Священный Белорусский Рим

Глава 1: Полоцкое Стояние.

Пролог к главе. Летописный стиль:

В лето от Сотворения мира 7009-е, а от Рождества Христова 1501-е, в месяце июне, в дни, когда солнце стояло высоко над Двиной и воды её несли отражение белых стен Полоцкой Софии, явился в земле Белорусской муж, именем Юстиниан, сын Иоанна, и говорил он речи, коих не слыхали здесь прежде. И говорил он о Царстве.

11 июня 1501 года. Полоцк. Рыночная площадь. Полдень

Колокола Софийского собора молчали. Не потому что был будний день, а потому что в городе не осталось того, кому они могли бы звонить, приветствуя. Бывший правитель — наместник великого князя Литовского Александра Ягеллончика — сидел в своих покоях, окружённый слугами, которые уже не слушались его, и стражей, которая скорее охраняла его от толпы, чем его власть. Полоцк бурлил.

Юстиниан Иоаннович стоял на деревянном помосте, сколоченном наспех у торговых рядов. Ему было тридцать шесть лет. Высокий рост, чёрные, чуть тронутые сединой на висках волосы, зачёсанные назад на римский манер, который казался здесь чуждым и одновременно величественным. Одежда его тоже была чуждой: длинный кафтан тёмно-пурпурного цвета, почти чёрного на солнце, отороченный не мехом, а серебряной тесьмой с вытканными двуглавыми орлами, но не московскими, а древними, одноглавыми, смотрящими в разные стороны — орлами единого Рима, которого давно не существовало.

Перед ним волновалось море голов. Шляхта в кунтушах, мещане в суконных кафтанах, монахи в чёрных рясах, православные и униаты вперемешку, простой люд в посконных рубахах. Тысячи глаз, настороженных и ждущих.

Тишина, повисшая над площадью, была тяжелее колокольного звона.

— Народ Полоцка, — начал Юстиниан, и голос его, сильный, хорошо поставленный, разнёсся над головами без видимого усилия. — Народ всей Белой Руси! Я пришёл к вам не как завоеватель. Я пришёл как наследник.

По толпе прокатился ропот.

— Наследник чего? — выкрикнул кто-то из передних рядов. Молодой шляхтич с длинными усами, в малиновом жупане. — Здесь земля Литвы!

Юстиниан повернул голову в его сторону. Улыбнулся — спокойно, почти печально.

— Земля Литвы? — переспросил он. — А кем был твой дед? Как он молился? На каком языке говорил с женой и детьми? Литва дала вам ярлыки и привилеи. Но дала ли она вам достоинство?

Шляхтич дёрнулся, но его удержали соседи. Не из страха — из любопытства. Всем хотелось услышать, что скажет этот странный человек с римским именем.

— Я — Юстиниан, сын Иоанна, — продолжал он. — Мой род восходит к Палеологам и к древним императорам. Но я не прошу вас принять меня ради моей крови. Кровь — вода. Земля — вот что важно. Эта земля, — он топнул ногой по доскам помоста, — эта земля кормит вас. Она говорит с вами на языке ваших матерей. И она стонала под властью тех, кто приходил сюда как хозяин. Литва, Польша, Орда — они сменяли друг друга, но вы оставались. Всегда оставались. Настало время, когда те, кто остаётся, скажут своё слово.

Вперёд протолкался седой старик в длинной, до пят, свитке. Опирался на посох. Глаза его, выцветшие, почти белые, смотрели остро.

— Ты говоришь красиво, чужеземец. Но слова уносит Двина. Что ты предлагаешь нам? Поменять одного господина на другого? Литовского на римского?

Юстиниан шагнул к краю помоста. Теперь он стоял прямо над стариком.

— Я предлагаю вам независимость. Государство, где ваши законы будут вашими. Где вера отцов не будет унижена. Где белорусская речь зазвучит в совете господ, а не только в хатах. И я предлагаю вам себя — как щит и как меч. Но не как господина. Как короля, который будет первым слугой этой земли.

— Короля? — выдохнула толпа. — Короля Белоруссии?

— Такого титула никогда не было! — закричали из задних рядов. — Белоруссия — окраина!

— Не было — так будет, — твёрдо сказал Юстиниан. — Я спрашиваю вас сейчас, здесь, в древнем Полоцке: хотите ли вы видеть свою землю свободным королевством? Хотите ли вы, чтобы ваши дети не кланялись иноземцам? Если да — я останусь с вами. Если нет — я уйду завтра на рассвете, и вы больше никогда обо мне не услышите. Выбирайте. Но помните: никто и никогда не предложит вам того, что предлагаю я. Потому что никто, кроме меня, не верит, что Белая Русь может стоять сама.

Он замолчал. Молчала и площадь. Было слышно, как кричат чайки над Двиной и где-то далеко стучит молот по наковальне — кузнец не интересовался политикой.

Старик поднял посох.

— Ты обещаешь независимость? Но ты сам — римлянин. Кто поручится, что твои потомки не станут такими же чужаками?

— Мои потомки, — Юстиниан обвёл толпу взглядом, — если вы примете меня, родятся здесь. Здесь примут крещение, здесь выучат язык, здесь женятся на ваших дочерях. Через сто лет никто не вспомнит, что первый Павел был пришлым. Моя корона растворится в этой земле.

— Павел? — переспросил кто-то. — Ты же Юстиниан.

— Я Юстиниан сейчас. Когда народ Белой Руси призовёт меня на трон, я приму православие и новое имя. Павел. Потому что апостол Павел был строителем. Строителем Церкви. Я хочу быть строителем Королевства.

Толпа загудела. Идея перекрещивания была понятна и близка: здесь, на границе вер, люди часто меняли имена, переходя из католичества в православие или наоборот. Это не пугало. Пугало другое — сама дерзость замысла.

— А Литва? — выкрикнула дородная мещанка, расталкивая мужчин. — Ты думаешь, Александр Ягеллончик отдаст тебе наши земли? Придут хоругви, пожгут посады, и где будет твоё королевство?

— Я заключу союзы, — ответил Юстиниан. — Первым делом — с Москвой. Иоанн Васильевич, Государь всея Руси, знает обо мне и готов поддержать того, кто ослабит Литву. У меня есть его грамоты.

Это была правда — или почти правда. Грамоты были, хотя обещания в них были туманнее, чем хотелось бы. Но толпе не нужны были детали. Толпе нужна была надежда.

Старик опустил посох и поклонился — низко, в пояс.

— Я, Михал Зенькович, мещанин полоцкий, говорю тебе: останься. Если ты говоришь правду, я и мои сыновья пойдём за тобой. Если лжёшь — пусть Бог тебя судит.

— Пусть судит, — эхом отозвался Юстиниан.

Это было начало.

---

13 июня 1501 года. Полоцк. Дом купца Зеньковича. Вечер

Свечи оплывали, роняя воск на дубовый стол. В горнице собралось двенадцать человек: старый Михал Зенькович, два его сына, трое шляхтичей из окрестных имений, православный священник отец Герасим, униатский дьякон, двое богатых мещан и бывший тиун полоцкого наместника, пан Казимир Сапега — единственный, кто явился в польском платье и с саблей на боку.

Юстиниан сидел во главе стола. Рядом с ним — его жена.

Феодора Константиновна, тридцатилетняя женщина с лицом византийской императрицы на фреске, вошла в дом, чуть пригнув голову под низкой притолокой, и сразу стало ясно: эта женщина здесь — сила. Не тень мужа, а самостоятельная держава. Чёрные волосы убраны под жемчужную сетку. Платье тёмно-зелёного бархата, расшитое по подолу золотыми цветами, явно не местной работы. Глаза — тёмные, глубокие, спокойные, как омут.

— Моя жена Феодора, — представил её Юстиниан. — Дочь Константина Палеолога Морейского. Её кровь не уступит моей.

Шляхтичи переглянулись. Сапега чуть прищурился. Имя Палеологов здесь знали: последние императоры Константинополя, павшие на стенах в 1453 году. Если этот человек и впрямь женат на Палеологине, его претензии на исключительность имеют основания.

— Пани, — Сапега чуть склонил голову, — прошу садиться.

Феодора села. Не рядом с мужем, а чуть поодаль, так, чтобы видеть всех и каждого в отдельности. Это было замечено.

— Мы собрались, — начал Юстиниан, — чтобы обсудить одно дело. Скоро сюда прибудет наместник Александр Ягеллончик. Он потребует моего изгнания. Или моей головы. Что ответит ему Полоцк?

— Полоцк ответит, что не хочет войны, — сказал один из мещан, толстый суконщик по имени Афанасий. — У нас торговля. Придут жолнеры — спалят лавки.

— А если не придут? — спросила Феодора.

Все посмотрели на неё. Голос у неё был низкий, с чуть заметной хрипотцой.

— Как вы можете помешать им прийти? — возразил Афанасий.

— Наместник — человек, — сказала Феодора спокойно. — Человек ест, пьёт и спит. Иногда спит крепче обычного.

Повисла пауза. Сапега нервно хохотнул.

— Пани предлагает убийство?

— Я не предлагаю, — Феодора чуть повела плечом. — Я размышляю. У великого князя Литовского много забот. Если наместник, не дай Бог, скончается от болезни, пока Александр будет разбираться, пока назначит нового... пройдёт время. А время, панове, сейчас работает на нас.

— Это грех, — глухо сказал отец Герасим.

— Грех — предать свой народ в рабство, — отрезала Феодора. — Наместник этот, я слышала, обирал ваши церкви? Отбирал колокола?

Священник опустил глаза.

— Было такое. В прошлом годе. Три колокола с Софии сняли, увезли в Вильно.

— И за это вы будете молиться о его здравии?

Отец Герасим молчал. Дьякон-униат перекрестился.

Юстиниан поднял руку.

— Мы не убийцы. Я не хочу входить в моё королевство по крови. Но я и не слепец. Наместник попытается уничтожить нас — дипломатией или ядом, или мечом. Мы должны быть готовы. У нас есть сторонники в городе?

— Есть, — сказал Михал Зенькович. — Простой люд за тебя. Шляхта... половина колеблется. Вторая половина хочет твоей крови.

— Значит, будем работать с теми, кто колеблется, — кивнул Юстиниан.

— А ты, пане Сапега? — вдруг спросила Феодора, глядя прямо на бывшего тиуна. — Ты на чьей стороне? Ты служил Литве.

Сапега медленно отстегнул саблю, положил её на стол — рукоятью к Юстиниану.

— Мои предки были православными. Мой дед звался Сапегой, а не Сапегой-Ягеллончиком. Я служил Литве, потому что не видел другого господина. Теперь вижу.

— Красиво сказано, — усмехнулась Феодора. — Но сабля на столе — ещё не верность. Верность проверяется делами.

— Какими? — поднял бровь Сапега.

— Скоро узнаете, — ответила она.

---

26 июня 1501 года. Полоцкий замок. Приёмная палата наместника

Александр Юрьевич Гольшанский, наместник великого князя Литовского в Полоцке, сидел в резном кресле, обитом вытертым бархатом. Ему было за пятьдесят, лицо обрюзгшее, но глаза — живые, умные. Перед ним на столе лежало донесение, написанное на пергаменте мелким почерком писаря: «...именующий себя Юстинианом Иоанновичем, пришелец неведомого роду, мутит чернь, обещает королевство...»

— Королевство, — наместник сплюнул на пол. — Белорусское. Вы слыхали, пан писарь? У них будет королевство. А у меня — головная боль.

Писарь, щуплый человечек в очках, молча кивнул.

— Где он остановился?

— У купца Зеньковича, ваша милость. Дом на Великой улице.

— Хорошо. Вызови ко мне сотника Станкевича.

Сотник явился через полчаса. Коренастый, с седеющей бородой, в лёгкой броне.

— Слушай приказ, сотник. Возьмёшь два десятка верных людей. Ночью окружите дом Зеньковича. Самозванца — взять живым или мёртвым. Предпочтительно живым, я хочу посмотреть ему в глаза, прежде чем он отправится на кол.

— А если чернь восстанет?

— Повесить пару бунтовщиков для острастки. Всё. Ступай.

Сотник вышел. Наместник откинулся в кресле, прикрыл глаза. В горле у него першило — то ли пыль, то ли предчувствие.

---

27 июня 1501 года. Ночь. Дом Зеньковича

Луна висела низко над Двиной, когда тени отделились от стен соседних домов и скользнули к воротам усадьбы. Два десятка вооружённых людей, у некоторых — факелы, прикрытые плащами.

Сотник Станкевич подал знак. Двое приставили лестницу к забору.

Но наверху их уже ждали.

— Именем наместника! — крикнул сотник, когда его люди начали перелезать.

В ответ из темноты ударили стрелы. Две, три, пять. Двое жолнеров упали, не успев перемахнуть через гребень забора. Третий, раненный в плечо, скатился обратно.

— Там засада! — заорал кто-то.

Из дома вышел Юстиниан. Без доспехов, в простой рубахе, но с обнажённым мечом в руке. Рядом с ним — сын, Иоанн Юстинианович, двадцатидвухлетний юноша с горящими глазами.

— Передайте наместнику! — крикнул Юстиниан в темноту, за частокол. — Я здесь не вор. Я — гость этого города. И я не уйду. Ни сегодня. Ни завтра.

— Ты умрёшь здесь, бродяга! — ответил сотник.

— Возможно, — спокойно согласился Юстиниан. — Но не сегодня.

За его спиной, во дворе, собирались люди. Сын Зеньковича с рогатиной, двое челядников с топорами, ещё кто-то. И — Феодора. Она вышла из дома, держа в руках небольшой арбалет, взведённый и готовый к стрельбе.

— Уходите, — сказала она звонко, — или я буду стрелять.

— Баба с арбалетом, — хохотнул кто-то из жолнеров за забором. — Вот страсти-то!

Феодора спустила курок. Болт вонзился в воротную доску рядом с головой смеявшегося. Хохот оборвался.

— Следующий — в глаз, — пообещала Феодора.

Сотник выругался.

— Отходим. Завтра посмотрим, как вы запоёте.

Тени растаяли в переулках.

Юстиниан повернулся к жене.

— Ты могла его убить.

— Могла. Но мёртвый сотник — это война сейчас. Раненый сотник — переговоры завтра.

— Ты слишком умна для женщины.

— Я слишком умна для любого, кто думает, что женщины глупы, — отрезала Феодора и ушла в дом, унося арбалет.

---

1 июля 1501 года. Полоцк. Софийский собор. Собрание вече

Вече в Полоцке не созывали уже сто лет. Но сейчас, когда новости о ночном нападении разлетелись по городу, когда на улицах начались драки между сторонниками и противниками Юстиниана, старейшины поняли: нужно собраться.

Площадь перед Софийским собором была забита битком. Здесь была не только чернь — явилась почти вся городская верхушка. Купцы, шляхта, духовенство. Даже несколько бояр из окрестных земель приехали.

Юстиниан стоял на паперти собора. Рядом — отец Герасим, бледный как полотно.

— Люди полоцкие! — начал старый Зенькович, взявший на себя роль глашатая. — Мы должны решить: быть или не быть. Принять ли нам защиту сего мужа, или отвергнуть и выдать на милость Литвы?

— Выдать! — крикнули из толпы. — Он самозванец! С ним только кровь и разорение!

— А с Литвой — дань и унижение? — ответил кто-то.

— Лучше дань, чем война!

— Лучше война, чем рабство!

Споры переросли в крик. Кто-то уже хватался за оружие.

Вперёд протолкался Сапега. Без сабли, с поднятыми руками.

— Тише! Тише, панове! Дайте сказать!

Шум чуть стих.

— Я служил этому наместнику. Я знаю его. Если мы выдадим Юстиниана — он всё равно накажет Полоцк. За бунт. За то, что посмели думать о свободе. Нам не простят. А если мы примем его... у нас появится шанс. Может, последний.

— Ты предатель! — взвизгнул кто-то.

— Я белорус, — спокойно ответил Сапега. — Впервые за много лет я говорю это без стыда.

В этот момент из-за спин горожан вынырнул человек в плаще. Никто не заметил его, пока он не оказался в десяти шагах от Юстиниана. В руке блеснул нож.

— Умри, еретик! — крикнул он и бросился вперёд.

Юстиниан не шевельнулся. Он смотрел на убийцу прямо, не отводя глаз.

Нож ударил его в грудь.

Толпа ахнула. Раздался женский крик — это была Феодора, стоявшая поодаль с детьми.

Но Юстиниан не упал. Нож скользнул по кольчуге, надетой под рубаху, и отлетел в сторону. Убийца замер на секунду — и в эту секунду Иоанн Юстинианович обрушил на его голову рукоять меча. Человек рухнул как подкошенный.

Тишина. Толпа замерла.

— Видите? — тихо сказал Юстиниан, и голос его разнёсся в этой тишине. — Даже железо не берёт меня. Потому что не время. Ещё не время.

Это был блеф, чистой воды блеф. Но в этот миг, под стенами древней Софии, под высоким белорусским небом, толпа поверила. Кто-то упал на колени. Кто-то закричал: «Чудо!» Отец Герасим начал креститься.

— Не чудо, — Юстиниан поднял руку. — Простая предусмотрительность. Но если вы хотите чуда — вот оно. Вы живы. Вы свободны. Вы стоите здесь и решаете свою судьбу. Разве это не чудо?

— Быть посему, — выдохнул Зенькович. — Быть ему нашим князем. А там и королём.

Толпа взревела. Уже не споря, не делясь на партии — единая, как в старые былинные времена.

— Слава! Слава Юстиниану!

Феодора переглянулась с мужем. В её глазах читалось: «Пока победа, но война только начинается».

---

15 июля 1501 года. Полоцкий замок. Покои наместника

Александр Гольшанский чувствовал себя странно. Слабость в теле, тяжесть в голове. Врач говорил — простуда. Но простуда не уходила уже вторую неделю.

Вече он проиграл. Теперь самозванец открыто разъезжал по городу, его называли «регентом Белоруссии» — титул, придуманный учёными монахами из Софийского причта. Полоцк фактически вышел из подчинения Литве.

Нужно было что-то делать. Писать в Вильно, требовать войска. Или... Или вступить в переговоры? Признать Юстиниана, но выторговать условия?

Он не успел решить.

В дверь постучали. Вошёл слуга с подносом: кубок подогретого вина с пряностями — любимый вечерний напиток наместника.

— Поставь на стол, — Гольшанский кивнул.

Слуга поставил поднос и вышел, пятясь.

Наместник поднёс кубок к губам. Вино пахло как всегда — гвоздикой и корицей. Он сделал глоток.

Второй.

Третий.

А потом в горле что-то сжалось, дыхание перехватило, и кубок покатился по полу, расплёскивая тёмно-красную жидкость. Наместник попытался встать, но ноги не держали. Он рухнул обратно в кресло. Глаза его выпучились, рот открылся в беззвучном крике.

Когда слуги вбежали на шум, Александр Юрьевич Гольшанский был мёртв.

---

16 июля 1501 года. Полоцк. Улицы

Весть о смерти наместника облетела город мгновенно. Версии множились: удар, отравление, Божья кара. Официально объявили: «скоропостижная кончина от сердечной немощи». Но все понимали: это убийство.

Кто? Литовцы говорили — люди самозванца. Сторонники Юстиниана — сами литовцы, желавшие избавиться от неудобного свидетеля.

Феодора в тот день сидела в своей горнице и вышивала. Когда муж вошёл с новостью, она не подняла глаз от пялец.

— Ты знала? — спросил он.

— Я предполагала.

— Это ты?

Она подняла голову. Взгляд её был темен и глубок.

— Ты хочешь это знать?

Юстиниан помолчал.

— Нет. Не хочу.

— Вот и хорошо. Что ты будешь делать теперь?

— Теперь, — он сел на скамью рядом с ней, — теперь я должен удержать город. Смерть наместника — это шанс. Но Литва пришлёт нового. Или войска.

— Ты должен ехать в Москву.

— Что?

— Сам. Сейчас. Пока Литва не опомнилась. Ты говорил о грамотах Иоанна Васильевича, но союз на бумаге и союз на деле — разные вещи. Поезжай. Посмотри в глаза Государю. И пусть он увидит твои.

— А Полоцк?

— Полоцк я удержу.

Юстиниан хмыкнул.

— Ты? Женщина?

— Я — Феодора Константиновна Палеолог, — в её голосе зазвенел металл. — Мои предки правили империей, когда твои ещё ходили в звериных шкурах. Я удержу этот город. Поезжай.

И он поехал.

---

1 августа 1501 года. Дорога на Москву. Где-то под Смоленском

Обоз Юстиниана был невелик: два десятка всадников, четыре повозки с дарами, сын Андроник и дочь Елена, которых он взял показать московскому двору. Иоанн остался с матерью в Полоцке — Феодора настояла, что старший сын должен быть рядом с ней, «чтобы люди видели: род не прервётся».

Пылила дорога. По сторонам — бескрайние поля, перелески, редкие деревни. Белая Русь — тихая, настороженная.

На ночлег остановились в придорожном монастыре. Игумен, седой старец с посохом, принял их настороженно, но вежливо. За ужином — простая каша, хлеб, вода — разговорились.

— Слышал я о тебе, человече, — сказал игумен. — Слухи бегут впереди коней. Говорят, хочешь королевство поставить. На нашей крови.

— На вашей земле, — поправил Юстиниан. — Кровь я не хочу лить. Но если придётся — лучше пролить немного сейчас, чем много потом.

— Это верно, — кивнул старец. — Только люди здесь разные. Иной тебя примет. Иной в спину нож воткнёт, как тому наместнику.

— Ты знаешь, кто убил наместника?

— Я ничего не знаю, — игумен перекрестился. — Но слухи ходят разные. И среди этих слухов есть один... о жене твоей.

Юстиниан промолчал.

— Я не судья, — продолжал старец. — Но бойся, сын мой. Власть на крови стоит крепко. Но иногда она притягивает новую кровь, как падаль — воронов.

— Я не ворон. Я строитель.

— Ворон и строитель иногда — одна птица. Смотрит сверху и ждёт.

За окнами монастырской трапезной сгущалась ночь. Андроник и Елена давно спали в отведённой келье. Юстиниан сидел с игуменом до рассвета, слушая его рассказы о белорусской земле, о древних курганах, о князьях, приходивших и уходивших, а земля оставалась. «Земля — единственное, что вечно, — говорил старец. — Короны ржавеют. Люди умирают. Земля ждёт».

---

15 сентября 1501 года. Москва. Кремль. Грановитая палата

Иоанн Васильевич, Государь всея Руси, сидел на троне. Ему было шестьдесят один, но выглядел он старше: лицо в морщинах, борода совсем седая. Однако глаза — те же, что в молодости: пронзительные, видящие насквозь.

Юстиниан стоял перед ним, преклонив колено. По протоколу это было необязательно — он представлял себя как независимого правителя, а не вассала, — но он сознательно выбрал этот жест. Пусть Государь видит: я умею быть скромным.

— Встань, — произнёс Иоанн глуховатым голосом. — Не люблю, когда взрослые мужи ползают.

Юстиниан поднялся.

— Мы слыхали о твоих делах в Полоцке. Ты дерзок. Может быть, слишком дерзок.

— Дерзость — удел тех, кому нечего терять, Государь.

— А тебе есть что терять?

— Теперь есть. Моя семья. Мои люди. Моя земля.

— Твоя ли? — Иоанн чуть усмехнулся. — Земля та — вотчина Литвы. Или моя, по праву наследия киевских князей. Ты — пришелец.

— И ты, Государь, был когда-то данником Орды. Теперь Орда платит тебе. Всё меняется.

Бояре, стоявшие вдоль стен, зашептались. Такое обращение к Государю граничило с дерзостью. Но Иоанн поднял руку, и шёпот стих.

— Ты говоришь складно. А что ты хочешь от нас?

— Союза, Государь. Я создаю королевство между тобой и Литвой. Оно будет щитом для твоих западных границ. Литва увязнет в войне со мной — тебе останется только подбирать плоды. Смоленск, Чернигов, Киев — они твои по праву. Я помогу тебе их вернуть.

— Чем? У тебя войско в два десятка сабель?

— У меня есть идея, Государь. Идея, которая заставит тысячи людей взяться за оружие. Идея независимости. Литва давит на белорусов. Православные терпят унижения. Если я подниму знамя — под ним соберутся многие.

Иоанн помолчал, поглаживая бороду.

— Допустим, я поверю тебе. Допустим, я дам тебе денег, оружия, даже воинских людей. Что ты дашь мне взамен?

— Вечный мир. И признание тебя как покровителя.

— Покровителя, не господина?

— Белорусское королевство будет суверенным, — твёрдо сказал Юстиниан. — Но оно всегда будет помнить, кто помог ему в час нужды.

— Красиво. Но суверенность — это то, что отнимают мечом. Или защищают мечом. У тебя нет меча.

— Он будет.

Иоанн долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на Андроника и Елену, стоявших поодаль.

— Это твои дети?

— Да, Государь. Сын Андроник и дочь Елена.

— Подойдите.

Дети приблизились. Андроник — семнадцатилетний юноша, высокий, черноволосый, с гордой осанкой. Елена — двадцатилетняя девушка, тонкая, с лицом матери.

— Хорошая кровь, — заметил Иоанн. — Палеологи?

— Моя жена — Палеолог, Государь.

— Знаю. Мы наводили справки. Ты не лжёшь, это похвально. Но лживы твои обещания. Ты обещаешь королевство, которого нет. Войско, которого нет. Победу, которой нет.

— Всё великое начиналось с обещаний, Государь.

Иоанн вдруг рассмеялся — сухо, отрывисто.

— Дерзок. Люблю дерзких. Хорошо. Я дам тебе грамоту о дружбе и обещание не нападать на твои земли, пока ты воюешь с Литвой. Также я дам тебе пятьсот рублей серебром — на первое время. И два десятка пушкарей — они научат твоих людей лить пушки. Это всё.

— Это много, Государь.

— Это мало. Но достаточно, чтобы проверить, стоишь ли ты чего-то. Если через год твоё королевство будет существовать, мы вернёмся к разговору. Если нет — я забуду твоё имя. Ступай.

Юстиниан поклонился.

— Я запомню эту встречу, Государь.

— Я тоже, — ответил Иоанн Васильевич. — Если ты выживешь, я, может быть, даже дам тебе ярлык. Но до того — не присылай гонцов. Сначала докажи.

---

20 октября 1501 года. Полоцк. Дом Зеньковича

Феодора встречала мужа на крыльце. За время его отсутствия она похудела, под глазами залегли тени, но спина была всё так же пряма.

— Ну? — спросила она.

— Союз есть. Деньги есть. Пушки будут. Но главное — время. У нас есть год.

— Год это много. За год можно сделать всё.

— Что здесь было?

— Приходили люди. Спрашивали, где ты. Я сказала — в Москве, за союзом. Они ждали. Теперь ждут ещё больше.

— Волнений не было?

— Были. Пару раз пытались поджечь склады. Я велела усилить стражу. Ещё приходил какой-то монах из Витебска, говорил, что ты Антихрист. Его выпороли на площади.

— Кто?

— Я велела.

Юстиниан покачал головой.

— Ты слишком сурова.

— Я справедлива. Антихрист — опасное обвинение. Если бы я не ответила, через месяц нас сожгли бы.

— Где дети?

— Спят. Иоанн сегодня дежурил на стенах — он теперь командует полусотней. Луиза и Феодосия учат язык. Здесь, в Полоцке, говорят не так, как мы учили. Но они способные.

Юстиниан обнял жену — впервые за долгое время.

— Ты держишь этот город, — сказал он тихо. — Без тебя ничего бы не было.

— Я знаю, — ответила Феодора. — Но город держит и меня. Эта земля... она странная. Она как болото: затягивает. Но если найти тропу — выведет куда надо. Я учусь ходить по этим тропам.

---

1 декабря 1501 года. Полоцк. Заседание Рады (временного совета)

Рада собралась в трапезной Софийского собора. Здесь были все главные люди нового, ещё не рождённого государства: Зенькович, Сапега, отец Герасим, представители Витебска, Могилёва, Орши, даже пара шляхтичей из-под Минска. Всего около тридцати человек.

Юстиниан встал.

— Панове. Я был в Москве. Государь Иоанн Васильевич дал нам союз. Это значит, что с востока угрозы не будет. Литва остаётся одна. Теперь наш черёд. Я предлагаю объявить о создании Священного Белорусского Рима.

— Почему «Рима»? — спросил кто-то. — Мы не итальянцы.

— Рим — это идея. Идея порядка. Идея закона. Идея державы, которая стоит на праве, а не на силе. Священная Римская Империя на Западе прогнила, но идея жива. Мы возьмём эту идею и очистим её. Здесь, на Востоке. Священный Белорусский Рим — это значит: священный верой, белорусский землёй, римский законом.

— А король? — спросил Сапега. — Кто будет королём?

— По закону — тот, кого вы изберёте. По моему предложению — я. Но я не надену корону, пока все земли Белой Руси не признают меня. Сейчас я только регент. Когда Витебск, Могилёв, Гродно, Минск скажут «да» — тогда митрополит коронует меня. И тогда я приму православие и новое имя. Павел.

— Почему Павел? — спросил отец Герасим.

— Апостол Павел строил церкви. Я хочу строить королевство. И ещё — Павел значит «малый». Я не хочу быть великим. Я хочу быть первым среди равных.

— Красиво, — буркнул Сапега. — Только Литва не спит. Уже копят войска.

— Пока они копят, мы копим тоже. У нас есть союз с Москвой. У нас есть время до весны. Весной, я надеюсь, многие города присоединятся к нам.

— А если нет?

— Тогда будет война. Но мы будем воевать за свою землю. А литовцы — за чужую. Это разница.

Рада проголосовала. За — двадцать шесть. Против — трое. Один воздержался.

Временный совет объявил о создании Священного Белорусского Рима. Регентом был назначен Юстиниан Иоаннович.

---

25 декабря 1501 года. Полоцк. Рождество

Первый государственный праздник несуществующего государства. В Софийском соборе прошла торжественная служба. Юстиниан стоял в притворе — он ещё не принял православие, поэтому внутрь не входил, но его присутствие было важным символическим жестом.

После службы — пир в замке, бывших покоях наместника. На столах — местные яства: полоцкая рыба, дичь, мёд, хлеб. Вино привозное, рейнское.

Подняли кубки.

— За Священный Белорусский Рим! — провозгласил Сапега.

— За Белую Русь! — поддержали гости.

— За регента и его семью!

Феодора сидела по правую руку мужа. Сегодня она была в белом, что подчёркивало её черноту волос и бровей. Дети — все пятеро — за отдельным столом, на возвышении. Иоанн, Елена, Андроник, Луиза и маленькая Феодосия. Будущие принцы и принцессы.

— Когда ты примешь наше крещение? — спросил отец Герасим, подсаживаясь к Юстиниану.

— Когда меня признают все главные города. Думаю, к лету.

— Это правильно. Не стоит спешить с таинствами. Но готовься. Я дам тебе книги. Почитай о нашей вере.

— Я читал. Иоанн Дамаскин, Григорий Палама.

— О! — удивился священник. — Ты знаешь Паламу?

— Моя жена — православная. Она научила.

Отец Герасим покосился на Феодору.

— Твоя жена — великая женщина.

— Я знаю, — улыбнулся Юстиниан.

---

9 января 1502 года. Полоцк. Стены замка. Раннее утро

Солнце вставало над Двиной, разгоняя морозный туман. Юстиниан стоял на стене замка, глядя на запад — туда, откуда должна была прийти война.

Рядом с ним — Иоанн, старший сын.

— Отец, — сказал юноша, — ты веришь, что у нас получится?

— А ты?

— Я верю. Но иногда мне страшно.

— Это хорошо. Страх — это инстинкт. Он говорит тебе: будь осторожен. Но слушаться его нужно не всегда. Иногда нужно идти вперёд, даже когда страшно.

— Ты всегда идёшь вперёд?

Юстиниан помолчал.

— Когда твоя мать рядом — да. Она мой компас. Без неё я бы давно сбился с пути.

— Ты любишь её?

— Я не знаю, что такое любовь в вашем, юном понимании. Но я знаю, что без неё этот город, этот замок, эта идея — всё рассыплется. Она держит мир.

— Ты никогда не говорил ей этого.

— Она знает. Ей не нужны слова. Она читает мои мысли.

Сзади послышались шаги. Феодора.

— Вы здесь? А я вас ищу. Иоанн, иди, позавтракай. И разбуди сестёр.

Юноша кивнул и ушёл. Супруги остались вдвоём.

— Год только начался, — сказала Феодора. — 1502. Что он нам принесёт?

— Войну. Или корону. Или и то и другое.

— Я готова к любому.

— Знаю. Поэтому я спокоен.

Они стояли на стене, глядя на заснеженный простор. Где-то далеко, за лесами, за реками, была Литва. Была Польша. Была вся Европа, которая ещё не знала, что на её восточной окраине рождается новый Рим.

Глава 2: Корона и плаха.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7011-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1503-е, в месяце августе, когда жатва подходила к концу и снопы золотились на полях витебских и полоцких, великое испытание посетило землю Белорусскую. Ибо Литва, собрав силу немалую, двинулась покарать отступников. И многие пали духом, и многие бежали. Но те, кто остались, увидели: не мечом единым стоит держава, но и духом жены, что крепче стали. И был тот год годом огня, и годом славы, и годом, когда Священный Белорусский Рим впервые вкусил крови.

12 августа 1503 года. Полоцк. Замок. Советная палата. Полдень

Лето стояло душное, тяжёлое. Даже здесь, в толстых каменных стенах замка, чувствовалась влажная духота, напоённая запахом Двины и гниющих водорослей. За окнами, в узких бойницах, гудели мухи.

За столом сидели семеро. Во главе — Юстиниан Иоаннович, всё ещё регент, но уже называемый в народе «князем-господарем». За эти два года он изменился: седина в волосах стала заметнее, но и осанка приобрела ту особую тяжесть, что бывает у людей, привыкших повелевать. Рядом с ним — Феодора Константиновна. Она настояла на своём присутствии, и никто не посмел возразить. Далее — Казимир Сапега, ныне именуемый «канцлером двора»; Михал Зенькович, казначей; полковник Юрий Война, начальник над гарнизоном; отец Герасим, духовник регента; и Иоанн Юстинианович, наследник, которому минуло уже двадцать четыре года.

Перед ними на столе лежала карта, грубо начерченная на выделанной телячьей коже углём и охрой.

— Вот здесь, — Сапега ткнул пальцем в точку западнее Витебска, — литовские хоругви. Разведка доносит: не менее трёх тысяч сабель. Тяжёлая конница, панцирные бояре. Плюс пехота — наймиты из Ливонии, около тысячи. И пушки. Пять или шесть осадных орудий.

— Кто ведёт? — спросил Юстиниан.

— Князь Михаил Глинский собственной персоной. Александр Ягеллончик поставил его воеводой. Глинский — лучший полководец Литвы. Он разбил татар под Клецком, он знает осадное дело.

— И он идёт сюда, — не спросил, а констатировал Война.

— Идёт, — подтвердил Сапега. — По нашим прикидкам, через две недели будет под стенами Полоцка.

Повисла тишина. Каждый думал о своём. Зенькович прикидывал запасы зерна и пороха. Война — состояние укреплений. Отец Герасим молился про себя.

Юстиниан поднял голову.

— Что у нас?

Война откашлялся.

— Гарнизон — четыреста человек. Из них опытных воинов — половина. Остальные — горожане, ополчение. Пушки есть — двенадцать стволов, но из них только семь в рабочем состоянии, остальные разорвутся при первом выстреле. Московские пушкари, что прислал Иоанн Васильевич, наладили литьё, но своих орудий мы отлить пока не успели. Пороха — на месяц осады. Ядер — достаточно. Стрелы, пищали — есть, но мало. Главная беда — людей мало. Если Глинский пойдёт на штурм решительно, мы не удержим стены.

— Значит, нужно, чтобы он не шёл на штурм, — тихо сказала Феодора.

Все посмотрели на неё. За эти два года привыкли: когда она говорит таким тоном — тихим, почти вкрадчивым, — значит, у неё уже есть план.

— Говори, — кивнул Юстиниан.

— Глинский — человек гордый. Он не просто хочет взять Полоцк. Он хочет взять его красиво. Чтобы вся Литва увидела: бунт наказан, самозванец повержен. Он будет ждать нашей капитуляции. Предложит переговоры.

— И что?

— А то, что переговоры — это время. Время — это подкрепления. Ты писал в Москву?

— Писал. Ответ был уклончивый. Иоанн Васильевич болеет. При дворе смута. Они не пришлют войск сейчас.

— Тогда нужно заставить Глинского думать, что подкрепления уже в пути. Пустить слух. Отправить гонцов — настоящих, с грамотами, — но так, чтобы литовцы их перехватили. В грамотах — благодарность Государю за обещанные полки.

— Это обман, — нахмурился отец Герасим.

— Это война, — отрезала Феодора. — На войне обман — добродетель, если спасает жизни.

Сапега хмыкнул, покрутил ус.

— А что, может сработать. Глинский осторожен. Если он решит, что к нам идёт московская рать, он замедлится. Станет лагерем, начнёт осаду по всем правилам — с редутами, с траншеями. Это даст нам месяц. Может, два.

— За два месяца, — подхватил Юстиниан, — мы можем получить помощь из Витебска и Орши. Если тамошние шляхтичи решатся присоединиться.

— Они ждут, — сказал Зенькович. — Все ждут, кто победит. Если мы выстоим против Глинского — они придут. Если нет — предадут нас раньше, чем литовцы подойдут к их воротам.

— Значит, будем выстаивать.

Юстиниан встал. Все поднялись следом.

— Полковник Война: усилить дозоры, готовить стены, раздать оружие ополченцам. Канцлер Сапега: грамоты, гонцы, дезинформация. Казначей Зенькович: проверить запасы, спрятать зерно в подземельях Софии. Отец Герасим: молебны. Иоанн: возьмёшь молодых шляхтичей, будешь объезжать улицы, говорить с народом. Люди должны видеть наследника. Пусть знают: род не прячется.

— А я? — спросила Феодора.

Юстиниан помедлил.

— Ты будешь со мной. На стенах. Каждый день. Пусть все видят: регент и его жена не бегут.

— Это опасно, — буркнул Война. — Ядра и стрелы не разбирают.

— Поэтому я надену кольчугу, — спокойно ответила Феодора. — У меня есть. Привезла из Мореи. Лёгкая, под платьем не видно.

Совет закончился.

---

18 августа 1503 года. Полоцк. Стены. Утро

Прошла почти неделя. Город жил в лихорадочном ожидании. Укрепляли ворота, рыли волчьи ямы на подступах, жгли посады за рекой — горький дым стлался над водой. Жители предместий уходили под защиту стен, таща за собой скарб, скот, детей.

Юстиниан стоял на западной башне, глядя в подзорную трубу — подарок московского посла, редкая и дорогая вещь. Рядом — Феодора в тёмно-синем платье, под которым угадывались очертания кольчуги.

— Видишь что-нибудь? — спросила она.

— Пока нет. Но дымы на горизонте — это они жгут деревни. Глинский приближается.

— Ты готов?

— К чему? К осаде? К смерти? К предательству? Я готов ко всему.

— Нет. Ты готов проиграть?

Он опустил трубу, посмотрел на жену.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что иногда проигрыш — часть победы. Если стены падут, если Глинский ворвётся в город... мы должны уйти. Не погибнуть здесь. Сохранить семью. Сохранить идею. Даже если Полоцк будет потерян, Священный Рим может возродиться в другом месте. В Витебске. В Могилёве. Где угодно. Но если мы погибнем здесь — всё кончится. Идея исчезнет.

— Идея не исчезнет, если мы погибнем за неё. Мученики освящают идею.

— Мученики мертвы. А нам нужно жить.

Юстиниан долго молчал. Потом взял её за руку — редкий жест прилюдной нежности.

— Ты всегда думаешь на шаг вперёд.

— На два. Это моя работа.

Снизу, от ворот, послышался шум. Крики. Топот копыт.

— Гонец! Гонец из Витебска!

Через несколько минут запыхавшийся всадник уже стоял перед регентом. Пыльный, в разорванном кафтане, с безумными глазами.

— Князь! Беда! Витебск... Витебск закрыл ворота! Тамошний воевода объявил, что не признаёт твоей власти. Они сказали: пусть Полоцк сдаётся, тогда и мы сдадимся. А если Полоцк будет воевать — они ударят нам в спину.

— Кто воевода? — резко спросил Сапега, подоспевший на шум.

— Пан Януш Острожский, сын киевского воеводы. Он сказал... он сказал, что не хочет гореть из-за бродяги с римским именем.

Юстиниан побелел. Пальцы сжались в кулак.

— Острожский. Православный. Свой. Предатель.

— Война всех рассудит, — тихо сказала Феодора. — Не сейчас. Сейчас — Глинский.

---

25 августа 1503 года. Полоцк. Под стенами. Вечер

Они пришли на закате.

Сначала на горизонте поднялась туча пыли. Потом, в косых лучах заходящего солнца, засверкали шлемы, наконечники копий, стволы орудий. Войско Глинского разворачивалось на равнине перед городом, как огромный зверь, расправляющий лапы.

С городских стен смотрели сотни глаз. Женщины плакали. Дети, не понимая, тянулись к матерям. Мужчины сжимали оружие — у кого сабля, у кого топор, у кого просто заострённый кол.

Юстиниан стоял на той же западной башне. Теперь рядом с ним были все пятеро детей. Иоанн — в полном доспехе, с мечом отца на поясе. Елена — бледная, но спокойная, держала за руку младшую Феодосию. Андроник — возбуждённый, с горящими глазами. Луиза — тоненькая, шестнадцатилетняя, кусала губы.

— Запомните этот день, — тихо сказал Юстиниан. — Что бы ни случилось — запомните. Мы стоим здесь. Мы не бежим. Мы — начало.

— Они идут! — крикнул кто-то.

Из литовского лагеря отделилась группа всадников — человек двадцать — и двинулась к воротам. Белый флаг. Парламентёры.

— Открыть ворота не до конца! — скомандовал Война. — Впустить только троих!

Через несколько минут трое литовских шляхтичей стояли во дворе замка. Главный среди них — рослый, с седеющей бородой, в богатом доспехе с гравировкой.

— Я — пан Ежи Радзивилл, хорунжий великого князя. Говорить буду с тем, кто называет себя регентом.

— Я здесь, — Юстиниан шагнул вперёд.

Радзивилл оглядел его с ног до головы. Усмехнулся.

— Вот ты какой, римлянин. Слушай волю моего господина, князя Михаила Глинского, воеводы великого князя Литовского Александра. Ты обвиняешься в мятеже, узурпации власти и убийстве наместника Гольшанского. Предлагаем тебе сдаться. Если откроешь ворота, сложишь оружие и предашь себя на милость князя — гарнизон будет пощажён. Город не тронут. Ты и твои ближние предстанете перед судом в Вильно. Если будешь упорствовать — город будет взят штурмом, и пощады не будет никому.

— Это всё? — спросил Юстиниан.

— Да. Ответ должен быть дан к утру.

— Тогда слушай мой ответ. Я не мятежник. Я избранный народом регент Священного Белорусского Рима. Наместник Гольшанский умер своей смертью — Богу это ведомо. Я не открою ворота. Я не сложу оружия. И я говорю тебе, пан Радзивилл, и твоему князю Глинскому: вы пришли на чужую землю. Земля эта умеет жечь. Уходите.

Радзивилл покачал головой.

— Ты безумец.

— Возможно. Но безумцы иногда выигрывают.

Парламентёры ушли. Ворота закрылись. Тяжёлый засов лёг в пазы.

Юстиниан повернулся к своим.

— Готовьтесь к осаде.

---

28 августа 1503 года. Полоцк. Первый штурм

Литовцы начали на рассвете.

Сначала ударили пушки. Ядра полетели в стены, выбивая каменную крошку и щепу из деревянных укреплений. Одно ядро попало в воротную башню, разворотив угол. Посыпались камни. Кто-то закричал — раненый.

Потом пошла пехота. С лестницами, с таранами, под прикрытием лучников. Стрелы свистели, как злые шершни, впиваясь в дерево, в землю, в человеческую плоть.

Юстиниан был на стене. Меч в руке, шлем низко надвинут на лоб. Рядом — Иоанн. Андроник, несмотря на юность, тоже здесь, с коротким копьём.

— Лей! — кричал Война. — Лей смолу!

Со стен полилась кипящая смола. Вой, крики, запах горящего мяса. Литовцы откатывались, но ненадолго. Глинский бросал в бой новые отряды.

В какой-то момент лестница прильнула к стене прямо напротив того места, где стояла Феодора. Она не ушла — держала в руках арбалет, тот самый, из первой ночи. Спокойно прицелилась. Выстрелила. Литовец, уже занёсший ногу на парапет, схватился за лицо и полетел вниз.

— Заряжай! — крикнула Феодора стоявшему рядом ополченцу.

Тот дрожащими руками подал новый болт.

— Живее!

Она стреляла снова и снова, пока арбалет не перегрелся, пока пальцы не онемели. Кровь на платье — не её, чья-то чужая. Рядом упал защитник с разрубленной головой. Феодора не отшатнулась.

К полудню штурм выдохся. Литовцы отступили, оставив под стенами убитых и раненых.

Юстиниан нашёл жену у бойницы. Она сидела на корточках, прислонившись спиной к стене. Глаза закрыты.

— Феодора?

— Я в порядке, — голос глухой. — Сколько мы потеряли?

— Ещё считают. Много.

— Они вернутся.

— Да. Но первый штурм мы отбили. Это важно. Люди поверили.

— Люди, — она открыла глаза. — Люди всегда верят после первой победы. Но война — это не одна битва. Это долго. Очень долго.

---

5 сентября 1503 года. Литовский лагерь под Полоцком. Шатёр Михаила Глинского

Князь Михаил Львович Глинский сидел за походным столом. Ему было тридцать три — молодой, энергичный, честолюбивый. Слухи о его тайных сношениях с Москвой уже ходили, но пока он оставался верным слугой Александра Ягеллончика.

Перед ним лежало перехваченное письмо. Глинский перечитывал его в третий раз.

«...Государь Иоанн Васильевич шлёт тебе, княже, поклон и заверения. Полки уже выступили из Вязьмы. Через три недели будут под Полоцком. Продержись. Помощь близка...»

Письмо было адресовано Юстиниану Иоанновичу. Подпись — дьяк Фёдор Курицын, доверенное лицо московского Государя.

— Это правда? — спросил Глинский у Радзивилла.

— Кто знает? Может, правда. Может, хитрость. Но рисковать мы не можем. Если московиты действительно идут, мы окажемся между молотом и наковальней.

Глинский встал, прошёлся по шатру.

— Я не могу проиграть эту кампанию. Если я отступлю, Александр снимет меня. Если я пойду на штурм и положу половину войска... тоже снимет. Или того хуже — обвинит в измене.

— Тогда что?

— Будем ждать. Усилим осаду. Перекроем все дороги. Посмотрим, придут ли московиты. Если не придут через месяц — значит, письмо подложное, и тогда мы возьмём Полоцк.

— Люди ропщут. Стоять под стенами в осеннюю грязь — не слава.

— Слава приходит к терпеливым. Ступай.

---

15 сентября 1503 года. Полоцк. Подземелья Софии. Ночь

В подземельях древнего собора, где хранились запасы зерна и пороха, собрались те, кто не должен был быть замечен. Юстиниан, Феодора, Сапега и человек в сером плаще с низко надвинутым капюшоном.

Человек откинул капюшон. Это был Януш Острожский — тот самый, что, по слухам, закрыл ворота Витебска и предал регента.

— Я не предавал, — сказал он глухо. — Это была игра.

— Игра? — Юстиниан нахмурился. — Ты объявил, что не признаёшь меня. Ты угрожал ударить в спину.

— Я объявил это для Литвы. Для Глинского. Чтобы он думал, что у него есть союзник в моём лице. На самом деле мои люди здесь, — он положил на стол пергамент с печатью. — Две сотни конных. Они прячутся в лесах под Витебском. По моему сигналу они ударят в тыл литовцам.

— Почему ты не сказал раньше?

— Потому что у тебя в совете есть предатель. Кто-то сливает сведения Глинскому. Я не знаю кто. Поэтому я действовал тайно.

Повисла пауза.

— Кто? — тихо спросила Феодора.

— Не знаю, — повторил Острожский. — Но когда я объявил о своём «предательстве», этот человек клюнул. Он прислал ко мне гонца с предложением союза против тебя. Я сделал вид, что согласился. Теперь у меня есть его послание. — Он вынул из рукава сложенный листок. — Почерк мне незнаком. Но, может, вы узнаете?

Сапега взял листок, поднёс к свече. Долго всматривался.

— Это писец... из моего ведомства. Мелкий канцелярист. Я его знаю. Он сидит на переписке.

— Значит, у нас есть крот, — сказал Юстиниан. — Это меняет дело. Мы можем кормить Глинского ложными сведениями через этого писца.

— Уже, — кивнул Острожский. — Я уже послал ему весть, что готов открыть ворота Витебска литовцам. Глинский ждёт моего сигнала. Он не знает, что сигнал будет другим.

— Каким? — спросила Феодора.

— Когда мои люди ударят.

— Когда?

— На Михайлов день. 21 ноября. Если вы продержитесь до тех пор.

— Продержимся, — сказала Феодора. — Теперь продержимся.

---

1 октября 1503 года. Полоцк. Покои Феодоры. Вечер

Осада длилась уже больше месяца. Голод пока не начался, но прилавки опустели. Хлеб выдавали по карточкам. Мяса почти не было, зато рыбы из Двины — вдоволь.

Феодора сидела в своей горнице. Перед ней, на коленях, стояла Елена.

— Матушка, я должна тебе кое-что сказать.

— Говори.

— Я люблю одного человека.

Феодора чуть приподняла бровь.

— Кого?

— Яна Сапегу. Сына канцлера.

Тишина.

— Я знаю, — спокойно сказала Феодора. — Я видела, как вы смотрите друг на друга.

— И ты не гневаешься?

— Почему я должна гневаться? Сапеги — хороший род. Молодой Ян храбр, он дрался на стенах. Но сейчас война. О свадьбе говорить рано.

— Я понимаю. Я просто хотела, чтобы ты знала.

Феодора погладила дочь по голове.

— Ты выросла, Елена. Я помню тебя маленькой, в Константинополе... точнее, в том, что от него осталось. Ты боялась грозы. А теперь ты просишь благословения на любовь.

— Ты дашь его?

— Дам. Когда придёт время. А пока — иди. Завтра твоя смена в лазарете.

Елена поцеловала мать и вышла.

Феодора долго сидела одна, глядя на огонь свечи. Дети росли. Война шла. Мир менялся. И где-то в этом меняющемся мире она, византийская принцесса, плела свою паутину — тонкую, но прочную.

---

21 ноября 1503 года. Михайлов день. Под Полоцком. Рассвет

Утро было холодным, с первым снегом, лёгким и редким, как мука. Земля замёрзла, схватилась коркой, и это было хорошо: грязь не мешала коннице.

Глинский готовил новый штурм. На этот раз — решающий. Он стянул все силы, все пушки. Три недели ожидания московской рати ни к чему не привели. Никаких полков не пришло. Князь понял: его обманули. Теперь он был зол. Очень зол.

— Сегодня мы возьмём город! — кричал он, объезжая строй. — Сегодня — никакой пощады! Всё золото, всё добро — ваше! Город — на три дня!

Воины ревели в ответ. Тысячи глоток.

И в этот момент в тылу литовского лагеря затрубили рога.

Глинский развернул коня.

— Что там?

С холма, с востока, спускалась конница. Сотни всадников. Над ними — хоругвь с изображением Спаса Нерукотворного. Витебская хоругвь.

— Острожский! — выдохнул кто-то.

Но это был не Острожский-предатель. Это был Острожский-союзник.

Две сотни витебских конников ударили в тыл литовскому лагерю. И почти одновременно из Полоцка ударили пушки — все двенадцать стволов, включая те, что могли разорваться. Но сегодня они не разорвались. Сегодня они били точно. На стенах закричали «ура», зазвонили колокола Софии.

Литовцы смешались. Удар в спину, которого никто не ждал, деморализовал их. Глинский пытался перестроить войска, но было поздно. Конница Острожского прошла через лагерь как нож сквозь масло, рубя обозных, поджигая шатры.

Из города, через распахнувшиеся ворота, вырвался отряд Иоанна Юстиниановича — триста всадников, всё, что удалось собрать. Они ударили в лоб.

Схватка была короткой и жестокой. Литовцы бежали.

К полудню всё было кончено. Глинский ушёл с остатками войска, бросив пушки, обоз и знамёна. Победа была полной.

---

22 ноября 1503 года. Полоцк. Софийская площадь. Торжество

Народ ликовал. Люди плакали, обнимались, пели. На площадь вынесли захваченные литовские знамёна и бросили их под ноги Юстиниану.

— Слава! Слава регенту! Слава спасителю!

Юстиниан поднял руку, требуя тишины.

— Не мне слава! — крикнул он. — Слава Богу! Слава народу Белой Руси! Слава верным нашим союзникам — витебским братьям! И слава женщине, которая держала этот город, пока мы сражались! Моей жене — Феодоре Константиновне!

Толпа взревела. Феодора стояла рядом с мужем, и лицо её было спокойным, почти бесстрастным. Но в глазах — глубоко-глубоко — пряталась искра триумфа.

Януш Острожский, в запылённом доспехе, подъехал к помосту, спешился, преклонил колено.

— Регент. Я прошу прощения за свою игру. И предлагаю Витебск под твою руку.

— Ты спас нас, князь Острожский. Не прощения проси, а награды. Встань. С этой минуты ты — воевода северных земель.

Толпа загудела одобрительно.

---

1 декабря 1503 года. Полоцк. Замок. Заседание Рады

На этот раз Рада была многолюднее. Прибыли делегаты Витебска, прислали грамоты из Орши и Могилёва. После победы над Глинским все колебавшиеся бросились изъявлять лояльность.

Юстиниан открыл заседание.

— Панове. Мы прошли испытание. Литва разбита. Теперь нас признают. Пришло время завершить начатое. Я предлагаю провести коронацию.

— На Пасху, — предложил отец Герасим. — Это лучший день. Пасха 1504 года.

— Долго, — возразил Сапега. — До Пасхи ещё много времени. Литва может опомниться.

— На Крещение, — предложил Зенькович. — 6 января. Вода освящается, и корона освятится.

— Хорошо, — кивнул Юстиниан. — На Крещение. Но прежде я должен принять православие. И моя семья.

— Когда? — спросил отец Герасим.

— В канун коронации. 5 января.

— Готов ли ты? Изучил ли догматы?

— Я готов. Два года я живу на этой земле, дышу её воздухом, слушаю её людей. Я верю так, как верят здесь. И мои дети — тоже.

— А жена? Она уже православная?

— Да. Феодора Константиновна крещена в православии от рождения. Она — Палеолог. Константинопольская вера.

Отец Герасим перекрестился.

— Тогда да будет так. Я подготовлю чин.

---

15 декабря 1503 года. Полоцк. Дом купца Афанасия (бывший суконщик, ныне поставщик двора). Вечер

В доме Афанасия собрались гости — купцы, шляхтичи, пара иноземцев. Отмечали победу и скорую коронацию. Пили мёд, закусывали пирогами.

Среди гостей был и тот самый писец — канцелярист, подозреваемый в шпионаже. Сапега вычислил его, но пока не трогал: давал возможность себя проявить, чтобы выйти на связных.

Писец, мелкий человечек по имени Гришка, нервничал. Оглядывался. Не пил.

— Ты что не весел, Григорий? — спросил кто-то.

— Голова болит.

— Выпей — пройдёт!

— Нет, не могу. Служба завтра.

В этот момент в горницу вошёл Сапега с двумя стражниками.

— Григорий, сын Фомин, — сказал он громко. — Ты обвиняешься в государственной измене. Встань.

Писец побелел. Рванулся было к окну, но стражники схватили его.

— Обыщите.

В подкладке кафтана нашли сложенный пергамент — донесение в Вильно с подробным описанием укреплений Полоцка и планов коронации.

— Это не моё! — завизжал Гришка. — Подбросили!

— Кто? — спросил Сапега.

— Не знаю! Враги!

— У нас нет врагов. У нас есть предатели. Ты — один из них. Завтра тебя допросят.

Писца увели. Гости зашептались.

Афанасий, хозяин дома, подошёл к Сапеге.

— Это правда? Он шпионил?

— Правда.

— И что с ним будет?

— То, что полагается. Допрос. Суд. Плаха.

— Сурово.

— Время суровое, — пожал плечами Сапега. — Мы строим державу. Держава стоит на порядке. Порядок стоит на страхе. Кто не понимает страха — понимает плаху.

---

25 декабря 1503 года. Полоцк. Рождество. Замок

Второе рождество нового государства. Теперь уже — после победы. Пир был богаче прошлогоднего: гости ели на серебре, пили из кубков, захваченных в обозе Глинского. На стенах висели литовские знамёна — как трофеи.

Юстиниан сидел во главе стола. Рядом — Феодора в алом бархате, с жемчужным венцом на голове. Дети — все пятеро — за отдельным столом. Взрослые. Красивые. Будущее династии.

Подняли кубки.

— За регента! Скоро — за короля!

— За королеву!

— За Священный Белорусский Рим!

Потом были танцы. Молодой Ян Сапега танцевал с Еленой — и все видели, как они смотрят друг на друга. Андроник спорил о чём-то с молодыми шляхтичами, размахивал руками. Луиза и Феодосия сидели с матерью, наблюдая за гостями.

Феодора наклонилась к мужу.

— Помнишь, два года назад? Когда мы приехали? Нас чуть не убили в первую же ночь.

— Помню. Ты стреляла из арбалета.

— А теперь мы танцуем. Странно.

— Странно — это когда мир, — сказал Юстиниан. — Мы жили в странное время. Теперь будет другое.

— Ты веришь, что коронация всё изменит?

— Коронация — это символ. Символы меняют людей.

— А люди меняют символы.

— Ты циник.

— Я реалистка. Но я рада, что мы здесь. Сейчас. Вместе.

Они чокнулись кубками.

---

1 января 1504 года. Полоцк. Софийский собор. Канун коронации. Исповедь

До коронации оставалось пять дней. Юстиниан пришёл в собор один, без свиты, поздно вечером. Отец Герасим ждал его.

— Я готов, отче. Завтра я стану Павлом.

— Ты хорошо подумал? Это навсегда.

— Я знаю. Я не боюсь.

— Чего ты не боишься?

— Потерять себя. Юстиниан — это имя из прошлого. Из мира, которого больше нет. Павел — это имя из будущего. Я хочу в будущее.

— Тогда встань на колени. Исповедуйся.

Юстиниан встал на колени перед аналоем. Свечи горели, тени дрожали на стенах. Где-то наверху, на хорах, тихо пели монахи — готовили храм к празднику.

— Я грешен, отче. Я лгал. Я убивал. Я позволял убивать. Я любил власть больше, чем людей.

— Это грехи правителя. Не самые страшные. Что ещё?

— Я... иногда я сомневаюсь. В себе. В своём праве. В этой земле. Может быть, я самозванец и все их слова — правда?

— Сомнение — не грех. Сомнение — путь к истине.

— Но я не показываю сомнений. Я ношу маску. Всегда.

— Маска — часть твоей службы. Ты не можешь быть слабым перед людьми. Но перед Богом ты можешь быть собой. Говори. Что ещё?

Юстиниан долго молчал. Потом тихо сказал:

— Я боюсь за детей. За Иоанна... он станет Ярославом. За Андроника — он станет Михаилом. За дочерей. Смогут ли они удержать то, что я построю? Или всё рухнет?

— Это не твоя забота. Ты делаешь своё дело. Они сделают своё. Или не сделают. Это будет их испытание. А пока — молись.

Отец Герасим накрыл голову Юстиниана епитрахилью.

— Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия, да простит ти, чадо, вся согрешения твоя...

Слова текли, как вода. За окнами собора шёл снег — первый снег нового года. 1504 года. Года, который должен был стать годом короны.

Глава 3: День Короны.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7012-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1504-е, месяца января в пятый день, в канун Богоявления Господня, свершилось великое деяние в истории земли Белорусской. Ибо в тот день, при стечении народа многого, в соборе Святой Софии Полоцкой, был коронован первый Король Священного Белорусского Рима — Павел I, наречённый Святым. И вместе с ним коронована была супруга его Елизавета Алексеевна, наречённая Святой. И было то начало новой эры, ибо от сего дня ведёт отсчёт держава Белорусская. И записано в хрониках: «5 января 1504 года — рождение Священного Белорусского Рима».

5 января 1504 года. Полоцк. Софийский собор. Раннее утро, за час до рассвета

Ещё не рассвело. Мороз стоял такой, что деревья трещали в лесах за Двиной, а дыхание вырывалось изо рта густым белым паром. Но площадь перед Софией была полна. Люди стояли с ночи — в тулупах, в кожухах, закутанные в платки и шерстяные одеяла. Горели костры, отбрасывая пляшущие тени на белые стены собора. Говорили вполголоса, словно боялись спугнуть величие момента.

Внутри собора было теплее — горели сотни свечей, и воздух дрожал от их жара. Пахло ладаном, воском, мокрым камнем и ещё чем-то — может быть, историей. Или судьбой.

Юстиниан Иоаннович стоял в притворе. Он был один — жена и дети ждали в боковом приделе. На нём была длинная белая рубаха — крестильная сорочка. Никаких украшений, никаких знаков власти. Только человек. Только душа.

Отец Герасим вышел к нему в полном облачении. За ним — два диакона с кадилами, певчие, монахи. Архиепископ Полоцкий и Витебский Иона, специально прибывший для совершения таинства, восседал в алтаре. Он был стар, почти слеп, но голос его звучал твёрдо.

— Оглашается раб Божий Юстиниан, сын Иоанна, ко Святому Крещению. Отрицаешься ли сатаны и всех дел его, и всех ангелов его, и всего служения его, и всея гордыни его?

— Отрицаюсь, — голос Юстиниана прозвучал ясно и громко, разнёсся под сводами.

— Дуешь ли и плюешь ли на него?

Юстиниан дунул и плюнул — символически, на запад, в сторону тьмы. Жест древний, как сама Церковь.

— Сочетаешься ли Христу?

— Сочетаюсь.

— Верую во Единого Бога Отца Вседержителя...

— Верую, — и он прочитал Символ веры на церковнославянском языке, которому учился два года. Без запинки, без ошибки. Голос его не дрожал.

Потом его повели к купели — большому серебряному сосуду, привезённому специально из Москвы. Вода была освящена, но холодна, как и положено в январе. Юстиниан снял рубаху и шагнул в купель. Ледяная вода обожгла тело. Он стиснул зубы.

— Крещается раб Божий... — отец Герасим осенил его крёстным знамением, — Павел. Во имя Отца. Аминь. И Сына. Аминь. И Святаго Духа. Аминь.

Три погружения. Три выхода из воды. И когда он вышел — новый человек. Павел. Первый.

Его закутали в белую ткань и повели в алтарь для миропомазания. Архиепископ Иона возложил руки на его голову, помазал чело, глаза, уши, уста, грудь, руки и ноги святым миром.

— Печать дара Духа Святаго. Аминь.

Затем наступила очередь семьи.

Первой к купели подошла Феодора. Она уже была православной, но для неё совершили особый чин — малое крещение, очистительное. Архиепископ нарёк её новым именем — Елизавета, в честь святой праведной Елисаветы, матери Иоанна Предтечи.

— Отныне ты — Елизавета Алексеевна, — произнёс Иона. — Да будет имя твоё благословенно в земле сей.

Следом шли дети. Все пятеро — в белых одеждах, взволнованные, торжественные. Старший сын, Иоанн, принял имя Ярослав Павлович. Елена сохранила имя Елена, но стала Павловной. Андроник стал Михаилом Павловичем. Луиза — Екатериной Павловной. Младшая Феодосия — Ольгой Павловной.

— Отныне вы — принцы и принцессы Священного Белорусского Рима, — тихо сказал им отец, когда все вышли из купели. — Помните этот день. Помните, кто вы. Помните, чьи вы.

---

Тот же день. 5 января 1504 года. Софийский собор. Чин коронации. Полдень

Теперь собор был полон. Знать, шляхта, духовенство, представители городов, иностранные послы — от Москвы, от Крыма, от Молдавии, даже тайный наблюдатель от Тевтонского ордена. Все, кто хотел видеть рождение нового королевства.

Павел и Елизавета стояли перед царскими вратами. На них были длинные мантии — пурпурные, отороченные горностаем. На головах — пока ничего. Венцы лежали на престоле, ожидая своего часа.

Архиепископ Иона начал литургию. Хор грянул «Спаси, Господи, люди Твоя». Голоса взлетали под купол, отражались от древних фресок, и казалось, что поют не только живые, но и святые на стенах.

После чтения Евангелия наступил момент коронации.

Иона взял с престола первый венец — корону Священного Белорусского Рима, изготовленную по особому заказу. Это был золотой обруч с восемью зубцами, увенчанный крестом. По обручу шла надпись на церковнославянском: «Павел, Божиею милостию Король Белыя Руси, первый сего имени». Внутри, на бархатной подкладке, была вшита частица мощей святой Евфросинии Полоцкой, покровительницы этой земли.

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, — Иона возложил корону на голову коленопреклонённого Павла. — Венчается раб Божий Павел Иоаннович на Королевство Белорусское. Да будет власть твоя от Бога, и да правишь ты народом своим в правде и милости.

Павел поднялся. Корона сияла в свете свечей. Лицо его было бледным, но спокойным.

Затем Иона взял вторую корону — чуть меньшую, но такую же искусную — и возложил на голову Елизаветы.

— Венчается раба Божия Елизавета Алексеевна на Королевство Белорусское. Да будеши ты матерью народу сему и заступницей пред Богом.

Елизавета поднялась. Теперь они стояли рядом — Король и Королева. Павел I Святой и Елизавета I Святая.

Грянуло многолетие. Хор пел, колокола звонили, народ на площади, услышав звон, закричал «Слава!» так громко, что крик этот был слышен, наверное, до самого Витебска.

---

Тот же день. 5 января 1504 года. Софийская площадь. Обращение Короля к народу

Король и Королева вышли на паперть собора. Толпа, запрудившая площадь, взревела. Шапки летели в воздух. Женщины плакали. Старики крестились.

Павел поднял руку. Тишина наступила не сразу — люди слишком долго ждали этого дня, — но постепенно гул стих.

— Народ Священного Белорусского Рима! — голос Короля летел над головами. — Сегодня, в канун Богоявления, родилось наше государство. Сегодня Бог сошёл на эту землю — не в водах Иордана, а в водах Двины, в стенах древней Софии, в ваших сердцах. Отныне и навеки — мы свободны. Отныне и навеки — мы едины. Отныне и навеки — Белая Русь есть Королевство!

— Слава! Слава Королю Павлу! — гремела площадь.

— Я обещал вам независимость. Я дал вам её. Я обещал вам защиту. Мы разбили Глинского вместе. Теперь я обещаю вам закон. Закон, который будет равен для всех — для шляхтича и для смерда, для купца и для монаха. Закон, по которому никто не будет осуждён без суда, никто не будет лишён имущества без вины, и никто не будет принуждаем к вере, отличной от веры его отцов.

Это был смелый ход — на площади стояли не только православные, но и католики, и униаты, и даже несколько иудеев из торговых рядов.

— Моя корона, — продолжал Павел, — не символ угнетения. Она символ порядка. Я — первый слуга этого Королевства. И я клянусь перед вами, перед Богом и перед этой землёй: я буду править по правде. Аминь.

— Аминь! — отозвалась толпа.

Затем выступила Елизавета. Это было неожиданно — никто не ждал речи от Королевы. Но она шагнула вперёд, и голос её, звонкий и властный, заставил всех замереть.

— Добрый народ! Я — Елизавета, ваша Королева. Я пришла на эту землю чужестранкой, но стала её дочерью. Мои дети родились здесь. Моё сердце бьётся в такт с сердцем этого народа. И я клянусь: я буду защищать эту землю, как защищают своё дитя. Никакой враг не ступит на наши поля, пока я стою рядом с моим Королём. И никакая сила не отнимет у наших детей их будущее. Клянусь!

Она вынула из складок мантии меч — тот самый, что висел на поясе её мужа во время осады, — и поцеловала клинок. Потом подняла его над головой.

Толпа взревела снова. Такого не видел никто: Королева с мечом, клянущаяся защищать землю. Это было величественно и страшно одновременно.

Потом Павел взял слово снова.

— Сегодня я объявляю волю мою и моей супруги. Слушайте и запоминайте.

Он обернулся, и вперёд вышел Ярослав Павлович — высокий, черноволосый, с гордым лицом. Принц. Наследник.

— Отныне и впредь наследником престола Священного Белорусского Рима объявляется наш первородный сын, Ярослав Павлович. Ему и его потомкам — править после нас. Да будет так.

Ярослав преклонил колено перед отцом. Павел возложил руку на его голову.

— Встань, сын мой. Служи этой земле так же верно, как я.

Затем Павел передал слово Елизавете. Она выступила вперёд с грамотой в руках.

— Наш первый указ. Слушайте. Для укрепления державы и для научения сыновей наших искусству правления, мы постановляем: принц Ярослав Павлович назначается наместником в Витебск. Принц Михаил Павлович назначается наместником в Могилёв. Оба отправятся к местам службы немедленно после коронационных торжеств. Им будет дана власть собирать налоги, вершить суд и командовать гарнизонами — но под рукой Его Величества Короля и под отчётом Королевской Раде.

Ропот пробежал по толпе. Это было мудрое решение — посадить сыновей в ключевых городах означало укрепить власть новой династии. Но это также означало, что Королева, при живой Короле, уже думает о том, как удержать государство после его смерти.

— Второй указ, — продолжала Елизавета. — Мы повелеваем начать строительство нового дворца в Полоцке, достойного столицы Священного Белорусского Рима. Дворец сей будет назван Елизаветопавловским — в честь нашей коронации и нашего союза. По расчётам архитекторов, строительство продлится до 1523 года. Но мы будем ждать. Великое требует времени.

— Третий указ. Мы повелеваем заложить в Полоцке новый кафедральный собор — Собор Святых Елизаветы и Павла. Собор сей будет главным храмом Королевства. И когда Господь призовёт нас к Себе, мы желаем быть погребёнными в его стенах. Да будут наши могилы в этой земле, которую мы возлюбили.

Тишина. Потом — вздох тысяч людей. Это было обещание вечности. Король и Королева не просто правили — они хотели лечь в эту землю навсегда.

---

5 января 1504 года. Полоцк. Замок. Коронационный пир. Вечер

Пир был грандиозным. Столы ломились от яств: зажаренные целиком кабаны, осетры с Двины, пироги с грибами и рыбой, мёд в бочках, вино заморское — рейнское, греческое, даже итальянское, привезённое через Ригу. Горели тысячи свечей. Играла музыка — волынки, гусли, трубы. Шляхтичи танцевали с дамами. Простой люд угощали на площади — каждому наливали кружку мёда и давали каравай хлеба. Такого праздника Полоцк не видел никогда.

Павел сидел на троне, установленном на возвышении. Рядом — Елизавета. Дети — по правую руку. Ярослав — серьёзный, уже чувствующий бремя наследника. Елена — сияющая, рядом с ней молодой Ян Сапега, теперь открыто сидевший подле принцессы. Михаил — порывистый, возбуждённый предстоящим отъездом. Екатерина и Ольга — юные, прекрасные, в одинаковых голубых платьях.

Подходили послы с поздравлениями.

Московский посол, боярин Иван Челяднин, поклонился низко:

— Государь всея Руси Иоанн Васильевич шлёт тебе, Король Павел, поклон и дары. Сорок соболей, двадцать кусков сукна английского, доспех булатный и грамоту с подтверждением союза. Желаем Королевству твоему процветания.

— Передай Государю мою благодарность, — ответил Павел. — Скажи, что Священный Белорусский Рим всегда будет другом Москвы.

Подошёл посол крымского хана Менгли-Гирея — татарин в расшитом халате, с кривой саблей на поясе.

— Хан Менгли-Гирей поздравляет Короля Павла. Хан желает мира и торговли. Хан предлагает обмен посольствами.

— Мир лучше войны, — кивнул Павел. — Передай хану, что мы согласны.

Подходили шляхтичи, целовали руку Королеве, преклоняли колени. Каждый клялся в верности. Каждый получал милостивое слово или обещание должности.

Но самый яркий момент наступил, когда в зал вошёл Януш Острожский. Он не был на церемонии — стоял с войсками на стенах, охраняя город. Теперь, в пыльном дорожном платье, он приблизился к трону и опустился на одно колено.

— Ваше Величество. Король Павел. Я не успел к коронации — прости. Но я привёз дары. — Он махнул рукой, и слуги внесли ларец. Открыли. В ларце лежала корона — старая, потемневшая от времени, но всё ещё величественная. Корона полоцких князей, утерянная сто лет назад и найденная Острожским в подземельях одного витебского монастыря.

— Это корона твоих предшественников, Король, — сказал Острожский. — Носи её как знак того, что твоя власть укоренена в этой земле.

Павел взял корону в руки. Она была тяжела — тяжелее, чем та, что венчала его голову сейчас. Тяжесть веков. Тяжесть истории.

— Спасибо, князь Острожский. Ты доказал свою верность не словом, а делом. Прими от меня титул великого гетмана коронного.

Зал ахнул. Гетман коронный — главнокомандующий. Высшая военная должность в государстве. Острожский склонил голову.

— Служу Священному Белорусскому Риму.

---

10 января 1504 года. Полоцк. Замок. Первое заседание Королевской Рады

Первое заседание в новом статусе. Теперь за столом сидели не просто советники, а министры. Канцлер Сапега. Казначей Зенькович. Гетман Острожский. Архиепископ Иона. Воевода Война. И другие — представители шляхты, городов, духовенства.

Павел открыл заседание.

— Панове. Мы — Королевство. Теперь мы должны вести себя как Королевство. Это значит — законы, договоры, налоги, почта, армия. Всё, что есть у больших держав, должно быть у нас. Я предлагаю начать с Судебника.

— Судебник? — переспросил Сапега. — По образцу московского?

— По образцу московского, но с учётом местных особенностей. В Литве действует статут, в Москве — судебник. Мы должны создать свой. Чтобы судьи знали, по какому праву судить. Чтобы люди знали, на что имеют право.

— Это работа на годы, — заметил архиепископ.

— Начнём сейчас. Назначим комиссию.

— А деньги? — спросил Зенькович. — Казна пуста. Коронация съела почти все запасы.

— Значит, нужно вводить налоги. Подать с дыма, торговая пошлина, соляной сбор.

— Люди будут недовольны.

— Люди всегда недовольны налогами, — вставила Елизавета. Она сидела рядом с мужем и, как обычно, слушала внимательнее всех. — Но налоги — это армия. А армия — это безопасность. Безопасность — это торговля. Торговля — это богатство. Объясните это людям. Не просто берите деньги — объясняйте, на что они идут.

— А кто будет объяснять? — спросил Сапега.

— Священники. На проповедях. Глашатаи на площадях. Гонцы по городам. Информация — это тоже оружие.

— Моя жена права, — кивнул Павел. — Мы должны говорить с народом. Не просто приказывать — убеждать.

Дальше обсуждали армию. Острожский предложил создать постоянное войско — хотя бы две тысячи сабель, — содержать его за счёт казны и не распускать в мирное время. Это было дорого, но необходимо: Литва не смирилась, Польша смотрела на восток с жадностью, татары могли налететь в любой момент.

— Постоянное войско, — кивнул Павел. — Назовём его «Коронная гвардия». Вербовать лучших. Платить исправно. Тренировать каждый день. Сделаем из них ядро армии.

— А форма? — спросил Война. — Как они будут выглядеть?

— Пусть носят синие кафтаны с серебряным шитьём. Синий — цвет Богородицы, цвет Белой Руси. На груди — вышитый крест Евфросинии.

— Красиво, — улыбнулась Елизавета. — И страшно для врагов.

---

15 марта 1504 года. Витебск. Отъезд Ярослава Павловича

Прошло два месяца. Снег таял, дороги превратились в месиво, но медлить было нельзя — Ярослав должен был прибыть в Витебск до весенней распутицы, пока ещё можно было проехать по замёрзшим рекам.

На дворе замка собрались провожающие. Павел, Елизавета, Михаил, Елена, Екатерина, Ольга. Слуги держали коней. Обоз из десяти повозок уже выстроился за воротами: припасы, оружие, книги, грамоты, казна на первое время.

Ярослав стоял перед родителями. Высокий, прямой, в дорожном плаще поверх кольчуги. Меч на поясе — тот самый, что подарил ему отец.

— Сын, — Павел положил руку на его плечо. — Ты уезжаешь как наместник. Это большая честь. Но это и большое испытание. Ты будешь далеко от нас. Решения придётся принимать самому.

— Я готов, отец.

— Знаю, что готов. Но я хочу дать тебе совет. Три совета.

— Я слушаю.

— Первое: не доверяй никому полностью, но делай вид, что доверяешь всем. Власть — это маска. Сними маску — и ты беззащитен.

— Второе: окружи себя умными людьми. Глупцы погубят тебя быстрее врагов.

— И третье: помни, кто ты. Ты — принц Священного Белорусского Рима. Твой дом — эта земля. Твоя кровь — кровь Палеологов и кровь этой земли. Никогда не предавай ни того, ни другого.

Ярослав кивнул. Потом повернулся к матери.

— Матушка. Благослови.

Елизавета сняла с шеи маленький золотой крест и надела на сына.

— Это крест моей бабки, Елены Палеолог. Он был с ней, когда пал Константинополь. Носи его. Он напомнит тебе, что империи рушатся, когда люди забывают, кто они.

— Я не забуду.

— И ещё... — голос Елизаветы дрогнул впервые за долгое время, — пиши мне. Каждую неделю. Я хочу знать, что ты жив.

— Конечно, матушка.

Они обнялись. Потом Ярослав обнял брата Михаила, сестёр, пожал руки советникам.

Конь фыркнул, ударил копытом о мёрзлую землю. Ярослав вскочил в седло. Обоз тронулся.

— С Богом! — крикнул Павел.

— С Богом! — отозвался Ярослав и, не оглядываясь, выехал за ворота.

Елизавета смотрела ему вслед, пока всадники не скрылись за поворотом. Потом тихо сказала:

— Через месяц Михаил уедет в Могилёв. И у нас останутся только дочери.

— Так нужно, — ответил Павел. — Династия должна пустить корни в этой земле.

— Я знаю. Но от этого не легче.

---

1 мая 1504 года. Могилёв. Отъезд Михаила Павловича

Через полтора месяца настала очередь Михаила. Он уезжал в Могилёв — город дальний, на границе с землями, контролируемыми Литвой. Его назначение было более опасным, чем назначение Ярослава. Могилёв колебался, местная шляхта смотрела на Литву, нужно было утвердить там власть Короны.

Михаил был моложе — ему только что исполнилось двадцать. Но он был горяч, решителен и, в отличие от старшего брата, больше полагался на меч, чем на ум. Павел знал это и потому дал ему в советники старого воина — полковника Войну, того самого, что командовал гарнизоном во время осады.

— Полковник, — сказал Павел, отведя Войну в сторону, — я доверяю тебе моего сына. Он молод и горяч. Если он наделает глупостей — останови его. Если понадобится — свяжи и привези обратно. Но не дай ему погибнуть.

— Сделаю всё, что смогу, Ваше Величество.

— Я знаю. Поэтому ты и едешь с ним.

Михаил прощался шумно и весело. Обнял сестёр, поднял на руки младшую Ольгу, рассмешил всех шуткой. Но когда подошёл к матери, лицо его стало серьёзным.

— Матушка. Я вернусь. С победой.

— Возвращайся. С победой или без — просто возвращайся.

— Ты не веришь в меня?

— Я верю. Но я знаю войну. Война не всегда даёт победить. Иногда она даёт только выжить. Выживи.

Михаил кивнул и вскочил в седло. Его отряд — сотня всадников — ждал за воротами. Обоз, казна, грамоты.

— Вперёд! — крикнул он, и кавалькада тронулась.

Елизавета смотрела вслед второму сыну. Лицо её было каменным. Но когда все ушли, она ушла в свою горницу и долго стояла у окна, глядя на закат.

---

17 июля 1504 года. Полоцк. Основание Елизаветопавловского дворца. Закладка первого камня

Место для дворца выбрали на холме над Двиной, чуть выше Софийского собора. Отсюда открывался вид на реку, на заливные луга, на бескрайние просторы Белой Руси. Архитектор, выписанный из Италии через Тевтонский орден, развернул чертежи перед Королём и Королевой.

— Ваши Величества. Дворец будет построен в стиле итальянского ренессанса, но с местными элементами. Белый камень, три этажа, внутренний двор с фонтаном. Зимний сад. Тронный зал на двести человек. Портретная галерея. Библиотека. Покои Короля и Королевы — в восточном крыле, с видом на восход солнца. Строительство, как я уже докладывал, продлится до 1523 года. Нужны камень, лес, мастеровые.

— Сколько? — спросил Зенькович. Он был бледен — казначей всегда бледнел, когда речь заходила о расходах.

— По моим расчётам, общая стоимость составит около пятидесяти тысяч рублей серебром, — ответил архитектор.

Зенькович схватился за сердце.

— Это... это бюджет всего Королевства на три года!

— Великое требует жертв, — спокойно сказала Елизавета. — Дворец — это не роскошь. Это символ. Послы, которые приедут к нам, должны видеть: мы не варвары, мы — держава. Символы стоят денег.

— Но где их взять?

— Ввести пошлину на транзитную торговлю. Через наши земли идут товары с востока на запад и обратно. Пусть купцы платят. Это справедливо.

— Это отпугнёт купцов.

— Не отпугнёт. Торговый путь через нас — самый короткий. В обход — через Литву или Ливонию — дороже. Купцы умеют считать.

Павел положил руку на чертежи.

— Быть посему. Закладываем дворец сегодня.

Состоялась торжественная церемония. Архиепископ Иона освятил место. Павел и Елизавета заложили в фундамент первый камень, в который были вложены золотая монета с профилем Короля, частица мощей святой Евфросинии и пергамент с надписью: «В лето 7012-е, июля в 17-й день, заложен сей дворец во славу Божию и для пребывания Их Величеств Короля Павла I Святого и Королевы Елизаветы I Святой. Да будет сей дом благословен».

Рабочие запели гимн, и лопаты начали вгрызаться в землю.

---

3 сентября 1504 года. Полоцк. Собор Святых Елизаветы и Павла. Закладка фундамента

Через два месяца заложили и собор. Место выбрали на центральной площади, напротив будущего дворца. Собор должен был стать самым большим храмом Белой Руси — больше Софии, больше всех существующих церквей.

Архитектор (тот же итальянец, что строил дворец) обещал построить пятикупольный храм в византийско-русском стиле, с высокой колокольней и усыпальницей в крипте.

— Здесь будем лежать мы, — тихо сказал Павел, глядя на чертёж крипты. — И наши потомки.

— Ты думаешь о смерти в такой день? — спросила Елизавета.

— Я думаю о вечности. Смерть — часть вечности.

— Мы ещё не жили, а ты уже планируешь похороны.

— Я планирую не похороны. Я планирую покой. Место, куда можно вернуться после всего. После войн, после побед, после ошибок. Вернуться и лечь в эту землю.

Елизавета взяла его под руку.

— Тогда давай построим этот собор так, чтобы он стоял тысячу лет.

— Тысячу лет, — эхом отозвался Павел. — Да. Хорошо бы.

Закладной камень был огромным — гранитная глыба, привезённая из-под Витебска. На ней высекли крест и надпись: «Собор Святых Елизаветы и Павла, заложен в лето 7012-е от Сотворения мира, сентября в 3-й день, повелением Их Величеств. Да будет сей храм домом Божиим и усыпальницей Королей Белорусских во веки веков. Аминь».

---

21 ноября 1504 года. Полоцк. Михайлов день. Годовщина победы над Глинским

Год назад в этот день литовцы бежали от стен Полоцка. Теперь это был государственный праздник — День Победы. Парад Коронной гвардии (уже сформированной — тысяча двести человек в синих кафтанах), благодарственный молебен в Софии, народные гуляния.

Приехали гости из Витебска — Ярослав прислал гонца с отчётом: «Всё спокойно, налоги собираются, шляхта присягнула». Из Могилёва — Михаил писал: «Была стычка с литовским отрядом, отбились. Местные начали уважать».

Павел читал письма вслух на заседании Рады.

— Они справляются, — сказал он с гордостью. — Мои сыновья справляются.

— Хорошая кровь, — кивнул Сапега.

В этот же день Елизавета объявила о своём новом проекте — «Школе для девиц», учебном заведении, где дочерей шляхты будут учить грамоте, языкам, истории и домоводству. Это было неслыханно — образование для женщин. Но Королева настояла.

— Если мы хотим, чтобы наши сыновья уважали своих жён, — сказала она, — мы должны воспитать жён, достойных уважения. Образованная женщина — это образованные дети. Образованные дети — это сильное государство.

Шляхтичи ворчали, но спорить с Королевой, которая выиграла осаду, никто не решался.

---

25 декабря 1504 года. Полоцк. Замок. Третье Рождество

И снова Рождество. Третье с тех пор, как они пришли на эту землю. Теперь уже — в статусе Королей. Пир был ещё пышнее, чем в прошлом году. Приехали Ярослав и Михаил — отпущенные на праздники. Обнялись с сёстрами, рассказали о своих делах.

Ярослав возмужал, стал говорить медленнее и веско. Чувствовалась школа власти. Михаил, наоборот, стал ещё горячее — рассказывал о стычках с литовцами, размахивал руками, показывал шрам на руке.

— Ты должен быть осторожнее, — сказала Елизавета, осматривая рану.

— Осторожность для стариков, матушка. А я молод.

— Молодость быстро проходит. А шрамы остаются.

Павел поднял кубок.

— За нашу семью. За Священный Белорусский Рим. И за тех, кто не с нами — пусть будут с нами.

— За Короля! За Королеву! За принцев и принцесс!

Музыка, танцы, смех. Молодой Ян Сапега, уже официально объявленный женихом Елены, танцевал с ней, и все смотрели на них с умилением. Свадьбу назначили на лето 1505 года.

---

5 января 1505 года. Полоцк. Софийский собор. Первая годовщина коронации

Ровно год прошёл с того дня, когда Юстиниан стал Павлом. Теперь в соборе снова собрались все — знать, духовенство, горожане.

Архиепископ Иона отслужил благодарственный молебен. Хор пел «Тебе Бога хвалим». Колокола звонили.

Потом Павел вышел на амвон. Корона на голове, мантия на плечах. Но лицо не гордое — скорее задумчивое.

— Год, — сказал он. — Всего один год. Но сколько всего произошло. Мы короновались. Мы отправили сыновей править городами. Мы начали строить дворец и собор. Мы создали армию, казну, законы. Мы сделали больше, чем многие делают за десятилетия. И всё же...

Он помолчал.

— И всё же я хочу сказать: не гордитесь. Гордость — грех. Гордость ослепляет. Мы сделали много, но предстоит ещё больше. Войны не кончились. Литва точит зубы. Польша смотрит косо. Москва — друг, но дружба государств переменчива. Нам нужны силы. Силы даёт вера. Вера даёт единство. Единство даёт победу.

Он обернулся к алтарю.

— Я, Павел, Король Священного Белорусского Рима, обещаю перед Богом и людьми: я буду хранить это государство, пока жив. И мои дети будут хранить его. И дети моих детей. Да будет так во веки веков.

— Аминь! — ответил собор.

И снова зазвонили колокола. И снова народ на площади кричал «Слава!». И снова Елизавета стояла рядом с мужем — прямая, гордая, бессмертная в своей воле.

Первый год Королевства завершился.

Глава 4: Змея в короне.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7014-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1506-е, в месяце августе, когда жатва уже завершилась и хлеба были убраны в житницы, случилось во дворце Полоцком событие, коему суждено было изменить судьбу престола. Ибо явилась при дворе девица, именем Анна, дочь Николая Орлова, дальняя родственница святого князя Александра Невского. И была она лицом прекрасна, речами сладка, а помыслами темна. И положила она глаз свой на Короля Павла, и вошла в доверие его. И от сего произошли великие беды, ибо Королева Елизавета, прознав о том, не стала терпеть унижения. И началась при дворе война теневая, что страшнее войны мечной.

9 августа 1506 года. Полоцк. Летняя резиденция на берегу Двины. Вечер

Солнце клонилось к закату, золотя воды Двины и окрашивая небо в оттенки алого и пурпурного. Лёгкий ветерок шевелил листву старых лип, посаженных ещё при полоцких князьях. В летней резиденции — скромном деревянном дворце с резными наличниками и крытой галереей — было душно, и Король Павел I Святой вышел на террасу, чтобы подышать свежим воздухом.

Ему исполнился сорок один год. В волосах прибавилось седины, под глазами залегли морщины — следствие бессонных ночей, государственных забот и нервного напряжения последних лет. Королевство жило, дышало, строилось, но цена этого строительства была высока. Каждый день — депеши, донесения, прошения, суды, споры с Радой, налоги, армия, Церковь, Литва, Москва, татары... Бесконечный поток дел, из которого нельзя вынырнуть.

Он стоял, опершись на перила, и смотрел на реку. За спиной послышались шаги — лёгкие, почти неслышные.

— Ваше Величество, — произнёс женский голос, мягкий, как шёлк.

Павел обернулся. Перед ним стояла молодая женщина — высокая, стройная, с русыми волосами, убранными под жемчужную сетку. Глаза — светло-серые, почти прозрачные, с тем особым блеском, который бывает либо у святых, либо у великих грешниц. Одета она была в платье тёмно-зелёного бархата с серебряным шитьём — скромно, но изысканно.

— Простите, что потревожила, — она присела в низком поклоне. — Я не знала, что Вы здесь.

— Ничего, — Павел чуть улыбнулся. — Я не помню вас при дворе. Вы недавно прибыли?

— Да, Ваше Величество. Я Анна Николаевна Орлова. Моя семья из-под Новгорода, мы дальние родственники святого князя Александра Невского. Я приехала ко двору, чтобы... — она замялась, — искать покровительства.

— Покровительства? — Павел прищурился. — От кого же?

— От судьбы. Мой отец умер, имение отошло дяде. Я осталась без средств и без защиты. Мне посоветовали обратиться к Королеве, но я не решаюсь.

— Почему же? Королева справедлива.

— Говорят, она сурова к тем, кто ищет милости без заслуг. А у меня пока нет заслуг.

Павел внимательно посмотрел на неё. Что-то в её лице было необычное — не только красота, но какая-то глубокая печаль, тщательно скрываемая за вежливой улыбкой. Или не печаль? Он не мог разобрать.

— Я поговорю с Королевой, — сказал он. — Если вы действительно из рода Невского, мы не можем бросить вас.

— Благодарю, Ваше Величество. — Она снова поклонилась и, чуть помедлив, добавила: — Простите мою дерзость, но... вы выглядите уставшим. Вам нужно больше отдыхать.

— Отдых — роскошь для Короля.

— Отдых — необходимость для человека. А Король — прежде всего человек.

Он хмыкнул. Эта девушка была смела.

— Вы философ, Анна Николаевна?

— Я просто вижу людей. Меня научил отец. Он говорил: смотри в глаза — там правда.

— И что вы видите в моих глазах?

— Усталость. И... одиночество.

Павел помолчал. Потом тихо сказал:

— Возможно, вы правы. Но это не тема для разговора с незнакомкой.

— Я не незнакомка, — она улыбнулась. — Я Анна. И я хотела бы стать вашим другом, если позволите.

— У Королей не бывает друзей. Только подданные и враги.

— Значит, я буду подданной, которая желает вам добра.

Она поклонилась и ушла, оставив после себя лёгкий аромат лаванды и странное ощущение — будто в душном воздухе повеяло свежестью.

Павел долго стоял на террасе после её ухода. Что-то в этой девушке тронуло его. Не красота — он видел много красивых женщин. Не ум — при дворе хватало умных. Что-то другое. Может быть, то, как она смотрела — без подобострастия, но и без вызова. С сочувствием. С пониманием.

Он не заметил, что из окна верхнего этажа за ним наблюдает Елизавета.

Королева стояла у окна, скрестив руки на груди. Она видела всё: как появилась девушка, как она говорила с Королём, как уходила, оставив его задумчивым. Лицо Елизаветы было неподвижным, но пальцы, сжимавшие локти, побелели.

— Кто это? — спросила она, не оборачиваясь.

Камеристка, стоявшая в тени, ответила:

— Анна Орлова, Ваше Величество. Прибыла ко двору третьего дня. Говорят, из обедневших новгородских дворян. Ищет места фрейлины.

— Орлова? — Елизавета чуть прищурилась. — Родственница Невского?

— Так она утверждает.

— Проверь. Всё проверь. Кто отец, кто мать, почему приехала, кто рекомендовал. Всё до мелочей.

— Будет исполнено.

Елизавета отошла от окна. Её интуиция, обострённая годами дворцовых интриг, била тревогу. Эта девушка не была случайной. Слишком вовремя появилась, слишком умело говорила, слишком... нежно смотрела.

«Я не допущу, — подумала Королева. — Я строила это Королевство. Я защищала его стены. Я рожала ему детей. Никакая пришлая девка не разрушит то, что я создала».

Но она промолчала. Пока.

---

24 сентября 1506 года. Полоцк. Королевский замок. Покои Короля. Вечер

Прошло полтора месяца. Анна Орлова стала фрейлиной Королевы — Елизавета, проверив её происхождение (действительно, дальняя родня Невского, действительно обедневшая ветвь), решила не удалять её от двора, а, напротив, приблизить. «Держи врага близко», — говорила она себе. Анна была принята, ей выделили покои, положили содержание, допустили к участию в придворных церемониях.

Но Король видел её всё чаще.

Сначала — случайные встречи в коридорах. Потом — прогулки в саду, куда Анна выходила «случайно» в то же время, что и Павел. Потом — разговоры. Долгие, задушевные. Она рассказывала о Новгороде, о своём детстве, о книгах, которые читала (а читала она много, что было редкостью для женщин её круга). Он рассказывал о своих заботах, о тяжести короны, о непонимании со стороны Рады.

— Ты единственная, кто слушает меня, — сказал он однажды, сидя с ней на скамье в дворцовом саду. — Не как Короля, а как человека.

— Потому что я вижу человека, — ответила Анна, опуская глаза. — И этот человек мне небезразличен.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что вы — великий Король. Но даже великие нуждаются в тепле.

Она подняла на него глаза — и в них стояли слёзы.

— Анна...

— Простите, — она встала. — Я не должна была этого говорить. Я — всего лишь бедная дворянка, а вы — Король. Между нами пропасть. Я уйду.

— Нет! — он схватил её за руку. — Не уходи.

Она замерла. Его рука на её запястье. Его дыхание — частое, взволнованное.

— Останься, — тихо сказал он.

И она осталась.

Той ночью Павел не вернулся в покои Королевы. Елизавета ждала его до полуночи, сидя в кресле с книгой, которую не читала. Потом поднялась, подошла к окну, увидела свет в окнах гостевого флигеля — там, где жила Анна.

— Так, — сказала она вслух. — Значит, так.

Голос её был спокоен. Слишком спокоен.

Она не плакала. Она не кричала. Она села за стол, достала пергамент, обмакнула перо в чернила и начала писать. Письмо гетману Острожскому в Витебск. Письмо канцлеру Сапеге. Письмо сыну Ярославу.

«Начинается, — писала она. — Будьте готовы».

---

15 октября 1506 года. Полоцк. Покои Королевы. День

Новость разлетелась по дворцу мгновенно: фаворитка Короля ждёт ребёнка.

Елизавета приняла эту весть, стоя у окна. Лицо её осталось бесстрастным, но рука, державшая веер, чуть дрогнула. Камеристка, принёсшая известие, стояла ни жива ни мертва.

— Кто сказал? — спросила Елизавета.

— Лекарь Её Величества... то есть, лекарь Анны Николаевны. Он подтвердил.

— Король знает?

— Да. Он... он очень рад, Ваше Величество.

— Рад, — повторила Елизавета. — Конечно, рад. Мужчина всегда рад, когда подтверждается его мужская сила.

Она замолчала. В комнате повисла тишина. Было слышно, как тикают часы на каминной полке — дорогой механизм, подарок московского посла.

— Пригласи ко мне канцлера Сапегу, — наконец сказала она. — И гетмана Острожского. Они должны быть в Полоцке к завтрашнему вечеру. Отправь гонцов немедленно.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

Когда камеристка вышла, Елизавета села в кресло и закрыла глаза. Перед её внутренним взором пронеслись картины прошлого: Константинополь в огне, бегство из Мореи, долгие годы скитаний, прибытие в Полоцк, осада, коронация. Она строила это государство своими руками — вместе с мужем, да, но она всегда была второй половиной трона. Теперь эта половина могла рухнуть.

«Анна Орлова, — думала она. — Ты решила, что можешь стать Королевой? Ты, дальняя родня Невского, потомок святого, но сама — змея подколодная? Ты думаешь, что Павел бросит меня и посадит тебя на престол?»

Она открыла глаза. Взгляд был холоден.

— Посмотрим, — прошептала она. — Посмотрим, кто кого.

---

17 октября 1506 года. Полоцк. Королевский замок. Малый кабинет. Вечер

Канцлер Казимир Сапега и гетман Януш Острожский прибыли одновременно, несмотря на осеннюю распутицу. Оба понимали: вызов Королевы в такое время не может быть случайным.

Елизавета приняла их в малом кабинете, обставленном с суровой простотой: дубовый стол, четыре кресла, карта Королевства на стене, распятие в углу. Свечи горели, отбрасывая длинные тени.

— Господа, — начала она без предисловий, — вы знаете о ситуации.

— Знаем, — кивнул Сапега. — Весь двор говорит только об этом.

— И что говорит двор?

— Говорят, что Король потерял голову. Что фаворитка вертит им как хочет. Что она метит в Королевы.

— Это правда?

Сапега помолчал, потом нехотя кивнул.

— Похоже на то. Анна Орлова — умная женщина. Она не просто спит с Королём. Она говорит с ним о политике. Советует. Внушает мысли.

— Какие мысли?

— Что он должен править единолично. Что Рада — пережиток. Что Королева слишком влиятельна и это подрывает его авторитет.

Елизавета усмехнулась.

— Значит, она хочет изолировать его от меня. От вас. От всех, кто может дать ему настоящий совет.

— Похоже на то, — подтвердил Острожский. — Мои люди в замке докладывают: Король проводит с ней каждую ночь. Днём она присутствует на некоторых заседаниях — стоит за ширмой и слушает. А потом говорит ему, что он должен делать.

— Это хуже, чем я думала, — тихо сказала Елизавета.

— Что мы будем делать, Ваше Величество? — спросил Сапега.

Она встала и подошла к окну.

— Прежде всего, внесём ясность в законы. Вы знаете, что по законам Королевства дети от фавориток не наследуют трон?

— Да. Но Король может попытаться изменить закон.

— Для изменения закона нужно согласие Рады. Рада за нами?

— Большинство, — кивнул Сапега. — Но есть колеблющиеся. Орлова пытается перетянуть их на свою сторону — обещает должности, земли, деньги.

— Откуда у неё земли и деньги?

— От Короля. Он уже подписал несколько дарственных.

Елизавета сжала кулаки.

— Ясно. Значит, нужно действовать быстрее. У меня есть план.

Она вернулась к столу и села.

— Первое. Я хочу, чтобы вы подготовили закон о престолонаследии. Чёткий, недвусмысленный. Наследуют только дети, рождённые в законном браке от Короля и Королевы. Никакие бастарды, никакие боковые линии, никакие фавориты.

— Это можно, — кивнул Сапега. — Но Король должен будет его подписать.

— Подпишет. Если не захочет — Рада может принять закон без его подписи, двумя третями голосов. Так?

— Так, но это будет открытый конфликт.

— Конфликт уже есть. Мы просто делаем его явным.

Она повернулась к Острожскому.

— Второе. Ярослав и Михаил должны быть готовы. Пошли им весть. Пусть укрепляют свои позиции. Если дело дойдёт до... крайностей, они должны быть в состоянии привести войска.

— Вы думаете о гражданской войне? — тихо спросил Острожский.

— Я думаю о том, чтобы предотвратить её. Но если война неизбежна, я хочу быть готовой.

— А что насчёт самой Анны? — спросил Сапега. — Может быть, проще решить проблему... прямым способом?

Елизавета покачала головой.

— Нет. Убийство фаворитки только сделает Павла мучеником в его собственных глазах. Он возненавидит меня. Это расколет Королевство. Нет. Мы не тронем Анну. Мы будем умнее.

— Что вы предлагаете?

Елизавета чуть улыбнулась — той самой улыбкой, которую Сапега видел перед осадой, когда Королева предложила «решить вопрос» с наместником.

— Если Павел хочет иметь фаворитку — пусть имеет. Но я тоже Королева. И у меня тоже есть права.

— Какие права?

— Право выбирать, с кем делить ложе, — спокойно сказала Елизавета. — Вы знаете законы так же хорошо, как я. Если Королева родит от фаворита — ребёнок считается её законным. Трон не наследует, но это её ребёнок. Если я рожу ещё одного ребёнка — даже от другого мужчины — Павел ничего не сможет сделать. Это укрепит моё положение. Все увидят: Королева не слаба. Королева не унижена. Королева играет по тем же правилам.

Сапега и Острожский переглянулись. Такого они не ожидали.

— Вы... вы серьёзно? — выдавил Сапега.

— Абсолютно. Мне нужны лучшие мужчины Королевства. Молодые, сильные, здоровые. Из хороших родов. Я не собираюсь спать с конюхом. Это должна быть политическая фигура. Кто-то, чья поддержка усилит мою позицию.

— Это опасно, — заметил Острожский. — Король может воспринять это как объявление войны.

— А то, что он спит с Орловой и дарит ей земли — не объявление войны?

Острожский замолчал.

— Я хочу, чтобы вы оба подумали о кандидатах, — продолжала Елизавета. — И принесли мне список. Всё должно быть тайно. Абсолютно тайно.

— Когда?

— У вас есть неделя.

Сапега и Острожский поднялись.

— Ваше Величество, — осторожно сказал Сапега, — вы понимаете, что это — точка невозврата?

— Я понимаю, — ответила Елизавета. — Но точку невозврата мы прошли в тот день, когда Павел впервые лёг с этой женщиной. Теперь мы просто договариваемся о правилах игры.

Она отпустила их, оставшись одна в кабинете. Долго сидела, глядя на пламя свечей. Потом встала, подошла к распятию.

— Господи, — прошептала она, — ты знаешь, что я не хотела этого. Но я строила Твой дом на этой земле. Я возводила храмы. Я крестила детей. Я защищала веру. Неужели Ты позволишь какой-то девке разрушить всё это?

Распятие молчало. Свечи трещали. За окнами выл ветер — приближалась зима.

---

1 ноября 1506 года. Полоцк. Покои Анны Орловой. Ночь

Свечи уже догорали. Павел лежал на широкой кровати, закинув руки за голову. Анна сидела рядом, расчёсывая волосы. Её распущенные русые локоны струились по плечам, как шёлк.

— Ты сегодня задумчив, — сказала она.

— Я думаю о будущем.

— О каком будущем?

— О нашем будущем. О будущем нашего ребёнка.

Анна отложила гребень.

— Ты знаешь, что говорят при дворе? Что наш ребёнок не будет иметь прав на престол.

— Я Король, — резко сказал Павел. — Я могу изменить закон.

— Можешь. Но захочешь ли? Твоя жена... она сильна. За ней Рада. За ней армия. За ней сыновья. Если ты попытаешься изменить закон, начнётся война.

— Я не боюсь войны.

— А я боюсь. Я боюсь за тебя. За нашего ребёнка. За нас.

Она прильнула к нему, положив голову на грудь.

— Павел, — тихо сказала она, — я не хочу быть просто фавориткой. Я хочу быть твоей женой. Законной. Я хочу, чтобы наш сын стал наследником.

— Это невозможно. Елизавета — моя жена перед Богом и людьми.

— Браки расторгают. Если Королева не может дать наследника...

— Она дала мне пятерых детей.

— Я говорю о будущем. О том, чтобы трон перешёл к тому, кого ты действительно любишь.

Павел молчал. Анна продолжала:

— Елизавета стара. Ей сорок один год. Она больше не родит. А я молода. Я рожу тебе ещё детей. Много детей. Сильных, здоровых, красивых. Династия продолжится через меня.

— Ты говоришь о свержении Королевы. Это измена.

— Это любовь.

Павел сел на кровати.

— Анна, ты просишь невозможного. Елизавета — не просто моя жена. Она — сооснователь этого Королевства. Без неё ничего бы не было. Народ её любит. Армия ей предана. Если я попытаюсь её свергнуть, меня самого свергнут.

— А если она умрёт?

Тишина.

— Что ты сказала?

— Я сказала: а если она умрёт? Естественной смертью. Все люди смертны.

Павел побледнел.

— Ты предлагаешь убить Королеву?

— Я ничего не предлагаю. Я просто размышляю. Ты говорил, что со мной можно размышлять вслух.

— Не о таком.

— О таком — в первую очередь.

Павел встал, начал одеваться.

— Ты уходишь?

— Мне нужно подумать.

— Подумай. Но помни: я не хочу всю жизнь быть второй. Я хочу быть первой. И я буду первой — с твоей помощью или без неё.

В её голосе зазвенел металл. Павел обернулся, посмотрел на неё — и впервые увидел за маской нежности совсем другое лицо. Жёсткое. Властное. Опасное.

— Кто ты? — спросил он.

— Я — Анна Орлова. Будущая Королева Анна I. Если ты поможешь мне. Если нет — я найду другой путь.

Она улыбнулась, но улыбка эта была холоднее зимнего ветра за окном.

Павел вышел, хлопнув дверью.

---

15 ноября 1506 года. Полоцк. Покои Королевы. День

Прошло две недели. Елизавета получила список от Сапеги — десять имён, лучшие молодые дворяне Королевства. Она внимательно изучила каждую кандидатуру, расспросила доверенных лиц, проверила родословные. Выбрала троих.

Теперь они стояли перед ней. Трое мужчин — высокие, статные, в расцвете сил. Князь Андрей Друцкий, двадцати восьми лет, вдовец, владелец обширных земель под Оршей. Пан Станислав Глебович, тридцати двух лет, полковник Коронной гвардии, герой осады Полоцка. И граф Фёдор Заславский, двадцати пяти лет, образованный, говорил на пяти языках, бывал в Италии и Франции.

— Господа, — Елизавета говорила спокойно и властно, — вы знаете, зачем вы здесь?

— Нет, Ваше Величество, — ответил Друцкий. — Нам сказали только, что мы нужны для важного государственного дела.

— Так и есть. Я хочу, чтобы один из вас стал моим фаворитом.

Гробовая тишина.

— Ваше Величество... — начал Глебович.

— Молчите. Сначала выслушайте. Я знаю, что это звучит странно. Но ситуация в Королевстве такова, что мне нужен союзник. Не просто слуга, не просто солдат. Мужчина, который будет на моей стороне во всём. Который даст мне наследника — ещё одного ребёнка, который укрепит моё положение. Который будет моей опорой, если Король окончательно потеряет разум из-за своей фаворитки.

— Это измена, — тихо сказал Заславский.

— Нет. По законам Королевства, Королева имеет право брать фаворитов. Ребёнок, рождённый от такого союза, не наследует трон, но считается законным. Таков закон. Король спит с Орловой — и это не измена. Почему же я не могу иметь то же право?

— Потому что вы — женщина, — сказал Друцкий.

— Вот именно, — Елизавета усмехнулась. — Я женщина. И поэтому ко мне другие требования. Но я не прошу у вас разрешения. Я предлагаю вам выбор. Вы можете отказаться. Тогда вы уйдёте отсюда и забудете об этом разговоре. Я найду других. Но если вы согласитесь... вас ждёт власть, богатство и место рядом с Королевой. Не на троне, но около него. И ваша семья будет возвышена.

Мужчины переглянулись.

— Что мы должны сделать? — спросил Глебович.

— Выбрать одного из вас. Я не хочу троих. Мне нужен один. Верный. Надёжный. Тот, кто понимает, на что идёт.

— А если Король узнает?

— Король узнает тогда, когда я захочу, чтобы он узнал. Или когда это станет неизбежным.

— Вы хотите использовать нас как оружие против Короля, — сказал Заславский.

— Я хочу защитить себя, своих детей и своё Королевство. Вы — часть этой защиты.

Снова тишина. Потом вперёд шагнул Глебович.

— Я согласен.

— Пан Глебович... — начал Друцкий.

— Я сражался за Королеву на стенах. Я видел, как она стоит с арбалетом, когда литовцы лезли на стены. Я видел, как она не спит ночами, когда Король уезжает. Я видел, как она строит это Королевство. Если ей нужна помощь — я помогу. Не как фаворит. Как солдат. Как верный слуга.

Елизавета долго смотрела на него. Потом кивнула.

— Хорошо. Вы двое свободны. Забудьте об этом разговоре. Пан Глебович — останьтесь.

Друцкий и Заславский поклонились и вышли. Глебович остался стоять.

— Ты понимаешь, на что идёшь? — спросила Елизавета.

— Понимаю.

— Ты не будешь Королём. Твой ребёнок не будет наследником. Ты всегда будешь на вторых ролях.

— Я знаю.

— Тогда почему?

— Потому что я люблю вас, Ваше Величество. Уже давно. С той самой осады. И если я могу быть вам полезен — пусть так.

Елизавета подошла к нему. Положила руку на грудь.

— Ты хороший человек, Станислав. Я не обещаю тебе любви. Я давно разучилась любить. Но я обещаю тебе уважение. И благодарность. И место рядом со мной — пока ты мне верен.

— Я буду верен.

— Тогда останься.

Слухи поползли по дворцу уже на следующий день. Королева взяла фаворита. Полковник Глебович. Молодой, красивый, герой войны. Двор шушукался, но в лицо Королеве говорить боялись.

Павел узнал об этом 17 ноября. Он ворвался в покои жены, бледный от ярости.

— Это правда?! — крикнул он с порога.

Елизавета сидела за пяльцами. Подняла голову, посмотрела спокойно.

— Что именно?

— Ты взяла фаворита! Глебовича!

— Да, взяла. А что? Ты имеешь что-то против?

— Ты... ты моя жена! Ты не можешь...

— А ты мой муж, — перебила она. — Ты не можешь спать с Орловой. Однако спишь. И ты не слышишь от меня упрёков.

— Это другое!

— Почему? Объясни мне. Почему Королю можно иметь фаворитку, а Королеве нельзя иметь фаворита? Где это написано?

— Это... это естественный порядок вещей!

— Естественный порядок? — Елизавета встала. — Естественный порядок — это когда муж и жена верны друг другу. Ты нарушил этот порядок. Я лишь последовала твоему примеру. Ты показал мне путь. Я пошла по нему.

Павел задохнулся от гнева.

— Ты унизила меня!

— А ты унизил меня. Мы квиты.

— Я могу развестись с тобой!

— Попробуй, — голос Елизаветы стал ледяным. — Попробуй развестись. Церковь не даст разрешения без моего согласия. Рада не утвердит развод без согласия Церкви. А если ты попытаешься сделать это силой — мои сыновья приведут войска. Ты этого хочешь? Гражданской войны? Раскола? Чтобы Литва и Москва растащили наше Королевство по кускам?

Павел молчал. Она продолжала:

— Ты думаешь, я не знаю, что твоя Орлова советует тебе? Она хочет моей смерти. Она хочет стать Королевой. Но этого не будет, Павел. Никогда. Я — Елизавета I Святая. Я была Королевой, когда эта девка ещё пешком под стол ходила. И я останусь Королевой, когда её забудут.

— Ты угрожаешь мне?

— Я предупреждаю тебя. Остановись, пока не поздно. Вернись ко мне. Порви с ней. Признай свою ошибку. Я прощу тебя. Мы забудем всё. Ради Королевства.

— А Глебович?

— А Глебович останется при мне. Как гарантия того, что ты больше не будешь пытаться меня унизить.

— Это безумие.

— Безумие — это разрушать то, что мы строили вместе, ради женщины, которая тебя не любит. Я тебя любила, Павел. Давно. Когда мы были молоды. Когда мы скитались. Когда мы строили это Королевство. Я любила тебя. Но ты убил эту любовь. Теперь между нами только политика. И если ты хочешь играть в политические игры — давай играть. Но помни: я играю лучше.

Павел вышел, не сказав больше ни слова.

---

1 декабря 1506 года. Полоцк. Заседание Рады. Обсуждение закона о престолонаследии

Рада собралась в полном составе. Тридцать два человека — канцлер, гетман, воеводы, епископы, представители шляхты. Павел сидел во главе стола, мрачный, как грозовая туча. Елизавета — по правую руку, спокойная, как озеро в штиль.

Сапега зачитал проект закона.

— «О престолонаследии Священного Белорусского Рима. Статья первая. Право на престол имеют исключительно законные дети Короля и Королевы, рождённые в освящённом Церковью браке. Статья вторая. Дети, рождённые от фавориток Короля или фаворитов Королевы, не имеют права наследования, но сохраняют все иные права и титулы, кроме права на корону. Статья третья. В случае отсутствия законных наследников престол переходит к старшему из братьев Короля, либо, при их отсутствии, избирается Радой из числа представителей династии».

— Это направлено против меня, — глухо сказал Павел.

— Это направлено на сохранение порядка, — ответила Елизавета. — Закон должен быть ясен. Если закон не ясен, начинается смута.

— Я — Король. Я могу наложить вето.

— Можете, Ваше Величество, — кивнул Сапега. — Но Рада имеет право принять закон двумя третями голосов без Вашей подписи.

— Вы пойдёте против меня? — Павел обвёл собравшихся взглядом. — Против вашего Короля?

Тишина. Потом поднялся Острожский.

— Ваше Величество. Я служил вам верой и правдой. Я разбил Глинского. Я защищал это Королевство. Но я также служу закону. И я говорю вам честно: если вы попытаетесь посадить на трон бастарда, я встану на сторону закона. И не я один.

По залу прокатился ропот согласия.

Павел обвёл их взглядом. Союзники Анны — их было немного — сидели молча, опустив глаза. Остальные смотрели твёрдо.

— Я понял, — сказал он наконец. — Я подпишу закон.

Елизавета чуть заметно улыбнулась. Победа. Но она знала: это только начало.

---

25 декабря 1506 года. Полоцк. Замок. Рождественский пир

Пир был странным. Напряжение висело в воздухе, как топор. Павел и Елизавета сидели рядом, но между ними была пропасть. Она не разговаривала с ним, он не смотрел на неё. Зато Анна Орлова, допущенная к столу (скандал!), сияла. На ней было алое платье, расшитое золотом, — цвет, который имела право носить только Королева. Это был вызов. Все это поняли.

Елизавета сделала вид, что не заметила. Она была в тёмно-синем бархате с серебром — цветах Королевства. Рядом с ней сидел Глебович, в парадном мундире полковника Коронной гвардии. Он был молчалив и сдержан, но его присутствие говорило само за себя.

Дети — Ярослав, Михаил, Елена, Екатерина, Ольга — сидели за отдельным столом. Ярослав был мрачен. Он понимал: эта женщина, эта Анна, угрожает его наследству. Михаил то и дело сжимал рукоять кинжала. Елена, теперь уже замужняя дама (свадьба с Яном Сапегой прошла летом), хранила каменное спокойствие — порода матери. Екатерина и Ольга перешёптывались, испуганно поглядывая на отца.

Провозглашали тосты. За Королевство. За победу над врагами. За процветание.

Когда очередь дошла до Анны (кто-то из её сторонников поднял кубок «за продолжение династии»), Елизавета встала.

— Я тоже хочу сказать тост, — произнесла она громко.

Все замерли.

— Я пью за закон, — сказала она, поднимая кубок. — За закон, который мы приняли в этом году. За закон, который гласит: трон наследуют только законные дети. За закон, который защищает наше Королевство от смуты. И я пью за тех, кто этот закон соблюдает. Ибо кто не соблюдает закон — тот враг Королевства.

Она выпила до дна и села. Тишина была звенящей.

Анна побледнела. Павел стиснул кубок так, что побелели пальцы.

Но никто не сказал ни слова.

---

6 января 1507 года. Полоцк. Покои Анны Орловой. Ночь

В ночь на Богоявление Анна родила.

Роды были тяжёлыми. Она кричала так, что слышно было в дальних коридорах замка. Повитухи бегали с тазами горячей воды и чистыми пелёнками. Лекарь, выписанный из Риги, колдовал над роженицей.

Павел ждал в смежной комнате. Он не находил себе места, то садился, то вставал, то подходил к двери, то отходил.

Наконец, под утро, крики стихли. И раздался другой крик — тонкий, пронзительный, требовательный. Крик новорождённого.

Дверь открылась. Вышла повитуха, держа в руках свёрток.

— Ваше Величество. Мальчик. Здоровый. Крепкий.

Павел принял свёрток дрожащими руками. Крошечное личико, сморщенное, красное. Глазки зажмурены. Кулачки сжаты.

— Сын, — прошептал он. — Мой сын.

Он вошёл в комнату. Анна лежала на кровати, бледная, измученная, но сияющая.

— Посмотри, — сказал он, показывая ей ребёнка. — Посмотри, кого ты родила.

— Сын, — выдохнула она. — У нас сын.

— Да. Орлов Владимир Павлович. Так я назвал его.

— Владимир... — она улыбнулась. — Хорошее имя. Сильное.

— Он будет сильным.

Павел сидел у её постели до рассвета, держа сына на руках. Он был счастлив — искренне, глубоко, как не был счастлив уже много лет. Но где-то в глубине души шевелился страх. Он знал: этот ребёнок не будет наследником. Закон, принятый Радой, лишал его права на трон. И изменить это могла только война.

Анна, будто прочитав его мысли, тихо сказала:

— Ты же не оставишь его без будущего?

— Нет. Я что-нибудь придумаю.

— Что?

— Не знаю пока. Но придумаю. Клянусь.

В другом крыле замка Елизавета тоже не спала. Она сидела у окна, закутавшись в шаль, и смотрела на падающий снег. Ей доложили: фаворитка родила сына. Король дал ему имя Владимир. Король счастлив.

— Владимир Орлов Павлович, — произнесла она вслух. — Красивое имя. Жаль, что оно ничего не значит.

Она встала, подошла к столу, написала короткую записку Глебовичу: «Пора».

---

15 февраля 1507 года. Полоцк. Покои Королевы. Утро

Елизавета проснулась поздно. Рядом с ней лежал Глебович. Она посмотрела на него — молодого, сильного, красивого — и почувствовала укол чего-то, похожего на нежность. Не любовь. Любовь умерла. Но что-то тёплое, человеческое.

Она тихо встала, чтобы не разбудить его, подошла к окну. Снег всё ещё шёл. Февраль был снежным, холодным, долгим.

В дверь постучали.

— Войдите.

Камеристка просунула голову.

— Ваше Величество, лекарь.

— Пусть войдёт.

Лекарь, пожилой немец с седой бородой, вошёл и поклонился.

— Вы хотели меня видеть, Ваше Величество?

— Да. Я хочу, чтобы вы осмотрели меня. У меня есть... подозрения.

— Какие именно?

— Подозрения, что я беременна.

Лекарь осмотрел её — долго, тщательно, профессионально. Потом выпрямился и сказал:

— Ваше Величество. Мои поздравления. Вы действительно ждёте ребёнка.

Елизавета закрыла глаза. Чувства смешались: радость, страх, торжество. Она сделала это. Она показала всем — и Павлу, и Анне, и двору, и всему Королевству, — что она ещё сильна. Что она ещё может. Что она не списана со счетов.

— Когда?

— По моим расчётам, в конце сентября или начале октября.

— Кто-нибудь знает?

— Только я и моя ассистентка.

— Пусть так и остаётся. Никому ни слова. Я сама объявлю, когда придёт время.

— Как прикажете, Ваше Величество.

Лекарь ушёл. Елизавета подошла к кровати, разбудила Глебовича.

— Вставай. У меня новости.

Он сел, протирая глаза.

— Какие новости?

— У нас будет ребёнок.

Он замер.

— Ты уверена?

— Да. Лекарь подтвердил.

— Это... это замечательно!

— Это политический ход, — поправила она. — Но да, я рада. Ты будешь хорошим отцом, я надеюсь.

— Я буду лучшим отцом, — он взял её за руку. — И я всегда буду рядом.

Она позволила себе улыбнуться.

— Хорошо. А теперь иди. Мне нужно подумать.

---

3 марта 1507 года. Полоцк. Королевский замок. Большой зал. Объявление

Павел объявил о рождении сына официально. В присутствии Рады, двора, иностранных послов. Глашатаи зачитали указ:

«Мы, Павел I, Король Священного Белорусского Рима, объявляем о рождении сына нашего, наречённого Владимиром Павловичем Орловым. Даруем ему титул князя Полоцкого и земли в окрестностях столицы. Да будет он под нашей защитой и покровительством».

Ни слова о наследстве. Ни слова о троне. Титул «князь Полоцкий» — почётный, но не дающий прав на корону. Земли — щедрый дар, но не более.

Анна, стоявшая за ширмой (ей не разрешили присутствовать официально — Королева настояла), кусала губы от ярости. «Князь Полоцкий! — думала она. — Мой сын должен быть наследным принцем, а не каким-то князем!»

Но она промолчала. Пока.

После церемонии к ней в покои пришёл Павел.

— Ты недовольна, — сказал он.

— А ты как думаешь? Ты обещал большее.

— Я обещал подумать. Я думал. Сейчас невозможно. Рада против. Церковь против. Армия против. Если я сделаю Владимира наследником, начнётся гражданская война.

— Значит, ты боишься? Боишься своей жены?

— Я не боюсь. Я просчитываю последствия.

— Последствия для кого? Для тебя? Для меня? Для нашего сына?

— Для Королевства.

Анна усмехнулась.

— Королевство, Королевство... Ты только и думаешь что о Королевстве. А как же мы? Как же я? Я отдала тебе свою молодость, свою честь, своё тело. Я родила тебе сына. И что я получила взамен? Титул князя для моего ребёнка? Это всё?

— Это много.

— Это мало! — она почти кричала. — Ты обещал мне корону! Ты обещал, что я стану Королевой!

— Я никогда этого не обещал, — тихо сказал Павел.

Анна замерла.

— Что?

— Я никогда не обещал тебе корону. Я говорил, что люблю тебя. Я говорил, что ты дорога мне. Но сделать тебя Королевой... это невозможно. Ты знала это с самого начала.

— Знала? — она рассмеялась, но смех был похож на лай. — Я ничего не знала. Я верила тебе. Я думала, ты сильный. А ты слабый. Ты боишься свою жену. Ты боишься свою Раду. Ты боишься всех.

— Анна...

— Уходи.

— Что?

— Уходи. Я хочу побыть одна.

Павел постоял, потом повернулся и вышел. Анна осталась одна. Она смотрела ему вслед, и в глазах её горела ненависть.

«Ты ещё пожалеешь, — прошептала она. — Ты все пожалеете».

---

15 апреля 1507 года. Полоцк. Пасха. Софийский собор

Пасхальная служба была торжественной. Архиепископ Иона, уже совсем дряхлый, с трудом стоял на ногах, но голос его звучал по-прежнему мощно. Хор пел «Христос воскресе». Свечи сияли.

Король и Королева стояли на своих местах — рядом, но не вместе. Между ними застыла пустота, которую не мог заполнить даже светлый праздник.

Елизавета, уже с заметным животом (она объявила о своей беременности в марте, чем вызвала новую волну пересудов), молилась истово. Она просила Бога о силе. О терпении. О мудрости.

Павел молился о другом. О прощении. О том, чтобы всё как-нибудь разрешилось. Чтобы Анна успокоилась. Чтобы Елизавета смягчилась. Чтобы Королевство не рухнуло.

Но молитвы их не встречались. Они расходились, как две реки, текущие в разные стороны.

После службы, на паперти, к Елизавете подошла Елена. Она была бледна, но решительна.

— Матушка, можно поговорить?

— Конечно.

— Я слышала разговор отца с Анной. Они говорили о... о свержении тебя.

Елизавета не вздрогнула.

— Где ты это слышала?

— В саду. Я проходила мимо. Они не заметили меня. Анна говорила, что если ты умрёшь при родах, никто не удивится. А отец... он молчал.

— Молчал?

— Да. Не возражал. Просто молчал.

Елизавета долго смотрела на дочь.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сказала?

— Понимаю. Это измена.

— Это больше, чем измена. Это заговор.

— Что ты будешь делать?

— Ничего. Пока. — Елизавета взяла дочь за руку. — Спасибо, что сказала. А теперь иди. И забудь об этом разговоре. Я сама разберусь.

Елена ушла. Елизавета осталась стоять на паперти, глядя на весеннее небо.

«Значит, ты молчал, — думала она. — Ты слушал, как она говорит о моей смерти, и молчал. Хорошо. Теперь я знаю точно».

Она больше не любила Павла. Даже того остатка тепла, что сохранялся после всего, больше не было. Теперь была только холодная решимость.

---

10 июня 1507 года. Полоцк. Летняя резиденция. Сад

Лето пришло жаркое, душное. Двор переехал в летнюю резиденцию, подальше от каменных стен замка. Елизавета, на седьмом месяце беременности, передвигалась тяжело, но всё ещё сохраняла активность. Она принимала доклады, подписывала указы, встречалась с послами.

В тот день она сидела в саду, в тени старой липы. Рядом — Глебович, читавший ей вслух депеши.

— Из Витебска: Ярослав Павлович докладывает, что подати собраны, гарнизон в порядке, волнений нет. Из Могилёва: Михаил Павлович сообщает о стычке с литовским разъездом, двое раненых, литовцы отступили.

— Хорошо, — кивнула Елизавета. — Что ещё?

— Письмо от Сапеги. Он пишет, что Анна Орлова начала переписку с польским двором.

Елизавета резко выпрямилась.

— Что?

— Да. Перехвачено три письма. Она предлагает королю Александру Ягеллончику союз. В обмен на помощь в свержении... вас.

— Какая помощь?

— Польские войска должны войти в Королевство и поддержать переворот. После чего Анна становится Королевой, а Священный Белорусский Рим возвращается под протекторат Польши.

— Она сошла с ума, — прошептала Елизавета. — Это государственная измена в чистом виде.

— Да. И у нас есть доказательства.

— Король знает?

— Нет. Сапега решил сначала сообщить вам.

— Правильно. — Елизавета задумалась. — Эти письма... их можно использовать. Но не сейчас. Сначала я рожу. Потом мы ударим.

— А если Анна что-то предпримет раньше?

— Не предпримет. Она ждёт. Она надеется, что я умру при родах. Ей сказали, что роды в моём возрасте опасны. Она будет ждать.

— Откуда вы знаете?

— У меня есть свои источники.

Глебович помолчал, потом спросил:

— Ты боишься? Родов?

— Нет. Я рожала пятерых. Рожу и шестого. — Она положила руку на живот. — Этот ребёнок — моё оружие. Моё доказательство того, что я ещё здесь. Что я ещё Королева.

---

4 октября 1507 года. Полоцк. Замок. Роды Королевы

Схватки начались на рассвете. Елизавета, как опытная мать, сразу поняла: началось.

Её перенесли в специально подготовленную комнату — тёплую, с завешенными окнами, с кроватью, застеленной чистым бельём. Повитухи суетились. Лекарь был наготове.

Роды были долгими. Час шёл за часом. Елизавета стиснула зубы, отказываясь кричать. Она не даст Анне удовольствия слышать её крики.

Глебович ждал в смежной комнате, бледный как полотно. Он не находил себе места. Ему предлагали выпить, но он отказался.

Павел не пришёл. Он был у Анны.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, раздался крик младенца.

Повитуха вышла, держа свёрток.

— Девочка, — сказала она. — Здоровая. Крепкая. И Королева жива.

Глебович выдохнул. У него подкосились ноги, и он сел прямо на пол.

— Слава Богу, — прошептал он. — Слава Богу.

Елизавета лежала на кровати, измученная, но счастливая. Ей подали дочь. Крошечное личико. Тёмные волосики — в мать. Глазки, ещё мутные, но уже любопытные.

— Как мы назовём её? — спросила она у Глебовича, когда его пустили к ней.

— София, — сказал он. — В честь собора, где ты короновалась. В честь мудрости.

— Хорошо. София Павловна. — Она усмехнулась. — Павловна. Это будет его ребёнок по закону. Пусть попробует оспорить.

Новость о рождении дочери облетела дворец. Павел, услышав, побледнел. Он понял: Елизавета снова выиграла. Она родила. Она жива. Она сильна.

Анна, узнав, разбила вазу о стену.

— Она должна была умереть! — кричала она. — Должна!

Но история не слушает криков.

---

15 ноября 1507 года. Полоцк. Королевская Рада. Чрезвычайное заседание

Елизавета вошла в зал, держа на руках маленькую Софию. За ней шли Глебович, Сапега, Острожский, Ярослав и Михаил (специально вызванные для этого случая).

Павел уже сидел во главе стола. Рядом с ним — Анна (неслыханно! но он настоял). Она держала на руках Владимира, которому было уже десять месяцев.

— Что это значит? — спросил Павел, глядя на вошедших.

— Это значит, что мы должны поговорить, — сказала Елизавета. — О будущем этого Королевства.

— Говори.

— Хорошо. Я скажу прямо. Эта женщина, — она указала на Анну, — ведёт переписку с польским двором. Она обещала Александру Ягеллончику вернуть Белую Русь под протекторат Польши в обмен на помощь в свержении меня. Это государственная измена.

Анна вскочила.

— Ложь!

— У нас есть письма. — Сапега положил на стол пачку пергаментов. — Перехвачены и заверены.

Павел взял письма, начал читать. Лицо его темнело.

— Это правда? — спросил он Анну.

— Это подделка! Они всё подделали!

— Почерк твой. Печать твоя.

— Я... я не знаю, как это объяснить. Но я не предательница.

— Ты предлагала полякам войти в наше Королевство, — сказала Елизавета. — Ты предлагала убить меня. Ты предлагала свергнуть Короля. Это измена. Наказание за измену — смерть.

— Нет! — Анна бросилась к Павлу. — Защити меня! Ты же Король! Ты же обещал!

Павел молчал. Он смотрел на письма, и в его глазах была мука.

— Павел! — кричала Анна. — Ты же любишь меня! Ты же обещал, что мы будем вместе!

— Довольно, — тихо сказал Павел. — Довольно.

Он встал.

— Анна Николаевна Орлова. Вы обвиняетесь в государственной измене. Улики налицо. Но... — он помолчал, — в память о том, что было между нами, я дарую вам жизнь. Вы будете высланы из Королевства. Сегодня же. Вы отправитесь в Новгород, к вашим родственникам. Ваш сын Владимир останется здесь. Он мой сын, и я буду заботиться о нём. Но вы... вы уедете. Навсегда.

Анна замерла. Потом расхохоталась — безумным, истерическим смехом.

— Ты высылаешь меня? Меня? После всего, что я для тебя сделала?

— Вы сделали достаточно, — вмешалась Елизавета. — Стража! Уведите её.

Два гвардейца взяли Анну под руки и вывели из зала. Она кричала, вырывалась, проклинала всех — Павла, Елизавету, Сапегу, всё Королевство. Её крики затихли в коридорах.

В зале повисла тишина.

Павел сел. Лицо его было серым. Он постарел на десять лет за эти минуты.

— Я надеюсь, ты довольна, — сказал он Елизавете.

— Я не довольна. Я сделала то, что должна была сделать, чтобы защитить Королевство.

— Королевство... всегда Королевство...

— Да. Потому что Королевство — это больше, чем ты. Больше, чем я. Больше, чем наши чувства. Ты забыл об этом. Я — нет.

Она встала, передала Софию кормилице и вышла из зала.

---

11 декабря 1507 года. Полоцк. Софийский собор. Крещение принцессы Софии

Это был день примирения — или того, что называлось примирением. Королевская семья собралась в соборе для крещения младшей дочери.

Архиепископ Иона, дрожащими руками, совершал таинство. Принцессу нарекли Софией Павловной. Крёстными стали Ярослав Павлович (наследник) и Елена Павловна Сапега.

Павел и Елизавета стояли рядом. Они не смотрели друг на друга, но стояли рядом. Ради церемонии. Ради государства. Ради детей.

После крещения, на коротком приёме, Павел подошёл к жене.

— Елизавета.

— Что?

— Я хочу... я хочу попросить прощения.

Она посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом.

— За что именно?

— За всё. За Анну. За боль, которую я тебе причинил. За свою слабость.

— Ты просишь прощения, потому что тебя поймали. Если бы Анна не написала эти письма, ты бы до сих пор был с ней. Ты бы до сих пор мечтал о том, чтобы я умерла.

— Это неправда.

— Правда, Павел. Я знаю. Елена слышала ваш разговор в саду. Ты молчал, когда Анна говорила о моей смерти. Ты молчал.

Он опустил голову.

— Я не желал твоей смерти. Я был слаб. Я запутался. Но я не желал твоей смерти.

— Может быть. Но это не важно. Важно то, что было. И то, что будет.

— И что же будет?

— Мы останемся мужем и женой. Мы останемся Королём и Королевой. Мы будем править вместе — ради Королевства. Но между нами больше ничего нет. И никогда не будет.

— Елизавета...

— Молчи. Я не закончила. Ты хотел знать, что будет? Я скажу. Я буду править. Ты будешь подписывать указы. На людях мы будем единой семьёй. В частной жизни — каждый сам по себе. У меня есть Глебович. У тебя... у тебя больше никого нет. И не будет. Это цена, которую ты заплатишь за свою измену.

Павел долго молчал. Потом тихо сказал:

— Я заплачу.

— Хорошо. А теперь улыбнись. На нас смотрят.

Они повернулись к гостям и улыбнулись. И никто не заметил, что за этими улыбками — лёд.

---

Той же ночью. Полоцк. Покои Елизаветы

Елизавета сидела у колыбели Софии. Девочка спала, тихо посапывая. Елизавета смотрела на неё и думала.

«Ты не будешь наследницей, — думала она. — Ты — дочь Глебовича, не наследного принца. Но ты — моя дочь. Ты — принцесса Священного Белорусского Рима. И никто, слышишь, никто не отнимет у тебя это».

Она встала, подошла к окну. За окнами падал снег — первый снег зимы 1507 года.

«Анна выслана. Её сын остался — но он никто, князёк без права на трон. Павел сломлен и послушен. Рада за меня. Армия за меня. Ярослав — наследник. Михаил — опора. Дочери — продолжение рода. Я выиграла эту войну. Но война ли это была? Или только битва?»

Она обернулась к колыбели.

«Спи спокойно, София. Твоя мать — Королева. И она не проигрывает».

Глава 5: Плоды новой весны.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7016-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1508-е, в месяце январе, когда морозы сковали Двину и снега укрыли землю Белую, свершились при дворе Полоцком дела, кои прежде немыслимы были. Ибо Король Павел, уязвлённый гордостью, потребовал от Королевы Елизаветы отречения от дочери её Софии, дабы не носить позора мнимого отцовства. Королева же, исполненная достоинства и гнева сокрытого, не стала противиться, но повернула всё к своей выгоде. И записана была принцесса София как дочь полковника Станислава Глебовича. И вскоре стало ведомо, что Королева вновь понесла во чреве, и на сей раз ждали двойню. И укрепилась любовь между Королевой и верным её рыцарем, и расцвела она, как сад весенний после долгой зимы.

---

1 января 1508 года. Полоцк. Королевский замок. Новогодний приём. Полдень

Новый год начался с торжественного приёма в Большом зале замка. В огромных каминах пылал огонь, отбрасывая пляшущие тени на гобелены с изображением святой Евфросинии и сцен из истории Полоцкого княжества. Придворные в парадных одеяниях заполнили зал, образуя сложный узор из бархата, мехов, золотого шитья и драгоценных камней.

Король Павел I Святой сидел на троне — высоком резном кресле из морёного дуба с гербом Священного Белорусского Рима над спинкой. Ему было сорок два года, но выглядел он старше: морщины избороздили лоб, под глазами залегли тёмные круги, а в волосах серебро почти вытеснило прежнюю черноту. Он сидел прямо, как требовал этикет, но в его позе чувствовалась усталость — та особая усталость, которая приходит не от трудов, а от внутреннего опустошения.

Королева Елизавета I Святая сидела по левую руку от него — на троне чуть меньшем, но столь же величественном. Ей тоже было сорок два, но она, в отличие от мужа, казалась моложе своих лет: кожа по-прежнему гладкая, глаза ясные, осанка безупречная. Тёмно-синее платье с серебряной вышивкой облегало её всё ещё стройную фигуру, а на голове сияла малая корона — та самая, которой её венчали четыре года назад. Рядом с ней, чуть позади, стоял полковник Станислав Сергеевич Глебович в парадном мундире Коронной гвардии — высокий, широкоплечий, с мужественным лицом и спокойным взглядом. Его присутствие рядом с Королевой было вызовом, но вызовом молчаливым — он никогда не говорил лишнего, никогда не выпячивал своё положение, и именно эта сдержанность делала его особенно опасным для недругов.

Дети Короля и Королевы расположились по старшинству: наследный принц Ярослав Павлович, двадцати девяти лет, с женой — тихой и набожной Марией Владимировной из рода князей Друцких, на которой он женился прошлой осенью; принц Михаил Павлович, двадцати четырёх лет, всё ещё холостой и, казалось, не собиравшийся остепеняться; принцесса Елена Павловна со своим мужем Яном Сапегой; принцесса Екатерина Павловна, двадцати одного года, задумчивая и молчаливая; принцесса Ольга Павловна, семнадцати лет, живая и острая на язык.

Отдельно, под присмотром кормилицы, сидел маленький Владимир — князь Полоцкий, сын изгнанной Анны Орловой. Ему было чуть больше года. Он ничего не понимал в придворных интригах и тихо играл с деревянной лошадкой. При виде него Павел мрачнел — ребёнок напоминал о позоре, о страсти, которая обернулась катастрофой, о женщине, которая предала его и Королевство.

А на руках у кормилицы, рядом с Елизаветой, лежала маленькая София — трёхмесячная девочка с тёмными, как у матери, волосиками и серыми глазами, унаследованными от своего настоящего отца. Пока ещё она носила имя София Павловна, и этот факт мучил Короля.

Приём шёл своим чередом. Послы зачитывали поздравления. Московский посол, боярин Иван Челяднин, передал дары от нового Государя всея Руси — Василия III Иоанновича, взошедшего на престол после смерти отца в 1505 году. Крымский посол привёз расшитые золотом халаты и арабских скакунов. Представитель Тевтонского ордена, сухой немец с бесцветными глазами, говорил о мире и торговле. Все клялись в дружбе, желали процветания, пили за здравие Их Величеств.

Но Павел почти не слушал. Его взгляд то и дело возвращался к Софии. Каждый раз, глядя на неё, он чувствовал укол — не ненависти, нет, но чего-то похожего на стыд, смешанный с раздражением. Этот ребёнок был живым свидетельством того, что Елизавета ответила ему той же монетой. Что она не стала терпеть. Что она нашла себе другого мужчину. И этот мужчина — Глебович, стоящий сейчас рядом с ней с таким видом, будто он тут самый главный.

«Она нарочно держит его рядом, — думал Павел. — Нарочно. Чтобы я видел. Чтобы все видели. Чтобы никто не забывал».

Когда официальная часть завершилась и начался свободный час перед пиром, Павел сделал знак Елизавете.

— Нам нужно поговорить. Наедине.

— Как угодно Вашему Величеству, — спокойно ответила она.

---

Тот же день. 1 января 1508 года. Полоцк. Личные покои Короля. После полудня

Покои Короля были обставлены сурово, почти аскетично — в отличие от роскошных покоев Королевы. Дубовая мебель, тёмные гобелены, большое распятие над кроватью, стол, заваленный бумагами. Павел стоял у окна, глядя на заснеженный двор, когда Елизавета вошла и закрыла за собой дверь.

— Я слушаю, — сказала она, садясь в кресло без приглашения.

Павел обернулся. Лицо его было напряжённым.

— Это не может продолжаться.

— Что именно?

— Этот фарс. София. Она записана как моя дочь, но она не моя дочь. Ты знаешь это. Я знаю это. Все знают это.

— И что ты предлагаешь?

— Я требую, чтобы её переписали. Она должна носить фамилию своего настоящего отца.

Елизавета подняла бровь.

— Ты требуешь?

— Да. Как Король.

— Как Король, — повторила она задумчиво. — А ты помнишь, Павел, что я — Королева? Не твоя служанка, не твоя подданная. Я — Королева. Я коронована так же, как ты. Я правила этим Королевством, пока ты прятался у своей фаворитки. Я принимала законы. Я командовала армией. И ты требуешь у меня что-то?

Павел сжал кулаки.

— Я не прятался. И я всё ещё Король. Я имею право требовать правды.

— Правды? — Елизавета усмехнулась. — Правда в том, Павел, что ты разрушил наш брак. Ты привёл в дом женщину, которая хотела моей смерти. Ты слушал её, когда она говорила о том, чтобы меня убить. Ты молчал. А теперь ты говоришь о правде?

— Я признаю свою вину. Я поплатился за неё. Анна выслана.

— Анна выслана, но плоды её трудов остались. Владимир живёт в этом замке. Ты заботишься о нём. Ты любишь его.

— Он мой сын!

— А София — моя дочь. И по закону она носит твоё имя, потому что я — твоя жена. Ты хочешь изменить это? Что ж, давай обсудим.

Она встала и подошла к нему.

— Ты хочешь, чтобы София перестала быть Павловной? Хорошо. Но тогда давай перепишем и Владимира. Пусть он станет Орловым не только по документам, но и официально. Без титула князя Полоцкого. Без содержания из казны. Пусть его обеспечивает его мать — изгнанная изменница.

— Ты не посмеешь!

— Ещё как посмею. У меня есть Рада. У меня есть армия. У меня есть сыновья. Ты хочешь войны? Я могу её начать. Но я не хочу. Я устала от войн.

Она помолчала.

— Поэтому я соглашусь. Я перепишу Софию на Станислава. Но не потому, что ты требуешь. А потому, что я сама этого хочу.

Павел опешил.

— Что?

— Ты думаешь, я хочу, чтобы моя дочь носила имя мужчины, который предал меня? Чтобы она называлась дочерью человека, который желал моей смерти? Нет, Павел. Я не хочу этого. София будет Глебович. Она будет дочерью человека, который меня любит. Который защищал меня. Который был рядом, когда ты был с другой. И она вырастет, зная, кто её настоящий отец. Не ты.

Павел молчал, потрясённый.

— Ты действительно хочешь этого? — спросил он наконец.

— Да. Я хочу этого. Не ради тебя. Ради неё. И ради себя.

— Тогда... тогда так тому и быть.

— Хорошо. Я распоряжусь подготовить документы. Завтра всё будет оформлено.

Она повернулась и вышла, не прощаясь.

---

2 января 1508 года. Полоцк. Канцелярия Королевской Рады. Утро

Церемония переоформления была короткой и сухой. Никакой торжественности, никаких свидетелей, кроме необходимых: канцлер Сапега, казначей Зенькович, архиепископ Иона (которого принесли в кресле — он уже почти не ходил), и, разумеется, Станислав Глебович.

Сапега зачитал документ:

— «Мы, Павел I, Божиею милостию Король Священного Белорусского Рима, и Мы, Елизавета I, Божиею милостию Королева Священного Белорусского Рима, объявляем: девица, прежде записанная как София Павловна, отныне и навеки переписывается в метрические книги как Глебович София Станиславовна. Отцом её признаётся полковник Коронной гвардии Станислав Сергеевич Глебович. Все права состояния сохраняются за ней, кроме права наследования престола. Да будет так».

Павел подписал первым. Его рука дрогнула, но лишь на мгновение. Затем подписала Елизавета — твёрдой, уверенной рукой. Затем — Глебович.

Когда чернила высохли, Елизавета взяла документ, внимательно прочитала и передала Сапеге.

— Храните в архиве. Это исторический документ.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

Павел встал и, не говоря ни слова, вышел. Елизавета проводила его взглядом — спокойным, чуть насмешливым.

Когда дверь закрылась, Глебович подошёл к ней.

— Ты довольна? — тихо спросил он.

— Да. Теперь она наша. По-настоящему.

— А он?

— А он, — Елизавета взяла его под руку, — он получил то, что хотел. И понял, что это ничего не изменило. Я всё ещё Королева. Ты всё ещё со мной. А он всё ещё один.

---

15 января 1508 года. Полоцк. Покои Королевы. Вечер

Прошло две недели. Морозы стояли такие, что птицы замерзали на лету. Дворец отапливался днём и ночью, но в углах всё равно сквозило. Елизавета сидела у камина, закутавшись в меховую накидку. Рядом на ковре играла маленькая София, а Глебович читал вслух «Повесть временных лет» — Елизавета любила русские летописи и часто просила его читать.

Он читал о князе Владимире, крестившем Русь, когда Елизавета вдруг побледнела и прижала руку к животу.

— Что с тобой? — он отложил книгу.

— Ничего. Просто... мне показалось.

— Что показалось?

Она помолчала, потом улыбнулась — той самой редкой улыбкой, которую он видел лишь несколько раз за всё время.

— Мне кажется, я снова беременна.

Глебович замер.

— Ты уверена?

— Почти. Признаки те же, что и в прошлый раз. Но нужно, чтобы лекарь подтвердил.

— Я сейчас же пошлю за ним!

— Нет. Подождём до утра. Сегодня я хочу просто побыть с тобой. С тобой и Софией.

Он взял её за руку.

— Если это правда... ты рада?

— Да. Очень. — Она посмотрела ему в глаза. — Я хочу ещё детей. Я хочу твоих детей.

— Но закон...

— Закон я знаю лучше всех. Дети от фаворита не наследуют трон. Но они — мои дети. И твои. И они будут любимы, обеспечены и защищены. Этого достаточно.

Он поднёс её руку к губам.

— Ты удивительная женщина.

— Я знаю, — ответила она без тени смущения.

---

16 января 1508 года. Полоцк. Покои Королевы. Утро

Лекарь подтвердил: Королева беременна. Срок — примерно два месяца. Роды ожидаются в конце июля или начале августа.

Новость разлетелась по дворцу мгновенно. Придворные шептались: «Снова Глебович!», «Королева не теряет времени!», «А Король-то что?», «А Король ничего, закон позволяет...»

Павел, узнав, ничего не сказал. Он сидел в своём кабинете, глядя на заснеженный сад, и думал. Думал о том, как странно повернулась жизнь. Женщина, которую он когда-то любил, носит ребёнка от другого. Его собственная дочь переписана на другого мужчину. Его сын от Анны растёт сиротой при живых родителях. Его законные дети смотрят на него кто с жалостью, кто с осуждением.

«Что я наделал? — думал он. — Что я наделал?»

Но ответа не было.

---

1 февраля 1508 года. Полоцк. Покои Королевы. Утро

Прошло ещё две недели. Самочувствие Елизаветы было странным: беременность протекала не так, как предыдущие. Тошнота была сильнее. Утомляемость выше. И живот рос быстрее, чем она помнила по прошлым разам.

Старая повитуха, Марфа, принимавшая роды у трёх поколений полоцких дворянок, осмотрела Королеву. Она мяла живот, слушала, прижималась ухом, цокала языком.

— Ваше Величество, — сказала она наконец, — дозвольте говорить прямо.

— Говори.

— По всем признакам... у вас будет двое.

Елизавета села на кровати.

— Двое? Ты уверена?

— Почти уверена, Ваше Величество. Слишком быстро растёт живот. Слишком сильные шевеления. И сердцебиение... я слышу два ритма. Разные. Один быстрее, другой медленнее. Это двойня.

Елизавета закрыла глаза. Двойня. Два ребёнка. Два младенца. Это было и радостью, и тревогой: роды с двойней всегда опаснее, особенно в её возрасте.

— Кто-нибудь ещё знает?

— Только моя помощница. Я велела ей молчать.

— Продолжайте молчать. Я сама объявлю, когда придёт время.

— Как прикажете, Ваше Величество.

Когда повитуха ушла, Елизавета долго сидела неподвижно. Потом позвала Глебовича.

— У меня новости, — сказала она, когда он вошёл.

— Какие?

— Будет двойня.

Он побледнел.

— Двойня? Это... это опасно?

— Да. Но я сильная. Я рожала пятерых. Рожу и двоих.

— Если с тобой что-то случится...

— Не случится. — Она взяла его за руку. — Но если — ты должен обещать мне, что позаботишься о детях. Обо всех. О Софии, о близнецах, если они родятся. И о старших тоже — насколько сможешь.

— Обещаю. Но ты не умрёшь. Ты не можешь умереть.

— Не могу, — она улыбнулась. — У меня слишком много планов.

---

14 февраля 1508 года. Полоцк. Покои Королевы. Вечер

День святого Валентина не был широко известен в православной Белой Руси, но Елизавета, с её византийским воспитанием и знанием западных обычаев, знала о нём. Она решила отметить этот день по-своему.

Когда Глебович вошёл в её покои, он замер на пороге. Комната была уставлена свечами. На столе — два кубка и блюдо с засахаренными фруктами. Елизавета сидела в кресле, одетая в алое платье — цвет, который она редко носила, предпочитая синий и пурпурный.

— Что это? — спросил он.

— Это день влюблённых, — ответила она. — На Западе его празднуют. Я подумала, почему бы и нам нет?

— Ты... ты празднуешь день влюблённых? Со мной?

— А с кем же ещё? — она протянула ему руку. — Подойди.

Он подошёл, опустился на колени рядом с её креслом.

— Я не привык к такому, — сказал он. — Я солдат. Я не умею красиво говорить.

— А мне не нужны красивые слова. Мне нужна правда.

— Правда в том, что я люблю тебя. Я полюбил тебя ещё тогда, на стенах, когда ты стреляла из арбалета. Ты стояла в дыму, в крови, и ты не боялась. Я подумал: вот женщина, за которую можно умереть.

— Умирать не нужно. Нужно жить.

— Я и живу. Ради тебя.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Ты хороший человек, Станислав. Ты даже не представляешь, как много ты для меня значишь.

— Я думал, ты не способна любить. Ты сама говорила.

— Я тоже так думала. Но, кажется, я ошибалась. — Она провела рукой по его волосам. — Когда Павел предал меня, я думала, что во мне умерло всё. Вся нежность. Вся теплота. Осталась только Королева — холодная, расчётливая, сильная. Но ты... ты растопил этот лёд. Не сразу. Постепенно. Своей верностью. Своей заботой. Тем, как ты смотришь на Софию. Тем, как ты держишь меня за руку, когда мне плохо.

— Я не делал ничего особенного.

— Именно это и есть самое особенное. Ты просто был рядом. Всегда. Без требований. Без условий. Без претензий на власть.

Он взял её руку и поцеловал ладонь.

— Я всегда буду рядом. Всегда.

Они сидели вдвоём при свечах, и за окнами выл ветер, но в комнате было тепло.

---

1 марта 1508 года. Полоцк. Софийский собор. Служба

Весна ещё не наступила, но дни стали длиннее, и солнце уже пригревало в полдень. Елизавета, несмотря на беременность, посещала службы в Софийском соборе каждое воскресенье. Это был её способ поддерживать связь с народом: люди видели Королеву, молящуюся вместе с ними, и это укрепляло их веру в неё.

В то воскресенье она стояла на своём обычном месте — слева от алтаря, на небольшом возвышении. Рядом с ней — Глебович (он всегда сопровождал её теперь), чуть поодаль — Елена с мужем, Екатерина, Ольга. Павел стоял на своём месте, справа, и между ними пролегала пропасть — физическая, символическая, непреодолимая.

Архиепископ Иона служил литургию. Его голос, слабый и дребезжащий, всё ещё нёс в себе отголоски былой силы. Хор пел «Иже херувимы». Ладан плыл под сводами.

Елизавета молилась. Она молилась о детях — о тех, что уже родились, и о тех, что ещё должны были родиться. О Ярославе, который должен был унаследовать трон. О Михаиле, который всё ещё был слишком горяч. О дочерях. О маленькой Софии. О близнецах в её чреве.

И ещё она молилась о себе. О том, чтобы хватило сил. О том, чтобы мудрости было больше, чем гордости. О том, чтобы любовь, которую она нашла так поздно, не была отнята слишком рано.

После службы, выходя из собора, она столкнулась с Павлом. Это была случайная встреча — или, может быть, не совсем случайная.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал он.

— Благодарю.

— Я слышал, будет двойня.

— Да. Повитуха так говорит.

— Это... большая редкость.

— В моём роду были близнецы. У моей прабабки, Елены Драгаш.

Павел помолчал. Потом тихо сказал:

— Я не злюсь на тебя. За Глебовича. За детей. Я понимаю, почему ты это делаешь.

— Понимаешь?

— Понимаю. Ты строишь свою защиту. Ты окружаешь себя людьми, которые тебе верны. Ты создаёшь свою собственную династию — внутри моей. Это умно. И страшно.

— Страшно?

— Да. Потому что я не знаю, чем это кончится. Для меня. Для тебя. Для Королевства.

— Я знаю, чем это кончится, — спокойно ответила Елизавета. — Ярослав станет Королём после тебя. Михаил будет его правой рукой. Мои дочери выйдут замуж за союзников. А мои младшие дети — они будут просто счастливы. Вдали от трона. В безопасности. Это всё, чего я хочу.

— Ты больше не хочешь власти?

— Я уже имею власть. Власть — это средство. Цель — безопасность. Для меня. Для моих детей. Для этого Королевства. Ты когда-нибудь это поймёшь?

— Может быть, — сказал он. — Может быть, когда-нибудь.

Они разошлись. Елизавета — к своему экипажу, где её ждал Глебович. Павел — в замок, где его ждали только слуги.

---

15 марта 1508 года. Полоцк. Королевский замок. Покои Елизаветы. День

Живот Елизаветы уже заметно округлился. Она больше не могла носить облегающие платья и перешла на свободные одежды, которые, впрочем, шились из лучших тканей и украшались вышивкой. Она по-прежнему принимала доклады, председательствовала на заседаниях (когда они были), но всё чаще уставала и оставляла текущие дела Сапеге и Ярославу.

В тот день она принимала свою старшую дочь Елену. Та пришла не одна — с мужем, Яном Сапегой, и с новостью.

— Матушка, я беременна, — сказала Елена, сияя.

Елизавета просияла в ответ.

— Это замечательно! Когда?

— В октябре, лекарь говорит.

— Октябрь — хороший месяц. Ярослав родился в октябре.

Она обняла дочь, потом зятя.

— Это ваш первый ребёнок. Берегите его. И берегите друг друга.

— Мы будем, — пообещал Ян.

Когда они ушли, Елизавета долго сидела, глядя в окно. Её дочь станет матерью. Её первенец Ярослав уже женат, и его жена, вероятно, тоже скоро понесёт. Следующее поколение уже стучится в двери. Династия продолжается. Несмотря ни на что.

«Я сделала всё правильно, — подумала она. — Что бы ни говорили. Я сохранила семью. Я сохранила государство. Я сохранила себя».

---

1 апреля 1508 года. Полоцк. Летняя резиденция (преждевременный переезд). Сад

Весна в том году выдалась ранняя. Уже в конце марта снег сошёл, и к началу апреля деревья стояли в зелёной дымке. Елизавета, которой трудно было дышать в каменных стенах замка, распорядилась переехать в летнюю резиденцию на месяц раньше обычного.

Резиденция — просторный деревянный дворец с большими окнами и террасами — была построена три года назад по её собственному проекту. Здесь было светло, воздушно и пахло деревом. Сад, ещё голый, но уже с набухшими почками, спускался к самой Двине.

Елизавета гуляла по саду, опираясь на руку Глебовича. Живот её был уже большим, двигаться было тяжело, но лекарь рекомендовал прогулки. Дышать. Двигаться. Готовить тело к родам.

— О чём ты думаешь? — спросил Глебович.

— О том, как всё изменилось, — ответила она. — Помнишь, четыре года назад мы отбили Глинского? Я стояла на стенах с арбалетом. А теперь еле хожу по саду.

— Тогда была война. Теперь мир.

— Мир... — она вздохнула. — Мир никогда не длится долго. Литва зализывает раны. Москва смотрит на наши земли. Польша интригует. Крым точит саблю.

— Но пока — мир. Давай наслаждаться им, пока он есть.

— Ты прав. Иногда нужно просто жить. Просто дышать. Просто любить.

Она остановилась, повернулась к нему.

— Я хочу дать тебе обещание.

— Какое?

— Когда родятся близнецы, когда я окрепну, я хочу, чтобы мы объявили о нашей связи открыто. Не так, как сейчас — намёками и полутенями. Я хочу, чтобы ты был официально признан моим фаворитом. Со всеми правами. Со всем уважением.

— Но закон...

— Закон это позволяет. Королева имеет право на фаворита. Это записано в Судебнике, который мы приняли в прошлом году.

— Ты специально это вписала?

— Я предусмотрительная, — она улыбнулась. — Я знала, что это может пригодиться.

Глебович покачал головой.

— Ты играешь в шахматы, когда все остальные играют в кости.

— Поэтому я выигрываю.

---

15 апреля 1508 года. Полоцк. Покои Королевы. Ночь

Ночью Елизавета проснулась от резкой боли в животе. Она вскрикнула, и Глебович, спавший рядом (они больше не скрывали, что спят вместе, хотя формально у него были отдельные покои), мгновенно проснулся.

— Что? Что случилось?

— Боль... в животе... острая...

— Я сейчас позову лекаря!

Лекарь пришёл через десять минут — заспанный, в наспех накинутом халате. Осмотрел Елизавету, щупал живот, слушал сердцебиение плодов.

— Это ложные схватки, Ваше Величество, — сказал он наконец. — Такое бывает при двойне. Матка растягивается сильнее обычного, мышцы напрягаются. Это не роды. Но вам нужен покой. Больше лежать. Меньше ходить.

— Покой, — проворчала Елизавета. — У меня Королевство на плечах.

— Королевство подождёт. А дети — нет.

Когда лекарь ушёл, Глебович сел рядом с ней.

— Ты слышала, что он сказал? Тебе нужно отдыхать.

— Я отдыхаю.

— Ты принимаешь по десять человек в день. Ты читаешь депеши до полуночи. Ты пишешь указы. Это не отдых.

— Это моя работа.

— Твоя работа — быть Королевой. Но сейчас твоя главная работа — выносить и родить здоровых детей. Остальное могут сделать Ярослав и Сапега. Доверься им.

Она долго молчала. Потом нехотя кивнула.

— Хорошо. Я сокращу приёмы. Но совсем от дел не отойду.

— Договорились.

---

1 мая 1508 года. Полоцк. Летняя резиденция. Праздник весны

Первого мая в Белой Руси праздновали приход весны — древний языческий обычай, который Церковь терпела, не одобряя, но и не запрещая. Молодёжь водила хороводы, украшала дома ветками, жгла костры на берегу Двины.

Елизавета, которая обычно не участвовала в народных гуляниях, на этот раз решила сделать исключение. Она вышла на балкон резиденции, опираясь на руку Глебовича, и смотрела, как на лугу перед дворцом танцуют девушки в белых сарафанах, а парни соревнуются в борьбе и стрельбе из лука.

— Красиво, — сказала она. — Просто и красиво.

— В Новгороде тоже так празднуют, — отозвался Глебович. — Моя мать рассказывала. Хороводы, песни, костры.

— Ты скучаешь по Новгороду?

— Иногда. Но мой дом теперь здесь. С тобой.

Она сжала его руку.

— Твой дом — везде, где я. Запомни это.

— Я запомнил.

Снизу, из толпы, кто-то заметил Королеву и закричал:

— Слава Королеве Елизавете! Слава!

Толпа подхватила. «Слава! Слава!» — гремело над лугом. Елизавета подняла руку, приветствуя народ.

«Они любят меня, — подумала она. — Они действительно любят. Не Короля. Меня. Потому что я была с ними. На стенах. В осаде. В церкви. Я была одной из них — чужестранкой, которая стала своей».

И в этот момент она почувствовала, как внутри шевельнулись оба младенца — одновременно. Словно они тоже приветствовали народ.

---

15 мая 1508 года. Полоцк. Летняя резиденция. Покои Королевы. День

Елизавета полулежала на кушетке, обложенная подушками. Рядом сидела повитуха Марфа, которая пришла для очередного осмотра.

— Ну, что скажешь? — спросила Елизавета.

— Дети развиваются хорошо, Ваше Величество. Оба. Сердцебиение ровное, сильное. Размеры соответствуют сроку. Но...

— Но?

— Один ребёнок лежит головкой вниз, как и положено. А второй — поперёк. Это может осложнить роды.

— Что это значит?

— Это значит, что, возможно, потребуется поворот. Или, не дай Бог, кесарево сечение.

Елизавета побледнела. Кесарево сечение означало почти верную смерть — в их время такие операции делали только в крайнем случае, и выживали после них единицы.

— Ты можешь повернуть его?

— Могу попробовать. Но пока рано. Дети ещё могут перевернуться сами. Будем молиться.

— Я молюсь каждый день.

— Продолжайте, Ваше Величество. И поменьше волнуйтесь.

— Легко сказать.

Когда повитуха ушла, Елизавета позвала Глебовича и всё ему рассказала.

— Кесарево... — он побледнел. — Но ты не согласишься?

— Только если не будет другого выхода.

— Должен быть другой выход!

— Будет. Я верю. — Она взяла его за руку. — Но если что-то пойдёт не так... обещай мне, что ты не сломаешься. Что ты позаботишься о детях.

— Ты уже просила меня об этом.

— Я знаю. Просто напоминаю.

Он опустился перед ней на колени и прижался лбом к её животу.

— Я не хочу тебя терять, — глухо сказал он. — Только не сейчас. Только не так.

— Ты не потеряешь. Я обещаю.

И она гладила его по голове, как ребёнка, и думала о том, как странно устроена жизнь: она, Королева, утешает взрослого мужчину, который боится за неё. И от этого он становился ей ещё дороже.

---

1 июня 1508 года. Полоцк. Летняя резиденция. Терраса. Вечер

Наступило лето. Сад расцвёл, наполнив воздух ароматами липы, жасмина и роз. Елизавета проводила почти всё время на террасе — в кресле-качалке, специально изготовленном по её заказу. Живот был уже огромным, и она с трудом передвигалась даже по комнате.

В тот вечер к ней пришёл Ярослав. Он приехал из Витебска специально, чтобы повидать мать перед родами.

— Ты хорошо выглядишь, матушка, — сказал он, целуя ей руку.

— Ты лжёшь. Я выгляжу как бочка.

— Ты выглядишь как Королева.

— Это одно и то же в моём положении.

Они рассмеялись. Потом Ярослав стал серьёзным.

— Матушка, я хочу поговорить о наследстве.

— О каком наследстве?

— О твоих будущих детях. О близнецах. Они ведь не будут иметь прав на трон?

— Нет. Они — Глебовичи. Так записано в законе, и так будет.

— Я не о том. Я о том, что будет, когда... когда нас не станет. Не дай Бог, конечно. Но нужно думать о будущем. Если я умру бездетным, кто унаследует трон? Михаил? А если и Михаил умрёт? Должна быть ясность.

Елизавета кивнула.

— Ты прав. Мы должны внести ясность в закон о престолонаследии. После тебя и Михаила наследуют дети Елены. Затем — дети Екатерины. Затем — дети Ольги. Мои младшие дети от Глебовича — только в самом крайнем случае, если не останется никого из законных наследников.

— Это справедливо.

— Я знаю, что справедливо. Я сама писала этот закон.

— Но ты его ещё не утвердила в Раде.

— Утвержу. После родов.

Ярослав помолчал.

— Ты доверяешь Глебовичу?

— Абсолютно.

— Он не попытается захватить власть? Использовать детей?

Елизавета посмотрела на сына долгим взглядом.

— Ярослав, я знаю людей. Я знаю мужчин. Глебович — не властолюбец. Он солдат. Он хочет служить, а не править. И он любит меня. По-настоящему. Не из-за короны, не из-за титула. Из-за меня.

— Ты уверена?

— Я уверена. Когда тебя пытаются убить, когда тебя предают, когда ты стоишь на стене с арбалетом в руках и не знаешь, доживёшь ли до вечера, — ты учишься разбираться в людях. Глебович прошёл проверку.

— Тогда я спокоен.

— А ты? — спросила она. — Ты счастлив? С Марией?

Ярослав чуть улыбнулся.

— Она хорошая жена. Добрая. Терпеливая. Мы ещё не очень хорошо знаем друг друга — брак был скорым. Но, кажется, у нас получается.

— Дай ей время. И дай себе время. Любовь иногда приходит не сразу. Иногда она растёт, как дерево. Медленно. Но корни у такого дерева глубокие.

— Как у тебя с отцом?

— Нет, — резко сказала Елизавета. — Не как у меня с отцом. У нас с отцом было другое. Это была страсть, а потом — война. Война, которую я выиграла, но которая меня изменила. Не бери с нас пример. Строй своё. Свою семью. Свою любовь. Свою жизнь.

— Я постараюсь.

---

15 июня 1508 года. Полоцк. Летняя резиденция. Покои Королевы. Утро

Повитуха Марфа осматривала Елизавету уже в третий раз за неделю. Её лицо было озабоченным.

— Что? — спросила Елизавета. — Говори прямо.

— Дети перестали меняться. Тот, что лежал поперёк, так и остался поперёк. А срок уже большой. Если он не перевернётся до родов...

— То что?

— То роды будут очень тяжёлыми. И для вас, и для детей.

— Можно что-то сделать?

— Я могу попробовать поворот. Но это больно. И опасно. Можно повредить ребёнка. Или вызвать преждевременные роды.

— А если не делать?

— Тогда будем уповать на Бога и на ваши силы. Иногда дети переворачиваются в последний момент. Иногда рождаются ножками вперёд и выживают. Но риск велик.

Елизавета закрыла глаза.

— Дай мне подумать.

Она думала два дня. Советовалась с лекарем, с Глебовичем, с Еленой (которая теперь почти каждый день навещала мать). Молилась.

Наконец она приняла решение.

— Я не буду делать поворот. Слишком рискованно. Будем ждать. Если Бог даст — дети родятся сами. Если нет... значит, такова Его воля.

— Это мудрое решение, — сказала повитуха. — Но тяжёлое.

— Я привыкла к тяжёлым решениям.

---

21 июня 1508 года. Полоцк. Летняя резиденция. Терраса. Вечер. Солнцестояние

Самый длинный день в году. Солнце стояло высоко, заливая сад золотым светом. Елизавета сидела на террасе, глядя на закат. Рядом — Глебович, держащий её за руку.

— Сегодня солнцестояние, — сказала она. — В старой вере это был великий праздник. Купала. Костры, венки, гадания.

— Ты веришь в это?

— Я православная. Но я верю в силу природы. В силу солнца. В силу жизни.

— Завтра день начнёт убывать.

— Да. Но пока — он на пике. Как и мы. Мы на пике нашей силы, Станислав. У нас есть дети. У нас есть Королевство. У нас есть друг друг.

— Ты говоришь так, будто прощаешься.

— Я не прощаюсь. Я просто хочу, чтобы ты знал: этот момент — он совершенен. Что бы ни случилось дальше, никто не отнимет у нас это лето. Это солнце. Эти закаты.

— Никто не отнимет, — эхом отозвался он.

Они долго сидели молча, глядя на закат. Солнце медленно опускалось за Двину, окрашивая небо в алые, золотые и пурпурные тона. В саду пели соловьи. Пахло липой и скошенной травой.

И в этот момент — как раз когда последний край солнца скрылся за горизонтом — Елизавета почувствовала резкий толчок внутри. Оба ребёнка зашевелились одновременно, сильно и энергично.

— Ох! — она схватилась за живот.

— Что? Что случилось?

— Ничего... они просто толкаются. Очень сильно. Как будто хотят выйти наружу.

— Может, позвать Марфу?

— Нет. Ещё не время. Просто посиди со мной.

Он обнял её за плечи, и они сидели так, пока не стемнело. А внутри неё росли две жизни — две новые жизни, которые должны были появиться на свет через несколько недель.

---

29 июня 1508 года. Полоцк. Софийский собор. День святых Петра и Павла

Престольный праздник. День святых апостолов Петра и Павла — именины Короля. По традиции, в этот день устраивали большой приём и благодарственный молебен.

Но Павел в этот раз отменил торжества. «Королева нездорова, — объявили глашатаи, — и Король не желает праздновать, пока его супруга испытывает недомогание».

Это был жест — неожиданный, почти трогательный. Многие при дворе решили, что Король пытается наладить отношения с женой. Но Елизавета знала: это не жест примирения. Это жест вины.

Она приняла его в своих покоях — одна, без Глебовича.

— Спасибо, что отменил праздник, — сказала она. — Я действительно не в том состоянии, чтобы участвовать в торжествах.

— Я сделал это не для тебя, — ответил он. — Вернее, не только для тебя. Я сделал это потому, что не хочу праздновать. Мои именины — напоминание о том, кем я стал. Павел. Апостол Павел был гонителем, который раскаялся. Я... я не знаю, раскаялся ли я до конца.

— Ты думаешь об этом?

— Я думаю об этом постоянно. О том, что я натворил. О том, кого я потерял. О том, что я обрёл.

— И что же ты обрёл?

— Сына. Владимира. Он ни в чём не виноват. Он просто ребёнок. И я люблю его, несмотря ни на что.

Елизавета кивнула.

— Это хорошо. Дети не должны отвечать за грехи родителей.

— Ты действительно так считаешь? После всего, что Анна пыталась сделать?

— Анна пыталась. Но Владимир не пытался. Он — невинное дитя. И я не держу на него зла.

— Ты... ты великодушна.

— Я практична. Злоба отнимает силы. А силы мне нужны. Особенно сейчас.

Он посмотрел на её огромный живот.

— Скоро?

— Марфа говорит, в середине июля. Может, раньше.

— Ты боишься?

— Нет. Я рожала пятерых. Рожу ещё.

— Я помню, как ты рожала Ярослава. Это было в Морее, в маленькой деревушке. Ты кричала всю ночь. А я сидел под дверью и молился. Тогда я ещё умел молиться.

— А теперь?

— Теперь я молюсь только о том, чтобы всё это кончилось. По-хорошему. Чтобы мы оба нашли покой.

— Покой — это не про нас, Павел. Мы — Король и Королева. У нас не бывает покоя. У нас бывает только передышка.

Он встал.

— Тогда желаю тебе хорошей передышки.

— И тебе.

Он вышел. Елизавета долго смотрела на закрытую дверь. Странно, но в этот раз она не чувствовала ненависти. Только усталость. И что-то похожее на жалость.

---

7 июля 1508 года. Полоцк. Летняя резиденция. Покои Королевы. Полдень

Вот и наступил этот день. Седьмой месяц беременности подходил к концу. Ещё несколько недель — и близнецы появятся на свет.

Елизавета сидела в постели, обложенная подушками. На коленях у неё лежала маленькая София — годовалая девочка, которая уже пыталась ходить и лопотала что-то на своём младенческом языке. Глебович сидел рядом на стуле с высокой спинкой, читая донесения.

— Из Витебска: Ярослав Павлович докладывает о завершении строительства нового участка крепостной стены. Из Могилёва: Михаил Павлович сообщает о спокойной обстановке на границе. Из Полоцка: архитектор доносит, что фундамент Елизаветопавловского дворца завершён на две трети.

— Хорошо, — кивнула Елизавета. — Что ещё?

— Письмо от канцлера Сапеги. Он напоминает, что нужно утвердить закон о престолонаследии с учётом... новых обстоятельств.

— Утвердим. После родов. Я обещала Ярославу.

— Ты уверена, что хочешь включать в наследники детей Елены, Екатерины и Ольги? Это может создать конкуренцию.

— Конкуренция — это хорошо. Конкуренция заставляет быть сильнее. Но главное — это ясность. Все должны знать, кто за кем наследует. Никаких неожиданностей. Никакой Анны Орловой в будущем.

Глебович поморщился при упоминании этого имени.

— Есть вести о ней?

— Она в Новгороде. Живёт у родственников. Пишет покаянные письма, но ей не отвечают. За Владимиром следит пристав. Он в порядке.

— Хорошо.

В комнату вошла повитуха Марфа — без стука, как было условлено.

— Ваше Величество, я пришла для ежедневного осмотра.

— Осматривай.

Марфа мяла живот, слушала сердцебиение, щупала положение плодов. Потом выпрямилась.

— Есть изменения.

— Какие?

— Второй ребёнок начал поворачиваться. Медленно, но начал. Головка уже ближе к выходу, чем была неделю назад.

Елизавета выдохнула с облегчением.

— Значит, есть надежда?

— Есть. Молитесь, Ваше Величество. Молитесь, и всё будет хорошо.

Когда повитуха ушла, Елизавета повернулась к Глебовичу. В её глазах стояли слёзы.

— Ты слышал? Он поворачивается. Мой сын поворачивается.

— Или дочь.

— Или дочь. Не важно. Главное — есть шанс.

Он обнял её — осторожно, чтобы не потревожить живот.

— Я же говорил. Ты всё сможешь.

— Мы сможем, — поправила она. — Мы.

Снизу, из сада, доносились голоса — дети играли, смеялись. Принцессы Ольга и Екатерина гуляли с племянницей Софией. Елена сидела с мужем под липой. Где-то дальше, на конюшне, Михаил седлал коня — он собирался на охоту. Ярослав был в Витебске, но его дух витал здесь, в этом доме, в этой семье.

Священный Белорусский Рим жил. Дышал. Рос.

И Королева Елизавета I Святая, держась за руку своего возлюбленного, ждала новых жизней, которые вот-вот должны были войти в этот мир.

Глава 6: Материнское сердце.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7017-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1508-е, месяца октября в третий день, свершилось великое чудо в земле Белорусской. Ибо Королева Елизавета I Святая разрешилась от бремени двойней — сыном Петром и дочерью Евгенией. Роды были тяжки, и смерть стояла у изголовья, но Господь сохранил Королеву для народа её. И стала она матерью восьмерых детей, и была благословенна в материнстве своём. Вскоре же после сего случилось дело тёмное: Король Павел, терзаемый демонами прошлого, вознамерился казнить невинного отрока Владимира, сына Анны-изменницы. Но Королева, движимая любовью материнской, спасла дитя и взяла его под свою защиту, нарекла новым именем и сделала своим сыном. И возвысила она верного своего Станислава Глебовича, поставив его Канцлером Всея Державы. И так укрепилось Государство под рукой Королевы, ибо не мечом единым, но любовью и мудростью правила она.

---

Часть первая: Рождение

3 октября 1508 года. Полоцк. Летняя резиденция. Покои Королевы. Час до рассвета

Схватки начались в третьем часу ночи, когда весь дворец спал глубоким предрассветным сном. Елизавета проснулась от резкой боли, пронзившей поясницу и ушедшей в живот — такой острой, что она не смогла сдержать крика.

Глебович, спавший рядом, вскочил мгновенно. За эти месяцы он привык просыпаться от каждого её движения, от каждого вздоха, и теперь его тело реагировало быстрее, чем разум.

— Началось? — спросил он, уже натягивая сапоги.

— Кажется... да... ох! — Её лицо исказилось от новой волны боли. — Зови Марфу. Быстро.

Он выбежал в коридор, даже не накинув камзол. Его крик разнёсся по спящему дворцу:

— Повитуху! Лекаря! Королева рожает!

Через несколько минут дворец ожил. Забегали слуги с горячей водой и чистым бельём. В покоях Королевы зажгли все свечи — комната осветилась ярким, почти дневным светом. Марфа, старая повитуха, вошла первой — спокойная, сосредоточенная, с руками, уже закатанными по локоть. За ней — лекарь-немец с кожаным саквояжем, в котором позвякивали инструменты. Ещё две помощницы, молодые женщины из дворцовой прислуги, обученные Марфой.

— Все лишние — вон! — скомандовала Марфа. — Остаются только те, кто нужен.

Глебович стоял у дверей, бледный как полотно.

— Ты тоже, — Марфа посмотрела на него. — Мужчинам здесь не место.

— Я останусь, — твёрдо сказал он.

— Это не принято. Роды — женское дело.

— Мне всё равно, что принято. Я не уйду.

Марфа покачала головой, но спорить не стала — знала, что этот человек не отступит.

Елизавета, уже на кровати, тяжело дышала между схватками. Пот заливал её лицо. Волосы, обычно тщательно убранные, растрепались и прилипли к вискам. Но глаза её были ясными и твёрдыми.

— Станислав, — позвала она.

Он тут же оказался рядом, взял её за руку.

— Я здесь. Я никуда не уйду.

— Если что-то пойдёт не так... если придётся выбирать...

— Не говори так.

— Я должна сказать. Если придётся выбирать между мной и детьми — выбирай детей.

— Нет.

— Станислав!

— Нет, — повторил он с силой. — Ты будешь жить. И дети будут жить. Никакого выбора. Ты слышишь меня? Ты выживешь. Ты — Королева. Ты пережила осаду, покушения, измены. Ты переживёшь и это.

Она слабо улыбнулась.

— Ты стал слишком уверенным.

— Я научился у тебя.

Новая схватка заставила её закричать. Марфа склонилась над ней.

— Ваше Величество, нужно тужиться. Первый ребёнок уже близко. Я вижу головку.

— Давай, — прошептала Елизавета. — Давай же.

И началась работа — тяжёлая, изнурительная, кровавая работа рождения.

Часы тянулись бесконечно. За окнами начало светать — серый октябрьский рассвет медленно разгонял ночную тьму. Потом взошло солнце — бледное, холодное, но всё же солнце. Потом оно поднялось выше, заливая комнату осенним светом.

Глебович не отходил от Елизаветы. Он держал её за руку, вытирал пот с её лба, шептал слова ободрения. Его рубашка промокла насквозь — не от пота, а от крови и воды, которыми были залиты простыни. Но он не замечал этого.

— Ещё немного, Ваше Величество! — кричала Марфа. — Ещё одно усилие!

Елизавета закричала — долгим, протяжным криком, в котором смешались боль, усилие и торжество. И вдруг крик оборвался, сменившись другим криком — тонким, пронзительным, требовательным. Криком новорождённого.

— Мальчик! — объявила Марфа, поднимая крошечное тельце. — Мальчик, Ваше Величество!

Пётр Станиславович Глебович заявил о себе громко и решительно. Его личико было сморщенным и красным, кулачки сжаты, а ротик широко открыт в возмущённом крике.

— Дай... дай мне его, — прошептала Елизавета.

Марфа положила младенца на грудь матери. Елизавета обняла его дрожащими руками, прижала к себе. Слёзы текли по её щекам — слёзы радости, облегчения, изнеможения.

— Пётр, — прошептала она. — Здравствуй, Пётр.

Глебович смотрел на них — на женщину, которую он любил, и на их сына — и не мог вымолвить ни слова. Комок стоял в горле. Он просто положил руку на плечо Елизаветы и стоял так, чувствуя, как слёзы жгут глаза.

Но радость была недолгой.

— Второй ребёнок, — напомнила Марфа. — Работа ещё не закончена.

И снова начались схватки. Но теперь Елизавета была измучена — силы её были на исходе. Она тужилась, но ребёнок не выходил.

— Он застрял, — услышала она сквозь пелену боли голос Марфы. — Плечико не проходит.

— Что... что делать? — спросил Глебович.

— Нужно повернуть. Но это больно. Очень больно.

— Делайте, — прохрипела Елизавета. — Делайте что нужно. Спасите ребёнка.

Дальнейшее она помнила урывками. Боль — такая сильная, что темнело в глазах. Кровь — много крови. Крики Марфы, отдающие команды помощницам. Рука Глебовича, которую она сжимала так, что у него потом остались синяки. И где-то далеко — плач её сына, которого унесли кормилицы.

А потом — ещё один крик. Тоньше, слабее, но такой же живой.

— Девочка! — голос Марфы прорвался сквозь туман. — Девочка, Ваше Величество!

Евгения Станиславовна Глебович родилась второй. Она была меньше брата, слабее, и кричала не так громко. Но она дышала. Она жила.

— Дай... — прошептала Елизавета.

Ей подали дочь. Она обняла её, прижала к груди рядом с Петром, который уже успокоился и тихо посапывал.

— Двое, — прошептала она. — У меня двое.

А потом потеряла сознание.

---

3 октября 1508 года. Полоцк. Летняя резиденция. Покои Королевы. Ближе к вечеру

Она очнулась вечером. Солнце уже клонилось к закату, и комната была залита тёплым золотистым светом. Первое, что она увидела — лицо Глебовича, склонившееся над ней.

— Ты здесь, — прошептала она.

— Я никуда не уходил.

— Дети...

— Они живы и здоровы. Оба. Пётр и Евгения. Они в соседней комнате, с кормилицами.

— Я хочу их видеть.

— Ты потеряла много крови. Лекарь сказал, тебе нужен покой.

— К чёрту лекаря. Принеси мне моих детей.

Их принесли — двух крошечных свёртка. Петра, который уже проснулся и смотрел на мир тёмными, как у матери, глазами. И Евгению, которая всё ещё спала, тихо посапывая.

Елизавета долго смотрела на них. Потом перевела взгляд на Глебовича.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— За что?

— За то, что был рядом. За то, что не ушёл. За то, что дал мне их.

— Это ты дала им жизнь. Ты. Я просто... я просто был рядом.

— Ты был рядом, — повторила она. — Это самое главное. Ты всегда рядом.

Она закрыла глаза. Силы медленно возвращались к ней, но усталость была всепоглощающей. Ей хотелось спать — долго, несколько дней подряд, — но она знала, что не сможет. Слишком много дел. Слишком много забот.

— Ярославу... Елене... всем... сообщили? — спросила она.

— Да. Гонцы уже отправлены. Ярослав будет здесь через несколько дней. Елена — завтра. Михаил — как только получит весть.

— Хорошо. Пусть приезжают. Пусть увидят брата и сестру.

Она помолчала.

— Станислав... ты счастлив?

— Я счастливее всех людей на земле, — ответил он просто. — У меня есть ты. У меня есть дети. Чего ещё желать?

— Ничего, — она улыбнулась. — Больше ничего не нужно.

---

10 октября 1508 года. Полоцк. Летняя резиденция. Покои Королевы. День

Прошла неделя. Елизавета медленно восстанавливалась — лекарь прописал ей покой, обильное питьё и хорошее питание. Она подчинялась, хотя её деятельная натура требовала действий.

В тот день к ней приехали все, кто мог. Ярослав прибыл из Витебска — взволнованный и счастливый, обнял мать, долго разглядывал близнецов. Михаил прискакал из Могилёва на взмыленном коне, ворвался в покои, даже не сняв дорожного плаща. Елена с мужем Яном Сапегой пришли пешком из своего дома в Полоцке — Елена, уже с заметным округлившимся животом, осторожно обняла мать. Екатерина и Ольга, жившие при дворе, прибежали первыми. Даже маленькая София — уже год и четыре месяца — пыталась залезть на кровать к маме, и Глебович поднял её и посадил рядом.

— Вот это семья, — сказала Елизавета, оглядывая собравшихся. — Семья, ради которой я живу.

— Семья, ради которой мы все живём, — поправил Ярослав. — Ты научила нас этому, матушка.

— Я научила вас выживать. Любить вы научились сами.

— Мы научились у тебя, — сказала Елена. — Ты любила нас даже тогда, когда тебе было трудно. Ты защищала нас. Ты строила для нас будущее.

— Я всё ещё строю, — Елизавета посмотрела на близнецов. — Для них тоже.

— Для всех нас, — подытожил Михаил. — Священный Белорусский Рим — это ты. Без тебя ничего бы не было.

В комнате повисла торжественная тишина. Потом маленькая София потянулась к Петру и звонко сказала:

— Мой! Мой беби!

Все рассмеялись. Торжественность момента рассеялась, уступив место простому семейному теплу.

— Твой, твой, — улыбнулась Елизавета. — Это твой брат. И сестра. Ты теперь старшая.

— Сталсая, — повторила София с гордостью.

И все снова рассмеялись.

---

Часть вторая: Тень над колыбелью

25 октября 1508 года. Полоцк. Королевский замок. Покои Короля. Ночь

Павел сидел в своём кабинете один. Свеча догорала, отбрасывая пляшущие тени на стены. На столе перед ним стоял кубок с вином — третьим за этот вечер.

За окнами выл ветер. Осень вступала в свои права, срывая последние листья с деревьев. В камине потрескивали дрова, но тепло не доходило до сердца Короля.

Он думал о детях. О чужих детях. О близнецах, которые родились у Елизаветы и Глебовича. О маленькой Софии, которая теперь официально была Глебович. О том, что его жена — его законная жена, Королева, — создала вторую семью внутри его собственной.

И ещё он думал о Владимире.

Маленький Владимир жил в замке — в отдельных покоях, под присмотром кормилицы и пристава. Ему было почти два года. Он уже ходил, говорил первые слова, смеялся, играл. И с каждым днём он всё больше становился похож на свою мать — Анну Орлову, изгнанную изменницу.

Каждый раз, когда Павел видел его, он чувствовал укол. Не ненависти — нет. Стыда. Позора. Этот ребёнок был живым напоминанием о том, как он, Король, потерял голову из-за женщины, которая его предала. О том, как он поставил Королевство на грань гражданской войны. О том, как он разрушил свой брак.

«Если бы его не было, — думал Павел, — всё было бы иначе. Я мог бы забыть Анну. Я мог бы... может быть, Елизавета простила бы меня. Может быть, мы снова были бы вместе. Может быть, я не был бы так одинок».

Он делал глоток вина. Потом ещё один.

«Если бы его не было...»

Мысль, сначала смутная, неоформленная, начинала обретать очертания. Владимир — это позор. Позор можно смыть. В древности короли казнили бастардов, чтобы избежать претензий на престол. Владимир не претендует — он слишком мал. Но он вырастет. И что тогда? Не станет ли он орудием в руках врагов? Не попытается ли кто-нибудь использовать его, чтобы расколоть Королевство?

«Если его не станет, — думал Павел, — эта угроза исчезнет. Позор будет смыт. Я смогу начать заново».

Он допил вино и вызвал капитана своей личной стражи.

— Завтра, — сказал он тихо, — ты возьмёшь ребёнка. Князя Владимира. Отвезёшь его в лес. И убьёшь. Тихо. Без свидетелей. Тело закопаешь. Всем скажешь, что он умер от болезни. Понял?

Капитан побледнел, но ослушаться не посмел.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

---

26 октября 1508 года. Полоцк. Летняя резиденция. Покои Королевы. Утро

Елизавета узнала об этом через час.

У Королевы были свои люди повсюду — даже в личной страже Короля. Одна из служанок, приносившая еду капитану, услышала его разговор с подчинённым и немедленно побежала к доверенной фрейлине. Та — к камеристке Королевы. Камеристка — к Елизавете.

— Что?! — Елизавета села на кровати, забыв о слабости. — Он хочет убить ребёнка?

— Да, Ваше Величество. Сегодня. Они собираются вывезти его в лес.

— Когда?

— Через час. Может, меньше.

— Помоги мне одеться. Быстро. И позови Глебовича. И стражу. Живо!

Через пятнадцать минут Елизавета, ещё бледная и слабая после родов, но уже одетая и решительная, спускалась по лестнице в сопровождении Глебовича и шестерых гвардейцев Коронной гвардии. Она шла, опираясь на руку Станислава, но поступь её была твёрдой.

Они перехватили капитана у ворот замка. Он уже садился в седло, а рядом с ним на лошади сидел солдат, державший в руках закутанного в плащ Владимира. Мальчик, не понимая, что происходит, тихо хныкал.

— Стоять! — голос Елизаветы прозвенел, как сталь.

Капитан обернулся и побледнел. Он явно не ожидал увидеть Королеву.

— Ваше Величество... я выполняю приказ Короля...

— Отдайте мне ребёнка. Сейчас же.

— Но...

— Ты слышал Королеву? — Глебович выступил вперёд, положив руку на эфес меча. — Отдай ребёнка. Или я отниму его вместе с твоей головой.

Капитан колебался лишь мгновение. Потом сделал знак солдату. Тот спустился с лошади и передал плачущего Владимира Глебовичу.

— Теперь иди к Королю, — сказала Елизавета капитану. — Передай ему: Королева ждёт его в своих покоях. Немедленно.

— Он... он может разгневаться.

— А я могу казнить. Иди.

Капитан ушёл. Елизавета взяла Владимира на руки — он был тяжёлым, ей было трудно его держать, но она не отдала его никому. Мальчик, почувствовав тепло и защиту, перестал плакать и прижался к ней.

— Тише, маленький, — прошептала она. — Тише. Теперь ты в безопасности. Я не дам тебя в обиду.

И она понесла его в свои покои, забыв о собственной слабости, забыв о докторах, забыв обо всём, кроме этого крошечного существа, которое едва не лишилось жизни.

---

Тот же день. 26 октября 1508 года. Летняя резиденция. Покои Королевы. Час спустя

Павел вошёл в покои жены, как буря — дверь распахнулась, ударившись о стену. Он был бледен, глаза горели.

— Ты посмела! — закричал он с порога. — Ты посмела вмешаться! Это мой приказ! Мой сын! Я имею право...

— Замолчи, — спокойно сказала Елизавета.

Она сидела в кресле, держа на коленях Владимира. Мальчик, уже успокоившийся, играл с её ожерельем. Рядом стоял Глебович — молчаливый, напряжённый, готовый ко всему.

— Я не замолчу! Ты...

— Я сказала: замолчи. — Её голос был тихим, но в нём звенела такая сталь, что Павел осёкся. — А теперь слушай меня. Внимательно. Потому что я скажу это только один раз.

Она поднялась, передав Владимира Глебовичу. Подошла к Павлу — медленно, величественно, несмотря на слабость.

— Этот ребёнок, — она указала на Владимира, — невинен. Он не сделал ничего плохого. Он не виноват в том, что его мать — предательница. Он не виноват в том, что ты — слабый человек, поддавшийся страсти. Он — просто ребёнок. Двухлетний ребёнок. И ты хотел убить его? Убить, чтобы избавиться от позора?

— Это не твоё дело! — выкрикнул Павел, но голос его дрогнул.

— Это моё дело. — Елизавета стояла теперь прямо перед ним, глядя ему в глаза. — Я — Королева. Я — мать. Я знаю цену детской жизни. Ты хотел убить невинное дитя. Ты, Король, помазанник Божий, хотел стать детоубийцей. Это не позор? Нет, Павел. Позор — это не ребёнок. Позор — это ты.

— Ты... ты не смеешь...

— Я смею всё. Ты забыл, кто я? Я — Елизавета I Святая. Я защищала это Королевство от врагов. Я рожала детей для династии. Я правила, пока ты прятался в покоях своей фаворитки. И я не позволю тебе убить ребёнка.

Она шагнула ещё ближе. Теперь их разделяло лишь несколько дюймов.

— Слушай мою волю, Павел. Отныне Владимир — мой сын. Я беру его под свою защиту. Ты не приблизишься к нему. Ты не будешь видеться с ним. Ты не будешь решать его судьбу. Он — мой.

— Ты не можешь...

— Могу. И я сделаю это. А если ты хоть пальцем его тронешь, если ты хоть раз попытаешься причинить ему вред — я убью тебя. Своими руками. Ты понял меня?

Павел побледнел. В глазах Елизаветы он увидел то, что видел лишь однажды — во время осады, когда она стояла на стенах с арбалетом. Абсолютную, непоколебимую решимость. Она не угрожала. Она обещала.

— Ты не посмеешь, — прошептал он.

— Проверь, — ответила она.

Они стояли друг против друга — Король и Королева, когда-то любившие друг друга, теперь чужие. И в этой битве взглядов победила она.

Павел опустил голову.

— Делай что хочешь, — глухо сказал он. — Забирай его. Мне всё равно.

— Нет, не всё равно. Но это уже не важно. Важно то, что он будет жив. А теперь уходи.

Он ушёл. Дверь закрылась за ним. И только тогда Елизавета позволила себе опуститься в кресло. Силы покинули её.

Глебович подошёл, держа на руках Владимира.

— Ты в порядке? — спросил он тихо.

— Да. Теперь да. — Она протянула руки и взяла мальчика. Владимир посмотрел на неё своими светлыми глазами — глазами Анны Орловой — и улыбнулся.

— Мама, — сказал он. Он не понимал, что говорит. Просто повторил слово, которое слышал от кормилицы. Но Елизавета вздрогнула.

— Мама, — повторил мальчик и прижался к ней.

Слёзы потекли по щекам Королевы. Она обняла его — чужого ребёнка, сына своего врага, — и заплакала. Но это были не слёзы горя. Это были слёзы любви.

— Да, — прошептала она. — Мама. Теперь я твоя мама.

---

Часть третья: Новое имя

28 октября 1508 года. Полоцк. Канцелярия Королевской Рады. День

Прошло два дня. Елизавета, ещё слабая, но уже вернувшаяся к делам, вызвала Сапегу для важного разговора.

— Канцлер, я хочу переписать Владимира.

Сапега поднял бровь.

— Переписать? Каким образом, Ваше Величество?

— Я хочу, чтобы он больше не был Орловым. Я хочу дать ему новую фамилию.

— Какую?

— Юсупов. Это фамилия моего отца. Моего настоящего отца — Константина Палеолога. Но мы не можем использовать Палеолог здесь — это вызовет ненужные вопросы. Юсупов — это русифицированная версия. Так моего отца называли в Москве, когда он приезжал с посольством.

Сапега задумался.

— Это... необычно. Принять сына изменницы и дать ему фамилию своего отца.

— Я знаю. Но я так хочу. Владимир не виноват в грехах своей матери. Он заслуживает шанса на нормальную жизнь. Я дам ему этот шанс.

— А Король?

— Король не будет возражать. Он уже согласился.

Сапега помолчал, потом кивнул.

— Хорошо. Я подготовлю документы. Но, Ваше Величество, позвольте спросить: что будет с Владимиром дальше? Он будет жить во дворце? Получит титул?

— Он будет жить со мной. Он будет моим сыном — таким же, как Пётр и Евгения. Он будет Юсуповым Владимиром Павловичем. Его отцом по документам останется Павел — этого не изменить, он рождён от Короля. Но его фамилия будет Юсупов. И воспитывать его буду я.

— А наследство? Права на престол?

— Никаких прав. Он не наследует. Но он получит земли, образование и мою защиту. Этого достаточно.

— Это более чем достаточно, — заметил Сапега. — Это королевская милость.

— Это не милость. Это справедливость. Ребёнок не должен страдать за грехи родителей. Я усвоила это на своих ошибках.

Она подписала указ в тот же день. И Владимир Орлов перестал существовать. Отныне был Владимир Павлович Юсупов — приёмный сын Королевы Елизаветы I Святой.

---

1 ноября 1508 года. Полоцк. Летняя резиденция. Детские покои. Утро

Прошло несколько дней. Елизавета, ещё не до конца оправившаяся после родов, проводила много времени в детских покоях. Здесь, в большой светлой комнате с окнами в сад, стояли четыре колыбели: для близнецов Петра и Евгении, для маленькой Софии и для Владимира.

Владимир быстро освоился. Он уже не боялся, не плакал по ночам. Кормилицы говорили, что он очень спокойный ребёнок, почти не капризничает. Но когда приходила Елизавета, он оживлялся, тянул к ней ручки, улыбался.

— Мама, — говорил он. — Мама пришла.

И сердце Елизаветы таяло.

В то утро она сидела в кресле, держа на руках Евгению и Петра одновременно — они были крошечными и легко помещались у неё на коленях. София играла на ковре с деревянными кубиками. Владимир стоял рядом с креслом, держась за подлокотник, и смотрел на близнецов.

— Маленькие, — сказал он. — Мои?

— Твои брат и сестра, — ответила Елизавета. — Ты будешь их защищать, когда вырастешь. Ты — старший брат.

— Старший, — повторил Владимир с гордостью. — Я старший.

— Да. Ты старший.

В этот момент в комнату вошёл Ярослав. Он приехал попрощаться — дела требовали его возвращения в Витебск. Увидев мать, окружённую детьми, он остановился на пороге.

— Матушка, — тихо сказал он. — Ты похожа на Мадонну с иконы.

Елизавета улыбнулась.

— Я просто мать. Мать большого семейства.

— Ты больше, чем мать. Ты — сердце этого Королевства.

— Подойди, — она жестом попросила его приблизиться. — Посмотри на своих братьев и сестёр. На всех.

Ярослав подошёл. Посмотрел на близнецов, на Софию, на Владимира. Его лицо было задумчивым.

— Ты взяла сына Орловой, — сказал он. — Многие не понимают этого.

— А ты?

— Я... я понимаю. Ты не могла позволить убить ребёнка. Это не в твоей природе.

— Дело не только в этом, Ярослав. Дело в том, что я верю: любовь сильнее ненависти. Анна ненавидела меня. Она хотела моей смерти. Но её сын — не она. Её сын может вырасти другим. Может вырасти хорошим человеком. Я дам ему этот шанс.

— А если он вырастет и захочет отомстить за мать?

— Он не будет знать свою мать. Он будет знать только меня. Я воспитаю его так, что он станет верным сыном этого Королевства. Верным братом тебе и Михаилу. Я в это верю.

Ярослав кивнул.

— Я доверяю тебе, матушка. Если ты веришь в это — я тоже поверю.

— Спасибо, сын. А теперь иди. Витебск ждёт тебя. И помни: ты — наследник. Будущее этого Королевства — на твоих плечах. Но не забывай, что у тебя есть семья. Огромная, пёстрая, странная семья. И мы все любим тебя.

Ярослав обнял мать — осторожно, чтобы не потревожить близнецов, — и вышел.

Елизавета осталась с детьми. Она смотрела на них — спящих, играющих, улыбающихся — и думала о том, как странно устроена жизнь. Она начала этот год с войны против Анны Орловой. А заканчивает его матерью её сына.

«Бог пишет прямо на кривых линиях», — вспомнила она старую византийскую поговорку.

И улыбнулась.

---

Часть четвёртая: Возвышение

15 ноября 1508 года. Полоцк. Королевская Рада. Торжественное заседание

Прошло две недели. Елизавета полностью оправилась после родов и вернулась к государственным делам. Но она вернулась другой — ещё более уверенной, ещё более властной. Тяжёлые роды и спасение Владимира что-то изменили в ней. Она перестала сомневаться. Она знала, кто она и чего хочет.

В тот день Рада собралась в полном составе. Павел сидел на троне, но все взгляды были устремлены на Королеву. Она стояла перед столом совета, высокая и прямая, в тёмно-пурпурном платье с серебром, с большой короной на голове. Рядом с ней стоял Станислав Глебович — в парадном мундире, спокойный и сосредоточенный.

— Господа члены Рады, — начала Елизавета. — Мы собрались сегодня, чтобы объявить о важных изменениях в управлении Королевством.

Она обвела собравшихся взглядом. Сапега, Зенькович, Острожский, Война, епископы, шляхтичи — все смотрели на неё с ожиданием.

— Вы знаете, что произошло в этом году. Вы знаете о рождении моих младших детей. Вы знаете о попытке Короля... — она сделала паузу, — причинить вред невинному ребёнку. И вы знаете, что я предотвратила это.

По залу прокатился шёпот. Все знали. Об этом говорил весь дворец, весь город.

— Эти события показали мне, что в нашем Королевстве есть слабость, — продолжала Елизавета. — Слабость не в законах. Законы у нас хорошие. Слабость в людях. В тех, кто исполняет законы. В тех, кто стоит у власти.

Она повернулась к Глебовичу.

— Полковник Станислав Сергеевич Глебович служит мне верой и правдой уже много лет. Он защищал меня на стенах Полоцка. Он был моей опорой в трудные времена. Он доказал свою преданность не словом, а делом. И я считаю, что такой человек должен занимать более высокое положение.

Она взяла со стола заранее подготовленный указ.

— С сего дня я, Елизавета I, Королева Священного Белорусского Рима, назначаю Станислава Сергеевича Глебовича Канцлером Всея Державы. Он будет вторым лицом в государстве после меня. Ему будут подчиняться все канцелярии, все приказы, все чиновники. Его слово будет моим словом. Его решения — моими решениями.

Зал ахнул. Такого не ожидал никто. Канцлер Всея Державы — это был новый титул, только что созданный. Он ставил Глебовича выше всех, включая старого канцлера Сапегу.

Сапега, сидевший за столом, побледнел. Но промолчал — он знал, что Елизавета не принимает решений impulsively. Если она делала это, значит, у неё были причины.

— Я понимаю, что это неожиданно, — продолжала Елизавета. — Но я прошу вас доверять мне. Я вела это Королевство через войны и смуты. Я не подвела вас тогда. Не подведу и сейчас.

Она повернулась к Глебовичу.

— Станислав Сергеевич, подойдите.

Он подошёл и опустился на одно колено.

— Принимаете ли вы эту должность? Обязуетесь ли служить Короне верой и правдой до конца своих дней?

— Принимаю, Ваше Величество. И обязуюсь.

— Тогда встаньте, Канцлер.

Он поднялся. Елизавета сняла с шеи золотую цепь с королевской печатью и надела на него.

— Носите это как знак вашей власти. И помните: власть — это не привилегия. Это ответственность. Ответственность перед Богом, перед Королевством, перед народом.

— Я буду помнить, Ваше Величество. Всегда.

Зал молчал. Потом кто-то — кажется, Острожский — начал аплодировать. За ним — другие. Аплодисменты нарастали, заполняя зал. Не все были искренни — многие завидовали, многие боялись, — но никто не осмелился возражать открыто.

Павел сидел на троне, белый как мел. Он не произнёс ни слова. Да его никто и не спрашивал.

---

20 ноября 1508 года. Полоцк. Покои нового Канцлера. Вечер

Глебович переехал в новые покои — просторные, богато обставленные, приличествующие его новому положению. Но он чувствовал себя в них неуютно. Слишком много золота, слишком много бархата. Он привык к простоте — солдатская кость.

Елизавета пришла к нему вечером — одна, без свиты. Она часто делала так, пренебрегая этикетом. Ей было всё равно, что говорят придворные.

— Ты не рад, — сказала она, глядя на его лицо.

— Я... я не знаю. Это слишком большая честь. Я не уверен, что заслуживаю её.

— Заслуживаешь. Ты доказал это.

— Но Канцлер Всея Державы... это выше Сапеги, выше Острожского, выше всех. Люди будут завидовать. Будут интриговать.

— Пусть интригуют. Пусть завидуют. Ты справишься. У тебя есть я.

— Ты всегда говоришь это. «У тебя есть я». Но что будет, если тебя не станет?

Она подошла к нему, положила руки на плечи.

— Если меня не станет — ты будешь тем, кого я подготовила. Ты будешь опорой для Ярослава. Ты будешь защитником для моих детей. Ты не просто фаворит, Станислав. Ты — часть этой семьи. Часть этого Королевства. Я доверяю тебе больше, чем кому-либо. Даже больше, чем себе.

— Почему? Почему ты так веришь в меня?

— Потому что ты ни разу не предал меня. Ни разу не попросил большего, чем я могла дать. Ни разу не попытался использовать меня. Ты просто любил. Честно. Бескорыстно. Такая любовь — редкость. Я ценю её.

Он обнял её — осторожно, нежно, словно она была хрупкой, хотя оба знали, что она сильнее стали.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я всегда буду любить тебя. И я буду служить этому Королевству так, как ты хочешь. Честно. Верно. До конца.

— Я знаю, — она поцеловала его. — Именно поэтому ты здесь.

---

Часть пятая: Новая жизнь Владимира

1 декабря 1508 года. Полоцк. Летняя резиденция. Утро

Прошло больше месяца с тех пор, как Владимир стал Юсуповым. Мальчик быстро адаптировался к новой жизни. Он больше не боялся, не прятался, не плакал по ночам. Он смеялся, играл, бегал по коридорам (насколько позволяли его двухлетние ножки). Он называл Елизавету «мама» — и с каждым днём это слово звучало всё естественнее.

— Я хочу, чтобы его воспитывали вместе с Петром и Евгенией, — сказала Елизавета Глебовичу. — Как братьев и сестру. Никакого разделения. Никаких напоминаний о прошлом.

— Ты хочешь, чтобы он забыл своё происхождение?

— Я хочу, чтобы он знал правду — когда вырастет. Но я хочу, чтобы эта правда не ранила его. Чтобы он понимал: его мать совершила ошибки, но он не отвечает за них. И у него есть семья, которая его любит.

— Ты мудрая женщина.

— Я просто мать. Мать, которая хочет защитить своих детей. Всех.

В тот день Елизавета впервые взяла Владимира на прогулку в сад — одну, без кормилиц. Мальчик держал её за руку и смотрел на мир широко открытыми глазами.

— Смотри, — сказала она, указывая на Двину, блестевшую в лучах зимнего солнца. — Это река. Наша река.

— Река, — повторил Владимир.

— Да. А там, вдали, леса. Это наша земля. Ты вырастешь и будешь её защищать.

— Защищать, — он кивнул серьёзно, хотя вряд ли понимал значение этого слова.

— Ты будешь хорошим человеком, Владимир. Я обещаю тебе это. Я воспитаю тебя так, что ты будешь гордиться собой. И я буду гордиться тобой.

— Мама гордиться, — сказал он и улыбнулся.

У Елизаветы сжалось сердце. Она вспомнила другого мальчика — Ярослава, которого она так же держала за руку много лет назад в далёкой Морее. Теперь он взрослый мужчина, наследник престола. А этот малыш — сын её врага — теперь стал её сыном.

«Жизнь странная штука, — подумала она. — Никогда не знаешь, куда она повернёт».

---

25 декабря 1508 года. Полоцк. Королевский замок. Рождество

Рождество в тот год было особенным. Впервые за долгое время двор праздновал без напряжения, без скандалов, без тайных интриг. Анна была далеко, её сын — под защитой Королевы, и всем казалось, что мир наконец-то наступил.

Пир был пышным, но не таким грандиозным, как в предыдущие годы — Елизавета распорядилась сократить расходы, направив сэкономленные средства на строительство Елизаветопавловского дворца и Собора Святых Елизаветы и Павла. Тем не менее, столы ломились от яств, вино лилось рекой, и гости веселились от души.

Елизавета сидела во главе стола. Рядом с ней — Глебович в своей новой цепи канцлера. Напротив — Павел, молчаливый и отстранённый. Дети — все, кто смог приехать, — сидели за отдельным столом. Ярослав с женой Марией. Михаил. Елена с Яном Сапегой (её живот был уже очень большим — роды ожидались в феврале). Екатерина и Ольга. И кормилицы с младшими: Софией, Владимиром, Петром и Евгенией.

— За Королевство! — поднял кубок Острожский.

— За Королеву! — подхватил Сапега.

— За детей! — добавил Глебович.

Все пили. Все улыбались. Даже Павел изобразил подобие улыбки.

Но настоящий момент случился позже, когда пир подходил к концу. Елизавета встала и попросила тишины.

— Я хочу сказать несколько слов, — произнесла она. — Этот год был трудным. Очень трудным. Но мы прошли через него. Мы стали сильнее. Мы стали мудрее. Мы стали... семьёй.

Она обвела зал взглядом.

— Я хочу поднять этот кубок за моих детей. За всех моих детей. За тех, кто родился в этом году — Петра и Евгению. За тех, кто присоединился к нашей семье — Владимира. За тех, кто уже взрослые и идут своим путём — Ярослава, Михаила, Елену, Екатерину, Ольгу. За тех, кто ещё не родился, но уже любим — за ребёнка Елены.

Она подняла кубок выше.

— Я — мать. И я счастлива. Счастлива, потому что у меня есть вы. Все вы. И я обещаю вам: пока я жива, эта семья будет единой. Никакие раздоры, никакие интриги, никакие враги не разорвут нас. Потому что мы — Священный Белорусский Рим. И мы сильны, когда мы вместе.

— Слава Королеве! — закричал кто-то.

— Слава! Слава!

Зал взорвался аплодисментами и криками. Елизавета стояла, прямая и гордая, и смотрела на своих детей. Ярослав улыбался. Михаил поднял кубок в ответном жесте. Елена прижимала руку к животу, и на её лице сияла улыбка. Екатерина и Ольга переглядывались с гордостью. Даже маленький Владимир, сидевший на руках у кормилицы, хлопал в ладоши, не понимая, что происходит, но чувствуя общую радость.

Павел молчал. Он сидел в стороне, чужой на этом празднике жизни. И думал о том, что он потерял.

---

Часть шестая: Год 1509

1 января 1509 года. Полоцк. Софийский собор. Новогодний молебен

Новый год начался с молебна в Софийском соборе. Архиепископ Иона, уже совсем древний и немощный, с трудом стоял у алтаря, но его голос, слабый и дребезжащий, всё ещё возносил молитвы к небу.

Королевская семья стояла на своих местах. Елизавета — с Глебовичем рядом. Павел — отдельно. Дети — по старшинству. Младшие — на руках у кормилиц.

Молились о мире. О благоденствии. О здравии Короля и Королевы. О будущем Королевства.

Елизавета молилась о другом. Она молилась о своих детях. О том, чтобы Ярослав стал мудрым правителем. О том, чтобы Михаил нашёл свой путь. О том, чтобы Елена благополучно родила. О том, чтобы Екатерина и Ольга были счастливы. О том, чтобы маленькие София, Владимир, Пётр и Евгения выросли здоровыми и сильными.

И ещё она молилась о Павле. Не о муже — о человеке. О том, чтобы он нашёл покой. О том, чтобы его душа исцелилась от ран, которые он сам себе нанёс.

«Господи, — шептала она, — дай ему мир. Дай ему прощение. Дай ему силы жить дальше».

Она не любила его больше. Но она больше не ненавидела его. Он был частью её прошлого — важной частью, — но прошлое ушло. Теперь было настоящее. И будущее.

---

15 февраля 1509 года. Полоцк. Дом Сапег. Роды Елены

Елена Павловна Сапега родила сына.

Роды были лёгкими — гораздо легче, чем у её матери. К утру 15 февраля она уже держала на руках здорового, крикливого мальчика с тёмными волосиками и серыми глазами — в отца, Яна Сапегу.

— Как назовём? — спросил счастливый Ян, склоняясь над женой.

— Константин, — сказала Елена. — В честь деда. Константина Палеолога.

— Константин Янович Сапега, — произнёс Ян, пробуя имя на вкус. — Красиво.

— Он будет великим человеком, — прошептала Елена. — Я чувствую.

Елизавета приехала через час после родов. Она вошла в комнату дочери, увидела внука — и расплакалась. Она, Королева, которая не плакала даже во время осады, плакала над колыбелью своего первого внука.

— Матушка, ты плачешь? — удивилась Елена.

— Это слёзы радости, — ответила Елизавета, вытирая глаза. — Я стала бабушкой. У меня есть внук. Константин.

— Тебе не нравится имя?

— Мне очень нравится. Это имя моего отца. Ты сделала мне лучший подарок.

Она склонилась над колыбелью.

— Здравствуй, Константин. Я твоя бабушка. Я — Королева. Но для тебя я просто бабушка. И я буду любить тебя больше всех на свете.

Младенец спал, не подозревая, какие великие события ждут его впереди.

---

1 марта 1509 года. Полоцк. Королевская Рада. Весеннее заседание

Весна 1509 года началась с важных государственных дел. Елизавета, полностью вернувшаяся к управлению, провела заседание Рады, на котором обсуждались планы на год.

— Первое, — говорила она, зачитывая повестку, — строительство Елизаветопавловского дворца. Архитектор докладывает, что фундамент завершён, начинается возведение стен. Нужны дополнительные средства.

— Казна пуста, — заметил Зенькович. — Налоги уже повышены до предела.

— Значит, нужно искать другие источники. Торговля с Москвой растёт. Пошлины с неё должны быть увеличены.

— Москва будет недовольна.

— Москва переживёт. Василий Иоаннович — прагматик. Он не пойдёт на разрыв из-за пошлин.

Обсуждение было долгим, но продуктивным. Приняли решение о повышении торговых пошлин на транзитные товары на три процента. Также договорились о начале строительства нового участка дороги от Полоцка до Витебска — это должно было улучшить сообщение между столицей и вотчиной наследника.

— Следующий вопрос, — продолжала Елизавета. — Коронная гвардия. Острожский, доложите о состоянии.

Гетман встал.

— Ваше Величество. Коронная гвардия насчитывает две тысячи двести человек. Из них тысяча — в Полоцке, триста — в Витебске, триста — в Могилёве, остальные — в гарнизонах. Все обучены, вооружены, регулярно получают жалованье. Дисциплина высокая. Готовы к войне, если потребуется.

— Отлично. Но я надеюсь, что не потребуется. Есть ли угрозы?

— Литва молчит. После разгрома Глинского они зализывают раны. Но разведка доносит: Сигизмунд, новый великий князь, собирает силы. Возможно, через год-два они попытаются снова.

— Будем готовы. Усилить разведку. Отправить людей в Вильно. Я хочу знать о каждом их шаге.

— Будет исполнено.

Заседание затянулось до вечера. Когда все разошлись, Елизавета осталась в зале одна. Она сидела в своём кресле, глядя на карту Королевства, висевшую на стене. Белая Русь — от Полоцка до Могилёва, от Витебска до границ с Литвой. Маленькое государство, зажатое между великими державами. Но живое. Растущее. Сильное.

«Мы выстоим, — думала она. — Мы всегда выстаивали. И сейчас выстоим».

---

10 апреля 1509 года. Полоцк. Летняя резиденция. Сад

Весна расцвела во всей красе. Сад летней резиденции утопал в зелени и цветах. Яблони стояли в белой пене, вишни — в розовой. Пахло сиренью и мёдом.

Елизавета гуляла по саду с Владимиром. Мальчику было уже два с половиной года, он бойко бегал по дорожкам, собирал цветы, бросал камешки в Двину.

— Мама, смотри! — кричал он. — Рыбка! Там рыбка!

— Вижу, — улыбалась она.

— Я поймаю рыбку!

— Не сегодня. Сегодня мы просто гуляем.

— А завтра?

— Завтра — посмотрим.

— Завтра — посмотрим, — повторил он важно.

Они дошли до скамейки под старой липой. Елизавета села, Владимир устроился рядом. Он прижался к ней и затих — устал от беготни.

— Мама, — сказал он вдруг.

— Что?

— Я тебя люблю.

Она замерла. Потом обняла его.

— И я тебя люблю, сынок. Очень люблю.

— Больше всех?

— Больше всех, — она поцеловала его в макушку.

И в этот момент она поняла: он действительно стал её сыном. Не по крови — по сердцу. Она спасла его от смерти, но и он спас её — от пустоты, от горечи, от ненависти. Он стал для неё символом того, что любовь всегда побеждает.

---

20 июня 1509 года. Полоцк. Строительная площадка Елизаветопавловского дворца

Строительство шло полным ходом. Стены дворца уже поднимались над землёй — пока на высоту первого этажа, но очертания будущего величественного здания уже угадывались. Каменщики работали от зари до зари. Архитектор-итальянец метался между участками, размахивая чертежами и ругаясь на всех языках сразу — по-итальянски, по-немецки, по-польски и на ломаном русском.

Елизавета и Глебович прибыли на площадку с инспекцией. Королева, одетая в простое платье (насколько «простым» могло быть платье Королевы), обошла фундамент, осмотрела кладку, поговорила с архитектором.

— Когда закончим первый этаж? — спросила она.

— К концу лета, если не будет задержек с камнем.

— Камень идёт из-под Витебска. Ярослав обещал, что поставки будут регулярными.

— Пока идут. Но дороги размыло дождями. Обозы задерживаются.

— Почините дороги. Наймите людей. Я не жалею средств на этот дворец.

— Будет сделано, Ваше Величество.

Потом она подошла к месту, где заложили фундамент будущего тронного зала. Здесь, в основании стены, был замурован тот самый камень с надписью. Она провела рукой по кладке.

— Здесь, — сказала она тихо. — Здесь наши потомки будут короноваться. Здесь будут принимать послов. Здесь будут решаться судьбы Королевства.

— Ты смотришь далеко вперёд, — заметил Глебович.

— Я всегда смотрю далеко вперёд. Это моя работа.

---

15 июля 1509 года. Полоцк. Королевский замок. Праздник в честь близнецов

Близнецам исполнилось девять месяцев. По традиции, Елизавета устроила небольшой семейный праздник. Собрались все, кто мог: Ярослав, Михаил, Елена с маленьким Константином, Екатерина, Ольга, Сапега, Глебович, даже Павел — впервые за долгое время приглашённый на семейное мероприятие.

Дети играли на ковре в центре зала. Пётр уже пытался ползать, Евгения пока только сидела и смотрела на мир огромными глазами. София, которой было почти два года, важно ходила вокруг них, как старшая сестра. Владимир, которому было уже два с половиной, пытался учить Петра ползать, показывая ему, как это делается.

— Нет, не так! — кричал Владимир. — Вот так! Смотри!

И он полз по ковру, а Пётр смотрел на него с недоумением. Взрослые смеялись.

— Он прирождённый учитель, — заметила Елена.

— Он прирождённый старший брат, — поправила Елизавета. — Посмотри, как он заботится о них.

— Он хороший мальчик, — согласился Ярослав. — Я рад, что ты спасла его.

— Я тоже рада.

Павел сидел в углу, наблюдая за этой сценой. Владимир, его сын, называл другую женщину мамой. Играл с её детьми. Был частью её семьи. А он, Павел, был чужим на этом празднике.

«Я сам это сделал, — думал он. — Сам разрушил свою семью. Сам потерял жену. Сам едва не убил сына. Некого винить, кроме себя».

Он встал и тихо вышел из зала. Никто не заметил его ухода.

---

1 сентября 1509 года. Полоцк. Софийский собор. Крещение Константина

Крещение первого внука Королевы было торжественным. Архиепископ Иона, совсем уже слабый, с трудом совершил таинство, но отказался уступить это право кому-либо другому. «Я крестил Королеву, — сказал он. — Я окрещу и её внука».

Мальчика нарекли Константином Яновичем Сапегой. Крёстными стали Ярослав Павлович (наследник) и Елизавета (Королева-бабушка).

После церемонии был пир. Не такой пышный, как коронационные, но тёплый, семейный. Елизавета подняла кубок.

— За моего внука. За продолжение рода. За будущее Священного Белорусского Рима.

— За Константина! — подхватили гости.

Маленький Константин спал на руках у кормилицы, не подозревая, что в его честь поднимают кубки и произносят речи. Но Елизавета смотрела на него — и видела будущее. Будущее, ради которого она жила, боролась, страдала и побеждала.

---

31 декабря 1509 года. Полоцк. Летняя резиденция. Покои Королевы. Канун Нового года

Год подходил к концу. Елизавета сидела у окна, глядя на заснеженный сад. В камине потрескивали дрова. Рядом, в кресле, сидел Глебович, читая какую-то книгу. Дети уже спали — все, от мала до велика.

— О чём ты думаешь? — спросил он, откладывая книгу.

— О том, какой это был год. Трудный. Счастливый. Странный.

— Странный?

— Да. Я чуть не умерла при родах. Но родила двоих. Я спасла ребёнка, которого хотел убить мой муж. И полюбила его как своего. Я повысила тебя. Ты стал Канцлером. Моя дочь родила сына. Мои близнецы растут. Владимир называет меня мамой. Я... я счастлива, Станислав. По-настоящему счастлива.

— Это хорошо, — он взял её за руку. — Ты заслуживаешь счастья.

— Мы заслуживаем. Все мы. И я хочу, чтобы следующий год был таким же. Мирным. Спокойным. Без войн, без интриг, без предательств.

— Это вряд ли, — улыбнулся он. — Ты — Королева. Войны и интриги — твоя работа.

— Я знаю. Но помечтать-то можно?

— Можно. Мечтай.

Она помолчала, глядя в окно. За стеклом падал снег — крупные хлопья, медленно опускающиеся на землю.

— Знаешь, что я поняла за этот год? — спросила она.

— Что?

— Что семья — это не кровь. Семья — это любовь. Владимир — не мой сын по крови. Но я люблю его так же, как Петра и Евгению. И он любит меня. А Павел... он мой муж, отец моих старших детей. Но он мне чужой. Семья — это те, кто рядом. Кто не предаёт. Кто любит.

— Ты права, — он поцеловал её руку. — Семья — это любовь.

Они сидели вдвоём у камина, и в доме было тихо. Дети спали. Снег падал. Год заканчивался.

И где-то вдалеке, в замке, одинокий Король сидел в своих покоях и смотрел в темноту.

Глава 7: Конец и Начало.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7018-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1510-е, в месяце январе, свершилось великое горе в земле Белорусской. Ибо Король Павел I Святой, основатель державы, муж многих скорбей и немногих радостей, был поражён чёрной оспой и отошёл ко Господу. И плакала земля Белая о первом своём Короле. Королева же Елизавета, хотя и не любила его более как мужа, скорбела о нём как об отце детей своих и как о человеке, с коим прошла она долгий путь. И погребён был Павел в Соборе Святых Елизаветы и Павла, им заложенном. А на престол взошёл сын его Ярослав Павлович, коронованный как Ярослав I Охотник, и стал он править мудро и милосердно, продолжая дело матери своей. И так завершилась одна эпоха, и началась другая.

---

Часть первая: Болезнь

10 января 1510 года. Полоцк. Королевский замок. Покои Короля. Утро

В то утро Павел проснулся с тяжёлой головой и ломотой во всём теле. Сначала он решил, что это обычная простуда — зима стояла лютая, в замке гуляли сквозняки, а он, погружённый в свои невесёлые мысли, часто забывал тепло одеваться. Он попытался встать, но голова закружилась, и он рухнул обратно на подушки.

— Ваше Величество! — камердинер, вошедший с подносом для утреннего омовения, увидел бледное лицо Короля и капли пота на лбу. — Вам дурно?

— Пошли за лекарем, — прохрипел Павел. — Быстро.

Лекарь, тот самый пожилой немец, что принимал роды у Елизаветы, явился через полчаса. Он осмотрел Короля — пощупал пульс, заглянул в глаза, ощупал лимфатические узлы на шее. Лицо его становилось всё мрачнее.

— Что со мной? — спросил Павел.

— Ваше Величество, я должен быть честен. У вас все признаки чёрной оспы.

— Оспы? — Павел попытался приподняться. — Это смертельно?

— Не всегда. Но болезнь тяжёлая. Вам нужен полный покой. Я пропишу травы, обильное питьё. И... молитесь.

Павел откинулся на подушки. Оспа. Чёрная оспа. Он знал, что это значит: многие умирали. Выживали единицы — и те часто оставались обезображенными, с изрытым оспинами лицом.

«Вот и всё, — подумал он. — Вот и конец».

Странно, но он не чувствовал страха. Только усталость. Бесконечную усталость от жизни, которая давно перестала приносить радость.

— Сообщите Королеве, — сказал он тихо. — И позовите священника. Я хочу исповедаться.

---

Тот же день. 10 января 1510 года. Летняя резиденция. Покои Королевы. Полдень

Елизавета узнала новость, когда кормила завтраком близнецов. Пётр и Евгения, которым было уже пятнадцать месяцев, сидели в своих высоких стульчиках и с аппетитом уплетали кашу. София, почти трёхлетняя, играла на ковре с деревянной лошадкой. Владимир, которому шёл четвёртый год, старательно выводил буквы на восковой табличке — Елизавета сама учила его грамоте.

Камеристка вошла и тихо доложила: «Ваше Величество, гонец из замка. Король болен. Лекарь говорит — оспа».

Елизавета замерла. Ложка с кашей повисла в воздухе.

— Оспа? — переспросила она.

— Да, Ваше Величество. Чёрная оспа. Король потерял сознание. Лекарь говорит... положение серьёзное.

Елизавета медленно опустила ложку. Сердце её сжалось — не любовью, нет, но чем-то похожим на тревогу. Павел был отцом её старших детей. Павел был человеком, с которым она прожила почти тридцать лет. Да, она больше не любила его. Да, он предал её. Но он был частью её жизни. И теперь эта часть могла исчезнуть.

— Я еду в замок, — сказала она, поднимаясь. — Позовите Глебовича. И приготовьте карету.

— Но, Ваше Величество! Оспа заразна! Это опасно!

— Я знаю. Я не боюсь оспы — я переболела ею в детстве. Но детей я с собой не возьму. Станислав пусть останется с ними. Я поеду одна.

---

Тот же день. 10 января 1510 года. Королевский замок. Покои Короля. После полудня

Елизавета вошла в покои мужа, не обращая внимания на протесты лекаря. Павел лежал на кровати, бледный, с испариной на лбу. Глаза его были закрыты. Он тяжело дышал.

Она села рядом с кроватью, взяла его за руку. Рука была горячей — жар уже поднимался.

— Павел, — тихо позвала она. — Павел, ты слышишь меня?

Он открыл глаза. Узнал её. Слабая улыбка тронула его губы.

— Ты пришла, — прошептал он. — Не ожидал.

— Я не могла не прийти.

— Я думал... ты ненавидишь меня.

— Я не ненавижу тебя. Я давно не ненавижу. Ты — отец моих детей. Ты — человек, с которым я строила это Королевство. Я не могу ненавидеть тебя.

— Но ты не любишь.

— Нет, — честно ответила она. — Не люблю. Но я уважаю тебя. И я не хочу, чтобы ты умирал.

— Спасибо за честность, — он снова закрыл глаза. — Ты всегда была честной. Даже когда я этого не заслуживал.

— Ты заслуживал. Ты просто забыл об этом.

Он помолчал, собираясь с силами.

— Если я умру... позаботься о Владимире. Я знаю, ты уже заботишься. Но я хочу, чтобы ты знала: я благодарен тебе. За то, что спасла его. За то, что стала ему матерью.

— Ты не умрёшь.

— Умру. Я чувствую. Оспа... она забирает многих. Но я не боюсь. Я устал, Елизавета. Очень устал.

Она сжала его руку.

— Отдыхай. Я побуду здесь.

— Останься, — прошептал он. — Пожалуйста.

— Я останусь.

---

12 января 1510 года. Королевский замок. Покои Короля. Вечер

Два дня Елизавета почти не отходила от постели больного. Она меняла компрессы на его лбу, поила его травяными настоями, держала за руку, когда он метался в бреду. Лекарь удивлялся: Королева, казалось, не боялась заразы. Но она знала, что не заболеет — в детстве, в Морее, она переболела оспой в лёгкой форме, и теперь у неё был иммунитет.

Павлу становилось всё хуже. Оспины покрыли всё его тело, лицо, даже глаза. Жар не спадал. Он то приходил в себя, то снова проваливался в беспамятство.

В один из моментов просветления он попросил позвать священника. Пришёл отец Герасим — тот самый, что крестил его шесть лет назад.

— Я хочу исповедаться, — сказал Павел. — И причаститься.

Отец Герасим совершил таинство. Павел исповедовался долго — шёпотом, прерываясь на кашель. Он каялся во всём: в измене жене, в гордыне, в том, что едва не убил собственного сына, в том, что позволил Анне Орловой манипулировать собой.

— Отпускаю тебе грехи твои, — сказал отец Герасим, осеняя его крёстным знамением. — Иди с миром, сын мой.

— С миром, — повторил Павел. — Впервые за много лет.

---

15 января 1510 года. Королевский замок. Покои Короля. Раннее утро

Он умер на рассвете.

Елизавета была рядом. Она держала его за руку, когда дыхание его стало прерывистым, а потом остановилось совсем. Глаза Павла закрылись. Лицо, изуродованное оспой, разгладилось, и на мгновение она увидела в нём того молодого человека, за которого когда-то вышла замуж. Того, кто обещал ей корону. Того, кто стоял с ней на стенах Полоцка.

— Прощай, Павел, — прошептала она. — Прощай.

Она закрыла ему глаза. Потом встала, расправила плечи и вышла в коридор, где уже собрались придворные.

— Король Павел I Святой скончался, — сказала она громко. — Да упокоит Господь его душу.

По коридору пронёсся вздох — многоголосый, скорбный. Кто-то заплакал. Кто-то начал креститься. Глебович, стоявший в стороне, опустил голову.

— Канцлер, — обратилась к нему Елизавета, — объявите траур. Отправьте гонцов во все города. Король умер. Да здравствует Король.

— Кто... кто теперь Король? — спросил кто-то.

— Ярослав Павлович, — ответила Елизавета. — Мой старший сын. Законный наследник. Отправьте за ним немедленно.

---

16 января 1510 года. Полоцк. Софийский собор. Заупокойная служба

Тело Павла выставили для прощания в Софийском соборе. Гроб был закрытым — оспа обезобразила лицо, и Елизавета распорядилась не открывать его. Но люди всё равно шли. Тысячи людей. Они стояли в очереди, чтобы поклониться праху первого Короля.

Елизавета стояла у гроба — прямая, в чёрном платье, с лицом, закрытым вуалью. Рядом с ней — её дети. Ярослав, прибывший из Витебска за рекордные два дня. Михаил, прискакавший из Могилёва. Елена с мужем и маленьким Константином на руках. Екатерина, Ольга. Даже младшие — София, Пётр и Евгения, — были здесь, хотя и не понимали, что происходит. Владимир стоял рядом с Елизаветой, держа её за руку. Ему было три с половиной года, и он не понимал, почему все плачут. Но он чувствовал, что происходит что-то важное.

Архиепископ Иона, которого принесли в кресле (он уже совсем не мог ходить), служил панихиду. Его голос, слабый, как шелест листьев, возносил молитвы о упокоении души раба Божия Павла.

«Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего...»

Елизавета плакала — тихо, почти незаметно. Слёзы текли под вуалью, но лицо оставалось спокойным. Она плакала не о муже. Она плакала о человеке, которого когда-то знала. О том Юстиниане, который стоял на помосте на рыночной площади и обещал народу свободу. О том Павле, который надел корону и поклялся служить этой земле. Он был хорошим Королём — не идеальным, но хорошим. И он заслуживал этих слёз.

---

20 января 1510 года. Полоцк. Собор Святых Елизаветы и Павла. Погребение

Собор был почти достроен. Купола уже сияли золотом, стены были возведены, и хотя внутренняя отделка ещё продолжалась, крипта — усыпальница, предназначенная для Королей, — была готова.

Здесь, в подземном зале, среди каменных сводов, был установлен саркофаг. Массивный, из белого мрамора, с надписью: «Павел I Святой. Король Священного Белорусского Рима. 1465–1510. Основатель».

Гроб опустили в саркофаг. Архиепископ прочитал последнюю молитву. Крышку закрыли.

Елизавета стояла у саркофага. Она положила руку на холодный мрамор.

— Ты хотел лежать в этой земле, — тихо сказала она. — Ты говорил: «Земля — единственное, что вечно». Вот ты и в земле. Спи спокойно. Твоё Королевство будет жить. Я позабочусь об этом.

Она повернулась и вышла из крипты. За ней последовали дети, придворные, священники. Двери усыпальницы закрылись.

Павел I Святой упокоился навеки.

---

Часть вторая: Новый Король

25 января 1510 года. Полоцк. Летняя резиденция. Покои Елизаветы. День

Ярослав пришёл к матери через пять дней после похорон. Он был бледен, под глазами залегли тени — смерть отца потрясла его, хотя они никогда не были особенно близки. Но он был наследником, и теперь на его плечи ложилась тяжесть короны.

— Матушка, я хочу поговорить о будущем, — сказал он, садясь в кресло.

— Говори.

— Я должен короноваться. Чем скорее, тем лучше. Литва не дремлет. Они узнают о смерти отца и могут попытаться воспользоваться моментом.

— Ты прав. Коронация должна состояться как можно скорее. Я уже говорила с архиепископом. Он предлагает 2 февраля, Сретение. Это хороший день.

— Я согласен. Но есть ещё кое-что.

— Что?

— Ты. Ты — Королева. Но теперь ты — вдовствующая Королева. По закону, власть полностью переходит ко мне.

Елизавета спокойно посмотрела на сына.

— Ты хочешь, чтобы я отошла от дел?

— Нет! — Ярослав даже вскочил. — Нет, матушка. Совсем наоборот. Я хочу, чтобы ты осталась. Я хочу, чтобы ты была рядом. Я молод — мне двадцать девять, но я никогда не правил самостоятельно. Ты правила последние годы. Ты знаешь всё. Я прошу тебя: останься со мной. Помогай мне. Советуй.

Елизавета улыбнулась.

— Я надеялась, что ты это скажешь. Я не готова уходить на покой. Мне всего сорок четыре года. Я ещё могу быть полезной.

— Тогда решено. Ты остаёшься Королевой-матерью. С правом голоса в Раде. С правом вето на мои указы, если они противоречат законам Королевства. И с собственной казной — ты заслужила это.

— Собственная казна? Это неслыханно.

— Ты неслыханная женщина. И ты заслуживаешь всего, что я могу дать.

Елизавета встала и обняла сына.

— Ты будешь великим Королём, Ярослав. Я знаю это. Ты — моя кровь. Кровь Палеологов и этой земли.

— Я постараюсь оправдать твои надежды.

---

2 февраля 1510 года. Полоцк. Софийский собор. Коронация Ярослава I Охотника

Сретение. Праздник встречи. И встреча нового Короля с его народом.

Софийский собор был заполнен до отказа. Вся знать Королевства собралась здесь. Послы иностранных держав — Москвы, Крыма, Молдавии, Тевтонского ордена — стояли на почётных местах. Королевская семья — в полном составе.

Ярослав Павлович стоял перед алтарём. Высокий, черноволосый, с гордым лицом и спокойными глазами. Он был похож на мать — та же осанка, та же внутренняя сила.

Архиепископ Иона совершал чин коронации. Голос его, слабый, но всё ещё торжественный, возносил молитвы.

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Венчается раб Божий Ярослав Павлович на Королевство Белорусское...

Корона — та самая, которой венчали Павла шесть лет назад, — опустилась на голову нового Короля. Только теперь, по его просьбе, на внутренней стороне была добавлена новая гравировка: «Ярослав I, наречённый Охотник».

— Почему Охотник? — спросил архиепископ, когда Ярослав объявил своё тронное имя.

— Потому что я охотился за мудростью, — ответил Ярослав. — И потому что я буду охотиться за врагами моего Королевства. Но никогда — за невинными.

Зал взорвался аплодисментами.

— Да здравствует Король Ярослав I Охотник! — кричали придворные.

— Слава! Слава! Слава!

После коронации был пир. Скромный — траур по Павлу ещё не закончился, и Ярослав не хотел оскорблять память отца излишней роскошью. Но всё же это был пир. Пир в честь нового начала.

---

3 февраля 1510 года. Полоцк. Королевская Рада. Первое заседание при новом Короле

Ярослав открыл заседание неожиданным заявлением.

— Я хочу, чтобы все знали: моя мать, Королева Елизавета I Святая, остаётся у власти. Она будет Королевой-матерью с правом голоса в Раде, с правом вето на мои указы, с собственной казной. Её слово будет иметь тот же вес, что и моё. Я молод. Мне нужен её опыт. Её мудрость. И я не стыжусь признать это.

По залу прокатился одобрительный гул. Большинство членов Рады знали и уважали Елизавету. Некоторые даже считали, что она управляет Королевством лучше, чем покойный Павел.

— Второе, — продолжал Ярослав. — Я хочу, чтобы мои братья и сёстры жили на равных с наследниками престола. Все они — дети моей матери, и все они заслуживают равного уважения и равных прав. Я говорю не о правах на престол — престол наследуется по закону. Но о правах на достойную жизнь.

Он взял со стола заранее подготовленный указ и зачитал:

— «Я, Ярослав I, Король Священного Белорусского Рима, постановляю: все дети Королевы Елизаветы I Святой, рождённые ею как от Короля Павла, так и от Канцлера Глебовича, а также приёмный сын её Владимир Юсупов, отныне и вовеки равны в правах на королевское содержание, на титулы и на уважение. Никто не будет унижен своим происхождением. Все они — Принцы и Принцессы Священного Белорусского Рима».

Это был революционный указ. Он стирал разницу между детьми Елизаветы, уравнивая их всех — и законных наследников Павла, и младших детей от Глебовича, и даже приёмного Владимира, сына изменницы Анны Орловой.

— Это щедро, — заметил Сапега. — Очень щедро.

— Это справедливо, — ответил Ярослав. — Я вырос с этими детьми. Я знаю их. Они — моя семья. И я не позволю, чтобы их унижали.

Елизавета, сидевшая рядом с сыном, молчала. Но в её глазах стояли слёзы гордости.

---

10 февраля 1510 года. Полоцк. Летняя резиденция. Покои Елизаветы. Вечер

После заседания Елизавета сидела в своих покоях с Глебовичем. Она была задумчива.

— Ты гордишься им, — сказал Глебович. — Я вижу.

— Да. Очень. Он превзошёл мои ожидания.

— Он сделал то, чего ты всегда хотела. Уравнял всех твоих детей.

— Да. Но не только это. Он понял главное: сила Королевства — в единстве. Не в разделении на «законных» и «незаконных». Не в распрях между наследниками. А в том, чтобы все чувствовали себя частью семьи.

— Ты научила его этому.

— Я пыталась. Но он научился сам. Он — хороший сын. И будет хорошим Королём.

Глебович взял её за руку.

— А ты? Как ты себя чувствуешь теперь? Когда всё изменилось?

— Я... я чувствую облегчение, — она помолчала. — Павел умер. Это печально, но это правда. И с ним умерло прошлое. Все наши распри, все обиды, вся боль — всё ушло. Теперь я могу смотреть в будущее. Наше будущее. Будущее наших детей.

— И наше с тобой.

— И наше с тобой, — она улыбнулась. — Ты — Канцлер. Я — Королева-мать. Наш сын — Король. Наши дочери — принцессы. Чего ещё желать?

— Ничего. Просто жить.

— Да. Просто жить.

---

Часть третья: Новые порядки

27 февраля 1510 года. Полоцк. Королевский замок. Покои Королевы Марии

Мария Владимировна, жена Ярослава, была тихой и скромной женщиной. Она не вмешивалась в политику, не искала власти, не плела интриг. Она просто была хорошей женой. И теперь она была беременна.

Елизавета пришла к ней сама — теперь, когда Павел умер, она могла больше времени уделять семье.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила она, садясь рядом с невесткой.

— Да, матушка. Лекарь говорит, всё в порядке. Срок — четыре месяца. Я забеременела в начале октября.

— Октябрь — хороший месяц. Ярослав тоже родился в октябре, — Елизавета улыбнулась. — Ты знаешь, кто будет?

— Лекарь пока не может сказать. Но я чувствую — девочка.

— Девочка? Ты уверена?

— Сердце подсказывает. Я знаю, все хотят мальчика. Наследника. Но я... я хочу дочку. Маленькую принцессу.

— Мальчик или девочка — не важно, — сказала Елизавета. — Важно, чтобы ребёнок был здоров. И чтобы ты была здорова. Ярослав говорил с тобой об именах?

— Да. Если мальчик — Пётр Ярославич, в честь твоего младшего сына. Если девочка — Екатерина Ярославна, в честь одной из сестёр Ярослава.

— Хорошие имена. Очень хорошие.

Елизавета положила руку на живот невестки.

— Знаешь, я завидую тебе. Ты начинаешь свой путь матери. У тебя всё впереди. А я... я уже бабушка.

— Ты — самая молодая бабушка, которую я знаю, — улыбнулась Мария.

— Спасибо. Но всё равно — время летит. Кажется, только вчера я сама рожала Ярослава. А теперь он — Король и скоро станет отцом.

— Ты гордишься им?

— Очень.

---

1 марта 1510 года. Полоцк. Королевская Рада. Обсуждение бюджета

Ярослав сдержал слово: Елизавета получила собственную казну. Теперь на заседании Рады обсуждался вопрос о её содержании.

— Предлагаю выделить Королеве-матери пятнадцать тысяч рублей серебром ежегодно, — сказал казначей Зенькович. — Это соответствует её статусу.

— Двадцать тысяч, — поправил Ярослав. — Она Королева. Она основала это Королевство. Она заслуживает большего.

— Двадцать тысяч — это значительная сумма, Ваше Величество, — осторожно заметил Зенькович. — Это почти десятая часть бюджета.

— Я знаю. И я настаиваю. Кроме того, я хочу, чтобы в распоряжение Королевы-матери были переданы земли в окрестностях Полоцка — для строительства её личной резиденции, если она пожелает.

— У меня есть резиденция, — заметила Елизавета. — Летний дворец.

— Это наша резиденция. А я хочу, чтобы у тебя была своя. Где ты будешь полновластной хозяйкой.

Елизавета покачала головой.

— Ты слишком щедр, Ярослав.

— Я справедлив, матушка. Ты отдала этому Королевству всё. Теперь Королевство должно отдать тебе.

Рада проголосовала. Двадцать тысяч рублей и земли были утверждены. Елизавета стала одной из богатейших женщин Восточной Европы.

---

15 марта 1510 года. Полоцк. Летняя резиденция. Семейный обед

Весна вступала в свои права. Снег таял, на деревьях набухали почки. В летней резиденции собралась вся семья — большая, пёстрая, шумная.

Ярослав с Марией. Михаил, приехавший на неделю из Могилёва. Елена с Яном Сапегой и маленьким Константином, который уже пытался ходить. Екатерина и Ольга. Елизавета с Глебовичем. И младшие: София, Владимир, Пётр и Евгения.

За столом было тесно и весело. Дети шумели, взрослые смеялись. Ярослав, обычно серьёзный, здесь, в кругу семьи, становился другим — более расслабленным, более тёплым.

— Я хочу кое-что объявить, — сказал он, когда подали десерт. — У Марии и меня будет ребёнок.

— Мы уже знаем! — хором ответили сёстры. — Ты говорил!

— Знаете. Но я хочу сказать ещё кое-что. Я хочу, чтобы мои сёстры — Екатерина и Ольга — начали думать о замужестве. Вам уже двадцать два и девятнадцать лет. Пора.

Екатерина покраснела. Ольга фыркнула.

— Я не хочу замуж, — заявила Ольга. — Мне и так хорошо.

— Замуж — это не только «хорошо», — улыбнулась Елизавета. — Это союз. Политический и личный. Вы — принцессы. Ваши браки могут укрепить Королевство.

— Я понимаю, матушка, — сказала Екатерина. — И я не против замужества. Но я хочу сама выбрать мужа.

— Выбирай, — кивнул Ярослав. — Я не буду принуждать вас. Но при одном условии: ваш избранник должен быть достоин вас. И он должен быть полезен Королевству.

— Это справедливо, — согласилась Екатерина.

— А я всё равно не хочу! — повторила Ольга.

Все рассмеялись. Даже маленькая София, хотя и не понимала, над чем смеются.

---

1 мая 1510 года. Полоцк. Праздник весны. Народные гуляния

Первый праздник весны при новом Короле. Ярослав, в отличие от отца, не сидел в замке, а вышел к народу. Он ходил по ярмарке, пробовал медовуху, разговаривал с купцами и крестьянами. Рядом с ним шла Елизавета и Глебович.

— Король, который говорит с народом — это редкость, — заметил какой-то старик.

— Я не просто Король, — ответил Ярослав. — Я — один из вас. Я родился на этой земле. Я живу на этой земле. И я умру на этой земле.

— Дай Бог тебе долгих лет, Король! — закричали в толпе.

— И тебе, отец, — Ярослав пожал старику руку.

Елизавета смотрела на сына с гордостью. Он унаследовал её умение общаться с людьми — то, чего так не хватало Павлу.

— Он будет народным Королём, — тихо сказала она Глебовичу.

— Да. Ты хорошо его воспитала.

— Мы вместе. Ты тоже участвовал.

— Я? Я всего лишь солдат.

— Ты — человек, который всегда был рядом. Который показывал пример. Дети смотрели на тебя и видели, каким должен быть мужчина. Верным. Сильным. Любящим.

Глебович промолчал, но его глаза потеплели.

---

22 июля 1510 года. Полоцк. Королевский замок. Роды Марии

Мария родила девочку.

Роды были лёгкими — гораздо легче, чем у Елизаветы. К полудню 22 июля на свет появилась здоровая, крикливая девочка с тёмными волосиками и серыми глазами — в отца.

— Дочка, — прошептал Ярослав, беря свёрток в руки. — У меня дочка.

— Принцесса Екатерина Ярославна, — улыбнулась Мария. — Так мы решили?

— Да. Екатерина. В честь моей сестры. — Он поцеловал жену в лоб. — Спасибо. Спасибо тебе.

Елизавета пришла через час. Она взяла внучку на руки и долго смотрела на неё.

— Екатерина, — произнесла она. — Маленькая Катя. Здравствуй. Я твоя бабушка.

— У тебя теперь две внучки, — заметил Ярослав. — Константин и Екатерина.

— И ещё будут, — улыбнулась Елизавета. — Я надеюсь.

— Ты хочешь ещё внуков?

— Я хочу, чтобы наша семья росла. Чтобы Королевство было наполнено детьми. Дети — это будущее.

— Будет, матушка. Будет.

---

Август 1510 года. Полоцк. Летняя резиденция. Сад

Лето выдалось жарким. Елизавета проводила много времени в саду — с детьми, с книгами, с мыслями. Ей было сорок четыре, но она чувствовала себя моложе. Смерть Павла, как ни странно, освободила её. Она больше не была женой человека, который её предал. Она была Королевой-матерью. Уважаемой. Любимой. Свободной.

В один из августовских дней она сидела под липой, читая «Повесть временных лет», когда к ней подошёл Владимир. Мальчику было почти четыре года. Он держал в руках букетик полевых цветов.

— Мама, я тебе цветочки принёс, — сказал он.

— Спасибо, мой хороший, — она взяла букетик, понюхала. — Очень красивые.

— Я сам собрал. На лугу.

— Ты молодец.

Он забрался к ней на колени и прижался.

— Мама, а почему папа умер?

Елизавета замерла. Она не ожидала этого вопроса.

— Ты имеешь в виду Короля Павла?

— Да. Все говорят, он мой папа. Но я его не помню.

— Он... он был твоим отцом по крови. Но он был болен. Очень болен. И Бог забрал его к себе.

— А ты его любила?

Сложный вопрос. Елизавета помолчала.

— Когда-то любила. Очень. А потом... потом всё изменилось. Но я всегда уважала его. И я скорблю о нём.

— А меня ты любишь?

— Очень, — она обняла его крепче. — Ты мой сын. И я люблю тебя больше всего на свете.

— А Петю и Женю?

— И их тоже. Я люблю всех своих детей. Одинаково. Сильно.

Владимир задумался. Потом сказал:

— Когда я вырасту, я буду защищать тебя. Как папа Станислав.

— Папа Станислав? — Елизавета улыбнулась. Так Владимир называл Глебовича.

— Да. Он сильный. Он защищает тебя. И я буду.

— Я знаю, что будешь. Ты уже сейчас сильный. И добрый. И умный.

Он улыбнулся и снова прижался к ней. И Елизавета подумала: вот оно, счастье. Не в коронах, не в титулах, не в деньгах. А в этих маленьких ручках, обнимающих её. В этих цветах, собранных на лугу. В этом слове «мама».

---

Сентябрь 1510 года. Полоцк. Королевская Рада. Осеннее заседание

Королевство работало, как часы. Ярослав оказался талантливым администратором. Он не боялся делегировать полномочия, доверял советникам, но всегда держал руку на пульсе. Елизавета помогала ему — она знала все тонкости политики, знала всех игроков, знала, как принимаются решения.

На осеннем заседании обсуждались три вопроса: строительство Елизаветопавловского дворца (идёт по графику), отношения с Москвой (стабильные), и оборонительные укрепления на западной границе (требуют дополнительного финансирования).

— Литва наращивает войска, — доложил Острожский. — Разведка сообщает о концентрации сил под Вильно. Возможно, они готовят поход.

— Когда? — спросил Ярослав.

— Не раньше весны. Сейчас осень, распутица. Зимой они не пойдут.

— У нас есть время. Нужно усилить гарнизоны в Могилёве и Витебске. Михаил, ты справишься?

— Да, брат. У меня всё под контролем.

— Хорошо. Деньги выделим из резервного фонда.

После заседания Ярослав подошёл к матери.

— Ты довольна? — спросил он.

— Да. Ты хорошо ведёшь дела. Лучше, чем я ожидала.

— Ты не верила в меня?

— Я верила. Но одно дело — верить, другое — видеть. Я вижу. И я горжусь.

---

25 декабря 1510 года. Полоцк. Королевский замок. Рождество

Первое Рождество без Павла.

Пир был пышным, но не чрезмерным. Ярослав не хотел, чтобы народ думал, будто он транжирит казну. Но и скупиться не хотел — Рождество есть Рождество.

Собралась вся семья. Ярослав с Марией и маленькой Екатериной. Михаил, приехавший на праздники. Елена с Яном и Константином. Екатерина и Ольга. Елизавета с Глебовичем. И младшие: София, Владимир, Пётр, Евгения.

За столом было шумно и весело. Дети бегали вокруг, играли в прятки между столами. Взрослые смеялись, поднимали кубки.

— За Короля Ярослава! — провозгласил Острожский.

— За Королеву-мать! — поддержал Сапега.

— За весь Священный Белорусский Рим!

Ярослав поднялся.

— Я хочу сказать тост, — он обвёл собравшихся взглядом. — За семью. За нашу семью. Большую, странную, пёструю. За мою мать, которая сделала нас теми, кто мы есть. За моего отца — пусть земля ему будет пухом. За моих братьев и сестёр — всех, без исключения. За мою жену и дочь. За всех, кто живёт в этом Королевстве и верит в него. Мы — Священный Белорусский Рим. И мы будем стоять. Всегда.

— Всегда! — эхом отозвались гости.

Елизавета смотрела на сына — и видела Короля. Настоящего. Сильного. Мудрого.

«Я сделала всё правильно, — подумала она. — Несмотря ни на что. Я вырастила его. Я вырастила их всех. Моя миссия выполнена».

Но она знала, что это неправда. Миссия никогда не заканчивается. Пока она жива, она будет защищать, советовать, помогать. Потому что она — Королева. Мать. Основательница.

---

10 января 1511 года. Полоцк. Собор Святых Елизаветы и Павла. Годовщина

Ровно год назад Павел заболел оспой. Ровно год назад начался его путь к смерти.

Ярослав объявил этот день Днём Памяти Первого Короля. В Соборе Святых Елизаветы и Павла отслужили панихиду. Собралась вся семья, весь двор, множество горожан.

Елизавета стояла у саркофага Павла. Она положила руку на холодный мрамор.

— Год прошёл, — прошептала она. — Ты ушёл, а мы остались. Твоё Королевство живёт. Твой сын правит. Твои дети растут. Твой собор стоит. Всё, что ты начал, продолжается. Спи спокойно. Я позабочусь обо всём.

Она перекрестилась и отошла.

Снаружи, на площади, её ждали. Ярослав, Глебович, дети, придворные, народ. Солнце сияло над Полоцком, отражаясь в золотых куполах. Священный Белорусский Рим стоял. И будет стоять.

Глава 8: Возвращение.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7020-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1512-е, в месяце феврале, в дни, когда зима ещё держала землю Белую в своих ледяных объятиях, прибыло в Полоцк письмо из Новгорода. И было то письмо от женщины, которую давно уже почитали мёртвой для Королевства — от Анны Орловой, бывшей фаворитки почившего Короля Павла, изгнанной за измену. И писала она Королеве Елизавете слова покаянные, и просила милости. Королева же, прочтя послание, не отвергла его, но и не простила. И призвала она Анну ко двору — но не как гостью, а как слугу. И та, смирив гордыню, прибыла в Полоцк и начала новую жизнь — жизнь в тени, жизнь в молчании, жизнь в служении той, кого когда-то мечтала уничтожить. И было сие началом долгого пути искупления.

---

Часть первая: Письмо

26 февраля 1512 года. Полоцк. Летняя резиденция. Покои Королевы-матери. Утро

Зима в тот год выдалась снежной и морозной. Двина стояла скованная льдом, деревья в саду гнулись под тяжестью снега, а небо было низким и серым, обещая новые метели. В Летней резиденции, которую Елизавета теперь занимала постоянно — после смерти Павла она передала Королевский замок Ярославу и его семье, — было тепло и тихо. В каминах потрескивали дрова, слуги неслышно скользили по коридорам, а в детских покоях шумели младшие дети.

Елизавета сидела за письменным столом в своём кабинете — небольшой, но уютной комнате с окнами в сад. На ней было тёмно-синее шерстяное платье, отороченное мехом, и простая жемчужная сетка на волосах. Она выглядела спокойной и сосредоточенной, хотя годы брали своё: ей было уже сорок шесть, и в волосах прибавилось серебра, а под глазами залегли тонкие морщинки — следы пережитого.

Перед ней на столе лежало письмо. Толстый пергаментный конверт, запечатанный простым воском без герба. Адрес было написан аккуратным, явно женским почерком: «Её Величеству Королеве Елизавете I Святой, в Полоцк, в собственные руки».

Она смотрела на письмо уже несколько минут, не решаясь открыть. Имя отправителя, написанное в углу мелким шрифтом, заставило её замереть, когда она впервые увидела конверт: «Анна Николаевна Орлова».

— Анна, — прошептала Елизавета. — Спустя почти пять лет.

Она помнила всё. Помнила, как эта женщина появилась при дворе — красивая, обаятельная, с невинной улыбкой и стальным сердцем. Помнила, как она очаровала Павла. Помнила, как плела интриги, как замышляла переворот, как предлагала полякам союз против неё. Помнила ночь, когда Павел приказал убить Владимира, и утро, когда она, Елизавета, вырвала ребёнка из рук смерти. Помнила суд, изгнание, крики Анны, её проклятия.

И вот теперь — письмо. Из Новгорода. Где Анна жила все эти годы.

— Ваше Величество? — Глебович, сидевший в кресле у камина с книгой, поднял голову. — Вы уже полчаса смотрите на это письмо. Откройте его или бросьте в огонь.

— Я не знаю, чего я боюсь больше, — призналась Елизавета. — Того, что она снова плетёт интриги, или того, что она пишет искренне.

— Искренне? Она? Вы верите, что Анна Орлова способна на искренность?

— Я не знаю. Именно поэтому я и боюсь.

Она взяла нож для бумаг, сломала печать и развернула пергамент. Письмо было длинным — несколько страниц, исписанных мелким, но аккуратным почерком. Елизавета начала читать.

Час спустя она всё ещё сидела над письмом. Слёзы текли по её щекам — она не замечала их. Глебович, обеспокоенный её молчанием, подошёл и сел рядом.

— Что там? — спросил он тихо.

— Она... она кается, — Елизавета отложила письмо. — Она просит прощения. Она благодарит меня за Владимира. Она пишет, что молится за меня.

— И вы верите этому?

Елизавета помолчала.

— Я не знаю. Но если это ложь, то она очень искусна. Если это правда... — она покачала головой. — Я должна подумать.

Она встала и подошла к окну. За стеклом падал снег — крупные хлопья медленно опускались на землю.

— Она просит увидеть Владимира, — сказала она. — Хотя бы раз. Издалека.

— Вы не позволите, — твёрдо сказал Глебович. — Это слишком опасно.

— Я знаю. Но я думаю не об этом. Я думаю о том, что она написала двести шестьдесят три письма за эти годы. И двести шестьдесят два остались без ответа.

— Откуда вы знаете?

— Она пишет об этом. В самом конце. Она говорит, что посылала письма каждый месяц, иногда чаще. И никто не отвечал.

— Это может быть ложью.

— Может. Но я проверю. Я прикажу проверить почтовые записи за последние годы. Если это правда... если она действительно писала все эти годы, не получая ответа...

— То что?

— То, возможно, она действительно изменилась. Люди не пишут двести шестьдесят три письма из праздного любопытства. Люди пишут так, когда им действительно есть что сказать.

---

28 февраля 1512 года. Полоцк. Королевский замок. Покои Короля Ярослава. Вечер

Ярослав принял мать в своём кабинете. Он сидел за столом, заваленным бумагами — дела Королевства требовали постоянного внимания, — но, увидев Елизавету, немедленно отложил всё.

— Матушка, — он поднялся и поцеловал ей руку. — Что-то случилось? У тебя взволнованное лицо.

— Случилось, — она села в кресло. — Я получила письмо. От Анны Орловой.

Ярослав замер. Его лицо, обычно спокойное, на мгновение ожесточилось.

— Орлова? — переспросил он. — После всего, что она сделала? После того, как она пыталась погубить тебя? После того, как она предала отца? После того, как она хотела отдать наше Королевство полякам?

— Да. Она пишет из Новгорода. Она кается. Она просит милости.

— И ты веришь ей?

— Прочти сам, — Елизавета протянула ему письмо. — Прочти и скажи, что ты думаешь.

Ярослав взял пергамент и начал читать. Его лицо менялось по мере чтения — от гнева к удивлению, от удивления к задумчивости. Когда он закончил, он долго молчал.

— Это... неожиданно, — сказал он наконец.

— Что ты думаешь?

— Я думаю, что это может быть правдой. Или блестящей ложью. Анна всегда была умна. Она могла написать это, чтобы разжалобить тебя.

— Зачем? Что она может получить? Она просит только увидеть Владимира. Она не просит денег, не просит титулов, не просит возвращения ко двору.

— Может быть, она надеется на большее. Может быть, это первый шаг.

— Может быть, — согласилась Елизавета. — Но я хочу дать ей шанс.

Ярослав поднял брови.

— Шанс? Какой шанс?

— Я хочу позволить ей приехать в Полоцк.

— Что?!

— Не как гостье. Не как придворной даме. Как слуге. Она будет прислуживать мне. Она будет видеть Владимира — но никогда не сможет назвать его сыном. Она будет жить в этом доме на моих условиях.

Ярослав встал и прошёлся по комнате.

— Матушка, это безумие. Ты хочешь впустить в свой дом женщину, которая пыталась тебя убить?

— Я хочу дать ей возможность искупить свои грехи. Не словами — делами. Если она действительно раскаялась, она примет мои условия. Если нет — она откажется, и мы больше никогда о ней не услышим.

— А если она примет условия, но это будет ловушкой? Если она снова начнёт плести интриги?

— Тогда я казню её, — спокойно сказала Елизавета. — Я предупредила её об этом в ответном письме. Палач в Полоцке есть. Плаха содержится в порядке. Я не дрогну.

Ярослав долго смотрел на мать. Потом покачал головой.

— Ты удивительная женщина, матушка. Ты готова дать шанс даже своему злейшему врагу.

— Я даю шанс не врагу. Я даю шанс матери, которая хочет видеть своего сына. Я знаю, что такое быть матерью, Ярослав. Я знаю, что значит потерять ребёнка. Если есть хоть малая вероятность, что Анна действительно изменилась — я должна позволить ей попытаться.

— А Владимир? Он не должен знать?

— Никогда. Он никогда не узнает, кто она. Она будет для него просто Анной — служанкой Королевы. Не более.

— Ты думаешь, она согласится на это?

— Я думаю, она уже согласилась. Она прислала мне крестик — тот самый, что был на ней в день изгнания. Она просила отдать его Владимиру. Мать, которая готова отдать последнее, что у неё есть, ради сына, которого она никогда не увидит... такая мать заслуживает шанса. Пусть даже эта мать — Анна Орлова.

Ярослав вздохнул.

— Я не могу запретить тебе. Ты — Королева-мать. Но я буду следить за ней. И если она сделает хоть один неверный шаг...

— Ты поможешь мне казнить её, — закончила Елизавета. — Я знаю.

---

3 марта 1512 года. Полоцк. Летняя резиденция. Кабинет Елизаветы. День

Елизавета написала ответное письмо в тот же день, когда поговорила с Ярославом. Она сидела за столом до поздней ночи, тщательно подбирая каждое слово. Письмо получилось длинным — почти таким же длинным, как послание Анны.

*«Анна Николаевна.

Твоё письмо дошло до меня — неожиданно, как доходит запоздалое эхо давно отгремевшей грозы...»*

Она писала о том, что не простила. Что никогда не простит. Что шрам останется навсегда. Но она также писала о том, что даёт Анне шанс — не из милосердия, а из справедливости. Она изложила свои условия: Анна станет слугой, будет видеть Владимира, но никогда не сможет назвать его сыном. Она предупредила о плате за любую интригу.

«Палач в Полоцке есть. Плаха во дворе замка содержится в порядке. Я надеюсь, мне не придётся её использовать».

Когда она закончила, было уже за полночь. Глебович давно спал в соседней комнате — она не стала его будить. Она перечитала письмо, сложила его, запечатала королевской печатью и отложила в сторону.

— Готово, — прошептала она. — Теперь дело за ней.

---

Часть вторая: Прибытие

17 марта 1512 года. Полоцк. Граница города. Южные ворота. Утро

Анна прибыла в Полоцк на рассвете, с купеческим обозом, идущим из Новгорода. Она была одна — без слуг, без сопровождающих, без багажа. Только небольшой узелок с вещами, старая шуба на плечах и письмо Королевы, спрятанное на груди.

За эти годы она изменилась. Исчезла та роскошная красавица, что блистала при дворе. Перед стражниками стояла худая, бледная женщина с потухшими глазами и седыми прядями в русых волосах. Одета она была скромно, почти бедно — поношенное платье, стоптанные сапоги, простой платок на голове. Только глаза — светло-серые, прозрачные — остались прежними. И в них теперь читалось что-то новое: не гордость, не амбиции, а странная смесь страха и надежды.

— Кто такая? — спросил начальник стражи, оглядывая её с ног до головы.

— Анна Николаевна Орлова, — тихо ответила она. — Я... я ожидаюсь. У меня письмо от Её Величества Королевы-матери.

Начальник стражи нахмурился — имя Орловой было известно в Полоцке, и слава у него была дурная. Но письмо с королевской печатью говорило само за себя. Он проверил документ, кивнул и махнул рукой.

— Пропустить. Вас проводят в Летнюю резиденцию.

Анна прошла через ворота и остановилась, глядя на город. Полоцк изменился за эти годы — стал больше, богаче, многолюднее. Она видела новые здания, новые улицы, новые лица. Но Софийский собор всё так же возвышался над городом, и Двина всё так же текла к морю.

«Я вернулась, — подумала она. — После всего. Вернулась».

И она пошла вперёд, следуя за стражником.

---

Тот же день. 17 марта 1512 года. Летняя резиденция. Приёмный зал. Полдень

Елизавета ждала её в приёмном зале. Она сидела в кресле — не на троне, но всё равно величественная, прямая, в тёмно-пурпурном платье с серебряной вышивкой. Рядом с ней стоял Глебович — молчаливый, суровый, с рукой на эфесе меча. Чуть поодаль — Ярослав, специально прибывший из замка, чтобы присутствовать при этой встрече.

Когда Анна вошла, Елизавета не шевельнулась. Она просто смотрела — долгим, изучающим взглядом.

Анна остановилась посреди зала. Она увидела Елизавету — и на мгновение её лицо исказилось. Слишком много воспоминаний. Слишком много боли. Но она справилась с собой. Она опустилась на колени — неgracefully, awkwardly, как человек, который забыл, как это делается.

— Ваше Величество, — произнесла она глухо. — Я прибыла.

— Вижу, — ответила Елизавета. — Встань.

Анна поднялась. Теперь они смотрели друг на друга — две женщины, когда-то бывшие смертельными врагами. Прошлое стояло между ними, как стена.

— Ты прочитала мои условия? — спросила Елизавета.

— Да, Ваше Величество.

— Ты принимаешь их?

— Да, Ваше Величество.

— Все? Без исключений?

— Все. Без исключений.

— Тогда слушай свою первую обязанность. С этой минуты ты — моя личная слуга. Ты будешь подчиняться моей старшей камеристке, пани Ванде. Ты будешь выполнять ту работу, которую тебе поручат. Ты будешь вставать в пять утра и ложиться после того, как я отпущу тебя. Ты будешь есть за столом для слуг. Ты будешь носить одежду, которую тебе выдадут. Ты не будешь иметь никаких привилегий. Ты поняла?

— Да, Ваше Величество.

— Ты сможешь видеть Владимира. Каждый день, если захочешь. Он играет в саду, когда позволяет погода. Он занимается в классной комнате по утрам. Ты можешь смотреть на него. Но ты не будешь говорить с ним, если он сам не обратится к тебе. И ты никогда — никогда! — не скажешь ему, кто ты. Ты поняла?

Голос Анны дрогнул.

— Да... да, Ваше Величество.

— И последнее. Если я заподозрю тебя в интригах — любых, даже самых мелких, — ты умрёшь. Не будет суда. Не будет изгнания. Будет плаха. Ты поняла?

— Да, Ваше Величество.

Елизавета помолчала, глядя на Анну. Потом кивнула.

— Хорошо. Пани Ванда проводит тебя в твою комнату. Завтра ты приступишь к работе. Иди.

Анна поклонилась и вышла. За дверью её ждала Ванда — пожилая женщина с суровым лицом и добрыми глазами.

Когда дверь закрылась, Ярослав покачал головой.

— Она выглядит... сломленной, — заметил он.

— Сломленная или притворяется сломленной? — спросил Глебович.

— Это мы узнаем, — ответила Елизавета. — Время покажет.

---

18 марта 1512 года. Летняя резиденция. Служебное крыло. Комната Анны. Раннее утро

Комната была маленькой, но чистой и тёплой. Узкая кровать, деревянный стол, стул, небольшой сундук для вещей, распятие на стене. Окно выходило во внутренний двор, где уже суетились слуги. Анна проснулась рано — сказались годы привычки вставать с рассветом.

Она надела выданную ей одежду: простое серое платье служанки, белый передник, чепец. Никаких украшений. Никаких намёков на былую роскошь. Она посмотрела на себя в маленькое зеркало, висевшее на стене, и не узнала ту женщину, которую увидела.

«Вот кем я стала, — подумала она. — Служанка. Просто служанка».

Но в этой мысли не было горечи. Только странное, непривычное смирение. Она больше не мечтала о коронах. Она мечтала только об одном: увидеть сына.

---

Тот же день. 18 марта 1512 года. Летняя резиденция. Детские покои. Утро

Владимир, Пётр и Евгения играли в классной комнате под присмотром гувернантки. Близнецам было уже три с половиной года — шумные, весёлые, неразлучные. Владимиру — пять с половиной. Он сидел за маленьким столиком и старательно выводил буквы на восковой табличке — Елизавета учила его грамоте, и он делал большие успехи.

Анна стояла в дверях с подносом — ей поручили принести детям молоко и печенье. Она замерла на пороге, увидев Владимира.

Вот он. Её сын. Её маленький Владимир.

Он вырос. Он стал выше, шире в плечах. У него были её глаза — светло-серые, прозрачные, — но волосы тёмные, как у Павла. Он сидел, склонившись над табличкой, и лицо у него было сосредоточенное, серьёзное, совсем как у взрослого мужчины.

Слёзы навернулись на глаза Анны. Она смахнула их украдкой.

«Он жив, — думала она. — Он здоров. Он счастлив. Господи, благодарю Тебя».

— Что ты стоишь? — раздался голос гувернантки. — Проходи, ставь поднос.

Анна вздрогнула и вошла в комнату. Она поставила поднос на стол и уже собиралась уйти, когда Владимир поднял голову.

— Ты новая? — спросил он. — Я тебя раньше не видел.

— Да, — тихо ответила Анна. — Я... новая служанка. Меня зовут Анна.

— Анна, — повторил Владимир, словно пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Я Владимир. А это Петя и Женя.

— Очень приятно, — Анна поклонилась.

— Приятно, — Владимир улыбнулся. — Ты будешь приносить нам молоко каждый день?

— Если прикажут, — ответила она.

— Тогда приходи, — он снова склонился над табличкой. — Молоко вкусное.

Анна вышла из комнаты. Она шла по коридору, и слёзы текли по её лицу. Она не вытирала их. Это были слёзы облегчения. Слёзы благодарности. Слёзы любви.

«Он назвал моё имя, — думала она. — Он сказал, что оно красивое. Мой сын сказал, что моё имя красивое».

И это был первый счастливый момент в её жизни за последние пять лет.

---

Часть третья: Жизнь в тени

25 марта 1512 года. Летняя резиденция. Покои Елизаветы. Вечер

Прошла неделя. Анна работала усердно — так усердно, что даже суровая пани Ванда не находила к чему придраться. Она вставала раньше всех, выполняла самые грязные поручения, никогда не жаловалась, никогда не спорила. Она была тенью — незаметной, молчаливой, исполнительной.

Елизавета наблюдала за ней. Каждый день. Каждую минуту. Она не доверяла Анне — ни на грош, — но она видела, что та действительно изменилась. Или, по крайней мере, научилась очень хорошо притворяться.

— Ты слишком подозрительна, — сказал Глебович однажды вечером, когда они сидели вдвоём в её покоях.

— Я реалистична, — ответила она. — Анна Орлова когда-то пыталась меня убить. Я не могу просто забыть об этом.

— Но ты дала ей шанс.

— Шанс — это не доверие. Шанс — это возможность доказать, что ты изменилась. Она пока не доказала.

— Она работает как вол.

— Волы тоже работают. Это не делает их добродетельными.

Глебович улыбнулся.

— Ты неумолима.

— Я справедлива. Справедливость требует времени.

---

1 апреля 1512 года. Летняя резиденция. Сад. После полудня

Весна вступала в свои права. Снег почти растаял, на деревьях набухали почки, а на солнечных склонах уже пробивалась первая трава. Дети играли в саду — Владимир, Пётр и Евгения бегали по дорожкам, бросали камешки в пруд, смеялись.

Анна стояла в стороне, делая вид, что подметает дорожку. На самом деле она просто смотрела на Владимира. Она делала это каждый день, когда позволяла погода и работа. Она смотрела, как он играет, как смеётся, как обнимает Елизавету, когда та выходит в сад.

— Мама! — кричал Владимир. — Смотри, как я умею!

И Елизавета — Королева, её враг, женщина, которую она когда-то ненавидела, — улыбалась и хлопала в ладоши.

— Молодец, сынок!

«Она называет его сынком, — думала Анна. — И он называет её мамой. А я... я просто Анна. Служанка».

Но странное дело — эта мысль больше не причиняла острой боли. Она причиняла печаль — глубокую, тихую печаль, — но не боль. Потому что Владимир был счастлив. Он рос в любви, в заботе, в тепле. Он не знал ужасов, которые могли бы искалечить его душу. И за это Анна была благодарна Елизавете. Искренне благодарна.

В тот день Владимир подбежал к ней — случайно, потому что мяч укатился в её сторону.

— Анна! — крикнул он. — Поймай мяч!

Она поймала и бросила обратно. Он поймал и засмеялся.

— Ты хорошо бросаешь! — сказал он. — Хочешь поиграть с нами?

— Нет, — она покачала головой. — Мне нужно работать.

— Жалко, — он пожал плечами и убежал.

Анна смотрела ему вслед, и её сердце разрывалось между радостью и печалью.

---

15 апреля 1512 года. Летняя резиденция. Кабинет Елизаветы. Утро

Елизавета вызвала Анну к себе. Это случалось редко — обычно она общалась с ней через пани Ванду, — и Анна шла в кабинет с тревогой.

— Вы хотели меня видеть, Ваше Величество?

— Да. Садись.

Анна села на краешек стула. Елизавета смотрела на неё изучающе.

— Ты работаешь у меня почти месяц. Я наблюдала за тобой. Ты не сделала ни одной ошибки. Ты ни разу не пожаловалась. Ты ни разу не попыталась интриговать.

— Я... я стараюсь, Ваше Величество.

— Я знаю. И я хочу спросить тебя кое о чём.

— Спрашивайте.

— Ты действительно раскаялась? Или ты просто играешь роль?

Анна помолчала. Потом подняла глаза.

— Я не играю, Ваше Величество. Я действительно раскаялась. Но я понимаю, что вы не можете мне верить. Мои слова ничего не стоят. Только дела могут что-то доказать. Я готова ждать. Год. Два. Десять лет. Столько, сколько потребуется.

— Десять лет — это долго.

— Я заслужила.

Елизавета задумалась. Потом достала из ящика стола маленький крестик — тот самый, что Анна прислала в письме.

— Ты узнаёшь это?

— Да, — голос Анны дрогнул. — Это мой крестик. Мой отец дал мне его перед смертью.

— Я обещала отдать его Владимиру, когда он вырастет. Я сдержу обещание. Но не сейчас. А пока... — она протянула крестик Анне. — Возьми его. Носи. Он твой. Ты заслужила его обратно.

Анна взяла крестик дрожащими руками.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, Ваше Величество.

— Не благодари меня. Просто продолжай делать то, что делаешь. И, может быть, когда-нибудь — не сейчас, но когда-нибудь — я смогу тебе доверять.

— Я буду ждать, — сказала Анна. — Столько, сколько потребуется.

---

1 июня 1512 года. Летняя резиденция. Покои Елизаветы. Вечер

Прошло три месяца с прибытия Анны. Жизнь в резиденции шла своим чередом. Анна работала, Владимир рос, близнецы шалили, Елизавета правила.

Ярослав, который поначалу наведывался каждую неделю — проверить, не плетёт ли Анна интриг, — постепенно успокоился. Он всё ещё не доверял ей, но видел, что мать контролирует ситуацию.

— Она действительно изменилась? — спросил он однажды вечером.

— Я не знаю, — честно ответила Елизавета. — Но она старается. Это уже что-то.

— Ты когда-нибудь сможешь простить её?

Елизавета задумалась.

— Простить — вряд ли. Но принять — возможно. Принять как часть нашего прошлого. Как напоминание о том, что мы выжили.

— Ты мудрая, матушка.

— Я просто старая.

— Ты не старая. Ты вечная.

Она рассмеялась.

— Вечной жизни не бывает, Ярослав. Но я надеюсь прожить достаточно долго, чтобы увидеть, как ты станешь великим Королём.

— Я уже Король.

— Ты станешь великим Королём, — повторила она. — Это другое.

---

Часть четвёртая: Тени прошлого

15 августа 1512 года. Полоцк. Собор Святых Елизаветы и Павла. Крипта. День

Прошло почти шесть месяцев с тех пор, как Анна прибыла в Полоцк. И всё это время она ни разу не была в соборе, где покоился Павел. Не потому что не хотела — она боялась. Боялась увидеть его могилу. Боялась встретиться лицом к лицу с прошлым.

Но в тот день она решилась.

Она пришла в собор рано утром, когда служба ещё не началась. В храме было тихо и пусто — только несколько монахов готовили алтарь к литургии. Анна спустилась в крипту — туда, где стоял саркофаг Павла.

Белый мрамор. Простая надпись: «Павел I Святой. Король Священного Белорусского Рима. 1465–1510. Основатель».

Анна опустилась на колени перед саркофагом.

— Павел, — прошептала она. — Прости меня.

Слёзы текли по её лицу.

— Я погубила тебя. Я погубила нас. Я хотела власти — и потеряла всё. Я хотела короны — и стала никем. Ты был добр ко мне. Ты любил меня. А я... я использовала тебя. Я предала тебя. Я предала всё, во что ты верил.

Она прижалась лбом к холодному мрамору.

— Прости меня, Павел. Я знаю, что ты не слышишь. Но я должна была сказать это. Я должна была попросить прощения.

Она долго стояла так, на коленях, плача и молясь. Потом поднялась и вышла из крипты.

В дверях она столкнулась с Елизаветой.

— Ты была там? — спросила Елизавета.

— Да, Ваше Величество. Я... я хотела попросить у него прощения.

— И как? Получилось?

— Я не знаю. Мёртвые не отвечают.

— Мёртвые не отвечают, — повторила Елизавета. — Но живые могут услышать. Я слышала твои слова. Я стояла у входа.

Анна побледнела.

— Вы... слышали?

— Да. Ты просила прощения. Искренне. Я слышала это.

— И что вы думаете?

Елизавета помолчала.

— Я думаю, что ты действительно изменилась, Анна. Не знаю, достаточно ли этого для прощения. Но, возможно, достаточно для понимания.

Она повернулась и пошла прочь. Анна смотрела ей вслед, и в её груди что-то дрогнуло. Может быть, надежда.

---

1 октября 1512 года. Летняя резиденция. Сад. Вечер

Осень. Листья желтели и падали, устилая дорожки сада золотым ковром. Дети играли — Владимир, Пётр и Евгения, а также София, которой было уже пять лет. Они бегали, собирали листья, смеялись.

Анна сидела на скамейке неподалёку — ей разрешили передохнуть после долгого дня. Она смотрела на детей, и её сердце переполняла тихая радость.

Владимир заметил её и подбежал.

— Анна! — крикнул он. — Смотри, какой у меня лист! Большой!

— Очень большой, — улыбнулась она.

— Хочешь, я подарю его тебе?

— Мне? — она удивилась. — Почему мне?

— Потому что ты хорошая, — просто сказал он. — Ты всегда приносишь нам молоко и печенье. И ты никогда не ругаешься, как другие слуги.

Анна взяла лист дрожащей рукой.

— Спасибо, Владимир.

— Пожалуйста, — он убежал обратно к детям.

Анна сидела, держа в руках жёлтый кленовый лист, и слёзы текли по её щекам. Это был подарок. Первый подарок от сына. И она будет хранить его всю оставшуюся жизнь.

---

25 декабря 1512 года. Летняя резиденция. Рождественский обед

Рождество в тот год было особенно тёплым. Ярослав, Мария с маленькой Екатериной, Михаил, Елена с Яном Сапегой и Константином, Екатерина и Ольга — все собрались в Летней резиденции. Большая семья, шумная и счастливая.

Елизавета сидела во главе стола. Рядом с ней — Глебович. Дети и внуки — вокруг.

Анна стояла у стены, вместе с другими слугами. Она не сидела за столом — её место было здесь, в тени. Но она смотрела на Владимира, который сидел рядом с Елизаветой, и улыбалась.

— За семью! — поднял кубок Ярослав.

— За Королевство! — поддержал Михаил.

— За матушку! — сказала Елена.

Все пили. Все смеялись. Все были вместе.

И Анна, стоя в углу, думала: «Вот она, семья. Настоящая семья. И мой сын — часть её. Я могу быть спокойна».

---

Часть пятая: Доверие

1 марта 1513 года. Летняя резиденция. Покои Елизаветы. Утро

Прошёл почти год с тех пор, как Анна прибыла в Полоцк. За это время она не сделала ни одной ошибки. Ни одной попытки интриговать. Ни одного неверного шага. Она работала усердно, тихо, незаметно. Она смотрела на Владимира — но никогда не пыталась заговорить с ним о прошлом. Она была идеальной служанкой.

И Елизавета, наблюдавшая за ней всё это время, начала меняться. Медленно, осторожно, но меняться. Она всё ещё не доверяла Анне полностью — доверие нужно заслужить годами, — но она перестала видеть в ней врага. Она видела в ней... человека. Сломленного, кающегося, но человека.

В то утро она вызвала Анну в кабинет.

— Анна, — сказала она. — Ты работаешь у меня почти год.

— Да, Ваше Величество.

— Я наблюдала за тобой. Ты не сделала ничего плохого. Ты работала усердно. Ты была честна — насколько я могу судить.

Анна молчала.

— Я хочу дать тебе повышение, — продолжала Елизавета. — Ты больше не будешь простой служанкой. Ты будешь моей личной чтицей. Ты будешь читать мне книги по вечерам. Ты будешь писать письма под мою диктовку. Ты будешь ближе ко мне.

Анна не верила своим ушам.

— Ваше Величество... это слишком большая честь.

— Это не честь. Это ответственность. Ты доказала, что можешь быть ответственной. Я даю тебе шанс доказать это ещё раз.

— Я... я не знаю, что сказать.

— Скажи «да» или «нет».

— Да, — сказала Анна. — Да, Ваше Величество. Я согласна.

— Хорошо. С завтрашнего дня ты приступаешь.

---

15 марта 1513 года. Летняя резиденция. Покои Елизаветы. Вечер

Прошло две недели. Анна стала чтицей. Каждый вечер она приходила в покои Елизаветы, садилась в кресло у камина и читала вслух — «Повесть временных лет», «Жития святых», «Александрию», итальянские новеллы в переводе. У неё был хороший голос — мягкий, приятный, хорошо поставленный с детства.

Елизавета слушала, полузакрыв глаза, отдыхая после долгого дня. Иногда она прерывала чтение, чтобы обсудить прочитанное. Иногда они просто молчали.

В один из таких вечеров Елизавета неожиданно спросила:

— Анна, ты счастлива?

Анна опустила книгу.

— Я... я не знаю, Ваше Величество. Я не думала об этом.

— Подумай сейчас.

Анна помолчала.

— Я не счастлива, — сказала она наконец. — Но я и не несчастна. Я... спокойна. Впервые за много лет. У меня есть крыша над головой. У меня есть работа. Я вижу своего сына каждый день. Я знаю, что он здоров и счастлив. Это больше, чем я заслуживаю. Поэтому я спокойна.

— Спокойствие — это не счастье.

— Но это шаг к нему.

Елизавета кивнула.

— Ты права. Спокойствие — это шаг. Может быть, однажды ты сделаешь следующий.

— Может быть, — согласилась Анна.

---

1 мая 1513 года. Полоцк. Праздник весны. Городская площадь

Второй праздник весны при Ярославе. Король снова вышел к народу — теперь уже с женой и дочерью. Маленькая Екатерина Ярославна, которой было почти три года, сидела на руках у отца и хлопала в ладоши, глядя на танцующих.

Елизавета тоже была здесь — с Глебовичем, с младшими детьми. Анна шла позади, как и полагалось чтице.

В какой-то момент Владимир подбежал к ней.

— Анна! — крикнул он. — Смотри, там медведь танцует! Настоящий медведь!

— Вижу, — улыбнулась она.

— Пойдём посмотрим ближе!

— Я не могу. Я должна быть с Королевой.

— Жалко, — он надулся. — А можно я потом тебе расскажу, как он танцевал?

— Конечно, — она улыбнулась. — Расскажешь.

И он убежал. А Анна осталась стоять, и в её груди пело сердце. Её сын хотел рассказать ей о медведе. Её сын делился с ней радостью. Это было маленькое чудо. Одно из тех чудес, из которых состоит жизнь.

---

7 июня 1513 года. Летняя резиденция. Сад. Вечер

Лето. Сад благоухал розами и жасмином. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в золотые и алые тона. Елизавета сидела на своей любимой скамейке под липой. Рядом с ней — Анна с книгой.

— Не читай сегодня, — сказала Елизавета. — Просто посиди.

Анна отложила книгу. Они сидели молча, глядя на закат.

— Знаешь, — сказала Елизавета, — когда ты только появилась при дворе, я думала, что ты — самое худшее, что случилось в моей жизни.

— Я знаю, — тихо ответила Анна.

— Но теперь... теперь я думаю иначе. Ты была испытанием. Страшным, болезненным испытанием. Но я прошла через него. И стала сильнее.

— А я? — спросила Анна. — Кем стала я?

— Ты стала человеком, который заслуживает второго шанса. Я всё ещё не простила тебя. Но я... я больше не желаю тебе зла. Это уже что-то.

— Да, — сказала Анна. — Это уже что-то.

В саду играли дети. Владимир, Пётр, Евгения и София бегали по дорожкам, смеялись, бросали друг в друга цветы. Владимир подбежал к скамейке.

— Мама! — крикнул он Елизавете. — Смотри, какой я венок сплёл!

— Красивый, — улыбнулась она. — Очень красивый.

— А можно я Анне тоже сплету?

Елизавета переглянулась с Анной.

— Конечно, можно.

Владимир убежал и через несколько минут вернулся с неуклюжим венком из ромашек.

— Вот, Анна! Это тебе!

Анна взяла венок. Руки её дрожали.

— Спасибо, Владимир, — прошептала она.

— Пожалуйста! — он улыбнулся и убежал.

Анна держала венок и плакала — тихо, беззвучно. Елизавета смотрела на неё и молчала.

— Я... я не заслуживаю этого, — сказала Анна.

— Заслуживаешь, — ответила Елизавета. — Ты заслужила это своим трудом. Своим терпением. Своей любовью.

— Спасибо, — прошептала Анна. — Спасибо вам.

— Не за что, — сказала Елизавета. — Просто продолжай. Продолжай быть хорошим человеком. Для него. Для Владимира.

— Я буду, — пообещала Анна. — Я буду.

Солнце садилось за Двину. Сад утопал в золотом свете. Дети смеялись. И две женщины, когда-то бывшие врагами, сидели рядом и смотрели на закат. Война окончилась. Начался мир.

Те самые письма:

От Анны:

Письмо Анны Николаевны Орловой Её Величеству Королеве Елизавете I Святой

Писано в Новгороде, в доме купца Фёдора Строганова, где я ныне проживаю из милости, лета от Рождества Христова 1512-го, месяца февраля, дня 14-го.

---

Ваше Величество, Елизавета Алексеевна,

Я пишу это письмо, не зная, прочтёте ли Вы его. Быть может, оно будет брошено в огонь Вашими секретарями, не распечатанным. Быть может, Вы, увидев моё имя, презрительно отложите пергамент в сторону. Быть может, Вы прочтёте — и посмеётесь надо мной. Всё это я заслужила. И всё же я пишу. Потому что молчание душит меня. Потому что я должна выговориться, даже если мои слова упадут в пустоту. Потому что я должна попытаться.

Я пишу Вам, Королева Елизавета, и каждое слово даётся мне с трудом — не потому, что я не умею писать (мой отец, упокой Господь его душу, нанял мне лучших учителей), а потому, что каждое слово — это шаг через пропасть, которую я сама вырыла между нами. Пропасть из лжи, интриг, предательства. Пропасть, на дне которой должна была оказаться я. И я там оказалась. По заслугам.

Но начну по порядку. Ибо, говорят, исповедь облегчает душу. А моя душа нуждается в облегчении.

Я помню тот день — 9 августа 1506 года, — когда я впервые увидела Вас и Его Величество Короля Павла. Я прибыла ко двору с надеждой на лучшую жизнь, с амбициями, которые жгли меня изнутри. Я была молода, красива — простите мне эту дерзость, но я пишу правду, — и я верила, что красота откроет мне все двери. Ваш двор казался мне вершиной мира. Вы, Королева, — неприступной скалой. А Король Павел... он показался мне человеком, который нуждается в утешении. В тепле. В понимании.

Я увидела его одиночество. И я решила заполнить его собой.

Теперь, спустя годы, сидя в холодном доме на берегу Волхова, я спрашиваю себя: любила ли я его? Настоящей любовью, той, что не ищет своего, не завидует, не превозносится? И я должна честно ответить: нет. Не любила. Я была очарована его властью, его титулом, его славой. Я хотела быть Королевой — не женой, не матерью, не спутницей. Я хотела короны. Короны, которая принадлежала Вам.

Вы, должно быть, презираете меня за эти слова. Но я обещала себе, что это письмо будет честным. Первым честным поступком в моей жизни за много лет.

Я помню, как старательно я плела свою паутину. Каждое слово, каждый жест, каждый взгляд — всё было рассчитано. Я изображала нежность, которой не чувствовала. Я играла в понимание, которого не имела. Я притворялась слабой, хотя была сильна. И Король Павел — да простит Господь его душу — попался в эту паутину. Он был одинок, он был уязвим, и я воспользовалась этим.

Но я недооценила Вас, Ваше Величество.

Вы были не просто Королевой. Вы были силой природы. Вы были ураганом в человеческом обличье. Когда я узнала, что Вы взяли фаворита — полковника Глебовича, — я смеялась. Я думала, что Вы опустились до моего уровня, что Вы признали поражение. Как глупа я была! Вы не признавали поражения. Вы меняли правила игры. Вы показывали всем — и мне, и двору, и Королю, — что Вы не жертва. Что Вы не будете сидеть в углу и плакать, пока какая-то пришлая девка разрушает Ваш брак.

Я помню тот день, когда Вы стояли в Раде и говорили о законе. О том, что дети от фаворитов не наследуют трон. Вы смотрели прямо на меня, когда произносили эти слова. И я впервые почувствовала страх. Настоящий, леденящий страх. Я поняла, что имею дело не просто с оскорблённой женой. Я имею дело с Королевой, которая построила это государство своими руками и не отдаст его никому.

А потом родился Владимир.

Мой сын. Мой маленький Владимир. Я помню ту ночь, когда он появился на свет. Я помню боль — физическую и душевную. Я помню, как Павел держал его на руках и плакал от счастья. Я помню, как я подумала: «Вот он. Мой ключ к трону. Мой наследник. Моя победа».

Боже мой, как я ошибалась!

Вы переиграли меня, Ваше Величество. Вы приняли закон о престолонаследии, который лишал Владимира всяких прав на корону. Вы показали всем, что он — бастард, князёк без будущего. Вы сделали это элегантно, законно, неумолимо. Я металась в ярости, я плела интриги, я даже — и теперь я стыжусь этого больше всего — я предлагала полякам союз против Вас. Я хотела Вашей смерти. Я мечтала о ней. Я представляла, как буду сидеть на Вашем троне, носить Вашу корону, быть Королевой Анной I.

И когда мои письма перехватили, когда меня вывели из зала Рады под стражей, когда Павел — мой Павел, отец моего ребёнка — объявил о моём изгнании, я не могла поверить. Я кричала, я проклинала, я угрожала. Я думала, что это конец.

Но это был не конец. Конец наступил позже.

Здесь, в Новгороде, я живу уже почти четыре года. Четыре долгих года. Сначала была ярость. Потом — отчаяние. Я пила, Ваше Величество. Я опускалась на самое дно. Я проклинала Вас каждый день, каждую ночь. Я мечтала о мести — глупой, невозможной мести, которая никогда не свершится.

Но время лечит. Или, вернее, время притупляет. И постепенно, медленно, как тает снег по весне, моя ненависть начала уступать место чему-то другому. Размышлениям. Сомнениям. А потом — и это самое трудное признание в этом письме — благодарности.

Да, Ваше Величество. Благодарности.

Я узнала о том, что произошло. О том, как Король Павел — мой Павел, отец моего сына — приказал убить Владимира. Убить, чтобы избавиться от позора. Убить невинного ребёнка, которому не было и двух лет. Когда эта весть достигла меня, я не спала три ночи. Я лежала и смотрела в потолок и думала: «Мой сын мог быть мёртв. Мой маленький Владимир мог лежать в сырой земле, задушенный по приказу собственного отца».

И кто спас его?

Вы.

Вы, которую я ненавидела. Вы, которую я хотела убить. Вы, чью корону я мечтала надеть. Это Вы встали на пути убийц. Это Вы вырвали моего сына из рук смерти. Это Вы сказали Павлу — я цитирую по рассказам очевидцев, — «Если ты хоть пальцем его тронешь, я убью тебя».

Вы, Королева Елизавета, стали матерью моему сыну.

Когда я узнала об этом, я плакала. Впервые за много лет я плакала не от злости, не от жалости к себе, а от стыда. От жгучего, невыносимого стыда. Я хотела Вашей смерти, а Вы спасли моего ребёнка. Я мечтала занять Ваш трон, а Вы дали моему сыну дом, семью, имя.

Юсупов Владимир Павлович. Я узнала и это. Вы дали ему фамилию Вашего отца. Фамилию Палеологов — пусть и в русифицированной форме. Вы сделали его частью Вашей семьи. Вы уравняли его в правах с Вашими родными детьми — так, во всяком случае, гласят указы нового Короля Ярослава, о которых я тоже слышала.

Я не знаю, помнит ли Владимир меня. Ему было всего полтора года, когда нас разлучили. Сейчас ему, должно быть, около пяти. Он, наверное, называет Вас мамой. Он, наверное, любит Вас. И это причиняет мне боль — острую, как нож, — но это также приносит мне... облегчение.

Потому что Вы — лучшая мать, чем я когда-либо могла бы стать.

Я понимаю это теперь. Понимаю, сидя в этой холодной комнате, глядя на огонь свечи. Я была бы ужасной матерью. Я бы воспитала Владимира в ненависти, в амбициях, в жажде власти. Я бы сделала его оружием. Я бы погубила его, как погубила себя. Вы же — Вы даёте ему любовь. Защиту. Будущее. Вы даёте ему то, чего я никогда не могла бы дать, потому что во мне слишком много тьмы.

Я слышала, что он растёт добрым мальчиком. Что он любит Вас и своих братьев и сестёр. Что он называет Глебовича «папой Станиславом». Что он счастлив. И эта мысль — единственное, что согревает меня в моём изгнании.

Павел умер. Я узнала об этом с опозданием — новости сюда доходят медленно. Оспа. Я не могу сказать, что оплакиваю его. Та женщина, которая когда-то шептала ему на ухо сладкие слова, умерла во мне. Но я не могу и радоваться. Он был отцом моего сына. Он был человеком, который когда-то — пусть и ошибочно — любил меня. И он заплатил за свои ошибки сполна.

Вы, должно быть, думаете: зачем она пишет всё это? Что ей нужно?

Мне ничего не нужно, Ваше Величество. Вернее, нужно, но я знаю, что не получу этого.

Я хотела бы увидеть Владимира. Хотя бы раз. Хотя бы издалека. Увидеть, каким он стал. Убедиться, что у него всё хорошо. Но я понимаю, что это невозможно. Вы никогда не позволите мне приблизиться к нему — и Вы будете правы. Я — изменница. Я — предательница. Я — мать, которая недостойна своего сына. Зачем ему знать обо мне? Зачем ему видеть женщину, которая когда-то хотела погубить его семью?

Нет, пусть он живёт в неведении. Пусть он верит, что Вы — его настоящая мать. Так будет лучше для него. А я... я буду нести своё наказание.

Но я прошу Вас об одном. Только об одном.

Пожалуйста, позаботьтесь о нём. Пожалуйста, любите его. Пожалуйста, не дайте никому напомнить ему, что он — сын предательницы. Пусть он никогда не узнает, какой ценой было куплено его спасение. Пусть он вырастет счастливым, сильным, добрым. Пусть он станет достойным человеком — в отличие от своей матери.

Я знаю, что Вы и так делаете это. Я знаю, что Вам не нужны мои просьбы. И всё же я прошу. Потому что это — единственное, что я могу сделать для своего сына. Молиться за Вас.

Да, Ваше Величество. Я молюсь за Вас. Каждый вечер, стоя на коленях перед иконой Богородицы, я молюсь о Вас. О Вашем здравии. О Вашем благополучии. О Ваших детях. О Вашем Королевстве. Я, Анна Орлова, которая когда-то проклинала Вас, теперь прошу Бога благословить Вас. Потому что Вы сделали то, чего не сделала бы я. Вы проявили милосердие. Вы спасли невинного.

И ещё я молюсь о прощении. Не Вашем — я не смею просить Вас о прощении. Я прошу прощения у Бога. За свою гордыню. За свою ложь. За свою ненависть. За то, что я едва не погубила не только себя, но и своего сына, и Вас, и Королевство.

Это письмо — моя исповедь. Я не знаю, дойдёт ли оно до Вас. Я не знаю, прочтёте ли Вы его. Я отправлю его с купеческим обозом, идущим в Полоцк, и буду надеяться на чудо.

Если Вы читаете эти строки — знайте: я не прошу Вас отвечать. Я не прошу Вас менять что-либо. Я не прошу Вас простить меня. Я просто хочу, чтобы Вы знали: я поняла. Пусть поздно, пусть после всего — но поняла.

И ещё. Я знаю, что никогда не вернусь ко двору. Я знаю, что никогда не увижу сына. Я знаю, что моя жизнь кончена — по крайней мере, та жизнь, о которой я мечтала. Но я хочу, чтобы Вы знали: я не держу на Вас зла. Та ненависть, что сжигала меня, ушла. Осталась только печаль. Печаль о том, что я натворила. Печаль о том, кем я могла бы стать, но не стала. Печаль о сыне, которого я потеряла — и которого, по милости Божией, обрели Вы.

Я слышала, что Ваш сын Ярослав стал Королём. Я слышала, что он правит мудро и справедливо. Я слышала, что Вы остаётесь у власти как Королева-мать. Я рада за Вас. Искренне рада. Священный Белорусский Рим заслуживает великих правителей. И он их получил — в Вашем лице и в лице Вашего сына.

А я... я остаюсь здесь. В Новгороде. В холоде. В одиночестве. Но, как ни странно, я не жалуюсь. Я заслужила это. Я принимаю это. И в этом принятии есть странный покой.

Прощайте, Ваше Величество. Или — кто знает? — может быть, мы ещё встретимся. Не в этой жизни, так в другой. И там, перед лицом Господа, я смогу попросить у Вас прощения лично.

А пока — живите. Правьте. Любите. Будьте счастливы. Вы заслужили это.

Я же остаюсь,

с глубоким раскаянием и неожиданной благодарностью,

Анна Николаевна Орлова,

бывшая фрейлина, бывшая фаворитка, ныне — никто.

Писано в Новгороде, февраля 14-го дня, года 1512-го.

---

Post scriptum. Я вложила в это письмо маленький крестик — тот самый, что был на мне в день моего изгнания. Если когда-нибудь Вы сочтёте возможным — отдайте его Владимиру. Не говорите, от кого он. Просто скажите, что это подарок. Пусть он носит его. Пусть он защищает его так же, как Ваша любовь защищает его сейчас.

А. О.

Ответное письмо Елизаветы:

Ответное письмо Её Величества Королевы Елизаветы I Святой Анне Николаевне Орловой

Писано в Полоцке, в Летней резиденции на берегу Двины, лета от Рождества Христова 1512-го, месяца марта, дня 3-го.

---

Анна Николаевна.

Твоё письмо дошло до меня — неожиданно, как доходит запоздалое эхо давно отгремевшей грозы. Я прочла его. Не сразу. Оно пролежало на моём столе три дня, прежде чем я решилась сломать печать. Имя, которое я надеялась никогда больше не видеть написанным, смотрело на меня с пергамента, и я должна была сделать выбор: бросить письмо в огонь или дать тебе возможность быть услышанной.

Я выбрала второе. Возможно, потому что я — мать. Возможно, потому что я — Королева и привыкла выслушивать даже тех, кого презираю. Возможно, потому что где-то в глубине твоих слов я услышала то, чего не ожидала услышать: правду.

Ты пишешь, что не ждёшь ответа. И всё же я отвечаю. Не из вежливости. Не из сострадания. А потому, что я считаю: каждое действие должно иметь последствия, и каждое слово, сказанное искренне, заслуживает отклика. Даже если это слово исходит от женщины, которая когда-то желала моей смерти.

Ты спрашиваешь — не прямо, но между строк, — простила ли я тебя.

Нет, Анна. Я не простила.

Прощение — это дар. Дар, который даётся тем, кого любят. Я не люблю тебя. Я никогда не полюблю тебя. Ты пришла в мой дом, ты легла в постель моего мужа, ты пыталась отнять у меня корону, ты замышляла мою смерть, ты предлагала полякам растерзать моё Королевство. Такое не прощают. Такое можно только... принять. Принять как свершившийся факт. Как шрам, который остаётся на теле после тяжёлой раны. Шрам не болит, но он всегда здесь — напоминание о том, что я выжила.

Поэтому нет. Прощения не будет. Но будет кое-что другое.

Ты пишешь, что хотела бы увидеть Владимира. Ты пишешь, что понимаешь невозможность этого. Ты ошибаешься, Анна. Невозможного в этом мире мало. Есть только то, что я позволяю, и то, чего я не позволяю.

Я позволяю тебе приехать в Полоцк.

Не удивляйся. Не спеши благодарить. Слушай дальше. Потому что каждое «да» в моих устах имеет свои условия, и условия эти — неумолимы.

Первое. Ты приедешь в Полоцк не как гостья, не как придворная дама, не как фрейлина и уж тем более не как знатная особа. Ты приедешь как моя личная слуга. Слуга, Анна. Ты будешь выполнять ту работу, которую я тебе поручу. Ты будешь вставать раньше меня и ложиться позже. Ты будешь подавать мне воду для умывания и подносить чернила к моему столу. Ты будешь стоять в углу, пока я принимаю послов. Ты будешь молчать, пока к тебе не обратятся. Ты будешь невидима, неслышима и беспрекословна.

Та женщина, которая мечтала сидеть на моём троне, будет прислуживать мне, стоя на коленях. Это не месть, Анна. Месть — это когда я приказала бы высечь тебя плетьми на площади и вышвырнуть за ворота. То, что я предлагаю — это справедливость. Ты хотела уничтожить меня. Теперь ты будешь служить мне. Это круг, который замыкается.

Второе. Ты сможешь видеть Владимира.

Да, ты прочитала правильно. Ты сможешь видеть его. Каждый день, если захочешь. Он живёт здесь, в Летней резиденции, вместе с моими младшими детьми. Ему пять лет. Он здоров, весел, умён и добр. У него твои глаза — светло-серые, прозрачные, — но в остальном он не похож на тебя. Он смеётся иначе. Он говорит иначе. Он любит иначе.

Ты сможешь смотреть на него. Ты сможешь видеть, как он играет в саду. Как он учится читать (я сама учу его, и он делает успехи). Как он обнимает меня и называет «мама». Да, Анна, он называет мамой меня. И это третье, самое важное условие.

Он никогда не должен узнать, кто ты.

Никогда. Слышишь? Никогда. Ты будешь для него просто Анной — служанкой Королевы. Не более. Если ты хоть словом, хоть взглядом, хоть жестом намекнёшь ему на правду — твоё пребывание здесь закончится в тот же час. Тебя вышвырнут из Полоцка без гроша, без содержания, без жилья, без надежды когда-либо вернуться. Ты останешься одна — на дороге, в грязи, под дождём, — и никто не подаст тебе руки.

Я не шучу, Анна. Ты знаешь, что я не шучу. Ты видела меня в гневе. Ты знаешь, на что я способна.

Почему я ставлю это условие? Не из жестокости. Из любви. Из любви к Владимиру. Он счастлив. Он чувствует себя любимым, защищённым, нужным. Он не знает теней прошлого. Он не знает, что его родная мать — предательница. Он не знает, что его отец хотел его убить. Он знает только свет. Только тепло. Только семью, которую я ему дала.

Если ты действительно любишь его — а я верю, что любишь, — ты не захочешь разрушить этот свет. Ты не захочешь, чтобы он узнал правду, которая искалечит его душу. Ты будешь молчать. Ради него. Ради его будущего. Ради того счастья, которое ты сама у него отняла бы, если бы осталась с ним.

Четвёртое. Ты никогда не станешь частью этой семьи.

Я хочу, чтобы ты поняла это ясно и без иллюзий. Ты будешь жить в этом доме. Ты будешь есть за одним столом со слугами — но не со мной и не с моими детьми. Ты не будешь сидеть на праздниках. Ты не будешь получать подарков. Ты не будешь иметь права голоса. Ты — слуга. Не родственница. Не гостья. Не член семьи.

Владимир — мой сын. Не твой. Он Юсупов, не Орлов. Он носит фамилию моего отца. Он принадлежит мне, моему мужу Станиславу, моим детям, этому Королевству. Ты отдала его мне в тот день, когда предпочла интриги материнству. Ты сделала свой выбор. Я сделала свой. Теперь мы будем жить с последствиями.

И пятое. Последнее.

Если за время твоего пребывания здесь я замечу хотя бы одну интригу — хотя бы одну попытку навредить мне, моим детям, моему мужу, моему Королевству, — ты умрёшь.

Я не буду высылать тебя. Я не буду миловать. Я не буду слушать оправданий. Ты знаешь, что я умею казнить. Ты знаешь, что моя рука не дрогнет. Я даю тебе шанс — один-единственный. Если ты используешь его во зло, пеняй на себя.

Палач в Полоцке есть. Плаха во дворе замка содержится в порядке. Я надеюсь, мне не придётся её использовать.

Теперь ты знаешь условия. Они суровы. Они жёстки. Они — такие, какими должны быть для женщины, совершившей то, что совершила ты.

Но они — шанс.

Я даю тебе то, чего не дала бы никому другому на твоём месте. Я даю тебе возможность быть рядом с сыном. Я даю тебе возможность видеть, как он растёт. Я даю тебе возможность искупить свои грехи не словами на пергаменте, а делами — каждодневным служением мне и моему дому.

Если ты согласна — приезжай. Я распоряжусь, чтобы тебя пропустили через границу и доставили в Полоцк. Тебе выделят комнату в служебном крыле — маленькую, но тёплую. Тебе дадут одежду, еду, свечи для чтения. Ты будешь не в роскоши, но и не в нищете.

Если ты не согласна — оставайся в Новгороде. Живи своей жизнью. Молись. Кайся. Забудь о Владимире. Это тоже будет выход. Может быть, более лёгкий для тебя. Но я знаю, что ты не выберешь лёгкий путь. Потому что ты — мать. А мать готова на всё, чтобы быть рядом со своим ребёнком. Даже если этот ребёнок не знает, кто она.

Я знаю это. Я сама — мать.

Ты спрашиваешь в своём письме, увидимся ли мы когда-нибудь — если не в этой жизни, то в другой. Я не знаю, что будет в другой жизни. Но в этой жизни мы увидимся. Ты будешь стоять в углу моей комнаты. Ты будешь подавать мне платье. Ты будешь наливать мне воду. И каждый раз, когда наши взгляды будут встречаться, мы обе будем помнить: однажды мы были врагами. Теперь мы — Королева и слуга.

И этого достаточно.

Елизавета I Святая,

Королева Священного Белорусского Рима,

Королева-мать.

---

Post scriptum. Крестик, что ты прислала, я получила. Я долго думала, что с ним делать. Отдать Владимиру сейчас — значит вызвать вопросы, на которые я не хочу отвечать. Но я сохраню его. Когда Владимир вырастет, когда он станет мужчиной, когда он сможет понять многое из того, что сейчас ему знать не нужно, — я отдам ему этот крестик. И я скажу ему, что это подарок от женщины, которая когда-то совершила ошибки, но которая любила его. Я не назову твоего имени. Но он будет знать, что есть кто-то ещё, кто молится за него. Это всё, что я могу тебе обещать.

К. Е. С.

Глава 9: Испытание верности.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7021-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1513-е, в месяце июне, когда сады Полоцка благоухали розами, а Двина катила свои воды к морю, настало время испытаний для дома Королевы. Ибо та, что некогда была врагом, стала служанкой; та, что некогда желала смерти, стала чтицей; и та, что некогда предала, ныне искала искупления. Но не все при дворе верили в обращение Анны Орловой. И были те, кто помнил старые грехи и ждал часа расплаты. И час сей настал. И был то час испытания верности — для Анны, для Королевы, для всех, кто жил под кровом Летней резиденции.

---

Часть первая: Новое положение

8 июня 1513 года. Полоцк. Летняя резиденция. Покои Королевы-матери. Утро

Наутро после того разговора в саду Анна проснулась с необычным чувством. Что-то изменилось — не во внешнем мире, а внутри неё. Впервые за долгие годы она чувствовала не просто спокойствие, а нечто похожее на... надежду? Или, может быть, на принятие?

Она встала рано, как всегда, но теперь её обязанности были иными. Она больше не мыла полы и не подавала молоко детям — точнее, подавала, но не как простая служанка, а как личная чтица Королевы, что давало ей определённый статус. Она носила другое платье — тёмно-зелёное, из хорошей шерсти, с белым воротником, — и её место теперь было не в людской, а рядом с Елизаветой.

В то утро она пришла в покои Королевы с книгой — Елизавета просила почитать ей «Житие святой Евфросинии Полоцкой», покровительницы Белой Руси. Она постучала и вошла, услышав «войдите».

Елизавета сидела у окна, расчёсывая волосы. Без короны, без парадного платья, в простом утреннем одеянии она выглядела не Королевой, а просто красивой женщиной, которую время тронуло, но не сломило. Серебряные нити в тёмных волосах, тонкие морщинки вокруг глаз, но взгляд — всё такой же острый, всё такой же проницательный.

— Доброе утро, Анна, — сказала она. — Садись. Читай.

Анна села в кресло у окна и открыла книгу. Она читала о святой Евфросинии, которая отказалась от мирской славы и ушла в монастырь, которая переписывала книги и учила детей, которая стала духовной матерью для всей Полоцкой земли. Голос Анны звучал ровно и мягко, слова ложились одно к другому, как камни в мозаике.

Когда она закончила главу, Елизавета сказала:

— Знаешь, я часто думаю о Евфросинии. Она была княжной, могла бы выйти замуж за богатого и знатного, жить в роскоши. А она выбрала другое. Служение.

— Это трудный выбор, — ответила Анна.

— Да. Но она сделала его. И стала святой. А мы... мы делаем выбор каждый день. Маленький, незаметный. И от этих маленьких выборов зависит, кем мы станем.

— Вы стали Королевой, — сказала Анна. — И великой Королевой.

— А ты стала чтицей, — Елизавета чуть улыбнулась. — И, кажется, неплохой чтицей.

— Я стараюсь.

— Я знаю. И именно поэтому я хочу дать тебе ещё одно поручение.

Анна насторожилась.

— Какое, Ваше Величество?

— Ты знаешь, что Владимир учится грамоте. Он делает успехи, но ему нужен кто-то, кто будет заниматься с ним дополнительно. Гувернантка хороша, но она одна на троих детей. Я хочу, чтобы ты помогала Владимиру с чтением и письмом. Час в день. Каждый день.

Анна замерла. Это было... это было невероятно. Ей предлагали не просто видеть сына издалека. Ей предлагали быть рядом с ним. Учить его. Говорить с ним.

— Ваше Величество... — её голос дрогнул. — Вы... вы уверены?

— Я уверена. Ты образованна — твой отец нанял тебе хороших учителей, ты сама писала в письме. Ты терпелива — я вижу это по твоей работе. И ты... ты любишь его. Я знаю это. Я вижу, как ты смотришь на него.

— А условия? — тихо спросила Анна. — Я всё ещё не могу...

— Условия остаются прежними, — твёрдо сказала Елизавета. — Ты — Анна, чтица Королевы и помощница гувернантки. Не более. Ты никогда не скажешь ему, кто ты. Никогда. Ты поняла?

— Да, Ваше Величество.

— Тогда иди. Занятия начнутся завтра.

Анна встала, поклонилась и вышла. В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышно было на другом конце резиденции.

«Я буду учить его, — думала она. — Я буду сидеть рядом с ним. Я буду слышать его голос. Я буду видеть, как он пишет буквы. Господи, благодарю Тебя».

И в этот момент она поняла, что готова ждать. Год, два, десять лет. Всю жизнь. Лишь бы быть рядом с ним.

---

15 июня 1513 года. Летняя резиденция. Классная комната. Утро

Первое занятие. Анна вошла в классную комнату, держа в руках букварь и несколько листов пергамента для письма. Владимир уже сидел за столом — один, без близнецов, которые занимались отдельно с гувернанткой. Ему было почти шесть лет, и он выглядел очень серьёзным.

— Здравствуй, Анна, — сказал он. — Мама сказала, что ты будешь учить меня читать.

— Да, — она села рядом с ним. — Ты уже знаешь буквы?

— Знаю. Но я путаю «ять» и «есть». Они похожи.

— Они действительно похожи. Но у «ять» есть секрет.

— Какой? — его глаза загорелись любопытством.

— «Ять» — это особая буква. Она как маленький домик. Видишь? — она нарисовала букву на пергаменте. — Крыша, стены, дверь. А «есть» — это как человек с поднятыми руками. Видишь?

Владимир всмотрелся в рисунок.

— Домик и человек, — повторил он. — Я запомню!

— Хорошо. А теперь давай попробуем прочитать вот это слово.

И она написала на пергаменте: «Вѣра».

— Вѣ-ра, — прочитал Владимир по слогам. — Вера!

— Правильно! Молодец!

Он просиял.

— Я молодец?

— Очень молодец. Ты быстро учишься.

— Мама говорит, что у меня хорошая голова, — сказал Владимир с гордостью. — И что я буду умным, как Ярослав.

— Будешь, — сказала Анна. — Обязательно будешь.

И они продолжили занятие. Час пролетел незаметно. Когда Анна встала, чтобы уйти, Владимир схватил её за руку.

— Анна, а завтра ты придёшь?

— Приду, — она улыбнулась. — Каждый день.

— Хорошо, — он кивнул. — Ты добрая. Ты мне нравишься.

Анна вышла из комнаты. В коридоре она остановилась и прижала руку к сердцу.

«Ты мне нравишься», — повторила она про себя. — «Мой сын сказал, что я ему нравлюсь».

И она заплакала — тихо, беззвучно. Но это были слёзы радости.

---

1 сентября 1513 года. Полоцк. Софийский собор. Праздник Святой Евфросинии

Престольный праздник. Вся королевская семья собралась в соборе на торжественную службу. Ярослав с Марией и маленькой Екатериной, Михаил, приехавший из Могилёва, Елена с Яном Сапегой и двумя детьми (в феврале 1513 года она родила второго сына, названного Александром), Екатерина и Ольга, Елизавета с Глебовичем и младшими детьми.

Анна стояла в задних рядах, вместе с другими слугами. Она смотрела на Владимира, который стоял рядом с Елизаветой, и думала о том, как быстро летит время. Ему уже шесть. Скоро семь. Потом восемь, десять, пятнадцать. Он вырастет. Станет мужчиной. И он никогда не узнает, кто она.

Но это было не важно. Важно было то, что он жив. Что он здоров. Что он счастлив. И что она может видеть его каждый день.

После службы, на паперти, к Анне неожиданно подошёл Ярослав. Она вздрогнула — Король редко обращал на неё внимание, обычно лишь окидывал холодным взглядом.

— Анна Николаевна, — сказал он тихо, чтобы не слышали посторонние.

— Ваше Величество, — она поклонилась.

— Я наблюдал за вами последние месяцы. Моя мать говорит, что вы изменились. Я не очень-то верил. Но теперь... — он помолчал. — Теперь я вижу, что она, возможно, права.

— Я стараюсь, Ваше Величество.

— Старайтесь и дальше. И помните: я не забыл. Я ничего не забыл. Но я умею ценить усилия.

Он кивнул и отошёл. Анна выдохнула. Разговор с Королём был похож на прогулку по лезвию ножа — одно неверное слово, и всё могло рухнуть. Но она справилась.

---

25 декабря 1513 года. Летняя резиденция. Рождественский пир

Второе Рождество, которое Анна встречала в Полоцке после возвращения. Теперь она сидела не у стены со слугами, а за отдельным маленьким столом вместе с гувернанткой и лекарем — теми, кто не был членами семьи, но занимал при дворе особое положение.

Пир был пышным, но не чрезмерным — Ярослав по-прежнему соблюдал экономию, хотя казна Королевства постепенно наполнялась благодаря торговле и налогам. На столах были традиционные блюда: запечённый гусь, пироги с рыбой, медовые пряники, взвары из сушёных ягод.

Елизавета сидела во главе стола. Рядом с ней — Глебович. По правую руку — Ярослав с Марией и детьми. По левую — Михаил, Елена, Екатерина, Ольга. И младшие: София (шесть с половиной лет), Владимир (почти шесть), Пётр и Евгения (четыре с половиной).

Владимир, заметив Анну за её столом, помахал ей рукой. Она помахала в ответ.

— Анна! — крикнул он через зал. — С Рождеством!

— С Рождеством, Владимир! — ответила она.

И в этот момент она почувствовала, что счастлива. По-настоящему счастлива. Может быть, впервые в жизни.

---

Часть вторая: Зависть и злоба

15 января 1514 года. Полоцк. Королевский замок. Покои фрейлины Марии Волынской. Вечер

Но не все при дворе разделяли радость Анны. Были те, кто помнил. Были те, кто завидовал. Были те, кто ждал момента, чтобы нанести удар.

Мария Волынская, фрейлина Королевы Марии, была одной из таких. Ей было двадцать пять лет, она была красива, знатна и честолюбива. Она помнила Анну Орлову ещё с тех времён, когда та была фавориткой Короля Павла. И она не верила в её исправление.

— Это притворство, — говорила она своему брату, ротмистру Коронной гвардии, сидя в своих покоях. — Она притворяется смиренной овечкой, а сама ждёт момента.

— Какого момента? — спросил брат.

— Не знаю. Но она что-то замышляет. Я чувствую.

— У тебя нет доказательств.

— Будут, — сказала Мария. — Я найду их.

И она начала следить. Она подсылала слуг подслушивать разговоры Анны. Она расспрашивала тех, кто работал с ней. Она искала хоть малейший намёк на интригу. Но ничего не находила — Анна была безупречна.

Тогда Мария решила действовать иначе. Если нет доказательств, их можно создать.

---

1 марта 1514 года. Летняя резиденция. Библиотека. День

В библиотеке Летней резиденции хранились не только книги, но и документы — указы, письма, отчёты. Анна часто бывала здесь, подбирая книги для чтения Елизавете. В то утро она, как обычно, пришла за «Хроникой» Яна Длугоша — Елизавета интересовалась историей Польши и Литвы.

Она взяла книгу и уже собиралась уходить, когда заметила, что из-за полки торчит уголок пергамента. Она машинально потянула за него — и вытащила письмо.

Письмо было адресовано ей. И написано её почерком. Вернее, почерком, очень похожим на её собственный — она сама с трудом отличила бы.

«Анне Николаевне Орловой от верного друга в Вильно, — гласило письмо. — Рады слышать, что ты вновь в фаворе при дворе. Ждём условленного сигнала. Помни: главная цель — Королева-мать. Устрани её, и путь к трону будет открыт. Мы поддержим тебя войсками, как обещали. Сожги это письмо немедленно по прочтении».

Анна похолодела. Это была подделка. Грубая, неумелая подделка. Но тот, кто её изготовил, знал своё дело — почерк был скопирован мастерски, а содержание било в самое больное место: в обвинение в измене.

«Кто? — лихорадочно думала Анна. — Кто мог это сделать? Кто хочет моей гибели?»

Она не знала. Но она понимала: если это письмо попадёт в руки Елизаветы, ей конец. Ей не поверят. Потому что кто поверит Анне Орловой, бывшей изменнице? Кто поверит, что она не виновата, когда доказательство — вот оно, на бумаге, написанное её почерком?

Она хотела сжечь письмо. Но это было бы признанием вины — уничтожением улики. Она хотела спрятать его. Но это было бы ещё хуже — если найдут, решат, что она хранила его как память о заговоре.

И тогда она приняла решение.

---

Тот же день. 1 марта 1514 года. Летняя резиденция. Покои Елизаветы. Полдень

Анна вошла в кабинет Елизаветы, держа письмо в руках.

— Ваше Величество, — сказала она. — Я должна показать вам кое-что.

Елизавета подняла голову от бумаг.

— Что это?

Анна положила письмо на стол.

— Я нашла это в библиотеке. Оно было спрятано за книгами.

Елизавета взяла письмо, прочитала. Её лицо осталось бесстрастным.

— Это твой почерк, — сказала она.

— Похож, — согласилась Анна. — Но это не я писала. Это подделка. Кто-то хочет меня погубить.

— Почему ты не сожгла его?

— Потому что это было бы признанием вины. Я не виновна. И я хочу, чтобы вы знали об этом.

Елизавета долго смотрела на неё. Потом встала и подошла к окну.

— Знаешь, Анна, — сказала она, — если бы ты пришла ко мне с этим два года назад, я бы не поверила. Я бы приказала арестовать тебя, пытать и казнить. Потому что тогда я ещё не знала тебя. А теперь...

Она повернулась.

— Теперь я знаю тебя. Ты не писала это письмо.

— Почему вы уверены?

— Потому что, если бы ты писала его, ты бы не показала его мне. Ты бы уничтожила его. Или спрятала. Или попыталась бы бежать. Ты не пришла бы ко мне с повинной.

— Спасибо, — прошептала Анна.

— Не благодари. Я просто знаю людей. Я изучала их всю свою жизнь. И я знаю: виновный прячется. Невиновный ищет правды. Ты пришла ко мне. Значит, ты невиновна.

— Но кто... кто мог это сделать?

— Это мы узнаем, — Елизавета села за стол и взяла перо. — Я прикажу провести расследование. Тихое, незаметное. Мы найдём того, кто это сделал.

— А пока? Пока не нашли?

— А пока ты будешь продолжать свою работу. И не бойся. Ты под моей защитой.

Анна поклонилась и вышла. Елизавета долго смотрела на закрытую дверь. Потом вызвала Глебовича.

— У нас проблема, — сказала она. — Кто-то пытается подставить Анну.

— Кто?

— Не знаю. Но мы узнаем. И когда узнаем — этот человек пожалеет.

---

15 марта 1514 года. Полоцк. Королевский замок. Допрос

Расследование, проведённое людьми Глебовича, было быстрым и эффективным. Они проверили, кто имел доступ к библиотеке, кто видел Анну в последние дни, кто интересовался её прошлым. Круг подозреваемых сужался.

Через две недели они нашли писца — мелкого канцеляриста из ведомства Сапеги, который специализировался на подделке документов. Под давлением он признался: да, он написал письмо. Заплатила ему фрейлина Мария Волынская.

— Волынская, — прошептала Елизавета, услышав доклад. — Фрейлина моей невестки.

— Да, Ваше Величество, — подтвердил Глебович. — Она действовала из зависти и злобы. Хотела погубить Анну и, возможно, занять её место.

— Она займёт другое место, — холодно сказала Елизавета. — Место на плахе.

Но Ярослав, когда ему доложили, покачал головой.

— Нет, матушка. Казнь — это слишком. Она фрейлина моей жены. Это вызовет скандал.

— А покушение на жизнь Королевы-матери — не скандал?

— Покушение? — Ярослав удивился. — Она же просто пыталась подставить Анну.

— Анна находится под моей защитой. Нападать на неё — значит нападать на меня. А нападать на меня — это государственная измена.

— Ты считаешь Анну частью своей семьи? — тихо спросил Ярослав.

Елизавета помолчала.

— Я считаю, что Анна заслужила моё доверие. И я защищаю тех, кому доверяю.

— Тогда какое наказание ты предлагаешь?

— Изгнание. Пусть уедет в монастырь. В отдалённый. И пусть молится о прощении.

Ярослав кивнул.

— Хорошо. Я согласен.

---

20 марта 1514 года. Летняя резиденция. Сад. Вечер

Анна узнала о решении от Елизаветы. Они сидели в саду, на той самой скамейке под липой, где год назад Елизавета вернула Анне крестик.

— Волынская будет изгнана, — сказала Елизавета. — В монастырь. Навсегда.

— Спасибо, — тихо сказала Анна.

— Не благодари. Я сделала это не для тебя. Я сделала это для справедливости. Ты была невиновна. Ты доказала это.

— Я думала... я думала, что вы не поверите мне.

— Я тоже так думала когда-то. Но ты изменилась, Анна. Я вижу это. Ты стала другим человеком.

— Благодаря вам.

— Благодаря себе, — поправила Елизавета. — Я только дала тебе шанс. Ты использовала его. Это твоя заслуга.

Они сидели молча, глядя на закат.

— Можно спросить? — сказала Анна.

— Спрашивай.

— Вы когда-нибудь сможете простить меня? Полностью?

Елизавета долго молчала. Потом сказала:

— Я не знаю. Прощение — это дар. Дар, который даётся от сердца. Моё сердце... оно помнит. Оно помнит боль. Оно помнит страх. Оно помнит ненависть. Но оно также помнит, как ты стояла у саркофага Павла и плакала. Как ты учила Владимира буквам. Как ты пришла ко мне с поддельным письмом, не побоявшись, что я казню тебя. Моё сердце помнит всё. И, может быть, когда-нибудь оно решит, что хорошего было больше.

— Я буду ждать, — сказала Анна. — Столько, сколько потребуется.

— Я знаю, — ответила Елизавета. — Именно поэтому я начинаю верить.

---

Часть третья: Новые союзы

1 мая 1514 года. Полоцк. Королевский замок. Свадьба Екатерины Павловны

Принцесса Екатерина Павловна, которой исполнилось уже двадцать семь лет — возраст по тем временам почти стародевический, — наконец выходила замуж. Её избранником стал князь Андрей Михайлович Друцкий, тот самый, который когда-то был в списке кандидатов в фавориты Елизаветы, но уступил Глебовичу. Теперь, спустя годы, он сделал предложение Екатерине — и она, к удивлению многих, согласилась.

Свадьба была пышной. Софийский собор сиял огнями. Архиепископ (новый — Иона умер в 1512 году, и его место занял архиепископ Феофан) венчал молодых. Екатерина, в белом платье с жемчужным шитьём, выглядела счастливой и немного испуганной. Андрей, высокий и статный, держал её за руку и улыбался.

Елизавета смотрела на дочь и думала о том, как быстро летит время. Казалось, только вчера Екатерина была маленькой девочкой, которая боялась грозы и пряталась за материнскую юбку. А теперь она — жена, скоро будет матерью.

— Ты плачешь? — спросил Глебович, наклоняясь к ней.

— Нет, — Елизавета смахнула слезу. — Просто в глаз что-то попало.

— Конечно, — он улыбнулся и взял её за руку.

После венчания был пир. Анна, как чтица Королевы, сидела за столом для приближённых — не с семьёй, но и не со слугами. Владимир, пробегая мимо с другими детьми, остановился около неё.

— Анна! — крикнул он. — Ты видела, какая Катя красивая?

— Видела, — улыбнулась она. — Очень красивая.

— А я когда вырасту, тоже женюсь, — заявил он. — На принцессе.

— На какой?

— Не знаю ещё. Но на самой красивой.

Анна рассмеялась.

— Уверена, так и будет.

Владимир убежал. Анна смотрела ему вслед и думала о том, что когда-нибудь — лет через пятнадцать-двадцать — она, возможно, увидит его свадьбу. И это будет самый счастливый день в её жизни.

---

1 июня 1514 года. Летняя резиденция. Покои Елизаветы. Вечер

Прошёл почти год с тех пор, как Анна стала чтицей. И почти два года — с её возвращения в Полоцк. За это время она стала неотъемлемой частью жизни резиденции. Она больше не была чужой. Она была... своей. Странной, не до конца понятной, но своей.

Елизавета, сидя у камина, слушала, как Анна читает «Божественную комедию» Данте в переводе на латынь (Елизавета знала латынь, Анна тоже). Это было трудное чтение, но Елизавета любила сложные тексты.

— «На полпути земного бытия я очутился в сумрачном лесу...» — читала Анна.

— Остановись, — сказала Елизавета.

Анна опустила книгу.

— Что-то не так, Ваше Величество?

— Нет. Просто я задумалась. О тебе.

— Обо мне?

— Да. Ты читаешь мне Данте. Ты учишь моего сына грамоте. Ты подаёшь мне платье по утрам. Ты — моя чтица, моя помощница, моя... — она помолчала, подбирая слово, — моя тень. И я думаю: странно это.

— Что странно?

— Странно, что женщина, которая когда-то хотела меня убить, теперь читает мне стихи. Странно, что я доверяю ей. Странно, что я... — она снова помолчала. — Что я, кажется, начинаю считать её другом.

Анна замерла.

— Вы... вы считаете меня другом?

— Я не знаю. Но я знаю, что мне было бы жаль, если бы ты ушла.

— Я не уйду, — тихо сказала Анна. — Никогда.

— Я знаю. Именно поэтому ты здесь.

Они помолчали. Потом Елизавета сказала:

— Продолжай читать.

И Анна продолжила.

---

Часть четвёртая: Тревоги на границе

1 июля 1514 года. Полоцк. Королевская Рада. Чрезвычайное заседание

Лето 1514 года принесло тревожные вести. Разведка донесла: Литва, зализавшая раны после поражения десятилетней давности, снова собирает войска. Новый великий князь Литовский Сигизмунд I Старый, взошедший на престол в 1506 году, мечтал о реванше. Священный Белорусский Рим был для него костью в горле — независимое государство на землях, которые Литва считала своими.

— Сколько у них сил? — спросил Ярослав, склонившись над картой.

— По нашим данным, около пяти тысяч конницы и трёх тысяч пехоты, — ответил гетман Острожский. — Плюс артиллерия. Они явно готовятся к походу.

— Когда?

— Вероятно, в конце лета или начале осени. Сейчас они стягивают силы к Минску.

— Минск, — Ярослав задумался. — Это в ста верстах от нашей границы. Если они ударят оттуда, то могут пойти на Витебск или Могилёв.

— Или на Полоцк, — добавила Елизавета, сидевшая рядом с сыном. — Столица — главная цель.

— У нас есть время подготовиться?

— Месяц. Может, два.

— Тогда начинаем мобилизацию. Коронная гвардия — в полную боевую готовность. Ополчение — по всем городам. Михаил, ты в Могилёве — держи оборону. Ярослав, ты в Витебске — укрепи стены. Я останусь в Полоцке.

— А я? — спросила Елизавета.

— Ты, матушка, будешь здесь. В безопасности.

— Я не прячусь, — твёрдо сказала она. — Я помню прошлую осаду. Я стояла на стенах тогда. Постою и сейчас.

Ярослав хотел возразить, но встретился с её взглядом и передумал.

— Хорошо. Но без геройства. Ты нужна нам живой.

— Я всегда нужна живой, — усмехнулась Елизавета. — Не беспокойся.

---

15 июля 1514 года. Летняя резиденция. Сад. Вечер

Весть о войне разнеслась по Полоцку быстро. Город замер в тревожном ожидании. Но в Летней резиденции жизнь продолжалась. Дети играли в саду, не подозревая о грядущей опасности. Анна занималась с Владимиром чтением — они как раз добрались до «Слова о полку Игореве», которое Елизавета велела включить в программу обучения.

— «И сказал Игорь дружине своей: братья и дружина! Лучше быть убитым, чем полонённым...» — читал Владимир.

— Как ты думаешь, что это значит? — спросила Анна.

— Это значит, что лучше умереть в бою, чем сдаться в плен, — ответил Владимир.

— Да. А как ты думаешь, это правильно?

Он задумался.

— Не знаю. Если сдаться, можно потом убежать. А если умереть — уже не убежишь.

Анна улыбнулась. У мальчика был острый ум.

— Это мудрая мысль, — сказала она. — Но иногда бывают вещи, важнее жизни. Например, честь. Или свобода.

— Как у мамы? — спросил он. — Она говорила, что когда были литовцы, она стояла на стенах с арбалетом. Она не боялась.

— Да. Твоя мама — очень храбрая женщина.

— Она говорила, что ты тоже была там. В осаде.

Анна вздрогнула.

— Она... говорила?

— Да. Она сказала, что ты была в городе. Но ты не сражалась. Ты была... в замке.

«Она не сказала ему правды, — подумала Анна. — Она защитила меня даже здесь».

— Да, — сказала она. — Я была в замке. Но я не сражалась. Я была... я была слабой тогда.

— А теперь?

— А теперь я сильная. Как твоя мама.

Владимир кивнул удовлетворённо.

— Это хорошо. Сильные нужны. Особенно сейчас, когда война.

— Ты не боишься войны?

— Нет. Мама говорит, что мы победим. Она всегда побеждает.

— Да, — сказала Анна. — Твоя мама всегда побеждает.

---

1 августа 1514 года. Полоцк. Городские стены. Подготовка к осаде

Город готовился к обороне. Стены, построенные ещё при Павле и укреплённые при Ярославе, проверялись на прочность. Пушки устанавливались на башнях. В арсеналах звенело оружие. Ополченцы — горожане, ремесленники, купцы — проходили ускоренное обучение. Коронная гвардия, в синих мундирах с серебряным шитьём, маршировала по улицам, вселяя в жителей уверенность.

Елизавета, как и обещала, была на стенах. Она ходила вдоль укреплений, говорила с солдатами, проверяла запасы пороха и ядер. Рядом с ней шёл Глебович, а чуть позади — Анна, которая теперь почти неотлучно находилась при Королеве.

— Ты боишься? — спросила Елизавета Анну, когда они остановились на западной башне, глядя на дорогу, уходящую к горизонту.

— Да, — честно ответила Анна. — Но не за себя. За Владимира. За детей.

— Я тоже боюсь за них. Но я знаю, что мы выстоим. Мы уже выстаивали.

— В прошлый раз вы были моложе.

— Я и сейчас не старая, — усмехнулась Елизавета. — Мне сорок восемь. Я ещё могу держать арбалет.

— Вы удивительная женщина.

— Ты тоже, — неожиданно сказала Елизавета. — Ты прошла через ад, через изгнание, через унижение. И ты не сломалась. Это достойно уважения.

— Вы... уважаете меня?

— Я начинаю. Не спрашивай большего.

Анна замолчала. Но в её груди разливалось тепло.

---

19 августа 1514 года. Полоцк. Стены. Утро

Литовцы появились на горизонте ранним утром. Сначала — туча пыли. Потом — блеск шлемов и копий. Потом — стройные ряды конницы, пехоты, обозы с пушками. Войско Сигизмунда I приближалось к Полоцку.

Колокола Софийского собора забили тревогу.

На стенах выстроились защитники. Коронная гвардия — две тысячи человек. Ополчение — ещё около полутора тысяч. Укрепления были прочны, пушки нацелены на дорогу, порох запасён, вода в колодцах проверена. Город был готов.

Елизавета стояла на западной башне. Рядом с ней — Глебович в полном доспехе. Чуть позади — Анна в простом сером платье, но с решительным лицом.

— Вот и они, — сказала Елизавета. — Снова.

— Как в прошлый раз, — отозвался Глебович.

— Нет. В прошлый раз я была одна. Теперь у меня есть ты. У меня есть Ярослав. У меня есть мои дети. У меня есть Анна.

— Я не умею сражаться, — тихо сказала Анна.

— Ты умеешь другое. Ты умеешь верить. Верь в нас. Верь в Королевство. И этого будет достаточно.

Литовское войско остановилось на расстоянии пушечного выстрела. От строя отделился всадник с белым флагом — парламентёр.

— Начинается, — прошептала Анна.

— Начинается, — подтвердила Елизавета. — Но мы готовы.

---

Тот же день. Полоцк. Ворота. Переговоры

Парламентёр, молодой шляхтич в богатом доспехе, передал ультиматум:

— Великий князь Литовский Сигизмунд требует немедленной сдачи города и признания власти Литвы над всеми землями Белой Руси. В случае сдачи гарнизону и жителям гарантируется жизнь и имущество. В случае отказа город будет взят штурмом, и пощады не будет никому.

Ярослав, стоявший у ворот, ответил спокойно и громко, чтобы слышали все:

— Передай своему князю: Священный Белорусский Рим не сдаётся. Мы не признаем власти Литвы. Мы будем сражаться. И мы победим — как побеждали раньше. А теперь уходи. Следующего парламентёра я прикажу расстрелять из пушки.

Парламентёр развернул коня и ускакал. Осада началась.

---

Часть пятая: Огонь и вера

20 августа 1514 года. Полоцк. Стены. Первый штурм

Литовцы начали на рассвете. Пушки ударили по стенам, выбивая каменную крошку и щепу из деревянных укреплений. Ядра свистели над головами, врезались в башни, падали в город. Начались пожары — но их быстро тушили заранее подготовленные команды горожан.

Потом пошла пехота. С лестницами, с таранами, под прикрытием лучников. Тысячи солдат — польские наёмники, литовские бояре, жмудские ополченцы — бежали к стенам.

Защитники встретили их огнём. Пушки били картечью по наступающим рядам. Лучники пускали стрелы. Со стен лилась кипящая смола. Крики, стоны, звон металла — всё смешалось в адскую какофонию.

Елизавета была на стене. Она держала в руках арбалет — тот самый, из первой осады. Рядом с ней стоял Глебович с мечом. Анна, вопреки запретам, тоже была здесь — она подавала стрелы, перевязывала раненых, подносила воду.

— Зачем ты здесь? — крикнула ей Елизавета в перерыве между атаками. — Ты же не умеешь сражаться!

— Я умею помогать! — ответила Анна. — И я не брошу вас!

Елизавета посмотрела на неё — и впервые за всё время улыбнулась ей. Не насмешливо. Не снисходительно. А тепло.

— Тогда держись рядом. И не погибни. Ты ещё нужна Владимиру.

Штурм длился до полудня. Литовцы отступили, оставив под стенами сотни убитых и раненых. Но это была только первая атака. Все знали: вторая будет сильнее.

---

25 августа 1514 года. Полоцк. Летняя резиденция. Детские покои. Вечер

Дети жили в подземельях резиденции — там было безопаснее. Владимир, Пётр, Евгения и София проводили дни в большой комнате, освещённой свечами, играя и занимаясь с гувернанткой. Они слышали грохот пушек, но не понимали, что происходит.

Анна спускалась к ним каждый вечер. Она читала им сказки, рассказывала истории, успокаивала, когда они пугались особенно громких взрывов.

В тот вечер Владимир спросил её:

— Анна, а почему литовцы на нас напали?

— Потому что они хотят забрать нашу землю, — ответила она.

— А мы им не отдадим?

— Нет. Твоя мама и твой брат Ярослав защищают нас. Они сильные. Они победят.

— А ты? Ты тоже защищаешь?

— Я... я помогаю. Чем могу.

— Ты смелая, — сказал Владимир. — Как мама.

Анна обняла его — впервые за всё время. Просто обняла, не думая о том, можно или нельзя. И он обнял её в ответ.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За то, что ты есть.

---

1 сентября 1514 года. Полоцк. Стены. Второй штурм

Второй штурм был страшнее первого. Литовцы подтянули осадные башни — огромные деревянные конструкции на колёсах, обитые мокрыми шкурами для защиты от огня. Они двинули их к стенам, и с башен на защитников посыпались стрелы и камни.

Одна из башен приблизилась к западной стене. Ещё минута — и литовцы хлынут на укрепления.

— Огонь! — крикнула Елизавета. — Сосредоточить огонь на башне!

Пушки ударили. Одно ядро попало в основание башни, и она зашаталась. Другое пробило шкуры и подожгло дерево. Башня запылала, солдаты на ней заметались, прыгали вниз, разбиваясь о землю.

Но вторая башня уже приближалась к соседнему участку. Там оборону держал отряд ополченцев — горожан, не привычных к бою. Они дрогнули, начали отступать.

И тогда Анна сделала то, чего никто не ожидал.

Она схватила факел, лежавший у жаровни со смолой, и побежала к стене. Она не умела сражаться, но она могла поджечь башню. Она добежала до края стены, размахнулась и бросила факел в осадную башню. Факел упал на пропитанные маслом шкуры, и пламя взметнулось вверх. Башня загорелась.

Но в тот же миг литовская стрела ударила Анну в плечо. Она вскрикнула и упала.

— Анна! — Елизавета бросилась к ней. — Ты ранена!

— Ничего, — прошептала Анна. — Я в порядке. Башня... горит?

— Горит. Ты подожгла её. Ты спасла стену.

— Хорошо, — Анна закрыла глаза.

— Не смей умирать! — крикнула Елизавета. — Ты слышишь меня? Не смей!

— Я не умру, — прошептала Анна. — У меня ещё есть дела.

---

5 сентября 1514 года. Летняя резиденция. Лазарет. День

Анна выжила. Стрела не задела жизненно важных органов — пробила плечо навылет, не повредив кость. Лекарь обработал рану, наложил повязку и сказал, что через месяц она будет здорова.

Елизавета пришла навестить её. Она села рядом с кроватью и долго смотрела на Анну — бледную, слабую, но живую.

— Ты сумасшедшая, — сказала она. — Ты могла погибнуть.

— Я знаю. Но я не могла стоять и смотреть, как они прорываются.

— Ты спасла участок стены. Если бы башня дошла, литовцы прорвались бы в город.

— Я просто сделала то, что должна была.

Елизавета помолчала. Потом сказала:

— Знаешь, когда я стояла на стенах десять лет назад, я думала, что я одна. Что только я могу защитить этот город. А теперь... теперь я вижу, что есть и другие. Ты. Глебович. Ярослав. Михаил. Ополченцы. Весь город.

— Вы не одна, — сказала Анна. — Вы никогда не были одна.

— Ты тоже. Ты не одна. У тебя есть Владимир. У тебя есть я.

Анна посмотрела на неё.

— Вы... вы сказали «у тебя есть я»?

— Сказала. — Елизавета взяла её за руку. — Я не простила тебя до конца. Но ты доказала, что достойна уважения. Ты рисковала жизнью ради моего города, ради моих детей, ради меня. Такое не забывается.

— Спасибо, — прошептала Анна.

— Отдыхай. Набирайся сил. Ты ещё нужна нам.

---

15 сентября 1514 года. Полоцк. Стены. Снятие осады

Осада длилась почти месяц. Литовцы предприняли ещё несколько атак, но все они были отбиты. Защитники держались стойко. А потом, 14 сентября, пришла весть: с востока, из Витебска, идёт армия Ярослава. А с юга, из Могилёва — отряды Михаила. Литовцы оказались зажаты между двух огней.

В ночь на 15 сентября Сигизмунд I снял осаду и отступил. Война ещё не закончилась, но главное сражение было выиграно. Полоцк устоял.

Утром 15 сентября Елизавета стояла на стене, глядя на пустой горизонт. Рядом с ней — Анна, с перевязанным плечом, но уже на ногах.

— Они ушли, — сказала Анна.

— Да. Но они ещё вернутся. Литва никогда не смирится.

— Мы опять победим.

— Да. Победим. Потому что мы вместе.

Они стояли на стене, две женщины, когда-то бывшие врагами, а теперь — соратницы. И над ними развевался флаг Священного Белорусского Рима — синий с серебряным крестом Евфросинии.

---

19 августа 1514 года. Полоцк. Софийский собор. Благодарственный молебен

Дата окончания осады была выбрана для торжественного молебна. Вся королевская семья, все уцелевшие защитники, все горожане собрались в соборе. Архиепископ Феофан служил благодарственный молебен. Хор пел «Тебе Бога хвалим».

После службы Ярослав, стоя на паперти, обратился к народу:

— Мы выстояли! Мы победили! Священный Белорусский Рим жив!

Толпа взревела. Люди плакали, обнимались, кричали «Слава!».

Анна стояла в толпе, рядом с Владимиром, Петром и Евгенией. Владимир держал её за руку.

— Анна, а ты герой? — спросил он. — Все говорят, что ты подожгла башню и спасла город.

— Я не герой, — ответила она. — Я просто помогла.

— Нет, ты герой, — твёрдо сказал он. — Ты мой герой.

И Анна заплакала — прямо там, на паперти, при всех. Но это были слёзы счастья.

Глава 10: Наследие.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7036-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1528-е, месяца августа в двадцатый день, когда лето клонилось к закату и первые золотые листья падали на воды Двины, Королева-мать Елизавета I Святая, основательница державы, призвала к себе семейство своё и приближённых. Ибо чувствовала она, что годы её склоняются к вечеру, и надлежало устроить дела земные прежде, чем Господь призовёт её к Себе. И были в те дни при дворе великие перемены: одни возвысились, другие ушли в тень, а третьи обрели имена, коих не чаяли. И более всего говорено было о Владимире, сыне Анны-изменницы, коего Королева воспитала как родного. Ему же надлежало узнать правду о своём рождении и сделать выбор, достойный мужа.

---

Часть первая: Вечер года

20 августа 1528 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Королевы-матери. Утро

Дворец, заложенный четверть века назад, был наконец завершён. Белый камень, три этажа, внутренний двор с фонтаном, зимний сад, тронный зал на двести персон, библиотека, портретная галерея. Пять лет минуло с тех пор, как строители ушли, и дворец стал главной резиденцией королевской семьи. Ярослав занимал восточное крыло с женой и детьми; Елизавета — западное, с окнами на закат, как она и хотела. Глебович, уже седой и слегка сгорбленный, жил здесь же, в смежных покоях, но всё ещё носил цепь канцлера и каждое утро являлся с докладом.

Елизавете было шестьдесят три года. Время не пощадило её — серебро полностью завладело волосами, морщины избороздили лицо, руки, когда-то державшие арбалет, теперь чуть подрагивали, когда она подписывала бумаги. Но глаза оставались прежними: тёмными, проницательными, живыми. И спина была пряма, как у гвардейца. Она всё ещё правила — не на троне, но из-за трона, — и её слово значило больше, чем указы иного короля.

В то утро она сидела у окна, выходящего в сад. Перед ней на столике лежала раскрытая книга — «Исповедь» блаженного Августина, — но она не читала. Она смотрела на сад, где среди розовых кустов прогуливались две молодые женщины: София и Евгения, её младшие дочери от Глебовича. Двадцать один год и двадцать лет. Красавицы, умницы, одна — помолвлена с князем Заславским, вторая — пока свободна, но с целым списком женихов.

— Ваше Величество, — раздался голос от дверей.

Елизавета обернулась. На пороге стояла Анна. Ей было сорок шесть. Годы изменили и её: русые волосы тронула седина, фигура утратила былую стройность, но лицо обрело ту особую мягкость, что приходит с душевным покоем. Она была одета в тёмно-синее платье — не служанки, но и не придворной дамы, а нечто среднее: доверенного лица, личного секретаря, компаньонки. На шее, поверх платья, висел маленький золотой крестик — тот самый, что Елизавета вернула ей когда-то.

— Доброе утро, Анна, — Елизавета жестом указала на кресло рядом. — Проходи. У меня сегодня нет срочных дел. Я хочу просто поговорить.

Анна села. Они давно уже общались без церемоний — за шестнадцать лет, прошедших с её возвращения в Полоцк, она стала для Елизаветы не просто слугой, а чем-то вроде наперсницы.

— О чём вы хотите говорить, Ваше Величество?

— О многом. О прошлом. О будущем. О Владимире.

При имени сына Анна чуть вздрогнула, хотя старалась этого не показывать.

— Что с ним?

— Ничего плохого. Напротив. Ему двадцать два года, Анна. Он взрослый мужчина. Ярослав дал ему должность в Коронной гвардии — командира сотни. Он хорошо проявил себя на манёврах. Им довольны.

— Я знаю, — тихо сказала Анна. — Я видела его вчера. Он приезжал из лагеря.

— И ты говорила с ним?

— Да. Он спросил, как у меня дела. Сказал, что привёз мне платок из Витебска — там хорошие вышивки.

Елизавета улыбнулась.

— Он любит тебя, Анна. Не зная, кто ты, — всё равно любит. Он чувствует.

— Я знаю. — Анна опустила глаза. — И это самое большое счастье в моей жизни.

— Но? — Елизавета уловила невысказанное. — Я слышу «но» в твоём голосе.

Анна помолчала. Потом подняла взгляд.

— Но я боюсь, что это счастье рухнет. Рано или поздно он узнает правду. Кто-нибудь скажет ему. При дворе ещё помнят. Люди помнят. Я не могу вечно прятаться за вашей защитой.

— Ты и не прячешься. Ты служишь мне шестнадцать лет. Ты спасла стену во время осады. Ты учила его грамоте. Ты доказала всё, что могла.

— И всё же...

— И всё же ты права, — Елизавета вздохнула. — Рано или поздно правда выйдет наружу. И лучше, чтобы он узнал её от нас, чем от какого-нибудь пьяного шляхтича на пиру.

Анна побледнела.

— Вы хотите... сказать ему?

— Да. Но не сейчас. И не ты. Я сама скажу.

— Но условия... вы всегда говорили, что он никогда не должен знать.

— Ему было пять лет, когда я поставила это условие. Теперь ему двадцать два. Он мужчина, Анна. Он имеет право знать, кто он. И он достаточно силён, чтобы принять эту правду. Я верю в него.

— А если он не примет? Если он возненавидит меня?

— Тогда он возненавидит и меня, — спокойно сказала Елизавета. — Потому что я скрывала это от него всю его жизнь. Но я не думаю, что он возненавидит. Он хороший человек. Ты воспитала его хорошим человеком.

— Вы воспитали. Я только помогала.

— Мы вместе, — Елизавета протянула руку и коснулась руки Анны. — Мы вместе его воспитали. Ты и я. И Глебович. И Ярослав. Вся наша странная, большая семья. Пришло время открыть ему последнюю тайну.

---

25 августа 1528 года. Полоцк. Королевский замок. Кабинет Короля Ярослава I. День

Ярослав сидел за столом, заваленном документами. Ему было сорок девять, и он выглядел как зрелый, уверенный в себе правитель. В тёмных волосах пробивалась седина, на лбу залегли морщины, но глаза оставались ясными, а движения — энергичными. Годы власти не сломили его, а закалили.

В кабинет вошла Елизавета — без доклада, как было заведено. Ярослав поднялся и поцеловал ей руку.

— Матушка. Ты сегодня рано.

— Я хочу обсудить с тобой кое-что важное.

— Садись. Вина?

— Нет, благодарю. — Она опустилась в кресло. — Речь пойдёт о Владимире.

Ярослав нахмурился.

— Что-то случилось?

— Пока нет. Но я хочу, чтобы случилось. Я хочу рассказать ему правду о его рождении.

Ярослав помолчал. Потом медленно кивнул.

— Я давно ждал этого разговора. Ты права. Он заслуживает знать.

— Ты не возражаешь?

— Нет. Я помню, как ты спасла его. Как ты стояла перед отцом и угрожала убить его, если он тронет мальчика. Я помню, как ты принесла его в детские покои и сказала: «Это ваш брат». И мы приняли его. Михаил, Елена, Екатерина, Ольга — все мы приняли его как родного. Он вырос среди нас. Он наш брат не только по воспитанию, но и по духу.

— Я знаю. Но одно дело — чувствовать себя братом, другое — знать, что твоя мать была изменницей, а отец хотел тебя убить. Это тяжёлое знание.

— Он справится, — сказал Ярослав. — Он сильный. К тому же, рядом будешь ты. И Анна.

— Ты не держишь зла на Анну? После всего?

Ярослав задумался.

— Держал. Долго держал. Но время... оно стирает. Я видел, как она работает. Как она заботится о Владимире. Как она рисковала жизнью на стене. Она заплатила свой долг. Сполна.

— Хорошо. Тогда у меня есть план.

— Слушаю.

— Я хочу не просто рассказать Владимиру правду. Я хочу сделать это в присутствии всей семьи. Пусть он увидит: мы все знаем. И мы все по-прежнему любим его. И Анну — насколько это возможно.

— Ты хочешь устроить семейный совет?

— Да. На Успение. 28 августа. В Елизаветопавловском дворце. Я приглашу всех — тебя, Марию, детей, Михаила, Елену, Екатерину, Ольгу, Глебовича, младших, Владимира и Анну. И там, перед всеми, я расскажу.

— А если он разозлится? Если устроит сцену?

— Значит, устроит. Мы выдержим. Мы семья. Семья выдерживает всё.

---

28 августа 1528 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Большой зал. Полдень

Успение Пресвятой Богородицы — великий праздник, и в этот день во дворце собралась вся королевская семья. Огромный зал, украшенный фресками на сюжеты из истории Белой Руси, сиял светом сотен свечей. За длинным столом разместились все, кто носил королевскую кровь или был к ней приближен.

Ярослав I Охотник, Король, сидел во главе стола. Рядом с ним — его жена, Королева Мария Владимировна, всё ещё прекрасная в свои сорок четыре года. Их дети: принцесса Екатерина Ярославна, восемнадцати лет, высокая и стройная, с гордой осанкой бабушки; принц Пётр Ярославич, тринадцати лет, наследник престола, серьёзный не по годам; и маленькая Анна Ярославна, семи лет, сидевшая рядом с матерью.

По правую руку от Короля — Михаил Павлович, принц Могилёвский, сорока четырёх лет, с женой Еленой из рода Ходкевичей и двумя сыновьями-подростками. Далее — Елена Павловна, принцесса Сапега, сорока семи лет, с мужем Яном, канцлером (титул перешёл к нему после того, как Глебович отошёл от дел), и взрослыми сыновьями: Константином (девятнадцати лет) и Александром (пятнадцати лет).

По левую руку — Екатерина Павловна, княгиня Друцкая, сорока одного года, с мужем Андреем и двумя дочерьми. И Ольга Павловна, тридцати семи лет, которая в конце концов вышла замуж за князя Мстиславского и теперь сияла, ожидая первого ребёнка.

Отдельно, но за тем же столом, сидели младшие дети Елизаветы: София Станиславовна Глебович, двадцати одного года, с женихом; Пётр Станиславович Глебович, двадцати лет, лейтенант Коронной гвардии; и Евгения Станиславовна, двадцати лет, пока не помолвленная, но окружённая поклонниками.

Владимир Павлович Юсупов, двадцати двух лет, сидел между Петром и Евгенией. Он был высок, строен, с тёмными волосами и светло-серыми глазами — глазами Анны. На нём был мундир капитана Коронной гвардии, полученный только вчера. Он держался скромно, но с достоинством — человек, знающий своё место и благодарный за него.

Анна Николаевна Орлова сидела не за главным столом, а за отдельным, вместе с другими доверенными лицами: старым лекарем, гувернанткой младших детей, секретарём Ярослава. Ей было позволено присутствовать, но не на равных. Она смотрела на Владимира — и сердце её разрывалось между гордостью и страхом.

Глебович, совсем седой и немного грузный, сидел рядом с Елизаветой. Он уже не был канцлером — передал должность Яну Сапеге, — но оставался советником и, главное, спутником жизни Королевы-матери.

Когда трапеза подошла к концу, Елизавета поднялась. Разговоры стихли. Все взгляды обратились к ней.

— Дети мои, — начала она, обводя зал взглядом. — Дети, внуки, племянники, родичи. Я стара. Я видела многое. Я основала это Королевство вместе с моим покойным мужем, Королём Павлом. Я родила восьмерых детей. Я пережила войны, осады, измены и предательства. И я хочу, чтобы вы знали: всё, что я делала, я делала ради семьи. Ради того, чтобы мы были вместе. Чтобы мы были сильны.

Она помолчала.

— Сегодня я хочу рассказать вам историю. Историю, которую многие из вас знают, но не все. Историю о мальчике, который родился от женщины, предавшей Королевство, и от мужчины, который хотел его убить. О мальчике, которого я спасла и воспитала как собственного сына. О Владимире.

Владимир вздрогнул. Его глаза расширились. Он поставил кубок на стол и сжал пальцы.

— Многие из вас, — продолжала Елизавета, — знают его как Владимира Павловича Юсупова, моего приёмного сына. Но не все знают, как он появился в этой семье. Его родная мать — Анна Николаевна Орлова. Да, та самая Анна Орлова, что сидит сейчас в этом зале.

Анна замерла, как изваяние. Её лицо побелело. Несколько человек за столом переглянулись — те, кто был слишком молод, чтобы помнить скандал двадцатидвухлетней давности.

— Анна Орлова была фавориткой моего покойного мужа, — голос Елизаветы звучал ровно, почти бесстрастно. — Она интриговала, она замышляла переворот, она хотела моей смерти. За это она была изгнана. Но позже, много позже, она раскаялась. Она написала мне двести шестьдесят три письма, прежде чем я ответила. Она вернулась в Полоцк не как придворная дама, а как слуга. Она служила мне шестнадцать лет. Она учила Владимира грамоте. Она спасла городскую стену во время осады, едва не погибнув. Она доказала свою верность — не словами, а делами.

В зале стояла тишина. Владимир не шевелился. Его лицо было бледным, как мрамор.

— Владимир, — Елизавета обратилась прямо к нему, — подойди ко мне.

Он встал. Медленно, словно во сне, он прошёл через зал и остановился перед Елизаветой.

— Ты знаешь меня как мать, — сказала она. — И я — твоя мать. Я любила тебя, растила тебя, учила тебя. И всегда буду любить. Но пришло время тебе узнать правду. Женщина, которую ты знаешь как Анну, — твоя родная мать. Она дала тебе жизнь. Она потеряла тебя из-за своих ошибок. Но она вернулась — ради тебя. Она была рядом все эти годы. Она смотрела на тебя, не смея назвать сыном. Она учила тебя читать, не смея поцеловать. Она спасла тебе жизнь, когда твой отец хотел убить тебя — потому что это я и она, вместе, мы не дали ему этого сделать.

Владимир смотрел на неё. Потом медленно перевёл взгляд на Анну. Анна сидела, вцепившись в край стола, и по её щекам текли слёзы.

— Анна, — позвала Елизавета. — Подойди.

Анна встала и, шатаясь, подошла. Теперь они стояли втроём — Елизавета, Владимир и Анна.

— Вот твоя мать, — сказала Елизавета Владимиру. — Она совершала ошибки. Страшные ошибки. Но она заплатила за них. И она любит тебя больше всего на свете. Ты вправе злиться. Ты вправе не прощать. Но я прошу тебя — выслушай её. Дай ей шанс.

Владимир молчал. Тишина в зале стала звенящей. Слышно было, как потрескивают свечи.

Потом он заговорил. Голос его был глухим, но твёрдым.

— Я... я всегда чувствовал, — сказал он. — Что-то было. Что-то, чего мне не договаривали. Я видел, как Анна смотрит на меня. Я думал, что это просто доброта. Теперь я понимаю. — Он повернулся к Анне. — Это правда? Ты — моя мать?

— Да, — прошептала она. — Да, Владимир. Я — твоя мать. Прости меня. Прости, что я не была рядом. Прости, что я не могла сказать тебе. Прости за всё.

Он смотрел на неё — долго, мучительно долго. Потом сделал шаг вперёд. И обнял её.

— Ты была рядом, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты всегда была рядом. Я помню. Ты учила меня буквам. Ты приносила молоко. Ты рассказывала сказки. Ты подожгла осадную башню, чтобы спасти нас. Ты была рядом. Может быть, ты не говорила, кто ты. Но ты была.

Анна разрыдалась — в голос, не сдерживаясь. Она обняла сына и плакала, как не плакала никогда в жизни. Елизавета стояла рядом, и по её лицу тоже текли слёзы.

Зал молчал. Ярослав поднялся и первым захлопал в ладоши. За ним — Михаил, Елена, Екатерина, Ольга, все остальные. Аплодисменты заполнили зал.

Владимир, всё ещё обнимая Анну, повернул голову к Елизавете.

— Мама, — сказал он. — Ты — моя мама. Ты всегда будешь моей мамой. Но теперь у меня две матери.

Елизавета кивнула.

— Да. Две. И обе любят тебя.

---

Часть вторая: Новый статус

1 сентября 1528 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Анны. Вечер

Прошло три дня. Анна всё ещё не могла привыкнуть к новой реальности. Она просыпалась утром — и не верила. Она видела Владимира, который теперь открыто называл её «матушка Анна» — и не верила. Она сидела за одним столом с семьёй — и не верила.

В тот вечер она сидела в своей комнате. Комната теперь была другая — не служебная каморка, а просторные покои, приличествующие матери принца. Елизавета распорядилась переселить её сразу после Успения.

В дверь постучали. Вошёл Владимир.

— Можно?

— Конечно, — она встала. — Заходи.

Он сел в кресло. Несколько мгновений они молчали.

— Я хочу спросить, — сказал он наконец. — О моём отце. О Короле Павле. Мама... Королева Елизавета... сказала, что он хотел меня убить. Это правда?

Анна тяжело вздохнула.

— Да. Это правда. Он был... он был запутан. Он считал тебя позором. Он приказал своей страже вывезти тебя в лес и убить. Но Королева перехватила их у ворот. Она спасла тебя. Она угрожала ему, сказала, что убьёт его, если он тронет тебя.

— Значит, она действительно спасла меня.

— Да. И она воспитала тебя. Она дала тебе всё.

Владимир задумался.

— А ты? Почему ты не могла остаться со мной?

— Потому что я была предательницей, — сказала Анна тихо. — Я пыталась свергнуть Королеву. Я предлагала полякам союз. Я хотела занять её место. Меня изгнали. Я потеряла всё. И я заслужила это.

— Но потом ты вернулась.

— Да. Через пять лет. Я написала Её Величеству письмо. Она позволила мне приехать — но только как слуге. Я согласилась. Я была готова на всё, лишь бы быть рядом с тобой.

Владимир долго смотрел на неё.

— Ты пожертвовала всем, — сказал он. — Своей гордостью, своим положением, своей свободой. Ради меня.

— Ты — мой сын, — сказала Анна. — Я сделала бы это снова. Тысячу раз.

Он встал, подошёл к ней и опустился на колени.

— Я не помню тебя в детстве, — сказал он. — Но я помню, как ты учила меня буквам. Как ты держала меня за руку, когда я боялся грозы. Как ты подарила мне венок из ромашек. Ты была моей матерью всё это время. Я просто не знал.

— Ты не злишься на меня? За то, что я скрывала?

— Нет. Ты делала то, что должна была. Я понимаю.

Он взял её за руку.

— Я люблю тебя, мама Анна. И я рад, что наконец могу сказать это.

Она обняла его, и они сидели так долго-долго, мать и сын, наконец-то вместе.

---

15 октября 1528 года. Полоцк. Королевская Рада. Обсуждение указа

Ярослав, верный своему слову, поднял вопрос о статусе Владимира на заседании Рады.

— Владимир Павлович Юсупов, мой сводный брат, — начал он, — был воспитан как член королевской семьи. Он служит в Коронной гвардии. Он проявил себя как храбрый и достойный офицер. Я считаю, что он заслуживает официального признания.

— В каком качестве, Ваше Величество? — спросил канцлер Сапега.

— Я предлагаю дать ему титул князя с правом на удельное владение. Пусть он получит земли в окрестностях Полоцка и будет носить титул князя Полоцкого-Юсупова.

— Это щедро.

— Это справедливо. Он мой брат. Пусть и не по прямой линии, но по воспитанию и духу. Королева-мать считает его своим сыном. И я поддерживаю её.

Рада проголосовала. Большинство поддержало предложение. Лишь несколько старых шляхтичей, помнивших Анну Орлову, бурчали что-то о «позоре» и «измене», но их никто не слушал.

---

25 декабря 1528 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Рождество

Рождество в тот год было особенно радостным. Семья собралась в полном составе — все дети, все внуки, все союзники. Пир был пышным, но без излишеств — Ярослав всегда помнил о том, что казна не бездонна, а налоги платят простые люди.

Владимир сидел рядом с Анной. Он официально называл её матерью, и никто при дворе не смел сказать дурного слова — Королева-мать и Король ясно дали понять, что Анна отныне под их защитой.

— За семью! — провозгласил Ярослав тост.

— За семью! — эхом отозвались все.

Анна подняла кубок и встретилась взглядом с Елизаветой. Елизавета чуть улыбнулась и кивнула. Анна ответила тем же.

Они так и не стали подругами — слишком много было между ними. Но они стали союзницами. Соратницами. Двумя женщинами, которые прошли через ад и выжили. И этого было достаточно.

---

12 января 1529 года. Полоцк. Софийский собор. Крещение Господне

Двенадцатое января, праздник Крещения, Елизавета выбрала для торжественной церемонии. В Софийском соборе, где тридцать три года назад она стояла с Павлом перед алтарём, получая корону, теперь стоял Владимир Павлович Юсупов — в парадном мундире, с золотым крестом на груди.

Ярослав зачитал указ:

— «Мы, Ярослав I, Король Священного Белорусского Рима, объявляем: Владимир Павлович Юсупов, сын Королевы-матери Елизаветы I Святой по воспитанию и любви, отныне признаётся князем Полоцким-Юсуповым, с правом на земли и титул, передаваемые по наследству. Да будет он и его потомки частью нашего дома, и да будет имя его вписано в хроники Королевства».

Владимир преклонил колено перед Королём, потом перед Елизаветой.

— Встань, брат, — сказал Ярослав. — Ты заслужил это.

Потом подошла Анна. Она надела на шею сына маленький золотой крестик — тот самый, что когда-то отправила в письме, а потом получила обратно.

— Это крестик твоего деда, — сказала она. — Моего отца. Я отдаю его тебе. Носи его. Помни, что ты — Юсупов. Помни, что ты — мой сын.

Владимир обнял её.

— Я помню, мама. Всегда помню.

Собор наполнился пением хора. Свечи сияли. За окнами падал снег — первый снег нового года.

Елизавета смотрела на эту сцену и думала: «Я сделала всё, что могла. Мои дети выросли. Моё Королевство стоит. Я могу быть спокойна».

Она взяла за руку Глебовича, стоявшего рядом. Он был стар, сед и немного сгорблен, но всё ещё смотрел на неё с той же любовью, что и двадцать лет назад.

— Ты счастлива? — спросил он тихо.

— Да, — ответила она. — Теперь да.

Глава 11: Уход Королевы.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7038-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1530-е, в месяце марте, когда снега таяли и Двина пробуждалась ото льда, великие перемены посетили Священный Белорусский Рим. Король Ярослав I Охотник, устав от бремени власти, передал корону сыну своему Петру. Но молодой Король Пётр I не сумел удержать скипетр — и чрез девять месяцев отец его вернулся на престол. В те же дни Королева-мать Елизавета I Святая, основательница державы, тяжко заболела и уже не вставала с одра. И семнадцатого дня января 1531 года отошла она ко Господу, окружённая детьми и внуками. И плакала о ней вся земля Белая, ибо не стало той, что дала ей свободу и закон. Похоронили её в Соборе Святых Елизаветы и Павла, рядом с мужем её Павлом I. А верная Анна, бывшая врагом, а ставшая сестрой названой, испросила дозволения удалиться от двора и получила щедрое содержание — ибо такова была воля Королевы, высказанная прежде. И завершилась эпоха. И началась другая.

---

Часть первая: Усталость Короля

6 марта 1530 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Тронный зал. Полдень

Ярослав I Охотник стоял у трона, но не сидел на нём. Он смотрел на резное золочёное кресло — то самое, в котором короновался двадцать лет назад, — и чувствовал странную пустоту. Ему был пятьдесят один год. Он правил долго — дольше, чем его отец, — и правил хорошо. Королевство расширилось, укрепилось, разбогатело. Войны были выиграны, союзы заключены, казна полна. И всё же он чувствовал, что больше не может.

— Ты уверен? — раздался голос за спиной.

Он обернулся. В дверях стояла Елизавета. Она пришла из своих покоев, опираясь на руку Анны. С начала года Королева-мать чувствовала себя всё хуже — слабость, головокружения, боли в груди. Лекарь прописывал покой и травы, но она всё равно каждый день спускалась в зал, чтобы быть рядом с сыном. Сегодня она выглядела особенно бледной. Анна поддерживала её под локоть, и лицо бывшей изменницы выражало тревогу.

— Я уверен, матушка, — ответил Ярослав. — Пётр готов. Ему уже двадцать пять. Он служил в Коронной гвардии, он заседает в Раде, он знает законы. Пора ему принять бремя.

— Бремя власти — не то же самое, что знание законов, — заметила Елизавета. — Ты сам говорил когда-то, что быть Королём — это не работа. Это судьба.

— Я помню. И я хочу, чтобы он начал учиться этой судьбе сейчас, пока я ещё могу помочь ему. Пока ты можешь помочь.

— Я уже мало что могу, — тихо сказала Елизавета. Она села на скамью у стены — ноги не держали её. — Я устаю от одного разговора. Какие из меня советники?

— Ты — Королева-мать, — твёрдо сказал Ярослав. — Твоё слово значит больше, чем совет целой Рады.

— Лесть, — она слабо улыбнулась. — Но приятная. Хорошо. Если ты решил — пусть будет так. Я благословляю Петра. Но обещай мне, что ты не уедешь далеко.

— Только в Витебск. Я хочу пожить в тишине. Без приёмов, без послов, без бесконечных бумаг. Я устал, мама. Двадцать лет — это много.

— Двадцать лет — это целая жизнь, — согласилась она. — Твой отец правил всего шесть. Ты превзошёл его во всём.

— Благодаря тебе.

— Благодаря нам всем, — она посмотрела на Анну. — Даже тем, кого мы когда-то считали врагами.

Анна опустила глаза.

— Я давно не враг, Ваше Величество.

— Я знаю. Именно поэтому я и говорю это.

---

9 марта 1530 года. Полоцк. Софийский собор. Церемония отречения и коронации

Такого Полоцк ещё не видел. Двойная церемония: отречение старого Короля и коронация нового. Софийский собор был забит до отказа. Все члены королевской семьи, все придворные, все иностранные послы — все хотели видеть исторический момент.

Ярослав стоял перед алтарём в полном королевском облачении. Пётр — рядом с ним, в белом церемониальном одеянии, взволнованный и бледный. Архиепископ Феофан, уже глубокий старец с трясущимися руками, готовился совершить чин.

— Я, Ярослав Павлович, Король Священного Белорусского Рима, — голос Ярослава звучал твёрдо и спокойно, — пред Богом и народом моим объявляю: я добровольно слагаю с себя корону и передаю её сыну моему, Петру Ярославичу. Да послужит он Королевству так же верно, как я старался служить. И да поможет ему Господь.

Он снял корону — ту самую, что когда-то возложил на его голову архиепископ Иона, — и передал её Феофану. Затем отошёл в сторону и встал среди семьи, рядом с Елизаветой и Марией, своей женой. Елизавета сжала его руку. Её глаза блестели от слёз.

Архиепископ совершил коронацию Петра. Корона опустилась на голову молодого человека.

— Венчается раб Божий Пётр Ярославич на Королевство Белорусское. Да будет власть твоя от Бога.

— Да будет! — отозвался хор.

Пётр I поднялся. Лицо его сияло. Он обвёл зал взглядом — и все увидели в его глазах гордость, смешанную с тревогой. Он ждал этого момента много лет. И вот он настал.

После церемонии был пир. Но Ярослав на нём почти не задержался. Он поцеловал жену, обнял мать, пожал руку братьям и сёстрам — и уехал. Просто сел в карету и уехал в Витебск. Без свиты, без помпы, без прощаний.

— Он действительно устал, — сказала Елизавета, глядя вслед удаляющейся карете.

— Он заслужил отдых, — ответил Глебович, стоявший рядом. — Ты тоже заслужила.

— Я отдохну, — сказала она. — Скоро. Очень скоро.

И в её голосе прозвучало что-то такое, от чего у Анны, стоявшей позади, сжалось сердце.

---

Часть вторая: Ошибки молодости

15 апреля 1530 года. Полоцк. Королевская Рада. Заседание при Короле Петре I

Пётр I был полон энергии и желания править. Но ему не хватало опыта — и, что хуже, он не хотел признавать этого. Он считал, что знает всё. Он читал трактаты по управлению, он наблюдал за отцом, он изучал законы. Теперь пришло время действовать.

— Первое, что я хочу сделать, — объявил он на заседании Рады, — это реформировать налоговую систему. Нынешние подати слишком высоки. Я хочу снизить их вдвое.

Канцлер Ян Сапега, старый и умудрённый опытом, нахмурился.

— Ваше Величество, это щедрое решение. Но снижение налогов вдвое уменьшит доходы казны. Чем мы будем платить армии? Чем мы будем содержать двор? Чем мы будем строить дороги и мосты?

— Мы найдём средства. У нас богатая казна. Отец оставил мне более чем достаточно.

— Казна не бездонна, Ваше Величество. Семь миллионов золотом и восемнадцать миллионов серебром — это много, но если мы начнём тратить неразумно...

— Я сказал: мы найдём средства, — перебил Пётр. — Кроме того, я хочу распустить половину Коронной гвардии. Войны нет уже много лет. Зачем нам содержать столько солдат?

По залу прокатился ропот. Гетман, старый Острожский, который едва держался на ногах, но всё ещё командовал армией, встал.

— Ваше Величество, Коронная гвардия — это не только защита от внешних врагов. Это гарантия порядка внутри Королевства. Если вы распустите её, вы останетесь беззащитны перед любым бунтом.

— Бунта не будет. Народ меня любит.

— Народ любит вас, потому что вы — сын Ярослава. Но любовь народа переменчива. Её нужно подкреплять силой.

Пётр отмахнулся.

— Я приму решение позже. А сейчас обсудим внешнюю политику. Я хочу заключить союз с Польшей.

На этот раз ропот перешёл в возмущённый гул.

— С Польшей?! — воскликнул Сапега. — Ваше Величество, Польша — наш вековой враг! Они поддерживали Литву во всех войнах против нас! Они никогда не признавали нашу независимость!

— Времена меняются. Мой дед, Король Павел, был родом из Священной Римской Империи. Он понимал, что союзы нужно заключать даже с бывшими врагами.

— Ваш дед никогда не заключал союзов с Польшей! Он воевал с ними!

— Довольно! — Пётр ударил ладонью по столу. — Я — Король. Я принял решение. Переговоры с польским послом начнутся на следующей неделе.

Рада разошлась в мрачном молчании. Сапега, выйдя из зала, подошёл к Елизавете, которая сидела в соседней комнате — она больше не участвовала в заседаниях, но всегда была рядом, если требовался совет.

— Ваше Величество, — сказал он, — ваш внук губит Королевство.

— Я слышала, — ответила она. — Я слышала всё.

— Вы не вмешаетесь?

— Я уже не могу вмешиваться так, как раньше. Я больна, Сапега. Я едва держусь на ногах. Но я поговорю с ним.

— Боюсь, он не послушает.

— Тогда нам придётся ждать. И молиться.

---

1 июня 1530 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Елизаветы. Вечер

Елизавета пригласила Петра к себе. Он пришёл неохотно — молодой Король был занят, у него были планы, встречи, послы. Но бабушку он уважал, хотя и считал её советы устаревшими.

— Ты хотела меня видеть, бабушка? — спросил он, садясь в кресло.

— Да, Пётр. Садись поближе. Я плохо слышу в последнее время.

Он придвинулся. Елизавета долго смотрела на него — высокого, красивого, уверенного в себе.

— Ты похож на своего отца, — сказала она наконец. — Такой же упрямый.

— Это комплимент?

— Это наблюдение. Твой отец тоже совершал ошибки в молодости. Но он учился на них. А ты, кажется, не хочешь учиться.

— Бабушка...

— Помолчи. Дай мне сказать. Я стара, Пётр. Я скоро умру.

— Не говори так.

— Говорю, потому что это правда. И я хочу, чтобы ты услышал меня, пока я ещё могу говорить. Ты делаешь ошибки. Большие ошибки. Ты снижаешь налоги, не думая о казне. Ты распускаешь армию. Ты ведёшь переговоры с Польшей, которая никогда не будет нам другом. Ты отталкиваешь советников, которые служили твоему отцу и деду.

— Я хочу сделать Королевство лучше!

— Лучше — не значит слабее. Ты ослабляешь нас, Пётр. Ты делаешь нас уязвимыми. Литва всё ещё мечтает о реванше. Москва смотрит на наши земли. Если ты продолжишь в том же духе, через год у нас не будет ни армии, ни казны, ни союзников.

— Ты преувеличиваешь.

— Я знаю, о чём говорю. Я строила это Королевство. Я держала его на своих плечах тридцать лет. Я видела, как рушатся империи. Моя родная империя — Византия — рухнула, потому что её правители совершали те же ошибки, что и ты. Они думали, что они сильны, а оказались слабы.

Пётр молчал. Его лицо выражало смесь упрямства и сомнения.

— Я не хочу спорить с тобой, — сказала Елизавета. — Я просто прошу: подумай. Прислушайся к тем, кто старше и опытнее. Не отвергай советников. Не разгоняй армию. Не дружи с врагами, пока они не докажут, что стали друзьями.

— Я подумаю, — сказал он.

Но когда он вышел, Елизавета поняла: он не подумает. Он был слишком молод, слишком самоуверен, слишком упрям. И она ничего не могла с этим поделать.

— Анна, — позвала она.

Анна, сидевшая в углу с книгой, тут же подошла.

— Да, Ваше Величество?

— Пошли гонца в Витебск. Ярославу. Пусть знает, что здесь происходит.

— Вы думаете, он вернётся?

— Пока нет. Но, возможно, скоро.

---

1 сентября 1530 года. Полоцк. Городская площадь. Начало волнений

Недовольство зрело. Снижение налогов, которое поначалу вызвало радость, обернулось проблемами: казна недополучала средства, и Пётр, чтобы компенсировать потери, начал вводить новые сборы — на соль, на зерно, на торговлю. Народ роптал. Армия, сокращённая наполовину, не могла справляться с поддержанием порядка. Купцы жаловались, что торговля с Польшей, которую Пётр так стремился наладить, привела к засилью польских товаров и разорению местных производителей.

На площади перед замком собралась толпа. Люди кричали:

— Верните старого Короля! Ярослава! Ярослава!

Стража попыталась разогнать толпу, но солдат было слишком мало. Несколько человек прорвались к воротам замка. Их арестовали, но волнения не утихали.

Пётр наблюдал за происходящим из окна. Его лицо было бледным.

— Я не понимаю, — тихо сказал он канцлеру. — Я хотел как лучше. Почему они недовольны?

— Потому что благие намерения не всегда ведут к благим результатам, — ответил Сапега. — Народ хочет стабильности. Хочет безопасности. Хочет, чтобы всё было как при вашем отце.

— Мой отец... — Пётр замолчал.

— Ваше Величество, я прошу вас: позвольте мне написать Ярославу Павловичу. Пусть он вернётся. Не как Король — как советник. Вы нуждаетесь в его опыте.

Пётр колебался. Потом кивнул.

— Пишите.

---

1 октября 1530 года. Витебск. Резиденция Ярослава Павловича. Вечер

Ярослав получил письмо от Сапеги, но он уже знал о происходящем. Гонцы от матери приезжали к нему каждую неделю с подробными отчётами. Он знал о снижении налогов, о разгоне гвардии, о переговорах с Польшей, о волнениях в Полоцке. И его сердце разрывалось между желанием вмешаться и нежеланием подрывать авторитет сына.

— Что ты будешь делать? — спросила Мария, его жена. Она приехала в Витебск вместе с ним, оставив младших детей на попечение бабушки.

— Пока ничего. Он должен учиться. Ошибки — часть учения.

— Но если ошибки слишком серьёзные?

— Тогда мне придётся вернуться. Но не сейчас. Пока он сам не попросит.

— Ты думаешь, он попросит?

— Рано или поздно. Гордость — плохой советчик, но хороший учитель. Когда она приводит к беде, даже самый гордый человек склоняет голову.

---

3 января 1531 года. Полоцк. Королевская Рада. Чрезвычайное заседание

Терпение лопнуло.

Волнения в Полоцке переросли в открытый бунт. Толпа, подстрекаемая недовольными шляхтичами, окружила замок. Солдаты, которые остались верны Королю, были слишком малочисленны, чтобы разогнать бунтовщиков. Ещё немного — и они ворвались бы внутрь.

Канцлер Сапега, гетман Острожский и ещё несколько высших сановников явились к Петру.

— Ваше Величество, — сказал Сапега, — мы требуем, чтобы вы отреклись.

— Что?! — Пётр вскочил. — Вы не можете требовать! Я — Король!

— Вы — Король, который довёл страну до бунта, — спокойно ответил Сапега. — Мы уважаем вас как сына Ярослава Павловича. Но как правитель вы потерпели крах. Если вы не отречётесь добровольно, Рада объявит вас низложенным.

— Это измена!

— Это спасение Королевства. Ваш отец должен вернуться. Только он сможет успокоить народ и восстановить порядок.

Пётр смотрел на них — на этих старых, седых, опытных людей, которые служили ещё его деду, — и понимал, что у него нет выбора. Он мог бы приказать арестовать их. Но кто выполнит приказ? Армия была деморализована, гвардия сокращена. У него не было силы.

— Хорошо, — сказал он глухо. — Я отрекусь. Но я хочу, чтобы мой отец знал: я сделал это не по своей воле.

— Он будет знать, — пообещал Сапега.

---

4 января 1531 года. Витебск. Резиденция Ярослава. Ночь

Гонец прискакал в Витебск ранним утром. Ярослав, ещё в халате, прочитал письмо и молча передал его жене.

— Они низложили его, — сказал он. — Сапега пишет, что Рада требует моего возвращения.

— Ты поедешь?

— Да. — Он встал. — Вели готовить карету. Я выезжаю немедленно.

— А как же Пётр?

— Пётр останется принцем. Он молод. Он ещё научится. Но сейчас Королевству нужен Король. Настоящий Король.

---

5 января 1531 года. Полоцк. Софийский собор. Восстановление на престоле

Ярослав вернулся в Полоцк под ликующие крики толпы. Люди высыпали на улицы, бросали шапки в воздух, плакали от радости. Старый Король вернулся!

Церемония восстановления на престоле была короткой и скромной — не такой, как коронация. Архиепископ Феофан просто возложил корону на голову Ярослава и произнёс:

— Возвращается тебе, Ярослав Павлович, корона, которую ты добровольно сложил. Правь долго и мудро.

— Постараюсь, — ответил Ярослав.

Пётр стоял в стороне, опустив голову. После церемонии отец подошёл к нему.

— Ты не опозорен, — сказал Ярослав. — Ты просто ошибся. Ошибки исправляют, а не наказывают. Ты останешься наследным принцем. Но теперь ты будешь учиться. По-настоящему учиться.

— Да, отец, — тихо сказал Пётр.

Ярослав обнял сына.

— Я тоже ошибался в молодости. Меня учила моя мать. Тебя буду учить я. Вместе мы справимся.

---

Часть третья: Последний закат

10 января 1531 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Елизаветы. Вечер

Елизавета угасала.

Весь декабрь и начало января она провела в постели. Лекарь разводил руками — «старость, Ваше Величество, сердце слабеет, сосуды изношены, медицина бессильна». Она не жаловалась. Она принимала посетителей, когда могла, отдавала распоряжения, подписывала бумаги. Но с каждым днём сил становилось всё меньше.

В тот вечер она попросила Анну остаться с ней.

— Посиди со мной, — сказала она слабым голосом. — Я хочу поговорить.

Анна села на край постели. Она держала Елизавету за руку — тонкую, почти прозрачную, с выступающими венами.

— О чём вы хотите поговорить, Ваше Величество?

— О тебе. О нас. О том, что было и что будет.

— Я слушаю.

Елизавета помолчала, собираясь с силами.

— Когда ты появилась при дворе, я возненавидела тебя. Ты была молода, красива, амбициозна. Ты хотела того же, что и я — власти, признания, безопасности. Но ты выбрала неправильный путь. Ты пыталась отнять у меня всё. Я могла бы казнить тебя. Я должна была казнить тебя.

— Но вы не казнили.

— Нет. Я дала тебе шанс. И ты использовала его. Ты доказала, что заслуживаешь не казни, а уважения. Ты стала моей чтицей, моей помощницей, моей... — она запнулась, — моей сестрой.

Анна вздрогнула.

— Вы никогда не говорили этого раньше.

— Я думала об этом много раз. Но гордость мешала мне сказать. А теперь, когда я умираю, гордость уже не важна. Ты — моя сестра, Анна. Не по крови, но по духу. Мы прошли через ад и выбрались из него. Вместе.

Слёзы текли по лицу Анны. Она прижала руку Елизаветы к своей щеке.

— Вы... вы самая великая женщина, которую я знала, — прошептала она. — Я была недостойна вашего прощения.

— Прощение — не награда за заслуги. Прощение — это дар. И я дарю его тебе. Полностью. Окончательно. Я прощаю тебя, Анна. За всё. За интриги. За Павла. За письма полякам. За то, что хотела моей смерти. Я прощаю.

Анна разрыдалась — в голос, не сдерживаясь. Она плакала, как ребёнок, уткнувшись лицом в плечо Елизаветы. А Королева гладила её по голове и шептала:

— Тише, тише. Всё хорошо. Теперь всё хорошо.

---

15 января 1531 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Елизаветы. День

Елизавета призвала к себе всех детей. Ярослав, только что вернувший себе корону, стоял у изголовья. Михаил, приехавший из Могилёва, — рядом с ним. Елена, Екатерина, Ольга — все были здесь, со своими мужьями и детьми. София, Пётр Глебович, Евгения — младшие дети от Глебовича, уже взрослые, стояли у стены, бледные и заплаканные. Владимир, теперь уже официально признанный князь Полоцкий-Юсупов, стоял рядом с Анной.

Глебович сидел в кресле у кровати. Он держал Елизавету за руку и не говорил ни слова. Его глаза были красными от слёз.

— Дети мои, — начала Елизавета. Голос её был слаб, но отчётлив. — Я ухожу. Не плачьте. Я прожила долгую жизнь. Шестьдесят пять лет. Я видела многое. Я основала это Королевство. Я родила вас. Я вырастила вас. Я любила вас. И я умираю счастливой.

— Мама, — Ярослав опустился на колени. — Не уходи.

— Я должна. Такова воля Бога. Но я оставляю вам то, что дороже золота. Я оставляю вам семью. Берегите друг друга. Не ссорьтесь из-за власти, из-за денег, из-за титулов. Власть приходит и уходит. Семья остаётся.

— Мы будем беречь, — пообещал Ярослав.

— Я знаю. — Елизавета перевела взгляд на Анну. — Подойди.

Анна подошла. Елизавета взяла её за руку.

— Ты была моим врагом. Ты стала моей сестрой. Я прошу моих детей: позаботьтесь о ней. Она заслужила покой и достаток. Отдайте ей четверть моей личной казны. И назначьте содержание.

— Будет сделано, матушка, — сказал Ярослав.

— И ещё... — Елизавета перевела дыхание. — Похороните меня в Соборе Святых Елизаветы и Павла. Рядом с Павлом. Мы строили этот собор вместе. Мы лежали в нём вместе. Поставьте памятник. Не слишком пышный. Но достойный. И напишите: «Здесь покоится Елизавета I Святая, Королева и Мать народа своего».

— Всё будет исполнено, — тихо сказал Глебович. — Я прослежу.

— Спасибо, — она улыбнулась ему. — Ты был лучшим, что случилось со мной после детей. Ты любил меня, когда я была слаба. Ты держал меня, когда я падала. Ты был моим светом в темноте.

— А ты была моим, — ответил он. — И всегда будешь.

---

17 января 1531 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Елизаветы. Раннее утро

Она умерла на рассвете.

Последние два дня она почти не приходила в сознание. Лекарь говорил — сердце останавливается, ничего нельзя сделать. Дети, внуки, приближённые дежурили у её постели посменно. Анна не отходила от неё ни на минуту — сидела рядом, держала за руку, меняла компрессы на лбу, поила травяным отваром, когда Елизавета ненадолго приходила в себя.

В ту ночь Елизавета вдруг открыла глаза. Взгляд был ясным — таким, как в прежние годы. Она посмотрела на Анну, сидевшую рядом.

— Ты здесь, — прошептала она.

— Да. Я здесь. Я всегда здесь.

— Помнишь... наш разговор в саду? Когда ты подарила Владимиру венок.

— Помню.

— Ты спросила тогда, прощу ли я тебя когда-нибудь.

— Да. И вы сказали, что не знаете.

— Теперь знаю. Я простила. Давно. Я просто не могла сказать. — Она улыбнулась — слабо, едва заметно. — Ты хороший человек, Анна. Ты была заблудшей, но ты нашла путь. Я рада, что узнала тебя.

— Я... — Анна не могла говорить. Слёзы душили её.

— Позови всех, — попросила Елизавета. — Я хочу видеть их.

Анна вышла и позвала. Через несколько минут комната наполнилась людьми. Ярослав и Мария. Михаил. Елена, Екатерина, Ольга со своими семьями. София, Пётр Глебович, Евгения. Владимир. Внуки — Константин, Александр, юный Пётр Ярославич, маленькая Анна Ярославна, и другие. Глебович сел на край постели, взял её руку.

— Вот вы все, — прошептала Елизавета. — Моя семья. Моё наследие. Я счастлива.

— Мама, — Ярослав опустился на колени. — Мы не забудем тебя. Никогда.

— Знаю. Будьте счастливы. Берегите друг друга. И помните: вы — Священный Белорусский Рим. Вы сильны, когда вы вместе.

Она закрыла глаза. Дыхание стало прерывистым. Потом — глубокий вдох. И тишина.

Елизавета I Святая, Королева-мать, основательница державы, ушла в вечность.

В комнате стояла тишина — такая глубокая, что слышно было, как за окном падает снег. Потом Анна, рыдая, опустилась на колени перед постелью.

— Прощай, сестра, — прошептала она. — Прощай.

И заплакали все.

---

Часть четвёртая: Прощание

20 января 1531 года. Полоцк. Софийский собор. Отпевание

Три дня тело Королевы лежало в Елизаветопавловском дворце, и тысячи людей прошли мимо него, чтобы проститься. Потом гроб перенесли в Софийский собор — туда, где Елизавета когда-то приняла крещение, где короновалась, где молилась каждую неделю.

Отпевание длилось несколько часов. Архиепископ Феофан, сам едва живой, служил заупокойную литургию. Хор пел «Со святыми упокой». Свечи сияли, ладан плыл под сводами, и казалось, что весь мир скорбит.

Ярослав стоял у гроба, прямой и бледный. Он не плакал — Королю не пристало плакать на людях. Но его глаза были красными, а голос, когда он произносил прощальное слово, дрожал.

— Моя мать, Елизавета I Святая, была великой женщиной. Она пришла на эту землю чужестранкой — и стала её сердцем. Она построила это Королевство. Она защищала его. Она родила и воспитала нас. Она прощала врагов и награждала друзей. Она была мудрой, сильной и справедливой. И она ушла, оставив нам наследие, которое мы будем хранить вечно. Спи спокойно, мама. Твоё Королевство будет жить.

Потом говорили другие. Михаил — коротко, но от души. Елена — сквозь слёзы. Екатерина — сдержанно, как и подобает княгине Друцкой. Ольга — срывающимся голосом.

Анна не говорила. Она стояла в стороне, одетая в чёрное, и молчала. Но когда гроб начали выносить, она шагнула вперёд и коснулась его рукой.

— Спасибо, — прошептала она. — За всё.

---

21 января 1531 года. Полоцк. Собор Святых Елизаветы и Павла. Погребение

Погребение было таким, как хотела Елизавета. Её саркофаг — белый мрамор с золотыми прожилками — установили рядом с саркофагом Павла. Два саркофага стояли бок о бок: «Павел I Святой» и «Елизавета I Святая». Основатели.

Над саркофагом Елизаветы воздвигли памятник — мраморную статую в полный рост. Королева была изображена стоящей, с короной на голове и скипетром в одной руке и мечом в другой — той самой, что когда-то держала арбалет на стенах Полоцка. На постаменте была высечена надпись:

«Елизавета I Святая. Королева Священного Белорусского Рима. 1465–1531. Основательница, Защитница, Мать народа своего. Пришла чужестранкой — стала своей. Да будет память о ней вечной, как земля, которую она возлюбила».

Вся Беларусь скорбела. Флаги были приспущены. Колокола звонили не переставая. Люди плакали на улицах — старики, помнившие осаду; молодые, выросшие при её правлении; дети, которые знали её только по рассказам.

---

25 января 1531 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Анны. Вечер

Прошло восемь дней после смерти Елизаветы. Анна всё ещё не могла прийти в себя. Она ходила по дворцу, как тень, — бледная, молчаливая, осунувшаяся. Она потеряла не просто госпожу. Она потеряла сестру. Женщину, которая когда-то была врагом, а стала самым близким человеком.

В тот вечер она сидела в своей комнате, перебирая бумаги. Письма Елизаветы, её записки, её книги с пометками на полях. Каждая страница была пропитана её присутствием. Казалось, что она всё ещё здесь.

В дверь постучали. Вошёл Владимир.

— Матушка, — сказал он. — Я хочу поговорить.

— Говори.

— Ты собираешься уезжать?

Анна подняла голову.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю тебя. Ты не можешь оставаться здесь. Слишком много воспоминаний.

— Да, — тихо сказала она. — Я хочу уехать. Я просила у Короля разрешения. Он обещал дать мне поместье где-нибудь в глуши.

— Я поеду с тобой.

— Нет. — Анна покачала головой. — Ты — князь Полоцкий-Юсупов. Ты служишь в гвардии. У тебя здесь жизнь. У тебя здесь семья.

— Ты — моя семья.

— Ты — мой сын. И я люблю тебя. Но я не хочу, чтобы ты жертвовал своим будущим ради меня. Ты будешь приезжать. Навещать меня. Этого достаточно.

Владимир долго молчал. Потом кивнул.

— Хорошо. Но я буду приезжать часто.

— Я знаю. И я буду ждать.

---

28 января 1531 года. Полоцк. Королевский замок. Кабинет Ярослава. День

Ярослав принял Анну в своём кабинете. Он сидел за столом, заваленным бумагами — возвращение на престол означало гору неотложных дел, — но, увидев её, отложил всё.

— Анна Николаевна, — сказал он. — Я ждал вас.

— Ваше Величество, — она поклонилась. — Я пришла просить разрешения удалиться от двора.

— Я знаю. Матушка говорила мне, что вы, возможно, захотите уехать после её смерти. Она просила меня позаботиться о вас.

— Она была слишком добра ко мне.

— Она была справедлива. И я буду справедлив. — Он взял со стола заранее подготовленный документ. — Слушайте мою волю.

Анна замерла.

— Вам выделяется поместье в окрестностях Витебска — обширное, с угодьями, лесами и деревнями. Оно переходит в вашу полную собственность с правом передачи по наследству. Кроме того, вам назначается пожизненное содержание из государственной казны: пятьдесят тысяч рублей золотом и пятьдесят тысяч рублей серебром ежемесячно.

Анна ахнула.

— Это... это слишком много!

— Это справедливо, — спокойно продолжал Ярослав. — Кроме того, согласно воле моей матери, вам отходит четверть её личной казны. Личная казна Королевы-матери составляла восемьсот тысяч рублей золотом и восемьсот тысяч рублей серебром. Таким образом, вы получаете двести тысяч золотом и двести тысяч серебром единовременно.

Анна не могла говорить. Она стояла, прижав руку к груди, и слёзы текли по её лицу.

— Это... это невозможно.

— Это возможно. Это воля моей матери. И я её исполняю.

— Но... но почему? Почему так много?

Ярослав встал и подошёл к ней.

— Потому что вы были ей сестрой, — сказал он. — Она сказала это перед смертью. Вы — её сестра. А сестёр не забывают.

Анна опустилась на колени.

— Я не заслуживаю этого.

— Вы заслужили. Вы страдали. Вы каялись. Вы служили. Вы любили. Вы доказали, что люди могут меняться. И теперь вы получите награду. Не от меня — от неё.

— Я... я не знаю, что сказать.

— Скажите «спасибо». И будьте счастливы. Это всё, чего она хотела.

---

30 января 1531 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Тронный зал. Оглашение указа

Ярослав собрал семью, чтобы объявить о разделе казны Елизаветы. Это было необходимо — во избежание споров и обид. В присутствии всех детей и приближённых канцлер Сапега зачитал указ.

— «Мы, Ярослав I, Король Священного Белорусского Рима, объявляем волю покойной Королевы-матери Елизаветы I Святой касательно её личного имущества. Личная казна Её Величества, составляющая восемьсот тысяч рублей золотом и восемьсот тысяч рублей серебром, распределяется следующим образом:

Первое. Анне Николаевне Орловой-Юсуповой, названой сестре Её Величества, — четверть казны, то есть двести тысяч рублей золотом и двести тысяч рублей серебром, а также пожизненное ежемесячное содержание в размере пятидесяти тысяч рублей золотом и пятидесяти тысяч рублей серебром.

Второе. Станиславу Сергеевичу Глебовичу, верному спутнику Её Величества, — двести тысяч рублей золотом и двести тысяч рублей серебром.

Третье. Детям Её Величества от Станислава Глебовича — Софии, Петру и Евгении — оставшаяся часть казны, разделённая поровну.

Четвёртое. Владимиру Павловичу Юсупову, приёмному сыну Её Величества, — отдельное пожалование из государственной казны в размере ста тысяч рублей золотом.

Всё вышеуказанное является окончательным и не подлежит пересмотру».

В зале стояла тишина. Потом все начали переглядываться. Никто не ожидал таких огромных сумм. Но никто не возражал — все понимали, что это воля Елизаветы, а её волю чтили.

Анна стояла, опустив голову. Она чувствовала на себе взгляды — удивлённые, уважительные, любопытные. Она больше не была служанкой. Она больше не была изгнанницей. Она была Анной Орловой-Юсуповой, богатейшей женщиной Королевства, названой сестрой покойной Королевы.

И она думала только об одном: «Елизавета, спасибо. Ты дала мне всё. Даже после смерти».

---

Часть пятая: Новая жизнь

4 февраля 1531 года. Окрестности Витебска. Поместье Анны. Вечер

Анна прибыла в своё новое поместье ранним утром. Это был обширный дом — не дворец, но и не изба: просторный, двухэтажный, с колоннами и садом, спускающимся к озеру. Внутри — камины, библиотека, уютные комнаты, обставленные мебелью из Полоцка. Ярослав лично распорядился, чтобы всё было готово к её приезду.

Слуги встретили её у ворот. Они знали, кто она — молва о «сестре Королевы» разнеслась по всему Королевству. Они кланялись, предлагали проводить, показать дом. Анна поблагодарила их, но попросила оставить её одну.

Она обошла дом, провела рукой по книжным полкам, посмотрела на портрет Елизаветы, висевший в гостиной (Ярослав позаботился и об этом). Потом вышла в сад.

Сад был заснежен — февраль, зима в разгаре. Но под снегом угадывались очертания клумб, дорожек, скамеек. Весной здесь будет красиво. Она посадит розы — как у Елизаветы в Летней резиденции. И будет сидеть на скамейке, читая книги и вспоминая.

Она села на ступеньки крыльца. Снег падал — крупные хлопья, медленно опускающиеся на землю. Тишина. Покой. Свобода.

«Вот и всё, — думала она. — Я прожила жизнь. Долгую, трудную, странную жизнь. Я была фавориткой. Я была изменницей. Я была служанкой. Я была сестрой. Я была матерью. И теперь я — просто Анна. Просто женщина, которая нашла покой».

Она достала из кармана маленький золотой крестик — тот самый, что когда-то отправила Елизавете в письме, а потом получила обратно. Она сжала его в ладони и закрыла глаза.

«Елизавета. Сестра. Я не забуду тебя. Никогда. Я буду жить так, как ты хотела. Честно. Достойно. С любовью в сердце. Ты дала мне шанс. Я использовала его. Спасибо тебе. За всё».

Слёзы текли по её лицу, но она не вытирала их. Это были слёзы печали — и слёзы благодарности. Слёзы прощания — и слёзы обретения.

Где-то вдалеке, в Полоцке, в соборе, названном в честь двух святых, стояли два саркофага. Павел I Святой и Елизавета I Святая. Король и Королева. Основатели.

А здесь, в заснеженном саду, сидела женщина, которая когда-то хотела их погубить — и стала их искупительницей. Женщина, которая прошла через тьму и вышла к свету. Женщина, которая поняла, что никогда не поздно стать другим человеком.

Смеркалось. Снег падал. Анна сидела и смотрела на озеро. И впервые за много лет она чувствовала не страх, не тревогу, не горечь. Она чувствовала покой.

Глава 12: Корона и меч.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7040-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1532-е, в месяце апреле, когда Двина освободилась ото льда и леса оделись зеленью, Король Ярослав I Охотник, оплакав мать свою Елизавету Святую, обратил взор к делам государственным. И первым деянием его стало коронование супруги Марии Владимировны, дабы стояла она рядом с ним как Королева Мария I. Вторым же деянием — раскрытие заговора брата его Михаила Павловича, который десять лет вёл тайные переговоры с Литвой. И был суд, и была казнь. И поклялся Ярослав раз и навсегда сокрушить врагов Белой Руси. И собирал он войско великое, и заключал союзы с дальними державами, и готовился к войне, какой ещё не видел Священный Белорусский Рим.

---

Часть первая: Новая Королева

8 апреля 1532 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Короля. Утро

Ярослав стоял у окна, глядя на просыпающийся город. Прошло больше года с тех пор, как он вернулся на престол и похоронил мать. За это время он успел многое: восстановил Коронную гвардию в полном составе, вернул старые налоги, разорвал переговоры с Польшей, наказал зачинщиков бунта и укрепил границы. Королевство снова дышало ровно. Но сам Ярослав чувствовал странную пустоту — ту самую, которую когда-то ощущал его отец Павел после смерти великой женщины.

— Ты опять не спал? — раздался голос за спиной.

Он обернулся. В дверях стояла Мария — его жена, его спутница, его опора вот уже двадцать два года. Ей было сорок шесть. Годы пощадили её — она почти не изменилась с тех пор, как они обвенчались. Та же мягкая улыбка, те же добрые глаза, та же спокойная уверенность, которая всегда действовала на Ярослава благотворно.

— Спал, но мало, — признался он. — Много думал.

— О чём?

— О тебе. О нас. О том, что я был несправедлив к тебе все эти годы.

Мария подошла ближе.

— Не говори глупостей. Ты был хорошим мужем.

— Я был занятым мужем. Я правил, воевал, заседал, принимал послов. Я редко говорил тебе, как много ты для меня значишь. — Он взял её за руки. — Ты была рядом, когда я сомневался. Ты держала меня, когда я падал. Ты родила мне троих детей. Ты была тенью — терпеливой, молчаливой, верной. А я даже не короновал тебя.

— Мне не нужна корона, Ярослав. Мне нужен ты.

— Знаю. Именно поэтому ты её получишь.

Мария удивлённо подняла брови.

— Что ты имеешь в виду?

— Я хочу короновать тебя. Официально. Как Королеву. Как мою равную. Ты будешь не просто женой Короля. Ты будешь Королевой Марией I. С правом голоса в Раде. С правом принимать послов. С правом издавать указы в моё отсутствие.

— Но... это неслыханно. Твоя мать была Королевой-матерью, но она не была правящей Королевой при жизни твоего отца.

— Моя мать была исключением из всех правил, — улыбнулся Ярослав. — Но она научила меня главному: женщина может править не хуже мужчины. Иногда — лучше. Я хочу, чтобы ты была рядом со мной не как тень, а как свет. Равный свет.

Мария молчала. Потом на её глаза навернулись слёзы.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Церемония состоится через месяц. На Троицу. В Софийском соборе. Ты согласна?

— Я... да. Да, Ярослав. Я согласна.

Он обнял её и поцеловал в лоб.

— Прости, что я не сделал этого раньше.

— Ты делаешь это сейчас. Этого достаточно.

---

15 мая 1532 года. Полоцк. Софийский собор. Троица. Коронация Марии I

Троица — день сошествия Святого Духа, день рождения Церкви — была выбрана не случайно. Ярослав хотел, чтобы коронация Марии стала символом нового начала. После смерти Елизаветы двор долго пребывал в трауре. Теперь пришло время света.

Софийский собор сиял. Тысячи свечей. Цветы. Хор, поющий «Приидите, людие, Триипостасному Божеству поклонимся». Все члены королевской семьи в парадных одеяниях. Вся знать. Все послы.

Мария стояла перед алтарём в белом платье, расшитом золотыми цветами. В её волосах — жемчуг. На плечах — мантия из горностая. Она была прекрасна — не юной красотой, а красотой зрелой женщины, знающей цену жизни.

Ярослав сам возложил корону на её голову. Архиепископ Феофан, совсем уже немощный, дрожащим голосом произнёс формулу:

— Венчается раба Божия Мария Владимировна на Королевство Белорусское, в соправление с супругом своим, Королём Ярославом I. Да будет власть твоя от Бога, и да правишь ты с мудростью и милостью.

— Аминь! — отозвался хор.

Мария поднялась. Корона сияла в её волосах. Ярослав взял её за руку и подвёл к трону. Теперь их было два — два трона, стоящих рядом. Два правителя.

— Да здравствует Королева Мария I! — провозгласил канцлер Сапега.

— Слава! Слава! Слава! — гремел собор.

После церемонии на паперти Ярослав обратился к народу.

— Моя мать, Елизавета I Святая, всегда говорила: «Власть — это ответственность, а не привилегия». Сегодня я разделяю эту ответственность с женщиной, которую люблю и которой доверяю больше всех на свете. Моя жена, Мария, отныне — ваша Королева. Она будет править вместе со мной. Она будет защищать вас, как защищала своих детей. Она будет мудрой, как была мудрой моя мать. Любите её, как любите меня!

Толпа взревела. Люди бросали в воздух шапки, плакали от умиления, кричали здравицы. Мария стояла рядом с мужем, сжимая его руку, и в её глазах сияли слёзы счастья.

В толпе, у подножия собора, стояла Анна. Она специально приехала из своего поместья на церемонию. Она смотрела на Марию и думала: «Елизавета гордилась бы. Её сын сделал правильный выбор».

---

Часть вторая: Тень предательства

20 июня 1532 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Кабинет Ярослава. Вечер

Прошёл месяц после коронации. Королевство жило мирной жизнью, и Ярослав почти позволил себе расслабиться. Но в тот вечер всё изменилось.

Начальник королевской разведки, полковник Бронислав Война, сын старого Войны, попросил срочной аудиенции.

— Ваше Величество, — сказал он, входя в кабинет с папкой документов под мышкой, — у меня чрезвычайные новости. Они не предназначены для чужих ушей.

— Говори, — Ярослав жестом отослал секретаря.

Когда дверь закрылась, Война начал:

— Мы перехватили переписку. Ваше Величество, речь идёт о государственной измене. Высокопоставленное лицо. Очень высокопоставленное.

— Кто?

— Ваш брат, принц Михаил Павлович.

Ярослав замер. Кровь отхлынула от его лица.

— Михаил? Мой брат?

— Да, Ваше Величество. Мы подозревали его давно, но не имели доказательств. Теперь — имеем. — Он положил на стол папку. — Здесь письма. Десятки писем. Первое датировано 1523 годом. Последнее — апрелем этого года. Девять лет. Девять лет он вёл переписку с литовским двором.

Ярослав открыл папку дрожащими руками. Он узнал почерк брата — энергичный, размашистый, тот самый, которым Михаил подписывал поздравительные грамоты. В письмах говорилось о войсках, о планах переворота, о короне.

Одно письмо, датированное 1526 годом, особенно бросилось в глаза:

«...и когда я стану Королём Михаилом I, Священный Белорусский Рим вернётся под покровительство Литвы. Я обещаю Вам, Ваша Светлость, дань в размере пятидесяти тысяч золотых ежегодно и свободный проход литовских войск через наши земли. От меня Вы получите то, чего никогда не даст мой брат...»

Ярослав закрыл папку. Его лицо было белым как мел.

— Девять лет, — прошептал он. — Девять лет мой брат, моя кровь, сын моей матери, предавал меня и Королевство.

— Что прикажете делать, Ваше Величество?

Ярослав встал. Его голос зазвенел сталью.

— Приказываю немедленно арестовать принца Михаила Павловича и доставить его в Полоцк под усиленной охраной. Его семью — под домашний арест. Всем гарнизонам на границе с Литвой — боевая готовность. И пошлите гонца в Могилёв. Я хочу, чтобы он был здесь через неделю.

— Будет исполнено.

Когда Война вышел, Ярослав долго стоял у окна, глядя на сад, где когда-то гуляла его мать. Михаил. Его брат. Тот самый Михаил, с которым они вместе росли, вместе учились, вместе сражались. Тот самый Михаил, которого мать любила и которому доверяла. Предатель.

«Мама, — мысленно сказал он. — Прости меня. Я должен сделать то, что должен».

---

28 июня 1532 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Тронный зал. Суд

Михаила привезли через восемь дней. Он был бледен, но держался гордо. Двадцать лет на посту наместника Могилёва приучили его к власти и уверенности в себе. Он не ожидал, что его раскроют. Он считал себя умнее всех.

Тронный зал был полон. Ярослав сидел на троне, рядом с ним — Мария. Члены Рады, высшие офицеры, придворные — все собрались, чтобы видеть суд над принцем. Михаила вывели в центр зала в сопровождении стражи. Его руки были скованы цепями.

— Михаил Павлович, — голос Ярослава звучал глухо, — ты обвиняешься в государственной измене. В переписке с врагами Короны. В заговоре с целью свержения законного Короля. В намерении передать земли Священного Белорусского Рима под власть Литвы. Что ты можешь сказать в своё оправдание?

Михаил усмехнулся.

— Оправдание? А что тут оправдывать? Да, я писал литовцам. Да, я планировал переворот. И знаешь, почему? Потому что ты — слабый Король. Ты правишь двадцать лет, и что ты сделал? Ты сидишь в Полоцке и подписываешь бумажки. Ты не расширил границ. Ты не завоевал новых земель. Ты не сделал ничего великого. А я... я бы сделал.

— Что бы ты сделал? Отдал бы Королевство Литве?

— Я бы заключил союз, который усилил бы нас! Литва — это сила. С ней нужно дружить, а не воевать.

— Ты называешь дружбой обещание дани в пятьдесят тысяч золотых ежегодно? — Ярослав бросил письмо на стол. — Ты называешь дружбой свободный проход литовских войск через наши земли? Это не дружба, Михаил. Это вассальная зависимость. Ты хотел сделать нас данниками Литвы. Ты хотел разрушить то, что построили наш отец и наша мать.

— Наша мать, — горько усмехнулся Михаил. — Наша мать всегда любила тебя больше. Ты был наследником, ты был старшим, ты получал всё. А я? Меня услали в Могилёв, в глушь. Меня заставили править провинцией. Мне дали крохи со стола.

— Тебе дали треть Королевства! — взревел Ярослав. — Ты был наместником Могилёва! У тебя были земли, деньги, власть, уважение! И ты предал всё это из зависти?

— Из справедливости, — холодно ответил Михаил. — Я хотел того, что принадлежало мне по праву рождения. Короны.

В зале воцарилась тишина. Ярослав смотрел на брата — и видел перед собой чужого человека. Когда-то они были детьми, играли вместе, смеялись, мечтали о будущем. Теперь между ними лежала пропасть.

— Михаил Павлович, — произнёс Ярослав медленно, — я, Король Ярослав I Охотник, объявляю тебя виновным в государственной измене. Приговор — смертная казнь.

По залу прокатился вздох.

— Казнь через повешение, — продолжал Ярослав, и его голос дрогнул. — Не через обезглавливание — ты всё же принц. Но твоя могила не будет носить твоего имени. Ты будешь похоронен в Минске, в безымянной могиле, как предатель. Твои дети и жена будут высланы из Королевства навсегда. Твоё имущество конфискуется в пользу Короны. Твоё имя будет вычеркнуто из хроник.

Михаил побледнел, но не опустил головы.

— Ты пожалеешь об этом, — сказал он. — Литва отомстит за меня.

— Литва, — Ярослав усмехнулся, — ещё узнает, что значит гнев Короля Ярослава. Я объявляю войну Литве. Не оборонительную — наступательную. Я возьму их города. Я разорю их земли. Я покажу им, что бывает с теми, кто смеет плести заговоры против Белой Руси. И когда я закончу, твои литовские друзья будут молить о пощаде.

Михаил смотрел на брата с ненавистью. Но за ненавистью мелькнуло что-то ещё — может быть, страх. А может быть, сожаление.

— Уведите его, — приказал Ярослав. — Казнь состоится завтра на рассвете.

---

29 июня 1532 года. Полоцк. Городская площадь. Рассвет

Казнь была публичной. Ярослав настоял на этом — пусть все видят, что бывает с предателями, даже если они королевской крови.

Площадь была заполнена народом. Люди стояли молча — никто не радовался, никто не кричал проклятий. Михаил был принцем, братом Короля, и его падение вызывало скорее скорбь, чем торжество.

Михаил взошёл на эшафот. Он был спокоен — во всяком случае, внешне. Он посмотрел на толпу, на окна дворца, где стоял Ярослав.

— Брат! — крикнул он. — Я умираю, но помни: ты убиваешь свою кровь!

Ярослав не ответил. Он стоял у окна, прямой как струна, и смотрел на эшафот.

Палач накинул петлю. Архиепископ прочитал последнюю молитву. Михаил закрыл глаза.

— Прощай, брат, — прошептал Ярослав.

Люк провалился. Тело Михаила Павловича, принца Могилёвского, заговорщика и предателя, повисло в петле.

В толпе кто-то заплакал. Кто-то закричал. Но большинство молчали.

Ярослав отвернулся от окна. Его лицо было каменным, но в глазах стояли слёзы.

— Унесите его тело, — приказал он. — Похороните в Минске. Без имени. Без почестей. Как собаку.

— Ваше Величество, — тихо сказал канцлер Сапега, стоявший рядом, — вы приняли тяжёлое решение. Но справедливое.

— Справедливость не всегда легка, — ответил Ярослав. — Но она необходима.

---

Часть третья: Подготовка к войне

1 июля 1532 года. Полоцк. Королевская Рада. Чрезвычайное заседание

На следующий день после казни Ярослав собрал Раду для обсуждения военной кампании.

— Я объявляю войну Литве, — сказал он без предисловий. — Не оборонительную — наступательную. Мы нанесём удар первыми. Наши цели: Минск, Гродно, Новогрудок, Дисна, Браслав. Мы возьмём эти города и присоединим их к Королевству. Остальные литовские крепости в регионе мы осадим и уничтожим. Я хочу, чтобы Литва запомнила этот урок навсегда.

— Это амбициозный план, — заметил гетман Острожский. — Но у нас недостаточно войск для такой масштабной кампании.

— Сколько у нас?

— Коронная гвардия — пять тысяч. Ополчение можно мобилизовать ещё десять-двенадцать тысяч. Итого — около семнадцати тысяч. Этого хватит для обороны, но для наступления на пять городов одновременно — нет.

— Значит, мы соберём больше. Я объявляю всеобщую мобилизацию. Каждый город, каждое село, каждый дворянин должны выставить воинов. Кроме того, я напишу союзникам. Москва, Крым, Тевтонский орден, Священная Римская империя — всем будет отправлено предложение о союзе против Литвы.

— Это займёт время, Ваше Величество, — осторожно заметил казначей. — К тому же, наёмники стоят дорого.

— У нас есть деньги. Казна полна. Моя мать оставила нам наследство, и я намерен использовать его с толком. Сколько сейчас в казне?

— Семь миллионов золотом и восемнадцать миллионов серебром, Ваше Величество.

— Прекрасно. Выделите два миллиона золотом на военную кампанию. Этого хватит на армию в пятьдесят тысяч человек.

— Два миллиона? — ахнул казначей. — Это почти треть всей золотой казны!

— Война стоит денег, — холодно сказал Ярослав. — Но свобода и независимость стоят дороже. Если мы не разобьём Литву сейчас, через десять лет они ударят снова — и тогда потери будут неизмеримо больше. Я не повторю ошибок отца, который ждал, пока враг подойдёт к стенам. Я ударю первым.

---

15 августа 1532 года. Полоцк. Военный лагерь за городскими стенами. Смотр войск

Прошло полтора месяца. Мобилизация шла полным ходом. Со всей страны стягивались войска: пехота из городов, конница из дворянских поместий, пушкари с артиллерийскими обозами. Лагерь за стенами Полоцка рос с каждым днём.

Ярослав лично инспектировал подготовку. Он проводил смотры, разговаривал с солдатами, проверял оружие и снаряжение. Он знал, что война выигрывается не только мечами, но и духом. Люди должны видеть своего Короля рядом с собой.

— Сколько у нас сейчас? — спросил он гетмана, когда они обходили строй.

— Семнадцать тысяч, Ваше Величество. И ещё около десяти в процессе мобилизации. Через месяц будет двадцать пять. Через два — тридцать.

— Мало. Мне нужно пятьдесят.

— Это невозможно, Ваше Величество, без помощи союзников.

— Я знаю. Я отправил письма. Теперь жду ответов.

На следующий день прибыл гонец из Москвы. Великий князь Василий III Иоаннович отвечал Ярославу: он не может вступить в войну сейчас, но обещает не нападать на Белую Русь с востока и предоставить беспошлинный проход для закупок зерна и оружия.

— Мало, — проворчал Ярослав. — Но хоть что-то.

Через неделю пришёл ответ из Крыма: хан Сахиб-Гирей соглашался прислать пять тысяч всадников в обмен на золото.

— Пять тысяч, — Ярослав кивнул. — Это уже кое-что.

Но главный ответ пришёл в конце августа.

---

29 августа 1532 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Тронный зал. Прибытие посла

Трубы возвестили о прибытии посла. В тронный зал, где Ярослав и Мария сидели на тронах, вошёл высокий мужчина в доспехах, украшенных гербом Священной Римской империи — чёрным двуглавым орлом на золотом поле.

— Ваше Величество, — он поклонился. — Я — граф Фридрих фон Гогенлоэ, посол Его Императорского Величества Карла V, императора Священной Римской империи, короля Германии, Испании и обеих Сицилий.

— Добро пожаловать, граф, — Ярослав жестом предложил ему встать. — Какие вести вы привезли?

— Мой император слышал о вашем Королевстве. Он знает, что основателем его был человек, носивший имя Юстиниан и происходивший из родов, близких к императорскому дому Палеологов. Император признаёт родство между Священной Римской империей и Священным Белорусским Римом. И в знак этого родства, а также в знак уважения к памяти вашей матери, Королевы Елизаветы, он посылает вам дар.

— Дар? Какой?

Граф обернулся и махнул рукой. В зал вошли несколько офицеров в имперских доспехах.

— Двадцать три тысячи воинов, — сказал граф. — Тяжёлая конница — восемь тысяч. Пехота с пиками и аркебузами — двенадцать тысяч. Пушкари с осадной артиллерией — три тысячи. Все они — ваши. Они будут сражаться за вас против Литвы.

Ярослав встал с трона. Он не верил своим ушам.

— Двадцать три тысячи? — переспросил он. — Просто так?

— Не просто так. Это дар, но император надеется, что вы примете его и заключите с империей союз. На сто семьдесят пять лет, с возможностью продления. Мы не просим дани. Мы не просим вассальной зависимости. Мы просим дружбы и взаимной поддержки.

Ярослав переглянулся с Марией. Потом обвёл взглядом Раду. Все смотрели на него с изумлением.

— Я принимаю этот дар, — сказал он твёрдо. — И я принимаю союз. Священный Белорусский Рим и Священная Римская империя отныне — братья.

— Отлично, — улыбнулся граф. — Документы уже готовы. Подпишите здесь и здесь.

Когда формальности были завершены, Ярослав приказал принести три сундука.

— Это золото, — сказал он графу, открывая крышку. — Чистое золото из белорусских недр. В каждом сундуке — по сто тысяч золотых монет. Это мой ответный дар императору. Передайте ему: Белая Русь умеет быть благодарной.

Граф поклонился.

— Император будет тронут, Ваше Величество.

---

1 сентября 1532 года. Полоцк. Военный лагерь. Прибытие имперских войск

Через три дня имперские войска вошли в лагерь. Это было величественное зрелище. Тяжёлая конница в блестящих кирасах, на огромных боевых конях, с длинными копьями и мечами. Пехота в стройных колоннах, с пиками наперевес и аркебузами на плечах. Пушкари с десятками осадных орудий — кулеврины, мортиры, фальконеты. Имперские знамёна с чёрным орлом развевались на ветру.

Ярослав выехал встречать их лично. Рядом с ним был гетман Острожский, восхищённый выучкой и дисциплиной имперских солдат.

— Это лучшая армия Европы, — сказал Острожский. — Если император дал нам таких солдат, он действительно считает нас братьями.

— Или он хочет ослабить Литву нашими руками, — заметил Ярослав. — Литва — союзник Польши, а Польша — соперник империи. Императору выгодно, чтобы мы ударили по Литве.

— Значит, наши интересы совпадают.

— Именно. Нам нужна победа. Империи нужна ослабленная Литва. Мы поможем друг другу.

Ярослав подъехал к имперскому генералу — седому мужчине с длинными усами и шрамом через всё лицо.

— Генерал, — сказал он, — добро пожаловать в Белую Русь. Как ваше имя?

— Генерал Иоганн фон Валленштейн, к вашим услугам, Ваше Величество.

— Валленштейн? — Ярослав улыбнулся. — Это имя мне знакомо. Ваш род известен в империи.

— Мой племянник, Альбрехт, служит у императора, — кивнул генерал. — Но я — простой солдат. Я выполняю приказы. Ваш приказ — мой приказ.

— Хорошо. Тогда первый приказ: располагайтесь лагерем. Отдыхайте. Через неделю мы начинаем учения. Через два месяца — выступаем.

— Слушаюсь.

---

Часть четвёртая: Семейные дела

15 октября 1532 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои принца Петра. Вечер

Пока Ярослав готовил войну, в семье происходили свои события. Принц Пётр Ярославич, наследник престола, которому исполнилось двадцать семь лет, пришёл к отцу с новостью.

— Отец, — сказал он, войдя в кабинет, — я должен тебе кое-что сообщить.

— Говори.

— Моя фаворитка, Ядвига Гражина Гедиминовна, беременна. Срок — три месяца. Ребёнок должен родиться в конце марта или начале апреля.

Ярослав поднял бровь. Ядвига была фавориткой Петра уже шесть лет — с 1526 года. Она была знатного происхождения, из рода Гедиминовичей, но её семья бежала из Литвы и нашла убежище в Белой Руси. Ярослав знал о ней, но не вмешивался в личную жизнь сына.

— Это твой первый ребёнок, — сказал он.

— Да.

— Ты намерен признать его?

— Да. Но я хочу, чтобы всё было по закону. Я хочу, чтобы Ядвига приняла православие заново — с новым именем. Чтобы ребёнок родился в законном браке.

— Ты хочешь жениться на ней?

— Да. Но не сейчас. После войны.

Ярослав задумался.

— Хорошо. Я не против. Но ты прав: она должна принять православие. И новое имя. Ядвига — имя католическое. Гедиминовна — отчество литовское. Ей нужно стать православной и получить русское имя.

— Какое?

— Анна. В честь Анны Орловой-Юсуповой. Эта женщина доказала, что даже бывший враг может стать верным другом. Пусть твоя Ядвига возьмёт это имя.

— А отчество?

— Александровна. В честь святого Александра Невского, защитника Руси.

Пётр кивнул.

— Хорошо. Анна Александровна. Красиво.

— Тогда завтра же организуем крещение. Позови архиепископа. И скажи Ядвиге — то есть Анне, — что я рад за вас. Надеюсь, родится мальчик.

— Я тоже надеюсь, отец. Спасибо.

---

20 октября 1532 года. Полоцк. Софийский собор. Крещение Ядвиги

Церемония была скромной, но торжественной. Ядвига Гражина Гедиминовна, молодая женщина двадцати четырёх лет с тёмными волосами и зелёными глазами, стояла перед купелью. Она была заметно беременна — живот уже округлился, — но держалась прямо и спокойно.

Архиепископ Феофан, уже совсем дряхлый, совершал таинство.

— Отрицаешься ли сатаны и всех дел его?

— Отрицаюсь, — ответила Ядвига на чистом русском языке — она выучила его за годы жизни в Полоцке.

— Крещается раба Божия Анна, — провозгласил Феофан, трижды погружая её в купель. — Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Когда она вышла из купели, на ней была белая рубаха. Теперь она была не Ядвигой Гедиминовной, а Анной Александровной.

Пётр подошёл к ней и взял за руку.

— Теперь всё правильно, — сказал он. — Теперь ты одна из нас.

— Я всегда была одной из вас, — ответила она. — Просто теперь это официально.

Ярослав, наблюдавший за церемонией, подошёл к ним.

— Анна Александровна, — сказал он, — добро пожаловать в нашу семью. Береги моего сына. И моего будущего внука.

— Обещаю, Ваше Величество, — она поклонилась.

— Не «Ваше Величество». Называй меня отцом. Ты теперь часть семьи.

Она улыбнулась.

— Хорошо... отец.

---

Часть пятая: Армия собирается

15 ноября 1532 года. Полоцк. Военный лагерь. Большой смотр

Прошло почти два месяца с начала мобилизации. Лагерь разросся до невиданных размеров. Бесконечные ряды палаток, дым от костров, ржание коней, лязг оружия. На специально выровненном поле проводились учения — пехота отрабатывала перестроения, кавалерия тренировала атаки, артиллеристы наводили орудия.

Генерал Валленштейн лично проводил смотр имперских войск. Он был доволен — солдаты сохранили дисциплину даже после долгого перехода.

Ярослав и гетман Острожский объезжали полки. Король был в доспехах — впервые после возвращения на престол он надел военный мундир и выглядел как настоящий полководец.

— Сколько у нас сейчас? — спросил он.

— Тридцать три тысячи, — ответил Острожский. — Коронная гвардия — пять. Ополчение — десять. Имперские войска — восемнадцать из обещанных двадцати трёх, остальные в пути. Плюс крымская конница — три тысячи. Итого тридцать шесть. Но крымчаки будут только через месяц.

— К началу года у нас должно быть пятьдесят.

— Будет, Ваше Величество. Мобилизация продолжается. Дворяне выставляют отряды. Города снаряжают ополченцев.

— Отлично. — Ярослав остановил коня и оглядел бескрайнее море солдат. — Вот она, сила Белой Руси. Вот что значит наследство моей матери. Она оставила нам полную казну, и мы превратили её в армию. Когда я был молод, мы отбивались от Литвы с двумя тысячами гвардейцев. Теперь у нас тридцать шесть тысяч — и это только начало.

— Ваша мать гордилась бы вами, — сказал Острожский.

— Она гордилась бы всеми нами. — Ярослав тронул коня. — Продолжайте учения. Через месяц — выступаем.

---

25 декабря 1532 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Рождество

Рождество в тот год было тревожным. Война стояла на пороге. Но Ярослав настоял на том, чтобы семья собралась вместе — возможно, в последний раз перед долгой разлукой.

Дворец сиял огнями. Столы ломились от яств — Ярослав приказал не экономить на празднике. Солдатам в лагере раздали по чарке вина и по куску жареного мяса — пусть знают, что Король помнит о них.

За столом собралась вся семья. Ярослав и Мария. Пётр с Анной Александровной, которая была уже на седьмом месяце беременности. Принцесса Екатерина Ярославна, двадцати лет, со своим женихом — молодым князем Вишневецким. Принцесса Анна Ярославна, девяти лет, живая и острая на язык. Елена Павловна Сапега с мужем Яном и взрослыми сыновьями — Константином и Александром. Екатерина Павловна Друцкая с мужем Андреем и дочерьми. Ольга Павловна Мстиславская с мужем и маленьким сыном. София Станиславовна Глебович с мужем, князем Заславским, и двумя детьми. Пётр Станиславович Глебович, офицер Коронной гвардии. Евгения Станиславовна, двадцати двух лет, недавно вышедшая замуж за молодого шляхтича из рода Радзивиллов — тех самых, что перешли на сторону Белой Руси. Владимир Павлович Юсупов с женой — он женился год назад на дочери витебского воеводы.

И Анна Николаевна Орлова-Юсупова, специально приехавшая из своего поместья.

— За семью! — провозгласил Ярослав тост.

— За семью! — отозвались все.

— За победу, — добавил он тише. — За тех, кто не с нами сегодня, но вернётся.

Все выпили. Анна переглянулась с Владимиром. Тот улыбнулся ей и кивнул.

После пира Ярослав вышел на балкон. Ночь была морозной, небо усыпано звёздами. Он смотрел на лагерь, где горели сотни костров, и думал о предстоящей войне.

— Ты волнуешься? — раздался голос Марии. Она вышла следом, закутанная в меховую накидку.

— Нет. Я готов. Просто думаю о том, что будет, когда мы победим.

— А ты уверен, что победим?

— Уверен. У нас пятьдесят шесть тысяч солдат. У Литвы — вдвое меньше. У нас лучшая артиллерия в регионе. У нас союз с империей. У нас полная казна. Мы победим, Мария. Это вопрос времени.

— А потом?

— А потом я вернусь домой. И мы будем жить в мире. Долго. Счастливо. Как мечтала моя мать.

Мария прижалась к нему.

— Я буду ждать тебя.

— Я знаю. И я вернусь. Обещаю.

---

3 февраля 1533 года. Полоцк. Военный лагерь. Канун выступления

Вот и настал этот день. Армия была собрана. Пятьдесят шесть тысяч воинов стояли на поле перед Полоцком — бескрайнее море людей, коней, пушек, знамён. Коронная гвардия в синих мундирах. Ополченцы в кожаных доспехах. Имперские кирасиры в блестящих латах. Крымские всадники в меховых шапках. Пушкари с сотней орудий. Обозы с провиантом и боеприпасами, растянувшиеся на версты.

Ярослав в полном доспехе, верхом на белом коне, объезжал строй. Рядом с ним — гетман Острожский, генерал Валленштейн, принц Пётр (он настоял на участии в кампании, несмотря на беременность жены), Владимир Юсупов (командир кавалерийского полка), Пётр Глебович (офицер гвардии).

— Воины! — голос Ярослава разнёсся над полем. — Сегодня мы выступаем. Мы идём на Литву. Мы идём за наших предков, которые проливали кровь за эту землю. Мы идём за наших детей, которые будут жить в мире. Мы идём за Королеву Елизавету, которая построила это Королевство. Мы идём за Священный Белорусский Рим! И мы победим!

— Победа! Победа! Победа! — загремели пятьдесят шесть тысяч голосов.

Ярослав поднял меч.

— Выступаем!

Забили барабаны. Затрубили трубы. Армия пришла в движение. Первыми пошли передовые отряды — лёгкая конница и разведчики. За ними — основные силы. Пушки, запряжённые шестёрками лошадей, тяжело катились по мёрзлой дороге. Пехота маршировала стройными колоннами. Конница гарцевала, сверкая доспехами на зимнем солнце.

Мария стояла на стене замка и смотрела вслед уходящей армии. Екатерина Ярославна стояла рядом, держа мать за руку.

— Он вернётся? — спросила дочь.

— Вернётся, — твёрдо сказала Мария. — Твой отец всегда возвращается.

А в обозе, в крытой повозке, сидела Анна Орлова-Юсупова. Она настояла на том, чтобы ехать с армией. «Я не умею сражаться, — сказала она Ярославу. — Но я умею лечить. Я была на стенах во время осады. Я могу помогать в лазарете». Ярослав, поколебавшись, согласился.

Теперь Анна смотрела в окно повозки на бескрайние заснеженные поля и думала о Елизавете.

«Сестра, — мысленно сказала она. — Ты говорила, что Королевство — это семья. Что мы сильны, когда мы вместе. Сегодня твоя семья идёт на войну. И я иду вместе с ней. Помолись за нас».

Армия двигалась на запад.

Война началась.

Глава 13: Триумф и трагедия.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7041-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1533-е, месяца апреля в четвёртый день, в Полоцке, в Елизаветопавловском дворце, разрешилась от бремени Анна Александровна, фаворитка принца Петра Ярославича. И родился у неё сын, наречённый именем Карл Василий Ульрих Петрович, по воле Королевы Марии I. И крестили его в православии, и стало имя его неотъемлемым от веры. В те же дни Король Ярослав I Охотник завершал великий поход на Литву, одерживая победу за победой, и взял он города Минск, Гродно, Новогрудок, Дисну и Браслав. Но на обратном пути, когда войско возвращалось с триумфом, остановилось сердце Короля, и пал он, не дойдя до родных стен. И привезли его в Полоцк мёртвым. И плакала о нём вся Белая Русь. А через три дня после похорон Королева Мария I, не вынеся горя, испила яду и ушла вслед за мужем. И взошёл на престол Пётр I, и взял в жёны Анну Александровну, короновав её как Королеву Анну I. И так завершилась эпоха Ярослава, и началась эпоха новая, полная надежд и тревог.

---

Часть первая: Рождение наследника

4 апреля 1533 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Анны Александровны. Раннее утро

Схватки начались в пятом часу утра. Анна Александровна, лежавшая в большой кровати под балдахином с гербом королевского дома, проснулась от резкой боли в пояснице. Она вскрикнула — и тотчас же к ней бросилась повитуха, Марфа, та самая, что тридцать лет назад принимала роды у Елизаветы, а потом у Марии, а теперь доживала свой век при дворе, передавая опыт молодым помощницам.

— Началось, — сказала Марфа, ощупав живот роженицы. — Зовите всех. Быстро.

Дворец ожил. Слуги забегали с горячей водой и чистым бельём. Лекарь-немец, ученик того самого лекаря, что когда-то лечил Павла, явился с саквояжем инструментов. Королева Мария I, узнав о начавшихся родах, немедленно пришла в покои Анны. Она была в халате, наспех накинутом поверх ночной рубашки, и с распущенными волосами — но даже в таком виде она сохраняла королевское достоинство.

— Как она? — спросила Мария у повитухи.

— Тяжело, Ваше Величество. Ребёнок крупный. Боюсь, роды будут долгими.

Мария подошла к кровати. Анна Александровна, бледная, с испариной на лбу, попыталась приподняться, но Королева жестом остановила её.

— Лежи. Не трать силы. Я буду рядом.

— Спасибо, Ваше Величество, — прошептала Анна.

— Называй меня Марией, — мягко сказала Королева. — Ты носишь моего внука. Мы теперь одна семья.

И она села рядом с кроватью, взяла Анну за руку и осталась с ней до конца.

Роды действительно были долгими и тяжёлыми. Анна кричала, сжимая руку Марии до синяков. Повитуха командовала помощницами, лекарь давал роженице какие-то травяные отвары, облегчавшие боль. Часы тянулись бесконечно. За окнами взошло солнце, потом поднялось выше, потом начало клониться к закату. И только когда первые сумерки начали сгущаться над Полоцком, раздался крик новорождённого — громкий, требовательный, полный жизни.

— Мальчик! — объявила Марфа, поднимая крошечное тельце. — Крепкий, здоровый мальчик!

Мария встала, не чувствуя затёкших ног, и подошла к повитухе. Она взяла младенца на руки — крошечного, сморщенного, с тёмным пушком на голове и громким голосом.

— Здравствуй, — прошептала она. — Здравствуй, мой внук.

Анна, измученная, но счастливая, протянула руки.

— Дайте мне его.

Мария осторожно передала младенца матери. Анна прижала его к груди, и слёзы потекли по её лицу.

— Сын, — прошептала она. — Мой сын. Мой маленький принц.

— Как мы назовём его? — спросила Мария.

Анна посмотрела на Королеву.

— Я хочу, чтобы имя выбрали вы, Ваше Величество. Вы были со мной всё это время. Вы держали меня за руку. Вы — его бабушка. Вы имеете право.

Мария задумалась. Она смотрела на младенца — и думала о муже, который сейчас был далеко, на войне. О свёкре Павле, которого она помнила смутно. О Елизавете, которая всегда говорила, что имя определяет судьбу.

— Карл, — сказала она наконец. — В честь императора Карла V, который прислал нам войска и стал нашим союзником. Пусть это имя напоминает о дружбе между двумя Римскими империями.

Анна кивнула.

— Хорошо. Карл.

— Василий — в честь святого Василия Великого, покровителя мудрости и учения. Пусть он будет мудрым правителем, когда вырастет.

— Карл Василий, — повторила Анна.

— И Ульрих, — добавила Мария. — В честь святого Ульриха Аугсбургского, которого почитают в имперских землях. Пусть это имя станет мостом между Востоком и Западом, между православием и католичеством, между нашей землёй и всей Европой.

— Карл Василий Ульрих Петрович, — произнесла Анна полное имя. — Это... это очень длинное имя.

— Длинное имя — длинная судьба, — улыбнулась Мария. — А судьба у него будет великая. Я чувствую.

Она склонилась над младенцем и поцеловала его в лоб.

— Добро пожаловать в этот мир, принц Карл Василий Ульрих Петрович. Добро пожаловать в Священный Белорусский Рим.

---

7 апреля 1533 года. Полоцк. Софийский собор. Крещение

На третий день после рождения состоялось крещение. Архиепископ Феофан, который был уже так стар, что его принесли в собор на носилках, совершил таинство. Мария была крёстной матерью — она настояла на этом, и никто не смел ей перечить. Восприемником от купели стал старый канцлер Ян Сапега, представлявший отсутствующего отца.

— Крещается раб Божий Карл Василий Ульрих, — провозгласил Феофан, трижды погружая младенца в купель. — Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Младенец кричал, но это был хороший знак — сильные лёгкие, крепкое здоровье.

После крещения Мария обратилась к собравшимся — придворным, священникам, членам семьи, которые пришли на церемонию.

— Слушайте волю мою, — сказала она. — Имя принца — Карл Василий Ульрих Петрович. Оно дано ему при крещении. Оно освящено Церковью. Отныне и навеки никто не имеет права сокращать это имя, изменять его или заменять чем-либо иным. Он — Карл Василий Ульрих, и так будет записано во всех документах, во всех хрониках, во всех молитвах. Это моя воля как Королевы и как крёстной матери. Да будет так.

— Да будет так, — эхом отозвались священники.

Анна Александровна, стоявшая в стороне с младенцем на руках, поклонилась Королеве.

— Благодарю вас, Ваше Величество. За всё.

— Благодари меня, когда он вырастет и станет великим человеком, — ответила Мария. — А пока — заботься о нём. Ты — его мать. Ты — его защита.

— Я буду, — пообещала Анна.

---

Часть вторая: Победа

15 мая 1533 года. Где-то под Гродно. Шатёр Короля Ярослава I. Вечер

Война шла уже третий месяц — и шла успешно. Армия Священного Белорусского Рима, усиленная имперскими войсками и крымской конницей, сметала литовские заслоны, как ураган. Минск пал в середине марта после трёхнедельной осады — мощные стены города не устояли перед имперской артиллерией, которой командовал лично генерал Валленштейн. Новогрудок сдался без боя, едва завидев передовые отряды белорусской кавалерии. Дисна была взята штурмом за два дня. Браслав открыл ворота после того, как его гарнизон увидел, что творится с соседними крепостями. И вот теперь — Гродно, последний из пяти намеченных городов, осаждённый с начала мая.

Ярослав сидел в походном шатре, склонившись над картой. Ему было пятьдесят четыре года. Лицо его обветрилось, в бороде прибавилось седины, но глаза горели тем же огнём, что и в молодости. Рядом с ним стояли гетман Острожский, генерал Валленштейн, принц Пётр, Владимир Юсупов и другие командиры.

— Гродно окружён полностью, — докладывал Острожский. — Все дороги перекрыты. Гарнизон — около трёх тысяч. Они продержатся максимум неделю.

— Я хочу, чтобы они сдались раньше, — сказал Ярослав. — Пошлите парламентёра. Предложите условия: свободный выход гарнизона с оружием, сохранение имущества горожан, никаких грабежей. Если откажутся — начнём штурм. Но предупредите: пощады не будет.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

В шатёр вошёл Пётр. Он был в доспехах, запыхавшийся, но счастливый.

— Отец! Гонец из Полоцка! — он держал в руке пергамент. — У меня сын!

Ярослав резко обернулся.

— Что?

— Анна родила! Седьмого апреля! Мальчик! — Пётр протянул письмо. — Матушка пишет, что назвала его Карлом Василием Ульрихом.

Ярослав взял письмо, пробежал глазами. На его суровом лице медленно расплылась улыбка — редкая, почти забытая за эти месяцы войны.

— У меня внук, — сказал он. — У меня есть внук.

— Поздравляю, Ваше Величество! — гаркнул Валленштейн.

— Поздравляем! — подхватили все.

Ярослав обнял сына.

— Ты стал отцом, Пётр. Это великое счастье. И великая ответственность.

— Я знаю, отец.

— Имя, правда, странное, — Ярослав усмехнулся. — Карл Василий Ульрих. Твоя мать всегда была оригинальна. Но если она так решила — пусть будет так.

— Она пишет, что имя освящено Церковью и не может быть изменено, — сказал Пётр.

— Значит, не может. — Ярослав хлопнул сына по плечу. — Когда война закончится, ты поедешь домой и увидишь его. А пока — у нас есть дело. Гродно ещё стоит.

— Гродно падёт, — твёрдо сказал Пётр. — Ради моего сына. Ради будущего.

---

6 июня 1533 года. Гродно. Городская площадь. Полдень

Гродно пал.

Гарнизон, увидев мощь осадной артиллерии и поняв, что помощи ждать неоткуда (литовская армия была разбита в полевом сражении две недели назад и отступила к Вильно), выкинул белый флаг. Условия сдачи были приняты. Ярослав сдержал слово: грабежей не было, горожан не трогали, храмы не оскверняли. Но литовский гарнизон был разоружён, а над воротами города подняли флаг Священного Белорусского Рима — синий с серебряным крестом Евфросинии.

Ярослав стоял на площади, глядя на флаг, развевающийся на ветру. Рядом с ним были его командиры и сын.

— Вот и всё, — сказал он. — Мы сделали это. Пять городов. Все цели достигнуты.

— Победа, Ваше Величество, — Острожский поклонился. — Полная и безоговорочная.

— Победа, — повторил Ярослав. — Но не конец. Литва ещё сильна. У них есть Вильно, Ковно, Троки. Они попытаются вернуть потерянное.

— Пусть попробуют, — усмехнулся Валленштейн. — С нашей армией мы можем дойти до самой Варшавы.

— До Варшавы мы не пойдём. У нас нет цели завоевать всю Литву. Наша цель была — наказать их за интриги, за поддержку предателей, за десятилетия вражды. Мы наказали. Теперь — мир.

— Мир на наших условиях, — добавил Пётр.

— Именно. Мы вернёмся домой. Отпразднуем победу. Я увижу своего внука. А потом — переговоры. Литва запросит мира, и мы продиктуем им условия. Суровые, но справедливые.

Вечером в шатре Ярослава состоялся скромный победный пир. Вино, жареное мясо, песни у костров. Солдаты праздновали победу. Ярослав сидел среди своих командиров, слушал тосты и думал о доме.

— Завтра выступаем, — сказал он. — Домой.

---

Часть третья: Смерть Короля

12 июня 1533 года. Дорога между Гродно и Полоцком. Королевский обоз. Утро

Армия двигалась на восток. Пятьдесят тысяч воинов растянулись по дороге на многие версты. Впереди шли передовые отряды, за ними — основная колонна, потом — обозы с ранеными, трофеями и провиантом. Погода стояла прекрасная: июньское солнце, голубое небо, зеленеющие поля. Настроение у всех было приподнятое — победители возвращались домой.

Ярослав ехал верхом в голове колонны, рядом с сыном. Он был задумчив.

— О чём ты думаешь, отец? — спросил Пётр.

— О том, как всё изменилось. Когда я был молод, мы отбивались от Литвы с двумя тысячами гвардейцев. Моя мать стояла на стенах с арбалетом. Мой отец... — он запнулся, — мой отец был сложным человеком. Но мы выжили. Мы построили Королевство. И теперь мы — сила, с которой считаются.

— Это благодаря тебе, отец.

— Нет. Благодаря всем нам. Твоей бабушке. Твоей матери. Глебовичу. Сапеге. Острожскому. Всем, кто верил и сражался. Я просто был Королём. Король — это не тот, кто всё делает сам. Король — это тот, кто собирает вокруг себя правильных людей.

— Ты собрал, — Пётр улыбнулся.

— Да. И ты соберёшь, когда придёт твоё время. Но это время ещё не скоро.

Они ехали молча. Солнце поднималось всё выше. Впереди уже виднелись башни какого-то маленького городка — одного из тех, что лежали на пути к Полоцку.

И вдруг Ярослав покачнулся в седле.

— Отец? — Пётр подъехал ближе. — Что с тобой?

Ярослав прижал руку к груди. Его лицо побледнело, на лбу выступил пот.

— Сердце... — прошептал он. — Что-то с сердцем...

Он начал заваливаться вбок. Пётр подхватил его, но тяжесть была слишком велика — оба рухнули на землю.

— Лекаря! — закричал Пётр. — Быстро лекаря!

Солдаты бросились врассыпную. Через несколько минут прибежал лекарь — тот самый немец, что сопровождал армию. Он склонился над Ярославом, расстегнул камзол, приложил ухо к груди.

— Ваше Величество, — сказал он, поднимая глаза на Петра. — Сердце. Оно остановилось.

— Что?! — Пётр схватил лекаря за грудки. — Ты лжёшь! Он не мог умереть! Он только что говорил со мной!

— Я не лгу. Мне очень жаль. Король мёртв.

Пётр отпустил лекаря и опустился на колени рядом с отцом. Ярослав лежал на земле, и его лицо было спокойным, почти умиротворённым. Как будто он просто уснул.

— Отец, — прошептал Пётр. — Отец, не уходи. Пожалуйста. Ты нужен мне. Ты нужен всем нам.

Но Ярослав не отвечал.

Вокруг собрались командиры. Острожский снял шлем и опустил голову. Валленштейн перекрестился — он был католиком, но этот жест понимали все. Владимир Юсупов стоял бледный, сжимая кулаки.

— Король умер, — громко сказал Острожский. — Да здравствует Король.

Он опустился на колено перед Петром.

— Ваше Величество. Армия ждёт ваших приказов.

Пётр поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз, но голос звучал твёрдо.

— Мы продолжим путь. Мы доставим тело моего отца в Полоцк. Мы похороним его с почестями, которых он заслуживает. А потом... потом я буду править так, как он учил меня.

— Да здравствует Король Пётр I! — крикнул кто-то.

— Да здравствует! — подхватили солдаты.

И армия двинулась дальше — но теперь это была не триумфальная процессия, а траурный кортеж.

---

15 июня 1533 года. Полоцк. Въезд армии

Весть о смерти Короля достигла Полоцка раньше, чем армия. Гонец прискакал на взмыленном коне и сообщил страшную новость. Город замер. Колокола зазвонили — не победным звоном, а погребальным.

Мария, узнав о смерти мужа, не закричала, не заплакала. Она просто опустилась в кресло и долго сидела молча, глядя в одну точку. Анна Александровна, прибежавшая на шум, пыталась утешить её, но Мария только покачала головой.

— Оставь меня, — сказала она. — Я должна побыть одна.

И она просидела так до самого вечера, не шевелясь, не говоря ни слова.

Когда армия вошла в Полоцк, город встретил её в трауре. Чёрные флаги на башнях. Чёрные платки на женщинах. Молчаливая толпа, заполнившая улицы.

Впереди колонны ехал Пётр — теперь уже Король Пётр I. Он был в траурном чёрном плаще поверх доспехов. За ним везли лафет с гробом, покрытым королевским знаменем. В гробу лежал Ярослав I Охотник. Великий Король, победитель Литвы, сын Елизаветы Святой. Он вернулся домой — но не так, как все ждали.

Мария встретила процессию у ворот Елизаветопавловского дворца. Она стояла, прямая и бледная, в чёрном вдовьем платье. Когда гроб поравнялся с ней, она шагнула вперёд и положила руку на крышку.

— Ты обещал вернуться, — прошептала она. — Ты обещал.

Пётр спешился и подошёл к матери.

— Матушка...

— Не сейчас, — она подняла руку. — Не сейчас, Пётр. Дай мне проститься.

И она шла рядом с гробом всю дорогу до собора.

---

16 июня 1533 года. Полоцк. Собор Святых Елизаветы и Павла. Погребение

Ярослава похоронили там же, где покоились его родители. Рядом с саркофагом Павла I Святого и саркофагом Елизаветы I Святой появился третий — из тёмного мрамора, с надписью:

«Ярослав I Охотник. Король Священного Белорусского Рима. 1479–1533. Правил в 1510–1530 и 1531–1533 годах. Сын Елизаветы Святой. Победитель Литвы. Отец народа своего».

Архиепископ Феофан, дрожащим голосом, служил панихиду. Собор был заполнен до отказа. Вся знать, все офицеры, все послы. Владимир Юсупов стоял рядом с Анной — мать и сын, оба в чёрном. Анна плакала, не скрывая слёз. Она помнила Ярослава ещё мальчиком, потом — молодым Королём, потом — зрелым правителем. И вот его не стало.

Мария стояла у гроба, не шевелясь. Она не плакала. Но лицо её было страшнее любых слёз — лицо человека, потерявшего всё.

Когда гроб опустили в саркофаг и закрыли крышкой, она подошла и поцеловала холодный мрамор.

— Спи спокойно, мой Король, — прошептала она. — Я скоро приду к тебе.

Никто не понял тогда смысла этих слов. Но позже, оглядываясь назад, все вспомнили.

---

Часть четвёртая: Коронация Петра I

18 июня 1533 года. Полоцк. Софийский собор. Коронация Петра I

Через два дня после похорон состоялась коронация нового Короля. Она была скромной — траур не позволял пышных торжеств. Но необходимой: трон не мог пустовать.

Пётр Ярославич, двадцативосьмилетний мужчина с лицом, хранившим следы недавних слёз, стоял перед алтарём. Архиепископ Феофан возложил корону на его голову — ту самую корону, которую носил Ярослав, а до него — Павел.

— Венчается раб Божий Пётр Ярославич на Королевство Белорусское. Да будет власть твоя от Бога.

— Аминь.

Пётр I поднялся. Он обвёл собравшихся взглядом — и все увидели, что перед ними не просто молодой человек, а Король. Настоящий Король, прошедший войну и потерю, но не сломленный.

— Я, Пётр I, Король Священного Белорусского Рима, — голос его звучал твёрдо, — клянусь править по законам, завещанным моими предками. Клянусь защищать эту землю от врагов, как защищал её мой отец. Клянусь быть справедливым и милосердным, как учила меня моя бабушка, Королева Елизавета. И клянусь, что никогда не предам память тех, кто отдал свои жизни за это Королевство.

— Слава Королю Петру I! — провозгласил канцлер Сапега.

— Слава! Слава! Слава!

После коронации Пётр первым делом отправился к матери. Мария сидела в своих покоях, всё такая же бледная и молчаливая.

— Матушка, — он опустился перед ней на колени. — Я — Король. Но ты — Королева-мать. Ты всегда будешь иметь место в Раде, право голоса и моё уважение. Я не забуду, что ты сделала для меня. Для отца. Для Королевства.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Но мне ничего не нужно, Пётр. Ни титулов, ни власти, ни уважения. Мне нужен только он. А его больше нет.

— Матушка...

— Иди. Правь. Будь хорошим Королём. А я... я отдохну.

Пётр вышел, встревоженный, но не посмевший спорить.

---

9 июля 1533 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Марии. Раннее утро

Прошло три недели после похорон Ярослава. Траур продолжался, но жизнь постепенно входила в колею. Пётр занимался государственными делами, принимал послов, подписывал указы. Анна Александровна заботилась о маленьком Карле, которому уже исполнилось три месяца. Двор функционировал.

Мария почти не выходила из своих покоев. Она никого не принимала, кроме сына и невестки, мало ела, почти не спала. Её лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги. Она больше не была той цветущей женщиной, что стояла рядом с Ярославом на коронации год назад. Она была тенью.

В то утро она проснулась рано — ещё затемно. Села на кровати, зажгла свечу. Долго смотрела на портрет Ярослава, висевший на стене. Потом встала, подошла к шкатулке, где хранила свои драгоценности. Достала маленький флакон из тёмного стекла.

Это был яд. Она приготовила его давно, ещё когда узнала о смерти мужа. Она знала, что не сможет жить без него. Знала с самого начала. Просто ждала подходящего момента.

— Я скоро приду к тебе, — прошептала она. — Скоро.

Она села за стол, взяла перо и написала короткое письмо:

*«Петру, моему сыну, Королю.

Прости меня. Я не могу без него. Я пыталась. Я держалась три недели. Но больше не могу. Ты — хороший сын. Ты будешь хорошим Королём. Береги Анну. Береги маленького Карла. Береги Королевство. А я ухожу. К нему.

Твоя мать, Мария».*

Она сложила письмо, оставила его на столе. Потом открыла флакон и выпила содержимое — одним глотком, не колеблясь.

Яд подействовал быстро. Боль была короткой — острая вспышка в горле, потом онемение, потом темнота. Она упала на ковёр, раскинув руки, и её лицо, наконец, обрело покой.

Через два часа служанка, пришедшая убирать покои, нашла её и закричала.

---

Тот же день. 9 июля 1533 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Кабинет Петра

Пётр читал письмо матери. Его руки дрожали. Рядом стояла Анна Александровна, бледная, с младенцем на руках.

— «Прости меня. Я не могу без него», — прочитал Пётр вслух и замолчал. Слёзы текли по его лицу. — Почему? Почему она не пришла ко мне? Почему не сказала?

— Она не хотела, чтобы ты её отговаривал, — тихо сказала Анна. — Она приняла решение. Ты знаешь, какой она была. Сильной. Решительной. Если она решила уйти — никто не мог её остановить.

— Но я... я мог бы помочь. Я мог бы быть рядом.

— Ты был рядом, — Анна положила руку на его плечо. — Ты был хорошим сыном. Но она любила его больше жизни. Такая любовь — редкость. И такая любовь не проходит.

Пётр долго молчал. Потом кивнул.

— Мы похороним её рядом с ним. В соборе. Она заслужила.

— Да, — согласилась Анна. — Заслужила.

---

11 июля 1533 года. Полоцк. Собор Святых Елизаветы и Павла. Погребение Марии I

Марию похоронили рядом с Ярославом. Четвёртый саркофаг в королевской усыпальнице — из белого мрамора, как у Елизаветы. Надпись гласила:

«Мария I. Королева Священного Белорусского Рима. 1486–1533. Супруга Ярослава I Охотника. Верная в жизни и в смерти».

Пётр стоял у саркофага. Теперь он был сиротой. Отец умер. Мать ушла следом. Бабушка и дед — в соседних гробницах. Из старшего поколения остались только Анна Орлова-Юсупова, которая стояла тут же, в чёрном платке, и старый Глебович, которого принесли на носилках — он уже почти не вставал.

— Ты теперь один, — тихо сказала Анна Орлова, подходя к Петру после церемонии. — Но не совсем. У тебя есть жена. У тебя есть сын. У тебя есть семья. И у тебя есть я — если я могу быть полезна.

— Спасибо, тётя Анна, — он назвал её так впервые. — Ты всегда была рядом. С моей бабушкой. С моим отцом. Теперь — со мной.

— Я обещала Елизавете, что буду служить этой семье, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Я держу обещание.

---

Часть пятая: Коронация Анны I

15 июля 1533 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Тронный зал. Объявление

Прошло четыре дня после похорон Марии. Траур продолжался, но Пётр понимал: Королевству нужна не только стабильность, но и символы. Нужна Королева. Анна Александровна была его фавориткой шесть лет. Она родила ему сына. Она приняла православие. Она была предана ему и Королевству. И он любил её.

В тронном зале, в присутствии Рады и придворных, он объявил о своём решении.

— Господа члены Рады. Я, Король Пётр I, объявляю о своём намерении вступить в законный брак с Анной Александровной, матерью моего сына Карла. Она — достойная женщина. Она доказала свою верность делом. Она будет хорошей Королевой. Есть ли возражения?

Возражений не было. Канцлер Сапега выступил вперёд.

— Ваше Величество, мы приветствуем это решение. Анна Александровна принята в семью ещё покойной Королевой Марией. Она — мать наследника. Брак с ней укрепит династию.

— Тогда завтра мы венчаемся, — сказал Пётр.

---

16 июля 1533 года. Полоцк. Софийский собор. Венчание и коронация

Церемония была скромной — траур не позволял роскоши. Но она была торжественной и искренней. Пётр и Анна стояли перед алтарём — он в чёрном бархатном камзоле (траур по матери), она в белом платье с минимумом украшений. Архиепископ Феофан совершил венчание, а затем — коронацию.

— Венчается раба Божия Анна Александровна на Королевство Белорусское. Да будет она Королевой Анной I, супругой и соправительницей Короля Петра I. Да правит она с мудростью, милостью и любовью к народу своему.

— Аминь.

Анна поднялась. Корона сияла в её волосах. Пётр взял её за руку.

— Ты — Королева, — сказал он тихо, чтобы слышала только она. — И ты заслужила это.

— Я буду верна тебе, — ответила она. — Всегда.

Затем они повернулись к собравшимся, и Пётр громко провозгласил:

— Да здравствует Королева Анна I!

— Слава! Слава! Слава!

В толпе, среди гостей, стояла Анна Орлова-Юсупова. Она смотрела на новую Королеву и думала о том, как причудливо плетётся судьба. Она сама когда-то была Анной, мечтавшей о короне. Но та Анна была эгоистичной, злой и завистливой. Эта Анна — молодая, красивая, ставшая Королевой не через интриги, а через любовь и честность. Может быть, имя Анна наконец-то будет носить достойная женщина.

Она подошла к трону, когда церемония закончилась, и поклонилась.

— Ваше Величество. Поздравляю вас.

— Благодарю, Анна Николаевна, — новая Королева улыбнулась. — Я знаю, кто вы. Мой муж много рассказывал о вас. О том, как вы были рядом с Королевой Елизаветой. О том, как вы спасли Владимира. Для меня честь знать вас.

— Для меня честь видеть вас на троне, — ответила Анна. — Будьте достойны его. Это всё, о чём я прошу.

— Я постараюсь, — пообещала Анна I.

---

Эпилог главы: 26 января 1534 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Приём

Прошло полгода. Траур постепенно смягчался, жизнь возвращалась в нормальное русло. Пётр правил, Анна I помогала ему, маленький Карл Василий Ульрих рос здоровым и крепким. Война закончилась полной победой, мирные переговоры с Литвой шли успешно. Казна была полна, армия сильна, народ доволен.

В тот день, 26 января, во дворце был приём в честь годовщины коронации Анны I. Собрались все члены семьи, все придворные, все послы. Анна I, в пышном синем платье с серебром, сидела на троне рядом с Петром. Маленький Карл сидел у неё на коленях — ему было уже почти десять месяцев, и он с любопытством смотрел на гостей.

— За Короля! — поднял кубок канцлер Сапега.

— За Королеву!

— За принца Карла!

Пётр встал.

— Я хочу сказать тост, — он обвёл зал взглядом. — За память. За тех, кто ушёл. За моего отца, Ярослава I Охотника. За мою мать, Марию I. За моих деда и бабушку, Павла и Елизавету. За всех, кто построил это Королевство. Их нет с нами, но их дух живёт в каждом из нас. Мы продолжаем их дело. Мы помним. И мы будем достойны их наследия.

— Достойны! — отозвались все.

Анна Орлова, сидевшая за столом рядом с Владимиром, подняла кубок. Она смотрела на молодую Королеву, на маленького принца, на сияющий зал — и думала о том, как далеко они все зашли. От ненависти — к любви. От войны — к миру. От смерти — к жизни.

«Елизавета, — мысленно сказала она. — Ты видишь это? Твоё Королевство живёт. Твоя семья растёт. Твоё дело продолжается. Спи спокойно, сестра. Мы справимся».

Анна I перехватила её взгляд и чуть заметно улыбнулась. И никто в зале не знал, какие мысли таятся в сердце молодой Королевы. Но это уже другая история.

Глава 14: Корона и возмездие.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7043-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1535-е, свершились в Священном Белорусском Риме дела великие и страшные. Король Пётр I, сын Ярослава Охотника, предался пороку винному и забросил дела государственные. И правила вместо него Королева Анна I, но Рада была недовольна. И порешили бояре и шляхта свергнуть нерадивого Короля и возвести на престол иного — Петра Станиславовича Глебовича, сына Елизаветы Святой. И был Пётр I схвачен, судим скорым судом и повешен на площади. И стал править новый Король — Пётр II Великий. И взял он в жёны Анну I, вдову казнённого. И полюбили они друг друга, и соединили семьи свои, и началась новая эпоха в истории державы.

---

Часть первая: Падение

2 января 1535 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Тронный зал. Заседание Рады

Новый год начался мрачно. Пётр I уже несколько месяцев почти не появлялся на заседаниях Рады. Он запирался в своих покоях, пил вино, никого не принимал и не подписывал бумаг. Всё управление державой легло на плечи Королевы Анны I. Она была умна, решительна и трудолюбива — истинная дочь своего времени. Но она была женщиной, а Рада, состоявшая из старых шляхтичей и бояр, не желала подчиняться женщине, даже коронованной.

Канцлер Ян Сапега, уже глубокий старик с трясущейся головой, открыл заседание. За столом сидели: гетман Острожский-младший (сын покойного героя), казначей Зенькович-младший, воеводы, епископы, представители шляхты. Всего тридцать пять человек.

— Господа, — начал Сапега глухим голосом. — Мы собрались, чтобы обсудить положение в Королевстве. Я буду прям: Король Пётр I не способен править. Он пьянствует. Он не появляется на заседаниях. Он не читает документов. Он не командует армией. Вся власть де-факто в руках Королевы Анны, но она не может править единолично — закон требует участия Короля.

— Что вы предлагаете? — спросил Острожский.

— Я предлагаю низложить Петра I.

По залу прокатился шёпот. Низложить Короля — такого не случалось со времён злополучного первого правления Петра в 1530 году. Но тогда он был молод и неопытен. Теперь он был пьяницей.

— Это серьёзное обвинение, — заметил епископ Феофан. — Король помазан на царство. Низложение — это грех перед Богом.

— Грех перед Богом — когда Король губит державу, — отрезал Сапега. — Разве вы не видите, что происходит? Литва зализывает раны и собирает новые силы. Крым грозит набегами. Москва смотрит на наши земли с жадностью. Нам нужен сильный правитель, а не пьяница на троне!

— Кого вы предлагаете взамен? — спросил казначей.

Сапега выдержал паузу.

— Петра Станиславовича Глебовича.

Снова шёпот, но теперь — одобрительный. Пётр Глебович был сыном Елизаветы I Святой и Станислава Глебовича. Рождённый в 1508 году вместе с сестрой Евгенией, он с детства воспитывался как принц, хотя и не имел прав на престол — он был сыном Королевы от фаворита. Но Ярослав I своим указом 1510 года уравнял всех детей Елизаветы в правах на королевское содержание и титулы. Пётр служил в Коронной гвардии, дослужился до полковника, был известен своей честностью, умом и воинской доблестью. И — что немаловажно — у него уже было шестеро детей, что гарантировало продолжение династии.

— Он сын Елизаветы Святой, — сказал Острожский. — В нём течёт кровь основательницы. И он не запятнан пороками.

— Именно, — кивнул Сапега. — Рада всегда считала, что Пётр Станиславович достоин престола. Ещё при жизни Ярослава Охотника некоторые из нас говорили, что было бы справедливо, если бы сын Елизаветы носил корону. Теперь это возможно.

— А как же законный наследник? Принц Карл Василий Ульрих? — спросил кто-то.

— Ему два года. Он младенец. Королевству нужен взрослый Король, а не регентство на восемнадцать лет.

— А что будет с Петром I? — тихо спросил епископ.

Сапега помолчал. Потом сказал:

— Он будет арестован. Суд будет скорым. Приговор — смертная казнь.

— За что? За пьянство?

— За измену. Он изменил своему долгу. Он предал Королевство. Он оставил трон пустым, а это — приглашение для врагов. Измена карается смертью. Так было при Ярославе. Так будет и сейчас.

Голосование длилось недолго. Тридцать три голоса — за низложение. Двое воздержались. Против — ни одного.

Решение было принято.

---

5 января 1535 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Петра I. Раннее утро

Пётр I спал, когда в его покои вошли офицеры Коронной гвардии. Их было шестеро — все в полном вооружении, с обнажёнными мечами. Командовал ими полковник Глебович-младший — Пётр Станиславович, брат того самого Петра Глебовича, которого Рада прочила в Короли. Он был мрачен и сосредоточен.

Пётр I проснулся от шума. Он лежал на кровати в мятой рубахе, с опухшим лицом и мутными глазами. Рядом на столике стояла пустая бутылка из-под вина.

— Что... что происходит? — пробормотал он, пытаясь сесть.

— Ваше Величество, — официально произнёс полковник Глебович. — По решению Королевской Рады вы арестованы.

— Что?! — Пётр вскочил, но пошатнулся и едва не упал. — Вы не можете! Я — Король!

— Вы были Королём, — поправил полковник. — Рада низложила вас. Вам предъявлено обвинение в государственной измене.

— Измене? Какой измене?! Я никого не предавал!

— Вы предали свой долг, Ваше Величество. Вы оставили трон. Вы не правили. Это — измена перед Королевством. Одевайтесь. Суд будет через час.

Пётр смотрел на них — на этих суровых, непреклонных людей, которые ещё вчера кланялись ему, — и не мог поверить. Всё происходило как в страшном сне.

— Анна! — вдруг закричал он. — Позовите Анну! Она не допустит!

— Королева Анна I уже уведомлена, — холодно ответил полковник. — Она не вмешивается.

Это было последней каплей. Пётр опустился на кровать и закрыл лицо руками. Он понял: всё кончено.

---

5 января 1535 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Тронный зал. Суд

Суд был скорым. В тронном зале собралась Рада в полном составе. Петра I ввели под стражей — бледного, с трясущимися руками. Королева Анна I сидела в стороне, в кресле для наблюдателей. На её лице не было ни гнева, ни печали. Только спокойствие.

Канцлер Сапега зачитал обвинение: государственная измена в форме преступного бездействия, повлёкшего угрозу безопасности Королевства. Свидетелей не вызывали — все присутствовавшие были свидетелями.

— Ваше Величество, — обратился Сапега к Петру, хотя формально тот уже был низложен. — Что вы можете сказать в своё оправдание?

Пётр поднял голову. Его голос дрожал.

— Я... я признаю свою вину. Я был слаб. Я пил. Я забросил дела. Но я не желал зла Королевству. Я просто... я просто не справился.

— Признание вины зафиксировано, — кивнул Сапега. — Господа члены Рады, каков ваш вердикт?

— Виновен, — сказал Острожский.

— Виновен, — повторил казначей.

— Виновен, — эхом отозвались остальные.

Сапега встал.

— Пётр Ярославич, бывший Король Пётр I. Вы признаны виновным в государственной измене. Приговор — смертная казнь через повешение. Приговор будет приведён в исполнение сегодня, на закате, на городской площади.

Пётр побледнел как полотно.

— Я... я могу просить о милости?

— Вы можете просить о милости у Бога, — сухо ответил Сапега. — Рада милости не даёт. Уведите его.

Стражники взяли Петра под руки и вывели из зала. Анна I проводила его взглядом. Никто не видел, как её пальцы, сжимавшие подлокотник кресла, побелели. Но лицо оставалось бесстрастным.

---

5 января 1535 года. Полоцк. Городская площадь. Закат

Казнь собрала огромную толпу. Весть о низложении и приговоре разнеслась по городу мгновенно. Люди стояли молча — никто не ликовал, но никто и не протестовал. Пётр I был непопулярен. Его первое правление закончилось бунтом, второе — пьянством. Народ устал от слабых Королей.

На эшафоте стоял палач с петлёй. Пётр I, всё ещё в королевском камзоле (ему позволили умереть в одежде, приличествующей его бывшему статусу), взошёл на помост. Его руки дрожали, но он старался держаться прямо.

— Есть ли у вас последнее слово? — спросил палач по традиции.

Пётр обвёл взглядом толпу. Он искал Анну — но её не было. Она не пришла.

— Я был плохим Королём, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Я знаю это. Я сожалею. Передайте моему сыну, Карлу... пусть он будет лучше меня. Прощайте.

Палач накинул петлю. Архиепископ Феофан, стоявший у эшафота, прочитал короткую молитву. Барабаны ударили дробь.

Люк провалился.

Тело Петра I, дважды правившего и дважды низложенного, повисло в петле. Ему было всего тридцать лет.

В окне Елизаветопавловского дворца стояла Анна I. Она смотрела на площадь, на эшафот, на казнь. И когда тело повисло, она перекрестилась — медленно, истово.

— Прощай, Пётр, — прошептала она. — Ты сам выбрал этот путь.

Потом она отвернулась от окна и приказала:

— Тело Короля Петра I похоронить в Соборе Святых Павла и Елизаветы. Рядом с его предками. Он был слаб, но он был сыном Ярослава и внуком Елизаветы. Он заслуживает покоиться с ними.

— Будет исполнено, Ваше Величество, — поклонился секретарь.

---

Часть вторая: Новый Король

7 января 1535 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Тронный зал. Прибытие Петра Глебовича

Пётр Станиславович Глебович прибыл в Полоцк через два дня после казни. Он был вызван срочным письмом от Рады, но не знал, зачем именно. Он ехал из своего поместья под Могилёвом, где жил после смерти матери и отца, и терялся в догадках.

Ему было двадцать семь лет. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами и серыми глазами — в мать. Он носил простой офицерский мундир, без украшений, и держался скромно, как человек, не привыкший к придворной роскоши.

Когда он вошёл в тронный зал, его встретила вся Рада в полном составе. Канцлер Сапега вышел вперёд и поклонился — низко, как кланяются только Королям.

— Пётр Станиславович, — сказал он торжественно. — Рада Священного Белорусского Рима избрала вас Королём.

Пётр замер. Он смотрел на канцлера, на членов Рады, на пустой трон — и не мог поверить.

— Меня? — переспросил он. — Но я... я не наследник. Я сын Елизаветы, но не от Короля Павла. Я не имею прав на престол.

— Вы имеете все права, — возразил Сапега. — Ваша мать, Королева Елизавета I Святая, основала это Королевство. Ваш отец, Станислав Глебович, был Канцлером Всея Державы. Ваш брат, Ярослав I Охотник, правил двадцать лет. В ваших жилах течёт кровь Палеологов и кровь этой земли. И вы — единственный, кто может спасти державу.

— А как же Пётр I?

— Пётр I низложен и казнён за измену, — сухо ответил Сапега. — Трон свободен.

Пётр побледнел.

— Казнён? Вы казнили моего племянника?

— Он был изменником, — твёрдо сказал Сапега. — Он погубил бы Королевство, если бы мы не вмешались. Вы нужны этой земле, Пётр Станиславович. Вы нужны народу. Вы нужны всем нам.

Пётр долго молчал. Он думал о матери, Елизавете, которая когда-то держала его на руках и говорила: «Ты — мой сын. Ты достоин всего». Он думал об отце, Станиславе, который учил его честности и долгу. Он думал о брате Ярославе, который сделал его офицером.

— Я не хотел этого, — тихо сказал он. — Я никогда не стремился к трону.

— Именно поэтому вы и достойны его, — ответил Сапега. — Тот, кто хочет власти, не должен её получать. Тот, кто не хочет, но принимает бремя из чувства долга, — вот истинный Король.

Пётр поднял голову.

— Хорошо. Если такова воля Рады, если такова воля Божья — я принимаю.

Зал взорвался аплодисментами.

— Да здравствует Король Пётр II! — крикнул Острожский.

— Слава! Слава! Слава!

---

10 января 1535 года. Полоцк. Софийский собор. Коронация Петра II Великого

Коронация была пышной, несмотря на траур. Рада настояла на том, чтобы церемония прошла с максимальной торжественностью — народ должен видеть, что у Королевства есть новый сильный правитель.

Пётр II стоял перед алтарём. На нём была мантия из горностая, расшитая золотыми орлами — символами Священного Белорусского Рима. Архиепископ Феофан, уже совсем немощный, возложил корону на его голову.

— Венчается раб Божий Пётр Станиславович на Королевство Белорусское. Да будет власть твоя от Бога, и да правишь ты с мудростью и силой. Аминь.

— Аминь.

Пётр II поднялся. Он обвёл собравшихся взглядом — и его глаза остановились на Анне I. Она стояла в первом ряду, в чёрном вдовьем платье (траур по Петру I ещё не закончился), но на её лице не было скорби. Только интерес. И что-то ещё — что-то, что Пётр не мог разобрать.

— Я, Пётр II, Король Священного Белорусского Рима, — его голос звучал твёрдо, — клянусь править по законам, завещанным моей матерью, Королевой Елизаветой. Клянусь защищать эту землю от врагов. Клянусь быть справедливым. И клянусь, что никогда не забуду, кто я и откуда я родом.

— Да здравствует Король Пётр II! Да здравствует Пётр Великий!

После коронации Пётр подошёл к Анне.

— Ваше Величество, — он поклонился. — Я знаю, что вы были женой моего племянника. Я знаю, что вы потеряли мужа. Примите мои соболезнования.

Анна посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом. Потом чуть улыбнулась.

— Благодарю, Ваше Величество. Но мой муж умер задолго до казни. Тот человек, которого повесили на площади, уже не был Петром. Он был тенью.

— И всё же он был отцом вашего сына.

— Да. И я буду хранить память о нём. Но жизнь продолжается. — Она помолчала. — Мы знаем друг друга давно, Пётр Станиславович. Помните 1527 год?

Пётр вздрогнул. 1527 год. Ему было девятнадцать, ей — восемнадцать. Они встретились на балу в Елизаветопавловском дворце. Он был молодым офицером, она — фрейлиной Королевы Марии. Они танцевали весь вечер. Они разговаривали до рассвета. Они... почти полюбили друг друга. Но отец Анны уже тогда вёл переговоры о её союзе с принцем Петром Ярославичем, наследником престола. И она стала фавориткой Петра, а потом — его женой. А Пётр Глебович женился на другой, на дочери шляхтича из-под Могилёва. И у них родились дети. Но та встреча, тот танец, тот разговор до рассвета — он остался в памяти обоих.

— Я помню, — тихо сказал Пётр.

— Я тоже. — Анна опустила глаза. — Тогда мы не могли быть вместе. Сейчас... всё иначе.

— Что вы хотите сказать?

— Пока ничего. — Она улыбнулась загадочно. — Просто знайте: я не враг вам, Ваше Величество. Я могу быть союзником. Или... кем-то большим.

Она повернулась и ушла, оставив Петра в задумчивости.

---

20 января 1535 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Анны I. Вечер

Прошло десять дней после коронации. Анна I приняла Петра II в своих покоях — официально для обсуждения вопросов, связанных с положением её сына Карла. Но разговор быстро перешёл на другое.

— Я хочу быть честной с вами, Ваше Величество, — сказала Анна. — Мой брак с Петром Ярославичем был политическим. Да, я уважала его. Да, я родила ему сына. Но любви не было. Он сам не любил меня — он любил вино и свободу. А я... я всегда помнила о вас.

— Анна, — Пётр покачал головой. — Вы вдова моего племянника. Ваш муж казнён по приказу Рады. Если мы с вами...

— Мой муж казнён за измену, — перебила она. — Он сам подписал себе приговор. Я не держу зла на Раду. Я не держу зла на вас. Я хочу жить дальше.

— И что вы предлагаете?

— Я предлагаю союз, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Вы — Король. Я — Королева. У вас есть дети, но нет жены — ваша супруга умерла два года назад. У меня есть сын, но нет мужа. Мы оба свободны. Мы оба помним 1527 год. И мы оба знаем, что между нами что-то есть.

— Вы говорите о браке.

— Да. О браке.

Пётр встал и прошёлся по комнате.

— Это вызовет скандал. Вы были женой моего предшественника. Он был моим племянником. Церковь может не одобрить.

— Церковь одобрит, если мы получим разрешение архиепископа. А он даст его, если мы попросим.

— А Рада?

— Рада будет счастлива. Они хотят стабильности. Брак между Королём и вдовствующей Королевой — это объединение двух линий дома Елизаветы. Это укрепит династию.

— А наши дети? Мой Карл и ваши шестеро?

— Они станут братьями и сёстрами. Официально. Карл Василий Ульрих станет вашим сыном. Ваши дети станут моими. Мы создадим единую семью.

Пётр долго молчал. Потом подошёл к ней и взял за руки.

— Вы понимаете, что это навсегда? Что если мы сделаем это, пути назад не будет?

— Я понимаю. И я готова.

— Тогда... — он улыбнулся. — Я согласен.

---

25 января 1535 года. Полоцк. Софийский собор. Венчание и коронация

Венчание Петра II и Анны I было одновременно скромным и торжественным. Скромным — потому что ещё не истёк траур по казнённому Петру I. Торжественным — потому что Рада понимала важность этого союза.

Архиепископ Феофан, дрожащим от старости голосом, совершил таинство. Анна стояла перед алтарём в белом платье, Пётр — в парадном мундире. Когда он надел кольцо на её палец, она улыбнулась — впервые за долгое время.

— Объявляю вас мужем и женой, — произнёс Феофан. — И да будет сей союз благословен.

Потом Пётр объявил:

— Моя супруга, Анна Александровна, отныне не просто моя жена. Она — Королева Анна I, соправительница, равная мне во всём. Она уже была коронована прежде, и я подтверждаю её право на корону. Да будет она Королевой при мне, как была Королевой прежде.

— Да здравствует Королева Анна I! — крикнул Сапега.

— Слава! Слава!

После церемонии Пётр и Анна вышли на паперть собора, к народу. Люди кричали, бросали в воздух шапки, радовались. Молодой Король и его прекрасная жена были символом новой надежды.

---

Часть третья: Новая семья

1 февраля 1535 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Детские покои. Утро

Дети Петра II от первого брака — шестеро: Александр (семи лет), Владимир (шести лет), Елизавета (пяти лет), Елена (четырёх лет), Ярослав (трёх лет) и Владислав (двух лет) — были доставлены в Полоцк из могилёвского поместья. Они ещё не до конца понимали, что их отец стал Королём, а мать умерла два года назад.

Анна I встретила их в детских покоях. Она опустилась на колени, чтобы быть одного роста с ними, и заговорила мягко, как мать.

— Здравствуйте, дети. Меня зовут Анна. Я жена вашего отца. Я знаю, что вы скучаете по вашей маме. Я не могу заменить её. Но я могу быть для вас другом. Я могу заботиться о вас. Вы будете жить здесь, во дворце, вместе с вашим отцом и со мной. И с вашим новым братом — Карлом.

— А где наш папа? — спросила маленькая Елизавета.

— Папа сейчас на заседании Рады. Но он скоро придёт.

— А наша мама на небе? — спросил Владимир.

— Да. Она на небе. И она смотрит на вас оттуда. Она хочет, чтобы вы были счастливы.

Дети переглянулись. Потом Александр, самый старший, подошёл к Анне и взял её за руку.

— Ты добрая, — сказал он. — Я буду тебя слушаться.

— И я! — подхватила Елизавета.

— И я! — закричали все остальные.

Анна обняла их всех разом — сколько смогла удержать, — и на её глаза навернулись слёзы.

«Вот она, моя семья, — подумала она. — Не по крови, но по сердцу. Я буду им матерью. Всем им».

В тот же день Пётр II издал указ, по которому все его дети от первого брака получали титулы принцев и принцесс Священного Белорусского Рима наравне с Карлом Василием Ульрихом. Они имели право на королевское содержание, образование и уважение. Но прав на престол не имели — наследником оставался Карл, как старший сын Короля от законной супруги. А если у Петра и Анны родятся ещё дети — они тоже будут в очереди на трон после Карла.

Это был мудрый компромисс: дети признавались членами семьи, но наследственная линия оставалась ясной.

---

14 февраля 1535 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Анны I. Вечер

Пётр пришёл к Анне после долгого дня. Он устал — заседания, указы, послы, — но, увидев её, улыбнулся.

— Как ты? — спросил он, садясь рядом.

— Хорошо. Дети спят. Карл играл с Александром и Владимиром — они уже подружились.

— Я рад. Я боялся, что они не примут друг друга.

— Дети принимают легче, чем взрослые, — Анна взяла его за руку. — У меня есть новость для тебя.

— Какая?

— Я была у лекаря сегодня. Я беременна.

Пётр замер. Потом его лицо озарилось радостью.

— Правда?

— Правда. Лекарь подтвердил. Срок — около месяца. Ребёнок родится в конце сентября или начале октября.

Он обнял её — крепко, нежно, как когда-то в далёком 1527 году, когда они танцевали на балу.

— Это лучшая новость за весь год, — сказал он. — У нас будет общий ребёнок. Наш ребёнок.

— Да. Наш. — Она прижалась к нему. — Если родится девочка — мы назовём её Екатерина Анастасия Петровна. Если мальчик — Павел Петрович.

— Хорошие имена. Павел — в честь твоего деда-основателя. Екатерина — в честь святой великомученицы.

— И в честь твоей бабушки, — добавила Анна. — Елизавета была великой женщиной. Я хочу, чтобы наша дочь — если будет дочь — носила имя, связанное с ней.

— Екатерина — это не Елизавета.

— Но святая Екатерина была мудрой. Как и Елизавета. А мудрость — это то, что я хочу передать нашим детям.

Пётр кивнул.

— Хорошо. Екатерина Анастасия или Павел. Пусть будет так.

---

15 марта 1535 года. Полоцк. Монетный двор. Выпуск новых монет

Пётр II приказал начать чеканку новых монет со своим профилем и профилем Анны. Это был символический жест — новая эпоха, новая династия, новые деньги.

На золотой монете в один рубль были изображены два профиля — Король Пётр II Великий и Королева Анна I, обращённые друг к другу. Надпись по кругу гласила: «PETRUS II ET ANNA I, REGES SACRI IMPERII BELARUSIAE» — «Пётр II и Анна I, Короли Священного Белорусского Рима». На оборотной стороне — герб: двуглавый орёл с крестом Евфросинии на груди.

На серебряной полтине — те же профили, но в медальонах. На медной копейке — только герб.

— Красиво, — сказала Анна, рассматривая пробную монету. — Мы выглядим как настоящие правители.

— Мы и есть настоящие правители, — улыбнулся Пётр. — Пусть все знают, что Священный Белорусский Рим силён и един. Пусть Литва видит, пусть Москва видит, пусть вся Европа видит.

---

1 июня 1535 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Бал в честь объединения семей

Лето пришло в Полоцк с теплом и цветами. Пётр II устроил большой бал — первый после череды траурных церемоний. Он хотел показать двору и народу, что жизнь продолжается. Что Королевство снова в надёжных руках.

Зал сиял огнями. Играл оркестр — скрипки, флейты, клавесин. Дамы в пышных платьях, кавалеры в парадных мундирах. Пётр и Анна открыли бал — они танцевали вместе, и все видели, как они счастливы.

— Помнишь? — спросила Анна, когда они кружились в танце.

— 1527 год, — ответил Пётр. — Я помню каждый миг.

— Тогда мы не могли быть вместе. Теперь — можем. И я никогда не отпущу тебя.

— Я тоже.

После танца Пётр объявил о беременности Анны. Зал взорвался аплодисментами.

— За здоровье Королевы Анны! — провозгласил Сапега.

— За наследника! — поддержал Острожский.

— За Священный Белорусский Рим!

---

15 сентября 1535 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Анны I. Ночь

Схватки начались поздним вечером. Анна, уже опытная мать, знала, что это значит. Она не кричала, не паниковала. Она позвала повитуху и велела послать за Петром.

Роды были легче, чем первые. К рассвету 16 сентября на свет появилась девочка — крепкая, здоровая, с тёмными волосиками и серыми глазами, как у отца.

— Девочка, — объявила повитуха.

Анна взяла младенца на руки. Слёзы текли по её лицу.

— Екатерина Анастасия, — прошептала она. — Здравствуй, моя дочь.

Пётр ворвался в комнату, едва ему позволили.

— Девочка? — он подошёл к кровати.

— Да. Екатерина Анастасия Петровна.

Он склонился над колыбелью и поцеловал крошечный лобик.

— Она прекрасна, — сказал он. — Как и её мать.

— Ты рад?

— Я счастлив. У нас есть сын — Карл. У нас есть дочь — Екатерина. И у нас есть ещё шестеро детей. Мы — настоящая семья.

Анна улыбнулась.

— Да. Настоящая.

---

20 сентября 1535 года. Полоцк. Софийский собор. Крещение Екатерины Анастасии

Крещение было пышным. Крёстными стали канцлер Сапега (который уже крестил Карла) и Екатерина Павловна Друцкая, сестра Ярослава I, приехавшая специально для этого из своего поместья.

— Крещается раба Божия Екатерина Анастасия, — провозгласил архиепископ. — Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

После крещения Пётр обратился к собравшимся.

— Моя дочь — принцесса Священного Белорусского Рима. Она будет воспитана в вере, в мудрости и в любви к этой земле. И когда она вырастет, она станет украшением нашего дома.

— Да здравствует принцесса Екатерина Анастасия!

---

31 декабря 1535 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Новогодний приём

Год заканчивался. Трудный, бурный, кровавый год. Год падения одного Короля и восхождения другого. Год казней и свадеб, рождений и смертей.

В новогоднюю ночь Пётр и Анна сидели на тронах в окружении семьи. Все семеро детей были здесь: Александр (почти восемь лет), Владимир (семь лет), Елизавета (шесть лет), Елена (пять лет), Ярослав (четыре года), Владислав (три года), Карл Василий Ульрих (два года и восемь месяцев) и маленькая Екатерина Анастасия (три с половиной месяца) на руках у кормилицы.

— За уходящий год! — поднял кубок Пётр. — Он был тяжёлым. Но он принёс нам новую надежду. Новую семью. Новое будущее.

— За наступающий год! — подхватила Анна. — Пусть он будет мирным. Пусть наши дети растут здоровыми и счастливыми. Пусть Королевство процветает.

— За Священный Белорусский Рим!

— За Короля Петра II!

— За Королеву Анну I!

— Слава! Слава! Слава!

В саду гремел фейерверк — новое развлечение, привезённое имперскими послами. Дети прильнули к окнам, глядя на разноцветные огни.

Анна положила голову на плечо Петра.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что мы вместе. За всё.

— Это тебе спасибо, — он поцеловал её в макушку. — Ты сделала меня счастливым. Ты сделала меня Королём — не по титулу, а по сути. Я люблю тебя.

— И я тебя.

В окно лился свет фейерверка. Где-то вдалеке звонили колокола Софийского собора, возвещая наступление нового, 1536 года. Священный Белорусский Рим стоял прочно. И будет стоять.

Глава 15: Тройня и корона Литвы.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7045-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1537-е, в месяце августе, когда жатва была в разгаре и золотые снопы устилали поля Белой Руси, Господь вновь благословил дом Королевский. Ибо Королева Анна I, супруга Петра II Великого, понесла во чреве своём не одного младенца и не двух, но трёх. И была то великая радость, ибо тройня почиталась особым благословением Божиим. И родила она в начале января сыновей троих, и нарекли их именами иноземными в знак дружбы с державами Запада. Но один из младенцев, наречённый Петером Георгом, прожил лишь два дня и отошёл ко Господу по неосторожности служанки. И плакал двор, и казнили виновную. В те же дни Король Пётр II, воспользовавшись кончиной князя Литовского, объявил себя правителем Литвы, соединив две короны под единым скипетром. И стал он Князем Литовским Петром I Великим и Королём Белорусским Петром II Великим. И так расширились пределы державы, и настала новая эпоха.

---

Часть первая: Благая весть

17 августа 1537 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Королевы Анны I. Утро

Лето в том году выдалось тёплым и солнечным. Королева Анна I проснулась поздно — в последние недели её часто мучила тошнота, и лекарь прописал больше отдыха. Ей было двадцать восемь лет. Она была в расцвете женской красоты и материнской силы: родив Карла и Екатерину, она расцвела, обрела ту особую стать, что бывает у женщин, познавших счастье материнства и любви.

В то утро она чувствовала себя особенно странно. Голова кружилась, живот казался больше обычного, и внутри что-то шевелилось — гораздо активнее, чем она помнила по прошлым беременностям.

— Ваше Величество, — в дверь постучали. — Лекарь прибыл.

— Пусть войдёт.

Лекарь — пожилой немец по имени Генрих фон Штольц, ученик того самого лекаря, что когда-то лечил Павла и принимал роды у Елизаветы, — вошёл с саквояжем. Он был высок, сухощав, с аккуратной седой бородкой и внимательными глазами.

— Ваше Величество, вы посылали за мной. Что беспокоит?

— Меня тошнит по утрам. Живот быстро растёт. И... мне кажется, я чувствую шевеления. Слишком много шевелений. Как будто там не один ребёнок.

Лекарь нахмурился.

— Позвольте осмотреть вас.

Он провёл тщательный осмотр: ощупал живот, приложил ухо, прослушал сердцебиение специальной деревянной трубкой — новинкой, привезённой из Италии. Его лицо становилось всё более сосредоточенным. Наконец он выпрямился.

— Ваше Величество, — сказал он медленно. — Я должен сообщить вам нечто необычное.

— Говорите.

— Вы беременны. Это несомненно. Срок — около пяти месяцев. Но... — он сделал паузу, — я слышу не одно сердцебиение. И не два.

Анна замерла.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, Ваше Величество, что вы ждёте тройню. Три сердца. Три младенца.

В комнате повисла тишина. Анна смотрела на лекаря, не веря своим ушам. Тройня. Три ребёнка. Это было неслыханно — за всю историю Священного Белорусского Рима ещё не рождалось тройни. Даже двойня — близнецы Елизаветы Пётр и Евгения — была редкостью, о которой слагали легенды.

— Вы уверены? — прошептала она.

— Почти уверен, Ваше Величество. Три сердцебиения — это слишком отчётливо, чтобы ошибиться.

— Три, — повторила Анна. — Господи. Три.

Она прижала руки к животу. Три маленькие жизни росли внутри неё. Три души, которые должны были появиться на свет. Это было чудо. И это было страшно.

— Позовите Короля, — сказала она. — Немедленно.

---

Тот же день. 17 августа 1537 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Королевы. Полдень

Пётр II вошёл в покои жены стремительно — он только что вернулся с заседания Рады и был встревожен срочным вызовом. Увидев Анну, сидящую в кресле с бледным, но сияющим лицом, он бросился к ней.

— Что случилось? Ты заболела?

— Нет. — Она взяла его за руку. — Я не больна. Я беременна.

— Беременна? — его лицо озарилось радостью. — Это же замечательно! У нас будет ещё один ребёнок!

— Не один, Пётр. — Она улыбнулась. — Три.

Он замер.

— Что?

— Лекарь говорит, что я жду тройню. Три младенца. Три сына или три дочери — пока неизвестно.

Пётр опустился на колени рядом с её креслом. Его лицо выражало изумление, смешанное с трепетом.

— Тройня, — прошептал он. — Боже мой. Тройня.

— Ты рад?

— Рад? — он рассмеялся нервно. — Я... я не знаю, что я чувствую. Это чудо. Это страшно. Это... три ребёнка, Анна! Три!

— Я знаю. — Она погладила его по голове. — Я сама ещё не до конца поверила.

— Но как мы справимся? У нас уже семеро детей. Карл, Екатерина, мои шестеро от первого брака. Теперь ещё трое. Это будет десять детей.

— Двенадцать, если считать детей от первого брака каждого из нас, — поправила Анна. — Но мы справимся. Мы — Король и Королева. У нас есть средства, есть слуги, есть кормилицы. И у нас есть любовь.

Пётр встал и обнял её.

— Ты удивительная женщина. Я люблю тебя.

— Я знаю. — Она прижалась к нему. — И я люблю тебя. А теперь давай подумаем об именах.

— Именах? Трёх?

— Да. Если родятся мальчики — я хочу назвать их в честь наших союзников. Фридрих Вильгельм — в честь германских князей. Петер Георг — в честь святого Петра и святого Георгия. Карл Чарльз — в честь императора Карла и его союзников-англичан.

— Иноземные имена, — заметил Пётр. — Рада будет недовольна.

— Рада будет счастлива, что у Королевы родилась тройня, и примет любые имена, — отрезала Анна. — А если родятся девочки — Клара, Изабелла и София. Клара — светлая, Изабелла — прекрасная, София — мудрая.

— Хорошо, — Пётр кивнул. — Пусть будет так. Фридрих Вильгельм, Петер Георг, Карл Чарльз для мальчиков. Клара, Изабелла, София для девочек.

— Значит, решено. — Анна улыбнулась. — А теперь иди. У тебя дела. А мне нужно отдыхать. Тройня — это большая работа.

Пётр поцеловал её и вышел. Оставшись одна, Анна положила руки на живот и прошептала:

— Трое. Трое маленьких чудес. Я буду беречь вас. Я буду любить вас. Я сделаю всё, чтобы вы были счастливы.

---

Часть вторая: Ожидание

1 сентября 1537 года. Полоцк. Софийский собор. Благодарственный молебен

Весть о тройне разнеслась по Королевству мгновенно. Люди восприняли её как знак Божьего благословения. Архиепископ Феофан (которому было уже под девяносто, но он всё ещё служил) объявил, что отслужит благодарственный молебен.

Собор был заполнен до отказа. Вся королевская семья — Пётр II, Анна I с уже заметно округлившимся животом, все семеро детей: Александр, Владимир, Елизавета-младшая, Елена, Ярослав-младший, Владислав, Карл Василий Ульрих (четырёх с половиной лет) и маленькая Екатерина Анастасия (почти двух лет). Анна Орлова-Юсупова, всё ещё бодрая в свои пятьдесят пять, стояла в первом ряду. Владимир Юсупов, её сын, приехал из своего поместья с женой и детьми.

Феофан служил, и его голос, слабый, но всё ещё торжественный, возносил молитвы о здравии Королевы и благополучном разрешении от бремени. Хор пел «Благослови, душе моя, Господа». Свечи сияли.

После службы Анна I подошла к Анне Орловой.

— Анна Николаевна, — сказала она. — Я хочу попросить вас о милости.

— Всё, что угодно, Ваше Величество.

— Когда родится тройня, я хочу, чтобы вы были крёстной матерью одного из младенцев. Вы — старейшая из женщин нашей семьи. Вы были рядом с Елизаветой. Вы — символ верности и искупления. Для меня будет честью, если вы согласитесь.

Анна Орлова была тронута до слёз.

— Ваше Величество... я... я согласна. С радостью.

— Вот и хорошо. — Анна I улыбнулась. — Значит, решено.

---

15 октября 1537 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Анны I. Вечер

Живот Анны I рос стремительно. Ей было тяжело ходить, тяжело дышать, тяжело спать. Лекарь прописал полный покой. Но Анна, верная своему долгу Королевы, продолжала принимать доклады, подписывать бумаги и заседать в Раде — правда, теперь в специальном кресле с подушками.

В тот вечер Пётр сидел рядом с ней и держал за руку.

— Ты устала, — сказал он.

— Да. Но это приятная усталость. Трое детей внутри — это тяжесть, но тяжесть счастливая.

— Я боюсь за тебя. Роды будут трудными.

— Я знаю. Но я сильная. Я родила Карла, родила Екатерину. Рожу и троих.

— Если бы я мог взять твою боль на себя...

— Не говори глупостей. — Она улыбнулась. — Мужчина не может родить. Это женская работа. И я справлюсь.

В комнату вошёл маленький Карл Василий Ульрих. Ему было четыре с половиной года, но он уже был не по годам серьёзным и любознательным. Он подошёл к матери и прижался к её животу.

— Мама, а когда родятся мои братики?

— Скоро, мой хороший. В начале января.

— А они будут со мной играть?

— Да. Но не сразу. Сначала они будут очень маленькими. Они будут только спать и есть.

— А потом?

— А потом они вырастут и будут бегать за тобой по всему дворцу.

Карл задумался.

— Это хорошо. А то Катя ещё маленькая, она не умеет играть в солдатиков.

Анна рассмеялась и обняла сына.

— Ты будешь хорошим старшим братом. Я знаю.

---

25 декабря 1537 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Рождественский пир

Рождество в тот год было тревожным. Анна уже почти не вставала с постели — роды ожидались со дня на день. Но Пётр настоял на том, чтобы праздник состоялся. «Королевство должно видеть, что мы сильны», — сказал он.

Пир был скромнее обычного — Анна не могла присутствовать, и Пётр не хотел излишней роскоши. Но семья собралась в полном составе. Дети — все семеро — сидели за отдельным столом, шумные и весёлые. Карл важно рассказывал младшим о том, как он будет учить новых братьев фехтованию. Екатерина-младшая хлопала в ладоши и требовала ещё сладостей.

— За Королеву Анну! — поднял кубок Пётр. — За её здоровье и за здоровье наших будущих детей!

— За Королеву! — отозвались гости.

Позже Пётр поднялся в покои жены. Она лежала в постели, бледная, но улыбающаяся.

— Как там, внизу? — спросила она.

— Веселятся. Передают тебе поздравления.

— Это хорошо. — Она взяла его за руку. — Пётр, я хочу, чтобы ты знал: если что-то пойдёт не так...

— Ничего не пойдёт не так, — перебил он.

— Послушай меня. Если что-то пойдёт не так, если придётся выбирать — выбирай детей.

— Анна...

— Обещай мне.

Он долго молчал. Потом кивнул.

— Обещаю. Но ты будешь жить. Ты нужна мне. Ты нужна детям. Ты нужна Королевству.

— Я постараюсь, — прошептала она.

---

Часть третья: Рождение и смерть

2 января 1538 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Анны I. Раннее утро

Роды начались на рассвете.

Схватки были сильными — сильнее, чем в прошлые разы. Анна кричала, сжимая руки повитухи. Лекарь фон Штольц был рядом, готовый вмешаться, если что-то пойдёт не так. Пётр ждал в смежной комнате, меряя шагами пол. Он не мог находиться в покоях — ему было слишком страшно.

В десятом часу утра родился первый мальчик. Крепкий, здоровый, с громким криком.

— Первый! — объявила повитуха. — Мальчик!

— Фридрих Вильгельм, — прошептала Анна, прежде чем новая схватка захлестнула её.

Через час родился второй — чуть меньше первого, но тоже крепкий.

— Второй мальчик!

— Петер Георг, — выдохнула Анна.

И наконец, ближе к полудню — третий. Самый маленький, самый слабый, но живой.

— Третий мальчик!

— Карл Чарльз, — прошептала Анна и потеряла сознание.

Она очнулась через несколько часов. Пётр сидел рядом, держа её за руку. Его лицо было бледным, но глаза сияли.

— Ты жива, — сказал он. — Ты жива. И они живы. Все трое.

— Где они? — спросила она.

— В детских покоях. С кормилицами. Они прекрасны, Анна. Три сына. Три принца.

— Дай мне их увидеть.

Их принесли — трёх крошечных младенцев, завёрнутых в белые пелёнки. Фридрих Вильгельм — самый крупный, с тёмным пушком на голове. Петер Георг — чуть меньше, с серыми глазами. Карл Чарльз — самый маленький, но с таким громким голосом, что, казалось, он мог перекричать весь дворец.

— Фридрих, Петер, Карл, — произнесла Анна. — Здравствуйте, мои маленькие принцы. Я ваша мама. Я буду любить вас. Всех троих.

Пётр склонился над колыбелями.

— Я объявлю о рождении по всему Королевству. Тройня — это чудо. Пусть все знают, что Бог благословил наш дом.

---

3 января 1538 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Детские покои. День

Весь день прошёл в радостных хлопотах. Кормилицы суетились вокруг младенцев. Дети Петра от первого брака приходили посмотреть на новых братьев — Александр, Владимир, Елизавета, Елена, Ярослав, Владислав. Карл Василий Ульрих важно стоял у колыбелей и разглядывал младенцев с серьёзным видом.

— Они очень маленькие, — сказал он.

— Ты тоже был маленьким, когда родился, — ответила Анна, лежавшая в постели — ей ещё не разрешали вставать.

— А когда они вырастут?

— Через несколько лет. Потерпи.

— Я подожду, — кивнул Карл. — Я умею ждать.

Анна улыбнулась. Её старший сын был не по годам рассудителен. Он напоминал ей Петра — такой же спокойный, основательный, надёжный.

Вечером пришёл Пётр. Он был уставший, но счастливый.

— Я отправил гонцов во все города, — сказал он. — Завтра вся Белая Русь будет знать, что у нас тройня.

— Это хорошо, — Анна взяла его за руку. — Дети — это благословение. Чем больше детей, тем сильнее Королевство.

— Ты права. — Он поцеловал её в лоб. — Отдыхай. Ты заслужила.

---

4 января 1538 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Детские покои. Утро

Трагедия случилась ранним утром.

Служанка Александра, молодая девушка лет двадцати, которую недавно взяли во дворец помогать кормилицам, несла младенца Петера Георга, чтобы передать его матери для кормления. Она спешила — Королева ждала. И, спускаясь по лестнице, она споткнулась о край ковра.

Вскрик. Падение. И глухой, страшный звук удара маленькой головки о каменную ступень.

Младенец не заплакал.

Сбежавшиеся слуги нашли Александру на ступенях — она сидела, прижимая к груди безжизненное тельце, и выла, как раненый зверь. Младенец не дышал. Голова была проломлена с правой стороны — удар пришёлся прямо на висок.

— Лекаря! — крикнул кто-то.

Лекарь прибежал через несколько минут. Он осмотрел младенца, попытался нащупать пульс, приложил ухо к груди. Потом выпрямился и покачал головой.

— Мне очень жаль. Принц Петер Георг мёртв.

Весть долетела до Анны мгновенно. Она ещё лежала в постели — слабая после родов, — но, услышав крики и беготню в коридоре, потребовала объяснений. Когда ей сказали, она не закричала. Она просто закрыла глаза и побелела так, что лекарь испугался за её жизнь.

— Приведите мужа, — прошептала она. — И... принесите мне его. Петера. Я хочу его видеть.

Пётр ворвался в покои через десять минут. Он уже знал. Его лицо было страшным — побелевшим, с горящими глазами.

— Где она? — спросил он, имея в виду Александру.

— Под стражей, Ваше Величество, — ответил начальник охраны.

— Судить. Немедленно.

---

4 января 1538 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Малый зал. Суд

Суд был скорым и беспощадным. Александра, всё ещё в слезах, стояла перед Петром и членами Рады. Она не отрицала своей вины — только повторяла: «Я не хотела, я споткнулась, это случайность...»

— Случайность, — холодно произнёс Пётр. — Твоя случайность убила моего сына. Принца крови. Ты несла его по лестнице, зная, что ступени круты, и не позвала помощь. Ты пошла одна, потому что спешила. Твоя небрежность — это преступление.

— Ваше Величество, пощадите! — зарыдала она.

— Пощады не будет. Ты лишила жизни невинного младенца. Ты лишила Королеву сына. Ты лишила Королевство принца. Приговор — смертная казнь через обезглавливание.

— Нет! Пожалуйста!

— Уведите.

Александру вывели. Казнь состоялась в тот же день, во дворе замка. Палач отсёк ей голову одним ударом. Тело похоронили в безымянной могиле за городской стеной.

Анна не присутствовала на казни. Она лежала в своих покоях, прижимая к груди двух оставшихся сыновей — Фридриха Вильгельма и Карла Чарльза, — и плакала. Тихо, беззвучно, как плачут те, кто потерял часть себя.

— Петер, — шептала она. — Мой маленький Петер. Прости меня. Я не смогла тебя защитить.

Пётр пришёл к ней после казни. Он сел рядом и обнял её.

— Мы похороним его в соборе, — сказал он. — Рядом с предками. Он был принцем. Он заслуживает покоиться среди своих.

— Да, — прошептала Анна. — Пусть он будет там. Рядом с Елизаветой. Она присмотрит за ним.

---

6 января 1538 года. Полоцк. Собор Святых Елизаветы и Павла. Погребение

Маленький саркофаг из белого мрамора был установлен в королевской усыпальнице, рядом с гробницами Павла I, Елизаветы I, Ярослава I, Марии I и Петра I. Надпись на саркофаге гласила:

«Принц Петер Георг Петрович. Сын Короля Петра II Великого и Королевы Анны I. Родился 2 января 1538 года. Отошёл ко Господу 4 января 1538 года. Прожил два дня. Ангел, едва коснувшийся земли».

Вся семья собралась на погребение. Анна Орлова-Юсупова плакала, стоя у саркофага. Она помнила, как сама когда-то едва не потеряла сына, и понимала боль молодой Королевы, как никто другой.

— Он на небе, — тихо сказала она Анне I. — Он с Елизаветой. Она заботится о нём.

— Вы верите в это? — спросила Анна.

— Верю. Елизавета была матерью для всех. Даже на небе.

Анна кивнула. Слёзы текли по её лицу.

— Я тоже верю.

---

Часть четвёртая: Корона Литвы

10 января 1538 года. Полоцк. Королевская Рада. Чрезвычайное заседание

Пётр II вошёл в зал Рады с решительным лицом. Траур по Петеру Георгу ещё продолжался, но дела государства не ждали. А новости, пришедшие из Литвы, требовали немедленных действий.

— Господа члены Рады, — начал он. — Вчера пришло известие: князь Литовский Сигизмунд II скончался. Он был последним из династии Ягеллонов, правившей Литвой два века. Прямых наследников у него нет.

— Что это значит для нас? — спросил Сапега.

— Это значит, что литовский трон свободен. — Пётр обвёл зал взглядом. — Мой отец, Ярослав I Охотник, разгромил Литву в войне 1533 года. Он взял Минск, Гродно, Новогрудок, Дисну и Браслав. Но он не стал присоединять всю Литву — он оставил им Вильно и несколько восточных земель, надеясь на мир. Теперь мира не будет. Литва ослаблена, её армия разбита, её князь мёртв. Я намерен заявить права на литовскую корону.

— На каком основании? — спросил епископ.

— На основании крови. Моя мать, Елизавета I Святая, была урождённой Палеолог. Мой дед, Константин Палеолог, был наследником Византийской империи. Но моя бабка по линии Елизаветы была из рода Гедиминовичей — литовских князей. Через неё я имею право на литовский престол. Кроме того, право завоевателя. Литва разбита. Мы можем диктовать условия.

— Вы хотите присоединить Литву к Белой Руси? — спросил Острожский.

— Не присоединить. Объединить. Я стану Князем Литовским и одновременно останусь Королём Священного Белорусского Рима. Две короны на одной голове. Это укрепит нас против Польши, против Москвы, против всех врагов.

Рада загудела. Предложение было дерзким — но блестящим. Если Пётр сможет законно объединить две державы, Священный Белорусский Рим станет сильнейшим государством Восточной Европы.

— Ставлю на голосование, — сказал Пётр. — Кто за?

Поднялись почти все руки. Против — ни одной.

— Решено. Я отправлю посольство в Вильно с объявлением моих прав. И с армией — на случай, если кто-то вздумает возражать.

---

15 января 1538 года. Вильно. Княжеский замок. Объявление

Посольство Петра II прибыло в Вильно через несколько дней. Его возглавлял гетман Острожский — опытный дипломат и воин. С ним была тысяча отборных гвардейцев.

В тронном зале княжеского замка, перед лицом литовской знати, Острожский зачитал манифест:

— «Я, Пётр II Великий, Король Священного Белорусского Рима, сын Елизаветы Святой, внук Константина Палеолога, наследник Гедиминовичей, объявляю: в связи с кончиной князя Сигизмунда II Ягеллона и отсутствием у него прямых наследников, я принимаю титул Князя Литовского. Отныне я — Пётр I Великий, Князь Литовский, и Пётр II Великий, Король Белорусский. Две державы объединяются под единым скипетром, сохраняя свои законы и обычаи. Литва и Белая Русь отныне — братья навеки».

Литовская знать молчала. Многие были недовольны — но спорить с армией, стоявшей у ворот, никто не решался. К тому же, Пётр обещал сохранить все привилегии шляхты, все старые законы и обычаи. Он не собирался делать Литву колонией — он хотел сделать её частью единой державы.

— Да здравствует Князь Пётр I Великий! — крикнул кто-то из литовских магнатов, решивших, что лучше принять нового господина, чем быть раздавленными.

— Да здравствует! — нестройно подхватили остальные.

Литва пала без единого выстрела.

---

20 января 1538 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Тронный зал. Торжественное объявление

Пётр II получил донесение из Вильно и немедленно собрал двор для торжественного объявления.

— Отныне и навеки, — провозгласил он, стоя на троне, — я ношу два титула. Я — Король Пётр II Великий, правитель Священного Белорусского Рима. И я — Князь Пётр I Великий, правитель Литвы. Моя супруга, Анна Александровна, отныне носит титулы Королевы Анны I Белорусской и Княгини Анны I Литовской. Наши дети являются наследниками обоих престолов.

Зал взорвался аплодисментами.

— Две короны! Две державы! Один правитель!

Анна I стояла рядом с мужем. Она всё ещё была в трауре по Петеру Георгу, но в этот день она улыбалась. Её муж достиг того, о чём мечтал ещё Ярослав. Литва, вековой враг, теперь была частью державы. Не завоёванной — объединённой.

— Ты велик, — тихо сказала она Петру. — Ты действительно велик.

— Мы велики, — ответил он. — Мы вместе.

---

25 января 1538 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Кабинет Петра II. Назначение наместника

Объединение двух держав требовало административных решений. Литва была обширной территорией с собственными законами, обычаями и аристократией. Ей нужен был наместник — человек, который будет править от имени Петра, поддерживать порядок и подавлять возможные мятежи.

Пётр вызвал к себе офицера, которому доверял больше всех.

Аверин Алексей Сергеевич был ветераном Коронной гвардии. Ему было сорок два года. Он служил ещё Ярославу I, участвовал в войне 1533 года, был ранен при осаде Гродно, но вернулся в строй. Он был немногословен, честен, предан Короне до мозга костей.

— Алексей Сергеевич, — сказал Пётр. — Вы знаете, что Литва теперь часть нашей державы. Мне нужен человек, который будет править там от моего имени. Человек, которому я могу доверять полностью.

— Ваше Величество, — Аверин поклонился. — Я солдат. Я не политик.

— Именно поэтому я выбираю вас. Политики интригуют. Солдаты выполняют приказы. Вы будете наместником Литвы. Вы будете поддерживать порядок, следить за соблюдением законов и подавлять любые попытки мятежа. У вас будет две тысячи гвардейцев в личном распоряжении. И право суда — но окончательные приговоры будете согласовывать со мной.

— Это большая честь, Ваше Величество. Я не подведу.

— Я знаю. Вы верны, как меч. А меч не подводит.

Аверин встал на колено и принёс присягу верности.

— Я, Аверин Алексей Сергеевич, клянусь служить Королю Петру II и Королеве Анне I верой и правдой. Клянусь защищать Литву как часть Священного Белорусского Рима. Клянусь быть справедливым к народу и беспощадным к врагам. Да поможет мне Бог.

— Встаньте, наместник, — сказал Пётр. — И помните: Литва — не завоёванная провинция. Литва — часть нашей державы. Тамошние люди должны чувствовать, что мы уважаем их обычаи. Но они также должны знать, что мятеж будет караться быстро и жестоко.

— Я понимаю, Ваше Величество.

— Тогда завтра выезжайте в Вильно. И да пребудет с вами Бог.

---

29 января 1538 года. Полоцк. Софийский собор. Крещение Фридриха Вильгельма и Карла Чарльза

Последнее событие этого бурного месяца. Крещение двух оставшихся принцев. Оно было одновременно радостным и грустным — радостным, потому что два младенца были живы и здоровы, грустным, потому что третий лежал в мраморном саркофаге в соседнем соборе.

Архиепископ Феофан, едва державшийся на ногах, но всё ещё исполнявший свой долг, совершил таинство. Крёстными Фридриха Вильгельма стали канцлер Сапега и Анна Орлова-Юсупова (как и обещала Королева). Крёстными Карла Чарльза — гетман Острожский и Екатерина Павловна Друцкая.

— Крещаются рабы Божии Фридрих Вильгельм и Карл Чарльз. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Младенцы кричали — и это было хорошим знаком. Они были живы, сильны, полны жизни.

После крещения Пётр обратился к собравшимся.

— Мы потеряли одного сына. Но мы сохранили двоих. И у нас есть другие дети — Карл, Екатерина, Александр, Владимир, Елизавета, Елена, Ярослав, Владислав. Мы — большая семья. И мы будем сильны. Пока мы вместе, Священный Белорусский Рим непобедим.

— Непобедим! — отозвались собравшиеся.

Анна I стояла рядом с мужем, держа на руках Карла Чарльза — самого младшего, самого слабого, но выжившего. Она смотрела на своих детей и думала о том, как странно устроена жизнь. Сначала — радость, потом — горе, потом — снова радость. И так бесконечно.

«Петер, — мысленно сказала она. — Ты прожил два дня. Но ты навсегда останешься в моём сердце. А твои братья будут жить за тебя. Обещаю».

Пётр взял её за руку.

— Ты готова? — спросил он тихо.

— К чему?

— К будущему. К тому, что ждёт нас впереди.

— Я готова, — ответила она. — Пока ты рядом — я готова ко всему.

И они вышли из собора вместе, под звон колоколов, в новый мир, где Священный Белорусский Рим простирался от Полоцка до Вильно и дальше — в бескрайние дали будущего.

Глава 16: Тень над Босфором.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7049-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1541-е, в месяце феврале, когда морозы ещё держали землю Белую в ледяных оковах, настигла Королеву Анну I болезнь тяжкая. И хотя лекари сулили выздоровление, сама Королева чувствовала приближение конца. Король же Пётр II Великий, страшась смуты после её смерти, отдал приказ ужасный: казнить всех детей своих от первого брака, дабы не было распрей за престол. И плакал двор, и недоумевала Рада, но Король был непреклонен. В те же дни прибыл в Полоцк султан Османский Сулейман I Кануни с сыновьями своими, дабы заключить союз на полтора столетия. И был то союз великий, скреплённый пирами и клятвами. А когда султан отбыл в Стамбул, Королева Анна I отошла ко Господу. И похоронили её в Соборе Святых Павла и Елизаветы. И стал Пётр II править один, закалённый горем, как сталь в огне.

---

Часть первая: Болезнь Королевы

5 февраля 1541 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Королевы Анны I. Утро

Зима в тот год выдалась суровой. Двина замёрзла до самого дна, а снега намело столько, что сугробы доставали до окон первого этажа. В Елизаветопавловском дворце топили камины день и ночь, но Анна всё равно мёрзла. Она лежала в постели, укрытая тремя одеялами, и дрожала.

Ей было тридцать два года. Она была Королевой двух держав — Белой Руси и Литвы — и матерью одиннадцати детей (своих троих и восьмерых Петра от первого брака). Она была на вершине могущества. Но могущество не защищает от болезни.

Всё началось месяц назад — с лёгкого кашля и слабости. Анна не обратила внимания: при дворе многие болели зимой. Но кашель усиливался, слабость нарастала, появились боли в груди и лихорадка. Лекарь Генрих фон Штольц прописал травы, покой, горячее питьё. Ничего не помогало.

— Ваше Величество, — сказал лекарь после очередного осмотра. Голос его был встревожен. — Я должен быть честен. Болезнь прогрессирует. Это не простуда. Это что-то более серьёзное. Возможно, чахотка. Возможно, воспаление лёгких. Я делаю всё, что могу, но...

— Но вы не можете меня вылечить, — закончила Анна спокойно.

— Я не говорил этого, Ваше Величество!

— Вы не сказали, но я поняла. — Она слабо улыбнулась. — Я ценю вашу честность. Сколько мне осталось?

— Я не знаю. Возможно, месяцы. Возможно, годы. Но...

— Но скорее месяцы.

Лекарь опустил голову. Анна посмотрела в окно, на заснеженный сад.

— Позовите Короля, — сказала она. — Мне нужно поговорить с ним.

---

Тот же день. 5 февраля 1541 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Королевы. Полдень

Пётр вошёл в покои жены стремительно, как всегда. Ему было тридцать два года — ровесник Анны. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, чуть тронутыми сединой на висках, и серыми глазами, в которых читалась тревога. Он сел на край постели и взял её за руку.

— Лекарь сказал, что ты хотела меня видеть.

— Да. — Анна посмотрела на него долгим взглядом. — Пётр, я умираю.

Он побледнел.

— Не говори так.

— Я должна. Ты знаешь, что я не любительница драматизировать. Но я чувствую. Болезнь не отступает. Мне всё хуже. Возможно, я не доживу до лета.

— Ты поправишься. Лекарь работает. Мы выпишем лучших врачей из Италии, из империи, из...

— Пётр. — Она сжала его руку. — Послушай меня. Я не боюсь смерти. Я прожила хорошую жизнь. Я была женой двух Королей. Я родила троих сыновей и дочь. Я была Королевой. Я была счастлива с тобой. Но я боюсь за тебя. За детей. За Королевство.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу, чтобы ты поклялся мне: что бы ни случилось, ты сохранишь наших детей в безопасности. Всех. И Карла, и Екатерину, и Фридриха с Карлом Чарльзом. И детей от твоего первого брака. Они все — твоя кровь.

— Клянусь, — сказал он. — Я буду защищать их до последнего вздоха.

— Хорошо. — Она откинулась на подушки. — Тогда я спокойна.

Пётр поцеловал её в лоб и вышел. В коридоре его ждал лекарь.

— Ваше Величество, — тихо сказал фон Штольц. — Могу я говорить откровенно?

— Говори.

— Королева права. Болезнь очень серьёзна. Я не уверен, что она переживёт этот год.

Пётр закрыл глаза. Когда он открыл их, в них горел мрачный огонь.

— Делай всё, что можешь. Всё. Я не хочу её потерять.

— Я сделаю всё возможное, Ваше Величество.

— И ещё... — Пётр помолчал. — Никому ни слова о том, что ты мне сказал. Ни Раде, ни детям, никому. Это приказ.

— Будет исполнено.

---

Часть вторая: Страшный приказ

15 марта 1541 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Кабинет Петра II. Ночь

Прошёл месяц. Состояние Анны не улучшалось. Она уже не вставала с постели, почти не ела, часто впадала в забытьё. Лекарь лишь качал головой. Пётр проводил у её постели каждую свободную минуту, но дела государства требовали его присутствия.

В ту ночь он сидел в своём кабинете один. Перед ним на столе лежала карта Королевства, указы, отчёты. Но он не смотрел на них. Он думал.

Он думал о том, что будет после смерти Анны. Кто унаследует трон? Карлу было восемь лет. Фридриху и Карлу Чарльзу — по три года. Они были слишком малы, чтобы править. Потребуется регентство. Но кто будет регентом?

И тут его мысли обратились к старшим детям. К тем шестерым, что родились от первого брака. Александру — тринадцать лет. Владимиру — двенадцать. Елизавете — одиннадцать. Елене — десять. Ярославу — девять. Владиславу — восемь. Они были достаточно взрослыми, чтобы претендовать на власть. Особенно Александр — умный, амбициозный, волевой мальчик. Что, если после смерти Анны кто-то из них решит захватить трон? Что, если начнётся гражданская война? Что, если Рада, недовольная малолетним наследником, поддержит одного из старших принцев?

Пётр вспомнил судьбу Петра I. Своего племянника. Он был слаб — и его свергли. Он вспомнил Михаила Павловича — брата Ярослава, который замыслил измену. Он вспомнил, как сам пришёл к власти — через кровь и казнь.

«История повторяется, — думал он. — Всегда повторяется. Если я оставлю старших детей в живых, они станут угрозой для младших. Для детей Анны. Для Карла».

Он сидел и смотрел в темноту за окном. Решение зрело в нём, страшное и неотвратимое. Он не хотел этого. Но он был Королём. А Король должен думать о государстве, даже ценой собственной души.

Под утро он вызвал начальника тайной стражи.

— Слушай мой приказ, — сказал он глухим голосом. — Если Королева Анна умрёт, ты возьмёшь моих детей от первого брака. Всех шестерых. Александра, Владимира, Елизавету, Елену, Ярослава, Владислава. Ты вывезешь их в Минск. И там... — его голос дрогнул, но он справился с собой, — там ты казнишь их. Быстро. Без мучений. И похоронишь в безымянных могилах. Только на камнях напишешь годы жизни. Например, «Александр Петрович, 1528–1542». Понял?

Начальник стражи побледнел как полотно.

— Ваше Величество... это ваши дети...

— Я знаю, кто они! — рявкнул Пётр. — Я знаю. Но они — угроза для престола. Для детей Анны. Для будущего Королевства. Я не могу допустить смуты.

— Но...

— Ты слышал приказ. Исполняй.

— Будет исполнено, Ваше Величество. — Начальник стражи поклонился и вышел, шатаясь, как пьяный.

Пётр остался один. Он опустился в кресло и закрыл лицо руками. Перед его глазами стояли лица детей. Александр, который так гордился, когда отец впервые взял его на охоту. Владимир, который мечтал стать офицером. Елизавета, которая так напоминала ему бабушку. Елена, тихая и ласковая. Ярослав и Владислав, младшие, ещё совсем дети.

«Простите меня, — прошептал он. — Простите. Но я должен. Я должен».

---

1 апреля 1541 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Детские покои. Утро

Дети ничего не знали. Они жили своей обычной жизнью: уроки, игры, прогулки. Александр, самый старший, уже учился фехтованию и верховой езде. Владимир осваивал грамоту и языки. Елизавета и Елена занимались рукоделием и музыкой. Ярослав и Владислав бегали по коридорам, играя в солдатиков.

Карл Василий Ульрих, восьми лет, учился вместе с ними. Он был наследным принцем, но держался просто — старшие братья и сёстры любили его, и он отвечал им тем же. Екатерина Анастасия, шести лет, была всеобщей любимицей. Фридрих Вильгельм и Карл Чарльз, трёхлетние близнецы, носились по детским покоям, как два маленьких урагана.

Пётр приходил к ним каждый день. Он садился, смотрел, как они играют, разговаривал с ними. И каждый раз его сердце разрывалось от боли. Он знал: возможно, скоро их не станет. Но он ничего не говорил. Только обнимал их чуть крепче обычного и задерживался чуть дольше.

— Папа, почему ты грустный? — спросила как-то маленькая Елена.

— Я не грустный, — ответил он. — Просто устал. Много дел.

— Ты отдохни, — сказала она и забралась к нему на колени. — Я с тобой посижу.

Он обнял её и закрыл глаза. «Господи, — думал он. — Дай мне сил».

---

Часть третья: Гость с Босфора

15 мая 1541 года. Полоцк. Граница города. Прибытие султана

Весть о приближении османского посольства пришла за две недели. Султан Сулейман I Кануни, прозванный Великолепным, правитель Османской империи, изъявил желание лично посетить Священный Белорусский Рим, чтобы заключить союзный договор. Это было неслыханно: османские султаны редко покидали Стамбул, а уж тем более не ездили в далёкие северные страны.

Но Сулейман был необычным правителем. Он слышал о Священном Белорусском Риме — о его основательнице Елизавете, о победах Ярослава, о мудрости Петра II. Он знал, что это маленькое, но сильное государство стоит на пути между Востоком и Западом. И он хотел иметь его в союзниках.

Кортеж султана был великолепен. Сотни всадников в расшитых золотом халатах, десятки повозок с дарами, слоны (жители Полоцка никогда не видели слонов и высыпали на улицы, чтобы поглазеть), верблюды, музыканты, знаменосцы. А впереди, на белом коне, ехал сам Сулейман — высокий, статный мужчина сорока семи лет, с длинной бородой и пронзительными глазами. Рядом с ним — его сыновья: шехзаде Селим, двадцати одного года, полноватый и спокойный, и шехзаде Баязид, шестнадцати лет, горячий и порывистый.

Пётр II встретил гостей у ворот города. Он выехал навстречу на чёрном коне, в парадном доспехе, украшенном гербом Священного Белорусского Рима. Рядом с ним — гетман Острожский, канцлер Сапега, офицеры Коронной гвардии.

— Великий султан, — произнёс Пётр на латыни (общий язык дипломатии). — Для меня честь принимать вас в моей столице.

Сулейман улыбнулся. Он говорил через переводчика, но латынь понимал.

— Король Пётр, — ответил он. — Я много слышал о вашем Королевстве. Говорят, оно построено женщиной. Это редкое достижение.

— Моя мать, Елизавета Святая, была великой женщиной, — с гордостью сказал Пётр. — И моя жена, Королева Анна, — достойная её наследница. К сожалению, она больна и не может приветствовать вас лично.

— Я слышал о её болезни, — Сулейман нахмурился. — Мои лекари — лучшие в мире. Я пришлю их к ней.

— Благодарю. Это очень щедро с вашей стороны.

Они въехали в город. Улицы были украшены флагами и цветами. Народ кричал приветствия. Османские гости с любопытством разглядывали белокаменные дома, купола церквей, мощёные площади. Полоцк был не так велик, как Стамбул, но он был красив и ухожен — настоящая столица.

---

16 мая 1541 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Тронный зал. Переговоры

Переговоры начались на следующий день. Сулейман и Пётр сидели за одним столом — не как правитель и проситель, а как равные. Присутствовали члены Рады, османские визири, переводчики.

— Я предлагаю союз на сто пятьдесят лет, — начал Сулейман. — Моя империя и ваше Королевство будут защищать друг друга от общих врагов. Мы не будем нападать друг на друга. Мы будем торговать свободно, без пошлин. И мы будем вместе противостоять Польше, если она попытается расширить свои границы.

— Это щедрое предложение, — ответил Пётр. — Что вы хотите взамен?

— Только дружбу. И, возможно, право прохода через ваши земли в случае войны с империей Габсбургов.

— Право прохода будет предоставлено, но при условии, что ваши войска не будут грабить наши земли и притеснять наших жителей.

— Согласен. Это справедливо.

Они торговались несколько часов, обсуждая детали. Наконец договор был составлен в двух экземплярах — на латыни и на османском. Пётр и Сулейман подписали его. Союз был заключён.

— В знак нашей дружбы, — сказал Сулейман, — я хочу подарить вам трёх арабских скакунов из моей личной конюшни. И меч, выкованный в Дамаске.

— А я в ответ, — сказал Пётр, — дарю вам три сундука золота и икону святой Евфросинии Полоцкой, написанную лучшими мастерами.

Сулейман принял икону с уважением.

— Я не христианин, — сказал он. — Но я уважаю вашу веру. Эта икона будет храниться в моём дворце как знак нашей дружбы.

---

20 мая 1541 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Пир в честь султана

Пир был грандиозным. Пётр приказал не жалеть средств — османский султан должен был видеть, что Белая Русь богата и щедра. Столы ломились от яств: запечённые кабаны, осетры, пироги, мёд, вино (для османов — шербет и фруктовые соки, так как вино им запрещал Коран). Играла музыка — белорусские гусляры и османские сазисты.

Сулейман сидел на почётном месте. Рядом с ним — его сыновья Селим и Баязид. Пётр сидел напротив, с Карлом и Екатериной (Анна была слишком больна, чтобы присутствовать).

Шехзаде Баязид, любопытный и живой, подошёл к Карлу.

— Ты наследный принц? — спросил он через переводчика.

— Да, — ответил Карл. — Меня зовут Карл Василий Ульрих Петрович.

— Длинное имя, — усмехнулся Баязид. — Но красивое. Хочешь посмотреть моего коня? Он арабский, самый быстрый в Стамбуле.

— Хочу! — глаза Карла загорелись.

И два мальчика — будущий султан и будущий король — побежали в конюшню, забыв о дипломатическом этикете.

Пётр смотрел им вслед и улыбался.

— Дети, — сказал он Сулейману. — Им всё равно, кто чей сын. Они просто хотят играть.

— Это мудрость, — ответил Сулейман. — Взрослые забывают эту простую истину. Мы делим мир на своих и чужих, а дети просто живут.

— Может быть, однажды мы научимся у них.

— Может быть. — Сулейман поднял кубок с шербетом. — За наших детей. И за нашу дружбу.

---

25 мая 1541 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Анны I. Визит султана

Сулейман, верный своему слову, послал к Анне своих лекарей. Три османских врача, седобородые и важные, осмотрели Королеву. Они щупали пульс, слушали дыхание, изучали мочу (как было принято в восточной медицине). Потом совещались между собой по-турецки.

— Что они говорят? — спросила Анна у переводчика.

— Они говорят, что болезнь глубока, — ответил переводчик. — Они могут облегчить страдания, но исцелить... это во власти Аллаха.

— Во власти Бога, — поправила Анна. — Скажи им спасибо. Я ценю их старания.

В тот же день Сулейман лично навестил Королеву. Это было нарушением этикета — мужчина, не являющийся родственником, не должен был входить в покои больной женщины. Но Анна настояла: она хотела видеть султана.

Сулейман вошёл в комнату и поклонился — сдержанно, но уважительно. Анна лежала в постели, бледная, исхудавшая, но с ясными глазами.

— Королева Анна, — сказал он через переводчика. — Я слышал о вас много хорошего. Говорят, вы правили мудро и справедливо.

— Я старалась, — ответила она. — Но теперь моё время истекает. Я рада, что успела увидеть вас. Союз с Османской империей — это великое дело. Мой муж будет верен ему. Я прошу вас: будьте и вы верны.

— Клянусь Аллахом, — сказал Сулейман, — Османская империя будет другом Белой Руси, пока стоит этот договор.

— Тогда я спокойна. — Анна улыбнулась слабо. — И ещё одна просьба. Присмотрите за моими детьми. Не сейчас — когда вырастут. Если им понадобится помощь — помогите.

— Обещаю, — Сулейман прижал руку к сердцу. — Ваши дети будут под защитой Османского дома.

— Спасибо. А теперь идите. Пир продолжается. Не стоит тратить время на умирающую женщину.

— Вы не умираете, — сказал Сулейман. — Вы просто готовитесь к встрече с вашим Богом. А это — не смерть. Это — начало.

Он поклонился и вышел. Анна закрыла глаза. «Начало, — подумала она. — Хорошее слово».

---

1 июня 1541 года. Полоцк. Отъезд султана

Сулейман пробыл в Полоцке три недели — дольше, чем планировал. Ему понравился город, понравился Король, понравилась та особая атмосфера, что царила при дворе Белой Руси. Пётр и Сулейман, несмотря на разницу вер и культур, прониклись друг к другу уважением, почти дружбой.

В день отъезда они обменялись дарами. Сулейман подарил Петру трёх скакунов, меч и перстень с огромным изумрудом. Пётр подарил Сулейману доспех работы полоцких мастеров, украшенный золотой насечкой, и старинную книгу — «Хронику» Яна Длугоша на латыни.

— Я буду помнить этот визит, — сказал Сулейман. — И я надеюсь, что когда-нибудь вы посетите Стамбул.

— Обязательно, — ответил Пётр. — Когда закончатся все войны.

— Войны никогда не заканчиваются, — усмехнулся Сулейман. — Но иногда они делают паузу.

Он вскочил на коня. Шехзаде Селим и Баязид последовали его примеру. Османский кортеж двинулся на юг, в сторону Киева, откуда лежал путь через Крым в Стамбул.

Пётр долго смотрел им вслед. «Союз на полтора столетия, — думал он. — Наши внуки и правнуки будут жить в мире. Если мы всё сделали правильно».

---

Часть четвёртая: Смерть Королевы

10 июня 1541 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Анны I. Вечер

Прошёл почти год с тех пор, как Анна заболела. Ей становилось всё хуже. Она уже не могла говорить — только шептать. Она не могла есть — только пить воду и травяные отвары. Она таяла, как свеча.

Пётр почти не отходил от её постели. Он забросил государственные дела, передав их Сапеге и Острожскому. Он сидел рядом с женой, держал её за руку, говорил с ней. Иногда она отвечала. Иногда просто смотрела на него.

В тот вечер она вдруг открыла глаза и ясно, отчётливо произнесла:

— Пётр.

— Я здесь, — он наклонился ближе.

— Дети... где дети?

— Они спят. Хочешь, я позову их?

— Нет. Не буди. Пусть спят. — Она помолчала. — Я хочу, чтобы они были счастливы. Обещай мне.

— Обещаю.

— И ещё... не казни старших детей. Пожалуйста. Они не виноваты. Они хорошие.

Пётр вздрогнул. Она знала? Откуда? Он никому не говорил о своём приказе.

— Анна...

— Я знаю тебя, — прошептала она. — Ты думаешь, что это защитит наших детей. Но это не так. Убийство не защищает. Оно только порождает новую кровь.

— Я не могу рисковать. Если кто-то из них попытается захватить трон...

— Тогда останови его. Но не убивай невинных. Они любят тебя. Они любят меня. Они любят Карла и Катю. Они не враги.

Пётр молчал. Анна сжала его руку — слабо, но настойчиво.

— Обещай мне. Пожалуйста.

Он долго смотрел на неё. Потом кивнул.

— Хорошо. Обещаю.

— Спасибо. — Она закрыла глаза. — Теперь я могу уйти.

— Нет! — он вскочил. — Нет, Анна, не сейчас! Ещё рано! Ещё есть время!

Но она уже не слышала. Её дыхание стало прерывистым, а потом остановилось совсем. Анна I, Королева Священного Белорусского Рима и Княгиня Литовская, отошла в вечность.

Пётр опустился на колени рядом с кроватью. Он держал её руку и плакал — впервые за много лет.

— Прощай, — прошептал он. — Прощай, любовь моя.

---

Часть пятая: Прощание и новый путь

12 июня 1541 года. Полоцк. Собор Святых Елизаветы и Павла. Погребение

Анну похоронили в королевской усыпальнице, рядом с Елизаветой I Святой, Павлом I Святым, Ярославом I Охотником, Марией I и маленьким Петером Георгом. Её саркофаг был из белого мрамора, как у Елизаветы. Надпись на нём гласила:

«Анна I. Королева Священного Белорусского Рима и Княгиня Литовская. 1508–1541. Правила в 1533–1541 годах. Супруга Петра II Великого. Мать и защитница народа своего».

Вся Белая Русь скорбела. Вся Литва скорбела. Даже в далёком Стамбуле Сулейман, узнав о смерти Королевы, объявил трёхдневный траур при своём дворе.

Дети стояли у саркофага — все, кто мог стоять. Карл Василий Ульрих, восьми лет, держал за руку маленькую Екатерину Анастасию. Фридрих Вильгельм и Карл Чарльз, трёхлетние, не понимали, что происходит, и тихо плакали. Старшие дети — Александр, Владимир, Елизавета, Елена, Ярослав, Владислав — стояли молча, опустив головы. Они любили Анну. Она была им настоящей матерью.

Пётр стоял у саркофага. Он не плакал — слёзы кончились. Но лицо его было страшным. Лицо человека, который потерял половину себя.

— Она была лучшей из нас, — сказал он. — Она пришла к нам чужой — и стала своей. Она была Королевой, матерью, женой, другом. Она любила это Королевство. И она отдала ему всё. Мы не забудем её. Никогда.

— Никогда, — эхом отозвались собравшиеся.

---

15 июня 1541 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Кабинет Петра II. Ночь

Через три дня после похорон Пётр вызвал начальника тайной стражи.

— Приказ о казни моих старших детей, — сказал он. — Отменяется.

Начальник стражи выдохнул с облегчением.

— Слава Богу, Ваше Величество.

— Но наблюдение за ними усилить. Я хочу знать о каждом их шаге. Если кто-то из них начнёт плести интриги — докладывать немедленно.

— Будет исполнено.

— И ещё. — Пётр помолчал. — Я хочу, чтобы они получили лучшее образование. Лучших учителей. Лучшие условия. Они — принцы, и они должны быть готовы к любой судьбе.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Когда начальник стражи вышел, Пётр подошёл к портрету Анны, висевшему на стене. Он смотрел на её лицо — и ему казалось, что она улыбается.

— Я сдержал обещание, — прошептал он. — Я не тронул их. Ты была права. Убийство не защищает. Только любовь.

---

1 сентября 1541 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Тронный зал. Реформы

Пётр вернулся к делам. Смерть Анны закалила его. Он стал жёстче, решительнее, но и мудрее. Он помнил её слова, помнил её уроки. И он правил так, как она хотела бы.

За осень 1541 года он провёл несколько важных реформ. Он укрепил границы, построил новые крепости, усилил армию. Он открыл школы при церквях — как мечтала Елизавета. Он снизил налоги для крестьян, чтобы завоевать их лояльность. И он продолжил чеканить монеты с профилем Анны — теперь уже как память о ней.

Рада поддерживала его. Народ любил его. Священный Белорусский Рим процветал.

---

12 июня 1542 года. Полоцк. Собор Святых Елизаветы и Павла. Годовщина смерти Анны I

Прошёл ровно год с тех пор, как Анна покинула этот мир. Пётр объявил этот день государственным днём памяти. По всей стране служили панихиды. В соборе собралась вся семья — все одиннадцать детей Петра. Карл, Екатерина, Фридрих, Карл Чарльз — дети Анны. Александр, Владимир, Елизавета, Елена, Ярослав, Владислав — старшие дети.

Пётр стоял у саркофага Анны. Он пришёл сюда рано утром, до службы, и стоял один.

— Прошёл год, — тихо сказал он. — Ты ушла, а я остался. Ты просила меня быть сильным. Я стараюсь. Дети здоровы. Карл учится, он будет хорошим Королём. Катя растёт красавицей. Близнецы уже не плачут по ночам — вспоминают тебя и улыбаются. Старшие... я не тронул их. Ты была права. Они не враги. Они — мои дети.

Он положил руку на мрамор.

— Я скучаю по тебе. Каждый день. Но я знаю, что ты здесь. Рядом. Смотришь на нас. Помогаешь нам. Я продолжу твоё дело. Я сделаю это Королевство великим. Обещаю.

Он поцеловал холодный мрамор и вышел. Начинался новый день. И Священный Белорусский Рим продолжал свою историю.

Глава 17: Двадцать лет спустя.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7069-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1561-е, месяца июня в десятый день, минуло ровно двадцать лет с тех пор, как Королева Анна I отошла ко Господу. И всё это время на престоле Священного Белорусского Рима и Княжества Литовского восседал Король Пётр II Великий. За два десятилетия он расширил пределы державы вчетверо, возвёл крепости и города, проложил дороги и мосты, учредил школы и больницы, и создал Свод Законов из шестисот статей, равного коему не было во всей Восточной Европе. Дети его выросли и дали потомство. Династия укрепилась и разрослась, как древо, посаженное Елизаветой Святой. И хотя годы брали своё, Король оставался твёрд и не собирался уступать трон, но объявил наследником старшего сына своего от Анны — Карла Василия Ульриха Петровича. И так продолжалась история Великого Священного Белорусского Рима.

---

Часть первая: Двадцатилетие

10 июня 1561 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Короля. Утро

Петру II Великому было пятьдесят два года. Он проснулся рано, как привык за долгие годы правления. Встал с постели, подошёл к окну, отдёрнул штору. За окном расстилался Полоцк — город, который за два десятилетия его правления изменился до неузнаваемости. Новые каменные дома, широкие мостовые, купола церквей, шпили ратуши, десятки труб над мастерскими и мануфактурами. Двина, по которой плыли торговые суда под флагами десятков стран. На холме, вдалеке, белел Собор Святых Елизаветы и Павла, где покоились его предки и его жена.

Двадцать лет. Двадцать лет без Анны.

Он помнил её каждое утро. Её голос, её улыбку, её мудрость. Иногда ему казалось, что она всё ещё рядом — стоит за плечом, подсказывает, советует, предостерегает. «Ты стала моим ангелом-хранителем», — часто думал он.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошедший камердинер, уже немолодой человек с седыми висками, поклонился.

— Ваше Величество, с добрым утром. Прибыл гонец из Вильно. Наместник Аверин шлёт отчёт. Также ожидают аудиенции канцлер, гетман и наследный принц.

— Хорошо. — Пётр повернулся от окна. — Подай одежду. Сегодня важный день.

Двадцать лет со дня смерти Анны. Он объявил этот день государственным днём памяти. В соборе будет панихида. Потом — заседание Рады, на котором он намеревался подвести итоги своего правления. Потом — семейный обед. Весь день был расписан по минутам.

«Двадцать лет, — снова подумал он. — Как быстро летит время».

---

Тот же день. 10 июня 1561 года. Полоцк. Собор Святых Елизаветы и Павла. Панихида

Собор был заполнен. Вся королевская семья, весь двор, вся Рада, множество горожан. В первых рядах стояли дети и внуки Петра.

Карл Василий Ульрих Петрович, наследный принц, стоял ближе всех к алтарю. Ему было двадцать восемь лет. Он вырос высоким, статным мужчиной с тёмными волосами и серыми глазами — в отца. Одет он был в скромный тёмно-синий камзол, без украшений — Карл не любил роскоши и предпочитал военный стиль. Рядом с ним стояла его жена, Екатерина Алексеевна, урождённая княжна Заславская, двадцати семи лет, миловидная женщина с добрым лицом и спокойными глазами. Они поженились девять лет назад, в 1552 году, и с тех пор жили душа в душу, что было редкостью для королевских браков.

За ними стояли их дети — все одиннадцать. Пётр Карлович, двенадцати лет, высокий и серьёзный не по годам, названный в честь деда. Анна Карловна, одиннадцати лет, тёмноволосая и большеглазая, похожая на покойную бабушку. Павел Карлович, десяти лет, живой и любознательный. Ярослав Карлович, девяти лет, мечтающий стать военным. Мария Карловна, восьми лет, тихая и задумчивая. Изабелла Карловна, семи лет, озорная и смешливая. Фридрих Чарльз Карлович, шести лет, серьёзный мальчик с недетским взглядом. Анастасия Карловна, пяти лет, всеобщая любимица. Михаил Карлович, трёх лет, ещё на руках у кормилицы. Елизавета Карловна, двух лет, и самый младший — Карл Владимир Карлович, родившийся в прошлом году и названный в честь отца.

Поистине благословенное потомство. Одиннадцать детей — и все здоровы, все живы. Редкая удача для того времени, когда детская смертность косила даже королевские семьи.

Чуть поодаль стояли другие сыновья Петра от Анны. Фридрих Вильгельм Петрович, двадцати трёх лет, высокий, с резкими чертами лица и холодноватым взглядом. Он был умён, образован, но нелюдим. Жены у него не было — он говорил, что не нашёл достойной. Детей, соответственно, тоже. Он служил в Коронной гвардии полковником и посвящал всё время военной науке.

Рядом с ним — Карл Чарльз Петрович, тоже двадцати трёх лет, близнец Фридриха Вильгельма, но совершенно на него не похожий. Там, где Фридрих был холоден и резок, Карл Чарльз был мягок и приветлив. Он женился рано, в восемнадцать лет, на Ольге Николаевне, дочери витебского воеводы, и имел дочь — Екатерину Чарльзовну, родившуюся в 1557 году, которой сейчас было четыре года. К сожалению, Ольга Николаевна умерла два года назад от лихорадки, оставив Карла Чарльза вдовцом. Он носил траур до сих пор.

Екатерина Анастасия Петровна, единственная дочь Петра и Анны, двадцати четырёх лет, стояла рядом с мужем — князем Радзивиллом, за которого вышла три года назад. Она была красавицей, унаследовавшей черты матери, и её брак укрепил союз с одним из самых влиятельных литовских родов.

Все они — дети, внуки, зятья, невестки — стояли в соборе, слушая панихиду. Архиепископ, уже новый (Феофан умер десять лет назад, и его место занял архиепископ Гермоген), служил заупокойную службу. Хор пел «Вечную память». Свечи горели, и их свет отражался в мраморе саркофагов: Павел I Святой, Елизавета I Святая, Ярослав I Охотник, Мария I, Пётр I, маленький Петер Георг, и — Анна I.

Пётр стоял перед саркофагом жены. Он смотрел на надпись: «Анна I. Королева. 1508–1541» — и думал о том, что эти даты вместили целую жизнь. Её жизнь. Их жизнь.

— Вечная память, — произнёс архиепископ.

— Вечная память, — отозвались все.

После службы Пётр задержался у саркофага. Он остался один — попросил всех выйти. Положил руку на холодный мрамор.

— Двадцать лет, — сказал он тихо. — Двадцать лет без тебя. Я сделал всё, что обещал. Дети выросли. Внуки растут. Королевство процветает. Литва под нашей рукой. Османы — наши союзники. Я выполнил твои просьбы. Все.

Он помолчал.

— Кроме одной. Я так и не смог быть счастлив без тебя. Но я научился жить. Это уже что-то, правда?

Мрамор молчал. Но Петру показалось, что он чувствует тепло, исходящее от саркофага. Или это просто свечи нагрели камень.

— Я скоро приду к тебе, — прошептал он. — Не сейчас. Ещё есть дела. Но когда-нибудь. Подожди меня.

И он вышел из собора, прямой и твёрдый, несмотря на годы.

---

Часть вторая: Наследник и его семья

12 июня 1561 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои наследного принца. День

Карл Василий Ульрих жил с семьёй в восточном крыле дворца — там, где когда-то обитал Ярослав с Марией. Покои были просторными, но не роскошными: Карл, как и отец, не любил излишеств. Стены украшали карты и гравюры, в углу стоял глобус — подарок османского посла, на полках теснились книги.

В тот день он сидел в своём кабинете, разбирая бумаги, когда в комнату без стука вбежали дети. Первым — Пётр, старший, за ним — Павел и Ярослав, потом Изабелла и Анна, и наконец маленькая Анастасия, которую несла на руках Мария.

— Папа! Папа! — кричали они хором. — Ты обещал рассказать про прабабушку Елизавету!

Карл рассмеялся, отложил бумаги и сгрёб детей в охапку — сколько поместилось.

— Обещал, значит, расскажу. Садитесь.

Дети расселись на ковре вокруг него. Даже маленькая Анастасия, слезшая с рук сестры, приковыляла и уселась, глядя на отца огромными глазами.

— Это было очень давно, — начал Карл. — Больше ста лет назад. Тогда ещё не было нашего Королевства. Наша земля принадлежала Литве и Польше. Люди страдали от чужеземного гнёта. И тогда появился человек по имени Юстиниан. Он был из далёкой страны, из рода Палеологов — последних императоров Византии. Он пришёл в Полоцк и сказал народу: «Я дам вам свободу». И народ поверил ему. Юстиниан стал нашим первым Королём, принял православие и новое имя — Павел. А его жену звали Феодора, и она стала Елизаветой — вашей прабабушкой.

— А она правда стреляла из арбалета? — спросил Павел.

— Правда. Она стояла на стенах Полоцка и защищала город от литовцев. Она была очень храброй. И очень мудрой. Она построила этот дворец и собор, где мы сегодня были. Она создала законы и армию. Она воспитала моего деда — Ярослава Охотника. И она прожила долгую, трудную, но великую жизнь.

— А почему она стала святой? — спросила Анна.

— Не в том смысле, как святые в церкви. Её назвали Святой, потому что она была необыкновенно чиста сердцем. Даже когда её предавали, она прощала. Даже когда было трудно, она не сдавалась. Она любила людей, и люди любили её.

— А Анна? — спросила Изабелла. — Бабушка Анна?

Карл помолчал. О бабушке Анне он знал не так много — она умерла, когда ему было восемь. Но он помнил её тепло, её голос, её руки.

— Бабушка Анна была особенной, — сказал он. — Она пришла к нам... издалека. И стала Королевой. Она была добрая и сильная. Она очень любила вашего дедушку. И очень любила меня.

— А правда, что она была раньше врагом? — тихо спросила Мария.

— Кто тебе сказал?

— Я слышала, как придворные шептались.

Карл вздохнул.

— Да, это правда. Она была на другой стороне. Но она изменилась. И прабабушка Елизавета простила её. Это очень важно — уметь прощать. Запомните это.

Дети закивали. Потом Павел спросил:

— А когда ты станешь Королём, папа?

— Не скоро, надеюсь, — Карл улыбнулся. — Ваш дедушка ещё силён. Он правит уже двадцать шесть лет и, даст Бог, будет править ещё долго.

— А ты станешь Королём Карлом Василием Ульрихом Первым? — уточнил Ярослав.

— Да. Так записано в завещании. Карл Василий Ульрих I. Но я не тороплюсь. Быть Королём — это большая ответственность.

— А можно я буду Королём после тебя? — спросил Пётр.

— Ты — старший сын. Ты и будешь наследником, когда придёт время. Но до этого ещё далеко.

— Я буду хорошим Королём, — серьёзно сказал Пётр.

— Я знаю, — Карл потрепал его по голове. — А теперь бегите. Мне нужно работать.

Дети, шумной гурьбой, выбежали из кабинета. Карл проводил их взглядом и улыбнулся. «Одиннадцать, — подумал он. — И все — чудо. Каждый — чудо».

Вошла Екатерина Алексеевна. Она несла на руках младшего — Карла Владимира, которому недавно исполнился год.

— Ты рассказывал им про Елизавету? — спросила она.

— Да. И про Анну.

— Это хорошо. Они должны знать историю своей семьи.

— Я хочу, чтобы они знали правду. Всю правду. Даже то, что было трудным. Даже то, что было стыдным. Только зная правду, можно не повторить ошибок.

Екатерина села рядом и взяла его за руку.

— Ты будешь хорошим Королём, Карл. Я знаю.

— Спасибо. — Он поцеловал её в висок. — С тобой я смогу всё.

---

Часть третья: Братья

15 июля 1561 года. Полоцк. Казармы Коронной гвардии. Плац. Полдень

Фридрих Вильгельм Петрович проводил смотр своего полка. Две тысячи гвардейцев в синих мундирах стояли навытяжку на плацу. Полковник Глебович-Фридрих (как его иногда называли, чтобы отличать от других Глебовичей) был строг, требователен и безупречен. Солдаты уважали его, хотя и побаивались.

— Отставить вольности! — скомандовал он, заметив, что третий ряд слегка расслабился. — Гвардия — это образец. Если гвардия позволяет себе небрежность, что говорить об остальной армии?

Он прошёл вдоль строя, всматриваясь в лица солдат. За двадцать три года жизни он так и не женился. Женщины его интересовали мало, а мужская компания — только в рамках военной дисциплины. Он был одиночкой. Волком-одиночкой, как называл его Карл Чарльз.

Кстати, о Карле Чарльзе. Тот появился на плацу как раз в тот момент, когда Фридрих заканчивал смотр. Он был в гражданском платье — тёмно-зелёном камзоле, — что резко контрастировало с военным мундиром брата.

— Опять муштруешь солдат? — спросил он, подходя.

— Это не муштра, это поддержание дисциплины, — холодно ответил Фридрих. — Что тебе нужно?

— Просто зашёл поздороваться. Мы не виделись неделю.

— Я был занят.

— Ты всегда занят. — Карл Чарльз вздохнул. — Послушай, брат. Отец беспокоится о тебе.

— Отец может не беспокоиться. Я в порядке.

— Ты не в порядке. Ты живёшь как монах. У тебя нет жены, нет детей, нет друзей. Только служба.

— Мне достаточно службы.

— Фридрих... — Карл Чарльз положил руку на плечо брата. — Я понимаю. После того, что случилось с Петером Георгом... мы все были травмированы. Но жизнь продолжается.

Фридрих стряхнул его руку.

— Не говори мне о Петере. Ты не помнишь его.

— Мы были младенцами. Никто из нас его не помнит.

— Я помню, — глухо сказал Фридрих. — Я чувствую его отсутствие. Всю жизнь. Как будто часть меня исчезла. Мы были тройней. Три брата. А остались двое.

Карл Чарльз молчал. Он знал эту боль брата. Тот всегда чувствовал вину выжившего — хотя вины никакой не было.

— Петер не хотел бы, чтобы ты был несчастен, — тихо сказал он. — Он хотел бы, чтобы ты жил. Полной жизнью.

— Откуда ты знаешь, чего он хотел? — резко спросил Фридрих.

— Потому что я — его брат. Такой же, как ты. И я хочу, чтобы ты был счастлив.

Фридрих долго смотрел на Карла Чарльза. Потом его плечи чуть опустились.

— Может быть, однажды, — сказал он. — Но не сейчас.

— Хорошо. Я подожду.

Карл Чарльз повернулся и ушёл. Фридрих смотрел ему вслед и думал о том, что, несмотря на все их различия, он любит брата. Может быть, даже больше, чем готов признать.

---

Часть четвёртая: Расширение державы

1 сентября 1561 года. Полоцк. Королевская Рада. Торжественное заседание

За двадцать лет правления Петра II Священный Белорусский Рим вырос вчетверо. Теперь он простирался от Балтийского моря на севере до Киева на юге, от границ Московии на востоке до Варшавы на западе. Литва была полностью интегрирована, Ливония присоединена, несколько пограничных княжеств добровольно вошли в состав державы. Армия насчитывала восемьдесят тысяч человек. Флот — небольшой, но растущий — базировался в портах, построенных на Балтике.

Пётр сидел во главе стола Рады. Карта державы висела на стене, и он с гордостью смотрел на неё.

— Господа, — начал он. — Сегодня я хочу подвести итоги. Когда я взошёл на престол двадцать шесть лет назад, наше Королевство было маленьким. Мы контролировали Полоцк, Витебск, Могилёв и несколько окрестных земель. Наша армия насчитывала семнадцать тысяч. Наша казна была скромной. Сегодня мы — одна из сильнейших держав Европы.

Он обвёл Раду взглядом.

— Это не моя заслуга. Это заслуга всех нас. Канцлера Сапеги, который служил ещё моей матери. Гетмана Острожского, который выиграл десятки битв. Наместника Аверина, который удерживает Литву. И всех вас. И моей покойной жены, Королевы Анны. И моей матери, Королевы Елизаветы.

— Слава Королю! — провозгласил Сапега-младший (сын старого канцлера, умершего пять лет назад, теперь занимавший его пост).

— Слава!

— Но я хочу, чтобы вы помнили, — продолжал Пётр. — Величие державы измеряется не только территорией и армией. Оно измеряется законами. Справедливыми законами. Поэтому я представляю вам Свод Законов Священного Белорусского Рима.

Он сделал знак секретарю. Тот внёс тяжёлый том в кожаном переплёте.

— Шестьсот статей. Охватывающих всё: от порядка наследования престола до правил торговли зерном. От наказаний за измену до прав крестьян. От устройства армии до полномочий городских советов. Я работал над этим сводом пятнадцать лет. Лучшие юристы Европы консультировали меня. И сегодня я представляю его вам.

Зал загудел. Шестьсот статей — это был колоссальный труд. Ничего подобного не было ни в Литве, ни в Польше, ни в Московии.

— Этот свод вступит в силу с 1 января следующего года, — объявил Пётр. — Отныне все равны перед законом. Дворянин и крестьянин, офицер и купец, епископ и ремесленник. Закон един для всех. И я, Король, первый подчиняюсь ему.

— Это исторический момент, — сказал Сапега. — Ваше Величество, вы создали основу, на которой будет стоять наше государство столетиями.

— Я надеюсь на это. — Пётр встал. — А теперь — работа. У нас много дел.

---

15 декабря 1561 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Короля. Вечер

Пётр сидел у камина. Зима в тот год выдалась снежная, и он часто мёрз — годы давали о себе знать. Рядом с ним, в кресле, сидел Карл Василий Ульрих. Они только что закончили обсуждать бюджет на следующий год и теперь просто разговаривали — как отец с сыном, а не как Король с наследником.

— Ты знаешь, что я завещал трон тебе, — сказал Пётр.

— Знаю, отец.

— И ты знаешь почему. Ты — старший из моих детей от Анны. Ты — самый подготовленный. Ты умён, спокоен, рассудителен. Ты не ищешь войны, но готов к ней. Ты не жаждешь власти, но примешь её, когда придёт время.

— Я учился у тебя.

— Ты учился и у неё. У Анны. — Пётр помолчал. — Она гордилась бы тобой.

— Я надеюсь.

— Я не сомневаюсь. — Пётр взял сына за руку. — Когда меня не станет, ты станешь Королём Карлом Василием Ульрихом I. Имя длинное, но ты привыкнешь. — Он улыбнулся. — И ты будешь править так, как мы тебя учили. Честно. Справедливо. Твёрдо, когда нужно. Милосердно, когда возможно.

— Я постараюсь, отец. Обещаю.

— Хорошо. — Пётр откинулся в кресле. — А теперь расскажи мне о своих детях. Как там мой внук Пётр? Он всё ещё мечтает стать генералом?

Карл рассмеялся.

— Он мечтает стать Королём. Но генералом — тоже.

— Пусть мечтает. Мечты — это хорошо. Без мечты человек не живёт, а существует.

И они проговорили до глубокой ночи — отец и сын, два Короля, один нынешний, другой будущий.

---

Часть пятая: Годовщина и взгляд вперёд

10 июня 1562 года. Полоцк. Собор Святых Елизаветы и Павла. Утро

Ровно двадцать один год со дня смерти Анны. Пётр снова стоял у её саркофага. Он пришёл сюда один, до начала службы.

— Ещё один год прошёл, — сказал он. — Двадцать один. Ты ушла, а я всё ещё здесь. Мне уже пятьдесят три. Я чувствую возраст. Но я ещё силён.

Он положил руку на мрамор.

— Я сделал всё, что мог. Свод законов готов. Держава расширена. Дети выросли. Внуки растут. Карл готов стать Королём. Он хороший человек. Ты гордилась бы им. И Екатерина у него замечательная. И одиннадцать детей. Да, одиннадцать. Представляешь?

Он усмехнулся.

— А Фридрих... он всё ещё один. Но я надеюсь, что он найдёт себя. Карл Чарльз вдовствует, но у него есть дочь. Екатерина-младшая счастлива в браке. Всё хорошо, Анна. Всё хорошо.

Он помолчал.

— Я всё ещё скучаю по тебе. Но теперь это не боль. Это светлая грусть. Ты — часть меня. Навсегда.

Он поцеловал мрамор и вышел. Его ждали государственные дела.

---

Тот же день. 10 июня 1562 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Тронный зал. Приём

Вечером Пётр дал большой приём. Он хотел, чтобы этот день был не только днём памяти, но и днём жизни. Потому что Анна всегда говорила: «Жизнь продолжается».

Зал сиял огнями. Играла музыка. Собралась вся семья — огромная, разросшаяся за два десятилетия. Пётр сидел на троне. Рядом с ним, на соседнем троне, пустовало место. Место Королевы. Оно пустовало двадцать один год, и Пётр никогда не сажал на него другую женщину.

Он поднял кубок.

— За память Королевы Анны I! — провозгласил он.

— За память! — отозвались все.

— И за будущее! За наших детей и внуков! За Священный Белорусский Рим!

— За будущее!

Карл Василий Ульрих подошёл к отцу.

— Отец, — сказал он. — Я знаю, что ты никогда не хотел этого говорить. Но я скажу за тебя. Ты был великим Королём. И ты всегда будешь им. А когда моё время придёт, я постараюсь быть достойным тебя.

Пётр обнял сына.

— Ты уже достоин. Ты — моя кровь. Кровь Анны. Кровь Елизаветы. Ты — будущее.

И они стояли так, отец и сын, в сияющем зале, окружённые семьёй, друзьями, соратниками. А за окнами дворца, в соборе, мирно спали вечным сном те, кто построил это Королевство. Павел. Елизавета. Ярослав. Мария. Пётр I. Анна. Они спали, а их дело жило.

И будет жить.

Глава 18: Три короны.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7072-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1563-е, месяца декабря в восемнадцатый день, Король Пётр II Великий издал указ, коим повелевал сыну своему Карлу Василию Ульриху Петровичу отправиться в Польшу и занять престол Королевства Польского, оставленный прежним правителем. Ибо смута царила в землях польских, и магнаты грызлись меж собой, и нужен был им Король твёрдой руки. И стал Карл Василий Ульрих Королём Польским под именем Карла Василия Ульриха I. Супруга же его Екатерина Алексеевна была коронована как Королева Екатерина I и проявила нрав столь суровый и решительный, что прозвали её Екатериной Великой. Ибо когда города польские воспротивились её власти, она осадила один из них и стёрла его в назидание прочим. И устрашились мятежники, и открыли ворота. Так три короны — Белой Руси, Литвы и Польши — соединились под властью одного дома.

---

Часть первая: Указ Короля

18 декабря 1563 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Тронный зал. Полдень

Зима в тот год выдалась морозной. Снег укрыл Полоцк толстым белым одеялом, Двина замёрзла до дна, и по льду уже ездили сани. В каминах Елизаветопавловского дворца пылал огонь, но в тронном зале всё равно было зябко — слишком высоки были своды, слишком велики окна.

Пётр II Великий сидел на троне. Ему было пятьдесят четыре года. Годы брали своё: волосы почти совсем поседели, на лице прибавилось морщин, но спина оставалась прямой, а взгляд — острым, проницательным. Он был в тёмно-синем бархатном камзоле, расшитом серебряными нитями, с цепью канцлера на груди — хотя формально канцлером был Сапега-младший, Пётр часто сам председательствовал на заседаниях Рады.

Перед троном стояли: наследный принц Карл Василий Ульрих Петрович (тридцати лет), его супруга Екатерина Алексеевна (двадцати девяти лет), их старшие дети — Пётр Карлович (четырнадцати лет), Анна Карловна (тринадцати лет), Павел Карлович (двенадцати лет), Ярослав Карлович (одиннадцати лет) — и члены Рады. Все понимали: сейчас будет объявлено нечто важное.

— Сын мой, — начал Пётр, и его голос разнёсся под сводами. — Подойди.

Карл сделал шаг вперёд и опустился на одно колено перед отцом.

— Я слушаю, Ваше Величество.

— Ты знаешь, что происходит в Польше. Король Сигизмунд II Август умер без наследников. Династия Ягеллонов пресеклась. Сейм расколот, магнаты грызутся за власть, страна на грани гражданской войны. — Пётр сделал паузу. — И ты знаешь, что по праву крови ты имеешь претензии на польский престол.

— Знаю, отец. Моя бабушка по материнской линии была из рода Гедиминовичей, а через неё — в родстве с Ягеллонами.

— Верно. — Пётр взял со столика заранее подготовленный пергамент. — Я, Пётр II Великий, Король Священного Белорусского Рима и Великий Князь Литовский, объявляю: мой старший сын, Карл Василий Ульрих Петрович, отныне направляется в Польшу с миссией занять польский престол. Ему даётся для этого армия, золото и все полномочия. Он будет действовать от моего имени и от имени нашей державы.

По залу прокатился одобрительный гул.

— Когда он взойдёт на польский трон, — продолжал Пётр, — он станет Королём Польским под именем Карла Василия Ульриха I. Он будет править Польшей как независимый монарх, но связанный с нами узами крови и союза. После моей смерти он унаследует трон Белой Руси и Литвы. Тогда три короны — Белая Русь, Литва и Польша — объединятся под одним скипетром. Это будет величайшее государство Восточной Европы.

Карл поднял голову.

— Я принимаю эту миссию, отец. Я сделаю всё, что в моих силах.

— Я знаю. — Пётр встал и положил руку на плечо сына. — Ты готовился к этому всю жизнь. Ты учил языки, историю, право. Ты знаешь польский не хуже поляков. Ты знаешь их обычаи. Но главное — у тебя есть твёрдость. И у тебя есть жена.

Он перевёл взгляд на Екатерину Алексеевну.

— Екатерина Алексеевна, подойдите.

Она вышла вперёд и присела в реверансе.

— Ваше Величество.

— Я знаю вас много лет. Вы — достойная супруга моего сына. Вы родили ему одиннадцать детей. Вы умны, решительны и бесстрашны. Я прошу вас: поддержите Карла в Польше. Будьте ему не только женой, но и советницей. И если понадобится — воительницей.

Глаза Екатерины сверкнули.

— Обещаю, Ваше Величество. Я не подведу.

— Я знаю. — Пётр улыбнулся. — Готовьтесь к отъезду. После Рождества вы выступаете.

---

25 декабря 1563 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Рождественский пир

Рождество в тот год было одновременно радостным и грустным. Радостным — потому что семья собралась вместе. Грустным — потому что это был последний праздник перед долгой разлукой. Карл, Екатерина и их дети уезжали в Польшу, и никто не знал, когда они вернутся.

Пир был скромнее обычного — Пётр не хотел тратить казённые средства на излишества, когда предстояла военная кампания. Но столы всё равно ломились от яств. Дети бегали по залу, играли, смеялись. Взрослые разговаривали, поднимали кубки, строили планы.

Екатерина сидела рядом с мужем. Она была задумчива.

— О чём ты думаешь? — спросил Карл.

— О Польше. О том, что нас ждёт. Неизвестность. Враги. Сейм, который не захочет нас признать. Магнаты, которые будут интриговать.

— Ты боишься?

— Я? — она усмехнулась. — Нет. Я просто просчитываю. Ты знаешь, что я никогда не боялась.

— Знаю. Именно поэтому отец назвал тебя воительницей.

— Твой отец — мудрый человек. — Она взяла его за руку. — Мы справимся, Карл. Вместе мы справимся.

— Я знаю. С тобой — всегда.

Пётр поднял кубок.

— За моего сына Карла и его супругу Екатерину! — провозгласил он. — За их успех в Польше! За будущее объединение трёх корон!

— За три короны! — отозвались гости.

Все выпили. А потом, как было заведено в этой семье, начали петь старые белорусские песни — те, что пели ещё при Елизавете. И хотя за окнами была зима, в зале было тепло и светло.

---

28 декабря 1563 года. Полоцк. Двор перед Елизаветопавловским дворцом. Отъезд

Утро отъезда выдалось ясным и морозным. Солнце сверкало на снегу, слепило глаза. Во дворе дворца выстроился караван: десятки саней, запряжённых лошадьми, повозки с провиантом и оружием, карета для Екатерины и младших детей, верховые лошади для Карла и старших сыновей. Тысяча гвардейцев — эскорт, который Пётр выделил сыну, — уже ждала у городских ворот.

Карл стоял перед отцом. Он был в дорожном плаще, подбитом мехом, и высоких сапогах. На поясе — меч, подарок Сулеймана, который Пётр передал сыну.

— Я не прощаюсь, — сказал Пётр. — Ты уезжаешь, но ты возвращаешься. Когда-нибудь ты вернёшься сюда уже с тремя коронами.

— Я вернусь, отец. Обещаю.

— Я знаю. — Пётр обнял сына — крепко, по-мужски. — Береги себя. Береги жену и детей. И помни: ты — сын Анны. Ты — внук Елизаветы. В тебе течёт великая кровь.

— Я помню, отец.

Карл вскочил в седло. Екатерина с младшими детьми уже сидела в карете. Старшие мальчики — Пётр, Павел, Ярослав — были верхом, гордые и взволнованные. Девочки — Анна, Мария, Изабелла, Анастасия, маленькая Елизавета — устроились в карете с матерью. Самых младших — Михаила и Карла Владимира — несли на руках кормилицы.

— Выступаем! — скомандовал Карл.

Караван тронулся. Сани заскрипели по снегу. Ворота дворца распахнулись, и процессия выехала на улицы Полоцка. Горожане, несмотря на мороз, высыпали попрощаться. Они бросали в воздух шапки, кричали: «Счастливого пути!», «Возвращайтесь с победой!»

Пётр стоял на ступенях дворца и смотрел вслед удаляющемуся каравану. Рядом с ним стояли Фридрих Вильгельм и Карл Чарльз — его младшие сыновья от Анны.

— Он справится, — сказал Фридрих.

— Справится, — согласился Пётр. — У него есть она.

— Екатерина? — уточнил Карл Чарльз.

— Да. Она — сталь. Иногда мне кажется, что в неё вселился дух Анны. А может быть, и Елизаветы.

— Это хорошо или плохо?

— Это хорошо, — Пётр улыбнулся. — Мужчине нужна сильная женщина. Без сильной женщины мужчина — только половина себя.

---

Часть вторая: Путь на запад

15 января 1564 года. Где-то на дороге между Гродно и Варшавой. Привал. Вечер

Караван двигался на запад уже почти три недели. Путь был долгим и трудным: зимние дороги, метели, ночёвки в придорожных замках и монастырях. Но Карл не жаловался. Он знал, что впереди — гораздо более серьёзные испытания.

В тот вечер они остановились на ночлег в небольшом городе на границе Польши. Местный воевода, предупреждённый заранее, встретил их с почётом. Детей разместили в тёплых комнатах, солдат — в казармах. Карл и Екатерина сидели в отведённых им покоях у камина.

— Завтра мы пересекаем границу, — сказал Карл. — Дальше начнётся Польша.

— Ты волнуешься?

— Нет. Я готов. Но я думаю о том, что нас ждёт. Сейм. Магнаты. Шляхта. Они не примут нас с распростёртыми объятиями. Придётся бороться.

— Ты говоришь так, будто это плохо. — Екатерина улыбнулась. — Борьба — это то, что я умею лучше всего. — Она помолчала. — У меня для тебя новость.

— Какая?

— Я снова беременна.

Карл замер. Потом его лицо озарилось радостью.

— Правда?

— Правда. Лекарь подтвердил ещё в Полоцке, но я не хотела говорить до отъезда. Срок — около двух месяцев. Ребёнок родится летом.

— Это... это замечательно! — Он обнял её. — Двенадцатый ребёнок. Ты удивительная женщина.

— Я знаю, — она усмехнулась. — Но этот ребёнок родится уже в Польше. Он будет поляком по рождению. И это хорошо.

— Почему?

— Потому что поляки увидят: их Королева рожает наследника на их земле. Это укрепит нашу легитимность.

— Ты думаешь о политике даже в такой момент?

— Я всегда думаю о политике. Это моя работа. — Она взяла его за руку. — А теперь иди спать. Завтра трудный день.

---

1 февраля 1564 года. Варшава. Королевский замок. Тронный зал. Прибытие

Въезд в Варшаву был обставлен с максимальной торжественностью. Карл хотел, чтобы поляки увидели: к ним прибывает не проситель, а законный правитель. Гвардейцы в синих мундирах ехали стройными рядами. Карета Королевы сверкала позолотой. Дети — в нарядных одеждах. И сам Карл — верхом на белом коне, в парадном доспехе, украшенном гербами трёх держав: Белой Руси, Литвы и Польши.

На ступенях замка их встречали представители Сейма — группа магнатов в богатых кунтушах, с саблями на поясах. Их лица выражали смесь любопытства, настороженности и скрытой враждебности.

Главный из них — канцлер коронный, пан Ян Замойский, седой мужчина с длинными усами и пронзительным взглядом, — вышел вперёд.

— Ваше Величество, — произнёс он на польском, слегка склонив голову (поклона не было — магнаты не кланялись даже королям). — Сейм приветствует вас. Однако, прежде чем мы признаем вас Королём, вы должны принять наши условия.

Карл спокойно посмотрел на него.

— Я слушаю.

— Первое: вы обязуетесь соблюдать все привилегии шляхты, дарованные прежними королями. Второе: вы не будете вводить новых налогов без согласия Сейма. Третье: вы не будете назначать на государственные должности иноземцев без согласия Сейма. Четвёртое: вы обязуетесь защищать границы Речи Посполитой. И пятое: вы не будете объединять Польшу с другими державами без согласия Сейма.

Карл выслушал, не перебивая. Потом ответил:

— Первое — принимаю. Второе — принимаю, но в случае войны Сейм должен оперативно утверждать военные налоги. Третье — принимаю, но с оговоркой: я имею право назначить наместников в приграничные области из числа проверенных людей. Четвёртое — принимаю, это мой долг. Пятое — не принимаю.

Замойский прищурился.

— Что именно вы не принимаете?

— Я не откажусь от права объединить короны. Я — наследник трона Белой Руси и Литвы. После смерти моего отца я унаследую эти державы по праву крови. Я не могу и не буду отказываться от своего наследства. Но я обещаю, что Польша останется равноправной частью этого объединения. Не колонией. Не провинцией. Равным партнёром.

Магнаты зашептались. Замойский долго молчал. Потом кивнул.

— Это справедливо. Сейм обсудит ваши условия.

— Обсуждайте. Но помните: я здесь не для того, чтобы просить. Я здесь для того, чтобы править.

И он прошёл в замок, оставив магнатов в замешательстве.

---

5 февраля 1564 года. Варшава. Кафедральный собор Святого Яна. Коронация

После нескольких дней переговоров Сейм утвердил Карла Василия Ульриха Королём Польским. Присяга была принесена. Условия — приняты с оговорками, которые устроили обе стороны.

Коронация прошла в кафедральном соборе Варшавы. Примас Польши, архиепископ гнезненский Якуб Уханьский, возложил корону на голову Карла. Рядом с ним стояла Екатерина — она принимала корону как Королева.

— Венчается на Королевство Польское Карл Василий Ульрих, — провозгласил примас. — Да будет он Королём Карлом Василием Ульрихом I, правителем Польши, защитником веры и народа.

— Аминь.

Затем короновали Екатерину.

— Венчается на Королевство Польское Екатерина Алексеевна, супруга Короля. Да будет она Королевой Екатериной I.

— Аминь.

После коронации Карл обратился к собравшимся. Он говорил по-польски — чисто, без акцента, чем вызвал одобрительный гул.

— Я, Карл Василий Ульрих I, Король Польский, клянусь править по законам этой земли. Клянусь уважать права шляхты и защищать границы. Клянусь быть справедливым к католикам, православным и протестантам — ибо все они мои подданные. И клянусь, что Польша под моей рукой будет великой и сильной.

— Да здравствует Король! — закричали собравшиеся.

Но не все. Несколько магнатов в задних рядах стояли молча, с каменными лицами. Они не собирались подчиняться чужаку.

---

Часть третья: Бунт и возмездие

1 марта 1564 года. Варшава. Королевский замок. Тронный зал. Доклад

Прошёл почти месяц после коронации. Карл занимался организацией двора, принимал послов, разбирал бумаги. Екатерина, несмотря на беременность, активно помогала ему. Но с каждым днём становилось яснее: не все в Польше признали нового Короля.

В то утро в тронный зал явился гонец — запыхавшийся, в пыльном плаще.

— Ваше Величество! — крикнул он. — Мятеж! Города Познань, Краков, Люблин и Гнезно отказываются присягать вам! Они объявили, что не признают чужеземца на троне!

Карл нахмурился.

— Кто возглавляет мятеж?

— Пан Ежи Радзивилл, воевода краковский! Он заявляет, что имеет больше прав на корону, чем вы!

— Радзивилл? — Карл переглянулся с Екатериной. — Этот род всегда был нашим союзником. Что случилось?

— Радзивилл заявляет, что он — потомок Ягеллонов по женской линии и что его права выше ваших, Ваше Величество.

Екатерина встала с трона. Её глаза сверкали.

— Сколько у него войск?

— По нашим данным, около пяти тысяч. И ещё гарнизоны городов, которые его поддержали. Всего — до десяти тысяч.

— А у нас?

— Две тысячи гвардейцев, Ваше Величество. И ещё польские отряды, которые остались верны. Около трёх тысяч. Всего пять.

— Пять против десяти, — Екатерина задумалась. — Достаточно.

— Достаточно? — гонец удивлённо посмотрел на неё.

— Я сказала — достаточно. — Она повернулась к мужу. — Карл, я возьму это на себя.

— Ты? В твоём положении?

— Я в положении, а не в инвалидности. — Она улыбнулась холодно. — У тебя много дел в Варшаве. А я разберусь с мятежниками. Дай мне три тысячи воинов. Я возьму Познань. Остальные сдадутся сами.

Карл колебался.

— Это опасно.

— Я знаю. Но я — Королева Екатерина I. И я не позволю кучке мятежных магнатов оскорблять нашу корону. Доверься мне.

Он долго смотрел на неё. Потом кивнул.

— Хорошо. Но береги себя. И нашего будущего ребёнка.

— Обещаю. — Она поцеловала его и вышла из зала.

---

15 марта 1564 года. Под стенами Познани. Лагерь Екатерины. Вечер

Армия Екатерины — три тысячи гвардейцев и две тысячи польских роялистов — подошла к Познани через две недели. Город был хорошо укреплён: каменные стены, башни, ров. Гарнизон — около двух тысяч человек, включая городское ополчение. На стенах развевались флаги Радзивилла.

Екатерина, несмотря на беременность (уже пятый месяц), была в военном лагере. Она носила облегчённый доспех, поверх которого был накинут плащ с королевским гербом. Рядом с ней стояли командиры.

— Ваше Величество, — докладывал полковник. — Стены крепкие. Осада может занять недели. У нас нет осадных орудий.

— Они и не понадобятся, — ответила Екатерина. — Пошлите парламентёра. Пусть передадут: если город не откроет ворота до завтрашнего утра, я сотру его с лица земли. Я не буду брать Познань — я уничтожу её. И пусть не надеются на пощаду.

— Ваше Величество, это... это жестоко.

— Это война. — Она посмотрела на полковника холодно. — Передайте мои слова дословно.

Парламентёр ушёл. Ответ пришёл через час. Радзивилл передал: «Королева может попытаться».

Екатерина прочитала ответ и улыбнулась — той самой улыбкой, которую придворные в Полоцке называли «улыбкой Елизаветы».

— Хорошо. Они сделали свой выбор. — Она повернулась к командирам. — Готовьте штурм. На рассвете.

---

16 марта 1564 года. Познань. Штурм

На рассвете начался ад.

У Екатерины не было осадных орудий — но у неё была артиллерия, которую Пётр прислал вдогонку, и несколько сотен пищальников. Она приказала сосредоточить огонь на одних воротах — северных. Три часа непрерывной канонады. Потом — штурм.

Гвардейцы, ветераны литовских кампаний, пошли на приступ. Лестницы, тараны, крючья. Поляки на стенах сопротивлялись отчаянно — лили смолу, бросали камни, стреляли из луков. Но гвардейцы были профессионалами. Через час они были на стене. Ещё через час ворота рухнули.

И тогда началось то, что потом назовут «Познанской резнёй».

Екатерина отдала приказ не брать пленных из числа мятежников. Гарнизон был вырезан почти полностью. Город, пытавшийся сопротивляться, был отдан на разграбление на три дня. Радзивилл пытался бежать через подземный ход, но был схвачен.

Его привели к Екатерине, которая въехала в город на белом коне, среди дымящихся руин.

— Ваше Величество, — он упал на колени. — Пощадите!

— Ты называл меня чужеземкой, — холодно сказала она. — Ты говорил, что я не имею права на эту корону. Ты поднял мятеж. Ты виновен в государственной измене. Приговор — смерть.

— Нет! Умоляю!

— Казнить. Быстро. При всех.

Радзивилла казнили на центральной площади. Его голову выставили на пике. А над воротами Познани подняли флаг с гербом Карла и Екатерины.

Весть о падении Познани и казни Радзивилла разнеслась по Польше мгновенно.

---

20 марта 1564 года. Польша. Краков, Люблин, Гнезно. Капитуляция

Эффект был именно таким, как рассчитывала Екатерина. Узнав о судьбе Познани, остальные мятежные города прислали делегации с изъявлениями покорности.

Первым — Краков. Бургомистр, бледный как смерть, явился в лагерь Екатерины с ключами от города.

— Ваше Величество! Краков склоняется перед вами! Пощадите город!

— Краков будет жить, — ответила Екатерина. — Но вы заплатите контрибуцию. Два миллиона злотых. И пришлёте заложников — детей знатнейших семей. В знак верности.

— Будет исполнено!

Через день — Люблин. Через два — Гнезно. Все они открывали ворота без боя. Никто не хотел повторить судьбу Познани.

К концу марта вся Польша признала власть Карла и Екатерины.

---

5 апреля 1564 года. Варшава. Королевский замок. Тронный зал. Возвращение

Екатерина вернулась в Варшаву триумфатором. Её встречали как героиню. Улицы были заполнены народом, кричавшим: «Да здравствует Королева Екатерина! Да здравствует Екатерина Великая!»

Это прозвище — «Великая» — родилось само собой. Солдаты, воевавшие под её командованием, рассказывали о её бесстрашии. Горожане шептались о том, как она одним штурмом сломила непокорную Познань. И хотя сама Екатерина не придавала значения прозвищам, оно прилипло к ней навсегда.

Карл встретил её на ступенях замка.

— Ты сделала это, — сказал он, обнимая её. — Ты сделала то, что я не смог бы.

— Ты мог бы, — ответила она. — Но тебе не пришлось. Потому что у тебя есть я. — Она улыбнулась. — Мы — команда.

— Да. Команда.

И они вошли в замок вместе — Король и Королева, два правителя, две силы, соединённые в одну.

---

Часть четвёртая: Новости из дома

10 июня 1564 года. Варшава. Королевский замок. Покои Екатерины. Утро

Прошло два месяца. Польша постепенно успокаивалась. Екатерина была на восьмом месяце беременности и уже не покидала замка. Карл управлял страной, опираясь на лояльных магнатов и своих гвардейцев.

В то утро прибыл гонец из Полоцка. Он привёз письмо от Петра.

Карл прочитал его и пришёл к Екатерине.

— Отец пишет, что гордится нами. Он слышал о Познани. О твоей победе. Он называет тебя «достойной наследницей Елизаветы и Анны».

— Это высшая похвала, — сказала Екатерина.

— Да. И ещё он пишет, что в Полоцке всё спокойно. Фридрих командует гвардией. Карл Чарльз занимается дипломатией. Наследство ждёт нас.

— Ты скучаешь по дому?

— Иногда. Но мой дом теперь здесь. С тобой. С детьми. И с будущим ребёнком. — Он положил руку на её живот. — Как мы его назовём?

— Если мальчик — Сигизмунд, в честь польских королей. Если девочка — Ядвига. Пусть у неё будет польское имя. Это укрепит связь с этой землёй.

— Хорошо. Сигизмунд или Ядвига. Пусть будет так.

---

13 сентября 1564 года. Варшава. Королевский замок. Покои Екатерины. Ночь

Роды начались поздним вечером. Екатерина, уже опытная мать, встретила их спокойно. Повитухи суетились, лекарь был наготове.

К полуночи на свет появилась девочка — крепкая, здоровая, с тёмными волосиками и громким голосом.

— Девочка, — объявила повитуха.

— Ядвига, — прошептала Екатерина. — Принцесса Ядвига Карловна.

Карл вошёл в комнату, как только ему позволили. Он взял дочь на руки и долго смотрел на неё.

— Ядвига, — сказал он. — Здравствуй, моя маленькая польская принцесса.

— Она родилась в Варшаве, — сказала Екатерина. — Она — настоящая полька.

— Да. И когда-нибудь она, возможно, станет Королевой. — Карл поцеловал жену. — Спасибо. За всё.

— Не за что. — Она улыбнулась устало. — Это моя работа.

---

Эпилог главы

Весть о рождении принцессы Ядвиги облетела Польшу и достигла Полоцка. Пётр II, получив известие, поднял кубок на семейном обеде.

— За мою внучку Ядвигу! — провозгласил он. — За польскую ветвь нашего дома! И за Екатерину Великую, которая сделала это возможным!

— За Екатерину Великую! — отозвались все.

А в Варшаве Карл и Екатерина смотрели на спящую дочь и думали о будущем. О трёх коронах, которые однажды объединятся. О державе, которая простерётся от Балтики до Чёрного моря. О доме, основанном Елизаветой, укреплённом Петром и продолженном ими.

Так продолжалась история Великого Священного Белорусского Рима.

Глава 19: Великая битва и великое имя.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7074-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1565-е, в месяце ноябре, когда первый снег уже укрыл землю Белую, а Двина готовилась замёрзнуть, пришла к Королю Петру II Великому весть о приближении вражеского войска. Но благодаря разведчикам верным планы врагов были раскрыты загодя. И укрепили Полоцк так, что стены его стали неприступны, а на башнях выставили пушки многие. И когда враг подступил к городу и начал штурм, ворота распахнулись, и вышли из них девяносто восемь тысяч воинов Священного Белорусского Рима. И вышли с ними сам Король Пётр II Великий и сыновья его. И была битва великая, и полегли враги все до единого, и лишь семеро бежали, но и тех настигли. И говорил народ: «Вот лучший правитель за всю историю нашу». Ибо оставлял он после себя государство сильнейшее, расширенное вчетверо за тридцать одно лето правления. И делал он это ради сына своего Карла, дабы правил тот в державе непобедимой. А в Польше Королева Екатерина Великая снова понесла во чреве, и ждали рождения нового принца или принцессы с именем османским — в честь великого союзника.

---

Часть первая: Раскрытый заговор

11 ноября 1565 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Кабинет Короля. Вечер

Осень в том году выдалась тревожной. Уже несколько месяцев разведка доносила о странных передвижениях на западных границах — какие-то вооружённые отряды стягивались к рубежам, но под чьими знамёнами и с какой целью, пока оставалось неясным. Пётр II, наученный долгим опытом, не отмахивался от этих донесений. Он приказал усилить наблюдение, отправить лазутчиков за границу и готовить крепости к возможной осаде.

В тот ноябрьский вечер он сидел в своём кабинете, разбирая бумаги. Ему было пятьдесят шесть. Годы не сломили его, но сделали тяжелее: он стал грузнее, медлительнее в движениях, хотя ум оставался острым, как дамасский клинок. Рядом с ним, на столе, стоял портрет Анны — миниатюра в золотой рамке, с которой он никогда не расставался.

Дверь распахнулась без стука — такое позволялось только начальнику разведки, полковнику Адаму Кмитичу, суровому мужчине с лицом, изрытым шрамами. Он был явно взволнован.

— Ваше Величество! Срочные вести!

— Говори, — Пётр отложил перо.

— Наши лазутчики в Ливонии перехватили переписку. Против нас собирается коалиция. — Кмитич положил на стол расшифрованное донесение. — Герцогство Прусское, несколько ливонских баронов и, возможно, часть шведской знати, недовольной нашим присутствием на Балтике. Они планируют нанести удар по Полоцку.

— Когда?

— По нашим данным, через три-четыре недели. Точная дата пока неизвестна.

— Численность?

— Около двенадцати тысяч. В основном — наёмники: немецкие ландскнехты, шведские пехотинцы, ливонская конница.

Пётр усмехнулся.

— Двенадцать тысяч? На Полоцк? Они сошли с ума.

— Они рассчитывают на внезапность, Ваше Величество. Думают, что мы не ждём нападения зимой.

— Зимой? — Пётр встал и подошёл к карте. — Зимой Двина замёрзнет, и они смогут подойти с севера, где стены слабее. Это разумно. Но они не знают, что мы их ждём.

— Мы можем подготовить засаду на подступах, — предложил Кмитич.

— Нет. — Пётр покачал головой. — Я хочу, чтобы они подошли к самому городу. Чтобы увидели его стены. Чтобы поверили в свою победу. А потом... — он сделал паузу, — потом я покажу им, что такое настоящая сила.

— Что вы задумали, Ваше Величество?

— Мы укрепим город. Стянем войска. Но не будем показывать всю мощь. Пусть они начнут штурм. А когда они бросят все силы на стены, мы откроем ворота и выйдем им навстречу. Все девяносто восемь тысяч.

Кмитич побледнел.

— Девяносто восемь тысяч? Но у нас сейчас в Полоцке только гарнизон — двадцать тысяч.

— Я знаю. — Пётр улыбнулся. — Поэтому ты сейчас отправишь гонцов. Во все концы. Пусть стягивают войска. У нас есть месяц. Через месяц я хочу видеть под Полоцком самую большую армию, которую когда-либо собирала Белая Русь.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

— И ещё. — Пётр посмотрел на портрет Анны. — Пошли весть в Варшаву. Карлу и Екатерине. Пусть знают, что здесь происходит. Но пусть не беспокоятся. Я справлюсь.

---

Часть вторая: Подготовка

20 ноября 1565 года — 10 декабря 1565 года. Полоцк и окрестности. Стягивание войск

За месяц, прошедший после раскрытия заговора, Полоцк превратился в огромный военный лагерь. Со всей державы стягивались войска. Из Витебска — пехотные полки. Из Могилёва — кавалерия. Из Литвы — гвардейские отряды. Из Ливонии — гарнизоны приграничных крепостей. Даже из Польши, несмотря на то что Карл был занят укреплением своей власти, прибыл корпус из пяти тысяч польских гусар — тяжёлой кавалерии, лучшей в Европе.

Стены Полоцка укрепляли день и ночь. Земляные валы, дополнительные бастионы, волчьи ямы, замаскированные ловушки. Пушки устанавливали на всех башнях — от старых бронзовых орудий до новейших кулеврин, отлитых на полоцком пушечном дворе. Запасы пороха, ядер, провианта свозили в подземные склады под Софийским собором.

И параллельно — невидимая для посторонних глаз — шла концентрация армии. Войска прибывали ночами, без факелов, в полной тишине. Их размещали в специально вырытых землянках за городскими стенами, маскировали в лесах. Девяносто восемь тысяч воинов — число, невиданное в истории ВСБР, — были готовы к бою.

Пётр лично инспектировал подготовку. Он ходил по стенам, разговаривал с солдатами, проверял орудия. Он знал: эта битва может стать последней в его жизни. И он хотел, чтобы она стала величайшей.

15 декабря 1565 года. Полоцк. Военный совет. Вечер

В шатре, разбитом прямо на центральной площади (Елизаветопавловский дворец был переполнен офицерами), собрались все командующие. Фридрих Вильгельм Петрович — командующий Коронной гвардией, суровый и молчаливый. Карл Чарльз Петрович — командующий резервом. Гетман Острожский-младший — начальник генерального штаба. Полковник Кмитич — глава разведки. И многие другие.

— Господа, — начал Пётр, склонившись над картой. — Разведка докладывает: враг перешёл границу. Двенадцать тысяч. Они движутся к Полоцку с запада, по старой виленской дороге. Будут здесь через два дня.

— Мы готовы, — сказал Фридрих Вильгельм.

— Готовы, — подтвердил Острожский. — Девяносто восемь тысяч ждут приказа.

— Тогда слушайте план. — Пётр провёл рукой по карте. — Мы не будем атаковать их на марше. Пусть подойдут. Пусть начнут штурм. Пусть думают, что у нас всего несколько тысяч защитников на стенах. Когда они бросят все силы на приступ — тогда мы ударим. Ворота откроются, и вся наша армия выйдет в поле. Конница — во фланги. Пехота — в лоб. Артиллерия — по тылам. Мы окружим их и уничтожим.

— А если они побегут? — спросил Карл Чарльз.

— Пусть бегут. На то есть лёгкая кавалерия. Она догонит. Пощады не будет. Они пришли с войной — они получат войну.

— Кто возглавит атаку? — спросил Фридрих.

— Я, — сказал Пётр.

Все зашумели. Король — лично в атаке? Это было рискованно.

— Ваше Величество, — осторожно начал Острожский, — вам пятьдесят шесть лет. Это опасно.

— Я знаю, сколько мне лет. — Пётр обвёл всех взглядом. — Я строил эту державу тридцать один год. Я водил армии в бой. Я терял жену и детей. И если это моя последняя битва — я хочу встретить её лично. Не прячась за спинами солдат. А лицом к лицу с врагом.

Он помолчал.

— К тому же, я выйду не один. Со мной будут мои сыновья. — Он посмотрел на Фридриха и Карла Чарльза. — Вы готовы?

— Готовы, отец, — твёрдо сказал Фридрих.

— Всегда готовы, — поддержал Карл Чарльз.

— Тогда решено. Послезавтра — битва.

---

Часть третья: Битва у ворот Полоцка

17 декабря 1565 года. Полоцк. Городские стены. Раннее утро

Утро битвы выдалось серым и холодным. Низкие тучи висели над городом, ветер гнал по замёрзшей земле колючую позёмку. На стенах Полоцка стояли солдаты — но их было намеренно мало. Всего несколько тысяч, чтобы создать видимость обычного гарнизона. Остальные девяносто восемь тысяч ждали в укрытиях: в землянках за стеной, в подземных ходах, в лесах вокруг города. Они ждали сигнала.

Пётр стоял на главной башне — той самой, где когда-то, почти шестьдесят лет назад, Елизавета держала арбалет во время первой осады. Он был в полном доспехе — посеребрённая кираса с гравированным гербом ВСБР, шлем с плюмажем из конского волоса, на поясе — меч. Рядом с ним стояли Фридрих Вильгельм и Карл Чарльз, оба в доспехах, с обнажёнными мечами. Чуть поодаль — офицеры штаба, связисты с сигнальными флагами, наблюдатели с подзорными трубами.

Враг появился на горизонте в седьмом часу утра. Сначала — размытая тёмная полоса на фоне снежного поля. Потом — отдельные фигуры: всадники, пехотинцы, обозы. Потом — стройные колонны, разворачивающиеся в боевые порядки. Двенадцать тысяч человек — внушительная сила по меркам небольшого герцогства, но на фоне того, что их ждало, — капля в море.

— Идут, — тихо сказал Карл Чарльз.

— Пусть идут, — ответил Пётр.

Враг начал штурм в девятом часу. Сначала — артиллерийский обстрел. Ядра полетели в стены, выбивая каменную крошку. Потом — пехота с лестницами и таранами. Солдаты на стенах отстреливались, создавая видимость ожесточённого сопротивления. Несколько раз враг почти достигал гребня стены — и откатывался.

— Пора? — спросил Фридрих, сжимая меч.

— Ещё нет, — ответил Пётр. — Пусть втянутся. Пусть поверят, что побеждают.

Прошёл час. Враг бросил в бой все резервы. Теперь все двенадцать тысяч были у стен — они карабкались по лестницам, били таранами в ворота, кричали, стреляли. Они были уверены, что ещё немного — и город падёт.

И тогда Пётр поднял руку.

— Сигнал, — сказал он.

Над башней взвился флаг — золотой крест Евфросинии на синем поле. И тотчас же со всех сторон раздался грохот.

---

Тот же день. Полоцк. Ворота. Полдень

Ворота Полоцка — все четверо: северные, южные, восточные и западные — распахнулись одновременно. Из них хлынула армия. Не та маленькая горстка защитников, которую ожидал увидеть враг, а бесконечный поток солдат. Пехота в синих мундирах шла стройными колоннами, сверкая штыками. Кавалерия — тяжёлая и лёгкая — вылетала галопом, заходя во фланги. Артиллерия, молчавшая до поры, ударила с тыла, отрезая врагу путь к отступлению.

Девяносто восемь тысяч против двенадцати. Это была не битва. Это была гроза.

Враг попытался перестроиться, но было поздно. Его ряды смешались. Наёмники, поняв, что попали в ловушку, начали отступать — но отступать было некуда. Со всех сторон были солдаты в синих мундирах.

В центре этой лавины шёл Пётр. Он был верхом на белом коне — том самом, которого подарил ему Сулейман много лет назад. Меч в его руке сверкал, как молния. Рядом с ним, плечом к плечу, сражались Фридрих Вильгельм и Карл Чарльз. Отец и сыновья. Три Глебовича — потомки Елизаветы и Анны. Никто не мог устоять перед ними.

Пётр, несмотря на возраст, дрался как молодой. Он разил направо и налево, и его меч пил вражескую кровь. Фридрих, холодный и расчётливый, командовал гвардейцами, направляя их в самые опасные места. Карл Чарльз, мягкий в обычной жизни, в бою превращался в яростного воина — он крушил врагов с какой-то отчаянной, почти безумной храбростью.

Битва длилась три часа. К полудню всё было кончено.

Двенадцать тысяч врагов полегли на поле перед Полоцком. Лишь семеро сумели вырваться из окружения и бежать — но лёгкая кавалерия настигла их в лесу и изрубила. Ни один не ушёл.

Потери ВСБР составили около тысячи человек — ничтожная цифра по сравнению с победой.

---

Тот же день. Полоцк. Поле боя. После битвы

Пётр стоял на залитом кровью поле. Вокруг него лежали тела врагов. Дым от пушек всё ещё стлался над землёй. Солдаты собирали раненых, добивали умирающих врагов, считали трофеи.

К нему подошли Фридрих и Карл Чарльз. Оба были в крови — чужой и своей. У Фридриха была рассечена бровь, у Карла Чарльза — рана на плече, но оба держались на ногах.

— Отец, — сказал Фридрих. — Победа.

— Победа, — повторил Пётр. — Полная.

— Тысяча наших, — доложил Карл Чарльз. — Двенадцать тысяч врагов. Ни одного пленного.

— Так и должно быть, — сказал Пётр. — Они пришли с мечом — от меча и погибли.

Он посмотрел на городские стены, на флаг, развевающийся над башней, на Двину, мирно текущую за городом.

— Я делал это ради вас, — тихо сказал он. — Ради тебя, Фридрих. Ради тебя, Карл. Ради Карла в Варшаве. Ради внуков. Ради будущего.

— Мы знаем, отец, — сказал Фридрих.

— Я хочу, чтобы, когда меня не станет, вы помнили: сила — не в мечах. Сила — в единстве. Пока мы вместе — мы непобедимы.

— Мы будем вместе, — пообещал Карл Чарльз.

---

Часть четвёртая: Слава Короля

20 декабря 1565 года. Полоцк. Софийский собор. Благодарственный молебен

Весть о победе разнеслась по Королевству мгновенно. Люди высыпали на улицы, кричали, плакали от радости, обнимали солдат. В Софийском соборе отслужили благодарственный молебен.

Пётр стоял у алтаря. Он был без доспехов — в простом синем камзоле. Рядом с ним — сыновья, офицеры, члены Рады.

Архиепископ Гермоген провозгласил:

— Господь даровал нам победу! Ибо Король наш Пётр II Великий — лучший правитель, какого видел Священный Белорусский Рим! Он хранит нас, он защищает нас, он ведёт нас к величию! Слава Королю!

— Слава! Слава! Слава! — гремел собор.

Пётр вышел на амвон. Он поднял руку, и толпа затихла.

— Не мне слава, — сказал он. — Слава Богу. Слава воинам, которые проливали кровь. Слава моим предкам — Елизавете, Павлу, Ярославу, Анне. Я — лишь продолжатель их дела. — Он помолчал. — Я правил тридцать один год. Я увеличил нашу державу вчетверо. Я создал законы, построил города, воспитал армию. Но я делал это не ради себя. Я делал это ради моего сына Карла, который однажды унаследует три короны. Ради моих внуков, которые будут править после него. Ради всех вас — моих подданных, моих детей.

— Ты — отец народа! — крикнул кто-то из толпы.

— Я — слуга народа, — ответил Пётр. — И я останусь им до последнего вздоха.

Толпа взревела.

---

Часть пятая: Вести из Варшавы

10 января 1566 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Кабинет Петра. День

Прошло три недели после битвы. Жизнь возвращалась в нормальное русло. Войска разошлись по гарнизонам, раненые залечивали раны, убитых хоронили. Враг был уничтожен, угроза миновала.

Пётр сидел в кабинете, когда ему принесли письмо из Варшавы. Он сломал печать и прочитал:

*«Дорогой отец!

Пишу тебе с радостной вестью. Екатерина снова беременна. Лекарь подтвердил — это будет наш тринадцатый ребёнок. Срок — около трёх месяцев. Роды ожидаются в конце июля или начале августа.

Екатерина чувствует себя хорошо, хотя, как всегда, много работает. Она шлёт тебе поклон и говорит, что если бы не твоя школа, она никогда не смогла бы усмирить Польшу.

Мы слышали о великой битве под Полоцком. Поздравляю тебя, отец! Ты показал всем, что ВСБР непобедим. Я горжусь тобой.

Обнимаю тебя. Твой сын, Карл Василий Ульрих I, Король Польский.

P.S. Екатерина просит тебя, как деда, выбрать имя для будущего ребёнка. Если девочка — она предлагает что-то османское, в честь нашего союза с Сулейманом. Если мальчик — тоже. Ждём твоего решения».*

Пётр отложил письмо и улыбнулся. Тринадцатый ребёнок. Его сын и невестка были поистине благословенны.

Он вызвал секретаря и продиктовал ответ.

---

20 января 1566 года. Варшава. Королевский замок. Покои Екатерины. Получение ответа

Карл и Екатерина сидели в своих покоях, когда принесли ответное письмо от Петра. Карл вскрыл его и прочитал вслух:

*«Дорогие Карл и Екатерина!

Поздравляю вас с будущим ребёнком! Это великая радость. Я долго думал над именами. Поскольку Сулейман Кануни был нашим верным союзником и другом, а союз с Османской империей остаётся одним из столпов нашей внешней политики, я предлагаю дать ребёнку османское имя.

Если родится девочка — пусть будет Принцесса Михримах Шах-Убан Карловна. Михримах — в честь дочери Сулеймана, Михримах-султан, одной из самых влиятельных женщин Османской империи. Шах-Убан — в честь матери Сулеймана, валиде-султан, которую до замужества звали Хюррем. Это будет символом нашего уважения к Османскому дому.

Если родится мальчик — пусть будет Принц Сулейман Мехмед Бурханеддин Карлович. Сулейман — в честь великого султана. Мехмед — в честь его отца, Селима I, чьё прозвище было Явуз (Грозный). Бурханеддин — старинное османское имя, означающее «доказательство веры». Пусть он вырастет достойным этого великого имени.

Обнимаю вас всех. Ваш отец и дед, Пётр II Великий, Король ВСБР и Великий Князь Литовский».*

Екатерина выслушала и рассмеялась.

— Михримах Шах-Убан? Сулейман Мехмед Бурханеддин? Твой отец превзошёл самого себя!

— Длинные имена — наша семейная традиция, — улыбнулся Карл. — Меня самого зовут Карл Василий Ульрих.

— Но эти — самые длинные из всех! Бедный ребёнок будет учиться писать своё имя до десяти лет!

— Зато его никогда не перепутают ни с кем другим. — Карл обнял жену. — Ты согласна?

— Согласна. — Она положила руку на живот. — Михримах или Сулейман. Пусть решает Бог.

---

Часть шестая: Ожидание

1 марта 1566 года. Варшава. Королевский замок. Покои Екатерины. День

Зима прошла спокойно. Екатерина, уже опытная мать, легко переносила тринадцатую беременность. Она продолжала заниматься государственными делами, хотя Карл настаивал, чтобы она больше отдыхала. Но Екатерина была не из тех, кто сидит без дела.

— Если я буду просто лежать, я сойду с ума, — говорила она. — Дай мне работу.

И Карл давал. Она просматривала отчёты, принимала послов, подписывала указы. Её авторитет в Польше после Познани был непререкаем. Магнаты, которые год назад плели интриги, теперь ходили по струнке.

— Ты знаешь, что тебя называют Екатериной Великой? — спросил однажды Карл.

— Знаю. Это прозвище дали мне солдаты. Я не просила его.

— Но ты его заслужила.

— Возможно. — Она пожала плечами. — Но величие — не в прозвищах. Величие — в делах. Мы должны оставить после себя сильную Польшу. Такую же сильную, как Белая Русь твоего отца.

— Так и будет, — пообещал Карл.

---

1 мая 1566 года. Варшава. Королевский замок. Сад. Прогулка

Весна в Варшаве была прекрасна. Сад Королевского замка утопал в цветах — яблони, вишни, сирень. Екатерина гуляла по дорожкам, опираясь на руку мужа. Её беременность была уже заметна — восьмой месяц, — но она всё ещё была активна.

— Ты знаешь, кто будет на этот раз? — спросил Карл.

— Нет. Лекарь говорит, что сердцебиение похоже на девочку. Но он не уверен.

— Михримах Шах-Убан, — произнёс Карл, пробуя имя на вкус. — Красиво. Но сложно.

— Мы будем звать её просто Мира, — улыбнулась Екатерина. — Или Убан — это тоже красиво.

— А если мальчик — Сулейман? Или Мехмед?

— Посмотрим. — Она остановилась и посмотрела на цветущую яблоню. — Знаешь, я думаю о твоём отце. Ему уже пятьдесят семь. Он правит тридцать один год. Он пережил столько всего... и до сих пор силён.

— Да. Он — величайший правитель в истории ВСБР. Народ так и говорит.

— И он делает всё это ради тебя. Ради нас. Чтобы мы унаследовали сильнейшее государство.

— Я знаю. — Карл вздохнул. — Иногда я боюсь, что не смогу быть таким же великим, как он.

— Сможешь, — Екатерина взяла его за руку. — У тебя есть я. А у меня — ты. Вместе мы справимся.

---

19 августа 1566 года. Варшава. Королевский замок. Покои Екатерины. Ночь

Роды начались вечером. Екатерина, как всегда, была спокойна. Повитухи суетились, лекарь был наготове. Карл ждал в соседней комнате — он не мог находиться в покоях, слишком волновался.

Около полуночи на свет появился ребёнок.

— Кто? — спросила Екатерина, тяжело дыша.

— Девочка, Ваше Величество! — объявила повитуха. — Крепкая, здоровая девочка!

— Михримах Шах-Убан, — прошептала Екатерина. — Принцесса Михримах Шах-Убан Карловна.

Карл ворвался в комнату, как только ему позволили. Он взял дочь на руки и долго смотрел на неё. Крошечное личико, тёмные волосики, громкий крик.

— Михримах, — сказал он. — Мира. Здравствуй, моя маленькая.

— Она прекрасна, — сказала Екатерина.

— Как и её мать. — Он поцеловал жену. — Ты снова сделала это. Тринадцатый ребёнок. Ты невероятна.

— Я знаю, — улыбнулась она.

---

Эпилог главы

Весть о рождении принцессы Михримах Шах-Убан Карловны достигла Полоцка через неделю. Пётр, получив известие, поднял кубок на семейном обеде.

— За мою внучку Михримах! — провозгласил он. — За османско-белорусскую принцессу! За союз, который длится уже четверть века! И за будущее нашей державы!

— За будущее! — отозвались все.

А в Стамбуле, узнав о рождении принцессы, названной в честь его дочери и матери, султан Сулейман Великолепный, уже глубокий старик, улыбнулся и сказал:

— Наши дома связаны теперь не только договорами. Они связаны именем. Это крепче любых клятв.

И он приказал отправить в Варшаву дары — драгоценные ткани, благовония и золотую колыбель для новорождённой принцессы.

Так продолжалась история Великого Священного Белорусского Рима.

Глава 20: Конец великой эпохи.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7082-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1574-е, месяца мая в шестой день, великая печаль посетила Священный Белорусский Рим. Ибо Король Пётр II Великий, правивший тридцать девять лет и расширивший державу вчетверо, отошёл ко Господу в возрасте шестидесяти шести лет. И плакала о нём вся земля от Балтики до Чёрного моря, от Варшавы до Полоцка. Ибо не было правителя более великого, более мудрого и более справедливого. И собрался народ у стен Елизаветопавловского дворца, и рыдали все — от мала до велика. А сын его, Карл Василий Ульрих I, Король Польский, прибыл из Варшавы с супругой своей Екатериной Великой и двадцать одним чадом их, дабы принять три короны под единый скипетр. И был он коронован как Король Белой Руси и Великий Князь Литовский. И соединились три престола — Полоцкий, Виленский и Варшавский — в руках одного государя. Так завершилась эпоха Петра. И началась эпоха Карла.

---

Часть первая: Последний год Петра

6 мая 1574 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Короля. Утро

Весна в том году выдалась ранняя и тёплая. Двина уже освободилась ото льда, сады дворца цвели, и весь Полоцк утопал в зелени и птичьем гомоне. Но в покоях Короля было тихо.

Петру II Великому было шестьдесят пять лет — шестьдесят шестой должен был исполниться в сентябре. Он лежал на большой кровати под балдахином с гербом ВСБР. Он сильно похудел за последний год: лицо осунулось, руки стали тонкими и прозрачными, дыхание — тяжёлым и прерывистым. Лекари разводили руками — «старость, Ваше Величество, сердце изношено, ничего нельзя сделать».

Он знал, что умирает. Знал уже несколько месяцев. И потому не суетился, не боялся, не отчаивался. Он просто ждал. И приводил дела в порядок.

Рядом с кроватью сидели его сыновья — те, кто был в Полоцке. Фридрих Вильгельм, тридцати шести лет, всё такой же суровый и молчаливый, но с влажными глазами. Карл Чарльз, его близнец, держал отца за руку. Здесь же была Екатерина Анастасия — единственная дочь Петра и Анны, приехавшая из своего поместья, чтобы быть рядом. Ей было тридцать семь, она была матерью четверых детей и хранила в лице черты матери — те самые, что Пётр помнил и любил.

— Не плачьте, — тихо сказал Пётр. — Я прожил долгую жизнь. Очень долгую. Шестьдесят пять лет. Я видел столько, сколько мало кому выпадает. Я был счастлив. Я был любим. Я любил. — Он помолчал. — Скоро я увижу Анну.

— Отец, — голос Фридриха дрогнул. — Ты ещё можешь поправиться.

— Нет. Не могу. И не хочу. Я устал. — Пётр посмотрел на сыновей. — Вы сильные. Вы справитесь без меня. Карл скоро приедет из Варшавы. Он примет короны. Все три. Вы будете помогать ему. Я знаю.

— Мы будем, — пообещал Карл Чарльз.

— И ещё... — Пётр помолчал, собираясь с силами. — Помните мои уроки. Власть — это не привилегия. Это служение. Держава — это не земли и не золото. Это люди. Защищайте их. И никогда не предавайте друг друга. Семья — это всё. Без семьи держава рухнет.

— Мы запомним, отец, — сказала Екатерина Анастасия.

— Хорошо. А теперь позовите священника. Я хочу исповедаться и причаститься.

---

Тот же день. 6 мая 1574 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Короля. Вечер

Вечером Петру стало хуже. Дыхание сделалось ещё более тяжёлым, он начал впадать в забытьё. Но сознание возвращалось — и тогда он говорил. Он говорил о прошлом. О матери, Елизавете, которая стояла на стенах Полоцка с арбалетом. Об отце, Павле, которого он почти не помнил. О Ярославе, своём старшем брате и предшественнике. Об Анне. Больше всего — об Анне.

— Она была как огонь, — шептал он. — Сначала — обжигающий, а потом — тёплый, согревающий. Она согревала меня всю жизнь. Даже после смерти.

Ночью он позвал Фридриха.

— Сын, — сказал он. — Возьми ключ. В моём столе, в нижнем ящике, есть шкатулка. Принеси её.

Фридрих принёс шкатулку — простую, деревянную, без украшений. Пётр открыл её дрожащими руками. Внутри лежали: локон тёмных волос, перевязанный синей лентой (волосы Анны), миниатюра с её портретом, маленький золотой крестик — тот самый, который Анна когда-то прислала Елизавете, — и несколько писем, пожелтевших от времени.

— Я хочу, чтобы это положили со мной в гроб, — сказал Пётр. — И ещё... когда Карл приедет, скажите ему: я горжусь им. Я всегда им гордился.

— Скажем, отец, — Фридрих сжал его руку.

— А теперь идите. Я хочу побыть один.

Они вышли. Пётр остался один. Он смотрел на портрет Анны, освещённый пламенем свечи, и улыбался.

— Скоро, — прошептал он. — Скоро я приду к тебе. Подожди ещё немного.

---

7 мая 1574 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Раннее утро

Он умер на рассвете.

Без крика, без агонии. Просто закрыл глаза — и дыхание остановилось. Сиделка, дремавшая в кресле, проснулась от внезапной тишины, подошла к кровати и поняла: Короля больше нет.

Она выбежала в коридор с криком:

— Король умер! Король умер!

Весть разнеслась по дворцу мгновенно. Слуги плакали. Гвардейцы снимали шлемы. Фридрих Вильгельм и Карл Чарльз, прибежавшие в покои отца, стояли у его постели, не в силах вымолвить ни слова.

Колокола Софийского собора зазвонили — не праздничным звоном, а медленным, погребальным. И весь Полоцк, услышав этот звон, понял: великого Короля не стало.

---

Часть вторая: Траур и прибытие наследника

8 мая — 15 мая 1574 года. Полоцк. Траур

Траур объявили по всей державе. Флаги были приспущены. Лавки закрыты. Церкви полны народу — люди молились за упокой души Петра. У Елизаветопавловского дворца выстроилась огромная очередь из горожан, желавших проститься с Королём.

Тело Петра, облачённое в парадный мундир с орденами и регалиями, лежало в тронном зале на высоком катафалке, окружённое свечами и цветами. Караул гвардейцев стоял в почётном карауле. Тысячи людей прошли мимо гроба за эти дни. Многие плакали. Старики вспоминали, как Пётр взошёл на престол — молодой, полный сил. Молодые знали только его одного и не представляли жизни без него.

Фридрих Вильгельм и Карл Чарльз почти не спали — они принимали соболезнования от послов, от магнатов, от городских депутаций. Но главное, чего они ждали — прибытия старшего брата.

15 мая 1574 года. Полоцк. Южные ворота. Прибытие Карла

Карл Василий Ульрих I прибыл в Полоцк через восемь дней после смерти отца. Он мчался из Варшавы, меняя лошадей на каждой станции, почти не останавливаясь. С ним была Екатерина Великая и двадцать один их ребёнок — те, кто мог выдержать долгую дорогу. Младших везли в каретах, старшие ехали верхом.

Это был самый большой королевский кортеж, который когда-либо видел Полоцк. Двадцать один принц и принцесса — все в траурных чёрных одеждах. И во главе — Карл и Екатерина, оба в чёрном, с каменными лицами.

У ворот их встречали братья. Фридрих и Карл Чарльз вышли вперёд. Карл спешился и обнял их.

— Брат, — сказал Фридрих. — Я рад, что ты здесь.

— Я должен был приехать раньше, — глухо ответил Карл. — Я не успел попрощаться.

— Он говорил о тебе. В последние часы. Он сказал, что гордится тобой.

Карл закрыл глаза. Слёзы текли по его лицу. Он не скрывал их. Екатерина подошла и взяла его за руку.

— Мы здесь, — тихо сказала она. — Мы вместе. Мы справимся.

---

16 мая 1574 года. Полоцк. Собор Святых Елизаветы и Павла. Погребение

Петра II Великого похоронили в королевской усыпальнице, рядом с его предками. Восьмой саркофаг в ряду: Павел I Святой, Елизавета I Святая, Ярослав I Охотник, Мария I, Пётр I, Петер Георг (младенец), Анна I — и теперь Пётр II Великий.

Саркофаг был из тёмного мрамора с золотыми прожилками. Надпись на нём гласила:

«Пётр II Великий. Король Священного Белорусского Рима, Великий Князь Литовский, Князь Польский. 1508–1574. Правил 1535–1574. Сын Елизаветы Святой и Станислава Глебовича. Супруг Анны I. Отец народа своего. Расширил державу вчетверо. Создал Свод Законов. Непобедим в битвах. Велик в мире. Да будет память о нём вечной».

Отпевание служил архиепископ Гермоген. Собор был заполнен до отказа — люди стояли даже на паперти, даже на площади. В первых рядах стояла королевская семья: Карл, Екатерина, двадцать один их ребёнок, Фридрих Вильгельм, Карл Чарльз, Екатерина Анастасия с мужем.

Когда гроб опустили в саркофаг и закрыли крышкой, Карл шагнул вперёд и положил руку на мрамор.

— Спи спокойно, отец, — сказал он. — Я продолжу твоё дело. Клянусь.

И он отошёл. Его место заняла Екатерина. Она поцеловала мрамор.

— Вы были лучшим свёкром, какого можно пожелать, — прошептала она. — Вы верили в меня. Я не забуду.

Потом подходили дети — все, кто мог идти. Старший, Пётр Карлович (он специально приехал из Варшавы, оставив город на заместителя), двадцати пяти лет, опустился на колени перед саркофагом.

— Дедушка, — сказал он. — Я буду достоин тебя. Обещаю.

---

Часть третья: Коронация Карла I

20 мая 1574 года. Полоцк. Софийский собор. Коронация Карла Василия Ульриха I

Через четыре дня после похорон состоялась коронация. Траур был ещё в силе, но государство не могло оставаться без монарха. Церемония была скромной — без балов и пиров, — но торжественной.

Карл стоял перед алтарём. Ему был сорок один год. Высокий, статный, с тёмными волосами, уже тронутыми сединой на висках, и серыми глазами, унаследованными от бабушки Анны. На нём была мантия из горностая, расшитая гербами трёх держав.

Архиепископ Гермоген возложил на его голову корону Священного Белорусского Рима — ту самую, которую когда-то носили Павел, Ярослав и Пётр.

— Венчается на Королевство Белорусское Карл Василий Ульрих Петрович. Да будет он Королём Карлом Василием Ульрихом I, правителем Священного Белорусского Рима. Да правит он с мудростью и силой, с милостью и справедливостью. Аминь.

— Аминь.

Затем — вторая корона, Литовская. Карл опустился на колени, и Гермоген возложил на него золотой обруч, украшенный гербом Литвы — Погоней.

— Венчается на Великое Княжество Литовское Карл Василий Ульрих Петрович. Да будет он Князем Карлом Василием Ульрихом I, правителем Литвы. Да правит он с мудростью и силой. Аминь.

Третья корона, Польская, уже была на нём с 1564 года, но для проформы Гермоген коснулся и её.

— Три короны, — провозгласил он. — Три державы. Один правитель. Да будет благословен союз сей.

— Да будет! — отозвался хор.

Карл поднялся. Он обвёл собравшихся взглядом — братьев, жену, детей, Раду, двор, — и заговорил.

— Я принимаю эти короны не как награду, а как бремя. Мой отец, Пётр Великий, правил тридцать девять лет. Он оставил мне державу сильную, богатую и обширную. Моя задача — не растерять это наследство, но приумножить его. — Он помолчал. — И я клянусь: я буду править по законам, завещанным отцом. Я буду защищать народы, вверенные мне Богом. Я буду хранить союзы, заключённые моими предшественниками. И я никогда не поставлю личное выше государственного. Да поможет мне Бог.

— Да поможет ему Бог! — отозвались все.

После коронации состоялась церемония возведения Екатерины в титулы. Она преклонила колено, и Гермоген возложил на неё малую корону.

— Екатерина Алексеевна, супруга Короля. Отныне ты — Королева Екатерина I Великая в Белой Руси, Княгиня Екатерина I Великая в Литве, и Королева Екатерина I Великая в Польше. Да будет власть твоя рядом с властью мужа твоего. Аминь.

— Аминь.

Екатерина поднялась. Ей было сорок лет. Она была матерью двадцати одного ребёнка, победительницей Познани, грозой мятежников. И теперь — Королева трёх держав.

Она посмотрела на Карла и чуть улыбнулась.

— Три короны, — тихо сказала она. — И все три — на мне.

— Ты заслужила, — так же тихо ответил он.

---

Часть четвёртая: Первые указы

1 июня 1574 года. Полоцк. Королевская Рада. Первое заседание при Карле I

Карл начал своё правление с подтверждения курса отца. На первом заседании Рады он объявил:

— Все законы, принятые моим отцом, остаются в силе. Свод шестисот статей не подлежит пересмотру без согласия Рады и моего личного утверждения. Налоги остаются на прежнем уровне. Армия сохраняет структуру и численность. Союз с Османской империей, заключённый в 1541 году, подтверждается и продлевается.

— Мудрое решение, Ваше Величество, — одобрил канцлер Сапега-внук (сын предыдущего канцлера, занявший его пост).

— Кроме того, — продолжал Карл, — я назначаю моего брата Фридриха Вильгельма Петровича главнокомандующим всеми вооружёнными силами трёх держав. Моего брата Карла Чарльза Петровича — канцлером объединённой державы. Моего старшего сына, Петра Карловича, подтверждаю в должности наместника Польши.

— Утверждено, — кивнул Сапега.

— Также я хочу объявить о помолвке моего сына Павла Карловича, — добавил Карл. — Ему двадцать три года. Он будет обручён с дочерью курфюрста Саксонского, дабы укрепить наши связи с германскими землями.

— Прекрасный союз, Ваше Величество.

Заседание длилось несколько часов. Обсуждались границы, торговля, строительство новых крепостей. Карл вникал в каждую деталь — школа отца не прошла даром.

---

1 сентября 1574 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Семейный обед

Прошло три месяца после коронации. Карл и Екатерина обживались в Полоцке. Дворец, когда-то построенный Елизаветой, теперь был заполнен детьми — двадцать одним ребёнком. Это было шумно, хаотично, весело.

В тот день семья собралась за большим столом. Карл сидел во главе, Екатерина — рядом. Дети — от старшего Петра (двадцати пяти лет) до младшего Алаэддина (годик) — разместились вокруг. Кто-то из старших уже имел собственных детей — так что за столом сидели и внуки.

— Я хочу поднять кубок, — сказал Карл. — За моего отца. За Петра Великого. Без него ничего бы не было. Мы все — его наследие.

— За дедушку, — подхватил Пётр Карлович.

— За прадедушку, — добавил кто-то из внуков.

Все выпили. Потом Карл продолжил:

— И за мою жену. За Екатерину Великую. Без неё я не смог бы править.

— За маму! — закричали младшие.

Екатерина улыбнулась и подняла кубок.

— За всех вас. За нашу семью. За нашу державу.

— За ВСБР! — провозгласил кто-то.

— За ВСБР!

---

Часть пятая: Продолжение династии

1 января 1575 года. Полоцк. Софийский собор. Новогодний молебен

Новый, 1575 год начался с молебна. Карл и Екатерина стояли в соборе, окружённые детьми и внуками. Архиепископ Гермоген служил, хор пел «Тебе Бога хвалим», свечи сияли.

После службы Карл вышел на паперть и обратился к народу, собравшемуся на площади.

— Год назад мы потеряли великого Короля, — сказал он. — Моего отца. Но жизнь продолжается. Держава стоит крепко. Враги разбиты. Союзники верны. Я обещаю вам: я буду править так, как учил меня отец. Честно. Справедливо. И Священный Белорусский Рим будет процветать!

— Слава Королю Карлу! — закричали в толпе.

— Слава Королеве Екатерине!

— Слава ВСБР!

А вечером в Елизаветопавловском дворце был семейный ужин. Не пир — траур по Петру ещё не позволял пышных торжеств. Но тёплый, душевный вечер в кругу самых близких.

Карл сидел в кресле у камина. На коленях у него сидела младшая внучка — дочь Петра Карловича, родившаяся два месяца назад. Екатерина сидела рядом, держа за руку одну из младших дочерей — Халиме.

— Знаешь, — сказал Карл, глядя на огонь, — я всегда боялся этого момента. Момента, когда отца не станет. Я думал: как я справлюсь? Как я смогу управлять тремя державами? Это же огромная ответственность.

— И как? — спросила Екатерина. — Ты справляешься?

— Я стараюсь. — Он улыбнулся. — Но главное — у меня есть ты. И дети. И братья. Я не один. И это — лучшая поддержка, какую можно пожелать.

— Ты не один, — подтвердила она. — И никогда не будешь.

---

6 мая 1575 года. Полоцк. Собор Святых Елизаветы и Павла. Годовщина

Ровно год прошёл со дня смерти Петра II Великого. Карл объявил этот день государственным днём памяти. По всей державе служили панихиды.

В Полоцке, в соборе, где покоился Пётр, собралась вся королевская семья. Карл стоял у саркофага отца. Рядом — Екатерина, дети, братья.

— Год прошёл, отец, — сказал Карл. — Ты хотел, чтобы я правил в сильнейшем государстве. Я правлю. Ты хотел, чтобы три короны были едины. Они едины. Ты хотел, чтобы семья не распалась. Мы вместе. — Он положил руку на мрамор. — Я выполню все твои заветы. Спи спокойно.

Он отошёл. Его место заняли другие — каждый хотел сказать что-то своё.

Вечером, когда все разошлись, Карл и Екатерина остались в соборе вдвоём. Они стояли перед саркофагом Петра, а рядом высились саркофаги Елизаветы, Павла, Ярослава, Марии, Петра I, Анны, маленького Петера Георга.

— Смотри, — сказал Карл. — Восемь поколений. Восемь правителей. И все они смотрят на нас.

— Они не просто смотрят, — ответила Екатерина. — Они ждут. Ждут, что мы продолжим их дело.

— Мы продолжим, — Карл взял её за руку. — Вместе.

И они вышли из собора в майский вечер, полный запаха сирени и пения соловьёв. А над Полоцком, над Двиной, над всей необъятной державой развевался флаг — синий с серебряным крестом Евфросинии.

Священный Белорусский Рим стоял. И будет стоять.

Глава 21: Резня в Полоцке.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7085-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1576-е, месяца ноября в семнадцатый день, началась при дворе Полоцком история, коей суждено было обернуться величайшей трагедией за всю историю Священного Белорусского Рима. Ибо Король Карл Василий Ульрих I, правитель трёх корон, приблизил к себе девицу Александру Шувалову, сироту, выросшую при дворе. И понесла она во чреве своём дитя королевское. Но в те же дни старший сын Короля, Пётр Карлович, наместник Польши, замыслил чёрное дело. Тайно прибыв в Полоцк с отрядом наёмных убийц, он напал на Елизаветопавловский дворец и предал смерти отца своего, мать свою, братьев и сестёр. Девятнадцать душ королевской крови полегли в ту ночь. Лишь трое спаслись чудом: Королева Екатерина Великая и два юных принца, Осман Вахидеддин и Мехмед. Сам же злодей Пётр был убит обрушившимся куполом дворца — так свершился суд Божий. И настали для державы дни скорби. И была коронована Королева-мать Екатерина как Регент Престола, а на трон возведён малолетний Осман Вахидеддин I. И облеклась держава в траур на многие годы.

---

Часть первая: Фаворитка

17 ноября 1576 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Библиотека. Вечер

Карл Василий Ульрих I сидел в библиотеке, просматривая отчёты из Литвы. Ему было сорок три года. Он всё ещё был крепок и полон сил, хотя заботы трёх держав оставляли на его лице следы усталости. Седины в волосах прибавилось, но глаза оставались ясными и живыми.

Он отложил бумаги и потянулся. Взгляд его упал на девушку, стоявшую у книжных полок. Она переставляла книги — новые поступления из Италии, которые нужно было расставить по алфавиту. Девушка была молода — лет двадцати, не больше. Русые волосы убраны под скромный чепец, серое платье служанки, но даже эта простая одежда не могла скрыть её красоты: тонкие черты лица, большие серые глаза, изящные руки. Она двигалась тихо и грациозно, словно всю жизнь провела среди книг.

— Подойди, — сказал Карл.

Девушка вздрогнула и обернулась.

— Ваше Величество? Вы мне?

— Тебе. — Он жестом подозвал её ближе. — Как тебя зовут?

— Александра Григорьевна Шувалова, Ваше Величество, — она присела в реверансе. — Я работаю в библиотеке. Помогаю библиотекарю.

— Шувалова? — Карл наморщил лоб. — Я помню это имя. Твой дядя служил при дворе?

— Да, Ваше Величество. Мирицкий Владимир Сергеевич. Он был советником ещё при вашем отце, Короле Петре. Он взял меня к себе после смерти моих родителей. Мне было два года, когда их убили.

— Кто убил их?

— Разбойники, Ваше Величество. На дороге. Мы ехали из Могилёва в Полоцк, и на наш обоз напали. Отец пытался защитить матушку, но... — она опустила глаза. — Оба погибли. Дядя нашёл меня в горящей повозке. Он вырастил меня здесь, во дворце.

— Ты выросла во дворце? — Карл с интересом посмотрел на неё. — И всё это время я тебя не замечал?

— Я стараюсь быть незаметной, Ваше Величество. Я просто делаю свою работу.

— Какую именно?

— Я расставляю книги, веду каталог, помогаю с перепиской. Я знаю латынь, греческий, польский. Дядя позаботился о моём образовании.

— И ты довольна своей жизнью? Просто расставлять книги?

— Я благодарна судьбе, Ваше Величество. У меня есть крыша над головой, еда, работа. Я помню, что могла погибнуть в той повозке. Каждый день — это дар.

Карл долго смотрел на неё. В её словах не было ни капли лести или притворства — только спокойная, тихая искренность. Она действительно была благодарна. И она действительно была красива.

— Ты будешь приходить ко мне по вечерам, — сказал он. — Читать мне. Мои глаза устают от бумаг.

— Как прикажете, Ваше Величество.

---

1 декабря 1576 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Короля. Вечер

Прошло две недели. Александра приходила каждый вечер. Она читала Карлу «Историю» Тита Ливия на латыни, потом — польские хроники, потом — просто сидела и разговаривала с ним. Карл, сам того не замечая, рассказывал ей о своём отце, о матери, о детях, о бремени власти. Александра слушала — не как служанка, а как друг. Она задавала вопросы, высказывала своё мнение, иногда даже спорила.

— Ты не похожа на других, — сказал он однажды.

— Чем же, Ваше Величество?

— Ты не боишься меня. И ты не пытаешься мне льстить.

— Мне незачем льстить. — Она пожала плечами. — Я — библиотекарь. Мне не нужны чины и звания. Мне нужны только книги и тишина.

— Ты хочешь сказать, что тебе не нужен я?

Она покраснела.

— Я не это имела в виду, Ваше Величество.

— А что ты имела в виду?

Она подняла на него глаза. В них была не робость, а что-то другое. Что-то тёплое и глубокое.

— Я имела в виду, что я не хочу от вас ничего, кроме вас самого. Вы — интересный человек. С вами приятно говорить. Мне больше ничего не нужно.

Карл взял её за руку.

— Александра...

— Ваше Величество, это неправильно. У вас есть жена. Королева Екатерина. Я уважаю её. Я не хочу...

— Я знаю. — Он отпустил её руку. — Прости. Я не должен был.

— Это я прошу прощения. — Она встала. — Я, пожалуй, пойду.

— Придёшь завтра?

— Если прикажете.

— Я не приказываю. Я прошу.

Она чуть улыбнулась.

— Тогда приду.

И она ушла, оставив Карла в смятении.

---

15 января 1577 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Короля. Ночь

Их связь началась незаметно — ни он, ни она не планировали этого. Просто однажды Александра осталась чуть дольше обычного. Потом — ещё дольше. А потом Карл понял, что не может без неё.

Он не переставал любить Екатерину. Екатерина была его королевой, его соратницей, матерью его детей. Но Александра... Александра была тихой гаванью, где он мог отдохнуть от бремени власти. Она не требовала ничего — ни титулов, ни земель, ни признания. Она просто была рядом.

В середине января Александра сообщила ему новость:

— Я беременна, Ваше Величество.

Карл замер.

— Ты уверена?

— Да. Лекарь подтвердил.

— Это... — он не знал, что сказать. — Ты рада?

— А вы?

— Я... да. Я рад. Но я боюсь. Что скажет Екатерина? Что скажут дети?

— Я не прошу вас признавать ребёнка, — тихо сказала Александра. — Я не прошу титулов. Я просто хочу, чтобы он родился. Чтобы он жил. Остальное не важно.

— Александра... — Карл обнял её. — Ты удивительная. Ты просишь так мало.

— Я прошу только любви, — прошептала она. — И вы даёте мне её.

---

Февраль 1577 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Слухи

Новость о фаворитке разнеслась по дворцу быстро. Слуги шептались. Придворные качали головами. Екатерина, конечно, узнала. Она пришла к мужу прямо в кабинет.

— Карл, — сказала она без предисловий. — Я знаю о библиотекарше.

Он вздохнул.

— Я не собирался скрывать.

— Ты любишь её?

— Я... — он помолчал. — Я не знаю. Но она носит моего ребёнка. И я не брошу её.

Екатерина долго смотрела на него. Потом кивнула.

— Хорошо. Она — твоя фаворитка. Я принимаю это. Но помни: я — твоя Королева. И твои наследники — мои дети.

— Я помню, — тихо сказал Карл. — Спасибо.

Екатерина вышла. Она не плакала — она была слишком сильна для этого. Но в её сердце что-то надломилось.

---

Часть вторая: Предательство

1 марта 1577 года. Варшава. Королевский замок. Покои Петра Карловича. Ночь

Пётр Карлович, старший сын Карла и Екатерины, сидел в своих покоях в Варшаве. Ему было двадцать восемь лет. Он был высок, красив, умён — и бешено честолюбив.

Десять лет он был наместником Польши. Десять лет он ждал, что отец призовёт его в Полоцк и передаст одну из корон. Но отец не спешил умирать. Отец правил сам, крепко держа власть в руках. И Пётр знал: после смерти отца трон унаследует не он. Трон унаследует один из младших братьев — скорее всего, Павел, которого отец особенно любил.

Этого Пётр не мог стерпеть.

— Я — старший, — шептал он, глядя в темноту. — Я — первый сын. Я должен был стать наследником. Но отец даже не назначил меня преемником в Белой Руси. Он оставил меня в Польше — как ссыльного. Как слугу.

Он вызвал к себе верного офицера — капитана Яна Ковальского.

— Капитан, — сказал он. — Ты верен мне?

— До смерти, Ваше Высочество.

— Тогда слушай. Мы едем в Полоцк. Тайно. С отрядом верных людей. У нас одна цель: трон.

Ковальский побледнел.

— Ваше Высочество... вы говорите о...

— Да. О перевороте. Мой отец стар. Мои братья слабы. Я — единственный, кто достоин править. Я возьму то, что принадлежит мне по праву.

— А Королева Екатерина? А ваши братья и сёстры?

— Все, кто встанет на пути, — будут устранены. — Глаза Петра сверкнули. — Все.

---

10 марта 1577 года. Полоцк. Окрестности. Лесной лагерь

Пётр прибыл в Полоцк тайно, с отрядом из трёх сотен наёмников. Он разместил их в лесу, в нескольких верстах от города, и стал ждать момента.

Он знал, что дворец охраняется Коронной гвардией. Но он также знал, что значительная часть гвардии была отправлена на учения. В городе оставалось не больше двух сотен солдат. Трёхсот наёмников хватит, чтобы захватить дворец.

Он разработал план. Удар должен быть внезапным. Ночью. Когда стража расслаблена. Когда все спят.

Его люди должны были проникнуть во дворец через потайной ход, о котором Пётр знал с детства — тот самый, что вёл из подвалов в сад. Двери хода были замаскированы, и о нём помнили только члены семьи. Пётр сам когда-то играл там с братьями.

— Мы войдём через подвал, — инструктировал он своих людей. — Захватим тронный зал и покои. Никакой пощады. Никому.

— Даже детям? — спросил кто-то из наёмников.

— Я сказал: никому.

---

Часть третья: Резня

Ночь с 20 на 21 марта 1577 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец

Ночь была безлунной. Тучи закрывали небо. Дворец спал.

Наёмники Петра проникли через потайной ход. Они вырезали стражу у входа — тихо, без шума. Потом разделились на группы. Одна группа направилась в крыло, где спали младшие принцы и принцессы. Другая — в покои Короля. Третья — в покои Королевы. Четвёртая — к казармам гвардии.

Резня началась одновременно.

---

Крыло младших принцев и принцесс

В длинном коридоре, ведущем к детским покоям, стоял на посту верный слуга — Дмитрий Владимирович, старый солдат, служивший ещё Петру II. Он услышал шум — приглушённые крики, звон металла — и сразу понял: беда.

Он бросился в ближайшие покои. Там спали принцессы — Ядвига, Михримах и Халиме. Дмитрий разбудил их криком:

— Вставайте! Измена! Бегите в подвал!

Но было поздно. В коридор уже ворвались наёмники с обнажёнными мечами. Дмитрий выхватил свой меч и встал в дверях, прикрывая девочек.

— Бегите! — крикнул он. — Через заднюю дверь!

Но девочки замерли от ужаса. Наёмники набросились на Дмитрия. Он дрался отчаянно — одного убил, второго ранил, — но силы были неравны. Его рубили мечами, кололи кинжалами. Он упал, истекая кровью, но даже падая, пытался загородить проход.

Наёмники перешагнули через него и ворвались в покои.

Три принцессы были убиты.

Затем наёмники прошли дальше по коридору. Они врывались в каждую комнату — и убивали всех, кого находили. Принц Селим, принц Баязид, принц Мурад, принц Ахмед, принц Алаэддин — все они были застигнуты во сне и убиты, не успев понять, что происходит. Принц Фридрих Чарльз, двадцати двух лет, попытался сопротивляться — он схватил шпагу и ранил одного наёмника, но был окружён и заколот. Принц Карл Владимир, семнадцати лет, выпрыгнул в окно, спасаясь, — но был пойман во дворе и убит.

Принцесса Анна Карловна, принцесса Мария Карловна, принцесса Изабелла Карловна, принцесса Анастасия Карловна, принцесса Елизавета Карловна — все они погибли в ту ночь. Их тела лежали в коридорах, на лестницах, в покоях.

Дмитрий Владимирович, ещё живой, полз по коридору, пытаясь добраться до других покоев. Он увидел, как убили принца Павла Карловича, принца Ярослава Карловича, принца Михаила Карловича. Он попытался крикнуть, предупредить — но из горла вырывался только хрип.

— Господи, — прошептал он. — Спаси хоть кого-нибудь...

---

Покои Короля

Карл проснулся от шума. Он успел схватить меч, висевший у изголовья, и встать в дверях. К нему бежали наёмники.

— Измена! — крикнул он, надеясь разбудить стражу. — Измена!

Но стража была уже мертва.

Он дрался. Дрался как лев — троих убил, прежде чем его окружили. Но силы были неравны. Удар меча рассёк ему плечо, другой — бедро. Он упал на колени, но продолжал отбиваться.

— За державу! — крикнул он. — За моих детей!

Последнее, что он увидел — лицо своего старшего сына, Петра, который стоял в конце коридора и смотрел на него.

— Пётр... — прошептал Карл. — Сынок... почему?

Пётр ничего не ответил. Наёмник отсёк Карлу голову. Король Карл Василий Ульрих I умер в коридоре своего дворца, преданный собственным сыном.

---

Покои Королевы

Дмитрий Владимирович, истекая кровью, сумел доползти до покоев Королевы. Он ввалился в дверь и упал на пол.

— Ваше Величество... — прохрипел он. — Бегите... убивают всех...

Екатерина проснулась мгновенно. Она вскочила с постели, схватила кинжал, который всегда держала под подушкой — привычка, оставшаяся с познанской кампании.

— Кто? Кто напал?

— Пётр... ваш сын... — Дмитрий закашлялся кровью. — Он... он привёл наёмников. Они убивают детей. Я пытался спасти... но...

— Где дети? — Екатерина побледнела как смерть. — Где мои дети?!

— В подвал... — прошептал Дмитрий. — Я спрятал... Османа и Мехмеда... они в подвале... но остальные... — он закрыл глаза. — Простите меня, Ваше Величество. Я не смог...

И он умер.

Екатерина стояла, оцепенев. Её дети. Её двадцать один ребёнок. Убиты. Её муж. Убит. Её старший сын — предатель.

Она хотела выбежать в коридор, навстречу убийцам, но инстинкт выживания остановил её. Если она умрёт — всё кончено. Династия прервётся.

Она бросилась к потайной двери, ведущей в служебный коридор, и побежала к подвалу.

---

Подвал

В подвале, в маленькой комнате за винными бочками, сидели два мальчика. Осман Вахидеддин — шести лет, и Мехмед — восьми лет. Дмитрий отвёл их сюда, когда началась резня, и велел сидеть тихо.

Они слышали крики наверху. Слышали звон мечей, топот ног, стоны умирающих. Осман плакал, прижавшись к брату. Мехмед сидел бледный, но старался держаться.

— Мама придёт? — шептал Осман.

— Придёт, — отвечал Мехмед. — Обязательно придёт.

И она пришла. Дверь распахнулась, и в подвал вбежала Екатерина — босая, в ночной рубашке, с кинжалом в руке. Она обняла сыновей и разрыдалась.

— Вы живы, — шептала она. — Вы живы. Слава Богу.

— Мама, что там? — спросил Мехмед.

— Не спрашивай. — Она прижала их к себе. — Не сейчас. Мы должны спрятаться. Мы должны выжить.

Они просидели в подвале несколько часов, пока наверху шла резня. Потом всё стихло.

---

Тронный зал. Смерть Петра

Пётр Карлович, довольный, шёл по коридорам дворца. Вокруг лежали тела его братьев и сестёр — но он не смотрел на них. Он спешил в тронный зал, чтобы провозгласить себя Королём.

Он вошёл в зал. Трон стоял на возвышении — тот самый трон, на котором сидели Павел, Ярослав, Пётр II, Карл. Теперь на нём должен был сидеть он.

— Я — Король! — крикнул он в пустоту. — Я — Пётр I, Король Священного Белорусского Рима!

И в этот момент дворец содрогнулся.

Пожар, который наёмники устроили, чтобы замести следы, добрался до деревянных перекрытий крыши. Огромный купол над тронным залом — тот самый, что был построен при Елизавете и восстановлен при Петре II, — начал рушиться. Горящие балки, камни, расплавленный свинец — всё это обрушилось вниз.

Пётр едва успел поднять голову. Он увидел падающий купол — и не успел даже крикнуть. Огромная балка ударила его по голове. Камни погребли его под собой.

Так умер Пётр Карлович — не на троне, а под обломками трона. Суд Божий свершился быстро.

---

Часть четвёртая: После резни

22 марта 1577 года. Полоцк. Рассвет

Когда взошло солнце, Елизаветопавловский дворец представлял собой страшное зрелище. Часть здания обрушилась. Остальная часть была в огне. Повсюду лежали тела.

Наёмники, оставшиеся в живых, попытались бежать, но гарнизон Полоцка уже подняли по тревоге. Гвардейцы, вернувшиеся в город, перехватили их у ворот. Все наёмники были убиты — ни один не ушёл.

Гвардейцы вошли во дворец и начали поиски выживших. Они нашли подвал — и в нём Королеву с двумя принцами.

Один из гвардейцев, старый сержант Иван Коваленко, служивший ещё при Петре Великом, помог Екатерине выбраться наружу.

— Ваше Величество, — сказал он, опускаясь на колени. — Мы опоздали. Простите нас.

— Вы не виноваты, — глухо ответила Екатерина. — Сколько... сколько тел?

— Мы ещё считаем, Ваше Величество. Но... похоже, все.

— Все? — она покачнулась. — Все мои дети?

— Мы нашли... — сержант запнулся. — Мы нашли восемнадцать тел принцев и принцесс. И тело Короля. И ещё... тело принца Петра. Он погиб под обломками купола.

— Пётр? — Екатерина закрыла глаза. — Мой старший сын. Мой первенец. Предатель. — Она глубоко вздохнула. — Его тело не хоронить в соборе. Его тело — в Двину. Как собаку.

— Ваше Величество...

— Ты слышал приказ! — в её голосе зазвенела сталь. — В Двину. Без молитвы. Без почестей. Он убил своего отца. Он убил своих братьев и сестёр. Он не сын мне больше. Он — никто.

— Будет исполнено.

— И ещё. — Екатерина посмотрела на дымящиеся руины. — Всех остальных — всех моих детей и моего мужа — похоронить в Соборе Святых Павла и Елизаветы. В один день. Девятнадцать саркофагов. Я хочу, чтобы они были вместе. Как они жили. Как они умерли.

— А фаворитка? Александра Шувалова?

— Её похоронить в Минске. С почестями. Она носила дитя моего мужа. Она не виновата в этой резне.

---

Часть пятая: Похороны

25 марта 1577 года. Полоцк. Собор Святых Павла и Елизаветы. Погребение

В этот день в королевской усыпальнице установили девятнадцать новых саркофагов. Собор был переполнен. Вся страна скорбела.

Вот что было написано на каждом саркофаге:

---

Саркофаг 1:

«Карл Василий Ульрих I. Король Священного Белорусского Рима, Великий Князь Литовский, Король Польский. 1533–1577. Правил 1574–1577. Сын Петра II Великого и Анны I. Супруг Екатерины I Великой. Отец двадцати одного чада. Предан и убит в ночь на 21 марта 1577 года. Да будет память о нём вечной».

---

Саркофаг 2:

«Принц Павел Карлович. 1551–1577. Погиб от рук убийц в Елизаветопавловском дворце».

---

Саркофаг 3:

«Принц Ярослав Карлович. 1552–1577. Погиб от рук убийц в Елизаветопавловском дворце».

---

Саркофаг 4:

«Принцесса Анна Карловна. 1550–1577. Погибла от рук убийц в Елизаветопавловском дворце».

---

Саркофаг 5:

«Принцесса Мария Карловна. 1553–1577. Погибла от рук убийц в Елизаветопавловском дворце».

---

Саркофаг 6:

«Принцесса Изабелла Карловна. 1554–1577. Погибла от рук убийц в Елизаветопавловском дворце».

---

Саркофаг 7:

«Принц Фридрих Чарльз Карлович. 1555–1577. Погиб от рук убийц в Елизаветопавловском дворце».

---

Саркофаг 8:

«Принцесса Анастасия Карловна. 1556–1577. Погибла от рук убийц в Елизаветопавловском дворце».

---

Саркофаг 9:

«Принц Михаил Карлович. 1558–1577. Погиб от рук убийц в Елизаветопавловском дворце».

---

Саркофаг 10:

«Принцесса Елизавета Карловна. 1559–1577. Погибла от рук убийц в Елизаветопавловском дворце».

---

Саркофаг 11:

«Принц Карл Владимир Карлович. 1560–1577. Погиб от рук убийц в Елизаветопавловском дворце».

---

Саркофаг 12:

«Принцесса Ядвига Карловна. 1564–1577. Погибла от рук убийц в Елизаветопавловском дворце».

---

Саркофаг 13:

«Принцесса Михримах Шах-Убан Карловна. 1566–1577. Погибла от рук убийц в Елизаветопавловском дворце».

---

Саркофаг 14:

«Принц Селим Карлович. 1567–1577. Погиб от рук убийц в Елизаветопавловском дворце».

---

Саркофаг 15:

«Принц Баязид Карлович. 1567–1577. Погиб от рук убийц в Елизаветопавловском дворце».

---

Саркофаг 16:

«Принц Мурад Карлович. 1569–1577. Погиб от рук убийц в Елизаветопавловском дворце».

---

Саркофаг 17:

«Принц Ахмед Карлович. 1570–1577. Погиб от рук убийц в Елизаветопавловском дворце».

---

Саркофаг 18:

«Принцесса Халиме Карловна. 1572–1577. Погибла от рук убийц в Елизаветопавловском дворце».

---

Саркофаг 19:

«Принц Алаэддин Карлович. 1573–1577. Погиб от рук убийц в Елизаветопавловском дворце».

---

Девятнадцать саркофагов. Девятнадцать имён. Девятнадцать жизней, оборванных в одну ночь.

Екатерина стояла у саркофага мужа. Она не плакала — слёзы кончились. Но лицо её было страшным: лицо женщины, которая потеряла всё.

— Я отомщу за вас, — прошептала она. — Я воспитаю ваших братьев. Я сохраню державу. Клянусь.

---

Часть шестая: Восстановление и коронация

Апрель 1577 года. Полоцк. Летняя резиденция

Екатерина с двумя оставшимися сыновьями — Османом Вахидеддином и Мехмедом — временно переехала в Летнюю резиденцию. Елизаветопавловский дворец восстанавливали. Рабочие трудились день и ночь, и через два месяца основные повреждения были устранены. Дворец снова был пригоден для жилья.

Екатерина вернулась в него — но это был уже не тот дворец, что прежде. Слишком много воспоминаний. Слишком много боли.

---

21 апреля 1577 года. Полоцк. Софийский собор. Коронация Османа I

Осман Вахидеддин Карлович, шести лет, был коронован как Король Священного Белорусского Рима, Великий Князь Литовский и будущий Король Польский (Польша временно осталась без монарха, Екатерина управляла ею как регент).

Архиепископ Гермоген возложил корону на голову мальчика. Осман смотрел на всё широко открытыми глазами — он не до конца понимал, что происходит.

— Венчается на Королевство Белорусское Осман Вахидеддин Карлович. Да будет он Королём Османом Вахидеддином I. Да правит он с мудростью и силой, с милостью и справедливостью. Аминь.

— Аминь.

Затем Екатерина была официально провозглашена Регентом Престола.

— Екатерина Алексеевна, Королева-мать, — объявил архиепископ. — Отныне ты — Регент Престола при малолетнем Короле. Да правишь ты державой до его совершеннолетия с той же мудростью и силой, с какой правила прежде. Аминь.

— Аминь.

После коронации Екатерина обратилась к собравшимся. Её голос звучал глухо, но твёрдо.

— Мы прошли через ад. Мы потеряли почти всё. Но мы выжили. И мы будем жить дальше. В память о моих погибших детях и муже я объявляю вечный траур при дворе. Отныне и навсегда никто — ни придворный, ни слуга, ни я сама — не будет носить цветных одежд. Только чёрное. Никаких украшений. Никаких драгоценностей. Никаких пиров и балов. Мы будем помнить. Всегда.

Зал молчал. Потом кто-то начал аплодировать — и аплодисменты переросли в гул одобрения.

— Мы будем помнить, — повторила Екатерина. — И мы будем сильны. Ради них. Ради будущего.

---

Эпилог главы

Вечером 21 апреля 1577 года Екатерина сидела у окна в восстановленном дворце. На ней было чёрное платье — простое, без украшений. На коленях сидел маленький Осман, её сын, теперь Король. Рядом стоял Мехмед, серьёзный не по годам.

— Мама, — спросил Осман. — А папа и братья теперь на небе?

— Да, — ответила она. — Они на небе. И они смотрят на нас.

— Они нас защищают?

— Да. Теперь они — наши ангелы-хранители.

— А мы будем им молиться?

— Каждый день. — Она обняла сыновей. — Каждый день.

За окнами темнел апрельский вечер. Где-то далеко, в соборе, горели свечи над девятнадцатью саркофагами. А в Двину, медленно кружась в водовороте, уносилось тело предателя — туда, где ему и было место.

Так продолжалась история Великого Священного Белорусского Рима. Окровавленная, израненная — но живая.

Глава 22: Король-отравитель.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7100-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1592-е, месяца марта в четвёртый день, Король Осман Вахидеддин I, достигнув двадцати одного года, объявил о своём намерении править самостоятельно. Ибо с младых ногтей он находился под опекой матери своей, Королевы Екатерины I Великой, которая была Регентом Престола пятнадцать лет. Но Осман, возмужав, не пожелал более терпеть её владычества. И отстранил он мать от правления, оставив ей лишь титул Королевы. Екатерина же, уязвлённая и разгневанная, замыслила чёрное дело — отравить собственного сына. Но замысел её был раскрыт верным слугой. И повелел Король арестовать мать и заключить в тюремную башню до конца её дней. А затем и брата своего Мехмеда, заподозрив в соучастии, заточил в комнате без окон. И так началось самостоятельное правление Османа I — жестокое, подозрительное, но великое в свершениях.

---

Часть первая: Отстранение

4 марта 1592 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Тронный зал. Полдень

Осман Вахидеддин I сидел на троне. Ему был двадцать один год. Он был высок, худощав, с резкими чертами лица и тёмными, почти чёрными глазами. Длинные волосы, унаследованные от матери, ниспадали на плечи. Он был красив той мрачной, тревожной красотой, что свойственна людям, пережившим великую трагедию в детстве.

Пятнадцать лет прошло с резни в Полоцке. Пятнадцать лет он носил корону, но не правил. Всем управляла мать — Екатерина Великая. Она была Регентом, она принимала решения, она вела войны и заключала союзы. Осман был королём лишь номинально. И он устал от этого.

В то утро он собрал Раду в полном составе. Канцлер, гетман, воеводы, епископы — все были здесь. И здесь же, на троне рядом с ним, сидела Екатерина. Ей было пятьдесят восемь лет. Она всё ещё была величественна, хотя годы и горе наложили отпечаток на её лицо. Чёрное вдовье платье без единого украшения — она ни разу не надела цветного с тех пор, как погибли её муж и дети.

— Господа члены Рады, — начал Осман. Голос его был спокоен, но в нём звенела сталь. — Мне двадцать один год. Я достиг совершеннолетия. По закону, установленному моим прадедом Петром Великим, Король, достигший двадцати одного года, имеет право править самостоятельно.

По залу прокатился шёпот. Все посмотрели на Екатерину.

— Я благодарю мою мать, Королеву Екатерину, за её пятнадцатилетнее регентство, — продолжал Осман. — Она сохранила державу в трудные годы. Она воспитала меня. Она была мудрым правителем. Но теперь её регентство заканчивается. Отныне я правлю сам.

Екатерина побледнела. Она не ожидала этого. Точнее, ожидала — но не так скоро, не так внезапно.

— Сын мой, — сказала она, и её голос был ледяным. — Ты уверен, что готов? Управлять тремя державами — не то же самое, что подписывать бумаги, которые я кладу перед тобой.

— Я готов, матушка. — Осман посмотрел ей прямо в глаза. — Ты хорошо меня учила. Теперь я применю твои уроки.

— Я не согласна с этим решением.

— А я не спрашиваю твоего согласия. — Он встал. — Рада! Есть ли возражения?

Рада молчала. Все понимали: закон на стороне Короля. К тому же многие были недовольны долгим регентством Екатерины — она была слишком властной, слишком жёсткой, слишком самостоятельной.

— Возражений нет, — сухо констатировал канцлер. — Ваше Величество, вы имеете право править.

— Тогда объявляю: с сего дня я, Осман Вахидеддин I, Король Священного Белорусского Рима, Великий Князь Литовский и Король Польский, принимаю всю полноту власти. Моя мать, Королева Екатерина, сохраняет титул Королевы-матери, но более не является Регентом. Её указы отныне не имеют силы без моего утверждения. Заседание окончено.

Он сел. Екатерина встала. Она смотрела на сына долгим, тяжёлым взглядом. Потом повернулась и вышла из зала, не сказав ни слова.

---

Тот же день. 4 марта 1592 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Екатерины. Вечер

Екатерина сидела в своих покоях. Она смотрела в окно, на заснеженный сад, и думала.

Пятнадцать лет. Пятнадцать лет она держала эту державу на своих плечах. Она похоронила мужа и восемнадцать детей. Она восстановила разрушенный дворец. Она подавила мятежи, отразила вторжения, сохранила границы. Она воспитала Османа — и вот чем он ей отплатил.

— Неблагодарный, — прошептала она. — Я дала ему всё. А он отшвырнул меня, как ненужную тряпку.

В ней закипала ярость. Не просто обида — холодная, расчётливая ярость женщины, которая привыкла к власти и не собиралась её отдавать.

Она вызвала свою верную служанку — старую Марту, которая служила ей ещё с польских времён.

— Марта, — сказала она. — Ты помнишь, как мы травили мятежников в Познани?

— Помню, Ваше Величество.

— У меня есть для тебя поручение. Принеси мой старый сундук с травами.

Марта принесла сундук. Екатерина достала маленький флакон с тёмной жидкостью — яд, который она хранила много лет на крайний случай. Бесцветный, без запаха, смертельный через несколько часов после попадания на кожу.

— Я хочу, чтобы ты пропитала этим кафтан, — сказала она. — Тот, новый, из синего бархата. Который я заказала для Османа в подарок.

— Ваше Величество... — Марта побледнела. — Это же ваш сын.

— Мой сын предал меня. — Глаза Екатерины были холодны как лёд. — Он думает, что может править без меня. Пусть попробует. — Она помолчала. — Яд убьёт его не сразу. Он наденет кафтан, яд проникнет через кожу, и через несколько часов он умрёт. Никто ничего не заподозрит.

— Но...

— Ты сделаешь это, Марта. Или ты разделишь его участь.

Марта, дрожа, взяла флакон.

---

5 марта 1592 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Османа. Утро

Подарок доставили на следующее утро. Красивый кафтан из тёмно-синего бархата, расшитый серебряными нитями, лежал в резной шкатулке. Слуга принёс его в покои Короля.

— Ваше Величество, подарок от Королевы-матери.

Осман посмотрел на кафтан. Он был действительно великолепен. Он протянул руку, чтобы взять его — и в этот момент его личный слуга, молодой человек по имени Григорий, побледнел.

— Ваше Величество! — он бросился вперёд и схватил шкатулку, не давая Осману прикоснуться к кафтану. — Не трогайте его!

— Что такое? — Осман нахмурился.

— Я... я должен вам кое-что сообщить. — Григорий опустился на колени. — Я служил у Королевы-матери до того, как вы взяли меня к себе. Я знаю её служанку Марту. Вчера вечером Марта приходила ко мне и была сама не своя. Она плакала. Я спросил, что случилось. Она сказала... она сказала, что Королева приказала ей отравить кафтан.

В комнате повисла тишина. Осман замер.

— Отравить? — переспросил он. — Моя мать приказала отравить подарок для меня?

— Да, Ваше Величество. Я не хотел верить. Но я проверил кафтан — я смочил тряпку и дал понюхать собаке. Собака умерла через час.

Осман медленно опустился в кресло. Его лицо было бледным.

— Моя мать, — прошептал он. — Моя собственная мать хотела меня убить.

Он закрыл глаза. Потом открыл. В них горела ярость.

— Стража! — крикнул он. — Немедленно арестовать Королеву Екатерину! И её служанку Марту! Обыскать покои! Найти яд!

---

Тот же день. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Арест

Стража ворвалась в покои Екатерины. Она сидела в кресле, как будто ждала их. Она не сопротивлялась. Только спросила:

— Он мёртв?

— Нет, Ваше Величество, — ответил начальник стражи. — Король жив. Ваш замысел раскрыт.

Екатерина закрыла глаза.

— Глупый мальчишка, — прошептала она. — Всегда был везучим.

Её обыскали. В сундуке с травами нашли ещё несколько флаконов с ядом. Марта, рыдая, подтвердила всё. Екатерина даже не пыталась оправдываться.

— Я сделала это ради державы, — сказала она, когда её вели в тюремную башню. — Он погубит всё, что я строила.

---

6 марта 1592 года. Полоцк. Тронный зал. Суд

Суд был коротким. Осман сидел на троне. Екатерину ввели в зал. Она была в том же чёрном платье, что и всегда, но теперь без регалий — Королеву-мать лишили всех знаков отличия.

— Екатерина Алексеевна, — голос Османа был холоден. — Вы обвиняетесь в покушении на жизнь Короля. Что вы можете сказать в своё оправдание?

— Мне нечего оправдывать, — ответила она спокойно. — Ты — неблагодарный сын. Ты отшвырнул меня, как ненужную вещь. Я дала тебе всё. Я сохранила для тебя трон. Я правила пятнадцать лет, пока ты рос. И вот твоя благодарность.

— Моя благодарность? — Осман встал. — Ты хотела убить меня!

— Я хотела спасти державу.

— Держава не принадлежит тебе! Она принадлежит Королю! И Король — я!

— Ты — мальчишка. Ты не знаешь, что такое власть.

— Зато ты знаешь. — Он сел. — Приговор. Ты лишаешься всех титулов. Ты больше не Королева. Ты — государственная изменница. Ты будешь заключена в восточную башню замка. Ты проведёшь там остаток своих дней. Ты будешь получать еду и питьё, но не более того. Тебя никто не будет навещать. Твоё имя будет вычеркнуто из хроник.

Екатерина побледнела, но не опустила головы.

— Ты ещё пожалеешь об этом, — сказала она.

— Уведите.

Её вывели. Осман остался один в тронном зале. Он долго сидел, глядя в пустоту. Потом вызвал начальника стражи.

— Моего брата Мехмеда, — сказал он. — Арестовать. Я не знаю, был ли он в сговоре с матерью. Но я не могу рисковать.

— Ваше Величество, принц Мехмед никогда...

— Я сказал — арестовать! — рявкнул Осман. — Посадить в комнату без окон. Пусть сидит там. Я не убью его — он мой брат. Но я не позволю ему угрожать моей власти.

— Будет исполнено.

---

Часть вторая: Заключение

10 марта 1592 года. Полоцк. Восточная башня. Камера Екатерины

Восточная башня была старой, построенной ещё при Елизавете. В ней редко держали узников — обычно использовали для хранения оружия. Но Осман приказал оборудовать на верхнем этаже камеру. Маленькую, холодную, с одним зарешеченным окном, выходящим на Двину.

Здесь, в этой камере, Екатерина провела первые дни своего заключения. Она сидела на жёсткой кровати, закутавшись в грубое одеяло, и смотрела в окно.

Пятнадцать лет регентства. Тридцать лет на троне — с 1564 года, когда она стала Королевой Польской. Три войны. Десятки мятежей. Двадцать один ребёнок. И вот — камера в башне.

Она не плакала. Она давно разучилась плакать. Но в её сердце была пустота. Чёрная, бездонная пустота.

— Я сделала всё, что могла, — прошептала она. — Для него. Для державы. И вот благодарность.

Она вспомнила Карла. Своего мужа. Как он смотрел на неё, когда они стояли перед алтарём в Варшаве. Как они вместе усмиряли Польшу. Как он гордился ею.

— Прости, Карл, — прошептала она. — Я не смогла уберечь наших детей. Я не смогла уберечь тебя. И теперь я не смогла уберечь даже себя.

За окном кричали чайки. Двина текла к морю, равнодушная к страданиям людей.

---

12 марта 1592 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Комната без окон. Заключение Мехмеда

Мехмед Карлович, двадцати трёх лет, был арестован в своих покоях без объяснения причин. Его привели в маленькую комнату в подвальном этаже дворца. Здесь не было окон — только толстые каменные стены и тяжёлая дубовая дверь. Узкая кровать, стол, стул, свеча — вот и всё убранство.

— За что? — спросил он стражников. — Что я сделал?

— Приказ Короля, — ответили ему. — Вы должны оставаться здесь.

И дверь захлопнулась.

Мехмед сел на кровать и закрыл лицо руками. Он не знал о заговоре матери. Он не был виновен. Но Осман не желал слушать.

— Брат, — прошептал Мехмед. — Почему ты так со мной? Я никогда не желал тебе зла. Я никогда не претендовал на трон. Я просто хотел жить.

Но ответа не было. Только тишина и темнота.

---

Часть третья: Дети Османа

20 марта 1592 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Кабинет Османа. День

Осман сидел за столом, разбирая бумаги. Он не был женат и не собирался жениться. «Брак — это слабость, — говорил он. — Жена — это потенциальный враг. У меня есть фаворитки, и этого достаточно».

Фавориток у него действительно было много — более сорока семи за неполные десять лет. Но детей они родили ему лишь шестерых — и только четверо из них пережили младенчество.

Вот список его детей:

1. Принцесса Татьяна Османовна (род. 1585 г.) — от фаворитки Ольги Петровны. Семи лет от роду. Здоровый, живой ребёнок с тёмными волосами и серыми глазами.

2. Принц Павел Османович (род. 1586 г.) — от фаворитки Элеоноры Генриховны. Шести лет. Тихий, задумчивый мальчик, не похожий на отца.

3. Принцесса Василиса Османовна (род. 1587 г., умерла в 1589 г.) — от Ольги Петровны. Прожила два года, умерла от лихорадки. Похоронена в Соборе Святых Павла и Елизаветы, в маленьком саркофаге с надписью: «Принцесса Василиса Османовна. 1587–1589. Ангел, едва коснувшийся земли».

4. Принцесса Изабелла Клавдия Османовна (род. 1588 г., умерла в 1590 г.) — от фаворитки Софии Александровны. Прожила два года, умерла от оспы. Похоронена рядом с сестрой. Надпись на саркофаге: «Принцесса Изабелла Клавдия Османовна. 1588–1590. Спи спокойно, маленькая принцесса».

5. Принц Пётр Османович (род. 1589 г., умер в 1590 г.) — от фаворитки Евгении Михайловны. Прожил год, умер от неизвестной болезни. Саркофаг: «Принц Пётр Османович. 1589–1590. Прожил год, запомнен навеки».

6. Принцесса Елизавета Османовна (род. 1591 г., умерла через восемь дней после рождения) — от Элеоноры Генриховны. Саркофаг: «Принцесса Елизавета Османовна. 1591–1591. Восемь дней на земле, вечность на небесах».

Из шестерых детей в живых остались только двое — Татьяна и Павел. Осман не был особенно нежным отцом, но о живых детях заботился. Они жили во дворце, у них были учителя, кормилицы, всё необходимое.

Фаворитки, родившие детей, получали содержание. Ольга Петровна и Элеонора Генриховна жили в отдельных покоях дворца. София Александровна умерла вскоре после смерти дочери — не пережила горя. Евгения Михайловна уехала в монастырь.

— Ваше Величество, — в дверь постучали. — Гонец из Минска. Срочные вести.

— Впустить.

---

Часть четвёртая: Венгерская угроза

Тот же день. 20 марта 1592 года. Полоцк. Кабинет Османа

Гонец был запыхавшийся, в пыльном плаще. Он упал на колени перед Королём.

— Ваше Величество! Беда! В Минске обнаружено венгерское войско! Они заняли малый дворец на окраине города. Их около трёх тысяч. Они планируют захватить Полоцк!

Осман встал.

— Венгры? Откуда?

— Мы не знаем, Ваше Величество. Возможно, это наёмники, нанятые кем-то из ваших врагов. Возможно, часть армии Габсбургов, недовольная миром. Они проникли в город под видом купцов и заняли дворец. Их предводитель — какой-то князь Иштван.

— Сколько у нас войск в Минске?

— Гарнизон — около пятисот человек. Этого недостаточно для открытого боя.

— Значит, открытого боя не будет. — Осман задумался. — Мы ударим хитростью. Я прикажу отряду проникнуть в Минск тайно. Пусть заложат пороховые заряды под дворец. И взорвут его. Вместе с венграми.

— Но, Ваше Величество! Это уничтожит дворец!

— Дворец можно отстроить. Венгров — не воскресить. — Осман посмотрел на гонца холодно. — Исполнять. Немедленно.

---

25 марта 1592 года. Минск. Малый дворец. Ночь

Отряд полоцких сапёров проник в Минск под покровом темноты. Они заложили бочки с порохом под фундамент дворца, где расположились венгры. В три часа ночи прогремел взрыв.

Дворец рухнул до основания. Тысячи венгров погибли под обломками. Те, кто выжил, попытались бежать — но у ворот их ждали полоцкие гвардейцы. Почти все были перебиты. Лишь нескольким десяткам удалось скрыться в лесах — но и тех потом выловили.

Венгерская угроза была ликвидирована в одну ночь.

---

1 апреля 1592 года. Полоцк. Тронный зал. Доклад о победе

Осман получил доклад о полном уничтожении венгерского отряда. Он выслушал его спокойно, кивнул и отдал новый приказ.

— На месте разрушенного дворца в Минске, — сказал он, — построить новый. В четыре раза больше прежнего. Он будет называться Великопетровский дворец — в честь моего прадеда, Петра II Великого.

— Ваше Величество, — осторожно заметил казначей. — Это будет стоить огромных денег.

— У нас есть деньги. Привлеките лучших архитекторов, тысячи мастеровых. Дворец должен быть готов к 1597 году.

— Будет исполнено.

— Кроме того, — продолжал Осман, — я хочу построить в Полоцке новый собор. Огромный. С голубыми куполами, инкрустированными лазуритом из Персии. Он будет называться Голубой Собор. Строительство должно завершиться в 1596 году.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

— И ещё. — Осман развернул карту. — В Витебске, на холме над Двиной, я хочу построить огромную резиденцию. Она будет называться Османвахидеддинкапы — в мою честь. Строительство начнётся в начале 1594 года и завершится к 1600 году. Это будет величайшее здание во всей Восточной Европе.

Казначей побледнел, но возражать не посмел.

---

Часть пятая: Годовщина

4 марта 1593 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Годовщина самостоятельного правления

Ровно год прошёл с того дня, как Осман отстранил мать от власти. Он сидел на троне, окружённый придворными. На нём был чёрный кафтан — он, как и мать, не носил цветного, но по другой причине: чёрный цвет казался ему символом силы.

Рядом с троном, на специальных местах, сидели его дети — Татьяна, восьми лет, и Павел, семи лет. Они были единственными наследниками династии. Больше у Османа детей не было — и он не стремился их заводить.

— Год, — сказал он, обращаясь к Раде. — Год назад я принял власть. За этот год я уничтожил венгерскую угрозу, начал строительство трёх великих зданий и очистил двор от предателей. Моя мать сидит в башне. Мой брат — в подвале. Никто не угрожает моей власти.

— Слава Королю Осману! — провозгласил кто-то.

— Слава! — отозвались придворные, но как-то неуверенно.

Осман обвёл их взглядом. Он знал, что его боятся. Но уважают ли? Это не имело значения. Страх — лучший советник.

— Строительство продолжается, — сказал он. — Через несколько лет у нас будет новый дворец в Минске, новый собор в Полоцке и новая резиденция в Витебске. Священный Белорусский Рим будет самым величественным государством Европы. Не только по силе оружия, но и по красоте.

Он встал.

— Заседание окончено.

---

Той же ночью. Полоцк. Восточная башня. Камера Екатерины

Екатерина сидела на своей жёсткой кровати, глядя в зарешеченное окно. Год прошёл. Год в этой камере. Она похудела, осунулась, но глаза оставались живыми.

Она слышала о строительстве. О Великопетровском дворце. О Голубом Соборе. О Османвахидеддинкапы. Она горько усмехнулась.

— Строишь, — прошептала она. — Как Пётр. Как Елизавета. Думаешь, что дворцы сделают тебя великим? Нет, мой мальчик. Величие — не в камнях. Величие — в делах. А ты пока не сделал ничего великого. Кроме того, что заточил собственную мать.

Она прислонилась к стене. Холодный камень отдавал холодом в спину.

— Но ты ещё вспомнишь меня, — сказала она. — Когда-нибудь. Когда поймёшь, что власть — это одиночество.

За окном всходила луна. Чайки кричали над Двиной. И где-то внизу, в подвале, в комнате без окон, сидел Мехмед — забытый всеми, брошенный, ни в чём не виновный.

Так продолжалась история Великого Священного Белорусского Рима.

Глава 23: Завоеватель.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7103-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1594-е, месяца сентября в шестнадцатый день, Король Осман Вахидеддин I, вдохновлённый величием предков своих, повелел возвести в Полоцке шесть новых соборов, дабы город стольный сиял куполами, как звёздами небо. И приказал он перезахоронить умерших детей своих в Голубом Соборе, когда тот будет достроен. Но в те же дни раскрыт был заговор страшный: канцлер Щукин Игорь Владимирович с пятью сообщниками передавал тайны государственные Венгрии. И были они преданы сорокадневным пыткам, а затем сожжены на площади. На место же предателя назначен был верный Калинин Владимир Иванович. Изучив переписку изменника, Король узнал, что венгры ждут сигнала для нападения, и послал им ложное письмо, заманив врага в ловушку. Стотысячное войско ВСБР разгромило венгров, а затем Король, получив выкуп, не отпустил пленных, но двинулся в Венгрию и сокрушил её. И присоединил он Венгерское королевство к державе своей, став Императором. И было у него отныне четыре короны.

---

Часть первая: Шесть соборов

16 сентября 1594 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Тронный зал. Полдень

Осман Вахидеддин I, двадцати трёх лет от роду, сидел на троне. Два года прошло с тех пор, как он отстранил мать от власти и стал править единолично. За это время он начал три великих строительства — Великопетровский дворец в Минске, Голубой Собор в Полоцке и резиденцию Османвахидеддинкапы в Витебске. Но этого ему казалось мало.

— Я хочу, чтобы Полоцк стал величайшим городом Европы, — объявил он на заседании Рады. — Не только по силе, но и по красоте. Москва гордится своими сорока сороками церквей? У нас будет больше. Я повелеваю возвести в Полоцке шесть новых соборов.

По залу прокатился изумлённый шёпот.

— Шесть соборов, Ваше Величество? — переспросил казначей, побледнев. — Это колоссальные расходы.

— У нас есть деньги. Венгры прислали нам выкуп, казна полна. И я хочу, чтобы каждый из этих соборов был посвящён одному из моих предков. — Осман встал и развернул свиток. — Слушайте мою волю.

Он зачитал:

— Первый собор — Собор Святого Петра Великого в честь моего прадеда Петра II Великого. Строить на холме над Двиной, на том месте, где он разбил врагов в 1565 году. Золотые купола.

— Второй собор — Собор Святой Елизаветы Заступницы в честь моей прапрабабки Елизаветы I Святой. Строить рядом с Елизаветопавловским дворцом. Серебряные купола.

— Третий собор — Собор Святой Анны Милосердной в честь моей прабабки Анны I. Строить на Западной площади. Белые купола.

— Четвёртый собор — Собор Святого Карла Мученика в честь моего отца, Короля Карла Василия Ульриха I. Строить на том месте, где он был убит — в крыле дворца, выходящем к Двине. Чёрные купола в знак траура.

— Пятый собор — Собор Святой Екатерины Великой в честь моей матери, Королевы Екатерины I Великой. Строить... — он запнулся. — Строить рядом с восточной башней, где она ныне пребывает.

В зале повисла неловкая тишина. Все знали, что Екатерина сидит в тюремной башне. Собор в её честь рядом с её тюрьмой — это был жест одновременно почтительный и жестокий.

— Шестой собор — Собор Святых Невинных Младенцев в честь моих братьев и сестёр, убитых в резне 1577 года, и моих собственных умерших детей. Строить рядом с Голубым Собором. Купола — цвета утренней зари.

— Итого шесть соборов, — подытожил Осман. — Строительство начать немедленно. Завершить к 1600 году. Лучшие архитекторы, лучшие мастера. Денег не жалеть.

Казначей открыл рот, чтобы возразить, но встретился взглядом с Королём и закрыл его.

— Будет исполнено, Ваше Величество, — пролепетал он.

— Кроме того, — добавил Осман, — когда Голубой Собор будет завершён в 1596 году, я прикажу перезахоронить моих умерших детей — Василису, Изабеллу Клавдию, Петра и Елизавету — из старого собора в новый. Они будут покоиться в Голубом Соборе, под лазуритовыми куполами, достойными их небесной чистоты.

---

Часть вторая: Раскрытие заговора

1 октября 1594 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Кабинет Короля. Ночь

Осман работал допоздна, разбирая дипломатическую переписку. В последние месяцы его не покидало чувство тревоги. Что-то было не так. Какие-то сведения утекали к врагам. Венгры слишком хорошо знали о передвижениях войск ВСБР, о состоянии казны, о строительстве укреплений.

— Ваше Величество, — в дверь постучал начальник тайной стражи, полковник Громов. — Разрешите доложить.

— Докладывай.

— Мы проверили почтовые записи за последний год, как вы приказали. И мы нашли кое-что. — Он положил на стол пачку писем. — Это копии. Оригиналы перехвачены на границе. Адресованы в Венгрию, некоему графу Баттьяни.

Осман взял письма. Его лицо мрачнело по мере чтения. В письмах содержались подробные сведения о численности армии, расположении гарнизонов, планах строительства и даже о состоянии здоровья Короля.

— Кто отправитель? — спросил он глухо.

— Почерк нам незнаком, Ваше Величество. Но мы проследили курьера. Он получал письма из канцелярии. — Громов сделал паузу. — Из личной канцелярии канцлера.

Осман поднял голову. Его глаза сверкнули.

— Канцлер Щукин? Игорь Владимирович?

— Да, Ваше Величество. И не только он. Мы провели обыск в его доме. Нашли переписку с ещё пятью лицами. Все они — высокопоставленные чиновники.

— Имена.

— Морозин Дмитрий Сергеевич — заместитель казначея. Апраксин Михаил Николаевич — начальник артиллерийского ведомства. Шмицкий Иван Фёдорович — советник по торговле. Салтыков Александр Павлович — воевода приграничный. Репнин Евгений Юрьевич — секретарь Рады.

Осман медленно встал. Его лицо было белым как мрамор.

— Шесть человек, — прошептал он. — Шесть высокопоставленных предателей. И все они передавали мои секреты Венгрии.

— Да, Ваше Величество.

— Арестовать всех. Немедленно. — Осман ударил кулаком по столу. — Всех! Сейчас же!

---

2 октября 1594 года. Полоцк. Тюремные казематы. Утро

Аресты прошли быстро. Все шестеро были схвачены в своих домах, не успев уничтожить улики. Переписка, найденная при обысках, не оставляла сомнений: заговор существовал, и возглавлял его канцлер Щукин.

Игорь Владимирович Щукин, пятидесяти семи лет, был опытным политиком. Он служил ещё Екатерине, был верным помощником во времена регентства, и Осман доверял ему безгранично. Узнав о предательстве, Король испытал не только гнев, но и глубокую боль.

— Почему? — спросил он Щукина, когда того привели в допросную камеру. — Ты был моим канцлером. Ты имел всё: власть, деньги, уважение. Почему ты предал меня?

Щукин, избитый, но не сломленный, поднял голову.

— Потому что ты — безумец, — сказал он. — Ты строишь дворцы и соборы, пока народ стонет от налогов. Ты держишь мать в башне, а брата — в подвале. Ты окружил себя фаворитками и не думаешь о державе. Венгры предложили мне выход. Я согласился.

— Выход? — Осман усмехнулся. — Ты хотел посадить на трон кого-то из них?

— Я хотел спасти страну.

— Ты хотел спасти страну, продав её врагу. — Осман повернулся к палачу. — Все шестеро приговариваются к сорока дням пыток. Не убивать. Но пусть каждый из этих сорока дней будет для них адом на земле. А когда сорок дней истекут — сожжёте их на площади. Прилюдно. Пусть все видят, что бывает с предателями.

---

12 ноября 1594 года. Полоцк. Центральная площадь. Казнь

Прошло сорок дней. Шестеро предателей, измученных пытками, но ещё живых, были выведены на площадь. Их привязали к шести деревянным столбам, врытым в землю. Вокруг собралась огромная толпа — весь Полоцк пришёл посмотреть на казнь.

Осман сидел на специально воздвигнутом помосте. Рядом с ним — новый канцлер, Калинин Владимир Иванович, назначенный накануне. Калинину было пятьдесят, он служил при дворе с 1563 года — тридцать один год, — прошёл путь от писца до советника и никогда не был замешан в интригах.

— Начинайте, — приказал Осман.

Палачи поднесли факелы к столбам, облитым смолой. Пламя взметнулось вверх. Предатели закричали — страшно, нечеловечески. Толпа ахнула. Некоторые отвернулись. Некоторые, наоборот, смотрели, затаив дыхание.

Огонь пожирал осуждённых. Крики становились всё тише. Потом смолкли совсем. Через час от шестерых человек остался только пепел.

— Собрать пепел, — приказал Осман. — Закопать в лесу, в одной яме. Без креста. Без надписи. Пусть земля забудет их имена.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

Осман встал и обратился к толпе.

— Вот что бывает с теми, кто предаёт Священный Белорусский Рим! Запомните этот день. И передайте детям. Предателям нет пощады!

Толпа молчала. Страх висел в воздухе, как дым от костра.

---

Часть третья: Ловушка для венгров

20 ноября 1594 года. Полоцк. Кабинет Короля. Ночь

Осман изучал переписку Щукина с венграми. Он прочитал все письма — десятки посланий, в которых бывший канцлер сообщал врагу всё: от численности гарнизонов до времени смены караулов. Последнее письмо, неотправленное, лежало на столе. В нём Щукин обещал дать сигнал к вторжению.

— Они ждали сигнала, — прошептал Осман. — И они его получат.

Он вызвал нового канцлера Калинина.

— Владимир Иванович, — сказал он. — Вы знаете почерк Щукина?

— Да, Ваше Величество. Я работал с ним много лет.

— Отлично. Вы напишете письмо от его имени. Венграм. Скажете, что всё готово, что можно выступать. Что через два месяца, в январе, они должны подойти к Полоцку — и город падёт без боя.

— Но, Ваше Величество, это же ложь.

— Именно. Это ловушка. — Осман улыбнулся холодно. — А пока венгры будут собираться в поход, я соберу стотысячное войско. И когда они подойдут к Полоцку, их будет ждать сюрприз.

---

Декабрь 1594 года — Январь 1595 года. Полоцк и окрестности. Сбор войск

За два месяца Осман собрал армию в сто тысяч человек. Это было огромное войско, одно из крупнейших в истории ВСБР. Со всей державы стягивались полки: из Польши — гусары, из Литвы — пехота, из Белой Руси — гвардия. Пушки везли из Могилёва, порох — из Витебска, провиант — со всей страны.

К середине января армия была готова. Осман лично провёл смотр. Сто тысяч воинов стояли на заснеженном поле перед Полоцком. Это было величественное зрелище.

— Воины! — обратился к ним Осман. — Враг идёт к нам. Они думают, что мы слабы. Они думают, что предатели открыли им ворота. Но они ошибаются. Предатели мертвы. А мы — живы. Мы встретим врага и уничтожим его. За Священный Белорусский Рим!

— За ВСБР! — взревели сто тысяч глоток.

---

25 января 1595 года. Граница с Венгрией. Лесной тракт. Битва

Венгерское войско — около тридцати тысяч человек — двигалось к Полоцку, ничего не подозревая. Они верили письму Щукина. Они думали, что идут к лёгкой победе.

Но на лесном тракте, в сотне вёрст от Полоцка, их ждала засада.

Стотысячная армия ВСБР обрушилась на венгров внезапно. Конница ударила с флангов, пехота — в лоб, артиллерия — с тыла. Венгры не успели даже построиться в боевой порядок.

Осман сам вёл войска в атаку. Он был верхом на вороном коне, в чёрном доспехе, с обнажённым мечом. Рядом с ним сражались его лучшие генералы.

Битва была жестокой. Венгры отчаянно сопротивлялись, но силы были неравны. К вечеру всё было кончено. Десять тысяч венгров полегли на поле боя. Двадцать тысяч были взяты в плен. Остатки бежали в леса.

— Пленных — в лагерь, — приказал Осман. — Я напишу венгерскому королю. Пусть присылает выкуп.

---

Часть четвёртая: Обман и возмездие

1 февраля 1595 года. Лагерь ВСБР. Шатёр Османа

Осман написал письмо венгерскому королю Рудольфу II (он же император Священной Римской империи, но Венгрией правил отдельно). Письмо было составлено в обманчиво дипломатичном тоне:

«Ваше Величество,

Я, Осман Вахидеддин I, Король Священного Белорусского Рима, держу в плену двадцать тысяч ваших солдат. Я готов отпустить их в обмен на выкуп: восемь миллионов рублей золотом и шестнадцать миллионов рублей серебром. Если вы согласны — пришлите золото, и ваши люди вернутся домой. Если нет — они умрут.

Осман Вахидеддин I».

— Вы действительно отпустите их, Ваше Величество? — спросил Калинин.

— Конечно нет. — Осман усмехнулся. — Но венгры об этом не узнают.

---

15 февраля 1595 года. Полоцк. Получение выкупа

Венгры, отчаянно нуждавшиеся в солдатах (у них шла война с турками на юге), согласились на условия. Через две недели в Полоцк прибыл обоз с золотом и серебром — восемь миллионов золотом и шестнадцать серебром. Неслыханная сумма. Казна ВСБР пополнилась так, как никогда прежде.

— Отлично, — сказал Осман, осматривая сундуки. — Теперь — вторая часть плана.

Он вызвал генералов.

— Пленные венгры, — сказал он. — Все двадцать тысяч. Казнить. Сегодня же.

— Но, Ваше Величество! — ахнул кто-то. — Вы обещали...

— Я обещал? Где это написано? В письме? Письмо сгорело. — Осман посмотрел на генерала холодно. — Ты будешь спорить со мной?

— Нет, Ваше Величество.

— Тогда исполняй.

В тот же день двадцать тысяч пленных были казнены. Их тела закопали в огромных рвах за городом. А Осман, получив золото и уничтожив пленных, начал готовить новую армию — для вторжения в Венгрию.

---

Часть пятая: Покорение Венгрии

1 марта 1595 года. Венгерская граница. Выступление

Осман собрал восемьдесят семь тысяч воинов — всё, что осталось после того, как часть армии была отправлена в гарнизоны, — и двинулся на Венгрию. Он шёл быстро, не давая врагу опомниться.

Первый город на пути — Кошице — был взят за три дня. Осман приказал не щадить никого. Город сожгли. Жителей вырезали.

Следующим был Мишкольц. Он продержался неделю. Потом пал. И тоже был сожжён.

Армия ВСБР шла через Венгрию, как огненный смерч. Города сдавались один за другим. К концу марта Осман стоял у стен Буды — столицы Венгрии.

Осада длилась месяц. Венгры отчаянно защищались — они знали, что пощады не будет. Но силы были неравны. 2 мая 1595 года Буда пала.

Осман въехал в город на чёрном коне. За ним шли войска. Город горел. Жители, оставшиеся в живых, прятались в подвалах.

— Отныне этот город называется Новрогинск, — объявил Осман. — И он — столица Венгерской провинции Священного Белорусского Рима.

---

10 мая 1595 года. Новрогинск (бывшая Буда). Королевский дворец. Провозглашение

В тронном зале бывшего венгерского королевского дворца, уцелевшего при штурме, Осман собрал своих генералов и уцелевших венгерских магнатов.

— Венгрия, — сказал он, — отныне входит в состав Священного Белорусского Рима. Я принимаю титул Императора Венгерского. Отныне мои титулы таковы:

Он развернул свиток и зачитал:

— Первое: Король Осман Вахидеддин I Завоеватель в Священном Белорусском Риме (с 1577 года).

— Второе: Великий Князь Осман Вахидеддин I Завоеватель в Великом Княжестве Литовском (с 1577 года).

— Третье: Король Осман Вахидеддин I Завоеватель в Польском Королевстве (с 1577 года).

— Четвёртое: Император Осман Вахидеддин I Завоеватель в Венгрии (с 1595 года).

— Четыре короны, — подытожил он. — Один правитель. Священный Белорусский Рим, Литва, Польша, Венгрия. От Балтики до Карпат. От Днепра до Дуная. Это — моя держава. И я буду править ею железной рукой.

Венгерские магнаты, стоявшие на коленях, молчали. Они были побеждены. Им оставалось только подчиниться.

— Однако, — продолжал Осман, — я не хочу, чтобы Венгрия была колонией. Она будет равной частью державы. Я приказываю восстановить разрушенные города. Дать им новые имена. И все венгры, желающие остаться в живых и сохранить имущество, примут православие. Таково моё условие. Кто не согласен — может уйти. Но уйти некуда.

Магнаты переглянулись. Выбора не было.

— Мы принимаем ваши условия, Ваше Императорское Величество, — произнёс старейший из них.

— Хорошо. Тогда начинайте восстанавливать. Я хочу видеть Новрогинск цветущим городом через пять лет.

---

Часть шестая: Возвращение

14 августа 1595 года. Полоцк. Триумфальный въезд

Осман возвращался в Полоцк как триумфатор. Его армия, хоть и поредевшая в боях, шла стройными рядами. За ними везли трофеи: венгерские знамёна, пушки, казну. Жители Полоцка высыпали на улицы, кричали приветствия, бросали цветы.

— Слава Завоевателю! Слава Императору! — неслось со всех сторон.

Осман ехал на чёрном коне, в чёрном доспехе, увенчанный лавровым венком, который на него надели солдаты. Он не улыбался, но в его глазах горел огонь триумфа.

У ворот Елизаветопавловского дворца его встречали дети — Татьяна, девяти лет, и Павел, восьми лет. Они стояли в парадных одеждах, с букетами цветов. Рядом с ними — новый канцлер Калинин, гетман, члены Рады.

— Отец! — крикнула Татьяна. — Ты победил!

— Победил, — ответил Осман, спешиваясь. Он обнял дочь, потом сына. — Теперь у нас четыре короны. И самая сильная армия в Европе.

— А что будет дальше? — спросил Павел.

— Дальше? — Осман посмотрел на запад, где садилось солнце. — Дальше мы будем править. И строить. Много строить.

Вечером в восстановленном Елизаветопавловском дворце был пир. Не пышный — Осман не любил пышности, — но торжественный. Он сидел во главе стола, в чёрном бархатном камзоле с серебряным шитьём. Рядом — дети. Напротив — братья по оружию.

— За Императора! — поднял кубок Калинин.

— За Завоевателя! — поддержал гетман.

— За Священный Белорусский Рим!

Осман встал.

— Я хочу сказать тост, — он обвёл зал взглядом. — За тех, кто не с нами. За моего отца Карла, убитого предателем. За моих братьев и сестёр, погибших в ту ночь. За моих умерших детей. Они смотрят на нас с небес. И они гордятся.

Все встали и выпили в тишине.

— А теперь — за будущее, — продолжал Осман. — За новые города, новые соборы, новые победы. За то, чтобы Священный Белорусский Рим стоял вечно.

— Вечно! — отозвались все.

---

Той же ночью. Полоцк. Восточная башня

Екатерина слышала шум праздника. Она сидела у окна и смотрела на огни дворца, на фейерверки, на ликующую толпу.

— Победил, — прошептала она. — Завоевал Венгрию. Император.

Она усмехнулась горько.

— А я здесь. В башне. Забытая.

Она прижалась лбом к холодному стеклу.

— Ты силён, мой мальчик, — сказала она. — Сильнее, чем я думала. Но сила — это ещё не всё. Когда-нибудь ты поймёшь.

За окном гремели фейерверки. А в подвале, в комнате без окон, Мехмед слышал только тишину. Он не знал ни о победах, ни о праздниках. Он знал только темноту.

Так продолжалась история Великого Священного Белорусского Рима.

Глава 24: Возвращение Великой.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7104-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1596-е, месяца июня в шестой день, начался при дворе Полоцком заговор, коему суждено было изменить судьбу четырёх корон. Верные подданные Королевы Екатерины I Великой, уставшие от жестокого правления сына её Османа Завоевателя, решили освободить её из заточения и вернуть на престол в качестве Регента при малолетнем внуке её Павле. И свершился переворот в ночи: Король Осман был схвачен и казнён, брат его Мехмед умерщвлён, фаворитки бывшего Короля — кто казнён, кто утоплен. Лишь матери детей королевских удостоились погребения в новом Голубом Соборе. И стала Екатерина снова править — железной рукой, не знающей пощады. И говорила она: «Я избавилась от собственных детей, и ничто не помешает мне избавиться от внуков». И трепетала держава пред нею.

---

Часть первая: Заговор

6 июня 1596 года. Полоцк. Дом купца Строганова. Тайное собрание. Ночь

Летняя ночь опустилась на Полоцк, укрыв город тёплым бархатным покрывалом. В доме богатого купца Строганова, что на Великой улице, окна были плотно занавешены. Внутри, в дальней комнате, лишённой окон, собрались пятеро.

Здесь были: князь Долгорукий Василий Андреевич, старый генерал, служивший ещё Петру Великому; боярин Шереметев Борис Петрович, начальник гарнизона Полоцка; архиепископ Гермоген, дряхлый, но всё ещё влиятельный; купец Строганов, чьи деньги кормили заговор; и молодая женщина — Ольга Петровна, мать принцессы Татьяны, бывшая фаворитка Османа, ненавидевшая его всей душой за то, что он отнял у неё дочь и сделал заложницей во дворце.

— Мы собрались здесь, — начал Долгорукий, понизив голос, — потому что дальше так продолжаться не может. Осман Завоеватель правит уже четыре года. Четыре года крови, казней и безумных строек. Он заточил мать в башню, брата — в подвал. Он казнил канцлера и советников. Он разорил казну на соборы и дворцы. Он обманул венгров и сжёг их города. Теперь он именует себя Императором, но народ стонет под бременем налогов. Мы должны положить этому конец.

— Что вы предлагаете? — спросил Шереметев.

— Освободить Королеву Екатерину. Она — единственная, кто может править. Она была Регентом пятнадцать лет, и при ней держава процветала. Она знает, как управлять. Она — мать Османа, и она имеет право занять трон.

— Она пыталась отравить собственного сына, — заметил архиепископ. — Разве это достойно правительницы?

— Она пыталась отравить тирана, — возразила Ольга Петровна. — Тирана, который убил её мужа и восемнадцать её детей. Да, она совершила грех. Но кто из нас без греха? — Она обвела собравшихся взглядом. — Осман держит мою дочь как заложницу. Он угрожает убить её, если я ослушаюсь. Я хочу получить её обратно. И я готова на всё.

— Что конкретно вы предлагаете? — спросил Строганов.

— Переворот, — твёрдо сказала Ольга. — У нас есть люди во дворце. Шереметев командует гарнизоном. Долгорукий имеет авторитет среди гвардейцев. Мы можем арестовать Османа ночью, без шума. Казнить его — и освободить Королеву. Екатерина станет Регентом при своём внуке Павле. Павел будет Королём — но править будет она.

— Это государственная измена, — прошептал Строганов.

— Это спасение державы, — отрезала Ольга.

Долгорукий положил на стол карту дворца.

— Вот план. Потайной ход, через который когда-то проник Пётр Карлович, всё ещё существует. Осман не заделал его. Мы войдём через подвал, захватим караульное помещение, а затем — покои Короля. У нас будет не больше часа, прежде чем поднимется тревога. Но если мы будем действовать быстро — мы успеем.

— Когда? — спросил Шереметев.

— Завтра ночью. Завтра — день святого Иоанна. Стража будет пить. Они не ожидают нападения.

— А Королева? Как мы освободим её?

— Я пойду в башню сам, — сказал Долгорукий. — Я знаю начальника стражи. Он старый солдат, служил ещё Петру. Он ненавидит Османа. Он откроет мне дверь.

— Тогда решено, — подвёл итог Шереметев. — Завтра в полночь.

Все кивнули. Заговор начался.

---

Часть вторая: Ночь переворота

Ночь с 7 на 8 июня 1596 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец

Ночь была тёмной, безлунной. Дворец спал. В караульном помещении гвардейцы действительно пили — Осман не жалел вина для своих солдат, считая, что сытый и пьяный солдат не бунтует. Он ошибался.

Через потайной ход, тот самый, что вёл из подвалов в сад, проникли двадцать заговорщиков во главе с Долгоруким и Шереметевым. Они двигались тихо, как тени. Двое остались у входа — контролировать путь к отступлению. Остальные рассыпались по коридорам.

Первый удар был нанесён по караульному помещению. Заговорщики ворвались туда и перебили гвардейцев, верных Осману, прежде чем те успели схватиться за оружие. Потом они двинулись к покоям Короля.

Осман спал. Он не ожидал нападения — кто посмеет поднять руку на Императора, Завоевателя, владыку четырёх корон? Но он забыл, что даже величайшие правители уязвимы в своей постели.

Дверь распахнулась. Осман проснулся, схватился за меч, лежавший у изголовья, но было поздно. Четверо заговорщиков набросились на него, выбили меч, скрутили руки.

— Что это значит?! — закричал он. — Я ваш Король! Я Император!

— Ты был Императором, — ответил Долгорукий, входя в покои. — Ты больше не правишь.

— Кто ты? — Осман вгляделся в лицо старика. — Долгорукий? Ты? Ты служил моему отцу!

— Твой отец был хорошим человеком. Ты — нет. — Долгорукий кивнул своим людям. — На площадь его. Быстро. Пока дворец не проснулся.

Османа выволокли в коридор. Он кричал, звал стражу, но стража была мертва или перекуплена. Его протащили через чёрный ход во двор, а оттуда — на площадь перед собором.

---

Площадь. Казнь Османа

На площади уже ждали. Шереметев приказал соорудить эшафот — простой деревянный помост с плахой. Палач, огромный мускулистый человек в чёрном капюшоне, стоял с топором наготове.

Османа втащили на помост. Он всё ещё пытался вырываться.

— Вы не посмеете! — кричал он. — Я — Король! Я — Император! Моя армия...

— Твоя армия далеко, — спокойно ответил Долгорукий. — В Венгрии, в Польше, в Литве. А здесь, в Полоцке, ты один.

Османа поставили на колени перед плахой. Он тяжело дышал, но не плакал и не молил о пощаде — слишком гордый для этого.

— Есть ли у вас последнее слово? — спросил палач по традиции.

— Есть, — сказал Осман. — Передайте моей матери: я не жалею. Я правил как хотел. Я построил империю. Я завоевал Венгрию. Я ни перед кем не склонялся. И я умираю без страха.

Он положил голову на плаху. Палач взмахнул топором. Удар — и голова Османа Вахидеддина I Завоевателя, владыки четырёх корон, покатилась по деревянному настилу.

Тело сбросили с помоста. Голову подняли и показали толпе — но толпы не было. Площадь была пуста. Только заговорщики и палач. Всё произошло в полной тишине.

---

Восточная башня. Освобождение Екатерины

Той же ночью Долгорукий поднялся в восточную башню. Начальник стражи, старый сержант, увидев его, молча отпер дверь камеры.

Екатерина не спала. Она сидела у окна, глядя на звёзды. Когда дверь открылась и вошёл Долгорукий, она не удивилась.

— Я знала, что вы придёте, — сказала она. — Рано или поздно. Осман перешёл все границы.

— Ваше Величество, — Долгорукий опустился на колено. — Вы свободны. Король Осман мёртв.

— Мёртв? — Екатерина подняла бровь. — Кто убил его?

— Мы. Верные вам люди. Мы хотим, чтобы вы вернулись на престол как Регент. При вашем внуке Павле.

— Павел? — она задумалась. — Мальчику десять лет. Он слишком мал, чтобы править.

— Именно поэтому вы нужны державе. Вы правили пятнадцать лет. Вы знаете, как это делается.

Екатерина встала. Она была всё в том же чёрном платье, что и четыре года назад, когда её заточили. Но что-то изменилось в её лице. Что-то стало твёрже, острее, холоднее.

— Хорошо, — сказала она. — Я принимаю Регентство. Но у меня есть условия.

— Какие?

— Первое: Мехмед должен умереть. Он — брат Османа, и он может претендовать на трон.

— Он невиновен.

— Не имеет значения. Он — угроза. Казнить его сегодня же.

Долгорукий колебался.

— Будет исполнено.

— Второе: все фаворитки Османа должны быть казнены. Все до единой. Кроме Ольги Петровны и Элеоноры Генриховны — они матери Татьяны и Павла. Их тоже казнить, но похоронить с почестями в Голубом Соборе — они родили наследников. Остальных — в Двину.

— Но их больше сорока!

— Значит, сорок тел поплывут по Двине. — Екатерина посмотрела на Долгорукого ледяным взглядом. — Ты колеблешься, князь?

— Нет, Ваше Величество. Будет исполнено.

— Третье: Татьяну Османовну казнить. Она — дочь Османа, и она может стать знаменем для мятежников.

— Но ей одиннадцать лет!

— Одиннадцать или пятьдесят — не важно. Она — угроза. Казнить.

Долгорукий побледнел, но кивнул.

— И четвёртое, — Екатерина подошла к нему вплотную. — Всех умерших детей Османа — Василису, Изабеллу Клавдию, Петра и Елизавету — перезахоронить в Голубом Соборе. Пусть лежат рядом с отцом. А самого Османа похоронить там же. Он был Королём. Он заслужил королевские похороны. Даже если был чудовищем.

— Будет исполнено.

— Тогда идём. — Екатерина шагнула к двери. — У нас много работы.

---

Часть третья: Казни

8 июня 1596 года. Полоцк. Подвал дворца. Казнь Мехмеда

Мехмед Карлович, двадцати семи лет, провёл в комнате без окон четыре года. Он почти ослеп от постоянной темноты, его ноги ослабли, кожа стала бледной, как у покойника. Но он был жив.

Когда дверь его камеры открылась, он подумал, что это, наконец, смерть. Он не ошибся.

— Принц Мехмед, — произнёс офицер, вошедший с факелом. — По приказу Регента Престола Королевы Екатерины вы приговорены к смерти.

— За что? — прошептал Мехмед. — Я ничего не сделал.

— Это не имеет значения.

Мехмеда вывели во двор. Он щурился от яркого солнца — впервые за четыре года он видел свет. Палач ждал его с мечом. Мехмед опустился на колени.

— Передайте матери, — сказал он, — что я прощаю её.

Меч опустился. Принц Мехмед Карлович, невинная жертва, был мёртв.

---

Тот же день. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои фавориток

Сорок семь фавориток Османа были схвачены в своих покоях. Крик стоял по всему дворцу. Женщин выволакивали из комнат, тащили во двор.

Ольгу Петровну и Элеонору Генриховну казнили первыми — быстро, мечом. Им оказали милость: позволили попрощаться с детьми. Татьяна и Павел, ещё не понимавшие, что происходит, плакали, обнимая матерей. Потом их разлучили — и меч палача отсёк головы Ольги и Элеоноры.

Их тела похоронили в Голубом Соборе, в маленьких саркофагах с надписями:

«Ольга Петровна. Мать Принцессы Татьяны Османовны. Казнена 8 июня 1596 года».

«Элеонора Генриховна. Мать Принца Павла Османовича. Казнена 8 июня 1596 года».

Остальных фавориток — сорок пять женщин — казнили во дворе замка. Их тела погрузили на телеги, отвезли к Двине и сбросили в воду. Река понесла их на запад, к Балтийскому морю. Никто не посмел выловить их и похоронить.

---

9 июня 1596 года. Полоцк. Детские покои. Казнь Татьяны

Татьяна Османовна, одиннадцати лет, была красивой девочкой с тёмными волосами и серыми глазами — в отца. Она до последнего не верила, что бабушка прикажет казнить её. Она плакала, кричала, звала отца — но отец был уже мёртв.

Её вывели во двор. Палач, тот же, что казнил Османа и Мехмеда, стоял с мечом.

— Бабушка! — крикнула Татьяна, увидев Екатерину, стоявшую у окна. — Пожалуйста! Не убивай меня!

Екатерина смотрела на неё. Её лицо было неподвижным. Она не ответила.

Татьяну поставили на колени. Она плакала, дрожала, звала мать. Меч опустился.

Принцесса Татьяна Османовна была мертва.

Её тело похоронили в Голубом Соборе. На саркофаге написали:

«Принцесса Татьяна Османовна. 1585–1596. Дочь Короля Османа I Завоевателя».

---

10 июня 1596 года. Полоцк. Голубой Собор. Погребения

Голубой Собор, завершённый в том году, сиял лазуритовыми куполами — такими голубыми, что, казалось, они сливаются с небом. Это было самое красивое здание во всей Восточной Европе. И теперь оно становилось усыпальницей.

В один день в крипту собора опустили сразу несколько саркофагов:

1. Король Осман Вахидеддин I Завоеватель — большой саркофаг из чёрного мрамора с надписью: «Осман Вахидеддин I Завоеватель. Король, Великий Князь, Император. 1571–1596. Правил 1577–1596. Завоеватель Венгрии. Похоронен матерью, несмотря ни на что».

2. Принц Мехмед Карлович — саркофаг из серого мрамора: «Мехмед Карлович. 1568–1596. Брат Османа I. Невинная жертва».

3. Принцесса Татьяна Османовна — маленький саркофаг из белого мрамора: «Татьяна Османовна. 1585–1596. Дочь Османа I».

4. Принцесса Василиса Османовна (перезахоронение) — «Василиса Османовна. 1587–1589. Прожила два года».

5. Принцесса Изабелла Клавдия Османовна (перезахоронение) — «Изабелла Клавдия Османовна. 1588–1590».

6. Принц Пётр Османович (перезахоронение) — «Пётр Османович. 1589–1590. Прожил год».

7. Принцесса Елизавета Османовна (перезахоронение) — «Елизавета Османовна. 1591–1591. Восемь дней на земле».

8. Ольга Петровна — «Мать Принцессы Татьяны».

9. Элеонора Генриховна — «Мать Принца Павла».

Девять саркофагов. Девять жизней, связанных с Османом. И все они теперь покоились под лазуритовыми куполами.

Екатерина стояла у саркофага сына. Она положила руку на мрамор.

— Ты был моим сыном, — прошептала она. — Я родила тебя. Я любила тебя когда-то. Но ты предал меня. Ты заточил меня в башню. Ты хотел править один. Что ж — теперь ты один. Навсегда.

Она повернулась и вышла из собора.

---

Часть четвёртая: Коронация Павла II

15 июня 1596 года. Полоцк. Софийский собор. Коронация

Павел Османович, десяти лет, стоял перед алтарём. Он был бледен и напуган — он только что потерял мать, отца, сестру, дядю. Он не понимал, почему всё это произошло. Но он знал, что бабушка теперь — главная.

Архиепископ Гермоген, дрожащими от старости руками, возложил корону на голову мальчика. Это была та самая корона, которую носили Павел I, Ярослав, Пётр II, Карл, Осман. Теперь она перешла к новому Павлу.

— Венчается на Королевство Белорусское Павел Османович. Да будет он Королём Павлом II.

— Аминь.

Затем последовали короны Литвы, Польши и Венгрии. Павел стал Королём Павлом II в Белой Руси, Князем Павлом I в Литве, Королём Павлом I в Польше и Императором Павлом I в Венгрии.

После коронации Екатерина была официально провозглашена Регентом Престола. Её титулы теперь звучали так:

1. Регент Престола Королева Екатерина I Великая в Великом Священном Белорусском Риме.

2. Регент Престола Княгиня Екатерина I Великая в Великом Княжестве Литовском.

3. Регент Престола Королева Екатерина I Великая в Великом Польском Королевстве.

4. Регент Престола Государыня Императрица Екатерина I Великая в Венгрии.

Она стояла рядом с троном внука — прямая, величественная, в своём неизменном чёрном платье без украшений. Четыре короны покоились на четырёх бархатных подушках у подножия трона.

— Я буду править, — сказала она, обращаясь к Раде, — пока мой внук не достигнет совершеннолетия. И я буду править так, как считаю нужным. Все проекты моего покойного сына — дворцы, соборы, резиденции — будут продолжены. Я доведу их до конца. Я сделаю эту державу величайшей в мире. И горе тому, кто встанет у меня на пути.

Рада молчала. Все помнили, что случилось с теми, кто вставал на пути Екатерины.

— Я избавилась от собственных детей, — добавила она спокойно, — и ничто не помешает мне избавиться от внуков, если понадобится. Запомните это.

---

Часть пятая: Тройня

Январь 1597 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои для слуг

Через семь месяцев после переворота, когда страна постепенно успокаивалась под железной рукой Екатерины, пришла неожиданная новость.

Одна из фавориток Османа, Голофира Константиновна, избежала казни. Она была на восьмом месяце беременности, когда происходил переворот, и её спрятали верные слуги в подвалах дворца. Теперь, в январе 1597 года, она родила.

Роды были трудными. Три младенца — три мальчика — появились на свет. Тройня. Слуги, принимавшие роды, не знали, что делать, и доложили Екатерине.

Екатерина пришла в покои для слуг. Она посмотрела на трёх крошечных младенцев, лежавших в корзине, и на их мать — измученную, бледную, дрожащую от страха.

— Тройня, — произнесла Екатерина задумчиво. — Редкость. В моём роду уже рождались близнецы — братья моего мужа Фридрих и Карл Чарльз, да и дети моего свёкра Петра Великого... Но тройня — такого не было со времён Петера Георга. — Она помолчала. — Как зовут тебя?

— Голофира Константиновна, Ваше Величество, — прошептала женщина.

— Ты знаешь, что должна была умереть вместе с другими фаворитками?

— Знаю. Но я была беременна. Я хотела, чтобы дети родились.

— Похвально. — Екатерина посмотрела на младенцев. — Я назову их. Первый — Ярослав Османович. В честь Ярослава Охотника, моего деда. Второй — Святослав Османович. В честь древних князей, от которых пошла наша земля. Третий — Святополк Османович. Пусть носят эти имена. Они — принцы. Последние дети моего сына.

— Спасибо, Ваше Величество, — прошептала Голофира.

— Но ты, — Екатерина посмотрела на неё холодно, — должна умереть. Таков закон. Ты была фавориткой Османа. Ты не можешь жить.

— Умоляю! — Голофира упала на колени. — У меня трое детей! Кто будет заботиться о них?

— Я. — Екатерина повернулась к страже. — Казнить её. Быстро. Без мучений. Похоронить в Голубом Соборе — она родила наследников.

Голофиру казнили в тот же день. Её тело опустили в саркофаг из серого мрамора с надписью:

«Голофира Константиновна. Мать Принцев Ярослава, Святослава и Святополка Османовичей. Казнена в 1597 году».

А трёх младенцев перенесли в детские покои. Екатерина приказала найти кормилиц — лучших, каких можно было сыскать в Полоцке. Дети Османа — пусть даже рождённые от фаворитки — были принцами крови, и она намеревалась растить их как своих.

---

3 февраля 1597 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Торжественное объявление

Прошло несколько недель. Младенцы окрепли. Кормилицы выхаживали их, и все трое подавали надежды выжить — что для того времени было редкостью. Обычно из тройни выживал лишь один, но эти трое оказались крепкими.

Екатерина собрала Раду, чтобы официально объявить о рождении трёх новых принцев.

— Господа, — сказала она. — Мой покойный сын Осман оставил после себя не только Павла, который ныне сидит на троне, но и трёх младенцев, рождённых в январе сего года. Я нарекла их Ярославом, Святославом и Святополком. Они — принцы Священного Белорусского Рима. Они будут воспитаны при дворе и получат всё, что подобает их статусу. Однако права на престол они не имеют. Наследником является Павел II, и только он.

— Слушаем и повинуемся, Ваше Величество, — ответил канцлер Калинин.

— Рождение тройни в 1597 году, — продолжала Екатерина, — это событие, возможно, единственное в истории нашей державы. Я хочу, чтобы это было записано в хроники. Пусть будущие поколения знают: род Османа не пресёкся. У него есть продолжатели.

Она помолчала.

— А теперь — за работу. У нас строится шесть соборов, дворец в Минске, резиденция в Витебске. Я хочу видеть отчёты.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

Вечером Екатерина сидела в своих покоях — тех самых, которые она занимала ещё при Карле, до резни, до заточения. Теперь они снова принадлежали ей. Она смотрела на портрет мужа и думала.

— Я пережила всех, — прошептала она. — Мужа, детей, внуков. Я видела, как умирали те, кого я любила. Я сама убивала тех, кого должна была любить. И вот я здесь. Снова на троне. Снова правлю.

Она прикоснулась к портрету.

— Я сделаю эту державу великой, Карл. Даже если для этого мне придётся уничтожить всех, кто стоит на пути. Даже если мне придётся уничтожить себя.

За окнами падал снег — февраль, зима в разгаре. А в детских покоях плакали три младенца, требуя молока и тепла. Три новых жизни, только начинавшие свой путь.

Так продолжалась история Великого Священного Белорусского Рима.

Глава 25: Сон о себе.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7106-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1598-е, месяца марта в девятый день, было Королеве Екатерине I Великой видение во сне. И явилась ей она сама, но в юности — осьмнадцати лет от роду. И говорила юная Екатерина с нынешней, и обличала её в жестокости и убийствах. И кричала старая Королева во сне: «Нет! Не стала!» Но юная была неумолима. И проснулась Екатерина в холодном поту, и более не могла уснуть. И вышла она к Раде, и приняла новые законы. А вскоре юный Король Павел II заболел чёрной оспой и умер. И возвела Королева на престол младенца Ярослава, второго из тройни Османовой. И стала править дальше — железной рукой, но с сердцем, в коем поселилась тень сомнения.

---

Часть первая: Сон

9 марта 1598 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Екатерины. Глубокая ночь

Екатерина спала.

Ей было шестьдесят четыре года. Она правила — в той или иной форме — уже тридцать четыре года: сначала как Королева Польская, потом как Королева трёх держав, потом как Регент, потом как узница, и снова как Регент. Её жизнь была длинной рекой, полной водоворотов, порогов и тёмных омутов. Она пережила мужа, пережила восемнадцать детей, пережила одного внука и казнила другого. Она была сильнее всех. И она была одна.

В ту ночь ей приснился сон. Не обычный сон — смутный, обрывочный, — а яркий, отчётливый, почти реальный.

Она стояла в тронном зале Елизаветопавловского дворца. Но зал был пуст — ни придворных, ни стражи, ни тронов. Только высокие окна, сквозь которые лился серебристый лунный свет. И в этом свете стояла женщина. Молодая. Очень молодая. Лет восемнадцати, не больше. Высокая, стройная, с тёмными волосами, убранными под жемчужную сетку. В платье тёмно-зелёного бархата — точь-в-точь таком, какое Екатерина носила в Варшаве, когда только начинала свой путь. Глаза — серые, ясные, полные жизни. Глаза, в которых не было ещё ни горечи, ни усталости, ни тьмы.

Это была она сама. Юная. Невинная. Та, кем она была до Познани, до резни, до Османа.

— Здравствуй, Катерина, — сказала юная женщина. Голос её был мягким, но в нём звенела сталь.

Екатерина-старшая замерла. Она хотела ответить, но слова застряли в горле.

— Ты не ожидала увидеть меня? — продолжала юная. — А я здесь. Я всегда была здесь. Просто ты забыла обо мне.

— Я... я не забыла, — прошептала Екатерина. — Ты — это я.

— Нет. Я — та, кем ты была. Ты — та, кем я стала. И между нами — пропасть. — Юная сделала шаг вперёд. Её лицо было печальным. — Я пришла спросить тебя кое о чём. Ты помнишь день, когда Карл умирал?

Екатерина вздрогнула. Имя мужа, произнесённое этим юным голосом, пронзило её как нож.

— Помню, — сказала она. — Я помню каждую секунду.

— Он взял с тебя слово, — продолжала юная. — Он сказал: «Береги наших детей». Он вверил их тебе. Всех. Двадцать одно дитя. Он верил тебе. Он любил тебя. Он знал, что ты — сильная, что ты справишься. И что ты сделала, Катерина? — Голос юной стал жёстче. — Ты дала ему слово, когда он умирал. Он вверил своих детей тебе. Так ты оберегала то, что ценно для него?

Екатерина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она хотела ответить, но юная не дала ей.

— Где наши дети? — продолжала юная. — Пётр — предатель, убитый куполом. Павел, Ярослав, Анна, Мария, Изабелла, Фридрих Чарльз, Анастасия, Михаил, Елизавета, Карл Владимир, Ядвига, Михримах, Селим, Баязид, Мурад, Ахмед, Халиме, Алаэддин — все убиты. В одну ночь. Где был твой щит, Катерина? Почему ты не защитила их?

— Я не могла! — выкрикнула Екатерина. — Меня там не было! Я была в другом крыле! Дмитрий спас меня и Османа с Мехмедом, но остальных...

— Осман, — перебила юная. — Да, Осман. Сын, которого ты спасла. Сын, которого ты вырастила. Сын, который заточил тебя в башню. И ты — ты, мать, — ты приказала убить его.

— Я не хотела, чтобы так случилось, — прошептала Екатерина. — Я не хотела.

— Ты всего лишь хотела их оберегать, — сказала юная, и её голос стал тихим, почти нежным. — Единственный способ сделать это — быть сильной. Но сила, которой обладала ты, погубила их жизни. Ты могла обнять своих детей. Ты могла идти вместе с ними по жизни. Но ты выбрала одиночество. — Она сделала ещё шаг, и теперь они стояли лицом к лицу. — Ты полюбила власть, Катерина. Не осталось у тебя ни совести, ни милосердия, ни невинности. Это и было настоящей твоей силой. Это было твоим щитом. А теперь... — она выдержала паузу, — теперь ты просто тиран. Ты стала убийцей!

— Нет! — Екатерина отшатнулась. — Не стала...

— Стала, Катерина! — Голос юной возвысился. — Ты стала убийцей своего сына!

— Нет! Убийца своего сына? — Екатерина зажала уши руками. — Замолчи!

— Ты стала убийцей! — наступала юная.

— Молчи!

— Убийца сына!

— Молчи!

— Убийца сына! Убийца! Убийца!

— Неееет!!!

Екатерина проснулась с криком. Она сидела на постели, тяжело дыша, вся в холодном поту. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Руки дрожали.

— Ваше Величество! — в покои вбежала служанка. — Что случилось? Вы кричали!

— Ничего. — Екатерина с трудом восстановила дыхание. — Просто сон. Просто сон. Иди.

Служанка вышла. Екатерина осталась одна. Она сидела в темноте, глядя в пустоту. Слёз не было — она давно разучилась плакать. Но внутри что-то дрогнуло. Что-то, что она считала давно умершим.

— Убийца сына, — прошептала она. — Да. Я убила его. Своего сына. Своего Османа.

Она закрыла лицо руками и просидела так до рассвета. Больше она не могла уснуть.

---

Часть вторая: Новые законы

10 марта 1598 года. Полоцк. Королевская Рада. Заседание

Утром Екатерина вышла к Раде. Она была бледна, под глазами залегли тёмные круги — следы бессонной ночи. Но голос её был твёрд, а спина пряма, как всегда.

— Господа члены Рады, — начала она. — Я долго думала о законах этой державы. О титулах. О прозвищах. Многие из наших правителей носили прозвища: Ярослав Охотник, Пётр Великий, я — Екатерина Великая, Осман Завоеватель. Но не все удостоились этого. И я считаю, что это несправедливо.

Она обвела зал взглядом.

— Я издаю новый закон. Слушайте и запоминайте. Отныне, если у Короля или Королевы нет прозвищ, данных при жизни, то после титула, имени и нумерации они носят своё отчество. Таково будет их отличие.

По залу прокатился одобрительный гул.

— Таким образом, — продолжала Екатерина, — мой внук Павел, ныне правящий Король, будет именоваться так:

Она развернула свиток и зачитала:

— Первое: Король Павел II Османович в Великом Священном Белорусском Риме.

— Второе: Князь Павел I Османович в Великом Княжестве Литовском.

— Третье: Король Павел I Османович в Великом Польском Королевстве.

— Четвёртое: Государь Император Павел I Османович в Венгрии.

— Мои же титулы, — добавила она, — остаются прежними. У меня есть прозвище «Великая», данное мне солдатами под Познанью. Я сохраню его.

— Справедливо, Ваше Величество, — кивнул канцлер Калинин.

— Но это ещё не всё. — Екатерина взяла второй свиток. — Я долго думала о том, что случилось с моим сыном Османом. И с его братом Мехмедом. И с другими... — она запнулась. — Я поняла: одной из причин трагедий была неясность в престолонаследии. Братья враждовали с братьями. Дяди — с племянниками. Чтобы избежать этого в будущем, я ввожу новый закон.

Она развернула свиток и зачитала:

— «Закон о престолонаследии и безопасности трона. Статья первая: Если на престол восходит новый монарх, то он вправе казнить всех своих братьев, дядей и других родственников, кто может претендовать на трон, чтобы обезопасить государство от междоусобных войн. Статья вторая: Сей закон позволяет так делать, но не обязывает. Решение остаётся на совести монарха».

Зал замер. Тишина стояла такая, что слышно было, как муха бьётся о стекло.

— Это... суровый закон, Ваше Величество, — осторожно заметил канцлер.

— Суровый, но справедливый, — ответила Екатерина. — Если бы мой отец-свёкор Пётр Великий казнил своих старших детей, резни 1577 года не случилось бы. Если бы мой сын Осман казнил Мехмеда сразу по восшествии на престол, он не боялся бы заговора. Я не хочу, чтобы будущие поколения повторяли наши ошибки.

— Но, Ваше Величество, — вмешался архиепископ Гермоген, — казнить невинных...

— Невинных не существует, — отрезала Екатерина. — В королевской семье каждый — потенциальная угроза. Я знаю это по себе. — Она помолчала. — Закон принят. Записать в свод. Следующий вопрос.

Рада переглянулась, но возражать никто не посмел. Слишком хорошо все помнили, что случилось с теми, кто возражал Екатерине.

---

Часть третья: Болезни

15 апреля 1598 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Екатерины. Утро

Прошёл месяц после принятия законов. Екатерина продолжала править, но с каждым днём чувствовала себя всё хуже. Слабость, жажда, головокружения. Она похудела, кожа стала сухой, на руках появились странные язвы, которые плохо заживали.

Лекарь, осмотрев её, долго мялся, прежде чем поставить диагноз.

— Ваше Величество, — сказал он наконец. — У вас сахарный диабет.

— Что это значит?

— Это значит, что ваш организм не усваивает сахар. Болезнь неизлечима. Но с ней можно жить, если соблюдать строгую диету: никакого сладкого, никакого вина, ограничение в хлебе и фруктах.

— Сколько мне осталось?

— При должном уходе — годы, Ваше Величество. Но вы должны беречь себя.

— Беречь себя, — усмехнулась Екатерина. — Я никогда не умела этого делать. Но я постараюсь.

Она стала соблюдать диету — насколько это было возможно для женщины, привыкшей ни в чём себе не отказывать. Но болезнь не отступала. Она медленно, незаметно подтачивала её силы.

---

1 мая 1598 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Детские покои. День

Павел II Османович, двенадцати лет, проснулся с жаром. Сначала решили, что это простуда — мальчик часто болел. Но к вечеру жар усилился, а наутро на его теле появилась сыпь.

Лекарь, осмотрев его, побледнел.

— Ваше Величество, — сказал он Екатерине, отведя её в сторону. — Это чёрная оспа.

— Оспа? — Екатерина замерла. — Вы уверены?

— Да. Симптомы не оставляют сомнений. Болезнь очень заразна. Принц должен быть изолирован.

Павла перенесли в отдельные покои. Екатерина не побоялась навестить его. Она сидела у постели внука, держала его за руку, меняла компрессы на пылающем лбу. Она знала, что рискует — оспа была смертельна, — но ей было всё равно.

— Бабушка, — прошептал Павел в один из моментов просветления. — Я умру?

— Нет, — ответила она. — Ты будешь жить. Ты — Король. Короли не умирают от оспы.

Но она ошибалась.

---

4 мая 1598 года. Полоцк. Изоляционные покои. Ночь

Павел II Османович скончался на третий день болезни. Ему было двенадцать лет. Чёрная оспа убила его быстро и безжалостно — так же, как за восемьдесят лет до этого она убила его прапрадеда, Короля Павла I Святого.

Екатерина узнала о смерти внука, стоя у окна в своих покоях. Ей доложили — тихо, почти шёпотом. Она не заплакала. Не закричала. Даже не вздохнула.

— Похоронить в Голубом Соборе, — сказала она. — Рядом с отцом. И приготовьте коронацию для Ярослава.

— Ваше Величество... — канцлер запнулся. — Вы не хотите взять время на траур?

— Траур? — она посмотрела на него. — Я ношу траур уже двадцать один год. С тех пор, как убили моего мужа и восемнадцать детей. Ещё одна смерть ничего не меняет.

Она повернулась к окну.

— Я привыкла, — сказала она. — Ко всему привыкла.

---

6 мая 1598 года. Полоцк. Голубой Собор. Погребение

Маленький саркофаг из белого мрамора был установлен в Голубом Соборе, рядом с саркофагом Османа. Надпись гласила:

«Павел II Османович. Король Священного Белорусского Рима. 1586–1598. Правил 1596–1598. Сын Османа I Завоевателя. Умер от чёрной оспы».

Екатерина стояла у саркофага. Она положила руку на мрамор.

— Прощай, Павел, — прошептала она. — Ты был хорошим мальчиком. Ты не заслужил такой смерти. Но кто из нас заслужил то, что получил?

Она постояла ещё минуту — и вышла из собора. Ей нужно было готовить коронацию.

---

Часть четвёртая: Новый Король

10 мая 1598 года. Полоцк. Софийский собор. Коронация Ярослава II

Ярослав Османович, год и четыре месяца от роду, был принесён в собор на руках кормилицы. Он не понимал, что происходит. Он хлопал глазами, тянулся к блестящим иконам и гулил.

Архиепископ Гермоген, которому было уже за девяносто, но который всё ещё держался, совершил коронацию. Он возложил корону на голову младенца — корона была слишком велика и съехала набок, но это никого не смутило.

— Венчается на Королевство Белорусское Ярослав Османович. Да будет он Королём Ярославом II Османовичем.

— Аминь.

Затем последовали остальные короны. Ярослав стал:

1. Королём Ярославом II Османовичем в Великом Священном Белорусском Риме с 1599 года.

2. Князем Ярославом I Османовичем в Великом Княжестве Литовском с 1599 года.

3. Королём Ярославом I Османовичем в Великом Польском Королевстве с 1599 года.

4. Государем Императором Ярославом I Османовичем в Венгрии с 1599 года.

Екатерина сохранила свои титулы Регента. Она стояла рядом с троном, на котором сидел младенец, и была спокойна, как скала.

— Я буду править, — объявила она Раде, — пока мой внук не достигнет совершеннолетия. Я уже делала это при Павле. Сделаю и при Ярославе. Ничего не изменилось.

— Ваше Величество, — осторожно спросил канцлер, — а что будет с двумя другими братьями? Со Святославом и Святополком?

— Ничего, — ответила Екатерина. — Они будут жить. Расти. Получать образование. Но на трон они не претендуют. Закон о престолонаследии ясен: наследует старший. А если Ярослав умрёт... — она помолчала, — тогда посмотрим.

---

Часть пятая: Тени прошлого

8 июля 1599 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Екатерины. Вечер

Прошло больше года после смерти Павла. Ярослав рос здоровым мальчиком — ему уже исполнилось два с половиной года, он начинал говорить, бегал по коридорам дворца, смеялся. Святослав и Святополк тоже росли. Три младенца, три принца — последние потомки Османа.

Екатерина сидела в своих покоях у окна. Летний вечер опускался на Полоцк, золотя купола соборов. Она смотрела на город и думала о том сне. О юной себе. О словах, которые та сказала.

«Ты стала убийцей своего сына».

Она закрыла глаза. Прошло больше года, а сон всё ещё стоял перед её глазами.

— Она была права, — прошептала Екатерина. — Юная я была права. Я стала убийцей. Я казнила Османа. Я казнила Татьяну. Я позволила убить Мехмеда. Я убила сорок пять фавориток. Я отдала приказы, и люди умирали. Я — убийца.

Она открыла глаза и посмотрела на портрет Карла.

— Но я сделала это ради державы, — сказала она. — Ради того, что ты завещал мне. Ты сказал: «Береги наших детей». Я не смогла уберечь их, Карл. Я не смогла. Но я сберегла державу. Она стоит. Она сильна. Она простирается от Балтики до Карпат. Четыре короны под одним скипетром. Разве это не то, чего ты хотел?

Портрет молчал.

— Я знаю, — прошептала она. — Ты хотел другого. Ты хотел, чтобы дети были живы. Чтобы я была счастлива. Но счастье — не для меня. Счастье — для тех, кто не знает власти.

Она встала и подошла к окну. В саду играли дети — Ярослав, Святослав, Святополк. Три мальчика, три новые жизни. Они смеялись, бросали друг в друга цветы, гонялись за бабочками.

— Я выращу их, — сказала Екатерина. — Я сделаю их сильными. Я не повторю своих ошибок. Я не дам им погубить друг друга. Даже если для этого мне придётся быть жестокой. Даже если для этого мне придётся быть тираном.

Она отвернулась от окна. За её спиной, в Голубом Соборе, мирно спали вечным сном её сын Осман, её внук Павел, её внучка Татьяна и ещё пятеро детей, умерших в младенчестве. А перед ней, в саду, играли трое живых.

Жизнь продолжалась.

Так продолжалась история Великого Священного Белорусского Рима, родившегося в 1504 году.

Глава 26: Невеста с Запада.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7123-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1614-е, месяца октября в седьмой день, было Королеве Екатерине I Великой второе видение во сне. И вновь явилась ей она сама в юности, и говорила с ней в Голубом Соборе, среди саркофагов детей и внуков её. И обличала юная Екатерина старую в убийствах, и кричала старая Королева, и плакала, и каялась. Но наутро, забыв о сне, вновь отдала приказ жестокий — казнить семьсот дев гарема, взбунтовавшихся против неё. И закрыла гарем навсегда. А затем пришло посольство из Франции с предложением союза и брака между юным Королём Ярославом II и принцессой Луизой Изабеллой. И прибыла принцесса в Полоцк, и была она юна и прекрасна, и знала восемнадцать языков. И полюбили друг друга Ярослав и Виктория (ибо так нарекли её в православии) с первого взгляда. И сочетались они браком. И заключили союз с Францией и Пруссией на сто лет. И понесла Виктория во чреве своём дитя королевское. И ожидала держава наследника.

---

Часть первая: Второй сон

Ночь с 6 на 7 октября 1614 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Екатерины

Екатерине было восемьдесят лет. Она пережила всех: мужа, детей, внуков, врагов, друзей. Она правила железной рукой, и держава простиралась от Балтики до Карпат, от Днепра до Дуная. Четыре короны покоились на её голове — точнее, на головах её внуков, но правила она. И никто не смел ей перечить.

В ту ночь она легла спать поздно — как обычно, после долгих часов работы с бумагами. Диабет мучил её: ноги болели, раны на руках не заживали, жажда не отступала. Но она не жаловалась. Она давно привыкла к боли. И к бессоннице.

Она заснула глубоко за полночь. И ей приснился сон. Не обычный сон — смутный, обрывочный, — а яркий, отчётливый, почти реальный.

Она стояла в Голубом Соборе.

Лазуритовые купола сияли над головой холодным, призрачным светом, льющимся ниоткуда. Вдоль стен, уходя в бесконечную перспективу, выстроились саркофаги. Все. Осман — чёрный мрамор с золотой надписью. Татьяна — белый, маленький, почти игрушечный. Павел — серый, с датами «1586–1598». Василиса, Изабелла Клавдия, Пётр-младенец, Елизавета-младенец — четыре крошечных саркофага, стоящие рядом, как четыре молчаливых упрёка. Ольга, Элеонора, Голофира — три матери, убитые за то, что родили. А дальше — ещё и ещё, уходящие в бесконечную перспективу: Карл, её муж, с надписью «Предан и убит», Пётр Карлович с обломками купола на крышке, Павел Карлович, Ярослав Карлович, Анна, Мария, Изабелла-старшая, Фридрих Чарльз, Анастасия, Михаил, Елизавета-старшая, Карл Владимир, Ядвига, Михримах, Селим, Баязид, Мурад, Ахмед, Халиме, Алаэддин. Восемнадцать саркофагов. Восемнадцать детей, убитых в одну ночь. И дальше, дальше, дальше — саркофаги её родителей, которых она почти не помнила, саркофаги Петра Великого и Анны, саркофаги Елизаветы Святой и Павла Первого, Ярослава Охотника и Марии — все, все, кого она знала, кого помнила, кого потеряла.

Собор был полон мёртвых.

И посреди этого мёртвого леса стояла женщина. Молодая. Очень молодая. Лет восемнадцати, не больше. Высокая, стройная, с тёмными волосами, убранными под жемчужную сетку. В платье тёмно-зелёного бархата — точь-в-точь таком, какое Екатерина носила в Варшаве, когда они с Карлом только начинали. Глаза — серые, ясные, полные жизни. Но теперь в этих глазах был не просто укор. В них был ужас. Первобытный, леденящий ужас человека, который увидел собственное будущее и не может принять его.

— Что ты сделала? — спросила юная. Голос её дрожал, срывался, ломался. — Что ты сделала с нашей семьёй, Катерина? Что ты сделала с нами?

Старая Екатерина хотела отвести взгляд, но не могла. Мёртвые саркофаги держали её, как гвозди, как якоря, как цепи. Она стояла перед своей юностью — перед той девочкой, которой была когда-то, до всего, до Познани, до резни, до трона, — и не могла вымолвить ни слова.

— Я спрашиваю тебя! — Юная шагнула вперёд, и её голос загремел под куполом. — Ты, которая называет себя Великой! Ты, которая носит чёрное и говорит, что скорбит! Где твоя скорбь? Где твои слёзы? Посмотри на них! — Она обвела рукой саркофаги, и её жест был как удар. — Посмотри на каждого! Вот Осман — твой сын, которого ты родила в муках, которого ты спасла от резни, которого ты выкормила, вырастила, воспитала! Ты помнишь, как он впервые сказал «мама»? Ты помнишь, как он болел в детстве, и ты сидела у его постели три ночи подряд, не смыкая глаз? Ты помнишь, как он смеялся, когда ты дарила ему деревянного коня? А теперь он лежит здесь — с отрубленной головой! И кто отрубил эту голову? Кто отдал приказ? Кто стоял у окна и смотрел, как его тащат на плаху? Ты! Ты, его мать!

— Я не хотела! — выкрикнула старая Екатерина, и её голос сорвался в крик. — Он заточил меня в башню! Он пытался отравить меня! Он держал меня в камере четыре года, как крысу, как собаку!

— Ах, он заточил тебя! — Юная горько рассмеялась. — И это причина убить его? Мать убивает сына, потому что сын посадил её под замок? А почему он посадил тебя под замок, Катерина? Потому что ты украла его корону! Потому что ты пятнадцать лет держалась за власть и не отдавала её ему, хотя он был Королём по закону! Ты задушила его своим регентством, ты превратила его в марионетку, а когда он захотел править сам — ты попыталась отравить его. Отравить! Своего сына! Яд, который ты хранила годами, — ты пустила его в ход. Ты первая подняла руку. Ты первая переступила черту. И после этого ты смеешь говорить, что он виноват?

Старая Екатерина молчала. Слёзы текли по её морщинистым щекам, но она не вытирала их. Она смотрела на саркофаг Османа и видела не чёрный мрамор — она видела его лицо. Его глаза, полные ненависти и страха, в ту последнюю ночь, когда его схватили. Его голос: «Ты, мать? Ты?» Его голову, катящуюся по доскам эшафота.

— А Татьяна? — Юная повернулась к белому саркофагу. — Татьяна, которой было одиннадцать лет. Одиннадцать! Она не заточала тебя в башню. Она не пыталась тебя отравить. Она не претендовала на трон. Она была ребёнком. Ребёнком, который любил играть в куклы. Ребёнком, который рисовал картинки для своей бабушки. Ты помнишь, как она принесла тебе рисунок? Там была ты, она, цветы и солнце. Она сказала: «Бабушка, я хочу, чтобы мы всегда были вместе». Ты помнишь это? А теперь она лежит здесь, в этом ящике, с отрубленной головой. И кто убил её? Кто отдал приказ? Ты. Ты, её бабушка. Ты стояла у окна и смотрела, как палач заносит меч над её шеей. И ты молчала. Ты не сказала «остановитесь». Ты не сказала «пощадите». Ты просто смотрела. А потом пошла ужинать.

— Замолчи! — взмолилась старая Екатерина, падая на колени. — Пожалуйста, замолчи!

— Нет, я не замолчу! — Юная подошла ещё ближе. — Потому что я — ты. Я — та часть тебя, которую ты убила. Я — твоя совесть. И я буду говорить, пока ты не услышишь. Пока не поймёшь. Ты говоришь, что защищала державу. Но какую державу, Катерина? Державу из саркофагов? Из костей? Ты превратила собственных детей в фундамент для трона. Ты построила свою власть на их трупах. И ты смеешь называть это величием?

— Я... я делала то, что должна была, — прошептала старая Екатерина. — Я была Королевой. Королева не может быть слабой.

— Королева не может быть слабой, — эхом повторила юная. — Это ты говорила себе. Это было твоим оправданием. Но скажи мне — разве Елизавета, твоя свекровь, была слабой? Разве она казнила своих детей? Разве она рубила головы внукам? Она прошла через ад — муж предал её, фаворитка пыталась убить её, сын свергал её с трона, — но она не стала убийцей. Она прощала. Она миловала. Она растила детей и внуков, даже тех, кто не был ей родным по крови. Она стала Святой не потому, что построила соборы, а потому, что сохранила душу. А ты? Ты продала душу за власть. Ты обменяла любовь на страх. И что ты получила?

Юная обвела рукой пустой собор.

— Вот что. Ты стоишь одна, среди мёртвых. У тебя нет никого. Дети мертвы. Муж мёртв. Внуки — трое младенцев, которые ещё не знают, кто ты. Но они узнают, Катерина. Они вырастут и поймут. И тогда они возненавидят тебя так же, как возненавидел Осман. Или ты убьёшь их раньше. Потому что таков твой путь. Ты убиваешь всё, что любишь.

— Я не убивала Карла! — выкрикнула старая Екатерина, цепляясь за эту соломинку. — Карла убил Пётр! Я не виновата в этом!

— Не виновата? — Юная подошла вплотную, и её глаза оказались прямо перед глазами старой Екатерины. — Ты правда так думаешь? А кто воспитал Петра? Кто сделал его таким? Кто с детства твердил ему, что он должен быть сильным, что он должен бороться за трон, что его братья — соперники? Кто отправил его в Польшу одного, без поддержки, без любви? Кто годами игнорировал его, потому что был занят своим регентством? Ты! Ты пренебрегла им, и он вырос чудовищем. А когда чудовище пришло за твоей семьёй — ты удивилась. Ты не поняла, откуда это взялось. А это взялось из тебя, Катерина. Пётр — это твоё отражение. Твоё, а не Карла. Он унаследовал твою жестокость, твоё честолюбие, твою беспощадность. Но он не унаследовал твоей дисциплины. И поэтому он убил восемнадцать твоих детей. А ты убила его.

— Он был предателем! Он заслужил смерть!

— Он заслужил смерть, — согласилась юная. — Но кто сделал его предателем? Кто посеял семена измены? Ты была его матерью. Ты должна была любить его. А ты использовала его как орудие. Он был твоим наместником, твоим солдатом, твоей пешкой. Но не твоим сыном. Ты никогда не обнимала его просто так, без причины. Ты никогда не говорила ему, что любишь его, не добавляя «но». Ты никогда не смотрела на него так, как смотрела на Османа. И он чувствовал это. Он рос с этим. Он вырос с этим. И однажды он решил взять любовь силой — потому что другой любви он не знал.

Старая Екатерина закрыла лицо руками и зарыдала — страшно, беззвучно, всем телом. Юная смотрела на неё, и в её глазах тоже стояли слёзы.

— Я не хочу быть тобой, — прошептала она. — Я смотрю на тебя — и не верю. Не верю, что могу стать такой. Ты была мной. Ты была той девушкой, которая стояла на ступенях Варшавского замка и смотрела на Карла, и её сердце колотилось от счастья. Ты была той женщиной, которая держала на руках своего первенца и плакала от радости. Ты была той Королевой, которая обещала мужу беречь их детей. А теперь? Что ты такое теперь? Где та девушка? Где её мечты? Где её любовь? Ты сожгла всё это. Ты бросила это в топку власти.

— Власть... — прошептала старая Екатерина, отнимая руки от лица. — Да, я хотела власти. Я хотела быть сильной. Я хотела, чтобы никто никогда больше не смог причинить мне боль. Когда убили Карла, когда убили моих детей, я поклялась: больше никогда. Никогда я не буду слабой. Никогда я не буду жертвой. И я сдержала клятву. Я стала сильной. Самой сильной.

— Но какой ценой? — спросила юная. — Посмотри на себя. Ты сильная. Самая сильная женщина Европы. Ты правишь четырьмя державами. Твои враги трепещут. Твои подданные боятся тебя. И что? Ты счастлива? Хоть на минуту, хоть на секунду за последние двадцать лет ты была счастлива?

Старая Екатерина открыла рот, чтобы ответить — и не смогла. Потому что ответа не было. Она не помнила, когда в последний раз чувствовала что-то, кроме усталости. Кроме пустоты.

— Вот именно, — тихо сказала юная. — Ты не знаешь, что такое счастье. Ты забыла. Ты выжгла его из себя. Ты стала машиной для убийства, для подавления, для приказов. Ты не женщина. Ты не мать. Ты даже не человек. Ты — функция. Ты — трон. Ты — корона. Но короны не любят. Короны не обнимают. Короны не плачут. Короны просто существуют. И когда ты умрёшь — а ты умрёшь, Катерина, все умирают, — что останется после тебя? Эти саркофаги? Эти соборы? Эти законы? Или, может быть, память? Но какая память? Тебя будут помнить как убийцу собственных детей. Как женщину, которая казнила одиннадцатилетнюю внучку. Как чудовище. Вот твоё наследие. Вот твоё «величие».

— Я хотела как лучше, — прошептала старая Екатерина.

— Хотела как лучше? — Юная горько усмехнулась. — Знаешь, что говорила Елизавета? «Благими намерениями вымощена дорога в ад». Ты вымостила эту дорогу. Ты заасфальтировала её костями. И теперь ты стоишь на этой дороге и удивляешься, почему вокруг темно. Почему никто не держит тебя за руку. Почему ты одна.

Она подошла к саркофагу Карла и положила руку на холодный мрамор.

— Он верил в тебя, — сказала она. — Он любил тебя. Он думал, что ты — лучшая женщина в мире. Когда ты усмиряла Познань, он смотрел на тебя с таким восхищением, с такой гордостью... Он говорил: «Моя жена — сталь. Она несгибаема». Но он не знал, что сталь может резать. Не только врагов. Сталь режет всех, кто рядом. И ты резала. Ты резала его детей. Его внуков. Его наследие. Всё, что он строил, всё, о чём мечтал, — ты превратила в бойню. И если он сейчас смотрит на тебя с небес — что он видит? Что он чувствует?

Старая Екатерина подняла голову и посмотрела на саркофаг мужа.

— Я... я не хотела его разочаровать, — прошептала она. — Я хотела быть достойной его.

— Достойной? — Юная покачала головой. — Ты не достойна даже стоять рядом с его могилой. Ты предала его. Не изменой — нет, ты никогда не изменяла ему с другими мужчинами. Но ты изменила ему с властью. Ты сделала власть своим любовником. Ты легла с ней в постель, ты целовала её, ты ласкала её, ты отдала ей всю себя. А Карл? Карл был забыт. Ты не мстила за его смерть — ты использовала его смерть как оправдание для своей жестокости. Ты сделала его знаменем своей тирании. И теперь его имя ассоциируется не с любовью, не с миром, не с реформами, а с твоими казнями. Вот что ты сделала с его памятью.

— Замолчи! — закричала старая Екатерина. — Замолчи, или я...

— Или ты что? — Юная посмотрела на неё с вызовом. — Убьёшь меня? Опоздала. Ты уже убила меня. Я мертва. Я умерла в тот день, когда ты приказала казнить Османа. Я умерла в тот день, когда ты позволила убить Татьяну. Я умерла в тот день, когда ты подписала приказ о казни сорока пяти фавориток. Ты убивала меня постепенно, по кусочку, на протяжении десятилетий. И теперь от меня ничего не осталось. Только голос. Только тень. Но даже тень может говорить. Даже тень может обличать.

Она шагнула назад и указала на саркофаг Татьяны.

— Смотри на неё. Смотри на её имя. Ей было одиннадцать. Что она сделала? Чем провинилась? Она была дочерью твоего врага? Но она была и твоей внучкой. Она была кровью твоей крови. А ты убила её. Не в бою — на плахе. Не в гневе — хладнокровно. Ты приказала — и её голова покатилась по доскам. И ты не плакала. Ты не кричала. Ты просто стояла и смотрела. А потом вернулась к делам. Потому что дела были важнее. Потому что держава была важнее. Скажи мне, Катерина, — юная приблизилась и заглянула ей в самую душу, — когда ты стояла там, у окна, о чём ты думала? О державе? О безопасности трона? Или, может быть, о том, что на одну проблему стало меньше?

— Я думала... — голос старой Екатерины сорвался. — Я думала о том, что если бы я пощадила её, она выросла бы и стала угрозой. Она была бы знаменем для мятежников. Она могла бы выйти замуж, родить сына, и этот сын претендовал бы на трон. Я должна была устранить угрозу.

— Угрозу? — Юная отшатнулась. — Ты слышишь себя? Ты говоришь об одиннадцатилетней девочке как об угрозе! Ты говоришь о ней как о цифре в политическом расчёте! Ты даже не видишь в ней человека! Она перестала быть для тебя Татьяной — она стала «проблемой престолонаследия». Ты дегуманизировала собственную внучку! Ты превратила свою кровь в абстракцию! И ты смеешь после этого называть себя матерью? Бабушкой? Ты — никто! Ты — пустое место! Ты — чудовище!

— Я НЕ ЧУДОВИЩЕ!!! — взревела старая Екатерина, вскакивая с колен. — Я делала то, что должна была! Ты не понимаешь! Ты молода! Ты не знаешь, что такое власть! Что такое страх! Что такое ответственность за миллионы жизней! Когда на твоих плечах четыре державы — ты не можешь позволить себе сантименты! Ты не можешь позволить себе слабость! Если бы я пощадила Татьяну — её бы использовали против меня! Против Ярослава! Против мира в державе! Тысячи людей погибли бы в новой гражданской войне! Тысячи! А я убила одну. Одну! Разве это не оправдано?

— Оправдано? — Юная посмотрела на неё с жалостью. — Ты правда веришь в это? Ты правда думаешь, что твои расчёты оправдывают убийство ребёнка? Тогда ответь мне: где заканчивается эта логика? Если можно убить одного невинного, чтобы спасти тысячи, — можно ли убить десять? Сто? Тысячу? Где черта? Ты уже перешла все черты, Катерина. Ты убила не одного невинного. Ты убила десятки. Сорок пять фавориток — они были виновны в чём? В том, что спали с твоим сыном? Это преступление? Мехмед — он был виновен в чём? В том, что был братом Османа? Ольга и Элеонора — в чём? В том, что родили твоих внуков? Ты убивала всех, кто оказывался рядом. Ты косила их, как косарь косит траву. И для каждого у тебя было оправдание. Но оправдания — это не правда. Оправдания — это ложь, которую мы говорим себе, чтобы не смотреть в бездну.

— А что мне оставалось?! — закричала старая Екатерина. — Что?! Ты думаешь, я хотела этого? Ты думаешь, я мечтала о саркофагах? Я хотела другого! Я хотела, чтобы мои дети были живы! Я хотела сидеть в саду с внуками, пить чай и смотреть, как они играют! Я хотела мира! Но мир не для меня! Мир — это сказка для тех, кто не носит корону! А я ношу корону! Я носила её тридцать четыре года! И каждый день этой короны — это война! Война с врагами, война с предателями, война с собственной семьёй, война с собой! Ты думаешь, это легко? Ты думаешь, это весело?

— Я думаю, что ты выбрала это, — тихо ответила юная. — Никто не заставлял тебя. Ты могла отказаться. Ты могла уйти в монастырь. Ты могла передать трон Павлу и удалиться. Ты могла умереть — но ты не умерла. Ты цеплялась за власть каждой клеточкой своего тела. Потому что без власти ты — ничто. Ты сама это знаешь. Власть — это твой наркотик. Ты подсела на него много лет назад и не можешь слезть. Ради дозы ты готова на всё. Даже на убийство собственных детей. Даже на убийство себя.

Старая Екатерина опустилась на колени. Все силы покинули её. Она смотрела на саркофаги, на бесконечные ряды имён и дат, и чувствовала, как внутри что-то умирает. Или, может быть, что-то рождается — она не могла понять.

— Что мне делать? — прошептала она. — Что мне теперь делать? Я не могу изменить прошлое.

— Прошлое не изменишь, — согласилась юная. — Но будущее — ещё нет. У тебя есть трое младенцев. Ярослав, Святослав, Святополк. Они живы. Они невинны. Они не знают, кто ты. Но они узнают. И ты можешь стать для них другой. Не убийцей. Не чудовищем. А бабушкой. Просто бабушкой.

— Поздно, — прошептала старая Екатерина. — Слишком поздно. Я не умею любить. Я забыла, как это делается.

— Тогда научись заново. Начни с малого. Обними их. Скажи им, что они не одни. Что ты будешь рядом. Что ты защитишь их — не мечом, а любовью. Попробуй. Хотя бы попробуй.

Юная протянула к ней руку. Старая Екатерина подняла голову — и увидела, что рука юной светится. Мягким, тёплым, золотистым светом, который разгонял холодный мрак собора.

— Ты — это я, — сказала юная. — Я — это ты. Мы одно. И пока я жива — не всё потеряно.

Старая Екатерина протянула руку навстречу. Их пальцы соприкоснулись.

И собор взорвался светом.

Саркофаги начали таять. Имена на них расплывались. Лазуритовые купола раскрывались, как лепестки цветка, и в собор хлынул настоящий солнечный свет — яркий, тёплый, живой. Крики чаек с Двины. Запах сирени. Детский смех.

Старая Екатерина зажмурилась. А когда открыла глаза — она была одна. В своей постели. В своих покоях. В Елизаветопавловском дворце.

Она проснулась с криком. Села на постели, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Ночная рубашка промокла насквозь. Рядом никого не было. Только тишина, темнота и отголоски собственного крика, застрявшие в ушах.

— Я не чудовище, — прошептала она. — Я не чудовище. Я не...

Но ответа не было. Только эхо сна, звенящее в голове. Только холодный пот на лбу. Только дрожащие руки.

Она встала с постели, подошла к окну. За стеклом занимался рассвет — серый, октябрьский, тусклый. Где-то вдалеке, в Голубом Соборе, мирно спали вечным сном те, о ком она говорила во сне. А в детских покоях, через коридор, спали трое юношей — три шестнадцатилетних принца, три жизни, три надежды, три шанса.

— Я попробую, — прошептала она. — Я попробую.

И впервые за много лет она перекрестилась — не на людях, для проформы, а искренне, как когда-то в детстве, когда ещё верила в Бога.

Она больше не могла уснуть.

---

Часть вторая: Бунт в гареме

8 октября 1614 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Доклад

Едва Екатерина успела прийти в себя после страшного сна, как новая беда постучалась в двери. Канцлер Калинин, уже глубокий старик, с трудом передвигавшийся, попросил срочной аудиенции.

— Ваше Величество, — сказал он, опускаясь в кресло (Екатерина разрешила ему сидеть в своём присутствии, учитывая его возраст и заслуги). — Беда. В дворцовом гареме бунт.

— Бунт? — Екатерина нахмурилась. — Какой бунт?

— Около семисот девушек, содержащихся в гареме — наследство покойного Османа и других... э... поступлений, — взбунтовались. Они требуют... свободы. И... — он замялся, — они требуют вашей смерти.

— Моей смерти? — Екатерина усмехнулась. — И что же они сделали?

— Они забаррикадировались в крыле гарема, вооружились кухонными ножами и вертелами, избили нескольких стражников. Они кричат, что вы — тиран, что вы держите их как скот, что они не хотят больше быть заложницами. И ещё... они скандируют имя принца Мехмеда. Говорят, что вы убили его, невинного, и заслуживаете кары.

Екатерина закрыла глаза. Сон всё ещё стоял у неё перед глазами. Слова юной: «Ты — чудовище. Ты убиваешь всё, что любишь». Она обещала себе попробовать. Попробовать быть другой.

Но сейчас речь шла о прямом мятеже. О семистах женщинах, которые угрожали её жизни и требовали её смерти.

— Ваше Величество? — Канцлер ждал ответа.

Екатерина открыла глаза. Они были холодны как лёд.

— Мятеж есть мятеж, — сказала она. — Неважно, кто его поднимает — мужчины с мечами или женщины с кухонными ножами. Приказываю: всех до единой казнить. Сегодня же. Тела выбросить в Двину.

— Но, Ваше Величество! — ахнул Калинин. — Семьсот женщин! Это...

— Это приказ. Исполнять.

— Слушаюсь, — прошептал канцлер и вышел.

Екатерина осталась одна. Она стояла у окна, глядя на серое октябрьское небо.

— Я попробую, — прошептала она, повторяя своё ночное обещание. — Но не сегодня. Сегодня — нет.

Казнь семисот девушек заняла весь день. Их выводили группами во внутренний двор замка, где палачи рубили им головы. Кровь текла ручьями. Крики стояли такие, что их было слышно за стенами дворца. К вечеру всё было кончено. Тела погрузили на телеги, отвезли к Двине и сбросили в реку. Река покраснела от крови на несколько часов, но потом течение унесло всё на запад.

На следующий день Екатерина издала указ: гарем закрыть навсегда. Пока она жива, никаких гаремов во дворце не будет. Все оставшиеся в живых женщины из гарема (те, кто не участвовал в бунте — таких было около сотни) были отпущены на свободу с небольшим содержанием. Они могли уйти, куда пожелают — в монастыри, к родственникам, замуж.

Так закончилась история дворцового гарема.

---

Часть третья: Предложение из Франции

15 ноября 1614 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Тронный зал. Прибытие посольства

Прошёл месяц после бунта и казней. Екатерина, казалось, забыла о своём сне — по крайней мере, внешне. Она продолжала править твёрдой рукой, контролируя все дела державы.

В середине ноября в Полоцк прибыло французское посольство. Это было необычно: Франция, далёкая западная держава, редко интересовалась Восточной Европой. Но времена менялись. Французский король Генрих IV (а после его смерти в 1610 году — регентша Мария Медичи при малолетнем Людовике XIII) искал союзников против Габсбургов. Огромная держава на востоке, владеющая землями от Балтики до Карпат, была идеальным кандидатом.

Посол, граф де Ла Тур д'Овернь, высокий, элегантный мужчина с седеющей бородкой, предстал перед Екатериной и юным Королём Ярославом II. Ярославу было семнадцать лет — высокий, стройный юноша с тёмными волосами и серыми глазами, унаследованными от матери. Он сидел на троне рядом с бабушкой.

— Ваше Величество, — начал граф на превосходной латыни, — мой король, Его Величество Людовик XIII, и регентша Мария Медичи шлют вам приветствия и предложение союза. Франция хочет быть другом Священного Белорусского Рима. И в знак этого мы предлагаем нечто большее, чем просто договор.

— Что именно? — спросила Екатерина.

— Брак. — Граф сделал паузу. — У Его Величества есть племянница, принцесса Луиза Изабелла Георгиевна Георгиндаркштантская. Она — дочь герцога Прусского и двоюродная сестра французского короля. Ей семнадцать лет, она ровесница вашему внуку, Королю Ярославу. И она — одна из образованнейших девушек Европы.

— Образованнейших? — Екатерина заинтересовалась. — Что вы имеете в виду?

— Она знает восемнадцать языков, Ваше Величество. — Граф начал загибать пальцы: — Русский, английский, немецкий, испанский, японский, арабский, шведский, шотландский, корейский, китайский, монгольский, персидский, польский, сербский, татарский, венгерский, греческий, грузинский. Она изучала их с детства. Её учителями были лучшие лингвисты Европы и Востока.

По залу прокатился изумлённый шёпот. Восемнадцать языков — это было неслыханно. Даже при дворе ВСБР, где многие знали по три-четыре языка, такое казалось чудом.

— Это впечатляет, — признала Екатерина. — И что же Франция хочет взамен?

— Союза на сто лет. Торгового, военного и дипломатического. Вы поддерживаете Францию против Габсбургов, мы поддерживаем вас. И, разумеется, брак между Королём Ярославом и принцессой Луизой Изабеллой.

— А Пруссия?

— Герцог Пруссии — отец принцессы — также станет вашим союзником. Это объединит три державы: Францию, Пруссию и Священный Белорусский Рим.

Екатерина задумалась. Потом посмотрела на внука.

— Ярослав, что ты думаешь?

Ярослав, который до этого сидел молча, поднял голову. Он был юн, но неглуп — бабушка хорошо его воспитала. Он знал, что такой брак может укрепить державу. Но он также знал, что брак без любви — это несчастье. Он видел, как страдала бабушка после смерти деда. Он не хотел такой судьбы.

— Я хочу увидеть её, — сказал он. — Прежде чем принимать решение.

— Это справедливо, — кивнул граф. — Принцесса может прибыть в Полоцк через месяц. Если вы согласны.

— Присылайте, — сказала Екатерина. — Мы посмотрим на неё.

---

Часть четвёртая: Прибытие принцессы

20 декабря 1614 года. Полоцк. Южные ворота. Прибытие Луизы Изабеллы

Кортеж принцессы въехал в Полоцк в ясный декабрьский день. Снег искрился на солнце, колокола соборов звонили приветственно, толпы горожан высыпали на улицы, чтобы посмотреть на заморскую невесту своего Короля.

Карета, запряжённая шестёркой белых лошадей, остановилась у ворот Елизаветопавловского дворца. Из неё вышла девушка.

Она была невысокой, стройной, с золотисто-русыми волосами, убранными в сложную причёску, украшенную жемчугом. Глаза — голубые, как летнее небо. Лицо — нежное, с тонкими чертами, но с едва заметной решительной складкой у губ. Она была одета в тёплое платье из синего бархата, отороченное белым мехом, и держалась с достоинством, которое даётся только воспитанием королевской крови.

Ярослав ждал её на ступенях дворца. Он был в парадном мундире, высокий и статный, и его сердце колотилось быстрее обычного. Он много думал об этой встрече. Он готовился к политическому браку, к холодной церемонии, к союзу без любви. Он не ждал ничего особенного.

Но когда он увидел её — всё изменилось.

Их взгляды встретились. Голубые глаза Луизы Изабеллы встретились с серыми глазами Ярослава. И время остановилось.

Она улыбнулась — робко, чуть заметно. Он улыбнулся в ответ — широко, открыто, как не улыбался никогда прежде.

— Ваше Величество, — она присела в реверансе, и её голос зазвучал, как музыка. — Для меня честь быть здесь.

— Принцесса, — он поклонился. — Добро пожаловать в Полоцк. — Он помолчал и добавил, не в силах сдержаться: — Вы ещё прекраснее, чем я слышал.

Она покраснела. Екатерина, стоявшая за спиной внука, заметила этот обмен взглядами и едва заметно улыбнулась.

«Кажется, политический брак может стать браком по любви», — подумала она.

---

22 декабря 1614 года. Полоцк. Софийский собор. Крещение принцессы

Через два дня Луиза Изабелла приняла православие. Она сделала это добровольно — Екатерина не настаивала, но предложила, и принцесса согласилась. Она была умна и понимала: чтобы стать Королевой Белой Руси, она должна разделять веру своего народа.

Крещение совершал архиепископ Гермоген — теперь уже столетний старец, которого принесли в собор на носилках. Но его голос, хоть и слабый, всё ещё звучал торжественно.

— Крещается раба Божия Виктория, — провозгласил он. — Ибо имя «Виктория» означает «победа», и да будет она победой любви над разлукой, победой мира над войной.

— Аминь.

Отныне Луиза Изабелла Георгиевна Георгиндаркштантская стала Княжной Викторией Фёдоровной Георгиндаркштантской. Имя «Фёдоровна» было дано в честь святого Феодора — покровителя воинов, что символизировало союз двух держав.

Ярослав стоял у купели и смотрел, как воду льют на голову его невесты. Он не понимал, что с ним происходит. Он знал её всего два дня. Но ему казалось, что он знал её всю жизнь.

---

24 декабря 1614 года. Полоцк. Софийский собор. Венчание

Венчание состоялось в канун Рождества. Собор был украшен цветами и свечами. Хор пел «Исаие, ликуй». Ярослав стоял у алтаря в белом мундире с золотым шитьём. Виктория — в белом платье, расшитом жемчугом, с фатой, ниспадающей до пола.

Архиепископ Гермоген соединил их руки.

— Венчается раб Божий Ярослав и раба Божия Виктория. Да будут они мужем и женой пред Богом и людьми. Аминь.

— Аминь.

Ярослав надел кольцо на палец Виктории. Она надела кольцо на его палец. Их пальцы дрожали. Их глаза сияли.

— Я люблю тебя, — прошептал Ярослав, когда они вышли из собора.

— Я тоже тебя люблю, — ответила Виктория. — Я не знаю, как это возможно. Мы знакомы четыре дня. Но я чувствую это.

— Я тоже. — Он сжал её руку. — Мы будем счастливы. Я обещаю.

Екатерина, наблюдавшая за ними, подошла и положила руки на их плечи.

— Я желаю вам счастья, — сказала она. — Настоящего счастья. Не такого, какое было у меня. — В её голосе дрогнуло что-то, похожее на боль. — А теперь идите в свои покои. Создайте потомство. Держава ждёт наследника.

Ярослав и Виктория, краснея, удалились.

---

Часть пятая: Союзы и наследник

1 января 1615 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Подписание союза

В первый день нового года были подписаны договоры. Союз с Францией на сто лет. Союз с Пруссией — также на сто лет. Три державы обязались поддерживать друг друга в войнах и конфликтах, не нападать друг на друга, свободно торговать и обмениваться посольствами.

Граф де Ла Тур д'Овернь, подписывая договор, улыбался.

— Это исторический момент, — сказал он. — Никогда ещё Франция не имела такого сильного союзника на Востоке.

— И Белая Русь никогда не имела такого союзника на Западе, — ответила Екатерина. — Мы будем верны этому союзу.

Герцог Пруссии, отец Виктории, прислал поздравительное письмо и дары: драгоценные ткани, оружие, книги на восемнадцати языках для дочери.

---

5 января 1615 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Виктории. Утро

Прошло почти две недели после свадьбы. Виктория чувствовала себя странно: лёгкая тошнота по утрам, головокружения, повышенная чувствительность к запахам. Она, как образованная девушка, сразу заподозрила, в чём дело, и вызвала лекаря.

Лекарь осмотрел её и подтвердил:

— Ваше Величество, вы беременны. Срок — около двух недель. Ребёнок родится в конце августа или начале сентября.

Виктория замерла. Потом её лицо озарилось счастьем.

— Я должна сказать Ярославу.

Она нашла мужа в библиотеке, где он читал какую-то книгу по военной истории. Она подошла сзади и обняла его за плечи.

— У меня новость, — прошептала она.

— Какая?

— У нас будет ребёнок.

Ярослав вскочил, уронив книгу.

— Правда?!

— Правда. Лекарь подтвердил.

Он обнял её, поднял на руки и закружил по комнате.

— Я стану отцом! — кричал он. — Ты станешь матерью! Мы станем семьёй!

Екатерина, узнав новость, пришла к ним.

— Я рада, — сказала она. — Очень рада. — Она помолчала. — Если родится мальчик, пусть он будет Принцем Николаем Ярославичем Георгиндаркштантским. Если девочка — Принцессой Елизаветой Ярославной Георгиндаркштантской. Пусть в их имени соединятся наши традиции и ваша новая кровь.

— Хорошие имена, — согласилась Виктория. — Николай — в честь святого Николая, покровителя путешественников. Елизавета — в честь вашей свекрови, основательницы.

— Да, — тихо сказала Екатерина. — В честь Елизаветы.

И впервые за долгое время она улыбнулась — не холодной усмешкой, а тёплой, почти материнской улыбкой.

---

Эпилог главы

Вечером 5 января 1615 года Екатерина стояла у окна своих покоев и смотрела на огни Полоцка. Где-то вдали, в Голубом Соборе, мирно спали вечным сном те, кто ушёл. Но здесь, во дворце, билась новая жизнь. Ярослав и Виктория сидели у камина, держась за руки и строя планы на будущее. Святослав и Святополк, младшие братья, играли в шахматы в соседней комнате.

Жизнь продолжалась.

— Я попробую, — прошептала Екатерина, повторяя своё обещание. — Я попробую быть другой. Для них.

За окнами падал снег. И в этом снегу, в этом морозном воздухе, в этой тишине было что-то, похожее на надежду.

Так продолжалась история Великого Священного Белорусского Рима.

Глава 27: Конец Великой.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7124-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1615-е, месяца октября в тридцатый день, свершилось радостное событие в доме Короля Ярослава II. Супруга его, княжна Виктория Фёдоровна, разрешилась от бремени сыном, наречённым Мехмедом Махмуд-Хамидом Ярославичем. И хотя прежде хотели назвать его Николаем, Король настоял на именах тюркских, ибо чтил он традиции предков. Вскоре Виктория снова понесла, и родила второго сына, названного Орханом Шехабеттин-Меджидом. И издал Король закон, предписывающий на двести лет вперёд давать потомкам имена лишь тюркские и русские. И присоединилась Украина к державе, и возродилась Киевская Русь, и стал Ярослав князем Киевским, приняв прозвище Мудрый. Но Королева Екатерина Великая, ослеплённая властью, замыслила отравить принцев, и за это была казнена внуком своим. Умерла она в гареме, задушенная шёлковым шнурком, и похоронили её в соборе её имени. А на престол рядом с Королём взошла Виктория I.

---

Часть первая: Рождение наследника

30 октября 1615 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Виктории. Раннее утро

Осень в тот год выдалась золотая и тихая. Деревья в саду стояли в багрянце и золоте, Двина катила свои воды, отражая низкое октябрьское небо. В Елизаветопавловском дворце царила напряжённая тишина — с ночи у покоев княжны Виктории Фёдоровны собрались повитухи, лекари, служанки.

Виктория рожала.

Ей было восемнадцать лет. Она была юна, но сильна духом. Роды были долгими — почти двенадцать часов, — но она держалась с удивительным мужеством. Ярослав, её муж, не находил себе места. Он мерил шагами коридор перед покоями, вздрагивал при каждом крике жены и молился — впервые за долгое время искренне, истово, как в детстве.

Екатерина сидела в кресле у камина в соседней комнате. Она не суетилась, не волновалась — она пережила слишком много родов, чтобы тревожиться из-за одного. Но её глаза были устремлены на дверь, и пальцы, сложенные на коленях, чуть подрагивали.

В десятом часу утра крики стихли. И раздался другой крик — тонкий, пронзительный, требовательный. Крик новорождённого.

Дверь распахнулась. Вышла повитуха, держа в руках свёрток.

— Мальчик! — объявила она. — Крепкий, здоровый мальчик!

Ярослав бросился к ней, едва не сбив с ног. Он взял сына на руки — крошечного, сморщенного, с тёмным пушком на голове и громким голосом — и заплакал. Не скрываясь, не стыдясь. Слёзы текли по его лицу, и он смеялся сквозь них.

— Сын, — прошептал он. — У меня есть сын.

Виктория, измученная, но счастливая, лежала на постели. Ярослав подошёл к ней, положил младенца ей на грудь.

— Спасибо, — сказал он. — Спасибо тебе.

— Ты рад? — прошептала она.

— Я счастлив. Я самый счастливый человек на земле.

Екатерина вошла в покои. Она посмотрела на младенца, на внука и внучку, и её лицо смягчилось — на мгновение, но смягчилось.

— Как мы назовём его? — спросила Виктория.

Ярослав задумался. Все ожидали, что он назовёт сына Николаем — так хотела Виктория, так предлагала Екатерина. Но Ярослав покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Я хочу дать ему тюркское имя.

— Тюркское? — удивилась Виктория. — Но почему?

— Потому что в наших жилах течёт кровь Османов. Мой дед, Осман Завоеватель, дал нам тюркские имена, чтобы почтить союз с великой империей. Я — Ярослав, но мои братья — Святослав и Святополк. Мы все носим двойные имена. Я хочу, чтобы мой сын продолжил эту традицию.

— Но Николай...

— Николай — хорошее имя. Но я хочу, чтобы мой первенец носил имя великое, имя, которое будет напоминать о нашем союзе с Востоком. — Он помолчал. — Мехмед Махмуд-Хамид Ярославич Георгиндаркштантский.

— Длинное имя, — заметила Виктория, но улыбнулась. — Очень длинное.

— Длинные имена — наша семейная традиция, — усмехнулся Ярослав. — Моего прапрадеда звали Карл Василий Ульрих. Моего прадеда — Осман Вахидеддин. Мы привыкли.

Екатерина одобрительно кивнула.

— Мехмед Махмуд-Хамид, — повторила она. — Мехмед — в честь пророка. Махмуд — «достойный похвалы». Хамид — «славящий Бога». Хороший выбор.

Так принц получил своё имя.

---

Часть вторая: Закон об именах

5 ноября 1615 года. Полоцк. Королевская Рада. Заседание

Через несколько дней после рождения наследника Ярослав собрал Раду и объявил о новом законе.

— Господа, — начал он. — Моя семья носит имена разных народов. Мои предки носили греческие, латинские, польские, русские и тюркские имена. Но я хочу, чтобы отныне и впредь был порядок. Я хочу, чтобы наши потомки помнили о своих корнях — и о русских, и о тюркских.

Он развернул свиток.

— Я издаю закон. Слушайте и запоминайте. В течение следующих двухсот лет все потомки королевского рода должны носить только тюркские и русские имена. Никаких латинских, греческих, польских, немецких — только тюркские и русские. Этот закон не может быть отменён ни одним из будущих правителей. Он будет действовать до 1815 года.

По залу прокатился ропот — удивлённый, но не враждебный. Многие понимали: Король хочет укрепить связь с Османской империей, союз с которой длился уже семьдесят лет и приносил огромные выгоды.

— Кроме того, — добавил Ярослав, — это дань памяти моему прадеду Осману Завоевателю. Он дал нам империю. Пусть наши имена напоминают об этом.

Закон был принят единогласно.

---

Часть третья: Вторая беременность и присоединение Украины

30 декабря 1615 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Виктории. День

Прошло два месяца. Рождество приближалось, и дворец был украшен еловыми ветками и свечами. Виктория, ещё не оправившаяся до конца после первых родов, снова почувствовала знакомые признаки: тошноту, головокружение, чувствительность к запахам.

Лекарь подтвердил: она снова беременна. Срок — около месяца. Ребёнок должен родиться в конце августа или начале сентября 1616 года.

Виктория сама объявила об этом мужу и Екатерине.

— Я уже выбрала имена, — сказала она. — Если мальчик — Орхан Шехабеттин-Меджид Ярославич Георгиндаркштантский. Если девочка — Хюмашах Хатидже Ярославна Георгиндаркштантская.

— Орхан? — Ярослав улыбнулся. — В честь Орхана Гази, второго султана Османов?

— Да. И в честь шехабеттина — «звезды веры». И Меджид — «славный». А если девочка — Хюмашах, «царственная птица», и Хатидже — имя первой жены пророка.

— Красиво, — сказала Екатерина. — Очень красиво.

---

15 января 1616 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Тронный зал. Весть из Витебска

В середине зимы прибыл гонец из Витебска с ошеломляющей новостью.

— Ваше Величество! — крикнул он, вбегая в тронный зал. — Украина! Вся украинская земля отныне принадлежит вам!

— Что? — Ярослав встал с трона. — Как это произошло?

— Казаки под предводительством гетмана Сагайдачного подняли восстание против польской шляхты. Они изгнали поляков и обратились к нам с просьбой о покровительстве. Они хотят быть под вашей рукой, Ваше Величество! Они говорят, что вы — потомок древних князей, что вы восстановите Киевскую Русь!

— Киевская Русь... — прошептал Ярослав. — Неужели это правда?

— Правда, Ваше Величество! Киев открыл ворота. Чернигов, Переяславль, Полтава — все признали вашу власть. Украина — наша!

В зале воцарилась тишина, а потом грянули аплодисменты.

Екатерина, сидевшая рядом с троном, закрыла глаза. Она помнила, как много лет назад они с Карлом мечтали о том, чтобы объединить все русские земли. Но тогда это было лишь мечтой. Теперь мечта стала явью.

— Киевская Русь возродилась, — сказала она. — И ты, Ярослав, будешь её князем.

Ярослав кивнул. Он встал и обратился к Раде:

— Отныне я принимаю новый титул. Слушайте мои титулы:

Он развернул свиток и зачитал:

— Первое: Король Ярослав II Мудрый в Великом Священном Белорусском Риме с 1599 года.

— Второе: Князь Ярослав I Мудрый в Великом Княжестве Литовском с 1599 года.

— Третье: Король Ярослав I Мудрый в Великом Польском Королевстве с 1599 года.

— Четвёртое: Государь Император Ярослав I Мудрый в Венгрии с 1599 года.

— Пятое: Князь Ярослав IV Мудрый в Киевской Руси с 1615 года.

— Пять корон, — подвёл он итог. — Пять держав. Один правитель.

— Слава Королю Ярославу Мудрому! — провозгласил кто-то.

— Слава! Слава! Слава!

---

Часть четвёртая: Второй сын и заговор

1 сентября 1616 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Виктории. Утро

Вторые роды были легче первых. К полудню на свет появился ещё один мальчик — крепкий, крикливый, с тёмными, почти чёрными волосами и пронзительными серыми глазами.

— Орхан Шехабеттин-Меджид Ярославич, — произнёс Ярослав, беря сына на руки. — Добро пожаловать в этот мир.

Виктория, уставшая, но счастливая, смотрела на мужа и сына.

— Теперь у нас двое, — прошептала она. — Мехмед и Орхан.

— И это только начало, — улыбнулся Ярослав.

Екатерина, узнав о рождении второго правнука, пришла поздравить родителей. Она выглядела уставшей — диабет прогрессировал, раны на ногах не заживали, она с трудом передвигалась. Но она держалась прямо, как всегда.

— Поздравляю, — сказала она. — Два мальчика. Это хорошо. Династия укрепляется.

Но когда она смотрела на младенцев, в её глазах мелькало что-то тёмное. Что-то, что не сулило добра.

---

Октябрь 1616 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Екатерины. Ночь

Екатерина сидела в своих покоях. Она была одна. Ей было восемьдесят два года. Она пережила всех — мужа, детей, внуков. И вот теперь, когда на троне сидел её правнук Ярослав, когда держава простиралась от Балтики до Чёрного моря, она чувствовала, что её время уходит. Что её власть, та власть, которую она держала железной рукой почти полвека, ускользает.

Ярослав больше не слушался её. Он правил сам. Он издавал законы, не спрашивая её совета. Он женился по любви, а не по расчёту. Он дал детям тюркские имена — и она не могла ему помешать.

Она чувствовала, что становится лишней. Что она — пережиток прошлого. И эта мысль жгла её изнутри.

— Я построила эту державу, — прошептала она. — Я сохранила её. Я пролила реки крови, чтобы она стояла. И теперь меня отодвигают в сторону, как старую мебель?

В ней закипала ярость. Та самая ярость, которая заставила её когда-то отравить кафтан Османа. Та самая ярость, которая заставила её казнить семьсот дев в гареме. Ярость, которую она не могла контролировать.

— Если убрать мальчиков, — прошептала она, — Ярослав останется без наследников. И тогда ему придётся обратиться ко мне. И тогда я снова буду нужна.

Она достала из тайника старый флакон с ядом. Тот самый, которым она когда-то пыталась отравить Османа. Яд был всё ещё смертелен.

---

Ноябрь 1616 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Детские покои

План Екатерины был раскрыт случайно. Одна из служанок, убирая покои Королевы, заметила флакон и сообщила начальнику стражи. Тот доложил Ярославу.

Ярослав не хотел верить. Он пришёл к бабушке, надеясь, что это ошибка.

— Бабушка, — сказал он. — Это правда? Ты хотела отравить моих детей?

Екатерина посмотрела на него. В её глазах не было ни страха, ни раскаяния.

— Да, — сказала она. — Хотела.

— Но почему?! Они же твои правнуки! Они ни в чём не виноваты!

— Они — угроза, — холодно ответила Екатерина. — Как были угрозой твои дяди и тёти. Как была угрозой Татьяна. Ты думаешь, власть даётся легко? Ты думаешь, можно править без крови? Ты — глупый мальчик, Ярослав. Ты не понимаешь.

— Я понимаю, — тихо сказал он. — Я понимаю, что ты — чудовище.

Екатерина усмехнулась.

— Чудовище? Да, я чудовище. Но я — чудовище, которое построило эту державу. Без меня ты был бы никем. Ты был бы младенцем в колыбели, а трон занял бы кто-то другой. Я дала тебе всё. И вот твоя благодарность.

— Моя благодарность? — Ярослав встал. — Ты пыталась убить моих детей. Моих сыновей. Ты думаешь, я могу простить это?

— Я не прошу прощения. Я никогда его не просила.

Ярослав долго смотрел на неё. Потом повернулся и вышел. В дверях он остановился.

— Ты будешь казнена, — сказал он. — Завтра.

Екатерина не ответила. Она смотрела ему вслед, и на её лице не дрогнул ни один мускул.

---

Часть пятая: Казнь Екатерины

11 декабря 1616 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Раннее утро

День казни выдался серым и холодным. Снег падал крупными хлопьями, укрывая город белым саваном.

Екатерину вели по коридорам дворца. Она шла медленно — ноги болели, диабет делал своё дело, — но голова была высоко поднята. На ней было всё то же чёрное платье, которое она не снимала почти сорок лет. Без украшений. Без регалий. Только чёрная ткань и седые волосы, заплетённые в тугой узел.

Четверо стражников вели её в гарем. Тот самый гарем, который она приказала закрыть два года назад. Пустые комнаты смотрели на неё тёмными глазницами. Здесь когда-то жили семьсот девушек, которых она казнила. Теперь здесь было тихо, как в склепе.

Екатерина шла и говорила — про себя, не вслух. Никто не слышал её слов, кроме, может быть, ангелов и демонов. Но слова эти были её последней исповедью.

*«Сейчас смерть, протянув руку, прикасается к моему лбу.

Холодно. Очень холодно.

Моё тело мёрзнет от ледяного ветра истории.

Душа... и сердце...

Я поднималась на семь ступеней вверх, о народ!

Услышьте меня! Увидьте меня! Знайте меня!

Я — Екатерина Великая,

королева Белой Руси,

мать державная, владычица земель северных!

Великая государыня, чья воля была законом,

чья сила покоряла города и сердца.

Погас огонь дворцовых свечей,

и погасли огни моих надежд.

Я вышла из мира с шестью дверями —

дверьми власти, славы, любви, страха, радости и боли.

Ни справа, ни слева, ни впереди, ни позади, ни внизу, ни наверху нет мне пристанища.

Закрылись все двери: тронные залы опустели,

лица придворных стали чужими тенями.

Передо мной лишь неизведанный путь,

путь без возврата, где не властны короны,

где не помогут ни золото, ни армия, ни мудрость прожитых лет.

Здесь я одна — простая женщина, которая когда-то мечтала о счастье,

а обрела только власть и одиночество.

И теперь, у порога вечности,

я спрашиваю себя:

не стала ли я тенью той силы, что некогда считала своей опорой?

Не погубила ли я душу ради имени своего? Погубила, Убийца!!!»*

Она остановилась посреди пустого гарема. Стражники встали по бокам. Палач, огромный человек в чёрном капюшоне, ждал с шёлковым шнурком в руках.

— Есть ли у вас последнее слово? — спросил начальник стражи.

Екатерина посмотрела на него. Потом обвела взглядом пустые стены гарема.

— Я прожила долгую жизнь, — сказала она. — Я сделала многое. Хорошее и плохое. Я не раскаиваюсь. Но я устала.

Она закрыла глаза.

— Карл, — прошептала она. — Я иду к тебе.

Палач шагнул вперёд, накинул шнурок на её шею и затянул. Екатерина не сопротивлялась. Её тело дёрнулось, потом замерло. Палач держал шнурок ещё минуту, потом отпустил.

Королева Екатерина I Великая была мертва.

Её тело похоронили в Соборе Святой Екатерины Великой — том самом, который был построен по приказу Османа в её честь. Собор стоял рядом с восточной башней, где она провела четыре года в заточении. Теперь она нашла вечный покой под его сводами.

Надпись на саркофаге гласила:

«Екатерина I Великая. Королева Священного Белорусского Рима, Великая Княгиня Литовская, Королева Польская, Императрица Венгерская. 1534–1616. Правила 1564–1616. Жена Карла Василия Ульриха I. Мать, потерявшая всё. Правительница, построившая империю. Умерла от рук внука своего. Да судит её Бог».

---

Часть шестая: Коронация Виктории I

11 декабря 1616 года (вечер). Полоцк. Софийский собор. Коронация Виктории

В тот же день, после казни Екатерины, Ярослав повелел короновать свою жену. Он не хотел ждать. Он хотел, чтобы рядом с ним на троне сидела женщина, которую он любит. Женщина, которая родила ему двух сыновей. Женщина, которая станет символом нового начала.

Виктория стояла перед алтарём в белом платье, расшитом золотыми цветами. На её плечах лежала мантия из горностая. Она была бледна — весть о казни Екатерины потрясла её, — но держалась с достоинством.

Архиепископ (Гермоген умер в прошлом году, и его место занял новый архиепископ — Феодосий) возложил корону на её голову.

— Венчается на Королевство Белорусское Виктория Фёдоровна Георгиндаркштантская. Да будет она Королевой Викторией I Георгиндаркштантской. Да правит она с мудростью и любовью. Аминь.

— Аминь.

Затем последовали короны Литвы, Польши, Венгрии и Киевской Руси. Виктория стала:

1. Королевой Викторией I Георгиндаркштантской в Великом Священном Белорусском Риме с 1616 года.

2. Княгиней Викторией I Георгиндаркштантской в Великом Княжестве Литовском с 1616 года.

3. Королевой Викторией I Георгиндаркштантской в Великом Польском Королевстве с 1616 года.

4. Государыней Императрицей Викторией I Георгиндаркштантской в Венгрии с 1616 года.

5. Княгиней Викторией I Георгиндаркштантской в Киевской Руси с 1616 года.

Пять корон. Пять титулов. Она стояла рядом с мужем — юная, прекрасная, полная надежд.

Ярослав взял её за руку.

— Мы начнём новую эпоху, — сказал он. — Эпоху без страха. Эпоху любви. Ты и я.

— Ты и я, — эхом отозвалась она.

---

Эпилог главы

Вечером после коронации Ярослав и Виктория сидели в своих покоях. В соседней комнате спали двое сыновей — Мехмед Махмуд-Хамид и Орхан Шехабеттин-Меджид. За окнами падал снег.

— Ты сожалеешь? — спросила Виктория. — О бабушке?

Ярослав долго молчал.

— Я сожалею, что всё так закончилось, — сказал он наконец. — Она была великой женщиной. Она построила эту державу. Она вырастила меня. Но она была больна. Власть сожрала её изнутри. И она пыталась убить наших детей. У меня не было выбора.

— Я знаю, — Виктория сжала его руку. — Ты поступил правильно.

— Правильно ли? — он горько усмехнулся. — Кто знает, что правильно, а что нет? Я просто сделал то, что должен был.

Он посмотрел в окно, на падающий снег.

— Я хочу, чтобы наши сыновья выросли в мире. Чтобы они не знали того, что знали мы. Чтобы они не боялись. Чтобы они не убивали. — Он повернулся к жене. — Я хочу, чтобы наша семья была другой. Не такой, как семья Екатерины. Я хочу, чтобы мы любили друг друга.

— Так и будет, — сказала Виктория. — Я обещаю.

И они сидели вдвоём, держась за руки, пока свечи не догорели до основания.

Так продолжалась история Великого Священного Белорусского Рима.

Глава 28: Справедливость.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7128-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1619-е, месяца октября в двенадцатый день, прибыл в Полоцк посол персидского шаха с требованием дерзким: отдать корону Венгрии под власть Персии. Но Король Ярослав II Мудрый, обладатель пяти корон, не стерпел оскорбления и отсёк голову послу прямо в тронном зале, отослав её шаху в сундуке. И началась война. Сошлись две армии на поле брани, и бились семь часов, и уже склонялась победа к персам, когда ударили в тыл врага двадцать две тысячи янычар османских. И была Персия разбита. Но в ночь после победы Принц Святополк Османович, брат Короля, проник в шатёр его и заколол спящего. И провозгласил себя Королём. Но недолгим было его правление: войско, узнав о братоубийстве, задушило узурпатора шёлковым шнурком у ворот Полоцка. И взошёл на престол Принц Святослав Османович, наречённый Справедливым. И поклялся он сохранить трон для сыновей Ярослава Мудрого, когда они достигнут совершеннолетия.

---

Часть первая: Посол

12 октября 1619 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Тронный зал. Полдень

Осеннее солнце лилось сквозь высокие окна тронного зала, заливая золотом мраморный пол и гобелены с гербами пяти держав. Ярослав II Мудрый сидел на троне. Ему было двадцать два года, но он уже выглядел как зрелый правитель: высокий, широкоплечий, с тёмными волосами до плеч и пронзительными серыми глазами, унаследованными от бабки. На нём был тёмно-синий кафтан с серебряным шитьём, на голове — корона Священного Белорусского Рима.

Рядом с ним, на соседнем троне, сидела Виктория I. Ей было двадцать два — ровесница мужу. После коронации она держалась с королевским достоинством, хотя в её голубых глазах всё ещё светилась юная нежность.

В зале собралась вся Рада, весь двор. И все смотрели на человека, стоявшего перед троном.

Это был персидский посол. Высокий, смуглый, с чёрной бородой, заплетённой в косицы, в богатом халате из золотой парчи. Он стоял, гордо выпрямившись, и смотрел на Короля с вызовом. За ним стояли два слуги, державшие ларец с дарами — но дары были не знаком дружбы. Это была дань, которую требовали от вассала.

— Говори, — произнёс Ярослав. Его голос был спокоен, но в нём звенела сталь.

Посол поклонился — не низко, лишь слегка наклонив голову, как равный равному.

— Я, Фархад-бек, посол великого шаха Аббаса, Повелителя Персии, Царя царей, прибыл с посланием к правителю Белой Руси.

— К Королю, — поправил Ярослав.

Посол едва заметно усмехнулся.

— Как вам угодно. Моё послание таково: великий шах Аббас требует, чтобы вы передали ему корону Венгрии. Венгрия исторически связана с Востоком. Её земли граничат с владениями Османов, которые являются врагами Персии. Шах желает создать буферную зону. И он предлагает вам... — посол сделал паузу, — добровольно уступить.

В зале воцарилась мёртвая тишина.

Ярослав медленно поднялся с трона.

— Требует? — переспросил он. — Твой шах требует у меня корону?

— Именно так. — Посол смотрел прямо на Короля. — В случае отказа великий шах осадит Полоцк. Священный Белорусский Рим падёт. Ваши земли будут разорены, ваши люди — обращены в рабство. Это не угроза. Это предсказание.

Ярослав спустился с возвышения. Он подошёл к послу вплотную. Они были почти одного роста, и теперь их глаза встретились — серые, холодные как зимнее небо, и чёрные, горящие как угли.

— Ты пришёл в мой дом, — тихо сказал Ярослав, — и требуешь мою корону. Ты угрожаешь моему народу. Ты оскорбляешь мой трон. — Он помолчал. — Знаешь, что бывает с теми, кто оскорбляет Короля?

Посол побледнел, но не отступил.

— Я — посол. Моя жизнь неприкосновенна по законам...

— По законам? — Ярослав усмехнулся. — Здесь, в этом зале, законы устанавливаю я.

Он повернулся к гвардейцу, стоявшему у трона, и выхватил меч из его ножен. Клинок сверкнул в солнечном свете.

— В мире есть только один правитель! — прогремел Ярослав, и его голос разнёсся под сводами. — Это Король Ярослав II Мудрый, обладатель пяти корон! И он не отдаст власть нечестивцам!

Посол открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел.

Меч описал дугу. Голова Фархад-бека отделилась от тела и покатилась по мраморному полу. Кровь хлынула фонтаном, заливая золотую парчу халата. Тело постояло мгновение и рухнуло.

Слуги посла закричали. Кто-то из придворных ахнул. Виктория побледнела и прижала руку к губам, но не отвела взгляда.

Ярослав вытер меч о халат мёртвого посла и вернул его гвардейцу.

— Голову, — сказал он спокойно, — положить в сундук. Отправить шаху Аббасу. Пусть знает: Белая Русь не склоняется перед угрозами.

— Будет исполнено, Ваше Величество, — поклонился начальник стражи.

Ярослав повернулся к Раде.

— Готовьтесь к войне. Персия хочет битвы. Она её получит.

---

Часть вторая: Война

Ноябрь 1619 года — Январь 1620 года. Полоцк и окрестности. Сбор войск

Голова посла, доставленная в Исфахан, вызвала у шаха Аббаса приступ ярости. Он приказал собирать армию — огромную, по слухам, до восьмидесяти тысяч человек. Персия была могущественной державой, и шах не привык к оскорблениям.

Вести достигли Полоцка через месяц. Ярослав, в свою очередь, приказал мобилизовать все силы пяти корон. Армия стягивалась со всей державы: из Белой Руси — гвардейские полки, из Литвы — тяжёлая конница, из Польши — гусары, из Венгрии — пехота, из Киевской Руси — казаки. К концу года под знамёнами Ярослава собралось шестьдесят тысяч человек.

Два его брата — Святополк и Святослав — также присоединились к войску. Им было по двадцать два года, они были близнецами, но совершенно разными по характеру. Святослав — спокойный, рассудительный, верный. Святополк — мрачный, завистливый, амбициозный. Он всегда был в тени старшего брата-Короля, и эта тень душила его.

В ночь перед выступлением Святослав пришёл к Ярославу.

— Брат, — сказал он. — Я хочу просить тебя об одном.

— О чём?

— Береги себя. Если с тобой что-то случится, держава рухнет.

— Не рухнет, — ответил Ярослав. — У меня есть наследники. Мехмед и Орхан. И у меня есть ты.

— Но Святополк...

— Что Святополк?

Святослав замялся.

— Ничего. Просто... будь осторожен.

Ярослав хлопнул брата по плечу.

— Всё будет хорошо. Мы победим персов, вернёмся домой и будем жить в мире. Ты, я, Святополк. Мы — три брата. Мы должны быть вместе.

— Да, — тихо сказал Святослав. — Должны.

---

15 февраля 1620 года. Южная граница Венгрии. Поле близ Сегеда. Битва

Две армии сошлись на широкой равнине. Шестьдесят тысяч воинов ВСБР против восьмидесяти тысяч персов. Утро было туманным, но к полудню туман рассеялся, и солнце осветило поле, которому суждено было стать полем смерти.

Битва началась в десятом часу утра с артиллерийской дуэли. Пушки гремели, ядра взрывали землю. Потом пошла конница — польские гусары ударили по левому флангу, венгерская пехота — по центру. Персы держались стойко. Их было больше, и они отчаянно сопротивлялись.

Ярослав сам вёл войска в атаку. Он был верхом на белом коне, в сияющем доспехе, с обнажённым мечом. Рядом с ним сражались братья. Святослав дрался как лев, прикрывая старшего брата. Святополк... Святополк держался чуть поодаль, и его глаза постоянно возвращались к Ярославу. Но не с братской заботой. С другим выражением.

Битва длилась уже шесть часов. Войска ВСБР начали уставать. Персы наседали. Их численное преимущество начинало сказываться. Ещё немного — и фронт мог рухнуть.

И тогда ударили янычары.

Двадцать две тысячи османских воинов, присланных султаном Османом II в знак верности союзу, существовавшему уже почти восемьдесят лет, обрушились на тыл персидской армии. Их атака была как гром среди ясного неба. Персы не ожидали удара сзади. Их строй смешался. Началась паника.

Ярослав, увидев смятение врага, поднял меч.

— Вперёд! За Белую Русь! За пять корон!

Войска ВСБР, воодушевлённые помощью османов, ринулись в последнюю, решающую атаку.

Персидская армия была разбита. Десятки тысяч полегли на поле. Остатки бежали. Шах Аббас, узнав о поражении, отступил в глубь своих земель. Победа была полной.

---

Часть третья: Предательство

Ночь с 15 на 16 февраля 1620 года. Лагерь ВСБР. Королевский шатёр

Ночь опустилась на лагерь. Солдаты праздновали победу — жгли костры, пили вино, пели песни. Ярослав, уставший после битвы, отпустил охрану и лёг спать. Он был счастлив: война выиграна, держава спасена, завтра они отправятся домой, к жене и детям.

Святополк не спал.

Он сидел в своём шатре, глядя на кинжал, лежавший перед ним. Кинжал был острым, с узким лезвием, способным пробить кольчугу. Он ждал, пока лагерь затихнет.

В третьем часу ночи он вышел из шатра. Он двигался тихо, как тень. Часовые у королевского шатра были пьяны — им тоже налили в честь победы. Святополк проскользнул мимо них, вошёл в шатёр.

Ярослав спал. Он лежал на походной кровати, укрытый плащом. Его лицо было спокойным, почти детским. Ему было двадцать два года. Он был Королём пяти держав, победителем Персии, мужем и отцом. И он не знал, что смерть стоит у его изголовья.

Святополк подошёл ближе. В свете единственной свечи, горевшей в шатре, его лицо выглядело уродливым — искажённым ненавистью, завистью, многолетней обидой.

— Ты всегда был первым, — прошептал он. — Ты был Королём с младенчества. Ты получил всё: корону, любовь, славу. А я? Я был третьим. Лишним. Никто не смотрел на меня. Никто не считал меня важным. Даже бабушка... даже бабушка, которая убивала всех, кто стоял на её пути, — она не считала меня угрозой. Потому что я был никем. — Он поднял кинжал. — Но теперь я стану Королём.

Кинжал опустился. Ярослав вскрикнул — коротко, страшно. Его глаза распахнулись. Он увидел лицо брата, склонившееся над ним.

— Святополк... — прошептал он. — Почему...

— Потому что я достоин большего, — ответил Святополк и нанёс второй удар.

Ярослав II Мудрый умер на походной кровати, в ночь после величайшей победы в своей жизни. Ему было двадцать два года.

---

16 февраля 1620 года. Лагерь ВСБР. Утро

Утром Святополк вышел к войскам. Он был бледен, но держался уверенно.

— Воины! — крикнул он. — Прошлой ночью наш Король, мой брат Ярослав, был убит персидскими шпионами, проникшими в лагерь. Я, его брат и ближайший наследник, принимаю корону. Отныне я — ваш Король!

Солдаты молчали. Многие были потрясены. Многие не верили в версию о шпионах — но никто не осмелился возражать. Святополк уже расставил своих людей на ключевых постах.

Прямо в походном лагере, на скорую руку, была проведена коронация. Святополк возложил на себя корону, снятую с головы мёртвого брата. Он стал:

1. Королём Святополком I Османовичем в Великом Священном Белорусском Риме с 1620 года.

2. Князем Святополком I Османовичем в Великом Княжестве Литовском с 1620 года.

3. Королём Святополком I Османовичем в Великом Польском Королевстве с 1620 года.

4. Государем Императором Святополком I Османовичем в Венгрии с 1620 года.

5. Князем Святополком III Османовичем в Киевской Руси с 1620 года.

Святослав, узнав о смерти брата и коронации Святополка, побледнел. Он не верил в шпионов. Он слишком хорошо знал Святополка. Но что он мог сделать? Армия подчинялась новому Королю. Люди Святополка были повсюду.

— Ярослав, — прошептал он, оставшись один. — Прости меня. Я не смог тебя защитить.

---

Часть четвёртая: Справедливость

Март 1620 года. Дорога на Полоцк. Возвращение армии

Святополк вёл армию домой. Он был Королём. Он был победителем Персии — пусть победу одержал Ярослав, но кто теперь об этом помнит? Он уже представлял себе, как войдёт в Полоцк, как сядет на трон, как будет править.

Но он не знал, что за ним наблюдают. Среди офицеров армии зрело недовольство. Слишком многие любили Ярослава. Слишком многие не верили в историю о шпионах. Слишком многие видели, как Святополк смотрел на брата во время битвы. И слухи поползли — от шатра к шатру, от костра к костру.

— Святополк убил Ярослава, — шептались солдаты. — Мы ведём в Полоцк цареубийцу.

— Что будем делать? — спрашивали одни.

— Справедливость, — отвечали другие.

---

7 апреля 1620 года. Полоцк. У ворот города

Армия подошла к Полоцку. Ворота были распахнуты. На стенах развевались флаги. Город готовился встречать победителей.

Святополк ехал впереди на белом коне Ярослава. Он был в короне, в парадном доспехе, сияющий и гордый. Он уже видел себя на троне.

Но когда он проехал через ворота, что-то изменилось. Солдаты, шедшие за ним, вдруг окружили его. Офицеры, верные памяти Ярослава, вышли вперёд.

— Что это значит? — крикнул Святополк. — Я ваш Король!

— Ты — узурпатор, — ответил один из офицеров, старый полковник, служивший ещё Екатерине. — Ты убил своего брата. Ты убил Короля.

— Ложь! Это были персидские шпионы!

— Мы знаем правду, — сказал полковник. — Твои же слуги признались. Они видели, как ты входил в шатёр. Они видели кровь на твоём кинжале.

Святополк побледнел.

— Это... это неправда! Вы не можете! Я — Король!

— Ты был Королём, — произнёс полковник и кивнул палачу. — Справедливость.

Палач шагнул вперёд, накинул шёлковый шнурок на шею Святополка и затянул. Узурпатор хрипел, пытался вырваться, но солдаты держали его крепко. Через минуту всё было кончено.

Тело Святополка I Османовича, братоубийцы и узурпатора, сбросили с коня. Его корона покатилась по земле.

Полковник поднял корону и передал её Святославу, который стоял поодаль, бледный и потрясённый.

— Ваше Величество, — сказал полковник. — Трон принадлежит вам.

Святослав долго смотрел на корону. Потом взял её.

— Я принимаю её, — сказал он. — Но не как награду. Как бремя. Как долг перед памятью моего брата.

---

Часть пятая: Новый Король и судьба вдовы

10 апреля 1620 года. Полоцк. Софийский собор. Коронация Святослава

Святослав был коронован в том же соборе, где короновались все его предки. Ему было двадцать два года. Он был высок, строен, с мягкими чертами лица и задумчивыми глазами. Он не хотел власти. Он никогда не стремился к трону. Но судьба распорядилась иначе.

Архиепископ Феодосий возложил корону на его голову.

— Венчается на Королевство Белорусское Святослав Османович. Да будет он Королём Святославом I Справедливым. Да правит он с милостью и правдой.

— Аминь.

Святослав получил пять титулов:

1. Король Святослав I Справедливый в Великом Священном Белорусском Риме с 1620 года.

2. Князь Святослав I Справедливый в Великом Княжестве Литовском с 1620 года.

3. Король Святослав I Справедливый в Великом Польском Королевстве с 1620 года.

4. Государь Император Святослав I Справедливый в Венгрии с 1620 года.

5. Князь Святослав V Справедливый в Киевской Руси с 1620 года.

Прозвище «Справедливый» родилось само собой — солдаты, казнившие Святополка, говорили: «Святослав восстановил справедливость». И это прозвище прилипло к нему навсегда.

---

12 апреля 1620 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Встреча с Викторией

После коронации Святослав пришёл к Виктории. Она ждала его в своих покоях — бледная, заплаканная, но державшаяся прямо. На руках у неё были сыновья: Мехмед Махмуд-Хамид (четырёх с половиной лет) и Орхан Шехабеттин-Меджид (трёх с половиной лет). Мальчики не понимали, что происходит. Они только знали, что отец не вернулся.

— Ваше Величество, — Виктория поклонилась, но Святослав остановил её.

— Нет, — сказал он. — Не кланяйся мне. Ты — вдова моего брата. Ты — мать его детей. Я не отниму у тебя то, что принадлежит им.

— Что вы имеете в виду?

— Я знаю, что трон по праву принадлежит Мехмеду или Орхану. Я не собираюсь править вечно. — Он присел на корточки, чтобы быть одного роста с мальчиками. — Когда они вырастут, когда они будут готовы, один из них станет Королём. А пока... пока я буду охранять трон для них.

Виктория заплакала — впервые за долгое время это были слёзы не горя, а благодарности.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, Святослав.

— Но есть одна трудность, — продолжал он. — Ты должна понимать: оставаться в Полоцке сейчас опасно. Враги могут попытаться убить тебя и детей, чтобы расчистить путь к трону. Я отправлю вас в Киев. Там, под защитой казаков, вы будете в безопасности. Когда придёт время, когда мальчики вырастут, они вернутся и займут трон. А ты, если будешь жива, станешь Королевой.

— Я согласна, — сказала Виктория. — Я поеду в Киев. Ради детей.

— Хорошо. — Святослав встал. — Я дам тебе охрану, деньги, всё необходимое. И я обещаю: я буду править справедливо. Я не опозорю память моего брата.

---

Часть шестая: Погребение

15 апреля 1620 года. Полоцк. Собор Святых Павла и Елизаветы

Два саркофага были установлены в королевской усыпальнице в один день.

Первый — саркофаг Ярослава II Мудрого, из белого мрамора с золотыми прожилками. Надпись гласила:

«Ярослав II Мудрый. Король Священного Белорусского Рима, Великий Князь Литовский, Король Польский, Император Венгерский, Князь Киевский. 1597–1620. Правил 1599–1620. Победитель Персии. Убит братом своим Святополком в ночь после победы. Да будет память о нём вечной».

Второй — саркофаг Святополка I Узурпатора, из серого мрамора, без украшений. Надпись была короткой:

«Святополк I Османович. 1597–1620. Узурпатор и братоубийца. Казнён войском у ворот Полоцка».

Святослав стоял у саркофага брата. Он положил руку на холодный мрамор.

— Прощай, Ярослав, — прошептал он. — Я не смог тебя защитить. Но я защищу твоих сыновей. Клянусь.

Потом он повернулся к саркофагу Святополка. Долго смотрел на него. Потом покачал головой.

— Ты сам выбрал этот путь, — сказал он. — Я не могу простить тебя. Но я могу молиться за твою душу.

И он перекрестился.

---

7 декабря 1620 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Отъезд Виктории

Зима укрыла Полоцк снегом. Виктория с детьми, в сопровождении отряда гвардейцев, покидала столицу. Сани, запряжённые шестёркой лошадей, ждали у ворот. Мехмед и Орхан, закутанные в меховые шубки, сидели в санях и играли в ладушки.

Святослав вышел проводить их. Он подошёл к Виктории, взял её за руку.

— Береги их, — сказал он. — Они — будущее этой державы.

— Я буду беречь, — ответила она. — А вы берегите себя.

— Я постараюсь. — Он помолчал. — Когда придёт время, я пришлю за вами. И тогда Мехмед или Орхан сядут на трон. А ты... ты будешь Королевой-матерью.

— Я буду ждать, — сказала Виктория.

Сани тронулись. Святослав стоял у ворот и смотрел им вслед, пока они не скрылись за снежной пеленой.

Потом он повернулся и пошёл во дворец. Ему предстояло править. Ему предстояло быть Королём.

Так продолжалась история Великого Священного Белорусского Рима.

Глава 29: Под знаком дракона.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7129-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1621-е, Король Святослав I Справедливый, правитель пяти корон, обратил взор свой на Восток далёкий. Ибо желал он укрепить державу союзами с великими царствами. И отправил он посольство в Китай, ко двору императора Мин, прося руки принцессы из дома императорского. И согласился император, и прибыла принцесса Шихань Ань в Полоцк, и приняла православие с именем Александра Дмитриевна. И понесла она во чреве своём. Китай же, в знак благодарности, одарил Белую Русь золотом великим. И повелел Король расширить Великопетровский дворец в Минске, дабы стал он величайшей резиденцией Европы, и перенести туда столицу. И заложил он мечеть Султансулейман в честь дружбы с османами. И родила Александра двойню — сына и дочь. И ещё один сын родился от служанки в гареме. И так укрепилась династия.

---

Часть первая: Посольство в Поднебесную

3 января 1621 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Кабинет Короля. Утро

Святослав I Справедливый сидел за столом, заваленным картами и дипломатическими депешами. Ему было двадцать три года. Он правил меньше года, но уже успел заслужить уважение и любовь подданных. Мягкий в обращении, но твёрдый в решениях, справедливый до мелочей — таким его знали при дворе.

В то утро он вызвал канцлера Калинина — уже совсем старика, но всё ещё острого умом.

— Владимир Иванович, — сказал Король. — Я думаю о женитьбе.

— Давно пора, Ваше Величество, — кивнул канцлер. — Вам двадцать три года. Державе нужен наследник — помимо сыновей вашего покойного брата, которые в Киеве.

— Я знаю. Но я хочу не просто жену. Я хочу союз. — Святослав развернул карту. — У нас есть союз с Францией, с Пруссией, с Османской империей. Но Китай... Китай — это огромная держава на Востоке. Торговля с ним может озолотить нас. Шёлк, фарфор, чай, пряности. Если мы заключим союз с Поднебесной — мы станем монополистами на пути из Европы в Азию.

— Вы хотите жениться на китайской принцессе?

— Да. Я слышал, что у императора Мин есть внучка или племянница — принцесса Шихань Ань. Она молода, образованна и, говорят, прекрасна. Отправьте посольство в Пекин. Пусть предложат союз и брак.

— Но, Ваше Величество, Китай далеко. Посольство займёт месяцы.

— Значит, пусть выезжают немедленно. Я не тороплюсь, но и не хочу ждать вечность.

---

15 января 1621 года. Полоцк. Южные ворота. Отправление посольства

Посольство было собрано в рекордные сроки. Возглавил его молодой дипломат — граф Воронцов-Вельяминов, знавший восточные языки и обычаи. С ним отправились двадцать дворян, пятьдесят гвардейцев, переводчики, писцы, слуги. Везли с собой дары: меха соболей и куниц, янтарь с Балтики, золотые украшения работы полоцких мастеров, две пушки новейшей конструкции, книги на латыни и греческом — чтобы показать, что Белая Русь не варварская страна, а просвещённая держава.

Путь предстоял долгий: через Киев, через степи, через владения османов, через Персию — и дальше, по Шёлковому пути, в Пекин.

Святослав лично провожал посольство.

— Передайте императору, — сказал он Воронцову-Вельяминову, — что я предлагаю не просто брак. Я предлагаю дружбу. На века. Что я готов открыть для китайских купцов все рынки моей державы. Что я готов заключить военный союз против общих врагов. И что я буду ждать его ответа.

— Я передам, Ваше Величество. — Граф поклонился и вскочил в седло.

Караван тронулся. Долгий путь начался.

---

Часть вторая: Прибытие принцессы

15 июня 1621 года. Полоцк. Южные ворота. Прибытие Шихань Ань

Прошло почти полгода. Посольство вернулось с ответом: император Мин согласился. Принцесса Шихань Ань, юная племянница императора, отправлялась в Полоцк в сопровождении почётного эскорта и с огромным приданым.

В тот июньский день Полоцк встречал невесту своего Короля. Улицы были украшены цветами и флагами. Толпы горожан высыпали посмотреть на заморскую принцессу. Гремели барабаны, трубили трубы.

Карета, украшенная китайскими шёлковыми лентами, остановилась у ворот Елизаветопавловского дворца. Из неё вышла девушка.

Она была миниатюрной — едва доставала до плеча Святославу. Чёрные, как вороново крыло, волосы были убраны в сложную причёску, заколотую нефритовыми шпильками. Глаза — тёмные, миндалевидные, с лёгкой раскосинкой. Кожа — бледная, почти фарфоровая. Она была одета в традиционное китайское платье из алого шёлка, расшитое золотыми драконами. При каждом шаге платье шуршало, как крылья бабочки.

Она была прекрасна. Не европейской красотой — экзотической, чуждой, но оттого ещё более завораживающей.

Святослав вышел навстречу. Он был в парадном мундире, при всех регалиях. Он смотрел на неё — и не мог отвести взгляд.

— Принцесса Шихань Ань, — произнёс он на латыни (универсальном языке дипломатии). — Добро пожаловать в Полоцк. Я счастлив видеть вас.

Принцесса улыбнулась — робко, чуть заметно. Она не понимала латыни. Но она понимала тон. Она понимала взгляд. Она присела в реверансе — грациозно, как танцовщица, — и произнесла несколько слов по-китайски. Переводчик, стоявший рядом, перевёл:

— Её Высочество говорит: «Я счастлива быть здесь. Я не знаю вашего языка, но я готова учиться. И я надеюсь, что вы будете терпеливы ко мне».

— Я буду терпелив, — ответил Святослав. — Я буду рядом. И я научу вас всему.

---

20 июня 1621 года. Полоцк. Софийский собор. Крещение

Через пять дней принцесса приняла православие. Она сделала это добровольно — как когда-то Виктория, как когда-то Анна. Она была умна и понимала: чтобы стать женой Короля пяти корон, она должна разделять его веру.

Архиепископ Феодосий совершил таинство.

— Крещается раба Божия Александра, — провозгласил он, трижды погружая принцессу в купель. — Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Отныне Шихань Ань стала Княжной Александрой Дмитриевной. Имя «Александра» было выбрано в честь святого Александра Невского, защитника Руси. Отчество «Дмитриевна» — в честь святого Димитрия Солунского, покровителя воинов.

— Александра Дмитриевна, — произнёс Святослав, беря её за руку. — Теперь ты одна из нас.

— Я постараюсь, — ответила она. Это были одни из первых её слов на русском языке, и она произнесла их с сильным акцентом, но очень старательно. Святослав улыбнулся.

— Ты уже делаешь успехи.

---

25 июня 1621 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Учебная комната

Святослав сдержал слово. Он приказал найти лучших учителей русского языка и словесности. Сама Александра занималась по четыре часа в день, склоняясь над букварём и пытаясь выговорить непривычные звуки.

— Здрав-ствуй-те, — произносила она по слогам. — Я А-лек-сан-дра. Я при-е-ха-ла из Ки-та-я.

— Отлично! — хвалил учитель. — Ещё раз, только быстрее.

Но были и трудности. Однажды она попыталась сказать «спасибо», но вместо этого вышло «спа-ши-ба», и слуги, стоявшие рядом, прыснули со смеху. Александра обиделась и ушла в свои покои, где расплакалась.

Святослав, узнав об этом, пришёл к ней.

— Почему ты плачешь?

— Потому что я глупая, — ответила она, мешая русские и китайские слова. — Я не могу выучить ваш язык. Все смеются.

— Не все, — сказал Святослав. — Я не смеюсь. Я восхищаюсь тобой. Ты за месяц выучила больше, чем некоторые иностранцы учат за год. Ты умна, Александра. Очень умна. Ты просто слишком строга к себе.

— Правда?

— Правда. — Он взял её за руку. — Продолжай. У тебя всё получится.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Ты добрый, — сказала она. — Очень добрый.

---

1 августа 1621 года. Полоцк. Софийский собор. Венчание

Венчание Святослава и Александры было пышным. Собор сиял тысячами свечей. Хор пел «Исаие, ликуй». Невеста была в белом платье, сшитом по европейской моде, но с китайскими элементами — вышивкой в виде драконов и фениксов, символизирующих императорскую власть и супружеское счастье.

Архиепископ соединил их руки.

— Венчается раб Божий Святослав и раба Божия Александра. Да будут они мужем и женой пред Богом и людьми. Аминь.

— Аминь.

Когда они вышли из собора, толпа встретила их ликованием. Цветы летели под ноги, люди кричали «Слава!», колокола звонили.

Вечером был пир. Гремела музыка, танцевали гости. Александра, уже освоившая несколько русских слов, пыталась общаться с придворными дамами. Они отвечали ей улыбками и поклонами. Языковой барьер ещё существовал, но дружелюбие было сильнее слов.

После пира Святослав и Александра удалились в свои покои. Их ждала первая брачная ночь. И они оба были счастливы.

---

Часть третья: Золото Китая и перенос столицы

15 сентября 1621 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Тронный зал. Прибытие китайского дара

Через месяц после свадьбы в Полоцк прибыло китайское посольство с дарами. Император Мин, счастливый от того, что его племянница стала Королевой далёкой державы, прислал огромное количество золота — целый караван из тридцати повозок, гружённых слитками, монетами и драгоценностями.

Посол, почтенный мандарин в шёлковом халате, преклонил колени перед троном.

— Ваше Величество, император Мин шлёт вам приветствия и дары. Пусть золото Поднебесной послужит процветанию Белой Руси.

Святослав принял дары с благодарностью. Когда казначей подсчитал стоимость золота, он едва не потерял дар речи: сумма равнялась годовому бюджету всей державы.

— Ваше Величество, — сказал казначей, — что мы будем делать с таким богатством?

Святослав задумался. Он вспомнил Великопетровский дворец в Минске — тот самый, что был построен при Османе Завоевателе. Дворец был огромен — тридцать семь тысяч квадратных метров, — но сейчас, когда держава простиралась от Балтики до Чёрного моря, он казался недостаточно величественным.

— Мы расширим дворец, — сказал он. — И мы перенесём столицу в Минск. Полоцк — историческая столица. Но Минск — столица будущего. Он расположен в центре державы. Оттуда легче управлять и востоком, и западом.

— Перенос столицы? — ахнул канцлер.

— Да. Елизаветопавловский дворец станет гостевой резиденцией. А столицей будет Минск. — Святослав развернул свиток с планом. — Вот, смотрите. Великопетровский дворец имеет тридцать семь тысяч квадратных метров. Я хочу расширить его до пятидесяти. Это будет величайшая резиденция Европы. Тронный зал на пятьсот человек. Библиотека на сто тысяч томов. Оружейная палата. Галерея портретов всех Королей ВСБР. Бальный зал. Зимний сад. И башня — самая высокая башня в Восточной Европе, сто сорок метров.

— Сто сорок метров? — казначей побледнел. — Это невозможно.

— Возможно. У нас есть золото. У нас есть архитекторы. У нас есть шесть тысяч рабочих, готовых трудиться день и ночь. Я хочу, чтобы дворец был завершён к 1624 году.

— Три года? Это слишком мало!

— Значит, наймите больше рабочих. — Святослав был непреклонен. — Я хочу, чтобы мои наследники правили из дворца, достойного величия нашей державы.

---

1 октября 1621 года. Минск. Строительная площадка Великопетровского дворца

Работы начались немедленно. Шесть тысяч рабочих — каменщики, плотники, штукатуры, резчики, позолотчики — стянулись в Минск со всей державы. Архитекторы во главе с итальянским мастером Джованни Баттиста Росси, выписанным из Флоренции, дневали и ночевали на площадке.

Дворец рос на глазах. Старые стены надстраивались. Новые крылья пристраивались. Фундамент башни, самой высокой в Восточной Европе, был заложен на глубину двадцати метров — чтобы выдержать сто сорок метров высоты. Каждый день на площадке кипела работа: звенели молотки, скрипели лебёдки, кричали десятники, лошади тянули телеги с камнем.

Святослав лично посетил стройку в октябре. Он обошёл площадку, поговорил с архитектором, осмотрел чертежи.

— Я хочу, чтобы на фасаде были изображены все пять гербов, — сказал он. — Белая Русь, Литва, Польша, Венгрия, Киевская Русь. И ещё — герб Китая, в знак нашей дружбы.

— Будет исполнено, Ваше Величество, — поклонился Росси.

— И ещё. В тронном зале я хочу видеть огромную карту мира. Всю известную нам землю — от Португалии до Китая. Пусть послы видят, что мы знаем мир. И что мир знает нас.

---

Часть четвёртая: Мечеть Султансулейман

15 ноября 1621 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Тронный зал. Указ о мечети

Святослав не забывал и о союзниках. Османская империя поддерживала Белую Русь почти восемьдесят лет — с тех пор, как Сулейман Великолепный посетил Полоцк. Янычары спасли армию ВСБР в битве с Персией. И Король хотел отблагодарить султана.

— Я повелеваю построить в Минске мечеть, — объявил он на заседании Рады. — Она будет называться Мечеть Султансулейман — в честь великого султана Сулеймана Кануни, который заключил с нами первый союз. Она будет больше, чем Султанахмед в Стамбуле.

— Мечеть? — удивился архиепископ. — Но мы — православная держава.

— Мы — держава, которая чтит своих друзей, — ответил Святослав. — Османы трижды спасали нас: Сулейман прислал войска против Литвы, его сын Селим продлил союз, янычары помогли нам против Персии. Мы обязаны им. Пусть мечеть станет символом нашей дружбы. Мусульмане будут молиться в ней, а христиане — смотреть на неё и помнить, что дружба сильнее различий.

Рада, поколебавшись, согласилась.

Строительство мечети началось в декабре 1621 года. По расчётам архитекторов, она должна была быть завершена к 1631 году. Шесть минаретов (на два больше, чем в Султанахмед), огромный купол диаметром тридцать метров, внутренний двор с фонтаном, библиотека, медресе. Мечеть должна была стать самой большой и красивой мечетью за пределами Стамбула.

---

Часть пятая: Рождение двойни и третий сын

20 декабря 1621 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Александры

Александра сообщила новость Святославу робко, почти шёпотом:

— Я беременна.

Святослав замер. Потом его лицо озарилось радостью.

— У нас будет ребёнок!

— Да. Лекарь говорит, срок — около двух месяцев. — Она помолчала. — И ещё... он говорит, что, возможно, будет двойня. Он слышит два сердцебиения.

— Двойня? — Святослав схватил её за руки. — Александра! Это же... это же чудо!

— Я боюсь, — призналась она. — Рожать двоих... это тяжело. Моя мать умерла при родах.

— Ты не умрёшь, — твёрдо сказал Святослав. — У тебя лучшие лекари в Европе. Я сам буду рядом. Я не оставлю тебя.

Он сдержал слово. Все месяцы беременности он заботился о ней, как о самом дорогом сокровище. Он читал ей книги, чтобы отвлечь от тревог. Он приносил ей редкие китайские сладости, чтобы напомнить о родине. Он учил её новым русским словам, смеялся над её ошибками, хвалил за успехи.

Александра расцветала. Из робкой, испуганной девушки она превращалась в уверенную женщину. Она больше не боялась. Она знала, что муж рядом. Что он любит её.

---

15 апреля 1622 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Александры. Роды

Роды начались ранним утром. Александра держалась стойко. Китайские женщины умели терпеть боль — её учили этому с детства.

Святослав ждал в соседней комнате. Он не спал всю ночь и был бледен, как полотно. Канцлер, пришедший с докладом, был отослан прочь — «не сейчас, Владимир Иванович, не сейчас».

В полдень раздался первый крик младенца. Через час — второй.

— Мальчик и девочка! — объявила повитуха, выходя из покоев. — Крепкие, здоровые, оба!

Святослав ворвался в комнату. Александра лежала на постели, измученная, но сияющая. На её груди лежали два свёртка — крошечные, сморщенные, с чёрными волосиками, как у матери.

— У нас двое, — прошептала она. — Мальчик и девочка.

— Двое, — повторил Святослав, не веря своим глазам. — Двое.

Он склонился над младенцами.

— Как мы назовём их?

— Мальчика — Мурад Касым Святославич, — сказал Святослав. — Мурад — в честь султана Мурада, сына Селима, нашего союзника. Касым — старинное тюркское имя.

— А девочку?

— Хюррем Кёсем Святославна. Хюррем — «весёлая», так звали жену Сулеймана. Кёсем — «самая любимая», так звали мать султана Мурада.

— Красивые имена, — прошептала Александра. — Очень красивые.

---

20 апреля 1622 года. Полоцк. Софийский собор. Крещение двойни

Крещение было пышным. Крёстными стали канцлер Калинин (для Мурада) и вдова Ярослава, Виктория Фёдоровна, специально приехавшая из Киева (для Хюррем). Виктория держала девочку на руках и плакала — тихо, незаметно для других. Она вспоминала своих сыновей, Мехмеда и Орхана, которые росли без отца. И она была рада, что у Святослава теперь есть свои дети. Что династия продолжается.

— Крещаются рабы Божии Мурад Касым и Хюррем Кёсем, — провозгласил архиепископ. — Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

— Аминь.

---

Часть шестая: Третий сын

1 мая 1622 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Гарем. Доклад

Гарем — тот самый, который Екатерина приказала закрыть, — формально не существовал. Но несколько служанок и молодых женщин всё ещё жили во дворце, прислуживая Королю и Королеве.

В начале мая начальник дворцовой стражи доложил Святославу неожиданную новость.

— Ваше Величество, в гареме обнаружена девушка, которая беременна. Она утверждает, что ребёнок от вас.

Святослав нахмурился. Он не помнил эту девушку. Но он был молодым мужчиной, и до женитьбы на Александре у него были связи. Могло ли...

— Кто она? — спросил он.

— Её зовут Мария, Ваше Величество. Она из Полоцка, дочь торговца. Служит во дворце уже два года.

— Позовите её.

Мария, простая девушка, вошла в кабинет Короля, дрожа от страха. Она была на восьмом месяце беременности. Святослав посмотрел на неё и вздохнул.

— Это правда? Ребёнок от меня?

— Да, Ваше Величество, — прошептала она. — Я... я не хотела ничего плохого. Я знаю, что я не знатна. Я не прошу ничего для себя. Только для ребёнка.

Святослав долго молчал. Он думал. Потом кивнул.

— Хорошо. Ребёнка я признаю. Ты будешь жить во дворце, под присмотром. Когда ребёнок родится, ты сможешь остаться при нём или уйти — как пожелаешь. Но знай: ты никогда не станешь Королевой. Ты будешь просто матерью моего сына.

— Я согласна, — прошептала Мария. — Спасибо, Ваше Величество. Спасибо!

---

10 июня 1622 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Рождение Ярослава

Мария родила мальчика. Крепкого, крикливого, с серыми глазами — как у отца. Святослав взял его на руки и улыбнулся.

— Ярослав Святославич, — сказал он. — В честь моего брата, Ярослава Мудрого. Пусть он вырастет таким же благородным, как тот, чьё имя носит.

Ребёнок был крещён в скромной церемонии, без пышности, подобающей принцам. Но он был признан членом королевской семьи. Ему дали титул принца и обеспечили содержание.

Александра, узнав о ребёнке Марии, не рассердилась. Она понимала: это случилось до неё. Святослав не изменял ей после свадьбы — в этом она была уверена. И она приняла маленького Ярослава как часть семьи.

— Твои дети — мои дети, — сказала она мужу. — Все. Так принято в моей стране.

Святослав обнял её.

— Ты — чудо, — прошептал он. — Настоящее чудо.

---

31 декабря 1622 года. Минск. Строительная площадка. Канун Нового года

Год заканчивался. Великопетровский дворец рос не по дням, а по часам. Уже возвышались стены нового крыла. Башня достигла половины запланированной высоты. Рабочие трудились, не покладая рук, и архитектор Росси обещал, что к 1624 году всё будет готово.

Мечеть Султансулейман также строилась. Её фундамент был заложен, и первые камни стен уже поднимались над землёй.

Святослав и Александра встречали Новый год в Полоцке. Дети — Мурад, Хюррем и маленький Ярослав — спали в детских покоях. Придворные веселились. Гремела музыка.

— О чём ты думаешь? — спросила Александра, заметив задумчивость мужа.

— О будущем, — ответил он. — О том, что мы построим. О том, что оставим нашим детям.

— Мы оставим им великую державу, — сказала она.

— Да. Но самое главное — мы оставим им любовь. — Он взял её за руку. — Ты научила меня любить, Александра. Я не знал, что такое счастье, пока не встретил тебя.

— И я не знала, — ответила она. — Пока не встретила тебя.

И они сидели вдвоём у окна, глядя на падающий снег, и были счастливы.

Так продолжалась история Великого Священного Белорусского Рима.

Глава 30: Закон и завещание.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7132-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1623-е, месяца сентября в пятнадцатый день, Король Святослав I Справедливый, памятуя о братоубийственной смуте и желая навеки оградить державу от междоусобиц, издал Уложение о порядке наследования Престола. И был тот закон высечен в мраморе и золоте, дабы никто не смел преступить его. И тогда же Король составил завещание, в коем передал трон не сыновьям своим, но племянникам — детям Ярослава Мудрого, восстановляя справедливость. И в тот же год завершилось строительство Великопетровского Дворца в Минске, и перенёс Король столицу из Полоцка в Минск. И родилась у него дочь Мирослава. И пришла весть из Киева о кончине Княжны Виктории, вдовы Ярослава, и повелел Король похоронить её с честью. И взял он её сыновей под свою руку, воспитывая как собственных детей.

---

Часть первая: Уложение

15 сентября 1623 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Тронный зал. Полдень

Осеннее солнце заливало тронный зал мягким золотым светом. Святослав I Справедливый сидел на троне. Ему было двадцать пять лет. Он был в расцвете сил: высокий, статный, с тёмными волосами, унаследованными от матери-турчанки, и серыми глазами — от отца. На нём был тёмно-синий бархатный кафтан, расшитый серебряными нитями, и корона Священного Белорусского Рима.

Зал был полон. Вся Рада, все высшие сановники, архиепископ Феодосий, представители всех пяти держав. Они знали: сегодня будет объявлено нечто важное. Король работал над этим документом несколько месяцев, советуясь с лучшими юристами Европы.

Святослав поднялся. Гул в зале стих.

— Господа члены Рады, духовенство, дворяне, — начал он. — Три года назад мой брат Ярослав Мудрый был убит другим моим братом — Святополком. Брат убил брата из-за трона. Кровь нашей семьи пролилась на ступенях этого дворца. — Он помолчал. — Я поклялся тогда, что такое никогда не повторится. Что я сделаю всё, чтобы наши дети и внуки не знали ужаса междоусобной войны за престол. Сегодня я исполняю эту клятву.

Он развернул тяжёлый свиток, скреплённый королевской печатью.

— Я издаю Уложение о порядке наследования Престола Священного Белорусского Рима. Этот закон отныне является неколебимым. Ни один будущий Король не может отменить его или изменить без согласия Рады и Церкви. Слушайте и запоминайте.

И он начал читать. Голос его звучал торжественно, разносясь под сводами:

---

УЛОЖЕНИЕ О ПОРЯДКЕ НАСЛЕДОВАНИЯ ПРЕСТОЛА СВЯЩЕННОГО БЕЛОРУССКОГО РИМА

Издано в лето от Рождества Христова 1623-е, Королём Святославом I Справедливым, во граде стольном Полоцке, на основании установлений блаженной памяти Основателей Государства — Короля Павла I Святого и Королевы Елизаветы I Святой (1504).

Мы, Святослав I, Божиею милостию Король Священного Белорусского Рима, Великий Князь Литовский, Государь Псковский и иных земель, по совету с вельможами и духовенством, для вящей крепости державы и избежания междоусобий, постановляем нижеследующий неколебимый закон о наследовании Престола.

---

Глава 1. ОБ ОЧЕРЕДНОСТИ МУЖСКОГО НАСЛЕДОВАНИЯ ПО ЗАКОНУ

Статья 1.

Престол Королевский является достоянием Августейшего Дома. К наследованию оного по закону призываются исключительно лица мужеска пола, происходящие от общего родоначальника, в нижеустановленной очерёдности.

Статья 2. Очерёдность очередей (линий):

Первая очередь: сыновья Короля.

Вторая очередь: братья Короля (родные, полнородные сыновья предыдущего Короля).

Третья очередь: дяди Короля (родные братья отца Короля).

Лица, принадлежащие к предшествующей очереди, полностью устраняют от наследования все последующие очереди.

Статья 3. Порядок старшинства внутри очереди:

Внутри каждой очереди Престол переходит к старшему по возрасту лет от рождения. Ежели старший в очереди преставился ранее открытия наследства, право переходит ко второму по старшинству в той же очереди, и так далее, не распространяясь на нисходящих умершего (сыновья брата или дяди наследования не получают, доколе особо не призваны завещанием).

---

Глава 2. ТОЛКОВАНИЕ ОЧЕРЕДНОСТИ

Статья 4. Наследование сыновьями:

Когда Король преставляется, имея в живых одного или нескольких сыновей, Корона нераздельно принадлежит старшему из них. Младшие братья, при живущем старшем или его законном потомстве, назначенном завещанием, права на Престол не имеют.

Статья 5. Наследование братьями:

Ежели Король почил, не оставив по себе ни одного законного сына, к наследованию приступает старший из его родных братьев. Ежели старший брат умер прежде Короля, право переходит к следующему по старшинству брату.

Статья 6. Наследование дядями:

Ежели Король почил, не оставив ни сыновей, ни родных братьев, Престол занимает старший из родных братьев отца Короля (старший дядя по отцу). При отпадении старшего дяди право переходит к следующему за ним по летам дяде.

Статья 7. Полное пресечение мужских очередей:

Ежели по смерти Короля не обретается ни единого лица мужеска пола из трёх исчисленных очередей (сыновей, братьев, дядей), законная мужская линия почитается пресёкшейся, и применяется порядок, изложенный в Главе 4 сего Уложения.

---

Глава 3. О ПРАВЕ ЗАВЕЩАТЕЛЬНОМ

Статья 8. Сила Королевского завещания:

Царствующий Король имеет неотъемлемое право собственноручным и при свидетелях заверенным завещанием назначить себе преемника помимо изложенной выше законной очерёдности. Воля Короля, изъявленная в завещании, священна и обязательна к исполнению.

Статья 9. Свобода выбора наследника по завещанию:

Назначенным по завещанию может быть любой подданный мужеска пола, принадлежащий к Династии, либо, с особого соизволения, иное лицо. При назначении наследника женского пола действуют ограничения статьи 10.

Статья 10. Назначение наследницы женского пола:

Король может завещать Престол представительнице женского пола, а именно: дочери своей, родной сестре или родной тётке (сестре отца). И только в этом случае (прямого завещательного указания) женщина может взойти на Престол при наличии живых мужчин из законных очередей.

Статья 11. Смерть назначенного наследника до открытия Престола:

Ежели лицо, указанное в завещании, умрёт прежде Короля, либо прежде собственного вступления на Престол по иной причине, завещание в части назначения сего лица теряет силу. Наследование в таком случае открывается заново по строгим правилам законной очереди, установленным в Главе 1, как если бы завещания не существовало.

---

Глава 4. О ПРИЗВАНИИ ЖЕНЩИН ПРИ ПРЕСЕЧЕНИИ МУЖЕСКОЙ ЛИНИИ

Статья 12. Право женщины при отсутствии мужчин:

Ежели Король почил, не оставив законного завещания, и при этом в живых не имеется ни одного претендента мужеска пола из трёх очередей (нет ни сыновей, ни братьев, ни дядей), Престол переходит к старшей дочери Короля. При отсутствии дочерей — к старшей родной сестре Короля. При отсутствии сестёр — к старшей родной тётке (сестре отца). Сей порядок является исчерпывающим и далее не распространяется.

Статья 13.

Занятие Престола женщиной в описанном случае (статья 12) не требует особого завещательного распоряжения и считается прямым действием закона, но не может случиться, пока существует хоть один мужчина из перечисленных в Главе 1 очередей, будь то младенец или старец.

---

Дано в лето 1623-е, месяца сентября в 15-й день. Король Святослав I Справедливый.

---

Когда Святослав закончил чтение, в зале стояла тишина. Такая глубокая, что слышно было, как осенний ветер шуршит листвой за окнами.

— Таков закон, — сказал Король. — Он высечен в мраморе. Он будет храниться в архиве и в соборе. И горе тому, кто попытается его нарушить.

Архиепископ Феодосий встал.

— Ваше Величество, сей закон мудр и справедлив. Церковь благословляет его.

— Рада поддерживает, — добавил канцлер Калинин.

— Да будет так, — подвёл итог Святослав.

---

Часть вторая: Завещание

Тот же день. 15 сентября 1623 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Тронный зал. Продолжение

Святослав поднял руку, требуя тишины.

— Закон принят, — сказал он. — Но закон — это общее правило. А я хочу воспользоваться правом, которое этот закон мне даёт. Статья восьмая: «Царствующий Король имеет неотъемлемое право собственноручным и при свидетелях заверенным завещанием назначить себе преемника помимо изложенной выше законной очерёдности».

Он взял со стола второй свиток — меньше первого, но также скреплённый печатью.

— Я составил завещание. Слушайте мою волю.

Он развернул свиток и зачитал:

«Я, Святослав I Справедливый, Король Священного Белорусского Рима, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, настоящим завещаю Престол мой после моей смерти нижеследующим порядком:

Первое. Моим наследником и преемником на всех пяти престолах назначается мой племянник, Принц Мехмед Махмуд-Хамид Ярославич Георгиндаркштантский, старший сын моего покойного брата Короля Ярослава II Мудрого. Пусть он правит после меня как Король Мехмед Махмуд-Хамид I.

Второе. Ежели Принц Мехмед Махмуд-Хамид умрёт прежде моего отшествия либо прежде собственного вступления на Престол, наследником назначается его родной брат, Принц Орхан Шехабеттин-Меджид Ярославич Георгиндаркштантский. Пусть он правит после меня как Король Орхан Шехабеттин-Меджид I.

Третье. Ежели оба поименованных племянника умрут до открытия наследства, завещание в отношении них теряет силу, и наследование открывается по законной очерёдности, установленной Уложением от сего же числа.

Четвёртое. Сим завещанием я не умаляю прав моих собственных сыновей — Мурада Касыма Святославича и Ярослава Святославича — на титулы, земли и королевское содержание. Они остаются принцами крови и будут жить в чести и довольстве. Но Престол я передаю детям Ярослава, ибо так велит справедливость».

Святослав опустил свиток.

— Такова моя воля. Завещание заверено архиепископом, канцлером и тремя свидетелями из числа членов Рады. Оно не может быть оспорено или изменено никем, кроме меня самого.

По залу прокатился шёпот. Многие ожидали, что Король передаст трон своим сыновьям — Мураду или Ярославу. Но он передал его племянникам. Детям Ярослава Мудрого. Тем самым, ради которых он когда-то казнил Святополка.

— Это справедливо, — произнёс кто-то из старых офицеров. — Ярослав был Королём. Его сыновья должны наследовать.

— Справедливо, — поддержали другие.

Канцлер Калинин встал.

— Ваше Величество, Рада принимает ваше завещание. Оно будет храниться в казне и обнародовано в день вашей... — он запнулся, — в надлежащий день.

— Хорошо, — кивнул Святослав. — А теперь — другие дела.

---

Часть третья: Новая жизнь

1 октября 1623 года. Полоцк. Елизаветопавловский дворец. Покои Александры. Утро

Прошло две недели после принятия Уложения. Александра Дмитриевна, Королева, сидела в своих покоях. Ей было двадцать лет. Она уже свободно говорила по-русски, хотя лёгкий акцент всё ещё выдавал её происхождение. Рядом с ней играли дети: Мураду Касыму было полтора года, Хюррем Кёсем — столько же, а маленькому Ярославу, сыну Марии, — чуть больше года. Все трое росли вместе, не зная различий в происхождении.

В то утро Александра вызвала лекаря. Её снова тошнило по утрам, и она подозревала, что это значит.

Лекарь, осмотрев её, подтвердил:

— Ваше Величество, вы снова беременны. Срок — около двух месяцев. Ребёнок родится в конце мая или начале июня будущего года.

Александра улыбнулась. Она любила детей. И она любила Святослава. Каждый новый ребёнок был для неё новым счастьем.

— Я должна сообщить мужу, — сказала она.

Святослав, узнав новость, обнял жену.

— У нас будет ещё один ребёнок! — воскликнул он. — Ты делаешь меня самым счастливым человеком на земле.

— Я надеюсь, это будет девочка, — сказала Александра. — У нас уже два сына и одна дочь. Пусть у Хюррем будет сестра.

— Пусть будет, как Богу угодно, — ответил Святослав. — Мальчик или девочка — я буду любить его одинаково.

— И я, — прошептала она.

---

Часть четвёртая: Великопетровский дворец и перенос столицы

1 ноября 1623 года. Минск. Великопетровский дворец. Окончание строительства

В тот день главный архитектор Джованни Баттиста Росси доложил Королю:

— Ваше Величество, Великопетровский дворец завершён.

Святослав немедленно выехал в Минск. Он хотел увидеть дворец своими глазами.

Когда карета подъехала к воротам, Король замер от восхищения. Дворец был огромен. Пятьдесят тысяч квадратных метров. Белый мрамор, золотые купола, зеркальные окна. Башня высотой в сто сорок метров устремлялась в небо — самая высокая в Восточной Европе. На фасаде сияли шесть гербов: Белой Руси, Литвы, Польши, Венгрии, Киевской Руси и Китая.

Внутри было ещё великолепнее. Тронный зал на пятьсот персон с хрустальными люстрами и фресками на потолке, изображавшими историю ВСБР от Елизаветы до Святослава. Библиотека на сто тысяч томов — книги везли со всей Европы. Оружейная палата с доспехами и мечами всех Королей. Галерея портретов — каждый правитель, начиная с Павла I, смотрел со стен. Бальный зал с паркетом из двенадцати пород дерева. Зимний сад с фонтанами и экзотическими растениями. И башня, с которой открывался вид на весь Минск и окрестности.

— Это... это великолепно, — прошептал Святослав.

— Рад, что вы довольны, Ваше Величество, — поклонился архитектор.

Святослав прошёл в тронный зал, сел на трон — новый, резной, с гербами пяти держав, — и оглядел зал.

— Отныне Минск — столица Священного Белорусского Рима, — объявил он. — Великопетровский дворец — наша резиденция. Елизаветопавловский дворец в Полоцке становится гостевой резиденцией. Полоцк остаётся исторической столицей, местом коронаций и погребений. Но править мы будем отсюда.

Канцлер Калинин, сопровождавший Короля, записал указ.

— Когда прикажете начать переезд, Ваше Величество?

— Немедленно. Я хочу встретить Рождество в новом дворце.

---

20 ноября 1623 года. Минск. Великопетровский дворец. Переезд

Переезд королевского двора из Полоцка в Минск был событием грандиозным. Сотни повозок с мебелью, книгами, оружием, одеждой, посудой, картинами, гобеленами — всё это двигалось по дорогам, растянувшись на километры. Гвардейцы сопровождали обоз. Слуги суетились, размещая вещи в новом дворце.

Святослав и Александра ехали в карете, запряжённой шестёркой белых лошадей. Дети — Мурад, Хюррем, маленький Ярослав — сидели с ними, выглядывая в окна и восхищаясь новым миром.

— Красиво, — сказала Александра, глядя на заснеженные поля. — Очень красиво.

— Это наша земля, — ответил Святослав. — И мы делаем её ещё красивее.

25 ноября двор полностью разместился в Великопетровском дворце. В тот же вечер Святослав дал первый приём в новом тронном зале. Гремела музыка, танцевали гости, сияли люстры. Это было начало новой эпохи.

---

Часть пятая: Рождение Мирославы

28 мая 1624 года. Минск. Великопетровский дворец. Покои Александры. Роды

Александра рожала третий раз. Роды были лёгкими — она была молода и сильна. К вечеру на свет появилась девочка — крепкая, крикливая, с чёрными волосиками и миндалевидными глазами, как у матери.

— Девочка! — объявила повитуха.

Александра взяла дочь на руки и заплакала от счастья.

— Мирослава, — прошептала она. — Я назову её Мирослава.

Святослав, войдя в покои, услышал имя.

— Мирослава? — переспросил он. — «Славящая мир»?

— Да. — Александра улыбнулась. — Она родилась в мирное время. Она будет символом мира.

— Хорошее имя, — кивнул Святослав. — Принцесса Мирослава Святославна. Пусть она действительно принесёт мир нашей державе.

---

1 июня 1624 года. Минск. Великопетровский дворец. Домовая церковь. Крещение

Крещение было скромным — только семья и ближайшие придворные. Архиепископ Феодосий, специально приехавший из Полоцка, совершил таинство.

— Крещается раба Божия Мирослава, — провозгласил он. — Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

— Аминь.

Святослав держал дочь на руках. Ему казалось, что она смотрит на него — внимательно, изучающе, как будто пытается понять этот мир.

— Ты будешь счастлива, — прошептал он ей. — Я обещаю.

---

Часть шестая: Смерть Виктории

15 июля 1624 года. Минск. Великопетровский дворец. Кабинет Короля. День

Жара стояла невыносимая. Солнце палило, и даже в прохладных каменных залах нового дворца было душно. Святослав работал в кабинете, когда в дверь постучали.

— Гонец из Киева, Ваше Величество, — доложил секретарь. — Срочное донесение.

— Впустите.

Гонец, весь в пыли, опустился на колени.

— Ваше Величество... печальная весть. Княжна Виктория Фёдоровна Георгиндаркштантская... скончалась.

Святослав замер. Виктория. Вдова его брата Ярослава. Женщина, которая любила Ярослава так же сильно, как он сам. Женщина, которая родила двух наследников. Женщина, которую он поклялся защищать.

— Как? — спросил он глухо.

— Оспа, Ваше Величество. Чёрная оспа. Она заболела месяц назад. Лекари пытались спасти её, но... — Гонец опустил голову.

Святослав закрыл глаза. Перед его мысленным взором пронеслись картины: Ярослав, его брат, смеющийся за пиршественным столом. Виктория, юная и прекрасная, в день своей свадьбы. Её сыновья — Мехмед и Орхан, совсем ещё дети. Дети, которые теперь остались сиротами.

— Где она сейчас? — спросил он.

— Её тело находится в Киеве, Ваше Величество.

— Приказываю доставить его в Полоцк. Мы похороним её в Соборе Святых Павла и Елизаветы, рядом с Ярославом. Она заслужила покоиться рядом с мужем.

— Будет исполнено.

— И привезите мальчиков, — добавил Святослав. — Мехмеда и Орхана. Отныне они будут жить здесь, в Минске, под моей опекой. Я обещал их матери, что позабочусь о них. И я сдержу слово.

---

25 июля 1624 года. Полоцк. Собор Святых Павла и Елизаветы. Погребение

Тело Виктории Фёдоровны доставили в Полоцк. Гроб, покрытый синим флагом с золотым крестом Евфросинии, внесли в собор. Вся королевская семья собралась на погребение.

Святослав стоял у саркофага Ярослава. Рядом с ним — Александра, державшая на руках маленькую Мирославу. Чуть поодаль — двое мальчиков: Мехмед Махмуд-Хамид (девяти лет) и Орхан Шехабеттин-Меджид (восьми лет). Они были в чёрном, оба заплаканные, но держались прямо — как учила мать.

Саркофаг Виктории был из белого мрамора, с надписью:

«Виктория I Георгиндаркштантская. Королева Священного Белорусского Рима. 1597–1624. Супруга Ярослава II Мудрого. Мать наследников Престола. Верная в любви, стойкая в испытаниях. Покойся с миром рядом с тем, кого любила».

Архиепископ Феодосий служил панихиду. Хор пел «Со святыми упокой». Свечи сияли.

Святослав подошёл к саркофагу и положил руку на мрамор.

— Прощай, Виктория, — прошептал он. — Ты была верной женой моему брату. Ты была хорошей матерью. Я позабочусь о твоих сыновьях. Они станут Королями, как ты хотела. Клянусь.

Потом он повернулся к мальчикам.

— Подойдите.

Мехмед и Орхан подошли. Святослав опустился перед ними на колено, чтобы быть одного роста.

— Ваша мать умерла, — сказал он. — Мне очень жаль. Я знаю, что такое потерять близких. Я потерял двух братьев. Я потерял бабушку. Но я хочу, чтобы вы знали: вы не одни. Я — ваш дядя. Я буду заботиться о вас, как о собственных детях. Вы будете жить в моём дворце, учиться у лучших учителей, расти вместе с моими сыновьями и дочерьми. И когда придёт время, один из вас станет Королём. Такова моя воля. Такова воля вашего отца.

Мехмед, старший, посмотрел на него серьёзно.

— Спасибо, дядя, — сказал он. — Мы будем слушаться.

— Я знаю, — Святослав обнял обоих. — Вы — сыновья Ярослава. А Ярослав был лучшим из нас. Вы будете достойны его.

---

11 ноября 1624 года. Минск. Великопетровский дворец. Тронный зал. Объявление

Святослав собрал Раду, чтобы официально объявить о статусе племянников.

— Господа, — сказал он. — Как вам известно, мои племянники, Мехмед Махмуд-Хамид и Орхан Шехабеттин-Меджид, отныне живут при дворе. Они — дети моего брата Ярослава, законного Короля. Согласно моему завещанию, один из них унаследует трон после меня. Я требую, чтобы к ним относились с тем же уважением, что и к моим собственным сыновьям. Они будут учиться, тренироваться, посещать заседания Рады — всё, что подобает будущим Королям.

— Будет исполнено, Ваше Величество, — ответил канцлер.

— Кроме того, — продолжал Святослав, — я хочу, чтобы все помнили: мои собственные сыновья — Мурад Касым, Ярослав и другие, кто ещё родятся, — не лишены прав. Они — принцы крови. Они будут владеть землями, получать содержание, служить в армии или в Раде. Но трон достанется тому, кто предназначен завещанием. Это — закон. Это — справедливость.

— Справедливость, — эхом отозвались члены Рады.

Вечером того же дня Святослав сидел в своём кабинете. Он смотрел на портрет Ярослава, висевший на стене, и думал.

— Я сделал всё, что мог, брат, — прошептал он. — Твои сыновья в безопасности. Они вырастут и станут Королями. Виктория похоронена рядом с тобой. Я сдержал все свои клятвы.

Он встал и подошёл к окну. За окном расстилался Минск — новая столица, новый дворец, новая эпоха. Строительство мечети Султансулейман продолжалось. Строительство новых соборов продолжалось. Жизнь продолжалась.

Так продолжалась история Великого Священного Белорусского Рима.

Глава 31: Эпоха Просвещения.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7134-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1625-е, месяца августа в двадцать седьмой день, Король Святослав I Справедливый, утвердив законы и укрепив престолонаследие, обратил помыслы свои к процветанию державы. И повелел он возвести в Минске Университет Святой Елизаветы, дабы свет знаний озарил все пять корон. И отправил посольства в земли дальние — в Китай и Индию — для обмена науками и художествами. И принял в столице великий конгресс государей Европы, прекратив войну и даровав мир континенту. И начал строительство канала великого, соединяющего моря. И отчеканил единую монету для всех земель своих. И так началась Эпоха Просвещения в Священном Белорусском Риме.

---

Часть первая: Замысел Короля

27 августа 1625 года. Минск. Великопетровский дворец. Кабинет Короля. Утро

Раннее утро в Минске было наполнено ароматом лип, цветущих в дворцовом саду. Святослав I Справедливый, двадцати семи лет, стоял у высокого окна своего нового кабинета и смотрел на просыпающуюся столицу. Внизу, на площади перед дворцом, уже суетились купцы, спешили чиновники, маршировали гвардейцы в синих мундирах. Город жил.

Великопетровский дворец, завершённый два года назад, всё ещё пах свежей краской и полированным деревом. Огромный кабинет Короля был обставлен с изысканным вкусом: книжные шкафы из морёного дуба, глобус на резной подставке — подарок голландских купцов, — карта мира, занимавшая целую стену, с ещё белыми пятнами на месте неисследованных земель. На столе лежали проекты, чертежи, дипломатические депеши.

Святослав думал. За пять лет его правления держава укрепилась. Законы были приняты, наследство урегулировано, столица перенесена, враги разбиты. Теперь настало время для созидания. Для того, чтобы превратить Священный Белорусский Рим не просто в сильное государство, но в центр просвещения, науки и культуры.

В дверь постучали.

— Войдите, — отозвался Король.

Вошёл канцлер Калинин. Совсем старый, согбенный годами, но с ясным умом. Он опирался на трость и держал в руках папку с документами.

— Ваше Величество, вы посылали за мной.

— Да, Владимир Иванович. Садитесь. — Святослав указал на кресло. — Я хочу обсудить с вами новое направление нашей политики.

— Слушаю, Ваше Величество.

— Мы построили дворцы и соборы. Мы создали армию и законы. Но чего нам не хватает? — Святослав помолчал. — Знаний. У нас есть пушки, но мало учёных. У нас есть книги, но мало читателей. У нас есть богатства, но мы не всегда умеем ими правильно распорядиться. Я хочу изменить это.

Канцлер внимательно слушал.

— Я хочу основать университет, — продолжал Святослав. — Первый университет в истории нашей державы. Здесь, в Минске. Он будет называться Университет Святой Елизаветы — в честь основательницы нашего государства. Я приглашу лучших профессоров из Европы, из Османской империи, даже из Китая. Мы будем учить медицине, астрономии, математике, праву, философии, языкам. И не только дворян — всех, кто способен к учению.

Калинин задумался.

— Это грандиозный замысел, Ваше Величество. Но он потребует огромных средств.

— Средства у нас есть. Китайское золото всё ещё не потрачено. Кроме того, я введу специальный налог на образование — небольшой, но достаточный для содержания университета. И я уверен, что купцы и дворяне пожертвуют средства ради такого дела.

— Кто возглавит университет?

— Я уже думал об этом. — Святослав взял со стола письмо. — Я получил ответ от профессора Иоганна Кеплера, придворного математика императора Священной Римской империи. Он стар и не может приехать сам, но рекомендует своего ученика — Якоба Барча, молодого, но блестящего астронома. Он согласен переехать в Минск и возглавить кафедру астрономии. Также я пригласил доктора Уильяма Гарвея из Англии, открывшего кровообращение — он согласился прочитать курс лекций. Из Падуи едет профессор права. Из Стамбула — математик и картограф.

— Вы уже всё продумали, — с уважением произнёс Калинин.

— Я думал об этом последние полгода. — Святослав улыбнулся. — Но университет — это только начало. Я хочу отправить посольство в Китай — не просто за дарами, а за знаниями. Китайцы знают секреты изготовления фарфора, шёлка, пороха. У них есть книги по медицине, которым тысячи лет. Я хочу, чтобы наши учёные поехали в Пекин и учились там. А китайские учёные пусть приедут к нам.

— Это будет стоить ещё дороже.

— Да. Но окупится сторицей. Знания — это богатство, которое не украсть и не отнять. — Святослав встал. — Завтра я объявлю об этом на Раде. Подготовьте проект указа.

---

28 августа 1625 года. Минск. Великопетровский дворец. Тронный зал. Заседание Рады

Зал был полон. Представители всех пяти держав, дворяне, епископы, купеческие старшины. Святослав сидел на троне. Рядом с ним, на малом троне, сидела Александра Дмитриевна. Она всё ещё говорила с лёгким акцентом, но понимала всё и активно участвовала в государственных делах, особенно в вопросах культуры и образования.

— Господа, — начал Святослав. — Сегодня я объявляю о начале новой эпохи в истории нашего государства. Эпохи Просвещения.

Он развернул свиток.

— Первое. Я учреждаю Университет Святой Елизаветы в Минске. Он будет открыт для всех подданных, независимо от происхождения, при условии успешной сдачи вступительных экзаменов. Университет будет иметь четыре факультета: богословский, юридический, медицинский и философский. При нём будут созданы библиотека, обсерватория и ботанический сад. Строительство начнётся немедленно.

По залу прокатился одобрительный гул.

— Второе. Я отправляю посольство в Китайскую империю. Его цель — не только подтверждение нашего союза, но и установление постоянного научного и культурного обмена. С посольством поедут наши учёные, которые будут изучать китайскую науку и привезут книги, инструменты, знания.

— Третье. Я приглашаю в Минск великий конгресс государей Европы. Война, что бушует в германских землях уже седьмой год, опустошает целые страны. Мы не участвуем в ней, но мы можем помочь прекратить её. Я предлагаю Минск в качестве нейтральной площадки для мирных переговоров. Пусть короли и князья встретятся здесь и найдут путь к миру.

Это предложение вызвало настоящий шум. Конгресс в Минске — это означало, что Священный Белорусский Рим становится центром европейской дипломатии.

— Четвёртое. Для развития торговли я повелеваю начать строительство канала между реками Днепр и Западная Двина. Когда он будет завершён, наши купцы смогут провозить товары от Балтийского моря до Чёрного, не огибая всю Европу. Это сократит путь на тысячи вёрст и принесёт нам огромные доходы.

— Пятое. Я ввожу единую монету для всех пяти корон. Отныне во всех наших землях будет ходить «белорусский рубль» — золотой и серебряный, с моим профилем и гербом державы. Это укрепит наше единство и облегчит торговлю.

Зал взорвался аплодисментами. Старый канцлер Калинин, сидевший в первом ряду, утирал слезу. Он служил ещё Екатерине Великой и помнил времена, когда держава была на грани гибели. Теперь она становилась империей знаний.

---

Часть вторая: Посольство на Восток

15 сентября 1625 года. Минск. Южные ворота. Отправление посольства

Караван, отправлявшийся в Китай, был самым большим и представительным за всю историю ВСБР. Двести человек: дипломаты, переводчики, учёные — астрономы, медики, математики, ботаники, — гвардейцы, слуги, повара. С ними везли дары: меха, янтарь, золотые украшения, книги по европейской науке, модель солнечной системы, телескоп — новейшее изобретение.

Возглавлял посольство всё тот же граф Воронцов-Вельяминов, уже посещавший Китай четыре года назад. Он знал дорогу и пользовался уважением при дворе императора Мин.

— Граф, — сказал Святослав, провожая его. — Вы везёте с собой не просто дары. Вы везёте будущее. Каждая книга, которую вы привезёте из Китая, может изменить нашу науку. Каждое знание, которое вы передадите китайцам, укрепит нашу дружбу. Помните об этом.

— Я помню, Ваше Величество. — Граф поклонился. — Я вернусь не с пустыми руками.

— Я знаю. — Святослав пожал ему руку. — Удачи.

Караван тронулся. Долгий путь на Восток начался. Вместе с посольством ехала и группа молодых людей — первых стипендиатов будущего университета, которые должны были учиться в Пекине несколько лет, а затем вернуться и преподавать в Минске.

Александра, стоявшая рядом с мужем, смотрела вслед уходящему каравану. В её глазах стояли слёзы.

— Ты скучаешь по родине? — спросил Святослав.

— Иногда, — призналась она. — Но моя родина теперь здесь. А туда едут наши люди. Они увидят то, что я помню с детства. Это... странное чувство.

— Они вернутся, — сказал Святослав. — И привезут тебе весточку из дома.

---

Часть третья: Университет и обсерватория

1 октября 1625 года. Минск. Холм над рекой Свислочь. Закладка Университета

Место для университета выбрали на живописном холме над рекой, в центре Минска, недалеко от Великопетровского дворца. Архитектор Росси, тот самый, что строил дворец, разработал проект: комплекс зданий с внутренним двором, главный корпус с колоннадой, библиотека с куполом, обсерватория с вращающейся башней, ботанический сад с оранжереями. Всё в стиле позднего ренессанса, с элементами местного зодчества.

В день закладки первого камня собралась огромная толпа. Святослав и Александра, держа за руки старших детей — Мурада и Хюррем (трёх с половиной лет), — подошли к котловану. Архиепископ Феодосий освятил место. Хор пел «Тебе Бога хвалим».

Святослав взял мастерок и положил первый камень. На камне была высечена надпись:

«Университет Святой Елизаветы. Основан Королём Святославом I Справедливым в лето 1625-е. Да распространяет свет знаний во веки веков. Аминь».

— Пусть это место станет источником мудрости, — произнёс Король. — Пусть отсюда выйдут учёные, врачи, юристы, философы. Пусть они послужат на благо державы и всего человечества.

Александра положила второй камень — от имени Королевы.

— Пусть этот университет будет открыт для всех — для мужчин и женщин, для богатых и бедных, для наших подданных и для иноземцев. Знания не знают границ.

Толпа взревела от восторга. В небо взлетели фейерверки. Этот день стал началом новой эры.

---

Ноябрь 1625 года — Март 1626 года. Строительство и подготовка

Всю зиму кипела работа. Каменщики возводили стены, плотники ставили леса, стеклодувы изготавливали окна для обсерватории. Профессора, приглашённые из разных стран, начали съезжаться в Минск.

Первым прибыл Якоб Барч, молодой астроном из Силезии. Ему было двадцать шесть лет, он был учеником самого Кеплера и горел энтузиазмом. Он сразу же начал читать публичные лекции по астрономии в недостроенном главном зале — прямо на ящиках и досках. Горожане приходили послушать его, и вскоре лекции стали настолько популярны, что пришлось перенести их в тронный зал дворца.

Затем приехал доктор медицины из Падуи, профессор Марко Фабрицио, специалист по анатомии. Он привёз с собой анатомические атласы и коллекцию инструментов. Святослав лично присутствовал на его первой лекции и был поражён глубиной знаний.

Из Стамбула прибыл картограф и математик Ахмед-эфенди, который привёз карты Востока и знания по алгебре. Из Киева — профессор богословия, из Кракова — юрист.

К весне в Минске собралось более двадцати профессоров. Университет ещё не был достроен, но уже начал действовать. Занятия шли в арендованных помещениях, в залах дворца, даже в шатрах на площади. Это было удивительное время: город, ещё недавно бывший провинциальным, превращался в интеллектуальную столицу Восточной Европы.

---

Часть четвёртая: Минский конгресс

15 апреля 1626 года. Минск. Великопетровский дворец. Прибытие делегаций

Минск готовился к событию, равного которому не видел никогда. На мирный конгресс, созванный Святославом, прибывали делегации со всей Европы.

Первыми приехали французы — маршал де Бассомпьер, доверенное лицо короля Людовика XIII, с блестящей свитой. Затем — послы Священной Римской империи во главе с князем Эггенбергом. Затем — шведы, датчане, голландцы, представители германских княжеств, венецианцы, папский нунций. Даже Англия, далёкая и занятая своими делами, прислала наблюдателя.

Всего в Минске собралось более трёхсот дипломатов. Их разместили в Великопетровском дворце и в лучших домах города, наскоро переоборудованных под резиденции. Святослав лично следил за тем, чтобы каждый гость чувствовал себя желанным. Были организованы обеды, балы, охота, экскурсии по новым стройкам.

Переговоры начались 20 апреля в тронном зале, за огромным круглым столом, специально изготовленным для этого случая. Святослав открыл конгресс речью.

— Ваши Превосходительства, — сказал он на латыни, — война, что бушует в сердце Европы, длится уже семь лет. Она принесла неисчислимые страдания. Гибнут солдаты. Гибнут мирные жители. Горят города. Пустеют поля. И ради чего? Ради того, чьи священники будут служить мессу в той или иной церкви? Ради того, какой князь будет править тем или иным клочком земли? Неужели это стоит крови?

Он обвёл собравшихся взглядом.

— Я не участник этой войны. Я — правитель державы, далёкой от ваших распрей. Но я — христианин. И я не могу равнодушно смотреть, как братья убивают братьев. Поэтому я призвал вас сюда. Не для того, чтобы навязать свою волю. Для того, чтобы предложить нейтральную площадку. Чтобы вы могли говорить. Спорить. Искать компромисс. И, с Божьей помощью, найти путь к миру.

Речь была встречена аплодисментами. Переговоры начались.

---

Май 1626 года. Минск. Трудные переговоры

Переговоры шли тяжело. Каждая сторона выдвигала требования, обвиняла противников, не желала уступать. Франция требовала уступок от Габсбургов. Империя обвиняла протестантов в мятеже. Шведы хотели территорий на Балтике. Протестантские князья требовали свободы вероисповедания. Споры затягивались до глубокой ночи, переходя в крик, а иногда едва не в драки.

Святослав не вмешивался в содержание переговоров. Он лишь предоставлял площадку и, когда это было необходимо, выступал посредником. Его спокойный, рассудительный тон действовал на спорщиков отрезвляюще. Александра помогала ему, устраивая неформальные встречи в саду, где разгорячённые дипломаты могли остыть за бокалом вина.

— Мужчины похожи на петухов, — сказала она однажды мужу. — Они распушают перья и кричат, но если дать им зёрнышек, они успокаиваются.

— И какие же зёрнышки ты им даёшь? — усмехнулся Святослав.

— Чай. Китайский чай, который прислал мой дядя-император. Он творит чудеса.

К концу мая наметился прогресс. 28 мая было подписано предварительное перемирие — на три месяца. За это время стороны должны были согласовать условия постоянного мира. Но сам факт, что в Минске, в сердце Восточной Европы, воюющие державы смогли договориться хотя бы о временном прекращении огня, был огромным дипломатическим успехом.

Святослава поздравляли. Папский нунций назвал его «Миротворцем Европы». Французский посол обещал, что Людовик XIII пришлёт личное письмо с благодарностью. Имперский князь, прощаясь, сказал:

— Ваше Величество, вы доказали, что сила не только в мечах. Вы сильны мудростью. И мы этого не забудем.

---

Часть пятая: Канал и монета

1 мая 1626 года. Междуречье Днепра и Западной Двины. Начало строительства канала

Одновременно с дипломатическими успехами шли и хозяйственные работы. Святослав не забыл о своём обещании соединить Балтийское и Чёрное моря. Проект канала был грандиозным: требовалось прорыть русло длиной в сто сорок вёрст, построить шлюзы, мосты, пристани. Тысячи рабочих — крестьян, нанятых за плату, а не согнанных силой, — вышли на стройку.

Святослав лично приехал на место начала работ. Он взял лопату и, к удивлению рабочих, сам выкопал первый ком земли.

— Я не могу обещать, что канал будет завершён при моей жизни, — сказал он. — Но я могу обещать, что мои дети и внуки доведут это дело до конца. И когда-нибудь купец из Риги сможет доплыть до Стамбула, не покидая нашей державы.

Рабочие, воодушевлённые примером Короля, взялись за работу с усердием. За первый месяц было прорыто две версты. До завершения было далеко, но начало было положено.

---

10 мая 1626 года. Минск. Монетный двор. Чеканка новой монеты

В тот же день на Минском монетном дворе началась чеканка единой монеты — «белорусского рубля». На аверсе был изображён профиль Святослава I Справедливого в короне, с надписью по кругу: «SACRUM IMPERIUM BELARUSIAE» — «Священная Белорусская Империя». На реверсе — герб с пятью полями и девиз: «СПРАВЕДЛИВОСТЬ И ЗНАНИЕ».

Монеты были трёх видов: золотой рубль (весом в десять граммов), серебряный полтинник и медная копейка. Все они были едины для всех пяти корон. Отныне купец в Варшаве, Вильно, Киеве, Будапеште и Минске расплачивался одной и той же монетой.

Первая отчеканенная монета была торжественно вручена Королю. Святослав показал её Александре.

— Посмотри. Это символ нашего единства.

— Красивая, — сказала она. — Но почему «Империя»? Мы же не империя.

— Пока нет, — улыбнулся Святослав. — Пока нет.

---

Часть шестая: Семья и будущее

18 июня 1626 года. Минск. Великопетровский дворец. Праздник в саду

Наступило лето. Сады Великопетровского дворца благоухали розами и жасмином. В тот день семья собралась на праздник — не официальный, а домашний, в узком кругу. Присутствовали все дети: Мурад Касым и Хюррем Кёсем (четырёх лет), маленькая Мирослава (двух лет), Ярослав Святославич, сын Марии (четырёх лет), а также племянники — Мехмед Махмуд-Хамид (одиннадцати лет) и Орхан Шехабеттин-Меджид (десяти лет).

Дети играли на лужайке, бегали за бабочками, смеялись. Святослав и Александра сидели в тени старого дуба и смотрели на них.

— Посмотри на них, — сказал Святослав. — Они все разные. Мехмед — серьёзный, как его отец. Орхан — живой, подвижный. Мурад — мечтатель. Хюррем — настоящая принцесса, любит командовать. Ярослав — тихий, но упрямый. Мирослава — ещё совсем крошка, но уже с характером.

— Это наша семья, — ответила Александра. — И она будет расти. — Она положила руку на живот. Святослав заметил этот жест и замер.

— Александра? Ты...

— Да, — она улыбнулась. — Я снова беременна. Лекарь подтвердил. Срок — около трёх месяцев. Ребёнок родится в декабре.

Святослав обнял её.

— Ты делаешь меня счастливее с каждым днём, — прошептал он. — С каждым ребёнком.

— Мы назовём его... — она задумалась. — Если мальчик — Владимир. Если девочка — Татьяна.

— Хорошие имена. Простые и красивые.

Вечером того же дня Святослав стоял на балконе дворца и смотрел на закат. За его спиной был Минск — новая столица, новый университет, новый монетный двор, строящийся канал, гостящие дипломаты. Впереди было будущее — большое, светлое, полное надежд.

Он думал о том, как далеко они ушли за эти годы. От резни, от предательств, от крови — к миру, к знанию, к созиданию. Он вспомнил слова своей бабушки, Екатерины Великой: «Власть — это одиночество». Но он не был одинок. У него была семья. У него были друзья. У него была цель.

— Я построю державу, в которой будут жить мои дети и внуки, — прошептал он. — Державу, где не будет братоубийственных войн. Где правит закон, а не сила. Где ценят знания, а не только золото. Я клянусь в этом.

Солнце садилось за горизонт. В небе загорались первые звёзды. И где-то вдали, в Полоцке, в Соборе Святых Павла и Елизаветы, мирно спали вечным сном те, кто основал эту державу. Они смотрели на своего потомка — и, может быть, улыбались.

Так продолжалась история Великого Священного Белорусского Рима.

Глава 32: Золотой век.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7135-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1627-е, месяца января в девятнадцатый день, продолжалась Эпоха Просвещения в Священном Белорусском Риме. И благословил Господь державу миром и процветанием. Ибо Король Святослав I Справедливый, утвердив законы и учредив Университет, обратил помыслы свои к украшению земли и облегчению жизни подданных. И повелел он строить больницы и приюты, школы и библиотеки. И принимал послов иноземных, дивившихся богатству и мудрости Белой Руси. И родила Королева Александра Дмитриевна ещё одного сына, наречённого Петром. И был тот год поистине Золотым Годом, ибо не случалось в нём ни войн, ни смут, ни неурожаев, но лишь созидание и радость.

---

Часть первая: Зимние заботы

19 января 1627 года. Минск. Великопетровский дворец. Кабинет Короля. Утро

Январское солнце, низкое и бледное, заливало кабинет холодным серебристым светом. За окнами падал снег — крупные хлопья медленно опускались на купола строящегося Университета Святой Елизаветы, видневшиеся вдалеке. Святослав I Справедливый, двадцати восьми лет, сидел за столом, заваленным бумагами. Но в отличие от прежних лет, это были не военные депеши и не судебные приговоры. Это были отчёты о строительстве школ, сметы на больницы, письма от иностранных учёных, просивших разрешения посетить Минск.

Королевство менялось. И менялось к лучшему.

В дверь постучали. Вошёл канцлер Калинин — теперь уже девяностолетний старец, совершенно седой, но всё ещё державшийся прямо. За ним следовал молодой человек лет тридцати — Дмитрий Алексеевич Вяземский, ученик и помощник Калинина, которого прочили в следующие канцлеры. Вяземский был высок, строен, с умным, располагающим лицом. Он был из нового поколения — тех, кто вырос уже при Святославе и впитал идеи Просвещения.

— Ваше Величество, — Калинин поклонился. — Я пришёл с докладом и с прошением.

— Слушаю, Владимир Иванович. Садитесь оба. — Святослав указал на кресла.

— Доклад таков, — начал Калинин, раскладывая бумаги. — Университет Святой Елизаветы практически завершён. Главный корпус готов, библиотека готова, обсерватория готова. Остались отделочные работы в ботаническом саду. Профессор Барч просит разрешения начать регулярные занятия с сентября сего года.

— Давно пора, — кивнул Святослав. — Пусть начинает. Сколько студентов уже записалось?

— Более трёхсот, Ваше Величество. И число растёт. Причём не только наши подданные — есть заявки из Польши, Литвы, Венгрии, даже из Германии. Слава о нашем университете распространилась быстро.

— Это хорошо. Очень хорошо. — Святослав сделал пометку в календаре. — Что ещё?

— Больницы. Мы открыли две в Минске и одну в Полоцке. Но я хочу предложить большее. — Калинин развернул карту. — Я предлагаю создать сеть бесплатных лечебниц во всех крупных городах державы. Не только для дворян, но и для простого люда. Лекари, обученные в университете, будут работать в них, получая жалованье от казны.

— Это потребует больших средств.

— Да. Но мы можем себе это позволить. Золото Китая всё ещё не исчерпано. Торговые пошлины растут благодаря новой монете. Канал, хоть ещё и не завершён, уже приносит доход — первые участки используются для перевозки грузов.

Святослав задумался.

— Утверждаю. Но с одним условием: больницы должны быть не просто лечебницами. При каждой должна быть школа для лекарей. Пусть опытные врачи учат молодых. Мы должны готовить своих специалистов, а не зависеть от иноземцев.

— Мудрое решение, — кивнул Калинин.

— А теперь — о вашем прошении, — Святослав посмотрел на старого канцлера.

Калинин вздохнул.

— Ваше Величество, я служу Короне шестьдесят пять лет. Я служил ещё вашему прапрадеду, Петру Великому. Я пережил четырёх Королей. Но годы берут своё. Я прошу отставки.

В кабинете повисла тишина. Святослав долго смотрел на старика. Калинин был частью его жизни с самого детства. Он помнил его всегда — спокойного, мудрого, надёжного. Он был последним живым звеном, соединявшим нынешнюю эпоху с эпохой Екатерины, Петра, Елизаветы.

— Я понимаю, — тихо сказал Святослав. — Вы заслужили покой. Но я не могу отпустить вас просто так. Вы будете почётным советником с правом голоса в Раде до конца ваших дней. А вашим преемником... — он перевёл взгляд на Вяземского, — станет Дмитрий Алексеевич. Если он согласен.

Вяземский встал и поклонился.

— Для меня это великая честь, Ваше Величество. Я буду служить верой и правдой.

— Я знаю. — Святослав встал и пожал руку Калинину. — Спасибо вам, Владимир Иванович. За всё.

Старый канцлер, впервые за долгое время, позволил себе улыбнуться.

— Я служил великим Королям, — сказал он. — Но вы — лучший из них. Я ухожу со спокойным сердцем.

---

Часть вторая: Весенние свершения

15 марта 1627 года. Минск. Университет Святой Елизаветы. Главный зал. Первая публичная лекция

Весна пришла в Минск рано. Снег сошёл, и на деревьях набухли почки. Университет, ещё пахнущий свежей штукатуркой и краской, распахнул свои двери. Пока не для регулярных занятий — они должны были начаться в сентябре, — но для публичных лекций, открытых для всех желающих.

В тот день главный зал университета был заполнен до отказа. Здесь были дворяне и купцы, офицеры и чиновники, студенты и просто любопытные горожане. Святослав и Александра сидели в первом ряду. С ними были старшие дети: Мехмед (двенадцати лет), Орхан (одиннадцати лет), Мурад Касым (почти пяти лет), Хюррем Кёсем (почти пяти лет), Ярослав Святославич (четырёх с половиной лет), маленькая Мирослава (трёх лет) и самый младший — Владимир, родившийся 11 декабря прошлого года, которому сейчас было всего три месяца; он спал на руках у кормилицы.

Профессор Якоб Барч, молодой астроном, поднялся на кафедру. Он заметно волновался, но его глаза горели энтузиазмом.

— Ваши Величества, дамы и господа, — начал он на латыни (специально для разноязыкой аудитории). — Сегодня я хочу рассказать вам о великом открытии, которое изменило наше понимание Вселенной. О трудах моего учителя Иоганна Кеплера и о законах движения планет.

Он развернул огромную карту звёздного неба и начал объяснять. Он говорил о том, что планеты движутся не по кругам, а по эллипсам. Что Солнце находится в фокусе этих эллипсов. Что есть математические законы, управляющие движением небесных тел. Аудитория слушала затаив дыхание. Даже дети, сидевшие с родителями, притихли.

Когда лекция закончилась, зал взорвался аплодисментами. Святослав встал и пожал руку Барчу.

— Это именно то, ради чего я создавал университет, — сказал он. — Чтобы наши люди могли слышать такое. Чтобы они знали: мир больше, чем их деревня, их город, их страна. Мир огромен и удивителен.

Александра, сидевшая рядом, улыбнулась.

— В Китае тоже изучают звёзды, — сказала она. — Наши астрономы тысячу лет назад знали о движении планет. Но мы никогда не думали об эллипсах. Это интересно.

— Вот видишь, — Святослав взял её за руку. — Даже древняя мудрость может обогатиться новыми идеями. Именно для этого мы и приглашаем учёных со всего мира.

После лекции дети обступили профессора Барча. Мехмед, самый старший и серьёзный, задавал вопросы о телескопах. Орхан просил показать ему Сатурн. Мурад и Хюррем, ещё маленькие, просто смотрели на звёздную карту широко открытыми глазами.

— Когда я вырасту, я стану астрономом, — заявил Мурад.

— А я — Королевой, — добавила Хюррем.

— Ты уже принцесса, — рассмеялся Святослав. — Но если хочешь изучать звёзды — изучай. Я не буду запрещать.

---

1 апреля 1627 года. Минск. Великопетровский дворец. Сад. День

Александра Дмитриевна сидела в саду на скамейке, наблюдая за играющими детьми. Рядом с ней, в плетёной коляске, спал маленький Владимир. Тёплое апрельское солнце пригревало землю, и в воздухе пахло первой зеленью.

Она положила руку на живот. Снова. Она уже знала это чувство — лёгкая тошнота по утрам, повышенная чувствительность к запахам, странные желания съесть что-нибудь необычное (вчера ей вдруг захотелось солёных огурцов с мёдом, что привело поваров в замешательство). Она была снова беременна.

Лекарь подтвердил это утром. Срок — около двух месяцев. Ребёнок должен родиться в конце октября или начале ноября.

Святослав, узнав новость, обнял её и рассмеялся.

— У нас будет шестой ребёнок! — воскликнул он. — Ты не перестаёшь меня удивлять.

— Я думаю, это будет мальчик, — сказала Александра. — Я чувствую.

— Тогда мы назовём его Петром. В честь Петра Великого.

— Пётр Святославич, — произнесла Александра, пробуя имя на вкус. — Красиво.

— Да, — согласился Святослав. — Пётр. В честь того, кто построил эту державу.

Вечером он собрал всех старших детей и объявил им новость. Мехмед и Орхан восприняли её с достоинством — они уже привыкли к тому, что семья растёт. Мурад и Хюррем запрыгали от радости. Ярослав Святославич (сын Марии) серьёзно кивнул и сказал:

— У меня будет ещё один брат.

— Или сестра, — поправила его Хюррем.

— Брат, — настаивал Ярослав. — Я знаю.

Святослав рассмеялся и потрепал мальчика по голове.

— Посмотрим. Кто бы ни родился, он будет любим. Это главное.

---

Часть третья: Летние триумфы

15 мая 1627 года. Минск. Великопетровский дворец. Прибытие венецианского посольства

Минск всё чаще становился местом паломничества иностранных дипломатов. После успеха Минского конгресса, завершившегося подписанием трёхмесячного перемирия (которое затем переросло в полноценный мирный договор), слава о Святославе как о Миротворце разнеслась по всей Европе. И теперь державы, ещё недавно не замечавшие ВСБР, стремились заключить с ним союзы.

В тот майский день в Минск прибыло посольство Венецианской республики — одной из богатейших и влиятельнейших держав Средиземноморья. Венецианцы приплыли на кораблях в Ригу, а оттуда добрались до Минска по суше. Они привезли с собой дары: зеркала, стекло, ткани, книги, картины.

Посол, седой патриций в алом плаще, предстал перед Святославом в тронном зале.

— Ваше Величество, — произнёс он на изысканной латыни. — Республика Венеция, Владычица Морей, шлёт вам приветствия и предложение дружбы. Мы восхищены вашими реформами. Мы слышали о вашем университете, о ваших законах, о вашем канале. Мы хотим торговать с вами. Мы хотим обмениваться знаниями. Мы хотим быть вашими союзниками.

— Венеция — великая держава, — ответил Святослав. — Я польщён вашим предложением. Что конкретно вы предлагаете?

— Торговый договор. Беспошлинная торговля между нашими державами сроком на пятьдесят лет. Обмен студентами. Ваши люди будут учиться в Падуанском университете, наши — в вашем новом университете. И военный союз против Османской империи.

Святослав покачал головой.

— Торговый договор и обмен студентами я принимаю с радостью. Но военный союз против Османов — нет.

Посол нахмурился.

— Но, Ваше Величество, османы — угроза для всей Европы! Они захватили Константинополь, они...

— Они наши союзники, — перебил Святослав. — Уже почти сто лет. Сулейман Великолепный заключил с нами договор в 1541 году. С тех пор Османская империя ни разу не нарушила его. Они помогли нам в войне с Персией. Они торгуют с нами. Мы не предаём друзей.

— Но они мусульмане!

— А у нас, — Святослав обвёл рукой зал, где на стенах висели гербы пяти держав, — живут православные, католики, мусульмане, иудеи. Мы строим мечеть, которая будет больше Султанахмеда. И мы не воюем с людьми из-за их веры.

Посол был ошеломлён. Он не ожидал такого ответа.

— Это... необычно, — пробормотал он.

— Это справедливо, — ответил Святослав. — Итак, торговый договор и обмен студентами. Согласны?

Посол, поколебавшись, кивнул.

— Согласны.

Так Венеция стала торговым партнёром ВСБР, не став военным союзником. Это был тонкий дипломатический манёвр, позволивший укрепить экономику, не жертвуя принципами.

---

1 июня 1627 года. Минск. Университет Святой Елизаветы. Ботанический сад. Открытие

Ботанический сад университета был детищем Александры. Она сама, выросшая в Китае среди садов и парков, разработала его планировку. Здесь были растения со всего мира: из Китая — пионы и хризантемы, из Персии — розы, из Османской империи — тюльпаны, из Европы — лекарственные травы. Были даже экзотические деревья, привезённые из далёких стран: апельсины, лимоны, гранаты, которые выращивали в специальных оранжереях с подогревом.

В день открытия сада собралась огромная толпа. Александра сама провела первую экскурсию, показывая растения и рассказывая о их свойствах. Она говорила по-русски уже почти без акцента, и её голос звучал уверенно и тепло.

— Это дерево — гинкго, — сказала она, указывая на небольшое деревце с веерообразными листьями. — Оно привезено из Китая. Ему две тысячи лет. Оно пережило империи и династии. И теперь оно будет расти здесь, в Минске, напоминая нам о том, что красота вечна.

Профессор Фабрицио, специалист по лекарственным травам, добавил:

— В этом саду собраны растения, которые могут лечить. Вот это — наперстянка, она помогает при сердечных болезнях. Вот это — полынь, от лихорадки. Мы будем учить студентов распознавать их и использовать во благо.

Святослав, слушая их, думал о том, как далеко ушла его держава. Ещё десять лет назад здесь, на этом месте, был пустырь. А теперь — сад, где растут растения со всего мира. Сад, где учатся молодые лекари. Сад, который стал символом новой эпохи.

---

15 июня 1627 года. Минск. Великопетровский дворец. Галерея портретов. Открытие нового крыла

Ещё одним событием лета стало открытие нового крыла дворцовой галереи. Святослав заказал портреты всех правителей ВСБР, начиная с Павла I и Елизаветы. Лучшие художники Европы работали над ними два года. И теперь, в длинной анфиладе залов, висели изображения всех, кто строил эту державу.

Павел I Святой — суровый мужчина с пронзительным взглядом. Елизавета I Святая — величественная женщина в короне, с мечом в одной руке и арбалетом в другой, как она стояла на стенах Полоцка. Ярослав I Охотник — с картой в руках, планирующий поход. Пётр II Великий — в доспехах, на фоне расширяющейся державы. Анна I — нежная и печальная. Карл Василий Ульрих I — с доброй улыбкой. Екатерина I Великая — в чёрном платье, с ледяным взглядом. Осман I Завоеватель — с мечом и короной. Ярослав II Мудрый — юный и полный надежд. Святослав I Справедливый — спокойный и уверенный.

Святослав и Александра прошли по галерее. Дети шли за ними. Мехмед и Орхан смотрели на портреты своих предков с благоговением. Мурад и Хюррем задавали вопросы. Ярослав Святославич молчал, но его глаза были широко открыты.

— Это наша история, — сказал Святослав. — Она не всегда была красивой. В ней были предательства, убийства, войны. Но она привела нас сюда. К этому моменту. К этому дворцу. К этому миру.

— И мы продолжим её, — добавила Александра. — Мы напишем новые страницы. Более светлые.

— Да, — согласился Святослав. — Более светлые.

---

Часть четвёртая: Рождение Петра

1 октября 1627 года. Минск. Великопетровский дворец. Покои Александры. Вечер

Осень в тот год выдалась золотая и мягкая. Александра была на девятом месяце беременности. Она уже с трудом передвигалась и большую часть времени проводила в своих покоях, читая книги или играя с детьми.

В тот вечер она сидела у камина, когда начались схватки. Она не испугалась — это был её пятый раз. Она спокойно позвала повитуху и велела послать за Королём.

Святослав прибежал через несколько минут. Он был бледен, но старался держаться спокойно.

— Я здесь, — сказал он, беря её за руку. — Я рядом.

— Я знаю, — она улыбнулась сквозь боль. — Ты всегда рядом.

Роды были долгими — почти десять часов. Но Александра была сильной. Она ни разу не закричала, только сжимала зубы и руку мужа. И на рассвете 2 октября на свет появился мальчик.

— Сын! — объявила повитуха. — Крепкий, здоровый сын!

Святослав взял младенца на руки. Крошечное личико, чёрные волосики — в мать, серые глаза — в отца. Он был прекрасен.

— Пётр Святославич, — произнёс Святослав. — Принц Пётр Святославич. Добро пожаловать в этот мир.

Александра, измученная, но счастливая, протянула руки.

— Дай мне его.

Она прижала сына к груди и заплакала — тихо, беззвучно.

— Пётр, — прошептала она. — Мой маленький Пётр.

Дети, проснувшиеся утром, прибежали посмотреть на нового брата. Мехмед и Орхан смотрели на младенца с серьёзным видом. Мурад и Хюррем прыгали от радости. Ярослав Святославич, подойдя ближе, сказал:

— Я же говорил, что будет брат.

— Ты был прав, — улыбнулся Святослав.

Мирослава, трёхлетняя, попыталась залезть на кровать к матери, чтобы увидеть малыша. Владимир, которому ещё не было и года, ничего не понимал и просто сидел на руках у кормилицы, размахивая погремушкой.

Семья собралась вместе. Большая, пёстрая, счастливая семья.

---

5 октября 1627 года. Минск. Великопетровский дворец. Домовая церковь. Крещение Петра

Крещение было скромным, но торжественным. Крёстными стали Дмитрий Алексеевич Вяземский, новый канцлер, и Екатерина Анастасия Петровна — дочь Петра II Великого и Анны I, та самая, что была ещё жива и почиталась старейшим членом династии. Ей было уже за семьдесят, но она специально приехала из своего поместья, чтобы присутствовать на крещении правнука своего отца.

— Крещается раб Божий Пётр, — провозгласил архиепископ Феодосий. — Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

— Аминь.

После крещения был семейный обед. Екатерина Анастасия, сидевшая рядом со Святославом, смотрела на младенца и улыбалась.

— Он похож на моего отца, — сказала она. — На Петра Великого. Такой же крепкий, такой же серьёзный.

— Я надеюсь, он унаследует его мудрость, — ответил Святослав.

— Унаследует, — кивнула старуха. — У него хорошая кровь. Кровь Петра, Елизаветы, Анны, Карла, Ярослава, твоя кровь. И кровь его матери — древняя китайская кровь. Он будет великим человеком.

---

Часть пятая: Осенние реформы

15 октября 1627 года. Минск. Великопетровский дворец. Заседание Рады

После рождения сына Святослав с новыми силами вернулся к государственным делам. На очередном заседании Рады он представил пакет реформ, над которыми работал последние полгода.

— Господа, — начал он. — Наша держава растёт. И вместе с ней растут потребности людей. Я хочу, чтобы каждый подданный — не важно, дворянин он или крестьянин, купец или ремесленник, — чувствовал себя защищённым. Для этого я предлагаю следующие меры.

Он развернул свиток.

— Первое. Создание государственной почтовой службы. Отныне каждый город будет связан с соседним регулярным сообщением. Письма, документы, указы будут доставляться быстро и надёжно. Это укрепит связь между землями и облегчит торговлю.

— Второе. Строительство государственных зернохранилищ. В неурожайные годы казна будет продавать зерно по низким ценам, чтобы никто не голодал. В урожайные годы зерно будет закупаться, пополняя запасы. Это предотвратит голод и спекуляции.

— Третье. Учреждение Академии Художеств при Университете Святой Елизаветы. Живопись, скульптура, архитектура, музыка — всё это должно развиваться. Мы пригласим лучших мастеров из Италии, Франции, Османской империи. Наша держава должна быть не только сильной, но и красивой.

— Четвёртое. Закон о начальных школах при каждом приходе. Священники будут обязаны учить детей грамоте, счёту и Закону Божию. Бесплатно. Я хочу, чтобы через поколение в нашей державе не было неграмотных.

Рада встретила эти предложения с энтузиазмом. Новый канцлер Вяземский особенно горячо поддержал идею школ.

— Ваше Величество, это преобразит страну! — сказал он. — Образованный крестьянин лучше обрабатывает землю. Образованный ремесленник создаёт лучшие товары. Образованный солдат лучше сражается. Это выгодно всем.

— Именно, — кивнул Святослав. — Образование — это не роскошь. Это основа процветания.

---

1 ноября 1627 года. Минск. Университет Святой Елизаветы. Открытие Академии Художеств

Академия Художеств открылась в специально построенном крыле университета. Здесь были мастерские для живописцев и скульпторов, залы для музыкальных занятий, библиотека с альбомами гравюр. Первыми профессорами стали итальянский живописец Лоренцо Беллини, приглашённый из Венеции, и османский каллиграф Мехмед-эфенди, мастер арабской вязи.

В день открытия Академии устроили выставку. Беллини представил портрет Короля и Королевы — парный, в полный рост. Святослав был изображён в доспехах, но без шлема, с книгой в руке — символом мудрости. Александра — в белом платье, с цветком лотоса, символом её родины. Портреты были так хороши, что Святослав приказал повесить их в галерее, рядом с портретами предков.

— Теперь и мы в истории, — сказала Александра, глядя на своё изображение.

— Мы всегда были в истории, — ответил Святослав. — Просто теперь у нас есть красивый портрет.

---

Часть шестая: Зимние праздники

25 декабря 1627 года. Минск. Великопетровский дворец. Рождественский пир

Рождество в тот год было особенно радостным. Вся семья собралась вместе. Все дети — от взрослеющих Мехмеда и Орхана до крошечного Петра, которому ещё не было трёх месяцев. Племянники, приехавшие на праздники из Киева. Старая Екатерина Анастасия Петровна, которую усадили на почётное место. Канцлер Вяземский с супругой. Профессора университета. Офицеры гвардии. И множество других гостей.

Зал сиял огнями. Играла музыка — впервые в истории ВСБР звучал оркестр, составленный из музыкантов разных стран. Итальянские скрипки, османские сазы, белорусские цимбалы, китайские флейты — всё это сливалось в удивительную гармонию.

Святослав поднял кубок.

— За уходящий год! — провозгласил он. — Он был годом мира, годом созидания, годом знаний. Мы построили больницы и школы. Мы открыли университет и академию. Мы заключили союзы и укрепили торговлю. Но главное — мы остались семьёй. Большой, пёстрой, любящей семьёй. И я хочу, чтобы следующий год был таким же. Мирным. Счастливым. Благословенным.

— За Короля! За Королеву! За Священный Белорусский Рим! — раздались крики.

После пира дети устроили представление — маленький спектакль, который они репетировали несколько недель. Мехмед играл роль древнего князя. Орхан — его брата. Мурад и Хюррем — волшебных существ. Ярослав Святославич читал стихи. Мирослава, трёхлетняя, просто стояла в центре сцены в красивом платье и улыбалась.

Святослав и Александра смотрели на них и смеялись. Это был самый счастливый вечер в их жизни.

---

1 января 1628 года. Минск. Великопетровский дворец. Новогоднее утро

Первый день нового года был ясным и морозным. Солнце сияло на голубом небе, снег искрился. Святослав вышел на балкон дворца и посмотрел на город. Минск, его столица, просыпался. Дымили трубы, скрипели сани, кричали торговцы на рынке. Где-то вдалеке, на холме, белели стены Университета. Ещё дальше поднимались минареты строящейся мечети Султансулейман.

Александра вышла к нему. Она держала на руках маленького Петра, закутанного в меховое одеяльце.

— О чём ты думаешь? — спросила она.

— О том, что мы сделали. О том, что ещё предстоит. — Он помолчал. — Знаешь, когда-то моя бабушка, Екатерина, сказала мне, что власть — это одиночество. Я боялся этого. Но теперь я понимаю: она ошибалась. Власть — это ответственность. А ответственность легче нести, когда ты не один.

— Ты не один, — сказала Александра. — У тебя есть я. У тебя есть дети. У тебя есть народ.

— Да. — Он обнял её. — И это — самое большое счастье.

Они стояли на балконе, глядя на новый день, на новый год, на новую эпоху. Впереди были ещё дела, ещё реформы, ещё вызовы. Но сейчас, в это морозное утро, они были просто счастливы.

Так продолжалась история Великого Священного Белорусского Рима.

Глава 33: Юный наследник.

Пролог к главе. Летописный стиль

В лето 7138-е от Сотворения мира, а от Рождества Христова 1629-е, месяца октября в четырнадцатый день, случилось при дворе Минском событие, коему суждено было укрепить династию. Ибо Принц Мехмед Махмуд-Хамид Ярославич Георгиндаркштантский, наследник Престола по завещанию Короля Святослава I Справедливого, достигнув четырнадцати лет, приблизил к себе юную девицу из знатного персидского рода, по имени Эсмахан. И понесла она во чреве своём дитя. И приняла она православие с именем Екатерина Васильевна, и сочеталась с Мехмедом законным браком. И родила она сына, наречённого Алаэддином Мехмедовичем. И продолжала держава процветать: строились школы и больницы, прибывали послы иноземные, и учёные мужи совершали открытия. Ибо Золотой век Священного Белорусского Рима был в самом расцвете.

---

Часть первая: Осенние события

14 октября 1629 года. Минск. Великопетровский дворец. Покои принца Мехмеда. Утро

Осеннее солнце заливало покои юного принца мягким золотым светом. Мехмед Махмуд-Хамид Ярославич Георгиндаркштантский стоял у окна и смотрел на город. Ему было четырнадцать лет. Он был высок для своего возраста, строен, с тёмными волосами и серыми глазами — унаследованными от отца, Ярослава II Мудрого. От матери, Виктории, ему достались тонкие черты лица и та особая грация, что отличала её род.

Он был наследником престола. По завещанию дяди, Короля Святослава, именно он должен был занять трон после его смерти. И он готовился к этому всю свою жизнь. Учителя обучали его языкам, истории, праву, военному делу. Он присутствовал на заседаниях Рады, сопровождал дядю в поездках, изучал законы. Он был серьёзен не по годам — смерть матери и память об отце, которого он почти не помнил, наложили отпечаток на его характер.

Но в то утро его мысли были далеки от государственных дел.

В дверь тихо постучали. Он обернулся.

— Войдите.

В комнату вошла девушка. Она была юна — почти девочка, но с той особой, ранней красотой, что свойственна дочерям Востока. Чёрные, как вороново крыло, волосы ниспадали на плечи. Глаза — тёмные, миндалевидные, с длинными ресницами. Кожа — смуглая, золотистая. Она была невысокой, стройной, и двигалась с грацией газели. Её звали Эсмахан. Ей тоже было четырнадцать лет.

— Ты посылал за мной, мой принц? — спросила она. Голос её был мягким, с лёгким персидским акцентом.

— Да, Эсмахан. — Мехмед отошёл от окна. — Я хотел поговорить с тобой.

Эсмахан была из знатного персидского рода. Её отец, шахский вельможа, бежал из Персии после неудачного заговора и нашёл убежище при дворе ВСБР. Он умер два года назад, оставив дочь на попечении Короля. Святослав, верный своему принципу милосердия, принял её и дал ей образование. Она жила во дворце, училась вместе с принцессами, и здесь, в этих коридорах, встретила Мехмеда.

Их дружба началась незаметно. Они вместе читали книги в библиотеке, вместе гуляли в ботаническом саду, вместе учили языки. Потом дружба переросла в нечто большее. Они сами не заметили, как это случилось. Просто однажды он взял её за руку, и она не отдёрнула её. Просто однажды она положила голову ему на плечо, и он не отстранился.

Теперь Эсмахан стояла перед ним, и её глаза были полны тревоги.

— Я должна тебе кое-что сказать, — произнесла она тихо.

— Я слушаю.

— Я... — она запнулась. — Я была у лекаря. Я беременна.

В комнате повисла тишина. Мехмед смотрел на неё, не веря своим ушам. Беременна. У них будет ребёнок. Ему четырнадцать. Ей четырнадцать. Они сами ещё почти дети. Но у них будет ребёнок.

— Ты уверена? — спросил он наконец.

— Да. Лекарь подтвердил. Срок — около трёх месяцев. Ребёнок родится в апреле или мае.

Мехмед подошёл к ней, взял за руки.

— Я не брошу тебя, — сказал он твёрдо. — Я женюсь на тебе. Ты станешь моей женой.

— Но я не равного с тобой рода, — прошептала она. — Я — изгнанница. Дочь беглеца.

— Твой род не менее знатен, чем мой. Твои предки были шахами и визирями. Мои — королями и князьями. Мы равны. — Он сжал её руки. — Я поговорю с дядей. Он поймёт.

— А если не поймёт?

— Поймёт, — сказал Мехмед. — Он всегда был справедлив.

---

Тот же день. 14 октября 1629 года. Минск. Великопетровский дворец. Кабинет Короля. Вечер

Святослав сидел за столом, разбирая бумаги, когда в дверь постучали.

— Войдите.

Вошёл Мехмед. Он был бледен, но держался прямо. Святослав сразу заметил, что племянник чем-то взволнован.

— Дядя, — начал Мехмед. — Мне нужно поговорить с тобой. О важном.

— Садись. — Святослав указал на кресло. — Что случилось?

Мехмед сел. Он долго молчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил.

— Ты знаешь Эсмахан. Дочь персидского беженца. Она живёт при дворе. Мы... мы стали близки.

Святослав поднял бровь.

— Насколько близки?

— Она беременна. От меня.

Король откинулся в кресле. Его лицо было непроницаемым. Мехмед ждал, затаив дыхание.

— Сколько тебе лет? — спросил Святослав.

— Четырнадцать.

— А ей?

— Тоже четырнадцать.

Святослав встал и подошёл к окну. Он долго молчал, глядя на осенний сад. Мехмед сидел, не шевелясь.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил наконец Король.

— Понимаю. Я готов взять на себя ответственность. Я хочу жениться на ней.

— Ты — наследник престола. Твоя женитьба — это политический акт. Твой брак должен укрепить династию, принести союзы, выгоду.

— Разве любовь — не выгода? — спросил Мехмед. — Разве счастье — не союз?

Святослав обернулся. Он посмотрел на племянника долгим взглядом.

— Любовь, — повторил он. — Ты говоришь о любви в четырнадцать лет?

— А ты? — Мехмед поднял глаза. — Ты женился на Александре по любви. Ты говорил мне, что любовь — это самое важное.

Святослав не ответил. Он вспомнил себя в двадцать три года. Вспомнил Александру, её миндалевидные глаза, её робкую улыбку, её первые русские слова. Вспомнил, как сердце колотилось, когда она впервые взяла его за руку.

— Ты прав, — сказал он наконец. — Я женился по любви. И я ни разу не пожалел об этом. — Он подошёл к Мехмеду, положил руку на его плечо. — Хорошо. Я дам разрешение. Но при одном условии.

— Каком?

— Она примет православие. Как когда-то приняла его твоя мать. Как приняла его Александра. Это — закон нашей державы. Королева ВСБР должна быть православной.

— Она согласится. Я знаю.

— Тогда пусть готовится. Крещение проведём через неделю. Свадьбу — через месяц. А пока... — Святослав улыбнулся. — Поздравляю тебя, племянник. Ты станешь отцом.

Мехмед вскочил, обнял дядю — забыв об этикете, просто как мальчик, который получил самое важное в жизни разрешение.

— Спасибо! Спасибо тебе!

— Не благодари. — Святослав похлопал его по спине. — Будь хорошим мужем и хорошим отцом. Это всё, о чём я прошу.

---

21 октября 1629 года. Минск. Великопетровский дворец. Домовая церковь. Крещение Эсмахан

Неделю спустя в домовой церкви дворца состоялось крещение. Эсмахан, одетая в белую крестильную рубаху, стояла перед купелью. Она была бледна, но спокойна. Мехмед стоял рядом, держа её за руку.

Архиепископ Феодосий, приехавший из Полоцка специально для этого таинства, совершал обряд.

— Крещается раба Божия Екатерина, — провозгласил он, трижды погружая Эсмахан в воду. — Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

— Аминь.

Отныне Эсмахан стала Княжной Екатериной Васильевной. Имя «Екатерина» было выбрано в честь Екатерины Великой — Святослав настоял на этом. «Пусть она будет такой же сильной, как наша прабабка, — сказал он. — Но более милосердной». Отчество «Васильевна» было дано в честь святого Василия Великого.

— Екатерина Васильевна, — произнёс Мехмед, глядя на неё. — Красивое имя.

— Я буду привыкать, — ответила она. — Но для тебя я всегда останусь Эсмахан.

После крещения был скромный семейный обед. Александра, жена Святослава, подарила Екатерине жемчужное ожерелье — то самое, которое когда-то ей самой подарила свекровь, Виктория.

— Носи его, — сказала она. — Оно принадлежало матери Мехмеда. Теперь оно твоё.

Екатерина приняла дар с благоговением.

— Я недостойна, — прошептала она.

— Достойна, — возразила Александра. — Ты носишь ребёнка. Ты — будущая мать наследника. Ты достойна всего.

---

15 ноября 1629 года. Минск. Софийский собор (новый, в Минске). Венчание

Венчание состоялось в новом Софийском соборе Минска — уменьшенной копии полоцкой Софии, построенной за последние два года. Собор был заполнен придворными, членами Рады, иностранными послами. Святослав и Александра сидели на почётных местах. Дети — целая толпа — стояли в первых рядах.

Мехмед ждал у алтаря. Он был в белом мундире с золотым шитьём, при всех регалиях наследного принца. Екатерина вошла в собор под пение хора. На ней было белое платье, расшитое жемчугом, и длинная фата. Её живот уже был заметен — пятый месяц беременности, — но это только добавляло ей особой, трогательной красоты.

Архиепископ Феодосий соединил их руки.

— Венчается раб Божий Мехмед Махмуд-Хамид и раба Божия Екатерина. Да будут они мужем и женой пред Богом и людьми. Аминь.

— Аминь.

Когда они вышли из собора, толпа на площади встретила их ликованием. Цветы летели под ноги. Люди кричали: «Слава наследному принцу! Слава принцессе!» Мехмед и Екатерина шли, держась за руки, и улыбались.

Вечером был пир. Не такой пышный, как свадьба Святослава и Александры, — всё же Екатерина была не королевской крови, хоть и из знатного рода, — но радостный и тёплый. Святослав поднял кубок.

— За молодых! За их любовь! За их будущего ребёнка! И за то, чтобы их союз был таким же счастливым, как мой с Александрой!

— За молодых! — отозвались гости.

После пира Мехмед и Екатерина удалились в свои покои. Они сидели у камина, и он держал её за руку.

— Ты счастлива? — спросил он.

— Да, — ответила она. — Я никогда не была так счастлива. У меня есть ты. У нас будет ребёнок. У меня есть новая вера, новая семья, новый дом.

— Я обещаю, — сказал Мехмед, — что всегда буду рядом. Что я буду хорошим мужем. Что я буду хорошим отцом. Что я никогда не предам тебя.

— Я знаю, — она положила голову ему на плечо. — Я верю тебе.

---

Часть вторая: Зимние заботы и расширение державы

1 декабря 1629 года. Минск. Великопетровский дворец. Заседание Рады

Пока молодые наслаждались первыми месяцами семейной жизни, государственные дела шли своим чередом. Святослав собрал Раду для обсуждения дальнейших планов.

— Господа, — начал он. — Наша держава растёт. За последние пять лет мы построили университет, открыли школы и больницы, начали чеканку единой монеты, заключили союзы с Венецией, Францией, Османской империей и Китаем. Но останавливаться нельзя. Мир не стоит на месте, и мы не должны.

Он развернул карту.

— Первое. Я хочу расширить наши границы на восток. Не войной — миром. Приграничные княжества и города всё чаще обращаются к нам с просьбой о покровительстве. Они видят, как живут наши подданные, и хотят того же. Я предлагаю принимать их в состав державы на равных правах. Пусть они сохраняют свои обычаи, свою веру, но получают нашу защиту, нашу торговлю, наши законы.

— Это мудро, — заметил канцлер Вяземский. — Мирное расширение лучше военного.

— Второе. Я хочу отправить посольство в Индию. Империя Великих Моголов — одна из величайших держав мира. Мы слышали об их богатстве, об их науке, об их архитектуре. Пора установить с ними прямые связи.

— Но Индия далеко, — возразил кто-то из советников. — Путь лежит через Персию, а с Персией у нас отношения напряжённые после войны.

— Мы отправим посольство морем. Из наших балтийских портов до Амстердама, оттуда — на голландских кораблях вокруг Африки. Это долгий путь, но возможный. Голландцы уже плавают в Индию. Они помогут нам.

— А что мы можем предложить Индии?

— Золото. Меха. Янтарь. И дружбу. Мы не ищем завоеваний. Мы ищем торговли и обмена знаниями.

Рада одобрила оба предложения.

— Третье, — продолжал Святослав. — Я хочу ускорить строительство канала между Днепром и Западной Двиной. Сейчас там работают три тысячи человек. Я хочу увеличить число рабочих до десяти тысяч. Мы можем себе это позволить. Канал сократит торговый путь на тысячи вёрст и принесёт нам огромные доходы.

— Это потребует дополнительных средств, — заметил казначей.

— Средства есть. Китайское золото, венецианские кредиты, доходы от торговли. К тому же я предлагаю ввести небольшую пошлину на транзит товаров через канал, когда он будет завершён. Она окупит все затраты за десять лет.

Предложение было принято. Заседание продолжалось ещё несколько часов: обсуждали налоги, строительство дорог, новые школы, расширение университета. К концу дня Святослав чувствовал приятную усталость. Держава работала, как хорошо отлаженный механизм.

---

15 января 1630 года. Минск. Университет Святой Елизаветы. Большой зал. Научный диспут

Зимний семестр в университете был в разгаре. Студенты — уже более пятисот человек, съехавшихся со всех концов державы и из-за границы, — заполняли аудитории. Профессора читали лекции, проводили опыты, писали научные труды.

В тот день в Большом зале университета состоялся научный диспут — первый в истории ВСБР. Профессор Барч, астроном, представил свою новую работу: «О движении небесных сфер и месте Земли во Вселенной». Он утверждал, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот — идея, которую Церковь всё ещё считала спорной.

Архиепископ Феодосий, присутствовавший на диспуте, слушал с каменным лицом. После доклада он встал.

— Профессор Барч, — произнёс он. — Ваши утверждения противоречат Писанию, где сказано, что Бог утвердил Землю на основании её, и она не поколеблется.

— Ваше Высокопреосвященство, — ответил Барч почтительно, но твёрдо, — Писание говорит нам о том, КТО сотворил мир. Но оно не всегда говорит о том, КАК мир устроен. Бог дал нам разум, чтобы мы изучали Его творение. Изучение небес — это способ восхититься величием Творца.

Святослав, сидевший в первом ряду, поднялся.

— Я не учёный, — сказал он. — И я не богослов. Но я знаю одно: истина не боится вопросов. Если Земля действительно вращается вокруг Солнца — мы должны это знать. Если нет — мы должны это доказать. Запрещать исследование — значит бояться правды. А мы не должны бояться.

Он повернулся к архиепископу.

— Владыка, я предлагаю компромисс. Пусть профессор Барч продолжает свои исследования. Но пусть он также изучает и критику в адрес своей теории. Истина рождается в споре, но не в запрете.

Феодосий, поколебавшись, кивнул.

— Я согласен. Пусть исследует. Но пусть будет осторожен в выводах.

— Договорились, — улыбнулся Святослав.

Так, благодаря мудрости Короля, ВСБР стал одним из первых государств Европы, где научные исследования не подавлялись Церковью, а развивались в диалоге с ней.

---

Часть третья: Весна и рождение Алаэддина

1 марта 1630 года. Минск. Великопетровский дворец. Покои Екатерины. Утро

Весна приближалась. Снег начал таять, и на деревьях набухли почки. Екатерина была на девятом месяце беременности. Она уже с трудом передвигалась и большую часть времени проводила в своих покоях. Мехмед почти не отходил от неё — читал ей книги, рассказывал о заседаниях Рады, строил планы на будущее.

— О чём ты думаешь? — спросила она однажды, заметив его задумчивость.

— О нашем ребёнке, — ответил он. — О том, как мы его назовём.

— Если мальчик... — она задумалась. — Алаэддин.

— Алаэддин? — Мехмед улыбнулся. — «Величие веры» по-арабски. Красиво.

— Да. Алаэддин Мехмедович Георгиндаркштантский. В этом имени соединятся Восток и Запад, ислам и христианство, Персия и Белая Русь. Как во мне.

— Как в нас, — поправил Мехмед. — А если девочка?

— Тогда Шахзада. «Принцесса» по-персидски.

— Алаэддин или Шахзада. Пусть будет, как Богу угодно.

---

15 апреля 1630 года. Минск. Великопетровский дворец. Покои Екатерины. Роды

Роды начались ранним утром. Екатерина, несмотря на юный возраст, держалась стойко. Она унаследовала силу своих персидских предков — женщин, которые веками рожали воинов.

Мехмед ждал в соседней комнате. Он мерял шагами пол, и каждый крик жены отдавался болью в его сердце. Святослав, пришедший поддержать племянника, сидел в кресле и молчал. Он помнил, как ждал рождения своих детей. Он знал, что слова сейчас не нужны.

В полдень раздался крик младенца.

Мехмед замер. Дверь распахнулась. Вышла повитуха, держа в руках свёрток.

— Мальчик! — объявила она. — Крепкий, здоровый мальчик!

Мехмед бросился к ней. Он взял сына на руки — крошечного, сморщенного, с тёмным пушком на голове и громким голосом, — и слёзы потекли по его лицу.

— Алаэддин, — прошептал он. — Мой сын. Мой Алаэддин.

Он вошёл в комнату, где лежала Екатерина. Она была бледна, но сияла от счастья.

— Посмотри, — сказал Мехмед, кладя младенца ей на грудь. — Посмотри, кого ты родила.

— Алаэддин, — произнесла она. — Алаэддин Мехмедович. Добро пожаловать в этот мир.

Святослав, стоя в дверях, смотрел на эту сцену и улыбался. «Династия продолжается, — думал он. — Ярослав был бы счастлив. Виктория была бы счастлива».

---

20 апреля 1630 года. Минск. Великопетровский дворец. Домовая церковь. Крещение Алаэддина

Крещение было пышным — наследник наследника заслуживал торжественной церемонии. Крёстными стали сам Король Святослав и Королева Александра. Это была великая честь для младенца.

— Крещается раб Божий Алаэддин, — провозгласил архиепископ Феодосий, погружая младенца в купель. — Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

— Аминь.

После крещения Святослав поднял кубок на семейном обеде.

— За Принца Алаэддина Мехмедовича Георгиндаркштантского! За его здоровье и долгую жизнь! За то, чтобы он унаследовал мудрость деда, доброту отца и красоту матери! И за то, чтобы он правил державой, когда придёт его время, так же справедливо, как его предки!

— За Алаэддина! — отозвались все.

Алаэддин, виновник торжества, мирно спал на руках у матери, не подозревая о том, какое будущее ему уготовано.

---

Часть четвёртая: Лето побед

1 июня 1630 года. Минск. Великопетровский дворец. Тронный зал. Прибытие голландского посольства

Голландская республика, одна из богатейших держав Европы, прислала посольство с предложением о союзе. Голландцы были впечатлены успехами ВСБР — университетом, каналом, единой монетой, — и хотели заключить торговый договор.

Посол, Ян ван дер Мер, высокий человек в строгом чёрном костюме с белым кружевным воротником, предстал перед Святославом.

— Ваше Величество, — произнёс он на хорошей латыни. — Республика Соединённых Провинций восхищена вашими реформами. Мы предлагаем вам союз: свободная торговля, обмен технологиями, совместные экспедиции. Мы готовы помочь вам построить флот на Балтике. Взамен мы просим права свободного прохода через ваши земли для наших купцов, следующих на Восток.