Своя земля

Пролог. Строка сорок один

Управление оперативного планирования Генерального штаба Вооружённых сил Лиранского Содружества занимало три этажа в Донегале, и семнадцатого марта три тысячи сорок девятого года в зале на втором сидели девять человек.

Восемь были военные.

Девятый был из финансового управления и присутствовал потому, что без него ничего не подписывалось с двадцать девятого года.

На столе лежала карта Периферийной марки — двадцать девять миров, из которых четырнадцать имели постоянные гарнизоны.

* * *

— Коротко, — сказал генерал-лейтенант Хойерсверда, который вёл заседание третий час и опаздывал на четвёртое. — Что мы забираем и что остаётся.

Планировщик развернул лист.

— Забираем Двадцать второй Донегальский полк, Одиннадцатый Аркабский и Седьмой Скайский. Три полка, около четырёхсот боевых машин, шесть тысяч человек. Переброска на север, к границе Синдиката Драконис, в состав формируемой группировки.

— Остаётся?

— Планетарные силы обороны, — сказал планировщик. — На четырнадцати мирах. Всего по марке — около двухсот единиц техники и двадцати боевых машин.

— Двадцати?

— Двадцати, — подтвердил планировщик. — На четырнадцать миров.

* * *

Хойерсверда снял очки.

— Скажите вслух то, что вы не написали.

— Через год там будут пираты, — сказал планировщик.

— Через сколько?

— Через пять месяцев, — сказал он, подумав. — Периферийные группы узнают об уходе гарнизона в среднем за одиннадцать недель. Ещё столько же на подготовку.

* * *

Дальше говорил человек из финансового управления, и говорил он двадцать две минуты.

— Мы это посчитали. Разрешите цифры.

Он открыл папку.

Ущерб от пиратской активности в Периферийной марке за последнее десятилетие при наличии гарнизонов — в среднем девятнадцать миллионов к-билов в год по всем мирам.

Прогноз при отсутствии гарнизонов — от двухсот сорока до трёхсот десяти миллионов в год.

Дополнительно — рост страховых ставок, уход двух-трёх торговых линий, падение сборов.

Итого прогнозируемые потери марки — около четырёхсот миллионов в год.

— Четыреста миллионов, — повторил Хойерсверда.

— Четыреста, — сказал финансист. — А теперь вторая цифра.

* * *

Стоимость одного мира, потерянного на северном направлении.

Он читал по строкам, не поднимая головы.

Промышленность. Население. Налоговая база. Транспортные узлы. Верфи, если есть.

— По нашей оценке, средний мир второй категории — это от двух до трёх с половиной миллиардов к-билов совокупных потерь единовременно, — сказал он. — И бессрочно, потому что он не возвращается.

Он закрыл папку.

— Четыреста миллионов в год против трёх миллиардов однократно. Три полка удержат на севере в лучшем случае один мир, и мы считаем, что это выгоднее, чем четырнадцать миров Периферийной марки без гарнизонов.

* * *

— В лучшем случае, — сказал кто-то с дальнего конца стола.

Финансист поднял голову.

— Простите?

— Вы сказали «в лучшем случае удержат один мир», — сказал полковник, сидевший у окна и до этого молчавший. — А в худшем?

Наступила пауза, которую Хойерсверда не стал прерывать.

— В худшем не удержат ни одного, — сказал финансист. — Тогда мы теряем и северное направление, и Периферийную марку одновременно.

— Именно это я и хотел услышать вслух, — сказал полковник и снова замолчал.

* * *

— Есть возражения по существу? — спросил Хойерсверда.

Возражение было одно, и его высказал начальник управления тыла.

— Мы уже сняли с марки два полка в марте прошлого года и один в июне, — сказал он. — Это четвёртый, пятый и шестой. Мы не сокращаем гарнизон, мы его ликвидируем.

— Формально гарнизоны остаются.

— Формально на Хальденбруке остаётся тридцать один человек и четыре единицы техники, — сказал начальник тыла. — Я эти цифры вчера смотрел, потому что мне на них выделять довольствие. Это не гарнизон. Это сторожа.

Хойерсверда посмотрел на него.

— И что вы предлагаете?

— Ничего, — сказал начальник управления тыла. — Я не предлагаю. Я прошу занести в протокол, что я это сказал.

Занесли.

* * *

Отдельным вопросом шли наёмники.

— Планетарные администрации имеют право нанимать подрядчиков за свой счёт, — сказал планировщик. — Это их бюджеты, не наши. Четыре мира из четырнадцати уже нанимают.

— Кого?

— Кого могут, — сказал планировщик. — Рынок сейчас плохой. Все, кто чего-то стоит, уходят на север: там платят втрое. Мирам Периферийной марки остаются подразделения рейтинга «С» и ниже, новые субъекты без истории и те, кого больше никто не берёт.

— То есть они наймут кого попало.

— Они наймут кого смогут, — сказал планировщик. — И я бы отметил, что это, вообще говоря, в наших интересах: чем больше они наймут сами, тем меньше спросят с нас.

* * *

Голосовали в семнадцать пятьдесят.

Восемь за, один воздержался — тот самый полковник у окна, который так и не сказал больше ни слова.

В сводном плане перегруппировки Вооружённых сил Лиранского Содружества на второй квартал три тысячи сорок девятого года это выглядело как строка сорок один:

«41. О перегруппировке сил Периферийной марки. Двадцать второй Донегальский, Одиннадцатый Аркабский и Седьмой Скайский полки передислоцировать в состав Северной группировки в срок до 30.06.3049. Обеспечение обороны миров Периферийной марки возложить на планетарные силы обороны. Ответственный — генерал-лейтенант Хойерсверда.»

Ниже шла строка сорок два — о порядке довольствия личного состава при передислокации, — и на неё ушло сорок минут, потому что нормы отличались у трёх полков и никто не мог объяснить почему.

* * *

В тот же день, за двести световых лет, в боксе номер девятнадцать по улице Литейной в Соларис-Сити двадцатичетырёхлетний человек с обожжённой правой стороной лица сидел на ящике и смотрел, как из его новой машины вынимают помятый плечевой узел.

До финала командного турнира лиги «Б», в котором он выиграет четыре миллиона восемьсот тысяч и потеряет всякий интерес к этой планете, оставалось полгода.

Он никогда не прочитает строку сорок один.

Он проживёт по ней следующие три года.

Глава 1. Хайдеке

Хальденбрук встретил их двадцатого ноября три тысячи сорок девятого года минус девятью, мокрым снегом и запахом зерновой пыли, которого не было.

Каспар понял это на третьей минуте, стоя на бетоне у аппарели, и не сразу сообразил, что именно не так.

Потом сообразил.

Все годы, что он сюда прилетал, эта планета пахла зерном. Пыль шла от терминала, оседала на всём, забивала фильтры и делала воздух сухим и сладковатым.

Терминала не было.

* * *

Северный зерновой терминал Хальденбрука сожгли двадцатого сентября сорок девятого года, и через два месяца от него оставались шесть силосных башен, из которых четыре стояли с вырванными боками, транспортёрная галерея, лежавшая поперёк путей, и восемь фамилий на доске у проходной.

Каспар поехал туда на второй день, один, на грузовике портовых мастерских.

Он простоял там сорок минут.

Он знал это место лучше, чем какое-либо другое во Внутренней Сфере: он полтора года стоял на этих одиннадцати квадратных километрах в двадцатитонной машине и мёрз, потому что обогрев кабины рассчитан на боевой режим.

Он помнил, где бетонная тумба четвёртой угловой точки приложения «А».

Он нашёл её за одиннадцать минут по счёту шагов, как в январе сорок пятого, и она была там же, вросшая в грунт и наполовину занесённая снегом.

От неё до ближайшей развалины было четыреста тридцать метров.

Внутри периметра.

— Значит, шестой-три, — сказал он вслух, никому.

* * *

Эмиль Драгович постарел на десять лет за два года.

Ему было пятьдесят восемь. Он ссутулился, сильно поседел и приобрёл манеру, которой у него не было раньше: он говорил и одновременно смотрел куда-то мимо, как человек, привыкший, что во время разговора надо ещё за чем-то следить.

Он встретил их на бетоне со списком, как встречал всегда, и первое, что сказал, было не «здравствуй».

— Восемь человек, — сказал Эмиль Драгович. — Восемь из тридцати одного. Двадцатого сентября.

— Я знаю, Эмиль.

— Ты не знаешь. — Он посмотрел на список, потом на Каспара. — Я их всех привёл. Не как Вата в сорок первом — этих я принимал по одному, четыре года, лично. Восемь человек, из них двое из деревни в семидесяти километрах, где я родился.

Он сложил список.

— Здравствуй, Каспар. Извини. Я два месяца ни с кем нормально не разговаривал.

* * *

Нина Кос за два года стала другой.

Ей было тридцать пять, она ходила почти без хромоты и командовала технической группой из девяти человек — вернее, из шести, потому что троих не стало в сентябре.

Она обошла все семь машин, сведённых с грузовой палубы, за сорок минут и остановилась перед Black Knight.

— Семьдесят пять, — сказала она.

— Семьдесят пять.

— Каспар, ты уехал отсюда на шестидесяти тоннах.

— На пятидесяти пяти, — сказал он. — Пять сняли ради весов. Их сожгли на Соларисе.

Нина Кос посмотрела на него и вдруг усмехнулась — впервые за встречу.

— Знаешь, что я думала два года назад, когда ты приехал за машиной, которая два года пролежала у Марьи в боксе и не ходила? — сказала она. — Я думала: этот человек два года платит за железо, которое никуда не едет. Никто так не делает.

— И?

— И оказалось, что так делают те, кто возвращается. Дважды.

* * *

Тули Ямамото не изменился вообще.

Он вышел из-за ховера, вытер руки, сказал «а, приехали» и вернулся к ховеру.

Каспар потом узнал, что двадцатого сентября Ямамото вывез с горящего терминала одиннадцать человек за четыре ходки на машине без брони, потому что подъезжать туда на технике было нельзя, а на воздушной подушке он проходил по горящему полю.

Сам он про это не говорил ни разу.

* * *

Марья Хейккинен ждала у четвёртого бокса портовых мастерских.

Ей было тридцать четыре. Начальник мастерских терминала, которого больше нет; первый разряд; и лицо человека, который полгода делает работу, к которой не готовился.

Она пожала ему руку и сразу сказала, что все машины поместятся, если разгородить третий и четвёртый боксы, и что подъёмник в третьем не работает с ноября, потому что запчасти шли через терминал.

Только через полторы минуты она посмотрела на его правую сторону лица — так же прямо, как два года назад, когда увидела её впервые.

Тогда она спросила: «Это когда?» — он ответил: «Апрель сорок седьмого, Итами», — и больше она к этому не возвращалась.

Каспар потом много раз думал, что именно этим она его и зацепила: за полтора года на Соларисе про его правую сторону спросили одиннадцать человек, и все одиннадцать спрашивали одинаково — сначала отводили глаза, потом спрашивали.

Она тогда посмотрела прямо, спросила один раз и закрыла тему навсегда.

* * *

Она посмотрела на Марту Веласкес, и обе секунды три друг друга изучали.

Два месяца в сорок седьмом они делили один подъёмник над «Драконом», а потом два года спорили по почте: квартальные отчёты, схемы, споры про лоток боепитания, который Марья вывела вбок, а Марта считала, что кронштейн лишний.

— Ты усилила кронштейн, — сказала Марта.

— Ты была права по расчёту.

— Я знаю, что была права.

— И всё равно он там нужен, — сказала Марья Хейккинен.

Марта Веласкес подумала секунды две и протянула руку.

— Покажи, что тут теперь, — сказала она.

* * *

Аннели Вирта приняла его на четвёртый день, в том же кабинете, где двадцать шестого апреля три тысячи сорок четвёртого года девять человек голосовали по вопросу номер четыре повестки.

Ей было семьдесят три года. Тот же шерстяной жакет, тот же холодный кабинет, тот же планшет, который она держала как щит.

Руки у неё стали хуже.

— Господин Рейн, — сказала она. — Или как теперь?

— Рейн, — сказал Каспар. — Командир подразделения «Red Ink», реестр MRB, регистрационный номер восемь-восемь-один-четыре-Н.

— Красные чернила, — сказала Аннели Вирта, попробовав слово на слух. — Это про кровь?

— Это про графики платежей, — сказал Каспар. — В Кредитном доме Донегала их печатают красным.

Она посмотрела на него поверх очков.

— Хорошее название, — сказала казначей. — Садитесь.

* * *

Контракт занимал сорок одну страницу, и Каспар читал его два дня.

Он читал его так, как читал контракт Ковача в октябре сорок четвёртого года на Галатее, и так, как читал приказы MacKinnon's Hussars, — с конца, с приложений, потом с начала.

Он нашёл одиннадцать мест, которые ему не понравились.

Из одиннадцати Вирта согласилась изменить восемь.

Первое и главное — зона операций.

«Территория планеты Хальденбрук и пространство системы Хальденбрук.»

— Не годится, — сказал Каспар.

— Почему? Это вся система.

— Потому что «пространство системы» — это ещё и точки перехода в тринадцати днях хода, — сказал он. — Если однажды кто-то попросит меня сходить к точке перехода за пиратским кораблём, я должен знать, входит это в контракт или нет.

Вирта посмотрела на него.

— Впишем, — сказала она. — Диктуйте.

Вписали: планета, орбита, и всё за её пределами — по отдельному письменному распоряжению казначея с коэффициентом два и семь десятых.

Каспар назвал этот коэффициент, не объясняя, и Аннели Вирта не спросила.

* * *

Второе — трофеи.

«Имущество, оставленное противником на территории планеты, поступает в распоряжение нанимателя.»

— Это ваш пункт, — сказала Вирта, увидев, где он остановился. — Я его в сорок пятом году выучила наизусть.

— Он был в сорок четвёртом.

— В сорок четвёртом он был про одиннадцать квадратных километров, — сказала казначей. — Теперь про всю планету, и это я его так написала, и написала специально, чтобы вы его прочитали и пришли спорить.

Каспар посмотрел на неё.

— Зачем?

— Затем, что мне семьдесят три года и мне за тридцать шесть лет ни разу не было так весело, как в феврале сорок шестого, когда двадцатидвухлетний мальчик объяснил мне, что я плачу не за железо, а за строчку в реестре, — сказала Аннели Вирта. — Спорьте.

* * *

Спорили полтора часа, и сошлись на схеме, которую Каспар придумал ещё на Соларисе.

Трофеи делятся по происхождению.

Всё, что снято с объектов планетарной администрации и вывезено пиратами, при возврате принадлежит администрации целиком. Зерно, оборудование, топливо — её.

Всё, что принадлежало пиратам, — боевые машины, корабли, техника, вооружение — принадлежит подразделению.

С одной оговоркой, которую вписала сама Вирта.

«Боевые машины класса BattleMech, захваченные в исправном или восстановимом состоянии, подлежат обязательному предложению нанимателю по оценочной стоимости в течение 30 суток.»

— Право первого выкупа, — сказал Каспар.

— Право первого выкупа, — согласилась Вирта. — Мне нужен второй мех на баланс, господин Рейн. У меня шесть лет один Vindicator, который не ходит, и коэффициент ноль двадцать девять.

— А если я не захочу продавать?

— Тогда не продадите, — сказала казначей. — Там написано «предложение», а не «продажа». Я тридцать шесть лет пишу такие бумаги.

* * *

Стоимость контракта — восемнадцать миллионов четыреста тысяч на тридцать шесть месяцев.

Пятьсот одиннадцать тысяч в месяц.

Каспар разложил это на листе при ней, потому что хотел, чтобы она видела, как он считает.

Надбавки владельцам машин. Семьсот за тонну, триста шестьдесят пять тонн — двести пятьдесят пять тысяч пятьсот в месяц.

Жалованье. Шестеро пилотов, техник, и то, что придётся набирать. Пока — сто десять тысяч.

Рассрочка за «Хайдеке». Одиннадцать миллионов на тридцать шесть месяцев — триста пять тысяч в месяц.

Он подвёл черту и получил минус сто пятьдесят девять тысяч.

— Не сходится, — сказала Вирта.

— Не сходится, — согласился Каспар. — Поэтому рассрочка будет не ровными долями.

* * *

Он объяснял это одиннадцать минут.

— Первые девять месяцев мы платим по сто тысяч. Потом по триста семьдесят четыре.

— Почему так?

— Потому что первые девять месяцев мы ничего не заработаем сверх контракта, — сказал Каспар. — Мы будем чиниться, строиться, набирать людей и разбираться, кто вокруг нас вообще ходит. А трофеи пойдут с десятого месяца.

— Вы так уверены?

— Я в этом не уверен совершенно, — сказал Каспар. — Я знаю только, что подразделение, которое в первый год платит больше, чем зарабатывает, во второй год не существует. Я это видел.

Аннели Вирта помолчала.

— Barlow's Dragoons, — сказала она.

— Barlow's Dragoons, — сказал Каспар. — Сорок одна тысяча в месяц за корабль двухсот пятидесяти четырёх лет от роду. Каттер платил её двенадцать лет и отдал корабль в июле сорок шестого.

* * *

«Хайдеке» стоял в порту Каакко, в четырёхстах шестидесяти километрах, и Каспар поехал смотреть его на шестой день.

Десантный корабль класса Leopard.

Тысяча девятьсот тонн, аэродинамический корпус, четыре ячейки боевых машин, две аэрокосмические, экипаж семь человек.

Построен в две тысячи семьсот девяносто первом году.

Арестован в порту Каакко в марте сорок седьмого по иску трёх кредиторов к торговой компании «Ортен и партнёры», признанной банкротом в июне того же года.

С тех пор он стоял.

* * *

Он выглядел ровно так, как выглядит корабль, почти три года простоявший без экипажа: обшивка в потёках, посадочные опоры в ржавчине по кромкам, иллюминаторы в разводах.

Каспар обошёл его дважды, поднялся внутрь и провёл там одиннадцать часов.

Он лазил по нему один, потому что Марта осталась ставить мастерскую, и потому что это была первая машина в его жизни, которую он оценивал не для банка и не для клиента.

Он вышел в полночь и написал заключение за трое суток.

Двадцать девять страниц.

* * *

Что было хорошо.

Каркас цел. Обшивка цела — потёки косметические, коррозия поверхностная.

Двигательная установка законсервирована правильно: «Ортен и партнёры» перед арестом успели сделать всё по регламенту, потому что рассчитывали вернуться.

Реакционная масса слита. Топливные баки продуты и загерметизированы.

Ячейки боевых машин целы все четыре, крепления в порядке.

Что было плохо.

Электрика. Три года без питания — это окисление разъёмов по всему кораблю, и это шестьсот тридцать тысяч и четыре недели работы, потому что разъёмов там около одиннадцати тысяч.

Система жизнеобеспечения. Регенерационные картриджи мертвы все, магистрали требуют промывки и опрессовки — двести восемьдесят.

Посадочные опоры. Гидравлика левой передней — под замену.

Навигационный комплекс — работоспособен, но по стандартам двадцать восьмого века.

Аэрокосмические ячейки — пустые. Истребителей у «Ортен и партнёры» не было никогда.

Итого к вложению: миллион девятьсот сорок тысяч и от пяти до семи недель.

* * *

Каспар положил заключение перед Виртой и сказал одну фразу:

— Оценочная стоимость в текущем состоянии — семь миллионов восемьсот, а не одиннадцать.

Аннели Вирта читала двадцать девять страниц сорок минут.

Потом сняла очки.

— Господин Рейн, — сказала она. — Вы понимаете, что вы принесли мне заключение, которое снижает цену на три миллиона двести, и принесли его сами, будучи покупателем?

— Понимаю.

— Обычно так не делают.

— Обычно оценщик работает на того, кто платит, — сказал Каспар. — Здесь я и оценщик, и покупатель, и это конфликт интересов, который я не могу устранить. Поэтому я сделал единственное, что мог: написал всё, что вижу, и отдал вам целиком, включая то, что мне выгодно скрыть.

— Например?

— Страница девятнадцать, — сказал Каспар. — Двигательная установка законсервирована по регламенту. Это значит, что она, скорее всего, пойдёт с первого раза, и это добавляет к цене миллион двести.

* * *

Аннели Вирта смотрела на него долго.

— Вы могли этого не писать.

— Мог.

— И я бы не узнала. У меня на планете нет ни одного человека, который умеет оценивать десантные корабли.

— Не узнали бы, — согласился Каспар.

Она надела очки.

— Восемь миллионов двести, — сказала она. — Не семь восемьсот. Четыреста тысяч — это то, что я вам не отдам, потому что мне тоже надо отчитываться перед советом, а совет не поймёт, почему я продала корабль по цене покупателя.

— Согласен.

— И рассрочка по вашей схеме: девять месяцев по сто тысяч, потом двадцать семь по триста пять, — сказала Аннели Вирта. — Это восемь миллионов двести и проценты за то, что я жду. Тридцать шесть месяцев. Собственность переходит после последнего платежа.

Она сняла очки.

— И ремонт. Миллион девятьсот сорок, которых у вас сейчас нет, сделают портовые мастерские за счёт администрации. Эту сумму я поставлю отдельной строкой в последний платёж. Через три года она у вас будет, а корабль мне нужен летающим сейчас.

Она подвинула к нему лист.

— Подписывайте, командир.

* * *

Контракт подписали первого декабря три тысячи сорок девятого года.

Восемнадцать миллионов четыреста тысяч, тридцать шесть месяцев, противопиратский класс, надбавка семьсот за тонну.

Первый платёж администрации — пятого января. Первый платёж по «Хайдеке» — тогда же.

Каспар вышел из административного корпуса порта в четвёртом часу дня, под мокрый снег, и обнаружил, что у него дрожат руки.

Не от страха.

От того, что за восемь с половиной лет это была первая бумага, которую он подписал не как должник и не как исполнитель.

* * *

Вечером того же дня они собрались в четвёртом боксе портовых мастерских, все семеро, и Каспар выложил на верстак карту планеты.

— Теперь работа, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы поняли, во что мы влезли, до того, как начнёте меня спрашивать.

Он положил ладонь на карту.

— Хальденбрук. Восемь миллионов человек. Четыре континента, из которых заселены полтора. Один космопорт класса «С», один порт первого класса в Каакко, четырнадцать населённых пунктов больше десяти тысяч.

Он обвёл пальцем.

— Планета целиком. Не одиннадцать квадратных километров.

* * *

— Что известно про них? — спросил Виго Ланд.

— Мало, — сказал Каспар. — Драгович собрал всё, что было, за полгода. Три налёта с июля сорок девятого.

Он развернул второй лист.

Июль. Южные зернохранилища. Две машины, шесть единиц техники, около сорока пехоты. Вывезли около четырёхсот тонн зерна. Потерь нет.

Август. Ретрансляторная станция в Каакко-Восточном. Одна машина, техника. Убито два человека планетарной милиции.

Сентябрь, двадцатое. Северный терминал. Не менее шести боевых машин, до пятнадцати единиц техники, около ста пехоты. Восемь погибших. Терминал уничтожен полностью.

— Растут, — сказала Нура Айт-Бен.

— Растут, — сказал Каспар. — С двух машин до шести за три месяца.

* * *

— И с сентября ничего? — спросила Ева Штрайт.

— С сентября ничего, — сказал Каспар. — Два с половиной месяца.

— Испугались?

— Кого? — спросил Ласло Керн.

Наступила пауза, и Каспар отметил, что это первый разумный вопрос, заданный сегодня.

— Их некому было пугать, — сказал он. — Двадцать три человека Драговича и четыре единицы техники. За два с половиной месяца к ним никто не приехал.

Он посмотрел на карту.

— Значит, они не ушли. Значит, они чего-то ждут.

* * *

Ян Одо, молчавший весь вечер, поднял голову.

— Или они где-то стоят, — сказал он.

— В смысле?

— В смысле физически стоят, — сказал Ян Одо. — Я одиннадцать лет ходил на грузовике. Шесть боевых машин и пятнадцать единиц техники — это не то, что возят в трюме туда-сюда для одного налёта. Это надо где-то держать.

Он подошёл к карте.

— И это надо где-то держать в системе, а не за её пределами, потому что от точки перехода до планеты тринадцать суток, и за тринадцать суток вас двадцать раз засекут.

Он положил палец на схему системы.

— Сколько тут тел?

Каспар посмотрел на него и почувствовал то, что чувствовал первый раз в январе сорок девятого, когда услышал, что Одо пересчитывает координаты за четыре секунды.

— Звезда, шесть планет, — сказал он. — У Хальденбрука две луны. И пояс.

— Вот, — сказал Ян Одо. — Пояс.

Глава 2. Пояс

Схему системы Хальденбрук Ян Одо повесил на стену четвёртого бокса на следующее утро и следующую неделю от неё практически не отходил.

Звезда — оранжевый карлик.

Шесть планет. Две внутренние, каменные, мёртвые. Хальденбрук — третья, на одной целой и одной десятой астрономической единицы. Четвёртая — тоже каменная, без атмосферы. Пятая и шестая — газовые гиганты.

Между четвёртой и пятой — пояс. От двух и двух десятых до двух и семи десятых астрономической единицы. По каталогу — около четырёх тысяч зарегистрированных тел крупнее километра и неизвестное число мелких.

У Хальденбрука две луны.

Одна точка перехода — надирная, в тринадцати сутках хода.

— Тринадцать суток, — сказал Одо, ткнув в схему. — Вот с этого и начнём.

* * *

Он объяснял два часа, и первые сорок минут никто ничего не понимал, кроме Каспара.

— Десантный корабль идёт с постоянным ускорением, — сказал Ян Одо. — Половину пути разгоняется, половину тормозит. При одном g это даёт время в пути, которое считается по расстоянию и ни от чего больше не зависит.

Он написал на доске.

До точки перехода — тринадцать суток.

До ближайшей луны — четыре часа.

До четвёртой планеты, когда она в противостоянии, — двое суток.

До внутреннего края пояса — от трёх до девяти суток. В зависимости от того, где в поясе.

— Вот в этом всё дело, — сказал Одо. — «В зависимости от того, где».

* * *

Он развернул второй лист, и на нём была окружность с делениями.

— Пояс — это не стенка вокруг звезды, — сказал Ян Одо. — Это кольцо, и орбиты в нём разные. Часть тел ходит по правильным окружностям, часть — по вытянутым эллипсам, и вот вторые интересны.

— И что?

— И то, что тело на вытянутой орбите подходит к нам дважды за оборот, а не один раз, — сказал Одо. — У HB-2447 период четыре года и два месяца, эксцентриситет заметный. Ближних участков за цикл два, и между ними меньше полугода.

Он написал.

Ближе всего к нам — 1,3 а.е. Три и три десятых суток хода.

Дальше всего — 4,4 а.е. Шесть суток хода.

— Шесть суток тоже немного, — сказала Нура.

— Шесть суток туда, — сказал Ян Одо. — И шесть обратно. И между ними налёт.

* * *

Каспар подошёл к доске и взял мел сам, потому что уже понял и хотел проверить.

— Налёт на планету, где есть хоть какая-то оборона, — это операция на сутки-двое, — сказал он. — Ты приходишь, работаешь и уходишь до того, как соберётся ответ.

— Да.

— Значит, тебе надо: прийти, отработать, уйти. При трёх с третью сутках хода это неделя. При шести — тринадцать суток.

— И в чём разница? — спросила Ева.

— В том, что тебя тринадцать суток видно, — сказал Ян Одо.

* * *

И вот тут он сказал то, ради чего неделю стоял у схемы.

— Десантный корабль на разгоне — это факел, — сказал Одо. — Он светит. Его видит любая станция слежения, любой торговый борт и любой человек с приличным телескопом. Скрытно ходить нельзя вообще: можно только ходить быстро и надеяться, что пока тебя разглядят и передадут, ты уже сядешь.

Он повернулся к карте.

— При трёх сутках хода тебя засекают за сутки-полтора до посадки. Планета успевает поднять тревогу и не успевает ничего больше.

— А при шести?

— При шести тебя видят четверо суток, — сказал Ян Одо. — И если у планеты есть хоть какая-то связь, за четверо суток она успевает вызвать помощь.

* * *

Каспар положил мел.

— Ян, — сказал он. — Скажи главное.

Одо развернул третий лист.

— Налёты были в июле, августе и двадцатого сентября сорок девятого, — сказал он. — Потом два с половиной месяца ничего.

Он провёл линию.

— Я взял каталог тел пояса и посчитал, где что находилось в июле, августе и сентябре относительно Хальденбрука. И где то же самое находится сейчас.

Он поднял голову.

— В июле — сентябре тело стояло к нам ближней стороной. Ход — от трёх до трёх с половиной суток.

— А сейчас?

— А сейчас — пять и три десятых, — сказал Ян Одо. — И падает.

* * *

В боксе было очень тихо.

— То есть они никуда не делись, — сказала Нура Айт-Бен.

— Они никуда не делись, — сказал Одо. — Они просто далеко.

— И когда они опять станут близко?

Ян Одо посмотрел в свои расчёты, хотя знал ответ наизусть.

— Ход упадёт ниже четырёх суток во второй декаде февраля, — сказал он. — И будет держаться ниже четырёх до конца мая.

— Значит, у нас есть время до февраля.

— У нас есть время до февраля, — согласился Каспар. — И это, Ян, лучшее, что я слышал за этот год.

* * *

Драгович выслушал это на следующий день и первое время молчал.

— Два месяца, — сказал он наконец. — Два месяца я думал, что они ушли. Двадцать три человека и четыре единицы техники.

Он потёр лицо.

— Мне пятьдесят восемь лет, Каспар, и я два месяца докладывал совету, что обстановка стабилизировалась.

— Вы докладывали то, что видели.

— Я докладывал то, что хотел видеть, — сказал Эмиль Драгович. — Это разные вещи, и я двадцать два года записывал расход боеприпасов, чтобы не путать одно с другим.

* * *

Дальше был вопрос, на который у Одо ответа не было: где именно.

Пояс — четыре тысячи зарегистрированных тел крупнее километра.

— Я могу сузить, — сказал он. — Не до одного. До сорока-пятидесяти.

— Как?

— По воде, — сказал Ян Одо.

* * *

Он объяснял это уже без доски, потому что объяснять было нечего.

— Десантному кораблю нужна реакционная масса. Обычно вода. Заправляться в порту они не могут, значит, берут где-то.

— В поясе есть лёд?

— В поясе полно льда, — сказал Одо. — Только не везде. Каменные тела внутренней дуги сухие: они близко к звезде и вымерзли за миллиарды лет. Лёд начинается дальше, с двух с половиной единиц.

Он пожал плечами.

— Им нужно тело, на котором есть лёд и с которого удобно уходить. Таких в каталоге — сорок три.

* * *

— Сорок три тела, — сказал Каспар. — И у нас один корабль, который ходит туда шесть суток.

— И которого нет, — сказала Марта Веласкес. — Он в Каакко, без электрики, и будет без электрики ещё месяц.

— Значит, туда мы не полетим, — сказал Каспар. — Значит, будем слушать.

* * *

Станция гиперимпульсной связи Хальденбрука не изменилась за четыре года ни на сантиметр.

Белое здание с серой полосой в четырёх километрах от порта, единственное на планете, где всегда было тепло.

Прецептор Йохан Крейг сидел за тем же терминалом.

Ему было шестьдесят два. Он поседел целиком и стал носить очки на цепочке, и когда Каспар вошёл, он поднял голову и посмотрел секунд пять, прежде чем узнать.

— Молодой человек, — сказал он.

— Уже не очень молодой.

— Относительно меня — очень, — сказал прецептор Крейг. — Вы вернулись.

— Вернулся.

— С машинами.

— С семью, — сказал Каспар.

Йохан Крейг снял очки и очень аккуратно положил их на терминал.

— Я четыре года ждал, что кто-нибудь приедет, — сказал он. — Я не думал, что это будете вы.

* * *

Каспар изложил задачу за одиннадцать минут.

— Мне нужно знать, кто ходил по системе с июня сорок девятого года, — сказал он. — Не корабли на линии — их я возьму в портовой сводке. Мне нужны те, кто запрашивал что-нибудь у вашей станции и не значился в расписании.

Крейг слушал, не перебивая.

— Вы просите меня раскрыть содержание и адресатов сообщений, — сказал он, когда Каспар закончил.

— Нет.

— Нет?

— Нет, — сказал Каспар. — Я прошу то же, что просил в сорок пятом: не содержание, а факт. Время, направление, длительность. Вы вывешиваете это на стене ежемесячно, потому что этого требует устав.

Йохан Крейг долго молчал.

— Вы помните, — сказал он.

— Я всё помню, — сказал Каспар. — Вы мне тогда сказали, что за одиннадцать лет двое отправляли отсюда запрос о происхождении боеприпасов и оба не получили ответа, и что второй — это вы.

* * *

Крейг встал, подошёл к шкафу и достал блокноты.

Их было шестнадцать вместо одиннадцати.

— Я не перестал их вести, — сказал он. — Даже после сорок шестого, когда всё выяснилось и страховщик заплатил тридцать один миллион девятьсот. Особенно после сорок шестого.

Он положил их на стол.

— Что вы ищете?

— Запросы курсоглиссадной системы с бортов, не значащихся в расписании подходов, — сказал Каспар. — С июня сорок девятого.

Прецептор Крейг открыл предпоследний блокнот и стал листать.

Он листал минуты три.

— Одиннадцать, — сказал он наконец.

* * *

Одиннадцать запросов за полгода, с одиннадцати разных бортовых кодов, ни один из которых не значился ни в одном расписании.

Крейг выписал их на лист: даты, время, направление и длительность.

Каспар смотрел на этот список минут пять и потом сказал:

— Прецептор, а вы можете дать направление точнее?

— В смысле?

— Запрос идёт с борта на станцию, — сказал Каспар. — Значит, вы знаете, с какой стороны неба он пришёл.

Йохан Крейг посмотрел на него поверх очков.

— С точностью до двух градусов, — сказал он. — У нас направленная антенна, это записывается автоматически.

— Записывается?

— Записывается и хранится семь лет, — сказал прецептор Крейг. — Никто никогда этого не спрашивал за одиннадцать лет. Даже я.

* * *

Ян Одо получил одиннадцать направлений с точностью до двух градусов и одиннадцать дат, и на этом всё закончилось за одиннадцать часов.

Он взял каталог тел пояса, взял эфемериды на каждую из одиннадцати дат и построил обратную задачу: какое тело в этот день стояло в этом направлении с точностью до двух градусов.

Пересечение одиннадцати конусов.

— Восемь тел, — сказал он в третьем часу ночи.

К шести утра стало четыре.

К полудню — одно.

* * *

HB-2447.

Зарегистрированное тело пояса Хальденбрука, две целых пятьсот сорок одна тысячная астрономической единицы, период обращения четыре года и два месяца.

Каталогизировано в две тысячи девятьсот шестнадцатом году исследовательской партией, которая измерила диаметр, спектр и больше туда не возвращалась.

Диаметр — сорок один километр.

Спектр — углистый, с водяным льдом.

Ближайшие подходы к орбите Хальденбрука: июль — сентябрь 3049 г. и февраль — май 3050 г.

— Одиннадцать из одиннадцати, — сказал Ян Одо. — Все одиннадцать запросов пришли с направления, в котором в тот день находился HB-2447. Вероятность совпадения — я считал — примерно один к четырёмстам тысячам.

* * *

Каспар смотрел на этот лист долго.

— Ян, — сказал он. — Сколько людей на этой планете могли это посчитать?

Одо пожал плечами.

— Один, — сказал он. — Может быть, двое. Тут нет ни одного штурмана, кроме меня: тут нет флота.

— А сколько людей могли додуматься спросить у Крейга направления?

Ян Одо посмотрел на него.

— Один, — сказал он. — И это не я.

* * *

Драговичу они доложили девятого декабря, и Драгович сначала не поверил.

— Сорок один километр, — сказал он. — Это гора.

— Это гора, — согласился Каспар.

— Как её брать?

— Не знаю, — сказал Каспар. — И это, Эмиль, единственный честный ответ, который у меня есть. Я семь лет воевал на планетах. Я не знаю, как берут камень в поясе.

Он положил лист.

— Я знаю только, что теперь у нас есть три вещи, которых не было неделю назад.

— Каких?

— Где они, — сказал Каспар. — Когда они придут. И сколько у нас времени.

* * *

Аннели Вирта выслушала на следующий день и задала два вопроса.

Первый:

— Вы уверены?

— На четыреста тысяч к одному, — сказал Каспар. — Это не уверенность. Это очень высокая вероятность, и разница между этим есть, и я не хочу, чтобы вы её не заметили.

Второй вопрос она задала после паузы.

— Что вам нужно?

— Три месяца и пять миллионов, — сказал Каспар.

* * *

— У меня нет пяти миллионов.

— Они у меня, — сказал Каспар. — Точнее, у подразделения. Три миллиона восемьсот собственных и часть контрактных.

Он развернул лист.

— Мне от вас нужно другое.

Первое. Земля. Тридцать гектаров в шестидесяти километрах от порта, на старом карьерном отводе — там есть подъездная дорога, площадка под бетон и вода.

Второе. Разрешение строить.

Третье. Люди. Не солдаты — рабочие. Строители, сварщики, водители. Их надо нанимать, и на планете, где сгорел терминал, они есть.

Четвёртое. Право нанимать в планетарной милиции по согласованию с Драговичем.

Вирта дочитала и посмотрела на него.

— Вы собираетесь строить базу.

— Я собираюсь строить базу, — сказал Каспар. — На тридцать шесть месяцев контракта. И, если получится, дольше.

* * *

— Дольше — это как?

Каспар помолчал.

— Госпожа Вирта, — сказал он. — Я восемь лет прожил в чужих боксах. Институтский арсенал, «Ganymede», ангарная палуба полка, бокс номер девятнадцать по улице Литейной в аренду за тысячу четыреста в неделю.

Он положил ладонь на схему отвода.

— Мне двадцать пять лет. У меня семь машин, семь человек и корабль в рассрочку. Я хочу, чтобы у нас было место, из которого нас нельзя выселить.

Аннели Вирта смотрела на него довольно долго.

Потом придвинула к себе бланк и стала писать.

— Тридцать гектаров карьерного отвода в аренду на сорок девять лет по ставке сельскохозяйственной земли, — сказала она, не поднимая головы. — Это восемьсот к-билов в год. Совет утвердит: отвод не используется больше ста лет и числится у меня в графе неликвидного имущества тридцать шесть лет.

Она подписала и подвинула лист.

— С правом выкупа, — добавила она. — Я его вписала. Не благодарите, это мне ничего не стоит, а вам, судя по вашему лицу, стоит много.

Глава 3. Тридцать гектаров

Карьерный отвод номер четыре находился в шестидесяти двух километрах к северо-востоку от порта и представлял собой яму, отвал и заросшую подъездную дорогу.

Гранит тут брали с двадцать девятого века по две тысячи девятьсот сорок первый, а потом бросили, потому что нашли ближе к Каакко.

Каспар приехал туда одиннадцатого декабря, вдвоём с Ландом, и они ходили по нему четыре часа.

Что было.

Ровная площадка сто восемьдесят на двести двадцать метров — бывший рабочий двор, отсыпанный щебнем на метр двадцать и утрамбованный полувеком карьерной техники. Такое покрытие держит семьдесят пять тонн без всякого бетона.

Подъездная дорога, отсыпанная камнем, четыре километра до тракта.

Скважина с водой, пробитая в тридцатых, глубина сто десять метров, дебит не проверялся сорок лет.

Три бетонных фундамента от снесённых зданий.

И яма — двести на триста метров, глубиной двадцать восемь.

Чего не было.

Ничего остального.

* * *

— Вы понимаете, что мы будем тут строить полгода, — сказал Виго Ланд.

— Три месяца.

— За три месяца тут можно поставить палатки.

— За три месяца тут можно поставить то, что нужно к июню, — сказал Каспар. — Всё остальное будем строить потом, когда будем знать, что нам нужно на самом деле.

Он развернул лист.

— Первая очередь — четыре позиции. Больше ничего.

* * *

Позиция первая. Ангар.

Семь машин надо где-то ставить, чинить и обслуживать, и на планете с минус тридцатью в феврале это должно быть закрытое отапливаемое помещение.

Сорок на восемьдесят метров, высота двадцать два, два подъёмника по восемьдесят тонн.

Марта Веласкес и Марья Хейккинен проектировали его вдвоём одиннадцать дней и поссорились четыре раза.

Стоимость — миллион девятьсот.

Позиция вторая. Жильё, столовая, склад.

Сборные модули, привезённые из Каакко тремя рейсами. Некрасиво, быстро и работает.

Четыреста шестьдесят.

Позиция третья. Периметр.

Не стена. Восемь наблюдательных точек, кабельная сеть, дизель, освещение и четыре подготовленные позиции для техники по схеме, которую Драгович чертил на северном терминале пять лет назад и с тех пор не менял.

Триста двадцать.

Позиция четвёртая, и на неё ушло больше всего споров.

Посадочная площадка для «Хайдеке».

* * *

— Зачем? — спросила Нура. — В порту есть площадка, и она бесплатная.

— В порту есть площадка, — сказал Каспар. — Она в шестидесяти двух километрах отсюда и принадлежит человеку по фамилии Вейде.

Он положил на стол лист.

— Лукас Вейде, портовый администратор. Тот самый, который в апреле сорок пятого пил со мной чай и спрашивал, зачем я покупаю статистику зернозаготовки за одиннадцать лет.

— Он ещё там? — спросила Ева.

— Он ещё там, — сказал Каспар. — И после сорок шестого года его не тронули, потому что доказывать было нечего, и он теперь на пять лет старше и по-прежнему подписывает все разрешения на стоянку в порту.

* * *

Он объяснил это один раз и больше к теме не возвращался.

— Наше подразделение стоит на планете, где почти всё принадлежит администрации, а остальное — порту, — сказал он. — Аннели Вирте семьдесят три года. Через год-два будет другой казначей, и я не знаю какой.

Он постучал пальцем по схеме.

— Пока у нас корабль стоит на чужой площадке, нас можно выключить одной подписью. Не выгнать — просто не дать взлететь.

— Это дорого, — сказал Ласло Керн.

— Это шестьсот тысяч, — сказал Каспар. — Бетон, дренаж, отбойная стенка и заправочная станция. Керн, это самые важные шестьсот тысяч из всех, которые мы потратим в этом году.

* * *

Итого первая очередь — три миллиона двести восемьдесят.

Каспар выложил расчёт при всех и провёл голосование, потому что по договору финансовые решения принимались большинством долей.

За — Каспар, Ланд, Нура, Одо.

Против — Ева.

Воздержался — Керн.

— Объясни, — сказал Каспар Еве.

— Три двести восемьдесят из трёх восьмисот двадцати, — сказала Ева Штрайт. — Мы кладём всё, что заработали за два года на Соларисе, в яму на чужой планете, где через десять недель придут люди, которых мы никогда не видели.

— Верно.

— И если они нас разберут, у нас не останется даже денег.

— Верно, — сказал Каспар. — Ева, а что было бы правильно?

— Держать деньги и стоять в порту.

— И через год делать то же самое, — сказал Каспар. — И через два.

Ева долго молчала.

— Я всё равно против, — сказала она. — Но я записала себе, что ты меня спросил, и что я не смогла придумать лучше.

* * *

Строили с шестнадцатого декабря.

Нанимали через Вирту и через Марью: на планете, где сгорел терминал, без работы осталось около четырёхсот человек, из которых половина умела работать руками, а треть — с металлом.

Взяли восемьдесят одного.

Начальником строительства поставили Ристо Ланкинена.

Ему было пятьдесят три, он ходил с палкой после сентября — осколок в бедро, — и он неделю отказывался, пока Марья не сказала ему при всех, что он двадцать девять лет чинил портовые погрузчики и что построить ангар — это то же самое, только больше.

— Она это у тебя взяла, — сказал Каспар Марте потом.

— Она это сама придумала, — сказала Марта Веласкес. — Мы с ней два месяца стояли у одного подъёмника и два года спорили по почте. Я не знаю, кто у кого что взял.

* * *

Ангар они с Марьей чертили одиннадцать вечеров, и на четвёртый Каспар поймал себя на том, что приходит раньше нужного.

Она чертила от руки, на кальке, карандашом, как чертят люди, которых учили в мастерских, а не в институте: без изящества, с промерами по каждой линии и с полями, исписанными расчётами нагрузки.

— Двадцать два метра высота, — сказал он на четвёртый вечер. — У меня семьдесят пять тонн ростом двенадцать. Зачем двадцать два?

— Затем, что подъёмник, — сказала Марья Хейккинен, не поднимая головы. — Чтобы снять руку с семидесятипятитонной машины, её надо поднять на четыре метра и провести над кожухом. Плюс кран-балка, плюс запас.

Она отложила карандаш.

— Каспар, я одиннадцать лет чинила портовые погрузчики в помещении, где не хватало метра восьмидесяти. Я одиннадцать лет ненавидела человека, который его проектировал.

— И теперь проектируете сами.

— И теперь проектирую сама, — сказала Марья. — В первый раз в жизни. Мне тридцать четыре года.

* * *

На девятый вечер она принесла второй лист — не ангар.

Ремонтный корпус второй очереди. Четыре подъёмника, станочный парк, отдельный контур отопления.

— Это не по смете, — сказал Каспар.

— Это не по смете и не в этом году, — сказала Марья Хейккинен. — Это на потом.

— Почему сейчас?

Она посмотрела на него поверх кальки.

— Потому что вы приехали на три года, — сказала она. — А я рисую на двадцать. Мне так спокойнее.

* * *

«Хайдеке» пришёл на новую площадку второго февраля, своим ходом, с временным экипажем из четырёх человек.

Электрику ему перебирали шесть недель: одиннадцать тысяч разъёмов, из которых полторы тысячи пришлось менять целиком.

Двигательная установка пошла с первого раза — так, как Каспар и написал на девятнадцатой странице заключения, которое сам же отдал продавцу.

Он стоял на площадке и смотрел, как тысяча девятьсот тонн садятся на бетон, который они залили одиннадцать дней назад, и рядом стояла Аннели Вирта, приехавшая специально.

— Восемь миллионов двести, — сказала она. — Из них вы заплатили пока сто.

— Двести. Второй платёж пятого февраля.

— Двести, — согласилась казначей. — Господин Рейн, вы понимаете, что я сейчас смотрю на самое дорогое, что когда-либо стояло на этой планете?

— На этой планете стоит зерновой оборот на четыреста миллионов в год.

— Зерно не летает, — сказала Аннели Вирта.

* * *

Экипаж набрали к февралю, и это оказалось труднее всего.

Десантному кораблю класса Leopard нужно семь человек: командир, пилот, два инженера, связист, два техника.

На Хальденбруке не было ни одного.

Взяли четверых с торговых бортов, приходивших на линию, — людей, у которых кончались контракты и которые не хотели возвращаться на север.

Командиром корабля стал человек по фамилии Тобиас Кёстер, пятидесяти одного года, восемнадцать лет на грузовых линиях и ни одного дня на военном борту.

Он честно предупредил об этом на собеседовании.

— Я не сажал корабль под огнём ни разу, — сказал он. — Я вообще не понимаю, как это делается.

— Я тоже не понимаю, — сказал Каспар. — Мы будем разбираться вместе.

* * *

Йонас Кау приехал третьего февраля.

Он приехал коммерческим бортом, третьим классом, с двумя сумками и в той же вязаной шапке.

Каспар встретил его в порту.

Йонасу было двадцать девять. Он ещё похудел, поседел на висках и стал молчаливее, и первое, что сказал, увидев Каспара, было не «здравствуй».

— У тебя половина лица.

— Апрель сорок седьмого.

— Больно?

— Тогда — да, — сказал Каспар.

Йонас Кау кивнул и поставил сумки.

— Пять лет, — сказал он. — Я думал, ты забыл.

— Я тебе писал.

— Ты мне писал два раза за пять лет, и оба раза по делу, — сказал Йонас. — Я думал, это вежливость.

* * *

Whitworth WTH-1 стоял в ангаре под номером семь, и Каспар довёл его туда и остановился в трёх шагах.

Сорок тонн. Две пусковые LRM-10, три средних лазера, прыжковые на сто двадцать метров.

Машина, которую Ян Одо водил четыре года и которую не продали, когда продавали Enforcer. Одо передал её подразделению ещё на Соларисе, в зачёт своей доли за Catapult, и с тех пор она числилась в резерве.

Йонас Кау смотрел на неё минуты две.

— Чья? — спросил он.

— Твоя, — сказал Каспар. — Если возьмёшь.

— В смысле «моя»?

— В прямом, — сказал Каспар. — Не полковая, не в аренду и не в кабину. Твоя, в собственность, с оформлением в реестре.

Йонас очень медленно повернулся.

— Каспар, — сказал он. — У меня долг четыреста девяносто одна тысяча и семьдесят восемь тысяч на счету. Я не могу купить сорок тонн.

— Я знаю, сколько у тебя, — сказал Каспар. — Я тебя пять лет знаю.

* * *

Он объяснял это одиннадцать минут, и объяснял по бумаге, потому что иначе Йонас бы не поверил.

— Whitworth оценён в миллион двести. Оценку делал я, она приложена, ты её прочитаешь и можешь оспорить.

— Как?

— Ты подписываешь с подразделением договор: машина твоя с сегодняшнего дня, а миллион двести подразделение удерживает из твоей надбавки за тонну, — сказал Каспар. — Семьсот за тонну, сорок тонн — двадцать восемь тысяч в месяц. Половина уходит в счёт машины, половина тебе. Через семь лет она твоя чистая.

— Семь лет.

— Семь лет, — сказал Каспар. — И ставка ноль. Без процентов. Подразделение не банк.

* * *

Йонас Кау сидел на ящике и смотрел в пол.

— Почему? — спросил он наконец.

— Что почему?

— Почему без процентов, — сказал Йонас. — Ты восемь лет платишь двенадцать. Ты знаешь, сколько это.

Каспар помолчал.

— Именно поэтому, — сказал он.

* * *

Восьмого февраля Ян Одо вышел с расчётом, которого все ждали и никто не торопил.

Расстояние до HB-2447 — четыре и одна десятая суток хода и падает.

Ниже четырёх суток — с двенадцатого февраля.

Он повесил на стену график: кривая, идущая вниз, и горизонтальная линия на отметке «четыре».

Точка пересечения приходилась на двенадцатое февраля. Обратно выше четырёх кривая уходила в конце мая.

— Плюс-минус неделя, — сказал Одо. — У меня эфемериды тридцатилетней давности, и я не знаю, какое у них правило: может, они ходят при четырёх сутках, а может, при трёх с половиной.

— То есть от двенадцатого февраля до начала марта, — сказал Каспар.

— От двенадцатого февраля до начала марта.

* * *

Каспар собрал всех вечером восьмого — всех, включая Драговича, Кос, Ямамото, Ланкинена и Марью.

Шестнадцать человек в недостроенной столовой, где ещё не было половины стен.

Он говорил девять минут.

— Через шесть-двадцать суток сюда придёт от шести до восьми боевых машин, до пятнадцати единиц техники и около сотни пехоты, — сказал он. — Это то, что было в сентябре. Может быть меньше. Скорее всего, больше: они пять месяцев не работали и им нужно много.

Он посмотрел на схему планеты.

— У нас семь машин, четыре единицы техники, двадцать три человека милиции, восемьдесят один строитель и три недостроенных здания.

— И база в шестидесяти двух километрах от порта, — сказал Ласло Керн.

— И база в шестидесяти двух километрах от порта, — согласился Каспар.

* * *

— Куда они пойдут? — спросила Нура.

— Не знаю, — сказал Каспар. — И вот это самое плохое.

Он разложил карту.

— В июле сорок девятого — южные зернохранилища. В августе — ретранслятор в Каакко-Восточном. В сентябре — северный терминал.

Он провёл линию между тремя точками.

— Триста километров, четыреста и шестьсот. Они каждый раз били в новом месте.

— Значит, гадать бесполезно, — сказал Виго Ланд.

— Значит, гадать бесполезно, — сказал Каспар. — Поэтому гадать мы не будем. Мы будем считать, что они придут туда, где им выгоднее всего, и посчитаем это за них.

* * *

Считали три дня.

Не «что им нужно» — это было понятно: зерно, топливо, оборудование, металл.

Считали другое: сколько они смогут увезти.

— Десантный корабль класса Union берёт около тысячи четырёхсот тонн груза сверх машин, — сказал Ян Одо. — Класса Mule — существенно больше, но Mule без вооружения и на налёт не ходит.

— Сколько они увезли в сентябре?

Драгович нашёл в своих записях за одиннадцать секунд.

— Около девятисот тонн зерна и двести тонн оборудования, — сказал он. — По оценке комиссии.

— Тысяча сто, — сказал Одо. — Один Union, впритык.

Каспар посмотрел на карту.

— Значит, у них один корабль, — сказал он. — И это самое полезное, что мы сегодня узнали.

* * *

Он объяснял это долго, потому что это было главное.

— Один Union — это двенадцать ячеек боевых машин и тысяча четыреста тонн груза, — сказал он. — Он не может привезти восемь машин и увезти тысячу четыреста тонн одновременно: груз идёт вместо машин.

Он написал на доске.

Восемь машин — восемьсот тонн груза.

Шесть машин — тысяча сто.

Четыре машины — тысяча четыреста.

— Вот их выбор, — сказал Каспар. — Каждая машина, которую они привезут, — это сто пятьдесят тонн, которые они не увезут.

— И что это нам даёт? — спросила Ева.

— Это даёт, что они придут не с восемью, — сказал Каспар. — Они пять месяцев ничего не брали. Им нужен груз, а не бой.

* * *

Двенадцатого февраля начали дежурство.

Не на объектах — на небе.

Прецептор Йохан Крейг согласился на то, о чём его никто никогда не просил за двадцать три года службы: передавать в подразделение факт любого запроса курсоглиссадной системы с борта, не значащегося в расписании, немедленно и с направлением.

Он согласился за одну минуту и потом объяснил, почему.

— Я двадцать три года веду журнал, который никто не читает, — сказал прецептор Крейг. — Устав запрещает мне раскрывать содержание. Он ничего не говорит про то, что я обязан молчать, когда в четырёх километрах от меня горит терминал и в нём восемь человек.

Он положил очки на терминал.

— Я двадцатого сентября видел зарево из окна, — сказал он. — В сорок два минуты первого ночи.

* * *

Каспар в те дни спал по четыре часа и просыпался от того, что считал.

Тринадцатого февраля он вышел ночью из модуля, дошёл до края площадки и стоял там, глядя на недостроенный ангар, на «Хайдеке» на бетоне и на восемь фонарей периметра.

Тридцать гектаров карьерного отвода.

Аренда сорок девять лет по восемьсот к-билов в год, с правом выкупа.

Через полчаса рядом встала Марта Веласкес — в комбинезоне, с чёрными до локтей руками, в третьем часу ночи.

— Считаешь? — спросила она.

— Считаю.

— Что на этот раз?

Каспар подумал.

— Что я девять лет жил в чужих боксах и первый раз стою на своём, — сказал он. — И что через неделю сюда придут люди, которые сожгли терминал с восемью человеками.

Марта помолчала.

— Первое отменяет второе? — спросила она.

— Нет, — сказал Каспар Рейн. — Второе отменяет первое. Поэтому мы и стоим тут ночью.

Глава 4. Три с половиной суток

Йохан Крейг позвонил двадцать пятого февраля в час сорок ночи.

Он не стал ничего объяснять и не поздоровался.

— Запрос курсоглиссадной системы, — сказал прецептор. — Ноль один тридцать одна. Бортовой код не значится ни в одном расписании подходов за три года.

— Направление?

— Двести семьдесят девять градусов, склонение минус четыре, — сказал Крейг. — Плюс-минус два.

Каспар записал на обороте ладони, потому что бумаги под рукой не было.

— Прецептор.

— Что?

— Спасибо.

— Не благодарите, — сказал Йохан Крейг. — Я двадцать три года ждал, чтобы кому-нибудь это понадобилось.

* * *

Ян Одо считал одиннадцать минут и вышел из своего модуля босиком.

— HB-2447, — сказал он. — В ноль один тридцать одна он стоял на двухстах семидесяти девяти и двух десятых. Отклонение — две десятых градуса.

— Ход?

— Три и шесть десятых суток при одном g, — сказал Одо. — Если они пошли сразу после запроса — сядут двадцать восьмого, во второй половине дня.

Он посмотрел на схему.

— Три с половиной суток, Каспар. Ровно как я считал в декабре.

* * *

Собрались в четыре утра, все.

Шестнадцать человек в столовой, где к концу февраля появились стены и не появился потолок над северной третью.

Каспар говорил три минуты.

— Двадцать восьмого, во второй половине дня, на планету сядет корабль. Мы знаем время с точностью до четырёх часов и не знаем места.

Он положил на стол карту.

— Место надо посчитать. У нас на это трое суток.

* * *

Первое, что он сделал, — выложил всё, что известно, и попросил не спорить, пока не выложит целиком.

Что они брали раньше.

Июль сорок девятого — южные зернохранилища, четыреста тонн зерна.

Август — ретрансляторная станция в Каакко-Восточном. Оборудование, около двенадцати тонн.

Сентябрь — северный терминал. Девятьсот тонн зерна и двести тонн оборудования.

Что у них есть. Один десантный корабль класса Union: двенадцать ячеек боевых машин, около тысячи четырёхсот тонн груза сверх них. Каждая привезённая машина — сто пятьдесят тонн груза, которые не увезёшь.

Что они не брали ни разу. Людей. Ни одного случая за три налёта.

— Это важно, — сказал Каспар. — Они не работорговцы. Они возят вещи.

* * *

— И что им нужно сейчас? — спросил Виго Ланд.

— Не зерно, — сказал Каспар.

Он объяснял это дольше всего.

— В сентябре они взяли девятьсот тонн зерна. Девятьсот тонн — это, при базе человек на двести, еды лет на десять. Половину они наверняка продали, на остальном пять месяцев сидели на камне.

— Значит, зерно им не нужно.

— Зерно им не нужно, — сказал Каспар. — Нужно то, что они за пять месяцев истратили.

Он взял мел.

Реакционная масса — есть на месте, HB-2447 углистое тело с водяным льдом.

Еда — есть.

Топливо для техники, смазка, расходники — кончились.

Металл — кончился.

Боеприпасы — кончились, если они хоть раз стреляли.

Броневая плита — кончилась наверняка, потому что после сентября у них должны были остаться повреждённые машины.

* * *

Он положил мел и посмотрел на Марью Хейккинен.

— Марья. Где на Хальденбруке катают броневой лист?

Марья Хейккинен ответила, не задумываясь, потому что три года назад сама об этом писала на Галатею:

— Ремонтный завод железнодорожного депо в Каакко. Толщина до сорока миллиметров. Керамику наносили у нас в мастерских терминала по лицензии для футеровки сушильных камер.

— Мастерских больше нет.

— Мастерских больше нет, — сказала Марья. — Лист есть.

* * *

Каспар обвёл Каакко.

— Порт первого класса, — сказал он. — Единственный на планете, где есть тяжёлые краны и бункерная перегрузка. Ремонтный завод депо. Топливный парк. Склады.

— Это четыреста километров отсюда, — сказал Ласло Керн.

— Это четыреста километров отсюда.

— И четыреста шестьдесят от космопорта.

— И четыреста шестьдесят от космопорта, — согласился Каспар.

* * *

Возражала Ева, и возражала по делу.

— Ты рассуждаешь, как будто они умные, — сказала Ева Штрайт.

— Я рассуждаю, как будто они считают.

— Они пираты.

— Они пять месяцев сидели на камне и не вышли ни разу, потому что было далеко, — сказал Каспар. — Ева, это не безумцы. Это люди, которые понимают орбитальную механику лучше, чем я, и которые три раза приходили и три раза уходили без потерь.

Он положил ладонь на карту.

— Я могу ошибаться в цели. Я не ошибаюсь в том, что цель они выбирали.

* * *

Второе возражение было от Драговича и оказалось важнее.

— В августе сорок девятого они взяли ретранслятор в Каакко-Восточном, — сказал Эмиль Драгович. — Двенадцать тонн оборудования. Двенадцать тонн, Каспар. Ради двенадцати тонн корабль не гоняют.

— Верно.

— Тогда зачем?

Каспар молчал секунд десять.

— Не знаю, — сказал он. — И мне это не нравится с декабря.

* * *

Решение он принял в семь утра двадцать пятого и принял его один, потому что по договору оперативные решения принимал командир единолично.

Он объявил его при всех и объяснил, чем рискует.

В Каакко идут четверо на «Хайдеке».

Black Knight, Catapult, Firestarter, Crab. Семьдесят пять, шестьдесят пять, тридцать пять, пятьдесят. Двести двадцать пять тонн — Leopard берёт четыре ячейки и не спрашивает про массу.

На космопорте остаются трое. Оба Centurion и Whitworth. Нура, Керн, Йонас.

Плюс всё, что есть у Драговича: двадцать три человека, четыре единицы техники, включая Vedette Кос и ховер Ямамото.

Плюс пехота Ортиса — которой пока почти нет: Ортис приехал три недели назад вчетвером и набирает роту.

* * *

— Ты делишь подразделение, — сказала Нура Айт-Бен.

— Я делю подразделение.

— Первая операция, и ты его делишь.

— Первая операция, и я его делю, — сказал Каспар. — Нура, у нас планета. Не одиннадцать квадратных километров. Я не могу поставить всех в одну точку и надеяться, что угадал.

Он посмотрел на неё.

— Если я прав, четверых в Каакко хватит. Если я ошибся, трое на космопорте продержатся до нашего подхода.

— Сколько подход?

— «Хайдеке» от Каакко до космопорта — сорок минут с подъёмом и посадкой, — сказал Каспар. — Если мы в Каакко и они на космопорте, я успеваю.

* * *

Двадцать пятого февраля днём он поехал в Каакко и провёл там полтора суток.

Не с картой — ногами, как ходил по «Яме» перед первым боем на Соларисе и как ходил по Восточной выемке за трое суток до неё.

Каакко — порт первого класса: три причальных фронта, восемнадцать складов, ремонтный завод депо, топливный парк, рельсовый узел и посадочное поле на четыре борта.

Он промерил дальномером сорок одну точку и записал их в тетрадь.

Он нашёл три места, где может сесть Union, и по каждому посчитал, что оттуда видно и куда оттуда идти.

Он нашёл склад номер одиннадцать, где хранился прокат ремонтного завода: тысяча двести тонн листа, включая четыреста тонн брони толщиной от двадцати до сорока миллиметров.

И он нашёл то, о чём потом думал полгода.

* * *

Склад номер одиннадцать стоял на дальнем, третьем причальном фронте.

Не у главного въезда, не рядом с краном, а в дальнем конце, за топливным парком, куда с посадочного поля надо было идти километр сто, огибая рельсовый узел.

Каспар прошёл этот километр сто дважды и оба раза посчитал время.

Одиннадцать минут пешком. Полторы минуты на машине.

И на второй раз он остановился и спросил у сопровождавшего его начальника складского хозяйства:

— Откуда с посадочного поля видно этот склад?

Начальник посмотрел на него с недоумением.

— Ниоткуда, — сказал он. — Его от поля закрывает топливный парк. Вы, чтобы его найти, должны знать, что он тут есть.

* * *

Двадцать шестого вечером Каспар изложил это подразделению и изложил как есть.

— Если они сядут и пойдут прямо к одиннадцатому складу, — сказал он, — значит, им кто-то сказал, где он.

— А если они будут искать? — спросил Ян Одо.

— Тогда мы получим двадцать минут форы и я буду очень рад ошибиться.

Он положил лист.

— Я хочу, чтобы вы это услышали сейчас, а не послезавтра. Мы, скорее всего, увидим, что у них тут кто-то есть. Я это уже видел на этой планете, в сорок пятом, и меня тогда чуть не сожгли в собственном корабле четырьмя тысячами к-билов корунда.

* * *

План на Каакко строили двадцать седьмого, и строили его вокруг одной цифры.

Километр сто.

— Всё, что они возьмут, они должны пронести этот километр сто от склада до корабля, — сказал Каспар. — Четыреста тонн броневого листа — это, при местных погрузчиках, часов пять-шесть.

Он развернул схему.

— Пять часов, за которые между складом и кораблём будет ходить колонна.

Позиции.

Black Knight — на насыпи рельсового узла, отметка сорок один в его тетради. Оттуда просматривается дорога от склада к полю на восемьсот метров. Двадцать шесть единиц в цикл, бесконечно.

Catapult — за складами второго фронта, вне линии огня, работа только по координатам.

Crab — на выходе с третьего фронта, у топливного парка. Пятьдесят тонн, два больших лазера, ни грамма боекомплекта.

Firestarter — свободно.

— И чего мы ждём? — спросила Ева.

— Ждём, пока они начнут грузить, — сказал Каспар.

* * *

Это он объяснял дольше всего и объяснял, глядя на Драговича.

— Мы не будем мешать посадке, — сказал он. — Мы не будем мешать им идти к складу. Мы вообще не покажемся, пока они не вскроют одиннадцатый и не начнут вывозить.

— Почему? — спросила Ева Штрайт.

— По четырём причинам, — сказал Каспар. — Первая: пока корабль не разгрузился, у них двенадцать ячеек, и я не знаю, сколько в них машин. Когда они выведут технику и начнут таскать лист, я буду знать точно.

— Вторая?

— Вторая: гружёный погрузчик не воюет. Каждая единица техники, занятая на перевозке, — это единица, которой нет в бою.

— Третья?

— Третья: если мы начнём до погрузки, они сядут обратно и улетят, — сказал Каспар. — А мне надо, чтобы они не улетели.

— А четвёртая?

Каспар помолчал.

— Четвёртая, — сказал он, — что за пять часов погрузки я успею посчитать, кто передо мной.

* * *

Драгович выслушал это молча и потом сказал одну фразу.

— Ты собираешься дать им вскрыть склад с четырьмястами тоннами броневого листа планетарной администрации.

— Да.

— Ты понимаешь, что если мы проиграем, я буду объяснять совету, почему подрядчик стоял и смотрел?

— Понимаю, — сказал Каспар. — Эмиль, если мы проиграем, вы будете объяснять совету другое.

* * *

Аннели Вирта, которой Каспар доложил по связи двадцать седьмого вечером, слушала одиннадцать минут и задала один вопрос.

— Сколько стоит содержимое одиннадцатого склада?

— Тысяча двести тонн проката. По прейскуранту завода — около двух миллионов девятисот.

— И вы предлагаете дать им его вынести и потом отбить.

— Я предлагаю дать им начать выносить, — сказал Каспар. — Отбить я предлагаю до того, как они закончат.

Пауза длилась долго.

— Господин Рейн, — сказала Аннели Вирта. — Я тридцать шесть лет веду этот бюджет. Два миллиона девятьсот — это меньше, чем мне обошёлся один сгоревший терминал.

Ещё пауза.

— Делайте, — сказала казначей. — И привезите мне корабль.

* * *

Двадцать восьмого февраля «Хайдеке» поднялся с базы в шесть утра и сел на резервной площадке в двенадцати километрах северо-западнее Каакко в шесть сорок одну.

Четыре машины сошли по аппарели и разошлись по позициям к восьми.

Дальше ждали.

Ждали одиннадцать часов.

* * *

Каспар стоял на насыпи рельсового узла — семьдесят пять тонн за отвалом щебня, оставшимся с двадцать девятого века, — и одиннадцать часов не двигался.

Он думал в эти часы о довольно странных вещах.

О том, что за девять лет ни разу не дрался на планете, где знал каждую точку по имени.

О том, что за восемь лет впервые вышел на позицию не потому, что его туда поставили.

О том, что в четырёх километрах отсюда, в депо, катают лист, из которого Марья Хейккинен три года назад сделала шесть плит на правый борт «Дракона», и что «Дракона» больше нет, а плиты, вероятно, давно ушли в переплавку с разборной площадки на Соларисе.

В семнадцать двадцать он перестал думать.

* * *

Корабль вошёл в атмосферу в семнадцать двадцать две.

Ян Одо увидел его первым — вернее, услышал по контрольной частоте порта, где диспетчер второй минуты пытался получить ответ.

— Идёт, — сказал Одо. — Курс на посадочное поле Каакко. Не отвечает.

— Тип?

— Круглый. Union.

Каспар выдохнул.

— Значит, я не ошибся.

— Ты не ошибся, — сказал Ян Одо.

* * *

Union сел в семнадцать тридцать восемь на третьей площадке посадочного поля.

Двенадцать минут ничего не происходило.

Потом аппарели пошли вниз.

Каспар считал вслух, на канал команды, потому что считать надо было при свидетелях.

— Первая — техника. Гусеничный транспортёр. Второй. Третий. Четвёртый.

— Пехота, — сказал Ланд с южного края. — С бортов, колоннами. Я вижу три колонны по тридцать.

— Машины, — сказал Каспар.

* * *

Первой сошла тридцатипятитонная — прыжковая, узкая, с PPC в правой руке.

Он опознал её за две секунды, потому что год ходил на такой же.

Panther PNT-9R.

За ней вторая, тяжелее.

Wolverine WVR-6R, пятьдесят пять тонн.

Третья — Vindicator VND-1R, сорок пять.

Четвёртая — шестьдесят, коробчатая, с двумя стволами в руках.

Rifleman RFL-3N.

Пятая.

* * *

Пятая шла долго, и когда она сошла, Каспар перестал считать вслух на четыре секунды.

Семьдесят тонн. Приземистая, с двумя стволами в манипуляторах и характерной посадкой корпуса.

Warhammer WHM-6R.

Два PPC на пятьсот сорок метров, два средних лазера, два малых, два пулемёта, пусковая SRM-6, десять тонн брони.

Машина, тяжелее которой на этой площадке была ровно одна.

Его.

* * *

— Пять, — сказал Ян Одо в эфир. — Больше не идут.

— Считай груз, — сказал Каспар.

— Пять машин — это семьсот пятьдесят тонн, — сказал Одо. — Остаётся шестьсот пятьдесят.

— Значит, они возьмут не всё.

— Если только броню — возьмут всю, — сказал Одо. — Если ещё топливо и смазку, на броню останется тонн двести пятьдесят.

* * *

В восемнадцать ноль четыре колонна пошла.

Четыре транспортёра, две машины прикрытия — Panther и Vindicator — и около шестидесяти человек пехоты.

Они вышли с посадочного поля, обогнули топливный парк с востока и пошли по дороге третьего причального фронта.

Не останавливаясь.

Не разворачиваясь. Не осматривая складов по дороге — а их по этой дороге было четыре.

Каспар смотрел, как они проходят мимо восьмого, девятого и десятого складов, не сбавляя хода.

В восемнадцать пятнадцать головной транспортёр встал у одиннадцатого.

Одиннадцать минут — ровно столько, сколько Каспар шёл этот километр сто пешком двадцать шестого числа.

* * *

Он вышел в эфир на канал команды и сказал ровно, без выражения:

— Они знали, куда идти.

Пауза.

— Насколько знали? — спросил Виго Ланд.

— Полностью, — сказал Каспар. — Они прошли четыре склада и не посмотрели ни на один. Они шли к одиннадцатому.

Он смотрел, как вскрывают ворота.

— Работаем по плану, — сказал он. — Ждём погрузки. Ланд, Ева, Одо — доложить готовность.

— Готов, — сказал Виго Ланд.

— Готова, — сказала Ева Штрайт.

— Готов, — сказал Ян Одо. — Каспар.

— Что?

— У них Warhammer.

— Я видел.

— Семьдесят тонн, два PPC, — сказал Ян Одо. — Это не пиратская машина.

— Я знаю, — сказал Каспар Рейн. — Это машина, которую кто-то кому-то дал.

Глава 5. Километр сто

Погрузку начали в восемнадцать двадцать девять, и к двадцати трём вывезли сто двенадцать тонн.

Каспар считал каждый рейс.

Медленнее, чем он рассчитывал: складские краны они в дело не взяли и грузили своими, по четыре тонны листа на платформу. Четыре гусеничных транспортёра. Одиннадцать минут туда, восемь погрузки, одиннадцать обратно, шесть разгрузки. Тридцать шесть минут на цикл.

К двадцати трём противник разделился так, как делится любой, кто пятый час таскает груз.

У склада номер одиннадцать — Panther, Vindicator, два транспортёра под погрузкой, около тридцати человек.

У корабля — Warhammer, Rifleman, Wolverine, остальная пехота и разгрузочная площадка.

Между ними — километр сто открытой дороги.

* * *

Задачу Каспар поставил в двадцать три двадцать.

— Мы не пытаемся их уничтожить, — сказал он на канал команды. — Пять машин против четырёх, и половина из них тяжелее нас поштучно. Мы делаем три вещи.

Он загнул палец.

— Первое: режем дорогу. Всё, что они не увезут, останется здесь.

— Второе: заставляем их идти к нам. Кто идёт — тот не грузит.

— Третье: снимаем подвижность. Не броню — ноги и тепло. Машина, которая стоит, никуда не уедет, а корабль ждать не будет.

* * *

— А если попадём куда-нибудь удачно? — спросил Виго Ланд.

— Тогда бейте туда, — сказал Каспар. — Смотрите на руки. У Warhammer оба PPC в манипуляторах, у Rifleman в каждой руке автопушка и большой лазер, у Vindicator PPC справа.

Он положил мел.

— Но это не план. В руку на четырёхстах метрах не целятся: попадают, если повезёт, и рассчитывать на это нельзя. Планируем по ногам и по теплу, а руки — если случится.

* * *

23:41. Дорога.

Ева, вжатая в промежуток между складами второго фронта, видела дорогу с торца.

— Пара идёт. Головной у двадцать девятого через сорок секунд.

Тридцать ракет ушли по крутой навесной над складами и легли поперёк дороги.

Второй залп через двадцать секунд. Третий.

К двадцати трём сорока трём дорога третьего причального фронта была перегорожена двумя мёртвыми транспортёрами и восемью тоннами проката.

* * *

23:43. Panther.

Ева пошла на склад раньше, чем от корабля успели отреагировать.

Тридцать пять тонн на девяноста семи километрах в час прошли шестьсот метров за двадцать три секунды. Panther увидел её на трёхстах, выстрелил из PPC и попал — десять единиц в левый борт.

Второй раз не попал, потому что она прыгнула.

Сто восемьдесят метров, четыре секунды, и Firestarter сел в семидесяти метрах позади него.

Шесть огнемётов. Двенадцать единиц тепла.

Panther PNT-9R несёт тринадцать теплоотводов.

Цикл. Он развернулся и дал PPC в упор — десять единиц тепла себе.

Цикл.

Цикл.

* * *

На третьем шкала ушла за двадцать восемь, и реактор заглушился сам.

Тридцать пять тонн встали посреди третьего фронта, и от машины пошёл пар.

Ева обошла её и остановилась в сорока метрах, лицом к кабине.

— Стоит, — сказала она в эфир. — Он там сидит.

— Он там сидит и ждёт, пока остынет, — сказал Каспар. — На тринадцати теплоотводах это минута с небольшим. Не давай ему минуту.

Ева Штрайт дала одну ракету SRM в бетон в четырёх метрах перед кабиной.

Осколки ударили по фонарю, не пробив его.

Вторую она положила туда же.

Фонарь пошёл вверх на третьей секунде, и пилот вылез по скобам с поднятыми руками, не дожидаясь третьей.

* * *

23:44. Vindicator.

Он пошёл от склада к завалу и прошёл двести метров, когда из-за резервуаров топливного парка вышли пятьдесят тонн, которых там быть не должно.

Виго Ланд не стал стрелять с четырёхсот пятидесяти, хотя доставал.

Он подошёл на двести восемьдесят, потому что у Crab CRB-27 нет боекомплекта и ему всё равно, сколько длится бой, и потому что на двухстах восьмидесяти два больших лазера ложатся туда, куда наведены.

Он ударил в правую ногу.

Шестнадцать единиц в одну точку. Ещё шестнадцать.

Броня бедра сорокапятитонной машины — восемнадцать единиц.

Второй цикл снял остаток и ушёл в открытый каркас. На третьем коленный узел перестал существовать.

* * *

Vindicator сел на правое колено и попытался встать.

Машина без колена не встаёт: она поднимается на одной ноге, теряет равновесие и падает обратно, и гироскоп в этот момент работает на разрушение.

Он попробовал дважды и на третий раз перестал вставать и начал разворачивать корпус, чтобы достать Ланда PPC.

Сидящая машина стреляет.

Виго Ланд вышел на сто сорок метров и дал малым лазером — не в кабину, а в броневой козырёк над ней, в двадцати сантиметрах выше стекла.

Малый лазер даёт три единицы. Козырёк выдержал.

Второй разряд лёг туда же.

— Следующий в стекло, — сказал Ланд на открытой частоте, зная, что его слышат.

Пилот Vindicator отстрелил фонарь через одиннадцать секунд.

* * *

23:45. Тяжёлая группа.

От корабля пошли трое.

Wolverine впереди — пятьдесят пять тонн, прыжковые на сто пятьдесят. Rifleman вторым. Warhammer замыкающим.

Они обходили завал по обочине, и обочина была тем, что Каспар промерил двадцать шестого февраля и записал под номером девятнадцать: насыпной грунт двенадцать метров, за ним кювет глубиной два двадцать.

— Ян. По грунту перед ними. Три залпа.

Девяносто ракет разворотили двенадцать метров рыхлой отсыпки поверх старого дренажа.

Колонна встала.

Wolverine прыгнул через кювет — сто пятьдесят метров, на ту сторону.

Rifleman пошёл в объезд и потерял сорок секунд.

Warhammer полез через завал, потому что семьдесят тонн проходят там, где не проходит пятьдесят пять.

Три машины оказались в трёх разных местах.

* * *

23:46. Rifleman.

Он вышел из объезда на четырёхстах шестидесяти метрах от насыпи рельсового узла, где Каспар стоял с восемнадцати часов.

Режим двадцать шесть. PPC и два больших лазера в одну точку.

Каспар взял левую ногу — не руки: на четырёхстах шестидесяти по руке шестидесятитонной машины он попал бы раз из четырёх, а нога вдвое шире и никуда не убирается.

Цикл первый. PPC мимо, оба лазера в бедро — шестнадцать.

Rifleman начал сближаться — на четырёхстах шестидесяти с двумя AC/5 он проигрывал размен и понимал это.

Цикл второй, на четырёхстах. Двадцать шесть.

На втором броня левого бедра кончилась, и разряд PPC ушёл в открытый каркас.

* * *

Шестьдесят тонн подломились на левую сторону и пошли вбок, разворачиваясь на здоровой ноге.

Он не упал и попробовал уходить — медленно, боком, приволакивая левую.

Каспар дал ещё два цикла в то же место.

Цикл. Цикл.

На втором каркас бедра сложился окончательно, и Rifleman RFL-3N сел на бетон третьего причального фронта в трёхстах сорока метрах от корабля.

Встать он не мог. Стрелять мог: обе руки были целы, и в каждой автопушка и большой лазер.

Он выстрелил дважды и оба раза мимо — с земли, лёжа на боку, прицельная марка не держится.

Каспар подошёл на сто восемьдесят и остановился.

— Малым по козырьку, — сказал Виго Ланд в эфир. — Как я.

— У меня нет малого с этой стороны, — сказал Каспар.

Он дал одним большим лазером в бетон в трёх метрах от кабины — восемь единиц, вспышка и облако раскалённой крошки.

Фонарь Rifleman пошёл вверх через семь секунд.

* * *

23:47. Wolverine и Одо.

Wolverine прыгнул через кювет не в сторону насыпи.

Он прыгнул на юг — туда, откуда прилетали девяносто ракет за раз.

Ян Одо увидел его на схеме и сказал одно слово:

— Идёт.

Catapult CPLT-C1 весит шестьдесят пять тонн, ходит шестьдесят пять километров в час и имеет четыре средних лазера на двести семьдесят.

Wolverine ходит восемьдесят шесть и прыгает на сто пятьдесят.

— Ева, к Одо!

— Восемьсот метров! — сказала Ева Штрайт. — Это полминуты!

* * *

Одо не стал уходить.

Он развернулся и дал полный залп из двух пусковых со ста шестидесяти метров — внутри минимальной дистанции, где головки не успевают захватить трек и половина ракет идёт мимо.

Из тридцати попало девять.

И четыре средних лазера — двадцать единиц.

Wolverine дал в ответ AC/5, SRM-6 и лазер и прыгнул, заходя во фланг, — и приземлился ровно в тот момент, когда с юга пришли тридцать пять тонн на девяноста семи километрах в час.

* * *

Шесть огнемётов в спину с шестидесяти метров.

Wolverine WVR-6R несёт двенадцать теплоотводов. Двенадцать единиц от огнемётов при сбросе двенадцать — ноль в остатке.

Ноль в остатке — это когда ты не греешься от огнемётов и греешься от всего остального.

Он бежал. Он прыгал. Он стрелял.

Цикл. Плюс шесть.

Цикл. Плюс шесть.

— Он уходит! — сказала Ева.

— Гони, — сказал Каспар. — Ты быстрее его на одиннадцать километров в час, и у тебя прыжок сто восемьдесят против его ста пятидесяти.

* * *

23:50. Отбой у противника.

Корабль начал предстартовую последовательность в двадцать три сорок девять — Каспар увидел свечение у опор раньше, чем услышал в эфире чужую команду на отход.

К этой минуте на бетоне стояли три обездвиженные машины и три пилота рядом с ними.

Уходить было кому: Warhammer, вылезший из завала, и Wolverine, который в этот момент дрался с Евой в шестистах метрах южнее.

Warhammer развернулся и пошёл первым.

Wolverine пошёл следом, и вот это было его ошибкой.

* * *

Отступающая машина идёт по прямой.

Ева Штрайт гнала его четыреста метров и на этих четырёхстах метрах перестала маневрировать вообще: она просто шла за ним, держа шестьдесят-девяносто, и жгла.

Цикл. Плюс шесть.

Цикл. Плюс шесть.

Цикл.

На двухстах десяти метрах от аппарели Wolverine WVR-6R встал.

Пятьдесят пять тонн замерли на бетоне посадочного поля, в двухстах десяти метрах от собственного корабля, и от них пошёл пар.

* * *

Пилот не катапультировался.

Он сидел в заглушенной машине и смотрел, как в двухстах десяти метрах от него уходят аппарели.

Ева Штрайт встала в сорока метрах и не стреляла.

Она стояла там четыре минуты — до тех пор, пока Union не поднялся и пока фонарь Wolverine не пошёл вверх.

— Вылез, — сказала она в эфир. — Сам.

* * *

23:50:40. Warhammer.

Семьдесят тонн шли к кораблю по прямой, и Каспар видел это с четырёхсот двадцати.

Он дал четыре цикла в спину — не в ноги, потому что сзади ноги закрыты корпусом, и не рассчитывая ни на что: просто чтобы противник шёл быстрее, чем хотел.

На третьем цикле ему повезло.

Разряд PPC и оба лазера легли в правый манипулятор — в тот, где висел один из двух PPC.

Каспар в этот момент целился в корпус.

Двадцать шесть единиц в руку, у которой брони двадцать четыре.

Правый манипулятор Warhammer WHM-6R повис на жгуте и перестал подниматься.

— Есть, — сказал Виго Ланд в эфир.

— Случайно, — сказал Каспар.

— Всё равно есть.

Warhammer WHM-6R поднялся на борт в двадцать три пятьдесят три, на одном PPC и с манипулятором, висящим на жгуте.

Он был единственным, кто дошёл.

* * *

Union поднялся в двадцать три пятьдесят пять.

Каспар стоял в четырёхстах метрах и смотрел, как шар в три с половиной тысячи тонн уходит вертикально.

У него не было ни одного оружия, способного ему повредить, и он знал это с двадцать шестого февраля, когда впервые промерил посадочное поле.

— Ушёл, — сказал Виго Ланд.

— Один ушёл, — сказал Каспар. — Ланд, сколько мы дрались?

Пауза.

— Тринадцать минут, — сказал Виго Ланд.

* * *

Пехота сдалась к трём часам ночи.

Пятьдесят четыре человека, из них девять раненых.

Приказ не преследовать Каспар отдал в двадцать три пятьдесят восемь, и приказ вызвал единственный за ночь спор.

— Они через сутки будут в порту или в городе, — сказала Ева.

— Они на планете, где им некуда идти, — сказал Каспар. — Ева, у тебя шесть огнемётов и они в двухстах метрах от топливного парка.

— Дело не в парке.

— Дело не в парке, — согласился Каспар. — Дело в том, что мы подрядчик планетарной администрации, а не карательная команда, и я не хочу, чтобы через год про нас на этой планете рассказывали именно это.

* * *

Итог боя за Каакко, ночь с двадцать восьмого февраля на первое марта три тысячи пятидесятого года.

Продолжительность огневого контакта — тринадцать минут сорок секунд.

Захвачено.

Panther PNT-9R, 35 т. Заглушен перегревом. Повреждений корпуса нет, потери брони — девятнадцать единиц. Пилот сдался.

Vindicator VND-1R, 45 т. Разрушен коленный узел правой ноги. Корпус цел. Пилот сдался.

Wolverine WVR-6R, 55 т. Заглушен перегревом в двухстах десяти метрах от корабля. Потери брони — сорок одна единица. Пилот сдался.

Rifleman RFL-3N, 60 т. Разрушен каркас левого бедра, машина обездвижена. Обе руки с вооружением целы. Корпус, реактор и гироскоп целы. Пилот сдался.

Сто девяносто пять тонн.

Ушёл.

Warhammer WHM-6R — правый манипулятор с PPC разрушен, поднялся на борт в двадцать три пятьдесят три.

Уничтожено четыре гусеничных транспортёра. Пленных — пятьдесят восемь, из них девять раненых и четыре пилота.

«Red Ink».

Ни одной потерянной машины, ни одного раненого.

Black Knight — сорок одна единица брони, ремонт девяносто тысяч.

Catapult — вскрыт левый борт, повреждён привод левой руки, двести десять.

Crab — двадцать две единицы, сорок.

Firestarter — тридцать четыре единицы и оплавленный кожух левого борта от собственных огнемётов, восемьдесят.

Итого ремонта — четыреста двадцать тысяч.

* * *

Марта Веласкес прилетела на «Хайдеке» с ремонтной группой в половине третьего, обошла все четыре машины за сорок минут и нашла Каспара у насыпи.

— Четыреста двадцать тысяч на четверых за тринадцать минут, — сказала она. — Каспар, я девять лет считаю твои ремонты. За Восточную выемку было четыреста восемьдесят на одну машину.

— Нам повезло.

— Вам не повезло, — сказала Марта Веласкес. — Вы просто первый раз дрались там, где вы всё промерили заранее.

* * *

Он доложил Вирте в шесть утра, в четыре предложения.

— Четыре машины наши, все четыре восстановимы. Пятьдесят восемь пленных. Груза потеряно двадцать две тонны из четырёхсот. Корабль ушёл.

Пауза на той стороне была длинной.

— Вы не привезли мне корабль, — сказала Аннели Вирта.

— Не привёз.

— Господин Рейн. — Голос у неё был не тот, каким она тридцать шесть лет вела бюджет. — На этой планете за всю её историю никого ни разу не остановили.

Она помолчала.

— Приезжайте. Я подпишу вам всё, что попросите.

* * *

Одиннадцать человек нашли утром, когда открыли склад номер одиннадцать.

Ночная смена складского хозяйства третьего причального фронта. Девять грузчиков, кладовщик и сменный электрик.

Их положили у восточной стены в восемнадцать семнадцать — через минуту после того, как вскрыли ворота, и за двенадцать минут до того, как начали грузить.

Каспар узнал об этом в семь двадцать утра и в семь двадцать одну перестал считать что бы то ни было.

Он простоял у восточной стены двадцать минут.

Он пришёл в этот порт двадцать пятого февраля, прошёл этот километр сто дважды и записал в тетрадь сорок одну точку.

Ночную смену он не записал.

* * *

Виго Ланд нашёл его там и встал рядом, не говоря ничего.

— Мы ждали пять часов, — сказал Каспар наконец.

— Мы ждали пять часов, — сказал Виго Ланд.

— Они были мёртвые до того, как мы начали.

— Они были мёртвые в восемнадцать семнадцать. Мы сели в шесть сорок одну. — Ланд помолчал. — Рейн, я знаю, что вы сейчас считаете. Не считайте.

— Я не считаю.

— Считаете, — сказал Виго Ланд. — Я в тридцать девятом три года считал, что было бы, если бы мы вышли из теснины на двадцать минут раньше.

Он отвернулся.

— Не помогает.

Глава 6. Четыре машины

Одиннадцать человек хоронили четвёртого марта на кладбище посёлка при третьем причальном фронте.

Пришло около четырёхсот — весь порт Каакко и половина администрации.

Аннели Вирта говорила две минуты и говорила плохо, потому что говорить не умела никогда.

Каспар не говорил.

Он стоял с краю, рядом с Виго Ландом и Ласло Керном, и думал о том, что за девять лет был на четырёх похоронах и на всех четырёх стоял с краю.

* * *

Марья Хейккинен на похоронах стояла отдельно от всех, и Каспар подошёл к ней последним.

Она проработала на северном терминале одиннадцать лет и знала всех одиннадцать по именам: кладовщика — двадцать два года, электрика — с училища, четверых грузчиков — с тех пор, как они пришли мальчишками.

— Я их всех брала, — сказала она. — Не на терминал. На третий фронт, к складам, когда терминал сгорел и я их устраивала кто куда.

— Марья.

— Я их туда устроила в октябре, — сказала Марья Хейккинен. — Всех одиннадцать. Я думала, что спасаю людей от безработицы.

Она смотрела прямо перед собой.

— Вы будете говорить, что это не моя вина.

— Не буду, — сказал Каспар.

Она наконец повернулась.

— Почему?

— Потому что вам это не поможет, а мне не поверят, — сказал он. — Я двадцать шестого февраля ходил по этому порту с рулеткой и записал сорок одну точку. Ночную смену я не записал.

Марья Хейккинен смотрела на него секунд десять.

— Значит, вдвоём, — сказала она.

Потом взяла его за руку и стояла так до конца, при четырёхстах человеках, и никто из «Red Ink» не сказал об этом ни слова ни тогда, ни потом.

* * *

Оценку трофеев он делал сам, потому что аттестованных оценщиков на Хальденбруке не было ни одного.

Он делал её четыре дня, по своей же форме, и подписывал как внештатный корреспондент Кредитного дома Донегала — с той же оговоркой о конфликте интересов, которую вписывал в заключение по «Хайдеке».

Panther PNT-9R, 35 т. Заглушен перегревом, повреждений корпуса нет. Реактор — наработка одиннадцать тысяч четыреста, экранировка менялась. Потери брони девятнадцать единиц. Восстановление — сорок тысяч и четыре дня. Реализуемая — два миллиона сто.

Vindicator VND-1R, 45 т. Коленный узел правой ноги под замену, привод голеностопа деформирован. Корпус, PPC и пусковая целы. Триста двадцать тысяч, три недели. Реализуемая — два миллиона четыреста.

Wolverine WVR-6R, 55 т. Потери брони сорок одна единица, оплавлен кожух правого борта, прыжковые в порядке. Сто десять тысяч, девять дней. Реализуемая — три миллиона двести.

Rifleman RFL-3N, 60 т. Каркас левого бедра под замену целиком. Обе руки с двумя AC/5 и двумя большими лазерами целы. Четыреста восемьдесят тысяч, пять недель. Реализуемая — три миллиона шестьсот.

Сто девяносто пять тонн. Одиннадцать миллионов триста реализуемой. Девятьсот пятьдесят тысяч вложений.

* * *

Тридцатидневный срок по праву первоочередного выкупа Вирта использовала на третий день после оценки.

Она приехала на базу сама — первый раз, — и обошла все четыре машины, стоявшие под открытым небом у недостроенного ангара.

Потом села на ящик, потому что стульев на базе ещё не было.

— Vindicator, — сказала она.

— Почему он?

— Потому что у меня уже есть один Vindicator, который шесть лет не ходит, — сказала Аннели Вирта. — Две одинаковые машины — это один комплект запчастей. Я тридцать шесть лет веду хозяйство, господин Рейн, я умею считать именно это.

Она заплатила два миллиона четыреста и оговорила, что ремонт делают мастерские Марьи Хейккинен за счёт администрации.

— И вот что, — сказала она, уходя. — Мне нужен человек, который на нём поедет. У меня их нет.

— У меня тоже.

— У вас три штуки стоят, — сказала казначей. — Вот с этого и начните.

* * *

Проблема была именно та, которую она назвала.

Panther, Wolverine, Rifleman. Сто пятьдесят тонн.

Пилотов — ноль.

В «Red Ink» было семь пилотов на семь машин — седьмой, Whitworth, числился за Йонасом с февраля. С трофеями стало десять машин и семь человек.

— Их можно продать, — сказала Ева Штрайт на совете девятого марта.

— Можно, — сказал Каспар. — Восемь миллионов девятьсот за три штуки.

— Это больше, чем весь наш годовой контракт.

— Это больше, чем весь наш годовой контракт, — согласился Каспар. — И это единственный раз, когда я предложу их не продавать.

* * *

Он объяснял это одиннадцать минут и объяснял по бумаге.

— Мы подрядчик планетарной администрации на тридцать шесть месяцев. Ставка — семьсот к-билов за тонну.

Он написал.

Сто пятьдесят тонн × семьсот = сто пять тысяч в месяц.

За тридцать шесть месяцев — три миллиона семьсот восемьдесят.

— Меньше, чем восемь девятьсот, — сказала Нура.

— Меньше, — согласился Каспар. — Только машина после контракта остаётся. А деньги — нет.

Он положил карандаш.

— И есть вторая причина, которая для меня главная.

* * *

— Двадцать восьмого февраля на этой планете погибло одиннадцать человек, — сказал Каспар. — Мы приехали сюда в ноябре всемером и в феврале выиграли бой, в котором нас было четверо против пятерых.

Он обвёл всех взглядом.

— Мы выиграли его потому, что я полтора суток ходил по Каакко с рулеткой, а Ян считал орбиты два месяца. Мы выиграли не силой. Мы выиграли тем, что успели подготовиться.

— И?

— И следующий раз они придут, зная, что здесь кто-то есть, — сказал Каспар. — Подготовиться второй раз так же у нас не получится.

Голосовали.

За то, чтобы оставить и искать пилотов, — все, кроме Евы.

Ева проголосовала последней и сказала при этом:

— Я опять против и опять не могу придумать лучше. Кто-нибудь запишите, что это уже второй раз.

* * *

Список Каспар писал второго и третьего марта, и это был странный список.

Он писал имена людей, которых знал за девять лет, и рядом — что каждый умеет и почему может согласиться.

Получилось двадцать три имени. Живых, до кого можно дотянуться письмом, — четырнадцать. Тех, кому есть что предложить, — девять.

Письма он написал четвёртого марта, ещё до совета, потому что пилоты были нужны при любом решении, и отправил классом «А».

Класс «А» на станции Хальденбрука стоил четыре тысячи двести за сотню слов против сорока двух — в сто раз дороже.

Разница была не в скорости передачи. Гиперимпульсный передатчик работает мгновенно, и сообщение любого класса уходит одинаково.

Разница была в очереди.

Сообщения класса «В» копятся и уходят пакетом раз в неделю по остаточному каналу, и на каждой пересылочной станции их складывают в тот же ящик. Девять недель — это не полёт. Это девять очередей.

Класс «А» идёт вне очереди, приоритетным каналом, с обязательным подтверждением получения.

Четыре-семь суток до любой станции Внутренней Сферы.

Девять писем — тридцать восемь тысяч к-билов.

— Тридцать восемь тысяч, — сказала Марта, глядя на квитанцию.

— Тридцать восемь тысяч, — согласился Каспар. — И четверо суток вместо девяти недель.

— Ты раньше так не делал.

— Раньше я платил за себя, — сказал Каспар. — Восемь лет я считал сорок два к-била за сотню слов и писал по девяносто. Теперь я плачу за подразделение, и подразделение стоит дороже, чем разница.

* * *

Ответы пришли за одиннадцать суток.

Шесть из девяти.

Быстро оказалось не то, что сообщение долетает за четверо суток. Быстро оказалось то, что человек, получивший его девятого марта, выходит с ближайшим бортом двенадцатого, а не в июне.

Галатея — Хальденбрук: семнадцать суток прямым грузовым.

— Значит, конец марта, — сказала Марта Веласкес.

— Значит, конец марта.

* * *

В тот же день Каспар подал объявление о найме.

В наёмный зал Галатеи, в вербовочные конторы Тарканы и в реестр MRB — везде, где такое читают.

«„Red Ink“, реестр MRB 8814-Н. Требуются пилоты BattleMech. Хальденбрук, Периферийная марка. Контракт 36 мес., класс операций — противопиратский.

Машина предоставляется подразделением с передачей в собственность: удержание половины надбавки за тонну, ставка 0%, оценка независимая и оспаривается.

Надбавка 700 к-билов за тонну. Жалованье от 14 000. Ремонт и боекомплект за счёт подразделения.

Отдельно: рассматриваем пилотов с дисциплинарными записями в реестре. Материалы разбирательства прошу прикладывать полностью.»

Последнюю строку он писал дольше всего остального.

— Зачем? — спросила Нура Айт-Бен.

— Затем, что мне такого никто не написал в декабре сорок седьмого, — сказал Каспар. — Я подал одиннадцать заявок и получил семь отказов, и седьмой вербовщик объяснил мне, что справка на четыре страницы топит вернее, чем строчка.

* * *

Микаэль Ортис приехал четвёртого февраля, ещё до Каакко.

Ему писали не в феврале — ему писали в октябре, с Соляриса, вместе с Марьей и Йонасом. Ответ пришёл в декабре, на одиннадцать слов:

«Четверо. Я, Кайялайнен, Прейс, Ойя. Выходим 4.01. Ортис.»

Ему было сорок восемь. Седой полностью, с той же манерой стоять чуть развернувшись левым плечом вперёд.

Первое, что он сделал, сойдя с борта, было не приветствие.

Он обошёл базу по периметру — сорок минут, один, с блокнотом — и вернулся с восемнадцатью замечаниями.

— Восемь наблюдательных точек, — сказал он. — Четыре смотрят туда, откуда никто не придёт, потому что там болото. Дизель стоит в одном месте: перебьют — у вас нет ни света, ни связи. Кабель проложен по поверхности.

Он поднял голову.

— Здравствуй, Рейн. У тебя хорошая земля и плохой периметр.

* * *

Роту он собрал за шесть недель и набирал не бывших военных.

— Военные умеют не то, — объяснил он. — Мне не нужны стрелки. Мне нужны люди, которые не бегут и умеют работать руками ночью.

Он взял грузчиков со сгоревшего терминала, монтажников, двух шахтёров из Каакко и одного человека, который двадцать лет ставил взрывчатку на карьерных работах.

— Вот этот, — сказал Ортис, показывая на последнего, — стоит остальных двадцати.

К концу марта рота была: двадцать шесть человек, четыре отделения и один сапёр, которого Ортис берёг, как берегут единственный прицельный комплекс.

* * *

Рой Каттер приехал пятнадцатого марта, и его никто не ждал.

Письмо ему уходило в октябре, на Галатею, в наёмный зал, до востребования, и не вернулось — но и ответа не было.

Он сошёл с коммерческого борта с одним чемоданом.

Шестьдесят два года. Высох, стал ниже, опирался на палку. Голос после февраля сорок шестого так и не восстановился: он говорил тихо и хрипло.

— Я получил твоё письмо в январе, — сказал Рой Каттер. — Через три месяца после того, как ты его отправил. Оно лежало в наёмном зале и ждало, пока я туда зайду.

— Вы туда не заходили?

— Я заходил каждую неделю четыре года, — сказал Каттер. — До востребования выдают по фамилии, а я не спрашивал. Мне никто не пишет.

* * *

Каспар довёл его до края площадки, откуда была видна вся база: ангар под крышей, четыре модуля, восемь фонарей периметра и «Хайдеке» на бетоне.

Каттер стоял там минуты четыре.

— Тридцать гектаров, — сказал он.

— Аренда на сорок девять лет с правом выкупа.

— Своя.

— Своя.

Рой Каттер помолчал.

— Я двенадцать лет платил сорок одну тысячу в месяц за корабль двухсот пятидесяти четырёх лет от роду и отдал его в июле сорок шестого, — сказал он. — Я тебе тогда сказал, что первый раз с сорок первого проспал восемь часов подряд.

— Помню.

— Я соврал, — сказал Каттер.

* * *

В машину он не сел и не собирался.

— Мне шестьдесят два и я не выйду, — сказал он в первый же вечер, при всех. — Сетчатка левого глаза. Полтора часа в кокпите — и я не вижу.

— Я не для этого писал, — сказал Каспар.

— Я знаю, для чего ты писал. Я прочитал письмо восемь раз, там про подразделение, а не про меха.

Он оглядел столовую.

— У тебя десять машин и семь пилотов, и все семеро дрались вместе только на арене, где бой идёт сорок минут и после него едут домой. Остальных ты собрал за полгода с четырёх планет.

Он поставил кружку.

— Я тридцать лет водил роту, где все знали друг друга по двенадцать лет. Могу рассказать, чем это отличается.

* * *

С середины марта обучением занимались двое, и это оказалось лучшим решением года.

Ласло Керн — сорок один, двенадцать сезонов на Соларисе, потолок в двадцать втором месте, два пальца не разгибаются.

Рой Каттер — шестьдесят два, тридцать лет ротой, потерянный корабль и голос, который не восстановился.

Они друг друга не знали и две недели присматривались. На третьей Каспар зашёл в модуль, застал их за схемой, над которой оба спорили сорок минут, и понял, что вмешиваться не надо.

Керн учил драться: считать чужую машину, читать формуляр, знать, когда у кого кончается боекомплект и когда плывёт оптика.

Каттер учил другому.

— На арене ты один, и тебе платят за то, что ты выиграл, — сказал он на первом занятии. — В подразделении ты один из десяти, и тебе платят за то, что вернулись все десять.

Он постучал палкой по схеме.

— Это, господа, ровно противоположные ремёсла.

* * *

К двенадцатому апреля в «Red Ink» было десять машин, десять пилотов и семь танков.

Каспар Рейн — Black Knight BL-6-KNT, 75 т.

Ян Одо — Catapult CPLT-C1, 65 т.

Йонас Кау — Rifleman RFL-3N, 60 т.

Рой Каттер — Wolverine WVR-6R, 55 т.

Нура Айт-Бен — Centurion CN9-A, 50 т.

Ласло Керн — Centurion CN9-A, 50 т.

Виго Ланд — Crab CRB-27, 50 т.

Стефан Лоу — Whitworth WTH-1, 40 т.

Марика Столл — Panther PNT-9R, 35 т.

Ева Штрайт — Firestarter FS9-S, 35 т.

Пятьсот пятнадцать тонн.

Танковая группа Нины Кос — шесть купленных машин, из которых к апрелю пришли три, и четыре Драговича. Сорок один человек.

Пехотная рота Микаэля Ортиса — двадцать шесть человек.

Планетарное подразделение Эмиля Драговича — двадцать три человека.

Столл приехала двадцать девятого марта.

Письмо классом «А» пришло к ней на Галатею девятого марта, в девять утра. Она прочитала его в наёмном зале, вдоль доски которого Каспар ходил в семнадцать, в двадцать один и в двадцать три года, и вышла с бортом двенадцатого.

— Я четыре года копила и не купила машину, — сказала она с порога. — Три раза находила и три раза присылала тебе фотографии, и ты три раза писал не брать.

— Ты не брала.

— Я не брала, — сказала Марика Столл. — Сварка по несущей под свежей краской. Реактор за ресурсом без акта. Миомер восемьдесят процентов и формуляр не показывают.

Она поставила сумку.

— Тут написано «оценка независимая и оспаривается». Я приехала это оспаривать.

* * *

Стефан Лоу приехал четвёртого апреля.

Сорок восемь лет, женат второй год, приехал с женой и двумя чемоданами и первым делом рассказал историю про тётку и таможню на Ириане.

Ева Штрайт, слышавшая её впервые, засмеялась. Каспар, слышавший в четвёртый раз за девять лет, не стал говорить, что раньше тётка была двоюродной бабкой, а таможня — на Тапиоке.

— Я старшим не пойду, — сказал Лоу через минуту после «здравствуй».

— Я не предлагаю.

— Я это слышал от шести командиров за девять лет, и четверо потом предлагали.

— Стефан. — Каспар посмотрел на него. — У меня есть Ланд, Ортис, Нура и Керн. Мне нужен человек, который встанет там, где сказано, и будет стоять, пока не скажут уйти.

— Это я умею, — сказал Стефан Лоу.

* * *

Rifleman Каспар отдал не ему.

Он отдал его Йонасу и объяснил при обоих.

Rifleman RFL-3N. Шестьдесят тонн, в каждой руке автопушка AC/5 и большой лазер, два средних в корпусе. Тридцать шесть единиц в залпе. Шестьдесят пять километров в час, прыжковых нет.

Wolverine WVR-6R. Пятьдесят пять, AC/5, пусковая SRM-6 и средний лазер, двадцать две в залпе. Восемьдесят шесть километров, прыжок сто пятьдесят.

— Ты на Hunchback семь лет стоял на двухстах семидесяти, — сказал Каспар Йонасу. — Ты не бегаешь. Ты стоишь и работаешь по тому, что подошло.

— На Wolverine я тоже так буду.

— На Wolverine ты будешь стоять с двадцатью двумя единицами вместо тридцати шести, — сказал Каспар. — Ты не пользуешься прыжковыми. Я смотрел записи учений: за шесть недель ты прыгнул четыре раза, и три из них на посадке.

Йонас Кау подумал.

— Правда, — сказал он.

Стефан Лоу получил Whitworth WTH-1 — сорок тонн, две пусковые LRM-10 на шестьсот тридцать метров — и не возражал вообще.

— Мне всё равно, из чего стоять, — сказал он.

* * *

Wolverine остался пустым, и в него сел Рой Каттер.

Он сказал это сам, в конце совета двенадцатого апреля, когда стало ясно, что кораблей будет два.

— Дайте мне пятьдесят пять тонн.

В столовой стало тихо.

— Вам шестьдесят два года, — сказала Нура Айт-Бен.

— Мне шестьдесят два года, у меня сетчатка левого глаза и полтора часа в кокпите, после которых я не вижу, — сказал Рой Каттер. — Я это говорил в марте и повторю сейчас.

— Тогда зачем?

— Затем, что бой на своей земле идёт два часа, а не восемь, — сказал Каттер. — Полтора часа я вижу. Дальше я стою там, где меня поставили, и стреляю по тому, что передо мной, и для этого зрение почти не нужно.

Он посмотрел на Каспара.

— И затем, что у тебя десять машин и девять человек, и десятая будет стоять в ангаре, пока по ней не начнут стрелять прямо там.

* * *

Танки Каспар начал искать в марте и понял с первой недели, что это совсем другой рынок.

Пилот меха на Периферийной марке — редкость, за которой едут пять недель.

Экипаж танка — нет.

— Их полно, — сказал Драгович. — Танк — это четыре человека, из которых водитель может быть трактористом, а заряжающий — грузчиком. Я за четыре года взял девять экипажей и всех девятерых нашёл на этой планете.

— А машины?

— А машины стоят от четырёхсот тысяч, — сказал Эмиль Драгович. — Vedette — пятьдесят тонн, AC/5, пятьсот сорок метров. Это мех за одиннадцатую часть цены.

Он положил на стол тетрадь.

— Каспар, я это тебе говорил в июле сорок пятого на «Ganymede». Орудию всё равно, на чём стоять.

* * *

Купили шесть.

Четыре Vedette и два Scorpion — через перекупщика на Таркане, битые, по цене от трёхсот десяти до четырёхсот шестидесяти тысяч.

Два миллиона двести сорок за шесть машин. Почти столько же стоил один Panther.

Каспар осматривал каждую сам, по фотографиям и формулярам, и две отбраковал, не глядя на цену.

Экипажи набрали за три недели: двадцать четыре человека, из них восемнадцать — с планеты.

Командиром танковой группы стала Нина Кос, и это было единственное кадровое решение, которое Каспар принял, ни с кем не советуясь.

— Тридцать шесть лет, — сказала она, когда он предложил. — Восемь из них я выбиваю из совета деньги на танки.

— Теперь не надо выбивать.

Нина Кос посмотрела на шесть машин, стоявших на бетоне.

— Десять, — сказала она. — С теми, что у Эмиля. Каспар, у меня первый раз в жизни десять танков.

* * *

Без пилота осталась одна машина.

Panther PNT-9R, тридцать пять тонн, отремонтированный за сорок тысяч и четыре дня.

Его взяла Марика Столл.

* * *

Вопрос о пленных пилотах Каспар поднял сам двадцатого марта, потому что знал: если не поднимет он, поднимет кто-нибудь другой и хуже.

— Четыре человека, которые умеют водить мех, сидят в семидесяти километрах отсюда под охраной милиции, — сказал он на совете.

В столовой стало тихо.

— Ты серьёзно? — сказала Ева Штрайт.

— Я ставлю вопрос. Я не говорю, что это надо делать.

— Они убили одиннадцать человек на складе.

— Их убила пехота, — сказал Микаэль Ортис. — Пилоты в это время сидели в машинах в восьмистах метрах.

— И это меняет дело?

— Это меняет дело юридически и не меняет по существу, — сказал Ортис. — Я говорю то, что есть.

* * *

Спорили сорок минут, и спорили всерьёз.

Ева — против категорически. Ортис — за, при проверке каждого. Ланд молчал и в конце сказал одну фразу:

— В тридцать девятом наш командир взял деньги, и его никто не тронул. Я одиннадцать лет думал, что бывают люди, с которыми нельзя стоять рядом. Сейчас я думаю, что бывают и что я не умею их отличать заранее.

Каттер, сидевший в углу и не голосовавший, сказал последним.

— Рейн, ты их возьмёшь, и через полгода у тебя будет четыре человека, про которых остальные помнят, откуда они. Не сегодня. Через полгода, когда кто-нибудь погибнет.

Против — Ева, Нура, Одо, Столл. За — Ортис. Воздержались — Ланд, Керн, Йонас.

— Не берём, — сказал Каспар. — И записываем в протокол, что вопрос ставился и решён отрицательно. Чтобы через полгода никто не сказал, что мы об этом не подумали.

* * *

Крейг позвонил двенадцатого апреля в двадцать три десять.

— Два запроса, — сказал прецептор. — С интервалом одиннадцать минут. Разные бортовые коды.

Каспар сел на койке.

— Два?

— Два, — сказал Йохан Крейг. — Направления двести восемьдесят один и двести восемьдесят один и три десятых.

* * *

Ян Одо считал девять минут.

— HB-2447, оба. Ход три и одна десятая суток, пояс в ближней точке.

Он поднял голову.

— Каспар, это не первый плюс второй. Первый ушёл двадцать восьмого февраля с одной машиной на борту. Второй шёл откуда-то полтора месяца.

Он посмотрел на схему.

— Они кого-то позвали, и тот приехал.

* * *

Каспар стоял у схемы и считал вслух, потому что считать надо было при свидетелях.

— Два корабля. Если оба Union — двадцать четыре ячейки.

— Они не привезут двадцать четыре, — сказал Одо.

— Они привезут столько, чтобы забрать сто девяносто пять тонн своего железа и увезти обратно, — сказал Каспар. — Плюс столько, чтобы это железо у нас отобрать.

Он посмотрел на список.

Десять машин, десять пилотов, семь танков, сорок девять человек пехоты.

И один, кто не приехал: Юсуф Бей ответил десятого марта с Ириана одним словом «выхожу», и от Ириана до Хальденбрука было шесть недель.

— Шестнадцатого апреля, — сказал он. — Трое суток.

Глава 7. Отвод

Трое суток он потратил на то, чтобы понять, где не будет драться.

Тридцать гектаров — это шестьсот на пятьсот метров, и удержать периметр такой длины десятью машинами нельзя. Ортис сказал это первым и сказал в первый же час.

— У меня двадцать шесть человек на два с лишним километра ограды, — сказал он. — Это не оборона, это доклад о том, откуда пришли.

— Значит, не будем держать периметр.

— Тогда что будем?

Каспар развернул карту отвода, которую четыре месяца уточнял по метру.

— Будем считать, откуда они пойдут.

* * *

Посадка.

Ян Одо решил это за один вечер.

Union-класса нужна ровная площадка не меньше ста двадцати метров в поперечнике, без уклона, с грунтом, который держит три с половиной тысячи тонн.

Вокруг базы таких мест было три.

Первое — собственная посадочная площадка «Red Ink». Шестьсот тысяч бетона, дренаж и отбойная стенка.

— Туда они не сядут, — сказал Одо. — На неё смотрят восемь стволов.

Второе — дно карьера. Двести на триста, ровное, как стол.

— И туда не сядут. Двадцать восемь метров вниз и один выезд по серпантину.

Третье — равнина в четырёх километрах к востоку, старое пахотное поле, брошенное с сорок девятого года.

— Вот сюда, — сказал Ян Одо.

* * *

Четыре километра.

Каспар смотрел на них трое суток и понимал, что это единственное, что у него есть.

Четыре километра открытого поля между точкой посадки и базой, по которым надо пройти.

Пешком — от сорока минут до часа для тяжёлой машины.

Под огнём — дольше.

— Драговича сюда, — сказал он.

* * *

Эмиль Драгович приехал в тот же вечер и привёз девять тетрадей.

Он посмотрел на четыре километра и первое, что спросил, было:

— Сколько у меня людей?

— Двадцать три ваших, двадцать шесть Ортиса, восемьдесят один строитель Ланкинена.

— Строителей не считаем.

— Строителей считаем, — сказал Каспар. — Не в бою. На земляных работах.

Драгович посмотрел на него, и лицо у него первый раз за полгода стало другим.

— Сколько суток?

— Двое с половиной.

— Мало, — сказал Эмиль Драгович. — За двое с половиной я успею три позиции вместо восьми.

— Значит, три.

* * *

То, что они сделали за пятьдесят восемь часов, потом описывали в трёх изданиях, и все три описывали неправильно.

Никто не строил укреплений.

Восемьдесят один человек с двумя экскаваторами, четырьмя тракторами и всей карьерной техникой отвода за пятьдесят восемь часов сделали три вещи.

Первое. Три аппарели.

Не восемь. Три — на восточной кромке, там, где поле переходило в отвал.

Пологие въезды в вырытые карманы, из которых над бруствером торчала только верхняя часть машины.

Драгович чертил их сам, по той же схеме, по которой чертил на северном терминале в июле сорок пятого и с тех пор не менял ни на сантиметр.

Второе. Двадцать четыре репера.

Три ряда по восемь, вбитых в грунт на дистанциях от двухсот до шестисот метров, промеренных лазерной рулеткой по одному.

Днём, один раз, спокойно.

Третье, и на это ушло тридцать часов.

Они перекопали поле.

* * *

Не всё — полосу шириной двести метров поперёк единственного удобного подхода, там, где старая пахота шла по низине.

Два экскаватора и четыре трактора за тридцать часов сняли верхний слой и вскрыли дренажные канавы, которые прокладывали в две тысячи девятьсот тридцатых и которые с тех пор заплыли.

Вода из них никуда не делась.

— Оно не станет непроходимым, — сказал Ланкинен. — Оно станет медленным.

— Насколько?

— Тяжёлая машина пойдёт вдвое медленнее и будет садиться на брюхо через раз, — сказал Ристо Ланкинен. — Лёгкая пройдёт нормально.

— Мне и надо, чтобы лёгкая прошла, — сказал Каспар.

* * *

Расстановку он объявил пятнадцатого апреля вечером, за одиннадцать часов до посадки.

В аппарелях, на восточной кромке:

Каспар — Black Knight, центральная. Двадцать шесть единиц в цикл, бесконечно, обзор на шестьсот метров.

Йонас Кау — Rifleman RFL-3N, левая. Тридцать шесть единиц в залпе из ямы, где над бруствером торчат голова и плечи.

Ласло Керн — Centurion, правая аппарель.

* * *

Вне аппарелей:

Ян Одо — Catapult, за отвалом, вне линии огня. Тридцать ракет по координатам.

Виго Ланд — Crab, южная кромка карьера. Пятьдесят тонн без боекомплекта.

Нура Айт-Бен — Centurion, подвижный резерв.

Рой Каттер — Wolverine, подвижный резерв. Полтора часа зрения и приказ не выходить дальше километра от ангара.

Стефан Лоу — Whitworth, за отвалом рядом с Одо. Вторая пусковая по координатам.

Ева Штрайт и Марика Столл — свободно, задача одна: лёгкие машины противника.

Микаэль Ортис — двадцать шесть человек по обеим сторонам перекопанной полосы, в дренажных канавах.

Эмиль Драгович — четыре единицы техники в подготовленных позициях за аппарелями.

* * *

Корабли сели шестнадцатого апреля в шесть пятнадцать и шесть двадцать три.

Оба — на пахотном поле в четырёх километрах к востоку, ровно там, где сказал Одо.

Первый — Union-класса. Тот самый.

Второй — тоже Union, но старше, с надстройкой другой конструкции.

Разгружались сорок минут.

Ян Одо считал с отвала, в оптику, и голос у него был ровный, потому что он одиннадцать лет считал чужие корабли.

* * *

— Тяжёлые. Семьдесят пять тонн, AC/10 и пусковая на плече — Orion. Семьдесят, два ствола в руках — тот самый Warhammer, правая рука новая.

Он помолчал.

— Семьдесят, прыжковый, длинный корпус — Grasshopper.

— Дальше.

— Шестьдесят, узкий, два больших лазера — Ostroc. Пятьдесят пять с четырьмя пусковыми — Dervish. Пятьдесят пять, обычный — Shadow Hawk.

— Лёгкие?

— Сорок, прыжковый — Assassin. Сорок, очень быстрый — Cicada. И тридцать, коробка на ногах.

— Что?

— UrbanMech, — сказал Ян Одо. — Тридцать тонн, автопушка десятого калибра и скорость тридцать два километра в час.

— Зачем он им?

— Затем, что он стоит четыреста тысяч и у него AC/10, — сказал Одо. — Это самая дешёвая десятка во Внутренней Сфере.

* * *

Девять машин. Четыреста девяносто пять тонн.

Плюс двенадцать единиц техники. Гусеничные транспортёры, две машины с зенитными установками — Каспар отметил это отдельно — и четыре, которых Одо не опознал.

Плюс пехота. Одо считал колонны и сбился на ста тридцати.

— Полтораста, — сказал он. — Может, больше.

* * *

Каспар посчитал соотношение вслух, на общий канал, потому что скрывать было нечего.

— Четыреста девяносто пять тонн против пятисот пятнадцати. Девять машин против десяти.

— Мы тяжелее, — сказала Ева.

— Мы тяжелее на двадцать тонн и у нас на одну машину больше, — сказал Каспар. — И у них полтораста пехоты против двадцати шести.

— И полтораста пехоты против сорока девяти, — сказал Микаэль Ортис. — Считай Драговича, барышня. Они не хуже.

* * *

Пошли в семь ноль две.

Пошли грамотно и пошли не так, как надеялся Каспар.

Они не пошли колонной через низину.

Они разделились на четыре группы и пошли широким фронтом на два километра, обходя перекопанную полосу с обеих сторон.

— Они видят вскрытый грунт, — сказал Ортис.

— С четырёх километров?

— Со ста метров, — сказал Микаэль Ортис. — У них впереди Cicada. Он прошёл вдоль полосы и вернулся, я его вижу.

Каспар посмотрел на схему.

Тридцать часов работы двух экскаваторов.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, обходят.

* * *

Обход был тем, что Драгович вбил в грунт двадцатью четырьмя реперами.

Полоса шириной двести метров, которую нельзя пройти, оставляет два прохода — северный и южный.

Северный шириной около трёхсот метров, между полосой и отвалом.

Южный — около четырёхсот, между полосой и краем карьера.

Оба были пристреляны.

— Третий-левый, — сказал Драгович в семь двадцать восемь.

Каспар дал первый залп в семь двадцать восемь.

* * *

Фаза первая. Семь двадцать восемь — семь пятьдесят.

Двадцать две минуты, в которые «Red Ink» работал по колышкам, а противник шёл.

Black Knight — двадцать шесть единиц за цикл, режим, в котором он не грелся вообще. Пятьдесят один цикл за двадцать две минуты: столько раз цель входила в его пятьсот сорок.

Rifleman Йонаса — две автопушки и два больших лазера, двадцать шесть единиц на дальности.

Centurion Керна — двадцать единиц.

Catapult Одо — тридцать ракет на залп по координатам, которые называл Драгович, и только по цели, которая встала: залпов в лотках было восемь, и после Каакко Каспар считал их поштучно.

За двадцать две минуты они сняли с наступающих около шестисот единиц брони.

Драгович вёл счёт не по единицам, а по тому, что вышло из строя, — так, как вёл девять тетрадей двадцать два года.

Ostroc на девятой минуте потерял левый большой лазер: снаряд Rifleman вошёл в плечевой узел через уже снятую броню.

Orion на четырнадцатой захромал. Не сильно — Драгович заметил по тому, что тот стал отставать от строя на полкорпуса каждые двадцать секунд, и записал: «75 т, правая, скорость минус четверть».

Dervish потерял одну пусковую из четырёх — тридцать ракет Одо легли ему в левый торс на восемнадцатой минуте, и после этого он давал навесом десять ракет вместо двадцати.

UrbanMech сел на грунт и не встал восемь минут, потому что тридцать тонн на тридцати двух километрах в час, получив шестнадцать единиц в бедро, теряют равновесие и поднимаются долго.

— Вот это и есть двадцать две минуты, — сказал Эмиль Драгович. — Не шестьсот единиц. Одна пусковая, один лазер, одна нога и восемь минут.

* * *

В семь пятьдесят южная группа вышла на пятьсот метров, и стало ясно, во что это встанет.

Dervish — четыре пусковые, из них навесом работают две.

Ostroc — большой и два средних лазера: второй большой он потерял на девятой минуте.

Orion — AC/10, пусковая LRM-15, две SRM-4.

Они били по аппарелям.

Аппарель защищает от прямого выстрела и не защищает от навесного: ракета, идущая по дуге, приходит сверху, и бруствер ей не мешает.

Первый залп Dervish лёг в правую аппарель.

Второй.

Третий.

* * *

Ласло Керн продержался в правой аппарели одиннадцать минут.

Он не отошёл, потому что аппарель — это позиция, из которой не отходят: пока ты в ней, ты защищён от прямого огня, а как только выехал — стоишь на открытом.

На двенадцатой минуте четвёртый залп Dervish пришёл сверху, в верх корпуса, и вскрыл его.

Centurion CN9-A — пятьдесят тонн, и над кабиной у него девять единиц брони, потому что сверху по мехам обычно не стреляют.

Пятый залп лёг туда же через восемнадцать секунд.

— Керн, уходи! — сказал Каспар.

— Не могу, — сказал Ласло Керн. — Я в яме. Выеду — встану на открытом.

— Керн!

Шестой залп вскрыл лоток пусковой LRM-10 в левом торсе.

* * *

Ракетный боекомплект не рвёт машину сразу. Он горит и уходит очередями — две-три секунды, за которые надо принять одно решение.

Ласло Керн дёрнул скобу на второй секунде.

Кресло ушло вверх и вбок, купол раскрылся на ста двадцати метрах, и его снесло ветром на двести десять метров за линию аппарелей, в дренажную канаву, где лежало третье отделение роты Ортиса.

Один осколок он всё-таки поймал — в воздухе, от собственной машины, — в левое бедро на четыре сантиметра выше колена.

Бедренная артерия.

Хиеронимус Пал остановил кровь за две минуты сорок при свете ручного фонаря и потом говорил, что успел только потому, что Ортис накануне положил своих людей именно в эту канаву.

Centurion CN9-A Ласло Керна сгорел за одиннадцать минут. Реактор заглушился в аварийном режиме, экранировка выгорела, каркас центральной секции повело от температуры.

Восстановлению не подлежал.

* * *

Фаза вторая. Восемь ноль пять. Лёгкие.

Cicada, Assassin и три единицы техники пошли по северному проходу — быстро, широко, с задачей выйти к базе с тыла.

Их встретили Ева и Столл.

Firestarter FS9-S — тридцать пять тонн, шесть огнемётов, девяносто семь километров в час, прыжок сто восемьдесят.

Panther PNT-9R — тридцать пять тонн, PPC на пятьсот сорок, шестьдесят пять километров в час.

Это была странная пара, и работала она странно.

Столл стояла и стреляла — шестьдесят пять километров в час против ста восемнадцати, ей всё равно было не догнать никого.

Ева гнала.

* * *

Assassin ASN-21 — сорок тонн, сто восемнадцать километров в час, прыжок двести десять метров.

Ева Штрайт была медленнее на двадцать один километр в час и прыгала короче. Догнать его она не могла. Она могла гнать — туда, где стояла Столл.

Она гнала его четыреста метров, и все четыреста метров он уходил прыжками, и на третьем прыжке Марика Столл положила ему PPC в точку приземления с пятисот двадцати.

Десять единиц.

На четвёртом — ещё десять, в ту же ногу.

На пятом Assassin сел криво, полторы секунды восстанавливал равновесие — и получил шесть огнемётов с семидесяти метров.

Цикл. Цикл.

На втором его шкала прошла двадцать восемь, и реактор заглушился сам.

Ева не остановилась.

Она дала третью серию по заглушенной машине — двенадцать единиц тепла в корпус, у которого больше не работает ни насос, ни вентиляция, ни аварийный сброс.

Заглушенный мех не остывает. Он греется дальше, если по нему продолжают жечь, и внутри становится сто десять, потом сто тридцать.

Пилот Assassin катапультировался на девятой секунде третьей серии.

Кресло ушло вверх и вбок, купол раскрылся на ста двадцати, и он приземлился в трёхстах метрах, в перепаханную полосу, где его через час подобрала пехота Ортиса.

— Мне это не понравилось, — сказала Ева Штрайт в эфир.

— Мне тоже, — сказал Каспар. — Ева, ты сделала правильно. Если бы он остыл, он бы встал.

* * *

Cicada CDA-2A уходить не стал.

Сорок тонн на ста двадцати девяти километрах в час прошли мимо обеих, вышли к базе с севера и обнаружили там то, чего в их расчёте не было.

Три танка Нины Кос в подготовленных позициях, из которых над брустверами торчали только башни.

Три AC/5 на пятьсот сорок метров с реперами, промеренными рулеткой.

Кос вела его четыре цикла и била не по корпусу.

Она била по ногам, потому что сорок тонн на ста двадцати девяти километрах в час — это цель, в которую попадают редко, а нога у неё вдвое шире руки и никуда не убирается.

На четвёртом цикле два снаряда из трёх легли в левое бедро, и коленный привод не выдержал.

Сорок тонн на ста двадцати девяти километрах в час с отказавшим коленом не останавливаются. Они падают.

Cicada CDA-2A прошёл по инерции сто восемьдесят метров, разворачиваясь боком, и лёг.

Пилот вылез сам через четыре минуты и сел на землю рядом, потому что бежать было некуда.

* * *

Фаза третья. Восемь тридцать. Тяжёлые.

Orion, Warhammer, Grasshopper и Shadow Hawk вышли из южного прохода на триста метров от аппарелей.

Двести семьдесят тонн.

Против них в этот момент было двое: Каспар в центральной аппарели и Йонас в левой. Правая была пуста — из неё десять минут назад катапультировался Керн.

— Нура, Каттер — к аппарелям, — сказал Каспар. — Ланд, держи карьер.

— Держу.

— Одо, работай по площади за ними. Не по машинам — по пехоте.

— Принял.

* * *

И тут Grasshopper прыгнул.

Семьдесят тонн с прыжковыми на сто двадцать метров — единственная семидесятитонная машина на поле, которая умела прыгать.

Он прыгнул через бруствер левой аппарели и сел в сорока метрах от Rifleman Йонаса — сверху, с той стороны, где яма не защищает вообще.

Йонас Кау оказался в положении, из которого не стреляют: обе руки смотрят вперёд, а семьдесят тонн стоят сбоку и выше.

— Я его не достану, — сказал Йонас в эфир.

— Не двигайся, — сказал Микаэль Ортис.

* * *

Двенадцать человек, сорок секунд, шесть килограммов.

Ортис говорил это восемь лет в полку и сделал один раз на Итами, в апреле сорок седьмого, потеряв троих из десяти.

Здесь у него было четыре отделения, дренажные канавы, подготовленные накануне, и человек, который двадцать лет ставил взрывчатку на карьерных работах.

Grasshopper стоял.

Прыгнувшая машина полторы секунды гасит инерцию, а потом разворачивается к цели, и всё это время смотрит вперёд.

Шесть человек вышли из канавы в двадцати метрах позади него.

* * *

Заряд поставили на левое колено — не на плечо, как на Итами, потому что колено ниже и до него можно дотянуться, стоя на земле.

Он сработал через двадцать восемь секунд после того, как первый человек вышел из канавы.

Семьдесят тонн подломились на левую сторону и упали.

Упавшая машина встаёт двенадцать-восемнадцать секунд. Машина с разрушенным коленом не встаёт вообще.

Йонас Кау развернул корпус и с сорока метров всадил в лежащего Grasshopper обе автопушки, оба больших и оба средних лазера.

Тридцать шесть единиц в цикл.

Цикл. В правый торс.

Цикл. Туда же — броня кончилась.

Цикл. В открытый каркас.

За правым торсом Grasshopper GHR-5H стоит тонна ракет к пусковой LRM-5.

Она сдетонировала на третьем цикле.

Семьдесят тонн разорвало по правой стороне: правый торс, правая рука и половина центральной секции перестали существовать за полторы секунды, реактор ушёл в аварийный сброс, и то, что осталось, горело сорок минут.

Пилот не вышел.

Ортис потерял одного — рядового Прейса, которого накрыло обломком в двадцати метрах.

* * *

Фаза четвёртая. Восемь пятьдесят. Карьер.

Warhammer и Shadow Hawk обошли аппарели с юга — по краю карьера, там, где грунт твёрдый и где, по их расчёту, никого не было.

Там был Виго Ланд.

Crab CRB-27. Пятьдесят тонн, два больших лазера, ни грамма боекомплекта, шестнадцать теплоотводов.

Он стоял за отвалом на южной кромке с семи утра и не выстрелил ни разу за час пятьдесят.

Warhammer прошёл в двухстах сорока метрах от него.

* * *

Ланд не стал стрелять в корпус.

Он ударил в правую ногу — шестнадцать единиц в одну точку, — и ударил в тот момент, когда семьдесят тонн шли по кромке, в четырёх метрах от края.

Цикл. Цикл.

Броня бедра семидесятитонной машины — двадцать четыре единицы.

Второй цикл ушёл в открытый каркас, и Warhammer WHM-6R качнулся вправо.

Он не упал в карьер — он успел перенести вес на левую и отступить от кромки на восемь метров.

Но он встал.

И встал он в двухстах сорока метрах от машины, которая била шестнадцать в цикл, не грелась и не кончалась.

* * *

Shadow Hawk пошёл на Ланда, чтобы его снять, и это было единственное разумное решение, которое привело к худшему исходу.

Пятьдесят пять тонн вышли на кромку карьера и оказались между Crab и краем.

Ева Штрайт пришла с севера через восемь минут после того, как закончила с Assassin.

Шесть огнемётов в спину с восьмидесяти метров.

Shadow Hawk развернулся — и сделал полшага назад, потому что разворот на восьмидесяти шести километрах в час это полшага.

Полшага в четырёх метрах от края.

Двадцать восемь метров вниз.

* * *

Каспар услышал это, а не увидел: звук, с которым пятьдесят пять тонн падают с двадцати восьми метров на дно гранитного карьера, слышно за два километра.

— Что это было? — спросил Йонас в эфир.

— Один упал, — сказала Ева Штрайт.

Пауза.

— Он живой?

— Не знаю, — сказала Ева.

Пилот был живой. Его вытащили через четыре часа, со сломанными обеими ногами и раздробленным тазом, и Хиеронимус Пал возился с ним до утра.

Машина — нет.

Пятьдесят пять тонн, упавшие с двадцати восьми метров на гранит, не ремонтируют: гироскоп разбит, каркас деформирован по всей длине, реактор дал трещину экранировки при ударе.

Марта Веласкес осматривала её через двое суток и вынесла заключение на одной строчке: годна на узлы.

* * *

Восемь пятьдесят восемь. Перелом.

Каспар считал.

Потери противника за час пятьдесят шесть: Assassin — перегрев, Cicada — ходовая, Grasshopper — колено и добит, Shadow Hawk — в карьере, Warhammer — нога, стоит.

Пять из девяти.

Остаются: Orion, Ostroc, Dervish, UrbanMech.

Двести двадцать тонн.

У нас: Керн и Столл вне боя. Восемь машин из десяти, из них Rifleman без брони на левом борту и Firestarter на двадцати шести единицах тепла.

— Ян, — сказал он. — Сколько у Dervish осталось?

Одо считал одиннадцать секунд.

— Он выпустил девятнадцать залпов, — сказал Ян Одо. — По две тонны на четыре пусковые — двадцать четыре залпа. Осталось пять.

* * *

Дальше Каспар сделал то, что потом объяснял Каттеру сорок минут.

Он вывел всех из аппарелей.

Не в контратаку — вперёд, на четыреста метров, в открытое поле, туда, где их было видно и где на них не работал ни один бруствер.

— Ты сошёл с ума? — сказала Нура Айт-Бен.

— Dervish стреляет навесом, — сказал Каспар. — Навесной огонь работает по площади. В яме мы неподвижные мишени с известными координатами. На поле мы движемся.

Он дал полную тягу.

— И у него пять залпов. Пусть потратит.

* * *

Он потратил их за четыре минуты и не попал ни разу по-настоящему: восемь машин, идущих врассыпную на скоростях от шестидесяти пяти до девяноста семи, — это не цель для навесного.

На пятом залпе пусковые Dervish замолчали.

К этому моменту он был в трёхстах сорока метрах от Black Knight, идущего прямо на него.

Двадцать шесть единиц в цикл.

* * *

Orion отошёл первым, в девять четырнадцать, и отошёл организованно, прикрывая остальных.

Ostroc ушёл за ним.

Dervish без ракет ушёл третьим.

UrbanMech остался.

Тридцать тонн, тридцать два километра в час и автопушка AC/10 — машина, которая физически не могла уйти от преследования и пилот которой это знал с самого начала.

Он отстрелялся до последнего снаряда и заглушился сам, не дожидаясь, пока к нему подойдут.

Когда Ева встала перед ним, фонарь уже был открыт.

* * *

Warhammer с разбитой ногой уйти не смог.

Он попробовал: семьдесят тонн развернулись и пошли на восток, к кораблям, приволакивая правую.

Двадцать восемь километров в час вместо шестидесяти четырёх.

Виго Ланд шёл за ним на восьмидесяти шести и с двухсот сорока метров бил в ту же ногу — шестнадцать единиц в цикл, машина без боекомплекта, которой всё равно, сколько это продлится.

Цикл. Цикл. Цикл.

На четвёртом каркас правого бедра сложился, и семьдесят тонн сели на грунт в километре двести от собственного корабля.

Ланд подошёл на сто сорок, встал перед кабиной и дал малым лазером в броневой козырёк над стеклом.

Три единицы. Козырёк выдержал.

Второй разряд лёг туда же.

— Следующий в стекло, — сказал Виго Ланд на открытой частоте.

Фонарь Warhammer WHM-6R пошёл вверх через четырнадцать секунд.

Это была шестая машина за день и та единственная, за которой Каспар лично приехал смотреть, потому что видел её дважды: двадцать восьмого февраля на третьем причальном фронте и сегодня утром в оптику.

Правый манипулятор был новый — поставленный за полтора месяца где-то, где умеют ставить манипуляторы на семидесятитонные машины.

— Ян, — сказал он. — Найди мне клеймо на этом узле.

* * *

Итог боя на карьерном отводе, шестнадцатое апреля три тысячи пятидесятого года.

Продолжительность — два часа двадцать две минуты.

Противник.

Захвачены исправными или восстановимыми:

Warhammer WHM-6R, 70 т. Разрушен каркас правого бедра. Корпус, оба PPC и оба манипулятора целы. Восстановление — четыреста тысяч.

Assassin ASN-21, 40 т. Заглушен перегревом, пилот катапультировался. Повреждений корпуса нет. Восемьдесят тысяч.

Cicada CDA-2A, 40 т. Разрушен коленный привод левой ноги, падение с ходу. Каркас цел. Двести двадцать тысяч.

UrbanMech UM-R60, 30 т. Заглушен пилотом, боекомплект израсходован. Сорок тысяч.

Сто восемьдесят тонн.

Уничтожены безвозвратно:

Grasshopper GHR-5H, 70 т — детонация ракетного боекомплекта, правая сторона разрушена, пилот погиб.

Shadow Hawk SHD-2H, 55 т — падение с двадцати восьми метров, гироскоп и каркас разрушены, трещина экранировки. Годен на узлы.

Ушли: Orion ON-1V, Ostroc OSR-2C, Dervish DV-6M.

Уничтожено семь единиц техники. Пленных — восемьдесят один, из них четыре пилота.

* * *

«Red Ink».

Убитых — четверо. Рядовой Прейс из роты Ортиса. Двое из планетарного подразделения Драговича. Один строитель бригады Ланкинена, оставшийся на экскаваторе, когда начали стрелять.

Раненых — девятнадцать, из них тяжело — трое. Ласло Керн — перебита бедренная артерия.

Потеряны безвозвратно:

Centurion CN9-A Ласло Керна, 50 т — детонация ракетного лотка, выгорание, деформация каркаса.

Panther PNT-9R Марики Столл, 35 т.

Он погиб на второй минуте четвёртой фазы, когда Ostroc вышел из-за отвала в двухстах метрах и дал по нему большой и два средних лазера — восемнадцать единиц в уже вскрытый левый торс, где стоял лоток пусковой SRM-4.

Столл катапультировалась и приземлилась в ста метрах, на щебень, сломав два ребра.

Тридцать пять тонн горели двадцать минут.

Она получила эту машину двадцать девятого марта. Она отходила на ней восемнадцать суток.

Повреждены: Rifleman — сто четыре единицы брони и левый большой лазер. Black Knight — восемьдесят восемь. Firestarter — сорок одна. Crab — тридцать. Wolverine — шестьдесят две и разбитый привод левой руки. Три танка из семи, все восстановимы.

* * *

Марика Столл сидела на щебне у горящей машины сорок минут и не давала себя увести.

Хиеронимус Пал в итоге просто сел рядом.

— Восемнадцать суток, — сказала она.

— Восемнадцать суток, — сказал Пал.

— Я четыре года не покупала машину, потому что боялась взять плохую.

Она смотрела на огонь.

— А потом взяла хорошую, и она сгорела за восемнадцать суток. Никто мне про это не говорил.

— Никто про это не говорит, — сказал Хиеронимус Пал. — Барышня, я девять лет был врачом в наёмной роте. Про это не говорят, потому что тогда никто не пойдёт.

* * *

Каспар зашёл к Керну в медицинский блок на третьи сутки.

Тот лежал с ногой на вытяжении и был белый.

— Я одиннадцать минут не выходил из ямы, — сказал Ласло Керн.

— Правильно делал.

— Неправильно, — сказал Керн. — Я двенадцать лет дрался на арене, где из ямы не выходят, потому что там нет навесного. Тут есть. Я это знал и всё равно сидел, потому что двенадцать лет привык.

Он посмотрел в потолок.

— Мне сорок один год, и я в первом же настоящем бою сделал то, чему сам учил не делать.

* * *

Рой Каттер сидел рядом и молчал минут пять.

— Керн, — сказал он наконец.

— Что.

— Ты сейчас скажешь, что больше не можешь учить.

Ласло Керн не ответил.

— Можешь, — сказал Рой Каттер. — Теперь только и можешь. До шестнадцатого апреля ты знал, как драться на арене. Теперь ты знаешь, чем это отличается, и знаешь это ногой.

Он встал, тяжело опираясь на палку.

— Я тридцать лет водил роту и потерял корабль. Ты двенадцать лет выигрывал и потерял ногу. Из нас двоих получится один приличный преподаватель.

Глава 8. HB-2447

Из шести танков, купленных на Таркане в марте, к шестнадцатому апреля на Хальденбрук пришли три.

Два Vedette и Scorpion пришли одиннадцатого апреля, встали в позиции, вырытые за пятьдесят восемь часов, и приняли на себя северный проход.

Остальные три — два Vedette и второй Scorpion — шли другим бортом и сели двадцать третьего апреля, через неделю после боя, вместе с восемью членами экипажей, которых Кос набирала в Каакко и которые до последнего не верили, что их взяли.

Так же пришло и остальное.

Юсуф Бей сошёл с коммерческого борта двадцать четвёртого апреля — через сорок пять дней после того, как ответил на письмо одним словом «выхожу». Он опоздал на бой на восемь суток и первое, что сделал, — обошёл сгоревшие остовы Centurion и Panther, стоявшие у ангара.

— Кто? — спросил он.

— Керн и Столл, — сказал Каспар. — Оба живы.

Юсуф Бей постоял ещё минуту.

— Я на восемь суток опоздал, — сказал он.

— Ты выехал в тот же день, когда получил письмо, — сказал Каспар. — Дальше расстояние. Его не отменишь.

* * *

Марика Столл выбрала себе машину сама и выбрала за один день.

Со сломанными рёбрами, на четвёртые сутки, она пришла к ангару, где стояли четыре трофея, и остановилась перед сорокатонной коробкой с непропорционально длинными ногами.

Cicada CDA-2A. Сорок тонн. Два средних лазера и один малый — тринадцать единиц залпом на двести семьдесят метров. Четыре тонны брони, шестьдесят четыре единицы.

И сто двадцать девять километров в час.

— Эту, — сказала она.

— Марика. — Каспар подошёл. — Тринадцать единиц на двухстах семидесяти. Всё.

— Я знаю.

— Panther давал десять на пятистах сорока.

— Panther давал десять на пятистах сорока и делал шестьдесят пять километров в час, — сказала Марика Столл. — И его сожгли за две минуты, потому что он стоял.

Она посмотрела на сорок тонн.

— Я пять лет ходила на Locust на ста двадцати девяти и была жива. Потом четыре года ходила по варианту «А» в чужих кабинах. Потом купила машину, которая стоит и стреляет, и она сгорела за восемнадцать суток.

Она повернулась к нему.

— Каспар, я не умею стоять. Я это поняла шестнадцатого апреля, когда сидела в яме и ждала, пока Ostroc выйдет из-за отвала.

* * *

Он спорил с ней два вечера и на третий сдался, потому что она была права по существу.

Сорок тонн, сто двадцать девять километров в час — самая быстрая машина в подразделении, быстрее Евы на тридцать два километра.

Тринадцать единиц на двухстах семидесяти — не оружие, а способ отогнать пехоту.

— Ты не будешь драться, — сказал он наконец.

— Не буду.

— Ты будешь смотреть и называть.

— Я буду смотреть и называть, — сказала Марика Столл. — У тебя два человека, которые стреляют по координатам, и ни одного, кто эти координаты добывает. Ева не может: она нужна вблизи. Одо не может: его нельзя показывать.

Она пожала плечами.

— А я могу. Я это девять лет делаю, только раньше называла себе.

* * *

Оценку трофеев Каспар делал четыре дня и на этот раз не один.

Warhammer WHM-6R, 70 т. Каркас правого бедра под замену, всё остальное цело. Восстановление четыреста тысяч. Реализуемая — пять миллионов восемьсот.

Assassin ASN-21, 40 т. Восемьдесят тысяч. Два миллиона четыреста.

Cicada CDA-2A, 40 т. Двести двадцать. Два миллиона сто.

UrbanMech UM-R60, 30 т. Сорок. Восемьсот пятьдесят.

Shadow Hawk SHD-2H и Grasshopper GHR-5H — на узлы. По заключению Марты Веласкес: девятьсот сорок тысяч суммарно за годные агрегаты, из которых половина пойдёт в собственный ремонт.

Итого сто восемьдесят тонн и одиннадцать миллионов сто пятьдесят реализуемых.

* * *

Аннели Вирта использовала право первоочередного выкупа на шестой день и взяла две машины.

Warhammer — за пять миллионов восемьсот.

UrbanMech — за восемьсот пятьдесят.

— Warhammer понятно, — сказал Каспар. — Зачем вам UrbanMech?

— За сорок тысяч ремонта я получаю тридцать тонн с автопушкой десятого калибра, — сказала казначей. — Господин Рейн, у меня планетарное подразделение, а не полк. Мне не нужна скорость. Мне нужно, чтобы на четырнадцати объектах стояло по стволу.

Она подписала.

— И у меня теперь четыре меха на балансе вместо одного. Знаете, сколько это стоит по полису?

— Знаю, — сказал Каспар. — Пункт четыре-два-семь.

— Вы его помните.

— Я его нашёл, — сказал Каспар. — В феврале сорок шестого.

* * *

Шесть миллионов шестьсот пятьдесят пришли на счёт подразделения двадцать третьего апреля.

Каспар разложил их при всех и разложил так, как раскладывал всё с первого декабря.

Долги. Платежи по «Хайдеке» за март и апрель, отложенные до трофеев, — двести тысяч. Ремонт после шестнадцатого апреля — миллион девятьсот сорок. Компенсации семьям четверых погибших по пункту четырнадцать договора — четыреста восемьдесят.

Компенсации за утраченные машины. Ласло Керну за Centurion и Марике Столл за Panther — шестьдесят процентов оценочной стоимости сверх страхового возмещения.

Керну — миллион четыреста сорок. Столл — миллион двести шестьдесят.

Ева Штрайт, спорившая с этим пунктом три вечера в октябре сорок девятого, на Соларисе, при оглашении не сказала ни слова.

Остаток — миллион триста тридцать.

* * *

Вопрос о поясе Каспар поднял двадцать четвёртого апреля.

— У них там база, — сказал он. — Мы знаем где. Мы знаем, что оттуда ушло девять машин и вернулось три.

— И два корабля, — сказал Ян Одо.

— И два корабля, которые ушли в пояс семнадцатого апреля и с тех пор не возвращались.

Он положил на стол схему.

— Я предлагаю пойти туда.

* * *

Спорили четыре часа, и это был лучший спор за всё время.

Против говорил Микаэль Ортис, и говорил по делу.

— Я двадцать три года воюю на планетах, — сказал он. — Я не знаю, как воюют там. Ни один из моих двадцати пяти человек не был в скафандре ни разу. Половина не была в космосе вообще.

— Одо был.

— Одо был штурманом на грузовике, — сказал Ортис. — Это не то же самое.

За говорил Виго Ланд.

— Они придут ещё раз, — сказал он. — Не через три месяца, так через год. Пока у них есть камень с водой в трёх сутках хода, они будут приходить.

Каттер не голосовал и высказался последним.

— Рейн, — сказал он. — Я тридцать лет водил роту и ни разу не брал ничего в вакууме. Скажу одну вещь, а ты решай.

— Говорите.

— Если ты туда пойдёшь и ошибёшься, у тебя нет резерва, — сказал Рой Каттер. — Планета — это когда ты отступил и пошёл дальше. Там отступать некуда: у тебя один корабль.

* * *

Решение Каспар принял на третий день и принял его после разговора с Одо, который длился девять часов.

Одо разложил задачу на четыре части, и все четыре оказались не про бой.

Первое. Как дойти.

Три и одна десятая суток при одном g. Обратно столько же. Плюс время на месте.

«Хайдеке» — четыре ячейки боевых машин и запас реакционной массы на девять суток непрерывного хода.

— Впритык, — сказал Одо. — Совсем впритык. Если мы там задержимся на трое суток, обратно пойдём на половине тяги, и это шесть суток вместо трёх.

Второе. Как подойти.

— Никак, — сказал Ян Одо. — Корабль на разгоне светит. Нас увидят за трое суток.

— Значит, они будут нас ждать.

— Значит, они будут нас ждать, и это не изменить. Единственное, чего они не будут знать, — что мы собираемся делать, когда придём.

* * *

Третье. Что такое сорок один километр.

Одо принёс каталожную карточку HB-2447 и положил её на стол.

Диаметр — сорок один километр. Масса — около десяти в семнадцатой степени килограммов.

Ускорение свободного падения на поверхности — около одной сотой доли метра в секунду за секунду.

— Что это значит? — спросила Ева.

— Это значит, что там нет веса, — сказал Ян Одо. — Совсем. Человек в скафандре весит там килограмм с небольшим. Мех в семьдесят пять тонн весит килограммов восемьдесят.

— И он может ходить?

— Он не может ходить, — сказал Одо. — Он оттолкнётся и улетит.

* * *

Это была та часть, ради которой Каспар девять часов сидел с ним.

— Мех там не ходит, — сказал Ян Одо. — Совсем. Шаг превращается в прыжок на километр, и остановиться нечем.

— То есть бесполезен?

— Нет, — сказал Одо. — Не ходит — не значит бесполезен. Его надо закрепить.

Он развернул третий лист.

— Ты ставишь машину на площадку, вгоняешь в породу четыре анкера и притягиваешь её тросами. Это делают на рудных телах восемьдесят лет: там мехи работают как погрузчики, только закреплённые.

— И что она может закреплённая?

— Стрелять, — сказал Ян Одо.

* * *

Дальше он разложил, чем можно стрелять и чем нельзя, и это оказалось коротким списком.

Нельзя — всё, что имеет отдачу.

— Автопушка на семидесятипятитонной машине, весящей здесь восемьдесят килограммов, отправит её в сторону вместе с анкерами, — сказал Одо. — Пусковая — то же самое, только мягче. Ракета уходит с импульсом, и импульс никуда не девается.

Можно — энергетическое.

— Лазер и PPC отдачи не дают вообще, — сказал Ян Одо. — Ни грамма. Это чистое излучение.

Он посмотрел на Каспара.

— У тебя в подразделении две машины, у которых нет ни одного грамма боекомплекта.

* * *

Про тепло Каспар спросил сам, потому что был уверен, что тут проблема.

— А реактор? Он же сбрасывает тепло в атмосферу.

— Он сбрасывает тепло излучением, — сказал Одо. — Теплообменник греет радиатор, радиатор излучает. Воздух в этом почти не участвует: при рабочей температуре контура излучение даёт большую часть сброса.

— И в вакууме?

— В вакууме лучше, — сказал Ян Одо. — Тут минус двести десять по теневой стороне и нет ничего, что грело бы машину снаружи. На планете в июле твой Black Knight стоит в тридцати градусах и половину сброса тратит на то, чтобы просто не нагреться от воздуха.

Он пожал плечами.

— Я одиннадцать лет ходил на грузовике. У нас реакторный контур на переходах работал холоднее, чем в порту. Это все знают, кто ходит.

* * *

Каспар посмотрел на схему довольно долго.

— То есть я беру две машины, вбиваю их в породу у входа в тоннель и получаю две неподвижные огневые точки, которые не греются и не кончаются.

— Три, — сказал Одо. — Rifleman тоже пойдёт, если запереть автопушки и оставить лазеры. У него два больших и два средних.

— А Catapult?

— А Catapult там железо, — сказал Ян Одо. — У него только ракеты. Я пойду штурманом.

* * *

Четвёртое, и оно было ответом.

— Работают люди, — сказал Одо. — И корабль.

Он развернул третий лист.

— У них там тоннели. Ледяное тело с углистой породой не строят снаружи — в нём прогрызают полости, потому что это дешевле и потому что порода держит.

— Откуда знаешь?

— Из отчёта исследовательской партии две тысячи девятьсот шестнадцатого года, — сказал Ян Одо. — Он лежит в открытом каталоге. Там измерена плотность и написано, что тело слоистое.

Он посмотрел на Ортиса.

— Сержант, вам придётся идти внутрь.

* * *

Готовились пять суток.

Скафандры нашлись у портовой администрации Каакко — восемнадцать комплектов ремонтных, для наружных работ на бортах, старых и тяжёлых.

Вирта отдала их без единого вопроса.

Тренировались на «Хайдеке», в грузовом отсеке, при выключенном притяжении, которого на Leopard и не было никогда: тяжесть на нём создаётся только тягой.

Ортис гонял своих пять суток по шесть часов и на пятые сказал одну фразу:

— Они не умеют. Они просто перестали блевать.

Оружие. Автоматы и ручные пусковые Ортис оставил на планете почти целиком.

— В тоннеле рикошет, — объяснил он. — И пробитие обшивки. Мы там не воюем, мы там работаем.

Он взял двенадцать дробовиков, купленных в Каакко у охотничьего кооператива, шестнадцать монтажных пистолетов и всю взрывчатку, какая была.

И карьерного взрывника.

* * *

Вышли первого мая в четыре утра.

На борту три машины и одна пустая ячейка, забитая анкерами, тросами и лебёдками.

Black Knight BL-6-KNT — PPC, четыре больших лазера, средний и малый. Ни грамма боекомплекта.

Crab CRB-27 — два больших лазера, средний и малый. Ни грамма боекомплекта.

Rifleman RFL-3N — две автопушки, запертые на замок штатной блокировки, и два больших и два средних лазера, которые остались.

Ян Одо шёл штурманом. Catapult остался в ангаре, потому что у него только ракеты.

Каспар, Виго Ланд и Йонас Кау — три пилота на три машины.

Двадцать два человека Ортиса.

Ян Одо — штурман.

Семь человек экипажа Кёстера.

Марта Веласкес — впервые за девять лет ушла с базы, потому что чинить в вакууме умела только она.

На планете остались Нура, Ева, Бей, Лоу, Столл, Каттер, Керн, семь машин, десять танков и все остальные.

Каттер, провожая, сказал одну фразу:

— Ты первый раз оставляешь подразделение кому-то.

— Вам.

— Мне, — согласился Рой Каттер. — Мне шестьдесят два, я не вижу левым глазом и не сяду в машину. Рейн, ты понимаешь, что это значит?

— Что вы будете командовать по связи.

— Что я буду командовать теми, кто останется, — сказал Каттер. — Это разные вещи, и я тебе желаю никогда не узнать какие.

* * *

Три и одна десятая суток шли молча.

Одо не спал двое из трёх и на третьи сутки сказал Каспару вещь, которую тот записал.

— Я одиннадцать лет ходил этим маршрутом.

— Каким?

— Любым, — сказал Ян Одо. — Штурман ходит одним маршрутом всю жизнь: от одной точки до другой по расчёту. Я одиннадцать лет считал курс кораблю, который вёл не я, и не решал ничего.

Он смотрел в экран.

— А сейчас я считаю курс кораблю, который идёт туда, куда я сказал. Каспар, мне тридцать два года, и это первый раз.

* * *

HB-2447 они увидели четвёртого мая в одиннадцать часов.

Сорок один километр неправильной формы — не шар, а обломок с продавленным боком, — тёмный, почти чёрный, с редкими пятнами более светлого льда.

Он не выглядел как база.

Он выглядел как камень.

Первые четыре часа Кёстер вёл корабль по дуге, обходя тело на дистанции восьмидесяти километров, и все четыре часа Одо смотрел в оптику.

— Есть, — сказал он в пятнадцать двадцать.

* * *

Причальная площадка была на затенённой стороне, в кратере диаметром около четырёхсот метров.

Ровная, оплавленная тягой, с четырьмя причальными штырями, вбитыми в породу, и с двумя выходами тоннелей — большим, метров двадцать в поперечнике, и малым.

Кораблей не было.

— Ушли, — сказал Кёстер.

— Или стоят с той стороны.

Обходили ещё три часа. Кораблей не было нигде.

* * *

Они сели в девятнадцать сорок и первые четыре часа ставили машины.

Это было то, чего никто из них никогда не делал, и Одо руководил каждым шагом по инструкции, которую написал за трое суток пути.

Black Knight свели по аппарели на тросе — своим ходом он бы улетел с первого шага.

Его поставили в тридцати метрах правее большого тоннеля, лицом к устью, и вогнали в породу четыре анкера метровой длины из тех, которыми крепят причальные штыри.

Тросы натянули лебёдками до десяти тонн каждый.

Семьдесят пять тонн, весящие восемьдесят килограммов, притянутые к камню сорока тоннами усилия.

Crab поставили с левой стороны, в двадцати двух метрах от малого тоннеля.

Rifleman — на кромке кратера, откуда просматривалась вся площадка и обе аппарели «Хайдеке».

К двадцати трём часам три машины стояли, как ставят зенитные орудия: неподвижно, с закреплёнными опорами и с одним сектором обстрела на каждую.

— Теперь они не мехи, — сказал Ян Одо. — Теперь они форты.

* * *

Никто по ним не стрелял.

Ортис вывел четверых на поверхность и держал их на страховочных фалах, потому что человек, оттолкнувшийся здесь чуть сильнее, чем нужно, улетает и не возвращается.

К часу ночи стало ясно, что на камне нет никого.

* * *

Внутрь пошли в час сорок и шли двое суток.

Три машины остались снаружи и простояли всё это время закреплёнными, с работающими реакторами и открытыми секторами: одна на большой тоннель, одна на малый, одна на площадку.

Каспар просидел в кабине Black Knight двадцать два часа подряд, глядя в устье двадцатидвухметрового тоннеля, из которого никто так и не вышел.

Тепловая шкала за двадцать два часа не поднялась выше двойки.

Тоннели уходили на четыре уровня — не вниз, потому что «вниз» здесь ничего не значило, а вглубь, к центру.

Основной ствол — двадцать два метра в поперечнике, оплавленный по стенам, с проложенными по нему магистралями.

От него — тридцать одна боковая полость.

Что нашли.

Ледоперерабатывающая установка на сто сорок тонн в сутки, старая, лиранской постройки, с клеймом две тысячи девятьсот шестидесятого года.

Четыре жилых полости на двести человек — койки в три яруса, вделанные в породу.

Ремонтная полость с двумя подъёмниками на восемьдесят тонн, размеченная под четыре ячейки. Пустая.

Склады: продовольствие на четыреста человеко-месяцев, топливо, инструмент, восемьсот тонн проката — в том числе двадцать две тонны броневого листа с клеймом ремонтного завода железнодорожного депо Каакко. Те самые, с третьего причального фронта.

Двадцать девять человек. Больные, раненые и четверо, оставленных при установке, потому что кто-то должен был поддерживать давление.

Они сдались, не сделав ни одного выстрела.

* * *

Оружия почти не было. Машин не было вообще.

Ушли двадцать седьмого апреля, оба корабля, забрав всех, кто мог идти, и всё, что можно было унести.

Оставили то, что нельзя: установку, склады, жилые полости и двадцать девять человек.

— Они не вернутся, — сказал Микаэль Ортис на вторые сутки.

— Почему?

— Потому что отсюда невозможно уйти навсегда, если ты собираешься вернуться, — сказал Ортис. — Они забрали ледоперерабатывающие фильтры. Без фильтров установка — это железо.

* * *

Архив нашли на третьи сутки, в двадцать девятой боковой полости, и нашла его Марта Веласкес.

Она искала не архив. Она искала станочный парк.

Полость была маленькая, метров семь на девять, и в ней стояло то, чего Марта не ожидала увидеть в дыре внутри астероида.

Одиннадцать стоек с приёмной аппаратурой.

Направленная антенна на выносной опоре, выведенная через отдельный ствол на поверхность.

И записи.

Не бумажные. Магнитооптические носители в стандартных кассетах, стоявшие в стеллаже вдоль стены, подписанные от руки.

Тысяча двести шестьдесят кассет.

Самая ранняя — три тысячи тридцать восьмого года.

* * *

Каспар пришёл туда через одиннадцать минут и просидел там четыре часа.

Он не понимал, что видит, ещё два.

На третьем он позвал Одо.

— Ян. Что это за антенна?

Ян Одо смотрел на выносную опору минуты три.

— Это приёмная антенна с узкой диаграммой, — сказал он. — Очень узкой. Градуса полтора.

— Что она принимает?

— То, на что наведена, — сказал Одо. — А наведена она…

Он посмотрел на разметку опоры и посчитал.

— Она наведена на третью планету, — сказал Ян Одо. — Постоянно. С коррекцией по эфемеридам.

* * *

Разобрались к утру четвёртых суток, и разобрался Каспар, потому что уже видел похожее.

В сорок пятом году, на Хальденбруке, он ходил в приёмный зал станции гиперимпульсной связи и читал вывешенную на стене сводку радиообмена — время, направление и длительность, без содержания.

Прецептор Крейг вывешивал её одиннадцать лет, потому что этого требовал устав, и её никто не читал.

Здесь стояло то же самое.

Только не сводка на стене, а приёмник, наведённый на передающую антенну станции.

Тысяча двести шестьдесят кассет — это двенадцать лет записи каждого гиперимпульсного сообщения, ушедшего с Хальденбрука.

Не содержания — содержание шифруется, и вскрыть его нельзя.

Факта. Время. Длительность. Направление. Мощность. Класс.

* * *

— Зачем? — спросила Марта.

— Затем, что планета кричит, — сказал Каспар. — Всегда одинаково.

Он показал на стеллаж.

— Смотри. Налёт на южные зернохранилища, июль сорок девятого. Что делает администрация?

— Отправляет донесение.

— Классом «А», приоритетным, длинным, — сказал Каспар. — И страховщику. И в Донегал. Три сообщения подряд, в течение часа, класса «А» — это налёт. Их видно, даже не читая.

Он взял кассету с полки.

— А если три месяца ничего, кроме коротких класса «В», — значит, на планете ничего не происходит и никто никого не зовёт.

Марта Веласкес очень медленно села на ящик.

— Они двенадцать лет слушали, когда мы зовём на помощь, — сказала она.

— Они двенадцать лет слушали, зовём ли мы вообще, — сказал Каспар. — И приходили тогда, когда мы молчали.

* * *

Он понял главное на пятые сутки и понял это не про пиратов.

Двенадцать лет записи.

Не только сообщений администрации.

Всего.

Каждый гиперимпульсный передатчик на планете — это один передатчик, станция ComStar, и через него уходит всё: донесения администрации, коммерческая переписка, частные письма по сорок два к-била за сотню слов, банковские подтверждения, страховые уведомления.

И служебный трафик самой станции.

— Ян, — сказал Каспар. — Тут есть класс сообщений, которого нет в открытой сводке Крейга?

Одо разбирался четыре часа.

— Есть, — сказал он наконец. — Класс, который они обозначили как «ноль». Короткие, регулярные, всегда одной длительности, всегда в одно и то же направление.

— Как часто?

— Раз в двадцать один день, — сказал Ян Одо. — Двенадцать лет подряд. Двести восемь сообщений без единого пропуска.

Он поднял голову.

— Каспар, в открытой сводке прецептора Крейга этого класса нет вообще.

Глава 9. Класс ноль

Обратно шли с двадцать четвёртого по двадцать седьмое мая и шли тяжело.

«Хайдеке» вёз двадцать девять пленных, четыре тонны магнитооптических носителей, снятую с выносной опоры приёмную антенну, три машины и двадцать два человека Ортиса, из которых восемь лежали с декомпрессионными травмами разной степени.

Никто не погиб.

Ортис считал это личной удачей и говорил об этом ровно один раз, на третьи сутки, в грузовом отсеке.

— Двадцать два человека, — сказал он. — Из них восемнадцать первый раз в жизни надели скафандр в конце апреля.

— И?

— И мы прошли четыре уровня тоннелей, где я не понимал ничего, — сказал Микаэль Ортис. — Рейн, нам просто повезло, что там никого не было. Я это говорю сейчас и потом повторю на разборе, чтобы никто не решил, что мы что-то умеем.

* * *

Опись HB-2447 Каспар составил за одиннадцать суток и составил на сорок одну страницу.

Это была лучшая опись в его жизни, и он это знал.

Ледоперерабатывающая установка «Тоннгард», лиранской постройки 2960 года, производительность 140 т/сут. Фильтры сняты. Замена — четыреста тысяч, и на Хальденбруке их нет.

Четыре жилых полости на двести человек. Койки, магистрали, регенерация.

Ремонтная полость с двумя подъёмниками на восемьдесят тонн.

Склады. Продовольствие на четыреста человеко-месяцев. Восемьсот тонн проката, из них двадцать две тонны с клеймом депо Каакко. Топливо. Инструмент.

Одиннадцать стоек приёмной аппаратуры и антенна с диаграммой полтора градуса.

Тысяча двести шестьдесят кассет.

* * *

Вирта прочитала опись за два вечера и задала один вопрос:

— Это чьё?

— По контракту — наше, — сказал Каспар. — Раздел одиннадцать, пункт четыре: имущество пиратских формирований, захваченное подразделением, принадлежит подразделению.

— Раздел одиннадцать говорит про территорию планеты и пространство системы.

— Пояс — это пространство системы, — сказал Каспар. — Мы это уточняли в декабре, при подписании. Вы сами сказали «впишем» и вписали коэффициент два и семь десятых.

Аннели Вирта помолчала.

— Я вписала этот коэффициент, чтобы вы не полезли к точке перехода за кораблём, — сказала она. — Я не думала про камень.

— Я тоже не думал в декабре.

* * *

Она сняла очки.

— Господин Рейн, вы понимаете, что у вас теперь в поясе своя база?

— Понимаю.

— Со складами на четыреста человеко-месяцев и ремонтной полостью.

— Без фильтров, — сказал Каспар. — Без фильтров она мёртвая. Четыреста тысяч и полгода ожидания с Тарканы.

— Я закажу, — сказала казначей. — За счёт администрации, в обмен на право стоянки. Мне нужно место в поясе, господин Рейн. Мне оно нужно тридцать шесть лет.

* * *

Марья Хейккинен пришла в модуль с кассетами на вторые сутки после возвращения, в третьем часу ночи, потому что знала, что он там.

Она знала это, потому что знала, где он бывает, с декабря.

Так вышло не сразу и не потому, что кто-то что-то решил.

В декабре она проектировала ангар вместе с Мартой и поссорилась с ней четыре раза, и все четыре раза Каспар сидел рядом и слушал, как две женщины спорят про то, где ставить второй подъёмник.

В январе он ездил с ней на карьерный отвод восемь раз — смотреть, как ложится бетон, потому что бетон был первым, что в его жизни принадлежало ему.

В феврале, за четыре дня до Каакко, она подписала ему разрешение на использование мастерских терминала под ремонт трофеев, которых ещё не было, и сказала, что подписывает авансом, потому что он вернётся.

В марте они три недели ставили ангар.

В апреле Каспар обнаружил, что ходит в четвёртый бокс портовых мастерских не потому, что там что-то происходит.

* * *

Она села на ящик у двери и минуты две молчала.

— Тридцать четыре года, — сказала она наконец. — Одиннадцать лет в мастерских терминала. Два года собирала твою машину по кускам и слала отчёты на Галатею. Потом терминала не стало.

— Марья.

— Я договорю, — сказала Марья Хейккинен. — Я про это думала полгода и один раз скажу целиком.

Она смотрела на стеллаж с кассетами.

— В сентябре я тебе написала четыре строчки: «Приезжайте», и в ноябре ты приехал с семью машинами и семью людьми. Я их писала полчаса. Я тридцать четыре года не написала никому ни одной такой строчки.

— Я приехал.

— Ты приехал не ко мне, — сказала Марья. — Ты приехал по контракту на восемнадцать миллионов четыреста. Я это понимала, когда писала, и это не мешало.

* * *

Она наконец повернулась.

— Каспар, я одиннадцать лет чинила чужие погрузчики в мастерских, которые принадлежали терминалу. Потом их сожгли вместе с восемью людьми, которых я знала по именам. Одному из них я в тридцать девятом одалживала деньги на свадьбу.

Она вытерла руки о комбинезон — бессмысленно, они были чистые.

— А потом ты дал мне четвёртый бокс, и три бокса рядом, и ангар сорок на восемьдесят, который мы с твоей Мартой проектировали одиннадцать дней и поругались четыре раза.

— Она не моя.

— Я знаю, что не твоя, — сказала Марья Хейккинен. — Она твой техник девять лет, и я это вижу, и не про это разговор.

* * *

Он не помнил потом, кто из них встал первым.

От неё пахло тем же, чем от всех, кто работает руками, — растворителем, металлической стружкой и дешёвой мазью для ссадин, — и он поймал себя на мысли, что за девять лет привык считать этот запах рабочим.

Целовалась она сначала неловко, потому что не целовалась четыре года, а потом перестала быть неловкой.

— У тебя половина лица, — сказала она.

— Апрель сорок седьмого.

— Я знаю. Я тебя спрашивала два года назад. — Она провела ладонью по стянутой коже под скулой, и он дёрнулся, потому что чувствительность там была другая. — Больно?

— По-другому.

— Тогда я буду знать, — сказала Марья и больше туда не прикасалась.

* * *

В модуле с кассетами не было ничего, кроме стеллажа, ящиков и брезента, которым укрывали аппаратуру.

Брезент и постелили.

Раздевала она его так же, как разбирала узел: быстро, по порядку, не теряя ни одной застёжки, — и только на последней пуговице у неё дрогнули пальцы.

Под комбинезоном у неё оказалось крепкое, широкое в плечах тело с тяжёлой грудью, белой полосой незагорелой кожи на шее, там, где кончается ворот, и россыпью мелких ожогов от сварочных брызг на предплечьях, старых и совсем свежих.

— Не смотри так, — сказала она.

— Как?

— Как на машину, которую оцениваешь.

— Я оцениваю, — сказал Каспар. — Пока всё выше прейскуранта.

Она фыркнула, толкнула его на брезент и села сверху, и дальше не было ничего неловкого.

Она сама взяла его рукой, направила в себя и опустилась медленно, до конца, с закрытыми глазами и сжатыми зубами, как человек, который давно чего-то не делал и проверяет, помнит ли тело. Тело помнило. Через минуту она двигалась на нём сильно и ровно, упираясь ладонями ему в грудь, а он держал её за бёдра и смотрел, как у неё на шее проступает испарина и как она прикусывает губу, чтобы не шуметь, потому что за стенкой модуля ходил часовой Ортиса.

Потом он перевернул её на спину, и она обхватила его ногами и перестала прикусывать губу.

Кончила она первой — выгнулась под ним, вцепилась ему в плечи так, что потом остались синяки, и сказала что-то по-местному, чего он не понял. Он ушёл следом через несколько толчков, в неё, уткнувшись лицом в волосы, пахнущие растворителем.

Потом они долго лежали не двигаясь — на брезенте, между ящиков, в которых двенадцать лет хранилась чужая тайна.

— Опять брезент, — сказала она потом, лёжа на нём и глядя в потолок из гофрированного листа. — Я в мастерских тридцать четыре года. Я тебе клянусь, что видела в жизни человек шесть, у которых это происходило не на брезенте.

Каспар засмеялся первый раз за девять суток.

— На Соларисе был верстак, — сказал он.

— Верстак?

— Долгая история.

— У нас есть время, — сказала Марья Хейккинен.

Времени у них было почти четыре недели.

* * *

Кассеты Каспар не тронул двое суток.

Он поставил их в отдельном модуле, повесил замок, поставил у двери человека Ортиса и не заходил туда сам.

Двое суток он думал.

На третьи он собрал совет — не полный: Марту, Одо, Ортиса, Каттера и Ланда.

— У нас тысяча двести шестьдесят кассет, — сказал он. — Двенадцать лет записи всего гиперимпульсного трафика этой планеты. Не содержания. Факта.

— И что? — спросил Ортис.

— И то, что это стоит очень дорого и очень опасно, — сказал Каспар. — И я не понимаю, насколько.

* * *

Он разложил при них то, что понял за двое суток.

Первое. По этим записям видно, когда планета зовёт на помощь. Ради этого их и вели.

Второе. По ним видно всё остальное: когда администрация переписывается со страховщиком, когда банк подтверждает платёж, когда торговый дом ведёт переговоры.

— Это коммерческая разведка, — сказал Рой Каттер. — За такое платят, но за такое не убивают.

— Есть третье, — сказал Каспар.

* * *

Класс ноль.

Двести восемь сообщений за двенадцать лет. Раз в двадцать один день без единого пропуска. Одна и та же длительность — сорок одна секунда. Одно и то же направление.

— Кто их отправляет? — спросила Марта.

— Станция, — сказал Ян Одо. — Больше некому. На этой планете один гиперимпульсный передатчик.

— А в открытой сводке их нет?

— В открытой сводке прецептора Крейга нет ни одного, — сказал Одо. — Я сравнил все двенадцать лет по датам. Ноль совпадений.

* * *

Каттер сидел молча минут пять и потом сказал одну фразу, от которой в модуле стало нехорошо.

— Рейн, ты понимаешь, что ты сейчас сказал?

— Скажите вы.

— Ты сказал, что станция ComStar двенадцать лет отправляет сообщения, которых нет в её собственном журнале, — сказал Рой Каттер. — А журнал ведёт прецептор.

— Да.

— Значит, одно из двух, — сказал Каттер. — Либо прецептор двенадцать лет врёт в журнале. Либо он про эти сообщения не знает.

Он посмотрел на Каспара.

— И я тебе скажу, какое из двух хуже.

* * *

Йохан Крейг принял его шестнадцатого мая, в шестнадцать часов, и Каспар шёл к нему четыре дня.

Прецептору было шестьдесят три года. Он сидел за тем же терминалом, за которым сидел двадцать три года, и на столе у него лежали те же шестнадцать блокнотов.

Каспар изложил всё за одиннадцать минут.

Антенна. Диаграмма полтора градуса. Двенадцать лет. Тысяча двести шестьдесят кассет. Классификация по времени, длительности и направлению.

И класс ноль.

* * *

Йохан Крейг слушал, не перебивая, и лицо у него не менялось до последней минуты.

На последней он снял очки.

— Сорок одна секунда, — сказал он.

— Сорок одна.

— Раз в двадцать один день.

— Двести восемь раз за двенадцать лет.

Прецептор Крейг очень аккуратно положил очки на терминал и минуты полторы смотрел мимо.

— Я двадцать три года веду этот журнал, — сказал он наконец. — Каждое сообщение, каждый класс, каждое направление. Я его вывешиваю на стену, потому что этого требует устав, и его никто не читает.

Он поднял голову.

— Я не знаю, что такое класс ноль.

* * *

Дальше было то, ради чего Каспар шёл четыре дня.

Крейг встал, подошёл к терминалу и работал с ним двадцать минут, не говоря ни слова.

Потом сел обратно.

— Есть служебный канал, — сказал он. — Автоматический. Он входит в состав станции с постройки и не отражается в журнале оператора.

— Что он передаёт?

— В инструкции написано: «телеметрия состояния оборудования», — сказал Йохан Крейг. — Я это читал в тридцать восьмом, при вступлении в должность, и с тех пор не вспоминал ни разу.

— Сорок одна секунда телеметрии?

— Сорок одна секунда, — сказал прецептор.

Он смотрел на свои руки.

— Молодой человек, я передаю сообщения двадцать три года. Сорок одна секунда на приоритетном канале — это тысяч восемь слов. Состояние оборудования этой станции описывается двумя сотнями.

* * *

Каспар вернулся на базу и следующие двое суток не выходил из модуля с замком.

Он не разбирал кассеты — их нельзя было разобрать без аппаратуры, которую они привезли и которую Марта только начала собирать.

Он писал.

Он писал заключение — по той же форме, по которой писал сорок девять страниц в сорок шестом, сто семьдесят описей у Сааля и четыре страницы по Crab CRB-27 в марте сорок девятого.

Двадцать две страницы. Ни одного вывода.

Обстоятельства обнаружения. Опись аппаратуры. Методика классификации записей. Статистика по классам. Отдельно — таблица класса ноль: двести восемь строк, дата, время, длительность, направление.

И приложение: копия открытой сводки станции за те же двенадцать лет, вывешивавшаяся на стене приёмного зала и доступная любому.

* * *

Дальше он сделал то, чего не делал ни разу за девять лет.

Он размножил заключение.

Шесть экземпляров.

Первый — Аннели Вирте, в планетарную администрацию, с регистрацией во входящем журнале.

Второй — Ирине Хоффман, в Кредитный дом Донегала, классом «А», как приложение к квартальному отчёту корреспондента.

Третий — в реестр MRB, в раздел материалов подразделения, где он лежит открыто и запрашивается за двенадцать к-билов.

Четвёртый — Йохану Крейгу лично.

Пятый — в сейф на базе.

Шестой он отправил бортом на Галатею, на имя человека, которого не видел три года, с пометкой «хранить, не вскрывать».

Человека звали Бенедикт Сааль.

* * *

Каттер, узнав, пришёл к нему вечером.

— Ты только что сделал очень страшную вещь, — сказал он.

— Я сделал единственную, которая работает.

— Объясни.

— Я не могу спрятать эти кассеты, — сказал Каспар. — Я не могу их защитить: у меня десять машин и рота пехоты, а у ComStar пятьсот лет и весь трафик Внутренней Сферы.

Он положил ладонь на стол.

— Значит, надо, чтобы уничтожать было незачем. Пока экземпляр один — он стоит того, чтобы за ним прийти. Когда их шесть на четырёх планетах и один в открытом реестре, приходить не за чем.

— А за тобой?

— За мной тем более, — сказал Каспар Рейн. — Мёртвый я не смогу сказать, где седьмой.

* * *

Прецентор Ансгар Вейль прилетел на Хальденбрук тридцатого мая три тысячи пятидесятого года.

Он прилетел на корабле ComStar класса Union, который сел в Каакко и про который Каспар узнал только на следующий день, с одним чемоданом и двумя людьми, оставшимися ждать в машине, и первое, что сделал, — отправился не в администрацию и не на станцию, а на базу «Red Ink».

Ему было около пятидесяти. Невысокий, полный, с мягким круглым лицом и очень внимательными глазами, в обычном штатском костюме без единого знака.

Он представился на проходной и попросил провести его к командиру, и сделал это так вежливо, что часовой из роты Ортиса, три месяца назад бывший грузчиком, пропустил его до столовой.

* * *

— Прецентор Ансгар Вейль, — сказал он, садясь. — Первый округ, отдел технического контроля.

— Технического контроля?

— Название ничего не значит, — сказал Вейль. — Оно означает, что я приехал разговаривать про станцию.

Он посмотрел на Каспара очень доброжелательно.

— Вы отправили в реестр MRB документ на двадцать две страницы. Я прочитал его на Таркане девятнадцатого мая, через сутки после того, как вы его подали.

— Быстро.

— Мы читаем реестр MRB каждый день, — сказал прецентор Вейль. — Это, знаете, единственный открытый источник во Внутренней Сфере, где люди пишут правду о себе, потому что за неправду там лишают регистрации.

* * *

Он говорил сорок минут и говорил прямо.

— Начну с того, что вам будет неприятно, а мне полезно, — сказал Вейль. — Я приехал не отбирать. Я приехал покупать.

— Что именно?

— Тысячу двести шестьдесят кассет, приёмную аппаратуру, антенну и все копии вашего заключения, которые можно выкупить.

— Копий шесть.

— Я знаю. Одну вы отдали казначею, одну — банку, одна в реестре, одна у прецептора Крейга, одна у вас в сейфе и одна — я предполагаю — уехала бортом к человеку, которого вы не назвали.

Вейль улыбнулся.

— Это, кстати, было очень грамотно. Именно поэтому мы разговариваем, а не что-нибудь другое.

* * *

Каспар помолчал.

— Скажите вслух, — сказал он.

— Что именно?

— «Что-нибудь другое».

Прецентор Ансгар Вейль перестал улыбаться и стал совершенно обычным полным человеком в штатском.

— Молодой человек, — сказал он. — Мы не убиваем людей за то, что они нашли ящик с кассетами. Это неправда, которую про нас рассказывают, и она нам мешает.

Он положил руки на стол.

— Но если бы экземпляр был один и лежал у вас в сейфе, я бы приехал не покупать. Я бы приехал объяснять вам, почему его надо отдать. И объяснял бы долго, и вы бы в итоге отдали, и не получили бы ничего.

— А теперь?

— А теперь его нельзя изъять, — сказал Вейль. — Он в открытом реестре. Значит, остаётся купить всё остальное и жить дальше.

* * *

Цену он назвал сам, до того, как Каспар успел спросить.

— Четырнадцать миллионов.

В столовой было тихо.

— За кассеты?

— За кассеты, аппаратуру, антенну, ваше письменное обязательство не публиковать дальнейших материалов по этой теме и за то, что вы никогда больше не поедете на HB-2447 с приёмником, — сказал прецентор Вейль.

— А документ в реестре?

— Останется в реестре, — сказал Вейль. — Двадцать две страницы без единого вывода. Вы там ни разу не написали, что такое класс ноль, потому что не знаете.

Он посмотрел на Каспара.

— И знать не будете. Это, если хотите, лучшее, что я могу для вас сделать.

* * *

Тридцать первого мая он подписал.

Прецентор Вейль забрал кассеты в тот же день — их грузили одиннадцать часов, в четыре рейса, и грузили люди Ортиса под наблюдением двух человек, приехавших с Вейлем и не сказавших за весь день ни слова.

Деньги пришли на счёт второго июня.

Четырнадцать миллионов к-билов.

Больше, чем весь трёхлетний контракт с планетарной администрацией.

* * *

Первого июня Вейль пришёл ещё раз, и на этот раз не один.

С ним была женщина лет тридцати пяти в такой же штатской одежде и с таким же отсутствием знаков.

— Прецентор Вейль, — сказал Каспар. — Мы всё закрыли.

— Мы закрыли покупку, — сказал Вейль. — Я приехал по второму делу и приехал бы по нему в любом случае, даже если бы вы никаких кассет не находили.

Он сел.

— Что вы знаете про то, что происходит на севере?

* * *

Каспар положил на стол сводку — ту самую, восьмистраничную, которую унёс со стойки на Соларисе в октябре сорок девятого года.

— Четырнадцать миров в Периферии, — сказал он. — Связь отсутствует с девятью. Машины неизвестных типов. Достоверных сведений о происхождении, численности и целях не имеется.

— Это сентябрь сорок девятого, — сказал Вейль.

— Это всё, что у меня есть.

Прецентор Ансгар Вейль достал из чемодана папку и положил её на стол.

— Сейчас конец мая пятидесятого, — сказал он. — Миров семьдесят четыре.

* * *

Дальше он говорил двадцать минут, и это были самые страшные двадцать минут, которые Каспар слышал в жизни.

Не потому, что Вейль пугал.

Потому, что он говорил цифрами.

Семьдесят четыре мира за девять месяцев.

Ни одного случая, когда планетарные силы обороны удержали планету.

Ни одного случая, когда наёмное подразделение удержало планету.

Соотношение потерь в известных нам боях — от одного к восьми до одного к четырнадцати.

— Это не значит, что они непобедимы, — сказал прецентор Вейль. — Это значит, что мы не знаем, чем они воюют.

Он положил ладонь на папку.

— И вот тут начинается второе дело.

* * *

— Нам нужны образцы, — сказал Вейль.

— Каких?

— Их машин, — сказал прецентор. — Не целых: целых не бывает, они забирают своё. Нам нужны узлы. Оружие, теплообменное оборудование, приводы, электроника.

— За ними надо ехать туда, где они воюют.

— За ними надо ехать туда, где они воюют, — согласился Вейль. — И стоять там ровно столько, сколько нужно техническим людям, чтобы снять то, что можно снять, и уйти.

Он посмотрел на Каспара.

— Это, молодой человек, называется прикрытие технической группы. И это ровно то, чем вы занимались в MacKinnon's Hussars: описи, оценка, снятые узлы, категория четыре.

* * *

Каспар очень медленно откинулся на спинку.

— Вы читали моё дело.

— Я читал ваше дело, — сказал прецентор Вейль. — Все двадцать три страницы, включая решение дисциплинарной коллегии от двадцать третьего августа сорок седьмого года и особое мнение майора Аальто.

Он улыбнулся.

— И, если вам интересно, именно из-за особого мнения майора Аальто я здесь.

* * *

Условия он назвал на следующий день.

Срок — два месяца.

Место — будет названо после подписания. Оккупационная зона Нефритового Сокола, направление клановой группировки.

Задача — сопровождение и охрана технической группы ComStar в составе одиннадцати человек. Сбор образцов на местах боёв.

Численность подразделения — не менее шести боевых машин, роты пехоты и десантного корабля.

Стоимость — двенадцать миллионов.

Плюс: транспортировка, ремонт по фактическим затратам, боекомплект, и отдельной строкой — доступ к результатам технического анализа собранных образцов.

Последнее Каспар перечитал трижды.

— Это что значит?

— Это значит, — сказал прецентор Ансгар Вейль, — что через год вы будете знать про клановую технику больше, чем любой наёмный командир Внутренней Сферы. Мы это вам напишем в договор, потому что деньгами вас не купишь, я это понял на второй минуте разговора.

* * *

Каспар взял бумагу и написал на ней одну строку, прежде чем сказать что-нибудь.

Не менее шести боевых машин, роты пехоты и десантного корабля.

— У меня десять машин и Leopard на четыре ячейки, — сказал он.

— Я знаю.

— Тогда объясните, как я везу шесть машин и роту в двадцать шесть человек на корабле, который берёт четыре.

— Двумя рейсами, — сказал Вейль. — Или покупаете второй Leopard. Их на Периферийной марке два в продаже, я справлялся перед вылетом.

— Второй Leopard — это ещё четыре ячейки и восемь недель ремонта.

— Да.

Каспар положил карандаш.

— Прецентор, я хочу другое. И я хочу это спросить прямо, потому что вы со мной говорите прямо.

* * *

— Спрашивайте.

— Помогите мне купить корабль, который решает задачу целиком, — сказал Каспар. — Не два Leopard. Один, на котором помещается всё.

Ансгар Вейль откинулся на спинку и посмотрел на него с интересом.

— Что значит «всё»?

— Три копья боевых машин — двенадцать ячеек, — сказал Каспар. — Восемь единиц техники. Аэрокосмическое звено. И ремонтный отсек, чтобы чиниться в пути, а не восемь недель после.

— Вы описали Union-класса.

— Я описал то, что мне нужно, — сказал Каспар. — Как это называется, я не знаю, я на них не летал.

* * *

Прецентор Вейль думал минуты полторы, и Каспар потом много раз вспоминал, что за эти полторы минуты тот не спросил ни разу, чем Каспар собирается платить.

— Union-класса на открытом рынке — от пятидесяти пяти до восьмидесяти миллионов, — сказал он наконец. — Их не продают. Их наследуют.

— Я знаю.

— У ComStar их сорок один в резерве, — сказал Ансгар Вейль. — Из них девять в отстое на верфях Терры и Дьерона, потому что содержать корабль дороже, чем держать его законсервированным.

Он достал блокнот.

— Я могу предложить один. Вы его видели: он стоит в Каакко, на нём я прилетел. Постройки две тысячи семьсот девяносто четвёртого года, в отстое на Дьероне с сорок второго; его расконсервировали ради этой поездки, потому что другого борта под рукой не было. Состояние — по нашим меркам плохое, по вашим, подозреваю, приличное.

— Цена?

— Двадцать восемь миллионов, — сказал прецентор Вейль. — Из них двенадцать вы платите сейчас, шестнадцать удерживаются из платежей по этому и следующим контрактам в течение шести лет.

* * *

Каспар считал одиннадцать секунд.

— Вы привязываете меня к себе на шесть лет.

— Я привязываю вас к себе на шесть лет, — сказал Ансгар Вейль совершенно спокойно. — Молодой человек, я не благотворитель. Мне нужен подрядчик с транспортом, который может забрать техническую группу с планеты, где всё пошло не так, и который не разорвёт со мной договор в мае, потому что кто-то предложил больше.

Он закрыл блокнот.

— Я вам даю корабль и говорю вслух, зачем. Вы можете отказаться и купить два Leopard за одиннадцать миллионов, и это будет разумно.

— Не будет, — сказал Каспар.

— Почему?

— Потому что два Leopard — это восемь ячеек и ни одного ремонтного отсека, — сказал Каспар Рейн. — А через два месяца я вернусь с тем, что вы у меня же и попросите чинить в пути.

* * *

Каспар взял двое суток и потратил их не на размышления, а на счёт.

Он расписал всё при всех, на доске в столовой, и расписывал три часа.

Пришло. Четырнадцать миллионов за кассеты. Миллион триста тридцать, оставшиеся с апреля. Три миллиона аванса по договору с ComStar — если его подписать.

Восемнадцать миллионов триста тридцать.

Первая строка — «Хайдеке». Остаток рассрочки — восемь с половиной миллионов. Погасить досрочно, и через три года не платить никому.

Аннели Вирта, узнав, отказала.

— Не надо, — сказала она. — Платите по графику. Мне нужен подрядчик, который тридцать шесть месяцев мне что-то должен, а не человек, который завтра свободен.

Строку вычеркнули.

Вторая очередь базы — три миллиона двести. Ремонтный корпус с четырьмя подъёмниками, склад боеприпасов заглублённый, топливный парк, вторая скважина и жильё на сто двадцать человек вместо тридцати шести.

Проект делали Марья Хейккинен и Ристо Ланкинен четыре вечера и принесли на девяти листах. Платить за неё решили не сейчас, а из контрактных, по мере стройки.

Фильтры для «Тоннгарда» Вирта заказала сама, как и обещала.

* * *

И строка, на которую ушло больше всего споров.

Оборона планеты — два миллиона восемьсот.

Не базы. Планеты.

— Это не наши деньги, — сказала Ева Штрайт. — Это деньги подразделения.

— Это деньги подразделения, — согласился Каспар. — И я предлагаю отдать их казначею.

— Зачем?

— Затем, что мы уходим на два месяца, — сказал Каспар. — Здесь останется Лоу на сорока тоннах, Нура на пятидесяти, Бей на пятидесяти пяти и двадцать три человека Драговича. На планету в восемь миллионов населения.

Он положил мел.

— Если сюда придут ещё раз и всё сожгут, мне будет всё равно, сколько у меня на счету.

* * *

Спорили два вечера.

Ева считала, что администрация должна платить сама. Ортис — что деньги нужны на роту. Ланд молчал и потом сказал:

— В тридцать девятом наш батальон стоял на планете четырнадцать месяцев, а когда нас вывели в теснину, оттуда никто не вышел, потому что на планете не осталось никого, кто бы искал.

Проголосовали.

За — Каспар, Ланд, Одо, Нура, Йонас. Против — Ева. Воздержались — Столл, Бей.

Два миллиона восемьсот ушли в планетарную администрацию — не подарком, а взносом в совместное имущество, с записью в реестре и долей подразделения в сорок процентов.

На них Драгович и Кос купили девять танков и наняли тридцать шесть человек.

* * *

Оставалось пятнадцать миллионов пятьсот тридцать, и сначала Каспар потратил их на то, о чём не думал до первого июня.

Шесть танков для контракта.

Мысль была Нины Кос, и она принесла её сама.

— Ты берёшь шесть машин и роту, — сказала она. — Возьми танки.

— На два месяца в чужую систему?

— На два месяца в чужую систему, где будут кланы, — сказала Нина Кос.

Она положила на стол лист.

— Я читала всё, что вы привезли от Вейля. Семьдесят четыре мира, ни одного удержанного, соотношение один к восьми. Знаешь, чего там нет ни в одной строчке?

— Чего?

— Танков, — сказала Нина Кос. — Ни одного упоминания. Ни у них, ни у тех, кто против них.

* * *

Она объясняла это одиннадцать минут и объясняла как человек, который восемь лет выбивал деньги на танк из совета.

— Vedette — пятьдесят тонн, AC/5 на пятьсот сорок, экипаж четыре человека, четыреста тысяч, — сказала она. — Мех той же массы стоит два с половиной миллиона и требует пилота, которого на Периферии нет.

— Танк проще убить.

— Танк проще убить, если его видно, — сказала Кос. — А он в яме. Каспар, ты меня в июле сорок пятого учил стрелять по колышкам из позиции, где над бруствером одна башня. Я это делаю восемь лет.

Она постучала пальцем по листу.

— И ещё. Их машины сильнее наших. Все, кто это писал, сравнивают мех с мехом. Никто не сравнивал мех с шестью танками в подготовленных позициях, потому что никто их туда не возит.

* * *

Каспар считал два дня и посчитал вот что.

Шесть танков — два миллиона четыреста. Экипажи — двадцать четыре человека, из них восемнадцать с Хальденбрука: после апреля желающих было втрое больше, чем мест.

Против одного меха среднего класса — та же цена.

Огневая мощь: шесть AC/5 на пятьсот сорок метров — тридцать единиц в залпе, больше, чем даёт Black Knight в рабочем режиме.

Транспорт: «Хайдеке» берёт четыре машины. Шесть танков занимают две ячейки по три.

— И тебя, — сказал Каспар.

Она долго молчала.

— И меня, — сказала Нина Кос.

* * *

Настоящий довод Каспар нашёл через двое суток, и нашёл он его не у Кос, а в папке прецентора Вейля.

Одиннадцать страниц про то, как кланы объявляют бой.

Они объявляют состав. До боя, вслух, по связи: сколько машин выставляют и каких. Это обязательная процедура, и они соблюдают её даже там, где им невыгодно.

Зачем — не знал ни Вейль, ни ComStar.

Каспар прочитал одиннадцать страниц четыре раза и на четвёртый нашёл то, чего там не было.

* * *

Он собрал совет в третьем часу ночи.

— В восьми разобранных случаях из одиннадцати в объявленный состав входили только боевые машины, — сказал он. — Техника не входила ни разу. Пехота — тоже.

— То есть они их не считают, — сказала Ева.

— Они их не считают, — сказал Каспар. — Я не знаю почему. Может, презирают. Может, у них своё устроено иначе. Но в объявленный состав входят мехи, а всё остальное для них — не сила.

Он положил ладонь на папку.

— Я девять лет живу тем, что читаю, чем считают. Страховщик считает объекты охраны, а не планету. Лига считает индекс, а не массу. Реестр считает состав нарушения, а не обстоятельства.

Он поднял голову.

— Если они считают только мехи, то двенадцать танков — это пятьсот пятьдесят тонн, которых для них не существует.

Нина Кос смотрела на него секунд десять.

— Я про это думала восемь лет и не умела сказать, — сказала она.

* * *

Оставалась одна вещь, и она стоила двенадцать миллионов.

Union-класса, постройки две тысячи семьсот девяносто четвёртого года, в отстое на верфи Дьерона с сорок второго.

Двенадцать ячеек боевых машин. Две аэрокосмические. Ремонтный отсек на две машины. Две тысячи восемьсот тонн грузовых объёмов.

Двенадцать танков в грузовых объёмах помещались с запасом.

Двадцать восемь миллионов, из которых двенадцать — сейчас, шестнадцать — удержанием из контрактных платежей в течение шести лет.

Заключение Каспар писал двое суток, на борту, по документам Вейля и собственным промерам, и написал честно.

Состояние корпуса — удовлетворительное. Восемь лет консервации по регламенту ComStar, а ComStar консервирует лучше всех во Внутренней Сфере, потому что у них корабли стоят десятилетиями.

Двигательная установка — законсервирована, вероятность запуска высокая.

Вооружение снято полностью. Все двенадцать точек пустые: ComStar снимает вооружение при постановке в отстой.

Электрика, жизнеобеспечение, ремонтный отсек — под восстановление. Семьсот тысяч и одиннадцать недель силами одной Марты. С техниками ComStar, которые пришли с кораблём, — девять суток.

Итого двенадцать миллионов семьсот из тринадцати миллионов ста тридцати, которые оставались после танков.

* * *

— Остаётся четыреста тридцать тысяч, — сказала Ева Штрайт. — На всё подразделение.

— Остаётся, — согласился Каспар. — И аванс в этом уже сидит: три миллиона при подписании, я вписал их отдельной строкой, и Вейль согласился, не торгуясь.

Он положил лист.

— Ева, я это делаю не потому, что у меня есть деньги. Я это делаю потому, что через два месяца у меня будет либо корабль, который везёт всё, либо два Leopard, на которых я в третий раз буду решать, кого оставить дома.

* * *

Корабль стоял в Каакко с тридцатого мая. Перегонная команда ComStar — шесть человек — пришла вместе с ним.

Командира для него Каспар нашёл не на планете, а в перегонной команде.

Эйно Линдквист, сорок девять лет, двенадцать лет старшим помощником на Union торговой линии Тарканы, пока линию не закрыли в сорок восьмом. ComStar нанял его перегнать корабль на один рейс.

Он посмотрел на базу, на карьерный отвод, на Кёстера с его Leopard и спросил, сколько платят.

Каспар сказал.

— Остаюсь, — сказал Эйно Линдквист. — Двенадцать лет я водил чужой Union по чужому расписанию. Этот хотя бы будет ходить туда, где что-то происходит.

Реактор пошёл с первого раза — так, как Каспар и написал на девятой странице заключения.

Ремонт закончили за девять суток: перегонная команда пришла со своими техниками и запчастями, и Марта потом сказала, что вдесятером они сделали то, на что ей одной понадобилось бы одиннадцать недель.

Вооружение поставили своё: то, что сняли с Grasshopper и Shadow Hawk, признанных негодными в апреле, плюс четыре установки, купленные в Каакко.

Из двенадцати точек закрыли семь. Остальные пять остались пустыми, и Марта Веласкес сказала, что закроет их, когда будут деньги, и Каспар записал это в тетрадь на будущее.

Корабль назвали «Хеммо» — по фамилии человека, который двадцатого сентября вывел из горящего терминала семерых и не вышел сам.

Так предложила Марья Хейккинен, и никто не возражал.

* * *

Совет проголосовал единогласно, включая Еву.

— Первый раз я за, — сказала Ева Штрайт. — Запишите и это тоже.

* * *

Каспар взял сутки.

Он собрал совет пятого июня — полный, все двенадцать, включая Драговича, Кос, Марью и Ланкинена, которые в подразделении не состояли.

Он изложил всё, включая то, чего не изложил бы год назад: семьдесят четыре мира, ни одного удержанного, соотношение потерь один к восьми.

Потом сказал главное.

— Контракт с Хальденбруком — тридцать шесть месяцев, из них прошло шесть. Если я уйду на два месяца, я его нарушу.

— Не нарушишь, — сказала Аннели Вирта, приехавшая на совет и сидевшая в углу. — Я вписала в раздел четыре подпункт про временное отсутствие подрядчика с согласия нанимателя. Я его вписала в декабре, потому что мне семьдесят три года и я знаю, что подрядчики уезжают.

— Вы дадите согласие?

— Я дам согласие, если вы оставите здесь достаточно, чтобы планета не осталась голой, — сказала казначей. — И если вы вернётесь.

* * *

Разделили в первых числах июня, и это было самое трудное решение за год.

Остаются на Хальденбруке:

Рой Каттер — командир базы.

Ласло Керн — обучение, тридцать курсантов первого набора.

Юсуф Бей — Wolverine WVR-6R, 55 т.

Нура Айт-Бен — Centurion CN9-A, 50 т.

Стефан Лоу — Whitworth WTH-1, 40 т. Он сказал, что старшим не пойдёт, и Каттер ответил, что это не старший, а единственный, и Лоу согласился.

Эмиль Драгович — планетарное подразделение, тринадцать танков и четыре меха администрации: два Vindicator, Warhammer и UrbanMech.

Марья Хейккинен и Ристо Ланкинен — мастерские и вторая очередь базы.

«Хайдеке» — четыре ячейки, свой экипаж и приказ подниматься по требованию Каттера без чьей-либо подписи.

Уходят на контракт:

Каспар Рейн — Black Knight BL-6-KNT, 75 т.

Ян Одо — Catapult CPLT-C1, 65 т.

Йонас Кау — Rifleman RFL-3N, 60 т.

Виго Ланд — Crab CRB-27, 50 т.

Марика Столл — Cicada CDA-2A, 40 т.

Ева Штрайт — Firestarter FS9-S, 35 т.

Нина Кос — двенадцать танков, сорок восемь человек экипажей.

Микаэль Ортис — рота, двадцать пять человек.

Марта Веласкес — техническая часть, девять человек. Хиеронимус Пал — медицина.

Шесть машин, двенадцать танков, восемьдесят девять человек, «Хеммо».

Триста двадцать пять тонн боевых машин и пятьсот пятьдесят тонн, которых, если Вейль прав, для противника не существует.

* * *

Юсуф Бей остаётся, и это решение Каспар принял последним и объяснял дольше всего.

— Юсуф, у тебя Wolverine: автопушка, пусковая, прыжковые, восемьдесят шесть километров.

— И?

— И здесь остаются Лоу на Whitworth и Нура на Centurion, — сказал Каспар. — У Лоу две пусковые на шестьсот тридцать и ничего внутри ста восьмидесяти. У Нуры AC/10 на четыреста пятьдесят.

Он положил лист.

— Если сюда кто-нибудь придёт и подойдёт вплотную, их некому встретить. Кроме тебя.

Юсуф Бей выслушал молча.

— Я шесть недель ехал, — сказал он наконец. — Опоздал на бой на восемь суток. А теперь остаюсь на два месяца.

— Знаю.

— Ладно, — сказал Бей. — Только запиши, что я просился.

* * *

Про Еву спорили дольше, чем про всех остальных вместе, и спорил Каттер.

— Ты берёшь машину ближнего боя туда, где, по твоим же словам, будешь стоять и уходить, — сказал он. — Шесть огнемётов на девяносто метров. Зачем?

— Затем, что без неё не работает всё остальное, — сказал Каспар.

Он развернул схему.

— Одо стреляет по координатам и не видит цели. Столл на сорока тоннах смотрит и называет. Между ними должен быть кто-то, кто ходит там же, где Столл, и умеет остановить того, кто до неё дошёл.

— И это обязательно огнемёты?

— Это обязательно тот, кто полгода с ними работает, — сказал Каспар. — Каттер, я не машину беру. Я беру связку, которую собирал полтора года и которая три раза выиграла бой.

Рой Каттер подумал.

— Тогда объясни мне другое, — сказал он. — Ты берёшь Еву, потому что она нужна связке. А оставляешь Бея, у которого машина лучше её по всем параметрам.

— Оставляю.

— И как ты ему это скажешь?

— Я ему это уже сказал, — сказал Каспар. — Словами, которые вы слышали. Он в ответ попросил записать, что просился, и я записал.

* * *

Договор с ComStar Каспар подписал шестого июня три тысячи пятидесятого года.

Двенадцать миллионов, два месяца, направление будет названо в точке перехода.

Прецентор Вейль подписал вторым и, убирая бумаги, сказал одну вещь, не относящуюся к делу.

— Я вам должен сказать про прецептора Крейга.

Каспар поднял голову.

— Он подал прошение о переводе, — сказал Вейль. — Восемнадцатого мая. Просит любую станцию любого разряда, кроме этой.

— Из-за класса ноль.

— Из-за двадцати трёх лет, — сказал прецентор Ансгар Вейль. — Молодой человек, вы объяснили шестидесятитрёхлетнему человеку, что двадцать три года он вёл журнал, в котором не было половины строк. Я не знаю, что с этим делают. Я знаю, что перевод ему дадут.

Он застегнул чемодан.

— И вот вам совет, за который вы мне спасибо не скажете. Когда вы через два месяца вернётесь — а вам и тогда ещё не будет двадцати шести, — вы будете знать про клановую технику то, чего не знает почти никто.

Он остановился в дверях.

— Подумайте заранее, кому вы это расскажете и кому не расскажете. Потому что за это, в отличие от кассет, приезжают.

Глава 10. Девять недель

Вторая очередь базы началась пятнадцатого июня и должна была закончиться к октябрю. Каспар обещал вернуться в августе.

Проект лежал на девяти листах, и делали его Марья Хейккинен и Ристо Ланкинен четыре вечера.

Ремонтный корпус — шестьдесят на сто, четыре подъёмника, из них два на сто тонн.

Склад боеприпасов, заглублённый в старый карьерный уступ на одиннадцать метров, потому что Ортис сказал, что склад на поверхности — это подарок.

Топливный парк, вынесенный на четыреста метров от жилья.

Вторая скважина.

Жильё на сто двадцать человек вместо тридцати шести.

Учебный корпус.

Последнее вписал Каттер, и вписал он его сам, ни у кого не спрашивая.

* * *

— Тридцать человек первого набора, — сказал он, когда Каспар увидел лист. — Из них двенадцать от Драговича, восемь из Каакко и десять с терминала.

— У нас нет тридцати машин.

— У нас нет ни одной лишней, — согласился Рой Каттер. — И это, Рейн, единственная причина, по которой это надо начинать сейчас, а не когда появятся.

Он постучал палкой по листу.

— Пилота учат три года. Если я начну в январе пятьдесят первого, первые восемь будут готовы в пятьдесят четвёртом. Если я начну, когда у нас появятся машины, — в пятьдесят седьмом.

* * *

Учил он на том, чего никто до него на этой планете не делал.

Машин не было. Были два тренажёра, собранных Мартой и Марьей из кабины сгоревшего Centurion Керна и корпуса Panther Марики Столл — двух машин, которые сгорели шестнадцатого апреля и которые никто не стал резать на металл.

Кабины отмыли, поставили на бетонные основания, подвели питание и завели в них вычислители с записями всех боёв подразделения за полгода.

— Это не мех, — сказал Керн, показывая первому набору. — Это кабина мёртвого меха, в которой сидел человек, которого потом месяц держали в медицинском блоке с перебитой артерией.

Он постучал по обгоревшему кожуху.

— Я и есть этот человек. Садитесь.

* * *

За две недели на базе появилось то, чего не было в мае.

Восемьдесят один строитель превратился в сто девять, потому что вторая очередь требовала больше рук, а на планете их по-прежнему хватало.

Девять танков, купленных Драговичем и Кос на два миллиона восемьсот, встали в Каакко и в порту — не на базе, потому что база защищала себя, а планету защищать было некому.

Тридцать шесть человек нанятых экипажей и постовых.

Два Vindicator.

Первый — тот самый корпус, шесть лет простоявший в мастерских Марьи ради коэффициента ноль двадцать девять по портовому полису, — пошёл третьего июня.

Он пошёл потому, что появился второй: трофей двадцать восьмого февраля, который Вирта выкупила в марте за два миллиона четыреста именно из этих соображений и сказала об этом вслух — две одинаковые машины есть один комплект запчастей.

Из двух машин Марья за три месяца собрала две.

Драгович в тот день выпил и на следующий день не вышел на службу первый раз за двадцать три года.

* * *

Марья Хейккинен работала четыре недели по четырнадцать часов, и Каспар видел её в среднем два часа в сутки.

Это было не то, чего он хотел, и оба это знали.

— Ты понимаешь, что мы два месяца не увидимся, — сказал он в начале июня.

— Понимаю.

— И что я могу не вернуться.

— Каспар. — Марья отложила чертёж. — Я тридцать четыре года прожила на планете, где половина мужчин работает на зерновом терминале, а вторая половина в порту. У нас в тридцать девятом на элеваторе задохнулись четверо в силосной башне, а в сорок втором грузчика затянуло в транспортёр.

Она посмотрела на него.

— Я не первый раз провожаю человека на работу, с которой возвращаются не все. Просто раньше это была не моя работа.

* * *

Один разговор у них всё-таки был, и был он за одиннадцать суток до отлёта.

Она пришла в четвёртый бокс в третьем часу ночи и села на верстак, и Каспар понял по лицу, что она формулировала это неделю.

— Я не поеду, — сказала Марья Хейккинен.

— Я не звал.

— Ты не звал, и я тебе за это благодарна, — сказала она. — Но ты об этом думал, я видела. Три раза за эту неделю.

— Четыре.

— Четыре, — согласилась Марья. — Так вот. Я не поеду и объясню почему, чтобы ты не додумывал.

* * *

Она загнула палец.

— Первое. Ты уходишь на два месяца, и здесь останется база, вторая очередь, сто девять строителей и тридцать курсантов. Если я уеду, это некому вести. Ланкинен строит, но не проектирует. Марта проектирует, но уезжает с тобой.

Второй палец.

— Второе, и оно хуже. Я одиннадцать лет чинила чужие погрузчики в мастерских, которые принадлежали терминалу. Терминал сгорел, и от одиннадцати лет не осталось ничего — ни бумажки, ни здания.

Она положила ладони на верстак.

— А тут я строю ремонтный корпус шестьдесят на сто с четырьмя подъёмниками. Он будет стоять, когда меня не будет. Понимаешь?

— Понимаю.

— Не понимаешь, — сказала Марья. — Ты девять лет строил себя. Я строю место.

* * *

Она помолчала.

— И третье, — сказала она. — Ты знаешь, чем я занималась два года, с сорок шестого по сорок восьмой?

— Собирала «Дракона».

— Собирала «Дракона» и раз в квартал писала отчёт человеку, которого за эти два года видела два месяца, — сказала Марья Хейккинен. — Восемь фотографий и две страницы почерком. Каспар, я два года разговаривала с тобой раз в три месяца, и мне этого хватало.

Она усмехнулась.

— Я не говорю, что это правильно. Я говорю, что я умею.

* * *

Он уехал девятого июня три тысячи пятидесятого года.

«Хеммо» ушёл с площадки карьерного отвода в шесть утра.

На «Хеммо» — шесть машин в двенадцати ячейках: Black Knight, Catapult, Rifleman, Crab, Cicada, Firestarter. Двенадцать танков в грузовых объёмах. Ремонтный отсек на две машины.

Восемьдесят девять человек.

Шесть пустых ячеек шли пустыми, и Каспар смотрел на них всю дорогу.

«Хайдеке» остался — на площадке карьерного отвода, с экипажем Кёстера и с приказом подниматься по требованию Каттера.

Провожали все.

Каттер стоял с палкой у края бетона и не сказал ничего, кроме одной фразы, которую сказал ещё в мае и повторил дословно:

— Я буду командовать теми, кто останется.

Керн, ходивший к этому времени сам, но плохо, стоял рядом.

Драгович — с планетарным подразделением, в строю, все пятьдесят девять.

Аннели Вирта приехала в пять утра, простояла полтора часа на утреннем холоде в своём шерстяном жакете и уехала, не дождавшись подъёма, потому что в восемь у неё было заседание совета.

* * *

Марья Хейккинен стояла у ангара и не подошла к аппарели.

Она сказала всё в боксе, ночью, и повторять не стала.

Каспар видел её из кабины Black Knight, когда машину заводили в ячейку, и она подняла руку, и он поднял в ответ, хотя из ячейки она этого видеть не могла.

* * *

В точке перехода прецентор Ансгар Вейль назвал направление.

«Хеммо» шёл к точке перехода на трёх g — семь с половиной суток вместо тринадцати, и все семь с половиной никто толком не спал. Вейль поднялся на борт с прыжкового корабля шестнадцатого июня, в сопровождении тех же двух людей, которые не сказали ни слова в мае, и разложил карту в кают-компании.

— Оккупационная зона Нефритового Сокола, — сказал он. — Мир называется Тринадцатый Хеймдалль. Четыре прыжка.

— Что там?

— Там в марте высадилась группировка клана Нефритовый Сокол, — сказал прецентор Вейль. — Планетарные силы обороны Федеративного Содружества оставили планету за девять суток. Сейчас там гарнизон численностью примерно в две звезды.

— Звезды?

— Их основная единица, — сказал Вейль. — Пять машин. Две звезды — десять.

Он подумал.

— И это не считая бронепехоты. Её мы считать не умеем вообще: не понимаем ни сколько её, ни как она у них устроена.

* * *

Каспар посмотрел на карту.

— Десять машин на планету с четырьмя миллионами населения.

— Десять машин сейчас, — сказал Вейль. — Это гарнизон. Высаживались они не вдесятером.

— Сколько?

— По донесению командира Четвёртого Скайского — от двенадцати до четырнадцати звёзд, — сказал прецентор. — Шестьдесят-семьдесят машин.

Каспар выпрямился.

— Против ста восьми.

— Против ста восьми, — сказал Ансгар Вейль. — Молодой человек, я вам сейчас скажу вещь, которую в сводках не пишут, потому что она портит картину.

Он положил ладонь на папку.

— Они не выигрывают вдесятером у сотни. Они выигрывают шестьюдесятью у сотни, теряя при этом восемь-двенадцать машин, а потом оставляют десять и уходят дальше.

— И это меняет дело?

— Это меняет всё, — сказал Вейль. — Пока вы думаете, что они непобедимы, вы проиграли до высадки. А они просто лучше. На поколение, может на два. Это много, но это не чудо.

Он положил на стол папку.

— Ваша задача не воевать с ними. Ваша задача — сесть там, где три с половиной месяца назад шли бои, и дать одиннадцати техническим людям снять то, что осталось на местах.

— А осталось?

— Осталось, — сказал прецентор Ансгар Вейль. — Немного. Они забирают своё, и забирают тщательно: всё, что можно поднять и починить, уходит с ними в тот же месяц.

Он поднял палец.

— Но не всё можно поднять. На Хеймдалле, по нашим данным, лежат три их машины, которые они бросили.

— Почему бросили?

— Потому что чинить нечего, — сказал Вейль. — Пробитый реактор, разрушенный каркас, выгоревший корпус. Их не эвакуируют даже они.

Он посмотрел на Каспара.

— И это, между прочим, единственная причина, по которой они там лежат. Всё остальное с того поля уехало ещё в апреле.

* * *

Дальше он говорил сорок минут, и это были самые полезные сорок минут за весь контракт.

— Вас найдут, — сказал Вейль. — Не сразу, но найдут. Планета большая, а гарнизон маленький, и первые несколько суток вы будете просто пятном на солончаке.

— Сколько суток?

— От двух до шести, — сказал прецентор. — По нашему опыту на семи планетах. Дальше приходит разведка, а за ней десантный борт, и от восточного материка до вас два часа лёту.

Он закрыл папку.

— Молодой человек, у меня к вам одна просьба, и я хочу, чтобы вы её услышали как просьбу, а не как условие договора.

— Слушаю.

— Не давайте адепту Ройс работать столько, сколько она захочет, — сказал Ансгар Вейль. — Она очень хороший специалист и она погубит и себя, и вас, потому что для неё каждый лишний день — это лишние данные, а для вас это лишний день на планете, которую держат десять машин.

Он застегнул чемодан.

— Я ей этого не говорю. Я говорю это вам.

Четыре прыжка заняли шесть суток, и это стоило отдельных денег.

Обычный коммерческий маршрут — это четыре прыжковых корабля, каждый из которых заряжает накопители от звезды семь-девять суток и уходит по своему расписанию.

Четыре прыжка по расписанию — пять недель, из которых четыре корабль стоит.

Прецентор Вейль решил это одной строкой в договоре: приоритетная постановка в очередь на станциях ComStar по всему маршруту.

— Мы не ускоряем зарядку, — объяснил он. — Мы ставим вас первыми: на каждой станции вас ждёт уже заряженный корабль. Разница между тем, чтобы ждать своей очереди, и тем, чтобы не ждать, — месяц на четырёх прыжках.

Каспар провёл их за тремя вещами.

Первая — папка Вейля. Семьдесят четыре мира, соотношение потерь, одиннадцать страниц про объявление состава. Он прочитал её девять раз и на девятый начал делать выписки.

Вторая — танки.

Он никогда не воевал с танками в подчинении, и Нина Кос учила его всю дорогу, по четыре часа в сутки, в грузовом отсеке.

— Танк — это не маленький мех, — сказала она в первый же день. — У меха оружие на руках, он может смотреть в одну сторону и стрелять в другую. У танка оружие в башне, а башня одна.

— И что это значит?

— Что танк смотрит туда, куда стреляет, — сказала Нина Кос. — Всегда. Ты не можешь дать ему задачу «иди туда и следи за тем». Он может либо идти, либо следить.

* * *

Третья — люди.

Восемьдесят девять человек, из которых половину Каспар знал меньше года, а треть — меньше полугода.

Он завёл тетрадь и за дорогу исписал в ней восемьдесят девять страниц.

Имя. Откуда. Что умеет. Чего боится. Кто у него на планете.

Каттер сказал ему это в апреле, в один из вечеров, когда они сидели в столовой втроём с Керном.

— Ты знаешь про свои машины всё, — сказал Каттер. — Наработку реактора, износ миомера, толщину плиты. Про людей ты знаешь имена.

— Я знаю больше.

— Ты знаешь то, что тебе рассказали, — сказал Рой Каттер. — Это не одно и то же. Рейн, я тридцать лет водил роту. Половина того, чем я занимался, — это помнить, у кого сын на Оутриче и кто кому должен восемьсот к-билов.

* * *

На последнем прыжке, за четверо суток до Хеймдалля, Каспар дописал восемьдесят девятую страницу.

Последней была Марта Веласкес, и он писал её дольше всех, а потом вырвал лист и сжёг, потому что то, что он написал, не имело отношения к тетради.

Он написал заново, в три строки.

«Веласкес М., 31. Техник 3 разряда, допуск НВ-1. Девять лет вместе. Единственный человек, который знает про меня всё, включая то, чего я сам не знаю.

Боится, что я сгорю. Говорит об этом один раз в девять лет.

На планете — никого.»

* * *

Хеймдалль они увидели двадцать девятого июня три тысячи пятидесятого года.

Зелёно-серый шар с двумя материками, четыре миллиона населения, космопорт класса «В» и одиннадцать промышленных районов.

Ян Одо просидел за оптикой шесть часов и потом сказал одну фразу:

— Я ничего не вижу.

— В каком смысле?

— В том, что всё нормально, — сказал Ян Одо. — Каспар, я одиннадцать лет ходил на грузовике и подходил к сотне планет. Я знаю, как выглядит планета сверху ночью.

Он подвинулся, освобождая оптику.

— Города горят. Все одиннадцать промышленных районов работают, я вижу факелы металлургии на южном. Порт освещён. По трассам идёт транспорт.

— И что не так?

— Всё так, — сказал Одо. — В этом и дело.

* * *

Каспар смотрел сам двадцать минут и понял на восемнадцатой.

Планета работала.

Три с половиной месяца назад сюда высадились шестьдесят машин, за девять суток выбили планетарные силы обороны Федеративного Содружества, оставили десять — и с тех пор на Хеймдалле добывали руду, варили сталь, грузили корабли и жгли свет.

— Они не осаждают, — сказал он вслух. — Они хозяйствуют.

— Что?

— Ева, зачем захватывают планету с четырьмя миллионами населения и одиннадцатью промышленными районами? — сказал Каспар. — Не чтобы её погасить. Чтобы она работала на тебя.

Он отошёл от оптики.

— Им нужны руда, металл, топливо и ремонтные мощности. Всё это здесь есть, и всё это здесь работает, и работают на этом те же четыре миллиона человек, что работали в прошлом году.

Ева Штрайт долго молчала.

— Тогда за что они воевали?

— За то, чтобы это стало их, — сказал Каспар Рейн. — И оно стало.

Глава 11. Семьдесят тонн

Садились на западном материке, в трёхстах сорока километрах от ближайшего города, на солончаке, который Ян Одо выбирал восемь суток по спутниковой съёмке двадцатилетней давности.

Восточный материк — три с половиной миллиона населения, одиннадцать промышленных районов, порт и всё, ради чего кланы сюда пришли.

Западный — полмиллиона, две трети площади под соль и полупустыню, четыре города и одно место, интересное ComStar.

Долина Онодзаки.

Там в марте три тысячи пятидесятого года Четвёртый Скайский полк планетарной обороны принял бой и перестал существовать за девять часов.

* * *

Адепт Хельга Ройс поднялась на «Хеммо» в точке перехода и первое, что сказала, было:

— У вас есть измерительное оборудование?

— Лазерные рулетки, толщиномеры, весы до восьмидесяти тонн, дефектоскоп, три комплекта щупов и спектрометр, который никто у нас не умеет включать.

Ей было сорок три года. Невысокая, седеющая, с очень прямой спиной и манерой говорить, какая бывает у людей, двадцать лет читавших лекции.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Зачем командиру наёмного подразделения спектрометр?

— Затем, что я не понимаю, из чего они делают броню, — сказал Каспар.

* * *

Спорить они начали на вторые сутки перехода и спорили до самой высадки.

Ройс привезла план работ на сорок один лист.

Полное картографирование места боя. Фиксация положения каждой машины. Промер, взвешивание, отбор образцов, спектральный анализ на месте, восстановление хронологии.

Расчётный срок — от двадцати двух до двадцати восьми суток.

Каспар прочитал план дважды и сказал:

— Четверо суток.

— Простите?

— Четверо суток на земле, — сказал Каспар. — Максимум пять.

* * *

Хельга Ройс положила папку.

— Господин Рейн, вы понимаете, что я десять месяцев вожу группы по фронту?

— Понимаю.

— И что этот план составлен по опыту семи планет?

— Понимаю, — сказал Каспар. — Скажите мне одну вещь. Сколько раз за десять месяцев вашу группу находили?

Ройс помолчала.

— Дважды.

— Что было?

— В первый раз мы успели уйти, — сказала адепт Ройс. — Во второй — нет. Из подразделения, которое нас охраняло, вышло четыре машины из одиннадцати.

— Сколько суток вы к тому моменту работали?

— Девятнадцать, — сказала Хельга Ройс.

* * *

Он разложил ей это на цифрах, потому что иначе не умел.

— Мы садимся на другом материке, — сказал Каспар. — От восточного до нас четыре тысячи километров. Гарнизон — две звезды, десять машин. Аэрокосмические корабли у них есть.

Он взял карандаш.

— Десантный корабль, идущий на нас с восточного материка, — это два-три часа. Разведка увидит нас не сразу: мы в пустыне, а планета большая. Дадим ей трое суток.

— Значит, у нас трое суток.

— У нас трое суток до того, как нас увидят, — сказал Каспар. — Плюс сколько-то до того, как решат прилететь. Плюс два часа полёта.

Он положил карандаш.

— Двадцать два дня — это не риск. Это гарантия.

* * *

Вопрос, который она задала следом, был правильный.

— Тогда как вы предлагаете делать работу?

— Разделить её на то, что нельзя увезти, и то, что можно, — сказал Каспар. — И на земле делать только первое.

Он развернул лист.

Нельзя увезти: положение машин, направление корпусов, расстояния между ними, следы на грунте.

— Это снимается на плёнку. Не на бумагу — на плёнку. У меня четыре камеры, у вас, я видел по описи, шесть.

Можно увезти: сами машины, узлы, образцы металла.

— Это грузим и режем на борту. У нас две недели обратного пути и ремонтный отсек на две машины.

* * *

Хельга Ройс смотрела на схему довольно долго.

— Вы предлагаете снять место боя на плёнку и разбираться потом.

— Я предлагаю снять его так, чтобы потом можно было разобраться, — сказал Каспар. — С привязкой. Каждый кадр — с номером точки и азимутом.

— Это не одно и то же, что промер.

— Это хуже промера и лучше, чем ничего, — сказал Каспар. — Хельга, я девять лет составлял описи. Идеальная опись, написанная человеком, которого убили на девятнадцатые сутки, стоит ноль.

* * *

В долину вышли третьего июля, в шесть утра, и вышли всем составом.

Не технической группой под охраной.

Шесть машин, двенадцать танков, двадцать пять человек Ортиса, вся техническая часть Марты, одиннадцать человек Ройс и четыре тяжёлых транспортёра, взятых в Каакко специально под это.

Восемьдесят девять человек в промоине длиной четырнадцать километров, у каждого расписанная задача и срок.

Марика Столл на Cicada ушла на север, к выходу из долины, и простояла там четверо суток, глядя в небо.

* * *

То, что они увидели, спустившись, Каспар потом описывал одиннадцать раз и каждый раз выбрасывал написанное.

Девяносто одна боевая машина.

Не разбросанных по четырнадцати километрам — стоявших и лежавших группами, в тех местах, где их застало.

Четыре месяца в сухом климате: краска выгорела, металл потемнел, песок засыпал ноги по колено.

Никто не убирал.

На восточном материке работали одиннадцать промышленных районов, а здесь четвёртый месяц лежал полк.

* * *

Восемьдесят восемь были машинами Федеративного Содружества.

Commando, Panther, Griffin, Wolverine, Quickdraw, Catapult, Thunderbolt, Ostroc, Archer, Orion, Charger, Atlas — полный набор полка второй линии, от двадцати пяти тонн до ста.

Три были клановыми.

Три из шестидесяти-семидесяти, которые здесь дрались.

Всё остальное уехало в апреле.

* * *

Первую Каспар увидел на второй час и первые двадцать минут просто ходил вокруг.

Он не понимал, что видит.

Силуэт был неправильный.

Не уродливый — незнакомый. Пропорции, к которым глаз, девять лет читавший силуэты за секунду, не подходил ни с какой стороны.

Плечи выше, чем должны быть. Голова смещена. Ноги короче относительно корпуса. Оружие не в руках и не в торсе — в блоках, вделанных в плечевые узлы так, что не понять, где кончается оружие и начинается машина.

— Тип? — спросил он у Ройс.

— Они называют его Summoner, — сказала адепт Ройс. — Мы называем Thor. Это то, что мы услышали в эфире в марте и записали.

* * *

И было видно, почему её бросили.

Центральная секция вскрыта на всю глубину. Реактор пробит и выгорел. Каркас повело от температуры на всю длину корпуса.

— Такое не чинят, — сказала Марта Веласкес, посмотрев внутрь через пролом.

— Никто?

— Никто, — сказала Марта. — Каспар, тут не ремонт. Тут заново строить вокруг двух уцелевших ног.

Он посмотрел на неё.

— Значит, они забрали всё, что могло встать.

— Значит, они забрали всё, что могло встать, — сказала Марта Веласкес. — И оставили три штуки, которые не могли.

* * *

Работали четверо суток и работали так, как Каспар расписал за дорогу.

Первые сутки — плёнка.

Десять камер: четыре его, шесть Ройс.

Четырнадцать километров промоины, снятых по секторам, с привязкой к сорока одному колышку, который люди Ортиса вбили за первые шесть часов и промерили дальномером.

Каждый кадр — номер точки, азимут, время.

Девяносто одна машина, снятая с четырёх сторон каждая.

К исходу первых суток у них было одиннадцать часов плёнки и схема на шесть листов, по которой потом можно было восстановить всё.

Вторые и третьи сутки — резка.

* * *

Три клановые машины резали двумя ремонтными группами и резали тяжело.

Не потому, что металл был другой, а потому, что крепления были другие.

— Тут нет болтов, — сказала Марта на вторые сутки. — Вообще. Всё на замковых соединениях и клиньях.

— И что это значит?

— Что они разбирают машину вдвое быстрее нас, — сказала Марта Веласкес. — И что я не понимаю, как это выдерживает нагрузку.

Резали автогеном. Восемнадцать часов на три машины.

Грузили тяжёлыми транспортёрами и грузили не всё.

* * *

Взяли следующее.

Шесть плечевых блоков с оружием — по два с каждой машины.

Двадцать два теплоотвода из тех, до которых добрались.

Четыре секции брони с разных проекций, вырезанных квадратами метр на метр.

Две головы — целиком, с кабинами, потому что Ройс сказала, что за одну голову ей на Терре простят всё.

Один комплект приводов от машины, у которой уцелела нога.

Ящик электроники, вынутый из-под брони и не опознанный никем.

Всего — сорок одна тонна.

* * *

Решение, которое Каспар потом вспоминал одиннадцать месяцев, заняло у него сорок секунд и выглядело разумным.

К шести вечера шестого июля три клановые машины были разрезаны, и оставалось грузить: восемнадцать часов работы двумя ремонтными группами, подъём назначен на шесть утра седьмого.

Восемнадцать часов, в течение которых восемьдесят девять человек будут заняты примерно наполовину.

Каспар посмотрел на восемьдесят восемь машин Содружества, лежавших вокруг четвёртый месяц, и сказал Ортису:

— Второй группой, параллельно. Не корпуса. Узлы.

* * *

Он расписал это за одиннадцать минут и расписал жёстко.

Что берём.

Прицельные комплексы — их бьют первыми, целых мало, тут четыре.

Приводы локтевых и кистевых узлов — одиннадцать комплектов.

Два гироскопа с наработкой меньше восьми тысяч.

Тридцать четыре теплоотвода.

Шесть целых пусковых.

Кто работает. Восемь человек Ортиса и трое из технической части, свободные от погрузки.

Срок — до половины второго ночи. За четыре с половиной часа до подъёма.

— Полтора миллиона по прейскуранту, — посчитала Марта Веласкес. — И половина пойдёт нам в ремонт, а не на продажу.

— Полтора миллиона за то время, которое всё равно уходит на погрузку, — сказал Каспар.

* * *

Это было правдой ровно до половины второго.

К половине второго они сняли двадцать три позиции из двадцати девяти.

Оставались четыре прицельных комплекса, и с ними вышло то, чего Каспар не заложил.

Прицельный комплекс стоит в голове.

К нему надо резать сверху, а голова машины, лежащей на боку в песке четвёртый месяц, — это три часа автогена вместо полутора, потому что подходить приходится с той стороны, с какой она легла.

В час тридцать сняли один из четырёх.

* * *

И вот здесь Каспар принял второе решение, и оно заняло у него не сорок секунд, а четыре.

— Сколько ещё? — спросил он у старшего второй группы.

— Часа два. Может, два с половиной.

Погрузка клановых узлов шла с опережением: заканчивали к трём вместо четырёх.

Люди начинали грузиться с четырёх.

Подъём — в шесть.

Два с половиной часа помещались.

— Работайте, — сказал Каспар.

* * *

Они закончили в четыре двадцать.

Не в три тридцать и не в четыре — в четыре двадцать, потому что третий комплекс оказался прикипевшим и его резали дважды.

Восемь человек Ортиса и трое технических в этот момент были в шестистах метрах от аппарели, у четвёртой группы машин, с двумя тележками и разобранным автогеном.

Погрузка людей шла с четырёх и должна была закончиться к пяти двадцати.

Всё сходилось.

Разница между планом и фактом составляла два часа пятьдесят минут, и все два часа пятьдесят минут были потрачены с пользой.

* * *

Марика Столл увидела их в четыре сорок.

Она стояла на Cicada у северного выхода из долины четвёртые сутки.

— Два борта, — сказала она в эфир. — Идут с востока. Высота четыре тысячи.

— Дистанция?

— Не знаю. Вижу инверсию.

Пауза.

— Каспар, они снижаются.

* * *

Они не стали заходить осторожно.

Два десантных корабля прошли над промоиной на высоте восьмисот метров, развернулись и сели в шести километрах к северу, в открытом солончаке, рядом друг с другом.

Аппарели пошли вниз через сорок секунд после касания.

— Считай, — сказал Каспар.

— Считаю, — сказал Ян Одо. — Один. Два. Три.

Он считал одиннадцать секунд.

— Десять, — сказал Ян Одо. — Все десять.

* * *

Что успели.

Танки Кос — восемь из двенадцати были в грузовых объёмах. Четыре стояли на бетоне у аппарели.

Люди Ортиса — семнадцать из двадцати пяти на борту.

Технические — все.

Машины — Black Knight, Catapult, Rifleman и Crab в ячейках, Cicada в шести километрах на северном выходе, Firestarter у аппарели.

Двадцать две минуты до готовности к подъёму.

* * *

Каспар отдал три приказа за одиннадцать секунд.

— Линдквист, подъём через двадцать две. Не раньше, не позже.

— Кос, четыре танка на линию, север, дистанция восемьсот. Не стрелять, пока не скажу.

— Ортис, остальных на борт. Бегом.

Потом четвёртый.

— Ланд, из ячейки.

* * *

Первую он увидел в четыре пятьдесят одну.

Она шла первой и шла быстро — быстрее, чем должна была идти машина такого размера.

Семьдесят пять тонн, наклонённые вперёд, с корпусом, вынесенным над ногами так, будто машина всё время падает и не падает.

Вместо плеч — два блока, каждый размером с рубку катера.

Головы на привычном месте не было.

— Тип, — сказал Каспар.

— Timber Wolf, — сказала Хельга Ройс по связи, из грузовой палубы. — Мы называем Mad Cat. Господин Рейн, это то, что мы видели на четырёх планетах и чего не видел никто живой ближе тысячи метров.

— Что у неё?

— Всё, — сказала адепт Ройс. — Ракеты, лучевое, ближнее. Одновременно.

* * *

Вторая шла левее и была меньше.

Пятьдесят пять тонн, узкая, с длинными ногами и почти без выступающих частей — гладкий силуэт, в котором не было ни одного знакомого узла.

Она шла километров под сто.

— Stormcrow, — сказала Ройс. — Ryoken. Пятьдесят пять тонн, только лучевое, ничего кроме. Ей не нужен боекомплект.

Каспар смотрел, как эта штука идёт по солончаку на скорости, которой у пятидесятипятитонных машин не бывает, и понял одну вещь, от которой стало холодно.

Она шла ровно.

Не переваливалась, не приседала на шаге. Шла, как ходят машины вдвое легче.

* * *

Первый залп они дали с девятисот метров.

Не сближаясь. Не осматриваясь. С девятисот, на ходу, через тридцать секунд после того, как вышли из-за перегиба.

Каспар потом одиннадцать раз пересматривал плёнку и каждый раз останавливал её на этой секунде.

Девятьсот метров.

Его PPC бил на пятьсот сорок.

AC/5 танков Кос — на пятьсот сорок.

Пусковые Одо — на шестьсот тридцать.

Между девятьюстами и шестьюстами тридцатью лежало двести семьдесят метров, в которых противник работал, а они нет.

* * *

Vedette с бортовым номером четыре стоял крайним слева.

Командир — Тойво Хаапала, тридцать один год, водитель зернового погрузчика в Каакко до сентября, девять месяцев в танках Нины Кос.

Экипаж — четверо.

Первый залп Timber Wolf накрыл его целиком.

Пятьдесят тонн подбросило, развернуло и опрокинуло на левый борт, и то, что горело потом сорок минут, уже не имело отношения ни к машине, ни к четырём людям внутри.

Никто не вышел.

* * *

— Кос, назад! — сказал Каспар.

— У меня трое!

— Кос, назад, они бьют с девятисот!

Три оставшихся танка пошли задним ходом к аппарели, и это заняло сто одиннадцать секунд, и все сто одиннадцать по ним работали.

Второй Vedette получил в башню на семидесятой секунде — не насмерть: заклинило погон, машина осталась на ходу и заехала в ячейку боком.

Наводчик погиб.

* * *

Пехота Ортиса бежала шестьсот метров по открытому солончаку.

Восемь человек и трое технических — та самая вторая группа, которая закончила в четыре двадцать и в четыре сорок была ещё у четвёртой группы машин, с тележками и разобранным автогеном.

Они бросили тележки и побежали.

Клановая машина не стреляет по пехоте из главного калибра: это трата.

По ним работала третья, которую никто не успел рассмотреть и которую Ройс потом опознала по плёнке как Hellbringer — шестьдесят пять тонн, две пусковые малого радиуса и что-то ещё.

Дошли девять.

Рядовой Кайялайнен, приехавший с Ортисом в феврале, и рядовой Мбеки, взятый в Каакко в марте из монтажной бригады, остались на солончаке в ста восьмидесяти метрах от аппарели.

Оба несли последний прицельный комплекс — тот, который резали дважды, потому что он прикипел.

Ортис пошёл за ними и его вернули силой — двое из его же отделения, за руки, на аппарель.

* * *

Ланд вышел из ячейки в четыре пятьдесят шесть и встал в двухстах метрах от аппарели, между кораблём и севером.

Crab CRB-27. Пятьдесят тонн, два больших лазера на четыреста пятьдесят метров, ни грамма боекомплекта.

Он не мог достать никого.

Он и не пытался.

Он стоял и принимал на себя то, что летело в аппарель, и принимал это одиннадцать минут, отходя по десять-пятнадцать метров за раз и разворачиваясь так, чтобы получать в уже разбитые секции.

— Ланд, уходи, — сказал Каспар в четыре пятьдесят девять.

— Ещё не всех загрузили.

— Ланд.

— Рейн, — сказал Виго Ланд совершенно спокойно, — я в тридцать девятом вышел из теснины, потому что кто-то стоял и не уходил. Я не знаю кто. Я его не спросил.

* * *

Black Knight Каспар из ячейки не выводил.

Это было самое трудное решение за четверо суток, и он принял его за две секунды.

Семьдесят пять тонн в ячейке — это семьдесят пять тонн, которые улетят.

Семьдесят пять тонн на солончаке против десяти клановых машин — это семьдесят пять тонн, которые останутся здесь навсегда вместе с ним, и подразделение уйдёт без командира.

Он сидел в кабине в закрытой ячейке, слушал эфир и не делал ничего.

Это было хуже всего, что он делал за девять лет.

* * *

Столл шла последней.

Шесть километров от северного выхода до аппарели, на ста двадцати девяти километрах в час, поперёк фронта десяти машин, которые били с девятисот.

Она прошла их за две минуты пятьдесят секунд.

По ней стреляли трижды и трижды мимо: сорок тонн на ста двадцати девяти — это цель, в которую попадают редко, и Каспар потом думал, что именно поэтому она и осталась жива, а не потому, что кто-то её пожалел.

Cicada зашла в аппарель в пять ноль одну.

Ланд — в пять ноль три, задним ходом, с разбитой правой стороной.

* * *

«Хеммо» пошёл вверх в пять ноль пять.

Union-класса весит три с половиной тысячи тонн и на подъёме идёт медленно первые двадцать секунд.

Эти двадцать секунд по нему работали десять машин с дистанции от девятисот до двух тысяч двухсот.

Три попадания.

Первое — в кормовую броневую плиту, без последствий.

Второе — в правый борт на уровне грузовой палубы. Пробитие, разгерметизация одного отсека, погиб механик из технической части Марты, двадцатичетырёхлетний Ханну Ойя, приехавший с Ортисом в феврале.

Третье — в маневровый двигатель левого борта. Он вышел из строя.

Линдквист вывел корабль на орбиту за четырнадцать минут вместо одиннадцати, и потом сказал, что если бы попали в пятое место, он бы не вывел.

* * *

Считали в двадцать один час, когда легли на курс.

Погибли восемь человек.

Экипаж Vedette номер четыре — Тойво Хаапала, Пекка Раутио, Ильмари Нурми, Сеппо Ланкинен, племянник Ристо Ланкинена, двадцати лет.

Наводчик второго Vedette — Марко Хейно.

Рядовые Кайялайнен и Мбеки, оставшиеся на солончаке в ста восьмидесяти метрах от аппарели.

Механик Ханну Ойя.

Раненых — одиннадцать.

Потеряно: Vedette номер четыре. Повреждено: Vedette номер два, Crab CRB-27 (правая сторона, ремонт четыреста тысяч), «Хеммо» (маневровый двигатель, разгерметизация отсека).

* * *

Каспар сидел в кают-компании до четырёх утра и считал одно и то же.

Половина второго по плану.

Четыре двадцать по факту.

Два часа пятьдесят минут разницы.

Он взял бумагу и написал сверху то, что писал всегда: приход и расход.

Приход. Двадцать девять узлов категории четыре. Полтора миллиона по прейскуранту, из них восемьсот тысяч пойдёт в собственный ремонт.

Расход. Восемь человек. Один танк. Правая сторона Crab. Маневровый двигатель.

Он смотрел на этот лист долго.

Потом дописал внизу одну строку и подчеркнул её дважды.

2 ч 50 мин = 1 500 000 к-билов = 8 человек.

* * *

Марта Веласкес нашла его там в половине пятого.

Она посмотрела на лист и села напротив.

— Ты считаешь неправильно, — сказала она.

— Я считаю правильно. Это ровно то, что произошло.

— Это не то, что произошло, — сказала Марта Веласкес. — Ты не менял восемь человек на полтора миллиона. Ты не знал, что они прилетят в четыре сорок. Ты знал, что они прилетят.

— Знал.

— И ты решил, что успеешь.

— Я решил, что успею, — сказал Каспар. — И я успевал. Марта, посмотри на цифры: они закончили в четыре двадцать, погрузка людей шла до пяти двадцати, подъём в шесть. Всё сходилось с запасом в час сорок.

— И?

— И в час тридцать я мог сказать «бросайте», — сказал Каспар. — У меня был один комплект из четырёх и полтора миллиона превращались в четыреста тысяч, и я бы поднял корабль в четыре тридцать, за десять минут до того, как они сели.

Он положил карандаш.

— Я не сказал. Я посмотрел на два с половиной часа, увидел, что они помещаются, и разрешил.

Он посмотрел на неё.

— Марта, я девять лет считаю запас. Я всегда его считаю. А запас — это не то, что можно потратить, потому что он влез. Запас — это то, чего у тебя нет.

* * *

Ортис пришёл в пять и сел рядом, не спрашивая.

Он ничего не сказал минут десять.

— Кайялайнен был со мной с сорок седьмого, — сказал он потом. — С Итами. Я его тогда вытащил из-под Grasshopper, а вчера он остался в ста восьмидесяти метрах.

— Микаэль.

— Я не про это, — сказал Микаэль Ортис. — Я про то, что ты сейчас напишешь на этой бумаге, а завтра будешь с этим ходить.

Он ткнул пальцем в подчёркнутую строку.

— Два часа пятьдесят минут и восемь человек. Ты это будешь помнить всегда, и это правильно.

Он встал.

— А теперь я тебе скажу то, чего ты сам себе не скажешь. Ты дал приказ на подъём через двадцать две минуты и поднялся через двадцать две. Ты вывел Ланда, а сам остался в ячейке, хотя тебе очень хотелось выйти.

Он остановился в дверях.

— Из восьмидесяти девяти вернулся восемьдесят один. Я двадцать три года воюю. Это очень хорошо, Рейн. Это просто очень плохо звучит.

* * *

Крайним, кого он видел в ту ночь, была Нина Кос.

Она сидела в грузовой палубе, у пустого места, где должен был стоять четвёртый Vedette, и не плакала.

— Девять месяцев, — сказала она. — Я их девять месяцев учила заезжать в ячейку за одиннадцать минут. На базе смеялись.

— Они заехали за одиннадцать.

— Трое заехали за одиннадцать, — сказала Нина Кос. — Четвёртый стоял крайним слева.

Она посмотрела на пустое место.

— Каспар, ты помнишь, что я тебе сказала в марте? Что у меня первый раз в жизни десять танков.

— Помню.

— Теперь их двадцать четыре, на двух планетах, — сказала она. — И одного нет.

* * *

Хельга Ройс пришла к нему на третьи сутки перехода, в ремонтный отсек, где уже стояли на подставках шесть плечевых блоков.

— Я была неправа, — сказала она.

— Насчёт чего?

— Насчёт двадцати восьми суток, — сказала адепт Ройс. — Господин Рейн, у меня одиннадцать часов плёнки, сорок одна тонна образцов, две целые головы и две недели, чтобы с этим работать в отсеке с подъёмниками.

Она села на ящик.

— В апреле, на третьей планете из семи, я двадцать три дня работала в поле и увезла четыре тонны. Тут я увезла в десять раз больше за четверо суток.

— За четверо, — сказал Каспар. — Из которых последние три часа стоили восемь человек.

— Я знаю, за что вы их взяли.

— Тогда вы знаете и сколько они стоили.

Хельга Ройс помолчала.

— Знаю, — сказала она. — И скажу вам одну вещь, которую вы сейчас слышать не хотите, а через год будете вспоминать.

— Говорите.

— Если бы мы работали по моему плану, — сказала адепт Хельга Ройс, — они сели бы там же и в тот же час. Просто мы были бы не на четвёртые сутки, а на девятнадцатые, у нас в трюме не лежало бы ни одной тонны, и на аппарель бежали бы не одиннадцать человек, а восемьдесят.

* * *

Первый плечевой блок положили на весы на четвёртые сутки.

Шесть тонн сто — вместе с креплением, разъёмами и половиной кожуха.

Внутри был один ствол.

Каспар смотрел на весы минуты три.

— Марта. Сколько весит наш PPC?

— Семь тонн.

— А этот?

— Шесть и одна с креплением, — сказала Марта Веласкес. — Сам ствол — тонн пять с половиной.

* * *

— Хельга. Какая у него дальность?

— По нашим данным — от семисот пятидесяти до восьмисот десяти метров.

Каспар очень медленно сел на ящик.

Восемьсот десять.

Его PPC бил на пятьсот сорок и весил семь тонн.

Этот бил на восемьсот десять и весил пять с половиной.

Двести семьдесят метров разницы.

* * *

Он сидел на ящике минут двадцать, и то, что он посчитал, было хуже цифр.

Девять лет он строил всё на дистанции.

На Хальденбруке в сорок пятом он переделал двадцатитонную машину, чтобы получить шестьсот тридцать метров вместо двухсот семидесяти, и отдал за это два прыжковых двигателя и весь ближний бой.

В сорок седьмом снял с «Дракона» пять тонн ради среднего класса.

В пятидесятом выиграл бой у Каакко, потому что стоял в четырёхстах пятидесяти метрах и в него не могли попасть.

Человек, который стоит на восьмистах десяти, не даёт ему стоять нигде.

* * *

Теплоотводы взвесили на шестые сутки, и стало хуже.

Каждый весил около тонны — как обычный.

Марта прогнала два на стенде и получила теплосъём вдвое выше.

— Двойные, — сказала она.

— У меня в Black Knight десять двойных, — сказал Каспар. — Ты сама нашла посадочные места, оставшиеся с постройки в две тысячи семьсот девяносто первом.

— У тебя двойные в гнёздах, сделанных до распада Звёздной Лиги и уцелевших случайно, — сказала Марта Веласкес. — А у них они везде. Я насчитала в этой машине двадцать восемь.

* * *

Броню Ройс гоняла на спектрометре две недели и на второй сказала, что не понимает состав.

— Я двадцать два года занимаюсь материалами, — сказала она. — Тут есть слой, который я не умею назвать.

— Он лучше нашего?

— Он тоньше нашего на девятнадцать процентов и, судя по тому, что мы видим на машинах Содружества, держит не хуже, — сказала адепт Хельга Ройс. — Это всё, что я могу сказать честно.

* * *

Итог Каспар подвёл на четырнадцатые сутки перехода, в кают-компании, при всех.

Summoner. Семьдесят тонн.

Дальнобойное оружие — восемьсот десять метров. Наш аналог — пятьсот сорок.

Вес этого оружия — пять с половиной тонн. Наш — семь.

Теплоотводы — двадцать восемь двойных.

Броня — на девятнадцать процентов тоньше при неизвестной стойкости.

Прыжковые двигатели — есть.

Он положил мел.

— Black Knight — семьдесят пять тонн, оружие на пятьсот сорок и четыреста пятьдесят, теплосъём двадцать восемь, тринадцать тонн брони, шестьдесят пять километров в час, прыжковых нет.

Он ткнул в доску.

— Он легче меня на пять тонн, и в нём помещается то, что в меня не помещается.

* * *

Ева Штрайт задала вопрос, который задал бы любой.

— Насколько он сильнее?

— Не знаю, — сказал Каспар. — И это самое честное, что я могу сказать.

— Ну примерно.

— Ева, я девять лет считаю тонны и метры, — сказал Каспар. — Я умею сказать, что восемьсот десять больше, чем пятьсот сорок. Я не умею сказать, во сколько раз, потому что для этого надо знать, как он греется, как поворачивается и что делает пилот.

* * *

И тут Микаэль Ортис сказал вещь, которая изменила весь контракт.

— Их было шестьдесят, — сказал он.

— Мы это знаем.

— Мы знаем цифру, — сказал Ортис. — Я про другое.

Он встал и подошёл к доске.

— Шестьдесят машин против ста восьми. Они выиграли и потеряли, по данным прецентора, от восьми до двенадцати.

Он взял мел.

— Восемь-двенадцать из шестидесяти. Это пятнадцать-двадцать процентов.

Он повернулся.

— Рейн, полк второй линии, вооружённый машинами, которым по восемьдесят лет, выбил у них каждую шестую. Это не чудо и не героизм. Это значит, что их убивают.

* * *

Каспар смотрел на доску секунд двадцать.

Потом взял тряпку и стёр всё, что написал.

— Мы неправильно смотрим, — сказал он.

— В смысле?

— Мы четверо суток снимали, чем они лучше, — сказал Каспар. — Восемьсот десять метров, двадцать восемь теплоотводов, девятнадцать процентов брони. Всё это правда и всё это бесполезно.

Он написал на доске одну фразу.

Чем их убили.

— У меня одиннадцать часов плёнки, — сказал он. — Девяносто одна машина с привязкой к сорока одной точке. Каждая клановая, которую бросили, — это ответ на вопрос, чем её убили и что при этом делали те, кто стрелял.

Он повернулся к Ройс.

— Хельга, у нас две недели. Я хочу восстановить этот бой.

* * *

Адепт Хельга Ройс смотрела на него довольно долго.

— Господин Рейн, — сказала она. — Мы десять месяцев собираем образцы на семи планетах. Мы знаем, из чего у них сделан ствол.

— И?

— И мы до сих пор не знаем, как с ними драться, — сказала Ройс. — Вы первый, кто предложил посмотреть с другой стороны.

— Я не первый, — сказал Каспар. — Я просто оценщик. Нас учат смотреть не на то, что вещь стоит, а на то, что за неё дадут.

Глава 12. Задняя проекция

Две с половиной недели обратного пути «Хеммо» шёл на пяти маневровых двигателях из шести, с загерметизированным отсеком грузовой палубы и с сорока одной тонной клановых узлов в ремонтном отсеке.

Ремонтный отсек Каспар отдал Хельге Ройс целиком.

Себе взял кают-компанию, одиннадцать часов плёнки и схему на шесть листов.

* * *

Первое, что они выяснили, выяснилось за четверо суток и не было для Каспара новостью.

Ян Одо взял схему промоины и нанёс на неё восемьдесят восемь машин Содружества, сгруппировав их по тому, куда смотрели корпуса.

Получилась картина, которую можно было прочитать за минуту.

Шестьдесят одна машина лежала носом на север.

Из них сорок четыре — в полосе от семисот до девятисот пятидесяти метров от точки, куда они смотрели.

— Вот, — сказал Одо. — Вот и всё, что нужно знать про дальность.

* * *

Он объяснил это медленно, потому что говорил очевидное.

— Они стояли на севере. Полк шёл на них с юга по промоине.

Он провёл линию.

— Полк дошёл вот до этой полосы. Дальше не дошёл никто.

— Почему?

— Потому что дальше начинались восемьсот десять метров, — сказал Ян Одо. — Сорок четыре машины лежат в двухстах пятидесяти метрах шириной. Это не бой. Это дистанция, на которой одни могут стрелять, а другие ещё нет.

* * *

Каспар записал это в тетрадь и записал коротко.

Восемьсот десять против пятисот сорока. Двести семьдесят метров, в которых противник работает, а мы нет.

На открытом месте это не тактическая задача. Это приговор.

В долине Онодзаки полк прошёл под этот огонь двести пятьдесят метров и потерял в них сорок четыре машины.

Он посмотрел на написанное и приписал ниже:

Отсюда единственный вывод, который у меня есть: на открытом месте не выходить никогда.

* * *

Второе выяснялось девять суток и выяснилось не так, как они думали в первый день.

Хельга Ройс позвала его в ремонтный отсек на девятые сутки, в четвёртом часу ночи.

На подставках лежали четыре секции брони — метр на метр, снятые с разных проекций трёх машин.

— Померьте, — сказала она и подала толщиномер.

* * *

Каспар мерил в девяти точках на каждой секции.

Лобовая проекция центрального торса — на восемнадцать процентов толще, чем у Black Knight.

Боковая — примерно как у него.

Задняя — на четверть тоньше его собственной.

Он померил заднюю трижды и на третий раз сказал:

— Хельга, у них спина тоньше моей.

— Не спешите, — сказала адепт Ройс.

* * *

Она объяснила ему за одиннадцать минут вещь, которую он знал и никогда не применял.

— Толщиномер меряет миллиметры, — сказала она. — Броня защищает не миллиметрами. Она защищает тем, сколько энергии надо потратить, чтобы её пройти.

— Это одно и то же при одинаковом материале.

— Именно, — сказала Хельга Ройс. — При одинаковом. А я девятые сутки не могу назвать состав.

Она развернула ленту спектрометра.

— Тут слоистая структура. Наружный слой я узнаю. Второй — нет. Третий — нет. И между ними что-то, чего я не умею назвать.

* * *

Испытывали четверо суток, и придумала это она.

В ремонтном отсеке стоял Crab CRB-27 Виго Ланда, ремонтируемый после Хеймдалля, с двумя большими лазерами, которые работали.

Большой лазер даёт восемь единиц. Это известная величина, измеренная тысячу раз.

Они закрепили клановую секцию на станине и рядом — секцию с Black Knight, снятую при ремонте.

Ланд бил с сорока метров, по разу, одной и той же установкой, с одинаковой выдержкой.

* * *

Результат Ройс считала двое суток и вывела на одном листе.

Секция Black Knight, толщина принята за единицу. Сквозное поражение — четыре разряда.

Секция клановая той же толщины — приведённая к той же толщине пересчётом.

Пять и две десятых разряда.

Она подчеркнула цифру.

— Тридцать процентов, — сказала адепт Хельга Ройс. — Плюс-минус пять. Их броня при равной массе и равной толщине держит на треть больше.

* * *

Каспар сидел с этой цифрой полдня и потом пересчитал всё заново.

Толщина лобовой проекции — плюс восемнадцать процентов.

Материал — плюс тридцать.

В сумме лобовая защита — примерно в полтора раза против моей.

Он написал это на листе и подчеркнул дважды.

Лобовая проекция клановой машины 70 т защищена примерно так же, как если бы на неё навесили полтора комплекта нашей брони.

В прямом размене на встречных курсах, при их дальности и этой броне, у меня нет никаких шансов. Не «мало». Никаких.

* * *

Дальше он посчитал заднюю, и вот тут стало интересно.

Толщина задней проекции — на четверть меньше моей.

Материал — плюс тридцать.

В сумме задняя защита — примерно как у меня.

Он смотрел на эти две строки минут двадцать.

— Хельга, — сказал он наконец. — Скажите, я правильно понимаю.

— Скажите вы, я поправлю.

— Спереди они в полтора раза прочнее меня, — сказал Каспар. — Сзади — так же, как я. Не слабее. Просто так же.

— Правильно, — сказала Хельга Ройс.

* * *

Это было хуже и лучше одновременно, и он объяснял почему всем по очереди три дня.

Хуже — потому что «сзади у них тонко» ничего не значит. Задняя проекция семидесятитонной клановой машины держит примерно столько же, сколько задняя проекция его семидесятипятитонного Black Knight.

Это не подарок. Это обычная броня, которую надо пробивать обычным способом.

Лучше — потому что важна не абсолютная величина, а разница.

* * *

Он написал на доске четыре числа.

Black Knight. Лоб — единица. Спина — одна четвёртая.

Клановая машина. Лоб — полтора. Спина — одна четвёртая.

— У меня лоб к спине — четыре к одному, — сказал он. — У них — шесть к одному.

Он повернулся.

— Зайти в тыл нашей машине выгодно вчетверо. Зайти в тыл их машине выгодно вшестеро.

* * *

Ева Штрайт задала вопрос, который задал бы любой.

— И что это меняет? Шесть к одному — это красиво, а зайти в тыл к тому, кто бьёт на восемьсот десять, всё равно нельзя.

— Нельзя в поле, — сказал Каспар. — Мы это и так знаем: в поле нельзя вообще ничего.

Он положил мел.

— Ева, я не говорю, что нашёл способ. Я говорю, что нашёл цифру, ради которой имеет смысл рисковать.

— В каком смысле?

— В прямом, — сказал Каспар. — Обходить противника всегда выгодно. Вопрос в том, стоит ли обход того, что за него платишь. Против нашей машины — не всегда. Против их — всегда, потому что разница в полтора раза больше.

* * *

Второе следствие он нашёл на третьи сутки и оно было не про тыл.

— Хельга, а почему у них так?

— Потому что у них лучше материал и легче оборудование, — сказала адепт Ройс. — Их плечевой блок весит пять с половиной тонн вместо семи, теплоотвод при том же весе снимает вдвое, приводы легче. У них остаётся масса, и они вешают её на лоб.

— А почему не на спину?

Хельга Ройс помолчала.

— Господин Рейн, я материаловед, а не военный. Но машину так не строят по ошибке.

Она постучала по секции.

— У них была лишняя масса. Они могли распределить её ровно. Они положили всё вперёд.

* * *

Каспар записал второй вывод и записал его в двух частях.

Материал брони противника при равной массе и толщине держит на 30% больше (испытание: 4 разряда большого лазера против 5,2 приведённых; выборка мала).

Оборудование противника легче при равной или большей эффективности. Освободившаяся масса вкладывается в бронирование.

Итог: лобовая проекция защищена примерно в полтора раза лучше, чем у машины сопоставимой массы Внутренней Сферы. Прямой размен на встречных курсах бесперспективен при любом соотношении сил.

Задняя проекция защищена примерно как у наших машин. Не слабее.

Практический смысл: соотношение лоб-спина у противника в полтора раза хуже нашего. Обход, который против нашей машины даёт четырёхкратный выигрыш, против их даёт шестикратный.

Отдельно: измерение толщины без определения состава даёт ошибку в тридцать процентов. Толщиномер без спектрометра врёт.

* * *

Третье они выяснили случайно, и выяснил его Ортис.

Он смотрел плёнку все две недели, потому что делать было нечего, и на двенадцатые сутки принёс лист.

— В Четвёртом Скайском был танковый батальон, — сказал он. — Сорок одна машина. На поле лежит одиннадцать.

— Тридцать целых?

— Тридцать брошенных, — сказал Микаэль Ортис. — Не целых. С выработанным топливом и расстрелянным боекомплектом. Я смотрел лотки: пустые все тридцать.

Он положил лист.

— И вот что интересно. Я по плёнке посмотрел, где лежат эти одиннадцать.

* * *

Все одиннадцать лежали в северной трети промоины.

Там, где закончился бой.

— Их били последними, — сказал Ортис. — Пока на поле были мехи, по танкам не работали. Когда мехи кончились — начали.

— Уверены?

— Не уверен, — сказал Ортис честно. — Я вижу, где они лежат. Из этого следует, что убили их в конце и в одном месте. Почему — я не знаю.

Каспар открыл папку прецентора Вейля на одиннадцатой странице.

В объявленный состав входят только боевые машины.

* * *

Он записал третий вывод и записал его осторожнее двух первых.

Представляется вероятным, что бронетехника является для противника целью низшего приоритета.

Не «неуязвимой» и не «игнорируемой»: одиннадцать из сорока одной уничтожены. Но уничтожены в конце боя и на ограниченном участке.

Практический смысл: танк, работающий по противнику, занятому мехом, живёт дольше, чем должен.

Проверять не на чем. Данных — один бой.

* * *

Документ он писал одиннадцать суток и написал на двадцать девять страниц.

«К вопросу о боевых потерях 4-го Скайского полка планетарной обороны, долина Онодзаки, март 3050 г.»

Обстоятельства обнаружения. Методика. Схема на шесть листов и привязка к сорока одной точке.

Промеры брони по проекциям на трёх машинах — восемнадцать замеров толщиномером и одиннадцать испытаний на пробитие с приведением к единой толщине.

Полоса из сорока четырёх машин на дистанции семьсот-девятьсот пятьдесят метров.

Положение танкового батальона.

И четыре страницы выводов, все начатые словами «представляется вероятным».

* * *

Хельга Ройс читала это два дня.

— Господин Рейн, — сказала она потом. — Мы десять месяцев пишем, что у них есть. Вы написали, чего у них нет.

— Я написал, что спереди они в полтора раза прочнее.

— Вы написали, что сзади они такие же, как мы, — сказала адепт Ройс. — И что соотношение у них в полтора раза хуже нашего. Это первая цифра за десять месяцев, к которой приложены условия испытания и признание, что выборка мала.

Она положила папку.

— Это уйдёт на Терру.

— Я догадался.

— И вас будут звать, — сказала Хельга Ройс. — Каждый раз. И отказываться станет всё труднее.

* * *

На Хальденбрук «Хеммо» сел двадцать четвёртого июля три тысячи пятидесятого года.

Каспар вышел на аппарель и первое, что увидел, был ремонтный корпус, которого не было в июне.

Шестьдесят на сто. Четыре подъёмника, два по сто тонн.

За ним — заглублённый склад боеприпасов, врезанный в карьерный уступ. Топливный парк в четырёхстах метрах от жилья. Жильё на сто двадцать. Учебный корпус. Вторая скважина.

* * *

Рой Каттер встретил его на бетоне.

— Двадцать шесть курсантов из тридцати, — сказал он. — Трое ушли, один погиб. Не у нас: в Каакко, в июне, при налёте на топливный парк.

— Кто приходил?

— Мелочь, — сказал Каттер. — Три машины и техника, один корабль. Бей разобрал за одиннадцать минут, Лоу отработал навесом с шестисот. Взяли два корпуса.

Он посмотрел на «Хеммо».

— Иди. Расскажу потом.

* * *

Про Сеппо Ланкинена Каспар сказал Ристо через два часа, в мастерской, и сказал первым делом.

Двадцать лет. Механик-водитель Vedette с бортовым номером четыре. Пришёл к Кос в феврале, потому что полгода болтался без работы после терминала.

Ристо Ланкинен выслушал стоя.

— Как? — спросил он.

— Первый залп накрыл машину целиком. Между попаданием и детонацией — меньше секунды.

— Ты это точно знаешь или говоришь?

— Точно знаю, — сказал Каспар. — Я смотрел плёнку. Ристо, я бы соврал, если бы было иначе. Тут врать не надо.

Ланкинен кивнул и вернулся к верстаку.

Он проработал там до утра и на следующий день вышел на смену.

* * *

Марья Хейккинен ждала у ремонтного корпуса, который построила.

Она не побежала и не окликнула — стояла и ждала, пока он подойдёт, потому что за два месяца успела передумать про это раз двадцать.

Ему было двадцать пять. Ей — тридцать пять.

— Все? — спросила она.

— Восьмерых нет.

Марья закрыла глаза на секунду.

Потом взяла его за руку выше локтя и повела в ремонтный корпус — не в модуль, не в жильё, а туда, где под потолком висели два подъёмника на сто тонн и где ещё пахло сваркой и бетонной пылью.

* * *

— Смотри, — сказала она.

Шестьдесят на сто. Четыре подъёмника. Полы с уклоном к сливным лоткам, потому что она просчитала промывку. Кран-балка. Шесть постов с подводкой питания и сжатого воздуха.

— Сваи, — сказала Марья. — Восемьдесят четыре штуки, по одиннадцать метров. Я это выяснила в июне, когда пошли дожди и грунт на отводе просел на четыре сантиметра.

— Ты пересчитала фундамент.

— Я пересчитала фундамент и остановила стройку на девятнадцать суток, — сказала Марья Хейккинен. — Каттер орал. Ланкинен молчал. А я знала, что если поставлю на плиту, через восемь лет тут пойдёт трещина по диагонали.

Она наконец повернулась к нему.

— Пятьдесят лет простоит.

* * *

Он поцеловал её сам, посреди пустого корпуса, при двух подъёмниках и запахе сварки, и она вцепилась ему в затылок так, что стало больно.

— Два месяца, — сказала она ему в шею.

— Два месяца.

— Я тебя каждый день хоронила, а потом переставала и шла считать сваи.

Она отстранилась и посмотрела на него.

— Наверх, — сказала она. — Там мастерская, и там есть дверь, которая закрывается.

* * *

Мастерская была на втором ярусе, с окном во всю стену, и в ней стоял верстак, который она сделала себе первым.

Она была жёсткая, нетерпеливая и совершенно не стеснялась, и Каспар довольно быстро понял, что за два месяца она передумала не только про то, встречать его или нет.

У неё были широкие плечи и очень сильные руки, и старый шрам через левую ладонь — от резака, в тридцать седьмом, когда ей было двадцать два.

— Не жалей, — сказала она в какой-то момент, почти сердито. — Я тебе не стеклянная. Я одиннадцать лет таскала погрузчики.

Он и не жалел. Он посадил её на тот самый верстак, стянул с неё комбинезон до колен и вошёл в неё стоя, резко, и она охнула ему в плечо и сказала: «Вот так». Верстак был сделан на совесть — она сама его варила — и не скрипнул ни разу, хотя она держалась за его край обеими руками и подавалась навстречу так, что у Каспара плыло перед глазами.

Потом она утащила его на пол, на чехлы от станков, и долго не давала ему торопиться: садилась сверху и замирала, глядя ему в лицо, снова двигалась, медленно, и снова замирала — пока он не попросил вслух, и только тогда засмеялась и отпустила себя.

Второй раз она кончила громко, с его именем, не заботясь о том, что внизу, в корпусе, кто-то мог работать в ночную смену.

Потом, уже под утро, она лежала на его плече и водила пальцем по стянутой коже на правой стороне его шеи — там, где он дёргался в мае и где перестал дёргаться теперь.

— Привык? — спросила она.

— К тебе привык.

— Это не одно и то же.

— Это лучше, — сказал Каспар.

* * *

Она заговорила о главном в четвёртом часу, глядя в потолок.

— Я тебе в мае сказала, что не поеду, потому что тут некому вести стройку.

— Помню.

— Я соврала наполовину, — сказала Марья Хейккинен. — Вести действительно некому. Но я не поэтому.

Она помолчала.

— Я одиннадцать лет чинила чужие погрузчики в мастерских, которые принадлежали терминалу. Терминал сгорел вместе с восемью людьми, которых я знала по именам, и от одиннадцати лет не осталось ни здания, ни бумажки.

Она повернула голову.

— А этот корпус стоит на восьмидесяти четырёх сваях, которые посчитала я. Он мой. Первое моё за тридцать пять лет.

— Я знаю.

— Ты не знаешь, — сказала Марья. — Я в июле поняла вещь, от которой мне месяц было стыдно.

* * *

— Какую?

— Что если бы ты не вернулся, он бы всё равно стоял, — сказала Марья Хейккинен. — И я бы жила. Плохо, долго, но жила бы, потому что у меня есть шестьдесят на сто и четыре подъёмника.

Она смотрела на него.

— Каспар, мне тридцать пять лет и я не собираюсь тебя ждать так, как ждут. Я буду строить. Ты будешь уезжать. Иногда ты будешь возвращаться.

— А если однажды нет?

— Тогда я поставлю здесь табличку с фамилиями, как на терминале, — сказала Марья. — И буду ходить мимо неё сорок лет.

Она положила голову обратно ему на плечо.

— Это не мало. Это то, что у меня есть.

* * *

Контракт ComStar закрыли двадцать девятого июля, досрочно, на втором месяце из двух.

Прецентор Ансгар Вейль, ждавший их на Хальденбруке с середины июля, читал двадцать девять страниц три часа и подписал акт приёмки без единой правки.

Расчёт.

Двенадцать миллионов по договору, из них три получены авансом в июне.

Плюс три миллиона четыреста — за сорок одну тонну образцов вместо расчётных двенадцати.

Минус три миллиона восемьсот — удержание за «Хеммо» по графику первого года. Вейль удержал по верхней границе и объяснил почему: контракт крупный, а график привязан к обороту, а не к календарю.

Итого получено сейчас: восемь миллионов шестьсот.

* * *

И восемь миллионов шестьсот испарились за одиннадцать дней.

Каспар считал это в ремонтном корпусе, за столом из ящиков, и считал двое суток.

Боевые участникам контракта, восемьдесят девять человек, два месяца, по договору. Миллион девятьсот.

Надбавки владельцам машин по клановому классу. Триста двадцать пять тонн по тысяче за тонну, два месяца. Шестьсот пятьдесят тысяч.

Реакционная масса и расходники «Хеммо». Семь недель хода, из них неделя на трёх g. Шестьсот тысяч.

Ремонт после Хеймдалля. Маневровый двигатель, разгерметизация отсека, правая сторона Crab, Vedette с заклиненным погоном. Один миллион девятьсот.

Выплаты семьям восьмерых. По двести тысяч. Один миллион шестьсот.

Компенсация за Vedette номер четыре — машина числилась за подразделением, страховки на танки нет вообще, никто их не страхует. Четыреста тысяч.

Вторая очередь базы, остаток по договорам с Ланкиненом. Два миллиона.

Содержание базы за два месяца сверх того, что покрывает контракт с администрацией, — курсанты, вторая скважина, топливо. Семьсот семьдесят тысяч.

Итого расход — девять миллионов восемьсот двадцать.

* * *

Он подвёл черту и посмотрел на цифру.

Минус один миллион двести двадцать.

Разницу закрыли контракт с планетарной администрацией — пятьсот одиннадцать тысяч в месяц, за два месяца миллион двадцать, — и четыреста тридцать, оставшиеся с июня.

Остаток на первое августа — двести тридцать тысяч.

* * *

Марта Веласкес зашла в половине двенадцатого, посмотрела на лист и села напротив.

— Двести тридцать, — сказала она.

— Двести тридцать.

— Каспар, у нас двести тридцать тысяч наличными и двенадцать боевых машин.

— И двадцать танков, два корабля и сто девяносто четыре человека, — сказал Каспар. — И двенадцать миллионов двести долга за «Хеммо».

Он положил карандаш.

— Марта, я два месяца назад думал, что четырнадцать миллионов — это очень много.

* * *

Она усмехнулась.

— И сколько теперь стоит месяц?

— Месяц простоя стоит миллион двести, — сказал Каспар. — Жалованье, содержание, топливо, проценты. Без единого выстрела. Администрация даёт пятьсот одиннадцать.

Он посмотрел на неё.

— Мы можем стоять месяц. Второй мы не выстоим.

— Значит, контракт.

— Значит, контракт, — сказал Каспар. — И вот тут смешное.

* * *

Он подвинул к ней второй лист.

Восемь предложений, пришедших за два месяца после того, как в реестре MRB появились двадцать две страницы о станции.

Три от ComStar. Два от Лиранского Содружества. Одно от торгового дома с Тарканы. Два от планетарных администраций Периферийной марки, которые год назад с ним бы не разговаривали.

— Три года назад меня не брал никто, — сказал Каспар. — Я одиннадцать раз подал заявку и семь раз получил отказ.

— А теперь?

— А теперь восемь предложений и двести тридцать тысяч в кассе, — сказал Каспар Рейн. — И я не могу отказываться долго, потому что второй месяц я не выстою.

* * *

Он посмотрел в окно.

За стеклом ремонтного корпуса, который построила Марья Хейккинен на восьмидесяти четырёх сваях, двадцать шесть человек первого набора грузили восьмого курсанта в тренажёр, собранный из кабины сгоревшего Centurion.

Ласло Керн стоял рядом с палкой и что-то им говорил, и его было слышно через стену.

— Знаешь, что мне сказал Вейль на прощание? — сказал Каспар.

— Что?

— Что через двадцать четыре месяца всё, что мы узнали про их броню, будет в наставлениях, и цена перестанет быть нашей.

Он закрыл тетрадь.

— Два года, Марта. У меня двести тридцать тысяч, двенадцать миллионов двести долга и два года, пока я знаю то, чего не знают остальные.

Эпилог. Восемь-восемь-один-четыре

Гарнизон клана Нефритовый Сокол на Хеймдалле состоял из двух звёзд боевых машин, одной звезды бронепехоты и вспомогательного персонала касты техников.

Командовала им звёздный капитан Наоми Осис.

Ей было тридцать четыре года. Она приняла гарнизон в апреле три тысячи пятидесятого, когда основные силы ушли дальше, и приняла его как то, чем он был: тыловым назначением для офицера, проигравшего испытание за место в наступающем эшелоне.

* * *

Доклад о западном материке лёг ей на стол седьмого июля.

Она прочитала его дважды.

«Седьмого июля в 04:12 по местному в долину Онодзаки направлены две звезды. Обнаружен десантный корабль класса Union, произведён подъём в 05:05. Открыт огонь с дистанции 900 м. Наблюдались попадания.

При осмотре местности установлено: три машины Нефритового Сокола, оставленные в марте как невосстановимые, разрезаны и частично вывезены. Отсутствуют плечевые узлы вооружения (6), теплоотводы (22), секции бронирования (4), головные секции (2). С машины №3 сняты приводы левой ноги и тазовый узел.

Также отсутствуют узлы с машин Федеративного Содружества: прицельные комплексы (3; четвёртый брошен в 180 м от места посадки), приводы (11 комплектов), гироскопы (2), теплоотводы (34), пусковые установки (6).»

* * *

Звёздный капитан Осис вызвала техника касты и задала два вопроса.

— Две головные секции. Зачем им головы?

— В головной секции стоит прицельный комплекс и система жизнеобеспечения, звёздный капитан.

— Их можно снять отдельно.

— Их можно снять отдельно за четыре часа, — сказал техник. — Голову целиком режут за час.

Она смотрела на доклад.

— Второй вопрос. Тазовый узел с машины номер три. Это сколько весит?

— Около четырёх тонн.

— Четыре тонны железа, которое им некуда поставить. Зачем?

Техник молчал.

— Отвечайте.

— Чтобы понять, как он сделан, — сказал техник. — Тазовый узел не снимают на запчасти, звёздный капитан. Его снимают, чтобы разобрать.

* * *

Наоми Осис не была глупа, и это стало ясно из того, что она сделала дальше.

Она не отправила рапорт о нападении.

Нападения не было: чужой корабль сел на пустом месте, забрал брошенное железо и ушёл, потеряв, судя по следам, один танк и несколько человек.

Она отправила рапорт другой формы — по касте технической.

«Оставление невосстановимых машин на местах боёв следует признать практикой, требующей пересмотра. Обосную.

Машины признаются невосстановимыми по нашим критериям: ремонт нецелесообразен при наличии производства. Для противника, не имеющего производства, критерий иной. Оставленный корпус для него является не ломом, а образцом.

Рекомендую: невосстановимые машины подлежат уничтожению на месте до степени, исключающей изучение узлов.»

* * *

Рапорт ушёл на командный уровень и вернулся через шесть недель с резолюцией из двух слов.

Принято. Исполнять.

С сентября три тысячи пятидесятого года клан Нефритовый Сокол начал уничтожать собственные брошенные машины.

Это стоило ему времени, топлива и боеприпасов на каждом поле боя, и это было первым, чего Внутренняя Сфера добилась от кланов за тринадцать месяцев вторжения.

Никто во Внутренней Сфере об этом не узнал ещё три года.

* * *

Второй документ лёг на стол звёздного капитана Осис в сентябре.

Он пришёл не от разведки. Он пришёл из отдела касты учёных, которая занималась перехватом и обработкой открытых источников Внутренней Сферы, и таких источников у неё был ровно один заслуживающий внимания.

Реестр наёмных подразделений MRB.

Открытый, публикуемый, доступный любому за двенадцать к-билов.

* * *

«Материал, размещённый в открытой части реестра MRB 06.08.3050.

"К вопросу о боевых потерях 4-го Скайского полка планетарной обороны, долина Онодзаки, март 3050 г." 29 страниц.

Подано: подразделение "Red Ink", регистрационный номер 8814-Н, командир К. Рейн.

Содержание: методика обследования места боя, схема расположения 91 машины, промеры бронирования по проекциям (18 замеров), выводы.»

Осис читала двадцать девять страниц четыре часа.

* * *

Она остановилась на девятнадцатой странице и вернулась к ней трижды.

Задняя проекция центрального торса — от одной седьмой до одной шестой лобовой. Одиннадцать-тринадцать единиц на машине массой 70 т. Замеров: 18. Инструмент: толщиномер ультразвуковой, поверка 3050 г.

Представляется вероятным, что такое распределение является не ошибкой расчёта, а следствием доктрины.

Она положила лист.

— Он померил, — сказала она вслух, никому.

* * *

Дальше она сделала две вещи.

Первая. Отправила выдержку в касту техников с пометкой: «Проверить. Если верно — доложить, почему верно».

Вторая. Внесла регистрационный номер 8814-Н в перечень подразделений, подлежащих отдельному учёту.

Такой перечень вёлся на каждом фронте и содержал, как правило, от двенадцати до двадцати наименований: подразделения, оказавшие организованное сопротивление, и подразделения, чьи действия признаны нестандартными.

К сентябрю три тысячи пятидесятого года в перечне Нефритового Сокола было девятнадцать записей.

Восемь-восемь-один-четыре-Н стала двадцатой.

* * *

В графе «основание» она написала одну строку.

Вывезены узлы, не пригодные к установке на технику Внутренней Сферы: тазовый узел, приводы, две головные секции. Занимается изучением, а не эксплуатацией.

В графе «примечание» — вторую.

Место дислокации по данным реестра: Хальденбрук, Периферийная марка, Лиранское Содружество.

* * *

Звёздный капитан Наоми Осис никогда не встречалась с Каспаром Рейном и никогда о нём не думала.

Для неё это была фамилия в открытом источнике и номер в перечне из двадцати записей, который она вела, потому что так положено.

Перечни такого рода не являются планами.

Они являются перечнями.

Но через год, когда командование фронта будет выбирать, какие тыловые миры Периферийной марки требуют внимания и в каком порядке, кто-то откроет двадцать перечней с двадцати фронтов и сведёт их в один.

И Хальденбрук окажется в нём не потому, что там что-то есть.

А потому, что там, по данным открытого реестра, кто-то разбирает их железо в корпусе на сваях, которые считала женщина по фамилии Хейккинен.