"Свято место не бывает в пустоте"

Предисловие

Я ещё не знаю, что напишу в дальнейшем когда в пятый раз переписываю эти строки. Год назад, не ровно конечно, я оказался на похоронах. Не просто похоронах, умер Александр Де Киже, или просто Киш. Сын, Муж, Отец, Святой человек. И мой лучший друг, именно он наставил сменить перо, на печатную машинку. А теперь я несу его гроб. Я не плакал, не знаю почему, но было невероятно больно, я всегда думал, что он меня переживет. Но даже умерев, он смог меня вновь удивить. Через неделю после, когда я заперся в собственном кабинете и бросал пустые бутылки водки прямо на пол, мне пришла огромная посылка и письмо вместе с ним.

“Друг, если ты читаешь эти строфы, я уже отправился к богу, моему служению пришел конец. Я знаю ты уже давно в застое по поводу литературы, поэтому надеюсь тебе понравится, что я сберег специально для тебя.

P.S. Выброси бутылки водки.”

Коробка была забита под завязку, дневниками, бумажками, откровениями и исповедями Александра. Но самое главное, они были про мое любимую нашу общую историю. Но об этом дальше. Я не претендую на историчность или на знание личности Сашки, но я теперь уже обязан написать эту книгу. Прощай друг.

Посвящается Последнему Святому

Глава Нуль: Прощай

“А ведь прощаться всегда больно, так ещё рассказывал мой отец. Вот посмотри, я бросаю Константинополь, не на долго, на маленький срок, конечно, но больно как в последний раз, а тут ведь война, но мне перед ней не страшно, мне страшно ее оставлять. Тут дом который мне надобно разрушить.

Я надеваю свой плащ, мне его подарили на фронте, тряпку с дырками для глаз на лицо, это ведь теперь моя маска, мое сокрытое эго, так делают все священники, хотя ты и так знаешь. А помнишь Яника? Помнишь как мы близ Дубравы, на скамейке, на 3 тропинке, под березкой, писали свои бульварные романы, мы нежно смотрели друг другу на руки, я все писал все твердил, а ты брала мою руку и меняла, все что я натворил. Мои глаза уже не могут смотреть на храм Софии, как когда то лет 5 назад.

Прощай. я Плачу. Прости.”

Александр Де Киже

Глава Первая: Последний Бой

“На земле замочат,

На небе залечат,

Только бы выжить

Только бы выжить,

Только бы выжить.”

Из поэзии Леонида Федорова

Война это всегда страшно, особенно тогда, боеголовки что разрывают небо, пули что прорезают душу, и даже люди, что не ненавидят, но убивают. Паровые танки и винтовки, что работают на молитвах страждущих, мертвые земли и города сметанные под ноль, именно в таких условиях теплого сентября 17 года Александр встретил свой “последний” бой. Смерти было три поезда и еще два вагона в придачу, спасибо паровой революции ты была нужна лишь как труповозка, и хотя мертвецы не заслоняли собой небо, даже их души молча ждали, но траншеи кипели от рек крови. Эта война не затрагивает весь мир, она хоть и большая, но братоубийственная, во имя революции нации, но оттого она не менее горюча. Третий год уже здесь пробыл Александр, и смерти вокруг ничуть не впечатляли, он сам сюда пошел, рвался. Когда сжег тот генеральский дом его хотели повесить оторвать руки, или скормить псам, а он плевался кровью и молил: “пустите на фронт”, его связанные руки собирались в “позу” молитвы, которая при каждом ударе снова становилась кулаками. Гиблое это дело людей убивать, но такое необходимое, может Сашка и хотел чего то другого от жизни, да сил уже нету, что то терять. Ему бы может поспать, да сна нету, не буквально, лег в постель, минут тридцать поболтал с самим собой, да все, проснулся, и так от этого противно. Так хочется сбежать.

Поле боя было обычное, убитый лесок прямо рядом с городом, за спинами было полная домов картина, что опустела от кровопусканий, возможно это был чье то родное, но оставаться тут бессмысленно, на линии горизонта совсем далеко была видна деревушка ещё пуще убитая, и так дряхлые дома распухали от, тех кусков своей плоти, что провалились внутрь, а за ней еще один город, чуть ли точно такой же как защищаемый. Стратегическое значение? Ха, бой ни за что, хотя, за возможность пройти дальше. Даже в таких местах строили траншеи, брали лопаты красиво названные “Могильники” и рвали землю на скорость, а она ведь такая дышащая, коричневая, как на фотографиях, и даже чуть чуть цветет, в такое то время, но потом, после создания “цветения войны в гниение жизни” из остатков деревьев и инфраструктуры творили тут убежища. Но даже в таких местах есть спокойствие, резко и бомбы перестали падать и люди бегать, тишина вокруг настала, минута потом ещё одна, и вот союзнички сжались в страхе, а как не ужаться, там за полем сидят изуверы, а тут “Лиговцы” и кто ещё страшнее? Каждая секунда ожидания на этом грязном перепутье полном духов вызывало лишь большие отчаяние, а мертвый лес вокруг города не помогал морали солдат, а когда то тут молились люди, да? И лишь Александр решился встать из “утробы”, он мне так и не объяснил, что за необъяснимое чувство заставило его встать, но предположим спиртное, смотрит что там, в его руке винтовка Hugar, такие вещи называют долговечными, простая как ножницы, опасная как и любая другая винтовка. Он одет в коричневый мундир, никакой маскировки, красивый а более того отличительный цвет заката империи. А смотрит он в бездну на другой стороне, и даже выстрелов нет, при этом так долго, что любые сомнения отпадают, вот и пошел все ближе и ближе, а союзники так и жмутся, и лишь на полпути вскочили и побежали вперёд него, расталкивалия, тут же встали, начали кричать бесится, ведь вражеская траншея пуста, даже трупов нету, двери заколочены, гильзы закопаны, будто и эта война прошла лет 20 назад. Но лишь после характерного звука резьбы по ветру “Ффффф” стала ясна подстава. “Ложитесь” кричит командир, и так рукой смешно машет, а не слышно его, все заворожено смотрят в небо, а как только поняли тут же в “утробу”, и некуда тут уже бежать, лишь ложится и закапывать себя, как в могилу, с неба падал “камнежог” такие ракеты не спутаешь, они оставляют шрамы на коже планеты, что не залечить даже временем, а человеческие глаза такого света от взрыва просто не выдерживают, даже с закрытые веками. И столпились люди, и как на библейских изображениях единой массой собрались и не было таким событиям примера, а Сашка все стоит все смотрит, а страха то нету за жизнь свою, исчерпал такой инстинкт и делать нечего, тут за шкирку ЦАП и под людей под одежду его, кричат солдаты что то под руку, а другая рука его тянет, судьба Толи, Толи поклонник. А звук, ох этот звук трёх солнц “Фффффы”, звук слепоты и ожогов, он был все ближе, “ФФФФ!” все рвался сюда. И как время остановилось, каждая клетка тела знала, секунда и ракета разорвется, чувствовала это преддверие смерти, и все в этом окопе так же замерли в ожидание, так же ощущали поганый застой событий, а Сашка не думал, он уже так устал думать. Взрыв. Свет, ох как же много было света, он тут же съел все что было над окопом, пробился сквозь все поле, а как только закончился город принялся за людей, какие крики какие ожоги, ни капли крови, но сколько криков, сколько боли, руки бились, ноги тряслись, а свет все бился сквозь людей, так манил, так радовал, так ожидал, конечно Сашка знал, что глаза открывать нельзя, убьет и все, но разве вы бы удержалась? Конечно он приоткрыл пальцы, а с ними и глаз, и тут же получил за свою ошибку, вышибли ему зрение, и частичку души в придачу, он не кричал, но так хотелось.

Глава Вторая: Лазарет

“....Уноси свою гитару

И оставь мне мои раны

Иди к черту…”

Из музыки Сергея Рудакова

Лазарет. Такое странное название, вроде Лазарь это сын божий, что властвует над смертью и выбором, а мы в честь него называем больницу на поле боя, с одной стороны, конечно “умри но на своих условиях”, с другой стороны как то не так.

Именно в таком место оказался Александр. Глаза нет, четверть лица обижена, Ещё и безымянного пальца не осталось, как теперь тут женится, а? Но по его же заявлением страшно, ему там вообще не было, люди смеялись играли песни, радовались, и не потому что “ушли из под пуль”, а потому что ещё достойны жить. Каждый уход оттуда с улыбкой и слезами, кто на фронт, кто домой. Но Самое главное, между врачей и умирающими солдатами всегда был хотя бы один человек в белой шелковой маске, с на скорую руку сделанными вырезами для глаз, его одежда не имела никакого значения, главное было именно в этаком отречение от эго, и принятия себя как части веры, Священники же, такие молчаливые и с нежным взглядом, видно, что каждый что то потерял, но каждый держит кусочек надежды внутри сердца, дабы раздать. Был среди них один , низкий зато с широкими плечами, у него тоже не было глаза, а сам себя он красноречиво называл себя “Циклоп”.

-Но почему циклоп? - спрашивал Александр.

-Я лишён глаза.

-И что разве можно себя сравнивать себя с сурой? С этими чудовищами.

-Не называйте их так, Разве имеет значение, что мы когда то считали этих титанов “мифическими” или “нереальными”. Они такое же дети божьи как мы…

-Просто не нужные!

-Просто не способные выжить без господа, отца нашего, как и любой сур. - после каждого произнесенного слога губы священника делали странный оборот, будто остаток некой речевой болезни, или театральность.

Не знаю зачем бог сотворил Сур. они такие неказистые, пару лет спустя Сашка конечно защищать их будет, а когда получить наследство построит им заповедник, но я никогда не понимал его этой святой веры в необходимость “чуда” в нашей жизни. Прошло так много лет, сур все меньше, а жизнь не сильно другая. Циклоп же любил их всем сердце, но ещё сильнее он любил людей, он приходил в лазарет Киша и рассказывал каждому по молитве, и неважно сколько раненых, всегда новая. Никто не знал даже откуда он, и кем был до веры. И это всех сильнее впечатлило Александра, он уже не мог жить той жизнью, что жил раньше, просто не мог, а “сладкие” речи священника, его образ будто вырванный из мифов и какое никакое остаточное чувство гуманизма так хорошо скрестились вместе, что ещё только только встав с постели он умолял принять его в веру в церковь. На самом деле этот процесс занял куда больше времени чем я описываю, примерно полгода выслушивания молитв и высматривание границ за Лазаретом, лечение же Сашки было туго до нельзя, ожоги затягивается никак не хотели, а шрамы на теле каждую недели начинали кровоточить с новой силой, и в какой то момент было ощущение, что все что поддерживает жизнь в этой “общей могиле” не месть, не патриотизм, даже не доктора, а именно тот самый Циклоп, что держит свой пост и последнюю миску с кашей, по вкусу как собачья еда, отдаст бедному солдату.

-А как вы… вы стали священником.

-Дед священник, отец священник, думаю суть ты уловил.

-Вам никогда не хотелось большего?

-А что может быть больше, чем помощь страждущим? Мой прадед конечно был священником, но сын его, мой дед, никогда таковым быть не хотел, отказался от этой идеи и пошел на фронт, по моему тогда была ещё одна война в Гамеле. Да устье наше рвется каждый век. Но повстречал там не войну а бога.

-Так вы пытается сделать ещё одного деда?

-Не назову так, я не имею желанию приумножать людей моего пути…

-Профессии?

-Да… так вот не имею желания, я хочу помогать людям, а что мне они скажут в ответ дело иное.

Но на просьбу Киша по вступление,Конечно же, Циклоп попросил подождать, что решение это куда глубже. А Сашка… спустя много лет вспоминая этот разговор он делал параллели с тем разговор с генералом, Циклоп держал руки под робой и выслушивал каждое слово, Генерал бил со всей силы и пускал струи слюны при каждом выдохе, но и там и там Сашка умолял, просил на коленях, он не мог ни там ни там заплакать, и все таки Циклоп пообещал поговорить с товарищами, а генерал подписал указ о отправление на фронт, в той же камере, кровью того же Александра. Недолго в церкви думали, сказали только поискать маску, а Киш взял бинты и был таков, “святыня не бывает пуста” напишет он позже брату, а тот читая его нежно посмеете, конечно я знаю об этом, я же спросил Никки. Только только встав с постели, новый миссионер начал зубрить каждую страницу Апокрифа, что ветхого, что нового, даже апокриф Декарта не пропустил, а это все таки спорная литература средь верующих. Год обучения, невероятное число на самом деле, я эту книгу буду писать столько же, максимум, а тот учился спасать души людей, ну и людей самих тоже, в обязанности каждого миссионера в том числе входит полевая помощь, но я с позволения читателя опущу эта жизни, так как не имею источников, не писал об этом Сашка, а сам говорил “Люблю это время, но повторять его не стану, учится надо лишь раз но так, чтобы навсегда” а он и правду навсегда, даже после его смерти чувствую ту силу, что хранил он своей вере, что обрёл лишь в отречение от мирского “Я”!