры.

Змеючка не двинулась с места, чтобы спасти людей — их судьба была уже предрешена в момент пробуждения древнего. Её задача была иной: остановить нарушение баланса, пока эта щель в реальности не разверзлась окончательно и когда последний крик стих, а тьма, насытившись, начала медленно отступать обратно в свои бездны, Сфено сделала шаг вперёд. Она вышла из тени, где стоял Ликише, опьянённый первой жатвой.

— Остановись! — её голос прозвучал не громко, но с абсолютной чёткостью, прорезая воздух, словно лезвие. В нём не было угрозы. Была констатация. Закон. — Ты рвёшь ткань этого мира. Она и без того тонка в этом месте.

Ликише резко обернулся. Багровый свет камня вспыхнул ярче, выстреливая в её сторону сгустком искажённой, враждебной энергии. Сфено даже не подняла руки. Поток силы остановился в сантиметре от её груди, упёрся в невидимый барьер и растаял с тихим шипением, словно капля воды на раскалённой плите.

— Что ты такое?! — проскрежетал он, но в его голосе впервые прозвучала неуверенность. Октаэдр в его руке дрогнул.

— Я — Сфено Горгона, — прогремел её голос. — Старшая из трёх сестёр. Та, что пережила гибель рода. Дитя первозданной тьмы и Хтонии. Твоя избранная хранительница! И я, как ты! И ты как и я! Мы одно целое! Я — не цепь, чтобы сковывать тебя. Я — весы. И сейчас чаша с твоей бесконечной злобой перевешивает чашу с реальностью. Этого я допустить не могу.

— Хранительница? — Ликише издал резкий, сухой звук, больше похожий на скрежет камня, чем на смех.

— Хранительница чего? Твоего первозданного тела, которого ты когда-то оставил и… трусливо бежал!

— Бежал, говоришь? — голос Ликише потерял всю насмешку, в нем осталась лишь ледяная тишина, готовая взорваться.

— Именно.

— И куда же я бежал?

— Создавать другие миры. свой мир. Элида, кажется.

На лице Ликише на мгновение мелькнуло нечто, похожее на воспоминание, тут же задавленное волной гнева:

— И у меня это получилось?

— Видимо, получилось, стоишь в новой форме, в человеческом теле, — парировала Сфено, ее змеиные волосы зашипели в унисон, учуяв его смятение.

— И почему же я вернулся?

Сфено выдержала паузу, позволяя тишине давить на него, позволив каждому слову достичь своей цели.

— Это значит только одно… Ты его разрушил. Так же, как и наш.

-- Я его разрушил...

— Это платоновский октаэдр. Он выбрал тебя хранителем. Но ирония в том, что он зовёт всех остальных. И они уже бегут сюда. Правые, левые — всем нужно то, что у тебя в руке. И они возьмут это вместе с твоей головой.

Ликише замер.

— И что? Ты пришла отобрать его у меня? Мою силу? — выдохнул он, и в его голосе, помимо ярости, прорвалась горькая, оскорблённая насмешка.

— Я предлагаю игру, — ответила Сфено. — Прячь свою сущность. Прячь силу камня, который ты... бесцеремонно пользуешься!

Она повернулась, чтобы уйти, дав ему понять, что считает разговор оконченным.

— И что будет, если я откажусь играть по твоим правилам? — бросил он ей вслед.

Сфено остановилась на мгновение, бросив на него взгляд через плечо. В её глазах читалась не угроза, а бездна спокойного, абсолютного знания.

— Тогда я перестану быть весами. Я стану той самой бездной, в которую ты сбежал. Я разобью эту жалкую скорлупу, в которую ты прячешься, и все увидят тебя таким, каков ты есть — пустотой, одетой в прах забытых творений. Я знаю твою истинную форму, Офиус. Не играй со Сфено.

Глава 13

— Игра? — Ликише засмеялся хриплым голосом. — Ты думаешь я пришел сюда чтобы играть? Пришли двухногие, теплокровные! Я хочу призвать всех полуночников чтобы вернуть могущество великой Хтонии! Пришел тот конец яркому Эрру и Эрр возвыситься над нашими головами и вернет великую прародительницу! — Ликише подняял октаэдр, и свет на мгновение ослепило округу, — …он единственное, что говорит со мной на языке, который я понимаю. На языке силы. Хтония жаждет мщения!

Сфено замолчала. Она видела Офиуса, который когда-то посещал её ложе, видела его — и он не был таким кровожадным, как сейчас! Тогда он олицетворял хаос как первородное дыхание, как то, что предшествовало начальной форме. Хаос не разрушал — нет, он освобождал силу для порядка. Он — родитель света, миров и… первых святозаров.

Наги почитали колыбель мироздания и принимали любую его форму — будь то травинка, амфибия или насекомое. Даже воздух, которым они дышали, они принимали как его форму. В его чреве не было различий между добром и злом, жизнью и смертью, верхом и низом. Было только возможное. И самое страшное существо в мире — не то, что сеет разруху, а то, что пытается навести порядок там, где хаос дышит полной грудью.

Октаэдр.

— Было время, когда два мира жили порознь, но детям рода было всё мало. Они наделены правом выбора — в отличие от таких, как ты, — потому и пришли в ваши края. Выбор — это не дар, а наказание, которое они выдали за свободу. Они выбирают, не ведая цены ведь каждый их выбор — лишение чего-то другого. Но вы... вы нечто другое, дитя мое, моя вина. У тебя нет выбора. Именно такими я вас и задумал! Но свет создает миры по своему подобию: таким горячим и сильным. Пылким как огонь! Лишая нас холода и мрака, они заняли весь мир, а ведь это единственная планета где две силы существуют не порознь.

Ахтония. Ахтония!! Она стонет в предсмертных муках! Я ощущаю всю тяжесть её гибели. Каждый вздох её — как трещина на холодном камне! И знаешь, что самое страшное? Она не умирает от внешнего врага. Она гниёт изнутри — от выбора тех, кто называет себя «детьми рода». Они не видят разницы между жизнью и вещью. Для них мир — мастерская, где можно ломать, перекраивать, выбрасывать. А Ахтония была… живой. Она дышала через корни, через болота, через сам воздух, который люди, научились загрязнять и забыли, как его почитать!

Ликише сделал шаг вперёду, и на его лице не было ни страха, ни высокомерия. Лишь первобытная, всепоглощающая ярость потерянной души.

— Сколько лет прошло, а такое ощущение будто ты живешь далеким прошлым! Будто двуногие пришли еще вчера, но нет. Ты ошибаешься! — голос Сфено прозвучал ледяным эхом, заглушая даже шипение её змеиных волос. -- Если память тебя подводит, то я напомню тебе всё. От первого вздоха до последнего предательства!

Она не стала ждать его атаки. Её движения — лёгкие, сдержанные — но за ними угадывался вихрь, предсказуемый и яростный и готовый разделить с камнем. Ликише читал её мысли так же легко, как видел её истинную форму, как видел мир вокруг и Хтонию, которую люди теперь называют Землёй. Он казался одержимым — не потому, что сошёл с ума, а потому, что застрял в собственной вечности. Возрожденный к жизни, Ликише, не понимал и не помнил прошлого. Точнее, помнил всё, но не различал важного. будто потерялся. Для него каждый миг был равноценен каждому веку и это, наверное, самое страшное наказание для того, кто имеет вечность.

Он проживал свою жизнь по-своему. Там, далеко в прошлом, в том коротком промежутке, когда Офиус покинул Хтонию и отправился странствовать по Вселенной, чтобы посеять новую жизнь. Его тело и память остались здесь, а теперь он вернулся и застыл между прошлым и будущим — между настоящим и тем, чего уже не вернуть. А философия его проста до горечи: мир, который когда-то был для него колыбелью, теперь кажется могилой. Даже пробудившись, он не видит ничего, кроме полного краха своего мира. Для него всё живое, что он создал, — лишь тени на стене пещеры. Он стоял, смотрел и никак не хотел замечать, что его творение не умерло — оно просто изменилось. Что новые боги выросли из ран Хтонии, что трава лечит там, где раньше стекала лава. Ему не нужно новое — ему нужно скорее знакомое.

И самое страшное — он прав в своей слепоте. Потому что если бы он увидел, как прекрасен новый мир без него, ему пришлось бы признать, что он больше не нужен.

Разрезающий воздух с тихим свистом несся навстречу, не столько чтобы убить, сколько чтобы рассечь его связь с камнем. Ликише отпрыгнул назад, и багровый свет октаэдра взорвался слепящей вспышкой. Волна искажённой энергии ударила навстречу вихрю.

-- Я хочу ещё? Да я пропитан этим «ещё» по самую глотку. Не сдерживай себя! Хорошо? Вы все хотели моей смерти! Так прими эту смерть в дар!

Сфено едва успела увернуться. Лишь на долю секунды коснулась злобной энергии Ликише — и в ней пробудилась истинная сущность. Такая яростная, такая злая, что она сама едва справилась с этой тьмой. С каждым ударом змей в его сознание врывались образы: взрывающиеся звёзды, рушащиеся цивилизации, искажённые лица тех, кого он когда-то называл иными именами. Боль. Невыносимая боль от потерь, которую она сама же и причинила когда-то: один ее укус и смерть человека постигшего ее яд. Она ощутила все сполна и хотела скорее избавиться от этого, но камень в руках Ликише будто ее подпитывал этим.

— Офиус, это не твои воспоминания! — прошептала Сфено. Её взгляд перепрыгнул на краеугольный камень, и в голове пронеслась догадка. — Это октаэдр! Это не просто камень! Это чужая память! — её голос звенел от ярости и боли. — О, великая загадка вселенной! Его необходимо разлучить с камне иначе...-- Сфено нанесла очередной удар, и на этот раз одна из змеек задела его лицо, оставив глубокую рану, из которой вместо крови сочился чёрный вязкий дым. — Офиус. память в каждом осколке, в каждой тени стоит до сих пор. Мы научились жить вместе, выживать любой ценой. Мы так же встречаем рассвет, как они провожают глубокую ночь! Ты не уничтожал этот мир, остановись, Офиус. Ахтония жива и душит жизнью! Если… если октаэдр скорбит не по этому миру…

— Сфено... — имя сорвалось с его губ тихим, прерывистым выдохом. Рука, занесенная для удара, замерла в воздухе. Багровый свет октаэдра дрогнул, стал мерцать, словно его собственная ярость внезапно лишилась опоры.

— Да. Я Сфено. Одна из сестёр Горгон. Та, кто помнит. -- Она ушла от удара, откатилась в сторону, но не замерла — застыла на миг, глядя на Офиуса глазами, в которых плескалась скорбь. — Я древняя хранительница нагов. Вернее, того, что от них осталось. Ты думаешь, ты пришел судить? Нет, Офиус! Ты в нём даже не судья, а случайный свидетель. Ты не причина нового порядка, а звено в цепи. Проклёпанное звено, которое не даёт этой цепи распасться. Но ты разорвал их. Сбежал! Когда энергия октаэдра коснулась меня, я увидела не единичную смерть, а целую вселенную! Она будто стекала в разбитый кувшин! Великая смерть, о которой больно говорить. Вселенная лишилась ещё одной жемчужины? Из -за тебя?

-- Замолчи! -- Ликише будто улыбкой оскалился и челюсть свело судорогой. Он шагнул, и воздух вокруг загудел. — Философствуешь? Змеиная порода решила научить меня жить заново? Не срастётся. Ты говоришь о свете, о том, что мир изменился, а я говорю — сгнил. И какая разница, трава теперь лечит или лава? И то и другое — из моего трупа! Я не просто камень, я целая планета! И не надо меня жалеть. Жалость оскорбляет даже мёртвых.

Он замолчал, но его руки всё ещё дрожали.

— Так и есть? Это был твой мир? Там, где ты жил всё это время? Небось, твоему миру пришёл конец, и ты успел спастись первым? — Она сделала шаг назад. — Эта червячина умеет в последний момент уйти, не попрощавшись. Точно как и наш, одинаково! Ха-ха-ха! Ирония, не правда ли? Когда-то и нас постигла та же участь, когда ты исчез, но мы смогли сберечь себя, то, что имеем, а ты... снова сбежал, Офиус. Однако. смею предугадать, что тот мир ты разрушил окончательно. Не пощадил ни кого.

От одной лишь мысли о трусости Офиуса змейки на голове Сфено дико зашипели и завились в кольца — точь-в-точь пышные кудрявые локоны. Её вид выдавал свойственную всем змеям проницательность: она видела, как мучится человек, стоящий перед ней, а внутри неё, будто хищный зверь, метался наг.

-- Я смотрю ты много знаешь о первом мире, так расскажи мне, чем закончилась история.

— О, это захватывающий мотив, который должен раскрыть тебе всю глубину катастрофы! — Сфено нарочно тянула время — она не хотела терять Офиуса из виду. Ведь он источал огромную, почти божественную силу и мог натворить непоправимое. — В то далекое время наша хтоническая империя принадлежала только нам! Мы, первородные дети этого мира, существовали здесь задолго до того, как первые люди поднялись на задние лапы и обросли шерстью! Мы — те самые хладнокровные речные аспиды, сухопутные полозы, чешуйчатые ящеры и небесные драконы! Мы жили в гармонии и процветании под сенью кромешной тьмы, пока убийственное светило дневного неба дремало за горизонтом создавая своих полубогов!

Как самых дорогих детей, ты нас хранил! Оберегал нас от любой напасти! Ты, творец! Повелитель бесконечности и могучий кузнец, выковавший этот мир на своей наковальне, даровал нам жизнь! Мы жили лишь по его умыслу! Трепетали перед волей всемогущей матери Ахтонии! Истинно великая сущность, ты создал для нас особый мир, где мы обрели покой! Нам не нужно было палящее солнце, ни обманчивое очарование ярких звезд, ни холодная синева луны — мы были иными! Потому ты укрыл нас в вечном под медном горой и безмолвно оберегал, как зеницу ока! Это был высший разум! Мы свято верили в вечность, претворяя хаос в божественную последовательность!

Офиус оберегал Ахтонию, а наша матерь любила Офиуса! Гармония о которой шептались другие создатели. Этот союз был воплощением порядка. Знали, как близко подойти к звезде, чтобы не сгореть, и как далеко отойти, чтобы не замёрзнуть! О, блаженные, вы устроили нашу жизнь по своей непререкаемой воле! Даже сейчас, ползая у ног этих ничтожных двуногих созданий, мы следуем тем же заветам! Закон первозданности и закон хаоса — едины! Но люди, в уверенные в своем понимании, решили, что хаос — это полная разруха! Стихийная сила не подвластна ни им, ни нам! И они возомнили себя властителями этого мира! Ну а ты, позволил им так думать! Так скажи же мне, кто ты после этого?! Разве этого мы заслужили? — Её вопрос грянул, как раскат грома, и на мгновение в голове Ликише всплыл образ страшно уродливой женщины — оракула. Слова эти словно перенесли его в прошлую жизнь, всего на долю секунды, но достаточно ярко.

— Это было миллионы лет назад, когда Земля имела совсем иной лик, — раздался новый голос, хриплый, словно скрежет камня по камню. Из теней, не таясь, возник ещё один незваный гость. Это был невероятно тощий мужчина в плаще, сплетённом из мха и древесной коры, его высоченная фигура изгибалась подобно старому удаву, а кожа, бледная и обвисшая, казалась почти прозрачной. — Больше растений, что росли без солнца, питаясь влагой из вечно влажного воздуха. Деревья пронзали небеса, а над нашими головами простиралась непроглядная, живая бездна, полная тайн. -- Он медленно приблизился, его движения были плавными и бесшумными, выдавая в нём древнюю, нечеловеческую природу. — Время, когда мы, сыны истинной Ахтонии, воплощали животворящую силу и мощь этого мира! Нашего царства! — его глаза, похожие на две угольные ямы, сверкнули из-под капюшона. — Мы обладали способностями, о которых теперь можно лишь тосковать. Даже сейчас, в это жалкое время, мы не утратили дар перевоплощения, можем принять свой истинный облик… но вынуждены прятаться, скрываясь от тех, кто когда-то...сидел у нашего хвоста.

Но наряду с нами в этом мире жили и другие существа. Существа, по сравнению с которым даже мы порой казались беззащитными. Великаны, чья сила могла раскалывать континенты. Гекaтонхейры, чьи сто рук могли удержать саму небесную твердь. И боги… боги, что носили личины людей, но в чьих глазах горел огонь созидания и разрушения. Им не было дела до нашего величия. Они видели в нас лишь ещё один элемент своего бесконечного полотна… или угрозу своему порядку.

— Эти божества то и дело воевали друг с другом! — продолжила Сфено, её голос звенел от древней ненависти. — Мерились силами, что вызвало гнев нашей матери, и она отделила нас от этого зла. Расколола земную твердь на четыре части. Так гекaтoнхейры, титаны и прочие боги стали править на своих землях, а мы — на своей. Охранять наш покой от вечно воюющих вызвался сам Левиафан. Он долго хранил нас, пока его не убили другие боги — сыны титанов или дети ангелов! Называй как хочешь, а сказ о прошлом был один.

— Но мира нам было не видать, — с горькой грустью вступил незнакомец в плаще. — По легенде, началась титаномахия — война богов, где человекоподобные боги выиграли неравный бой с чудовищами. Казалось, десятилетней войне конец, и мир снова настанет, и мы сможем жить дальше, как и всегда — сохраняя гармонию. Но как же мы ошибались.

— В то нелёгкое время люди уже существовали, — продолжила Сфено, и её змеиные волосы зашипели в унисон. — И, плодясь, они заполонили этот мир. Люди — существа суеверные и богобоязненные — быстро приспособились к жизни с жестокими созданиями, начав боготворить их. Но этим богам было мало их лести. Они обратили свои жадные взоры на наши земли! Мы долго противились, а нас попросту уничтожали, сравнивая с монстрами. Били, топили, жгли, рубили головы! На грани исчезновения некоторые из нас вызвались на службу к этим богам, а кто смог — схоронился глубоко под землёй, в горах и тёмных пещерах.

Незнакомец мрачно кивнул, его высокая фигура поникла.

— Сочиняя всякие небылицы, люди, как и эти боги, взялись преследовать нас. Мерились силой, чтобы заработать себе признание и подняться на ступень ближе к проклятому трону всевластия и славы! Гордо называли себя сынами богов или, что ещё хуже, — провозглашали себя богами, проливая нашу кровь. -- Занимательная история Сфено была близка к античной литературе ужасов и, казалось, не имела конца. — Имея тысячелетний возраст, мы стали свидетелями перерождения мирового порядка. Над нашими землями уже простирался ослепительный свет солнца, и мы тут поняли, что нашего Всемогущего уже не с нами. Скрылся где-то в глубине вселенной или съел себя сам, чтобы не видеть свой трусливый поступок, когда оставил нас у ног кровожадных созданий. Мы долго сопротивлялись, но в один ясный день всё же проиграли. Под гнётом страданий и убийств палками мы стали лицезреть, как наши земли высыхают, превращаясь в чёрную пустыню или погружаясь в вечную пучину песка. Трясясь за трон всевластия, люди оценили змеиную магию и выделили нам небольшое местечко рядом с великими правителями — правда, у их левой ноги. Мои милые сестры поплатились за это. Мы приняли человеческий облик, чтобы избежать убийства ради славы. Ах, Медуза… ей отрубили голову и явили её всему миру как трофей! Эти монстры рода человеческого выхвалялись «подвигами», приговаривая: «…я, Перс, убил чудовище!» Уаджит, Гарафена, Ехидна, Полоз, Левиафан, сам Уроборос и Триглав с Горы Ночной… Едва глотая воздух, мы выживали. А потом снова появился твой гад и всё испортил! Наш образ породил ужас! И святые, и грешники безразлично хватаются за камни и бросают в нашу сторону. Хотят убить! Убить! Убить! Убить!

То ли от личных воспоминаний, то ли от того, что он хранил воспоминания предков как свои, незнакомец детально рассказывал о прошлом.

— В мире много разных богов и священных мест: храмы, капища или сады, — с горечью в голосе продолжила Сфено. — Много веков назад, когда мир был поделён на большие города и слабые племена, ты часто стал мелькать в самых главных эпизодах земной истории. Принял облик человеческий и с каждым разом слухи о всесильном змее становились всё страшнее и страшнее. Со временем от одного твоего вида люди с криком пускались прочь, но для тебя это была лишь игра. Если в нашу пору мы верили в великий замысел, в высшее существо с космической силой и вселенским знанием, то сейчас, кроме презрения, он не достоин ничего! Всему виной он и три золотых яблока!

Ликише застыл, как изваяние. Его острые черты, искажённые яростью и голодом, постепенно смягчались, уступая место растерянности, а затем — леденящей, всепоглощающей пустоте. Его пальцы ухватились за камень с еще большей силой. Он поднял руки и уставился на них, словно впервые видя эти длинные пальцы, способные и созидать, и разрушать. В его глазах, отражающих мрак и пепел, вспыхнули обрывки разрушенных жизней, миров. Ликише призадумался. Снова в голове пронеслись обрывки воспоминаний. Вот Элида, вот кричащие люди утопают в агонии страха… От множества голосов голое пространство разрывалось на мелкие кусочки… Они звали на помощь…звали его.

Ликише в ужасе рванулся — его рука, ещё человеческая, но уже покрытая чёрной чешуёй, взметнулась в воздух, разгоняя невидимую пыль, а вместе с ней — саму реальность. Воздух вокруг задрожал, послушный жесту проклятого корсея. Он перевёл пылающий золотом взгляд на змеючку — ту, что осмелилась приблизиться к его агонии, — а затем на непрошеного гостя, чьё присутствие жгло хуже любого проклятия. Губы его скривились в оскале, обнажая клыки, ещё не полностью вышедшие из десен.

— Ненавижу! — прошипел он. — Ненавижу! Ненавижу!

Трижды проклятие сорвалось с его уст, и каждый раз земля дрожала, внимала гневу Змееносца. Тогда Ликише замолчал, тяжело дыша, сжимая кулаки так, что когти впились в собственные ладони, оставляя кровавые росчерки. Сфено приготовилась. Сначала она просто устало выдохнула — и воздух вокруг заискрился. запахло озоном. Змеи на её голове, до этого лишь беспокойно шевелившиеся, вдруг взметнулись вверх, превратившись в живую корону из тонких, изящных тел. Их чешуя засветилась алым.

— Довольно, — тихо сказала Сфено.-- Слишком долго ждала, наконец пришел этот день!

Её кожа — та, что была такой красной от напряжения — начала наливаться глубоким, густым рубиновым цветом, как раскалённая медь. Трещинки, морщинки, следы вековой усталости — всё разгладилось, исчезло, обнажая совершенство. Лицо её стало таким, что на него невозможно было смотреть без замирания сердца: высокие скулы, полные губы, глаза, в которых теперь вместо прежней тревоги горело спокойное, древнее величие. Богиня, сошедшая с фрески, которую люди уже забыли, но продолжали смутно вспоминать во сне.

Её тело вытянулось, ноги срослись, превратившись в длинный, мускулистый хвост, покрытый мелкой красной чешуёй. Она вознеслась над землёй почти на два человеческих роста и вскинула руку — и с неба, из ниоткуда, ударила молния. Не жёлтая, не белая — багровая, как запёкшаяся кровь. Молния послушно легла в её ладонь, зашипела, свилась в кольцо, превращаясь в плеть из чистого электричества. Вторая рука — и вторая молния. Змеи на её голове зашипели в унисон, их глаза засветились белым. Она поддалась вперёд всем своим змеиным телом, и земля под ней обуглилась.

— Офиус, защищайся!

Но Ликише не ушёл с пути. Вместо этого он резко выдохнул и ткнул пальцем в воздух перед собой и пространство задрожало, и змеючка на миг замерла, будто упёрлась в невидимую стену. Это была не сила, а её отсутствие — крошечная пустота как вакуум, вырванный Ликише из реальности. Сфено рухнула на землю.

— Сфено! — Сараф, сбросив облик человека, предстал во всей своей устрашающей красе. Его тело, покрытое перьями, похожими на острые разноцветные чешуйки, изгибалось в стремительном броске. Крылья, больше похожие на перепончатые лопасти, рассекали воздух с шипящим звуком.

Он обрушился на Ликише, как живой ураган. Глаза чудовища горели смертельным жёлтым светом — взгляд василиска, способный превратить в камень любого, кто осмелится встретить его. Клюв длинный, изогнутый, острее кинжала — жаждал плоти Змееносца,а когтистые лапы, покрытые попеременно то золотыми перьями, то багровой змеиной чешуёй, рвали рыхлую землю, оставляя за собой глубокие борозды. Каждый удар его хвоста (да, у него был змеиный хвост, увенчанный погремком) поднимал тучи пепла.

Они думали, что он уязвим. Человеческая плоть, смертное дыхание, лёгкие кости — что может противопоставить этот двуногий червь двум древним нагам, чьи хвосты ломают горы, а взгляды испепеляют армии. Сараф расправил огненные крылья, и жар от них оплавил камни. Его клюв жадно щёлкал в предвкушении. Сфено, сестра Медузы, медленно скользила по выжженной земле, её змеиные волосы шипели хором, а молнии метались со стороны в сторону. Они смыкали кольцо вокруг одинокой фигуры.

Ликише стоял неподвижно. Человек. Всего лишь человек. Но в его правой руке тускло мерцал Он — краеугольный камень, инструментал вселенной.

— Ты не боишься? — прошипела Сфено, её жёлтые глаза сверкали бессмертной злобой. -- Ты чувствуешь страх?

— Чувствуешь страх? Я и есть тот страх? — Ликише усмехнулся.

Сараф обрушился на Ликише как живой ураган — крылья били смерчем, клюв целил в сердце, когтистые лапы рвали землю, стремясь разорвать человека на части. Но Ликише даже не шелохнулся. В последний миг он поднял Октаэдр, и грань кристалла полыхнула чёрным светом и... Сараф замер в полулокте от лица Ликише: его клюв застыл в дюйме от глаза. Огненные перья перестали трепетать. Дым над руинами превратился в неподвижные скульптуры.

— Ты быстра, Сфено, — Ликише повернулся к Горгоне, которая тоже обмякла, скованная временем. — Но я быстрее.

Он щёлкнул пальцами — и артефакт выпустил реальность из плена. Сараф, потеряв цель, пролетел мимо. Сфено по инерции метнула свою молнию — но Ликише уже не было на том месте. Он переместился, даже не двинувшись, просто переписав собственные координаты в пространстве.

— Где он?! — зашипела Сфено, крутя головой. Её змеиные волосы метались, пытаясь учуять врага.

— Над вами, — раздался спокойный голос сверху.

Ликише парил в воздухе, удерживаемый силой Октаэдра. Восьмигранный кристалл вращался перед его грудью, и каждая грань отражала иное измерение — где Ликише уже победил, где он умирал, где он становился богом.

— Вы не понимаете, — сказал он, глядя на двух нагов с высоты. — Я — его сосуд, а Октаэдр — это ключ к моей истинной форме.

Он сжал кулак, и кристалл взорвался светом — белым, всепоглощающим, невыносимым. Сараф заслонился крыльями, но они начали плавиться. Сфено закрыла глаза, но свет проходил сквозь веки, выжигая змеиные головы одну за другой.

— Прошу... — прохрипела Сфено.

— Поздно.

Ликише опустился на землю. Октаэдр в его руке испустил импульс — сфера абсолютной тишины, внутри которой не действовали ни законы физики, ни магия нагов. Сараф и Сфено оказались заперты в этой сфере, их тела сжимались, хвосты сворачивались, крылья ломались.

— Вы сильны, — признал Ликише, глядя на корчащихся чудовищ. — Но Октаэдр сильнее, а вы, увы, всего лишь наги.

Он щёлкнул пальцами. Сфера схлопнулась с тихим хлопком — и два великих чудовища исчезли, превратившись в два маленьких амулета, упавших к ногам Ликише. Он поднял их, равнодушно взвесил на ладони, а затем швырнул в карман.

— Следующий, — бросил он пустоте.

Октаэдр тихо гудел, успокаиваясь. Ликише, человек, сильнейший из всех, пошёл прочь по руинам, и ветер трепал его спутанные черные волосы с проседью.

Внезапно на холодном небе взорвалась ослепительная вспышка молнии, и следом, точно пушечная канонада, прогремел перекатистый гром. С приходом неизвестной силы земля вздыбилась, и резкий вихрь ударил со всей яростью, вырывая всю груду земли и поваленных деревьев унесло прочь, словно сухие листья.

— Я — СПАСИТЕЛЬ! — прогремел голос, низкий и мощный, как гудок пароходной сирены. -- Я очищу этот мир от скверны!

С небес — ударом белого света — рухнул хранитель. Одежды его слепили, как полуденное солнце на снегу, лицо тонуло в сиянии. Один взмах меча — и воздух раскололся надвое. Ликише даже не вздрогнул, лишь Октаэдр в его руке полыхнул багровым, принимая удар. Искры брызнули калёными брызгами, земля под ногами просела воронкой. Хранитель на миг замер — озадаченный тем, что его клинок не рассек черного корсея пополам.

— Я, озадаченность! Невообразимо! Он вернулся! — голос Начала прозвучал подобно колоколу, чистому и бездушному. — Ты не творение Всесоздателя. Как и те другие, что пришли из космоса в белых одеждах, ты не часть его промысла, но ты… ты частица этого мира! Покорись новому порядку и поведай мне свою историю.

— Ты думаешь я покорюсь кому-то?! — Ликише стоял непоколебимо, его глаза, полные огня, встретились с бездонным, пустым взором Начала.

Хранитель не дрогнул. Его лицо оставалось невозмутимым, точно высеченное из камня изваяние. В глазах не читалось ни гнева, ни удивления, ни даже интереса — лишь холодная, безжизненная пустота, точь-в-точь как у мёртвых кукол А-Хами до их воскрешения. Он был воплощённым порядком, лишённым всякой эмоции, законом без сердца. Слова призывали, пытались заполнить пустоту в человеческих душах — как это уже случилось со святозарами. Но с Ликише этот приём не прошёл.

— Я, правда, мерзкое отродье иного, что ты здесь делаешь? Как явился сюда? Почему другие хранители не почувствовали твоего присутствия?!

— Разве то были хранители?

— Значит ты их одолел.

— Разве со слабыми ищут славы? Нет. Моя победа дорого стоит.

Ликише стиснул зубы. Октаэдр в его руке полыхнул багровым, готовый выпустить навстречу клинку всю мощь поглощённых эпох. Ещё мгновение — и мир раскололся бы надвое, захлебнувшись в схватке порядка и хаоса.

Но в этот момент раздался крик.

Такой пронзительный и испуганный. Человеческий.

— Нет! Остановись!

Ликише замер. Меч хранителя завис в дюйме от его горла.

Святозарина.

Начало замерло. Его чистый, бездушный лик дрогнул. Сияние вокруг него на мгновение померкло, словно туча заслонила солнце. Представшая была мала — настолько, что её можно было и не заметить. Хрупкая, почти прозрачная, словно выточенная из первого льда. Плечи — узкие, руки — тонкие, с пальцами, похожими на стебли полевых трав. Стоило ветру подуть сильнее — и казалось, что её унесёт, как сухой лист, но глаза… В её глазах, ясных и глубоких, как северное небо перед бурей, жила такая сила, что вся хрупкость становилась лишь обманкой. Белые одежды святозара висели на ней мешковато, но она носила их с достоинством, словно доспехи, выкованные специально для неё.

Она подняла голову — выше, чем позволял её маленький рост — и посмотрела на небожителя без страха. Пальцами, тонкими сжала сияющий край его доспеха. И этот жест — отчаянный, почти детский — оказался сильнее любой угрозы.

— Я, Растерянность… — его голос впервые потерял свою безразличную монотонность, в нём прозвучало недоумение. — Мне привиделось, что ты вступаешься за творение иного. Ты, смертная в белом, защищаешь того, кто вопиюще противоречит твоему белому лику? Это существо дорого тебе настолько, что ты готова подставить себя под удар?

Он смотрел то на непокорного корсея, то на святозарину, чьё лицо выражало не страх, а твердую решимость.

— Это корсей Ликише Офиус Асхаев-Дан! Сарфин Ириля и корсей Мириды! Почтенный брат Лютоса, крон-корсея Лютоса Аллелия Асхаев-Дан Великолепного! Он — Змееносец! — гордо ответила девушка. — Такие, как я, он и те глиняные муклы — мы все родом из Элиды. Все мы — его рода. Это мой первозданный долг — защищать его ценой своей жизни. Много-много лет назад я давала клятву перед великим ликом почтенного. И даже если он забыл… даже если мир изменился… я не могу нарушить эту данность.

Тишина повисла тяжёлым покрывалом. Меч Справедливости в руке Начала медленно опустился. Сияющий взгляд скользнул с непокорного Ликише на святозарину — чей белый образ никак не вязался с привычными стереотипами о тьме.

— Я, Ожесточение! Вы, наверное, позабыли, как мы вас нашли?! — голос Начала прозвучал резко, словно удар бича. Его сияние на мгновение стало ослепляюще-ярким, обжигающим. — Ты носила в сердце такую боль! Вероломство обожаемого божка! Какое коварство! Помните большую немощь, болезнь, что пожирала вас всех изнутри? Вы были сокрушимы, умирали, как оторванные от матери дитя! Мы подарили вам радость освобождения, избавили от тягот воспоминаний! Мы спасли вас, помни об этом!

— Нет! Не спасли. Вся боль осталась здесь, внутри, до самого этого мгновения. Она никуда не уходила. Мы просто… научились скрывать её. Жить с ней. Мы нечто большее, чем вы себе представляете.

— Я, Сомнение… Не может быть! — в голосе небожителя впервые прозвучала подлинная неуверенность, трещина в его монолитной вере. — После моего очищения не должно остаться ни следа! А из твоих уст так и разит скверной!

— Невозможно такое забыть! Каждый день — как пытка.

— Я, Справедливость! Свет очистил ваши души!

— Свет дал нам возможность протянуть чуть дольше!

— Я, Правда! Мне довелось видеть его мир — я видел его в ваших глазах. Идолопоклонство! Чернокнижие! Там живут такие же люди, как и на Земле, но они — другие. Другие до самой своей сути. Как он сам! Они поклоняются ложному имени который выдаёт тьму за свет, а эту материю называет темницей духа? Тот мир возносил змея как символ тайной мудрости — но не ведают, что чешуя скрывает яд, а кольца тела — петлю для души. И эти там... святозары — такие же лжепрроки в белых плащах. Слепые палачи, творящие расправу во имя призрачного света и ложного имени. Все блуждали в темноте. Вот каким он был! И как по такому можно тосковать? Там не было ни проблеска истинного света — только тени истинного познания. Все пусто!

Слова ударили по сердцу святозарины, словно ледяные клинки. Он сжался, его плечи задрожали. Он изо всех сил пыталась сдержаться, не показать слабость перед тем, кто презирал саму суть её чувств. Но слёзы, горькие и жгучие, вопреки её воле выступили на глазах и покатились по щекам, оставляя на пыльной коже мокрые дорожки.

— Верно… Для святозаров бывали дни, когда света и не надо…Что не всё так черно, как кажется. Может, не было ничего, что могло бы принести счастье… но покой можно обрести и в тишине. Мы жили… в своей естественности. Без притворства и необходимости сиять для кого-то. Любовь… она не всегда светлая и теплая. Иногда она черная и холодная или просто память. Даже если эта память о чём-то, что оставляет душевные раны -- все равно это любовь! И она жжёт изнутри куда сильнее любого вашего света и никогда не отпустит!

Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, оставляя размазанные следы.

— Я, Непонимание! — голос Начала всё ещё пытался звучать властно, но в нём слышалась надломленная нота. — Мы же дали вам работу! Вы должны были обрести свет… а не стать слугами тех, кто пресмыкается во тьме.

— Я, Скорбь. Управлять судьбой людей? Нашептывать ветру? Создавать исходные ситуации? Моя последняя жертва — старая вдова, потерявшая мужа. Она так тосковала, что каждый прожитый день становился проклятием. Её душа темнела день ото дня, пока не уподобилась чёрной бездне кошмаров — той, что поглощает свет даже до того, как он родится. Незадолго до конца она заболела. И умерла так быстро, будто сама смерть устала ждать. Будто она утонула в этой черне — захлебнулась, не успев даже крикнуть. Страдалица! Это всё я. Это я нашептывала ей по ночам, когда она плакала в подушку. Я подталкивала её к исходу, когда она сомневалась. Я выключила последний огонёк в её сердце — и смотрела, как она гаснет. Как мне жить с этим? Даже там, даже в Мириде, ни у кого в голову не пришло бы этим заниматься. Потому что там ещё помнят: нельзя трогать чужие сны. Нельзя красть последнее тепло у умирающих. А я… я сделала это. И теперь эта вдова будет сниться мне всегда. Не как жертва — как зеркало. В котором я вижу себя настоящую.

Дерзость их заявления смутила Начало. Его сияние дрогнуло.

— Я, Спасение! Там, за пределами, за подобное вас постигнет смерть! Ничто не останется безнаказанным, но только наш благоденственный свет поддерживает в вас жизнь и дает очищение!

— Это не важно! Я бы хотела кануть в небытие, словно меня и не было. Может... может та женщина была бы жива и счастлива.

Она заплакала. Белая святозарина, чьих слёз, казалось, не видел никто. Серебряные пряди слиплись на висках, красные глаза заволокло влагой, но она не издала ни звука. Только плечи дрожали под белым соттаном. Только тонкие пальцы впились в складки плаща, будто она пыталась удержать себя

— Я есть Сила! Что ж, я буду крайне доволен, избавив этот мир от твоего присутствия! — воин Света был явно тревожен. Его задело их решение, их готовность к самопожертвованию. Он поднял руку, как вдруг... Его скользкий взгляд, наконец, приковался к предмету в руках Ликише. В первую секунду им овладела оторопь, но за неестественным спокойствием небесного воина никто не уловил весь перенесённый им ужас. Он медленно опустил меч.

— Я… Страх… и вижу ЕГО! — его голос изменился, стал тише, почти шёпотом, полным невероятного изумления. — Тот предмет, что у тебя в руке… откуда он?

— Он мой длиною в вечность, — твёрдо ответил Ликише, крепче сжимая Октаэдр.— Если ты посмел посягнуть на моё — держи свой меч крепче. Крепче, чем когда-либо. Ибо если он выпадет из твоей руки, ты уже не поднимешься. А я… я заберу не только своё. Я заберу всё, что ты называешь своим.

Начало смотрело на него безмолвно, и в его глазах, всегда полных безразличия, теперь читалось нечто иное.

— Я… Правда! Наконец-то! Ну наконец то! Пришло время, когда всё станет на свои места! Кардинальное число… Один… вернулся домой. Вместе с носителем. Абсолютный дома!

Впервые за своё существование небесный воин возликовал. Белый свет его доспехов вспыхнул. Он ждал этого мига столько, сколько помнил себя. И теперь, когда заветный предмет перед ним, он наконец-то понял, что чувство насыщения. И засмеялся — впервые без приказа. Ликише сжимал Октаэдр, чувствуя, как сквозь пальцы пульсирует его сила.

— Я — Память! — голос Начала прозвучал, наполняясь внезапной глубиной, словно раскрывая свиток древних знаний. — Тогда, когда мир не познал ни лжи, ни горя, не было смерти, а мы жили в процветании и вкушали плоды, дарованные землёй, правящий царь избрал пять существ для особой миссии — хранить пять предметов, что берегли в себе тайну первых чисел и букв. Один из них — у тебя в руках. Думаешь, случайно? Он вернулся к тебе и всегда будет твоим, пока ты добровольно не отдашь его, потому что ты — тот, кто всегда был Первым. Тот, кто нёс на себе цифру «Один»! Но в правящей семье произошёл раскол — и причиной стал твой образ! Твой змей уполз, исчез, прихватив с собой цпский артефакт, что открывает тайну первой буквы! Многие тогда бежали, спасая себя или артефакты… Теперь это не важно. Важно то, что мы давно ждём октаэдр. Ибо положенное начало имени начинается с первой буквы!

Эх, в этом мире свету недостаточно быть просто светом! Тьма наступала, и тогда родилась надежда. Мы — с надеждой, верой во всё светлое — ждали, когда свет обретёт силу в душах людей, и они снова уверуют в нас, как прежде. И вот час настал. Он вернулся. Правда вместе с хранителем, но не надолго. Второй раз уже не сбежишь!— в голосе Начала вновь зазвучала холодная усмешка. — Норовил нарушать все запреты и жестоко поплатился за это. Самоотверженный Прометей украл огонь и подарил его людям. Десятки тысяч лет человечество ведёт войны, хотя предназначение огня — иное. А ты? Ты украл краеугольный камень, показал его мощь людям — и тебе поверили. Создали культ, сотворили религию, веря, будто это пламя принадлежит им!

Как забавно! Люди поколениями ищут октаэдр, готовы умереть за него. Философский камень. Готов ли ты сразиться ради него? Быть его защитником до конца? О, неведающий! Они хотят приручить необузданную энергию хаоса, рисуя треугольные знаки повсюду. Глупцы! Потому ты и спрятал его не на Земле! Его здесь никогда не было! Но теперь ты пришёл — и ты вернёшь реликвию. А дальше… прочь отсюда! Уходи и не возвращайся. прошу единственный раз, потому как у других нет такой привилегии.

— Поединок? Пусть. Скрестим цепи и кольца. Но слава мне не нужна — я и так ношу имя, от которого ты содрогнёшься.

— Я — Смущение… Разве я смею ранить самого тебя? — попыталось успокоить его Начало, но в его сиянии дрогнула едва уловимая ложь.

И тогда святозарина, движимая отчаянием и верностью, вырвалась вперёд. Она увидела нить притворства и её белый соттан взметнулся, как крыло раненой птицы.

"Нашепчи ему..."

— Нет! Ложь! Остерегайся, Змееносец! — её крик разорвал тишину, полный неподдельного, животного ужаса. — Ты жив лишь потому, что камень при тебе! Мощь его непомерна — она сжигает миры, не спрашивая имени! А октаэдр — это Инструментарий Вселенной! И они придут за тобой! Все небожители, все луноликие из своих чертогов придут — и сделают с тобой то же самое, что в прошлый раз! Ты будешь низвергнут! В преисподнюю, в бездну, в пустоту, где даже тени не помнят света! Беги! Скорее, беги, пока их лживые улыбки не стали твоим саваном!

— Я, Гнев! Гнев! Не смей, неблагодарная! — рявкнуло Начало, его сияние вспыхнуло ослепляющим гневом.

— Чего встал?! Беги! — маленькая святозарина, отбросив все сомнения, резко бросился к Ликие и с силой толкнул его в сторону, надрывая горло. — Они хотят не камня, они хотят твоей смерти! Беги же!

Святозарина рванула руку вверх — и серебряный серп вылетел из неоткуда, свистя, как проклятье. Он встал между Началом и Ликише, отсекая их друг от друга, как лезвие палача. Свет померк. На миг воцарилась тишина, в которой слышалось только биение двух сердец — и звон клинка, застывшего в воздухе. А потом серп дрогнул. Лезвие накренилось — в сторону Начала.

— Я, Приказ! Не смей! — голос Начала прозвучал, как вой сирены, сотрясая воздух, но Ликише уже резко повернулся спиной и пустился в бегство. — Как глупо…

Святозарина поняла: словами Хранителя не остановить. Тогда она, не раздумывая, рванулась вперёд и полной горстью швырнула в его сияющее лицо сухую, чёрствую землю. Пыль взметнулась, на миг ослепив небесного воина. Он замер, его свет дрогнул — и в этой краткой слепоте святозарина выиграла миг. Начало медленно провело рукой по лицу, стирая прах. В его глазах — пустых, как бездна между звёздами — не было гнева и ярости, только ледяное, безжалостное спокойствие.

— Ты бросила в меня землю, — произнёс он, и голос его звучал не громче шёпота.— Землю, которой засыпают мёртвых. Ты хотела меня осквернить?

Святозарина не отступила. Её белые руки дрожали, но она стояла прямо, заслоняя собой Ликише.

— Ты не бог, — выдохнула она. — и я не боюсь тебя.

— Зря.

Хранитель поднял руку — и между его пальцами замерцал клинок, сотканный из чистого, ослепительного света. Ни один смертный не мог бы вынести этого сияния, но святозарина не отвела взгляда. Она стояла под этим светом, как под ливнем, который вот-вот смоет её с лица земли.

— Ты была верна, — сказало Начало. — Но верность — не оправдание. Ты встала на пути порядка. А порядок не терпит преград.

Святозарина не молила о пощаде. Она лишь повернула голову к Ликише — и в её красных глазах, которые уже начинали тускнеть, он увидел не страх, а благодарность.

Клинок опустился.

Святозарина качнулась вперёд, её белый соттан на миг заалел, а затем — она рассыпалась. Не в кровь, не в плоть — в серебристую пыль, такую же, какой минуту назад была земля в её руке. Пыль осела на камни, смешалась с прахом, и от маленькой святозарины не осталось ничего, кроме тени на сердце Змееносца.

Начало опустило руку. Его клинок исчез, свет вернулся к ровному, безжизненному сиянию.

— Один свидетель, — тихо произнесло хранитель, — не изменит приговора.

И шагнуло дальше — через пепел той, кто посмел бросить вызов небу. Ибо однажды поднятый во имя Справедливости, он должен был опуститься — даже если его жертвами становились те, кто служил свету.

Глава 14

К концу дня небо над Наговым Болотом превратилось в некую волнисто-бугристую линию, создавая гнетущее состояние и навевая поистине ужасающие мысли. Красные, как кровь, и чёрные, как смоль, тучи вырисовывали замысловатую картину ада, похожую на огненную гиену, простирающуюся на весь небосвод. Дождь лил сплошной стеной, местами затопив землю. Аномальная непогода выгнала наговцев прочь из родных мест. Закутавшись в длинные плащи, обув сапоги болотники, сев на свои старые лодки, пересекли лес. Бросая дома, они молча уходили за горизонт... Их манил октаэдр.

С каждой покинутой избушкой Хитрая Падь умирала. Не просто нищала — она выдыхалась, будто живое существо, теряющее последние капли жизни вместе с уходящими обитателями. Люди уходили медленно, нехотя, и каждый шаг давался им с мучительным усилием. Они оборачивались снова и снова, и в их глазах жила не просто надежда, а отчаянная мольба, обращенная к пустеющим улочкам: явись, верни нас, стань тем, о ком твердили предания.

Наговцы до ужаса боялись пропустить миг явления спасителя, того, в чью силу слепо верили и на чью милость уповали. Образ избавителя был туманен и стерт веками, но оттого лишь желанней. С каждым днем ожидание выедало их изнутри, делая похожими на блеклые, полупрозрачные тени. Это был уже не народ, а сонм призраков, убитых горем и безнадежным ожиданием того, что так и не приходило.

Их вера была не просто сильна — она была безумна, болезненна, доведенная до фанатизма многими поколениями, жившими и умершими с этой идеей. Она пустила корни в самую глубь их истории, с того самого мига, когда племя, отколовшись от древнего корня, осознало себя людьми — но не простыми. Они верили, что в их жилах течет кровь ахтонцев, первых существ, порождений самой земли, что ступали по ней задолго до появления солнца и луны. Потому и идолом их был не безликий камень, а живой, дышащий ядом аспид — зримое воплощение их дикой, нечеловеческой сути.

Они носили в себе проклятие как знак избранности, мнили себя истинными владыками мира, а всех прочих — двуногих пришельцев, узурпаторов. Их легенды уходили в эпоху до Великого Потопа, а то и глубже — в те времена, когда мир был юн и пластичен. Они хранили и передавали из уст в уста, от матери к дочери, от отца к сыну, сказание о своем истинном облике: о могущественных существах со змеиными телами и человеческими ликами. Это было их наследие, их сущность, определенная извечной парой: порождающей все живое Ахтонией-землей и всепоглощающим Хаосом-небом.

Люди Рода, двуногие, давно обратили их в сказки — страшные, забавные, нелепые. Мифы для пугливых детей и суеверных старух. Но следы нагов, словно шрамы, проступали сквозь толщу веков на стенах забытых храмов, в окаменевшей глине шумерских табличек, в причудливых барельефах на подводном монолите, встающем из морской пучины. Там, в мерцающем свете факелов, запечатлели древние художники их истинный облик: гибрид человека и змеи, величественный и ужасный.

Затворники, отринутые миром, жили в тени этого наследия. Они не искали вражды, не рвались к чужим землям. Их удел был — ждать. Ждать знака. Но ожидание, растянувшееся на поколения, из благословенной цели превратилось в кару. Из сладкой надежды — в язву, разъедающую рассудок. Их вера переродилась в чудовищный механизм самооправдания: любое преступление, малейшая дурная мысль, а уж тем более пролитая кровь — всё сваливалось на волю того, кого они ждали.

Смерть соседа, пропавший скот, детская болезнь, злой шепот за спиной — всё обретало один, всепоглощающий смысл. «Так угодно Избавителю. Он испытывает нас. Он вершает свой суд». Они сложили с себя груз вины и ответственности, возложив всё на мифические плечи невидимого покровителя. Их мир сузился до двух состояний: рабского ожидания и маниакального толкования любых событий как воли того, кто должен был явиться и отделить «праведных» от «грешных».

Но кого же они ждали с таким исступлением?

Приход всемогущей персоны сулил избавление от тягот древней клятвы и исцеление от векового одиночества, пропитавшего их души смолистой тоской. Саму суть обета, его первоначальные слова и того, кому он был дан, народец давно позабыл, стёр годами отчаянного ожидания. Осталась лишь привычка — слепая, иррациональная, вросшая в плоть и кровь, — ждать. Ждать того, кто уведёт их из этого мира скорби в обитель вечного изобилия, где наконец смолкнет внутренняя боль и будет даровано прощение за обещание, которое они не могли ни сдержать, ни вспомнить.

И вот земля содрогнулась, отвечая на чаяния, которые длились тысячелетиями. Грунт на холме пополз, осыпаясь в грязной лавине, увлекая за собой жалкие остатки деревушки. Но под ними открылось нечто иное, величественное и пугающее. Из разверзшейся утробы мира поднялся зиккурат — немой свидетель забытой эпохи. Его медные стены, изъеденные зеленой коррозией, были испещрены витыми знаками и иероглифами, слагавшими повесть о змеином боге.

Когда-то наговцы верили, что здесь, в те времена, когда мир дышал испарениями теплых морей и был юн, стоял ступенчатый город. И обитали в нем не люди, а дети Ахтонии — народ Наагов, существа с чешуей и холодной кровью. Они находили убежище в лабиринтах зиккурата, спасаясь от врагов, и их страдания отзывались эхом в глубоких пещерах.

Но это была лишь красивая легенда. Пока земля не обнажила свою древнюю рану, не показала, что под сказкой иногда скрывается горькая и жестокая правда.

Дрожа от ужаса перед новым небесным знамением — падением метеорита, — и отравленные нечистотами болотных вод, несущими мор и болезнь, наговцы собрали свои жалкие пожитки. Старики, чьи лица были изрезаны морщинами отчаяния, мужчины с потухшими взорами, женщины, прижимавшие к груди ослабевших детей, — все они покидали топкие места, что веками были их домом и проклятием. Впервые за много поколений они отважились на немыслимое: их утлые лодки направились к подножию древнего зиккурата, этого немого стража забытых времен.

Еф, дозорный, отмеченный доверием самого Сарафа, двигался впереди, ощупывая каждый шаг. Его осторожность была оправдана: мир вокруг монумента менялся на глазах. Ледяные глыбы с грохотом расступались, и из-под них пробивалась жизнь, не принадлежащая этому времени. Гигантские папоротники, плауны и хвощи палеозойской эры расправляли свои мясистые листья, словно только вчера колыхались под ветрами девонских болот. В мутной, илистой воде у их корней копошились твари, будто сошедшие со страниц древних фолиантов: рыбы с головами крокодилов, щелкающие мощными челюстями, гигантские стрекозы, с треском ударяющиеся о стволы деревьев и падающие в воду, и ящеры, в панике бегущие в чащу.

Воздух стал густым, тяжелым, им было трудно дышать. Он пах болотной гнилью и чем-то чуждым, металлическим. И тогда, сквозь эту внезапно ожившую первозданную чащу, они увидели ЕГО.

Октаэдр.

Он парил в самом сердце аномалии, идеальный, геометрически безупречный, сделанный из того, что не было ни камнем, ни металлом. Его грани поглощали свет и в то же время сияли собственным, холодным и невыносимым знанием. Он был молчаливым ответом на все их многовековые молитвы, и от этого ответа стыла кровь в жилах.

— Неужто это знамение? — прошелестели испуганные голоса в толпе, и взоры всех жителей болота, заворожённые и полные суеверного трепета, устремились к огненной черте, рассекающей небесную гладь.

— Столько лет мы страдали праведно! И вот он… явился, дабы освободить нас! — выкрикнул кто-то, и в голосе его звучала смесь исступления и надежды.

— Не напрасно славили Его имя! Пришёл наш час! Мы покинем этот юдоль скорби, наконец-то обретём свой истинный дом!

— Смотрите! — внезапно вскричал старик, простирая дрожащую руку. — Он указывает путь! Огненной стрелой зовёт нас за холм! Веди нас! Мы идём за тобой! Он ждёт нас там!

И вот уже не шёпот, а гул ликующих и исступлённых голосов покатился по толпе. Старообрядцы, позабыв о осторожности, в едином порыве двинулись вперёд. Они гребли веслами* , оставляя за спиной топи, что были им и домом, и тюрьмой. Они шли, ослеплённые верой, на свет небесного посланника, что вёл их в неизвестность, маня обетованием чуда.

Глава 15

Падение небесного пришельца в одночасье превратило глухую Хитрую Падь в центр всеобщего внимания. Со всех уголков страны потянулись сюда одинокие искатели приключений, азартные журналисты, блогеры с миллионной аудиторией и странные паломники — все стремились воочию увидеть аномалию и поведать миру свою версию невероятного события.

Воздух над болотами непрестанно вибрировал от лопастей спасательных вертолетов. Колонны добровольцев с техникой из соседних городов пробивались по размытым дорогам, спеша на помощь пострадавшим. Рядом с эпицентром события раскинулся полевой лагерь, где военные и медики в защитных костюмах разворачивали мобильные госпитали. Крошечный вокзальчик, годами пребывавший в забвении, теперь был забит до предела. Приезжие с чемоданами и фотоаппаратами толпились в единственном зале ожидания, создавая невероятную суматоху. В их глазах читалось нетерпение — каждый жаждал первым увидеть восьмое чудо света, метеорит из Нагова Болота.

На этом ажиотаже мгновенно воспрянули предприимчивые торговцы. У вокзала вырос стихийный базар, где зазывалы предлагали сувениры, горячий чай и даже самодельные карты с маршрутом к месту падения. В аномально холодном летнем воздухе витал гул голосов — люди оживленно обсуждали легенды о зловещей речке Обманке и строили догадки о природе космического гостя. Но особое оживление царило у импровизированных алтарей, где уже начались молебны. Некоторые верующие, увидев в падении метеорита божественный знак, пытались освятить место намоленной водой, предварительно отстояв многочасовую очередь за свечами и иконами.

Патрули полиции с напряженными лицами внимательно следили за порядком, вновь и вновь напоминая толпе о необходимости масок и перчаток. Но даже их бдительный взгляд не мог уследить за всем — в этой какофонии восторга, суеверий и деловой активности чувствовалось дыхание чего-то нового, странного и необъяснимого.

Сквозь пестрое месиво человеческих судеб, словно тени скользя меж возбуждённой толпой, пробирались святозары. Их взгляды, острые и безжалостные, проникали в самые потаенные уголки сердец, выискивая тончайшие нити причин и грядущих следствий, сплетая и разрывая их по воле своего неведомого долга.

Святозар Аким шёл впереди, а за ним, едва поспевая, — его юная подопечная Пистина, ещё не принесшая клятвы, но уже обречённая разделить их путь. Ей на вид было не больше пятнадцати, но её облик вызывал смутную тревогу: волосы неестественно-белые, будто выцветшие на солнце, кожа матовая, напудренная, словно фарфоровая маска, лишённая бровей и ресниц. Она была похожа на тех легендарных луноликих из далёкого Ириля, но была лишь бледной тенью, эхом их сурового величия. Их роднила лишь общая участь изгоев, болидом пролетевших сквозь миры и нашедших пристанище на этой земле.

Аким нёс тяжёлую сумку, набитую узелками с мелочью, потрёпанными билетами, дешёвыми украшениями и даже детскими шапочками — немыми свидетельствами чужих жизней и оборванных судеб. Для него это стало уделом, проклятой рутиной вечности. Он видел лишь бессмысленную суету, истеричный трепет перед необъяснимым, массовый психоз, возведённый в культ. Он презирал их всех — этих людей с их никчёмными страстями, вечными распрями, слепой ненавистью и жаждой наживы. Война и горе были их хлебом, алчность — солью. Даже сейчас, глядя на супружескую пару, яростно ругающуюся посреди улицы, он не чувствовал ничего, кроме ледяного презрения. Их гнев был мелок, их любовь — мимолётна, их жизни — лишь искра в ветре, которую ему было суждено погасить.

Знали бы эти люди, что ждет их впереди.

Аким был вестником самой смерти, и дыхание её коснулось каждого в этой толпе. Он видел финал их земного пути — не как вероятное будущее, а как уже свершившийся факт, записанный в книге судеб. Его холодный взгляд скользнул по грубоватому мужчине, что с грехом пополам ругал свою супругу прямо посреди улицы. Глубоко в душе Аким испытывал к нему презрение за эту вульгарную сцену, но в то же время — странное, почти научное любопытство. Виноват ли этот детина в своей вспышке? Его билет, выпавший из кармана во время перепалки, уже лежал в сумке Акима — крошечный артефакт грядущей трагедии.

Святозар видел всё, как на ладони: через пару часов этого человека скрутит на улице внезапный инсульт, мучительный и беспощадный. Его жена, сгорбившись под грузом внезапного вдовства и бедности, возьмёт на себя все мужские заботы. А следующей осенью, когда она полезет чистить рыхлую от дождей крышу, старуха лестница подломится — не без незримой помощи самого Акима. Нелепый кол, воткнутый в землю ещё прошлой зимой, примет её падение, пронзив хрупкий позвоночник. Искалеченная, прикованная к постели, она превратится в вечную жертву и тирана для своих детей. Её горькое сердце, переполненное болью и обидой на весь мир, отравит жизнь единственной дочери. Постоянные упрёки, беспочвенные обвинения во всех грехах — всё это медленно, но верно приведёт молодую девушку в могилу. На иждивении молодого вдовца останется три маленьких дочурки. В отчий дом он приведет молодицу и та сгубит его - пристрастит к выпивке. Девочки вырастут и оставят отца одного. Каждая пойдет по своему пути.

Вот такая жизненная история. Не героическая сага, а жалкая, убогая хроника страданий, сотканная из глупости, случая и чёрствого безразличия высших сил. Аким лишь исполнитель воли этих сил, бесстрастный архивариус человеческого горя.

Аким видел всё и знал. Это была его работа — холодное, безрадостное знание, от которого стыла кровь. Ему, в отличие от смертных, не было жаль людей. Их букашечьи жизни, их суетливое метание меж скорбью и мимолётными радостями — всё это лишь подтачивало последние остатки той веры, что когда-то теплилась в нём. Лишь единицы, чистые сердцем, уповали на прощение и свет — и лишь они обретали его. Остальные же были фоном, шумом, который предстояло утихомирить.

Пока его сознание блуждало в этом привычном мраке, Аким внезапно очнулся. Белый соттан Пистины растворился в море чёрных курток и потёртых пальто. Резким движением головы он просканировал толпу — её нигде не было. Ледяная игла беспокойства, редкая и оттого ещё более пронзительная, кольнула его под ребро.

«Болван!» — пронеслось в его голове, и в этом упрёке самому себе звучала неприкрытая ярость. Он, видевший нити судеб, упустил свою же подопечную.

Он ринулся в толпу, расталкивая локтями возмущённых людей, его глаза, обычно бесстрастные, лихорадочно выискивали хоть намёк на белое пятно. Он обежал вокзал, влетел в зал ожидания, где воздух был густ от запаха пота и тревоги. Ничего. Лишь чужие, испуганные лица. Внезапно его внутренняя метания сменилась ледяной решимостью. Он резко развернулся и устремился прочь от людского потока — туда, где за старыми грузовыми вагонами, застывшими на ржавых рельсах, начиналось иное царство. Огромные железные ящики, некогда перевозившие уголь, теперь стояли как немые стражи на подступах к старой заброшке. Промзона прошлых лет. Местные обходили это место десятой дорогой, крестясь и шепча молитвы. «Чертово городище» — так окрестили они эти руины, и имя это прижилось надолго.

Его окружал полуразрушенный бетонный забор, испещрённый кричащими предупреждениями, которые лишь подогревали интерес у тех, кто искал смерти или острых ощущений. Но Аким искал не то и не другое. Он искал свою потерянную подопечную, потому стены уцелевших построек были разрисованы кошмарными фресками, словно сошедшими с полотен Босха. В диком, хаотичном нагромождении тут сплелись славянские боги с оскаленными ртами, греческие титаны, римские легионеры с пустыми глазницами, египетские существа с клювами и когтями и современные уродцы — все они таращились друг на друга голодными глазами, словно в вечной, ненасытной трапезе. Это было зрелище, от которого стыла кровь и сжималось сердце даже у такого, как он.

Воздух здесь был густым, сладковато-прелым и неподвижным. Аким сделал шаг вперёд, вглубь городища. Его белый соттан резко выделялся на фоне всепоглощающей грязи и разрухи. Он шёл, и каждый его шаг отдавался эхом в мёртвой тишине, нарушаемой лишь скрипом ржавого железа на ветру и далёким, едва слышным шёпотом, что полз из самых тёмных щелей развалин. Он знал, что Пистина где-то здесь. И он чувствовал, что здесь же поджидает нечто гораздо более древнее и опасное, чем просто заброшенное место.

Аким ступил на территорию развалин. Его ступни погружались в липкую грязь разбитого асфальта, где лужи отражали свинцовое небо как тусклые, слепые глаза. Воздух был густым и спёртым, пахнущим окисленным металлом, влажной землёй и чем-то ещё — сладковатым и гнилостным. Перед ним возникали призраки индустриального прошлого: корпуса из рыжего кирпича с ослепшими окнами, груды искореженного металла, опрокинутые вагонетки, заросшие бурьяном карьеры, наполненные мутной водой. Он, не колеблясь, направился к первому попавшемуся двухэтажному зданию, его дверь висела на одной скрипучей петле. Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь лучами света, пробивавшимися сквозь дыры в прогнившей кровле. Он шёл по просторным цехам, где когда-то кипела работа, а теперь властвовали тишина и запустение. Его шаги эхом отдавались под высокими сводами, потревожив вековую пыль.

Он вышел к просторному тоннелю, где располагался ряд огромных обжигательных печей. Их чёрные зевы, окаймленные оплавленным кирпичом, зияли пустотой, словно гигантские усопшие насекомые. Аким на мгновение застыл, рассматривая это инженерное чудо прошлого, эту мощь, обращённую в прах. И в этот миг его взгляд упал на землю. Вокруг лежали обгорелые ботинки, сапоги, туфли. Они были разбросаны в хаотичном порядке, некоторые — порваны в клочья, другие — оплавлены в ужасающие формы. Ледяная дрожь пробежала по его спине. Чудовищные догадки, одна страшнее другой, поползли в его сознании, сплетаясь в клубок ужаса. И в этот миг сквозь мёртвую тишину пронзительно, до мурашек, взвыло. Это был нечеловеческий крик, полный такой агонии и отчаяния, что казалось, будто сам воздух разорвался от боли. Он прокатился по кирпичному каналу, подняв вихри едкой пыли.

Ледяная волна ошарашивающего ужаса на мгновение сковала Акима. Он застыл, впиваясь взглядом в кошмарную пародию на святозара. Белый соттан, некогда символ чистоты и служения, теперь висел на тощей, изможденной фигуре, как саван на живой мертвеце. Грязь и бурые пятна, похожие на запекшуюся кровь, покрывали ткань.

Время замедлилось. Аким видел каждую деталь этого ада, явленного ему. Длинные, спутанные волосы, слипшиеся от неведомой скверны. Желтые, совиные глаза, лишенные век и ресниц — два бездонных колодца, полных немого безумия. Они гипнотизировали, втягивали в себя сознание, суля лишь пустоту и забвение. А из оскаленной пасти, растянутой в неестественной, жуткой гримасе, свешивался длинный, землисто-серый язык. Он шевельнулся, слизистый и влажный, и по нему пробежала судорога.

Тварь содрогнулась вся, от кончиков спутанных волос до пальцев, больше похожих на когти. Ее плечи затряслись, грудь судорожно вздымалась. И из горла вырвался не крик, не рык, а нечто иное — хриплый, прерывистый, клокочущий звук, похожий на то, как давится насмерть стая ворон. Это был смех. Смех, лишенный всякой радости, полный лишь чистой, неразбавленной ненависти и глумления над всем живым.

Голос Акима прозвучал как щелчок бича в гробовой тишине развалин.

— Пистина?!

Словно эхо из преисподней, из оскаленной пасти твари вырвался её собственный голос, искажённый до неузнаваемости:

— Аким! Аким! Аким!

Это был не ответ — лишь мерзкая пародия, карикатура на голос девочки, произнесённая с леденящей душу насмешкой.

— Это соттан Пистины! — закричал Аким, и его пальцы судорожно сжались в кулаки. — Что вы с ней сделали?!

Тварь склонила голову набок, её желтые глаза сузились в щёлочки. Затем её пасть неестественно растянулась, и прозвучало идеальное эхо:

— …что вы с ней сделали! — его собственный голос, вернувшийся к нему обезображенным.

Холодная ярость подступила к горлу Акима.

— Прекрати!

— Прекрати! — тут же отозвалось создание, передразнивая его интонацию с пугающей точностью.

— Оставь меня в покое!

— Оставь меня в покое! — повторила нечисть, и её тело снова затряслось в беззвучном, удушливом хохоте.

Это был не диалог, а кошмарный спектакль.

Ярость ослепила Акима. Он рванулся вперёд, пальцы сложились в когти, чтобы вцепиться в осквернённый соттан и сорвать его с этой твари. Но существо было стремительным и скользким, как угорь. Резко дёрнувшись, оно отпрыгнуло назад и пулей помчалось прочь, исчезнув в чёрном зеве кольцевой печи, а через мгновение оно уже выскочило из слухового окна, мелькнув на фоне неба, и скрылось в лабиринте двориков.

Аким, отряхнув с себя кирпичную пыль, бросился в погоню. Его ноги несли его по разбитому асфальту, но тварь была невероятно проворна. Она юркнула в одноэтажную постройку бывшей заводской столовой. Не раздумывая, святозар ринулся за ней внутрь, влетел в огромный зал, спотыкаясь о разбитую плитку. Воздух гудел от леденящего ветра, что свистел сквозь выбитые окна, поднимая вихри из пыли, сухих листьев и обрывков чужих жизней — потрёпанных книг, растерзанной обуви, порванных сумок. И тут его тело будто наткнулось на невидимую стену. Ноги приросли к полу в центре нарисованного на бетоне круга, испещрённого пятиконечной звездой и чуждыми знаками, что слабо светились багровым светом. Магическая сила сдавила его, парализовав волю и мышцы. Он был пленником в клетке из собственного бессилия.

Из теней на него смотрели те, о ком он лишь слышал в преданиях. Вампиры с глазами, горящими неутолимым голодом. Оборотень, уже наполовину покрытый шерстью, с клыками, обнажёнными в рычащей пасти. Инкуб в облике прекрасного юноши, чья улыбка обнажала острые, хищные зубы. А в центре, у проржавевшего ящика, они пировали. Дьявольская оргия плоти. Юное тело Пистины разрывали на части, с жадностью вырывая друг у друга куски ещё тёплого мяса. Хруст костей, чавканье, дикие возгласы — кошмар, в котором он мог лишь наблюдать, беспомощный и скованный. Их взгляды поворачивались к нему — голодные, насмешливые, обещающие, что он следующий.

Аким, видя все это не выдержал. Его окутала неистовая ярость, что казалось, могла сокрушить весь мир пожалев о том, что он не черный святозар который мог испепелять все вокруг в адском пламени.

Из мрака за спиной Акима прозвучал голос, густой и влажный, словно кипящая смола.

— Не-е на-адо этого де-елать... Не мешай исчадию ада трапезничать! -- Незнакомец медленно обошел Акима, его шаги были бесшумными, как скольжение тени. Он приблизил к лицу святозара искажённое шрамами лицо, втягивая воздух с отвратительным причмокиванием. — Не ангелы, не демоны... Исполняйте волю Горгоны ради насиженного места? Фи, несёт как от помойного ведра, а не... — он запнулся, и в этот миг его присные подхватили имя Акима, зашептав его на разные лады. Незнакомец же растянул губы в улыбке, полной желчной насмешки. — Святозары, значит. Белые, как альбиносы, но... не ангелы. Даже глаза без цветного пигмента, алые, как кровь. Странно, что вас нет на божественном Олимпе, а вы носитесь с этими помоями по улицам, создаёте причинно-следственные связи. Нашептываете людям ложные мысли, порой даже греховные. Никто не хотел браться за эту работу — копаться в человеческих испражнениях... А теперь я вижу, есть на свете существо, которое может. Ха! Ты само проклятие, святозар. Свя-то-зар! Святая заря? К чему это? Заря алая, как кровь, холодная и туманная. Утренняя. Я бы назвал вас падальщиками, а не «святая заря». Не к чему вам наши эпитеты.

— Ты что такое? — прошипел Аким, и его слова, едва вырываясь из сжатых челюстей, звучали как ядовитое шипение змеи.

Тварь с развороченным лицом издала булькающий звук, похожий на смех. — Я давно хотел разглядеть одного из вас вблизи. Но не было достойного повода... пока с неба не упал тот камешек! — Его голос проскрежетал по нервам Акима. — Мы не могли не почуять его силу и мы знаем — вы тоже пришли за ним. Ваша порода умеет чуять такие... сокровища. Вы ведь видите связи, которые другим не дано?

Аким молчал, пытаясь хотя бы пальцем сдвинуть невидимые оковы. Магический круг жёг подошвы сапог, парализуя не только тело, но и волю. А в углу... в углу продолжалось пиршество. Хруст, чавканье, влажные звуки разрываемой плоти. Он чувствовал каждый клочок юной плоти Пистины, которую рвали на части, как будто это рвали его самого.

Незнакомец приблизился, и от него пахло желчью, старой кровью и тлением. Грязная тряпица сползла, открывая лицо, иссечённое шрамами и усеянное синеватыми бородавками. Рот, неестественно широкий, был полон игловидных зубов.

— Вы не люди и не звери. Вы — ошибка. — Он втянул воздух, будто пробуя на вкус страх Акима. — Раньше я пожирал таких, как ты. Сила от вашей плоти была бы... восхитительна. Но вы какие-то иные. — Он фыркнул, и брызги слизи упали на щеку Акима. — Вы стали грязными. Снаружи — белые, как ангелы, а внутри — вся омерзительная человеческая чернь. Альбиносишки! Пустые сосуды!

Его жёлтые глаза сузились до щелочек.

Мысленный вопль Акима прорезал воздух, не находя выхода: «Ты сдохнешь… вы все тут сдохнете уже сегодня!»

Из теней выползла старая лиходейка с лицом, покрытым струпьями, и прохрипела: — Ха! Ты серьёзно думаешь, что нас напугают эти… эти… святозары?!

Чёрная, маслянистая нелюдь, пульсируя, добавила: — Пусть расскажет про пришельца. Что это за камень? И давай, кончай с этим недоумком!

— Ваш конец уже стучится в дверь! — голос Акима, сдавленный яростью, вырывался сквозь стиснутые зубы, и каждое слово било как молотом по ржавым стенам заброшки. — Нет, это даже не конец… это начало конца! Того конца, который вы сами для себя уготовили! Вы думаете, что можете владеть им? Этой силой, что пришла из самых глубин космоса? — его голос был сухим и колким, как удар кинжалом. — Вы — насекомые, пытающиеся приручить ураган! А он не вещь, а разум, древнее звёзд, мудрее времени. И он уже здесь и среди нас. Клянусь, он видит вас и вашу жалкую, грязную сущность! И с ним пришёл Тот, кого мы ждали. Тот, кому мы дадим нашу клятву. Не рабскую присягу, как вашу, вырванную страхом и обманом! А клятву истинной верности! И когда мы встанем рядом с ним… — его голос упал до шёпота, но от этого стал лишь страшнее, — …мы сотрём вас в пыль. За Пистину. За каждого, кого вы погубили. Ваши коши будут гнить в этой грязи, которую вы так любите.

Он перевёл на них взгляд, полный холодной уверенности.

— Хватит слушать его бред! — прохрипел оборотень, его голос был грубым и разорванным, как будто сквозь горло прорастала шерсть. От него несло дешёвым перегаром, собственными испражнениями, как старый туалет. — Раздери ему глотку, пока он не напугал всю свору своими сказками!

Воздух вокруг него колыхнулся волной вони. Инкуб, утончённый и брезгливый, с отвращением сморщил идеальное гладкое лицо.

— Заткнись, Серый! Клыки лучше бы почистил после вчерашнего! — его голос был шипящим и холодным, как сталь. — От тебя разит, как от выгребной ямы. Неужели нельзя было хотя бы облиться перед приходом? Другие могут и не чувствовать этой вони, но я… я прекрасно слышу каждый твой грязный потрох.

Оборотень лишь хрипло зарычал в ответ. Его тело вдруг затряслось — сначала едва заметно, потом всё сильнее. Кость хрустнула, кожа на спине лопнула тёмными швами, обнажая влажную, быстро растущую шерсть. Его крик превратился в нечленораздельный рёв — наполовину человеческий, наполовину звериный.

— Да начнётся мясорубка! — это были его последние слова, которые ещё можно было разобрать.

Там, где только что стоял сгорбленный бродяга, теперь вырос огромный, горбатый волк. Его пасть была усеяна рядами острых, как бритвы, зубов, а из глубин глотки вырывалось низкое, голодное урчание. Жёлтые глаза уставились на Акима, сузились до щелочек — и монстр рванулся вперёд. Лапы с когтями, способными вспороть сталь, ударили по бетону, высекая искры. Он нёсся на святозара, и от его рыка содрогнулся даже воздух.

Завывание оборотня слилось с голодным рёвом остальных тварей, заполняя заброшенный цех кошмарной симфонией. Незнакомец в плаще, будто тень, отпрянул в сторону, давая монстру расчистить путь к жертве. Но в последний миг Аким, собрав всю волю, разорвал невидимые оковы магического круга. Резким кувырком он откатился в сторону, и огромный волк врезался в кирпичную стену, с глухим стухом оседая на пол.

Не теряя ни секунды, святозар взметнул руку. В воздухе вспыхнул и материализовался лунный серп — изогнутое лезвие холодного света. Аким двигался с отточенной яростью, его руки взмахивали, как дирижёр, а серп пел в воздухе, описывая смертельные дуги. С каждым взмахом он рассекал тьму — косматые головы вампиров, щупальца ночных тварей, когтистые лапы — всё летело в стороны, распадаясь в клубах праха и черной крови.

Но он был один.

Пока он рубил и резал в яростном трансе, отбиваясь от десятков когтей и зубов, инкуб бесшумно обошел сражающегося святозара. Не было спешки, не было усилия — лишь холодная, безразличная точность.

Раздался короткий, сухой хруст.

Лунный серп с тихим звоном исчез в воздухе. Ярость на лице Акима сменилась пустым изумлением, а затем — ничем. Его тело, лишенное направления, мягко осело на бетонный пол, покрытый грязью и пеплом.

Незнакомец стоял над ним, небрежно вытирая руку о плащ.

Глава 16

Мир сошёл с ума. Он треснул по швам, и из трещин хлынула та сила, что свела с ума слабых и наделила могуществом алчных. Октаэдр, холодный и безразличный космический пришелец, стал магнитом для всего, что жаждало власти. Его зов, беззвучный для обычного уха, резал сознание, как нож. Психологически нестабильные люди по всей стране просыпались с криком, чувствуя в висках давящий звон — зов камня. Они не понимали, что это, но их ноги сами несли их на восток, в Татаево, движимые слепой, животной надеждой, что там наконец-то закончится их боль.

А ведьмы, гадалки, экстрасенсы — все те, кто всю жизнь играл с потусторонним на грани фола, — ощутили этот зов как удар током. Это была не надежда, а уверенность. Безграничная, вселенская мощь, упавшая с неба, манила их, обещая исполнение всех амбиций. Они бросали всё: клиентов, дома, семьи — и неслись на машинах, поездах, автостопом к месту падения, ведомые одним лишь хищным инстинктом.

Мелкие злые сущности, духи болот и подворотен, обычно робкие и прячущиеся, вдруг почувствовали себя сильными. Они стягивались к Хитрой Пади, как шакалы на запах крови, надеясь урвать свою кроху от всеобщего пиршества. Сама природа сходила с ума. Свет будто втягивался в единую точку над болотами, делая день странно тусклым, а тени — неестественно длинными. Тучи сгущались в сплошную свинцовую пелену, нависая над Хитрой Падью низко и угрожающе. Стаи ворон, предвестников беды, кружили в этом мраке, их карканье сливалось в один сплошной, тревожный гул.

Но для святозаров всё это меркло перед новым явлением.

С приходом судьбаносного весь их отряд впервые испытал порыв той горечи, которая копилась с первых дней в этом мире. Каждое исполнение воли Хранителей оставляло в их сердцах невидимую трещину. Теперь эти трещины разом раскрылись. Святозары падали на колени, захлёбываясь молчаливым, всепоглощающим горем — без крика, без слёз, только хриплые выдохи и сведённые судорогой пальцы, вцепившиеся в землю. Октаэдр бросил святозарам свой первый зов. Показал им место, где они должны прийти прежде он явит себя миру. Бросил тонкие, серебристые, что тянулись от каждого святозара к одному месту. К тому склепу на окраине.

И где появится Он. Тот, чьё имя даже шёпотом не произносит.

" Наконец-то, мы теперь свободны от бремени соучастия в преступлениях. Вселенная нам не простит за загубленые жизни!".

С появлением новых туристов, этих слепых «перекрёстных», цепочки причинно-следственных связей сплелись в невообразимо сложный клубок. Тысячи новых нитей, тысячи уловок судьбы, где сама картина будущего смертей стала иной — более изощрённой, чудовищной. Орден, и без того проклинающий свою участь, возненавидел себя ещё сильнее. Каждая новая смерть отныне ложилась на их совесть тяжким грузом. А люди были все прибывали. Они заполонили всё, как саранча: город, дороги, тёмные земли болот. И среди них еще и жнецы. Чёрные, будоражащие дух птицы, которые уже не ждали, а вырывали души с жадностью, налетая стаями, как голодные стервятники на ещё живую плоть. Мир действительно сошёл с ума, и апокалипсис начался не с огня, а с тихого безумия и всеобщей жажды обладать тем камнем.

Владалан стоял в центре странно очищенного пространства, его грудь судорожно вздымалась. Воздух вокруг него начинал вибрировать, заряжаясь невысказанной яростью. Его братья и сестры замерли, впервые видя, как с него спадает привычная маска смирения, что скрывала бурлящую в нем бездну. Он не просто злился. Он раскалывался. Из его уст вырвался низкий, животный рык, в котором смешалась ярость и отчаяние. В этот миг его больше не заботили ни поручения Змеючки, ни воля Сарафа, ни вся та сложная, гнетущая механика их существования ради насиженного места — сбор данцов, подстроенные смерти, причинно-следственные петли. Всё это он сбросил с себя, как грязную одежду.

И тогда Владалан перестал сдерживаться.

Его белый соттан не потемнел — он заполыхал яростным, диким, почти черным пламенем, которое поглощало свет, а не излучало его. Это была тьма, облеченная в форму огня — та самая, что жила в нем с самого рождения, порожденная альхидом, которую он всегда так тщательно скрывал. Отражая его внутреннее состояние, весь отряд святозаров вспыхнул в унисон. Чистое пламя мщения, яростное и всепоглощающее. Они горели, как факелы, предупреждали о грядущем возмездии.

Солнце, словно испуганное, скатилось за край мира, и тьма накрыла землю тяжёлым, удушающим саваном. Она влилась в руины, заполнила каждую трещину в обвалившихся стенах, превратила развалины в подобие гигантской чёрной пасти, готовой проглотить всё живое.

Воздух наполнился хаосом звуков, неестественных и оттого ещё более жутких. Из темноты доносился дикий, отрывистый хохот — не то птицы-пересмешника, не то самого беса, издевающегося над миром. Ему вторил протяжный, голодный волчий вой где-то вдалеке. А сквозь этот адский хор временами пробивался жалобный, леденящий душу плач младенца — звук, от которого кровь стыла в жилах, потому что не могло быть здесь, в этой глуши, никакого ребёнка!

В центре этого кошмара, среди обломков дома без крыши, шли самые настоящие бесовские игрища. Пляшущие тени отбрасывало зарево огромного костра, разожжённого посреди того, что когда-то было комнатой. Но горело в нём не дерево. В том огне трещали и чернели останки диких животных, приволоченные сюда когтистыми лапами, виднелись обугленные доски свежих гробов с торчащими гвоздями и останками ушедших.

Вокруг этого мерзкого жертвенника сновала нечисть. Пьяные от свежей крови, которую они лакали, как вино, из черепов и ботинок, они предавались самым низменным утехам. Одни, с азартом, граничащим с безумием, играли в кости, используя для этого высохшие фаланги пальцев. Другие, обдирая друг другу шкуру когтями, мерялись силой в дикой борьбе. Третьи, усевшись в круг, с чавканьем и хрустом рвали на части ещё тёплые тела тех, кто оказался здесь слишком поздно: алкоголиков, принявших видение за галлюцинации, и наркоманов, чей разум и так был погублен.

Вся эта оргия смерти, насилия и порока кричала об одном — праздник удался на славу. Ад нашёл себе уголок на земле и праздновал свою победу.

Тишина у кирпичного завода была звенящей и тяжёлой, словно сама тьма впитывала каждый звук, готовясь к извержению. Святозары стояли неподвижно, их белые соттаны бледными пятнами выделялись в наступающей тьме, а лица были обращены вглубь территории, откуда доносилось мерзкое эхо шабаша.

Внезапно тишину разорвал отдалённый, но нарастающий скрип. Из рваного полотна ночи выполз древний воз, колышась на ухабах. Его колёса, кривые и разболтанные, выли по-звериному. В упряжке же была запряжена не лошадь, а нечто иное — тощая, костлявая сущность, сплошь покрытая глазами. Они смотрели в разные стороны, безумные и немигающие, а из-под кожи проступали рёбра и сухожилия. На облучке сидело существо, лишь отдалённо напоминающее женщину. Жердь, обтянутая кожей, с клоком грязно-жёлтых волос и пустыми, тёмными глазницами. Оно замерло, почуяв святозаров. Голова её склонилась набок, как у пса, улавливающего запах. Безгубый рот растянулся в голодной ухмылке, и длинный, землистый язык облизнул острые зубы.

С криком, больше похожим на визг тормозов, она спрыгнула с воза, схватила ржавую кирку и, не разбирая дороги, бросилась на белых воинов.

— Еда-а-а!... — её вопль был полон нечеловеческой радости.

Один из святозаров, самый молодой, выступил вперёд. Его лезвие из лунного серпа метнулось навстречу, отразив кирку с искрами.

— Стой, черная нечисть!

Атака захлебнулась, но тварь лишь зашипела, отскакивая в тень.

Бой длился мгновение. Ведьма, изогнувшись, металась у стены, как подстреленная змея, её когти скребли по кирпичу, высекая искры. Её хриплый шёпот плел древние заклятья, от которых воздух стынул и трескался. Святозар двигался с холодной, безжалостной грацией, его соттан сливался с темнотой, уворачиваясь от когтей и сгустков черной магии, что шипели и разъедали даже камень. Этот смельчак видел её истинный облик — не просто старуху, а древнее, иссохшее зло, квинтэссенцию страха и боли, которую она сеяла веками. И он видел свежую кровь на её губах.

Кровь милой Пистины!

Он не мог не отомстить...

В следующее мгновение его рука исполнила пару жестов, будто музыка, плавно дирижировала в воздухе. Инструмент для тихой, мгновенной работы взметнулся вверх, резко меняя траекторию полета, он понесся за жертвой будто живая сущность, что кипела одной местью и резкий бросок запястьем и серебряная молния рассекла темноту. Ведьма замерла с широко открытым ртом, из которой не вырвалось ни звука. В центре её лба, прямо над пустыми глазницами, замерцал острый конец серпа. Древнее серебро, закаленное в молитвах и лунном свете, встретилось с древним злом.

Раздался негромкий звук, похожий на шипение раскаленного металла, опущенного в воду. Из раны повалил едкий чёрный дым. Тело ведьмы затряслось в последних судорогах, её когтистые пальцы судорожно сцепились, а затем разжались. Она рухнула на землю, как тряпичная кукла

В этот миг другой святозар не отрывая взгляда от ужасающих фресок на стенах завода, тихо спросил:

— Ты уверен? Он прибудет именно сюда?

Стены действительно говорили сами за себя. На них, в багровых и чёрных красках, были изображены демоны, пожирающие людей заживо. Сцены были настолько реалистичными, что казалось, вот-вот послышится хруст костей и предсмертные вопли. Это была не просто картина — это была хроника, предупреждение и насмешка одновременно.

— То самое место, здесь я ощущаю большую скорбь. Когда-то давно здесь был жертвенник. Не спроста здесь кочуют эти... — голос святозара, прозвучавший в ответ, был безжизненным и плоским, как удар лопаты о мёрзлую землю. — Хоть люди пытались его замуровать его под кирпичным заводом, но память земли не сотрешь. До сих пор это место питается кровью.

Другой воин, не отрывая взгляда от жутких фресок, медленно кивнул.

— Как всё складывается — гладко, как лезвие по горлу. Здесь, именно здесь, мы сошлись. Все. В одном месте. Кровожадные тени, что выползли из мифов, чьи имена стёрты. Порождения старого зла, те самые, которыми пугают детей в ночи. Святозары — падшие вестники, низвергнутые с небес за то, что увидели правду. Змееносец, несущий в руке октаэдр — ключ к началу и концу. И чернокнижник, чьи куклы заполнили улицы. Какой спектакль. Какая труппа. И все мы — на одной сцене. — Помните карту шута или дурака? Тот, кто тасует карты, пока мы ломаем судьбы людей. Выведать бы его имя. Шёпотом. Чтобы он услышал — и вздрогнул.

Последний святозар, самый старший, чьё лицо было изборождено шрамами невидимых битв, обвёл их взглядом. В его глазах не было ни страха, ни надежды. Лишь бездонная, усталая печаль.

— Это верно, — Он медленно поднял голову, и в глазах его не было слёз, а только сухая, выжженная решимость. — О, великая Берегиня, хранительница жизни, мы познаем смерть сегодня. Мы все познаем её! Высвободимся, как птицы из клетки, в которой слишком долго задыхались. Сегодня я хочу покинуть этот мир не ради мести, а ради спасения!

Он медленно обнажил серебряный серп. Лезвие вспыхнуло тусклым, похоронным сиянием — не золотым, не белым, а тем особенным светом, который бывает только у оружия, что идёт на последний бой.

— Я очень надеюсь, — прошептал другой, — что нас там встретят. Я думаю, что Безликая богиня — та, чья ржавая колесница скрипит на границе Синих Вод, — она уже ждет нас! Она знает каждого из нас по имени и сегодня, быть может, мы услышим тот самый скрип — зов, от которого я теперь счастлив! Нас точно ждут!

-- Ясс Стальной Коготь!

— Пестина…

-- Аким…

-- Малышка Оуэ…

Слова, произнесённые святозаром, прозвучали с такой силой, что потрясли каждого в отряде. В этих речах не осталось места сомнению: каждый был готов принести себя в жертву ради благого дела, чтобы смыть с белого соттана позор, что годами томил душу. Вдохновлённые желанием стать тем, кем они были рождены, они не ждали — и на глазах у всего отряда свершилось чудо. Соттан святозара, как и сама плоть Владалана, взорвался буйной стихией огня. Пламя взметнулось, будто святое огнище, готовое ворваться в глубь ада и осветить его своими языками. Одеяние альхида горело само — ярко, неистово, факелом для всех остальных. Вокруг него закружились кольца заклинаний с искрящимися иероглифами, неведомыми Земле. Казалось, прежний Владалан остался далеко — где-то в прошлом, которое больше не вернуть. Теперь он стоял во главе отряда, будто светоч во тьме, и его человеческий облик растаял в зареве огня, оставив лишь силу, очищенную мукой и готовую к последнему бою.

Они шагнули вперёд, навстречу тьме, которая должна была их поглотить. Они растворились в мраке заброшенного завода, как капли дождя в чёрной воде.

Глава 17

В Татаевском районе, на краю Нагова Болота, вертолёты МЧС кружили с утра. Местные жители шептались о странных огнях и звуках, похожих на скрежет металла и голоса. Учёные из соседнего института фиксировали аномальные магнитные бури и подземные толчки, хотя никаких тектонических сдвигов не было.

— Необъяснимо, — твердил заведующий лабораторией, глядя на показания приборов. — Словно сама земля… стонет.

Но самое странное творилось в небе. Этим утром астрономы отмечали комету, что кружила вокруг земли уже долго и интерес свой она давно утратила. Она появилась из ниоткуда — прямо за орбитой Луны, стремительно набирая яркость. Её хвост, багровый и неровный, тянулся к Земле, будто сама комета указывала пальцем на Нагово Болото. Спектральный анализ показал невозможное: в составе кометного вещества обнаружились следы странных соединений. И до конца не ясный шум, не поддающийся расшифровке.

— Она идёт сюда, — прошептал лаборант, глядя на монитор. — Траектория… она направляется прямо в тот район... То ли Нагово Болото, то Хитра Падь! Речка Обманка! Мы упустим ее и правды не добьемся!

Заведующий снял очки, протёр их и снова надел. Комета на видео вошла в атмосферу и быстро сгорела. Багровая, пульсирующая, словно живое сердце мёртвой планеты. Он вдруг подумал: а что, если это не комета? Что, если этот посланец нечто большее чем просто ледышка с газом, но как только комета пропала с радара, ученые взялись изучать здешние края. И никто из них не видел ни мукл, ни святозаров, ни парящего лича. Но некоторые утверждали, что заметили оптику станции слежения, как над болотом возник на миг будто огромный серебряный серп, а затем исчез, оставив после себя только радиопомехи.

***

Как только небесный камень — Октаэдр — вошёл в атмосферу, реальность для элидцев дрогнула и переплелась заново. Законы причинности, словно нити в руках мастера-кукловода, сплелись в новый узор — причудливый, неумолимый, лишённый прежних ориентиров. Фрактальные алгоритмы судьбы, полярности сил, бесчисленные случайности — всё схлестнулось в одной точке, предвещая завершение истории самым неожиданным образом. Обладая трансцендентным разумом, Октаэдр сам избрал место для финальной битвы — гиблое Нагово Болото, где всё и началось.

Там же открылись двери для чернокнижника А Хами.

Он показался на поверхности. Лес тонул в ядовитом тумане, Хитрая Падь обмелела, а русло Обманки было завалено оползнем. Выйдя на свободу, А Хами запрокинул голову и издал пронзительный, леденящий душу крик — больше заклинание, чем звук.

— Хи-о́на Ави-ло́нс-кая! Хи-она!

Имя эхом прокатилось по болотам, долетело до окраин Татаево. Главная майоликовая мукла, носящая в себе сердце Лютоса, отозвалась на его зов, будто маяк. Чёрный лич чувствовал её… Кости Лютоса ощущали собственную частицу. Они уже знали, куда идти. Болото зашевелилось. Торфяная жижа пузырилась и вздувалась, как кипящая каша. Из грязи, словно проклёвываясь из адского яйца, выползали муклы. Они не просто поднимались — они собирались. Кости утонувших животных, щепки разбитых лодок, ржавые гвозди, водоросли и ил — всё это сплеталось в уродливые, шаткие формы, скреплённое волей чернокнижника и тёмной магией октаэдра. Их глаза, если это можно было назвать тусклым, болотным светом — жёлто-зелёным, как гнилушка в ночи.

Он повёл рукой, и его кукольная армия затопила поле боя, движимая одной мыслью — найти и отобрать сердце! А Хами же устремил свой взор — вернее, то, что светилось в глубине — сквозь чащу, туда, где сердце его иллюзий. Он чувствовал её слабый, но настойчивый зов. Она была жива, хоть и бежала от него.

И тогда он услышал их.

Сквозь вой ветра и хлюпанье грязи до него донеслось пение. Тихое, стройное, леденящее душу. Это был прощальная песнь святозаров.

Глава 18

Тьма в руинах заброшеного завода сгустилась, став почти осязаемой. Воздух дрожал от низкого гулкого недовольства, шипения и скрежета — ведьмин пир был в самом разгаре. Здесь, под черным небом собралась вся нечисть, какую только могло породить воображение и страх. Твари из кошмаров и легенд, порождения древних болот и городских подворотен — все стянулись на кровавый ритуал. И вот, из самой густой тени, откуда-то из-за развалин, появилась она. Костлявая, кривая старуха, ковыляющая на одну ногу. Её фигура была настолько жалкой и незначительной, что никто не удостоил её взглядом. Пока она не сделала последний, резкий выпад — лишь тихий шлепок тела о бетонный пол. Её дряблое, безжизненное тело упало прямо к ногам того упыря с гладким, юношеским лицом который лишил жизни Акима.

Музыка — если можно было назвать музыкой тот оглушительный грохот, визг и хохот — резко оборвалась. Наступила тишина, более страшная, чем любой шум. Тот медленно посмотрел вниз, а затем его взгляд, холодный и яростный, метнулся в ту сторону, откуда она появилась.

И тогда из тьмы шагнули они.

Их было трудно узнать. Прежде сиявшие белизной, теперь они были облачены в черные соттаны, впитавшие тьму вокруг. Во главе шёл Владалан. Его лицо теперь как непроницаемая каменная маска, на которой читалась дикая ярость и горечь утраты. Его соттан колыхался, словно живая тень, а рука управляла серпом, который сияет зловещим, тёмным орихалком. Свист нарастал, когда лезвие уходило в сторону и затихал, когда клинок возвращался. Каждый раз — как вздох и выдох. Орихалк заструился, изливаясь в воздух ярым пламенем, и раздвоилось, породив второго, идентичного близнеца — два изогнутых золоторогих лезвия, жаждущих крови. И за ним, в гробовой тишине, другие черные фигуры повторили жест. Десятки серпов взметнулись в заражённый воздух, бесшумные и неумолимые, как сама смерть. Адский пир обернулся западнёй, и нечисть, ещё минуту назад бесновавшаяся в веселье, застыла в первобытном ужасе перед молчаливым шествием своих палачей. Серпы бумерангами понеслись в самую гущу ошеломлённой нечисти. Пир обернулся бойней. Тишину сменили вопли ужаса и боли, шипение испаряющейся плоти, звон рассекаемого воздуха. Нечисть металась в панике, натыкаясь на безжалостные лезвия серебряного света. Владалан же был нацелен на того вампира от которого несло вечной злобой, человеческой кровью и... святозаром. Некий король вакханалии уже искал выход, медленно поднялся, его оскалил острые зубы, когтистые пальцы сжались в кулаки, а сам готов трусливо бежать.

Серпы с тонким свистом рассекали гнилую плоть, отсекая головы, лапы, щупальца. Лунный серп, описав смертоносную дугу, бумерангом возвращалось к их хозяевам, готовое к новому броску. Им навстречу, подняв истошный вой, ринулось всё бесовское воинство. Бесы с окровавленными клыками, колдуньи с плетями из тьмы, корявые гоблины с зазубренными топорами, тени демонов и шелушащиеся лярвы — все они, ослеплённые яростью и жаждой разрушения, шли стеной. Кирпичи, обломки, тяжёлые молоты и ржавые косы летели в святозаров, но воины не отступали ни на шаг. Их серпы складываясь в причудливые фигуры — то крест, то кольцо, то сферу, — выкашивая ряды тварей.

Толпа нелюдей, бушевала, как одно большое, злобное существо. Когтистые лапы, покрытые слизью и чешуёй, норовили вцепиться в соттаны, зубы щёлкали впустую, жалящие хвосты и копья били мимо. Святозары были неуловимы, как дым. Они ускользали от захватов, отскакивали, падали и поднимались вновь, их движения самого Ясса Стального Когтя, не знавшего пощады. И не было для них ничего — ни жалобных стонов, ни хитрых слов, ни мольб, выкрикиваемых на сотне древних языков, только безжалостное добивание.

Они прессовали мелких тварей в кровавую кашу, рубили пополам крупных, ломали хребты сильным, швыряли их через всю поляну, закидывая за обломки заборов. Но враг не убывал. Из каждой тени, из-под земли, из самых тёмных углов выползали новые и новые полчища. Они шли толкучкой, давя друг друга, лишь бы добраться до святозаров. И в этом аду находились те, чей дух дрогнул. Один из воинов, молодой и не столь ожесточённый, на мгновение отвлёкся. Перед ним стоял бесёнок — крохотное, тщедушное создание с большими, мокрыми глазами ребёнка. В них читался такой ужас и беспомощность, что рука с серпом на миг опустилась.

И этого мига хватило.

Из-за спины бесёнка, из клубов дыма и тени, метнулась другая тварь — длинная, гибкая, с конечностями, как у богомола. Её клинок, зазубренный и покрытый ядом, вошёл святозару точно под лопатку. Святозар ахнул, больше от удивления, чем от боли. Его глаза широко распахнулись, встречаясь с взглядом того бесёнка. А в тех детских глазах теперь плясал весёлый, злой огонёк. И тогда на святозара набросились все, кто был рядом. Его рвали на куски ещё до того, как он упал на землю. Яркая вспышка света — и ещё один погас в земной истрии.

На одном высоком пне, словно на троне, восседали самые жуткие твари — лярвы, бесы и старшие упыри. Они смотрели на бойню свысока, их рты растягивались в довольных ухмылках, а глаза зияли злобным весельем. Это был их театр. Их тут же заметили, «зрителей», святозары развернулись и двинулись на них. Надменные ухмылки сменились паникой. Твари, вереща и пища, попадали со своего пьедестала и бросились врассыпную. Среди них выделялся один — маленький, круглый, как мяч, невероятно шустрый. Он не бежал, а катился, отскакивая от камней и коряг, оглушительно хохоча. Его смех был оружием — пронзительный и диссонирующий, он сбивал святозаров с толку, нарушая их концентрацию. Несколько воинов, потеряв равновесие, рухнули на землю и были мгновенно разорваны на куски когтистой чернью.

Владалан тут же увидел его.

Ярость, тлеющая в нём, вспыхнула ярким пламенем. Его чёрный соттан почернел ещё сильнее, а из плеч выросли огненные крылья. Он больше походил на феникса мести, воплощённым гневом. Он резко взмыл вверх, поднимая вихрь пыли и пепла совершая опасный манёвр — мёртвую петлю, оставляющую за собой шлейф из адского пламени. Его серпы двигались с ним, слились с огнём в единое целое и тогда он пикировал вниз. Прямо в эпицентр шабаша.

Удар был страшен. Мощная взрывная волна разбросала тварей, как кегли. Огненный вихрь поглотил десятки существ, обратив их в пепел. Земля содрогнулась, и на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском огня и шипением испаряющейся нечисти. Предрассветный сумрак застлал выжженную землю блеклой, мертвенной дымкой. Света не было — было лишь серое, пепельное марево, сквозь которое проступали ужасные очертания. Поле, утопавшее в обгорелых телах и копоти, напоминало взбитый ковёр. Здесь и там по воздуху витали клочки соттанов, почерневшие от гари и пропитанные кровью. Вдали, у кромки леса, теснились уцелевшие тени. Монстры, утратившие свою ночную ярость, теперь лишь трусливо щерили клыки, не решаясь подойти. Их взгляды, полные злобы и страха, были прикованы к единственной фигуре, что двигалась среди этого хаоса.

Владалан.

Он был согнут, будто невидимая тяжесть придавила его к самой земле. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием, тело пронзала острая, обжигающая боль — от ран, от потери, от ярости, что теперь выгорела дотла, оставив лишь горький пепел на душе. Он едва ковылял на своих двоих, шаркая ногами по рыхлому грунту. Мелкие демоны-могильники, копошившиеся у тел, с визгом разбегались при его приближении, чувствуя исходящую от него глухую, невысказанную угрозу. И он ходил по кругу словно рисуя последнюю, прощальную окружность вокруг того, что осталось от его братьев и сестёр.

— Улям!— его голос был хриплым, сорванным. — Улям! УЛЯМ!

Тишина была ему единственным ответом, давила на уши. Влададалн остановился, его взгляд упал на обугленную руку, торчащую из-под обломка. Пальцы были сжаты в кулак даже в смерти. Владалан с усилием выпрямился во весь рост, скривился, и, понял, что остался совсем один.

Октаэдр.

Октаэдр не кричал. Он пульсировал. Каждый удар отзывался в груди элиадцев — где бы они ни были: в подвалах Татаево, в лесных чащобах Нагова Болота или древних руинах. Они поднимали головы, останавливались, прислушивались к себе — к зову, который нельзя было объяснить, но невозможно было игнорировать.

— Иди ко мне, — говорил камень не голосом, а тягой и они шли. Святозары, альхиды, чернокнижник, муклы А Хами. Шли через болота, через леса, сквозь стены. Каждый — своей дорогой, по причине и без -- но все в одну точку. Будто цепочка событий, которая уже смыкалась. Звено за звеном, шаг за шагом, где их ждал финал.

Владалан повернул голову влево — пусто, в право — грязь и туман, но никого не было.

— Иди… иди…- будто кто-то зовет его или...

Сначала он принял её за видение — морок, порождённый усталостью. Но шаги были слишком отчётливыми, слишком тяжёлыми для призрака. Глина хрустела, оставляя в мокрой земле глубокие следы. Её платье — то самое, золотое, в котором еще при жизни она выглядела как сама Берегиня, — теперь висело на ней, как саван, пропитанный болотной жижей и временем. Лицо, такое знакомое: высокие скулы, гордый изгиб губ, светлые волосы, спутанные и грязные, как рванная тряпка свисала с плеч. Но глаза… Глаза были чужими. В них не было северного льда — только какое-то тление.

И тогда из тумана выступила она.

— Лютос, вы сегодня прекрасно выглядите , — произнесла кукла, и голос её звучал как треск, смешанный с отголоском человеческого стона.

Святозар дрогнул. Он хоть уже видел таких: слепленные из праха, костей, но эта… эта была особенной. Из груди куклы, сквозь глиняные трещины, пробивался пульсирующий багровый свет — сердце альхида.

— Хиона мертва, — сказал Владалан сам себе. — Ты — только глина. Глина, которая забыла, что она глина и носит в себе каплю жизни альхида! Чье же это сердце? Чье сердце носит кукла?

Кукла наклонила голову — плавно, неестественно, как марионетка на нитях. Уголки её губ дрогнули, из трещин посыпалась крошка. Она едва держалась на разбитых ногах, качаясь и спотыкаясь на каждом шагу. Правая рука, нога, лицо — всё было покрыто глубокими сколами и трещинами.

— Лютос, вы сегодня прекрасно выглядите! — повторила она громче, искажая слова от боли. Каждый звук давался ей мукой. — Лютос, вы сегодня прекрасно выглядите!

— Мелисса Хиона Авилонская! — Владалан рванулся вперёд, но его опередили. Из тьмы раздался мерзкий, скользкий голос: — Моё!

А Хами появился из ниоткуда. Без предупреждения. Он просто стал — там, где секунду назад была только грязь и туман, стелился рассвет. До чего же уродливая фигура, серая кожа натянутая на кости, стянутое лицо, желтые глаза похожие на две восковых свечки, а взгляд тяжёлый, как могильная плита. Он смотрел на свою куклу так жадно, будто она была единственным, что он когда-либо по-настоящему хотел.

Хиона замерла.

Владалан не успел поднять к себе серп. Не успел шагнуть, даже вдохнуть как А Хами уже стоял между ними. Не бежал, не летел — просто оказался. Как будто всегда был здесь.

— Моё!-- повторил он.-- Она всегда была моей!

Он протянул руку, такую костлявую и серую, с пальцами-крюками. Кукла не сопротивлялась. только глина посыпалась с плеч, когда он ухватился её за запястье.

— Чернокнижник А Хами! Верни мелиссу Хиону!

— Не двигайся, — прошипел чернокнижник, останавливая святозара на расстоянии. — Видишь? Каждый её шаг — последний. Смотри. Она моя кукла! Вся в трещинах, вся в сколах. Видишь, она пришла сюда по зову нашего всесоздателя — как ты, как я. Су-у-удьба-а!

Владалан не слушал. Он шагнул назад, развернулся и одним движением взмахнул руками и его лезвие послушно выскочило из неоткуда, развернулось по дуге, целя в горло чернокнижника. А Хами даже не дёрнулся. Он поймал клинок голой ладонью. В округе громко хрястнуло. Пальцы сомкнулись и серп заскрежетал, но не пошёл дальше.

— Как глу-у-по, — сказал лич, отбросил серп в сторону и рассмеялся. Сухо. Без звука — только плечи дрогнули. — Глина! Твоя ярость — глина! Твоя вера — глина! Всё, во что ты верил, рассыплется как и эта кукла!

Хиона стояла рядом. Молчала. Крошка с её плеч сыпалась на землю.

— Отпусти её, — выдохнул Владалан.

А Хами повернул желтые глаза к кукле. Потом обратно к святозару, добавил:

— Она не твоя, а моя! Я е создал! Я ее хозяин!

— Ты чудовищем был, чудовищем остался. Я чувствую альхида! Неужели ты использовал самого корсея Лютоса? — Владалан перевёл взгляд на посох, который сжимала иссохшая рука. — Это посох из его же останков… Ты выточил его из костей Лютоса? Из рёбер, из позвоночника, из того, что осталось от человека? Какое кощунство… Он был слаб. Он был ничтожен, но он был живым. Ты надругался над слабым. Сделал из него оружие. Мало того что убил — так ещё и носишь его кости в руке. Как ты смеешь?

А Хами не ответил. Только сжал посох крепче, и багровый свет в его глубине полыхнул сильнее.

— О чём ты, чёрный святозар? Что тебе знать о корсее Лютосе? Знаешь ли ты его боль? Знаешь? Нет! Никто не знал! Никому не было дела до корсея Лютоса! Никто н видел кем он становиться! Никому не нужный младший брат, получил змея — силу, которую марионетка вымаливала у богов каждую ночь, но ему бросали только еду. Как голодной собаке, чтобы не лаяла. Только обжорство и насмешки за спиной. Он не мог колдовать и не мог защититься. Он не мог править. Единственное, что умел — поглощать. Жрать! Набивать утробу, чтобы заглушить пустоту внутри. Каждый жирныйй кусок был маленькой местью миру, который дал всё его брату и ничего — ему. Он был никчёмным по своей сути. Неспособный на никакой подвиг и на любовь, неспособный даже на ненависть до конца — только на глухую, животную злобу. Моя марионетка научилась жить не строя империй. Не вёла армии! Он просто жрал и завидовал. Единственное, что он мог это создавать моих же кукол. И то не до конца! Одна за другой все они походили на того, кто получил весь мир. Змееносец! Те же черты лица, тот же разрез глаз, та же гордая осанка. Одна надменней другой! Лютос лепил его из глины, из грязи, из собственной ненависти, а потом ломал. Каждая треснувшая голова, каждый рассыпавшийся торс был маленькой победой над тем, кого он никогда не мог победить. Но северянка... та, кто не боялась, смотрела на него не с высокомерием, а с жалостью. И теперь его сердце стучит в этой глине! То что принадлежит мне, вовеки остается моим!

А Хами сжал кулак. Багровый свет в груди куклы вспыхнул ярче, заметался, как пойманная птица. Он то сжимал пленницу, то дёргал её в стороны — с плеч сыпались осколки, глина крошилась на землю. И тогда кукла заплакала. Не по-человечески — сухо, надрывно, как трескающаяся посуда.

— Лютос, вы сегодня прекрасно выглядите, — прошептала она сквозь плач.

Владалан замер. А Хами выпрямился. Поднял куклу за шиворот, как котёнка и отбросил в сторону. Она не сопротивлялась.

— Но ты… ты нечто интересное. Порождение альхидской гордыни? Или новый заговор Данов?-- Голос чернокнижника булькал, пробивался сквозь гнилое горло. — Орден всегда хотел иметь под боком наследника. Альхида. Корсея. Будущего сарфина. Да-а-а… Всё сходится. Ты тот с кем мне предстоит сойтись в поединке! Когда я поглощу сердце Лютоса — мне суждено сойтись с альхидом, которы будет последним Змееносцем. Та звезды велели и сама судьба! Безликая богиня отвела мне особую роль! Ты последний альхид! Другие пали в том хаосе! Называй это как хочешь, но две силы — в одной точке.! Именно здесь! Именно сейчас!

Владалан дернулся на чернокнижника и серп полоснуло воздух, но А Хами даже не шелохнулся. Он просто поднял посох, и удар пришёлся в древко.

Звон.

Искры.

— Я даже ждать не буду. — Голос чернокнижника упал до хриплого шепота. — Покончу с тобой — и ему некуда деться. Ты всего лишь прах. Сосуд для блуждающего божка. Но если сосуд разбить… наполнится ли он водой? Нет. Вода стечёт. Высохнет в песке. И этот несчастный божок исчезнет навсегда.

"Иди..."

Снова голос октаэдра будто разрезал тишину, как лезвие. Одно слово как неизбежность. Владалан вздрогнул. И каждый, кто слышал это «иди», уже не мог стоять на месте. Ноги сами делали шаг. Сердце само сбивало ритм.

— Иди! — повторил октаэдр.

Хиона двинулась медленно и каждый ее шаг как хруст и новая трещина. Из плеча сыпалась крошка, а из локтя — мелкая пыль. Она не смотрела только вперёд, не обращая внимания ни на Владалана, ни на чернокнижника.

— Какая пос лушная кукла! — прошептал чернокнижник.

Владалан шагнул было к ней, но А Хами поднял посох. Древко полыхнуло багровым, и святозар застыл. Кукла дошла до лича и остановилась. А Хами протянул руку, коснулся её щеки и кость, обтянутая серой кожей, взялась за тоненький подбородок. Он сжал пальцы и голова куклы треснула.

— Нет! — вырвалось у Владалана. Он рванулся, но посох снова вспыхнул, и его отбросило назад, в грязь.

А Хами даже не повернулся.

— Не мешай, святозар, она умирает не в первый раз и точно не в последний.

А Хами не отпускал куклу. Его костлявые пальцы как крюки, впились в глиняное плечо девушки. Владалан взмахнул рукой — серп сорвался и полетел, целя в запястье. Лич дёрнулся, но поздно. Лезвие чиркнуло по кости, срезало серую кожу, но пальцы не разжались.

— Моя, — прохрипел А Хами и притянул куклу к себе.

Владалан повёл кистью — серп зашёл с другой стороны, полоснул по рёбрам задев Хиону. Хрястнуло. Лич качнулся, но снова устоял. Посох в его руке вспыхнул багровым светом. Лич взметнул посохом и Владалана отбросило в грязь. Серп звонко звякнул, упал рядом.

Хиона не двинулась, она висела на руке А Хами, как тряпичная и безвольная вещь.

— Ты не сможешь её отнять, — сказал лич и зловеще расхохотался.

Владалан поднялся, сжал пальцы — серп снова взлетел, замер в воздухе. Потянул руку вниз — лезвие пошло в атаку, целя в горло.

А Хами подставил посох, но золотой серп святозара будто врезался в скалу — и отрикошетил в сторону. Лезвие взвизгнуло, высекло сноп искр, ушло в темноту. Лич даже не пошатнулся. Только костяные пальцы крепче сжали древко. А Хами отпустил куклу и та рухнула в грязь, глина посыпалась с локтей, с позвоночника, после бросился на Владалана. Он замахнулся посохом для удара, но святозар едва увернулся. Ещё одна попытка — Владалан перехватил его серпом, отбил. Древко заскрежетало по лезвию.

— Она не твоя, — прохрипел Владалан, наваливаясь. -- Она не вещь! Освободи ее!

А Хами оскалился.

— А чья же? Твоя?

Он пнул куклу. Та откатилась, рассыпаясь ещё больше.

— Она даже не помнит себя! Не помнит кем была при жизни!

Владалан бросил мимолетный взгляд на куклу. Лежит в грязи — торс, одна рука, пол-лица. Из глазницы сыплется крошка. Губы шевелятся — беззвучном привычном ее: "Лютос, вы сегодня прекрасно выглядите"!

Владалан и А Хами сцепились. Пальцы святозара сжали гнилое запястье лича. Когти чернокнижника впились в предплечье — сквозь соттан, кожу и до кости. Брызнула кровь.

— А я помню, — взревел святозар. — Она — мелисса Хиона Авилонская, борейская королева клана Даманиев! Невеста корсея Ликише Офиуса Асхаев-Дана! Змееносеца!

Кукла подняла голову. Багровые глаза моргнули.

— Поздно, — сказал А Хами, внезапно отпустил святозара, резко развернулся и занёс посох для последнего удара над головой куклы Хионы.

Владалан резко бросился к Хионе, обнял куклу крепче — так, что глина затрещала, но не рассыпалась. Плечо прижал к груди, а голову спрятал в изгибе шеи.

— Не отдам, — прошептал он в глиняное ухо. — Никому.

Из тумана вылетел пылающий серп Владалана. Лезвие вонзилось в спину А Хами, пробило серую кожу, прошло насквозь и вышло из груди. Чёрная жижа хлынула фонтаном, смешиваясь с грязью. Лич застыл. Посох выпал из рук, звякнул о камень. Тело дёрнулось, разошлось по рубцу, но не развалилось. Рана — глубокая, насквозь — затянулась за секунду. Плоть заросла, как старая рана на дереве — грубо, криво, но намертво.

— Глупый приём, — прохрипел А Хами, поворачиваясь. — Я не живой. Меня нельзя убить сталью! Даже освящённой. Ты теряешь время, святозар. Пока ты обнимаешь прах.

Владалан не ответил. Он только сжал куклу крепче и прошептал:

— Держись. Я вытащу тебя. Даже если сам умру, но я спасу хоть одного.

А Хами шагнул к нему. Пальцы скрючились.

— Вытащить? — переспросил он. — Ты не можешь вытащить даже себя.

А Хами бил. Раз за разом. Кулак — в лицо, в плечо, в рёбра. Владалан не отпускал куклу. Только сжимал крепче — так, что глина крошилась под пальцами.

— Отдай! — рычал лич.

— Нет, — выдыхал святозар сквозь разбитые губы.

Удар и ещё удар. Лицо Владалана превратилось в кровавое месиво. Кожа висела лоскутами, из рассечённой брови текла кровь, заливала глаз. Он не видел — только слышал и чувствовал, как глиняное тело в его руках вздрагивает от каждого удара, который приходился в него.

— Отдай! — снова закричал А Хами и вцепился в плечо святозара, сжимая, ломая кость.

Владалан зарычал, но не разжал рук.

— Она не твоя… Никогда не была…

А Хами занёс кулак для последнего удара. Того, что должен был пробить череп сввятозару, как воздух вокруг загудел. Запахло озоном, гарью, чем-то древним и забытым. Из тумана, из пепла, из самого ничто шагнула фигура. Чёрный силуэт на фоне багрового неба. Глаза — золотые, как расплавленный металл а в руке — октаэдр, пульсирующий, живой.

Глава 19

Ликише мчался прочь от проклятого места, где небесный страж крушил все вокруг, не чувствуя под собой ног. Краеугольный камень в его руке пылал, как раскалённое добела железо, отливая багровыми бликами на стволы деревьев. Гул в ушах сливался с свистом ветра, когда он, пулей рассекая чащу, вдруг краем глаза уловил слева роковое мерцание. Белый хитон. Легким призраком Начало уже беззвучно парил в воздухе, его тень нависла за спиной Ликише, как предсмертная петля.

Начало взметнуло меч. Сметающий удар пошло по дуге, целя в шею Змееносца. Ликише не стал уверачиваться. Он просто выбросил руку вперёд — и ударил в ответ. Один раз. Ярко-алый импульс вырвался из октаэдра — и ударил во врага сквозь него. Воздух загудел, застонал, рассыпаясь на миллион искр, а самого Ликише отбросило далеко в сторону. Он угодил в болото. Вода тут же сомкнулась, грязь с пеной в всплеске медленно затягивала, а там бдто земля вздыбилась. Взрыв перепахал лес, вырвал корни, разметал грязь. На месте, где только что стоял Змееносец, зияла свежая воронка — глубокая, дымящаяся, с оплавленными краями. Начало отбросило вверх. Меч выпал из руки, рассыпался искрами. Белый хитон полоснул по небу, как комета, к звёздам. Ударная волна ударила в облака. Тяжёлые, свинцовые тучи, что висели над болотом сутками, разорвало в клочья. Показалось небо — чистое, чёрное, с багровой кометой в зените.

Начало исчезло в вышине. Только точка, мерцающая белым, таяла на глазах.

А тем временем Ликише, скрываясь под водой, медленно погружался в мрачную бездну. Мелкие пузыри воздуха ускользали от его губ. Он на мгновение прикрыл глаза, и странное спокойствие охватило его — холодные воды болота, казалось, смывали с него всю боль и усталость. Сквозь мутную толщу на мгновение мелькнуло белое пятно, но тут же проплывающие мимо палки, коряги, листва скрыли его от поверхности. Спускаясь на дно, его измотанное тело, после долгого оцепенения, наконец расслабилось и обмякло. Однако это чувство было обманчивым. Что-то тянуло его вниз с такой силой, словно само болото впихивало его на самое дно. Над головой мелькнуло что-то длинное, похожее на огромную рыбу, но Ликише уже впал в беспамятство, поддавшись невообразимому, безмятежному покою. И тут, словно вещий сон, перед ним возникло видение.

Сквозь толщу воды он увидел образ незнакомки: юной девы с золотыми волосами, кожей белой, слегка серебристой, и глазами изумрудного оттенка. Как в горячем бреду, она стояла перед ним на коленях, умоляя сохранить ей жизнь. То ли это был обман зрения, то ли воспалённый мозг подсказал ему, голос этой юной души был до боли знакомым — и сердце его вдруг пропустило удар. Не замерло, а именно пропустило, будто на секунду перестало существовать. А потом забилось снова, часто, больно, разгоняя по венам не кровь, а ледяной ужас.

Он узнал её.

— Хиона, — прошептали его губы под водой. И пузыри воздуха ушли вверх, как последние слова живого.

Ликише внезапно пробудился. Он открыл глаза и увидел прямо перед собой, почти в упор на него смотрела женщина с косматыми, расплывающимися в воде волосами — ужасающий монстр с лицом, похожим на высушенную кору дерева, одним глазом и невероятно вытянутым ртом — тащила его за собой вниз, в своё логово. В ужасе Ликише начал отталкивать чудовище, пинать его, но его крепкие, тощие руки, будто слабые прутья, цепко держали добычу. Немыслимо злобная тварь всё туже опутывала корсея крепкими стеблями роголистника, пытаясь отобрать краеугольный камень.

Наглотавшись воды и пуская последние пузыри, Ликише стал тонуть. Предчувствуя скорую смерть, он изо всех сил сжал кулак, своё самое дорогое сокровище — октаэдр. Камень тут же активизировался, вспыхнул ярким голубым светом и втянул в себя всю материю пруда, оставив корсея на дне глубокой ямы. Озлобленный на новый мир Ликише подпрыгнул так высоко, будто влетел вверх и пронесся над берегами Хитрой Пади и шмякнулся прямо в колючий кустарник. Он резко вскочил на ноги. Хромая, он продирался сквозь заросли, царапая кожу о колючки, падал, но снова поднимался и бежал дальше.

Цепкие ветви и корни деревьев буквально тянулись к нему, хватали за одежду, рвали длинные волосы. Рой кусачих мошек впивался в тело, высасывая кровь. Размахивая руками, Ликише заметил, что что-то тёмное нагоняет его, готовое напасть из ниоткуда. Он слышал, как трещали ветки, тяжёлый бег и хриплое дыхание прямо над головой. Корсей резко рванул в сторону. Сам не зная, куда бежать, он успел разглядеть, что лохматая чёрная тварь с явными признаками недружелюбия несётся куда быстрее него. Ликише задевал торчащие корни, падал, а потом полз по скользкой земле, как только мог.

Чудовище настигло его, лавировало в сторону и в мгновение ока оказалось прямо перед ним. Сильная мохнатая лапа вцепилась в шею, тварь встряхнула Ликише, пытаясь насадить его на острый сук, словно тушу на крюк. Едва успев увернуться, корсей выскользнул из хватки и ударил такой силой, что мир перевернулся.

Октаэдр в его кулаке полыхнул не голубым и не алым, а белым, ослепительным, как ядерный рассвет. Земля ушла из-под ног. Ударная волна вырвалась из точки удара, разметая лес в щепу. Сосны полегли ровными кругами, корни вывернуло наружу, грязь и камни взлетели в воздух, смешиваясь с кровью и шерстью животных. Тварь не успела взвыть — её разорвало точно на молекулы. Ни дыма, ни праха. Только пустота на том месте, где она стояла. Воронка от удара уходила вглубь метров на двадцать. Края оплавлены, земля спеклась в стекло. В эпицентре Ликише стоит на одном колене сжимая октаэдр так, что костяшки побелели. Из носа и ушей течёт кровь, но он жив.

Камень затих. Погас. Стал просто чёрным многогранником — холодным, мёртвым.

Ликише поднялся. Оглядел лес — тот, что ещё минуту назад был лесом. Теперь — пустошь. Голая, выжженная земля, усеянная обломками.

— Я слаб, — прошептал он. — Почему я слаб?! Раньше я был силён. Мог сливаться с этой силой. Но что сейчас не так?

Тишина. Только ветер свистел над выжженной землёй.

«Защита».

Одно слово — и он тут же все понял. Регалии. Те самые артефакты, что он оставил или потерял. Его броня.

— Регалии. Я раздал себя по кускам и теперь меня не хватает даже на то, чтобы стоять. -- Он посмотрел на камень в руке. Чёрный, холодный, пульсирующий слабо, как больной зверь. — Ты тоже устал. Мы оба устали.

Черною грозою над Хитрой Падью стянулись тяжелые тучи. Стало совсем темно и холодно. Ликише подошел Строение напомнило ему одну сторону его октаэдра, или это и был тот самый ромб, где другая сторона глубоко уходит в землю. Здесь странные люди вели себя как овечки, отошедшие в разброд, ни живые ни мертвые. Когда он попытался пройти, их шепот стал настойчивее, а жесты — не просто указательными, а молящими. — Если ты пришел, забери нас с собой... — просил один, и его слова подхватывали другие, как эхо. — Мы увязли в этом болоте меж мирами. Ты можешь разорвать эти путы. — Возьми наши души в свой камень, отведи к истоку мира, где нет ни топи, ни забытья... только умиротворение.

Кто был жив простирали к нему руки, и в их глазах, пустых и сияющих мертвенным светом, была не только покорность судьбе, но и искра последней надежды. Казалось, они готовы были облепить его, ухватиться за него, лишь бы он вывел их из этого пограничья.

Ликише не стал отвечать. Он молча смотрел в сторону, откуда на горизонте, показались яркие вспышки. Вот только поутихли звуки болота, никто больше не дышал в спину, никто не хотел его убить, сожрать или вырвать из рук октаэдр. Он хотел обойти этих существ, но кто-то снова заговорил, и в его голосе звучала уже не просьба.

-- Забери нас отсюда...

Глава 20

Воздух был густым от пыли и запаха гари. Под ногами хрустели осколки кирпича, а вокруг зияли черными провалами каркасы заброшенных построек бывшего завода, ставшие теперь памятниками прошлого величия. Владалан стоял среди этого хаоса, его спина была напряжена, а в глазах — усталость от бесконечных страданий и потерь. К нему, бесшумно ступая по обломкам, приблизилась А Хами.

— Смотри, — его голос прозвучал тихо, но отчётливо, заглушая отдалённые стоны. — Святозары сражались с тенью, не замечая как мир рушился у них под ногами. Разве это справедливо? Ты — дитя иного начала. Из древней той глины, что и я. То, что ты чувствовал как умирает Элида -- это потрясающе! Ты спасся так же как и я! Точно как и другие, кто имеет прямое отношение с данами! Ты чувствуешь пульс земли, а не дрожь от страха людей, но в этом мире распрей, ты всегда будешь чужим. Изгоем. Орудием в чужих руках.

А Хами обвела рукой заброшку, но словно указывала на что-то иное-- Элида!

— Замолчи! Мне это неинтересно! — рявкнул Владалан сжал кулаки.

— А ты вдумайся! — не отступал Ахами. — Вспомни, как к тебе относились! Справедливо, да? Ради «добрых побуждений» очернили светлую душу, спрятали подальше… От кого? От альхидов? Или от самих себя? В тебе сеяли зёрна сомнений, но проросло нечто иное! Не святозар, не альхид, ты и здесь, на этой земле, — чужак! Так стань частью моего мира. Стань моей муклой. Это не значит пасть. Это значит — обрести родство. Мы — не стая, не орда. Мы — те, кто плетёт саму ткань реальности из тишины и забытых снов. Мы не боимся твоей природы — мы приветствуем её. Ты больше не будешь один.

-- Я никогда не был один!-- В глазах Владалана вспыхнул холодный серебристый свет, похожий на отблеск того самого серпа святозара, но переломлённый через иную призму.

— Оставь этот шумный, яростный мир его собственной участи. Иди туда, где твоё могущество будет не проклятием, а даром. Где тебя не станут судить, а станут понимать. Или... хотя бы примут таким, какой ты есть. Без масок. Без лжи. Как альхид Владалан -- последний из рода Данов! Что ты выбираешь, Владалан? Остаться стражником руин, которые всё равно поглотит болото? Или войти в вечность?

Слова Ахами вились в воздухе, как ядовитый дым, находя щели в его душе. Она говорила о предательстве, одиночестве, о вечном изгнании — и в каждой её фразе была горькая правда. Владалан почтительно слушал, и тень согласия уже застилала его взор. Казалось, ещё мгновение — и он протянет руку, чтобы принять её предложение.

Но в самый критический момент, когда чаша весов уже готова была склониться в сторону тьмы, в глубине его существа вспыхнул ответный огонь. Яркая звезда, что дремала в самой сердцевине его души, сжатая теми годами страданий и сомнений, что он проживал как "черный святозар", вдруг разорвала оковы отчаяния. Она не просто светилась — она горела. Ослепительно, яростно, по-звёздному, как та, что явилась святозарам. Тепло, которого он был лишён всю свою жизнь, хлынуло по жилам ледяным пламенем, выжигая шёпот искусительницы и смывая её чары.

— Нет! — прозвучал его голос, но это был уже не хриплый шёпот изгоя, а чистый металлический звон.

Свет нарастал, обжигая изнутри. Под его могучей силой привычный облик Владалана начал меняться. Простая одежда вспыхнула и испарилась, а вместо неё по телу, словно чешуя дракона, поползли стальные латы, отливая в сиянии звёздным серебром. В руке его материализовался клинок из чистого света, а в глазах, где секунду назад бушевала боль, теперь пылала непоколебимая решительность.

Где только что стоял сломленный святозар, теперь возвышался истинный Паладин в сияющих доспехах. Он был воплощением воли, которую не сломить, и веры, которую не осквернить.

В точь, что был у Ясса Стального Когтя!

— Ты ошибся, чернокнижник, — прогремел он, и его голос заставил содрогнуться саму материю. — Моё одиночество — не слабость. Это сила. И я несу его свет, а не твою тьму.

«Я — воин Святой Зари, спасение этого мира! Я — тот, в белых одеждах, кто положит конец твоей чуме! Она не пройдёт дальше!» Отдав себя целиком спасению этого мира, Владалан бросился в бой. Хотя он, последний из святозаров, был элиадцем — пришельцем из космоса, мало знавшим историю Земли, — дух его был духом истинного воина, чуждого малодушию и трусости.

Да, предстоящая битва бросала его в дрожь и требовала невероятной смелости. Но, возможно, именно поэтому зведчатый октаэдр избрал его, даровав божественную силу.

Мощная броня, испещрённая священными иероглифами, укрыла его тело. Рыцарский шлем с узким визором скрыл его лицо. Тяжёлый панцирь, покрытый белоснежной накидкой с эмблемой яркой звезды, и защитные поножи на руках и ногах сделали его живой крепостью. Плащ, подобный ангельским крыльям, развевался на неосязаемом ветру. В руках его пылал ослепительным светом могучий меч, а щит с ликом священного символа хранил клятву всех паладинов: «…следуя идеалам добра».

Облачённый в сияющие доспехи, Владалан приготовился к бою. Он принял защитную стойку, выставив вперёд божественный щит, в другой руке сжимая меч, и стал ждать натиска нечисти. Со всех сторон на него неслись уродливые майоликовые муклы Ахами, чьи лица были искажённой копией лика Корсея Ликише. Этот образ, это знакомое лицо должно было смутить Владалана, посеять в нём сомнение на бой. Но святозар словно бы и не был тем, кем являлся прежде. Прошлое Владалана ушло в небытие, а перед армией А Хами предстал воин-паладин — тот самый, небом прославленный рыцарь, несущий святую веру в добро. Одним махом он неутомимо сносил десятки, если не сотни, глиняных нелюдей.

Паладин шёл вперёд, несмотря на то, что поверженные твари снова и снова поднимались на ноги, словно губка, впитывая окружающую глину и песок. С каждой секундой их становилось всё больше; они летели на белого рыцаря роем, наваливаясь беспощадной живой массой.

— Да озарит меня превосходящая сила небес! — провозгласил он на языке понятный только небесам.

Доспехи паладина вспыхнули ослепительным светом, и волна чистой энергии разметала нечисть А Хами, обратив её в прах.

В следующее мгновение на опустевшем поле засияла небесной голубизной звезда, очерченная внутри магического круга. Древние символы, казалось, жили собственной жизнью, умножая силу воина. Но уже вторая волна лже-корсеев устремилась на паладина. Воин, виртуозно выполнив несколько выпадов мечом, снова занял свою непоколебимую стойку и повторил заклинание, поднимая в воздух фонтаны глиняной грязи. Так продолжалось снова и снова, пока сам лич не вступил в бой. Совершив несколько стремительных пассов руками и прочитав заклятие, он поднял падших воинов-святозаров, заставив их тела служить себе, словно безвольных марионеток.

Не теряя ни секунды, паладин, рассекая воздух, помчался навстречу нежити, грозно размахивая мечом и взывая к силам небес. А Хами с легкостью принял вызов, отражая удары костяным посохом и успевая расставлять магические ловушки. Однако ни одно заклинание не действовало на паладина так, как подействовало бы на простого святозара.

Чернокнижник изо всех сил пытался остановить противника: насылал чары трупного оцепенения, пытался задушить его его же плащом, вызвать обильное кровотечение — но воин не отступал. С резкого разворота паладин наносил острым клинком точные удары по личу, но тот, словно зачарованный, вновь и вновь поднимался на своих длинных костяных ногах и продолжал бой. Отрубленные конечности и даже голова мгновенно возвращались на место, будто ничего и не происходило. Тогда паладин призвал на помощь молнии и обрушил на монстра огненный вихрь, способный испепелить всё живое, но покончить с нежитью оказалось не так-то просто. В дело пошел полумесяц святозара. Однако лезвие лишь описывало круги вокруг Ахами, раз за разом пролетая мимо намеченной цели. И когда серп, сверкнув дугой, завершил свой маневр и устремился в нелюдя, А Хами явил поистине настоящую магию — он остановил огромное лезвие одной рукой.

— Золотой серп? — рассмеялось существо. — Сегодняшний улов и впрямь удался. Магия альхида, усиленная магией земли… Подарок судьбы! А эти доспехи защитят меня от солнца и обжигающего света луны. Отдай их мне!

— Попробуй забрать, мор вселенной! — паладин направил клинок на А Хами.

— Я так и собирался поступить! Поглощу тебя, как поглотил корсея Люцида! Этот болван и представить не мог, что его ждёт!

— Так вот что ты с ним сделал! Ты воспользовался его слабостью!

— Без меня он был жалок! Я открыл ему новый мир, а теперь его удел — быть ритуальным предметом в моих руках! Он сам подписал себе приговор!

— Твоя жестокость не знает границ! По законам Элиды ты поплатишься за смерть альхида! Я остановлю тебя!

— Единственный, кто мог бы это сделать, — Змееносец. Я чую его, ощущаю силу, которой он владеет. Октаэдр где-то рядом, и я отберу его! А потом убью этого червя, высушу его кости и повешу на свой пояс как трофей!

— Я не позволю!

— Ты? Что ты можешь мне сделать?

Паладин поднял меч, готовясь вновь атаковать лича, но на этот раз А Хами быстрым движением увернулся от нападения и обрушил свой костяной посох на спину противника. Удар был так мощен, что вышиб святозара из сияющих доспехов паладина.

Кувыркаясь кубарем, святозар едва мог прийти в себя. Магия небесной звезды покинула его, рассеявшись перед глазами, словно её и не было. Её свет уступил место чёрной тени луны, заполнившей небосвод. Теперь вся Земля оказалась бессильной перед могуществом нежити. Собранные воедино источенные кости Лютоса, ставшие основой посоха Ахами, затрещали, словно зловещие трещотки. Раздался неприятный хруст.

— Это солнечное затмение! — самодовольно прокричал чернокнижник, глядя, как луна закрывает собой солнце. — Это неминуемость судьбы! Красный ореол луны предзнаменует конец царствования правящего рода! По законам Элиды, на трон восходит следующее колено нашего праотца! Асхаевы снова вернули себе трон! Этот мир — ничтожная цена за Элиду! Я верну своё! Да начнётся великое возрождение!

С этими словами Ахами пронзил грудь майоликовой муклы Хионы Авилонской и вырвал оттуда сердце альхида — живое, пульсирующее. Он поглотил его с легкостью, будто это была обычная семечка. В долю секунды с чернокнижником произошла ужасающая метаморфоза: его тело обрело более живую и мощную плоть, а сила, затмившая всё вокруг, могла сравниться разве что с мощью самого Сарфина. Не теряя ни мгновения, Ахами воззвал к древней магии. Перед ним в воздухе материализовался ветхий пергамент, испещрённый письменами, содержавший страшное заклинание, способное возродить мир Элиды на земле.

Глава 21

Ликише не бежал на поле битвы, но его внутренняя сущность, его Змей, тут же затрепетала внутри. Каждая чешуйка его истинного «я» пришла в движение, ощущая давно забытый вкус энергии Элиды. Она пришла в такую ярость, что, казалось, отравляла ядом само пространство вокруг — воздух загустел, а листья на деревьях мгновенно почернели и свернулись. Змей ощутил присутствие силы Элиды — своего неудавшегося творения, своего позора — и тотчас высвободился из человеческой оболочки. Он разорвал её изнутри, как гнилую ткань, вышвырнув сознание Ликише в бездну беспамятства.

В его глазах всплыли образы прошлого — тот миг, когда он уже побеждал эту силу. Чёрную, мёртвую, несущественную! Силу, которая требовала его немедленного вмешательства. Воспоминание вонзилось в разум осколком ледяного стекла: древние башни Элиды, рушащиеся в огне, и крик того, кого он когда-то называл братом.

Исполинское тело вытянулось вверх, затмив кроны древних деревьев и заполнив собой большую часть леса. Кожа, покрытая узорами древних эпох, отливала блеклым золотом тусклых звёзд. Издав звериный рёв, от которого содрогнулась земля, Змей ринулся в ту сторону, откуда тянуло смрадом падали и сладковатым дурманом искажённой магии. Его движение было подобно селевому потоку — неудержимым и всесокрушающим. Он не просто бежал на зов; он возвращался, чтобы стереть свою старую ошибку.

Глава 22

Всемогущая звезда, даровавшая божественную силу, не могла оставить Владалана в беде. Когда чернокнижник устремил свой посох на святозара, белый доспех паладина, будто обладающий собственной волей, частями ринулся к своему владельцу. В мгновение ока облачив Владалана в сияющие латы, он спас воина от неминуемой гибели.

Тем временем воронка из глины, земли и мусора усиливалась. Вырвавшись из смертоносного потока, Владалан взмыл вверх, скрывшись в мгле. А Хами же захватывал всё новые территории, затягивая в воронку всё, что попадалось на пути. Он, словно смерч, всасывал в себя даже воздух, образуя тонкую стрелу, тянущуюся от эпицентра к небесам.

Набравшись сил, паладин вернулся. Спустившись с небес стремительной пулей, он устремил свой божественный меч прямо в эпицентр хаоса — туда, где стоял лич. Владалану удалось сбить с ног врага, но остановить разрушение он был не в силах. Частицы красного кирпича, вращающиеся вокруг воронки, больно били по броне, словно миллионы игл, а песок ослеплял его, забиваясь в прорези забрала. С каждой секундой песка становилось всё больше: ещё недавно он едва покрывал щиколотки, а теперь доходил уже до колен. Владалан с трудом передвигал ноги; было непонятно, песок ли удерживал его, или его снова затягивало вглубь.

В адском вихре кружилось всё: то приближаясь, то отдаляясь, доносился отчаянный крик Мелиссы Хионы Авилонской и существ, не успевших покинуть гибнущую местность, — всё уносило в жерло смертоносного вращения. И вдруг, вопреки бешеному кружению, из зыбучих песков поднялась огромная змеиная голова. Яростный вихрь был не властен над этим титаном. Исполинское чудовище вытягивалось вверх, поражая своим видом и неестественной мощью. Его чешуя, холодная и твёрдая, как скальная порода, вынесла поток вихря. Смрад падали становился всё гуще, смешиваясь с терпким запахом магии Элиды — тот самый запах, что веками преследовал его в забытьи. А Хами, уже почти полностью обретший новую форму, стоял в эпицентре вихря. В его руках пылал зловещий пергамент, и от него во все стороны расходились трещины, из которых сочилась та самая чёрная, мёртвая сила. Собравшись, змеиный титан издал новый рёв — на этот раз не яростный, а полный холодной, безраздельной ненависти. Это был звук, от которого померк свет и задрожала сама реальность.

Ахами обернулся.

Битва между Змеем и чернокнижником А Хами достигла апогея. Воздух трещал от сталкивающихся энергий, а земля под ногами превратилась в подобие бушующего моря. Ярость Змея была слепой и всесокрушающей. Каждый удар его исполинского хвоста поднимал в воздух фонтаны грязи и обломков, вырывая с корнем вековые деревья. Его чешуя, твердая как адамантит, отражала темные заклинания А Хами, но некоторые из них все же достигали цели, оставляя на ней дымящиеся раны. Змей издавал оглушительный рев, в котором смешались боль, гнев и желание отомстить за поруганное творение. Он был подобен силе природы — неудержимой и неразборчивой в своем разрушении.

А Хами, казалось, только и ждал этого момента. Он не пытался пересилить Змея в открытом противостоянии — вместо этого он создавал призрачные копии себя, которые отвлекали исполина, в то время как сам чернокнижник готовил главное заклинание. Тот самый пергамент в его руках теперь пылал багровым светом, и из него начинали вырываться тени тех, чьи души были принесены в жертву для возрождения Элиды. Они цеплялись за Змея, пытаясь сковать его движения, высасывая его силу.

— Ты — ошибка, которую я исправлю! — кричал Ахами, его голос звенел, преодолевая рев стихии. — Твое место — в небытии! Это конец, создатель! — прошипел он. — Элида будет жить, но тебя в ней не будет!

Внезапно чернокнижник исчез и появился прямо перед глазами Змея. Он парил в воздухе, а в его руках уже не было пергамента — вместо этого он сжимал сферу из чистой тьмы, которая, казалось, поглощала сам свет. Будто тот самый пергамент сжался в эту сферу и она вонзилась прямо в темечко змея...

Бездыханное тело Ликише рухнуло на землю. В ту же секунду сфера, в которой бушевала тень исполинского Змея, сжалась до размеров кулака и с тихим щелчком оказалась в руке чернокнижника. А Хами парил над опустошенным полем битвы, его пальцы сжимали плененную сущность творца. Внизу лежало лишь пустое тело — бренная оболочка, из которой была вырвана искра божественного могущества. Воздух затих, и только тяжелое дыхание победителя нарушало гнетущую тишину.

— Я... обещал... — прошипел А Хами, обращаясь к бездыханному телу. — Ты был лишь сосудом. Теперь твое время вышло.

Повернувшись к темнеющему небу, он поднял сферу с заточенным внутри Змеем. В ее глубинах клубилась ярость целой эпохи, но теперь она принадлежала ему.

Путь к возрождению Элиды был открыт.

А Хами не стал искать посредников или хранилище для своей добычи. Сфера, пульсирующая тусклым багровым светом, оказалась прикованной к его ладони невидимыми нитями магии. Он чувствовал, как яростная мощь Змея бьется внутри, словно пойманная птица, разрывающая клетку изнутри. Но клетка была прочной, выкованной из древних заклятий, что были старше самого чернокнижника. Он не просто хотел хранить ее, он взялся за поглощение.

Это был не акт простого воровства силы, а сложный, мучительный ритуал переплетения сущностей. А Хами закрыл глаза, и его сознание погрузилось в багровый туман сферы. Там, в сердцевине бури, он нашел ядро воли Змея — слепое, первобытное, испепеляющее. И он протянул к нему свои магические щупальца. Процесс был подобен питью расплавленного свинца. Каждая капля усвоенной энергии обжигала его изнутри, наполняя не просто силой, а чужой памятью. Он видел вспышки: рождение звезд, возникновение Элиды, лица давно умерших богов. Это было знание, которое сводило с ума, но А Хами сжимал зубы и продолжал. Его воля, закаленная веками ненависти, должна была подчинить себе эту древнюю мощь.

Его тело начало меняться. По его бледной коже поползли темные прожилки, напоминающие узоры на змеиной чешуе. Глаза загорелись тем же багровым светом, что и сфера. Он больше не был просто некромантом; он становился носителем, живым сосудом для силы самого творения. Цель была ясна. Он не собирался воскрешать Элиду из пепла и слез. Нет. Он собирался переписать ее. Создать заново, но уже по своему образу и подобию. В этой новой реальности не было места ни Сарфину, ни старым богам. Трон творца теперь должен был принадлежать ему одному.

Но в его торжестве таилась гибель. Он чувствовал, как чужая воля — воля Змея — не смиряется, а лишь затаивается, выжидая момента. Поглощая творца, А Хами сам становился его новой оболочкой и рано или поздно, оболочка могла не выдержать. И где-то в космосе, возможно, уже чувствовали эту уязвимость те, кто охотился на Змея испокон веков.

Хиона, едва живая, выбралась из-под толщи песка и пыли, словно тень. Её майоликовое тело, покрытое паутиной сколов и трещин, медленно разрушалось, а волосы сплелись в тяжёлый, пыльный колтун. Она едва подползла к бездыханному телу Ликише, тонущему в зыбучем омуте, и, собрав последние силы, обняла его, стараясь удержать голову над песчаной гладью. Ее плачь был похож на заевшую пластинку. Она не всхлипывала, а издавала короткие, резкие звуки, как сломанная музыкальная шкатулка. Её тело неестественно подрагивало, а глазурь на лице покрывалась паутиной новых трещин с каждым повторением безумной фразы: «— Лютос, вы сегодня прекрасно выглядите!» Это был не человеческий плач, а жуткая симуляция скорби, которую её застывшее тело не могло пережить, но не могло и забыть.

С каждым её движением тело медленно осыпалось, словно песок в часах, отсчитывающих последние мгновения её существования, но она не отпускала Ликише, продолжая шептать свои безумные, преданные слова в никуда.

А Хами, уже почти обретший новую форму, на миг отвлёкся от своего величия. Его взгляд, полный холодного любопытства, скользнул по этой жалкой сцене — кукле, целующейся с трупом, и её бессмысленной верности. В его глазах вспыхнуло раздражение, и он уже поднял посох, чтобы раз и навсегда стереть это немую сцену в прах.

Но внезапно...

Тень накрыла его. Кто-то тихо подкрался сзади и... паладин, покрытый красной кирпичной пылью, а глазах горел не ослепительный свет небес, холодный огонь последней решимости. Он взмахнул мечом справедливости, оставляя за собой серебристый шлейф, рассек воздух и плоть новорождённого тела чернокнижника.

— Это сделаю я! — прогремел голос паладина, заглушая вой ветра. — И освобожу это мир от твоего проклятия!

Удар был точен и неотвратим. Голова А Хами, на лице которой застыла гримаса не столько боли, сколько безмерного удивления, на миг замерла в воздухе, а затем рухнула в песок. Магия, удерживавшая его облик, обратилась вспять. Плоть, столь желанная и так недолго принадлежавшая ему, начала расползаться, обнажая желтоватые кости. Скелет, лишённый чёрной воли, пошатнулся и рассыпался в груду праха, которую тут же развеял ветер.

Вихрь стих в одно мгновение, и тяжёлая тишина опустилась на заброшенную стройплощадку. Воздух, наконец, очистился от пыли, которая теперь плотным слоем покрывала каждую поверхность. Владалан с трудом выбрался из-под её толщи, ощущая вес битвы в каждой мышце. Небо на востоке посветлело, и первые лучи восходящего солнца окрасили горизонт в бледно-золотые тона, пробиваясь сквозь пелену уходящей ночи. Святозар-паладин, воин земли, сделал глубокий, обжигающе чистый вдох. Он выполнил своё предназначение. Он принёс справедливость. Но цена оказалась неизмеримой — он принёс победу в мир, который потерял больше, чем приобрёл.

Где-то в груде обломков послышались глухие, едва уловимые стоны. Преодолевая усталость, Владалан начал пробираться к тому месту, где майоликовая кукла — Хиона Авилонская — в своём последнем порыве укрывала от злой воли чернокнижника бездыханное тело Ликише. Онскорее разгребал обломки руками, сияющие латы скрипели, покрытые кирпичной пылью. Его дыхание сбивалось — не от усталости, а от тяжести ожидания. Он боялся найти под завалами то, что уже не сможет исправить.

И вот он увидел их.

Хиона прикрывала собой грудь Ликише, ее майоликовое тело почти рассыпалось. Трещины стали глубже, сквозь них проглядывала пустота. Но ее руки все еще обнимали его, застывшие в последнем защитном жесте.

— Лют... ос... — прошипела кукла, и из ее разбитой груди высыпалась горсть мелких осколков.

Владалан опустился на колени рядом с ними. Он осторожно, почти с благоговением, коснулся шеи Ликише в поисках пульса. Тишина. Кожа была холодной. Паладин закрыл глаза, сжимая кулаки. Он победил зло, но не смог успеть спасти жизнь. Горькая ирония судьбы жгла изнутри. Вдруг его пальцы почувствовали под пеплом слабое, едва уловимое биение. Не сердце — нет. Это был октаэдр, зажатый в руке Ликише. Камень слабо пульсировал, словно пытаясь разжечь угасшую искру жизни. Владалан не стал терять ни секунды. Он сорвал с себя плащ и укутал тело Ликише, поднимая его на руки. Хиона рассыпалась окончательно, превратившись в груду черепков у его ног.

— Ты не один, — тихо сказал паладин, обращаясь к бесчувственному телу. — Твое испытание еще не окончено.

Глава 23

Владалан шагнул вперёд и будто преодолел незримый порог, попав на дивное поле, утопающее в зелени и солнечном свете. На мгновение он замер, инстинктивно оглядываясь — спина ждала подлого удара, а разум — злорадной уловки чародея. Он всё ещё ощущал эхо опасности, готовый защитить брата ценой собственной жизни.

Но постепенно его настороженность стала таять. Атмосфера этого места благотворно окутала их, как целебный бальзам. Здесь царила какая-то задушевная легкость, которой невозможно было противиться. Владалан чувствовал, как утраченное утешение по капле возвращается к нему. Он отпустил внутреннюю тревогу и поддался очарованию тихой природы, величественной и умиротворяющей.

А впереди, венчая собой этот идеальный пейзаж, возвышалась крепость. Белоснежная, словно соткана из самого света святозара, она стояла неприступно и спокойно, обещая покой и защиту.

Владалан прислонился к холодной каменной стене. Ни дверей, ни окон — лишь сплошная известковая ограда. Он огляделся, но не увидел ни души. Назначение этого величественного здания оставалось для святозара загадкой. Решив обойти крепость по периметру в надежде найти хоть какой-то намёк, он понёс брата на руках, едва перебирая ногами под тяжестью бездыханного тела. Не зная, сколько прошёл, он наконец обнаружил извилистую тропу, ведущую к высокому входу. Оттуда выходили молодые парни и старики в чёрных одеяниях, так похожих на соттан.

Увидев людей, Владалан направился к ним, всё ещё не доверяя возникшей иллюзии. Он внимательно разглядывал их, будто дивный мираж, затмевающий действительность. Высокий широкоплечий детина одним махом раскалывал толстые колья огромным колуном, а другой, что поменьше, ловко складывал поленья на повозку. Он прошёл мимо одного, второго, третьего, но никто не обратил на чужаков внимания. Каждый был поглощён своей работой. Никому не было дела до пришельцев. Жизнь здесь была налажена, как часовой механизм — никто не отвлекался, не нарушал раз заведённый порядок.

Владалан осторожно положил тело Ликише на старенькую повозку с сеном и соломой, поскрипывая латами он взялся обходить рабочих, внимательно всматриваясь в их лица. Он наблюдал за их движениями, убеждаясь, что перед ним — живые люди, а не майоликовые куклы чернокнижника А Хами. Не иллюзия, а взаправду! На сердце у него стало спокойнее, пока взгляд не упал на знакомую фигуру. Парень в таком же чёрном одеянии выносил из высокого арочного прохода тяжелый глиняный кувшин.

Улям?!

Он мысленно поблагодарил небеса, свято веря, что высшая сила уберегла старого друга для великой цели. Но сам Улям, испытывая смешанные чувства, отскочил от старого друга как от чужака. Кувшин выскользнул из его рук, грохнулся о землю и раскололся, разливая воду.

— Улям, это же я, Владалан! Я нашёл его! Нашёл брата! Понимаешь?! Это же твой друг, помнишь его? — не отступал святозар, заметив пропитанные страхом глаза бывшего святозара. Он схватил парня облаченного в черное за плечи, но тот молчал, глядя сквозь него. — Улем, что это за место? Тебя Сараф сюда послал? Ты до сих пор собираешь данцы? Как ты очутился здесь? Улям, ты меня слышишь? Улям, что с тобой, ответь! Улям, все святозары пали! Весь отряд, слышишь?! Никто не выжил, кроме тебя! Почему ты молчишь? Почему? ПОЧЕМУ?!

Его крик повис в тихом воздухе, но Улям лишь медленно покачал головой, безмолвный, как сама крепость. И тогда в Владалане что-то надломилось. Он сорвал железную перчатку и яростно крикнул ему в лицо, вкладывая в слова всю накопившуюся боль и гнев: — Ты трус! Ты предал нас! Ты спас свою шкуру, пока они все умирали!

От слов Владалана Улям ощутил жгучий стыд, заставивший его отвернуться и тому голову закралась пугающая мысль, от которой кровь стыла в жилах. Мысли о трусости и предательстве разъедали Владалана изнутри. Он был вне себя от гнева. Он сорвал железную перчатку и с силой ударил Уляма по лицу, тем не менее, бывший святозар всё так же стоял перед ним со смиренным видом, лишь смущённо опустив взгляд в землю. Владалан едва сдерживал ярость. К горлу подступил тяжёлый ком. Сейчас, как никогда прежде, добрый и светлый святозар ставший паладином, считавший себя воплощением праведности, впервые ощутил такую всепоглощающую ярость, что ему хотелось сжечь всё дотла. Этот безумный ужас помутил его рассудок.

Он изо всех сил сжал кулак, занёс его над лицом Уляма… но в последний момент его пронзило понимание. Он вспомнил, как тяжело приходилось его старому другу в этом мире, какие испытания выпали на его долю.

И он не смог.

Рука его дрогнула и безвольно опустилась.

— От чего не ударил? — послышался хриплый старческий голос со стороны.

Владалан резко обернулся. Перед ним стоял тощенький старичок с жидкой бородкой, облаченный в глубокий черный балахон с капюшоном, чем-то напоминающий соттан святозара.

— Он неустанно молился за вас, когда вам это было особенно нужно. И будет молиться дальше, в тёмном углу, находя в нём свой свет, — продолжил старик.

— Молитва? — желчно, подавляя внутреннюю дрожь, ответил Владалан. — Лучше бы я умер тогда вместе с братьями и сёстрами чтобы не видеть его позора! Что ж... это его выбор.

— Это верно, — совершенно спокойно согласился старец, медленно приближаясь и опираясь на длинную палку. Каждое его движение было отмерено вековой мудростью. — Уж так вы, живые существа, созданы. Как старый родитель, я давно наблюдаю за вами и искренне радуюсь вашему умению сострадать, любить, злиться, грешить, а после — каяться. Насколько волшебен этот мир человеческий! И глядя на то, как этот парень просил о помощи и нашёл в себе силы оставить всё, что ему было дорого... — Старик кивнул в сторону Ликише. — Он спасал не свою жизнь, а твою. Своей верой. Не мечом и не магией — простой, безграничной верой в тебя.

В воздухе повисла тишина, наполненная смыслом этих слов. Казалось, сама вселенная прислушалась к мудрости, звучавшей из уст старца. Старик остановился, его мудрый взгляд будто пронзил Владалана.

— Видишь ли, никто не думал о нём как о родном брате, все видели его недуг, но никто не помог. Каждый был занят своим миром терзаний.

Поняв смысл его слов, Владалан покраснел до самых ушей.

— Я... Мы долго не понимали... Мы просто хотели жить! Но никто не выжил...

— Вот! — старик воззвал, и его костлявый палец, поднятый к небу, будто пригвоздил саму вечность. — А кто сказал, что у вас не было права выбора? Эх, вы... — в его голосе проросла седая улыбка, смешанная с грустью. — И откуда же вы такие взялись? Переполошили весь мир! Притащили этот... инструментал. Эх, как давно это было... — прошептал он, и голос его стал похож на шелест древних свитков. — Почти не помню. Я только взялся за творение, и у меня... мало что получалось. — Старик качнул головой, и в морщинах у его глаз заплясали отсветы далёких туманностей. — Создатель материи, да. Но не... души! Душа — это нечто иное. Она рождается сама. Как роса на паутине. Как любовь в сердце воина. Её нельзя выковать. Можно лишь создать условия... и ждать. А вы... вы научились рождать душу сами. Грешите, страдаете, любите — и тем творите её заново каждый миг. Вот ваша магия. Вот ваше чудо. Святозары...

Владалан стоял, сжимая в одной руке октаэдр, от которого исходил тусклый, но упрямый свет. Другой рукой он опирался на повозку, где лежало бездыханное тело его брата. Казалось, вся тяжесть мира легла на его плечи.

— Сами творим? — тихо переспросил Владалан.

Он медленно повернулся к телу брата. Взгляд его скользнул по бледному лицу, задержался на сомкнутых веках, в которых уже не отражался свет, и что-то в нём дрогнуло.

— Он не бежал, — начал Владалан, глядя старику прямо в глаза. — Он шёл своим путём. Тяжелее нашего. Пока мы сражались мечами, он сражался с собой. И проигрывал. И падал. Но каждый раз поднимался. Он искал способ спасти тех, кого не мог спасти серп святозара. Да, это было отчаяние. Но разве отчаяние — не самая честная боль? Разве тот, кто никогда не отчаивался, может понять цену надежды? Он отдал свою человечность, чтобы понять нечеловеческое. Стал монстром, чтобы говорить с монстрами на их языке. И когда он взял этот камень, — Владалан указал на октаэдр, — он взял его не ради силы, а ради шанса исправить то, что, как ему казалось, он же и сломал.

Владалан выпрямился, а старик просто молчал. Наблюдал за ним и ждал решения.

— ... вы видите грехи? Правда их все видите? За каждого знаете? — голос Владалана дрогнул. -- Увидите ли мой? Тотдень когда я струсил. Побоялся. Я не решился помочь брату тогда, когда ему нужно было помочь. Он был одинок... Один во всём мире, и никто его не понимал! Он один и сейчас. О нем говорили разное: демон, дьявол, убийца пожирающей детей, "второй" и... он просто брошенное дитя.Повзрослел рано. И не было такого дня, когда его не пытались убить. Он выживал везде, где бы его ни бросали. Его всюду выручал этот змей... он был его душой, его духом силы... а теперь... — голос Владалана прервался. — Я вижу безжизненное тело. Без души.

— И ты думаешь, что его душа жива? Всё ещё жива? Она просто где-то доживает свою жизнь?-- Старик вдруг замолчал, дав своим словам повиснуть в тихом воздухе.-- Ты бы выбрал этот путь если...? Ты бы смог сделать это?

В этой тишине его слова прозвучали как удар колокола. Владалан не ответил сразу. Его взгляд скользнул с бездыханного лица брата на октаэдр в своей руке, затем на старика. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь шепотом ветра.

— Я уже сделал свой выбор, — ответил святозар. — Ещё тогда, когда решил нести этот камень. Когда решил спасти брата, даже зная, что могу потерять себя. — Его пальцы сжали октаэдр так, что тот начал излучать едва заметное свечение.

-- Не слишком громкие слова?

— Нет! Если это единственный путь, то я пройду его до конца. Даже если придется нести тяжесть всех миров. Мой брат верил, что однажды мы сможем всё исправить. Теперь эта вера — моя. Он все исправит!

Старик внимательно смотрел на него, и в глубине его старческих глаз что-то изменилось — появилось понимание, даже признание.

— Тогда помни, паладин: самый трудный путь часто начинается с одного шага, сделанного вопреки всему. Но следующий шаг — всегда труднее дается.

Владалан ощутил, как октаэдр в его руке начал пульсировать в унисон с его биением сердца — ровно и неумолимо, словно сама вселенная откликалась на его судьбоносное решение. Рядом стоял Улем, и в его молчаливом взгляде читалось не просто одобрение, но благословение воина, до конца понимающего тяжесть выбора.

Владалан осознал всю глубину истины: если ему предназначено использовать камень вселенной, Его взгляд упал на тело брата, на застывшие черты, хранившие лишь отголосок прежней решимости. Камень в его ладони вспыхнул ярче, словно торопя с решением. Владалан закрыл глаза, чувствуя, как энергия октаэдра пронизывает всё его существо, сливаясь с кровью, памятью и болью. В этот миг он понял: чтобы даровать жизнь, придётся принести в жертву часть себя — не плоть, но нечто большее. Возможно, ту самую веру в справедливость, что вела его все эти годы.

«Прости, брат, — мысленно прошептал он. — Но если твой мир должен жить, я только поддержу тебя! Всех нас! Верни тот мир, который тебе должен пренадлежать!».

Владалан рухнул на колени рядом с бездыханным телом Змееносца. В его движении не было суеты — лишь прощальная решимость и надежда в глазах. Он взял октаэдр, чей свет уже казался частью его собственной ладони, и вложил камень в холодные, неподвижные пальцы. Затем обхватил его руки своими — крепко, почти судорожно, словно пытаясь передать через это прикосновение всё, что не успел сказать. И камень... растворился. Не растаял, а словно стал потоком живого света, что впитался в кожу, в плоть, в самую суть бытия Ликише. Это была не магия воскрешения — это было возвращение домой.

Ликише открыл глаза, и первый вздох вошёл в его лёгкие как внезапный порыв ветра после долгого удушья. Он резко подскочил, будто его смерть была лишь глубоким, тяжёлым сном, и теперь тело, забывшее о жизни, вспоминало её рывком. Взгляд его метнулся по сторонам, озадаченный, не помнящий ничего, кроме тьмы, из которой его только что вырвали.

И тогда он увидел его...

Владалан стоял на коленях рядом, но это был уже не паладин в сияющих доспехах, а бледная тень былого величия. Его рука ещё лежала на руке Ликише — последнее, оборванное связующее звено между мирами, — но пальцы были холодны и неподвижны, будто высечены из мрамора. Глаза, всегда полные огня и несгибаемой воли, теперь смотрели в никуда, пустые и остекленевшие, отражая лишь блёклое небо. Сила, что только что вернула Ликише к жизни, покинула его брата, унеся с собой последнюю искру души. Звезда, что даровала ему силу паладина, унесла Владалана с собой... в небо, оставив на земле лишь безмолвную оболочку.

Тишина, наступившая после чуда, была оглушительной. Она давила на уши, на разум, на самое душу. И в этой беззвучной пустоте Ликише услышал собственное сердцебиение — громкое, навязчиво живое, отныне навсегда не одинокое. И осознание пришло не как мысль, а как физическая боль, разорвавшая грудь изнутри. Острая, жгучая, невыносимая.

Он был жив. Ценой жизни того, кого он прежде знать не хотел. Того, чьё имя отказывался произносить, чью кровь в себе отрицал. Того, кто оказался сильнее его ненависти, великодушнее его обиды. Брат. Это слово обожгло изнутри, как раскалённое железо. Воздух, который он вдыхал, каждый удар своего сердца — всё это было больше не его. Всё это было оплачено чужой, ставшей вдруг самой родной, тишиной.

Глава 24

Ликише ощутил пустоту.

Это была не просто тишина в душе — это была бездна, зияющая там, где раньше обитала яростная, чуткая сила. Там, где всегда чувствовалось присутствие Змея — его второе «я», его дух, его ярость и его защита, — теперь это было другое. Он впервые понял, какого быть таким как Фрийя, Гадесис и Лютос. Если ранее он был целым, дышащим, живым — и всё же чувствовал себя калекой. Ампутантом, лишённой самой важной части себя. Ликише судорожно пытался за что-то ухватиться внутри — за знакомый гнев, за шипение в крови, за ту силу, что позволяла ему выживать, — и каждый раз натыкался на ледяное, безответное ничто.

«Я не хочу этого, — проносилась в нём единственная, ясная мысль, — Я не хочу так жить. Верните всё назад. Лучше умереть, чем быть этим… этим пустым сосудом».

И тогда старик, наблюдавший за его метаниями, произнёс тихо, но чётко, будто резанул стеклом по шелку:

— Ты ищешь то, что отдал. Но ты не понимаешь. Твоя жертва — не конец. Она — ключ.

Ликише медленно поднял на него взгляд, полый от отчаяния.

-- Я отдал?!

-- Ты много на себя взвалил, устал, наверное, вот и отдал его... сам.

-- Нет! Я не мог так поступить! Это он меня бросил!

— Послушай и услышь меня здесь, на этом месте, пролилась кровь двух родов. Твоя и... того, другого, первородного, а брат отдал свою жизнь за тебя! — старик указал посохом на землю под ногами. — Сила жертвы, добровольной и совершенной во имя другого, не исчезает. Она впитывается в землю. В память мира! Её можно вернуть. Не украсть, не вырвать… а принять то, что было отдано тебе. Ты хочешь вернуть своего Змея? Он не ушёл. Он стал частью этой жертвы. Чтобы вернуть его, тебе придётся принять и её. Всю её боль, всю её тяжесть, всю её любовь. Ты готов выпить эту чашу до дна, Змееносец?

Змееносец...

Он приблизился к Ликише, его взгляд стал пронзительным, будто он видел не израненного юношу, а нечто большее — символ, отлитый в человеческой плоти.

— Змееносец — это мост, — голос старика зазвучал торжественно. — Мост между землёй и небом, между тленом и вечностью. Ты носишь в себе змея — дух первозданной силы, ту самую энергию творения, что змеится в основании мира. Но змей спит в грязи, а ты призван заставить его взлететь. Ты — не воин и не маг. Ты — преобразователь. Ты принимаешь яд — и превращаешь его в лекарство. Ты принимаешь боль — и выплавляешь из неё силу. Ты принимаешь собственную тьму — и не бежишь от неё, а заставляешь её светиться изнутри. Ты несешь в себе символ возрождения — как змей, сбрасывающий кожу, ты способен умирать и вновь рождаться, оставляя в старой коже свои ошибки и страхи.

— А если я не справлюсь? — мог прошептать Ликише.

— Тогда змей поглотит тебя, — безжалостно ответил старик. — Он сожрёт тю душу, и вместо моста между мирами останется лишь обугленная пустота. Многие до тебя срывались в эту пропасть. Их имена стёрты из летописей. Потому что мир помнит лишь тех, кто сумел усмирить змея, обернув его силу не в разрушение, а в созидание новой реальности. Тебя не зовут «носитель змея». Тебя зовут «несущий свет из тьмы». «Рождающийся в смерти». «Тот, в ком яд становится нектаром». В этом твоё предназначение, Змееносец. И теперь выбор за тобой — примешь ли ты его или предпочтёшь исчезнуть, как те, кто был до тебя?

-- До меня? Вы говорить о Змееносцах? Их было много?

— Ты спрашиваешь о начале? — голос старика стал глубже, словно вобрав в себя шепот веков. — О том, чьё имя теперь помнят лишь камни да ветер, о Рас Ахальгее Первом!

Нет! Его сила была не в мече и не в заклинаниях. Она была в самой его сути. Сказывали, когда он простирал свою волю, дух-змей его становился таким огромным, что мог оплести всю планету, ощущая каждую её трещину, каждое биение жизни. Он не правил — он хранил. Был живым щитом Элиды.

-- Рас Ахальге! Он первый сарфин! Первый змееносец! По легенде, он принял Ириль ладонью вверх! После этого, все дары Ириля принимали ладонью вверх! Но, не смотря на всю могучесть, у него было...

Старик вздохнул, и в его глазах мелькнула старая печаль.

— Да, было у него два сына. Два начала, две судьбы. Дана — старший. Его дух был как корни великого древа. Он черпал силу из земли, из закона и порядка. Он видел долговечность в стабильности, и Асхай — младший. Его дух был как ветер. Необузданный, стремительный, жаждущий новизны. Он черпал силу из перемен, из риска, из свободы. Он видел величие в эволюции, в смелости отбросить старое.

Они были не врагами, были разными половинами одного целого, как день и ночь, как небо и земля. Сила отца жила в них обоих, но проявлялась по-разному. И в этом... — старик горько улыбнулся, — в этом была их трагедия и трагедия всех, кто пришёл после.

Он посмотрел прямо на Ликише.

— Ибо с тех пор каждый Змееносец несёт в себе отголосок этой борьбы. Часть Даны, жаждущую порядка и защиты. И часть Асхае, жаждущую свободы и изменения. Умение соединить эти два начала — вот истинная сила, которую искал и сам Рас Ахальгее. Сила, что может не просто оплести планету, а удержать мироздание от распада. Дан видел спасение Элиды в порядке. Он хотел создать несокрушимый щит, систему, где каждая душа знает своё место и предназначение. Где ни одна ошибка не сможет породить хаос. Его путь был путём жёсткой стабильности. Асхай же видел в этом медленную смерть. Он верил, что истинная сила рождается в хаосе и свободе. Что лишь через преодоление бесконечных рисков и угроз дух может эволюционировать и стать поистине великим. Его путь был путём опасной свободы.

Старик смотрел на Ликише, и его взгляд становился всё более пронзительным.

-- Немыслимо!

— Этот спор перерос в противостояние. И сила, унаследованная от отца, которая должна была служить защите, обернулась оружием неслыханной мощи. Братья не просто сражались — они переписывали реальность вокруг себя. Дан выстраивал идеальные, неизменные миры-крепости. Асхай же обрушивал их, чтобы на их руинах родилось нечто новое и более сильное. Они разрывали ткань бытия, и шрамы от их битвы до сих пор кровоточат в самых тёмных уголках Элиды.

— Эхо... — мог прошептать Ликише.

— Эхо это линия сторон для двух непримиримых братьев. — ответил старик. — Но в той битве никто не победил. Рас Ахальгее, чтобы остановить сыновей, был вынужден применить силу, сравнимую с актом творения. Он усыпил их духи, разъединил их и запечатал источник их конфликта. Но цена была ужасна. Первый Змееносец истощил себя, а его наследие было разорвано на части.

Старик сделал шаг вперёд, его клюка глухо стукнула о камень.

— И с тех пор каждый Змееносец, каждый носитель духа-змея — а ты лишь один из многих в этой долгой череде — обречён носить в себе это проклятое наследие. Часть духа Даны, жаждущую заковать мир в броню правил. И часть духа Асхае, стремящуюся разбить все оковы. Твоя личная война, твои метания между долгом и свободой, между контролем и хаосом — это отголосок той первой, великой братоубийственной войны.

-- Сколько поколений прошло и сказать кто же я...

Старик пристально посмотрел на Ликише.

— Ты спрашиваешь, кто ты? Ты — поле битвы. И твоя задача — не дать одной из сторон одержать окончательную победу. Ибо если восторжествует Дана — мир замрёт навеки в неподвижности. Если победит Асхай — мир сгорит в огне абсолютной свободы. Ты должен обрести равновесие. Иначе ты повторишь их путь и станешь очередной трагедией в истории Элиды.

— Тогда помоги мне… Прошу, помоги! — голос Корсея оборвался, в нём плескалась настоящая мольба, смешанная с отчаянием. — Я не могу... не знаю как...

— А кто знает, если не ты? — старик не моргнув глазом смотрел на него. — Вспомни. Не умом — кожей. Костями. Тот, кто носит в себе змея, уже знает путь. Просто боится признаться себе в этом.

Корсей сжал кулаки, пытаясь прочувствовать хоть что-то — шепот, тепло, знакомое шипение в крови. Ничего. Лишь пустота и тихий ужас.

— Нет! — наконец вырвалось у него, но теперь в этом крике была не только отчаянная готовность, но и пробудившаяся воля. — Я на всё готов. Ради Элиды!

— Тогда поспеши, — старик резко повернулся, указывая клюкой на горизонт. — Вон, видишь?

Тёмная, неестественно живая туча клубилась на краю неба, и в её глубине уже угадывалось движение — не просто молний, а нечто большее: извивающиеся тени, будто щупальца, рой чёрных крыльев, разрывающих ткань самого неба. Она плыла, поглощая свет и цвет, оставляя за собой серую, безжизненную пелену.

Старик быстрым шагом отошёл от Ликише, уводя за собой остальных, и оставил его одного на пороге надвигающейся бури. Воздух зарядился статикой, запахом озона и далёкого пепла.

— На этот раз ИХ намного больше, — донёсся его голос, уже теряющийся в нарастающем ветре. — Если ОН не поспешит, то...

Фраза повисла в воздухе, недоговорённая, но оттого ещё более зловещая. И в этой тишине, оглушённой приближающимся гулом, корсей наконец почувствовал это — не шипение, не ярость, а тихий, холодный узел глубоко внутри. Не змей, а его семя. Его возможность. И понимание, что единственный путь вперёд — это шаг в пустоту, где нет никого, кто мог бы его поймать.

Глава 25

Огромная грозовая туча приближалась с неестественной скоростью, и вот уже в её клубящейся мгле проступили чёткие очертания конного отряда. Всадники из Небесного Легиона, а впереди всех — сам Начало, подняв Праведный Меч, без тени сомнения готовился поразить зло.

Ликише стоял на земле, понимая, что смерти не избежать. В последний миг, отдавая себя в жертву, он взмолился камню: «Прошу, помоги мне! Помоги исправить ошибку. Возроди Элиду! Верни всех!»

И камень отозвался.

Тот самый восьмигранный чёрный октаэдр вдруг зашевелился в его руках. Он рванулся с места, начав вращаться вокруг своей оси с такой бешеной скоростью, что превратился в сферу чистой тьмы. И время… время потекло вспять.

Движение тучи замедлилось, остановилось и поползло назад. Картинка за картинкой, вся история начала перематываться, как кинолента — от конца к началу.

Ликише, словно свидетель незримого действа, наблюдал, как он и Владалан стремительно отступают по дивному полю, возвращаясь к месту первого ужаса — на заброшку. Увидел, как песок и кирпичная крошка собираются в целую стену, унося муку Хионы. Молнией назад улетел Владалан. Смерть А-Хами от меча белого паладина была не свершившимся фактом, а лишь угрозой, которая рассыпалась в прах.

Он смотрел на себя со стороны, едва справляясь с нахлынувшими эмоциями. Вихрь времени понёс его дальше, к новой встрече со змеёнышем Сфено и Сарафом. Он вновь пережил их гибель от Меча Правосудия, их неимоверное возрождение и появление.

И вот финальный аккорд — Элида.

И память об утраченном вновь вернулась!

Он снова прошёл через сражение с Аморфом, вновь пережил леденящее душу горе утраты Хионы Авилонской, снова увидел падение Мириды. Но на этот раз всё было иначе. Чудесным образом октаэдр, поворачивая время вспять, возвращал всех к жизни.

Ликише видел, как из руин воздвигались дома миридийцев, как восстанавливался дворец, воскресала обитель священных залов. Он видел, как рождалась Элида, и от этого зрелища на его глазах выступали слёзы радости.

Золотая листва укрывала оживающие поля, потекли реки, а вдали мелькнул пушистый зверь, пролетела птица. За верхушками медовых деревьев плыли розовые облака, сиял восход Элла, и обещал свой серебряный свет ночной страж Эрр.

Секунда за секундой менялись фрагменты, казалось бы, утраченные навсегда. Высокие дома из песчаника, весёлая ребятня на дорогах, красивые женщины, мудрые старики и мужественные мужчины — все они обрели новую жизнь.

Ощущение реальности было оглушительным. Горы из яркого хризолита, золотые леса и белые пески под тёплым солнцем Элла, ночной страж рубежей — Эрр, хранитель сна и спокойствия всех элиадцев. Всё это было не сном, а новой реальностью, выкованной его жертвой и силой октаэдра.

Время текло вспять, стирая само себя. Дойдя до короткого, но яркого эпизода — истошного вопля борейской мелиссы и гибели королевы Оритии, — Ликише на мгновение замер. А до этого промелькнула первая и последняя ночь с Хионой Авилонской, навсегда отпечатавшаяся в его подсознании.

Перед ним, как живая, возникла картина задержания святозаром Яссом, и на его губах мелькнула лёгкая, горькая ухмылка. Всё ещё удерживая в руках вращающийся камень, он наблюдал, как прошлое возрождается, отматываясь назад. Вот он с братом Владаланом уже в плену у белых воинов, а до этого огромный змей Ликише поверг в шок весь город, уничтожив свору горбатых волков. Чуть раньше — нападение наёмницы-аулики, пожар в трактире «Тарантул», где он и Хиона впервые узнали об размытом, призрачном будущем.

Лента событий продолжала раскручиваться. Побег, спор с Аморфом, семейный ужин… Всё встало перед глазами. Ликише заново пережил, когда проклял себя, и наконец увидел, на что пошла борейская мелисса ради него, вспомнил их первый поцелуй, полный любви и надежды.

Возвращаясь всё дальше, он снова оказался на том пиру, где впервые увидел борейский народ, пережил видение, встретился в библиотеке с сарфином Аллелем и коссеей Фрией. Перед ним промчались приезд в Мириду, блуждающий по пустыне караван, Ириль, первое превращение в Змееносца… В этот момент ему уже не хотелось останавливаться. Он готов был позволить октаэдру исправить всё, даже ценой собственного исчезновения.

Гибель Ириля, братское сражение, смерть сарфина Даория, встреча с предсказательницей Вивеей — всё растворилось в небытии.

А тем временем с Ликише происходили невероятные изменения. Он молодел на глазах: разглаживался лоб, волосы приобретали насыщенный чёрный цвет, исчезали морщины и щетина. Тело становилось меньше, кожа — мягкой, как у младенца, плечи округлились. С каждой секундой он уменьшался, пока груда одежды не укрыла его крошечное, новорождённое тело…

Октаэдр вращался в обратную сторону, подчиняясь воле хозяина. Его грани дробились на множество элементов, каждый угол превращался в колесо, а повторяющиеся круги, подобно лепесткам лотоса, закручивались вокруг единой оси. Наконец, камень завершил своё движение, сложившись в идеальную сферу — символ новой силы, укрывшей планету Элиду от любых угроз извне.

Глава 26

За секунду реальность переменилась. Перед Ликише возник мир, которого он не видел с самого детства — или не видел никогда.

Тот самый величественный тронный зал Ириля из красного и синего камня в узорах и фресках, как парус царственная нефа. Из хризолита восхищали тысячи колонн вырезными узорами на каждом столпе замер в торжественном ожидании. Воздух, густой от медового благоухания золотолиственных цветов, вибрировал от притихшего дыхания сотен собравшихся. Тысячи отблесков хрустальных лампад плясали на отполированном до зеркального блеска полу, сливаясь в одно ослепительное сияние.

И в этом сиянии, выстроившись в бесконечные шеренги, замерли те, чья судьба отныне была неразрывно связана с его волей. Вся Элида склонила головы перед своим избранником: царственные вельможи и высшие сановники Ириля и Визерии, святозары в белоснежных ризах, таинственные альхиды с бездонными глазами, причудливые паукообразные номады из долины Тай-Ная, представители гордой борейской ветви и знаменитый своим богатством Дом Невест Данов.

И самое непостижимое — средь этой пёстрой толпы, словно ожившие воспоминания из другого мира, стояли ОНИ. Наги. Те самые полулюди-полузмеи из Нагова Болот, что когда-то являлись ему в видениях на далёкой Земле. Их чешуйчатые тела ярко мерцали в свете лампад, а раздвоенные язычки трепетали, ловя в воздухе его запах — запах того, кого они ждали веками.

Величественный тронный зал Ириля замер, затаив дыхание. С появлением нового правителя море народа расступилось, образовав живой коридор, уводящий к подножию древнего трона. В его сияющей глубине стоял юный Ликише — не воин, не скиталец, а почти ребёнок, с огромными глазами, в которых читались смятение и надежда. Он смотрел на лица, которых не помнил, но которые, казалось, хранились в самой глубине его души, словно в другой, забытой жизни.

Во главе процессии, задавая торжественный ритм, шел командующий Ясс Стольный Коготь, а по его правую руку — сарфин Ириля. Их путь к заветному трону был неспешным, они словно впитывали значимость этого мгновения, разглядывая каждого собравшегося. Это были до боли знакомые по легендам братья Сихей и Изимат, отцы Дома Невест, могущественный регентский совет, хранители власти в его отсутствие.

На втором ярусе, опершись на резные балюстрады, сотни придворных писарей, не отрываясь, следили за происходящим. Скрежет их перьев, заносящих каждую деталь в вечные хроники Ириля, был единственным звуком, нарушавшим торжественную тишину.

И в этом море лиц он нашел их.

Среди богатых торговцев, канцелярии ордена святозаров, аттарисисс, знатных юношей и девушек, своих кузенов из рода Данов… он увидел их. Мать — та самая, чей образ он вынес из мрака каземата своего сознания, — стояла рядом с Улемом, своим верным воспитателем. И на их лицах не было ни боли, ни страха, лишь безграничное счастье и гордость. Они приветствовали не просто правителя. Они приветствовали сарфина!

Они приветствовали нового Владыку Элиды.

Ликише стоял перед троном, затаив дыхание. Всё это великолепие казалось ему таким нереальным, что он боялся пошевелиться — вдруг всё исчезнет, как мираж. Но инстинкт оказался сильнее страха. Внезапно для всех и для себя самого он резко развернулся и бросился к огромному витражному окну, распахнул его настежь — и предстал перед лицом всего своего народа.

Площадь перед дворцом бурлила морем голов. Люди, миряне со всех уголков Элиды, собрались здесь, чтобы поприветствовать нового Змееносца, пришедшего на смену ушедшему сарфину. О скорби и надежде говорили стяги, развевающиеся на улицах древнего города: черные полотнища с трогательным рисунком треугольника, олицетворяющим взлетающую в небо птицу Лазарек, символ возрождения из пепла.

За Ликише бросились придворные. Они толпились у широких окон тронного зала, высовывались наружу, повторяя жест своего нового повелителя. И вот уже не только он один, а десятки рук взметнулись в приветственном жесте, десятки голосов слились в единый ликующий гул, поздравляя Ликише и весь народ. В воздух полетели новые золотые кругляши — первые монеты с профилем юного сарфина, посыпавшись на ликующую толпу как дождь из обещаний и новой надежды. — О, Всесильный, вернитесь обратно, молим вас! — встревоженно воскликнул Ясс, мягко, но настойчиво направляя Ликише обратно в зал. Его могучая длань легла на плечо юного властелина с почтительной, но твёрдой решимостью. — Простите нашу дерзость, но церемония ещё не завершена.

Он бережно сопровождал восхищённого и растерянного Ликише через море склонившихся голов прямо к золочёному престолу. Тот возвышался на помосте, являя собой воплощение власти: высокий топчан, утопающий в пышных шёлковых подушках, увенчанный навесом из златотканного виссона. И над ним, вытканный на пологе и вычеканенный на спинке трона, сиял главный символ — знак Змееносца, заявляющий о новой эре для Элиды.

— Ваш народ ликует и будет ликовать ещё тысячу дней, — тихо, почти по-отечески произнёс Ясс, помогая Ликише занять предназначенное ему место. — Но сейчас, ваш трон ждёт вас. Взойдите на него, и пусть вся Элида увидит своего законного повелителя.

— О, Всесильный, вернитесь обратно, молим вас! — встревоженно воскликнул Ясс, мягко, но настойчиво направляя Ликише обратно в зал. Его рука легла на плечо юного властелина с почтительной, но неоспоримой твёрдостью. — Ваш народ ликует и будет славить вас тысячу дней, но сейчас церемония требует завершения.

Он бережно сопровождал восхищённого и растерянного Ликише через море склонившихся голов прямо к золочёному престолу. Тот возвышался на помосте, являя собой воплощение власти: высокий топчан, утопающий в пышных шёлковых подушках, увенчанный навесом из златотканного виссона. И над ним, вытканный на пологе и вычеканенный на спинке трона, сиял главный символ — знак Змееносца.

Как и полагалось сарфину, Ликише царственно воссел на мягкие подушки, приняв властную позу с широко расставленными ногами, готовый принимать первые дары. Первыми вышли не те затворники-святозары, что семь лет скрывались в высокой башне, выбирая ордеанариуса. Они преподнесли регалии Змееносца, которые хранили все эти годы, и на бархатной подушке — октаэдр Ликише. Однако это был не тот ромбический камень, что сопровождал его в прошлой жизни, а иной — звездчатый, сросшийся из двух кристаллов, сияющий двойным сиянием.

Понимая, что это иная история, Ликише перевёл дыхание. Его взгляд скользнул по белым как лунь лицам почтенных старцев, в глазах которых читалось беспокойство и нетерпеливая надежда поскорее увенчать корсея. Они преподнесли ему регалии сарфина: серебряный скипетр с лунным серпом и грифоном на высоком древке, посох Звездочёта с тремя звёздами и полумесяцами, бердыш Смерти, стяг и монограмму двух сил — начала и конца. Совершив этот обряд, они отступили, открывая дорогу другим подданным.

И когда наконец коронация свершилась, по всему Ирилю грянул праздник, какой не видели пятнадцать циклов Иивлика. На две недели древняя столица погрузилась в море огней, музыки и ликующих толп. Молодой сарфин с должным почтением объехал города и веси Элиды, принимая присяги вассалов и выслушивая мудрых магов. Но когда торжества завершились и он вернулся в Ириль, то первым делом ускользнул от свиты, найдя прибежище в безмолвии Великой библиотеки.

Среди бесчисленных свитков, хранящих знания забытых альхидов, он наконец обрёл покой. Пальцы скользили по ветхим страницам, в которых таились не исторические хроники, а откровения о самой природе мироздания. Здесь, в тишине, нарушаемой лишь шелестом пергамента, он начинал настоящее правление — не троном, но знанием. — Сын мой, что ты тут делаешь, чем занимаешься? — в тишине библиотеки прозвучал мягкий, обеспокоенный голос.

Ликише поднял взгляд от древнего фолианта и встретился глазами с матерью. Молодая, высокая женщина, ослепительная красавица с такими же, как у него, волосами цвета воронова крыла и благородными чертами лица, смотрела на него с безграничной нежностью. Она легким движением поправила выбившуюся прядь его волос, аккуратно заправив её за ухо, а затем её взгляд скользнул на раскрытую страницу.

— «Борейская династия»? — с лёгким удивлением прочла она заголовок. — Ты интересуешься северянами? Откута такая привязанность?

В её голосе не было упрёка, лишь лёгкое недоумение и искренняя попытка понять ход его мыслей. Воздух между ними наполнился невысказанным вопросом, будто она интуитивно чувствовала, что интерес её сына к далёкому снежному королевству имеет куда более глубокие корни, чем простая любознательность наследника престола. Ликише поднял глаза на мать, внимательно вглядываясь в её черты, пытаясь отыскать в них следы той самой замученной узницы из подземелья. В его взгляде читалась твёрдая решимость докопаться до истины.

— Расскажи о моём отце… — тихо начал он, подбирая слова. — Я просто… эта история…

Женщина из Дома Невест заметно напряглась. В её осанке появилась неестественная строгость, а в глазах мелькнула тревога.

— Всем известно, что твоим отцом является сам Всесильный Офиус, — произнесла она чётко, почти заученно. — Потому твоё второе имя говорит о родстве с небожителями. — Она сделала паузу, её взгляд на мгновение стал отсутствующим, словно она смотрела в далёкое прошлое. — Когда дух Офиуса снизошёл в облике высокого, прекрасного мужчины… я не смогла устоять… и стала его невестой…как полагается Данам! Я дала клятву и буду ему верна!

Голос её дрогнул на последних словах, выдав ту боль и противоречия, что скрывались за этой официальной версией.

— А Владалан? Он... — понимая, что красивая легенда не изменилась, он перебил мать.

— Кто такой Владалан? — удивилась женщина, и в её глазах читалось неподдельное любопытство. — Очень красивое имя.

— Да никто, — поспешно успокоил её сын, но сам Ликише заметно поник. "Владалан, сын Гадесиса. Этого негодяя нет, а значит, нет и Владалана..." — пронеслось в его голове с горькой ясностью.

— Странно. В последнее время ты меня удивляешь, любимый мой. Я беспокоюсь, — тихо призналась мать, её взгляд стал ласковым и проницательным.

— Не стоит.

— Как же не стоит, — она мягко улыбнулась, пытаясь развеять его мрачное настроение. — Если впервые за столько лет я встретила тебя здесь, в библиотеке! Раньше мы тебя ловили на улицах Ириля! Я помню, первый твой побег случился в три года. Тебя искали все святозары города. А ты обожал прятаться в сараях заднего двора. Помнишь, как ты устроил там драку с маленькими нагами? — Гадес... — имя вырвалось у Ликише с усилием, будто он пытался удержать его внутри, но оно прорвалось наружу, неся заряд чужой, мучительной памяти.

— Не ругайся! — мать всплеснула руками, её глаза расширились от искреннего ужаса. — Это бранное слово! Для сарфина оно недопустимо! Где ты его услышал? На низших улицах? — она оглянулась, словно тени в библиотеке могли подслушать их разговор. — Бранное слово в святом месте!

Её реакция была мгновенной и чистой, без капли притворства. Для неё «Гадес» было просто сквернословием, грубым ругательством, не несущим иного смысла. Она не видела в нём имени тирана, не чувствовала его тяжести. Это был просто сор, случайно залетевший в уста её сына, и её тревога была тревогой матери, воспитанной в строгих правилах, а не хранительницы тайны. И в этом простом, почти бытовом отчаянии Ликише с болезненной ясностью осознал всю глубину пропасти между ними. Его битва, его потери, его воспоминания о другом мире — всё это существовало лишь для него одного.

— Аморф... — прошептал Ликише, чувствуя, как холодная волна тревоги поднимается из глубины его существа. Внутри что-то шевельнулось — смутное, дремлющее присутствие, откликаясь на имя, которое не должно было здесь звучать.

— Ликише, ты случайно не заболел? — мягкий, исполненный заботы голос матери мгновенно вернул его в реальность. Её добродушный тон стал тем якорем, что удержал его от погружения в пучину прошлого. В этом новом мире, где у него была мать, он отчаянно не хотел встречать тех, кто желал ему смерти.

Ощутив внезапное облегчение, он поспешил оправдаться: — Нет, мама, я вполне здоров. Просто... это имена уличных друзей. Бывших друзей.

Он отвел взгляд, делая вид, что разглядывает узоры на древнем переплете, стараясь придать своему голосу как можно больше беззаботности. Но в глубине души он чувствовал тихое шипение — обещание того, что его духовный спутник уже пробудился и теперь ждет своего часа.

— Как скажешь, любовь моя, — тихо произнесла мать, заметив, как его мысли ушли куда-то далеко.

Ликише тяжело вздохнул, а затем натянуто улыбнулся ей, опустив голову. Он сделал вид, что снова погрузился в изучение иллюстраций борейского генеалогического древа, выражая показной интерес к северянам. Но в его сознании с навязчивой точностью молоточка выбивалось одно-единственное имя — А Хами.

«Если чернокнижник остался нетронутым в своём склепе, как и завещал Змееносец Даорий...» — мысль пронеслась чётко и ясно. «Значит, его тело ещё не тронуто тленом. Его нужно сжечь. Сжечь дотла и развеять прах по ветру, чтобы его проклятое заклятие никогда не свершилось».

От этих мрачных раздумий его отвлекло прикосновение. Любящая мать Ликише, почувствовав его напряжение, нежно взяла его руку в свои, обращая его внимание на себя. В её глазах читалась бездонная нежность и тревога, смешанная с надеждой, что её присутствие сможет уберечь сына от терзавших его демонов.

— Мелисса Хиона... — имя сорвалось с его губ прежде, чем он успел обдумать его.

Мать замерла. Её безмятежное выражение лица не изменилось, но в глубине глаз что-то дрогнуло — словно лёд, на который упала первая капля. Она медленно опустила руку.

— Хиона Авилонская? — уточнила она, и её голос прозвучал ровно, почти отстранённо. — Прекрасная девочка. Её слава о красоте ее волос и... премудрости долетала даже до наших южных земель.

-- Она существует?

Она сделала паузу, её взгляд скользнул по страницам борейского древа, будто ища в них ответ.

— Но, дорогой мой, она... — мать слегка покачала головой, и в её жесте читалась лёгкая, почти незаметная тревога, — ...она уже давно обручена с наследником клана Серебряных Вершин. Помолвка была заключена, когда они были ещё детьми. Это союз, скреплённый клятвами перед лицом древних горных духов. К тому же, она намного младше тебя. Ей только десять!

Она снова посмотрела на Ликише, и теперь в её взгляде читалось не только беспокойство, но и предостережение.

-- Десять лет?

— Возможно, та Хиона, которую ты видел на страницах, — это образ, созданный для чужих целей. Реальная же дите, пусть и умное, с неким влиянием, сейчас, вероятно, так же растеряна и несвободна в своих решениях, как и ты. Её брак — это пaкт, договорённость, а не обязательно её выбор.

Мать замолчала, давая ему обдумать её слова.

-- Она не свободная?

— Твой интерес к ней... он вызван тем, что ты увидел в этих книгах? Или тем, что ты почувствовал? — она внимательно посмотрела на него. — Порой наши сердца путают образ с сущностью. И правда, которую мы ищем в других, часто оказывается отражением того, что мы ищем в самих себе. Что ты в себе ищешь, друг мой?

— Да, я не могу понять... — голос Ликише дрогнул, выдав его смятение. — Почему в летописях она изображена зрелой женщиной, почти ровесницей тебя, а в моей... в моих мыслях она предстаёт совсем другой?

Мать внимательно посмотрела на сына, и в её глазах мелькнуло внезапное понимание. Она мягко коснулась его руки.

— Летописцы часто приукрашивают реальность, мой мальчик. Возможно, образ могущественной и зрелой правительницы лучше служил чьим-то политическим целям. — Она на мгновение задумалась. — А те образы, что живут в твоём сердце... они могут быть куда ближе к истине, чем ты думаешь. Маленькая мелисса дочь владыки борея Дамана еще совсем юна, но она должна обручится с будущим королем севера, чтобы укрепить союз, они будут вторыми по мощности государство… — Вторым? Авилония не бедствует? Нотт — не кровожадный тиран?

— Я думаю, дорогой! Однако нам не к чему такой соперник, но радует тот факт, что они не часто заходят на наши земли. Мы слишком разные.

— Но Нотт, он же взрослый, мы с ним ровесники.

— Да, об этом давно ходят слухи. Однако северяне ничего не смогут сделать. Не могут и всё! Им помешает Змееносец! Потому они пока наращивают силы, воссоединив кланы Даманиев с Морионом. Когда покойный Даман...

— Покойный?! Даман... — Ликише уже не слушал мать. Её слова о союзах и политике разбивались о страшную догадку, внезапно пронзившую его сознание. Он больше не слышал её голоса, не видел тревоги в её глазах.

Его внутренний взор был обращён внутрь, к тому самому искривлению истории, в которое он попал благодаря октаэдру. Если Даман, могущественный владыка Борея, уже мёртв в этой реальности... то что ещё было изменено? Какие нити судьбы были перерезаны, какие союзы — расторгнуты? И где в этой новой версии мира была его Хиона — не невеста наследника Серебряных Вершин, а та самая девушка, чью потерю он переживал как величайшую трагедию?

Он смотрел на мать, но видел сквозь неё — видел призраков другого времени, другого выбора. Октаэдр не просто повернул время вспять. Он создал иную реальность, и цена этого исправления, похоже, была куда страшнее, чем он мог предположить.

— Да, северный владыка пал в битве со стихией на склонах горы Ио. Говорят, сердце Авилонии — королева Орития — предчувствовала гибель супруга и угасла на следующий день от разрыва сердца. Поэтому на троне сейчас десятилетняя девочка, на которую уже точат зубы старшие кланы. Они спешат обручить её до совершеннолетия — в день, когда Берегиня оставит её, Хиона станет взрослой, но к тому времени её судьба уже будет решена.

— Пока я дышу, на землях Элиды не будет войн! Я отправлюсь в Авилонию.

— Но... как? Нельзя! Ты только взошёл на престол! — взбунтовалась мать. — К тому же ты южанин! Это смертельный риск. Наш род не переносит северный холод!

— Обычным южанам — да. Но я не обычный. Змееносец гарантирует Хионе Авилонской право самой распоряжаться своей судьбой! Она не станет игрушкой в чужих политических играх.

— Нет, Ликише! Это спровоцирует войну с Морионом! Их союз предрешён, и нам не стоит вмешиваться!

— Не в этот раз.

Тишина в библиотеке стала плотной, как перед грозой. Эти три слова прозвучали не как возражение, а как приговор, отлитый из стали иного времени. В них слышалось эхо другой жизни, где он уже видел, как рушатся царства из-за таких союзов, как горят сердца в плане чужих амбиций.

— Они превратят её жизнь в бесконечную церемонию, а сердце — в политический инструмент, — Ликише поднялся с места, и в его осанке появилась несвойственная юному сарфину твёрдость, будто тень древнего духа легла на его плечи. — Я не позволю, чтобы чьё-то детство и чья-то судьба стали разменной монетой в играх алчных кланов. Даже если этот клан — Морион.

Он посмотрел на мать, и в его взгляде, внезапно повзрослевшем, она увидела не своего мальчика, а правителя, познавшего цену каждой жертвы и каждой слезы.

— Я — Змееносец. Я ношу в себе дух, который старше всех их застывших обычаев. И если для сохранения мира мне придётся стать грозой, что сокрушает устаревшие догмы, я сделаю это. Войны не будет, мама. — Его голос зазвучал как клятва, произнесённая не только ей, но и всей Элиде. — Будет иной путь. Путь, где сила служит защите, а не разрушению. Где корона — это бремя долга, а не ярмо тирании.

Глава 27

Все последующие дни Ликише всё время проводил в своих покоях. Молоденькие служанки в белых платьях с золотыми поясами готовили молодого сарфина ко сну. Розовый вечер Элиды пылал волшебными красками. В период цветения тропические медовые деревья распустили жёлтые цветы, опьяняя воздух приторным ароматом сиропа. Под окнами стайные ночные птицы выводили печальные мелодии, словно опытные музыканты, убаюкивающие ирильцев.

Накинув халат, Ликише растянулся на мягких подушках у камина, разглядывая звездчатый многогранник. Он не слышал волшебного пения птиц, не вдыхал благоухание медовых деревьев, не восхищался розовыми ночами Элиды. Его взгляд не поднимался к ночному небу, усыпанному яркими звёздами, звездной туманностью, тремя молодыми месяцами и маленькой нейтронной звездой Эрра.

Его не трогал новоявленный мир Элиды. Все его мысли были обращены на север.

Неотвязчивая мысль лишила Ликише покоя, впиваясь в сознание словно заноза. Она не позволяла расслабиться, шепча навязчивые мысли: «Ты дал себя обмануть». Он цеплялся за иллюзию нового мира, как утопающий за соломинку, свято веря в неё — и одновременно панически боялся, что занавес рухнет, а за ним gaped знакомая тьма, где вонючее болото чавкало под ногами, а невиданная тварь норовила сожрать заживо.

Усилием воли он отгонял эти намёки, но воспалённое воображение вновь и вновь подкидывало подлую мыслишку, нашептывая: не расслабляйся, не доверяй, держи этот хрупкий мир в ежовых рукавицах.

Память цепко хранила миг, когда леденящее лезвие Меча Правосудия едва коснулось его шеи. Он до сих пор физически ощущал за спиной незримое, бессмертное присутствие — призрак смерти, нависший над душой тенью. Она следовала за ним по пятам, терпеливо выжидая, когда молодой сарфин сомкнёт глаза, чтобы завершить начатое.

Но её ожидание оказалось напрасным.

Сон не шёл к нему, а значит, и она не могла исполнить свою миссию.

Несмотря на дикое прошлое, Ликише был готов положить голову за этот новый мир. Он научился ценить каждую мгновенно прожитую с матерью минуту, без остатка отдаваясь её любви — той, которой ему так не хватало в прошлой жизни. Да, его терзали угрызения совести за прежнюю Элиду, за всё, что было безвозвратно утрачено. Ностальгия по минувшему тяготила сердце, разрывая душу на части.

Если днём Ликише погружался в заботы сарфина, то бессонные ночи отравляли его существование. Голова кружилась от навязчивых видений. Его охватывал дикий страх перед теми, кто являлся ему в темноте: словно чёрная перекатная голь, нищенский призрак протягивал костлявые руки, пытаясь добраться до его шеи и забрать Ликише с собой.

Порой перед ним представала сама Фрийя — в нищенских одеждах, с кровоточащими ранами от плетей самой «справедливой» богини. Следуя законному порядку, безликая, бестелесная и неразличимая, призрачная, как сама правильность, королева загробного мира наказывала неправедных, впрягая их в свою упряжку и принуждая тащить ржавую колесницу по раскалённым пескам Элиды. Ирильцы свято верили в ржавую колесницу и в Берегиню, ибо душа, попавшая в её упряжку, больше не возрождалась в новом теле. Скрежет ржавого колеса в сновидениях Ликише резал слух, леденил душу.

Но однажды, когда перед ним явилась сама Хиона Авилонская, молящая о помощи, всё перевернулось. Её образ, полный отчаяния и надежды, стал тем якорем, что вновь зажёг в нём огонь борьбы — уже не с призраками прошлого, а за будущее, которое он не позволит отнять.

На рассвете, когда розовый свет только начал размывать очертания ночи, в покоях сарфина царила звенящая тишина. Ликише стоял у окна, сжимая в руке свёрнутый лист бумаги. Его взгляд скользнул по спящему городу, по очертаниям дворца, который успел стать ему домом, по садам, где он впервые узнал вкус беззаботного детства. Он не мог позволить страху парализовать себя. Видение Хионы — не призрак прошлого, а крик о помощи из настоящего — стало последней каплей.

Развернувшись, он положил записку на резной столик у кровати, прижав её тяжёлым звездчатым октаэдром. Чернила вывели всего несколько слов, но в них была вся его боль и вся решимость:

«Прости. Должен остановить колесницу. Вернусь с рассветом в своих глазах. Твой Ликише»

Он не оглянулся, выходя из покоев. Тень скользнула за ним по мраморным коридорам, но теперь это была не тень смерти, а тень выбранной судьбы. Дворцовые ворота бесшумно закрылись за ним, и первый луч солнца упал на пустую дорогу, ведущую на север.

Глава 28

— Это невозможно, он не мог так поступить! — тоненьким голосом вопила мать сарфина, с трудом принимая из рук лекаря успокаивающую ложку с микстурой. Женщина едва могла прийти в себя.

— Успокойтесь, моя госпожа, успокойтесь, — повторял святозар Улям, обращаясь к двум маленьким служанкам. — Не зевайте, машите опахалами живее! Госпоже очень дурно.

— Улям, он ушёл именно тогда, когда особенно нужен Ирилю, — жаловалась женщина, распростёршись на тахте. Её белоснежная рука бессильно гладила собственные пышные чёрные волосы. — Он нужен нам здесь и сейчас! Ох, уж эти Змееносцы!

— Он ещё недалеко. За ним уже пустились в погоню святозары и его личный хранитель Ясс Стальной Коготь, — задумчиво произнёс Улям, по привычке поглаживая завитки седой бороды. — Странно, но сарфин никогда не называл Ясса по имени. Будто нарочно выворачивал язык. Ясс единожды поправил его, но тут же смутился, встретившись с ним взглядом. Его святейшество вёл себя так, будто вовсе не знал имени собственного хранителя.

— На что ты намекаешь? — встрепенулась мать, приподнимаясь на локте. — У тебя должна быть веская причина для таких предположений! Твоя мысль даёт почву для раздумий. Неужели ты хочешь сказать, что этот Змееносец…?!

В её голосе зазвучал не просто испуг, а начало какого-то страшного прозрения.

— НЕТ! Что вы?! Ни в коем случае нельзя о таком думать! — Улям всплеснул руками, и в его глазах вспыхнул искренний ужас. — Я собственными глазами видел, как он превратился в нашего милостивого бога — королевского нага — перед всеми альхидами и народом наага! Сами полузмеи пали ниц и нарекли его своим именем — Офиусом. Жрецы сарфина, те самые молчальники, твердо убедились, что он Змееносец, и снова уползли в свой треугольный храм, не сказав ни слова. Что за жрецы! — старик с досадой мотнул головой, но тут же его взгляд стал отрешенным. — Но, глядя на сарфина иной раз... я не знаю, кто смотрит на меня его глазами. В них видится бездна, полная иных лун и чужих звёзд.

— После смерти старого Даория всё изменилось, — тихо, почти про себя, проговорила мать Ликише, её пальцы бессознательно сжали край одеяла. — Мой мальчик уже не тот, кем был ранее. — Она подняла на Уляма влажный от навернувшихся слёз взгляд, в котором боролись материнская тревога и осознание невозвратности прошлого. — Нужно идти в храм. Молиться за него. Может, Берегиня ниспошлёт нам своё благословение и защитит нашего господина от... — она замолчала, с трудом выговаривая последнее слово, — ...от НЕОБДУМАННЫХ поступков!

В её голосе прозвучала не просто просьба, а отчаянная мольба, обращённая к высшим силам, — уберечь сына не от врагов, а от него самого, от той тёмной бездны, что она с ужасом начала угадывать в его просветлённом, но таком чужом взгляде.

— Да, он изменился, — Улям как мог унимал мать Ликише, подавая красивой женщине кубок с водой и накапывая очередные капли успокоительной настойки.

— Естественно! Все Даны в одном лице! — нервничала женщина.

— Он Змееносец, наш сарфин, но…

— Какие ещё сомнения, дорогой друг?

— Я думаю, что наш сарфин страдает острым расстройством. Он, конечно, старается скрывать это, но меня не проведёшь. Я вижу его потерянный взгляд на простые вещи. Он не знает улиц Ириля, не помнит названия поселений, он полностью зациклен на борейские кланы. К тому же, он говорит сам с собой. Эти имена... я не слышал их прежде.

— Аморф? Фрийя? Лютос? — женщина вскочила с тахты, а затем снова завалилась на подушки, изображая обморок. — Да кто же это такие?

— Я не думаю, что это просто воображение нашего Владыки. Он медиум и мог видеть этих людей прежде. Они явно тяготят его, это видно. Но чтобы помочь, я должен узнать, кто они, и тогда мы призовём их к ответу!

— Улям, я так переживаю... Он — божественное дитя! Да ещё и страстная натура. Весь — в отца! Склонен к порывам, гневу. Его чрезмерная чувствительность говорит о том, как тонко он ощущает этот мир. Каждый лепесток медового дерева говорит с ним! Не забывай, святозар, он — тот, кто носит в себе всемогущего духа-змея. А значит, он не один и никогда не был один. В нем две личности!

— Конечно, госпожа, вы правы. Однако я хотел бы отправиться вслед за правителем Ириля, чтобы уберечь божественное чадо и вернуть его на законное место, пока он не наделал непоправимых ошибок — не примкнул к разбойникам или, что ещё хуже...

— ... не обручился с северянкой?

— Я не это имел в виду, но... и этого было бы достаточно.

— Ах, Улям, боюсь, мы уже никогда не увидим нашего сарфина. Никогда! — Её пальцы судорожно сжали шелковое покрывало. — Мне кажется, он бесповоротно влюбился. Ещё тогда, когда борейская чета посетила наши земли, а с ними была та мелкая златовласка с озорными зелёными глазами... Он был полностью очарован ею. И, как видишь, не оставил попыток увидеть мелиссу Авилонскую.

Она с внезапной яростью ударила ладонью по ложу.

— Маленькая проказница! Так бы и дала ей по мягкому месту за сорванное торжество! А теперь... — её голос дрогнул, — теперь, когда моему сыну попалась та картинка, где Хиону изобразили более взрослой, скопировав черты её матери... она окончательно вскружила ему голову. Да, Улям, — она с горечью закрыла глаза, — это было детское увлечение, а теперь... теперь это более чем серьёзно. Потому езжай. Езжай и привези моего сына целым и невредимым!

В последних словах звучала уже не просто тревога правительницы, а отчаянная мольба матери, готовой на всё, чтобы вернуть своего ребёнка.

Глава 29

Глубокая обходная галерея, обрамлявшая закрытый двор под белым, светящимся куполом, напоминала монастырь великой церкви. Здесь, в пространстве, веками хранившем безмолвие, сейчас царило непривычное оживление. Люди в серых свободных мантиях, нарушив многовековой покой, едва сохраняли самообладание, обсуждая тревожные происшествия на Земле.

Нарушение баланса мира привело к жесточайшим войнам. Острое соперничество друг с другом пробудило в людях немыслимую ненависть. Бессмысленная резня, убийства, жертвоприношения и жажда власти и денег пустили глубокие корни в сердце каждого.

— Что это за гегемония войны? — раздался взволнованный голос, разбиваясь эхом о каменные своды. — Кто посмел сеять такую боль и страдания?

И самый главный, самый страшный вопрос повис в воздухе:

— Ради чего?

Каждое божество, идол иного мира, хранитель и покровитель, могло вольно высказываться и даже принимать решения, общаясь на древних языках. Это были небожители всевозможных религий, доктрин и догматов. Несмотря на значительные внешние различия, они негромко беседовали, доказывая свою правоту, философствуя. В своих мудрых речах они вновь и вновь возвращались к одному и тому же сюжету, происходящему на Земле, обменивались мнениями, советовались. Несмотря на всю свою разность, их связывала одна нить — все они были порождением одной планеты.

Эти всеми забытые идолы, знатные покровители, культовые кумиры, духи, всесильные творцы миров и иные верховные существа — как добра, так и зла — сошлись в одном месте, под единой крышей, лелея надежду на милость к человечеству.

В этот момент шествие маленьких людей-лилипутов, несущих на бархатной подушке тот самый октаэдр, заставило всех присутствующих затаить дыхание и почтительно склонить головы перед величайшей святыней. Это был сакральный предмет огромной важности для многих. Каждый, кто находился в галерее, проявил огромный интерес, провожая реликвию взглядом. Узрев первооснову вселенной, все убедились в существовании многогранника, который считался бесследно утраченным в глубинах космоса — чем-то вроде сказочной истории.

Тишина упала на галерею, внезапная и абсолютная, словно сам воздух застыл в почтительном поклоне. Даже вечные споры божеств смолкли, уступив дорогу величию.

Из сонма забытых богов, из пестрой толпы небожителей шагнул он. Его мантия цвета сумеречного неба струилась по ступеням, и казалось, не ткань это была, а сплетенная из теней и закатного света материя. Лица его не было видно — лишь ощущение бесконечного возраста и безмерной, безразличной мощи, что исходило от фигуры.

Он был молчаливым укором для всех собравшихся. В его присутствии меркли доктрины, тускнели догматы. Он был древнее самой идеи веры, старше любых споров о добре и зле.

Шествие лилипутов с октаэдром замерло, и бархатная подушка с многогранником, лишь мгновение назад бывшая центром всеобщего внимания, вдруг показалась лишь бледным отражением истинной силы. Владыка в Лиловом медленно простер руку, и свет октаэдра дрогнул, будто встречая своего повелителя.

И тогда все поняли: именно он — причина их собрания. Именно его воля стояла за всем, что происходило. И его молчание было страшнее любых слов, которые они могли бы услышать. И тут все поняли. Тот, в Лиловом, был не просто древним божеством. Он был Шутом, что в Эру Водолея взял бразды правления в свои руки. На его устах играла неуловимая улыбка, а в глазах, скрытых в тени капюшона, плясали искры неведомого замысла. Это был не правитель на троне, а трикстер на пьедестале из обломков старых догм.

Он не нёс в себе тяжеловесной серьёзности прежних богов. В его движениях была лёгкость, почти небрежность, но каждый жест был точным и выверенным, словно ход в шахматной партии, которую он вёл с самой реальностью. Он смотрел на собравшихся — на этих небожителей, всё ещё цепляющихся за свои доктрины и ритуалы, — и в его взгляде читалось не презрение, а некая вселенская ирония. Ирония существа, которое знает, что все их споры — лишь прелюдия к чему-то бесконечно более грандиозному и странному.

Он был Водолеем. Не тем, что льёт воду, а тем, что несёт новый поток. Поток хаоса, свободы и озарений, сметающий установленные порядки. И в его загадочной улыбке таился главный вопрос: готов ли мир к той истине, которую он принёс?

— У этого подлеца два артефакта! И он перешёл в иную форму… в звездчатый, — прошипел кто-то из сонма, и голос его был полон ярости и зависти.

— Как его имя? Кто его новый аватар? — прорычало могучее существо со львиной мордой, и звёзды на сводах купола задрожали от низкого тембра.

— Всё тот же Ликише! — отозвался другой, и в его тоне слышалось нечто, похожее на восхищение, приправленное страхом.

— Да тот самый, что убил Овна! — загалдели остальные, и в их голосах зазвучали отголоски древней ненависти и страха.

— Убрать никак не получится, на нём печать Хранителя, а вот…

— …перевести на нашу сторону — легко!

Эти слова повисли в воздухе, наполненные новой, коварной надеждой. Идея не уничтожения, но совращения, не борьбы, но соблазнения — казалась им теперь единственно верным путём. Ведь даже самому сильному хранителю можно предложить такую цену, от которой дрогнет самое стойкое сердце. Или поселить в его душе такое сомнение, которое способно разрушить любую печать.

Услышав последнюю фразу, Водолей медленно повернул голову. Тень улыбки скользнула по его губам, недобрая и стремительная, как вспышка молнии в сумерках.

«Легко? — переспросил он, и его голос прозвучал как звон хрусталя, наполняя пространство между богами. — О, нет. Со мной никогда не бывает легко.»

Он сделал шаг вперёд, и его лиловая мантия колыхнулась, словно живая.

«Вы хотите перевести его на свою сторону? Прекрасно. — Его взгляд скользнул по собравшимся, и в нём читался вызов. — Но правила этой игры определю я. Вы предлагаете ему силу, власть, знание? Он уже обладает этим. Вы предлагаете ему спасение мира? Он уже его Хранитель.»

Водолей усмехнулся, и в его глазах вспыхнули те самые озорные искры, что сводили с ума старых богов.

«Я же предложу ему нечто иное. Я предложу ему… сомнение. — Он протянул руку, и в ладони его возник мерцающий образ Ликише. — Сомнение в его выборе. В его праве вершить судьбы. В самой природе того «добра», что он пытается защитить. Кто устоит перед таким искушением?»

Он сомкнул пальцы, и образ рассыпался на тысячи сверкающих частиц.

«Итак, начнём нашу маленькую игру. Посмотрим, чья ставка окажется верной. Но помните, — его голос внезапно стал ледяным, — если вы решите нарушить правила… игра моментально превратится в охоту. И я не могу поручиться, кто в ней станет добычей.»