Своя частота

Глава 1. Горшки не виноваты

«Петя, я просила помочь. Откуда у тебя уже подчинённые?»

Маша Елисеева, после моей помощи

— Гоша, не ставь! — сказала Маша.

Гоша застыл с ящиком в руках. Из ящика ему в подбородок упирался куст, на щеке лежал лист, а под ногами, именно там, куда он собирался опустить груз, стояло ведро.

— Да куда я его поставлю, Маш? У меня ведро под ногами, куст в зубах и этот умник напротив. Петро, ты будешь спасать человека или дождёшься, пока я здесь корни пущу?

Маша отвела ветку. Я потянул ведро к себе и обнаружил под ним конец поливочного шланга. Вода продолжала литься, ведро было полным. Прежде чем я успел решить, за что хвататься, у меня в ботинке стало по щиколотку. Хорошее начало для человека, которого позвали разобраться с техникой.

— Петя, шланг держи вверх, — посоветовала Маша.

Я поднял его. Гоша успел отвернуться, а куст не успел. Струя ударила в листья, куст качнулся и стряхнул накопленную воду прямо Гоше за воротник.

— Петро! Я тебя вынесу вместе с этим веником! Маш, забери его у меня. Веник забери, этот пусть сам уходит.

Маша закрыла кран у стены и взяла шланг у меня из руки.

— Это дёрен. Поставь его сюда. Петя, ведро оставь. Я сама.

Мы приехали помогать ей в питомник. До нашего появления ведро стояло на месте, дёрен был полит, а Маша спокойно работала одна. За пять минут мы умудрились облиться и перессориться с кустом. Я ещё и стоял с таким видом, будто без меня тут давно всё пропало бы.

Опустив ящик на свободный край низкого стола, Гоша стащил лист с уха и стал вытряхивать воду из рубашки. Пришлось отвернуться, вылить ботинок у края дорожки и надеть его обратно, хотя носок оставался мокрым. Снимать ещё и носок перед Машей не хотелось.

— Я, между прочим, к людям собирался, — напомнил Гоша. — В радиокружок. Первый раз нормально поговорить, показать, что я соображаю. Я для этого чистую рубашку надел, балбес ты резонансный.

— Сними, на солнце высохнет.

— А сам я где высохну? У тебя что, запасной Гоша в рюкзаке? Доставай, этот промок.

Я поднял руки, соглашаясь со всем, что он обо мне думает, и опять потянулся к шлангу. Маша наступила на него носком ботинка и дождалась, пока я отойду.

Пока он отжимал воротник, Маша подвинула к нему небольшую коробку с горшками.

— Отнеси эти под навес. Там солнце сбоку, рубашку можно на перекладину повесить. Только горшки сначала поставь, Гош.

Гоша посмотрел на коробку с сомнением. После дёрена он, видимо, ожидал нападения с любой стороны.

— Эти меня тоже обливать будут?

— Если Петю к крану не подпускать, не будут.

Пока он нёс коробку, держа её подальше от себя, я снова повернулся к ручной тележке, из-за которой мы сюда приехали.

Маша позвонила утром и спросила, могу ли я послушать прицеп. Я сказал, что запросто, а потом поинтересовался, какой прицеп. Слово «запросто» у меня выскакивало раньше вопросов, и Михалыч уже грозился брать за него плату. Собрать ему причиталось немало.

Михалыч отпустил меня после утренней работы и велел вернуться к трём.

— Только послушать, Наумов. Ты когда говоришь «сейчас посмотрю», люди потом находят у себя во дворе снятое колесо и тебя под ним. Руки раньше головы не суй. Прицеп чужой, голова у тебя одна, хоть ты ею и не дорожишь.

Я сказал, что понял. Он посмотрел на меня и попросил повторить, что именно.

Настоящий прицеп уехал с водителем, а на маленькой тележке Маша показывала мне, что происходит с грузом. В кузовке стоял деревянный ящик. Под ящиком лежали две старые полосы мягкой резины; внутри сидели тесно составленные горшки. Один был треснут, несколько тонких веточек надломились. Пахло мокрой землёй и раздавленными листьями.

Маша вынула крайний горшок, придерживая ветку пальцами.

— Вот этот ещё вчера был хороший. Его можно выходить, но потом опять везти. Я их здесь собираю, там разбираю, потом лечу то, что довезли. Егор Никитич уже медленно ездит. Они ему сзади гремят, он останавливается и проверяет. Всё равно вот.

Она повернула ко мне повреждённую сторону куста, и вопрос о скорости застрял у меня на языке. Веточка держалась на узкой полоске коры; пришлось осторожно отодвинуть руку, чтобы не задеть.

— Давай сначала без растений попробуем.

— Давай, — охотно согласилась Маша. — Я их от вас как раз уберу.

Мы переставили горшки в тень. Вместо них Маша принесла маленькие мешки с влажным песком, которыми прижимали края укрывного полотна. Я уложил их в ящик, придержал борт и попросил прокатить тележку через низкий стык между плитками.

Маша толкнула тележку, колесо перевалилось через край, и ладонь получила сильный глухой толчок. За ним тележка ещё дважды качнулась, прежде чем груз успокоился. Внутри этого движения что-то торопливо дребезжало, но я невольно следил за качкой — она проходила через всю ручку и отдавала в локоть.

Ещё раз. Удар, тяжёлый возврат, снова возврат поменьше. Быстрая мелочь оставалась где-то на краю ощущения.

За год я научился разбирать голоса мотора, находить чужой звон в знакомом узле и привык к мысли, что если достаточно внимательно слушать, вещь в конце концов скажет. Тележка говорила очень громко и почти всё время одно и то же.

— Тут сверху болтается, — объявил я. — Ящик отдельно ходит. Надо его закрепить как следует, иначе он сам себя раскачивает.

Маша оглядела борт.

— Ремнями мы стягивали. Он тогда меньше ходит, а растения всё равно трясёт.

— Значит, не так. Давай покажу, там делов-то.

Пока она ходила к стойке за ремнём, я уже всё решил: стягиваем как следует, груз перестаёт запаздывать, Маша радуется. Потом описываем случай в «Атласе». Крупно, чтобы сразу видно было, какой я молодец. Осталось только заставить тележку согласиться.

Вернувшийся Гоша забрал у Маши ремень и принялся помогать мне крепить ящик.

— О, пошло начальство, — сказал он, продевая конец под бортом. — Только что воду из ботинка выливал, а уже все вокруг не так работают.

— Держи с той стороны, начальство тебе говорит.

— Держу. Ты только потом на меня не сваливай. Маш, запомни: ремень его, указания его, я вообще рубашку сушить пришёл.

Маша забрала конец ремня, который мы оба пропустили мимо нужного отверстия, и сама подтянула крепление.

На этот раз ящик с тележкой двигались почти вместе. Я приложил ладонь к борту, дождался толчка и обрадовался: прежняя долгая болтанка стала короче. Получалось!

— Видишь? — Я повернулся к Маше. — Гораздо лучше.

Вместо ответа Маша показала мне на мешки в ящике.

Один мешок подскочил, ударился о соседний и остался лежать боком. По деревянному дну прошла сухая частая дрожь. Я ощутил её, когда тяжёлое движение уже почти прекратилось.

— Петя, мешок подскочил. Смотри сюда. Мне эту тряску убрать надо.

Гоша перестал улыбаться. Я попросил повторить проход и на этот раз смотрел внутрь. Мешающая болтанка действительно уменьшилась. Первый удар стал жёстче; мешки снова толкнули друг друга.

Ослабив ремень, я потянул за угол резиновую полосу, проверил, как она лежит, переложил мешки. Хотелось найти очевидную мелочь и сказать, что вот теперь всё правильно, пока Маша молча держала ручку тележки и ждала. Из-за её терпеливого ожидания торопиться стало ещё противнее.

— Я не то слушал, — выговорил я.

— Ты же слушал тележку.

— Да. Только выбрал то, что сильнее всего трясётся.

Присев рядом, она провела пальцем по щели между досками ящика и немного помолчала.

— У меня с растениями бывает. Сразу слышишь, которому совсем плохо. А рядом стоит маленький, тихий, ему тоже надо, только он уже не очень может. Я раньше к нему последнему подходила.

— И что делала?

— Теперь к каждому подхожу.

Я потёр мокрый край носка о штанину и посмотрел на мешки. Пять минут назад собирался учить Машу правильно крепить груз, хотя она возилась с ним каждый день. Хорошо ещё, что не успел позвать всех поближе и велеть записывать.

Мы оставили ящик в прежнем креплении, сравнили оба прохода ещё раз и больше ничего не улучшали. Гоша снял последние секунды на телефон. В кадр попали мои мокрые ботинки, и он предложил обрезать.

— Оставь. Чтобы я помнил исходные условия.

— Оставлю, — согласился он. — И момент со шлангом в следующий раз сниму. Пусть у нас будет полная история твоих достижений. С лицом, с голосом, с крупным планом ботинка.

— Ты хоть людей в радиокружке этим не развлекай.

Гоша поправил подсохший воротник.

— А вот насчёт этого ничего обещать не буду. Им надо знать, с кем я работаю.

Перед уходом я помог Маше убрать растения. Она дала нам по сухой тряпке: мне для ботинка, Гоше для воротника. Потом протянула мне маленький горшок с пострадавшим кустом.

— Подержи, пожалуйста.

Я взял обеими руками. Она поправила опору у ветки, закрепила мягкую полоску и отступила посмотреть.

— Этот останется здесь, — сказала она. — Пока вы разбираетесь.

Я вернул горшок на стол и убрал тетрадь в рюкзак. Писать сейчас было нечего. Разве что «Наумов приехал, всё понял, стало хуже», но такие записи у меня и без этого водились.

* * *

В мастерскую я вернулся без десяти три. Михалыч сидел над разобранным узлом, а Саня, стоя у двери, отряхивал рабочие штаны маленькой щёткой. Он встретил меня так, будто я принёс важную новость.

— Смотри, Геннадий Михайлович, и студент сырой! Я же говорил, день такой. А вы сразу: «Руки откуда растут». У него вон дар, свидетельство, всё по закону, а штаны тоже мокрые.

— Ты в ведро сел, потому что трепался, — отозвался Михалыч. — Свидетельство тут не поможет, тебе на задницу глаза надо. Наумов, проход освободи. Теперь твоя очередь рассказывать, до чего доумничался.

Пришлось рассказать с начала: о прицепе, о тележке, о том, что с ремнём стало спокойнее, и о мешке, который подскочил. Чем ближе подходил к этому мешку, тем тише говорил.

Михалыч отложил инструмент.

— И чего теперь? Хочешь, я съезжу и объясню, что нам тебя подкинули?

— Геннадий Михайлович, я серьёзно.

— Я тоже. Слушаю, что тебе надо.

— Научиться слышать оба движения. Сразу. Я мелкое замечаю, когда большое уже ушло, а пока оно есть, всё внимание туда тянет. Я знаю, что там ещё что-то, только удержать не могу.

Когда он вытер руки и поднялся, я сразу оживился. Сейчас достанет прибор, с которым работают только мастера. Или покажет приём, о котором на первом курсе не рассказывают. В общем, подтвердит, что задача попалась достойная. А то выходило, что я приехал в питомник умным и промочил эту единственную заслугу.

Михалыч принёс с дальней полки длинную доску и положил на свободный верстак. Потом взял свой механический таймер и велел Сане принести второй.

Услышав просьбу, Саня почему-то замешкался возле своего верстака.

— Мой-то зачем? Он почти новый.

— Вот и узнаем, как почти новый работает.

— Я его для обеда брал. Чтобы не увлекаться. Люська говорит, я, когда грею, отвлекаюсь на разговор, а потом у меня в кастрюле вместо супа воспоминание.

— Неси сюда, кашевар. И не начинай про Люську: ей я сочувствую, а работать мне ещё надо.

Таймер у Сани был зелёный, в виде яблока. На боку у него сохранилась наклейка с улыбкой. Михалыч поставил оба на доску, завёл, коротко прикоснулся к краю и подвинул её ко мне.

— Сначала по одному.

Каждый по отдельности слышался хорошо на деревянном основании: Михалычевый шёл жёстко и неровно по ощущению, хотя сами щелчки повторялись исправно. Санин отвечал тоньше, с лёгкой шуршащей дробью между ударами, и эту разницу я узнал бы без чужой подсказки.

Михалыч поставил свой ближе к моей руке. Зелёное яблоко отодвинул к другому концу доски. Завёл оба.

Когда оба механизма пошли, ладонь снова легла на прежнее место.

Короткие жёсткие толчки сразу заняли всё. Где-то дальше шла мелкая торопливая работа, но стоило попытаться выбрать её, как ближайший толчок снова перетягивал меня к себе. Я мог сказать, что там два механизма, потому что только что их слышал. Рассказать, как сейчас работает второй, уже не получалось.

— Ну что? — спросил Саня. — Яблоко-то моё как? Вы же скажите, если ему плохо, я привык обед на него ставить.

— Живое. Подожди, пожалуйста.

Стоило сдвинуть руку по доске, как зелёный таймер стал заметнее, а чужой голос отступил. Вот! Возвращаясь к прежней точке, я надеялся удержать найденное ощущение, но ближайший механизм немедленно забрал всё себе.

Михалыч видел по моему лицу, где я был счастлив и где перестал.

— Руку вернул — и потерял?

Я кивнул.

— Ты ещё лбом в неё упрись. Слышь, столяр, отпусти доску. Она тебе уже все занозы рассказала, дальше слушать нечем.

Разжав ладонь, я с удивлением увидел белые пятна на подушечках пальцев: действительно вцепился в край. Подождал, снова коснулся дерева и попробовал следить за короткой шуршащей дорожкой, которая появлялась на мгновение, а потом терялась среди громких толчков.

Саня наклонился к зелёному таймеру.

— А то я ему в прошлом месяце супом на бок капнул, — признался Саня. — Чуть-чуть. Сразу вытер, оно потом нормально звонило. Вы только скажите, если там что-то не так. Я Люське обещал вещь беречь, она мне её после кастрюли купила.

— После какой кастрюли? — не удержался я.

— Которую я грел. Не отвлекайся, ты тут единственный учишься, а лезешь во всякое.

— Саня, — сказал Михалыч, — я тебе дал работу?

— Дали. Я её делаю. Я пока за инструментом шёл, увидел, что вы моей вещью пользуетесь. Имею право знать, как она себя чувствует.

— Отлично чувствует. У неё сегодня первый обед, на котором ты молчишь. Иди, Сань. Я тебе к вечеру и яблоко отдам, и справку выпишу, если Люська требует.

Саня отошёл к своему месту, но через минуту вернулся с тряпкой. Протёр сухой участок верстака возле нас и встал с другой стороны.

— Можно я просто постою? Молча. Мне интересно, чем кончится.

— Чем кончится твой рабочий день, тебе известно, — напомнил Михалыч. — Вопрос только, успеешь ли ты до этого собрать то, что разобрал.

Саня вздохнул и ушёл окончательно. Я попытался снова. Теперь к сильному щелчку примешивалось что-то ещё. Я поймал, почти удержал, обрадовался — и зелёное яблоко зазвенело.

Я отдёрнул руку.

Саня тут же поднял голову.

— О, обед!

Он посмотрел на часы. Было начало четвёртого.

— Третий час прошёл… Ну вот, приехали. Я уже по таймеру жить начал, а вы его в учёные произвели. Теперь он звонит, когда вам вздумается, а виновата опять моя кастрюля.

Михалыч остановил звонок и поставил яблоко обратно.

— На сегодня хватит.

— Я только начал понимать.

— А потом перестал. Сам заметил?

Я кивнул, не убирая руки от доски.

— У тебя обычная работа стоит. Иди делай. А про таймеры пока головой подумай, ей полезно. Она у тебя с утра только согласие давала: могу, умею, запросто. Надо же ей и поработать когда-нибудь.

У мойки я долго сушил пальцы полотенцем. Хотелось придумать уважительную причину: незнакомая система, особое сочетание колебаний, что-нибудь достаточно сложное, чтобы не так обидно. А на верстаке лежала доска с двумя кухонными таймерами. По одному я их слышал прекрасно. Вместе — на тебе, Наумов, учись.

Вернувшись к работе, я сперва сердился на всё подряд, особенно на тряпку, которой не было на крючке, и собственный ботинок. Потом заметил, что разыскиваю ключ, уже зажатый в левой руке, и сел на минуту.

Проходивший мимо Михалыч положил на стол маленький конверт и задержался возле меня.

— Держи. Ученическую задачу принесли. Пораньше, правда, обычно такие ближе к осени появляются.

Увидев в конверте обломок тонкой пружины от настольной игрушки, я вопросительно поднял глаза.

— Это мне?

— Нет, пружине. Она хочет узнать, почему её перекрутили. Клиенту восемь лет, папа у входа ждёт. Сходи, поговори с человеком. Только не объясняй, что ты сегодня разочарован в своём величии. Ему зайца жалко.

* * *

Заяц был жестяной, с потёртым красным барабаном. Его принесли в пакете вместе с ключиком. Хозяин держал пакет за верх и всё время заглядывал внутрь, будто мы могли незаметно потерять содержимое.

Чтобы не смотреть на него сверху, я присел на корточки и попросил показать, что произошло.

— Он сначала хорошо шёл, — сказал мальчик. — Потом хуже. Я ещё завёл, чтобы лучше.

Его отец кашлянул и потеребил ручку пакета, которую мальчик не выпускал.

— Я показал, как заводить. Только упор не сразу почувствовал.

Мальчик посмотрел на него с большим облегчением. До этой минуты я думал, что виноват он.

Корпус был уже раскрыт Михалычем; барабан лежал отдельно. Я разложил детали на чистой подкладке. Пружина лопнула, но колёса и маленькие тяги остались целы. Отец спросил, можно ли починить сегодня. Я хотел ответить сразу, потом вспомнил Машу у тележки и повернулся к Михалычу.

Он подошёл, посмотрел на детали.

— Пружинку подберём, если в коробке найдётся. До завтра оставите?

Мальчик крепче взялся за пакет.

— А он будет один?

Саня возник рядом раньше, чем кто-нибудь успел ответить. Когда требовалось полчаса молчать, пока человек ковыряется в моторе, его уносило к дальнему концу мастерской. А тут сам подошёл и даже присел возле мальчика.

— Что ты, тут народу полно. Я до шести, Геннадий Михайлович до семи. Потом закрываем. Спать зайцу будет тихо, у нас ночью никто не барабанит. Кроме вывески, но её уже закрепили.

Мальчик обдумал условия. Посмотрел на меня.

— Ты ему скажешь, что я завтра приду?

— Скажу.

— Только когда соберёшь. Сейчас он не слышит.

Они ушли. Михалыч открыл коробку с мелкими запасными частями, Саня продолжал стоять у стола.

— Ну, студент, попал ты, — заметил он. — Мотоцикл не починил — клиент поругался и ушёл. А этот завтра придёт, спросит: «Ну как, не скучал?» И что ты ему скажешь? Ещё и зайца по имени не спросил. Балбес.

— Помоги пружину найти, — попросил я.

— Сейчас лампу пододвину. Смотри, свёртки не перемешай, Михалыч на них ещё в том веке подписывал. Хотя насчёт морковки я бы подумал. Клиент серьёзный, надо соответствовать.

Тем не менее Саня придвинул лампу и стал разбирать со мной маленькие бумажные свёртки. В одном нашлось подходящее. Михалыч проверил размеры, сам установил пружину и дал мне закончить сборку под его взглядом.

Дар здесь ничем не помогал, пока детали лежали неподвижно. Зато когда заведённый заяц застучал и пошёл по столу, я придержал его основание двумя пальцами и услышал знакомое короткое «тр-р-р» заведённого механизма. Оно путалось с ударами барабана, но теперь я заранее знал, что искать.

Несколько мгновений удавалось держать в ощущении именно бег мелких колёс. Потом барабан перетянул внимание.

— Можно его ненадолго оставить? — спросил я.

Михалыч посмотрел на игрушку, потом на меня.

— Уже оставили. До завтра. Наумов, ты не собираешься чужим зайцем подвеску настраивать?

— Нет. Я просто думаю.

— Тогда верни барабан как было. Он сейчас одним краем цепляет. Для размышлений это лишняя подробность.

Я поправил крепление и вновь проверил игрушку. На этот раз она шла ровнее. Я убрал руку до того, как захотелось снова начать упражнение, и поставил зайца на полку, где ждал пакет.

Перед закрытием Саня положил рядом маленькую бумажку. На ней было написано: «Завтра придёт».

— Ты же обещал сказать, — объяснил он. — Я подстраховал. А то ты у нас, как задумаешься, можешь и человеку забыть.

Михалыч снял очки и пошёл запирать дальнюю дверь. Мне показалось, что он улыбнулся, но я решил не проверять.

* * *

Дома мама велела поставить ботинки на газету. Папа поднял один за шнурок и посмотрел внутрь.

— Полил?

— В питомнике был.

— Вижу. Что вырастет?

Пришлось забрать ботинок и нести в прихожую, пока мама шла следом с сухими носками.

— Петя, я ничего не имею против питомника. Хорошее место, свежий воздух. Только почему у Маши после работы руки в земле, а ты приезжаешь так, будто тебя там выкапывали?

— Шланг неудачно поднял.

— Понятно. Ты ужинать сейчас будешь или сначала мне наглядно покажешь?

Переодевшись, я сел за стол и за ужином рассказал про тележку. Про таймеры хотел умолчать, но папа спросил, чем кончилось, и пришлось дойти до зелёного яблока и до того, как я продавил ладонью доску.

Мама перестала раскладывать хлеб.

— Голова не гудит?

— Нет, мам. Я недолго. Просто злюсь.

— Вижу. Ты котлету вилкой пилишь так, будто это она тебе сегодня не далась. Нож возьми, он справа. И на меня так не смотри, я её уже убила, второй раз не надо.

Папа подвинул мне нож, и я отрезал кусок, а потом, не успев проглотить, снова заговорил. Пришлось остановиться, пока родители терпеливо ждали, и от этого мысль, казавшаяся такой срочной, стала выглядеть хуже.

— Я не понимаю, — наконец сказал я. — По одному слышу оба, вместе всё время на первом застреваю. И знаю же, что второй там! Туплю на ровном месте, как с тем ремнём.

— А ты его всё время ищешь одинаково? — спросил папа.

Пришлось оторваться от тарелки, чтобы понять, серьёзно ли он спрашивает.

— В смысле?

Вместо объяснений он пожал плечами и отнёс пустой стакан к мойке.

— Спрашиваю.

Мама дожевала хлеб и придвинула к себе мою тарелку, чтобы положить ещё гарнира.

— Позвони бабушке. У неё на концертах ты, помнится, слышал столько, что домой приходилось за шиворот вытаскивать. Может, она знает, куда тебе теперь слушать.

— Она музыкант, мам. Тут механизмы.

Мама поставила кастрюлю на плиту и обернулась.

— Да что ты говоришь. А кто тебя к органу за шиворот привёл? Я? Михалыч? Ты без бабушки ещё полгода бы с обгорелой бровью ходил и рассказывал, что всё под контролем. Позвони ей, умник, она не обидится, что ты у нас теперь специалист.

Я уставился в тарелку. Бровь, конечно, уже давно отросла, но напоминать об этом сейчас было бы совсем глупо.

— Позвоню.

Бабушка ответила после ужина. На заднем плане дед что-то искал, судя по звукам — вещь, которую только что держал в руке. Я рассказал про два механизма и спросил, можно ли научиться слышать тихий, когда громкий ещё работает.

— Конечно, можно учиться, — сказала бабушка. — А ты как пробовал?

Объясняя, я старался подобрать слова поточнее, чтобы не услышать в ответ то же, что от Михалыча.

— Сильнее вслушивался, — повторила она. — А потом ещё сильнее? Петруша, ты когда домашнюю задачу не понимаешь, тоже на тетрадь давишь? Бедная Анна Сергеевна, ей сколько бумаги менять приходится.

— Я не до такой степени давил.

— Приезжай в субботу утром, посмотрим. Только один, без всей вашей лаборатории. У меня после обеда ученики, не надо им подавать дурной пример. Они и сами умеют, у них со вторника новые барабанные палочки.

Дед на заднем плане нашёл искомое и громко объявил об этом. Бабушка прикрыла трубку. Некоторое время я слышал только её голос, спокойный и отчётливый. Потом трубка снова оказалась возле уха.

— И в гараже у деда сперва ничего не трогай. Он там уже приготовил тебе работу. Я знаю, потому что он сейчас очень заинтересованно молчит.

После звонка я открыл «Атлас». На странице с надписью «Своя вещь» ещё оставалось место, но писать про неё я не стал. Перевернул лист и нарисовал два маленьких таймера: один рядом с ладонью, другой на дальнем конце доски.

Потом зачеркнул руку, придвинутую ко второму.

Передвигать таймер я уже умел. Хотелось наконец услышать его там, где он стоял.

Глава 2. Второй голос

«Подсказать можно так хорошо, что правильный ответ перестанет иметь значение».

Из замечаний Лёши на полях моей тетради

В пятницу Саня разрешил увезти зелёное яблоко в Слободу. Сначала прочёл наставление: не разбирать, не мыть, не оставлять на солнце. Потом вернулся и отдельно велел не давать деду. Я спросил, не завернуть ли таймер ещё и в моё свидетельство подмастерья.

— Почему деду нельзя? — спросил я.

— Потому что я с ним знаком. Сперва скажет: «Кто это так делает?» Потом вы вдвоём расковыряете, обнаружите, кто, и мне привезёте объяснение в пакете. Мне обратно яблоко надо, целое. Объяснения у меня дома свои есть.

Михалыч дал второй таймер и велел к понедельнику вернуть оба. Напомнил, что в субботу ждёт меня после обеда, как договаривались. После этого Саня принёс пакет, уложил на дно чистую ветошь и сам поставил туда яблоко.

— Ты мне потом расскажешь, что получилось. Только человеческими словами. А то я вчера спрашиваю, живое оно или нет, а ты на меня смотришь так, будто вопрос испортил тебе образование.

— Извини, Сань. Злился на себя.

— Злись на здоровье. Только ты, когда злишься, вещь отложи. У тебя руки сразу начинают жить отдельно, я вчера за яблоко переживал больше, чем за твой диплом.

Вечером мы ненадолго вернулись к камню. Аркадий Львович выделил нам время после очереди, щуп писал, а я сидел рядом и старался не искать подтверждение каждой прежней мысли. Медленные подъёмы снова появлялись, только ровных одинаковых промежутков из них не получилось. После записи мы убрали прибор; новых ответов у камня не прибавилось.

Домой я привёз файлы и пакет с таймерами. Пакет поставил возле рюкзака, файлы сохранил отдельно. Наутро у меня было дело, которое хотя бы можно было попробовать понять без следующего года ожидания.

* * *

Дед встретил меня у калитки с табуретом под мышкой.

— Вовремя, — сказал он. — Музыкальное занятие уже началось.

У табурета болталась одна ножка. Дед держал его этой ножкой ко мне, чтобы я сразу оценил, как сильно он мне рад. Видеть внука с пустыми руками он не мог: волновался, наверное, что за дорогу я разучился работать.

— Бабушка велела?

— Бабушка просила к обеду расставить стулья. Я подошёл к вопросу шире: проверяю посадочные места. Тут ведь у каждого свой голос. Тебе как раз нужно.

Он повёл меня к гаражу, где на верстаке лежали клей, струбцины и четыре деревянные планки. Всё это было приготовлено заранее. Бабушка оказалась права: дед очень заинтересованно молчал ещё позавчера.

— Я к бабушке на час, — предупредил я.

— А я тебя разве задерживаю? Тут дел на десять минут. Одному придержать, другому поправить. Ты внук или проверяющий, сразу на часы смотреть?

На десять минут у деда была припасена такая куча инструментов, что я невольно проверил, не лежит ли под верстаком второй табурет. На потом, когда войду во вкус.

Из открытого окна кухни послышалось:

— Николай, не морочь ему голову. Петя приехал ко мне. Подержав тебе ножку, он к обеду будет уже пол в гараже менять, мы это проходили.

Дед замер. Потом медленно повернулся к дому, поднял табурет повыше и показал бабушке ножку.

— Антонина Петровна, да что ты сразу командуешь? Он сам заинтересовался. Родной дед с чужой ножкой стоит, а ему мимо пройти? Ты же не такого мальчика воспитывала.

— Мальчика я воспитала приличного. Поэтому он тебе сразу и не сказал, куда этот табурет поставить. Петя, сумку сюда неси, завтрак остынет.

Я оставил деду табурет и пошёл в дом. У крыльца он успел сунуть мне маленькую струбцину.

— Подержи, — попросил так буднично, что я взял.

— Николай!

— Забираю, забираю. Совсем ребёнка от жизни отгородила. Он у тебя скоро ложку двумя руками держать будет, чтоб без риска.

Мне было семнадцать, я почти год работал у Михалыча и уже имел допуск подмастерья. В Слободе это ничего не меняло: стоило появиться бабушке, как дед немедленно начинал защищать права ребёнка.

В гостиной пахло пылью от нот и свежим чаем. Бабушка убрала со стула стопку тетрадей, положила их на пианино и попросила не ставить туда пакет.

— Это не ноты, — объяснил я. — Там таймеры.

— Ну и зачем ты их на пианино тащишь? У тебя дома каждый стол уже рабочий, теперь мой понадобился? Положи на стул. И бутерброд деда туда не клади, он его здесь забыл, это не подкладка.

Она усадила меня рядом и сыграла короткую мелодию. Простую, знакомую по детству: я ещё помнил, как пытался подобрать её одним пальцем и обижался, когда бабушка предлагала использовать остальные.

— Слышишь? — спросила она.

— Ба, конечно, слышу.

— Не сердись заранее. Сейчас придётся повторить.

Во второй раз под мелодией появился другой ход. Он шёл ниже, ровно и неторопливо, а сверху прежние звуки стали торопиться, перескакивать через него и всё время тянули меня за собой. Я приложил ладонь к деревянной боковине. В руке раскрылось тёплое многослойное дрожание; высокий голос легко угадывался в общем отклике, нижний приходилось разыскивать заново после каждого движения.

— Расскажи, что играла левая рука.

Я посмотрел на её пальцы. Бабушка положила ладони на колени.

— Не сейчас. Только что.

Я попробовал напеть и сбился уже на третьем звуке. Верхняя мелодия лезла первой, хотя я твёрдо решил следить за нижней. Пальцы ещё помнили общую дрожь дерева, но разложить её на то, что мне требовалось, не получалось.

— Ещё раз, пожалуйста.

Она повторила. Я закрыл глаза и заставил себя пропускать быстрые звуки. От усилия плечи поднялись, а дыхание стало коротким. К концу я мог сказать только, что нижняя часть никуда не делась. С таким докладом меня следовало отправить в младшую группу: «Петя установил, что бабушка играет двумя руками». Даже хлопать не пришлось бы, сам справился бы.

Бабушка подвинула стул и села ко мне лицом.

— Петруша, я не знаю, как устроен твой дар изнутри. Зато знаю этот взгляд. С таким взглядом ученики пытаются запомнить весь лист сразу, потому что им стыдно разобрать два такта.

— Я два таймера отдельно слышу.

— А два такта отдельно они играют. Ты мне сейчас про большое усилие рассказываешь. Давай попробуем маленькую задачу.

Она сыграла только нижний ход. Медленнее, чем раньше, повторила середину и попросила меня тихо пропеть вместе с ней. В первый раз я отставал. На следующем повторе уловил место, где звук задерживался, и сам дождался его. Плечи опустились без моего разрешения.

Бабушка добавила верхние ноты, пока ещё негромко. Я снова потерялся, но успел заметить, где именно: быстрый перебег отвёл меня в сторону, и нижнее движение осталось позади.

— Стой, — попросил я. — Вот здесь. Можно отсюда?

— Можно.

Мы повторили с этого места. На этот раз я не ждал, пока быстрые звуки закончатся. Держал в памяти неторопливый ход, который только что пропел, и искал, как он продолжается сейчас. Когда верхняя мелодия обогнала его, нижний голос на мгновение остался со мной.

Бабушка перестала играть, а я невольно довёл его до конца сам, совсем тихо.

— Вот, — сказала она. — Уже есть, о чём говорить.

— Подожди. Теперь быстрее.

— Быстрее будет после чая. Сними руку, у меня боковина от тебя уже блестит.

От дерева на ладони осталась тёплая влажная полоска. Я вытер её о брюки и посмотрел на клавиши. Ничего не изменилось, даже тетради сверху лежали неровно. Мне хотелось опять приложить руку и проверить, сохранилось ли найденное.

Бабушка закрыла клавиатуру.

— Встань, Петруша. Ты так на клавиши смотришь, что мне за них уже неспокойно.

— Я не устал.

— А я устала смотреть, как ты крадёшься к пианино. Пойдём чай пить. Оно никуда не уйдёт, я с ним сорок лет знакома, пешком ещё ни разу не убегало.

Она пошла на кухню, а я поднял пакет с таймерами. У двери попробовал вспомнить нижнюю мелодию и поймал себя на том, что шевелю свободной рукой в её ритме.

Во дворе дед придерживал табурет коленом и аккуратно подгонял ножку. Увидев меня, он сразу протянул струбцину.

— Музыкант, помоги тридцать секунд. Бабушка уже чай разлила, если я за это время не закончу, табурет опять сочтут моим развлечением.

Я помог. Через минуту выяснилось, что струбцина нужна другая, а через две дед попросил придержать ещё и планку. Из кухни нас позвали повторно.

— Сейчас идём! — ответил дед. — Петя никак оторваться не может.

Я посмотрел на него. Дед смотрел на стык ножки с рамкой совершенно честными глазами.

— Что смотришь? Бабушка слышит, если что, ты помалкивай. Я тебя не заставлял, ты сам добрый внук оказался. Держи тут.

* * *

После чая мы перенесли таймеры в гараж. Бабушка пришла с нами, остановилась у верстака и не сразу положила руку на доску: сначала посмотрела, куда можно опереться, не приклеившись.

Дед вытер сухой тряпкой свободный участок. Струбцины с табурета снимать ещё было рано; он поставил его возле стены, отдельно предупредив нас всех. Потом сам едва на него не сел, пока искал карандаш.

— Николай, это твой ремонт, — напомнила бабушка.

— Да помню я, помню! Ты ещё на нём объявление повесь. Как шкаф передвинуть — так «Николай, ты понимаешь в мебели», а как сесть — уже не понимаешь.

Он принёс другой табурет и сел на него прежде, чем кто-нибудь успел возразить.

Я расставил механизмы так же, как в мастерской. Зелёное яблоко шло тихо, Михалычев таймер возле руки привычно отбирал всё внимание. Бабушка постояла рядом, послушала обычным ухом и попросила сначала остановить громкий.

— Я так уже пробовал.

— Я помню. Покажи мне, пожалуйста. Мне же надо понять, о чём ты говоришь.

Я остановил ближний. Слабый механизм словно приблизился: неровная мелкая дорожка, короткое подталкивание, снова дорожка. Я следил за ней несколько секунд и попытался найти в ощущении место, которое мог узнать при следующем повторе. Не целое яблоко сразу, а вот этот короткий шорох перед очередным толчком.

Дед снова запустил ближний таймер. Громкие удары потянули меня к себе, но шорох я ещё помнил. На один миг он возник под ними, знакомый по только что затихшему звуку, и тут же пропал.

— Погоди, — сказал я. — Не трогай пока.

Механизмы продолжали работать. Я перестал вслушиваться с удвоенной силой и попробовал дождаться маленького знакомого движения. Показалось, что оно вернулось. Я чуть подался вперёд, готовый торжествовать, — и остался с одной громкой дробью.

Дед заметил моё движение.

— Убежало?

— Я сам за ним полез.

Бабушка попросила ещё раз показать тихий механизм отдельно, а потом отступила в сторону. На следующей попытке я успел удержать короткую последовательность чуть дольше. Всё остальное никуда не исчезло, просто я перестал каждый раз поворачиваться к нему всем вниманием.

Хотелось немедленно объяснить, что я понял, но слова опаздывали. Я только махнул свободной рукой: подождите. Бабушка села рядом с дедом, и впервые за утро они оба молчали.

Я продолжал слушать. Тонкая работа дальнего механизма выныривала и терялась, иногда я догонял её, иногда начинал искать с самого начала. Это было похоже на узнавание человека в толпе по походке: лицо ещё не видно, а знакомое движение уже поймал. Только стоило обрадоваться, как перед ним кто-нибудь проходил.

Наконец я снял руку и выдохнул.

— Было. Пока первый работал, второй тоже был.

Дед посмотрел на доску.

— Они оба заведены, Петь.

— Я знаю! Я про себя.

— Тогда поздравляю. Про тебя я как раз ничего утверждать не могу.

Бабушка подвинула мне стакан воды, который принесла из дома. Я выпил несколько глотков, потом потянулся к зелёному яблоку и передвинул его чуть ближе.

— Ты сейчас сделаешь легче или проверишь, чему научился? — спросила она.

Я остановился. Потом вернул таймер на место, сверившись с двумя карандашными отметками на доске.

— Завтра проверим. С Лёшей.

— А сегодня помоги деду поставить стулья. Обычные, целые. Который качается, отнесите в гараж: деду опять захочется на чём-нибудь сэкономить, и он подсунет его гостю.

Дед поднял голову.

— Мы его с Петей делали, между прочим. Ты сразу плохое думаешь. Внук старался, а ты его изделие в гараж.

Бабушка посмотрела на струбцины, потом на меня.

— Петя, иди руки мой. Дед, если совсем прижмёт, и Тихона себе в помощники запишет. А на табурете пусть сам сидит, раз уж вы так хорошо сработались.

Мы отнесли в дом целые стулья. Дед получил место за маленьким столом на веранде, где никто не мог случайно воспользоваться его ремонтом. Тихон понюхал оставленный у стены табурет, обошёл его и улёгся на старой куртке. Коту для проверки хватило минуты.

* * *

В воскресенье приехали Гоша, Лёша и Стёпа. Я звал одного Лёшу, но Гоша услышал слова «проверить новый приём» и решил, что без организатора всё пройдёт незаметно. Стёпа собирался помочь деду с навесом и только потом посмотреть, что у нас получилось.

Гоша вошёл в гараж первым. На плече у него висел рюкзак, в руке была новая тетрадь.

— Я всё запишу. Приехал специально, между прочим, мог дома сидеть. Вы тут без меня покиваетесь, разойдётесь, потом никто не вспомнит, как великое дело начиналось.

— Тогда мне, — попросил Лёша, протягивая руку за тетрадью.

— У тебя своя есть. Я эту специально принёс, не надо каждое полезное начинание немедленно перепоручать тебе.

— Я хотел посмотреть, что ты уже записал.

Гоша открыл первую страницу. Там крупно стояло: «Испытание усовершенствованного резонансного метода».

Лёша снял очки, протёр дужку краем рубашки и вернул тетрадь.

— Гоша, ты заголовок написал раньше результата. Осталось результат под заголовок подогнать, и можно домой.

— Не придирайся к оформлению! Если ничего не выйдет, я напишу «попытка». Даже две могу написать, места хватает. Дай человеку попробовать, ты его ещё до начала похоронил.

Я показал им таймеры, рассказал про бабушку и про то, как вчера ненадолго удержал слабый ход. Пока говорил, сам снова переживал тот миг и всё сильнее убеждался, что сегодня получится лучше. Гоша слушал с таким вниманием, что даже не перебивал. Лёша спросил, пробовал ли я угадывать при выключенном яблоке.

— Зачем? Оно же должно работать.

— А если не работает, ты это отличишь?

Мне вопрос не понравился. Очень хотелось сказать, что я чувствую сам механизм, а не придумываю его из вежливости. Потом вспомнился вчерашний дед с его поздравлением.

— Проверим.

Гоша немедленно поставил передо мной свой рюкзак, загородив таймеры. Потом заглянул за него и удовлетворённо кивнул.

— Отлично. Я буду включать, ты отвечать. Лёша записывает. Стёпа, ты…

Он обернулся. Стёпы в гараже уже не было; снаружи дед объяснял ему что-то про навес.

— Стёпа обеспечивает нашу неподвижность снаружи, — закончил Гоша. — Начали?

Доска осталась передо мной. Ладонь легла на прежнее место, ближний механизм пошёл сильной, хорошо знакомой дробью. За рюкзаком Гоша наклонился, повозился и выпрямился.

— Ну?

Я искал тонкую дорожку. Она ещё не появилась, но в голове уже продолжалось вчерашнее ощущение. На секунду показалось, что знакомый шорох идёт именно там, под громкими толчками.

— Есть, — сказал я. — Работает.

Гоша уставился на меня. Потом на Лёшу.

— Вот это да.

Я выпрямился. Значит, получилось? Сейчас можно будет снять рюкзак, рассказать всё подробнее, наконец назвать это своим…

Лёша попросил меня убрать руку.

Гоша показал остановленное яблоко.

Несколько секунд я смотрел на зелёную половинку. Мне хотелось немедленно возразить, что он остановил её только сейчас. Не сказал этого — и стало ещё хуже.

— Я слышал, — выговорил я. — Вроде.

— Я не сомневаюсь, — ответил Лёша. — Только пока неизвестно, что именно.

Я отошёл к двери. Снаружи пахло горячими досками, дед уже уложил нужную планку на козлы, Стёпа придерживал край. Можно было пойти к ним. Взять молоток, заняться делом. С гвоздями я пока справлялся лучше: если мимо ударил, палец болел честно.

Гоша вышел следом, прикрыв за собой дверь.

— Петро, я сперва тоже решил, что ты что-то новое слышишь. Думаю: выключено, а он всё равно знает. Потом дошло, что если бы ты всегда знал, когда выключено, Лёша бы сейчас сидел иначе.

— Ты меня утешаешь?

— Пока выясняю. У меня с этим опыта мало, обычно вы меня.

Я прислонился к косяку. Гоша постоял рядом, уставился на небо над гаражом и убрал тетрадь под мышку.

— Можем закончить, — предложил он. — Я никому не расскажу. Даже заголовок зачеркну, если хочешь.

От этого предложения я отлепился от двери.

— Не надо заканчивать. Просто подожди, пока я перестану злиться.

— Ладно, злись. Я деду помогу. Он Стёпе сейчас рассказывает, какие раньше доски были. Стёпа уже отвернулся, а дед с другой стороны заходит, добивает.

Пока я пил воду на веранде, Гоша успел вернуться от навеса с новым поручением и вышел из гаража уже с двумя короткими обрезками. За ним шёл Лёша.

— Я положу их между доской и столом, — объяснял Гоша. — Нам не будет мешать, что все ходят вокруг. А то Петя, может, тебя услышал.

— Я не ходил.

— Ты думал очень громко. У тебя иногда получается.

Стёпа, закончив держать планку, заглянул внутрь и отобрал у Гоши один обрезок. Тот был заметно выше другого.

— Качаться будет, — сказал он.

Он нашёл две одинаковые подкладки, проверил, как лежит доска, и сел на свободный табурет.

Из кухни донеслось бабушкино:

— На этот нельзя!

Стёпа застыл, оставив часть веса на ногах. Дед медленно выглянул из-за его плеча.

— Уже можно, Антонина Петровна. Я проверил.

Она вышла на крыльцо, посмотрела на Стёпу, на табурет и обратно на деда.

— На ком, Николай?

Стёпа поднялся, перевернул табурет и спокойно осмотрел ножку. Поставил обратно и сел уже уверенно. Дед с таким же спокойствием взял оставленные Гошей обрезки и унёс к навесу.

Бабушка ничего не сказала. Только вернулась с целым стулом и поставила его возле гаража. Дед предпочёл остаться снаружи.

* * *

Во второй раз мы начали без торжественного объявления. Лёша сел сбоку с карандашом, Гоша остался за рюкзаком, а Стёпа устроился возле двери и вытянул ноги, чтобы никто не ходил вокруг стола.

Я надел наушники. Из телефона шёл негромкий ровный шорох: отдельного тиканья обычным слухом больше не было слышно. Лёша проверил, не различаю ли я по движениям Гоши, что тот делает. Пришлось увеличить заслонку — положить рюкзак на бок и добавить перед ним кусок картона.

Гоше это не понравилось.

— Вы меня ещё в шкаф посадите. Я же не подсказываю.

— Ты в первый раз улыбнулся раньше ответа, — заметил Лёша.

— Так я за него радовался! Вы бы определились уже, что от меня надо. Не радуешься — бесчувственный, радуешься — рожу спрячь. Я вам что, мебель?

— Из-за картона тоже слышно, — заметил Стёпа.

Я проверил положение руки по отметке и закрыл глаза. Громкий механизм тянул внимание сразу, ещё до того, как я начал искать второй. В голове вспоминалась его тонкая дробь — слишком легко, слишком охотно. Я дождался, пока она пройдёт, и только потом попробовал слушать то, что происходило сейчас.

Ничего убедительного. Однообразные жёсткие толчки, дерево под пальцами, собственное ожидание. Я поднял свободную руку, как договорились, и сказал, что второго не различаю.

Лёша сделал отметку. Лица я не видел: сидел с закрытыми глазами и не собирался открывать до конца попытки. Мне казалось, что по одному его взгляду я немедленно всё решу о себе.

Мы повторили. Опять было пусто. На третьем предъявлении тонкая дорожка на мгновение проскользнула под громким ходом; я потянулся за ней всем вниманием и потерял. Попросил ещё несколько секунд.

В этот раз я не пытался поймать каждую мелочь. Вспомнил только короткую последовательность, которую вчера услышал отдельно, и дождался, когда она возникнет снова. Под большим толчком прошёл слабый шорох, оборвался, вернулся чуть иначе. Он не совпадал с тем, что я успел вообразить заранее. Я замер, давая ему продолжиться.

— Есть, — сказал я. — Сейчас есть.

Лёша записал ответ без комментариев. Я едва не попросил немедленно показать, но удержался и снял ладонь для следующей перестановки.

После четвёртой попытки мне понадобился перерыв. Хотелось продолжать, пока ощущение оставалось знакомым, но именно так я вчера потерял всё после удачи. Я вышел к деду и помог ему собрать мелкие обрезки в ящик. Дед не стал спрашивать о результате, только подвинул ящик ближе и отдал мне чистую кисть.

— Смахни со стола. Там в углу мой карандаш, не потеряй.

Я нашёл карандаш за доской и положил поверх ящика. Пальцы занимались обычным делом, а в голове понемногу переставал идти зелёный таймер.

После перерыва мы сделали ещё четыре попытки. В одной я торопливо назвал слабый ход, приняв за него неровность громкого. В другой ничего не нашёл, хотя за заслонкой яблоко работало. В конце был случай, когда сначала почудилось привычное, а потом пришло ясное ощущение: я жду знакомого движения, но здесь его нет.

Это я и сказал.

Лёша попросил снять наушники. Потом убрал заслонку и развернул тетрадь.

Шесть ответов из восьми совпали с тем, что делал Гоша. Лёша обвёл два промаха, удачи подчеркнул. В последней строке зелёный механизм действительно был выключен.

Я несколько раз провёл пальцем по этой строке. Когда удавалось услышать его, хотелось немедленно радоваться. Но сейчас больше всего нравилось, что я не услышал то, чего не было.

— Шесть! — повторил Гоша. — А я говорил, зря вы на заголовок набросились. Петро, ты только нос не задирай: я тебе его тут ещё дорисую, если что.

— Ты бы придумал другой, — сказал Лёша. — И нам пока рано делать большой вывод. Сегодня на этих двух вещах получилось лучше. Завтра повторим, потом поменяем.

— Завтра у меня работа.

— Тогда послезавтра. Я могу вечером на полчаса. Потом у меня свои задачи.

Мы договорились на вторник, в мастерской после моей смены. Я позвонил Михалычу, и он разрешил занять свободный верстак на полчаса. Таймеры к тому времени уже будут у него.

Гоша начал собирать заслонку, потом задержался и протянул мне тетрадь.

— Напиши сам, как это называется. Только я первую страницу вырывать не дам, там почерк хороший.

Под его заголовком я написал: «Пока на двух таймерах. Не всегда».

Гоша прочитал и покачал головой.

— Ну всё, испортил страницу. Я ему приличное название, он мне: «Не всегда». Знаешь, почему тебя директором не возьмут? Ты клиенту ещё ничего не сломал, а уже предупреждаешь.

— Зато ты организатор.

— Вот именно. Кто-то же должен людям объяснить, что ты умеешь, пока ты их обратно не разогнал. Во вторник попробуем ещё, а то с тебя станется неделю над двумя ошибками сидеть.

Мы вышли из гаража. Стёпа забрал со стола зелёное яблоко и поставил в пакет, придерживая его большой ладонью. Он делал это так бережно, будто Саня лично стоял рядом и объяснял, чего с ним нельзя.

На крыльце бабушка спросила, как прошло. Я рассказал про первый промах и про последнюю пустую попытку, которая оказалась правильной. Она выслушала, кивнула и подала мне чашку.

— Тогда сегодня уже хватит. Гостям есть чем заняться, у деда ещё варенье не открыто.

Дед вышел из-за навеса с возмущённым видом.

— Я ждал вас. Культурный человек без гостей банку не открывает.

— А ложку зачем вынес?

Он посмотрел на ложку в своей руке.

— Чтобы потом при гостях не бегать.

Лёша подвинулся на скамейке, освобождая место Гоше. Стёпа принёс из дома дополнительные чашки. Я остался на ступеньке, держа свою обеими руками, и смотрел на пакет у гаражной двери.

Из пакета выглядывало зелёное яблоко, второй таймер пока оставался на доске. Всё было как вчера, но я уже знал, что могу услышать иначе. Пусть недолго, пусть с ошибками. От этого хотелось одновременно молчать и рассказывать всем подряд.

Телефон завибрировал у меня в кармане. Маша прислала фотографию подвязанного куста: листья расправились, ветка держалась на опоре. Следом пришло сообщение, что мастер по ходовой согласилась посмотреть прицеп в субботу. Звали её Вера Павловна Зорина.

Я показал фотографию друзьям. Гоша спросил, простил ли его дёрен. Маша ответила почти сразу: «Он тебя не запомнил».

Гоша прочитал и с видимым облегчением отложил телефон.

— Хорошо. Хоть кто-то.

Я поставил чашку на ступеньку, достал «Атлас» и нашёл нарисованную в четверг доску. Под дальним таймером осталось место для одной строки.

«Сначала узнать отдельно. Потом не потерять, пока работает другое».

Рядом приписал вопрос для субботы: «У ящика что именно я пропускаю?»

Глава 3. На горшок не садиться

«Если на ящике написано „пустой“, это ещё не разрешение в нём жить».

Из замечаний Маши к организации испытаний

Ко вторнику Саня успел передумать насчёт науки. Зелёное яблоко вернулось к нему целым, обед больше не подгорал, и теперь ему хотелось посмотреть, что именно я с его помощью освоил.

Он встал возле верстака, скрестил руки и предупредил Лёшу:

— Ты ему слишком легко не делай. Он в воскресенье домой приехал такой довольный, мне вчера полсмены рассказывал. Я пока понял только, что яблоко надо слушать издалека. А зачем, ещё не дошёл.

Лёша снял рюкзак и достал тетрадь.

— Не издалека. На фоне второго механизма.

— Ну вот, уже человеческий разговор. Петя, а ты чего мне сразу не сказал?

Я уставился на него. Вчера я ему именно это и объяснял. Саня уже придвинул табурет и устроился, явно намереваясь ничего не пропустить.

Мы начали после смены, как договаривались. На первый взгляд всё осталось знакомым: та же доска, те же таймеры. Только у Михалыча свободный верстак стоял возле другой стены, доска лежала иначе, и слабый ход, который в гараже находился почти сам, здесь опять прятался.

Я успел разозлиться, прежде чем заметил, что мысленно повторяю воскресенье. Жду уже известного ощущения в известном месте. А дерево под рукой отвечало немного иначе.

— Сначала отдельно, — попросил я. — Можно?

Лёша убрал заслонку. Саня вытянул шею, глядя, как я слушаю зелёное яблоко. Я нашёл тонкую дорожку, дал ей пройти несколько раз и только после этого попросил включить второй механизм.

На этот раз слабое движение оставалось различимым дольше. Оно терялось под жёсткими толчками и возвращалось, а я уже не бросался за каждым, забывая, зачем положил руку.

Лёша начал новую серию. Саня замолчал, хотя стоило ему посидеть без разговора полминуты, как он обычно вспоминал важное. Здесь он терпел. Когда я снял наушники для перерыва, он спросил:

— А можно мне?

Я уступил место. Он положил ладонь на доску, приблизил голову и подождал. Потом перенёс руку к яблоку.

— Вот тут лучше.

— А ты вернись туда, — предложил я.

Саня вернулся, посидел ещё немного и отодвинул табурет.

— Нет, я по-вашему не умею. Скажу, что два тикают, а которое как — не разберу.

Он произнёс это без досады, и я впервые за неделю подумал, что тоже могу так ответить. Просто не различаю. Без немедленного объяснения, почему вообще-то различаю прекрасно.

Из-за спины донеслось Михалычево:

— На сегодня закругляйтесь. Полчаса я вам дал, день работы не дарил.

Лёша уже собирал тетрадь. Я хотел попросить ещё одну попытку, но остановился и сам убрал доску. Получалось лучше после отдельного знакомства; на незнакомом месте требовалось начать заново. Это было не так красиво, как новое умение, которое всегда при себе. Зато повторялось.

Саня вернул яблоко на свою полку и проводил нас до двери.

— В субботу-то прицеп будете слушать?

— Да. У Веры Павловны.

— Тогда в ящик вас обоих не сажайте. Я бы, конечно, посмотрел, как вы друг друга на фоне дороги различаете, но Михалыч потом мне скажет, что недосмотрел.

На улице Лёша посмотрел на часы и пошёл к остановке. Я хотел рассказать ему ещё одну догадку, но вспомнил, что у него вечер со своими задачами.

— Во сколько к вам в субботу?

— Я не еду, Петя. Я же говорил, у меня занятие.

Он поправил ремень рюкзака и немного помедлил.

— Ты запиши, что почувствуешь. Только до того, как увидишь, что там у вас отвалилось. Потом вместе посмотрим.

— Ничего у нас не отвалится.

Лёша кивнул с таким выражением, что я решил не продолжать.

* * *

Четвёртого июля у ворот мастерской Вера Павловна первым делом спросила, кто из нас будет отвечать за растения. Мы с Гошей ещё только выбирались из Михалычевой машины, а Маша уже подняла руку.

— Я.

— Хорошо. А кто хочет переделать подвеску?

Тогда поднял руку я.

— Замечательно. Уже два человека. Обычно это один заказчик, и к вечеру я с ним ругаюсь.

Вера Павловна была невысокая, с коротко остриженными волосами и загорелыми руками. Пока говорила, вытащила из кармана куртки карандаш и заколола им выбившуюся прядь. Гоша уже открыл рот, но Михалыч успел раньше:

— Вер, ты уж не позволяй им тебе полмастерской улучшить. Я одного привёз, а второй сам сел, теперь говорит, что тоже по делу.

— Второй — это я, — пояснил Гоша. — Я электрическую часть могу.

— Хорошо. Сегодня у нас электрическая часть — чайник. Освоите, дальше посмотрим.

Гоша обернулся ко мне, явно ожидая поддержки.

— Я у себя уже год чайник осваиваю. Можно мне сразу что-нибудь следующее?

— Можно, — согласилась она. — Сперва послушать человека, который на этом прицепе ездит. Он сейчас подъедет. У вас с этим как?

— Нормально, — ответил я за двоих.

Михалыч посмотрел на меня и отвернулся. Я почувствовал, что ответ уже получился сомнительный.

Вера Павловна взяла телефон и сразу нашла в привезённом видео то место, которое мне хотелось промотать.

— Здесь остановите. Ящик закрепили, а мешок подпрыгнул. Это вы сделали?

— Я, — признался я.

— Потом вернули?

— Вернул.

Она отдала телефон и повернулась к Маше:

— Когда везут, горшки стоят в таких же ящиках?

Маша объяснила. Сначала мы молчали, потом Гоша не выдержал и вставил, что причина, скорее всего, в несогласованном движении груза и кузова. Вера Павловна подождала, пока он закончит, и спросила у Маши, сколько разных вариантов загрузки бывает за день.

Гоша закрыл рот. Я сделал вид, что рассматриваю ворота. Он легонько ткнул меня локтем.

Водитель привёз прицеп следом за нами. Егор Никитич оказался сухощавым человеком с выгоревшей кепкой и привычкой оглядываться на своё хозяйство даже посреди фразы. Когда ему предложили отцепиться, он сперва проверил, где стоят упоры, и только потом пошёл к сцепному устройству.

Мы помогли разгрузить растения на площадке. Один освободившийся ящик оставили на прицепе в обычном креплении, остальные сняли. Вера Павловна с мастером осмотрели ходовую, затем пригласили нас под навес. Снизу ничего не болталось, амортизаторы не текли. Я ждал хоть одной явной неисправности, которая объяснит всё разом, но исправный прицеп стоял передо мной и не собирался облегчать задачу.

— Скажите, что хотите услышать, — предложила Вера Павловна.

Я начал объяснять про сильную качку и мелкое движение сверху. Она выслушала, показала доступную стойку борта и велела сначала посмотреть, что происходит без горшков, с одним пустым ящиком.

Прицеп стоял на площадке с упорами. Мастер коротко раскачал кузов и отошёл, а я коснулся неподвижной для руки стойки, пока отклик ещё продолжался. Тяжёлое движение шло через всю раму. За ним тянулось тонкое дребезжание, совсем не похожее на зелёное яблоко. Я попробовал зацепиться за знакомый шорох и сразу понял, что ищу чужую вещь.

— Ещё раз можно?

Мастер повторил. Я дождался, пока качка ослабнет, и слушал только то, что осталось. Быстрый сухой отклик возникал где-то выше ладони и почти сразу распадался. Я ещё не знал его, зато теперь было за что держаться при следующем толчке.

Мы сделали перерыв. Пока я пил воду, Гоша показывал Вере Павловне запись с телефона. Маша стояла возле разгруженного ящика и молча придерживала одну из деревянных перегородок.

— Здесь тоже дребезжит, — сказала она, когда я вернулся. — Я думала, это горшки друг об друга.

Мы вынули ящик. Перегородка держалась цело, но имела небольшой свободный ход. На прошлой неделе я смотрел на ремень и почти не трогал то, что было внутри.

Вера Павловна не стала говорить, что я обязан был заметить это сразу. Просто подала мне ящик.

— Знакомьтесь. Потом поставим обратно.

С ящиком отдельно всё оказалось легче. Ладонь различала короткий сухой удар, затем дробь по дереву. Я попросил Машу ещё раз пошевелить перегородку, слушал, как отклик уходит в боковину, и закрыл глаза, чтобы перестать следить за её пальцами.

Вернули ящик на прицеп, закрепили как обычно и снова дали кузову качнуться. Сильный ход потянул меня вниз, в раму. На мгновение я потерял всё остальное, но уже знал короткий сухой конец удара. Он появился раньше, чем тяжёлая качка закончилась.

— Вот, — сказал я. — Сейчас сверху было. Быстрое.

Маша стояла с другой стороны и смотрела внутрь ящика.

— Да. Она стукнула.

Я не убирал руку. Дождался следующего слабого отзвука и почувствовал, как у меня непроизвольно растягивается улыбка. Она никуда не исчезла, когда я попытался сделать серьёзное лицо.

Гоша уже набрал воздуха для комментария, но Маша показала ему ладонью: тихо. Он послушался.

В первый раз мне удалось удержать чужое, незнакомое движение на фоне большого. Не сразу, с подготовкой, зато на настоящей вещи. Я мог теперь показать, что именно пропустил возле тележки.

Мастер поставил небольшой датчик на боковину; щуп записал повтор. После закрепления перегородки короткая дробь заметно ослабла. Большая качка осталась.

— Значит, ящик надо тоже переделывать? — спросил я.

— По крайней мере привести в порядок, — ответила Вера Павловна. — А теперь загрузим. Вы же не пустой воздух возить собираетесь.

Гоша наконец выдохнул.

— Я, между прочим, молчал всю вашу удачу. Никто даже не заметил, какую работу я проделал.

Маша забрала у него ремень и протянула мне край.

— Заметили. Держи теперь с другой стороны.

* * *

Через неделю в питомнике собирались на опытную работу. К этому времени Вера Павловна успела посчитать нужное и договориться с управляющей. Шестьдесят тысяч за ограниченную разработку; половину питомник перечислил её мастерской заранее. Из этих денег предстояло оплатить детали, работу и испытания. Личными сбережениями я их не считал, хотя сумма очень мешала вести себя спокойно.

Мне дали конкретную часть: разобраться с различимыми движениями и помочь связать их с сигналами датчиков. Гоша взялся за электрическую часть вместе со специалистом мастерской. Силовую механику оставили Вере Павловне. На этом делёж обязанностей закончился; раздавать всем должности я уже научился придерживать язык.

В субботу приехала Даша. Увидела меня у стола с проводами, огляделась и спросила, где обещанный сад.

— Вон, за теплицей.

— Хорошо. Я туда и пойду. Маша сказала, ей ещё пересаживать надо, потом посидим. Только не вздумай сказать: «Даш, раз ты здесь, подержи».

Я убрал руку с коробки, которую как раз собирался ей предложить.

Гоша появился из-за стеллажа с мотком яркой ленты и сообщил, что придумал удобную маркировку. Маша спросила, какой именно ящик он пометил. Он показал.

Она посмотрела на него, на красную полосу, потом на меня.

— Это на выдачу сегодня. Там заказ собран.

— Я не внутрь клеил, — быстро объяснил Гоша. — Только снаружи. Чтобы мы не перепутали с обычными.

— Так он и есть обычный. Который должен уехать.

Гоша замолчал и оглядел столы. Их было много, ящиков ещё больше. Самым удобным для нас оказался тот, который Маша полчаса приводила в порядок.

— Сейчас снимем, — предложил я.

Лента отлипала плохо, оставляя на дереве красные лоскуты. Гоша потянул за длинный край, тот порвался и прилип к его рукаву. Пока он отдирал, свободный конец я прижал ладонью к столу.

Даша вернулась с пустыми горшками, постояла рядом и посмотрела на нас.

— Я правильно понимаю, вы вдвоём пришли проверить, как всё перепутается без вас?

— Тут клей неудачный, — сказал Гоша.

— Зато ящик выбрал удачно, — заметила Маша. — Самый готовый.

Стёпа, который всё это время помогал водителю выносить балласт, взял у Гоши моток и положил на верхнюю полку. Потом принёс два пустых ящика, развернул к нам и мелом написал на одном большой крест.

— Этот наш.

— Я так тоже мог, — сказал Гоша.

Стёпа ничего не ответил. Просто перевернул второй ящик дном вверх, проверил, не торчат ли гвозди, и поставил возле стола.

— Садись. Отлепляй.

Гоша хотел возразить, но увидел остаток ленты у себя под локтем и сел. Через минуту поднялся за ножницами, не нашёл, вернулся и едва не опустился на большой цветочный горшок, который Даша только что поставила рядом.

— На горшок не садиться, — предупредила Маша.

Он застыл, потом медленно развернулся к ней.

— Ты сейчас специально так сказала?

— Да. Он треснет.

Гоша сел на ящик, Даша протянула ножницы и отправилась за Машей в теплицу. Из-под рукава у него свисала красная полоса. Он показал её мне, не говоря ни слова.

Я подошёл помочь. Пока отлепляли, решили больше ничего общего не маркировать без хозяина. Сказать это друг другу оказалось гораздо легче, чем снять последний кусок с ткани.

К чаю мы собрались под навесом. Даша принесла из дома пирог, который всё это время лежал в корзине под чистым полотенцем. Гоша выпрямился на своём ящике и сразу стал выглядеть человеком, который закончил важный труд.

— Я бы помог разрезать, — предложил он.

— У тебя руки в клею, — напомнила Маша.

— Я могу руководить.

— Тогда помолчи, — попросила Даша. — Мне без руководства удобнее. Петя, тарелки достань. Стёпа, подвинься, я мимо тебя к столу не пройду.

Стёпа поднял скамью с одного края, отодвинул и снова сел. Гоша проводил взглядом его движение.

— Вот человек правильно помогает. Ни одного вопроса.

— А ты сейчас чем помог? — спросила Даша.

— Поддержал товарища. У нас сегодня все на меня нападают, надо же кому-то быть добрым.

— Ты не устаёшь? — Маша поставила перед ним чашку. — Я иногда слушаю и не понимаю, откуда ты столько берёшь.

— Это дар, — охотно объяснил он.

— Нет, дар у тебя другой, — сказал я. — Я его на камне видел.

Гоша взял тарелку, посмотрел на ладонь и отложил обратно.

— Вот. Из-за вашего опыта человек даже поесть не может.

— Кран там, — напомнила Даша.

Он покосился на меня.

— Сам пойду. Этот как поможет, у меня пирог потом из сапога есть придётся.

Пока он мыл руки, Даша вытащила из сумки тонкую книжку и положила возле чашки. Я увидел закладку почти в конце.

— Ты же отдыхать приехала.

— Приехала. И почитать хочу. В детском отделении в среду один мальчик всю практику спрашивал меня, почему у скелета зубы не выпадают. Я объяснила, он послушал и спросил, как он ест. Я опять объяснила. Теперь хочу, чтобы кто-нибудь поговорил со мной про что-нибудь другое.

Я посмотрел на обложку.

— Это же рассказ.

— Представляешь, читаю. Без тебя догадалась, — сказала она и подвинула книжку поближе. — У меня там осталось двадцать страниц, а вы всё требуете полезную деятельность.

Вернулся Гоша, показал нам обе чистые ладони и сел на ящик. Даша развернула книгу. Маша взяла пирог и отошла посмотреть свои растения в тени; Стёпа молча освободил ей проход. На несколько минут под навесом стало тихо.

Потом Гоша наклонился к Даше.

— А у скелета правда все зубы свои?

Она подняла глаза. Гоша уже отодвинулся так, чтобы нас со Стёпой оказалось между ними как можно больше.

— Всё, не спрашиваю. Сам почитаю. Где-нибудь далеко от тебя.

Даша перевернула страницу. Я притворился, что запиваю пирог, и едва не поперхнулся. Она заметила, дождалась, пока я поставлю чашку, и снова опустила глаза в книгу.

* * *

На стенде я впервые увидел, как исправный амортизатор может мешать ровно тем, что делает свою работу слишком старательно. С готовым управляемым перепуском он сопротивлялся сильнее или слабее по команде. Вера Павловна меняла режим, а маленькая нагруженная площадка отвечала то коротким жёстким ударом, то затяжной качкой.

Я слушал через разрешённую неподвижную часть стенда. Сначала дал большому движению пройти целиком, потом попросил повторить и держался за мелкий отклик установленного сверху учебного ящика. Он был уже знаком. Иногда я различал его достаточно рано, иногда терял и честно говорил об этом.

Гоша делал пометки возле записи. В этот раз он почти не выступал: специалист показывал ему, где меняется сигнал, и друг внимательно уточнял то, чего не понимал. Мне захотелось вставить свою мысль, но пришлось дождаться, пока они закончат.

— Это здесь, — сказал Гоша, повернув экран ко мне. — Ты отмечал толчок, я смотрел, что у нас в это время происходит. Вот эта команда опаздывает.

Он нашёл нужный кусок быстрее меня. Я уже приготовился объяснить, что имел в виду, и закрыл рот.

Первые настройки помогали в одном положении и ухудшали другое. В какой-то момент я предложил сделать сопротивление сильнее там, где кузов возвращался, и Вера Павловна попросила показать направление движения на двух деревянных брусках.

Я показал. Она подвинула нижний навстречу верхнему, и красивое предложение распалось у меня под руками.

— Значит, здесь так нельзя, — сказал я.

— Здесь вы хотите от устройства другого действия. Выберите то, которое оно умеет.

Она не стала добавлять, что следовало догадаться раньше, и я был за это благодарен. Мы переставили отметки и пошли дальше.

К концу дня я устал сильнее, чем рассчитывал, хотя даром пользовался короткими отрезками. В голове перемешались ощущения, графики и чужие вопросы. Очень хотелось забрать всё домой и к утру разобраться.

Гоша уже застёгивал рюкзак.

— Я завтра не приеду, — предупредил он. — У меня в аэроклубе.

— Можно же после…

— Нет, Петро. Я туда год собирался. Сейчас меня наконец пустили заниматься, а я скажу: «Извините, у меня кусты плохо едут»? Ты первый будешь надо мной ржать.

Я отодвинул от себя тетрадь. Хотел возразить, что речь давно не только о кустах, но именно это и собирался сказать ему вместо «ладно».

— Ладно. Тогда в понедельник вечером, если можешь.

— Могу. Только ты до меня всё не переделай.

На выходе он вернулся, забрал со стола оставленную зарядку и протянул мне телефон. На экране была фотография стойки с радиостанцией; рядом лежала его собственная тетрадь, без громкого заголовка.

— Это моё место. Пока учебное.

Я посмотрел внимательнее. На снимке не было никого, кто мог подтвердить или оценить его успех, и Гоша этого не требовал.

— Здорово, — сказал я.

Он кивнул и убрал телефон. Потом снова нашёл, к чему придраться:

— Только ты скажи с лицом попроще. А то сейчас начнёшь советы давать, как мне там стол переставить.

* * *

К августу у нас появились две вполне разные привычки. В мастерской мы спорили о настройке и могли долго смотреть на один короткий участок записи. В питомнике Маша открывала ящик, трогала листья и спрашивала, что именно изменилось для груза.

Если ответа не было, ехали ещё раз.

Сначала возили только балласт. Потом одинаковые партии растений на коротком закрытом участке, который выбрала Вера Павловна. Егор Никитич держал оговорённую скорость, Гоша проверял запись, Маша вместе с Дашей осматривали груз. Мы никого не сажали в прицеп и не делали вид, что один удачный проезд решает всё.

Однажды провод датчика отошёл в разъёме. Обычный режим вернулся сам, как и должен был, а я ещё несколько секунд смотрел на экран, ожидая худшего. Вера Павловна дождалась остановки, нашла место и позвала Гошу. Тот осмотрел разъём, затем взял свой блокнот и молча зачеркнул строчку.

— Что там было? — спросил я.

— Что проверил крепление. Теперь будет, что проверил плохо.

Он не стал шутить, и я тоже. На следующем выезде провод держался как надо.

Перед одним из последних сравнений Маша принесла тот самый ящик с перегородкой. Мы уже устранили свободный ход и подобрали нормальное крепление, но я всё равно попросил дать ему короткий толчок на стоящей установке.

Сильный возврат кузова прошёл через ладонь. Я дождался его, не отводя внимания от верхнего сухого отклика. Прежняя дробь не появилась. Я поискал ещё несколько секунд и снял руку.

— Тут сейчас тихо, — сказал я. — В смысле, того стука нет.

Маша покачала перегородку и кивнула.

Это понравилось мне почти так же, как воскресная пустая попытка с таймером. Я снова не услышал того, чего не было, хотя заранее помнил, как оно звучит. На настоящем ящике, среди множества других движений.

После проезда горшки остались на своих местах. Даша достала из корзины яблоко и передала мне, а Маша ещё раз внимательно проверила крайние растения. Я ждал возле неё, стараясь не спрашивать слишком рано.

— Эти лучше, — наконец сказала она. — Не все. Но эти заметно.

Я надкусил яблоко и чуть не ответил с полным ртом. Прожевал, подождал, пока она уберёт последнюю опору, и только тогда спросил:

— Значит, можно сдавать?

Вера Павловна стояла неподалёку и услышала.

— На другой загрузке ещё посмотрим. И нагрев после повторов не забудьте.

Я кивнул. Половина меня уже бежала рассказывать Михалычу, что всё получилось. Другая стояла возле ящика и держала недоеденное яблоко.

Гоша заметил моё выражение и тихо фыркнул.

— Вот сейчас у тебя лицо ровно такое, с каким ты ремень затягивал. Не торопись, начальник. Я второй раз эту красную дрянь с рукава снимать не буду.

Маша подняла следующий ящик. Я убрал яблоко на чистую салфетку, подошёл с другой стороны и взялся за ручку.

Слово «запросто» уже вертелось на языке. На этот раз я успел его проглотить.

Глава 4. Хозяйка груза

«Летом научился говорить „не знаю“ до того, как всё испорчу. Иногда даже получается».

Из отчёта Петра Наумова о практике

Первого сентября Гоша пришёл в училище с жёстким чёрным чемоданчиком. Поставил его возле парты, поправил ручку и так старательно не обращал на него внимания, что я сразу спросил, что внутри.

— Для связи. Вчера весь вечер собирал.

— И зачем им такой большой чемодан?

— Петро, ты не в том возрасте, чтобы на вес определять серьёзность человека. Там инструменты для связи, не кирпичи.

Я протянул руку к ручке. Он придвинул чемоданчик к ноге.

— Не трогай. Я там уложил всё, как мне удобно.

За спиной остановился Стёпа, посмотрел на чемоданчик и спросил, где Гоша его взял. Тот с удовольствием объяснил, что выбрал прочный, с нормальными замками, потому что таскать тонкую сумку с хорошим инструментом глупо. Стёпа выслушал и сказал:

— У отца такой для стрижки.

Гоша оглянулся на меня. Я держался из последних сил.

— Даже не начинай. Я знаю, куда ты сейчас завернёшь. Ничего я тебе стричь не буду.

Лёша подошёл последним и, не спрашивая, переставил чемоданчик из прохода к стене. Гоша дёрнулся следом.

— Он закрыт?

— Конечно.

— Тогда дыши.

Разговор прервал звонок. Гоша выпрямился, взял своё имущество и пошёл в электромагнитное отделение. Стёпа направился к каменщикам. Мы с Лёшей разошлись у лестницы, и я вдруг остался один среди знакомых голосов, запаха вымытого пола и новых первокурсников, которые ещё жались к стенам.

Год назад я тоже стоял здесь с такой серьёзной физиономией, что удивительно, как Михалыч не отправил меня назад с порога. Сейчас у меня была собственная работа, планы на год и целый день, чтобы убедиться, как мало это интересует расписание.

Луговой вошёл с журналом и положил на стол небольшую металлическую пластину на двух опорах. Мы ещё не успели рассесться, а Осипова уже вытянула шею.

— Лето закончилось, — сказал он. — Надеюсь, вы не всё забыли. Сначала коротко расскажете о практике. Наумов, начнём с вас.

Я поднялся и заговорил про питомник. Хотел уложиться в несколько фраз, но быстро дошёл до ящика, от ящика перешёл к таймерам, потом понял, что уже объясняю бабушкину левую руку. На задней парте кто-то тихо прыснул.

Луговой дал мне закончить фразу.

— Вы работали с подвеской или готовили музыкальный номер?

— С подвеской. Музыка помогла… Ну, вниманию.

— Покажете на занятии, что именно изменилось. Рассказ о вашей бабушке пока оставим за пределами производственного отчёта.

Я сел. Осипова наклонилась ко мне через проход.

— Она у тебя тоже резонансница?

— Нет. Музыкант.

— А-а. У меня тётя хор ведёт. Говорит, я людей слушаю хуже табуреток.

Мне захотелось немедленно познакомить их с дедом, но Луговой уже пододвинул пластину к краю стола. После короткого удара она ответила несколькими разными голосами. Самый сильный тянулся по металлу, тонкий высокий отклик едва различался на его фоне.

Осипова коснулась разрешённого края, послушала и описала оба. Спокойно, без паузы для восхищения. Луговой попросил меня повторить.

Мне понадобилось два предъявления. Сначала я потерял тонкий ход, во второй раз дождался, где он отступает от сильного, и успел удержать. Получилось хуже, чем у неё, но лучше, чем у меня самого в июне.

— Теперь иначе, — сказал Луговой.

Он изменил положение опоры. Пластина ответила по-другому, и я по привычке попытался найти прежнее. Не нашёл.

— Пока не различаю, — сказал я.

Луговой сделал пометку.

— Хорошо. С этого начнём.

Мне очень хотелось уточнить, за что именно «хорошо», но Осипова уже снова положила пальцы на край. Я посмотрел, куда она опирается, и решил сперва спросить её, как она слушает. Раньше я бы промолчал: раз сам придумал упражнение, стыдно узнавать у других.

На перемене оказалось, что она тоже учится не терять слабое, только на знакомых деталях это ей даётся легче.

— Я всю практику на похожих пластинах, — объяснила она. — А ты мне свой мотор дай, я там сначала одну кашу услышу. Слушай, а таймеры настоящие кухонные? Мама мне такой не даст. У неё на нём пироги.

— Мой тоже чужой был.

— И не сломал?

— Нет.

Она посмотрела на меня с явным одобрением. За удержание слабого голоса мне сегодня ещё никто так не кивал.

В столовой Стёпа сидел с младшим братом. Миша со дня проверки успел вытянуться, но рядом со Стёпой всё равно казался небольшим. Перед ним лежал лист с расписанием; старший брат придерживал его у края стола и объяснял, где находится мастерская.

— Я уже нашёл, — сказал Миша.

— Вторая дверь. Первую не трогай.

— Я уже нашёл, Стёп. Был там утром.

Стёпа отпустил лист. Мы сели рядом. Гоша немедленно спросил, как проходит первый день, и Миша ответил, что нормально. Потом посмотрел на брата и добавил:

— Меня только уже три раза посчитали не тем Корниловым.

— Потому что сразу отзываешься, — заметил Стёпа.

— А как мне на свою фамилию не отзываться? Я откуда знаю, кого зовут? У вас тут «Корнилов» — уже должность какая-то.

Гоша оживился. Я видел, как у него складывается предложение, и заранее пожалел обоих.

— Можно «старший» и «младший». Стёпа будет Старший Корнилов. Солидно, мне нравится. Ты, соответственно…

— Гоша, ешь, — попросил Стёпа.

— Я организацию предлагаю. Вам же самим удобнее. Или по именам, но тогда тут половине людей придётся имена учить, а они за лето могли забыть.

Миша аккуратно сложил расписание и спрятал в сумку.

— Я хочу, чтобы меня своим именем звали. Я же не Стёпин младший брат навсегда.

Гоша открыл рот и остановился. Стёпа смотрел в свою тарелку. Он не обиделся, по крайней мере с виду, но я заметил, как он отодвинул руку от Мишиной сумки, которую только что собирался поправить.

— Чего делать хочешь? — спросил я у Миши. — Кроме занятий.

Он немного помедлил, потом достал телефон. На снимке был вырезанный из мягкого камня небольшой зверь с круглыми ушами. Я не сразу понял, какой именно, но спина и лапы мне понравились.

— Это выдра, — предупредил Миша раньше, чем я успел спросить. — Мама сказала, медведь. Я потом хвост переделал.

— Уже похоже, — сказал я.

Гоша наклонился посмотреть и отвёл локоть, чтобы не задеть чашку.

— А она что-нибудь держать может? Если лапы чуть шире, телефон встанет.

Миша спрятал снимок.

— Она просто выдра.

— Я же не говорю, что плохая. У меня вот передатчик без корпуса пока, я бы сразу подумал, как использовать.

— Это подарок будет. Я не для передатчика.

Он сказал это без раздражения, но достаточно твёрдо. Гоша откинулся на спинку и поднял ладони.

— Понял. Чистое искусство. Руками не трогать, пользу не предлагать. Петро, усвой, нас тут обоих воспитывают.

Стёпа подвинул брату хлеб. Миша взял кусок, поблагодарил и больше не стал возвращаться к расписанию.

Когда он ушёл на следующее занятие, Стёпа некоторое время смотрел ему вслед. Гоша всё-таки не удержался:

— Удобно же. Ты ему всё покажешь, он на год меньше будет по коридорам тыкаться.

— Уже показал, — ответил Стёпа.

— Ну так что он…

— Много показал.

Гоша подцепил вилкой остаток гарнира и решил на этом остановиться. Я тоже не стал уточнять. У меня самого в рюкзаке лежала тетрадь с половиной чужих советов, которые я называл собственной работой.

У выхода нас догнала Даша. Она собиралась на своё занятие, но успела спросить, чего мы такие тихие. Гоша начал объяснять историю с фамилией, дошёл до выдры и опять предложил держатель для телефона.

— А тебе чемоданчик зачем? — спросила она.

— Для инструмента.

— Не для телефона?

— Даш, я же уже понял.

— Тогда дай человеку выдру вырезать. У него ещё вся жизнь впереди, успеет вещи к розетке подключить.

Она ушла, а Гоша проводил её взглядом и обернулся ко мне.

— Вы все просто боитесь удобства. Я вам ещё покажу.

Он подхватил чемоданчик и отправился в свою сторону. Через несколько шагов вернулся за сумкой, которую поставил под стол, когда показывал новый чемоданчик.

Мы со Стёпой молча подождали, пока он уйдёт окончательно.

* * *

К субботней сдаче Гоша решил подготовить выступление. Мы встретились у него дома в пятницу вечером, чтобы собрать записи и проверить, всё ли осталось в общей папке. Выступление обнаружилось случайно, когда он развернул лист и попросил меня слушать внимательно.

— Друзья, за короткое время нашей командой проделана…

— Нет, — сказал Лёша.

— Я только начал!

— Мы знаем, сколько времени прошло. И они знают. Начни с результата.

Гоша опустил лист.

— Лёша, ты когда ешь пирог, ты тоже сперва требуешь середину? Дай к ней подойти красиво.

Лёша придвинул ноутбук и начал сверять названия файлов. Он несколько вечеров помогал нам разбирать записи, а теперь хотел убедиться, что итог не придётся искать среди папок с именами «новое», «самое новое» и «вот это точно».

Стёпа держал на коленях коробку с изготовленными креплениями. На неё он смотрел чаще, чем на Гошу. Я догадался, что ему важнее привезти всё без царапин, чем услышать правильное представление команды.

Гоша начал заново:

— Мы предлагаем вам оценить результат совместной работы…

В дверь позвонили. Маша вошла с небольшой папкой и сразу спросила, есть ли у нас фотография первой партии, снятая до поездки. Мы стали искать. Гоша убрал свой лист под локоть, но Маша успела заметить.

— Это что?

— Начало. Чтобы все понимали, кто что сделал.

Она прочитала первые две строки.

— Гош, там водитель с утра на выдачу. Управляющая тоже ненадолго. Давайте я покажу растения, вы — свои записи, Вера Павловна скажет про прицеп. Они за этим придут.

Гоша выпрямился.

— Я же не час собираюсь говорить. Полторы минуты. Время хотя бы дать людям понять, что мы не просто так вокруг катались.

— Они знают. Они за это заплатили, — ответила Маша и села рядом со Стёпой. — Фото найдёте? Там у крайнего куста ветка была подвязана, я хочу сравнить.

Мы нашли снимок. Я увеличил нужное место, и она сразу перестала смотреть на Гошин лист. У неё были свои шесть растений, которые прошли поездки и должны были показать состояние лучше, чем любая наша речь.

Гоша тихо попросил меня пройти с ним на кухню. Там он положил лист на стол и скрестил руки.

— Ты тоже считаешь, что я зря?

— Я считаю, что тебя всё равно услышат.

— Ну да. Кто же мне рот заткнёт, да?

Я покачал головой.

— Гош, это твоя электрическая часть. Вера Павловна сама тебя про неё спросит. Ты там всё знаешь. Зачем тебе начинать голосом человека, который читает объявление в автобусе?

Он ещё постоял, глядя на лист. Потом сложил его вчетверо и сунул в карман.

— Ладно. Но если начнут говорить только с тобой, ты рот открой. В нужную сторону.

— Ладно, я скажу, кто что делал.

Из комнаты высунулся Лёша.

— Вы чай будете? Твоя мама спросила, Гош.

— Будем! Сейчас! — Гоша подошёл к холодильнику и достал большую тарелку. — И пирог давай сначала с краю, раз уж у нас сегодня всё по порядку.

* * *

Пятого сентября никто не попросил нас построиться для торжественной фотографии. Егор Никитич приехал раньше управляющей, сразу посмотрел на колёса, потом на ящики и спросил, кто поможет погрузить.

Гоша засучил рукава. Лист так и остался в кармане.

Мы повторили сравнение с другой загрузкой. После длинной серии нагрев держался в принятой границе, крепления оставались целы. В обычном режиме при отказе питания прицеп вёл себя как прежде; Егор Никитич отдельно потребовал показать ему, как понять, что переключение перестало работать.

Объяснял Гоша. Без листа, без вступления, своими словами. Дважды водитель прерывал его вопросом, и он спокойно возвращался к нужному месту. Я стоял рядом, держал провод записи и старался не вставить умное слово там, где уже всё было понятно.

Когда управляющая подошла к столу, Маша открыла свои ящики. Она не стала говорить, что теперь любое растение доедет целым. Показала те, которые сравнивала, указала, где стало лучше, а где крепление всё ещё надо подбирать отдельно.

Я смотрел на неё и вспоминал первый мокрый день. Тогда мне казалось, что Маша принесла простую техническую задачу и терпеливо ждёт, когда я её решу. Сейчас она вела свою часть работы так, что никто из нас не смог бы её заменить.

Управляющая спросила, можно ли повторить решение на другом прицепе.

Я вдохнул.

Михалыч посмотрел на меня.

— После осмотра, — сказал я. — Мы же пока только этот проверяли.

Вера Павловна кивнула и договорилась с ней о следующем разговоре. Мне даже не понадобилось прикусить язык, хотя он очень хотел помочь продажам.

Потом нас всё-таки попросили сфотографироваться. У стола, возле груза. Стёпа поставил коробку с запасными креплениями, встал с краю и получил от Маши указание подвинуться ближе.

Гоша моментально оказался в середине.

— А тебя никто не двигал, — заметил я.

— Сам понял. У некоторых есть навык.

На первом снимке Егор Никитич заслонил лицо ящиком. На втором я посмотрел на запись в телефоне. На третьем управляющая сказала, что ей уже пора, и мы наконец замерли как нормальные люди.

Перед уходом Маша подошла ко мне с маленьким горшком. Я сразу узнал куст по подвязанной ветке.

— Помнишь?

— Который я держал?

Она кивнула.

— Он здесь остаётся. Я тебе просто показать. Не думай, что я тебе после этого разрешу на нём опыты ставить.

Листья стояли плотнее, новая веточка тянулась в сторону света. Я подержал горшок, вернул ей и почему-то захотелось сказать, что теперь тоже умею подойти к каждому.

Не сказал. Помог донести его в тень.

* * *

Окончательную оплату мастерская Веры Павловны получила после приёмки. Через несколько дней Михалыч выдал нам заработанное за нашу часть. Мне досталось шесть тысяч, Гоше и Лёше по четыре, Стёпе две. Остальное ушло на детали, стенд, изготовление и взрослую работу; чужими деньгами в кармане у меня ничего не шуршало.

Гоша сперва пересчитал свои, потом поднял голову и объявил, что покупать будет только полезное. Стёпа кивнул, будто другого и не ожидал. Лёша убрал конверт, не раскрывая при нас.

Я четыре тысячи отложил на следующую работу, две оставил себе. Вечером купил домой пирог. Мама посмотрела на коробку, на меня и спросила, не собираюсь ли я с её помощью что-нибудь измерять.

— Мам, его есть полагается. Просто так, с чаем.

— Тогда хорошо. Серёж, доставай тарелки, у нас сегодня праздник без условий.

Папа открыл коробку. Пирог оказался ниже, чем выглядел за стеклом витрины; я слегка расстроился, но он уже делил его на большие куски и ничего не комментировал.

Мама села рядом, впервые за вечер отложив телефон. На работе у неё был тяжёлый день, об этом я понял по тому, как она долго держала чашку обеими руками.

— Ну, рассказывай. Только я сейчас в половине слов ничего не пойму. Что получилось для Маши?

Я рассказал про куст. Потом про водителя, про Гошу без бумажки и про то, как уже собрался пообещать второй прицеп. Мама засмеялась, папа подвинул мне последний кусок.

— Себе оставь, — сказал я.

Он покачал головой.

— Твой праздник.

Я съел. Потом сам вымыл посуду, пока они сидели на кухне и обсуждали свои дела. Мне хотелось вмешаться, предложить маме наладить что-нибудь в отделении, но я взялся за следующую тарелку и дал ей просто пожаловаться папе.

В среду у Анны Сергеевны я впервые не начал занятие с рассказа про работу. Достал домашние задачи, положил перед ней и дождался замечаний. Она просмотрела две страницы, остановилась на третьей и попросила меня сесть ближе.

— Здесь покажите переход.

Я показал, запнулся и нашёл пропущенное условие.

— Поторопился.

— Вы не первый раз торопитесь. Вопрос в том, заметили ли до того, как понесли ответ дальше.

Я уже приготовился сообщить, что на прицепе теперь умею, но она подняла глаза от тетради.

— Пётр, про лето расскажете за чаем. У нас полчаса на задачи, потом ко мне придут. Вы же хотели поступать?

— Хочу. Готовиться буду, я не передумал.

— Тогда продолжаем.

Она подвинула чистый лист. Я взял карандаш, и знакомое ощущение большой неподъёмной работы вернулось совсем с другой стороны. До поступления оставался почти год. Моторы, заказы и деньги не собирались решать за меня третью задачу.

После занятия мы всё-таки пили чай. Анна Сергеевна спросила, чему научился дар, и я попробовал объяснить без слов «сигнал» и «режим».

— Раньше я всё время поворачивался к самому громкому. Теперь иногда могу держать тихое, хотя громкое ещё здесь.

— А когда не можете?

— Сначала знакомлюсь отдельно. И не всегда получается.

Она кивнула. В этот раз я не услышал в вопросе подвоха.

— На занятиях с людьми это тоже полезно, — сказала она и поставила чайник обратно. — Только не пробуйте сейчас диагностировать мой характер. Иначе не успеете домой к ужину.

* * *

В конце сентября Стёпа пришёл в мастерскую с завёрнутой в бумагу деталью. Не стал звать меня от порога, дождался, пока я закончу, и сел возле свободного верстака. Михалычу поздоровался, на предложение чая кивнул.

Когда я подошёл, он развернул бумагу. Внутри лежало светлое керамическое кольцо с узким вырезом. Вдоль края шла мелкая щербатая дорожка.

— Это я испортил, — сказал Стёпа.

Я наклонился посмотреть. Он придержал бумагу, не давая мне сразу схватить кольцо.

— Край. Внутри ещё целое.

— Чем делал?

Он объяснил. На практику ему дали небольшую работу: довести операцию на образце, прежде чем браться за настоящие детали. Вроде знакомый материал, но упрямый. Стёпа уменьшал подачу, менял инструмент, пробовал с другой стороны. Край всё равно выкрашивался.

— Можно я послушаю?

Он подвинул бумагу. Я положил кольцо на мягкую подкладку, дал ему слабый короткий отклик и коснулся сбоку. Звон уходил чисто, с тонкой примесью, которую я пока не умел назвать. Она не рассказывала, каким инструментом надо работать.

Стёпа ждал. Я поднял голову.

— Сразу не скажу. Оно сейчас звенит, а как ведёт себя при обработке, я не знаю.

— Я не прошу сразу.

Он произнёс это спокойно, но я почему-то почувствовал, что уже успел ответить не на тот вопрос.

— Мне надо сделать край, — продолжил он. — Не объяснить, что материал сложный. У нас всё сложное, пока не научишься. Ты когда слушаешь, можешь понять, где оно начинает срываться?

Я посмотрел на белую дорожку сколов. Слабый знакомый голос, который терялся под сильным. Только сейчас сильным будет инструмент, а вещь, ради которой всё затеяно, едва поместится между пальцами.

— Можно попробовать. Мне сначала увидеть надо, как ты работаешь.

Стёпа кивнул и завернул кольцо.

— В училище. Придёшь во вторник?

— Да, после занятий сразу и подойду.

— Тогда я попрошу, чтобы дали время.

Он убрал деталь и пошёл за чаем. Я ещё сидел возле верстака, представляя, как услышать её во время обработки, когда Михалыч поставил рядом две кружки.

— Ну что, студент? От одного ящика отвязался, нашёл другое?

Я покосился на Стёпу. Тот уже нёс сахарницу и слышал нас прекрасно.

— Это его работа, — сказал я.

— Я вижу. Потому и спрашиваю, с каким лицом ты в неё полезешь.

Стёпа поставил сахарницу между нами, сел и развернул свою тетрадь.

— Сначала я покажу.

Я подвинул кружки подальше от бумаги и приготовился слушать.

Глава 5. Стёпина трещина

«Если у человека не получается, это ещё не значит, что он тебя ждал».

Приписка в „Атласе“, сделанная после разговора со Стёпой

Во вторник Стёпа встретил меня возле мастерской и первым делом забрал из рук рюкзак. Я собрался поблагодарить, но он только поставил его на полку подальше от оборудования.

— Тут оставь. Пойдём.

Я прошёл следом и увидел разложенные на чистой подкладке светлые образцы. На каждом был небольшой вырез, а рядом карандашом стоял номер. Повреждённое кольцо лежало отдельно, у самой тетради. За ним Стёпа следил особенно внимательно.

Ольга Григорьевна Сомова подняла голову от стола. Поздоровалась и спросила, что я хочу посмотреть. Я начал рассказывать про резонансный дар, но она остановила меня лёгким движением руки.

— Я знаю, Пётр. Степан уже объяснил. Что именно вам нужно, чтобы разобраться?

Пришлось сказать короче: увидеть обработку, выбрать доступную точку для прослушивания и сравнить то, что меняется перед сколом. Она подумала и показала, где я могу находиться во время короткого прогона. Управлял установкой Стёпа, рядом стояла она.

Я надел всё, что требовалось, устроился с разрешённой стороны и постарался выглядеть человеком, который пришёл помогать. Получалось плохо: от нового оборудования хотелось одновременно знать всё и немедленно что-нибудь предложить.

Стёпа проверил крепление образца, посмотрел на преподавательницу и начал. Под моей ладонью на основании пошёл сильный ровный отклик. Он был совсем не похож на таймеры или качку прицепа, и я сперва увлёкся им, хотя собирался следить за другим.

Инструмент подошёл к керамике. К сильному движению добавился сухой шорох. Я нашёл его, почти удержал — и край дал маленький скол.

Стёпа остановился. Мы посмотрели на место обработки.

— Здесь нагрузку поменьше надо, — сказал я.

Он молча перевернул тетрадь и показал три предыдущих образца. Я не сразу понял, зачем, и начал объяснять, что материал не любит нажима. Стёпа ещё раз ткнул пальцем в запись.

Ольга Григорьевна отошла к соседнему столу. Оставила нас разбираться без неё, и от этого стало заметнее, что я разговариваю с другом так, будто он пришёл сюда на десять минут раньше меня.

— Я уменьшал, — сказал он. — Вот тут. Ещё меньше здесь. Потом инструмент поменял. Тут с другой стороны начал.

— Я не говорю, что ты неправильно…

— Говоришь. Я тебе показываю, что уже сделал, а ты всё сначала объясняешь.

Он не повысил голоса. Просто забрал тетрадь и аккуратно положил перед собой. Мне захотелось сказать, что раз он всё знает, зачем позвал. Я успел не сказать и всё равно, наверное, сделал соответствующее лицо.

Стёпа посмотрел на меня.

— Я позвал послушать.

— Я слушал.

— Что услышал?

Тут хвастаться было нечем. Сильный ход, контакт, быстрый шорох. Короткая перемена перед сколом, которую я не успел отделить от самого скола.

— Не разобрал пока, — ответил я. — Давай ещё раз. И сначала расскажи, что пробовал.

Он некоторое время стоял молча, потом снова открыл тетрадь.

Мы просмотрели образцы по порядку. Чем дальше шли, тем яснее становилось, что моё красивое первое предложение уже несколько раз не сработало. Стёпа не торопил меня и не добавлял: «Ну что, умник?» За это я был благодарен, хотя сам на его месте наверняка не удержался бы.

Второй короткий прогон закончился так же. Я заметил изменение раньше, но сказать, что именно почувствовал, смог только после остановки. Ольга Григорьевна попросила меня записать своими словами и не подсказывать Стёпе во время следующей попытки.

Он снял испорченный образец, поставил новый и посмотрел на меня, ожидая, готов ли я. В этот раз мне не захотелось ничего объяснять.

Сначала нужно было услышать.

* * *

После занятий я нашёл Гошу у выхода. Он сидел на подоконнике и что-то искал в чемоданчике, отгораживаясь крышкой от проходящих первокурсников. Я подождал, пока он захлопнет замки, и рассказал про керамику.

— Пойдёшь посмотреть?

— Посмотреть могу. Сегодня не буду, мне в аэроклуб. А что ты хочешь сделать?

Я объяснил. Про шум инструмента, слабую перемену у детали, про то, как хотелось удержать её до скола.

Гоша перестал поправлять ремень сумки.

— У нас на прошлой неделе про преобразователи говорили. Там тоже керамика была. Только её не резали, она сама двигалась.

— Ты про ультразвук?

— Наверное. Не смотри на меня так, я пока одно занятие прослушал. Хотелось произвести умное впечатление, а ты сразу назвал.

Я уже пытался вспомнить, что видел про обработку твёрдых хрупких материалов, и невольно потянулся за телефоном. Гоша хлопнул крышкой чемоданчика, привлекая внимание.

— Петро, я ещё здесь. Если собираешься опять уйти в железки прямо посреди разговора, хоть попрощайся сначала.

— Подожди. Это может подойти.

— Тогда найди человека, который знает, как подходит. У меня пока знания: вот штука, дёргается быстро. Для оплаты большого заказа маловато.

Он спрыгнул с подоконника, поправил сумку и спросил, как Стёпа. Я ответил, что нормально.

Гоша прищурился.

— Так нормально или у тебя опять лицо обиженного помощника? Я его знаю. Ты с таким на Машу смотрел, когда она мешок тебе показывала.

— Мы чуть поспорили.

— Он тебя позвал, ты пришёл, всё сразу улучшил, он не обрадовался?

Я помолчал.

Гоша широко улыбнулся, но не стал продолжать. Только похлопал меня по плечу свободной рукой.

— Вот видишь, со мной удобно. Я хотя бы заранее объявляю, что сейчас лезу руководить.

* * *

Дома я дочитал про ультразвуковую обработку до того, как мама спросила об ужине. Сначала мне понравилось всё. Инструмент быстро колеблется, абразив помогает снимать материал, можно получать вырезы сложной формы. Керамика перестала выглядеть тупиком.

Потом дошёл до износа, скорости работы и повреждений края. Кольцо Стёпы не собиралось прощать мне отсутствие опыта только потому, что я нашёл новое слово.

Я позвонил ему и спросил, говорила ли Сомова про ультразвук.

— Говорила.

Я закрыл глаза.

— И что?

— У нас установки нет. Можно у Бурова узнать, где посмотреть. Она сказала, если найдём понятный вариант, обсудим.

— Ты почему мне не сказал?

Он немного помолчал.

— Ты хотел слушать. Я дал.

Мне пришлось отложить телефон от уха и посмотреть в окно. Во дворе кто-то долго не мог поставить машину между двумя соседними, вылезал, оценивал, снова садился. На третьем заходе я поймал себя на том, что мысленно даю ему советы.

— Стёп, извини. Я правда начал не с того.

— Ладно. Во вторник подойдём?

— Подойдём. Только я ещё почитаю.

— Читай.

Он попрощался первым. Мне осталось сидеть с телефоном и очень разумным планом, который Стёпа уже знал.

Мама заглянула в комнату и позвала ещё раз. Я выключил экран, пошёл на кухню и достал тарелку из шкафа.

— Что, опять не вышло? — спросила она.

— Пока не знаю. Я к человеку пришёл помогать, а начал учить.

Мама поставила еду на стол.

— Тебе, значит, вежливый попался. У нас в отделении за это иногда сразу выгоняют. Особенно когда больной уже сам знает, как ему лечиться, и других заодно решил спасти.

Папа поднял голову от своей тарелки.

— Стёпа?

Я кивнул.

— Поговоришь.

Мне понравилось, что он не предложил ничего сложнее. Я сел, придвинул хлеб и некоторое время ел, не объясняя, что именно собираюсь исправить.

* * *

Игорь Семёнович Буров выслушал нас во вторник после занятий. Прежде чем доставать каталог, попросил Стёпу показать рисунок детали и образцы. Потом спросил меня, почему я хочу участвовать.

— Я могу попробовать найти перемену перед плохим режимом. Если её можно связать с измерением, потом подачу подстраивать.

— А если не найдёте?

— Тогда не получится.

Он усмехнулся.

— Сразу честно. Ольга Григорьевна говорила, у вас летом полезная работа вышла. Но здесь другой процесс. Сначала посмотрим известный вариант. Новый станок вы пока строить не собирайтесь, у нас под него места нет.

Он показал установку на записи. Узкий наконечник подходил к образцу, в рабочей зоне двигалась мутная жидкость. Ничего зрелищного не происходило, зато после остановки в детали оставался аккуратный вырез.

Я наклонился к экрану. Стёпа смотрел молча, подперев подбородок ладонью. Когда запись закончилась, первым заговорил именно он:

— Здесь край показать можно? Ближе.

Буров нашёл другой снимок. Стёпа разглядывал его дольше, чем весь общий вид установки.

— Не всё идеально, — предупредил преподаватель. — Сколы тут тоже бывают. Зависит от материала, инструмента, режима. И не быстро.

— Мне сначала одну сделать, — ответил Стёпа. — Которую не стыдно в руки дать.

Я хотел добавить про серию и универсальную подачу, но посмотрел на белую деталь у него на рисунке и оставил это при себе.

Договорились выяснить, можно ли получить готовый комплект на время. Нам предстояло исследовать одну операцию на одном материале, а не объявить новую эпоху обработки всего твёрдого.

На выходе Стёпа остановился у окна. Я уже сделал несколько шагов и вернулся.

— Что?

Он посмотрел на меня.

— Ты всё время говоришь «потом». Потом подачу, потом серию. А мне пока вот это.

Он постучал по своей папке.

— Понял. Сначала край.

— Да.

Мы спустились по лестнице. Внизу Гоша ждал нас с бутербродом и выглядел так, будто прошёл очень тяжёлый путь от буфета.

— Ну что, дали? — спросил он, проглотив.

— Пока узнают, — ответил я.

— Значит, я вовремя. Человеку надо знать, когда приборы уже появились, а когда ещё можно спокойно поесть.

Стёпа посмотрел на бутерброд.

— В буфете остались?

Гоша помедлил, потом развернул свой бумажный свёрток. Там оказался второй.

— Бери. Только это не потому, что ты на меня так смотришь. Я сам предложил.

Стёпа взял и поблагодарил. Мне не предложили, и я не стал мешать развитию их дружбы.

* * *

Пока училище договаривалось о комплекте, у нас шла обычная жизнь. У Лёши появились задачи, от которых он неожиданно начинал спорить с листом бумаги вслух. Маша не успевала разбирать растения после осенних перевозок. Даша однажды прислала нам сообщение: «Сегодня никаких вопросов про здоровье. Я здорова, вы здоровы, остальное завтра».

Гоша немедленно спросил, относится ли это к здоровью его паяльника. Ответ он переслал мне отдельно, без комментариев.

Я работал у Михалыча, учился и несколько раз возвращался к простому упражнению со знакомыми механизмами. Теперь мне было важнее почувствовать разницу между настоящим слабым откликом и тем, который заранее вспоминается. Иногда я ловил себя до ошибки. Иногда понимал только после проверки.

На уроке Лугового попросил у Осиповой послушать её учебный образец. Она дала, а потом забрала мой. Мы ничего не открыли за вечер, зато впервые толком поговорили о том, как по-разному ощущаем одно и то же.

— У тебя он будто шершавый, — объясняла она, водя пальцем над листом. — А мне вот тут всё время зазубрина мешает. Я к ней возвращаюсь.

— Где?

Она показала на записи. Это оказалась та же короткая перемена, которую я называл шершавостью. Мы некоторое время смотрели на лист, потом Осипова пожала плечами.

— Значит, каждый по-своему дурак.

— Почему сразу дурак?

— Потому что вещь одна, а объясняем друг другу десять минут. Дай ещё раз.

Я дал. После её слов мне стало проще замечать нужное место. Оно не превратилось в зазубрину буквально; я просто знал, чего дождаться.

По дороге домой попытался рассказать об этом Гоше. Он слушал с преувеличенным вниманием, пока не услышал фамилию, а затем немедленно оживился.

— А-а, вот ты с кем задерживаешься.

— Мы на занятии были.

— Конечно. Все сначала на занятии. Потом уже выясняется, что она твой образец держала.

— Гоша, ты нормальный?

— Не трогай моё здоровье, Даша запретила.

Я толкнул его плечом. Он толкнул меня в ответ, мы обошли лужу с разных сторон и до остановки обсуждали его собственное занятие. По голосу было слышно, что там у него наконец получается, хотя он очень старался говорить небрежно.

В субботу мы с Гошей зашли к Корниловым сфотографировать образцы поближе. Стёпа хотел показать повреждения Бурову вместе с записями, чтобы не объяснять каждый раз на пальцах. Дома было удобнее спокойно разложить всё на столе.

Миша занимал дальнюю половину стола. Перед ним лежала почти готовая выдра, уже вполне похожая на выдру. Он сразу попросил нас не переставлять лампу.

Гоша осмотрел комнату, подвигал в воздухе руками и предложил осветить образец со стороны окна.

— Там тень, — сказал Миша.

— Сейчас нет, солнце вышло. Видишь, как лучше?

Он поставил телефон, наклонился и заслонил свет собственным плечом. Миша посмотрел на тёмный образец, на Гошу и ничего не сказал. От этого мы со Стёпой оба уставились на друга.

— Я сейчас отойду! Это настройка была, не мешайте человеку работать.

Он отошёл, солнце скрылось за облаком. Кольцо снова стало серым. Миша молча придвинул к нам вторую лампу, которую достал из шкафа.

— А сразу нельзя было? — спросил Гоша.

— Ты же видел, как лучше.

Я сел с краю, чтобы не заслонять никому ничего, и взял белый лист для фона. На первой фотографии оказался край моего пальца. На второй — чёткая бумага и размытое кольцо. Гоша показал мне экран и терпеливо объяснил, куда надо нажать.

— Вот, Петро, твоя очередь. Я же не говорю тебе: «Да там делов-то, сам справлюсь». Слушаю, пробую, опять не так. Можешь за меня порадоваться, я тебя бесплатно обучаю.

Стёпа забрал лист, поставил небольшую опору и попросил меня пока не дышать на кольцо.

— Я вообще-то далеко сижу.

— Ты руками помогаешь, — ответил он. — Сядь ещё дальше.

Я сел. Миша продолжал работать над хвостом выдры, Гоша наконец получил резкий снимок, Стёпа отметил нужное место в тетради. Несколько минут всё шло без моих предложений, и никто не пострадал.

Потом Стёпа посмотрел на экран и признался, что дома про образцы рассказывать не любит.

— Мама спрашивает, чего не выходит. А я каждый раз говорю: ещё не получается. Как будто ничего не делал.

— Так покажи тетрадь, — предложил я.

Он покачал головой.

— Ей край показать надо. Она посмотрит и сама поймёт, получилось или нет.

Гоша положил телефон на стол.

— Моя мама, когда я сказал, что в аэроклуб наконец хожу, спросила, будет ли мне от этого легче учиться. Я говорю: «Не знаю». Она говорит: «А чего ты тогда так рад?» Я даже не нашёлся.

— Мама за тебя переживает, — сказал Стёпа.

— Я знаю. Но мне же можно за себя порадоваться до того, как выяснится польза?

Миша отложил инструмент и повернулся к нам.

— Можно. Я вот выдру делаю, пользы вообще никакой.

Гоша посмотрел на него и тут же поднял ладони.

— Всё, держатель не предлагаю. Помню, вы здесь суровые художники.

Из кухни нас позвали пить чай. Стёпа начал убирать образцы, я свернул лист и случайно подвинул лампу. Миша вскинул голову.

— Не трогай!

Я замер. Гоша медленно убрал мой локоть со стола.

— Пошли, специалист. У человека свет настроен. Мы с тобой достаточно уже облагодетельствовали эту комнату.

У двери Стёпа задержался, посмотрел на кольцо и сказал почти мне одному:

— Давай сделаем. Я правда хочу его доделать.

— Сделаем, если разберёмся. Я не знаю пока как.

— Я тоже. Потому и вместе.

На кухню мы вышли последними. Гоша уже объяснял хозяйке, почему чемоданчик для прибора — вещь необходимая, хотя в троллейбусе с ним неудобно. Я сел рядом и впервые за несколько дней не стал переводить разговор на обработку керамики.

Шестнадцатого октября комплект привезли в училище. Генератор, преобразователь и нужную оснастку получили на время у партнёрской мастерской; училище выделило двадцать четыре тысячи на опытную работу, включая пользование оборудованием, образцы и труд. Буров сразу назвал это исследованием. За готовую технологию нам пока никто не платил.

Я стоял рядом с закрытыми ящиками и пытался не выглядеть мальчиком, которому разрешили распаковать подарок. Стёпа, наоборот, держался спокойно и сперва спросил, когда можно будет проверить инструмент.

Гоша обошёл комплект с другой стороны.

— Петро, ты сейчас к нему руками потянешься. Я по тебе вижу. Может, тебя на время распаковки в коридор вывести?

— Сам-то чего вокруг ходишь?

— Я электрическую часть смотрю. Это у меня деловое любопытство, а у тебя лицо неприличное.

Сомова подала ему список принадлежностей. Он тут же перестал ходить кругами и стал проверять, что приехало. Я получил второй лист и занялся тем же. До настоящего включения мы дошли только после того, как взрослые осмотрели и собрали комплект.

* * *

На свободном инструменте всё выглядело почти обманчиво благополучно. Наконечник работал быстро и мелко, так, что взгляд не успевал различать движение. В рабочей зоне была жидкость с абразивом, ниже стоял подготовленный образец.

Я коснулся выбранной Сомовой неподвижной части опоры. Сильный ход преобразователя ощущался совсем иначе, чем обычный привод. Я не считал отдельные быстрые колебания; ждал перемены в общем отклике и того медленного неровного движения, которое могло появиться при контакте.

Стёпа начал подачу. Знакомый по свободной работе голос изменился, словно под ним зашуршало что-то глухое. Я попробовал удержать это новое, но оно всё время менялось. Под ладонью становилось то плотнее, то почти пусто.

— Пока не понимаю, — сказал я.

Сомова кивнула, не прерывая Стёпу. Мы дали короткой пробе закончиться, остановились и посмотрели результат. Вырез получался, но край ещё не радовал.

— Опять, — сказал Стёпа.

Он не стукнул кулаком и не отбросил образец. Аккуратно положил его рядом с прежними, проверил номер и потянулся за следующим.

Я попросил подождать.

— Давай сначала свободный отклик ещё раз. Потом контакт совсем коротко. Мне надо сравнить.

Он посмотрел на Сомову. Она согласилась и помогла подготовить повтор. Мне дали паузу, чтобы не слушать непрерывно. Я прошёлся по мастерской, выпил воды и вернулся к отметке на опоре.

Свободный ход удалось узнать. Под контактом он сразу начинал уходить, а поверх возникала мелкая рваная перемена. В этот раз я не бросался за всей картиной. Дождался одного короткого участка и попросил прекратить пробу.

После остановки долго подбирал слова. Стёпа стоял рядом с тетрадью и не торопил. Гоша смотрел на приборную запись, иногда переводя взгляд на меня.

— Будто ему теснее стало, — наконец сказал я. — Сначала. А потом движение проваливается и опять возвращается. Я не знаю, это подача или там под наконечником что-то меняется.

Сомова попросила показать на времени, где это было. Мы нашли место. Запись действительно менялась до того, как обработка явно портилась, но одно это ещё ничего не объясняло.

Я посмотрел на белый край образца и опять захотел сказать, что надо уменьшить усилие. Вспомнил разложенные Стёпой прежние попытки и вместо совета задал вопрос:

— Что ты чувствуешь в подаче перед этим?

Он задумался. Медленно провёл рукой над тетрадью, показывая движение.

— Сначала идёт. Потом как упирается. Я чуть возвращаю, снова идёт.

— Давай это отдельно проверим.

Он кивнул. На этот раз мы оба смотрели на один и тот же участок, а не ждали, кто первый окажется прав.

Вечером, уходя, я задержался у образцов. Самый первый лежал отдельно, с неровной дорожкой сколов. Рядом уже стояли новые номера. По ним было хорошо видно, сколько раз мы успели не справиться.

Стёпа подошёл, поднял первый и завернул в бумагу.

— Этот оставлю, — сказал он.

— Зачем?

— Сравнить потом.

Я убрал руку от следующего образца и взял рюкзак. Хотелось, чтобы у него действительно появилось, с чем сравнивать.

Глава 6. Пока не хрустнуло

«Если я говорю „стоп“, это не значит, что я всё понял. Иногда я как раз хочу успеть понять».

Пояснение к отметкам Петра на записи

Во вторник Стёпа не дал мне начать с руки на опоре. Поставил рядом два вчерашних образца и попросил сперва посмотреть, чем они отличаются.

Я наклонился. У одного вырез получался глубже, зато край оказался хуже. Второй был почти аккуратным в начале, а потом по нему пошла мелкая рваная дорожка.

— Тут раньше прекратил? — спросил я.

— Тут отвёл и снова подошёл. Жидкость обновилась, пошло лучше. Потом опять хуже.

Я посмотрел на него.

— Почему ты вчера не…

Он поднял брови. Мне хватило.

— Ладно. Покажи, когда это начинается.

Стёпа подошёл к установке. Мы подготовили следующий образец, Сомова проверила всё нужное, и я занял своё место. Гоша сел возле записи. На столе между ним и краем лежал его чемоданчик, теперь открытый и совершенно не торжественный: провода действительно оказались нужны.

Свободный ход я узнавал уже быстро. Под нагрузкой знакомое опять менялось, но теперь я ждал не целую картину. Искал короткий участок, где мелкая работа становилась тесной и неровной.

Поначалу всё шло спокойно. Потом сухое движение словно слиплось; сильный голос продолжался, а под ним стало меньше раздельных мелких касаний. Я подождал ещё мгновение и попросил остановиться.

Стёпа прекратил подачу. Край был цел.

Мне захотелось немедленно показать его всем, но Ольга Григорьевна уже смотрела на время моей отметки. Гоша наклонился к экрану.

— Вот здесь? — спросил он.

Я кивнул и объяснил, что почувствовал. В этот раз слова нашлись быстрее, потому что скол не успел заслонить собой всё предыдущее.

Стёпа сказал, что в подаче как раз начинало упираться. Мы дали короткий отвод и повторили подход. Под рукой вернулся более свободный мелкий отклик, который я потерял до остановки.

Теперь нужно было выяснить, повторяется ли это ещё где-нибудь, кроме удачно выбранной пробы.

— Значит, надо каждый раз отходить? — спросил Гоша.

— Не каждый, — сказал Стёпа. — Если всё время отходить, мы до зимы будем делать.

— Я не предлагаю до двери уходить. Наконечник чуть вернуть. Ты же сам показал.

Он повернулся ко мне, ожидая поддержки. Я опять посмотрел на целый край и очень захотел согласиться с обоими.

— Давайте сначала сравним, — сказал я. — Где я это чувствую, и где нет. А то я сейчас красивое расскажу, а оно было просто рядом.

Гоша откинулся на спинку стула.

— Петро, ты иногда становишься ужасно неудобным. Раньше хоть было понятно: хватаешься и бежишь, можно за тобой успеть. Сейчас ты думаешь. Сиди потом угадывай, что делать.

Стёпа снял образец и аккуратно подписал бумагу, на которой он лежал.

— Пусть думает, — сказал он. — Этот пока целый.

* * *

На следующую попытку ушёл почти весь вечер. То, что в первый раз выглядело одним моментом, рассыпалось на разные причины. Где-то мешал изношенный инструмент, где-то мы сами меняли слишком многое сразу. После третьего сравнения я начал сердиться на собственные слова: «тесно», «свободнее», «провал». Гоше по ним предстояло связать ощущение с записью, и он имел право не понимать.

Он честно не понимал.

— Вот тут ты сказал, что слипается, — показывал он. — А здесь тоже слипается? Потому что по записи другое. Или это не то слипается, которое раньше?

Я потёр лоб. Рука сама потянулась обратно к опоре, но я убрал её и посмотрел на время. Свою часть с даром на сегодня уже закончил. Проверять раздражение пальцами не хотелось.

— Здесь другое. Оно раньше начинается, ещё до контакта.

— Тогда так и напиши. До контакта, после контакта. Я из твоей головы послушать не могу, у меня своего там хватает.

Я взял карандаш. Вырезал из описания половину красивых ощущений и оставил, что именно меняется, когда и на каком образце. Стало скучнее читать, зато Гоша перестал переспрашивать через строку.

Стёпа принёс свою тетрадь. Мы свели записи рядом, и неожиданно оказалось, что он уже умеет узнавать часть перемен по движению подачи. По-своему, не даром Петра Наумова. Мне понадобилась лишняя минута, чтобы перестать удивляться.

— Тогда ты тоже можешь останавливать раньше, — сказал я.

— Могу. Только иногда уже поздно. Мне хотелось, чтобы само вовремя замечало. Я на край смотрю, на подачу, ещё жидкость. На всё сразу не хватает.

Сомова слушала нас, опершись на соседний стол. Подошла только тогда, когда мы уже договорились, что сравниваем дальше. Задала несколько вопросов и забрала листы к себе.

— Я посмотрю. Завтра ничего без меня не включать.

— Мы и не собирались, — ответил Гоша.

Она глянула на его лицо и улыбнулась.

— Хорошо. Тогда зря предупредила.

Он дождался, пока она выйдет к другому столу, и наклонился ко мне.

— Вот это мне нравится. Сказала и поверила. Михалыч бы сейчас ещё пять минут объяснял, каким местом я собирался включать.

Я закрыл тетрадь. У Михалыча была неделя, в течение которой Гоша три раза назвал не тот провод, прежде чем научился не торопиться. Я решил не портить ему удовольствие воспоминаниями.

* * *

В среду, когда я уже собирался на занятие к Анне Сергеевне, Михалыч спросил, почему я хожу с таким видом, будто мне должны денег и не признаются. До автобуса оставалось время; я задержался ненадолго и сказал, что пытаюсь связать ощущение с тем, что видят приборы.

— Опять таймер потерялся?

— Нет, там уже получается. У нас под обработкой другое. Я чувствую, что меняется, а Гоша спрашивает, что именно. И я не знаю, как сказать.

Михалыч снял очки и протёр стекло краем чистой тряпки.

— А сказать ты ему что должен? Как у тебя в руке звучит или что у вещи происходит?

Я задумался. До этого мне казалось, что это почти одно и то же.

Он закрепил в маленьких тисках металлическую заготовку, взял напильник и показал на неподвижную часть основания.

— Давай ненадолго. Работа простая, мне здесь всё равно край снимать. Пальцы к инструменту не суй.

Я положил ладонь. Первый проход дал длинную шершавую дорожку, на втором она стала плотнее, на третьем резко оборвалась и вернулась. Слушать это было легче: движение медленное, источник рядом, ничего не пряталось за быстрым приводом.

— Что изменил? — спросил Михалыч.

— Сильнее нажали. Потом… Не знаю. Напильник перестал цепляться?

— Угол поменял. Нажим тоже менялся, но не там, где ты решил. Ещё?

Он показал мне движение, дал услышать отдельно. В следующий раз я узнал короткое соскальзывание и перестал смешивать его с сильным нажимом. Не потому, что стало громче. Просто внутри длинной шершавой дорожки появился определённый знакомый разрыв.

Михалыч отложил напильник.

— На новой вещи тоже так делаешь?

— Пытаюсь. Там всё быстро и не видно. Я иногда уже после остановки понимаю, что было.

— Значит, пока после. Записал, сравнил, в следующий раз раньше заметил. Ты чего на себя рычишь? У тебя там месяц знакомство, а ты уже со своей ладони требуешь готовую инструкцию.

Я убрал руку с тисков. Стало неловко, что задачу, которую я считал почти неразрешимой, он свёл к тому, что я сам и так делал. Потом вспомнил, как легко он показал разницу, и спросил:

— А вы сразу слышите, где причина?

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Конечно. Утром прихожу, все мотоциклы по очереди докладывают. Один врёт, я его к стене ставлю. Наумов, ты хоть сам подумай, о чём спрашиваешь.

Я фыркнул.

— Ну вы же лучше слышите.

— Знакомое лучше. А твой инструмент я ещё не трогал. И что там у вас происходит, ты мне нормально не показал. Одни разговоры, как ты всё чувствуешь и никто тебя не понимает.

Я принёс тетрадь. Михалыч придвинул лампу и попросил показать не график целиком, а место, которое меня смущает. Пришлось объяснить, чем две пробы отличаются по действиям Стёпы. Пока рассказывал, сам увидел, что в одной до контакта уже изменился свободный ход, а в другой всё началось позже.

— Вот это отдельно, — сказал я, обводя первый участок. — Я их зря вместе записал.

— Гоше скажешь?

— Скажу. Он мне как раз про это и говорил.

Михалыч откинулся на стуле.

— Не может быть. Чтобы Гоша говорил полезное, а ты мимо ушей пропускал. Надо ему справку выдать, пусть дома хранит.

Я закрыл тетрадь. Он некоторое время смотрел на обложку, потом спросил, можно ли будет увидеть нашу работу, когда закончим ближайшие сравнения. Без проверки, просто посмотреть.

Я не сразу ответил. У него было столько собственного дела, что я привык приходить к нему с вопросом, а не звать туда, где что-то умею сам.

— Я спрошу Сомову. Думаю, можно. Только там пока не всё хорошо.

— У меня и здесь не всё хорошо, — сказал он. — Я же всё равно каждый день прихожу.

Мы убрали инструмент и выключили лишний свет. На улице я достал телефон, написал Гоше, что он был прав насчёт разных перемен, и пошёл к остановке. Ответ догнал возле перехода: «Сохранил. Завтра покажу тебе, если забудешь».

В четверг после занятий Даша поймала нас у лестницы и предложила поиграть. Внизу освободился стол для настольного тенниса, до закрытия оставалось время. Гоша сразу согласился, я сказал, что мне надо посмотреть записи.

— Они до вечера убегут? — спросила она.

— Нет, но я хочу…

— Тогда на полчаса приходи. У тебя глаза уже слиплись, сейчас записи сами тебя смотреть начнут.

Две ракетки уже держали Маша с Дашей, ещё две лежали у края стола. Одну взял Гоша, последняя досталась мне. Я почувствовал гладкую рукоятку и слегка стукнул ребром по ладони. Знакомый короткий отклик прошёл в пальцы.

Гоша немедленно заметил.

— Не начинай! Только пришёл, уже ракетку диагностирует. Ты играть будешь или ей справку выпишешь?

Даша бросила мне мяч. Я поймал, подкинул, снова поймал и встал к столу. Пока объясняли, кто с кем, успел решить, что ничего особенно сложного нет: мяч летит, ты подставляешь ракетку. Про собственные ноги в этом рассуждении я забыл.

Первую подачу пропустил. На второй попал ребром, и мяч ушёл в сторону двери. Маша принесла его обратно и молча подала мне.

— Я сейчас привыкну, — предупредил я.

— Мы ждём, — сказала Даша. — Только не к ракетке привыкай. На мяч иногда смотри.

Гоша встал с другой стороны и сделал очень серьёзное лицо.

— Всё нормально, Петро. Ты тут руководи, я за тебя и побегаю. Кстати, если ловить совсем не получается, можно договориться, что ты просто красиво стоишь.

Он подал. Я ударил слишком сильно, мяч пролетел над столом, и Гоша едва успел пригнуться.

Даша посмотрела на меня без улыбки.

— Спокойнее. Я потом не хочу вас обоих собирать по углам.

Стёпа, сидевший возле стены, поднял улетевший мяч и вернул на стол. До этого он только считал. Теперь встал рядом со мной и показал короткое движение кистью.

— Так попробуй. Не бей всем собой.

Я попробовал. Мяч остался на столе, вернулся, снова ушёл ко мне. В третий раз я добрался до него ногами, а не одной вытянутой рукой, и даже попал куда хотел.

Получилось несколько обменов. Даша стала бить быстрее, Маша смеялась, когда сама не успевала, Гоша выкрикивал советы всем четырём сразу, включая себя. Потом Маша неожиданно положила мяч в пустой угол, и он замолчал посреди фразы.

— Вот, — сказал я. — Учись разговаривать короче.

— Я вообще не тебе говорил. Маш, ты бы предупредила, что умеешь.

— Я не знала, что так попаду, — призналась она и засмеялась ещё сильнее.

Даша забрала мяч для новой подачи. Я уже тяжело дышал и понял, как давно не делал ничего, в чём от меня требовалось просто двигаться. Ладонь больше не искала голос ракетки. Рукоятка лежала удобно, этого пока хватало.

К концу Гоша всё-таки загнал меня короткой подачей. Я рванул вперёд, затормозил у края и не успел. Мяч покатился к Стёпе.

— Ну что, — объявил Гоша, — предлагаю считать это испытанием твоего возвращения к обычной жизни. Есть трудности, надо продолжать.

— На твоём месте я бы не выступала, — сказала Даша. — Ты половину мячей пропустил, пока объяснял, как надо.

Он повернулся к Маше за поддержкой. Она пожала плечами.

— Было, Гош. Ты иногда на меня смотрел, а мяч уже у тебя.

Я упёрся ладонями в колени и наконец перестал сдерживать смех. Гоша постоял с ракеткой, потом тоже рассмеялся и пошёл за курткой.

По дороге к выходу мы обсуждали игру, а не образцы. Записи дождались меня дома. Я посмотрел на них после ужина и заметил ошибку, которую весь предыдущий вечер не видел. Хотел немедленно написать Даше, что она оказалась права, но решил сказать при встрече. Она и так была достаточно уверена в своей пользе.

* * *

В пятницу Сомова принесла наши листы с пометками. На одном обвела два коротких участка, где изменение механического отклика совпадало с тем, что замечал Гоша в электрической части.

— Вот это стоит проверить отдельно, — сказала она. — И вот это. Только не соединяйте их заранее в одну причину.

Мы взяли одинаково подготовленные образцы, оставили остальное прежним и сравнили два варианта подачи. Потом один из них повторили с коротким отводом. После него мелкая работа под моей ладонью возвращалась свободнее, а инструмент снова начинал снимать материал устойчиво.

В другой пробе отвод почти не помог. Мы посмотрели на инструмент, проверили его состояние и нашли отличие, которого не было в предыдущей серии. Я снял ладонь и занёс это отдельно. Раньше уже назвал бы весь процесс одним словом, а потом защищал слово от неудачных примеров.

Стёпа всё чаще успевал отметить перемену одновременно со мной. Я иногда замечал её раньше, но не всегда. Зато у нас начинал складываться понятный признак, который не требовал моего присутствия возле опоры.

Гоша вместе с преподавателем настроил короткое возвращение подачи по измерению. Первые попытки выглядели ужасно старательными: установка отходила слишком часто, а работа едва продвигалась.

— Она у нас прямо как ты, — заметил Гоша, когда мы остановились посмотреть. — Чуть непонятно — сразу «давайте ещё отдельно проверим». Дадим ей твою тетрадь, пусть тоже записи делает.

— Ты сам поставил такой порог.

— Я осторожный. Меня учили не обещать лишнего, теперь живите с последствиями.

Стёпа склонился над образцом. Край был лучше, чем прежде, но времени уходило много. Он показал Сомовой, где получалось чисто, и попросил ещё раз сравнить момент отвода с тем, когда начинала мешать подача.

Я смотрел, как он объясняет, и не вмешивался. Через несколько минут они сами нашли полезную поправку. Гоша её проверил и внёс в рабочий вариант.

Следующая проба шла спокойнее. Я слушал только начало, потом снял руку и остался возле записи. Признак появлялся, подача коротко возвращалась, процесс продолжался. В одном месте всё равно понадобилась остановка и обычный осмотр. Сомова не торопилась; мы тоже.

Когда сняли образец, Стёпа положил его на мягкую подкладку и долго поворачивал под светом. Я видел узкий вырез и не решался спросить, как край. Он протянул деталь преподавательнице.

Она взяла лупу. Осмотрела нужные места, попросила рисунок, сравнила, вернула Стёпе.

— Этот сохраняйте.

Он кивнул и положил образец отдельно. Рядом с ним, на соседнем листе, остался первый испорченный.

Гоша шагнул ближе, потом сдержался и встал у меня за плечом. Обычно в такой момент он уже произнёс бы речь. Сейчас просто ждал, пока Стёпа посмотрит сам.

Стёпа ещё раз провёл взглядом по краю и выдохнул. Я не знал, что сказать, поэтому подвинул лампу так, как он просил раньше. Свет лёг ровнее, белая поверхность перестала слепить.

Он улыбнулся.

— Вот. Уже похоже.

* * *

После первой удачи мне несколько дней хотелось браться за любую твёрдую вещь с мыслью, что теперь мы умеем. Кружка в буфете, стекло двери, плитка возле входа — всё на мгновение превращалось в возможный образец. Я ни к чему не прикасался без дела, но Гоша всё равно заметил взгляд.

— Петро, оставь училище целым. Нам ещё до лета учиться.

— Я просто смотрю.

— У тебя с «просто» обычно всё начинается. Ты Машин прицеп тоже просто послушать приехал. Теперь у нас вон Стёпа детали делает, а ты до сих пор в ботинках хлюпаешь, когда вспоминаешь.

Стёпа шёл с нами и нёс два готовых образца. Второй вышел не хуже первого, но ещё требовал полной проверки. Он держал коробку обеими руками и не давал нам размахивать возле неё.

Я попросил остановиться у окна и посмотреть на запись. Не для того, чтобы снова похвалить себя. Хотел убедиться, что могу связать новый знакомый отклик с тем, что прибор продолжал видеть без моей ладони.

На первых пробах у меня были только слова про тесное движение и слабый шорох. Теперь я узнавал несколько определённых перемен: где инструмент ещё работает свободно, где контакт начинает мешать, где устал или изменился сам инструмент. Не всегда с первой попытки. Иногда требовалось вернуться к отдельной проверке, но это уже не было случайным угадыванием.

Гоша наклонился к экрану.

— Ты на что сейчас смотришь?

Я показал.

— Тут я раньше всё одним провалом называл. А здесь они разные. Видишь, до контакта уже уходит. Я теперь и рукой это отличаю, если сначала нормально познакомился.

Он кивнул.

— Видел. Только ты раньше мне говорил, что я неправильно записал.

— Было. Извини.

— Ладно. Я в тетради оставил, потом покажу, когда начнёшь слишком умничать.

Стёпа покосился на нас.

— Пойдёмте. Я с этим стою.

Мы убрали телефон и продолжили путь. За окном было темно, дождь лежал мелкой сеткой на стекле. В мастерской ещё горел свет: Буров обещал посмотреть наши результаты перед уходом.

Он попросил показать готовые вырезы и сразу спросил, кто делал инструмент. Стёпа ответил, развернул рисунок и принялся объяснять. Я слушал рядом, не переводя речь на управление.

Потом Буров повернулся ко мне. Я показал, где дар помог найти изменение, и где мы связали его с измерением. На этой части отвечал уже Гоша. Разговор занял меньше времени, чем наши прежние споры о названии одного ощущения.

На выходе Стёпа остановился у лестницы и достал телефон. Снял коробку с готовыми образцами, рядом положил первый сколотый. Долго выбирал ракурс, потом убрал старый и сделал отдельный снимок нового.

— Маме? — спросил Гоша.

Он кивнул.

Мы постояли рядом, пока отправлялось. Ответ пришёл быстро. Стёпа прочитал, улыбнулся и спрятал телефон.

— Что пишет? — не выдержал я.

— Домой зовёт. Пирог сделала.

Гоша посмотрел на меня, потом на него.

— А нас не зовёт?

— Зовёт. Я сказал, с вами буду.

У самой двери телефон Стёпы снова загорелся. Теперь Миша прислал фотографию выдры: стояла на столе, без телефона в лапах, с законченным хвостом. Гоша посмотрел и сам попросил переслать снимок. Сказал, что хорошо получилось. Без полезных предложений.

Стёпа убрал коробку глубже в сумку и застегнул молнию. На этот раз он успел только кивнуть нам: мол, идём уже.

Мы пошли к выходу быстрее. В прихожей я уже почти спросил, какой пирог, и вовремя понял, что сегодня мне вообще не надо начинать разговор с проверки условий.

Глава 7. У каждого своя рука

«Наумов, в своей мастерской я сам знаю, куда встать. В вашей показывай».

Геннадий Михайлович Карпов, в гостях

Михалыч пришёл в училище в чистой рубашке. От этого мы с Гошей сразу перестали понимать, как с ним разговаривать. В мастерской он обычно занимал собой всё место, даже когда сидел в дальнем углу, а здесь спокойно стоял у двери и ждал, пока его проведут.

Саня заглядывал из-за плеча.

— Не надо на меня так смотреть, — предупредил он. — Я тоже приглашён. Спросил, можно ли, мне сказали: если молчать будете. Я с такими условиями давно знаком.

Ольга Григорьевна поздоровалась с обоими и показала, где оставить куртки. Михалыч пожал ей руку, выслушал порядок показа и повернулся ко мне:

— Ну, веди, студент. Ты же звал.

Я сразу заговорил быстрее, чем следовало. Где инструмент, где образцы, как подаём, что записываем. На третьем предложении Гоша тронул меня за локоть.

— Петро, он сюда пришёл. Дай посмотреть, всё равно никуда не денется.

Михалыч усмехнулся и прошёл к столу с деталями. Сначала попросил показать не установку, а готовый край. Стёпа развернул бумагу, достал два образца и положил рядом рисунок. Говорил медленно, без лишнего, но на этот раз долго: что требовалось, где раньше шли сколы, как менялось изготовление инструмента.

Саня наклонился так близко, что Гоша подвинул лампу и предупредил:

— Головой не закрой. Тут уже работало без неё.

— Я ничего не закрываю. Мне интересно. Вон край какой, даже ногтем не цепляет. А вот этот кривой — тоже ваш?

Стёпа кивнул.

— Первый.

— Хорошо, что сохранил. А то покажете человеку готовое, он думает: ну, дырка и дырка. Я таких дырок дома сколько угодно сделаю. Только вокруг, конечно, ничего не останется.

Михалыч взял разрешённый образец, повертел в пальцах и внимательно посмотрел на Стёпу.

— Твоё?

— Изготовление моё. Вместе делали.

— Я вижу. Кто инструмент готовил?

Стёпа показал нужный лист. Они заговорили о креплении и о том, как не потерять точность при повторе. Михалыч задавал вопросы без привычного ворчания, и я постепенно перестал стоять рядом по стойке ученика перед проверкой.

Когда дошли до установки, Сомова сама подготовила короткий показ. Мы заняли свои места. Михалыч остался там, куда его попросили встать, и не пытался посмотреть поближе через чужое плечо.

У меня в ладони снова открылся знакомый отклик. Теперь я уже не искал всё подряд. Дождался короткой перемены, отметил время, снял руку. Подача вернулась по измерению и продолжила работу без меня.

Я посмотрел на Михалыча. Он смотрел на процесс.

До остановки я успел придумать, что он сейчас скажет. Что поздно отметил, что прибор давно раньше увидел, что у меня лицо слишком довольное. Он подошёл к записи и спросил только:

— Вот здесь ты и услышал?

Я показал. Объяснил, какой отклик был сначала и что изменилось. Он слушал внимательно, иногда переспрашивал словами, которыми привык пользоваться сам. Мы с трудом сошлись на одном описании, зато в нужном месте оба остановились.

— Теперь тебе понятно, что я про напильник говорил? — спросил он.

— Да. Только здесь раньше надо заметить.

— А иногда и не надо рукой. Ты же нашёл, с чем сравнивать. Теперь оно работает.

Он произнёс это обыкновенно, без особенного «хм». Я даже немного растерялся: под такие слова в «Атласе» у меня не было готовой клетки.

Саня подошёл к Гоше и спросил, что будет, если инструмент поменять. Тот начал рассказывать про проверку, потом понял, что Саня слушает всерьёз, и перестал шутить.

Я стоял между двумя разговорами. В одном Михалыч разбирал работу Стёпы, в другом Гоша объяснял Сане свою часть. Меня никто не спрашивал, и впервые от этого не хотелось немедленно вмешаться.

* * *

Уходя, Саня задержался возле образцов. Спросил, можно ли сфотографировать, и отправил снимок жене. Я увидел, как он набрал: «Это наши сделали».

— Вы же не делали, — заметил Гоша.

— А вы у нас сколько времени в мастерской толчётесь? Я вас уже своими считаю. Или ты хочешь, чтобы я написал: «Это люди, которые всё время мешают мне работать»?

Гоша подумал и махнул рукой.

— Ладно. Так лучше.

Михалыч у двери спросил, чего нам не хватает для повторов. Я начал перечислять, но Стёпа остановил меня: часть он уже согласовал с Сомовой. Пришлось поправиться. Михалыч выслушал обоих и сказал, что маленький ручной инструмент даст, а с остальным надо решать в училище.

— И ко мне на смену не опаздывай, — добавил он. — Успех успехом, а человек мотоцикл ждёт.

— Не опоздаю.

Он кивнул, надел куртку и пошёл по коридору. Саня догнал его у лестницы и тут же начал рассказывать что-то про своё первое знакомство со станком. Михалыч бросил взгляд через плечо:

— Наумов, а ты чего не предупредил, что он от впечатлений ещё разговорчивее станет? Мне с ним обратно ехать.

— Вы же сами взяли.

— Всё, понял. За своё отвечай сам, да?

Они ушли. Я вернулся к столу и обнаружил, что Стёпа уже убирает образцы, а Гоша закручивает крышку коробки.

— Что? — спросил он, заметив мой взгляд. — Я ничего не перепутал. Тут мои вещи.

— Я не про это. Спасибо, что показали нормально.

Он замер с отвёрткой в руке.

— Петро, ты нас сейчас похвалил? Как начальник? Стёпа, ты слышал? Надо при нём чаще делать вид, что мы без него справляемся.

Стёпа не поднял головы.

— Мы справляемся.

Гоша закрыл коробку и посмотрел на меня уже без улыбки. Потом сунул отвёртку в чемоданчик и поднялся.

— Пошли есть. А то я от твоей благодарности проголодался.

* * *

За исследование нам заплатили после принятого отчёта. Из двадцати четырёх тысяч большая часть ушла на пользование комплектом, расходные вещи и оснастку; на нашу работу осталось семь. Стёпе три, мне две с половиной, Гоше полторы. Я добавил свои к отложенным четырём и не стал сразу придумывать, на что потратить.

Буров предложил следующую задачу: небольшую партию деталей по той же операции. Материал и требования были понятны, но теперь результат предстояло повторить несколько раз подряд. Не выбрать лучший образец и радоваться, а изготовить то, что можно отдать заказчику.

Стёпа согласился раньше нас. Потом попросил показать чертёж и вернулся к обычному спокойному виду.

Я вызвался помочь с приспособлением. Мы после занятий разложили всё на столе и начали обсуждать, как ставить образцы одинаково. Мне хотелось сделать удобно для измерения, Стёпе — удобно для изготовления. Пока говорили, казалось, что это почти одно и то же.

Потом он принёс заготовку приспособления. Я увидел, что в одном месте поменялась форма, и сразу потянулся за карандашом.

— Тут у меня точка наблюдения была.

— Тут рука будет мешать, — ответил он.

— Я же не всё время держу. На начале.

— А ставить каждый раз буду я. Там неудобно.

Я наклонился посмотреть с другой стороны. Мне хотелось объяснить, почему ощущение в прежней точке важно, но Стёпа уже положил в приспособление учебный образец. Показал, как закрепляет, как вынимает, где у него пальцы. Потом предложил мне сделать самому.

Со стороны всё выглядело проще. Я зацепился рукавом, едва не сдвинул подкладку и понял, что моя прекрасная точка лежит ровно там, куда человеку нужно просунуть руку.

— Тогда здесь попробовать, — сказал я, показав другое место.

— Попробуй.

Мы сравнили короткий отклик на неподвижной установке, потом под рабочей нагрузкой. Сигнал получался другим, но нужная перемена оставалась различимой после знакомства. Мне пришлось заново дать ей имя в собственном ощущении, зато Стёпе больше не надо было обходить мою руку при каждом движении.

Это заняло вечер. Я несколько раз ловил себя на желании вернуть всё назад, потому что там уже привык. Каждый раз смотрел, как он ставит образец, и пробовал дальше.

Гоша пришёл позже, увидел новую отметку и остановился в дверях.

— Вы что, без меня переделали?

Я посмотрел на Стёпу. Он посмотрел на меня.

— Да, — ответили мы почти вместе.

Гоша медленно поставил чемоданчик.

— Ну вот. Стоило один раз в аэроклуб сходить. Теперь мне половину записей сверять. Хоть бы фотографию прислали, люди добрые.

Мы действительно не прислали. Я достал телефон и показал сделанные снимки. Они лежали у меня с середины вечера; отправить я просто не догадался.

Гоша взял тетрадь, сел между нами и велел начать с самого начала. Я уже хотел сказать, что ничего сложного, и вовремя вспомнил, как неприятно было слышать это самому.

* * *

В субботу друзья встретились в маленьком кафе возле училища. Маша приехала из питомника с пакетом яблок, Даша — с книгой, которую почти дочитала. Лёша опоздал на десять минут и сразу предупредил, что сегодня не будет смотреть наши таблицы.

— Я их и не принёс, — сказал я.

Гоша повернулся ко мне так быстро, что Маша отодвинула чашку от его локтя.

— Не верю. Покажи рюкзак.

— Отстань, там учебники.

— Слышите? «Атлас» уже учебник. Сейчас скажет, что вообще не собирался ничего рассказывать, а сам до утра сидел, выбирал, где начать.

Даша положила книгу на край стола.

— Давайте я начну. Мне в больнице разрешили самой вести часть работы с детьми. Под присмотром, не делайте такие лица. Я рада и хочу об этом сказать без вопроса, когда вас бесплатно лечить.

Гоша послушно закрыл рот. Она рассказывала про маленького пациента, который не желал делать упражнение, зато охотно показывал ей, как делать неправильно. В конце Даша сама стала делать неправильно ещё усерднее, и он не выдержал, начал исправлять.

Я поймал её взгляд на Гоше. Тот откинулся на стуле.

— Я понял намёк. Очень тонкий, можно вешать вместо занавески.

— Ты чего сразу на себя берёшь? — спросила она. — Я про мальчика.

— Потому что у вас любой рассказ про мальчика рано или поздно заканчивается мной. Я уже могу диагноз по началу угадывать.

Маша попросила Лёшу передать сахарницу. Потом призналась, что ей предложили оставить отдельную работу в питомнике на зиму. Она говорила тихо, но подробно: теплица, болезни, постоянное наблюдение. Ей хотелось наконец увидеть, что происходит с одними и теми же растениями месяцами, а не лечить привезённое и отпускать дальше.

Я слушал и почти не узнавал ту Машу, которая прежде на переменах говорила по несколько слов. Когда ей не приходилось защищать растения от наших полезных идей, у неё оказывалось множество собственных.

Лёша спросил, удобно ли добираться. Она ответила, что привыкла. Потом он сам рассказал про занятие, на котором застрял над одним решением до конца вечера. Гоша сперва обрадовался, а затем увидел его лицо и перестал.

— И что теперь? — спросил он.

— Думаю. Хочу разобраться. Не до обиды, просто интересно.

— Вот с этим у вас обоих беда. Нормальный человек не решил — пошёл есть. А вы начинаете любить задачу.

Стёпа взял яблоко, посмотрел на Машу и спросил, можно ли съесть. Она улыбнулась и пододвинула весь пакет к середине стола.

— Для вас принесла.

Мы стали разбирать. Гоша выбрал самое большое, потом сам поменялся с Дашей, у которой оказалось с повреждённым боком. Она не стала благодарить вслух, только подала ему нож со стола.

Пока он вырезал тёмное место, Маша спросила, правда ли мы собираемся искать собственное помещение. Я поперхнулся: это была мысль, которую мы с Гошей обсуждали по дороге, ещё без настоящего плана.

— Ты сказал? — спросил я у него.

— А что, тайна? Я Маше объяснил, почему у меня стол уже занят. Я на нём теперь только по памяти могу найти, где тетрадь лежала.

— У вас в училище места не хватает? — спросила Даша.

Я стал объяснять, что училищная мастерская не наша и там нельзя приходить когда угодно. Михалычу тоже нужно своё рабочее место, у него и без меня тесно. Хотелось иметь стол, куда можно положить незавершённую работу и на следующий день найти её там же.

Лёша посмотрел на меня поверх чашки.

— А домой вещи возвращать пробовал? У тебя половина из мастерской просто перекочевала в рюкзак.

— Это другой вопрос.

— Связанный. Помещение, в которое ты всё унесёшь, тоже однажды кончится.

Гоша постучал пальцем по столу.

— Вот поэтому нам нужен человек, который будет ходить за Петей и говорить: это домой, это выбросить, это вообще зачем ты притащил. Я готов, если у него будет отдельный стол, до которого он меня не допускает.

Стёпа поднял глаза.

— Ты сам детали в карманах носишь.

— Рабочие. Нужные. Они у меня по карманам распределены, это порядок, не надо путать.

— А в пятницу ключ искал? — спросил я.

Гоша замолчал. Маша с Дашей переглянулись.

— Нашёл? — осторожно поинтересовалась Маша.

— Нашёл. Очень быстро. Просто карман был не тот, куртку другую надел. Это не считается.

Лёша допил чай и отодвинул чашку.

— Если серьёзно, сначала посчитайте, сколько сможете платить каждый месяц. И что будете делать в те месяцы, когда нет заказа. У меня сейчас нет времени ещё и мастерскую содержать. Помочь с расчётом могу, жить там — нет.

Он сказал это ровно, без привычной колкости. Я кивнул. До этого мы с Гошей успели представить окна, стеллаж и большое свободное место, но почему-то сразу переставали представлять, когда доходили до регулярной платы.

Даша подняла руку.

— Я поддерживаю. Считать надо. И ещё предупреждаю: ваши встречи у всех остальных иногда будут проходить без обсуждения мебели для мастерской. Вот как сегодня.

Я посмотрел на яблоко у себя в руке.

— Ты сама спросила.

— Маша спросила. А ты уже шкаф вдоль этой стены поставил, я вижу.

Гоша оглядел кафе, задержался взглядом на длинной столешнице возле окна и немедленно отвернулся. Даша заметила, но не стала добивать. Только подала ему салфетку для очистков.

Маша тем временем достала телефон и показала снимок своей зимней теплицы. Высокие окна, тесные ряды растений, свободная дорожка вдоль стены. Я уже хотел спросить про влажность, потом понял, что она показывает нам своё место, и сказал, что там красиво.

Она улыбнулась и задержала экран подольше. На этот раз никто не предложил передвинуть стеллаж.

Когда разговор добрался до нашей работы, я рассказал коротко. Про визит Михалыча и новое место наблюдения. Стёпа показал готовую деталь. Все посмотрели, вернули, и Маша очень серьёзно сказала, что край действительно красивый.

Это почему-то понравилось ему больше, чем Гошино «ну наконец-то, хоть показать не стыдно». Он убрал деталь и достал второе яблоко.

В кафе мы просидели дольше, чем собирались. На улице уже шёл мокрый снег, и Гоша первым предложил проводить девушек к остановке, пока нас не занесло окончательно.

Маша поглядела в окно.

— Там дождь.

— Сейчас дождь. Потом снег. Я на перспективу думаю, а вы всё придираетесь.

* * *

Партия из двенадцати деталей заняла больше времени, чем мы ожидали после первых удач. На второй инструмент понадобилась отдельная проверка, на четвёртой детали Стёпа сам остановил работу и попросил посмотреть край. На шестой я заметил знакомую перемену раньше, чем она стала явной в качестве.

Мы остановились. Проверили, что изменилось, и я впервые смог достаточно точно объяснить, почему прошу остановку: указал переход, который уже узнавал по прошлым пробам.

Это не сделало меня главным за всем. Стёпа нашёл износ, Сомова решила, как продолжать, Гоша помог проверить запись. После замены инструмента прежнюю уверенность пришлось оставить на соседнем листе и снова познакомиться с ходом.

Я уже меньше сердился на это. Новая вещь не обязана звучать ровно как старая, даже если на ней написано то же обозначение.

К двенадцатой детали стало понятно, что мы действительно можем повторять результат. Не бесконечно, не без осмотра, зато по понятной последовательности. Стёпа уложил готовое в отдельные ячейки, накрыл чистой бумагой и забрал коробку себе, пока мы убирали стол.

— Я понесу, — предложил я.

Он покачал головой.

— Сам.

Принимать пришёл мастер той организации, которая дала материал. Посмотрел рисунок, проверил нужные места, долго молчал над одной деталью. Я чувствовал, как Гоша рядом сдерживает желание что-нибудь пояснить.

Мастер отложил деталь и спросил Стёпу про край. Тот ответил. Потом спросил про повторяемость и инструмент. Отвечал опять Стёпа, иногда обращаясь к своим записям.

Я остался чуть позади. Так было непривычно стоять на собственной победе, что первые минуты хотелось хотя бы держать коробку. Потом увидел, как Стёпа спокойно показывает то, что сам делал, и перестал искать себе занятие.

Двадцатого ноября партию приняли. За неё училище получило восемнадцать тысяч, из которых шесть предназначались нам за труд, а остальное покрывало материал процесса, пользование оборудованием и изготовление. Эти выплаты ещё только должны были пройти; я не стал складывать обещанное с тем, что уже лежало в моём конверте.

За дверью Гоша остановился и глубоко вдохнул.

— Всё. Теперь можно нормально говорить. Я там чуть язык не проглотил, пока он третью деталь разглядывал.

— Что ты хотел сказать? — спросил я.

— Что первые две такие же. Но по лицу понял, что это не помогает.

Стёпа поставил уже пустую коробку на подоконник и сел рядом. На крышке остались карандашные отметки, по которым он считал готовые детали. Он провёл пальцем по последней, стёр налипшую белую пыль и только потом убрал руку. Обычно после работы он сразу находил, что поправить или отнести на место. Сейчас просто сидел и ни за чем не тянулся.

Несколько секунд он смотрел на свои руки, потом тихо засмеялся.

— Что? — насторожился Гоша.

— Я дома говорил, просто двенадцать сделать. Как будто мало.

Мы сели рядом с ним. В коридоре кто-то таскал длинную рейку и просил нас убрать ноги; мы поджали их почти одновременно. Пустая коробка занимала полподоконника. Ещё утром мне казалось, что без неё мы из училища не выйдем.

* * *

На следующей неделе Сомова предложила дать поработать человеку, который не участвовал в наших спорах с первого дня. Самой ей всё было знакомо, Стёпа выучил процесс руками, Гоша помнил все переходы, а я мог заметить перемену даром. Такой удобной компании у будущего оператора не будет.

Буров нашёл мастера из партнёрской мастерской и договорился о показе. Мне сразу захотелось написать подробную инструкцию. Гоша предложил начать с краткой, чтобы человек успел дойти до установки до закрытия училища.

Стёпа достал свой рабочий лист. Один. Положил перед нами.

— Сначала по этому попробуем. Потом допишем, чего не хватает.

Я взял карандаш, посмотрел на лист и вернул на стол. Впервые его краткость показалась мне не недостатком.

Уже дома открыл «Атлас» на новой странице. Записал несколько привычных движений, которые теперь различал при обработке. Потом остановился на фразе «мой способ» и зачеркнул первое слово.

За неделю я успел привыкнуть к тому, как удобно работать собственной рукой. Теперь предстояло узнать, что от всей нашей работы останется у чужой.

Глава 8. Один лишний мастер

«Дайте человеку ошибиться самому. А то мы ему даже этого не оставляем».

Гоша Лавров, после третьего полезного совета

Валентин Романович пришёл в понедельник с маленькой сумкой через плечо и сразу спросил, где можно помыть руки. Он только что закончил свою работу и не хотел трогать белые образцы грязными пальцами.

Мы с Гошей переглянулись. В нашем представлении независимый оператор должен был войти, посмотреть на устройство и немедленно начать задавать вопросы. Он сперва сходил к мойке, вернулся, поздоровался со всеми и взял у Стёпы рисунок.

— Мне просто вырез сделать или весь порядок проверить?

— Весь, — ответила Сомова. — Как если бы вы получили установку для своей работы. Здесь лист, образцы и всё нужное. Ребята пока покажут один раз.

Мы показали. Очень старательно. Стёпа объяснил крепление, Гоша управление, я полез добавлять, где по отклику можно заметить перемену. Валентин Романович выслушал и спросил, нужно ли ему это чувствовать рукой.

Я остановился посреди фразы.

— Нет. Это я при разработке. Сейчас по измерениям.

— Тогда вот это мне, — он показал на запись, — а это вы пока себе оставьте. Иначе я решу, что не справлюсь без дара.

Он сказал это без насмешки. Я убрал руку с опоры и отодвинулся. До этой минуты не замечал, что всё время стою в привычной позе, которой у будущего оператора вообще не будет.

Валентин Романович установил образец, проверил, как он сидит, и взял рабочий лист. На второй строчке спросил, какой из двух одинаковых с виду регуляторов имеется в виду.

— Этот, — одновременно сказали мы с Гошей.

Показали на разные.

Стёпа наклонился к листу, потом к установке.

— Для этого пункта правый. Ты дальше начал.

Гоша посмотрел на меня. Я посмотрел на него.

— Я хотел объяснить заранее, — признался он.

— Я тоже.

Валентин Романович пометил нужное место карандашом и продолжил. Потом у него не получилось сразу вынуть образец: он держал приспособление не с той стороны, с которой привык Стёпа. Стёпа шагнул помочь. Я одновременно попытался убрать провод. Гоша подвинул коробку, чтобы освободить место, и оказался у самого локтя оператора.

Тот отпустил зажим и посмотрел на нас.

— Ребята, я в тесноте работать умею. Но вы сами-то куда поместитесь, когда я руку верну?

Мы отступили. Каждый в свою сторону, после чего Гоша оказался ровно там, куда я собирался поставить ногу.

Сомова придвинула три стула к стене.

— Садитесь. Валентин Романович, вы пока сами. Если вопрос — спрашивайте. Если нет — мы вас не отвлекаем.

Гоша сел первым и поднял обе ладони, показывая, что больше ни во что не вмешивается. Продержался меньше минуты.

— Там только не забудьте…

Сомова повернулась к нему.

Он медленно опустил руку и уставился в пол.

Я считал собственные желания вмешаться. Поправить лист, показать угол, предупредить о знакомом моменте. На третьем решил перестать считать, потому что это тоже отнимало внимание.

Оператор действовал спокойно. Остановился, когда ему стало непонятно, переспросил, попробовал снова. Не бросался спасать показ и не пытался доказать, что уже всё понял. Я завидовал ему больше, чем хотелось признавать.

* * *

Первая проба вышла хуже нашей. Не катастрофически, но край не дотягивал до принятого результата. Валентин Романович положил образец рядом с эталонным и подвинул к свету.

— Тут по-другому. Я порядок не нарушил?

Мы со Стёпой просмотрели его записи. Я не нашёл явного пропуска, Гоша тоже. Сомова предложила сначала разобраться, а не повторять на удачу.

Я попросил дать мне короткий свободный отклик установки. Потом начальный контакт. В ладони возник знакомый ход, но что-то было смещено ещё до того, как инструмент подошёл к материалу. Я узнал это раньше, чем сумел объяснить.

— Здесь надо отдельно сравнить, — сказал я. — У нас на старте было иначе.

Валентин Романович снял руки с приспособления.

— Я ничего наугад не крутил. Ставил, как в листе.

— Я не про ошибку. Мы своё начало так уже привыкли делать, что, может, не записали.

Гоша посмотрел на меня и полез в тетрадь. На этот раз мы не стали спорить, кто что имел в виду. Стёпа заново поставил образец, потом дал сделать то же оператору. Положение выглядело одинаковым, но зажим и сменённый инструмент давали чуть другое исходное состояние. Наши привычные настройки не должны были переноситься без проверки, а в листе это было спрятано в коротком слове «подготовить».

— Хорошее слово, — заметил Валентин Романович. — Подготовить, сделать, убрать. Так можно любую работу в три строки уместить.

Стёпа взял свой лист и сел дописывать. Гоша стал искать, что можно проверять измерением при начале, чтобы не требовать от оператора угадывания.

Я ещё раз сравнил исходный ход. Разница была слабой, и летом я бы почти наверняка счёл её неважной на фоне самого процесса. Теперь мог дождаться нужного участка и не смешивать его с тем, что появится при контакте.

Это ощущение не сказало мне, какой регулятор повернуть. Зато показало, где перестать сравнивать несравнимое. Дальше уже требовались запись, известная проба и работа всей компании.

Валентин Романович спросил, нужен ли он ещё сегодня. Сомова поблагодарила его и договорилась о повторе. Он спокойно собрался, сказал, что дело интересное, и ушёл.

Я проводил его до двери. Хотелось спросить, совсем ли плохо получилось со стороны. Но у двери он сам остановился:

— Пётр, вы в следующий раз дайте мне сначала лист прочитать. А то вы втроём знаете, что там написано, и всё время объясняете поверх. Я ещё до первой строчки не дошёл, вы уже про последнюю спорите.

— Хорошо. Переделаем.

Он кивнул и пошёл по коридору. Возвращаясь, я поймал себя на том, что собираюсь написать в инструкцию ещё один длинный раздел. Остановился, выдохнул и сперва спросил у Гоши, что он нашёл.

* * *

Во вторник мы не включали обработку весь вечер. Пробовали понятность нового порядка на Стёпе, который делал вид, что никогда не видел устройства. Выходило плохо: он слишком хорошо знал, что требуется.

Гоша взял у него лист и сам встал на место оператора.

— Всё. Я посторонний человек. Ничего не знаю, пришёл работать, не трогайте меня.

— Ты коробку с инструментом уже открыл, — заметил я. — А там ещё не написано.

Гоша закрыл. Прочитал первую строчку и демонстративно положил руки на стол.

— Дальше?

— Так ты сам читай.

— Там написано: «Проверить установку». Я проверил, она стоит. Следующее что?

Стёпа потянулся за листом, но я его удержал.

— Нет, подожди. Пусть так. Валентин Романович тоже не знает, что у нас за этими словами.

Гоша ухмыльнулся и продолжил. Через несколько минут он уже не дурачился. Нашёл два места, где требовалось уточнение, и одно, которое мы оба понимали по-разному.

Потом я пошёл по новому порядку сам. Не касаясь опоры даром, не подправляя привычно настройку по ощущению. Гоша наблюдал, держа карандаш наготове.

Мне было неудобно с самого начала. Хотелось положить ладонь, убедиться, что знакомый ход здесь, и дальше действовать спокойнее. Но в новом порядке для этого была проверка приборами, и я должен был довериться ей так же, как чужой мастер.

— Опять тянешься, — сказал Гоша.

Я убрал руку.

— Я знаю. Привычка.

— Вот и сиди со своей привычкой. У нас здесь человек без дара работает, ты ему мешаешь.

Стёпа смотрел на нас и тихо смеялся. За весь вечер это был первый звук, который он издал не по делу.

После повторов мы выделили короткую начальную проверку со знакомым пробным режимом. По ней можно было сопоставить исходный отклик, убедиться в инструменте и только потом начинать. Подачу по-прежнему вела автоматика, а осмотр края и обычное внимание оставались оператору.

Никакой кнопки «сделать хорошо» не появилось. Зато слово «подготовить» перестало прятать половину нашей работы.

Когда закончили, Гоша сел у стены, вытянул ноги и посмотрел на нас.

— Я сегодня самый полезный был. Отдельно запишите. Вёл себя как человек, который ничего не знает, а оказалось, только такой нам и нужен.

— Ты ещё вчера тренировался, — сказал я.

Он бросил в меня свёрнутую тряпку. Я поймал и отнёс на место. Стёпа уже убирал образцы, и я помог ему, пока у Гоши не появилось следующей идеи.

* * *

Двадцать пятого нам выдали плату за партию. Вместе с прежним исследованием у меня за этот месяц вышло четыре с половиной тысячи, у Гоши две с половиной, у Стёпы шесть. Я добавил свои к резерву на будущую работу: там стало восемь с половиной тысяч. Это уже позволяло всерьёз думать о столе, но ещё не о собственной промышленности.

Гоша в тот же вечер достал лист с нарисованной комнатой. Я сначала решил, что он опять готовится к выступлению, но на листе стояли размеры.

— Это у нас рядом, — объяснил он. — Сдают за шесть тысяч. Сухо, свет есть. Я спросил, пока свободно.

— Шесть каждый месяц?

— Нет, один раз на всю жизнь, конечно. Петро, ты хоть не обижай меня вопросами. Я же с ними разговаривал.

Стёпа посмотрел на рисунок и ткнул в узкий прямоугольник у стены.

— Это что?

— Наш стол. Длинный будет.

— Проход где?

Гоша отобрал лист, дорисовал линию и замолчал. Стол после этого стал заметно короче. Я не стал смеяться: сам уже мысленно поставил туда второй.

Мы посчитали регулярную плату и собственные возможные расходы. Выходило, что при первом пустом месяце комната начнёт есть отложенное быстрее, чем мы успеем найти новую работу. На рисунке было удобно, в жизни пока не получалось.

— Тогда ждём, — сказал я.

Гоша ещё немного смотрел на лист.

— Я им уже сказал, что мы серьёзно настроены.

— Серьёзно можно и отказаться, — заметил Стёпа. — Позвони.

Он позвонил. Говорил коротко, поблагодарил, обещать не стал. Потом сложил рисунок и убрал в чемоданчик вместе с инструментом.

Мне было жалко комнаты, в которой мы ни разу не побывали. У неё уже успели появиться окно, чайник и место для тетрадей, хотя на самом деле мы знали только цену и приблизительный размер.

Лёша, которому я показал расчёт вечером, одобрил именно отказ. Без торжества, как нормальное решение задачи. Я сначала хотел возразить, что настоящая задача осталась нерешённой, потом подумал и отложил лист до следующего предложения.

* * *

В четверг вечером мы собрались у Гоши. Даша предложила показывать слова без звуков и сразу предупредила, что «оптимизация» и «неустойчивость» словами сегодня не считаются. Я убрал карандаш.

— А я ничего ещё не написал.

— Я по лицу вижу, что собирался. Напиши предмет, который можно руками показать, и дай бумажку.

Гоша принёс блюдце для записок, сам выбрал первую и вышел на середину комнаты. Молча оглядел нас, вытянул руки в стороны и начал плавно наклоняться.

— Самолёт, — сказал я.

Он отрицательно мотнул головой и наклонился ниже.

— Самолёт, у которого всё плохо, — уточнила Даша.

Гоша снова замотал головой. Подогнул ноги, свёл руки, потом опять развёл. На третьем повторе Маша попыталась помочь:

— Ты что-нибудь маленькое? Птица?

Он закивал, оживился и пошёл на нас боком, делая руками короткие движения. Стёпа смотрел с очень серьёзным видом.

— Курица.

Гоша застыл. Медленно вытянул шею, поднял подбородок и сделал ещё один гордый круг.

— Самодовольная курица, — предположил я.

Он бросил в меня бумажку. На ней было написано «орёл».

— Вы издеваетесь? Я вам клюв показал! Мощный, вот такой! Где у курицы такой клюв?

— А ты по полу ходил, — напомнила Маша. — Мы думали, ты не летаешь.

— В квартире я не летаю! Мне мать люстру не простит!

Лёша взял следующую бумажку и некоторое время смотрел на неё. Потом вышел к столу, разложил печенье на одинаковые маленькие кучки и показал на всех нас по очереди.

— Завхоз, — сказал Гоша.

Лёша покачал головой. Даша подалась вперёд, собираясь назвать ответ, но Гоша уже взял одну печенину из чужой кучки.

Лёша перехватил его руку, вернул печенье и заново показал на равные доли.

— Жадность, — предположил Гоша. — Очень хорошо получилось, я понял сразу.

Я посмотрел на Стёпу. Он молча сдвинул свою кучку ближе к Маше, у которой было меньше всего места на столе.

— Справедливость, — сказала она.

Лёша кивнул и сел. Гоша откинулся на спинку дивана.

— Ну вот. Это было моё слово. Я хотел, чтобы он замучился, а он даже поесть всем раздал. С вами невозможно честно соревноваться.

— Я предмет показать просила, а не Лёшу мучить. Ты ему специально такое слово подсунул?

— Я думал, он хоть помучается, пока справедливость изображает. А он нас всех накормил, ещё и умный сидит. Не даёте человеку спокойно ошибиться.

— Ты не соревновался, ты печенье таскал, — заметила Даша.

— Я создавал препятствие. Иначе какое испытание?

Потом очередь дошла до меня. На бумажке было «покой». Я прочёл, оглядел друзей, сел на свободный стул и сложил руки на коленях. Постарался ни о чём не думать и даже плечи опустил.

Все ждали.

— Он начал? — тихо спросила Маша.

Я кивнул, не меняя позы.

— Сломался, — уверенно сказал Гоша.

Я мотнул головой.

— В очереди сидит, — предположила Даша. — Слишком прилично, наверное, чужие люди смотрят.

Я ещё раз опустил плечи и показал, что вокруг всё спокойно.

— Ждёт разрешения включить, — сказал Стёпа.

Тут я не выдержал и рассмеялся. Вместе со мной засмеялась Даша, потом Маша, а Гоша поднялся и заглянул в бумажку.

— Нет, Петро, неубедительно. Тебя в покое никто из нас не видел, ты нам неизвестное животное показываешь.

— Орла ты тоже, между прочим, в квартире не видел.

— Зато курицу вы сразу признали. Какие у вас широкие знакомства.

Его мама заглянула из коридора и попросила не заглушать телевизор. Гоша тут же попытался объяснить, что мы развиваем взаимопонимание. Она посмотрела на блюдце с бумажками, на печенье и на меня, сидящего с руками на коленях.

— Развивайте потише. И Петю не мучайте, он у вас уже смирный.

После её ухода я попытался вернуть себе достоинство, показав следующую записку. Простой зонтик вышел без труда. Даша отгадала первой и довольно кивнула, словно я наконец выполнил человеческое поручение.

Мы играли ещё немного. Стёпа долго изображал что-то у самой земли, пока Маша не узнала выдру, а Гоша не потребовал ввести запрет на семейные подсказки. Лёша разъяснил, что никто здесь не Корнилов, кроме самого Стёпы. Спор на этом не закончился, но больше никому не мешал.

Домой я поднялся до девяти. Рюкзак оставался закрытым весь вечер. Уже у своей двери понял, что ни разу не захотел проверить, что там с установкой. На завтра у меня была работа. Сегодня хватило курицы, печенья и неудачного покоя.

* * *

На повтор Валентин Романович пришёл в пятницу. Мы уже не теснились возле его локтей. Сомова дала новый лист, показала, где записывать вопросы, и отошла к соседнему столу.

Я сел у стены. Гоша устроился рядом и тихо предупредил:

— Если полезешь, я кашлять буду.

— Не полезу.

— Я тоже не собирался в прошлый раз. Потом рот сам открылся. У нас с ним разные планы.

Стёпа остался возле образцов. Валентин Романович прочитал порядок, проверил подготовку и только после этого приступил. В одном месте попросил уточнить формулировку, но ответил на этот раз один человек. Мы дождались, пока он закончит вопрос.

Начальная проба прошла узнаваемо. Мне издали хотелось подтвердить её рукой, хотя приборы уже показывали то, что мы приняли за ориентир. Я положил ладони на колени и стал следить за действиями оператора.

Он работал не так, как Стёпа. Где-то двигался медленнее, где-то заранее готовил следующее, на просмотр края тратил больше времени. Автоматика не требовала, чтобы он копировал каждое чужое движение. Когда появился знакомый признак, подача вернулась, и работа продолжилась.

Гоша перестал улыбаться. Сидел, подавшись вперёд, и смотрел на запись. Я узнал это выражение: у него тоже получалось что-то, ради чего хотелось забыть, кто сейчас выглядит главным.

После остановки Валентин Романович сам вынул деталь и осмотрел. Потом передал Сомовой. Она проверила и положила рядом с эталоном.

Я сидел до тех пор, пока она не позвала нас ближе.

Край получился. Второй повтор тоже не потребовал моей руки или постоянных подсказок Стёпы. В одном месте оператор остановился для обычного осмотра и спокойно продолжил после проверки. Я поймал себя на том, что теперь рад именно этой остановке: человек понимал, что делает, а не исполнял заученный номер.

Валентин Романович дописал замечание на полях.

— Вот теперь можно говорить. Здесь ещё подпись покрупнее сделайте, и ручка вот эта неудобная. В перчатке берёшь, край мешает.

Стёпа сразу наклонился посмотреть. На готовом результате у него уже нашлась следующая работа, но теперь никто не воспринимал замечание как отмену всего предыдущего.

Гоша положил перед оператором чистый лист.

— Давайте ещё, пока помните. А то мы сами привыкаем и потом пишем: «Подготовить». Целая технология одним словом.

Валентин Романович улыбнулся и сел с нами за стол. Мы записали всё, что он заметил. Половина замечаний касалась удобства, а не того, что я привык считать главным. От этого они не становились менее нужными.

* * *

После показа я остался убрать рабочее место. Стёпа ушёл на своё занятие, Гоша собирал приборы и время от времени находил провод, который уже минуту искал. Валентин Романович задержался возле двери и спросил, можно ли поговорить отдельно.

Я вышел к нему в коридор.

— Вы сейчас у Карпова работаете? — уточнил он.

— Да. На Заводской.

— Мы с ним знакомы. У нас есть маленькая работа по электромеханическому узлу. Не изготовление, посмотреть движение и сравнить записи. Я сегодня видел, как вы разбираете отклик. Может, вам интересно будет.

Я уже почувствовал знакомое «запросто», поднимающееся из груди к языку, и дал ему там остаться.

— Сначала увидеть надо. И с Михалычем договориться, у меня учёба.

— Разумеется. Я Белову скажу, он вам позвонит через Карпова. Павел Андреевич, руководитель мастерской. Если по времени не сможете, сразу скажите, мы не срочно вас ловим.

Я поблагодарил. Мы попрощались, он ушёл, а я ещё постоял у двери, глядя на коридор. Новый узел, новые колебания. Не обещание заказа на завод, но настоящая задача за пределами того, что я уже знал.

Вернулся в мастерскую. Гоша сидел на корточках и смотрел под стол.

— Что ищешь?

— Переходник. Вот такой, маленький. Ты не брал?

Он показал пальцами. Я увидел переходник у него в левой руке, помолчал и тоже присел.

— Гош. Левая рука.

Он посмотрел, закрыл глаза и тихо выдохнул.

— Только никому. Я двадцать минут ищу, мне уже стыдно раньше тебя.

Я сел прямо на пол и рассмеялся. Гоша толкнул меня плечом, спрятал переходник в коробку и спросил, чего я такой довольный. Пришлось рассказать про разговор.

Он сразу заинтересовался.

— Что за узел?

— Пока не знаю.

— Вот это уже похоже на хорошее начало. Ты ещё не знаешь, я уже хочу посмотреть. Потом опять выяснится, что нам нужен стол, а стол ставить некуда.

Мы собрали оставшееся и пошли к выходу. На двери я обернулся к установке. Она стояла обычной рабочей вещью среди других. Рядом лежал лист, по которому сегодня сумел разобраться чужой человек.

Я выключил свет.

Глава 9. Комната с чайником

«Сначала освободите место для работы. Потом выясните, куда дели работу».

Из опыта переезда на соседний верстак

На Речной я первым делом уверенно вошёл не в ту дверь. За нужной работали с электродвигателями, за той, в которую вошёл я, продавали занавески. Отличить помещения было нетрудно даже без дара, но я успел поздороваться и спросить Павла Андреевича.

Женщина за столом посмотрела на мою папку.

— Вам на замер?

— На встречу.

— По шторам?

Гоша, стоявший за спиной, схватил меня за локоть.

— Мы ещё не решили, — вмешался Гоша. — Этот с утра инженер, к обеду декоратор. Сейчас я его выведу, пусть на свежем воздухе определится.

На улице он развернул меня к соседней вывеске. Там было написано «Электромеханическая мастерская», а ниже мелкими буквами — часы приёма. Дверь, которую мы искали, находилась под вывеской. Мне даже стало немного обидно за простоту решения.

Стёпа подошёл через минуту. Увидел, откуда мы вышли, посмотрел на папку и спросил:

— Занавески заказал? Или пока только померил?

Гоша пообещал лично повесить их на мой верстак, чтобы уменьшить количество внезапных идей. На этом мы вошли уже правильно.

Мастерская занимала длинное одноэтажное здание во дворе. Впереди были приёмка и кабинет, дальше — несколько отдельных помещений. Мы пришли после четырёх, как договаривались. Субботняя смена заканчивалась, но возле одного из столов ещё работали двое взрослых, а в другом помещении горел свет за смотровым окном.

Валентин Романович выглянул из боковой комнаты и помахал нам.

— Дошли? Хорошо. Я Павлу Андреевичу сказал, сейчас выйдет.

Гоша посмотрел на меня, но историю с занавесками при новом знакомом рассказывать не стал. Отложил, видимо, на потом.

Павел Андреевич вышел сам. Поздоровался, провёл нас через коридор и показал, где оставить куртки. Я поднял руку, чтобы повесить свою на крючок, и задел папкой Гошину шапку. Она упала в стоящий внизу таз для мокрых зонтов.

— Петро, — сказал Гоша с усталостью человека, который уже покупал сухую обувь и рассчитывал остановиться на достигнутом.

Таз был сухой. Шапку спасли, а папку Павел Андреевич забрал у меня до следующей потери.

— Пойдёмте сперва смотреть. Здесь узкие места, к ним привыкают. Иногда даже с первого раза.

Он говорил спокойно и без михалычевского нажима. От этого мне хотелось вести себя особенно аккуратно, что обычно только усложняло задачу.

В мастерской перематывали и ремонтировали электрические машины, собирали специальные приводы, делали небольшую оснастку. Силовую электронику поставляли готовую или заказывали профильным специалистам. Сложные корпуса и роторные детали обрабатывали на стороне по своим чертежам; на месте хватало работы по сборке, измерениям и испытаниям. Я смотрел на ряд разобранных статоров и уже понимал, что на экскурсию мне отвели слишком мало жизни.

Стёпа остановился возле столика с крепёжными деталями. Гоша задержался у шкафа управления. Нас пришлось собрать повторно.

— Здесь не трогаем без разрешения, — сказал Белов. — Особенно то, что выглядит выключенным. Если будете работать, пройдёте обычный допуск на свои операции. Сегодня смотрим и обсуждаем.

Он открыл боковую комнату. У окна стоял свободный верстак, возле стены — небольшой стол, над ним несколько полок. На верстаке лежали три деревянных бруска, моток упаковочной ленты и табличка «Не занимать».

Я остановился в дверях.

— Вот это место?

— Да. Пока оно свободно. Если договоримся, уберём упаковку, выделим вам полку и шкафчик. Работать можно будет по согласованным часам, когда в мастерской есть ответственный сотрудник. Ночных самостоятельных подвигов здесь нет.

Гоша немедленно посмотрел на меня.

— Я вообще ничего не сказал, — напомнил я.

— Знаю. Ты уже мысленно поставил чайник и раскладушку.

Я действительно успел заметить место, где мог бы стоять чайник. Про раскладушку ещё не думал.

Павел Андреевич придвинул к столу три стула. Один оказался ниже остальных, и Гоша, сев на него, исчез за краем папки. Стёпа молча поменялся с ним; теперь все выглядели примерно одного роста, кроме меня, потому что я сидел слишком прямо.

— Давайте про условия, — сказал Белов. — Потом покажу привод.

* * *

За место и обычное пользование комнатой он предложил три тысячи целковых в месяц на троих. Станочное время, измерительное оборудование и материалы считались отдельно по работам. Мы не получали за эту сумму доступ ко всему, что было в здании, и не могли обещать клиентам чужие станки. Порядок показался мне строгим ровно до той минуты, когда я представил, что кто-то сдаёт мой щуп всем желающим вместе со стулом.

— Первую плату берём с начала фактической работы, — объяснил Павел Андреевич. — За декабрь договоримся как за месяц, если начнёте на следующей неделе. Если не начнёте, не платите за просмотр стены. Расходы по заказам будут видны до того, как вы согласитесь их выполнять.

— По тысяче, — сказал Гоша. — Я могу. Только я сразу предупрежу: у меня один вечер в неделю и иногда суббота. Петя вам ещё два вечера не обещал?

— Нет. Он сказал, что вы обсудите сами.

Гоша с уважением посмотрел на меня.

— О, а вот это запомним. Один раз не пообещал за всех, и уже человеком выглядит.

Стёпа спросил про возможность делать свои приспособления и хранить инструмент. Павел Андреевич ответил, что согласованные работы можно, личный инструмент каждый отмечает своим именем, а всё, что куплено под общий заказ, записывается отдельно. Чертежи нового изделия прежде чем отдавать клиенту проверяет ответственный за него инженер.

— А головка? — спросил я. — Без неё мы пока можем только подготовить работу.

— Комплект для обработки я заказал. Поставщик подтвердил отгрузку. Он будет собственностью мастерской, не вашей. Мне он нужен и под другие небольшие партии. Вашу оснастку и способ подачи используем по отдельному соглашению, с именами участников и оплатой. Покупать комплект исключительно на двенадцать прокладок я бы не стал.

Он показал перечень предполагаемых работ. Часть можно было сделать нашим способом после проверки, часть требовала другой оснастки, а одну позицию Стёпа сразу отложил: материал и глубокое отверстие не совпадали с тем, что мы уже умели.

— Здесь сначала опыты, — сказал он. — И может не подойти.

Павел Андреевич кивнул и пометил строку.

— Именно. Мне не нужны три человека, которые согласны со всем, пока не увидели заготовку.

Я тоже отложил один чертёж. У него была красивая форма, и минуту назад мне хотелось немедленно доказать, что её можно получить. Теперь я посмотрел на толщину, выход абразива и доступ инструмента. Получилось несколько вопросов вместо обещания.

Мы договорились забрать условия домой и обсудить с родителями. Это занимало день-два, не мешая увидеть оборудование и подготовить вопросы. Первая работа назначалась на следующую пятницу при согласованных документах. После первой платы из восьми с половиной тысяч, отложенных на работу, у меня останется семь с половиной. Одного прежнего заработка на жизнь мастерской не хватало, и мы договорились не считать будущие заказы уже полученными.

— А название будет? — спросил Гоша, оглядывая комнату.

— У комнаты уже есть номер, — ответил Белов. — Четыре.

— Я про наше дело.

— Сначала сделайте столько, чтобы вас по делу находили. Вывеску обсудите после этого.

Гоша вытащил ручку и написал в уголке своего листа: «Четыре». Потом зачеркнул.

— Нас трое, — пояснил он. — Начинать с арифметической ошибки Лёша нам не разрешит.

Стёпа предложил не называть комнату вообще. Я поддержал. Свободный верстак без имени мне уже нравился достаточно сильно.

* * *

Привод находился в испытательном помещении. Мы вошли после того, как Павел Андреевич убедился, что работы закончены и питание отключено по принятому здесь порядку. За ограждением стояла установка на массивном основании. Рабочую часть закрывал прочный кожух, рядом тянулись кабели к шкафу и шланги охлаждения. Я увидел больше служебного оборудования, чем самого мотора.

— На рисунке он меньше, — вырвалось у меня.

— На рисунке вы смотрели только привод, — ответил Белов. — А здесь ещё всё, что позволяет его проверить и не греть помещение за собственный счёт.

Рядом на отдельном столе лежал снятый узел. Без вращения и без кожуха можно было рассмотреть ротор, посадочные места и опоры. Павел Андреевич показал, где стояло рабочее колесо компрессора, объяснил, почему его сняли перед этой серией измерений, и отдельно предупредил, что результаты для голого ротора не переносятся на собранную машину без проверки.

— Нам нужен прямой высокооборотный привод для опытного воздушного компрессора, — сказал он. — Без лишней передачи между двигателем и колесом. Воздух должен быть чистым, место ограничено. На первом этапе рассматриваем мощность порядка двадцати киловатт. Дальше будет видно по установке.

— На таких оборотах можно маленький момент и всё равно большую мощность, — сказал я, вспоминая расчёт.

— Можно. А электрическую мощность всё равно придётся подвести, потери отвести, ротор удержать. С уменьшением габаритов работа не исчезает, просто становится теснее.

— Здесь вал изгибается? — спросил я.

— Всякий вал изгибается, вопрос сколько и как. При вращении у нас есть свои формы движения, опоры добавляют свои. При разгоне проходят разные режимы. Вот запись одной из последних проверок.

Он вывел на экран график. Одна область выделялась высоким подъёмом. Скорость росла, отклик менялся; потом испытание остановили раньше намеченного предела. Никаких фотографий разрушения не было. Был целый узел на столе и несколько людей, которым требовалось понять, что с ним делать дальше.

Я хотел приложить щуп к корпусу, хотя установка стояла. Пришлось напомнить себе, что запись относится к прошлому разгону, а железо передо мной не обязано рассказывать весь опыт задним числом.

— Балансировку проверяли? — спросил я.

— Да. Сборку тоже. Начните с того, что уже сделали, я дам вам журнал. Не хочу платить за повторение вопроса, на который мы вчера ответили.

— Магнитные опоры здесь рассматриваете? — спросил Гоша.

Я повернулся к нему. Он уже листал описание на экране и ткнул в одну из схем.

— Здесь же вариант есть.

— Рассматриваем, — ответил Белов. — Убирают постоянный механический контакт и масло из опор, дают возможность управлять движением вала. Добавляют датчики, усилители, алгоритмы, страховочные опоры и новые причины ошибиться. Просто вынуть обычный подшипник и поставить магнит не получится.

— А готовое?

— Можно купить готовое решение. Мы сравниваем варианты. У этой задачи свои размеры и режимы, поэтому сначала хотим понять, что можем сделать сами и что разумнее заказать. На ближайший опыт вам весь двигатель не поручат, не пугайтесь.

Я не испугался. Я уже успел мысленно согласиться.

Павел Андреевич посмотрел на меня и улыбнулся уголком рта.

— Наумов, вы слишком быстро перестали дышать. Пока задача такая: посмотреть данные, предложить измерения на неподвижном узле и найти, что стоит проверить отдельно. Динамику будем изучать на защищённом стенде с нашими специалистами. Если получим полезный результат, обсудим продолжение.

— Я могу сначала…

— Сначала прочитать журнал. Потом сказать, чего в нём не хватает.

Гоша спрятал улыбку за ладонью. Стёпа подошёл ближе к столу и спросил о креплении корпуса. Вопрос был по делу, и Павел Андреевич объяснял ему почти пять минут, пока я осваивал непривычную роль человека, который не задаёт все вопросы в комнате.

* * *

В воскресенье я рассказал родителям про место. Мама прочла условия, папа посмотрел на список работ и спросил, когда я собираюсь спать.

Я показал календарь. Пятница вечером, суббота после смены по отдельной договорённости; уроки и подготовка оставались на своих местах. Среду у Анны Сергеевны я не трогал. В конце недели получалось тесно, но я не добавлял себе ежедневную вторую смену.

— Если в мастерской задержат, что делаешь? — спросила мама.

— Предупреждаю и переношу работу.

— Какую?

Я понял, почему она не удовлетворилась первым ответом. Можно было перенести сон, ужин, домашнее задание и считать, что всё честно.

— Дополнительную. Ту, что на Речной. И заранее говорю, что не успею.

Она отметила на листе ещё один вопрос, который хотела уточнить у Белова, и вернула бумаги.

Папа попросил показать описание привода. Я достал рисунок, рассказал про скорость и мощность. Он посмотрел на размеры, потом на питание.

— Охлаждение где?

Я показал. Папа кивнул.

— Теперь видно, что настоящий.

За завтраком я умудрился прикрыть тарелкой край календаря и потом потянуть его вместе с тарелкой. Папа поймал её раньше меня. Мама молча передвинула масло на другой конец стола.

— Вы же видите, я ничего не пролил, — сказал я.

— Вижу, — ответила мама. — Отец тарелку ловит, я масло спасаю, а ты сидишь молодец. В мастерской-то сразу предупреди, что тебя обычно втроём эксплуатируют.

Папа поставил тарелку передо мной и придержал календарь пальцем.

— Доешь. Потом двигатели.

Во вторник я рассказал Михалычу. Сначала сделал свою работу, чтобы разговор не выглядел объяснением, почему клиент снова ждёт. Мастер выслушал, посмотрел на часы и попросил показать расписание.

Я уже приготовился доказывать, что не собираюсь уходить из сервиса. Он остановил меня на первом предложении.

— Студент, ты ещё никуда не ушёл, а уже объясняешься. Мне нужно знать, когда на тебя рассчитывать. У тебя здесь практика и работа. Остальное делай, если тянешь.

— Я не хочу, чтобы вы подумали…

— Я ещё думать не начал, а ты уже оправдался. Студент, я тебя на работу взял, не усыновил. Покажи часы, когда тебя не будет, и дай наконец порадоваться, что тебя ещё куда-то зовут.

Саня, сидевший возле разобранного сцепления, поднял голову.

— Вон оно как. Мне он за это деньги вычитает, а тебя заранее предупреждает. У молодёжи льготы.

Михалыч взял мою папку, пролистнул короткое описание и задержался на рисунке ротора. Потом спросил, кто отвечает за испытания. Я назвал Павла Андреевича и рассказал, что высокоскоростную часть выполняют сотрудники мастерской, а мне пока дают измерительную задачу.

— Хорошо, — сказал он. — Только не ходи туда изображать человека, который всё знает про моторы, потому что гайки у меня крутил. Там своё дело. Спроси раньше, чем испортишь.

Я кивнул.

Он вернул папку, но не отпустил сразу.

— И если они тебя научат чему полезному, сюда принеси. У нас тоже железо есть, вдруг ты забыл.

Я улыбнулся. Саня дождался, пока Михалыч отойдёт к шкафу, и тихо спросил:

— Табурет тебе туда нужен? А то этот скрипит, мы его тебе в честь расширения отдадим.

— Спасибо, у них уже есть низкий. Гоша освоил.

— Тогда кружку подпиши сразу. Это опыт, за который я дорого заплатил. Моя до сих пор в перчатках живёт, Михалыч уверен, что ей там тепло.

* * *

Работать в четвёртой комнате мы начали одиннадцатого декабря. Документы согласовали, первую плату внесли по тысяче каждый. Мне выдали ключ от шкафчика, а не от всей мастерской; я сразу прицепил его к отдельной бирке. Гоша прочитал надпись и потребовал добавить адрес, чтобы я опять не увёз чужую вещь в автобус.

В шкафчике поместились копии чертежей, тетрадь и часть инструмента. Много места осталось пустым. Я открывал дверцу чаще, чем требовалось, пока Стёпа не попросил освободить проход.

Комплект для обработки уже стоял в другой комнате. Его приняли и проверили сотрудники мастерской. Нашу оснастку предстояло перенести, сверить сопряжения и снова подтвердить режим: одинаковое назначение оборудования не делало две установки одной и той же. Эту часть вёл Стёпа с назначенным мастером. Гоша разбирался с доступными внешними сигналами. Я получил журнал испытаний привода и несколько часов оплачиваемого разбора данных с итоговым планом измерений. За первую законченную работу договорились о трёх тысячах, без обещания чудесного устранения вибрации.

Павел Андреевич привёл сотрудника, который проводил прошлые испытания. Он показал, как записывали сигналы, где меняли крепление датчика и какой запуск исключили из сравнения. Я задавал вопросы, пока не понял, что на части записей измерялось движение корпуса, а мне хотелось говорить о движении вала. Связь между ними была, но подменять одно другим без модели не стоило.

Мы вернулись к неподвижному узлу. Его не раскручивали: для первого сравнения сотрудники задали малое контролируемое воздействие и записали ответ корпуса. Я попросил повторить и коснулся доступного участка, который показал Белов.

Под рукой возникли сразу два хода. Сильный уходил в основание, слабый оставался сверху тонким продолжением. Я узнал знакомую неприятность: ладонь охотно поворачивалась к самому громкому, а интересовало меня другое.

В этот раз не стал бороться со всем сразу. Дождался, пока сильный ход ослабнет, а тихий остаток ещё держится, отдельно познакомился с ним и попросил ещё один повтор. На мгновение удалось удержать его под большим ходом, так же, как летом у ящика. Только здесь я ещё не понимал, какая часть отвечает.

— Это вал? — спросил я, убирая руку.

— А как отличите? — Белов подвинул мне рисунок. — Здесь корпус, здесь опоры. Пока нащупали отклик, а название ему хотите сразу дать.

Я уставился на рисунок. Вопрос был совершенно деловой, но первая уверенная догадка уже успела стать моей, и отказываться от неё не хотелось.

— Сначала в нескольких точках сравнить, — сказал я. — И отдельно посмотреть основание. Тут снизу сильнее, чем я ожидал.

Он кивнул и позвал сотрудника с измерением. Мы сопоставили доступные точки. На одном месте короткий голос терялся совсем; я сразу захотел сказать, что здесь нужного движения нет. Дальше по раме он появлялся снова.

Я вернулся к первой точке, послушал и покачал головой. Знакомого приёма, который помог на ящике, оказалось недостаточно, чтобы понять всю машину. Зато я уже умел не заполнять пробел красивым ответом.

— Можно это в план? — спросил я. — Сравнение точек. Чтобы сначала узнать, что мы вообще слышим снаружи.

Белов придвинул стул.

— Для этого вас и пригласили. Посмотрите журнал, выберите следующий опыт. Пока нужен вопрос, который можно проверить.

Гоша заглянул через моё плечо.

— Петро, пиши. А то сейчас опять всё в голове оставишь, а потом будешь объяснять, что оно там шуршало очень убедительно.

Я записал. Рядом с первым рисунком появилась не готовая причина, а несколько мест, которые хотелось сравнить. Новая работа от этого не стала меньше. Наоборот, за стенкой уже ждало столько незнакомых голосов, что пустой стол в комнате показался особенно нужным.

Три тысячи за законченный разбор оставались обещанной оплатой: до полезного отчёта мы ещё не дошли. Я закрыл журнал на закладке и пошёл с остальными.

Когда вернулись в комнату, Гоша уже клеил на стенку шкафа наш список часов. Лента отказывалась держаться, потому что он наклеивал её на пыль. Стёпа взял тряпку, протёр место, дал высохнуть и вернул лист.

— Изобретение, — объявил Гоша. — Предварительная обработка шкафа. Берём в общий счёт?

Стёпа не ответил. Он поставил на полку футляр со штангенциркулем, проверил, легко ли открывается дверца, и отступил. Мы смотрели на шкаф, в котором пока было почти пусто, и явно преувеличивали значение нескольких полок.

Павел Андреевич заглянул к нам перед закрытием. Спросил, чего не хватает, и получил от Гоши перечень из четырёх пунктов. Три оказались полезными, четвёртым был чайник.

— Чайник в комнате отдыха, — сказал Белов. — Пойдёмте покажу, пока вы себе нагреватель из ротора не сделали.

За чаем я спросил о магнитных опорах. Он достал телефон и показал небольшой учебный стенд, который использовали для проверки датчиков и управления. Неподвижный вал лежал на страховочных опорах, возле него были электромагниты. Ничего похожего на готовый двигатель.

— После праздников можем начать с этого, — сказал он. — Сначала удержать, измерить, проверить отключение. Если захотите разобраться глубже, придётся считать движение, а не только видеть его на экране.

Я посмотрел на Гошу. Он уже разглядывал катушки и спрашивал про датчики. Стёпа допил чай и наклонился к фотографии со своей стороны.

Павел Андреевич положил телефон на стол, чтобы было видно всем троим.

Глава 10. Бабушкин хор

«Подарок, который требует отдельного автомата в щитке, обсуждается заранее».

Ирина Александровна Наумова, перед праздниками

Восемнадцатого декабря я получил три тысячи за отчёт, в котором не было ответа на главный вопрос. Пока Павел Андреевич подписывал работу, мне хотелось объяснить, что я ещё поищу и обязательно разберусь. Он поднял глаза раньше, чем я начал оправдываться.

— Вы предложили измерения, отделили известное от предположений и нашли место, которое стоит проверить. Мы об этом договаривались?

— Да. Но почему на разгоне так растёт отклик, я не выяснил.

— Вы и не должны были выяснить по неполному набору данных за два вечера. Если бы написали уверенный ответ, я бы спросил, откуда он взялся.

Он перевернул последнюю страницу. На ней была схема контрольных точек, порядок сравнений и перечень условий, которые нужно сохранить. По просьбе мастера я вынес наверх, что измерение неподвижного узла не заменяет испытания вращающейся сборки.

— Вот это мы выполним, — сказал Белов. — После праздников, когда соберём стенд и людей. Сейчас доделаем текущие заказы и спокойно закроем год.

— А можно мне…

— Можно допить чай. Он у вас уже двадцать минут остывает.

В поднятой чашке плавал одинокий кусочек лимона, который я положил туда, не заметив, что чай уже закончился. Павел Андреевич посмотрел на чашку, потом на меня и молча подвинул заварочный чайник.

За соседним столом Гоша что-то объяснял Стёпе, размашисто показывая руками. Стёпа удерживал край листа, чтобы Гоша не смахнул его вместе с карандашами. Они переносили нашу подачу на комплект мастерской и обнаружили, что у другого генератора привычная информация выдаётся иначе. Гоша был очень недоволен отличиями двух вполне исправных приборов.

— У одного готовность значит готовность, — говорил он. — У другого значит, что он готов рассказать, почему пока не готов. Я теперь понимаю Ольгу Григорьевну. Ей от нас досталось то же самое, только бесплатно.

— Перепишешь, — сказал Стёпа.

— Уже переписал. Теперь я жалуюсь для облегчения души. Не отнимай у человека последнюю неоплаченную услугу.

Подсев к ним, я спросил про результат. Контрольные пробы прошли, но до повторения партии требовалось закончить проверку после смены инструмента. Стёпа планировал её на следующую пятницу. Новых обещаний заказчикам мы пока не давали.

Гоша убрал карандаши в коробку, защёлкнул крышку и поднял её за ручку. Ручка осталась у него в пальцах, коробка — на столе. Он посмотрел на соединение, потом на нас.

— Чужое производство. Я сразу говорил, покупать надо проверенное.

— Ты сам приклеил, — напомнил Стёпа.

— Поэтому я и знаю, на кого жаловаться. Петро, не лыбься, твоя папка тоже не сама научилась летать.

Мы посмеялись, привязали ручку так, чтобы коробка хотя бы доехала домой, и начали собираться. Я задержался возле шкафа. За неделю на полке стало теснее: появились чертежи, образцы упаковки, небольшие детали приспособления. Моя папка больше не падала на пол, потому что я купил другую, с нормальным креплением листов. Стоимость записал в личные мелкие расходы, а не пытался распределить на каждого человека, который видел папку.

Вечером я показал родителям перевод. Мама спросила, не собираюсь ли я теперь покупать ещё один прибор.

— Пока нет. Пусть полежат.

Она потрогала мой лоб. Папа поднял голову от книги.

— Температура нормальная, — сообщила мама. — Серёжа, это взросление или он просто не успел найти объявление?

— К утру проверим, — сказал папа. — Пока рано праздновать.

Я хотел возмутиться и засмеялся. Объявление я уже видел, только покупать по нему ничего не собирался. Это была серьёзная разница, которую мои домашние пока недооценивали.

* * *

Перед последним в году занятием у Анны Сергеевны мы с Лёшей открыли старую запись камня. Договорились заранее: сначала математика, потом двадцать минут на файлы. Сам камень оставался там, где ему и положено, и ради зимнего любопытства мы никуда не ехали.

На экране повторялись летние подъёмы огибающей. Я помнил тот длинный вечер в июне, скамейку возле гаража, свои вопросы, которые тогда казались ближе к ответу. За полгода я успел получить деньги за два совершенно других дела. Камень от этого понятнее не стал.

Лёша открыл таблицу промежутков.

— Здесь ты снова написал «пять минут».

— Для короткого названия.

— Название потом превращается в число. У тебя же они разные. Среднее около четырёх минут пятидесяти пяти секунд в первой записи, но отдельные промежутки гуляют.

Подпись пришлось заменить. Лёша не торжествовал: он проверял то, что мы уже знали, и не собирался дарить нам новое открытие ради праздника.

Анна Сергеевна подошла к столу с чашкой и посмотрела, какие файлы мы используем.

— Исходные копии?

— Да. Отдельно обработанные, отдельно исходные, — ответил я. — Даты и приборы подписаны.

— Хорошо. Что сегодня хотите проверить?

Я объяснил, что при подготовке отчёта для Белова заметил, как легко перепутать отклик разных частей системы. Мне стало интересно, не сделали ли мы летом такой же ошибки: не приписали ли камню то, что менялось в измерении.

Мы просмотрели сохранённые условия, сравнили две записи и проверили, что эффект не возник только после выбранной обработки. От этого исчезла одна удобная догадка, но не появилась новая уверенность. Части летних данных просто не хватало, чтобы отвергнуть все обычные причины.

— На следующем доступном измерении можно будет добавить сравнение, — сказал я. — Только заранее решить, что именно.

— И записать это сейчас, — предложила Анна Сергеевна. — Чтобы в июне вы не начинали с тех же впечатлений. Пока у вас вопрос с несколькими возможными объяснениями, а не тайна, которая обязана ответить в удобный вечер.

Лёша посмотрел на часы.

— Восемнадцать минут.

— У нас ещё две, — сказал я.

— Поэтому я предупредил сейчас. Через две ты скажешь, что уже почти понял.

Я записал, что хочу сравнить летом, и закрыл файл. Лёша уже открыл свою тетрадь; в ней было достаточно вопросов, которые могли получить ответ сегодня.

Анна Сергеевна пододвинула тетрадь с моими задачами.

— Теперь ваши реальные успехи. Здесь вы перестали угадывать знак.

— Я и раньше не угадывал.

Она молча открыла старую страницу. Лёша отвернулся к окну, но по его плечам было видно, что он страницу помнит.

— Иногда угадывал, — признал я.

— Здесь — два раза подряд. Теперь вы проверили через размерность и предельный случай. Вот это уже можно повторять без удачи.

В тетради стояли её отметки. Не всё было правильно, но красных исправлений стало меньше. Я рассматривал решённую задачу дольше, чем хотелось показывать: над ней пришлось просидеть два вечера, и ни дар, ни готовый генератор не помогли.

Лёша спросил о январской подготовке. Анна Сергеевна назвала расписание и велела нам оставить несколько праздничных дней свободными от её задач.

— Совсем? — уточнил я.

— Наумов, если очень трудно, можете посчитать, сколько мандаринов вы уже съели. Только результат запишите после того, как закончите жевать.

На лестнице Лёша вынул из кармана мандарин.

— Один, — сказал он. — Я начал заранее.

Я протянул руку, он дал мне половину. Мы спустились мимо каменной совы и постояли у дверей, решая, куда дальше. Лёша собирался домой, у него были собственные планы на вечер. Я хотел рассказать ему про вращающийся узел, но спросил сначала, есть ли время.

Он посмотрел на часы.

— До остановки. Там десять минут, если ты не начнёшь рисовать в снегу.

Я убрал руку, которой уже собирался показать длину вала.

* * *

На последнюю рабочую пятницу декабря Гоша принёс в четвёртую комнату коробку с прозрачной крышкой. Внутри на небольшой стойке висел электромагнит, под ним лежал стальной шарик, а сбоку стоял датчик. Внизу была неглубокая чашка, из которой шарик никуда не мог укатиться.

— Это мой зачёт, — сообщил Гоша. — Исправленный, расширенный и разрешённый к перевозке. Руками внутрь не лезть. Мне отдельно сказали передать тебе последнюю часть.

— Почему сразу мне?

— Потому что я спросил, можно ли показать Наумову. Преподаватель тебя не знает, но я описал.

Я обошёл коробку. Небольшой готовый источник питания подключался снаружи; управляющая плата была закрыта, провода закреплены. Гоша делал эту работу на занятиях, с проверкой мастера. Пока мы с Буровым занимались керамикой, у него оставалась и другая жизнь, в которой ему тоже приходилось что-то доказывать.

Павел Андреевич зашёл посмотреть перед окончанием смены. Гоша объяснил, что контроллер удерживает шарик под электромагнитом по сигналу датчика положения. Только одно выбранное направление; остальные перемещения ограничены устройством учебного стенда. Никакого свободного чудесного шара, который можно поставить посреди комнаты, он не обещал.

— Включай, — сказал Белов, осмотрев коробку и питание.

Гоша включил. Шарик поднялся с опоры и остановился под сердечником, не касаясь его. Между ними остался маленький зазор.

Я наклонился ближе к крышке. Он висел.

Всё объяснение я только что слышал. На занятиях мы разбирали обратную связь, видели схемы и графики. Но шарик над пустым местом оказался убедительнее десяти страниц, и я несколько секунд просто смотрел, не пытаясь придумать полезный вопрос.

Гоша заметил и расцвёл.

— Вот. Наконец-то нормальная реакция. Я три вечера это настраивал, а мать спросила, не может ли оно так же держать крышку кастрюли.

— И что ты ответил?

— Что у неё крышка немагнитная. Больше не буду начинать с этого, а то она предложила другую кастрюлю.

Стёпа подошёл с другой стороны и посмотрел на чашку внизу.

— Выключи.

— Ты даже не полюбовался!

— Полюбовался. Выключи теперь.

Гоша отключил питание. Шарик упал в чашку с коротким стуком. Стёпа кивнул.

— Хорошо.

— Тебе, значит, понравилось, как он падает? — возмутился Гоша. — Это я и без всех проводов мог показать, бесплатно.

— Падает куда надо.

Павел Андреевич улыбнулся и попросил включить ещё раз. Шарик снова занял своё место. На экране рядом с ним менялся сигнал положения, а контроллер непрерывно поправлял ток. Я спросил, можно ли удержать так целый вал.

— Для вала потребуется удерживать нужные перемещения по нескольким направлениям, — ответил Белов. — Две радиальные опоры, осевая, датчики, управление. И резервные опоры на случай потери удержания. Ваш шарик удобен тем, что показывает одну часть задачи. С вращением добавится ещё много интересного.

— Можно сделать силу сильнее, — сказал я. — Чтобы жёстче держало.

Гоша посмотрел на меня с удовольствием человека, который дождался чужой ошибки.

— Я тоже так думал. Потом шарик начал дёргаться. Пришлось выяснять, что я успеваю измерить и когда моя команда до него доходит.

Он показал сохранённую запись неудачной настройки. Опыт повторять не стал: нам было достаточно увидеть, как резко возрастали колебания при чрезмерной коррекции. Я смотрел на график и узнавал общую неприятность — желание исправить движение быстрее, чем система позволяет сделать это аккуратно.

Павел Андреевич попросил не путать эту простую демонстрацию с будущими опорами. У вала будет своя динамика, разные режимы и свои допустимые перемещения. Перенести Гошины коэффициенты в большой привод не получится.

— А сам подход? — спросил я.

— Подход тот же: измерять, рассчитывать, воздействовать. И проверять, что именно получилось. В январе увидите наш малый стенд целиком.

Над коробкой я опять наклонился слишком низко. Гоша легонько придержал меня за плечо.

— Крышку лбом не снимай. Она там тоже по расчёту.

Я выпрямился. В прозрачном пластике отражалось моё лицо, очень довольное и слишком близкое. Шарик продолжал висеть, совершенно не интересуясь ни мной, ни моей радостью.

Гоша вернулся к записи неудачной настройки и показал, где команда приходила позже, чем он ожидал.

— Я тут хотел быстрее поправить, а получилось…

— Подожди, — перебил я. — А если увеличить…

— Нет, теперь ты подожди. Я тебе уже про это начал. Петро, ты меня зовёшь объяснять или хочешь слышать собственную догадку чужим голосом?

Я закрыл рот. Гоша показал нужный участок записи и вернулся к своему объяснению. Когда я дослушал, первый вопрос пришлось зачеркнуть: ответ на него уже был передо мной.

Потом он выключил питание, дождался окончания проверки и убрал кабель. Шарик остался в своей чашке. Стёпа помог поставить коробку в сумку, но Гоша тут же проверил, что та стоит ровно.

— Я теперь тоже буду каждый предмет подписывать, — сообщил он. — Три месяца над вами смеялся, а сегодня утром не мог найти собственную стойку. Она в соседнем кабинете чай поддерживала.

Мы записали, что понадобится подготовить к январю. Никакого готового двигателя в списке не было; там были измерения, устройство опор и время, которое каждый действительно мог выделить. Павел Андреевич назначил первую встречу на восьмое января после четырёх.

Перед уходом я ещё раз заглянул в четвёртую комнату. На столе лежал рисунок вала. Я убрал его в папку, закрыл шкафчик и на этот раз не стал открывать обратно.

* * *

Новый год мы собирались встречать в Слободе. Мама закончила свою смену раньше, папа взял на себя дорогу, а я получил поручение привезти продукты и не забыть пакет, который бабушка просила уже трижды. В пакете были салфетки. Я не понимал, почему без них праздник мог оказаться под угрозой, но спорить с тридцать первым декабря не стал.

Дед встретил нас у калитки. На голове у него была шапка, надетая задом наперёд, в руках — лопата.

— Не спрашивайте, — сказал он. — Тоня сказала дорожку дочистить, а я уже собирался переодеться. Теперь это праздничная рабочая одежда.

Папа взял лопату, я подхватил пакеты. Дед тут же потребовал отдать ему самый тяжёлый. Я отдал пакет с салфетками, который был большим и почти ничего не весил.

Дед покачал его в руке, посмотрел на меня.

— Издеваешься над старостью?

— Берегу.

— Тогда иди за картошкой. Старость не дура, лёгкое тоже умеет носить.

В доме Тихон сидел возле коробки с украшениями. Не внутри, что было подозрительно. Я снял ботинки, шагнул к нему и обнаружил, что в коробке уже лежит мой прошлогодний шарф, который бабушка хранила до нашего приезда. Кот пока раздумывал, какой стороной на него лечь.

— Только не выгоняй его руками, — предупредила бабушка из кухни. — Он сегодня всё понимает буквально и помогает.

Помогать кот начал через минуту, когда я опустил на пол пустую сумку. Он вошёл в неё целиком, развернулся и оставил снаружи хвост. Дед поднял одну ручку, сумка слегка качнулась, изнутри раздалось недовольное урчание.

— Занято, — сообщил дед. — Можешь в город не возвращаться, багаж согласен жить здесь.

Бабушка велела не качать кота и пришла проверять салфетки. Я достал пакет и передал ей с такой гордостью, что мама села на стул и засмеялась.

— Он с утра на него смотрел, чтобы не забыть. Мы уже думали, привяжет к себе.

— Правильно думали, — ответила бабушка. — Привязывать надо заранее, после выезда неудобно.

На кухне было тесно. Я хотел помочь всем сразу, поэтому первые десять минут только оказывался там, куда кто-нибудь собирался поставить миску. Мама наконец дала мне нож, доску и одну задачу. После этого работа наладилась.

Дед сел рядом чистить яблоки. Посмотрел на мою аккуратную кучку нарезанного и спросил:

— Калибр у тебя есть?

— Какой калибр?

— Для проверки кубиков. Вдруг один не пройдёт, заказчик откажется.

Я положил самый кривой кусочек ему на тарелку.

— Вот контрольный образец. Испытание разрушающее.

Дед съел и сообщил, что партия пока вызывает доверие. Бабушка отняла у него тарелку, потому что доверие росло слишком быстро.

За стол сели ещё засветло. До полуночи было далеко; сначала ужинали, потом собирались выйти ненадолго во двор. Я рассказывал о комнате на Речной, о деньгах и о том, как шарик висел под электромагнитом. Дед слушал с интересом, а бабушка спросила, не забыл ли я назвать людей, которые всё это делали вместе со мной.

Я назвал. Стёпа занимался оснасткой, Гоша показал свой стенд, Белов отвечал за новую работу. Михалыч по-прежнему выдавал мне задания в сервисе и не превращался в обиженного бывшего наставника только потому, что я увидел другой верстак. Лёша помогал, когда мог, и у него хватало собственных дел.

— А ты что сделал? — спросил дед.

Я остановился. Обычно мне приходилось сокращать ответ на этот вопрос, а теперь я так старательно перечислил всех, что почти исчез из собственного года.

— Подвеску с ребятами настроил. Потом подачу инструмента, чтобы он меньше срывался под нагрузкой. У Белова пока разобрал записи и предложил измерения. Ещё стал лучше считать.

— Последнее покажешь после ужина. У меня квитанция есть, — сказал дед.

Бабушка покачала головой.

— Николай, дай ему поесть. Ты свою квитанцию уже три раза проверил и каждый раз пришёл к одному числу.

— Вот это меня и беспокоит. Не может же оно каждый раз быть таким.

Потом бабушка рассказала, что Аркадий Львович осенью звонил ещё раз. Говорили о старых записях прадеда и о людях, которых оба помнили. Ничего, что требовало бы немедленно раскрыть загадку камня, в разговоре не нашлось.

— Хорошо поговорили, — сказала она. — Давно надо было.

Я посмотрел на неё, но расспрашивать дальше не стал. Она сама добавила пару слов про прадедов почерк и рассмеялась: Аркадий Львович, оказывается, до сих пор помнил, как тот переносил часть расчёта на край уже занятой страницы. Я машинально взглянул на свою папку у двери.

Мама заметила.

— Нет, Петя. Сейчас ты не будешь показывать нам, насколько это наследственное.

* * *

До восьми оставалось ещё полчаса, когда бабушка позвала меня к пианино. Дед сразу предложил петь, но она попросила сначала помочь убрать со стула подарочную бумагу.

— Меня на голос пригласили, — возразил он.

— Тебя пригласили на стул. Бумага мешает, Николай.

Он убрал, сел рядом и сложил руки на коленях с таким достоинством, будто ему доверили ответственную партию. Мама устроилась у двери. Папа ещё ходил на кухню за чашками.

Бабушка сыграла знакомую короткую мелодию — ту самую, с которой мы мучились в июне. Я узнал её после первых звуков и положил ладонь на деревянную боковину.

Снизу шёл неторопливый ход, сверху разбегались быстрые ноты. Летом верхний голос каждый раз уводил меня за собой. Сейчас я дождался нижнего движения, словно знакомого шага, и удержал его, пока сверху всё менялось.

Бабушка сделала быстрый ход громче. Большое дрожание дошло до ладони, но тихий отклик не исчез. Я слышал его не отдельно от всего мира: он продолжался внутри общего звучания, и внимание уже не приходилось рывком возвращать после каждой сильной ноты.

Мне захотелось сказать, что получилось. Я не сказал, боясь потерять, и бабушка продолжила.

Потом внизу изменился один поворот. Знакомая мелодия, которую я помнил, пошла бы дальше, а в дереве ответило иначе. Я поднял голову.

— Ты там поменяла.

Она улыбнулась, не останавливая рук.

— Слышишь?

Я кивнул. Дед наклонился ко мне.

— Это проверка была. Со мной она тоже так: спрашивает одно, потом выясняется, что разговор уже про другое.

Бабушка закончила и сняла руки с клавиш.

— Я двадцать лет спрашиваю, кто оставил тряпку на батарее. Вопрос не менялся.

— Я про музыку говорил, Антонина Петровна. На празднике человек должен иметь право на музыку.

Я засмеялся и снял ладонь. Она была тёплой, без напряжения в пальцах. Хотелось снова послушать, но больше всего — рассказать, как в этот раз тихий ход остался на месте.

Бабушка дала мне договорить. Не переводила мои ощущения в свои термины, только уточнила, где потерялось и где вернулось.

— А теперь сыграй сам, что помнишь, — предложила она.

Я сел, нашёл знакомые клавиши и почти сразу промахнулся. Дед с готовностью кивнул.

— Вот это я понимаю. Дар даром, а внук прежний.

Мама рассмеялась у двери. Я попробовал ещё раз, уже медленно. Бабушка подхватила нижний голос, и несколько тактов мы прошли вместе, пока папа нёс из кухни чашки. Он остановился на пороге и подождал, чтобы не перебивать.

После музыки я сам убрал стул. Старый июньский приём никуда не исчез, но впервые за вечер не хотелось рисовать к нему схему. Я просто запомнил, как мы сидели рядом.

После ужина папа принёс небольшой свёрток. Внутри оказался новый блокнот в твёрдой синей обложке, без тигра и без надписей. Бумага была плотной, листы раскрывались ровно.

— Старый не выбрасывай, — сказала мама. — Просто в нём уже жить негде.

Я провёл ладонью по обложке. «Атлас» лежал в сумке, между папкой и книгой, которую я взял на праздники. Там оставалось немного места; рабочие журналы давно шли отдельно, но важные вещи я продолжал записывать в него.

Дед заглянул в свёрток.

— Пустой?

— Пока.

— Значит, ещё ничего не должен. Хорошая вещь, береги.

На первой странице я написал дату и остановился. Хотел сразу нарисовать вал, две опоры, катушки, стрелки. Потом перевернул блокнот и рассмотрел корешок, будто от него зависело, что будет дальше.

Папа сел рядом.

— Не знаешь, с чего начать?

— Хочу двигатель сделать.

Я сказал это без обычного длинного объяснения, и сам услышал, насколько мало осталось за этой фразой места для отговорок.

Папа посмотрел на меня.

— Какой?

Пришлось объяснять. Компактный, быстро вращающийся, с управляемыми магнитными опорами, для настоящей нагрузки. Не всю мастерскую одному и не за праздничную неделю. С Беловым, с ребятами, с нормальными измерениями. Пока мне не поручили весь проект, но я хотел до него дорасти.

Папа слушал. Потом спросил, кто будет делать силовую часть, что с материалом ротора, где его проверять и чем питать. На часть вопросов я ответил, на часть сказал, что ещё не знаю.

— Запиши, — предложил он.

Я записал вопросы. Рисунок получился маленьким, список рядом — гораздо длиннее.

Из кухни позвала мама. Мы закрыли блокнот и вышли помогать с чаем. До полуночи оставался час, даром я давно не пользовался и возвращаться к нему не собирался. Во дворе кто-то прошёл по расчищенной дорожке, у калитки заговорили соседи. Дед пошёл открывать, не успев снять праздничную рабочую шапку.

Гоша прислал фотографию своего шарика. На прозрачную крышку он положил бумажную снежинку, и теперь электромагнит выглядел новогодним украшением. Подпись была короткая: «После фото выключил. Мать проверила».

Я ответил фотографией первой страницы. Гоша прочитал вопросы и прислал: «Восьмого начнём с того, как оно падает».

Стёпа увидел сообщение в общей переписке и поставил знак согласия.

Телефон убрал в карман и пошёл за чашками. На столе ждали люди, которым я ещё не успел рассказать половину смешного за этот год.

Глава 11. Воздух под валом

«Если деталь ни на чём не лежит, это ещё не значит, что ей ничто не мешает».

Из записей Петра Наумова

После праздников Гоша приехал в мастерскую с коробкой конфет и видом человека, который теперь понимает устройство всех магнитных опор. Коробка была закрыта. Уверенность — нет.

— Главное, с шариком разобрались, — сказал он, снимая куртку. — Дальше добавляем направления и следим, чтобы они друг другу не мешали.

Женщина, стоявшая у двери испытательной комнаты, посмотрела на него и улыбнулась.

— Хорошее начало. Особенно последняя часть. Я ею уже несколько лет занимаюсь.

Гоша остановился с одним рукавом в руке. Павел Андреевич вышел из комнаты и представил нас Наталье Викторовне Рудневой, инженеру, которая вела управление стендом. Она работала с мастерской по отдельным проектам, разрабатывала и настраивала электронную часть. После её появления Гоша перестал объяснять, как будет просто, и начал застёгивать куртку обратно.

— Вы куда? — спросил Белов.

— Никуда. Это от волнения. Сейчас сниму окончательно.

Стёпа забрал у него конфеты. Я придержал дверь, и мы наконец вошли.

Стенд оказался меньше того привода, который нам показывали в декабре. На жёстком основании стояли две радиальные опоры, между ними проходил короткий стальной вал. С одной стороны размещалась осевая опора. Возле каждой были датчики, кабели уходили к закрытым блокам. Подвижная часть пока лежала на страховочных подшипниках, предусмотренных для этого положения.

Наталья Викторовна дала нам посмотреть снаружи и сразу показала, какие части могут двигаться даже без вращения. Прозрачный экран закрывал рабочую область; для высоких скоростей этот учебный вариант вообще не предназначался. Сегодня вал должен был только подняться, занять заданное положение и остаться там.

— Привода вращения здесь сейчас нет, — объяснила она. — Если вам покажется, что мы почти сделали двигатель, посмотрите на свободное место справа. Оно быстро возвращает к действительности.

Я посмотрел. Справа действительно хватало места для того, что ещё предстояло сделать.

Гоша поставил коробку конфет на край стола, Наталья Викторовна переставила её к двери и попросила сначала пройтись по схеме. Мы принесли готовые вопросы, а она приготовила свои. Первым оказался вопрос, сколько перемещений нужно контролировать у жёсткого ротора, если вращение вокруг собственной оси оставляют свободным.

Я начал загибать пальцы. Гоша начал объяснять. Стёпа взял карандаш и нарисовал вал.

Победил Стёпа: на его рисунке можно было показать смещение, наклон и движение вдоль оси, не вращая руками весь стол. Мы дошли до пяти управляемых степеней свободы, и Наталья Викторовна спросила, значит ли это, что достаточно пяти одинаковых регуляторов, которые ничего друг о друге не знают.

Гоша посмотрел на коробку конфет, будто там оставалась возможность отменить своё первое заявление.

— Не всегда, — сказал он. — Вал общий.

— Именно. Воздействовали с одного конца — изменили движение целого тела. Датчики стоят в определённых местах, силы прикладываются тоже не где угодно. А когда начнём вращать, добавятся новые связи. Сегодня хотя бы неподвижное тело удержим правильно.

Она дала нам тонкую папку с описанием стенда. Я открыл её на первой странице и обнаружил схему, похожую на ту, которую нарисовал в новогоднюю ночь. Только здесь рядом с каждым простым прямоугольником стоял перечень ограничений.

— Это всё нужно знать до включения? — спросил я.

— То, что относится к вашим действиям, — да. Остальное будете разбирать постепенно. Я не рассчитываю, что вы за вечер замените инженера. Но когда вы предлагаете изменить настройку, должны понимать, что именно меняете.

Белов придвинул стул и сел с нами. Он тоже задавал вопросы, не делая вид, что вся электроника ему очевидна. От этого спрашивать стало легче.

* * *

Первый час вал не поднимали. Мы проверяли сигналы положения при известных небольших перемещениях, которые задавались предусмотренным приспособлением. Питание силовых цепей при подготовке оставалось отключённым. Наталья Викторовна показывала, как отличить действительное изменение зазора от смещения нуля в записи, а мы сверяли показания по её порядку.

— У меня на экране середина, — сказал я в какой-то момент.

— Середина чего? — спросила она.

— Диапазона.

— А вал сейчас где?

Он лежал в нижнем положении. Я посмотрел на него и повернул экран. Удобное нулевое показание оказалось всего лишь выбранной точкой отсчёта. Я чуть не объявил положение правильным до того, как проверил, что именно показывает прибор.

Гоша не стал смеяться. Он как раз обнаружил похожую ошибку в собственной подписи к другому каналу и тихо исправлял её карандашом.

Стёпа сверял чертёж крепления датчиков. Его интересовало, можно ли после снятия вернуть их на место без долгого поиска исходного положения. Он попросил показать опорные поверхности, посмотрел порядок сборки и написал несколько пометок на отдельном листе. Наталья Викторовна одобрила вопрос, но велела пока не улучшать сам стенд: его собирали для конкретных измерений, и каждое изменение придётся учитывать.

На отключённом стенде Белов показал доступную точку рамы, и я попросил дать короткий контролируемый отклик. Пока вал лежал на страховочных опорах, механическая связь ощущалась отчётливо. Сильное движение шло в основание, более тихое оставалось возле узла. Я несколько раз потерял его и нашёл в тот момент, когда сильный фон уже ослаб, а тихий остаток ещё сохранялся.

Наталья Викторовна присела рядом с записью.

— Как вы это различаете? Не числа, именно ощущение.

Я объяснил. Раньше стеснялся бы слов «короткий» и «шершавый», теперь без них не получалось сказать правду. Она выслушала и попросила показать, как меняется отклик в другой доступной точке.

Он изменился. Знакомая дорожка стала почти незаметной, и я по привычке прижал ладонь сильнее. Вовремя ослабил: давить дерево в июне уже научился.

— Здесь пропадает, — сказал я. — Или я её теряю.

— Пока так и запишите. После подъёма механическая связь будет другой. Сравним, что у вас останется.

— То есть вал я уже не услышу?

Она показала на зазор, потом на крепление электромагнитов.

— Прямого контакта не будет. Здесь вы почувствуете конструкцию и переданные ей силы. Этого может хватить для полезного вопроса. Только не называйте его заранее ответом про ротор.

Я посмотрел на руку. Несколько секунд назад мне казалось, что я почти знаком с валом, а знакомой оказалась дорога от него к моей ладони.

— Я хочу попробовать различать, что остаётся от корпуса, — сказал я. — После подъёма и до. На одной и той же подготовленной проверке.

Наталья Викторовна взяла карандаш и внесла это в план.

— Тогда нам есть что сравнить. Я тоже не умею узнать весь внутренний процесс по одному датчику. У вас свой способ наблюдения, давайте зададим ему понятный вопрос.

Гоша поднял палец, но она продолжила:

— И электромагнитный дар тоже не освобождает от измерения тока. Я специально говорю до того, как вы предложите.

— Про охлаждение я хотел спросить, — сказал Гоша. — Но теперь даже неловко, вы меня уже за будущую глупость наказали.

— Тогда спрашивайте. Хороший вопрос, зря держали.

Мы разобрали, куда уходит мощность при неподвижном удержании и почему отсутствие механического контакта не делает систему холодной. Я спросил, получится ли у нас когда-нибудь сделать опоры, которые не потребуют такой кучи внешних коробок.

— Получится сократить часть оборудования, — ответил Белов. — Что-то сейчас стоит отдельно для измерений. Но необходимые функции останутся. Мне компактный привод нужен вместе с тем, без чего он не работает, иначе я сэкономлю место на рисунке и потеряю его в установке.

Стёпа посмотрел на шкаф с электроникой.

— В рисунок добавить?

— Обязательно. И охлаждение. Когда начнём сравнивать размеры вариантов, всё это посчитаем.

Я вспомнил, как в декабре удивился величине испытательного помещения, и пририсовал к своей схеме внешние блоки. Гоша тут же потребовал выделить ему больше места под подписи.

— Ты катушкам целую страницу дал, а мне прямоугольник с булавочную головку. Потом скажешь, что электроника не поместилась по моей вине.

— Это схема, а не чертёж.

— Тогда и подпиши: «Гоше потом расширить». Я хочу письменное доказательство.

Наталья Викторовна подала нам второй лист. На нём поместились и схема, и подписи. Мне не терпелось сравнить эту картинку с тем, что происходило под ладонью, когда вал ещё лежал на опорах.

Когда мы дошли до знаков, Наталья Викторовна заставила нас вслух объяснить каждую стрелку. Гоша сначала возмутился:

— Я же подписал, куда вверх.

— На каком датчике? И какая команда в этом месте увеличит зазор?

Он посмотрел на схему, потом на другой конец вала. Подпись «вверх» оказалась не полной программой управления миром.

Павел Андреевич принёс чистый лист. Мы нарисовали расположение датчиков и сил так, чтобы не приходилось каждый раз мысленно поворачивать корпус. На этом месте я понял, почему взрослые иногда тратят час на картинку, которую я собирался заменить словами «ну тут же понятно».

К шести вечера проверочная таблица была заполнена. Я оглянулся на часы и поймал взгляд Гоши.

— Нет, — сказал он.

— Я ещё ничего не попросил.

— Ты хотел, чтобы мы сегодня обязательно подняли. У тебя эта мысль ещё у двери раздеваться отказалась.

Наталья Викторовна проверила таблицу, задала два вопроса и сказала, что на короткую предусмотренную демонстрацию время остаётся. Но первый запуск будет на её проверенной настройке, чтобы мы увидели исходную работу стенда. Наши предложения шли отдельным листом.

Гоша показал мне язык за её спиной. Я не успел достойно ответить: Белов как раз повернулся.

* * *

Перед включением мы отошли к экрану. Все инструменты убрали, крышку закрыли, записи включили. Наталья Викторовна ещё раз показала порядок штатного отключения и общий останов. Потом подала питание управления, проверила готовность и разрешила работу силовых усилителей.

На графиках появились значения. Я смотрел на вал, но глазами почти ничего не заметил: движение оказалось маленьким. Он перестал лежать в нижнем положении и занял рабочее. Это было видно по датчикам и по проверенной схеме зазоров.

— Поднялся? — спросил я.

— Поднялся, — подтвердила она. — Теперь смотрите, сколько для этого делают опоры.

На экране менялись токи. Вал стоял без вращения, однако управление не отдыхало. Нужно было держать вес, отслеживать положение и поправлять отклонения. Идеально неподвижной линии, которую я успел себе нарисовать, не было: оставались шум измерения и небольшое движение в допустимых пределах.

Гоша прижал ладони к краю стола, чтобы они не начали показывать что-нибудь в опасной близости от пульта. Стёпа смотрел на расстояние до страховочных опор.

— Они сейчас не касаются? — спросил он.

— В штатном поднятом положении нет, — ответила Наталья Викторовна. — При остановке вернём вал на них по предусмотренной последовательности. Отдельно проверяют и потерю питания. Всё это относится к конструкции, а не к нашему умению быстро подхватить железку.

Я представил, как прежде потянулся бы рукой остановить то, что сдвинулось не туда, и порадовался экрану между нами.

На одной из записей Наталья Викторовна показала отклик на небольшой испытательный сигнал. Он подавался через управление, без толчков пальцем. Один конец вала реагировал иначе, чем другой, и я попросил вывести графики рядом.

Теперь было видно, что часть движения похожа на смещение целого вала, а часть — на его наклон. Я показал разницу Павлу Андреевичу, он попросил объяснить, по каким показаниям я это решил. Пришлось возвращаться к расположению датчиков и говорить точнее.

— Хорошо, — сказал он. — А если датчик стоит немного не там, где вы его нарисовали?

Я посмотрел на Стёпины пометки. Он положил лист рядом с моим и ткнул в фактическое расстояние. Вопросы, которые час назад казались мне чистой механической аккуратностью, уже влияли на то, как мы понимали движение.

Потом Наталья Викторовна штатно опустила вал. Он снова лёг на страховочные опоры. Управление выключили, сохранили записи, проверили состояние стенда. Ничего не загремело и не сломалось, а я всё равно стоял рядом с таким видом, будто видел большую премьеру.

— Для первого знакомства хватит, — сказала она. — В следующий раз разберём, почему нельзя просто поднять усиление и считать, что мы победили все отклонения.

Гоша вздохнул.

— Вы видели мою новогоднюю запись с шариком?

— Павел Андреевич показал. Хорошая учебная работа. Особенно хорошо, что неудачную настройку вы тоже сохранили.

Он расправил плечи. Потом вспомнил коробку конфет и отправился за ней с таким торжественным видом, что Стёпа заранее освободил стол в комнате отдыха.

Конфеты пережили дорогу и занятие. Не пережила только бумажная вкладка, за которую Гоша потянул слишком решительно: половина конфет повернулась в ячейках, одна выскочила на стол и покатилась ко мне. Я поймал её ладонью.

— Вот, — сказал Гоша. — Страховочная опора. Дар не нужен, зато ест много.

Наталья Викторовна засмеялась впервые так громко, что Белов заглянул из коридора. Ему дали конфету, а мне поручили разлить чай — после того, как я отойду от чужих чертежей.

* * *

В понедельник началась обычная учёба. После каникул училище казалось теснее: все вернулись одновременно, в гардеробе спорили о мокрых ботинках, на лестнице кто-то нёс объёмный макет, который явно не изучал дверные проёмы до рождения.

Мы с Гошей подошли как раз в тот момент, когда макет застрял между перилами и стеной. Миша Корнилов держал дальний край и старался выглядеть человеком, который здесь случайно.

— Что это? — спросил я.

— Арка, — ответил он.

— А почему лежит боком?

— Потому что прямо не проходит.

Гоша посмотрел на узкий пролёт.

— Если она выдержит дорогу до кабинета, зачёт можно сразу ставить. Материал убедительный.

Миша попросил не философствовать, а помочь повернуть. Я взялся за свободный край, мы сдвинули конструкцию назад на площадку и дождались преподавателя. Тот объяснил, как они собирались переносить макет по частям, если бы двое самых сильных не решили сэкономить время.

Миша посмотрел на меня. Я посмотрел на него с пониманием, которого его преподаватель нам не разрешал.

На занятии по механике я впервые за несколько недель увидел знакомую задачу раньше, чем полез искать подсказку. Движение твёрдого тела, силы в разных точках, условия равновесия. Схема была бумажная, но перед глазами стоял маленький вал между опорами.

Я решил первую часть и проверил. Во второй ошибся со знаком. Теперь это хотя бы не казалось мелкой школьной придиркой: такой знак на нашем стенде мог превратить исправление отклонения в помощь этому отклонению.

После уроков Гоша предложил зайти в столовую. Я хотел обсудить запись, но он положил передо мной бутерброд и попросил сначала отвечать только на вопросы о еде. За соседним столом Даша рассказывала Маше о подготовке, Лёша листал задачник, Стёпа ел так спокойно, будто нигде не существовало горящей электроники и сроков.

— Мы в пятницу вал подняли, — сообщил я, когда прожевал.

— Куда? — спросила Маша.

Гоша остановил меня рукой.

— Теперь моя очередь. Я объясню без пяти картинок и слов, после которых люди уходят за компотом.

— Вал лежит на запасных опорах, — начал он. — Включаем подготовленное управление, электромагниты его приподнимают и держат. Датчики всё время сообщают, куда он сместился. Если просто притянуть посильнее с одной стороны, хорошего равновесия не будет. Поэтому там не один магнит и не одна кнопка с надеждой.

— А зачем его поднимать? — спросила Маша. — Он же у вас пока не крутится.

— Пока. Сначала учимся держать, потом будем вращать. В работе он не должен постоянно тереться об опоры. Но электричество на удержание требуется, это мы тоже считаем.

Даша положила вилку на край тарелки.

— Если выключить, он упадёт?

— Вернётся на предусмотренные опоры. Там маленькое расстояние, всё подготовлено. А во время будущего вращения остановка — отдельная задача, её инженеры заранее разбирают. Мы пока сами даже новый опыт без проверки не запускаем.

— И сколько направлений вы удерживаете? — спросил Лёша. — С шариком ведь было проще.

— У этого тела надо контролировать пять движений, — ответил Гоша. — Смещения и наклоны. Вращение вокруг своей оси оставляем для привода. Мы это на рисунке разбирали, а потом ещё проверяли, какой датчик что видит.

Я открыл рот, но он поднял палец.

— Подожди. Сейчас ты хочешь добавить, что корпус тоже движется и надо учитывать, относительно чего меряем. Я знаю. Я людям про начало рассказываю, они ещё едят.

Маша посмотрела на меня, потом на него.

— Я поняла. Только про пять движений потом покажете на чём-нибудь, что не падает в суп.

— На карандаше покажу, — предложил я.

— После обеда, — сказала Даша и пододвинула мне тарелку. — А пока проверь удержание ложки. У тебя оно уже два раза пропало.

Гоша справился со всеми вопросами и в конце посмотрел на меня с вызовом.

— Видишь? Люди ещё здесь.

— Я тоже мог коротко.

— Мог. Но тебе было бы жалко.

Стёпа допил чай и спросил, кто занёс январскую плату за комнату. Мы с Гошей признались, что каждый считал другого более организованным. На самом деле платить предстояло всем по отдельности, и срок был оговорён к концу недели. Я открыл напоминание, Гоша — приложение. По тысяче с человека; январь не становился бесплатным от того, что в нём были каникулы.

Моя тысяча снова ушла из выделенного запаса на дело. После декабрьской и январской платы в нём оставалось шесть с половиной тысяч. Отчётные три тысячи декабря лежали отдельно.

— Ты теперь каждую сумму помнишь? — спросила Маша.

— Я теперь записываю, когда могу забыть.

— Тогда запиши бутерброд, — предложил Гоша. — Он мой. Пока дарю, но хочу, чтобы событие сохранилось.

Лёша не отрываясь от задачника произнёс:

— Свидетелей пять. Если начнёшь требовать обратно, будет неловко.

* * *

В следующую пятницу мы пришли уже с разобранными записями. Я принёс расчёт движения неподвижного вала как жёсткого тела, Гоша — схему того, какие данные откуда приходят, Стёпа — проверенный рисунок расположения опор и датчиков. На столе это выглядело тремя разными работами. Наталья Викторовна положила листы рядом и показала, где они должны совпасть.

В двух местах не совпали.

Одно было моей ошибкой в обозначениях, другое — старым размером, который попал в копию Гошиной схемы. Мы исправили оба до включения. Я ожидал лекции, но Наталья Викторовна просто попросила указать дату общей версии, чтобы через неделю мы не собрали ту же путаницу заново.

На этот раз нам дали самим пройти подготовку по уже знакомому порядку, под наблюдением. Я читал контрольный лист, Гоша отвечал по управлению, Стёпа сверял механическую часть. Белов оставался рядом. Поднимать вал самостоятельно без проверки нашей подготовки никто не собирался.

Когда всё было готово, Наталья Викторовна разрешила штатный пуск. Гоша подал команду, датчики показали рабочее положение. Мы выдержали согласованное время, записали отклик и штатно опустили вал. Затем повторили последовательность, поменяв роли в чтении листа, чтобы результат не держался на одном голосе.

Во второй вечер мы выполнили и короткое сравнение рамы. Наталья Викторовна заранее выбрала допустимый режим без вращения; моя точка оставалась снаружи рабочей зоны. Пока вал лежал на опорах, короткий ответ звучал знакомо. При удержании он изменился: не исчез, но потерял прежний твёрдый край, а другой слабый ход стал заметнее.

Я ждал исчезновения и поначалу чуть не пропустил именно то, что появилось. Снял руку, описал ощущение, потом попросил повторить. На втором предъявлении удалось удержать новый ход, не возвращаясь к прежнему по памяти.

— Вот здесь, — сказал я Гоше. — После изменения, а не в момент посадки. Можешь отдельно отметить?

Он отметил. Мы сопоставили запись с режимами, и гипотеза о простом исчезновении всего отклика не выдержала проверки. Зато у меня теперь было два узнаваемых состояния одной конструкции. Я чувствовал разницу и мог показать, в каких условиях её искать.

Наталья Викторовна попросила описать обе без названия причины. Получилось трудно. Каждый раз хотелось написать «вал», хотя ладонь лежала на раме.

Гоша протянул мне ластик.

— На, слухач. Ты у нас сначала слышишь, потом подписываешь, потом мне приходится из подписи ротор выковыривать.

Я стёр слово и дал ему лист. Он прочитал, кивнул и положил рядом со своей записью. На этот раз мы действительно говорили об одном и том же.

— Теперь можно переходить к нашей части настройки? — спросил я после остановки.

Наталья Викторовна посмотрела на Белова, затем на нас.

— Можно готовить опыт. Сначала выберем, какое движение хотите изменить и по какому результату поймёте, что стало лучше. Без слова «спокойнее», пожалуйста. Для меня спокойнее — это когда вы заранее приносите правильную версию схемы.

Гоша открыл свою папку и демонстративно показал дату. Стёпа сделал то же самое. Я открыл третью — и обнаружил между листами декабрьское расписание, которое уже никуда не годилось.

— Это для сравнения, — сказал я.

— С собственной организованностью? — уточнила Наталья Викторовна.

Белов рассмеялся и предложил убрать старое в отдельную папку. Я убрал. На столе осталась запись движения вала и чистый лист для следующего опыта.

Мы стали разбирать участок после малого испытательного воздействия. Мне хотелось сократить длинный хвост затухания, не увеличивая первый рывок и не заставляя катушки зря греться. Гоша показал, где система успевает отработать команду, а где накопленная задержка начинает менять её смысл. Стёпа напомнил о допустимом перемещении до страховочной опоры.

Я записал ограничения рядом с желаемым результатом. Наталья Викторовна придвинула к себе лист и попросила показать, какую настройку я предлагаю проверить первой.

Глава 12. Где тише

«Прежде чем исправлять движение, убедитесь, что оно ещё происходит там, куда вы собрались».

Наталья Викторовна Руднева, на занятии у стенда

Моя первая настройка нравилась мне до тех пор, пока существовала на бумаге. На расчётной модели вал быстро возвращался в середину, линия укладывалась в выбранную полосу, а я уже представлял, как объясню всё Павлу Андреевичу без единого лишнего слова.

Наталья Викторовна посмотрела на модель и добавила задержку.

Линия перестала нравиться.

— Здесь учтено получение данных и действие усилителя? — спросила она.

— Получение я учёл, вот здесь стоит интервал. Остальное пока принял мгновенным.

— Каким временем?

На моей схеме стояло одно число. Она открыла описание и положила рядом. Я взял период выдачи данных за время, через которое вся система уже успевала выполнить моё желание. Оказалось, сигналу предстояло ещё пройти обработку, команда не действовала мгновенно, а ток в катушке не перескакивал на новое значение от моего хорошего мнения о катушке.

Гоша подошёл со своей схемой. Он заранее пометил задержки, но я при переносе в модель использовал только одну.

— Я же тебе писал, — сказал он.

— Я видел. Думал, остальное мало.

— По сравнению с чем? С твоим терпением?

Мне нечем было ответить. После исправления модели и пересчёта на графике появилось движение, которое требовало отдельного объяснения. Сильная коррекция успевала подталкивать вал уже тогда, когда хотелось его успокоить. Чем старательнее она это делала, тем меньше оснований оставалось для моей гордости.

Наталья Викторовна не произнесла ничего торжественного. Она придвинула стул, посмотрела вместе со мной на результат и спросила, что проверим на следующем шаге.

— Проверим меньшее усиление. Только тогда медленный хвост может снова растянуться.

— Возможно. А ещё?

— Где именно не совпадает модель с измерением. И какие движения мы пытаемся погасить одной командой.

— Вот это запишите. Просто сделать всё вялым мы и без вас умеем. Нужно понять, чего стоит быстрый ответ и где он нам вредит.

Двадцать второе января началось с этой сцены, хотя я рассчитывал начать с победы. На стенд мы ещё не подавали новые настройки; сначала разбирали расчёт и проверяли границы. Мне очень хотелось, чтобы реальное железо вело себя лучше бумажного. Оснований для этого желания у меня не было.

Павел Андреевич зашёл в комнату, выслушал короткий отчёт и спросил, укладываемся ли мы в согласованное задание. На январский этап он выделил восемь тысяч за нашу часть: обработку записей, подготовку оснастки и проверенный вариант настройки для неподвижного стенда. Моя доля и Гошина составляли по три тысячи, Стёпина — две. Работа инженера, оборудование и материалы шли по проекту мастерской отдельно. Восемь тысяч не превращались в бюджет целого двигателя.

Мы должны были отдать пригодные для повторения результаты, даже если лучший из проверенных вариантов окажется скромнее моих обещаний самому себе. За каждую красивую кривую отдельно не платили.

— Пока остаёмся, — ответила Наталья Викторовна. — Наумов нашёл, какой частью задержки решил пренебречь. Сейчас вернёт её в расчёт.

— Вернул уже, — сказал я.

— Тогда сможет посмотреть, что ещё решил считать маленьким.

Гоша открыл рот. Я заранее показал ему карандаш.

— Если собираешься сказать про мой опыт, я и так знаю.

— Я хотел сказать про время до чая. Но твоя версия тоже хорошая, оставим.

* * *

На стенде мы начали с исходной проверенной настройки. Сохранили запись, сравнили её с предыдущей неделей, убедились, что не изменили исходные условия. Потом Наталья Викторовна допустила к короткому опыту один из подготовленных вариантов, прошедших расчётную проверку и ограниченный по воздействию.

Никто не разрешил мне крутить усиление наугад, пока железо не начнёт спорить. Испытательное воздействие было небольшим, вал не вращался, пределы перемещения и тока оставались под контролем. Мы знали, по какому признаку остановить опыт раньше, и не собирались выяснять, что выдержит экран при нарушении всех договорённостей.

Первый отклик получился резче исходного. Хвост стал короче на одном графике, зато на другом появилась неприятная мелкая качка. Я смотрел на выигрыш и почти не замечал цену, пока Стёпа не показал второй конец вала.

— Здесь хуже.

— Здесь масштаб другой, — ответил я.

Он молча выровнял масштаб по сохранённой настройке просмотра. Хуже осталось.

Наталья Викторовна завершила короткую запись и вернула исходный вариант. После штатной остановки мы сели разбираться. Вал спокойно лежал на страховочных опорах, а я всё ещё чувствовал желание защитить свою настройку от чужой аккуратности.

— Теперь вижу, ты прав, — сказал я Стёпе. — На прежней шкале я это пропустил.

— Теперь да.

Гоша придвинул экран ближе к нам обоим.

— Давайте я вам увеличу то, что нравится, а то, что не нравится, уменьшу. Будет отличный отчёт, можно вообще без станка работать.

Потерев лицо, я попросил показать все нужные каналы на одинаково согласованных шкалах. Это было простое действие, которое я должен был предложить сам.

На записи ток приближался к выбранному ограничению чаще, чем у исходного варианта. Запаса на возмущение становилось меньше. Кроме того, попытка быстро поправить один конец влияла на другой. Я в расчёте слишком легко обращался с валом как с несколькими независимыми точками, хотя всего неделю назад мы подробно обсуждали общее тело.

— Вы хотите убрать любое движение датчика, — сказала Наталья Викторовна. — Но сначала надо понять, откуда оно. Часть — нужная вам координата, часть — движение конструкции, часть — шум измерения. Если всё одинаково усиливать, получите старательную машину для расхода тока.

— Можно отфильтровать шум, чтобы не заставлять усилитель повторять каждый скачок датчика.

— Можно. Фильтр тоже изменит сигнал во времени. Не забудьте его там, где уже забыли усилитель.

Гоша протянул мне лист со схемой и обвёл пустое место. Я вписал обработку, а он рядом поставил маленький вопросительный знак.

— Это не упрёк, — пояснил он. — Это место, где нам ещё неизвестно. Упрёк я уже сказал вслух.

Стёпа тем временем сверял фактическое положение датчиков. Наталья Викторовна попросила показать, как он проверял крепление, и одобрила, что он сохранил исходные размеры. Менять механику посреди сравнения мы не стали. Сначала требовалось закончить разбор того, что уже измерили.

В прежних записях я узнавал короткий ответ рамы, но одну вещь всё время пропускал: он по-разному приходил к двум доступным точкам. В январе я замечал каждую отдельно. Теперь захотел сравнить их на одном и том же подготовленном воздействии.

Наталья Викторовна вернула проверенную настройку неподвижного удержания и разрешила короткое сравнение снаружи рабочей зоны. Неудачный вариант мы не повторяли. Сначала я слушал каждую точку отдельно, потом положил ладони на обе.

И сразу потерялся. Внимание перескакивало с одной руки на другую, будто я снова пытался одновременно удержать оба кухонных таймера. Сильный ход был общим, а мелкие различия смазывались.

— Пока снимите, — сказала она. — Какую разницу ищете?

— Не громкость. Как они вместе идут. Тут словно догоняет, а там уже вернулось. Только когда обе руки, я путаю.

Стёпа показал, где можно удобнее опереться. Я переставил ноги, расслабил пальцы и попросил один короткий повтор. Не пытался услышать всю установку. Дождался знакомого хода слева и сравнил с тем, что в это время чувствовала правая.

На мгновение получилось. Два похожих отклика перестали быть одной общей дрожью: у каждого осталось своё продолжение. Я снял руки раньше, чем захотелось немедленно повторить удачу.

— Давайте здесь отдельно измерим, — попросил я. — На двух точках рамы. У нас они сейчас в одну картину попадают, а идут не совсем одинаково.

Наталья Викторовна посмотрела на места и согласовала дополнительную запись. Гоша поправил подписи, Стёпа помог подготовить крепление. После сравнения различие осталось и на приборах.

Я ещё не мог по рукам назвать наклон вала и общее смещение. Это было бы выдумкой. Но теперь знал, какой внешний ход мы теряем, если смотрим только на один участок. У догадки появилось место и условие проверки.

— Слышишь, а подписать опять трудно? — спросил Гоша.

— Теперь уже знаю, что подписывать. Сначала просто всё тише делал.

— Я помню. Ты ещё уверенно говорил, это очень помогало сомневаться в себе.

Я толкнул его локтем. Он отодвинул чашку, не отрываясь от записи, и всё-таки улыбнулся.

Потом мы сопоставили эту запись с датчиками на двух концах вала. По ним отдельно различили общее смещение и наклон; стало видно, почему прежняя поправка улучшала одно возвращение ценой другого. Мои ладони не заменили пересчёт. Они помогли спросить о движении, которое мы до этого объединяли слишком охотно.

— Значит, настраивать можно с учётом этих движений, — сказал я.

— Можно, — ответила Наталья Викторовна. — И обязательно проверять весь набор после изменения. Математически разделили — не значит физически выключили связь навсегда.

* * *

В воскресенье я собирался поработать дома два часа и выйти погулять. Получилось наоборот: сначала вышел, потому что мама вручила мне список покупок, а работать сел только после обеда.

В магазине я встретил Дашу. Она стояла возле полки с крупами и смотрела на две упаковки, будто они задавали ей экзаменационный вопрос. Я подошёл, поздоровался и спросил, чего она выбирает так долго.

— То, что мне написали, — ответила она. — А его здесь нет. Приходится принимать взрослое решение: звонить маме или принести похожее и объяснять.

— Позвони.

— Я уже позвонила, она не может ответить. Ты чего такой бодрый? Нашёл, как прекратить всем мешать?

— Наоборот. Нашёл, как мешать сильнее при большем усилии.

Даша повернулась ко мне.

— Это про железо или ты за выходные успел ещё что-то?

Я рассказал коротко. Она послушала, поставила одну упаковку в корзину и предложила добавить в нашу программу паузу на то, чтобы человек посмотрел на все графики. Я объяснил, что быстрый контур нельзя останавливать на моё размышление.

— Я про тебя, Петя. У тебя тоже есть подача, и временами ты ею задавливаешь разговор.

Спорить с этим замечанием не хотелось. Она спросила, как подготовка к поступлению, и мы минут десять говорили о задачах, преподавателях и выборе программ. Даша уже изучала требования своего направления и считала месяцы до экзаменов. В её планах не было запасного вечера, который я мог бы занять любой новой идеей.

У кассы выяснилось, что в моей корзине лежит упаковка, которую я взял с полки во время разговора, а в мамином списке её нет. Даша посмотрела на неё, потом на свою корзину.

— Это я отложила. Ты зачем унёс?

— Думал, моё.

— Отлично. Ты мне помог выбрать, не спрашивая. Верни на место, я уже решила.

Я вернул. Кассирша дождалась меня с терпением человека, у которого инженерные способности покупателей давно не вызывали доверия.

Дома мама сверила покупки и заметила, что одного пункта нет. Я хотел рассказать про Дашу, но это не объясняло отсутствие хлеба.

Папа протянул мне пустую сумку.

— Повторный опыт?

— Контрольный, — ответил я.

Он кивнул, а мама зачеркнула всё купленное, оставив одну строку. Во второй раз система сработала без замечаний.

После обеда я открыл записи. Модель со всеми учтёнными задержками уже не обещала прежнего быстрого возвращения. Зато она лучше объясняла, почему слишком сильная коррекция портила второй канал. Я сделал несколько сравнений, отметил ограничения и остановился на двух вариантах для обсуждения.

Папа зашёл спросить, пойду ли я с ним пройтись. Я посмотрел на время, сохранил файл и закрыл ноутбук.

Он подождал в дверях, явно рассчитывая услышать «ещё пять минут». Я надел свитер.

— Что? — спросил я.

— Ничего. Пойдём.

Мы прошли до набережной. Папа рассказывал о работе, я слушал. В одном месте мне захотелось предложить, как им улучшить наладку, но я не знал их линию, кроме нескольких домашних рассказов. Вместо совета спросил, что уже проверили. Папа ответил подробнее, и мы дошли до дома, обсуждая совсем не мой вал.

Вечером я добавил в список вопросов одну строку: какие измерения дополнить, чтобы отличить движение опоры от движения ротора. Она давно просилась туда, просто раньше мне хотелось сразу найти правильный коэффициент.

* * *

В среду я показал свой расчёт Анне Сергеевне. Она не взялась настраивать чужой стенд по нескольким страницам, зато помогла проверить преобразование координат. У меня на одном рисунке расстояние отсчитывалось от середины, на другом — от левой опоры. Оба способа были допустимы, смешивать их без поправки было нельзя.

— У вас вал меняет начало отсчёта в середине рассуждения, — сказала она. — Удобный вал. Только Наталья Викторовна об этом знает?

— Ещё нет, я только вчера довёл этот вариант. У неё схема была с прежним началом отсчёта.

— Хорошо, что пока только на бумаге.

После исправления записи расчёт пришлось повторить. Лёша, сидевший рядом со своей работой, посмотрел на прежний результат и спросил, не хочу ли я сохранить его как пример того, что точный счёт не помогает при неверной задаче.

— Хочу, — сказал я. — Только подпиши, что пример учебный, а не мой портрет.

— Я имена обычно не пишу. Ты сам узнаешь.

Анна Сергеевна отложила мой технический лист и вернула тетрадь с подготовкой.

— Теперь то, ради чего вы пришли. Задача с параметром.

Я посмотрел на часы. Времени хватало, и отговорка про важный стенд не понадобилась. Мы разобрали решение, я ошибся в одном из случаев, потом нашёл, что пропустил. Работа была тихая, без железа и красивого подъёма в воздух, но я всё чаще замечал, где она пригодится.

После занятия Лёша спросил, готов ли я к тому, что двигатель на магнитных опорах вообще не окажется лучшим вариантом для этой установки.

Мне вопрос не понравился.

— Мы ещё не попробовали.

— Поэтому и спрашиваю сейчас. Если обычные опоры окажутся дешевле и достаточно хорошими, что ты сделаешь?

С ответом хотелось повременить. По дороге к лестнице хотелось объяснить, что новые технологии сначала всегда трудно сравнивать, что у магнитных опор большие возможности, что мы только начали. Всё это могло быть верным и не отвечало на его вопрос.

— Для этой установки выберем то, что подходит, — сказал я наконец. — А свой способ будем проверять дальше, если найдётся задача и деньги.

— Тогда ладно. Я просто хотел убедиться, что у тебя ещё осталась установка, а не только желание победить.

Я толкнул его плечом. Он толкнул в ответ, но на лестнице мы оба взялись за перила, прекратив доказательство дружбы прежде, чем оно стало бы интересным для врача.

* * *

Двадцать девятого января мы провели новую серию. В программу вошли исходная настройка и два подготовленных варианта. Порядок сравнений согласовали заранее. Мы проверили состояние стенда, положение датчиков, температуру перед началом и сохранили условия каждого опыта. Наталья Викторовна просмотрела настройки сама, прежде чем разрешить применение.

Начали с вопроса об опорах. Декабрьский отчёт пригодился: в нём были предложены точки измерения, и теперь мы уточнили их для малого стенда. На неподвижной части установили дополнительный подходящий датчик вибрации из оборудования мастерской. Его запись требовалась для сравнения с датчиками зазора, которые видели положение вала относительно опор.

— Если опора движется, — сказал я, показывая на рисунок, — я не могу по одному зазору объявить, что так же движется вал относительно основания.

— Правильно, — ответила Наталья Викторовна. — Поэтому не называем все каналы одним словом. Сейчас посмотрим связь на этом режиме. Из одной записи абсолютную картину на все случаи вы не получите.

Гоша подписал каналы полностью. Половина названий перестала помещаться на экране, и он сразу предложил сокращения. Стёпа попросил сначала показать их ему.

— Я это читать буду, — напомнил он. — «Оп» — это опора или ошибка прибора?

— Это я ещё не дописал. Дай хоть сохранить, потом нападай.

Согласовали подписи и записали исходный вариант. При малом испытательном воздействии часть отклика заметили и на неподвижной конструкции. Её нельзя было вычесть из всех данных одним движением, зато стало ясно, почему прежнее объяснение через один вал слишком упрощало задачу. Наталья Викторовна сверяла результаты с расчётной моделью; я отмечал те участки, где сравнение требовало дополнительных предположений.

— Мы это нашли ещё в декабре? — спросил Гоша.

— В декабре предложили проверить влияние основания, — ответил я. — Это другой стенд, и сегодняшнюю запись тогда никто не видел. Лучше не будем делать мой отчёт пророчеством.

— Жаль. Я бы тебе свечку к шкафу приклеил. Ручка на коробке не держится, зато пророк свой.

Белов, слушавший нас от двери, попросил ничего не приклеивать к шкафу без согласования с пожарной инструкцией. Гоша поднял ладони и пояснил, что свечка была мысленная. Павел Андреевич ответил, что мысленную разрешает, если она не мешает видеть график.

Мы вернулись к сравнению. Улучшать крепление и одновременно менять управление не стали: иначе снова пришлось бы выяснять, чему обязаны разницей. Условия оставили прежними, влияние конструкции учли в разборе, а изменения ограничили подготовленными настройками. От этого опыт стал менее эффектным, зато у его результата появилась понятная причина.

Первый вариант почти не дал выигрыша. Я ожидал большего, но на записи это ожидание никак не отразилось. Второй сократил затухание выбранного движения и не увеличил первый выброс за согласованную границу. В соседних каналах не появилось прежнего ухудшения, запас по току сохранился.

— Повторяем, — сказала Наталья Викторовна, не позволяя нам устроить торжество.

Повторили. Потом вернули исходный вариант, чтобы убедиться, что сравнение не уехало вместе с условиями. Ещё раз проверили новый. Разница осталась. На нескольких предусмотренных малых воздействиях настройка вела себя лучше, а за пределами этой проверки мы пока ничего не утверждали.

Я смотрел на записи и почти не чувствовал желания объяснить, что всё и должно было получиться. На бумаге это было намного проще.

Стёпа сверил, что во время работы не изменилось положение креплений. Гоша проверил сохранённые версии и данные. После штатной остановки мы остались обсуждать результат, а Наталья Викторовна принесла ещё один график.

— Вот здесь ваше улучшение почти исчезает, — сказала она. — Посмотрите, почему.

Возмущение было другого вида, из согласованного набора. Наш вариант справлялся, но большого выигрыша не давал. Я потянулся за карандашом и записал это рядом с удачными сравнениями.

— Оставляем ограничение, — сказал я. — Под всё сразу мы его пока не сделали.

— Хорошо. Теперь можно показать Павлу Андреевичу.

Он подошёл через десять минут, просмотрел результаты и спросил, сможет ли другой человек воспроизвести проверку. Гоша подвинул ему папку с версией настройки и порядком действий. Стёпа — лист механической проверки. Я отдал пояснение, что именно удалось улучшить и где сравнение ничего не обещает.

— Принимаю этот этап, — сказал Белов. — Выплаты проведём по договорённости. И готовим следующий: движение с вращением. Сначала на малой модели, в подходящей защите. Вы сейчас научились удерживать неподвижное тело. У него впереди ещё богатая жизнь.

Вал снова лежал на страховочных опорах и выглядел простым куском металла. За месяц я перестал ему верить.

— Привод уже есть? — спросил Гоша.

— Для малого стенда подберём готовый. Про весь мощный двигатель поговорим после этих опытов. Не надо сразу покупать себе задачу, которую ещё не умеете проверить.

Мне было приятно, что он сказал «себе», хотя покупать оборудование предстояло мастерской. Наша часть оставалась небольшой, но теперь от неё зависело, как продолжат работу.

После разговора Наталья Викторовна попросила нас помочь убрать стол. Гоша собрал бумаги в одну стопку, я взял вторую и прижал ладонью, чтобы не повторить ноябрьское рассыпание. Стёпа поднял пустой поднос, обнаружил под ним мой карандаш и протянул мне.

— Потерял?

— Искал.

— Он не двигался.

Гоша положил сверху на стопку лист с ограничениями.

— Вот, Петро. Ещё один случай, когда предмет справился с удержанием положения лучше наблюдателя.

— Зато теперь мы хотя бы знаем, почему ошиблись, — ответил я. — Я искал возле тетради, потому что помнил, как писал. А ты положил сверху поднос, и у меня вся модель мира перестала работать.

— Это я виноват? Замечательно. Наталья Викторовна, запишите: если Наумов потерял карандаш, сначала проверяем Лаврова. Потом уже физику.

— Сначала уберите поднос туда, где ему место, — сказала она. — После этого можете спорить хоть до закрытия. Только стол оставьте мне.

Я забрал карандаш. Наталья Викторовна уже смеялась и просила оставить ей хотя бы чистый стол, если чистой теории от нас сегодня не дождаться.

Выплата пришла в тот же вечер: три тысячи мне, три Гоше, две Стёпе. Я внёс свою в журнал, затем написал рядом не сумму, а дату следующего занятия. До вращающегося ротора оставалось подготовить механику и защиту, согласовать скорость и повторить проверки. Это был длинный список, но в нём наконец появилось слово «разгон».

Глава 13. Чужой карандаш

«В чужом чертеже легче всего исправить то, чего не понял».

Надпись на Стёпиной папке, появившаяся в феврале

Стёпа положил передо мной два листа. На одном была его сборка, на другом — та же сборка после моего участия. Я сразу понял, о чём пойдёт разговор, но ещё надеялся, что он сначала поздоровается.

— Это зачем? — спросил он.

— Я хотел упростить. Посмотрел на соединение и решил, что две детали там ни к чему.

— Кому?

Гоша, только что открывший коробку с разъёмами, медленно закрыл её обратно. Павел Андреевич находился в соседней комнате, и мы втроём стояли возле своего верстака. Была пятница, пятое февраля. До этого дня я думал, что слово «упростить» обязательно делает человека полезным.

Я посмотрел. Потом объединил две детали в одну, убрал регулировочное место и отправил рисунок Павлу Андреевичу с пояснением, что так получится жёстче. Изготовление по нему никто не начал: на просмотре Белов сразу заметил, что версия не совпадает со Стёпиной, и вернул вопрос нам обоим.

Теперь этот вопрос лежал на верстаке.

За февральское место мы уже внесли по тысяче; в выделенном на дело запасе оставалось пять с половиной тысяч. Отдельное задание на подготовку и проверку малой вращающейся установки Белов согласовал с нами заранее: восемь тысяч за нашу часть после завершения этапа. Четыре Стёпе, по две мне и Гоше. Основная работа по оснастке в этот раз была Стёпиной, что я прекрасно понимал до того, как взялся за его чертёж.

— Здесь можно сразу сделать цельную деталь, — начал я. — Меньше соединений, меньше лишнего движения.

Стёпа повернул свой рисунок.

— А выставлять как?

— Точно изготовить по общей базе. Если размер выдержать, можно обойтись без этой регулировки.

— Всё?

Мне не понравилось, как мало слов он тратил на разрушение моей уверенности. Я придвинул стул, сел и начал объяснять размеры. Стёпа выслушал, потом положил рядом ещё один лист — с тем, что уже изготовлено и принято в мастерской. Моё упрощение требовало изменить посадку соседнего узла. И оно убирало возможность небольшой предусмотренной регулировки при сборке.

— Здесь не только твоя деталь, — сказал он. — Ещё привод. Ещё опора. Ещё надо снять, если проверять. Я два вечера собирал размеры, с мастером обсуждал. Ты за десять минут всё зачеркнул. Хоть бы спросил, зачем я оставил.

— Я думал, регулировка добавит нежёсткость.

— Поэтому спроси. Я покажу, как зажимается. Мне тоже не надо, чтобы здесь всё ходило ходуном.

Гоша посмотрел на меня поверх закрытой коробки.

— Петро, тебе место под датчик показали, а ты уже хозяин всей железки. Давай я у тебя половину тетради вырву: легче носить будет. Тоже упрощение, очень заботливое.

Я хотел ответить, что тетрадь совсем другое дело. Вовремя остановился: от того, что пример можно было уточнить, мой поступок лучше не становился.

Стёпа придвинул ко мне свою копию.

— Замечания пиши сюда. В работу я сам отдам.

— Я не отдавал в работу. Только Белову на просмотр.

— А мне не показал. Я сегодня пришёл свою работу сдавать, а Белов спрашивает, почему мы не договорились. Я вообще не знал.

Эта часть была верной без всяких оговорок.

Я убрал свой рисунок под папку. Потом достал обратно: прятать его было слишком легко.

— Извини. Давай разберём твою сборку. Где я не понимаю — спрошу. Мой вариант дальше никуда не идёт.

Стёпа кивнул, но сразу добрым и весёлым не стал. Он сел рядом, раскрыл описание и начал показывать, как собираются выставлять узел. Мне пришлось слушать дольше, чем я рассчитывал, когда решил сэкономить всем время.

В одном месте вопрос всё же остался. Кронштейн датчика получался длинным, и мне хотелось проверить, не будет ли он двигаться слишком заметно в интересующем нас диапазоне. Я показал на него и спросил, как Стёпа выбрал форму.

Он объяснил доступ, место кабеля и возможность снять датчик. Потом подвинул лист ко мне.

— Это проверить можно.

— Я бы предложил два варианта жёсткости. На неподвижном узле сравнить отклик, прежде чем окончательно выбирать.

— Нарисуй рядом.

Я нарисовал рядом. Его чертёж остался целым.

* * *

Когда подошёл Павел Андреевич, у нас было меньше разногласий и больше подписанных вопросов. Он просмотрел оба листа, уточнил последовательность сборки и спросил Стёпу, какой вариант тот рекомендует.

Стёпа ответил. Подробно, без своей обычной экономии слов. Я слушал и замечал в объяснении вещи, которые он за последние месяцы научился говорить уверенно. Раньше он показывал пальцем и ждал, пока мы поймём. Теперь не ждал.

— Хорошо, — сказал Белов. — По этому варианту и идём. Кронштейн сравним отдельно. Наумов, если предлагаете изменение чужой части, начинайте с её автора. У меня время тоже стоит денег.

— Понял, мы уже разобрали. Дальше изменения сначала обсуждаем между собой, потом приносим общую версию.

— Не только моё, — добавил он, посмотрев на Стёпу.

Белов ушёл. Гоша немедленно открыл коробку разъёмов и выставил её посреди стола.

— Теперь у меня вопрос к обоим. Вот сюда вы пальцы засунуть сможете после сборки? Потому что разъём ставлю я, а откручивать половину установки каждый раз будете вы.

Мы наклонились над рисунком. Я показал один проход, Стёпа — другой. Гоша приложил к схеме реальный ответный разъём и молча подождал.

Проход стал выглядеть уже.

— Масштаб, — пробормотал я.

— Именно. У меня пальцы к вашему масштабу не прилагаются. Я уже пробовал брать потоньше, всё равно мои.

Стёпа снял размер и поправил расположение крепления кабеля. Я проверил, не попадает ли новый проход в зону измерения. Через десять минут у Гоши появился доступ, а у нас — ещё одна причина не заменять сборку плоской красивой картинкой.

Затем мы занялись керамическими изолирующими прокладками для измерительного узла. Они не держали ротор и не заменяли силовые детали: нужно было отделить один элемент оснастки и сохранить заданное расположение крепления. Для нескольких отверстий в хрупком материале наш ультразвуковой способ подходил после проверки конкретных заготовок.

Стёпа принёс образец, изготовленный на комплекте мастерской. Перенос процесса уже закончили, контроль после смены инструмента прошёл. Новая деталь отличалась от прежних шайб, поэтому размеры и режим не переносили бездумно, но всё устройство заново изобретать не потребовалось.

Он положил прокладку передо мной.

— Смотри. Только эту можно брать.

Я узнал октябрьскую реплику и рассмеялся. Взял деталь, посмотрел края отверстий под увеличением, сверил запись. Теперь это была маленькая полезная вещь из нашей собственной работы, которую можно поставить в следующий узел.

— Вот это здорово, — сказал я.

Стёпа улыбнулся.

— Сам сделал.

— Я вижу, и край хороший. Здесь материал тот же, что на контрольных заготовках?

— Да. Сделал без твоего рисунка.

Гоша откинулся на спинку стула и сообщил, что в комнате наконец установилось равновесие. Мы со Стёпой одновременно попросили его заняться своим разъёмом.

* * *

В субботу после смены мы встретились у магазина измерительного инструмента. Стёпа хотел посмотреть стойку, которую видел в каталоге, но покупать без осмотра не собирался. Мне нравилась эта осторожность ровно до тех пор, пока витрина не оказалась перед глазами.

За стеклом лежали красивые металлические вещи. Каждая обещала, что если её купить, работа станет точнее, жизнь спокойнее, а на столе всё наконец начнёт помещаться. Последнее было особенно бессовестным обещанием: стол после таких покупок обычно исчезал.

Продавец принёс нужную стойку. Стёпа проверил крепление, ход и удобство настройки. Я смотрел, как он это делает, и старался не отвечать за него.

— Для каких работ берёте? — спросил продавец.

Я уже вдохнул. Стёпа коснулся моего локтя.

— Сейчас я расскажу. У меня вопрос по креплению, ты его ещё не видел.

Он объяснил. Продавец показал ещё один вариант, дешевле и ниже. Оказалось, для текущего места тот подходил лучше, а дорогой имел преимущества, которые нам пока не требовались.

Стёпа записал цену и попросил время подумать.

На улице я спросил:

— Почему сразу не взял? Ты же деньги отложил.

— Ещё крепление сверю. На картинке оно другое было, а стойка всё-таки не на картинку ставится.

— Мы размеры знаем.

— Проверю дома по своей записи. Мне десять минут, а менять потом сюда ехать.

Раньше я бы попытался объяснить, что мы зря потратили дорогу. Теперь представил стойку, которая не подходит к нашему столу, и промолчал. Стёпа убрал записку в карман.

— Ты на меня ещё злишься? — спросил я.

Он помедлил.

— Уже меньше. Ты же перестал доказывать, что я просто не понял твою хорошую идею.

— Справедливо. Только я правда хотел помочь, а не за тебя всю работу сделать. Получилось криво.

Мы дошли до остановки. Стёпа собирался заехать домой, потом помочь брату с макетом. Я спросил, что случилось с аркой, которую в январе не смогли внести по лестнице. Её разобрали, внесли и собрали, а Миша теперь говорил всем, что разъёмная конструкция была предусмотрена с самого начала.

— Она правда была предусмотрена? — спросил я. — А зачем тогда тащили целиком?

— Была. Он забыл.

Мы засмеялись. Автобус задерживался, и разговор зашёл о выпуске. Я привычно начал перечислять, куда можно поступать, а Стёпа сказал, что собирается продолжать работу по изготовлению и технологической подготовке. Уже разговаривал с Буровым о местах, где можно учиться дальше и работать по специальности.

— В инженерный университет не хочешь?

— Не знаю пока. Мне делать нравится. Хочу научиться сложнее.

— Там тоже делают.

— Знаю. Но я сам выберу. Буров мне показал, какие бывают работы. Хочу сначала посмотреть своими глазами, а не поступать только потому, что мы все привыкли вместе.

Мне снова стало неловко. Я ведь не собирался выбирать за него. Просто в голове успела сложиться удобная картинка: мы все вместе идём дальше, сидим в похожих аудиториях, по вечерам возвращаемся в мастерскую. В этой картинке Стёпа почему-то заранее соглашался.

— Выбирай, — сказал я. — Только рассказывай иногда. Я половину узнаю, когда ты уже чертёж приносишь.

— Ты спрашивай. Я же не прячу. Просто ты про своё сразу много рассказываешь, а я потом забываю.

— Ты мог бы и сам.

Он подумал и кивнул.

— Мог бы и сам. Хорошо, после разговора с Буровым расскажу, что выбрал посмотреть.

Подошёл автобус. Стёпа поднялся на ступеньку, обернулся и спросил, хочу ли я зайти к ним на полчаса. Брату нужен был ещё один человек, чтобы проверить сборку макета. Я посмотрел на часы. Домой обещал к семи, времени хватало.

— Только без улучшений, — предупредил Стёпа.

— Вы с моим папой не сговаривались?

— Не успел ещё. Но если понадобится, знаю, у кого советоваться.

* * *

Миша встретил нас с отверткой за ухом. Отвёртка упала, когда он нагнулся поднять с пола коробку. Он поймал коробку, я поймал отвёртку, Стёпа отобрал у нас обе вещи и велел сначала снять обувь.

Макет стоял в комнате на столе. Две части арки соединялись, третья пока лежала отдельно. Миша нарисовал обозначения на торцах, но одну букву написал вверх ногами относительно остальных. По ней я и попытался собрать.

— Стой, — сказал Стёпа.

Я остановился с деталью в руках.

Миша посмотрел на буквы и застонал.

— Я же тебе говорил, как держать.

— Ты мне ничего не говорил, — напомнил я. — Ты мне дал деталь и показал букву.

— Я Стёпе говорил.

Стёпа молча сел на край дивана. Смотрел на нас с таким удовольствием, что мне захотелось уйти учиться на библиотекаря.

Мы разобрались, как Миша задумал соединение. Арка была учебной, нагрузки на ней показывали небольшими грузами; никто не собирался вставать сверху и доказывать прочность собственными ногами. Требовалось, чтобы её мог собрать другой человек по понятной схеме.

Я предложил Мише переписать обозначения и добавить вид собранного макета. Потом вовремя спросил, хочет ли он, чтобы я рисовал сам.

— Я нарисую, — ответил он. — Мне потом самому объяснять, как она собирается. Я чужую схему опять забуду.

— Тогда я буду собирать по твоему рисунку.

Стёпа одобрительно кивнул. Миша нарисовал. Я собрал неправильно в другом месте, где на рисунке не было видно обратную сторону. Миша исправил схему, сердясь уже меньше.

Через полчаса арка стояла. Мы переставили её на подготовленное место, проверили соединения и разобрали снова, чтобы убедиться, что получилось не случайно. На второй сборке я справился без подсказок.

Миша хотел назвать её последней. Стёпа протянул рисунок ему.

— Теперь я соберу. Ты ведь рисунок исправил, надо посмотреть, что получилось с этой стороны.

— Ты же всё знаешь!

— Рисунок проверю.

Он специально сел с другой стороны стола. Макет собрался и там. Миша выдохнул, убрал отвёртку в коробку и спросил, будем ли мы чай.

За чаем Стёпина мама поинтересовалась, как идут дела в новой комнате. Стёпа ответил, что хорошо. Миша добавил, что Пётр перестал переделывать чужие конструкции без разрешения.

Я поперхнулся.

Стёпа посмотрел на брата.

— Я этого не говорил. Ты лучше чай налей, пока он на твою арку снова не обиделся.

— А он сам сегодня спросил. Значит, раньше не спрашивал.

Мне пришлось признать, что в рассуждении есть неприятная последовательность. Стёпина мама предложила пирог и заметила, что хорошие выводы лучше закреплять едой. Я с благодарностью взял кусок, потому что иначе пришлось бы продолжать объяснение.

Когда мы вышли в прихожую, Стёпа помог найти мой шарф под своей курткой. Он висел там с самого прихода, а я уже начал проверять карманы.

— В пятницу кронштейн посмотрим, — сказал он.

— Посмотрим. Я принесу схему измерения. Твой рисунок больше не трогаю.

— Трогай, — ответил Стёпа. — Только спрашивай.

* * *

Двенадцатого февраля на верстаке лежали готовые детали. Основную металлическую оснастку изготовили в мастерской по проверенным чертежам; Стёпа участвовал в подготовке и контроле, а не изображал завод на единственном ручном станке. Его сменные элементы подошли, доступ для разъёма остался, регулировка позволила выставить узел без переделки соседних частей.

Я приехал после занятий, увидел сборку и ощутил желание немедленно объяснить, где теперь всё будет работать. Вместо этого спросил, что уже проверено.

Стёпа показал лист. Пункты были отмечены, рядом стояли фактические значения. Непроверенные места он оставил пустыми, не заполняя их радостью от того, что детали вообще сошлись.

Мы занялись двумя вариантами кронштейна. Доступ оставался одинаковым, отличалась форма усиления. Стёпа показал, как менять их, не затрагивая остальную сборку, и мы подготовили малое контролируемое воздействие на неподвижный узел.

В первом ответе сильное движение ощущалось заметнее. Я уже приготовился отвергнуть его, потом вспомнил августовский ящик и снял руку. Громкий отклик мог принадлежать всей конструкции, а мешать измерению что-то гораздо тише.

Я попросил повтор, послушал продолжение отдельно. Потом сравнил с основанием: одна ладонь возле крепления, другая в согласованной точке рамы. Сначала внимание опять перескочило к сильному толчку. На следующем предъявлении удалось дождаться слабого остатка.

Он продолжался, когда общий ход уже затихал. Во втором варианте такого короткого добавочного движения я не находил. Не потому, что всё стало тише: начальный толчок как раз ощущался отчётливо.

— Здесь остаётся своё, — сказал я Стёпе. — Давай это запишем отдельно. Я на первом ударе почти не то выбрал.

Он не стал сразу менять деталь. Попросил показать место, посмотрел датчик, пригласил мастера. После сравнения приборы подтвердили лишний отклик первого кронштейна в неудобной для нас области.

Стёпа вернулся ко второму. Проверил доступ к разъёму, свою регулировку, посмотрел на меня.

— Этот оставляем?

— Я бы оставил. По тому, что проверили.

Он кивнул и сам внёс выбор в чертёж. Я положил карандаш на свою сторону стола. В этот раз он был нужен для замечания, а не для того, чтобы первым успеть исправить чужое.

— Здесь твоё замечание пригодилось, — сказал Стёпа.

Я кивнул. Он не делал из этого ни одолжения, ни примирительной речи. Просто назвал то, что получилось.

Гоша попробовал подключить разъём и торжественно показал нам пальцы.

— Все на месте. Впервые за неделю я полностью согласен с механикой.

Он уложил кабель, проверил запас на предусмотренное перемещение и обнаружил, что одна бирка смотрит внутрь.

— Кто так подписал?

Стёпа показал на его почерк.

Гоша прочёл, задумался и перевернул бирку.

— Всё, исправил. Дальше руками не трогать, я сам ещё не успел собой погордиться.

К вечеру сборку показали Павлу Андреевичу и Наталье Викторовне. Теперь в ней появлялся готовый привод для малой модели. Он не был тем мощным мотором, который я хотел построить к концу работы; его задача состояла в том, чтобы дать ротору управляемое вращение и позволить изучать поведение опор на согласованных режимах.

Для этого использовали подходящий закрытый стенд. Прежнего прозрачного экрана учебной неподвижной установки было недостаточно, и подготовка защиты заняла больше времени, чем мне представлялось по январской фотографии. Здесь никто не собирался сначала разогнать, а потом решать, где стоять.

Белов проверил документацию и сказал, что окончательную сборку с проверками завершат сотрудники мастерской. Нам оставалось подготовить обработку данных, список режимов и свои вопросы к первому опыту. Запуск планировали на следующую пятницу, если всё пройдёт как нужно.

— Стёпа, — сказал я, когда взрослые отошли, — можно тебя на минуту?

Он закрыл футляр и повернулся.

— Ты должен на первом запуске стоять рядом с записью. Я не хочу потом рассказывать тебе, как повела себя твоя сборка.

— Буду, — ответил он. — Договорился уже. Мне тоже интересно, как она поведёт себя при вращении, я ради этого размеры и собирал.

Гоша поднял глаза от ноутбука.

— А мне можно тоже присутствовать при работе моей электроники, или вы вдвоём решили стать взрослыми и забыли третьего?

— Тебе придётся. Без тебя мы подписи не прочитаем.

— Там теперь всё нормально подписано. И таблица есть, если вы опять захотите назвать верх левой стороной.

— «Нормально» мы уже проходили, — напомнил Стёпа.

Мы рассмеялись. Гоша пообещал назвать следующий экран «Стёпа доволен» и показывать красное предупреждение во всех остальных случаях. Стёпа подумал и сказал, что это будет честнее.

* * *

По дороге домой я остановился у киоска и купил три простых папки разных цветов. Одну собирался оставить себе, две отдать ребятам. Покупка не делала нас фирмой и не исправляла автоматически наши привычки, но на переполненном столе чужие листы хотя бы стало легче отличать.

Дома мама посмотрела на пакет.

— Опять папки? Ты недавно одну купил, она уже не выдержала твоей научной нагрузки?

— Теперь общие чертежи не будем путать с рабочими копиями.

— Петя, если это помогает тебе не раскладывать всё по кухне, я готова признать достижение.

Я вынул свою старую папку, разобрал листы и нашёл рисунок, который отправил Белову без Стёпы. Удалять его не стал. Написал сверху: «Предложение. Не согласовано». Ниже — что именно упустил.

Потом открыл общий вид малой установки. Здесь были решения, которых я сам не придумал бы. Некоторые сначала казались неудобными, пока я не увидел, что с ними можно собрать, выставить и обслужить узел. На соседнем листе лежал мой план измерения кронштейна; он тоже пригодился.

В переписку пришёл вопрос от Гоши: кто забрал его ручку с зелёным колпачком. Я посмотрел на стол. Ручка лежала возле моего локтя.

Отправил фотографию и обещал вернуть в понедельник.

Стёпа написал: «Подпиши».

Я подписал маленькую бумажку, завернул ручку и положил в сумку. До пятницы оставалась неделя, и очень хотелось прожить её так, чтобы никто больше не искал у меня свою работу.

Глава 14. Первый круг

«Не всё, что крутится, уже умеет работать. Иногда оно только знакомится с окружающими».

Геннадий Михайлович Карпов

Перед первым запуском я несколько раз проверил, что взял тетрадь. Потом обнаружил, что она всё это время была у меня в руках. Гоша заметил, но не стал сразу говорить: у него тоже дрожали пальцы, когда он подключал ноутбук к предусмотренному разъёму записи.

Стёпа пришёл раньше нас. Стоял возле закрытого стенда и смотрел на свою сборку через смотровое окно. Защитный корпус скрывал большую часть того, что мы так долго рассматривали на верстаке. Только провода, крепления и небольшие участки деталей напоминали, что внутри находится работа, к которой мы имеем отношение.

Было девятнадцатое февраля, пятница. Работники мастерской закончили окончательную сборку и предусмотренные проверки за день до нашего прихода. Теперь на малом стенде стоял готовый привод, соединённый с ротором. Его влияние на движение учитывали вместе с остальной установкой. Мы не собирались вращать вал, делая вид, что он получил момент из воздуха.

Павел Андреевич проверил, все ли видят панель. Наталья Викторовна ещё раз прошла по программе, назначила роли и показала, кто имеет право подавать команды. За пультом оставалась она. Гоша следил за записью, Стёпа — за теми показаниями и отметками, которые относились к подготовке сборки, я сопоставлял сигналы по согласованным каналам.

Мне очень хотелось тоже нажать что-нибудь важное. Свою кнопку я нашёл: запись в рабочем файле.

— До трёх тысяч оборотов в минуту, — сказала Наталья Викторовна. — Ступенями, с выдержками. Это программа сегодняшнего опыта, не обещание возможностей будущего двигателя. На каждом режиме проверяем условия продолжения. Если прекращаем, никто не спорит с остановкой, пока вал не остановился.

Гоша кивнул. Я записал верхнюю скорость, хотя она уже стояла на первом листе.

Белов заметил:

— Наумов, у вас скоро будет три одинаковых экземпляра программы.

— Запасные.

— Тогда один оставьте голове. Она нам тоже понадобится.

Мы засмеялись, и стало легче. Стёпа снял с воротника халата маленькую нитку и спрятал в карман. Раньше я не замечал, что он так делает, когда волнуется.

Сначала подняли неподвижный ротор. Удержание вышло в рабочее состояние, записи показали привычную январскую картину. Наталья Викторовна дождалась нужного момента и подала команду малому приводу.

На экране появилась скорость.

Я смотрел в окно стенда и не сразу заметил движение. Потом метка на доступной для обзора части вала перестала стоять на месте. Она шла кругом всё быстрее, а числа на экране росли.

Пятьсот.

Там, где месяц назад вал только висел между опорами, теперь было настоящее вращение. Я даже прижал тетрадь к животу, чтобы не начать показывать руками, насколько это важно.

Стёпа стоял рядом и улыбался. Не глядя на меня, он чуть толкнул мой локоть своим. Я ответил так же.

Гоша проверил запись, посмотрел на часы и назвал отметку. Он сказал это обычным рабочим голосом, без единого украшения, чем произвёл на меня сильное впечатление.

Выдержка закончилась. Наталья Викторовна посмотрела показания, сверилась с Беловым и перешла к следующей ступени. Скорость выросла до полутора тысяч. На записи изменился характер движения: у прежних спокойных линий появилась согласованная повторяемость.

Я повернул к себе схему каналов и начал сопоставлять. Не всё, что менялось, было неисправностью. Но часть рисунка нельзя было объяснить так же, как при неподвижном испытании.

— Вот здесь, — сказал я, показывая на экран. — Каналы связаны иначе.

— Отметьте участок, — ответила Наталья Викторовна. — Сейчас не меняем настройки.

Я отметил. Руки захотели сделать ещё пять вещей, и я занял их тетрадью.

* * *

На трёх тысячах оборотов мы выдержали предусмотренное время. Ни одна граница остановки не была достигнута, однако говорить, что вращение прошло идеально, не приходилось. В некоторых каналах отклик вырос, а наша январская настройка не давала того же выигрыша, которым мы так гордились на неподвижном валу.

Наталья Викторовна завершила ступень, снизила скорость и выполнила останов. После завершения вращения ротор опустили на страховочные опоры. Только тогда мы стали обсуждать увиденное.

Я первым открыл рот и первым пожалел, что не подождал.

— Можно поднять коррекцию на этом участке…

Гоша повернулся ко мне.

— Петро, знакомый голос. Это ты январский опять командуешь? Мы его еле из комнаты выгнали.

— Я не про всё усиление сразу.

— Тогда скажи целиком, пока Наталья Викторовна не принесла наш старый график.

Она уже открывала его, но не для наказания. Положила рядом неподвижное испытание и сегодняшний участок, спросила, чем различаются условия. Ответ «теперь вращается» оказался недостаточным только потому, что был очевиден всем в комнате.

— Балансировку повторять? — спросил Стёпа.

— Сначала посмотрим, есть ли для этого основание, — ответил Белов. — Данные последней проверки у нас есть. Не будем лечить любую кривую одним и тем же способом.

Гоша вывел отметку скорости рядом с записью. Мы посмотрели, какие составляющие следуют за оборотами, какие изменяются иначе, где стоит проверить влияние привода и конструкции. Я делал пометки, стараясь не выдавать узнаваемый рисунок за окончательное объяснение.

На одном участке мне хотелось удержать геометрический центр совершенно неподвижно. Наталья Викторовна спросила, какой ценой.

— Током в опорах, — ответил я.

— И силами, которые опоры передают конструкции. А допустимое движение вы уже знаете. Иногда нужно выбирать, что важнее в конкретном режиме, и сохранять необходимые ограничения. Если потребуете от вала невозможной неподвижности, он не станет идеальным. Зато усилители постараются очень дорого.

Я вспомнил декабрьский рисунок компактного двигателя. Там у меня почти не было места для охлаждения, как будто всё неудобное можно не рисовать и оно исчезнет.

— Значит, цель надо задавать по режимам, — сказал я. — Где-то важнее зазор и положение, где-то лишний ток и сила на корпус. Но переходы тоже проверить.

— Да. И не забывать, какую нагрузку будет вращать двигатель. Сегодня он занят малым стендом, а в установке на валу будет другая работа.

Павел Андреевич попросил сохранить эти вопросы в общий файл. Потом предложил чай. Я ещё смотрел на экран, когда Гоша взял меня за рукав.

— Всё. Оно покрутилось, ты покрутился, теперь оба отдыхаем. Шагай, пока тебя в страховочную опору не посадили.

В комнате отдыха Стёпа открыл принесённый контейнер с бутербродами. Их оказалось больше, чем нас. На вопрос Гоши, кого ещё ждём, он ответил, что никого, просто знает компанию.

Я взял один, откусил и обнаружил, насколько проголодался. До этого казалось, что совершенно не до еды.

Белов налил себе чай и сказал:

— Первый опыт хороший. Всё, что увидели, осталось в записях, а установка — целой. Теперь можно работать дальше.

— То есть нам не показалось, что получилось? — спросил я.

— Получилось то, что планировали сегодня. Не отнимайте у себя сделанное только потому, что завтра работы больше.

Стёпа поставил контейнер ближе ко мне. Гоша посмотрел на последние два бутерброда и предложил честно разделить их между самым голодным и самым полезным. Стёпа молча взял оба, разрезал пополам и раздал всем, включая Белова.

— Я вообще-то про себя говорил, — заметил Гоша.

— Мы поняли, — ответил я.

* * *

В субботу я рассказал о запуске Михалычу. Уложился в пять минут, чем подозрительно удивил и его, и Саню. Потом показал короткое видео.

На видео был закрытый стенд, край пульта и Гошин затылок. Скорость на экране можно было разглядеть, если увеличить. Само вращение оператор, то есть я, умудрился почти не снять.

Михалыч посмотрел до конца.

— Хорошая коробка.

— Там вал вращается.

— Верю. Ты мне где показываешь?

Я увеличил изображение. Появились крупные квадраты, Гошин затылок стал занимать половину кадра. Саня наклонился ближе.

— У него тоже обороты повышенные? Выглядит устойчиво, затылок не гуляет.

— Я запись данных могу показать.

— Покажешь, — сказал Михалыч. — Когда работу закончим. А видео оставь для родственников, они тебя любят и так поверят.

Я убрал телефон и занялся заказом. К обеду Михалыч сам попросил открыть запись.

— Сколько работы отдали? — спросил он.

Я начал про скорость. Он подождал.

— Скорость вижу. Что им крутили?

— Сам ротор. От готового малого привода. Нагрузку будущего двигателя ещё не проверяли.

— Вот теперь понял. А ты с утра так рассказываешь, будто мы сейчас весь цех к твоей коробке подключим. Покажи, что с движением получилось, это интересно.

— Хорошо, что понимаешь, — сказал он. — А то покажут мне круглый вал, который крутится, и уже собираются им полгорода снабжать. Что он делать умеет под нагрузкой, с этого разговор.

Саня вернулся с кружкой и прислушался.

— Под нагрузкой он умеет серьёзно смотреть. Я с первого дня заметил.

— Про вал говорим.

— А я про студента. У каждого своя диагностика.

Мне захотелось рассказать о будущих двадцати киловаттах. Вместо этого я показал, какие вопросы мы собрали после первого вращения. Михалыч долго смотрел на один лист, потом спросил, как мы будем отличать улучшение управления от изменения самой механики.

Порядок сравнения у нас уже был. Я объяснил, и мастер кивнул.

— Думай дальше. И свои записи не выбрасывай, когда станет казаться, что всё раньше было глупое. Иногда старое измерение полезнее нового умного лица.

После смены я пошёл домой пешком. Было холодно, снег скрипел под подошвами, в кармане лежала флешка с копией разрешённых записей. Я проверил её один раз, потом заставил себя оставить карман в покое.

Дома мама посмотрела моё видео и действительно поверила сразу. Папа, как и Михалыч, попросил данные. Бабушка по телефону поинтересовалась, хорошо ли было видно Стёпу и Гошу.

— Гошу хорошо, — сказал я.

— Вот и пришли. Покажу деду.

Гоше пришлось смириться с тем, что первый семейный фильм о магнитных опорах оказался посвящён ему.

* * *

На следующей неделе Наталья Викторовна прислала задание: подготовить сравнение неподвижного и вращающегося режима, не пытаясь сразу назначить новую настройку. Мне хотелось делать дальше именно настройку. Пришлось разбираться, что меняется раньше.

Мы с Гошей встретились в училище после занятий. Он принёс свою таблицу, я — схему движений, Стёпа присоединился позже с данными по сборке. Лёшу мы попросили посмотреть только один расчёт, заранее спросив, есть ли у него полчаса.

Он посмотрел и вернул через двадцать минут.

— Здесь ошибка единиц, — сказал он. — Не в результате, в подписи. Потом сами забудете, что имели в виду.

Я исправил. Гоша сравнил со своим файлом, Стёпа поставил дату общей версии. Мы всё ещё тратили время на такие мелочи, но они хотя бы перестали каждый раз портить всю встречу.

В пятницу, двадцать шестого, мы вернулись на Речную. В начале повторной серии Наталья Викторовна выделила короткий этап на малой скорости для наружного наблюдения. Рабочая зона оставалась закрыта, разрешённая точка была на неподвижной части рамы снаружи защиты; запись в это время вёл Гоша.

Под ладонью шёл узнаваемый ответ крепления, но поверх него появилась повторяемость, которой не было при простом удержании. Я несколько раз принимал её за знакомый слабый ход и каждый раз терял продолжение. Приходилось начать знакомство заново.

— Сейчас не тот рисунок, — сказал я после этапа. — Я вроде узнаю начало, а дальше другое.

— Покажите на записи, где перестаёте узнавать, — попросила Наталья Викторовна.

Мы нашли участок. Отсюда я не мог рукой отделить действие малого привода от движения опор и рамы. Зато прежняя уверенность, что январский приём просто перенесётся на вращение, стала проверенным вопросом. Я отметил, что именно нужно сравнить без догадок о причине.

Гоша придвинул свою тетрадь.

— У меня тоже иначе. Только я сначала решил, что подпись неправильная. Уже полез исправлять, потом посмотрел второй канал.

Он показал оба. Я сел рядом, и мы впервые за вечер начали разбираться, не пытаясь немедленно вернуть красивую январскую линию. Ротор уже вращался. Теперь предстояло познакомиться с ним в движении.

— Мне нравится, как ты теперь пишешь «не знаю», — сказал Гоша.

— Как?

— Сразу. Раньше сначала три страницы, почему почти знаешь.

Стёпа усмехнулся, а я предложил Гоше показать собственный список неизвестного. Он показал без спора. Список оказался длинным, и мы оба перестали поддевать друг друга на минуту.

Затем продолжили серию на малом стенде. Часть условий повторили, затем сравнили согласованный вариант управления, подготовленный с Натальей Викторовной. Изменение помогло в выбранной области скоростей, но за её пределами оснований объявлять победу не было. Поэтому мы сохранили исходный вариант, ограничения и порядок перехода, который ещё требовал работы.

На этот раз я почти не смотрел в окно кожуха. Следил за данными и за тем, чтобы не потерять момент, ради которого всё затевали. Вал вращался, опоры держали его, а мы могли показать, что именно изменилось после наших действий.

После остановки Стёпа посмотрел на меня и поднял большой палец. Я ответил тем же, без размахивания тетрадью.

Гоша дождался, пока запись сохранится, и тихо сказал:

— Всё-таки сделали.

Никто не стал уточнять, насколько именно. Уточнения были на столе, со всеми границами. Сейчас хватило двух слов.

Белов принял февральский этап и подтвердил расчёт: четыре тысячи Стёпе, нам с Гошей по две. Переводы пришли вечером. Следующий большой проект к этим восьми тысячам не относился; его работу и оплату нам ещё предстояло обсудить.

* * *

Вечером Павел Андреевич пригласил нас в кабинет. На столе лежали описание компрессорной установки и несколько вариантов привода. Среди них был готовый покупной, который можно было получить без нашего участия. Я посмотрел на его характеристики и почувствовал знакомое раздражение: мир опять успел сделать полезную вещь раньше меня.

Белов заметил, на какой странице я задержался.

— Этот вариант мы не убираем. Он нужен для сравнения. У него свои достоинства, у нашего возможного решения — свои вопросы. Если будем строить опытный привод, он должен оправдать работу.

— Что именно хотите получить? — спросил я.

— Прямой привод нужного размера и режима для нашей установки. Ориентир — двадцать киловатт механической мощности на валу при двадцати четырёх тысячах оборотов в минуту. Первый подтверждённый режим — полчаса под заданной нагрузкой. С тем охлаждением и питанием, которые войдут в установку. Это цель разработки, сейчас у нас такого результата нет.

Числа я записал медленнее обычного.

Двадцать четыре тысячи оборотов в минуту. Восемь сегодняшних верхних скоростей, только простое умножение ничего не говорило о том, что станет с ротором, опорами и теплом. И двадцать киловатт на валу: будущая машина должна была действительно отдавать работу, а не красиво вращаться за закрытой дверцей.

— Силовую часть кто делает? — спросил Гоша.

— Проект ведём мы. Статор, ротор, изготовление, балансировку, питание и защитный испытательный стенд обеспечиваем с нашими подрядчиками. Наталья Викторовна отвечает за управление и силовую электронику. Ваш участок предлагаем выделить отдельно: измерения, обработка движения, часть оснастки и проверяемая настройка опор под наши режимы. Не весь мотор троим учащимся.

Стёпа спросил, какие детали ему могут поручить. Белов показал предварительный перечень и сразу отделил оснастку от ответственных роторных частей. Керамические элементы можно было делать нашим инструментом там, где это оправдано материалом и операцией. Металлический ротор от этого не превращался в изделие ультразвуковой головки.

Я смотрел на схему. Здесь уже хватало места для охлаждения, датчиков и управления. В ней было меньше чистой красоты, чем в моём новогоднем рисунке, зато я начинал понимать, как она может работать.

— А чем наш вариант должен стать лучше готового? — спросил я. — Просто тем, что помещается?

Павел Андреевич подвинул рядом два описания.

— Размерами, подходящими режимами и возможностью встроить его в нашу установку без лишней передачи. Но каждое преимущество ещё надо подтвердить. Я не собираюсь утверждать, что мы построим лучший электродвигатель вообще. Мне нужен хороший для определённой работы.

Наталья Викторовна показала область, где менялась предполагаемая нагрузка.

— Здесь интересна ваша часть. Удобная настройка на одной скорости не обязана оставаться удобной после разгона и нагрева. Можно заранее строить несколько проверенных режимов, можно уточнять картину по измерениям. Любой переход должен сохранять устойчивость. Слепое желание всё время держать самую маленькую линию на экране нам уже знакомо.

— Значит, надо понимать форму движения, — сказал я. — Какие части движутся вместе, какие мешают. И выбирать воздействие с учётом этого, а не просто давить сильнее везде.

— Именно. Такие методы существуют. Ваша работа будет состоять в том, чтобы применить и доработать подход для нашей машины, получить надёжные измерения и показать воспроизводимое преимущество. Если удастся обойтись более простой настройкой, тоже хорошо.

Гоша повернул к себе лист.

— А если электроника сможет больше, чем механика выдерживает?

— Тогда электронике не разрешат этого делать, — ответила она. — Ограничения задаёт вся машина. И охлаждение, которое Наумов уже научился рисовать.

Я посмотрел на неё. Она улыбнулась, но лист с целевой мощностью не убрала.

Дело начинало складываться. Резонанс больше не сводился для меня к одной найденной частоте: нужно было различать движения, понимать, как они меняются, и управлять ими, не требуя от катушек и металла невозможного. Сначала на малом стенде, потом в машине, которая отдаёт полезную работу. Мне хотелось вернуться к записям прямо сейчас, хотя мы ещё не закончили разговор.

— А что будет нашим результатом? — спросил я.

— То, что сможем измерить и повторить, — ответил Белов. — Стабильное управление на согласованных режимах с допустимыми перемещениями, током и нагревом. Сравним с исходным вариантом. Ваше авторство в обработке и оснастке укажем, условия использования и оплату согласуем до этапа. Каждый отвечает за свою часть, общую машину ведёт мастерская.

— По сроку?

— До конца лета хотим получить работающий опытный привод. Но сначала зафиксируем программу и проверим расчётные возможности. Обещать вам успешный финал сегодняшним вечером я не буду.

Я почувствовал, как одновременно хочется согласиться и попросить ещё раз произнести дату. До конца лета мне предстояло окончить училище, сдать экзамены и поступить. Работа не отменяла ни одного пункта.

Гоша спросил о часах. Стёпа — о совмещении с выпускной практикой. Я достал календарь.

Мы не подписали весь будущий проект за чаем. Договорились подготовить конкретное участие каждого, обсудить его дома и вернуться к документам после моего дня рождения. Через несколько дней мне исполнялось восемнадцать, и часть прежних вопросов о том, кто подписывает мои обязательства, должна была измениться. Время, знания и деньги от возраста автоматически не прибавлялись.

Павел Андреевич собрал листы, оставив нам копии описания.

— На выходные хватит. И отдохните. По вашим лицам видно, что вы уже всё лето отработали.

У выхода Гоша остановился, развернул свою копию и ещё раз посмотрел на скорость.

— Петро, только не говори, что ты всё это сразу представляешь.

— Не представляю.

— Хорошо. А то я собирался обидеться.

Стёпа аккуратно сложил лист и убрал в папку.

— Сделаем по частям, — сказал он.

На улице было темно. Я застегнул куртку, проверил, что описание лежит в моей папке, и написал домой, что выхожу. Потом открыл сообщение от бабушки: она спрашивала, какой торт я хочу на день рождения.

Я ответил, что обычный, который она печёт. Хотел добавить просьбу нарисовать сверху вал с опорами, посмотрел на свои руки и стёр продолжение.

Дома папа спросил, что решили. Я положил описание на стол и открыл страницу с целевым режимом.

Он прочёл, посчитал что-то на полях, затем поднял глаза.

— Теперь нагрузку найдёте?

— Найдём. Стенд будет у мастерской, настоящий, с измерением момента и скорости.

Папа кивнул и передвинул страницу так, чтобы её могла прочитать мама.

Я сел рядом. Разговор предстоял долгий, и на этот раз мне не хотелось его ускорять.

Глава 15. Восемнадцать без десяти

«Совершеннолетний человек имеет право сам решить, кто будет мыть его чашку».

Семейное толкование самостоятельности

Утром третьего марта я проснулся взрослым и сразу не нашёл второй носок. Первый лежал на стуле. Второй обнаружился в рукаве свитера, который я вечером положил туда же. Никакого торжественного перехода к новой жизни не произошло: пришлось вытряхивать свитер, как накануне.

На кухне папа разрезал хлеб, мама ставила чайник. Когда я вошёл, они одновременно посмотрели на часы.

— Пётр Сергеевич, доброе утро, — сказала мама. — Самостоятельный взрослый человек носки нашёл? Тогда завтракать садись, а хозяйство своё после обеда построишь.

— Собираюсь. Доброе.

Папа пожал мне руку. Потом притянул к себе и обнял так крепко, что я на секунду перестал понимать, куда девать локти. Мама дождалась своей очереди и поцеловала меня в обе щёки.

— Восемнадцать, — сказала она, рассматривая моё лицо. — А я вчера ещё спрашивала, почистил ли ты зубы.

— Сегодня тоже спросишь, — сказал папа. — Я себя знаю, мне до сих пор напоминаешь.

— Почистил, — ответил я заранее.

Мне выдали завтрак и небольшой подарок: часы с обычным таймером, без возможности переписываться с ними, измерять весь мир или отвечать на звонки. Папа помог подогнать ремешок. Я посмотрел на циферблат, потом на телефон, лежавший возле тарелки.

— Чтобы время смотреть, не открывая сразу все свои сообщения, — объяснила мама. — Ты каждый раз собираешься узнать, сколько минут, а потом двадцать минут обсуждаешь опору.

Я попробовал таймер. Он подал короткий сигнал, мама немедленно спросила, не закончилось ли моё совершеннолетие.

— Тестовый режим, — ответил я.

Папа усмехнулся и подвинул мне хлеб.

Поесть спокойно не дали друзья. Первым написал Лёша, точно в то время, которое посчитал удобным для моего подъёма. Гоша прислал поздравление из четырёх сообщений, потому что трижды начинал заново. Стёпа написал коротко, Маша прислала фотографию нового листа на своём растении, Даша велела сегодня нормально поесть, даже если меня будут кормить все подряд.

— Это кто тебя строит? — спросила мама.

— Даша.

— Передай, что она права.

Я передал. Ответ пришёл почти сразу: «Я знаю, пусть он передаст, что услышал».

В училище хотелось идти чуть медленнее обычного. Не потому, что я ожидал особого отношения, а потому, что день был мой и его жалко было тратить на привычную спешку. Но у остановки пришлось пробежаться: автобус не знал о моём дне и собирался уехать.

* * *

Под каменной совой Гоша держал пакет. Увидев меня, он вытянулся и торжественно сообщил:

— Пётр Сергеевич, разрешите от имени несовершеннолетних, совершеннолетних и тех, кто забыл проверить дату, вручить вам средство борьбы с собой.

— Гоша, ты мне ничего живого не принёс?

— Живое я пожалел. У тебя даже техника сначала работает, потом узнаёт, к кому попала.

В пакете лежали небольшой штатив и держатель для телефона. Всё обычное, без блестящего названия, но достаточно крепкое, чтобы снимать не только затылок Гоши.

— От нас, — сказала Маша. — Чтобы на следующем видео было видно, что вы сделали.

— И чтобы я перестал быть главным доказательством работы магнитных опор, — добавил Гоша. — Бабушка твоя меня уже узнала со спины, это слишком личное достижение.

Я поблагодарил всех. Стёпа показал, как фиксируется держатель, Лёша напомнил, что сначала надо поставить ножки, а потом отпускать. Даша смотрела на них с весёлым терпением.

— Он уже год работает с измерениями, — сказала она. — Дайте ему хотя бы распаковать подарок без учебного совета.

Гоша отступил на шаг. Я поставил штатив на подоконник возле гардероба, закрепил телефон и направил камеру на нас. Получилось аккуратное изображение потолка.

— Вот, — сказал Лёша. — Теперь видно, что вы сделали с помещением.

Я повернул держатель. В кадре оказались Маша, половина Даши и грудь Стёпы. Гоша заглянул на экран и предложил подписать фотографию «Команда в разобранном виде».

Пришлось отнести штатив дальше. Пока я выбирал место, прозвенел звонок. Даша забрала у меня телефон, Стёпа сложил ножки, и подарок отправился в сумку до перемены.

На занятиях меня поздравили, а потом спросили обычное задание. Мне даже понравилось, что на восемнадцать не выдали день освобождения от собственной головы. Ответил я не без запинки, зато правильно, и это было приятнее дежурного снисхождения.

После обеда мы всё-таки сфотографировались. На этот раз я проверил кадр до таймера. Гоша успел встать рядом, Лёша не спрятался за чужими плечами, Стёпа наклонился ровно настолько, чтобы поместиться. Маша засмеялась раньше снимка, и мы все вышли немного несерьёзными.

Я посмотрел на фотографию и сохранил её отдельно от рабочих записей.

Анна Сергеевна встретила меня у кабинета перед обычным занятием. Поздравила, вручила тонкую книгу по колебаниям и сразу предупредила, что это не замена подготовке к экзаменам.

— Я так и понял.

— Хорошо. Тогда сегодняшний лист можно не прятать под подарок.

Мы позанимались по расписанию. В конце она попросила меня объяснить решение так, чтобы его мог проверить другой человек, не заглядывая в мои мысли. Я объяснил. В одном месте пришлось вернуться и дописать условие, которое казалось мне очевидным.

— Вот теперь можно принимать, — сказала она. — Идите праздновать. Сегодня у вас вполне достаточно оснований.

На улице я посмотрел на часы. До семейного ужина оставалось время, и я успел зайти домой без обещанного самому себе «быстро загляну в мастерскую». Белов уже прислал поздравление и напомнил о пятничной встрече. Больше от меня в этот день ничего не требовалось.

* * *

Дед с бабушкой приехали к вечеру. Бабушка везла торт в коробке, дед — коробку держал, как будто участвовал в особо важном опыте по сохранению горизонтального положения. Мама освободила место на столе, папа принял пальто, а я оказался возле торта раньше всех.

— Руки, — сказала бабушка.

— Чистые.

— Тогда подожди ими в другом месте.

На торте не было ни вала, ни катушек. Был знакомый крем, орехи по краю и надпись, в которой моё имя занимало почти всё свободное пространство. Мне сразу стало хорошо от того, что я вовремя стёр ту просьбу в сообщении.

Дед посмотрел на новые часы.

— Теперь опаздывать будешь точнее.

— Не буду.

— Я в твоём возрасте тоже много чего не собирался. Очень удобный возраст, всё впереди и никто ещё не проверил.

Бабушка велела ему не портить торжественную часть, пока не поели. Дед согласился и спросил, можно ли начать с торта, чтобы не задерживать проверку.

Ужин получился длинным. Мне задавали вопросы об училище, о поступлении, о будущей работе. Я рассказывал уже без желания уложить весь двигатель в одно объяснение. Когда дед спросил, откуда в нём берётся сила, показал на схеме питание и полезную работу. Когда бабушка спросила, зачем именно такие опоры, ответил про задачу машины, а не про то, что это красиво.

— А на праздники он будет у тебя работать? — спросила она.

— Если построим и если потребуется.

— Я про тебя спрашиваю.

Мама засмеялась. Папа посмотрел на мой календарь, лежавший на тумбе, и предложил принести его к столу только после торта.

Перед десертом дед попросил меня помочь открыть банку. Я взял её, завернул крышку в полотенце и попробовал повернуть. Крышка не сдвинулась. Попробовал ещё раз. Дед смотрел с интересом.

— Дар применять будешь?

— Не буду, дед.

— Правильно. Банка переживёт твоё совершеннолетие, если без энтузиазма.

Папа взял подходящий открыватель для крышек, показал, как удобнее зафиксировать, и вернул мне. Банка открылась сразу. Дед отодвинул полотенце и сообщил, что теперь можно обсуждать высокие технологии: фундамент проверен.

После торта мама убрала часть посуды и села напротив меня. Разговор стал тише, хотя никто не менял торжественно выражение лица.

— Петя, мы в пятницу поедем с тобой, если тебе нужно, — сказала она. — Но говорить за тебя не будем. Ты условия прочитал?

— Да. Вопросы выписал.

— Те, которые не понял, тоже?

— Особенно их.

Папа попросил показать. Мы открыли присланный проект соглашения. Я уже выделил свою часть работ, график и то, как будут принимать результат. Несколько вопросов касались оплаты при изменении задания, несколько — того, где можно использовать наши общие решения дальше.

— А если тебе предложат остаться работать и не поступать в этом году? — спросил папа.

— Пока не предлагали.

— Я спрашиваю, что ты выберешь.

Сначала я хотел ответить, что совмещу. Мама уже смотрела на меня тем взглядом, которым встречала слово «успею», когда я произносил его слишком быстро.

— Поступать буду, — сказал я. — Я хочу уметь больше того, что можно собрать по готовому описанию. Сейчас Наталья Викторовна иногда объясняет мне один переход в расчёте, а я понимаю, сколько всего ещё не знаю. Это по вечерам наскоком не доберёшь.

— В мастерской тоже учатся, — заметил дед. — Меня никто из университета гайки крутить не присылал.

— Я знаю. У Михалыча я за это время научился тому, чего раньше вообще не замечал. Но про устойчивость, электрические машины, движение ротора мне нужны нормальные занятия. Я слишком часто пытаюсь угадать продолжение формулы по хорошему началу.

Дед кивнул и переставил чашку, чтобы не мешала листам.

— Это разумно. Я в своё время так дорожные знаки угадывал, пока начальник колонны не выдал книжку и время. Очень помогло.

Бабушка посмотрела на него.

— Николай, не рассказывай внуку, что ты учился ездить по наитию. Ты эту книжку раньше всех прочитал, мне твой товарищ рассказывал.

— Я сокращаю историю до полезной части.

Мы засмеялись. Папа дождался, пока стихнет смех, и вернулся к календарю.

— Тогда экзамены оставь в нём первыми. Работу под них согласовывай, если это твой выбор.

Я отметил недели, которые хотел заранее освободить от новых обещаний. Пока точные даты вступительных испытаний ещё предстояло сверить с опубликованным расписанием, но выпускные занятия и подготовка уже имели свои часы.

Мама посмотрела на отметки.

— Вот теперь я вижу, что ты решил. До этого у тебя на словах университет, а на бумаге каждый свободный вечер уже занят двигателем.

Пришлось подвинуть две рабочие встречи. Мир не рухнул; просто в пятницу я должен был честно сказать Белову, какое время действительно могу отдать.

Мама прочла и сказала, что до подписи нужно получить ясные ответы. Папа спросил, какие обязательства я собираюсь взять сверх работы у Михалыча и подготовки к поступлению. Этот вопрос не был новым, но отвечать на него пришлось самому, без ссылки на то, что взрослые как-нибудь договорятся.

Я рассказал, от каких дополнительных заказов пока отказываюсь. На первом этапе — один вечер в мастерской и согласованные субботние часы, часть расчётов дома в отведённое время. Если сроки начинают пересекаться с экзаменами, сообщаю заранее и меняем объём, а не делаем вид, что ночь стала длиннее.

— Ты понимаешь, что это не обещание для нас? — спросила мама.

— Понимаю.

Бабушка, которая всё это время складывала оставшийся торт, поставила коробку на край стола.

— Тогда я вам оставлю половину. У взрослого человека тоже должно быть чем позавтракать.

Дед попросил показать ещё раз видео, на котором Гошин затылок доказывал вращение.

— Ты вот тут останови, — попросил он. — Здесь особенно хорошо видно, что работа идёт. Парень так напряжён, аж ухо покраснело.

— Это лампа отражается, дед.

— А я думал, нагрев опоры. Ты же говорил, опоры греются.

Бабушка отодвинула коробку с тортом, чтобы не уронить, и тоже наклонилась к экрану. Я попробовал протянуть телефон между ними, задел штатив, а тот сложил одну ногу. Папа поймал телефон раньше, чем семейное кино закончилось падением с высоты стола.

— Хороший подарок, — заключил дед. — Теперь у тебя для съёмки целая бригада нужна. Один ставит, второй держит, третий ловит.

— Надо до конца раздвигать ноги, — объяснил я.

— Себе или этой штуке? Ты уточняй, Петруша, я в вашем кинематографе человек новый.

Мама рассмеялась и отдала мне телефон.

— Покажи уже нормально. А то мы сегодня увидели затылок твоего друга, мой потолок и папину ладонь. Двигатель где?

— Двигателя ещё нет. Это малый стенд, я рассказывал.

— Тогда и называй малым стендом, — сказала бабушка. — А то дед с порога объявил, что у внука мотор летает без подшипников. Я думала, надо всё бьющееся убрать.

— Я сказал: вал висит! — возмутился дед. — Тоня, ты меня слушаешь через свои соображения.

— Вот я и сообразила, что с вами двумя лучше заранее.

Телефон наконец встал ровно. Я включил короткую запись с другой точки, где через смотровое окно была видна установка, и пальцем показал, что именно вращалось. Папа убрал руки только после того, как я перестал размахивать своими.

* * *

В пятницу я пришёл на Речную с вопросами и собственной ручкой. Мама по моей просьбе прочитала окончательную редакцию дома; на встречу я пошёл сам. Гоша и Стёпа уже были в комнате, каждый со своим листом.

Белов предложил начать с графика. Я ожидал, что главным разговором станут деньги или авторство, но именно часы пришлось обсуждать дольше всего. У Гоши были занятия и аэроклуб, у Стёпы — выпускная практика, у меня — училище и работа в сервисе. Ничего из этого не исчезало от того, что двигатель казался важным.

Наталья Викторовна обозначила, когда сможет работать со стендом. Часть встреч приходилось назначать заранее за две недели. Мне хотелось отвечать «мы подстроимся», но я удержался и открыл календарь.

Мы согласовали этапы. Первый — расчёт, измерительная часть, проверенные режимы на малой установке и подготовка решений для конструкции. Второй — участие в сборке и испытаниях нового привода, с промежуточным результатом по программе. Третий — согласованная работа под нагрузкой, передача настроек и документов, итоговая проверка.

За нашу часть команда получала сто двадцать тысяч целковых, по сорок тысяч за завершённый этап. В каждом: восемнадцать тысяч мне за измерения и обработку движения, двенадцать Гоше за свою часть электроники и записи, десять Стёпе за оснастку и подготовку изготовления. Большая силовая часть, материалы, подрядчики и работа инженеров оплачивались мастерской отдельно.

Сумма была заметно больше прежних заказов. При этом она распределялась на несколько месяцев, нескольких людей и вполне определённую работу. Делить её на новую фантазию в тот же вечер я уже не собирался.

— А если по ходу окажется, что надо менять конструкцию? — спросил Стёпа.

— Останавливаемся на согласованной точке, оцениваем выполненное, отдельно обсуждаем изменение, — ответил Белов. — Не будет так, что вам задним числом добавили ещё половину двигателя за прежнюю сумму. Но и незавершённый результат целиком принятым не называем.

Гоша уточнил свою ответственность за готовые покупные блоки. Я спросил о праве использовать наши решения в других задачах. В приложении перечислили, что мастерская получает для своего привода, что остаётся нашей прежней разработкой и как будет согласовываться дальнейшее применение общего результата. Имена авторов своих частей сохранялись. Чужую электронику и чужие расчёты мы в свои изобретения не записывали.

На подписи я задержался.

Раньше рядом обязательно возникал кто-то из взрослых, кому нужно было подтвердить моё участие. Теперь я сам перечитал итоговый лист, проверил дату и подписал. От этого не стало ни легче, ни страшнее. Зато ручку я наконец перестал перекладывать из руки в руку.

Гоша расписался на своих документах и сразу уронил колпачок. Тот покатился под стол. Стёпа наклонился, достал его и молча вернул.

— Всё, — сказал Гоша. — Взрослая жизнь началась с потери имущества. Хорошо, мелкого.

Павел Андреевич выдал нам экземпляры и попросил не складывать их в общую коробку с техническими копиями. Я убрал свой отдельно. Потом мы перешли в рабочую комнату и открыли план первого этапа.

Мотор от подписи не появился. На столе всё ещё лежали малый стенд, расчёты и перечень вопросов. Но теперь у этих вопросов были сроки, ответственные и деньги, на которые не требовалось надеяться как на подарок.

* * *

В тот же вечер мы внесли мартовскую плату за комнату — по тысяче. Из восьми с половиной тысяч, отложенных к концу ноября, после четырёх аренд оставалось четыре с половиной. Другие заработки я держал отдельно; будущие сорок тысяч ещё не были полученными деньгами.

Гоша посмотрел на запись.

— Теперь у нас двигатель должен научиться кормить стол.

— Стол пока кормит керамика, — заметил Стёпа. — Если заказы будут.

Он показал подготовленную оценку небольшой партии на комплекте мастерской. Заказы инструмента оставались отдельным делом. Их нельзя было оплачивать деньгами будущего привода или обещать клиентам только потому, что мы заняли комнату.

Я предложил оставить себе небольшой предел таких работ на месяц, чтобы они не съели всё время подготовки. Гоша согласился сразу. Стёпа попросил сначала посмотреть реальную загрузку: часть операций он мог выполнять в те часы, когда мы ему вообще не нужны.

Мы составили расписание без красивой ровности. В нём были пустые места, занятые чужими делами. Раньше я старался бы их заполнить. Теперь оставил.

В субботу на обычной работе я поймал себя на желании проверить, не стало ли после дня рождения легче слушать. Глупая мысль, я это понимал, но восемнадцать выглядело таким круглым событием, что ладонь будто тоже должна была получить новую отметку.

К концу смены я узнал знакомую усталость: внимание начало возвращаться к сильному ходу, а слабый хотелось уже не услышать, а вспомнить. Снял руку раньше таймера. Без спора с собой, что ещё минутка докажет взрослость.

Саня увидел и спросил, закончил ли я. Я кивнул. Он просто забрал деталь на свой стол и продолжил обычную сборку, не произнося поздравительной речи. Это оказалось неожиданно приятным.

Перед уходом из мастерской мне позвонила Зинаида Фёдоровна, уточнить время обычного контрольного приёма, на который я был записан заранее. Я подтвердил, а потом спросил, меняется ли что-нибудь из прежнего режима, раз мне уже восемнадцать.

Она помолчала ровно столько, чтобы я услышал свой вопрос со стороны.

— В документах меняется возраст, — сказала она. — Оценивать вашу нагрузку будем по самочувствию и обследованию. Резонансный дар календарь не читает.

— Я не собираюсь увеличивать.

— Вот и хорошо. На приёме обсудим работу. И не приходите с чужими словами о том, что вам теперь можно больше.

Я подтвердил. После звонка открыл таймер на новых часах, посмотрел на него и выключил: сегодня дар уже был использован по плану, дополнительной задачи не было.

Михалыч, стоявший возле шкафа, спросил, что у меня за выражение лица. Я коротко рассказал.

— Умная женщина, — сказал он. — Я до сих пор иногда спрашиваю у календаря, почему у меня спина устала. Ни разу не ответил.

Саня из-за верстака предложил переписать календарь покрупнее. Михалыч велел ему сперва закончить свой заказ, чтобы устала не только спина, но и совесть.

Я смеялся, убирая инструмент. До закрытия оставалось полчаса, и за это время хотелось сделать ровно то, что обещал, без лишнего подвига в честь нового возраста.

* * *

В воскресенье я поехал в Слободу вернуть бабушкину коробку от торта. Коробка была чистой. Это обстоятельство я предъявил сразу, потому что бабушка принимала тару внимательнее некоторых технических комиссий.

Дед сидел у окна и читал газету. Тихон лежал рядом, положив лапу на страницу, которую дед ещё не дочитал. Я присел, почесал кота за ухом и рассказал, что подписал соглашение.

— Теперь своей рукой? — спросил дед.

— Своей.

— Покажи.

Я достал экземпляр, который взял специально. Он прочёл медленно, задавая вопросы без всякой торжественности. Потом попросил объяснить самый непонятный пункт. Я объяснил, опираясь на пятничный разговор, а там, где формулировка оставалась шире моего пересказа, показал приложение.

Бабушка поставила чай.

— Николай, он к нам отдыхать приехал.

— Я пять минут. Пусть расскажет, за что ему работать.

— За дело, которое любит. Теперь дай ему булочку, пока любовь не остыла.

Я убрал документы. Дед спросил, кто будет держать телефон на следующем испытании, и я показал фотографию подаренного штатива. Он одобрил.

— Значит, Гошу освободили. Хорошо, человек пригодится для другого.

Потом мы вышли в гараж. «Ветер» стоял на своём месте, укрытый от пыли. Дед снял край чехла, проверил то, что собирался проверить, и попросил меня подать фонарь. Никакого двигателя на магнитных опорах рядом не было. Был знакомый мотоцикл, дедов голос и работа, которую я уже умел делать руками.

Мне стало спокойно. Большой проект от этого не уменьшился; просто не требовалось доказывать ему каждую минуту, что я вырос.

Домой я вернулся к вечеру, разложил учебники и план первого этапа. Сначала сделал задания на понедельник. Потом открыл файл, который прислала Наталья Викторовна: в нём предстояло разобраться, сколько мощности мы на самом деле тратим и что считаем полезным результатом.

На первой странице стояла схема всех источников питания. Их оказалось больше одного.

Глава 16. Мотор на диете

«Экономия, которую не видит общий счётчик, обычно лежит в соседнем проводе».

Из мартовских записей

Схема питания занимала два листа, и мне хотелось, чтобы один из них оказался лишним. На первом были готовый привод малой установки и его силовой блок. На втором — магнитные опоры, управление и вспомогательные устройства. Всё это вместе позволяло валу вращаться так, как мы требовали.

— С какой стороны будем считать? — спросила Наталья Викторовна.

— Со входа.

— Куда?

Я показал на первый лист. Она подвинула к нему второй.

— У вас сегодня удобная граница системы. Половина работы осталась за ней.

Я положил листы рядом. В комнату вошёл Гоша с двумя кружками, увидел схему и остановился.

Двенадцатого марта малый стенд проверяли с нагрузочным устройством. Сотрудники мастерской подготовили соединение и защиту, мы следили за двумя понятными вещами: сколько работы получаем на валу и сколько электричества берёт вся установка.

— Вся, — повторила Наталья Викторовна, придвигая второй лист. — Опоры тоже питаются. Нарисуйте границу, где сравниваете.

Я нарисовал. Гоша добавил свои цепи, Стёпа спросил про охлаждение. Оно тоже осталось в общем балансе.

— Мне чай куда поставить, чтобы вы его тоже не посчитали? — спросил Гоша.

— На соседний стол, — ответила она. — Горячим можете пользоваться бесплатно.

Он отнёс кружки и вернулся к экрану. Всё казалось настолько понятным, что я уже перестал замечать второй лист.

Гоша решил показать значения на одном экране. Места стало не хватать. Он уменьшил шрифт, потом ещё немного, пока мы со Стёпой не начали наклоняться к ноутбуку одновременно.

— Красиво, — сказал я. — Теперь это секретная информация. Даже нам не прочитать.

— Можно увеличить.

— Тогда всё не помещается.

— Я пытаюсь удовлетворить ваше противоречивое желание видеть всё сразу и не иметь второго экрана.

Наталья Викторовна посмотрела на результат и предложила два отдельных вида: общий баланс и подробности узла. Гоша молча сделал. Потом подписал первый «Всё», задумался и сам заменил на нормальное название, не дожидаясь Ольги Григорьевны.

* * *

Первое сравнение выполняли при одинаковых заданных скорости и полезной нагрузке. Учитывали установившееся состояние, не пытались сравнить начало одного опыта с концом другого. Старую настройку сохранили как исходную, новую включали только по программе.

На записи питания малого привода получилось снижение. Не громадное, но достаточно заметное, чтобы я сразу подался к экрану. Колебания в интересующей области тоже уменьшились.

Ещё на подготовленной проверке я слушал доступную наружную часть рамы. Новый вариант действительно менял знакомый ход: мелкое неприятное продолжение, которое прежде оставалось под сильным откликом, стало короче. Я не выдумал улучшение и не перепутал его с одним красивым пиком.

Стёпа стоял рядом и спросил, что чувствую. Я показал на своей записи два участка. Снял руку, дождался повтора и снова узнал разницу. Она держалась.

— Это вот здесь лучше? — уточнил он.

— Да. Само движение. Чувствуется заметно.

Он кивнул и вернулся к своей части. Я остался возле экрана с очень убедительным ощущением удачи в пальцах. Когда питание малого привода тоже показало снижение, успел мысленно прибавить к своему открытию ещё и экономию всей машины.

Теперь я смотрел на две приятные вещи, которые совсем не обязаны были означать третью.

— Вот, — сказал я.

Наталья Викторовна не ответила. Дождалась завершения участка, выполнила предусмотренную последовательность и только потом повернула ко мне экран с общим балансом.

На нём победа выглядела хуже.

Питание опор выросло. Часть выигрыша, который я успел приписать всей машине, исчезала в соседних цепях. Для этого варианта итогового преимущества по общему потреблению мы не получили.

Гоша смотрел то на меня, то на два экрана.

— Петро, только сам скажи. Я тебе сейчас помогу — ты решишь, что я придираюсь к твоей радости.

— Я посмотрел одну ветвь.

— И?

— И уже победил, пока в соседний экран не посмотрел.

Он кивнул и вернулся к записи. Я приготовился к шутке, но он не стал. Пришлось самому смотреть на второй экран, без удобной возможности огрызнуться.

Павел Андреевич попросил меня объяснить, что мы на самом деле увидели. Пришлось разделить два результата: улучшение выбранного движения и отсутствие подтверждённой экономии для всей установки в этом режиме. Одно не отменяло другое. Но обещать сразу оба было нельзя.

— А если ток такой же, это ещё не значит, что мощность такая же? — спросил Стёпа.

Наталья Викторовна показала, что именно измеряют приборы.

— В общем случае одного тока недостаточно. Нужно знать напряжение, характер питания и учитывать, что происходит во времени. Поэтому здесь готовое измерение мощности, проверенное для нашей цепи. А не умножение двух случайно выписанных показаний.

Я вспомнил собственную подпись в черновой таблице. Там слово «потребление» стояло над одним током. Таблица ещё не попала в отчёт; я открыл её и исправил название.

— Можно не прятать старую версию, — сказала Наталья Викторовна.

— Не прячу. Отмечаю, что это был ток одной ветви, а не мощность всего стенда.

Она посмотрела и согласилась.

— Значит, наш вариант хуже? — спросил я.

— По общему потреблению здесь он не лучше, — ответил Белов. — По выбранному движению лучше. Теперь смотрим, нужно ли нам это улучшение такой ценой, и можно ли цену снизить. Вы пока пытаетесь получить один ответ на несколько вопросов.

Он положил перед нами лист требований будущего привода. Размеры, режим нагрузки, допустимые движения, ограничения нагрева. Отдельно — что предстояло проверить на новой машине, а не на малой установке.

Мне стало легче не сразу. Очень хотелось найти одну главную цифру, которая позволит радоваться без оговорок. На листе такой цифры не было, зато была работа, которую можно делать дальше.

* * *

В субботу Саня спросил, как наши магниты. Я ответил, что они стали расходовать больше, чем мне хотелось.

— Знакомо, — сказал он. — У меня дома тоже всё, что делает жизнь удобнее, потом просит электричество.

Михалыч, проверявший заказ у соседнего верстака, поднял голову.

— Он тебе про измерение говорит, а ты опять про чайник.

— Я про тёплый пол. Чайник хотя бы выключается и не обижается.

Я рассказал коротко, что произошло. Саня слушал серьёзнее, чем начал, а потом попросил показать схему.

Кружку я отодвинул заранее. Он заметил и одобрительно кивнул:

— Учишься. Теперь сам расскажи, где здесь у тебя оплаченная розетка.

Я показал все ветви. Саня провёл пальцем по рисунку, не касаясь кружкой бумаги, и сказал, что в таком виде уже понятно. Михалыч подошёл, посмотрел и спросил, что мы обещали заказчику.

— Настройку, которая подходит его машине. По этапу сейчас — измерения, проверенные режимы и подготовку к конструкции.

— Значит, пиши, что подходит, а что нет. Когда клиенту показывают только понравившийся кусок, у клиента потом почему-то плохой характер.

— Я уже исправил.

— Хорошо. А теперь верни мне ключ, который держишь.

Я посмотрел на ладонь. Ключ действительно был михалычевский, и я успел использовать его как указку. На рисунке осталась тонкая грязная черта.

Я попробовал стереть её пальцем. Черта стала шире и затронула соседнее обозначение. Саня молча подал мне чистую тряпку, а Михалыч забрал лист раньше, чем я добрался до второй руки.

— Всё, художник, закончил. Это бумага, не грязный бак. Ещё потрёшь — у тебя новая ветвь питания откроется.

Саня рассмеялся.

— Вот где потери. Полезная энергия пошла в оформление.

Михалыч забрал ключ и велел мне распечатать чистую схему, если собираюсь показывать её людям. Я отнёс испорченный лист в свою папку, чтобы потом не приписать грязной линии особое физическое значение.

После смены я встретился с Гошей. Он ждал у остановки, на этот раз без коробок и проводов. Хотел зайти в магазин радиодеталей по своему делу. Я согласился пройтись с ним и предупредил, что покупать ничего не буду.

— Я и не рассчитывал, — сказал Гоша. — Я тебя беру как человека, который скажет мне то же самое.

В магазине он выбрал нужную мелочь, а потом завис возле витрины с прибором, который ему нравился давно. Я терпеливо подождал.

— Не надо, — сказал он сам.

— Я ещё не начал.

— Знаю. Я решил опередить тебя и сохранить достоинство.

Мы вышли почти без потерь. Гоша спросил, сильно ли меня задел пятничный результат. Я ответил, что да.

— Мне тоже хочется, чтобы наше управление было сразу лучшим, — сказал он. — Но у меня в аэроклубе прибор один раз правильно показал связь, когда самой связи не было. Красиво светился, всё по инструкции. После этого я больше люблю то, что правильно ругается.

Я спросил, чем закончилось. Он рассказал — долго, с подробностями, которые обычно оставлял за рамками нашей общей работы. Его ошибка была не той, что у меня, но желание пораньше признать успех оказалось знакомым.

У своего поворота Гоша остановился.

— Только ты не делай теперь вид, что ничего хорошего не вышло. Мы же движение улучшили. Просто ещё не научились делать это дёшево.

— По энергии.

— По энергии тоже. Ты видел, сколько времени мы потратили?

* * *

Следующую неделю мы разбирали, какой результат действительно нужен на каждом режиме. Наталья Викторовна не позволила заменить задачу лозунгом «пусть тратит меньше». Если вместе с расходом уменьшить способность удерживать вал, экономия могла оказаться бесполезной.

Мы сравнивали перемещения, требуемые токи, запас до ограничений и поведение при предусмотренных воздействиях. Для части режимов годилась менее жёсткая коррекция, чем я сначала требовал. В других нельзя было отдавать слишком много свободы. Переходы между вариантами тоже входили в проверку.

Самое неприятное открытие состояло в том, что безусловной победы для всех случаев нам не обещала даже правильная математика. Она помогала понять цену выбора. Мне пришлось перестать требовать от графиков, чтобы они выглядели одинаково хорошо.

В среду я принёс Анне Сергеевне расчёт мощности на валу для будущей цели. Нужно было связать момент и угловую скорость, а не сравнивать двигатели по одному числу оборотов.

— На большой скорости можно получить ту же мощность при меньшем моменте, — сказал я. — Но прочность и нагрев от этого не исчезают.

— И питание тоже, — добавила она. — Покажите перевод скорости.

Я показал. Обороты в минуту пришлось привести к нужной величине; после этого стало ясно, почему привычное бытовое «крутится сильнее» для расчёта не годится. На полях стояла целевая мощность, а ниже — все вспомогательные потребители, которые я теперь не забывал.

Лёша посмотрел на лист и спросил:

— Ты их раньше не знал?

— Знал. Просто в одном сравнении убрал за скобку и забыл вернуть.

— Скобка удобная. Надо мне такую для домашнего задания.

Анна Сергеевна пододвинула ему его тетрадь.

— Здесь уже пытались. Не получилось.

Потом мы вернулись к вступительным задачам. Я всё ещё решал медленнее Лёши, зато перестал считать каждый такой случай доказательством того, что не успею. Он занимался своим, я своим; иногда наши листы встречались на одном столе и от этого становились лучше.

После занятия я открыл календарь и увидел, что до конца марта осталось две недели. Первый этап проекта нужно было закрывать по реальным результатам, а не по календарному желанию. Мы с ребятами отправили Белову короткий список: готово, проверяется, требуется решение.

В ответ он назначил просмотр на двадцать шестое. Без просьбы срочно сотворить недостающую эффективность.

Вечером я решил объяснить всё папе на кухне. Достал две чашки, поставил между ними сахарницу и объявил одну чашку двигателем, другую — опорами. Сахарница представляла источник энергии. Мама, которая пришла за сахаром, сразу нарушила питание установки.

— У вас здесь исследование до ужина или вместо? — спросила она.

— Мне пять минут. Пап, смотри: если сюда идёт меньше, а сюда больше…

— То я всё равно плачу по одной квитанции, — закончил он. — Это я понял. А почему ты хочешь, чтобы вал вообще не шевелился?

Я открыл рот и задумался. За последние недели я столько раз смотрел на кривые движения, что почти перестал спрашивать, зачем именно их уменьшаю. Слишком большая орбита была плоха. Но между плохой и самой маленькой из всех возможных лежал целый участок, на котором машина могла работать нормально.

— Чтобы не задевал, не перегружал соседние узлы, не мешал тому, что мы крутим, — перечислил я.

— Тогда у каждого требования есть своя граница. У нас на заводе тоже любят попросить сделать поровнее. Спрашиваешь, насколько, — говорят: совсем. После этого обычно начинаются переговоры о том, сколько стоит слово «совсем».

Я потянулся за синей тетрадью. Мама подхватила мою чашку раньше, чем я задел её локтем, и поставила передо мной тарелку.

— Эту границу тоже запиши. Суп едят горячим.

Папа подвинул сахарницу к себе.

— А вообще хороший вопрос у вас получился. Только не пытайся теперь сэкономить на всём сразу. Сначала пойми, какой ток делает нужную работу, какой исправляет вашу собственную неудачную настройку, а какой уходит на то, без чего эта конструкция пока не живёт.

После ужина я вернулся к таблице. Рядом с наименьшими перемещениями поставил ещё одну колонку: достаточно для задачи. У неё не было волшебного значения, которое я мог назначить сам. Значения надо было согласовать с Беловым по требованиям к машине. Зато вопрос к следующей встрече стал ясным.

Сахарницу я вернул на место, обе чашки вымыл. Папа проверил стол и сказал, что кухонный этап прошёл с положительным результатом: потребление сахара сохранилось, а посуду помыл другой человек.

* * *

К этому дню на малом стенде удалось получить полезное улучшение выбранных движений без прежнего роста общего потребления в проверенных условиях. Где выигрыш был слишком мал, чтобы уверенно отделить его от разброса измерений, мы так и написали. Где другая настройка оказывалась лучше, сохранили её.

Это было менее эффектно, чем моя первая радость у одного экрана. Зато теперь результат выдерживал повторение. Сохраняли исходный вариант, возвращались к нему, следили за условиями и не выбирали только красивый участок.

Наталья Викторовна просмотрела записи, проверила вместе с нами ограничения и предложила включить в итоговую программу ещё один режим. Его прошли без прежнего ухудшения. После остановки я долго смотрел на общую таблицу, где рядом стояли полезная мощность, вход по всем нужным ветвям и показатели движения.

— Вот это уже можно отдать, — сказал Гоша.

— Да.

— Ты сейчас не добавишь «но я ещё ночью пересчитаю»?

— Только проверю подписи.

Он подвинул ко мне распечатку.

— Их мы уже вдвоём проверили. Можешь третий раз, если тебе так спокойнее, но новую версию не создавай.

Стёпа принёс результаты по оснастке и перечень деталей, которые потребуется изготовить для большого привода. Там были и наши предложения, и исправления взрослых конструкторов. Одна деталь после проверки стала проще, другая — заметно сложнее. Материал ротора, его изготовление и балансировка оставались у специалистов. Наша маленькая головка не притворялась универсальным заводом.

На просмотре Белов задавал вопросы без торопливости. Почему оставили такой режим? Что подтверждено измерением? Что ещё зависит от конструкции будущего двигателя? Какие параметры нельзя переносить с малой модели напрямую?

На последнее я ответил первым. Нельзя было взять коэффициенты, умножить скорость в восемь раз и объявить большой привод готовым. У новой машины будут свои масса, жёсткость, электромагнитные силы, задержки и тепло. Мы подготовили метод измерения и выбора, а не заклинание для любого вала.

— Хорошо, — сказал Белов. — Тогда первый этап принимаем. Уточнения по конструкции внесём в следующий. Расчёт проведём на следующей неделе.

Я закрыл папку и заметил, что держу ручку слишком крепко. На пальце осталась красная полоса. Отложил её и выдохнул.

Стёпа тихо спросил, идём ли мы есть. Гоша ответил, что это самая зрелая формулировка за весь вечер.

Я поставил телефон на штатив, выбрал кадр и попросил нас не вставать перед самим стендом, чтобы в этот раз было видно хоть что-нибудь. Мы сфотографировались возле закрытой установки. В кадре оказались все трое, и Гоша впервые не закрывал собой технический результат.

Он посмотрел снимок, увеличил своё лицо и вздохнул.

— Напрасно мы тебе это подарили. Раньше у меня на видео была загадочность.

* * *

В конце марта у Стёпы появился отдельный небольшой заказ: два комплекта неподвижной оснастки для керамических заготовок, похожих на те, с которыми мы уже работали. Их покупала другая приборная мастерская. Заказ оформили через Белова; назначение и подходящие размеры указали заранее.

Стёпа подготовил комплекты, Гоша помог с маркировкой, я проверил описание и условия применения. Конструкцию обсудили вместе. Изготовление и контроль проходили на базе мастерской, с её оборудованием и людьми по согласованному расчёту.

Оба комплекта приняли и оплатили: по шесть тысяч целковых, всего двенадцать. Четыре тысячи ушли на изготовление и связанные расходы. Шесть тысяч мы оставили отдельным резервом до проверки работы у заказчика. Из оставшихся двух Стёпе полагалась тысяча, нам с Гошей по пятьсот.

— Половину пока не трогаем? — спросил Гоша, глядя на запись.

— На случай, если придётся один вернуть целиком, — ответил я. — Мы только начинаем такие комплекты отдавать.

— Я понимаю. Просто мне нравится смотреть на деньги, которые уже почти наши, а потом выясняется, что они пока лучше полежат.

Стёпа провёл пальцем по строке резерва.

— Пусть лежат.

На этот раз я с ним не спорил. Деньги заказа не смешивали с проектом двигателя. В журнале было видно, что продали, сколько потратили и какую сумму пока нельзя считать свободной.

Тридцать первого марта пришёл расчёт за первый этап большого проекта: сорок тысяч на нашу часть, из них мои восемнадцать. Гоша получил двенадцать, Стёпа десять. Мы отметили получение, а вечером я показал родителям принятый результат и выплату.

Мама спросила, что теперь.

— Изготовление. Потом сборка и новые испытания.

— Я про завтра утром.

— В училище.

Она удовлетворённо кивнула. Папа посмотрел на общий баланс мощности и задержался на нескольких строках.

— Теперь всё посчитал?

— То, что вошло в эту проверку. На большой машине будем проверять заново.

Он вернул лист.

— Так.

Свою копию я убрал в папку. На рабочем столе осталось описание корпуса будущего двигателя. У одного из размеров стояла пометка конструктора: окончательно согласовать перед изготовлением.

Я отправил вопрос Стёпе и дождался ответа, прежде чем писать дальше.

Глава 17. Работа без меня

«Если без вас ничего не происходит, проверьте: может быть, вы унесли ключ».

Объявление на двери комнаты № 4

В понедельник, пятого апреля, я оставил телефон дома. Обнаружил это на лестнице училища, когда полез смотреть время, и сразу вспомнил восемь дел, которые без телефона должны были остановиться. Гоша ждал уточнение по записи. Стёпа мог спросить про размеры. Белов собирался прислать новый вид корпуса. Мама наверняка уже решила, что я лежу под трамваем, хотя трамваев на моём пути не было.

Я остановился между этажами. Лёша, шедший следом, едва не въехал мне портфелем в спину.

— Ты сломался? — спросил он. — Если нет, отойди к стенке. За нами ещё люди.

— Телефон дома.

— А сам ты здесь. Для уроков достаточно.

— Мне могут написать по работе.

— И сообщение полежит до вечера. Оно сидеть умеет лучше тебя.

Я попросил его телефон, позвонил маме и предупредил. Она сказала, что мой лежит возле хлебницы, заряжается и, судя по всему, чувствует себя прекрасно. Потом попросила после училища купить хлеб.

— Ты мне напиши, чтобы не забыть.

На другом конце молчали с таким выражением, что я понял всё без дара.

— На бумаге запишу, — исправился я.

Лёша протянул мне карандаш. На последней странице тетради я написал «хлеб», обвёл и отправился на занятие. К середине первой пары выяснилось, что я могу прожить сорок минут, не заглядывая никуда под столом. К середине второй — что вопросы преподавателя начали долетать до меня с первого раза.

На большой перемене мы сидели у окна. Во дворе двое первокурсников несли длинный свёрток и уже второй раз пытались пройти с ним между столбами поперёк. Лёша смотрел на них с тяжёлым терпением человека, который знает геометрию и не может применить её на расстоянии.

— Поверните! — не выдержал он наконец.

Один первокурсник обернулся. Второй продолжил идти. Свёрток описал широкую дугу, и первый присел так быстро, что я успел только охнуть.

— Свёрток поверните! — уточнил Лёша.

— Плохо поставленная задача, — заметил я.

Он закрыл окно.

— Не мешай радоваться, что никто не пострадал.

После занятий мы разбирали пробный вариант. Без телефона мне нечем было занять руку, когда задача не сходилась. Я привычно полез в карман, поймал там только ключ и вернулся к строке, на которой ошибся.

— Вот тут, — сказал Лёша через несколько минут.

— Сам вижу. Знак при переносе.

— Я про крошку на рукаве. С задачей ты уже справился.

Мы закончили раньше обычного. На выходе я пообещал себе не превращать это в новое строгое правило для всего человечества. Пока хватало одного вечера без телефона на столе.

Домой я принёс батон, две булочки и чувство, что прекрасно распорядился временем. Телефон сообщил о девяти новых сообщениях. В первых двух Гоша спрашивал, где лежит нужный файл. В третьем Стёпа отвечал. В четвёртом Гоша благодарил. Следующие три касались нового корпуса: Белов прислал вид, Стёпа заметил неясный размер, Белов уточнил. Восьмое было от мамы: «Хлеб». Девятое — фотография хлебницы с моим телефоном и подписью: «Твой заместитель согласен».

Я прочёл всё ещё раз. У меня даже не получилось обидеться, что без меня справились.

* * *

В среду мы с Анной Сергеевной решили, какие занятия до выпуска я не переношу. Она не запрещала мне работать. Просто положила рядом две стопки: решённые задания и те, в которых ещё повторялись ошибки. Вторая оказалась толще, чем мне нравилось.

— Здесь дело не в способностях, Пётр. Вы умеете разбирать сложное, когда сидите над ним достаточно долго. А вот здесь начинаете угадывать, потому что уже торопитесь к следующему делу.

— Я могу пока меньше брать в сервисе.

— Это надо обсуждать с вашим мастером. И посчитайте сначала, сколько у вас времени. Не того, которое вы хотите иметь, а обычного: с дорогой, едой и сном.

Мы посчитали. В моём первом варианте дорога с Речной домой занимала восемь минут. Анна Сергеевна посмотрела на запись, затем на меня.

— На каком транспорте?

— Я это округлил.

— В сторону телепортации. Исправляйте.

Лёша захохотал, а я припомнил ему первокурсников со свёртком. Он не стал спорить. Свои дороги посчитал так тщательно, что мы едва не включили время на шнурки.

К концу занятия у меня появились два свободных вечера для подготовки и один запасной. В мастерской я оставлял пятницу и часть согласованных суббот. Вторник и четверг в сервисе пока сохранялись; к выпускным испытаниям нужно было отдельно договориться с Михалычем. Я отправил ребятам расписание, где слово «возможно» встречалось всего один раз.

Гоша ответил: «Принято. По средам тебя похищает математика. Выкуп не собираем».

Стёпа написал: «В пятницу нужен до шести. Потом сам».

Мне захотелось спросить, что именно он сделает сам, и я уже набрал начало сообщения. Потом стёр. В пятницу можно было всё обсудить возле стола, а сейчас меня ждала задача, в которой пружина упорно возвращала тело в неправильную сторону.

В сервисе Михалыч выслушал меня, потёр переносицу и позвал Саню.

— Наш студент собирается учиться. Представляешь, до чего дожили?

— Опять? — удивился Саня. — Мы его уже два года видим с тетрадкой. Я думал, это лечится работой.

— Вот и не вылечилось. К выпуску ему понадобится несколько дней. Давай заранее переставим запись, чтобы потом не выяснять, кто кому обещал чудо к среде.

Они открыли журнал. Я стоял рядом и впервые за разговор пожалел, что не принёс точные даты всех испытаний. Михалыч велел донести их, как только выдадут, и отдельно предупредил: оплачиваются отработанные часы, личные расходы с месяцем без полной выработки надо считать самому.

— Знаю. У меня есть выплата за этап. Часть оставлю на лето.

— Вот и оставь. А то у вас с Гошей деньги в кармане долго не живут: сразу превращаются в коробку, к которой ещё три коробки нужны.

— Сейчас корпуса оплачивает мастерская Белова.

— Я про человеческую привычку, Петро. У неё корпус любой подходит.

* * *

В пятницу, девятого апреля, к моменту моего прихода Стёпа уже сидел напротив Белова. На столе лежал один из наших двух проданных комплектов. Я узнал зелёную метку на торце и остановился в дверях.

— Вернули? — спросил я.

— Пока привезли показать, — ответил Стёпа. — Проходи. Тут моя вещь до маленькой заготовки не дотягивается.

Из приборной мастерской пришёл мужчина в серой куртке. Он достал из коробки керамическую пластинку, положил на опорную поверхность и показал, что происходит. Прижим доходил до ограничителя раньше, чем удерживал край как положено. Ничего не треснуло: оператор заметил это при установке и работу не начал.

— На прошлой партии она у нас стояла хорошо, — сказал мужчина. — Вторую собирались делать сегодня. Если прокладку подложить, зажать можно. Но у нас ведь не так написано.

Белов развернул описание. Минимальный размер заготовки был указан верно — вернее, это был тот размер, который мы сами обещали. Только комплект с ним не работал.

Я сначала подумал, что клиент перепутал установку. Потом увидел Стёпин взгляд, посмотрел ещё раз и заставил себя замолчать. На пластинке были все нужные поверхности, она лежала в предусмотренном месте. С ошибкой справлялась именно так, как могла: болталась.

— Мы проверяли на больших, — сказал я.

— На тех, что выдали для пробы, — уточнил Стёпа. — А диапазон оставили от раннего варианта. Там прижим был другой.

Описание проверял я. Дату и номер исполнения сверил, общий вид сверил, а короткую строку с размерами узнал и пропустил. Теперь она лежала перед нами, никуда не исчезая от того, что сам комплект был сделан аккуратно.

— По этому описанию должно держать, — сказал я. — Значит, ошибка наша.

Мужчина кивнул, без особого облегчения или торжества. Ему нужна была вещь для работы, а мы пока дали ему поездку на Речную.

Стёпа предложил переделать прижим. Объяснил, что сначала проверит крайние размеры, покажет результат и только потом назовёт срок. Белов уточнил, что можем вернуть всю стоимость одного комплекта. За второй клиент был доволен: для его постоянной операции размер подходил, менять ничего не требовалось.

— Первый верните деньгами, — решил мужчина. — Мы на эту мелочь уже заказали другую оснастку. Долго ждать не можем. А со вторым работаем, там вопросов нет.

Я машинально посмотрел на Белова. Он кивнул в сторону нашего журнала. Резерв был оставлен именно для этого, и ему не требовалось превращаться в чьи-то личные сбережения, прежде чем вернуться заказчику.

Пока оформляли возврат, я прикидывал, как перенести вечернее занятие и завтра приехать пораньше. Стёпа заметил, что я открыл календарь.

— Не надо, — сказал он. — Я прижим сделаю с мастером. Ты описание проверь. Сегодня успеем.

— Я вечером мог бы подъехать. Только вы скажите, что именно осталось, я не ради присутствия.

— Сейчас тебе нельзя просто поставить галочку, что помог. Мне нужно завтра спокойно довести свою вещь. А тебе — не пропустить то, ради чего ты всё расписание передвинул.

Он говорил негромко. Клиент уже беседовал с Беловым и нас не слушал. Мне хотелось возразить, но в голове нашлось только «я же должен быть здесь». Это было не объяснение.

Мы сверили описание второго комплекта, связались с оператором и убедились, что его рабочие размеры укладываются в проверенную область. Потом я исправил документ, а Гоша заменил файл в общей папке и пометил старый как снятый. Стёпа составил список проб, куда попали оба края диапазона и промежуточные размеры. На этот раз каждое обещание получило свою заготовку.

Шесть тысяч целковых ушли заказчику полностью. Резерв стал нулевым. После возврата у заказа оставалось шесть тысяч выручки: четыре уже были потрачены на изготовление, две выплачены нам за труд. Заработанной прибыли для дальнейших покупок не осталось. Возвращённая вещь лежала на столе, но денег вместо неё в журнале никто не рисовал.

Гоша посмотрел на итог и вздохнул:

— Ну вот. Я их берег, даже прибор себе не высматривал, а они всё равно сбежали. Неблагодарные деньги.

— Они и не были твоими, — сказал Стёпа.

— Знаю. Но я к ним привык. Могли хотя бы попрощаться.

Клиент пожал нам руки. Я проводил его до двери, а на обратном пути задел бедром пустую коробку. Она съехала со стула. Я поймал её, наступил на край крышки и на секунду оказался в положении человека, пытающегося унести самого себя за ручку.

— Петя, — сказал Гоша, — освободи тару. Мы её ещё используем.

Стёпа придержал коробку, пока я вынимал ботинок. Маленькая зелёная метка на возвращённой детали виднелась поверх бумаги. Я переставил коробку на пол, где ей и следовало стоять, и вернулся к описанию.

* * *

В субботу я ушёл из сервиса после трёх, поел дома и сел за задачи. Телефон поставил на полку в прихожей, громкость оставил: если понадоблюсь срочно, позвонят. Через полчаса он подал голос.

Я вскочил так, что коленом подбросил стол. Карандаш покатился под шкаф, тетрадь съехала на край. До телефона я добрался раньше, чем успел обуть одну тапку.

— Петенька, ты дома? — спросила бабушка.

— Да. Что случилось?

— Ничего. Дед спрашивает, где у тебя на снимке двигатель. Он тут соседу показывает, а сосед говорит, что это какой-то станок.

Я прислонился лбом к стене.

— Ба, это малый стенд. Двигатель ещё собирают.

— Я так и сказала. А они уже спорят. Николай, он говорит, ещё собирают! — В трубке что-то загрохотало, затем голос деда потребовал: — Дай мне самому!

— Петро, мы понимаем, что собирают, — сообщил он. — Я про то, что будет. У соседа двигатель от точила. Он говорит, любой мотор и так крутится. Я говорю: этот по-другому.

— Пусть он своим точилом работает, дед. У нас для другой задачи.

— Вот! Я ему так и сказал. Для другой. Для какой?

Я попытался коротко объяснить про скорость, компрессорный привод и магнитные опоры. Из комнаты позвал папа: карандаш нашёлся под его тапком, и он хотел знать, почему рядом с задачами лежит один мой тапок, а второй отсутствует.

— Он учится! — объявила бабушка деду. — Всё, Николай, отдай ребёнка математике. Ты взрослого человека отвлекаешь, чтобы перед соседом победить.

— Я технические сведения уточняю.

— Уточни, где у нас картошка. Она под столом, но я хочу, чтобы ты сам дошёл до результата.

Дед успел пожелать мне успеха прежде, чем разговор закончился. Я вернулся в комнату. Папа держал карандаш и смотрел на мою босую ногу.

— На пожар собирался?

— Думал, из мастерской.

— А если бы из мастерской, ты по телефону ногой помогать бы стал? Садись, пока суп из головы не выветрился.

К шести я решил вариант. На телефоне лежали фотографии от Стёпы, но по ним я не понимал, закончили ли они всё или пока только подготовили. Позвонил.

Он ответил со второго раза. На заднем плане Гоша о чём-то спорил с мастером, потом узнал мой голос и затих.

— Готово? — спросил я.

— Проверку закончили. Покупателя пока нет, комплект наш, демонстрационный.

— А на маленьком краю как?

Стёпа объяснил, какой прижим сделали и на каких размерах сравнили. Я открыл исправленное описание, нашёл нужную строку. Впервые за день разговор оказался простым: он знает свою вещь, я сверяю обещанное, никто не изображает второго другого.

— Тогда в понедельник с твоим списком ещё раз проверю, — сказал я. — По расходам что?

— Пока уточняю. Бесплатно не считаем, мастер тоже работал. По факту запишем.

На заднем плане Гоша потребовал дать ему слово.

— Петро, я тут тоже был. Два провода держал, одну полезную мысль сказал. Всё, можешь спокойно дальше учиться, мастерская не рухнула.

— Я не об этом спрашивал.

— Знаю. Но тебе всё равно приятно будет услышать. Теперь пришли вариант. Мы посмотрим, как ты без нашего наблюдения справляешься.

Я отправил фотографию. Стёпа помолчал, пока открывал, потом спросил, это карандаш такой плохой или я наконец решил писать, не глядя на бумагу.

— Торопился.

— Перепиши чисто. Ты же сам потом не прочитаешь.

У него в голосе не было ни превосходства, ни счёта за сделанное без меня. Я положил перед собой чистый лист и начал переносить решение. За первые пять минут нашёл две небрежные записи, которые днём казались понятными.

Потом Гоша прислал короткое видео прижима. Стёпа называл размеры, а он показывал работу без своих комментариев. Я досмотрел и написал обоим спасибо. Дальше ничего не уточнял: нового вопроса у меня пока не было.

* * *

В воскресенье Маша вытащила нас в питомник. Ей нужно было переставить пустые стеллажи перед новой партией растений; тяжёлую работу делали штатные грузчики, а от нас требовалось собрать стол для рассады и не мешаться на проезде. Гоша прибыл с отвёрткой, которую держал за поясом с таким видом, будто нас приглашали спасать хозяйство.

— Только ничего не улучшайте без меня, — сказала Маша. — Стол обычный. Четыре ноги, одна полка. Вся наука в коробке с крепежом.

— Это пока ты не показала его Петру, — предупредил Гоша.

Я пообещал не применять дар. Стёпа осмотрел детали и велел сперва разложить их по рисунку. Через пять минут стол ещё не стоял, зато Гоша нашёл у себя в кармане две гайки, которые зачем-то убрал туда, чтобы не потерять.

— Видите, какая сохранность, — сказал он. — Вы бы сейчас по земле искали, а у меня всё известно.

— Нам известно, что две гайки у тебя. Остальных в коробке меньше на три, — заметил Лёша, присевший рядом.

Гоша похлопал по карманам. Третья выпала из манжеты, когда он поднял руку. Маша молча подставила ладонь.

Мы собрали стол, переставили на место и попробовали нагрузить так, как было нужно Маше. Я радовался делу, которое можно закончить до обеда. Никто не просил открыть программу, никто не спорил о диапазоне, а криво установленную полку было видно без графиков.

Даша приехала позже, со своей толстой папкой. На скамейке у бытовки разложила карточки и велела не капать на них чаем. Гоша немедленно отодвинул кружку за спину, где чуть не опрокинул её локтем.

— Тебе стол недавно собрали, — напомнила Маша. — Пользуйся достижением.

Мы ели принесённые бутерброды и рассказывали, кто куда собирается летом. Лёша назвал направление и два варианта поступления. Даша перечислила свои испытания и сказала, что на последнюю неделю перед ними её лучше не звать даже на хороший праздник. Маша собиралась продолжить работу с растениями и учиться так, чтобы не потерять практику.

Стёпа сидел чуть в стороне, вытянув ноги. Когда спросили его, он ответил не сразу.

— Я хочу остаться в изготовлении. Буров предлагает место после выпуска. Ещё с Беловым поговорю про график. Если везде сразу пообещаю, плохо получится.

— А дальше учиться? — спросил я и тут же понял, как это звучит.

— Буду. Только мне сейчас полезнее хорошо делать сложную деталь и понимать, почему она такая. Потом решу, какая учёба нужна. Я на твою не обижусь, Петя.

Последнюю фразу он сказал с улыбкой. Я хотел объяснить, что имел в виду совсем другое, но это оказалось бы не вполне честно. Я уже успел представить, как мы все вместе приходим в одно новое здание, садимся за соседние столы и продолжаем прежнюю жизнь. У Стёпы в этой картинке даже не спросили, где ему удобнее работать.

— Я не про это, — начал я и остановился. — Ладно. Наверное, немножко про это. Просто привык, что ты рядом.

Он толкнул носком ботинка мою ногу.

— Я не уезжаю. До Речной сам доберёшься.

Гоша заглянул в Дашину папку, увидел рисунок мышц и убрал руку со скамейки так осторожно, будто его собирались разбирать по схеме.

— У меня тоже вопрос про учёбу, — сказал он. — Если человек хочет и электронику, и аэроклуб, и чтобы хватало времени есть, это сколько у него должно быть рук?

— Двух достаточно, — ответила Даша. — Если хотя бы одной перестать хвататься за всё подряд.

Маша посмотрела на меня, я — на Гошу. Стёпа спокойно доедал бутерброд и в этот спор не полез.

* * *

Апрельскую плату за комнату мы внесли в понедельник: по тысяче целковых. На этот раз моя доля пошла из мартовского заработка. Остальное я разложил в личной записи по предстоящим месяцам и не стал покупать ничего нового для мастерской из страха, что деньги без покупки пропадут.

Вернувшийся комплект мы поставили на отдельную полку. На коробке Гоша написал: «Наш. Проверочный. Не выдавать клиенту по старому описанию». Я прочитал, подумал и попросил убрать последнее уточнение. Старое описание вообще не должно было участвовать в продаже. В папке сохранилась его копия с заметкой, почему мы его заменили; рядом лежали снимки крайних размеров.

— Ещё маленький заказ возьмём? — спросил Гоша.

Стёпа посмотрел на свой календарь.

— После выпуска смогу больше. Сейчас один, если не срочный. И только после образца.

Я согласился. Мне хотелось быстрее отыграть возвращённые деньги, но Стёпа уже занял апрель своими обязательствами. Сам я не мог обещать его руки заказчику.

В пятницу, шестнадцатого, Белов позвал нас в цех. На разгрузочной тележке стоял деревянный ящик. Его принесли транспортники, поставили на подготовленное место; крышка лежала рядом. Внутри, под защитной упаковкой, виднелся корпус нового двигателя. Отдельно были подписаны места для ещё не установленного оборудования.

Я подошёл ближе и сразу увидел, что рисунок на экране обманывал масштабом. В натуре всё казалось плотнее, тяжелее и дороже. Это была уже вещь, которой требовались место, подъёмное приспособление и люди, умеющие с ней обращаться.

— Ротор отдельно, — предупредил Белов. — Приедет с документами после окончательной балансировки. Пока готовим сборку и сверяем сопряжения.

Гоша заглянул в ящик, отступил, затем снова заглянул.

— Я думал, он будет больше.

— А я — меньше, — признался я.

Стёпа достал сложенный чертёж.

— Он будет как здесь. Если всё правильно сделали.

С одного бока корпуса торчала защищённая заглушкой горловина. Стёпа сравнил её положение с листом, обошёл тележку и поднял голову.

— Павел Андреевич, можно сборочный вид? Тот, где кабельная коробка вместе с охлаждением.

Белов подошёл к столу за папкой. Я уже хотел предложить свой файл, но Стёпа открыл нужный сам.

Глава 18. Большая железка

«Размеры сошлись. Теперь бы ещё руки туда поместились».

Из замечаний к сборочному чертежу

Стёпа приложил к корпусу картонную полоску, согнутую по размеру кабельного разъёма. Полоска упёрлась в заглушку горловины охлаждения.

— Сам разъём войдёт, — сказал он. — А чтобы снять, надо отвести вот сюда. Тут шланг будет.

Наклонившись, я посмотрел вдоль боковины и почувствовал желание объяснить, что на картинке было иначе. Картинка лежала рядом. На ней всё было точно так же, только детали разных узлов рисовались на разных листах, а мои руки нигде не изображались.

Белов достал общий вид. Гоша открыл файл кабельной сборки. За пять минут возле ящика собрались четыре человека, два чертежа и картонный разъём, который обладал огромным преимуществом перед настоящим: его можно было согнуть как угодно.

— Вот здесь я оставил место, — сказал Гоша, показывая на лист. — Для самого кабеля хватает. И радиус изгиба проходит.

— В рабочем положении, — уточнил Стёпа. — А разобрать? Если сначала снять охлаждение, тогда да. Только зачем ради датчика сливать жидкость?

Я предложил повернуть коробку. Белов попросил показать, куда уйдёт второй кабель. Я показал и сам увидел, что он упрётся в соседнее крепление.

— Тогда горловину…

— Корпус пока оставьте, — остановил меня Павел Андреевич. — Он изготовлен по согласованному виду и проверен. Начнём с того, что можно изменить снаружи, не залезая в саму машину.

В его голосе не было раздражения. Он просто отсёк первые два способа, которыми я собирался исправить неудобство большой переделкой. Наталья Викторовна, подошедшая из соседнего помещения, посмотрела на наше собрание и взяла картонную полоску.

— Это новое поколение соединителей? Лёгкое.

— Зато уже не помещается, — сказал Гоша.

— Хорошо, что узнали сейчас. Ставьте на стол макет всей боковой сборки. Не по одному узлу за раз.

Мы ушли в комнату, а корпус остался на тележке. Стёпа снял нужные размеры вместе с мастером, принёс копию и разложил на верстаке. Я освободил стол от папок, Гоша вытащил упаковочный картон. Через полчаса у нас появился угол двигателя, который ничего не вращал и уже требовал больше места, чем мы ему отвели.

Приходилось придерживать картонную коробку, пока Стёпа намечал положение крепления. Гоша попытался протянуть условный кабель и зацепил рукавом мою папку. Я удержал папку, отпустил коробку, а Стёпа продолжил чертить уже по столу.

— Руки в проект не входят, — напомнил он, разглядывая лишнюю черту. — Ты держишь или показываешь ловкость?

— Я спасал результаты измерений.

— Им бы в шкафу безопаснее было, — заметил Гоша. — У них из всей команды самый тяжёлый быт.

Папку я убрал. На её месте встал макет. Теперь, чтобы согнуть провод в нужную сторону, мне пришлось обнять его обеими руками. Гоша не выдержал и сфотографировал.

— Удали.

— Не удалю. Ты обычно только на бумаге мешаешь, а тут в полный рост. Пусть потомки видят, почему доступ проверять надо.

Стёпа забрал у него телефон и поставил на полку экраном вниз. Работу мы закончили без дальнейшего художественного сопровождения.

* * *

В субботу после смены я пришёл на Речную с рулоном тонкой бумаги. Собирался сделать чистый шаблон. У дверей меня встретил Гоша и сообщил, что они со Стёпой уже подготовили два варианта.

— Я тоже хотел, — сказал я, поднимая рулон.

— Хотеть не запрещено. Нам ещё под стол постелить надо, там пыль после перестановки.

— Это хорошая бумага.

— Тогда не стели. У нас есть плохая, её никто не защищает.

Первый вариант поднимал коробку выше, второй отодвигал вбок. Поднять было проще по креплению, но получалось неудобно под защитным кожухом. Отодвинуть вбок позволяло снять разъём, не трогая охлаждение; требовался другой наружный кронштейн и проверка длины кабелей.

Примерив оба, я наконец представил руку с инструментом. Пространство, которое на листе казалось пустым, оказалось занято траекторией движения, поворотом кисти и местом, куда нужно было вытащить деталь. В маленьком сервисе я знал это телом. Почему возле красивой новой машины решил забыть, объяснить не мог.

— Я у Михалыча каждый день на такое ругаюсь, — признался я. — Винт видно, добраться нельзя. А здесь сам нарисовал почти то же самое.

— Ты рисовал свою часть, я свою, — сказал Гоша. — И в каждой было просторнее.

Белов просмотрел варианты и выбрал боковой, с доработками. Кронштейн должен был держать коробку так, чтобы она не передавала лишнюю нагрузку на разъёмы. Кабели оставались закреплёнными, доступ к соединениям сохранялся, а защитный кожух закрывался целиком. Всё это проверили на макете прежде, чем отдать деталь в изготовление.

Срок сборки сдвинулся на несколько дней. Белов записал изменение в рабочий график, затем спросил, кто обновит общий вид. Я вызвался, но Стёпа поднял руку.

— Я передам изготовителям. Петя проверит, что датчики остались там, где нужно. Гоша — свои кабели.

— Договорились, — сказал Павел Андреевич. — И покажите итог мне целиком.

Никто не назначал виноватого, которому следовало одному провести ночь и тайно вернуть потерянные дни. Это даже мешало моему привычному раскаянию: вместо него требовалось выполнить маленькую, совершенно определённую часть работы.

Перед уходом Стёпа показал расчёт по возвращённой оснастке. На исправление ушло восемьсот целковых за материал и работу мастерской. Мы разделили расход по нашей прежней доле в трудовой выплате: четыреста Стёпа, по двести я и Гоша. Записали личные взносы отдельно. Резерв уже был возвращён клиенту, и второй раз тратить его не получалось.

— Теперь этот комплект особенно жалко отдавать, — сказал Гоша. — Мы его дважды делали.

— Он для проверки останется, — напомнил Стёпа. — Новые заказы по нему будем показывать. Если будет кому.

Я передал свои двести и посмотрел на полку. Ошибка перестала быть большой страшной цифрой, но заняла вполне ощутимое место: переделанная вещь, восемьсот расхода, несколько часов Стёпы. Запись о ней теперь помогала точнее отвечать на следующий заказ.

* * *

В воскресенье дед затеял перестановку в гараже. Узнав, что я накануне делал макет, он объявил меня ответственным за то, чтобы новая полка не мешала старой двери. Бабушка стояла в воротах и следила, чтобы слово «новая» не означало ещё одну старую доску, найденную неизвестно где.

— Доска хорошая, — уверял дед. — Сухая, выдержанная.

— У нас половина гаража выдержанная. Вон тот ящик с твоими винтами уже меня пережить собирается.

— Винты возраста не имеют.

— И дома не имеют. Поэтому у тебя их шесть ящиков.

Рулетку я принёс с собой и сразу измерил место. Дед показал желаемую высоту. Бабушка показала, на какой высоте ей удастся что-нибудь снять без вызова спасателей. Разница получилась больше, чем хотелось деду.

— Тоня, это для моих вещей.

— Тогда обещай, что на кухне ни одного твоего инструмента не останется.

Дед помолчал, посмотрел на меня и опустил руку на десять сантиметров. Я отметил уровень карандашом.

Пока дед готовил крепление, я решил примерить доску. Поднял один край, повернулся боком и обнаружил, что второй уже зашёл за дверную ручку. Попытался вернуть обратно — помешал стул. Стул я отодвинул ногой, он зацепился за пустое ведро, ведро покатилось по полу. Из-за гаража выскочил Тихон и с таким видом удалился в огород, будто мы лично нарушили условия его проживания.

— Стой, геометр! — рявкнул дед. — Ты мне сначала гараж оставь, потом полку в нём строй!

Пришлось замереть с доской поперёк живота. Бабушка вынула стул, дед освободил второй край. На меня пахнуло старой древесной пылью.

— Макет надо было делать, — заметил я.

— Макет тебя надо было делать, — отрезал дед. — И проверять, в какие двери проходит.

Когда доска оказалась на полу, бабушка протянула мне щётку.

— Хорошо, что пришёл. Я как раз хотела здесь подмести. А теперь уже не могу откладывать.

Полку повесили после обеда. Она не мешала двери, бабушка доставала до края, а деду пришлось убрать с кухни коробку с отвёртками. Тихон вернулся к концу работ, проверил чистый пол и лёг под верстаком, где мы больше не собирались шуметь.

За чаем дед спросил, правда ли двигатель теперь крутится без масла.

— Рабочие магнитные опоры обходятся без масла, — ответил я. — Но пока у нас только сборка. И весь привод от этого не становится невесомым или холодным. Есть питание, охлаждение, запасные опоры на случай посадки ротора.

— Вот про запасные мне нравится, — сказал он. — А то ты раньше так рассказывал, будто железка висит на честном слове.

— На управлении. Там всё время измеряют положение и меняют силы.

Бабушка поставила перед ним тарелку.

— Николай, тебе тоже всё время меняют силы. Сядь нормально, не качайся на стуле.

Дед опустил передние ножки и попросил показать фотографию корпуса. Я выбрал ту, где не обнимал картонную коробку. Гоша всё-таки успел прислать снимок, но для семейного технического доклада он мне не подходил.

* * *

Ротор привезли в среду. Я увидел его в пятницу, когда пришёл после училища. Он лежал в предусмотренной упаковке, рядом были документы по изготовлению и балансировке. Павел Андреевич открыл папку и коротко рассказал, что уже приняли, а что ещё проверят при сборке.

Мне хотелось увидеть что-то необыкновенное. Передо мной была аккуратно изготовленная железная вещь со сложными участками поверхности, и от этого она казалась ещё убедительнее. Её не вырастили даром за ночь. Над ней работали люди, станки, измерительные приборы; неудачный металл в такую вещь нельзя было превратить хорошей настройкой.

— Трогать можно? — спросил я.

— Вот этот защитный участок можете посмотреть. Рабочие поверхности руками не лапаем, — ответил Белов. — Для сборки будут свои перчатки и своя подготовка. Сейчас он остаётся на месте.

Гоша держал руки за спиной с преувеличенной добродетелью.

— Я вообще сегодня только глазами.

— Отлично, — сказала Наталья Викторовна. — Тогда вашими глазами сначала проверим обозначения каналов. У вас в новой таблице два одинаковых имени.

Гоша немедленно вернулся к своей менее торжественной работе. Я открыл записи измерений, а Стёпа вместе с мастером занялся оснасткой для сборки. На столе рядом лежали керамические детали, сделанные с помощью нашей подачи и готовой ультразвуковой головки. Каждая предназначалась для своей маленькой операции. Внутрь двигателя их не вставляли ради того, чтобы все наши прежние успехи обязательно оказались в одной коробке.

Больше всего мне хотелось увидеть момент, когда ротор впервые займёт своё место. Он выпал на вторник, во время моей смены в сервисе. Я попросил прислать снимок после сборки и весь день удерживался от мысли, что должен как-то успеть в обе стороны.

В понедельник вечером я даже позвонил Белову уточнить время. Он назвал его, а потом спросил:

— Вы хотите участвовать или посмотреть? Это разные вещи, Пётр. Для участия у вас должно быть своё назначенное дело.

— Посмотреть. Мне кажется, я потом буду хуже понимать машину, если пропущу сборку.

— Тогда попросите Степана показать вам последовательность по снимкам и листу контроля. И задайте вопросы мастеру в пятницу. Всю работу всех людей вы всё равно одновременно не увидите.

— Но ведь мне потом с ней работать.

— Именно. Поэтому вам нужно понимать устройство, знать проверенные размеры и состояние узлов. Личное присутствие рядом с каждой отвёрткой этого не заменяет. Я, например, не стоял у станка всё время, пока нам делали корпус. Но знаю, что принял.

Положив телефон, я ещё несколько минут разглядывал сборочный вид. Потом написал Стёпе три вопроса. Один он снял сразу: нужный размер был в соседней таблице. На второй ответил по подготовке, третий обещал уточнить у мастера.

Гоша прислал голосовое сообщение:

— Петя, если тебе очень хочется видеть всё, что мы делаем без тебя, я могу завтра снять, как ем бутерброд. Там тоже есть сборка. Хлеб, масло, сыр. И неожиданный финал.

— Пришли лучше фотографию после установки, — попросил я.

— Бутерброда?

— Гоша, я тебе в пятницу чай без кружки выдам.

— Вот это уже неподготовленный опыт. Ты у нас за измерения отвечаешь, помни об объёме.

Отвечать дальше я не стал. Открыл учебник на задаче, которую оставил до вечера, и положил телефон экраном вниз. Через минуту он снова коротко звякнул. В сообщении от Стёпы было написано: «Снимем. Иди учись».

На следующий день Михалыч заметил, как я третий раз глянул на часы.

— Студент, часы тебя не ускорят. Если нужен на встрече — скажи. Если просто свербит, руки займи, пока себе ещё приключение не придумал.

— Сборка на Речной. Я там не нужен, просто хотел посмотреть.

— Тогда работай. Смотреть потом будешь. Ты этому человеку вон обещал к вечеру, и он тоже имеет право на твой интерес.

Он указал на заказ, который я разбирал. Я убрал часы под рукав. К концу смены клиент получил проверенную работу, а на телефоне лежала фотография закрытого двигателя с подписью Стёпы: «Встал. Не покусал».

Я разглядывал её по дороге домой, пока не понял, что уже прошёл нужный поворот. Пришлось вернуться. В сообщении Гоше я написал, что машина получилась красивой. Он ответил, что её никто не красил для меня отдельно, зато теперь видно, куда ушли все мартовские согласования.

* * *

В четверг Наталья Викторовна прислала перечень того, что будет на первой проверке. Вращения в нём пока не было. Сначала питание, измерение, знаки каналов и неподвижное удержание; отдельные проверки защиты. Я прочёл и сразу вспомнил, как зимой мне хотелось пропустить несколько скучных пунктов ради висящего в воздухе вала.

На новой машине это желание оказалось слабее. Здесь я уже знал, сколько труда скрывается под крышками. Останавливать весь проект из-за перепутанного обозначения хотелось меньше, чем тратить вечер на его проверку.

В пятницу, тридцатого апреля, мы собрались у стенда. Защитная установка заняла отведённое место в цехе; вокруг оставался свободный проход, пульт находился там, где людям полагалось быть во время пуска. Нагрузочное устройство ещё готовили к дальнейшей программе. Сегодня двигатель не должен был выдавать обещанную мощность или даже вращаться.

Белов провёл нас по рабочим местам. Я проверил запись данных. Гоша показал, как подписаны каналы, и убедился вместе с Натальей Викторовной, что подпись соответствует действительному направлению. Стёпа уже закончил свою часть сборки и стоял с папкой, на которой появились новые пометки мастера.

— Ну что, — сказал Гоша, — теперь ты хотя бы видишь мотор? А то у твоего деда, по-моему, сомнения.

— Дед сомневается, что я смогу объяснить соседу.

— Соседу можно не объяснять. Соседу можно показать готовое видео, где никто не закрывает камеру головой.

Я поставил телефон на штатив далеко от прохода. Потом сам проверил все три ножки. Гоша сделал вид, что хочет пройти перед объективом, но Стёпа поймал его за рукав и развернул к пульту.

Когда началась работа, шутки закончились. На экране появились первые неподвижные положения. Мы сравнивали их с тем, что проверили при сборке. Наталья Викторовна задавала короткие вопросы, я отвечал по данным, а там, где ответа ещё не было, делал отметку для проверки.

На разрешённом неподвижном этапе я коснулся наружной части установки. Силовая часть ещё не работала, для сравнения задали малое контрольное воздействие. Я ждал знакомого ответа нашей зимней рамы и почти сразу понял, что ищу не то.

Здесь большой ход уходил глубже, а короткое продолжение шло сбоку, словно возвращалось отдельной тонкой дорожкой. Я дождался его, попросил повтор и удержал под сильным откликом. В июне уже бросился бы за самым громким. Теперь ошибся иначе: знакомый приём дал уверенность в незнакомой причине.

— Это от ротора? — спросил я.

Наталья Викторовна посмотрела на место, где лежала рука.

— Покажите, что вы называете «это».

Я описал короткий возврат. Мы повторили сравнение в двух наружных точках. По соседству тонкий ответ становился резче, и я наконец заметил, что веду внимание к небольшой внешней коробке и её креплению, а не в глубину машины.

Гоша присел, разглядывая свой узел.

— Только не говори, что весь мотор ради этого слушал. Я эту крышку ещё не назвал произведением искусства, а ты уже столько внимания.

Я фыркнул. Потом попросил отдельно проверить внешний узел. На отключённой установке мастер задал тот же небольшой отклик, изменив только разрешённое состояние этого крепления. Короткая дорожка изменилась вместе с ним.

Гипотеза про ротор отпала. Мне стало досадно, но не так, как зимой: слабое движение я действительно удержал и отличил. Ошибся в том, кому принадлежит голос.

— Это в журнал, — сказала Наталья Викторовна. — И новое сравнение потом не начинайте со старого рисунка. Здесь другая конструкция.

Я записал, что услышал и как мы проверили. Отдельно отметил, где остаётся большой общий ход. Его ещё предстояло разбирать. Теперь я хотя бы знал, какой маленький ответ больше не надо приписывать внутренностям.

Гоша прочитал через плечо и попросил написать, что коробку он установил по согласованному виду.

— Я её не обвиняю, — сказал я.

— Знаю. Просто с тобой полезно иметь письменное подтверждение, что железка ни в чём не виновата.

Я добавил условие сравнения. Он удовлетворённо кивнул и вернулся к пульту. Я снял руку, оставил приборы работать и приготовился смотреть первое удержание большой машины.

Удержание включили по подготовленной программе. На экране положение ротора изменилось и установилось в рабочей области. Резервные опоры остались рядом со своими зазорами, как и было предусмотрено. Никто не наклонялся к машине, чтобы услышать, не трёт ли она: у нас были измерения, и проверка контакта не требовала подставлять голову.

На графики я смотрел так долго, что пропустил вопрос Белова. Он повторил:

— Пётр, запись идёт?

— Да. Все выбранные каналы. Метка этапа тоже стоит.

Я проверил ещё раз, теперь осмысленно. Ротор держался. Машина на столе не двигалась снаружи, и случайному зрителю показалась бы выключенной. Я уже знал, сколько работы происходило внутри этой неподвижности.

Наталья Викторовна провела предусмотренные проверки, затем управление сняли в установленном порядке. Ротор вернулся на опоры. Мы сверили записи и только после этого позволили себе говорить обычными голосами.

— Вот теперь у нас есть собранная машина, — сказал Белов. — По сегодняшней программе замечания перечислим и закроем. В мае начинаем вращение.

Я хотел спросить, до какой скорости дойдём в первый же день, но взглянул на список этапов и вопрос проглотил. Скорость там уже была расписана. У будущей радости имелись вполне конкретные ступеньки.

* * *

Вечером мы остались в комнате, чтобы убрать бумаги и разложить инструмент. На улице дождь бил по подоконнику, отопление уже работало еле-еле, и Гоша предложил греться хорошими новостями. Стёпа ответил, что чайник греет надёжнее.

Мы сходили за кипятком в комнату отдыха и вернулись к своему столу. Оставалось достать печенье: оно лежало на самой верхней полке. Её высоту определял Стёпа. Я потянулся, достал край пакета и вместе с ним сдвинул пустую пластиковую коробку. Гоша ловко подхватил коробку, а печенье посыпалось мне в рукав.

— Не стряхивай! — крикнул он. — Здесь пол недавно мыли!

Я замер, прижимая локоть к боку. Стёпа подставил крышку, и мы торжественно извлекли из меня пять целых печений и много крошек.

— Верхнюю полку надо опустить, — заявил я.

— Нижнюю освободить, — возразил Стёпа и показал на мои старые распечатки.

Гоша сел на стул.

— Целый двигатель собрали так, чтобы обслуживать можно было. А питание человека опять требует разборки.

Пришлось разобрать папки. Половина распечаток оказалась дублями; их я сложил отдельно для черновиков. Печенье переехало вниз. Через десять минут у нас нашлось место и для кружек, и для локтей, и для разговора, который всё никак не начинался за работой.

Гоша рассказывал, как у него идут дела в аэроклубе. Стёпа — про предложение Бурова после выпуска. Я слушал и в какой-то момент понял, что не жду паузы, чтобы снова заговорить о двигателе. Он был в соседнем помещении, собранный и проверенный на сегодняшнем этапе. На вечер его можно было оставить.

Перед уходом Белов заглянул к нам и передал новую программу испытаний. Я убрал свою копию в папку. На первой странице стояла майская дата, дальше — ступени скорости, условия перехода, признаки остановки.

Гоша прочёл через моё плечо.

— Теперь будем крутить?

— Теперь будем крутить, — подтвердил я.

Стёпа выключил свет. В коридоре нам пришлось подождать, пока Гоша вернётся за забытым зонтом; за это время я ещё раз ощупал папку под курткой, проверяя, закрыт ли карман от дождя.

Глава 19. Тихий сосед

«У прибора нет характера. Поэтому спорить с ним так обидно».

Приписка к майской записи

Перед первым разгоном я дважды проверил, есть ли у меня ручка. Потом нашёл третью за ухом. Гоша заметил её раньше меня, но промолчал — готовился к испытанию с каким-то подозрительно весёлым лицом.

— Ты чего? — спросил я.

— Жду, когда ты начнёшь искать четвёртую. Я тебе тогда скажу, что комплект неполный.

Стёпа забрал запасную ручку, закрыл мой карман и показал на стул возле рабочего места.

— Сядь. Ты уже три раза прошёл мимо и каждый раз задеваешь папку.

Майскую плату за комнату мы внесли в тот же день, по тысяче целковых. Седьмого мая в мастерской пахло влажной одеждой: дождь успел проводить нас от остановки до дверей. Куртки висели в комнате отдыха. У пульта было сухо, спокойно и тесно от людей, которые старались занять ровно свои места. Павел Андреевич уточнил порядок работы; Наталья Викторовна проверила готовность управления и защиты. Моя запись уже шла.

Первое вращение новой машины оказалось обманчиво будничным. Появился звук, на экранах изменились линии, а снаружи корпус остался таким же. Я поймал себя на желании заглянуть туда, куда смотреть во время испытания не полагалось, и вернулся к данным.

Мы прошли нижние ступени. На каждой ждали установленное время, сравнивали движение вала с тем, что допускала программа, следили за температурой и состоянием управления. Переход давался после проверки. Я успевал видеть, как одна маленькая область в записи меняется с ростом скорости, но не пытался сразу объяснить её всем присутствующим.

Когда остановились, мне показалось, что прошло минут десять. Часы утверждали другое. За плечами были не полные обороты и не нагрузка; сегодня мы проверили начальную часть пути, которую ещё предстояло расширять.

Белов попросил назвать замечания. Гоша говорил про запись одного канала, Стёпа — про доступ к наружной части после остановки. Я показал изменение соотношения сигналов от разных датчиков.

— На следующей ступени хочу смотреть это отдельно, — сказал я. — Здесь оно ещё маленькое, но растёт не так, как на малой установке.

Наталья Викторовна приблизила нужный участок.

— Хорошо. Только вывод пока не пишите. По одному каналу это можно было бы принять за другое движение.

В конце вечера мы отправили друг другу общую запись. На видео было видно закрытый стенд и нас у пульта. Дед, которому я показал его дома, спросил, почему никто не радуется.

— Мы работаем.

— Я вижу. Но он ведь крутится?

— Крутится.

— Вот и хорошо. А ты стоишь как на прививке.

Пришлось признать, что я радовался гораздо сильнее, чем выглядел. На фотографии после испытания у меня были красные уши. Гоша немедленно прислал дедову мартовскую шутку про нагрев опоры, которую я зачем-то сам ему пересказал.

* * *

На следующий пятничный пуск я пришёл спокойнее. Даже слишком: пока ждал начала, успел представить, как вечером отправлю родителям короткое сообщение о достигнутой скорости. Число заранее писать не стал, но в голове уже поставил его рядом со словом «прошли».

Низкие ступени повторились хорошо. Дальше появились различия. Полоса, которую я отметил неделю назад, стала отчётливее, и датчики у противоположных опор показывали её по-разному. Наталья Викторовна задержала переход, сверила значения и разрешила продолжить только до следующей точки программы.

На разгоне движение начало увеличиваться быстрее, чем прежде. Я успел увидеть приближение к установленному порогу и открыть рот. Раньше, чем сказал хоть слово, управление прекратило разгон и начало предусмотренный останов.

Руки остались на столе. Никто не побежал к кожуху и не наклонился над машиной. Павел Андреевич смотрел на состояние стенда, Наталья Викторовна — на каналы управления. Мы дождались завершения. Лишь после подтверждения безопасного состояния Белов сказал:

— Запись сохраняем целиком. Сегодня без повторного разгона.

Я посмотрел на итоговую скорость. До нашей цели было далеко. Число, которое так хотелось отправить домой, стало похоже на неправильно решённую задачу: почти тот же лист, а смотреть неприятно.

— Может, это единичное… — начал я и замолчал.

— Сначала выясним, что произошло, — ответила Наталья Викторовна. — Повторять неизвестное, чтобы посмотреть, повезёт ли теперь, не будем.

Она не повышала голоса. От этого собственная поспешность была слышна особенно хорошо.

После останова и предусмотренного осмотра следов контакта с рабочими поверхностями не обнаружили. Состояние резервных опор проверили отдельно. Защита остановила развитие движения до тех значений, за которыми начинались уже другие последствия. Машина не требовала спасения; требовалось понять, почему наш допустимый режим закончился здесь.

В комнате я раскрыл записи малого стенда. На нём похожая настройка в проверенном диапазоне работала. У новой машины были другой ротор, корпус и связи с основанием. Мы перечисляли это с апреля, но слушать продолжали так, словно достаточно узнать зимний стенд под новой крышкой.

Гоша сел рядом и молча положил передо мной распечатку. Стёпа принёс сведения по сборке, которые попросила Наталья Викторовна. Мы начали сверять, что стояло в расчёте и что действительно было установлено.

До конца вечера не нашли ни перепутанного провода, ни одной большой нелепой ошибки, после исправления которой всё снова стало бы просто.

* * *

В субботу Михалыч отправил меня мыть руки второй раз. Первый раз я намылил их и смыл пену почти сразу, продолжая думать о записях. На полотенце остался след, который мастер заметил раньше, чем я успел его сложить.

— Наумов, ты когда-нибудь целиком приходишь? Или голова на Речной осталась, а сюда выдали туловище?

— Я здесь.

— Тогда узнай у рук, почему они грязные. У меня они обычно с тобой вместе работают.

Саня выглянул из-за шкафа.

— Если голова отдельно, пусть хотя бы пропуск оформит. А то зарплату одному платим, а ходит половина.

Пришлось вымыться, вытереть раковину и только потом вернуться. На простом заказе я работал медленно, перепроверяя себя. Михалыч не мешал, а под конец спросил, что всё-таки случилось.

— На разгоне остановились по защите. Движение вала выросло.

— Целое всё?

— По осмотру да. Дальше разбираем.

— Тогда разбирайте. Чего ты сам себя уже в брак записал?

Я попытался объяснить, что мы столько месяцев готовили настройку, а теперь она не даёт пройти нужный диапазон. Он выслушал, пододвинул мне стул и сел сам.

— Ты клиентскую вещь когда первый раз разбирал, сразу всё понимал?

— Нет.

— А теперь?

— Не всё.

— Вот. Только теперь ты хотя бы знаешь, где остановиться и что смотреть. С новой машиной хотел перескочить? Не вышло. Значит, не перескочишь.

Саня, проходя мимо, поставил перед ним свою кружку.

— Михалыч, скажи ему ещё, что двадцать четыре тысячи оборотов не выдаются за хорошее поведение. А то он сейчас до вечера весь сервис перемоет, лишь бы зачли.

— Сервис перемыть полезно и без зачёта, — сказал Михалыч. — Но сначала закончи заказ. Думать будешь после трёх, у тебя для этого две ноги свободны.

После смены я прошёл до дома пешком. На этот раз не открывал записи на ходу и не пытался разглядеть нужную кривую между двумя перекрёстками. Дома поел, лёг на двадцать минут и проснулся через сорок. Мама сказала, что прекрасно справилась с ролью будильника: увидела, как я сплю, и решила не мешать.

Вечером мы встретились с Лёшей. Я принёс ему рисунок движения и спросил, не видит ли он явной ошибки в моём разложении. Он долго смотрел, потом задал три вопроса. На второй я не смог ответить без файла.

— Тогда пока не считаем, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы я точнее перемножил то, что сам ещё не выбрал.

Это было неприятно, но полезно. Мы записали, чего не хватает, закрыли рабочую папку и занялись вступительным вариантом. Я уже мог удержать в голове чужую задачу, не подсовывая ей наш двигатель вместо условия.

* * *

В понедельник Белов прислал результаты дополнительных проверок. Ни изготовление, ни балансировка не давали основания объявить ротор негодным. Но и списать движение на один только дисбаланс было нельзя: зависимость от настройки и соотношение сигналов указывали на более сложную картину. Мы договорились разбирать её вместе в пятницу, а до того каждый подготовит свою часть.

Я достал старые листы из «Атласа голосов». В них не было ответа для нового двигателя, зато была моя прежняя привычка внимательно различать похожие колебания. Два одинаково высоких пика ещё не означали, что вещь движется одинаково. В одном случае отклик шёл почти вместе, в другом разные участки расходились.

В пятницу мы вернулись к остановленной машине. Силовая часть была отключена, для наружного сравнения мастер подготовил малое контрольное воздействие. У корпуса и крепления получались два очень похожих ответа. На экране я сперва видел почти одно и то же: начальный толчок, короткое продолжение, затухание.

Я коснулся первой точки. Сильный ход сразу занял ладонь. Под ним мелькнул знакомый тонкий ответ, и память с готовностью подставила апрельскую коробку. Я убрал руку: именно так уже ошибся однажды.

— Дайте послушать хвост отдельно, — попросил я. — После большого.

Мастер повторил. Я дождался, пока тяжёлый ход ослабнет, познакомился с тихим продолжением и сделал заметку до того, как посмотрел остальные записи. Во второй точке оно оставалось похожим, но возвращалось иначе. Мне всё время хотелось назвать различием громкость. Громкость была почти одной.

Стёпа подвинул рисунок крепления.

— Здесь что меняем? Если опять к коробке идёшь, она отдельно.

— Не к коробке. Подожди. Я ещё не знаю куда.

Он кивнул и перестал подсказывать. Это помогло сильнее, чем любая готовая причина. Я положил ладони в две согласованные наружные точки и попросил повторить тот же опыт.

С первого раза не удержал. Внимание ушло к большому движению, потом привычно вернулось в одну руку. Я снял обе, встряхнул пальцы и подождал. Гоша остановил запись на метке, не пытаясь заполнить паузу разговором.

Во второй попытке я дождался знакомого слабого участка и сравнил продолжения. Они не расходились настолько явно, чтобы любой увидел это на обычной картинке. Но в ладонях одно ещё тянулось, когда другое уже будто возвращалось. Я удержал эту разницу несколько мгновений и отпустил до того, как усталость начала дорисовывать остальное.

— Основание надо отдельно, — сказал я. — Вот тут. Мы всё время на корпус смотрим, а здесь второй ход. Поставьте сюда внешний датчик и запишите вместе.

Наталья Викторовна подошла к выбранному месту. Спросила, что именно я ожидаю увидеть. Я показал на своей заметке продолжение, которое записал до сравнения, и описал разницу без слова «ротор».

Она согласовала перестановку. Когда запись повторили, различие стало видимым и без моих рук. Совместное движение корпуса и основания в одном ответе складывалось иначе, чем в другом. Прежний набор точек скрывал часть этого различия.

Несколько секунд я просто смотрел на экран. Не на собственную догадку, которую хотелось защитить, а на ответ, который уже мог посмотреть любой из нас.

— Вот это ты слышал? — тихо спросил Гоша.

Я кивнул.

Он перечитал мою первую заметку и пододвинул её к записи. Стёпа опёрся на край стола, внимательно сравнивая положение точек.

— Тогда надо сохранить, как стояло, — сказал он. — Чтобы после разборки не искать заново.

Мы сохранили. У находки сразу появилась следующая работа: проверить связь с рабочими режимами, отделить влияние крепления, сопоставить с моделью. Но это была уже нужная работа. Я нашёл тихое различие и сумел выбрать проверку, которая не зависела от веры в мою ладонь.

Когда убирал руку с рамы, заметил, что пальцы не сведены от усилия. Я слушал внимательнее, а давил меньше. В июне с доской и двумя таймерами это казалось почти невозможным.

Наталья Викторовна принесла расчётную модель. Мы сравнивали её с несколькими измерительными каналами, не пытаясь назвать причиной всё, что попадалось первым. У машины обнаружился режим, влияние которого в этой области скорости было сильнее, чем предполагал наш исходный вариант. Для его различения прежней общей оценки движения не хватало.

— Если добавить коррекцию здесь, он растёт, — сказал я, показывая два расчётных случая. — Мы как будто помогаем не тому движению, которое хотели успокоить.

— В этой полосе меняется соотношение движения и нашего воздействия, — уточнила Наталья Викторовна. — Смотрите задержки, форму и связь каналов вместе. Одна громкая точка на картинке ещё не говорит, какую силу надо приложить.

Я подтянул к себе лист. На нём можно было нарисовать происходящее без десятка страниц: разные части системы отвечали по-разному, а мы слишком долго обращались с их смесью как с одним удобным движением. В малом диапазоне это сходило с рук. Выше наш способ выбора начинал ошибаться.

Гоша поднял глаза от экрана.

— Значит, будем отдельно оценивать этот режим?

— Если сумеем устойчиво отличать его по нашим датчикам, — ответила она. — И если новая обработка не испортит то, что сейчас работает. Не добавляем фильтр просто потому, что он красиво выглядит.

Мы сидели над данными до конца отведённого времени. К восьми у меня устали глаза, хотя даром я пользовался мало и давно закончил. Я стал путать соседние подписи. Наталья Викторовна заметила это и закрыла обсуждение раньше, чем я успел предложить ещё десять минут.

Дома работа продолжалась только в голове. Чтобы остановить и её, я полез мыть посуду. Папа спросил, проиграл ли я спор. Я ответил, что спор пока не закончен, но посуда всё равно ждёт.

— Тогда не мой тарелку четвёртый раз, — посоветовал он. — У неё уже нет аргументов.

После ужина я разложил на столе два рисунка. Папа присел рядом, но смотреть на них сразу не стал.

— Скажи сперва, что ты хочешь мне объяснить. Почему остановились или почему всё равно стоит делать?

— Второе, наверное. Я сам сегодня про это думал. Можно ведь купить обычный двигатель, поставить передачу и работать.

— Можно. Иногда так и надо. У твоего заказчика почему иначе?

— Он хочет компактный прямой привод на своей скорости. И чтобы в рабочих опорах не было масла. Но пока мы за это получаем сложное управление и дополнительные расходы.

— Значит, сравнивать будет весь узел. С обслуживанием и ресурсом. Одним удачным пуском его не убедишь.

— Ресурс мы пока не доказали, — поспешил я. — У нас ещё даже полной нагрузки не было.

Папа кивнул и придвинул рисунки.

— А теперь показывай, где ваша работа. Вот мотор сделали специалисты. Опоры вы тоже не первые придумали. За что тебе платят?

Раньше такой вопрос показался бы мне сомнением в пользе вообще всего, что я делаю. Теперь я знал, что папа спрашивает буквально. Я показал первоначальную запись, затем два расчётных варианта.

— Мы учимся различать движения этой машины так, чтобы управление не усиливало лишнее. И делать это по датчикам, без человека, который стоит рядом и чувствует. Я умею замечать, где ответы похожи только с виду. Потом надо найти, чем их разделить в записи, проверить и передать дальше.

— Значит, у тебя есть работа до того, как мотор запустился, и после того, как выключился.

— Большая часть там и есть.

— Вот и делай её. Только не обещай себе, что за каждую хорошую мысль машина обязана сразу хорошо работать.

Мама прошла мимо стола с корзиной чистого белья. Я поднял локоть, освобождая ей путь, и зацепил край верхнего листа. Лист полетел под диван. Я полез за ним, а папа отодвинул стул и случайно прижал мою штанину ножкой.

— Пап, подними.

— Что поднять?

— Стул. Нет, не двигай! Я вместе с ним еду!

Он встал. Я вытащил лист, выпрямился под корзиной и получил на голову кухонное полотенце, которое мама успела снять сверху.

— Вот, — сказала она. — Можешь считать, что испытания с охлаждением. Иди убери свои носки из ванной, пока я их к твоим документам не приложила.

— Я сейчас закончу объяснять.

— Ты уже закончил. Папа понял. Я поняла. Диван получил чертёж. Остались носки, они ещё не в курсе.

Папа молча собрал листы в папку и убрал на мой стол. Когда я вернулся, на кухне была только чашка чая, а рядом лежало одно полотенце. Его мне выдали уже для использования по назначению.

* * *

Следующая неделя получилась странной: двигатель не запускали, а работы было больше, чем в день пуска. Вместе с Натальей Викторовной мы проверяли варианты управления на модели и сохранённых записях. Часть предложений сразу выбросили. Один вариант улучшал нужный участок, зато уменьшал запас в другом. Второй требовал от усилителей того, чего они не должны были выдавать.

Вместе с Натальей Викторовной мы подбирали способ различать найденное движение по датчикам на рабочей скорости. Методы существовали; нашей работой было получить для этой машины пригодное наблюдение и проверить настройку.

Лёша проверил со мной вычисления и ткнул карандашом в знак.

— Петя, у тебя здесь одно движение два раза исправляют. Ты им объясни, кто первый, а то старательно друг другу помогают.

Я исправил. На занятии Анна Сергеевна попросила объяснить переход без готовых слов, и тут выяснилось, что знак я уже понимаю лучше, чем причину.

— Повторите последнее, — попросила она.

Я повторил медленнее и остановился посередине.

— Вот здесь я перескочил.

— Вижу. Теперь вернитесь и пройдите ногами.

После этого мы разобрали обычную задачу, ради которой и собирались. Двигатель занял разрешённые десять минут, а остальное время пришлось отдать моей собственной подготовке. На выходе Лёша сказал, что мне полезно иногда быть предметом ограничений, а не их составителем.

В четверг Гоша принёс в училище коробку с новым переключателем для своего занятия. Я, занятый разговором, взял её вместо коробки с булочками и успел дойти до лестницы. Он догнал меня возле окна.

— Не ешь. Там начинки мало.

— Я думал, это наше.

— Оно наше в смысле общечеловеческого прогресса. А булочки остались на столе. Стёпа охраняет, но неизвестно, от кого.

Мы вернулись. Стёпа сидел с одной булочкой, а вторую придерживал листком бумаги. На листке было написано моё имя.

— С чего ты решил, что я забыл? — спросил я.

— Ты ушёл есть проводку.

Гоша поставил коробку подальше от еды и начал объяснять, что это не проводка, а узел управления. Стёпа дожевал и заметил, что для меня разница невелика: всё равно нуждается в предварительной проверке на съедобность.

Я забрал булочку. По дороге на следующее занятие коробки нёс Гоша.

* * *

Разрешение на следующий пуск появилось после проверки нового варианта, осмотра и отдельного обсуждения программы. Пределы защиты не раздвигали ради хорошего результата. Важным было пройти ту же область с меньшим движением и приемлемыми токами, а не объявить прежнее движение допустимым.

В пятницу, двадцать восьмого мая, я пришёл на Речную с готовым листом наблюдений. На столе лежала только нужная ручка. Две запасные остались в кармане, но я уже не проверял их каждые пять минут.

Первые ступени прошли знакомо. Дальше, перед областью прежней остановки, я почувствовал, как напряг плечи. Вовремя опустил их, чтобы не сидеть у пульта в позе человека, пытающегося удержать вал собственной спиной.

Наталья Викторовна смотрела на свою группу сигналов, я на свою. Соотношение каналов менялось, как и ожидалось по уточнённой модели. Новый вариант различал это движение лучше, но на экране всё равно оставались колебания. Я уже не ждал идеально прямой линии.

Машина прошла прежнюю точку. Мы остановились на следующей ступени, выдержали её, сравнили значения и только потом продолжили. В тот вечер дошли до восемнадцати тысяч оборотов в минуту в согласованном режиме проверки. До целевых двадцати четырёх и полной нагрузки оставалась отдельная работа.

Когда начали плановый останов, мне захотелось смеяться. Я дождался его завершения, отодвинулся от экрана и только тогда увидел, что Гоша тоже улыбается. Стёпа стоял рядом с Беловым и слушал первые замечания.

— Запись сохранилась? — спросил Гоша.

— Сохранилась.

— Хорошо. А то сейчас ты выглядишь так, будто готов всё запомнить лицом.

Я потёр переносицу, вернул руку на стол и посмотрел на итоговый лист.

Белов похвалил нас коротко. Потом назначил разбор и перечислил, что нужно сделать перед нагруженными испытаниями. Большой двигатель наконец прошёл участок, на котором мы застряли. Это можно было отметить, не превращая пятничный вечер в заявление о готовом изделии.

По дороге домой я отправил родителям сообщение: «Восемнадцать тысяч. Проверку прошли. Домой еду».

Мама ответила: «Хлеб есть».

Дед прислал три восклицательных знака и вопрос, можно ли уже показывать соседу. Я разрешил показать короткое видео, но попросил не обещать ничего про готовый компрессор. Через минуту пришло его голосовое:

— Петро, я ему уже сказал, что это испытание. Чего ты меня всё учишь? Я с техникой дольше тебя живу. Тоня, не перебивай, я правильно говорю!

Последнюю часть он явно не собирался записывать. Я прослушал её второй раз и убрал телефон.

На следующий день Михалыч попросил сообщить точные даты выпускных испытаний. Расписание наконец выдали, и я достал его из тетради. С двигателем на июнь уже были договорённости, но теперь между ними встали дни, когда никто не мог сдать работу за меня.

Мастер прочёл лист и передал Сане.

— Вот здесь его не записывай. И здесь. Пусть сдаст нормально.

— А если начнёт проситься на работу?

— Выдадим ему веник через закрытую дверь. Для душевного равновесия.

Я забрал расписание, сложил вдвое и убрал в тот же отдел папки, где лежала программа испытаний двигателя. Два документа впервые поместились рядом, не закрывая друг друга.

Глава 20. Чужая рука

«Чужая пятёрка в ведомости помещается. В голову — нет».

Борис Ефимович Луговой, перед выпуском

В начале июня училище внезапно вспомнило, сколько у нас вещей на руках. Книги, ключи от учебных шкафчиков, выданные инструменты, пропуска на практику — всё требовало вернуться туда, откуда когда-то удобно ушло к студентам. У библиотечной стойки выросла очередь людей, которые прежде считали, что сдали всё ещё зимой.

Лёша принёс книги стопкой, обёрнутой старой бумагой. Гоша явился с одним томом и уверенным лицом. Через минуту лицо изменилось.

— Ещё два? — переспросил он. — Я ими не пользовался.

— Это не освобождает от возврата, — ответила библиотекарь. — Посмотрите дома.

— Дома я как раз ими не пользовался. Поэтому найти будет трудно.

Я стоял рядом с учебником по колебаниям. В нём лежала чужая закладка, которую обнаружил утром: записка Стёпы «Петя, верни линейку». Линейку я вернул ещё осенью, но теперь она снова возникла в моей жизни как неоплаченное обязательство.

Лёша прочитал записку через плечо.

— Оставь. Следующему человеку пригодится.

— Что, напоминать мне про линейку?

— Вдруг он тебя знает. Вероятность растёт с каждым выданным инструментом.

Учебник приняли. Гоша позвонил домой, и по его части разговора стало ясно, что один пропавший том подпирает полку, а другой обнаружился под коробкой с проводами. Его мать предложила вернуть заодно саму полку в нормальное положение. Гоша обещал всё сделать и ушёл с видом человека, которому выдали дополнительный экзамен по мебели.

В коридоре Луговой остановил нас троих и спросил, видели ли мы расписание консультаций. Мы подтвердили. Он оглядел наши сумки, папки и Гошин единственный возвращённый том.

— На выпускную проверку приносите только то, что разрешено. Не надо тащить с собой половину практики и надеяться, что она ответит вместо вас.

— Двигатель всё равно в сумку не войдёт, — сказал Гоша.

— Вот вы и не начинайте. Я уже знаю, на что способен ваш поток, когда ему говорят «не войдёт».

Мне предстояла обычная итоговая проверка училища и защита собственной работы. Подмастерьем я был уже год; выпуск не присваивал мне автоматически следующее звание. Луговой повторил это тем, кто ещё надеялся получить мастера вместе с папкой документов. Мастерство требовало своей практики и своего экзамена, и никакая красивая вывеска над мотором сроков не сокращала.

* * *

Выпускную работу я подготовил по измерению колебаний и проверке вывода на практике. Материалов хватало, труднее было выбрать то, за что я мог отвечать сам. Большой двигатель собрали специалисты, управление мы делали вместе с Натальей Викторовной, изготовление держал Стёпа, электронику и запись — Гоша. Если перечислить всё это под своим именем, получился бы очень внушительный документ и очень нехороший поступок.

На консультации Луговой провёл карандашом по странице с общей схемой.

— Вот здесь ваша работа где начинается?

Я показал. Он попросил закончить ответ на одном листе. Пришлось убрать рассказ обо всей мастерской и оставить выбранный способ сравнения сигналов, проверку, ограничения и собственные ошибки.

— Так лучше, — сказал он. — А приложение со всей машиной пусть остаётся. Только не путайте масштаб предмета с объёмом своего результата.

Я взял лист и не удержался:

— Борис Ефимович, вам не кажется, что без всей истории слишком мало?

— Мне кажется, вы можете полчаса честно объяснять одно сделанное дело. Это уже много. Попробуйте сейчас.

Последним вопросом он загнал меня в место, где я оставил уверенную фразу без достаточной проверки. Я перечитал её и зачеркнул.

— Это только предположение, — сказал я. — Написал сильнее, чем могу подтвердить.

— Так и скажите на защите, если спросят. Комиссия не обязана считать, что вы уже закончили всю науку.

На следующий день я отправил ребятам страницы с их частями. Стёпа поправил описание оснастки. Гоша потребовал перестать называть его обработку данных «несколькими вспомогательными действиями».

— Ты меня так скромно подписал, будто я кнопки по твоей команде нажимал, — сказал он по телефону. — Давай нормально: вот это сделал я. Без фанфар, но целиком.

Я исправил. Потом проверил подпись под работой Натальи Викторовны и перечень оборудования мастерской. Текст стал точнее, а моя собственная часть от этого никуда не делась.

* * *

На неделе перед практической проверкой мама обнаружила, что я отвечаю на вопросы раньше, чем они закончены. Она спросила, буду ли ужинать, а я сообщил, что предел задан диапазоном измерений. Папа поднял глаза от газеты.

— Ужин у нас тоже имеет предел. Минут через двадцать остынет.

— Я повторял.

— Слышим. Теперь повтори за мной: тарелка стоит на столе.

Я сел. Мама положила рядом вилку, хотя в руке у меня уже была ручка. Пришлось поменять приборы. На правом указательном пальце осталась синяя черта, которую я рисовал, пока пытался вспомнить, где лежит чистая бумага.

Бабушка позвонила во время ужина и спросила, нужно ли погладить мне рубашку. Мама сказала, что рубашку мы обеспечим. Тогда бабушка предложила прислать деда для моральной поддержки.

— Мам, он ему всю ночь будет рассказывать, как сам сдавал, — сказала мама. — Давай после экзамена.

Из трубки донёсся голос деда:

— Я коротко! Человек должен знать, что раньше тоже волновались!

— Он знает, — ответила мама. — У него сейчас свой пример перед глазами.

Я взял телефон и пообещал позвонить после проверки. Дед спросил, что сдаю. Я объяснил.

— Практику руками, значит. Ну, руки-то у тебя есть. Проверял сегодня?

— Обе на месте.

— Хорошо. А голову оставь дома, если она тебе мешает.

— Николай! — возмутилась бабушка.

— Волнение оставь! — поправился он. — Тоня, я образно. Ты мне никогда художественно выразиться не даёшь.

После разговора я убрал папку со стола. Вечером повторил только намеченное, а потом помог папе вынести старую упаковку из кладовки. Он нёс большую коробку, я маленькую, но именно моя зацепилась за дверную ручку. Пришлось повернуть её, вспомнить апрельскую полку и вслух пообещать, что про доступ в конструкции я теперь знаю всё.

— Тогда завтра ещё раз проверят, — сказал папа. — Не разочаровывай людей заранее.

* * *

Восьмого июня я пришёл раньше назначенного времени и успел пожалеть об этом. В коридоре каждый пересказывал то, что слышал от предыдущей группы. У кого-то было «очень просто», у кого-то «вообще не то», а один парень говорил, что комиссия нарочно дала ему неработающую установку. Я счёл последнее правдоподобным: на диагностике исправная установка не всегда даёт много материала для разговора.

Луговой открыл дверь и вызвал меня. За столом сидели преподаватели, рядом стояла учебная механическая установка с небольшим приводом. Условия проверки и разрешённые действия лежали на отдельном листе. Мой телефон остался там, где полагалось, личные папки — тоже.

Нужно было обследовать узел, описать наблюдения, предложить и обосновать дальнейшие действия. Я прочёл задание дважды, хотя с первого раза всё понял. Хотелось занять руки, чтобы они не начали работать раньше головы.

На первом доступном неподвижном осмотре обнаружилось то, что я знал ещё по сервису: вещь не обязана иметь одну причину на все свои симптомы. Одна деталь крепления требовала внимания, но объявить её ответом на всё было бы слишком удобно. Я отметил состояние и попросил разрешённую проверку по процедуре.

Во время короткого разрешённого режима я услышал две неровности, очень похожие по началу. Большая приходила резко, слабая продолжалась после неё. Год назад я бы держался за первую и счёл всё одним звоном. Сейчас дождался, как она уходит, и нашёл то, что оставалось.

Потом снял руку. Записал наблюдение прежде, чем в голове появилось удобное название неисправности.

— Можно повторить тот же режим для второй доступной точки? — спросил я.

Разрешили. Я сверился с листом, занял нужное положение и выслушал повтор. Слабое продолжение оставалось, а резкая часть относительно него менялась. Это уже не было одной одинаковой помехой, которую можно убрать исправлением первого попавшегося крепления.

На предусмотренной остановленной проверке я сопоставил отклик самого крепления с соседней конструкцией. Большой короткий ход удалось связать с обнаруженным нарушением. Малое продолжение к нему не сводилось.

Я показал обе записи. Проверил доступные измерения и отметил, чего ещё не хватает для выбора между двумя причинами второй неровности. Не стал назначать им одну общую болезнь.

Один из преподавателей наклонился к листу.

— Это вы сначала почувствовали, потом выбрали точку?

— Да. Здесь я сначала отдельное продолжение нашёл. А потом проверял, остаётся ли оно, когда большой отклик меняется.

Он посмотрел на отметки времени. Луговой перевёл взгляд с моего листа на установку и ничего не подсказал. Впервые за проверку я почувствовал, что работаю своим способом, а не вспоминаю, каким голосом надо отвечать комиссии.

Рука устала, но не требовала ещё одного победного повтора. Нужное различие у меня уже было. Я убрал ладонь и перешёл к выводу.

Один из преподавателей попросил назвать неисправность.

— Сейчас я могу назвать проверенное нарушение крепления, — ответил я. — По второму признаку у меня две версии. Для выбора нужна дополнительная проверка, её в доступных действиях пока нет.

— С таким креплением до следующей недели оставить можно? Заказчик сегодня забрать хочет.

— Крепление в таком состоянии не оставлю. Это уже проверено. А если исправлю его, второй отклик сам собой исправленным считать не стану. Покажу заказчику, что осталось, и что нужно проверить до работы.

Луговой посмотрел поверх листа. Мне показалось, что я ответил слишком резко, и я добавил, сколько времени потребует доступная часть и почему нельзя молча продолжать работу. Он кивнул, а преподаватель попросил показать, где в записи я отделил наблюдение от предположения.

Дальше пришлось объяснять всё простыми словами, без знакомых сокращений из нашей мастерской. Когда я сбился на «ну, здесь видно», меня попросили показать, что именно. Оказалось, видно далеко не всё, что я держал в голове. На чистом листе появились два рисунка, один перечёркнутый и один понятный.

К концу проверки я устал сильнее, чем ожидал. Даром пользовался короткими отрезками и в пределах разрешённого; больше сил ушло на то, чтобы не прятать пробелы за быстрым рассказом.

Когда меня отпустили, я вышел в коридор и понял, что забыл спросить, можно ли забрать свой карандаш. Вернулся к двери. Луговой сам вынес его через несколько секунд.

— Вы его уже один раз положили в чужую коробку. Домой несите, Наумов. Здесь своих хватает.

На улице телефон показал три сообщения от семьи и одно от Гоши: «Живой выйдешь — звони. Если очень умный, всё равно звони».

Я набрал маму первым. Сказал, что закончил, а результат объявят после работы группы. Она не спросила, уверен ли я в оценке. Спросила, ел ли. После этого пришлось признать, что вчерашняя семейная подготовка охватила не все обстоятельства.

* * *

Практическую часть я сдал. Перед защитой оставалось три дня, и самый тяжёлый из них оказался средним. В среду вечером Гоша прислал результаты испытания, которое в мастерской провели без меня. Уточнённая настройка прошла повторную проверку, нагрузочное устройство подготовили к следующей программе. Стёпа приложил снимок заменённой наружной детали, о которой мы говорили ещё в мае.

Я обрадовался, открыл файлы и через минуту начал писать замечания. На третьем заметил, что отвечаю на вопрос, которого никто не задавал. Ребята не просили меня срочно вмешаться; они сообщали результат, чтобы я знал состояние проекта.

Позвонил Гоше.

— Там всё прошло?

— Прошло. Ты файл открыл?

— Открыл. Просто меня не было.

— Мы заметили. Было непривычно тихо возле папки.

— Я серьёзно.

Он тоже перестал шутить.

— Петя, у нас была согласованная работа. Наталья Викторовна вела испытание, Белов отвечал за стенд, я записывал, Стёпа закончил свою часть. Нам не надо было ждать, пока ты посидишь рядом. Ты же сам хотел, чтобы штука работала без человека с даром.

— Хотел.

— Ну вот. Теперь иди готовь защиту. Если есть замечание по данным, присылай вечером в пятницу. Сегодня срочного нет.

Я сохранил черновик вопросов и вернулся к своей презентации. Там как раз была страница о воспроизводимости. Пришлось посмотреть на неё без прежнего самодовольства.

На дополнительном занятии десятого июня Анна Сергеевна устроила мне короткую репетицию. Она не подсказывала содержание. Просто останавливала там, где я начинал говорить так быстро, будто комиссия обязана бежать следом.

— У вас десять минут, — напомнила она. — Это не значит, что за них нужно произнести двадцать минут текста.

Лёша сидел сбоку с часами. Через пять минут он поднял руку.

— Ты уже два раза рассказал начало и ни разу не дошёл до результата.

— Я объясняю условия.

— Условия уже объяснили, где им тяжело, и просят отпустить.

Мы вырезали повтор. Потом второй. Время появилось не от того, что я научился быстрее говорить, а от того, что перестал доказывать каждую мысль дважды. Анна Сергеевна попросила последний раз назвать ограничения работы. Здесь я уложился без спешки.

* * *

В пятницу, одиннадцатого июня, рубашка сидела нормально, папка закрывалась, а нужный файл открывался. Этим успехам я радовался почти так же, как весенним испытаниям.

Перед входом Гоша проверил, не торчит ли у меня сзади ярлык. Я спросил, почему именно сейчас. Он ответил, что один раз вышел с таким на публичное выступление и аудитория запомнила состав ткани лучше содержания.

Стёпа молча поправил мне воротник.

— Теперь иди. А то мы тебя тут до вечера будем собирать.

На защите первый вопрос оказался тем самым, который Луговой задавал на консультации: где заканчивается собственная работа и начинается общее дело. Я ответил, показал список участников и дальше говорил только о своей части. Никто не потребовал присвоить себе двигатель целиком, чтобы результат выглядел солиднее.

Потом спросили о проверке, в которой исходный вывод оказался неверным. Я показал мартовские данные мощности. Рассказал, как улучшение по одной ветви перестало быть улучшением для всей установки. Одному из преподавателей понадобились условия повторного сравнения. Их я знал, потому что сам несколько раз перепроверял.

Последний вопрос касался переноса метода на другую машину.

— Сами настройки переносить нельзя, — сказал я. — Сначала надо понять её движения и проверить, что мы их различаем. Порядок измерения можно использовать как основу, но он тоже зависит от того, что доступно на новой машине.

— То есть готового ответа для всех случаев вы не предлагаете?

— Нет. У меня нет такой машины, которая представляет все случаи.

Луговой поставил отметку на своём листе. Я допил воду только после того, как мне сказали, что вопросов больше нет. Стакан оказался пустым ещё до этого, и пришлось вернуть его на стол, не делая вид, что так и задумано.

Результат объявили позже. Работу приняли, итоговая оценка была хорошей, и я несколько секунд стоял возле списка, перечитывая свою фамилию. Гоша ткнул пальцем в соседнюю строку.

— Себя нашёл? Тогда освободи место. Здесь ещё люди хотят убедиться, что их не забыли.

Мы отступили к окну. Стёпа развернул свою папку и показал лист с принятой работой. Я спросил, что у него было самым трудным.

— Объяснить, почему эту поверхность оставил такой, — ответил он. — Один проверяющий спросил, нельзя ли красивее. Можно, конечно. Только дороже и дольше, а деталь от этого лучше не работает. Пришлось показывать, где у неё дело, а где наружность.

— И что он?

— Согласился. Потом спросил, что делать, если заказчику нужна и наружность. Я сказал: сначала узнать, какая именно, и включить в работу. Не угадывать за него.

Гоша покивал с преувеличенным вниманием.

— У меня наружность сегодня в стоимость не входила. Я полчаса искал чистую рубашку и понял, что проще хорошо ответить.

— Ты хорошо ответил? — спросил я.

— Ответил. Только когда меня спросили, что произойдёт при исчезновении связи, я первым делом сказал: «Обрадуюсь». Пришлось потом объяснять, что это дома, а в установке всё устроено иначе.

Стёпа закрыл папку. Мы постояли молча, пропуская людей к списку. Через открытое окно доносились голоса со двора; кто-то звал товарища по фамилии и размахивал документом. Мне хотелось побыть здесь ещё немного, хотя всё уже закончилось и никто больше нас не держал.

— Завтра на Речную? — спросил я по привычке.

— Завтра к родителям на дачу, — ответил Гоша. — Я обещал ещё до твоего двигателя. Там крыша у сарая. Она не умеет ждать, пока мы все выпустимся.

Стёпа тоже был занят. Мы сверили следующую общую встречу и убрали телефоны. Раньше мне показалось бы странным, что после такого дня мы не остаёмся вместе до ночи. Теперь у каждого нашлись люди, которым он тоже хотел первым рассказать, что сдал.

Мы вышли во двор. Стёпа уже успел позвонить домой. Лёша стоял у ограды с букетом для Анны Сергеевны, который мы собирались подарить от всей компании. Букет был завёрнут так плотно, что казался предметом для практического испытания.

— Это почему он в бумажном доспехе? — спросил Гоша.

— Маша велела не разматывать до вручения. Ты в прошлый раз нёс цветы горизонтально.

— Я держал их уверенно.

— Вот они и смотрели на дорогу вместо неба.

Маша пришла сама, сняла лишнюю упаковку и выдала мне букет. Я сделал шаг к двери и зацепился ботинком за собственную сумку. Стёпа удержал меня за локоть, Маша спасла цветы, а Гоша успел сказать, что наш выпускной проект пока нуждается в страховочных опорах.

Анна Сергеевна приняла букет без торжественной речи. Посмотрела на нас, улыбнулась и спросила, почему мы встали так плотно, будто скрываем повреждение стены.

— Петю держим, — ответил Гоша. — Он сегодня официально закончил, но ещё движется по инерции.

* * *

Документы об окончании училища вручали восемнадцатого июня. Между защитой и вручением мы вернули оставшееся имущество, закрыли практику и наконец внесли июньскую плату за комнату на Речной — снова по тысяче с каждого. Мастерская не переставала существовать в те дни, когда мы занимались учёбой; это было приятно и немного дорого.

На вручение пришли родители. Дед с бабушкой тоже приехали, хотя я предупреждал, что никакого специального выступления не будет. Дед надел пиджак, бабушка несла сумку с неизвестным содержимым. Когда я увидел край контейнера, стало понятно, что празднование уже спланировано без моего участия.

После официальной части мы стояли у училища. Папа рассматривал документ, мама разглаживала загнувшийся угол папки. Дед спросил, могу ли я теперь его отремонтировать как дипломированный человек.

— Кого, тебя?

— Пиджак. Тут пуговица держится на честном слове, а ты всё про крепления рассказывал.

— Николай, не трогай! — сказала бабушка. — Утром пришила.

— Вот видишь, Петро. У вас испытания месяцами, а дома результат отрицают ещё до проверки.

Мы пошли к остановке. На углу Гоша догнал нас, попросил сделать общий снимок и встал рядом со мной так, чтобы впервые никого не закрыть. Стёпа оказался с другого края. Когда фотографировали второй раз, подошли Лёша, Маша и Даша, и места на тротуаре сразу стало мало.

Вечером я приехал в сервис показать документ. Михалыч взял папку, долго смотрел, потом вернул.

— Ну что, подмастерье. Теперь можешь учиться дальше.

— Вы даже сегодня не скажете, что я уже научился?

— Кое-чему научился. Я же не выгоняю.

Саня принёс чай из своей кружки, спохватился и пошёл за чистой для меня. Михалыч спросил про университет. Я ответил, что впереди вступительные и документы; училищный результат их не заменяет.

— Значит, не расслабляйся совсем. Но сегодня поешь нормально, а то у тебя от всех этих торжеств уже уши пустые.

Домой я вернулся с папкой и сообщением от Белова. Завтра после моей субботней смены начиналась следующая часть программы: работа двигателя с нагрузочным устройством. Я подтвердил время, убрал телефон и сел за семейный стол.

Бабушка открыла свой контейнер. Дед разрезал пирог, Пётр Сергеевич Наумов придерживал тарелки, а мама внимательно следила, чтобы выпускник сначала поел и только потом рассказывал, что у него будет завтра.

Глава 21. Полная мощность

«Вращаться умеет и пустой стул. Работа начинается, когда на него садятся».

Из объяснений Гоши, впоследствии исправлено

В субботу, девятнадцатого июня, я приехал на Речную после смены и обнаружил, что за время выпускных торжеств двигатель стал выглядеть менее нарядно. К нему добавились нагрузочное устройство, измерительные узлы и кабели. Всё, что на семейной фотографии было свободным пространством, теперь оказалось занято работой.

— Куда делась красота? — спросил я.

Гоша развёл руками.

— Её подключили. Теперь будет польза.

Стёпа показал новую наружную деталь, которую я прежде видел только на снимке. Доступ к соединениям сохранялся, крепление было проверено, а временные подписи сменились постоянными. Наталья Викторовна уже стояла у пульта. Я убрал сумку, проверил свою часть записи и только потом подошёл к остальным.

Белов назвал сегодняшнюю задачу: верхние ступени, затем постепенное добавление нагрузки. Мне хотелось уже услышать «полная мощность», но сначала надо было до неё добраться.

— Это как со стулом, — объяснил Гоша Стёпе. — Сам по себе крутится легко, а если сесть…

— Не садись на стенд, — попросил Стёпа.

— Я образно.

— Образно тоже не надо. Здесь места мало.

Белов дождался конца их объяснения и спросил, все ли готовы. Ответы стали короткими. Я посмотрел на каналы мощности, движения и температуры, затем на часы. Запись началась.

Машина набирала скорость ступенями. В области, которая остановила нас в мае, движение изменилось знакомым образом, но осталось в предусмотренных границах. Дальше началась новая часть. Я заранее разложил листы так, чтобы не искать нужную строку, и обошёлся без привычного обвала бумаг.

До целевой скорости добрались без красивого мгновения, которое хотелось бы вырезать на память. Проверяли, ждали, сравнивали, продолжали. На экране появилось двадцать четыре тысячи оборотов в минуту. Гоша посмотрел на меня; я кивнул, не отрываясь надолго от своих данных.

Нагрузку добавляли по программе. Токи менялись, нагрев рос, на валу появилась измеренная полезная мощность. Машина уже делала работу, которая уходила в нагрузочное устройство. Её нельзя было заменить видео с быстро вращающейся железкой.

В тот день мы не пытались закрыть весь договор. Прошли согласованные точки, остановились, сверили показания разных каналов и посмотрели, как остывает установка. Температуры ещё не успели рассказать всё, что могли; в пятницу предстояла более длинная проверка.

Я стоял возле стола с распечатками и улыбался так широко, что Гоша наконец не выдержал.

— Теперь можно? — спросил он.

— Что?

— Сказать, что мотор работает. Без того, чтобы ты сразу добавил шесть предложений.

— Работает.

— Всё. Запомнили. Остальные предложения приложим отдельно.

Стёпа протянул мне ладонь. Я пожал её, потом Гошину. Белов смотрел на нас с другого конца стола и не торопил: записи уже сохранили, установка была остановлена, а радость не мешала ничьей работе.

Перед уходом он развернул рядом с нашим листом эскиз будущего компрессорного узла. Я видел его раньше, но за месяц борьбы с собственными режимами почти забыл, для чего вообще понадобилась такая скорость.

— Вот здесь у нас привод, — сказал Павел Андреевич. — Дальше рабочая часть. Сейчас вы доказали несколько нужных вещей про двигатель. Для целого узла придётся проверить ещё вот это и вот это.

Стёпа подвинулся ближе. Гоша спросил, не выйдет ли в итоге дороже привычной машины.

— Опытный экземпляр уже выходит дороже, — ответил Белов. — Его не сравнивают по цене с давно выпускаемым мотором, забыв стоимость разработки. Нас интересует, что получится при повторении, как разместится весь узел, сколько будет обслуживания и подойдёт ли он заказчику по режимам.

— А если не подойдёт? — спросил я.

— Тогда честно узнаем, где применение заканчивается. Но у нас есть причина этим заниматься, а не только желание посмотреть на красивое вращение. Посмотрите на компоновку с передачей и на эту. Разница вполне материальная.

Он показал два варианта. На втором появлялись свои устройства управления и охлаждения; места они тоже занимали. И всё же задача стала видна целиком. Мы собирали привод для определённой работы, где скорость, отсутствие масла в рабочих опорах и размещение были нужны вместе.

— Только не говорите, что обслуживания теперь совсем нет, — добавил Белов. — Датчики, питание, резервные опоры никуда не исчезли. Зато мы можем наблюдать состояние работающей машины и заранее знать больше, чем по одному наружному гулу.

Я посмотрел на свой список измерений. В мае он помог остановиться вовремя, сегодня — пройти дальше. У списка наконец снова появился тот, кому всё это понадобится после нас.

* * *

Дома я попытался объяснить результат при помощи ручки и катушки ниток. Мама забрала катушку до того, как я успел продеть что-нибудь в отверстие.

— Нет. Это для занавески. Последний раз ты мне нитки вернул на чужой детали.

— Мне показать, как нагрузка…

— Покажи на бумаге. У вас целое училище для этого было.

Папа сел за стол, положил рядом чистый лист и попросил рассказать сначала. Я нарисовал двигатель, соединение и нагрузочное устройство. Отдельно показал, где измеряем мощность и что входит в общее потребление.

— Уже можно ставить в компрессор? — спросил он.

— Ещё нет. Испытания самого привода продолжаются. И потом с конкретным компрессором будет своя проверка.

— А сегодня что смогли?

— Дошли до целевой скорости, прошли первые нагрузки. В пятницу попробуем согласованный полный режим, по температуре и всему остальному.

Мама вернулась с нитками, которые теперь держала в кармане.

— Значит, пора звать людей посмотреть?

— На испытание не получится. Там не зрительный зал. Но после, когда закончим программу, Белов обещал показать родителям саму установку.

— Хорошо. Деду это сам объясни. Он уже спрашивал, сколько человек можно привести.

Дед по телефону уверял, что собирался привести только бабушку. Потом признал соседа. Потом выяснилось, что сосед мог прийти с внуком.

— Дед, у нас места на пульте меньше, чем у тебя в гараже.

— Так мы во дворе постоим. Ты покажешь через дверь.

— Через дверь виден шкаф.

— Тогда шкаф уберите.

Бабушка отобрала у него телефон.

— Петруша, работайте спокойно. Я ему уже сказала: когда позовут, тогда поедем. И никого от себя записывать не будем.

Издалека донеслось:

— Я не записывал! Я людям рассказал, что внук делает!

Я пообещал прислать хорошую фотографию и на этот раз действительно сделал это сразу. На ней было видно весь стенд в остановленном состоянии. Подпись заняла две строки, потому что Гоши рядом не было и удержать меня от уточнений оказалось некому.

* * *

В воскресенье мы встретились у реки. Маша принесла покрывало, Даша — пакет еды, который сразу поставила подальше от Гоши. Он возмутился, что его репутация портится быстрее, чем он успевает есть.

— Я не от тебя прячу, — сказала Даша. — Ты стоишь в муравьях. Они тоже хотят обедать.

Гоша посмотрел вниз, переступил и зацепил мою сумку. Я схватил её за лямку, не давая упасть в песок, но дёрнул слишком сильно. Из открытого бокового кармана вылетел пакет с ложками. Стёпа поймал его раньше, чем ложки успели познакомиться с рекой.

— Петя, — сказала Маша, — ты мог просто закрыть карман.

— Я его открывал, чтобы положить салфетки.

— А теперь открой голову и положи туда мысль, что карманы ещё закрывают, — посоветовала Даша. — Садись уже, пока мы не начали спасать весь берег.

Мы ели и смотрели, как по воде идёт небольшая лодка. Гоша начал объяснять, какой привод ей можно было бы поставить. Лёша спросил, зачем, если нынешний устраивает владельца. Через минуту они спорили уже о том, как узнают мнение человека, который находится посреди реки.

Стёпа попросил передать хлеб и сообщил, что с июля выходит на согласованный график в изготовление. Свою работу на Речной он тоже оставляет, но теперь вечерами будет доступен не каждый день.

— Я запомню, — сказал я.

— Лучше запиши. Ты в прошлый раз запомнил на среду, а позвонил во вторник и спросил, почему я занят.

Маша достала календарь первой. У неё было несколько выездов по растениям, у Даши — подготовка и испытания, у Лёши — свои даты. Мы с Гошей тоже открыли расписания. На покрывале между хлебом и салфетками появилось шесть телефонов.

— Отлично отдыхаем, — заметила Даша. — Ещё немного, и можно брать плату за совещание.

Нашлось одно общее воскресенье в конце июля. Мы договорились оставить его свободным, не назначая заранее ни помощь в мастерской, ни перевозку растений. Гоша хотел вписать «обязательная бездельная деятельность», но Маша забрала у него телефон и просто поставила встречу.

Через полчаса телефоны лежали в сумках, а мы бросали плоские камешки в воду. У Стёпы получалось дальше всех. Лёша попытался посчитать отскоки, но Гоша бросил свой одновременно, и результаты пришлось признать спорными.

* * *

К Дням проверки я готовился без прежнего ощущения, что именно в этот раз камень обязан выдать ответ. Сохранил старые файлы отдельно, проверил щуп, написал Аркадию Львовичу. Он разрешил прийти двадцать четвёртого после окончания очереди и попросил не приносить толпу. В прошлом году наших голов возле прибора ему хватило надолго.

Я пришёл в начале восьмого вечера, после работы. На Соборной ещё было людно, хотя основная очередь уже ушла. Подростки стояли возле родителей с голубыми бумагами в руках; кто-то радовался громко, кто-то перечитывал своё направление с серьёзным лицом. Мне стало странно от мысли, что сам я был таким совсем недавно, а теперь уже держал документ об окончании училища.

Лёша ждал у колонны. Он взял часы и прежние записи. Гоша не смог прийти: у него было заранее согласованное занятие в аэроклубе. Передал, что магнитного чуда лично не обещает и чужие телефоны возле камня спасать не будет.

Аркадий Львович встретил нас в дверях. За год он не стал ни таинственнее, ни многословнее. Проверил, что мы пришли вдвоём, и пропустил внутрь.

— Училище закончили?

— Закончили.

— Значит, теперь у вас официально есть право знать, сколько ещё не знаете. Проходите. Только стол не двигайте, журнал ещё не убрали.

Камень стоял там же. Серая корка, гладкая сторона, белая черта на полу. Никакого признака того, что за прошедший год я успел поработать с прицепом, керамикой и высокооборотной машиной. Для камня год, возможно, не значил ничего, но это уже было моё предположение, а не наблюдение.

Я закрепил щуп на разрешённом месте у шероховатой поверхности, сохранив привычный способ контакта. Соединение было проводным. Отметил время, состояние записи, проверил, что всё действительно пишется. Лёша сел рядом так, чтобы не задеть провод ногой.

— На этот раз не станем округлять до пяти минут, — сказал он.

— Я и в прошлый раз потом не округлял.

— Знаю. Но говоришь всё равно «пять».

Я послушал коротко, сначала не глядя на экран. В знакомом гуле были мелкие перемены, к которым ладонь охотно возвращалась. Год назад я бы сразу ждал следующий «вздох». Сейчас дал ожиданию пройти и попробовал удержать медленное изменение под остальным.

Оно не стало сильнее от того, что я научился слушать. Просто я меньше терял его между случайными короткими ответами. Отметил на бумаге, когда мне показалось, что общий ход начал меняться, потом снял руки и сравнил с записью.

Одна отметка пришлась на нужный участок, другая была слишком ранней. Я не стал исправлять её задним числом. Лёша увидел, как я зачеркнул рядом уверенное слово, и придвинул часы.

— Теперь повторишь позже, если захочешь. Только не смотри заранее, где удобнее совпасть.

Я кивнул. После перерыва послушал ещё один короткий отрезок, затем оставил дальнейшую запись прибору. Камень остался непонятным, зато я заметил разницу в себе: уже умел не путать узнавание с желанием узнать.

Аркадий Львович заполнял журнал. Потом подошёл и спросил, видно ли то же самое.

— Пока видны похожие медленные изменения, — ответил я. — Сравним всю запись. Если получится немного другой средний промежуток, сначала посмотрим условия и разброс.

— Раньше вы отвечали быстрее.

— Раньше меньше знал, что спросить.

Он кивнул и присел на соседний стул. Вспомнил наш прошлогодний разговор о Петре Фомиче и бабушкин ответ, который я передал ему тогда же, летом. Повторять всю семейную историю не пришлось. Аркадий Львович помнил свою часть лучше меня.

— Ваш прадед тоже торопился, — сказал он. — Только время у него было другое. Всё хотел успеть после работы, пока меня не позвали закрывать. Я тогда думал: если за полминуты не видно, зачем человеку ещё десять.

Лёша поднял глаза от записи.

— Здесь полминуты мало даже для одного изменения.

— Теперь вижу, — ответил чтец. — Не по вашему графику. По тому, сколько вы сидите.

За сорок минут накопилось достаточно материала для сравнения, но не для разгадки. Медленные подъёмы и спады не стали ровным часовым механизмом. Похожие промежутки немного различались. Камень не заговорил словами, не передал формулу и не сообщил, что ждал именно меня.

Я сохранил исходную запись и пометки. Лёша проверил время окончания. Мы сняли щуп, убрали следы крепления так, как было разрешено, и дали Аркадию Львовичу закрыть помещение.

На улице уже зажглись фонари. Возле собора отец фотографировал сына с голубой бумагой; мальчик пытался одновременно улыбнуться и убрать волосы со лба. Я посмотрел на собственную сумку с прибором и подумал, что у этого парня тоже найдётся что-нибудь, на что не хватит первого года.

Лёша спросил, разочарован ли я.

— Нет. Завтра у нас двигатель. Там хотя бы понятно, что именно мы хотим получить.

— А здесь?

— Здесь хочу сначала понять, какой вопрос задаю.

Мы дошли до остановки. В сумке лежал ещё один файл, который не требовал немедленно стать открытием. Дома я положил его рядом с прошлогодними, подписал условия и закрыл папку до спокойного сравнения.

* * *

В пятницу к началу испытания все были на своих местах. Белов проверил готовность нагрузочного устройства. Наталья Викторовна уточнила программу и температурные границы. Мы ещё раз проговорили, что считается результатом этого этапа: измеренная работа нового привода на заданных точках и отчёт о фактических ограничениях. Полный получасовой режим относился к последнему этапу договора.

Мне это казалось лишним повторением ровно до того момента, как двигатель вышел на целевую скорость и начал отдавать двадцать киловатт на валу. Сразу захотелось забыть все оговорки и считать время только до красивой цифры.

Первые минуты шли хорошо. Полезная мощность держалась, движения оставались в проверенных границах, общий электрический вход учитывал все согласованные ветви. Я следил за температурой в тех точках, которые назначили инженеры. Одна кривая росла быстрее других.

Поначалу это можно было принять за обычный прогрев. Но наклон не уменьшался так, как хотелось. Наталья Викторовна сверила соседние данные, Белов проверил показания охлаждения. Я видел, что рабочий режим получается, а длительный — пока нет.

На восьмой минуте подошли к установленной температурной границе. Продлевать опыт ради круглого числа не стали. Начался плановый останов по программе. Мне казалось, что я ещё способен досидеть до тридцати минут, хотя от моей выдержки не зависела способность машины отводить тепло.

После завершения я посмотрел на часы. Восемь минут. Они были длиннее всех коротких удачных фрагментов, которыми я гордился раньше, и гораздо короче того, что мы обязались получить в финале.

Гоша первым сказал вслух:

— Двадцать есть. Полчаса нет.

— Да, — ответил Белов. — Именно так и записываем.

Никто не выглядел подавленным. Стёпа смотрел на корпус, я на график, Наталья Викторовна уже отмечала, какие данные нужно сохранить для теплового разбора. У нас был работающий двигатель и обнаруженное ограничение. Просто эти две вещи не отменяли друг друга.

В комнате отдыха я наконец выпил воду и почувствовал, как сильно пересохло во рту. Гоша поставил рядом свою кружку, сел и вытянул ноги.

— Если ты сейчас скажешь, что ничего не получилось, я тебе покажу запись восемь раз. По минуте за раз.

— Получилось. Только надо охлаждение разбирать.

— Вот. Это человеческий ответ. А то я уже видел у тебя лицо, которым ты собирался извиняться перед двигателем.

Белов зашёл к нам после осмотра. Сообщил, что второй этап примет по фактическим результатам: сборка выполнена, испытательные точки пройдены, ограничения установлены, данные переданы. Последняя часть договора остаётся открытой до полноценной проверки.

— Не потому, что вы старались, — добавил он, увидев мой вопрос. — Потому что именно такую промежуточную работу мы согласовали. Если бы сейчас записали полчаса, которого не было, тогда разговор получился бы другой.

Я кивнул. Стёпа спросил про график дальнейшей работы. В июле у нас начинались вступительные, и возвращаться к привычке обещать любой вечер никто не собирался.

* * *

После предусмотренной остановки мы получили время для наружного сравнения остывающей и холодной конструкции. Я слушал в доступной точке на том же небольшом контрольном воздействии. Знакомая тонкая часть ответа менялась, хотя настройку в этот момент не трогали.

Мне хотелось сразу назвать это новым движением ротора. Вместо этого я записал условия, дождался повторного сравнения и попросил сопоставить с температурной записью и положением датчиков. При нагреве менялось несколько вещей сразу; моя ладонь не выбирала автоматически единственную причину.

— Холодный образец у тебя как правильный, — заметил Гоша, глядя на подписи. — А горячий всё время виноватый. Он же у нас работать должен, а не красивым на полке стоять.

Я перевернул лист и поставил рядом два обычных названия состояний. Нужно было различать их, а не заставлять прогретую машину звучать как утренняя.

Часть тепла плохо доходила до общего контура охлаждения, и это оставалось задачей конструкции. Наше дело было отдельно проверить, не добавляет ли управление лишнюю работу опорам на прогретой машине. Гоша с Натальей Викторовной занялись этим, я подготовил сравнение знакомых внешних откликов. Мы снова разделили один большой неприятный результат на вопросы, с которыми можно работать.

Часть вопросов касалась конструкции и оставалась у специалистов мастерской. Наталья Викторовна вместе с Гошей проверяла, нельзя ли уменьшить лишнее возбуждение опор на прогретой машине, сохранив устойчивость и нужные движения. Моей задачей было сравнить холодные и горячие записи так, чтобы не принять изменение датчика или условий за новый характер ротора.

Мы составляли следующий план уже с июльскими экзаменами перед глазами. Я смог выделить ограниченные часы на обработку, но не обещал присутствовать при всех переделках. Стёпа брал на себя согласование своей части изготовления. Гоша назвал дни, когда мог работать с Натальей Викторовной.

В субботу я рассказал Михалычу про восемь минут. Он выслушал, спросил, сколько было раньше под такой нагрузкой, и дождался моего ответа.

— Нисколько.

— Тогда хорошо. Следующие двадцать две ещё заработаете. Только не надо прибавлять их карандашом.

Саня принёс полотенце и повесил на крючок.

— У меня дома тоже устройство работает восемь минут, потом перегревается, — сказал он. — Я это устройство.

— Ты и восемь без разговора не работал, — буркнул Михалыч. — Не примазывайся к технике.

Я засмеялся, и впервые со вчерашнего дня число восемь перестало выглядеть в голове как недоделанная тридцатка.

Тридцатого июня пришла выплата за второй этап: сорок тысяч целковых на команду. Мои восемнадцать, Гошины двенадцать, Стёпины десять — всё по мартовскому распределению. Последние сорок тысяч оставались за будущим завершённым режимом. Я внёс деньги в запись, отдельно оставил сумму на летнюю аренду и свои расходы, не складывая её мысленно с ещё не полученным остатком.

Вечером мама положила передо мной папку для поступления. Мы проверили документы по опубликованному перечню. Она попросила не добавлять туда рабочие графики только потому, что мне с ними спокойнее.

— На вступительных двигатель заводить не дадут, Петя.

— Я знаю.

— Тогда вынь отсюда пропуск в мастерскую. Он пригодится тебе в другом месте.

Я переложил пропуск в кошелёк. На столе остались документы об учёбе и распечатанное расписание испытаний — на этот раз тех, которые предстояло пройти мне самому.

Глава 22. Пока ждём ответа

«Наличие отвёртки не даёт преимущества на письменном испытании».

Объяснение при входе, записанное по памяти

В приёмную комиссию Звонецкого технического университета я пришёл с папкой, бутылкой воды и отвёрткой в боковом кармане сумки. Отвёртку обнаружил сам, когда доставал документ. Она осталась после вчерашней работы в сервисе и выглядела убедительнее всех моих бумаг.

Сотрудница за столом посмотрела на неё, потом на меня.

— Мы здесь заявления принимаем. Ремонт пока не требуется.

— Я случайно.

— Тогда случайно уберите подальше, пожалуйста. А документ подайте вот сюда.

Гоша, стоявший за моей спиной, отвернулся к стенду. По плечам было видно, что ему тяжело сохранять серьёзность. Сам он принёс папку с такой тугой застёжкой, что пока не смог её открыть. Я предложил отвёртку. Сотрудница подняла голову, и мы одновременно решили справиться руками.

Второго июля в коридоре было жарко. Окна открыли, но воздух почти не двигался. Родители и абитуриенты сидели вдоль стены, кто-то заполнял заявление на подоконнике. Никакой особой двери для людей, которые уже построили часть двигателя, здесь не было. Я выбрал электромеханическое направление и принёс документы по опубликованному перечню, который мы с мамой проверяли дома.

Заявление приняли. Мне выдали подтверждение и объяснили, где смотреть распределение по аудиториям. Следом прошёл Гоша: он выбирал направление электроники и связи. Часть испытаний у нас совпадала по дням, но дальше расписания расходились.

Лёша уже подал документы на своё направление и ждал нас во дворе. Он сидел на скамейке с книжкой, не похожей на пособие к экзамену.

— Ты сейчас читаешь для удовольствия? — спросил Гоша с недоверием.

— Да.

— Перед испытаниями?

— Именно. Я не собираюсь десять дней подряд решать одну и ту же задачу, чтобы тебе было спокойнее.

Гоша сел рядом и попытался открыть свою папку ещё раз. На этот раз застёжка поддалась неожиданно. Изнутри выскользнул лист, ветер поднял его над скамейкой, а я успел прижать угол бутылкой. Лёша, не вставая, придержал второй край.

— Вот теперь всё, — сказал он. — Документы поступили на скамейку. Следующий этап — не потерять их до дома.

Мы прошли по двору, посмотрели на корпуса, сверили входы. Мне хотелось представить себя студентом здесь, но получалось только представить, как я опаздываю и ищу нужную лестницу. Это было достаточно правдоподобно, чтобы заранее пройти маршрут.

На обратном пути Гоша уверенно повёл нас к боковой двери. За ней оказался короткий коридор, заканчивавшийся закрытым выходом. Мы вернулись во двор, где Лёша уже успел сесть на прежнюю скамейку.

— Быстро вы всё осмотрели, — сказал он. — Там очень компактный университет?

— Я проверял запасной путь, — ответил Гоша.

— И как?

— Запасной путь пока не готов к нашему приходу.

Я показал ему схему на стенде.

— Смотри, нам направо от этого входа. Ты повернул налево.

— Потому что у вас схемы всегда нарисованы так, будто человек уже знает, где стоит. А я человек свободный, я мог стоять с другой стороны.

— С другой стороны здесь стена, — заметил Лёша. — В день испытания постарайся быть с нашей.

К остановке шли уже без Гошиного руководства. Он предложил назначить меня главным по бумаге, Лёшу по направлениям, а себе оставить связь с внешним миром.

— Это если папка откроется, — сказал я.

— Всё, про папку закончили. У каждого механизма бывает период приработки.

* * *

В мастерской я показал Белову расписание. Двенадцатого июля — математика, шестнадцатого — физика. В эти дни и в согласованные вечера перед ними на меня не рассчитывали. Наталья Викторовна внесла отметки в общий график, Стёпа проверил свои смены, Гоша назвал собственные ограничения.

— Я могу закончить сравнение горячих записей до среды, — сказал я. — Потом вернусь после испытаний.

— До какой среды? — спросил Белов.

Я назвал дату. Он попросил записать рядом, что именно получит. Из обещания «закончить всё по температуре» вышло три конкретных листа и перечень вопросов, которые пока остаются у конструкторов. С этим уже можно было работать без моего присутствия.

Специалисты мастерской разбирали тепловой путь от нагревающихся частей к охлаждению. Переделка касалась наружных узлов и соединений, которые можно было улучшить после расчёта и проверки. Ротор не собирались точить на месте, чтобы он «лучше дышал». Его прочность и балансировка оставались такими же серьёзными вопросами, как весной.

Гоша вместе с Натальей Викторовной сравнивал режимы питания опор. Я помогал различить, где изменение связано с нагревом машины, а где с нашим способом наблюдения. Для горячего состояния нельзя было просто поставить более сильную коррекцию и назвать это запасом.

Июльскую аренду внесли в тот же день, снова по тысяче с каждого. Комната оставалась нашей общей тратой даже тогда, когда один из нас пропадал на экзаменах. Стёпа теперь работал по новому графику и мог быть на Речной в некоторые часы, когда мне было нельзя. Я впервые перестал воспринимать это как неудобную разницу: работа от неё продолжалась.

Перед уходом я сложил в шкаф рабочую папку, забрал учебную и проверил боковой карман. Отвёртку вернул на место. Гоша наблюдал с торжественным видом.

— Ничего, — сказал он. — Если на математике будет квадратное уравнение, его можно и без инструмента разобрать.

— А твою папку?

Он посмотрел на застёжку.

— Не трогай больное. Я уже тренировался дома.

* * *

Последнее занятие перед математикой мы провели у Анны Сергеевны. Она не устроила нам прощального наставления. Выдала каждому небольшой набор задач из тех, где мы раньше ошибались, и попросила решать в обычном темпе.

Я справился почти со всем. В одной задаче получил ответ, который не проходил по условию, заметил это при проверке и вернулся на несколько строк. Раньше такое возвращение злило: казалось, время потеряно. Теперь оно спасло весь результат.

Анна Сергеевна просмотрела листы, положила мой поверх остальных и сказала:

— Вы готовы настолько, насколько можно быть готовым к незнакомым заданиям. Теперь важно не мешать себе. Прочитать условие, распределить время, оставить проверку. Если одно не идёт, не отдавайте ему весь день.

Лёша спросил про задачу, которую решал другим способом. Они несколько минут обсуждали переходы. Я слушал и не пытался обязательно понять каждую фразу быстрее, чем её произнесут. До их скорости мне ещё было далеко, но собственный лист лежал передо мной законченным.

На улице Гоша предложил зайти за булочками. Я отказался: дома собирался ещё раз открыть весь курс.

— Весь? — переспросил он. — Тогда бери две булочки. К утру проголодаешься.

— Я посмотрю, что упустил.

— Петя, ты десять минут назад услышал «не мешать себе». Это к тебе тоже относилось, не только к соседней парте.

Лёша неожиданно поддержал его. Мы купили по булочке и прошли до сквера.

— А теперь полчаса без ответов, — объявил Гоша. — Кто начинает пересчитывать, тот уходит к дереву и пересчитывает молча. Мы с Лёшей поедим.

— Лёша тоже сдавал, — напомнил я.

— Он хотя бы булочку держит в той руке, которой ест. Ты на неё пять минут смотришь, будто там дополнительное условие.

Я откусил. Он удовлетворённо кивнул и заговорил о своём занятии. Через минуту подошёл Стёпа, сел на край скамьи и спросил, что я сдал. Я уже открыл рот, но Гоша поднял ладонь.

— Не трогай. Он только перестал. Дай пожевать человеку, математика у него и так внутри.

Дома я всё-таки открыл учебник. Посмотрел оглавление, закрыл и убрал в шкаф. Папа, заметив это, не стал хвалить предусмотрительность. Просто спросил, сыграем ли вечером в домино. Я согласился и проиграл три партии, потому что в этой дисциплине подготовка у меня была явно недостаточной.

* * *

В понедельник мама разбудила меня раньше будильника на две минуты. Я сообщил, что это нарушает расчёт. Она ответила, что за расчёт спасибо, а завтрак уже готов.

В сумке лежали документы, вода и две ручки. Отсутствие отвёртки я проверил лично. Папа провёл меня до остановки, потом пошёл на свою работу. У двери транспорта коротко коснулся моего плеча.

— Делай, что умеешь. Остальное потом разберём.

Возле университета встретились мы с Гошей. Он выглядел непривычно тихим. Спросил, помню ли я, в каком корпусе наша аудитория, хотя сам вчера прислал мне её номер. Я показал распечатку. Он кивнул, и мы пошли внутрь.

В аудитории проверили документы, рассадили, объяснили порядок. Сумки и телефоны оставались в отведённом месте. На столе у меня были только разрешённые вещи. Когда выдали задания, я несколько секунд видел знакомые знаки, но не мог связать их в смысл.

Тогда перевернул лист с черновиком и поставил вверху дату. Очень простое действие помогло начать. Прочёл первое условие целиком, нашёл то, что умел, и взялся за него.

Через некоторое время рядом кто-то шумно выдохнул. В другом конце аудитории скрипнул стул. Эти звуки мешали меньше, чем собственная мысль, что остальные наверняка решают быстрее. Проверить её было нельзя и незачем. Я вернулся к строкам.

На трудной задаче застрял. Два раза начал одним способом и оба раза пришёл в место, где не знал продолжения. Рука уже потянулась переписать начало в третий раз. Я остановился, отметил задачу и пошёл дальше, как мы делали на занятиях.

Позже вернулся к ней с чистого листа. Полного решения не получилось, но часть, за которую мог отвечать, я записал аккуратно. Не стал выдавать неподтверждённый переход за очевидный. Оставшиеся минуты потратил на проверку выполненного и нашёл обычную потерянную скобку — маленькую, вполне способную испортить большой ответ.

После сдачи работы ноги показались немного чужими. Мы вышли во двор, нашли скамейку и сели. Гоша немедленно начал спрашивать про один из пунктов.

— Не знаю, — сказал я. — Я сейчас всё перепутаю.

— Я тоже. Но молчать ещё хуже.

Лёша вышел позже, сел рядом и не стал объявлять правильные ответы. За это я был ему особенно благодарен. Мы выпили воду и пошли есть. До результата оставалось несколько дней, в которые можно было что-то сделать с собственной жизнью, хотя исправить сданный лист уже не удавалось.

* * *

Между математикой и физикой я получил сообщение от Стёпы. В мастерской закончили часть переделки охлаждения и готовили контроль сборки. На фотографии возле двигателя стоял новый наружный узел; Стёпа подписал, что доступ проверен и Гоша больше не сможет ссылаться на короткие пальцы.

Гоша ответил в общем разговоре, что пальцы у него нормальные, а некоторые люди проектируют для собственных лап. Я открыл файл, улыбнулся и закрыл его до вечера. Ничего срочного от меня не требовалось.

Физика прошла иначе. В первом же задании попалась знакомая механика, и я едва не начал решать по памяти, подставляя в условие нашу машину. Пришлось прочитать заново. У заданной системы были другие ограничения, а опыт с двигателем не давал права менять их ради удобства.

Дальше дело пошло ровнее. Там, где нужно было объяснить смысл результата, пригодились месяцы разговоров с Анной Сергеевной. Число без единиц и без ответа на вопрос условия оставалось просто числом. Я проверял каждый законченный пункт и не пытался использовать весь черновик до последнего угла.

На выходе оказалось, что Гоша забыл в сумке воду и всё испытание смотрел, как другие пьют. Он рассказывал об этом с таким возмущением, будто организаторы лично спрятали от него бутылку.

— Тебе же вначале сказали, что воду можно оставить, — напомнил я.

— Я вначале думал о вечном.

— А потом о воде.

— Вода тоже вечная. Просто моя была в другом месте.

Мы купили напитки у выхода. Мой пакет с булочкой порвался снизу, и я поймал её локтем, прижав к боку. Гоша посмотрел на меня с облегчением.

— Давай я подержу бутылку, пока ты решаешь задачу на удержание выпечки, — предложил он. — Только сначала скажи, с какой стороны забирать. У тебя однажды уже всё было под контролем, я хорошо помню.

— С правой. И пакет возьми, пожалуйста. Я его на урну не донесу в таком состоянии.

— Вот видишь, умеешь точно ставить задачу. Почему на работе мы иногда десять минут выясняем, что тебе подать, а здесь ты сразу такой понятный?

— Потому что булочка моя. И голод тоже.

— Ну всё. Я боялся, что после испытаний ты станешь слишком серьёзным.

Вечером я не приехал в мастерскую, хотя всё уже закончилось. Мы заранее договорились, что этот день свободен целиком. Дома поел, показал родителям расписание публикации результатов и уснул до того, как успел придумать, какие ответы теперь следует срочно пересчитать.

* * *

На общую встречу Маша пришла на двадцать минут. Поставила пустую коробку у стены, села и сразу предупредила, что потом едет в питомник.

— У тебя же сегодня свободно, — удивился Гоша.

— У растений нет. Я могу позже, но сегодня посмотреть надо.

Он прикусил язык и подвинул ей чашку. Я предложил выбрать один день, когда все действительно смогут выбраться вместе, не между работой и последним автобусом.

Стёпа достал расписание смен. Даша сказала, что в воскресенье свободна после обеда. У Гоши утром было своё занятие, он тоже не собирался его отменять. Мы потратили пять минут на обычное воскресенье и только потом поняли, что нашли время.

— Двадцать пятого, — сказал Лёша. — После двух. И сразу договоримся, что никто накануне не предложит ещё срочно кое-что доделать.

Все посмотрели на меня. Я поднял обе руки.

— Гоша тоже кое-что доделывает.

— Да, — признал он. — Поэтому я на тебя и смотрю. Мне легче от твоего плохого влияния отказаться, если оно заранее известно.

Маша улыбнулась. До её автобуса оставалось несколько минут, но впервые за встречу она перестала на них смотреть.

На общей встрече я спросил Дашу, что оказалось труднее всего.

— Не отвечать на вопрос, которого не задали, — сказала она. — В одном месте я уже придумала прекрасный рассказ. Потом перечитала условие, а им нужно совсем другое. Пришлось убрать прекрасный рассказ обратно в голову.

— У меня тоже так было. Свою машину начал подставлять.

— Вот и я всё время хочу подставить живого человека. Только у задачи заранее написано, что о нём известно, а я уже решила, что ещё чувствую. На бумаге никого не пощупаешь, Петя. Надо читать.

Гоша поднял руку.

— Можно медицинский вопрос? Если человек после экзамена не хочет открывать учебник, он выздоровеет?

— Возможно. Особенно если перестанет называть каждый свой каприз симптомом и поможет Маше донести коробку.

— Коробка тяжёлая?

— Пустая, — сказала Маша. — У тебя редкий шанс сделать добро почти без затрат.

Гоша взял коробку и поинтересовался, не дадут ли за это отдельное направление. Даша ответила, что направление уже дали: прямо до двери, потом налево. Он пошёл, но перед дверью остановился и демонстративно спросил, с какой стороны считать лево. Лёша выглянул из-за коробки и показал рукой.

— Без вас бы пропал, — сообщил Гоша. — Хорошо, что все учатся. Кто-нибудь обязательно дорогу вспомнит.

Стёпа принёс фотографию сложного перехода на поверхности и показал, где удалось получить нужный результат.

— Это ты сделал? — спросил я.

— Под руководством мастера. Но последний проход сам.

Мы разглядывали снимок на моём телефоне, потому что у Стёпы экран был поцарапан. Гоша попросил увеличить. На большой картинке стали видны следы, про которые Стёпа мог рассказать целую историю.

— Вот за это и хочу остаться, — сказал он. — Вчера не получалось, сегодня разобрался. А потом вещь руками держишь.

Мне захотелось снова спросить про университет, но вопрос потерял смысл. Он не отказывался расти; он уже занимался этим, пока я ждал оценок.

Баллы появились двадцать третьего июля. Сначала я открыл страницу с телефона и ничего не нашёл, потому что искал фамилию там, где были номера поступающих. Потом достал свой документ, нашёл номер и проверил дважды.

Баллов хватало для хороших шансов, окончательный список ждали в августе. Я подтвердил выбор в срок, сохранил ответ и позвонил домой. Пока можно было праздновать только сданные испытания, но и этого я очень хотел.

Анне Сергеевне я позвонил сразу. Назвал результаты, потом поблагодарил. Она сказала, что рада, и попросила обязательно сообщить, когда появится окончательный ответ.

— Вы сами работали, Пётр. Я могла объяснять, но сидеть за вашим столом на испытании всё равно пришлось вам.

— Без вас я бы до этого стола не дошёл.

— Дошли бы. Может быть, дольше и с лишними кругами. Теперь не забывайте учиться дальше, если поступите. Вступительными математика не заканчивается.

Я обещал. Лёша прислал своё сообщение немного позже, Гоша позвонил и несколько раз повторил баллы, будто проверял, не исчезнут ли они от произнесения. За него я радовался так шумно, что мама заглянула в комнату и спросила, кого приняли раньше времени.

— Никого пока. Просто хорошо написали.

— Тогда радуйтесь этому. Тоже есть чему.

Вечером приехал дед. Он якобы зашёл по дороге, хотя до нашего дома от его дороги требовалось сделать заметный крюк. Сел на кухне, попросил показать результаты и долго разглядывал экран, держа телефон слишком далеко от лица.

— Очки дома? — спросила мама.

— В кармане. Я пока общую картину смотрю. Петро, ты словами скажи: хорошо?

— Хорошо. Теперь ждать окончательного списка.

— А чего ждать, если хорошо? — Он достал очки. — Людей уже проверили, цифры написали. Ещё раз проверять собираются?

Я объяснил про общий конкурс и подтверждение выбора. Дед выслушал и вернул телефон.

— Ладно. Значит, будем ждать. Только ты им там не обещай сразу все свои вечера. У тебя и так жизнь как расписание автобуса: кто опоздал, тот не поговорил.

— Я уже научился оставлять свободное.

— Вот и оставляй. Учёба учёбой, а бабушка тебя на фотографии чаще видит. Она уже спрашивает, можно ли тебя распечатать и за стол посадить. Ест мало, не спорит, на стуле не качается.

Папа засмеялся и предложил деду чай. Я сказал, что приеду в Слободу на следующей неделе, и сам назвал вечер, прежде чем обещание успело стать неопределённым «скоро».

Дед кивнул, затем спросил, что буду изучать в университете. На этот раз я рассказал без двигателя в каждой фразе: математика, механика, электрические машины, управление. То, чего сейчас хватало только кусками.

— А руками когда? — спросил он.

— Тоже будут занятия. И мастерскую я оставляю в согласованные часы.

— Хорошо. Я бы на твоём месте скучал, если б одни тетрадки.

— Стёпа поэтому выбрал изготовление. Ему там сейчас больше нужно.

— У Стёпы свои руки и своя голова. Ему и выбирать. А ты не потому иди, что слово красивое. Иди, если понимаешь, зачем тебе там сидеть.

Я взял с полки синюю тетрадь, открыл на последних расчётах и показал места, где без помощи Натальи Викторовны пока не мог двигаться дальше.

— Вот за этим. Я умею заметить разницу, а иногда не умею даже правильно её описать. Каждый раз начинать с чужого объяснения долго. Хочу самому понимать больше.

Дед наклонился над листом.

— Тут я тебе уже не помогу. Разве что чай подержать, пока пишешь.

Он действительно подвинул мою кружку от тетради, прежде чем я успел задеть её. Папа посмотрел на нас и покачал головой.

— Пап, не балуй. Он после этого на работе отдельного человека под кружку попросит.

— На работе у него Гоша. Тот, правда, сначала прольёт, а потом ещё объяснит, почему так и надо.

Я начал защищать Гошу, но мама подняла палец.

— Гоша хороший. Кружку всё равно подвинь.

Позднее дед надел пиджак и уже в прихожей вспомнил, зачем взял пустую сумку. Бабушка послала его за контейнером, который остался у нас после выпускного ужина. Мы выдали контейнер, и вся случайность визита наконец стала понятной.

* * *

Общее воскресенье в конце июля мы всё-таки сохранили. Двадцать пятого собрались у той же реки. На этот раз я принёс сумку со всеми закрытыми карманами и отдельно показал её Даше, чтобы снять возможные претензии заранее.

— Молодец, — сказала она. — Теперь главное — открыть, когда понадобится еда.

Гоша принёс складной стул и немедленно пожалел об этом. Каждый считал нужным уточнить, не прибор ли это в неправильном чехле. Он терпел три минуты, потом разложил стул, сел и объявил, что ехидным людям место на покрывале.

Через минуту одна ножка провалилась в мягкую землю. Гоша накренился, вытянул обе руки и успел сказать:

— Стёпа, держи науку!

Стёпа удержал спинку. Мы помогли переставить стул на твёрдое место. Лёша предложил включить в следующие испытания основания, а я впервые смог смеяться над словом «испытания», не вспоминая сразу свою аудиторию.

Даша рассказала о своих планах. Маша показала фотографии растений, которыми занималась с начала сезона: сравнение оказалось понятнее любых слов о росте. У Гоши нашлась история про связь в аэроклубе, у Стёпы — про первую рабочую неделю. Я рассказал, что в мастерской закончили часть доработок и скоро вернёмся к полной нагрузке.

Мы говорили долго, перебивая друг друга. Никакого общего расписания на ближайшие пять лет не получилось. Только на следующий месяц, да и то с пустыми местами. Зато никто не требовал заполнить их сейчас.

К вечеру я лежал на спине и смотрел, как над рекой темнеют облака. Гоша возился со стулом, складывая его обратно. Маша собирала мусор в пакет, Даша проверяла, не осталось ли на траве посуды. Стёпа поднял мою сумку и спросил, куда нести.

— Давай сам, — сказал я, садясь. — Там не тяжело.

Он передал её. На телефоне было короткое сообщение от Белова: в августе готовы назначить итоговую программу после контрольных проверок. Я прочёл, показал ребятам и ответил, что завтра уточню время.

Затем убрал телефон. До остановки мы шли всей компанией, и впервые за этот месяц мне не нужно было считать, сколько задач я ещё успею решить перед сном.

Глава 23. Своя частота

«Полчаса — это долго, если вы уже всё включили».

Из записи, сделанной до испытания

К августу на двигателе появились детали, которые мне хотелось показать деду отдельно. Они не вращались, не светились и вообще выглядели скучно: изменённое соединение с охлаждаемой частью, аккуратные наружные узлы, новая укладка трубок. Но именно из-за них июньские восемь минут могли стать тридцатью.

Шестого августа мы собирались на последнюю проверку перед итоговой программой. Плату за комнату внесли сразу, по тысяче с каждого, и Гоша сообщил, что теперь ему особенно важно провести здесь хотя бы несколько приятных часов.

— Мы тебе в прошлый раз чай выдали, — напомнил Стёпа.

— Чай я могу выпить и дома. Дома у меня, правда, нет двигателя, который требует внимания каждые полминуты.

— Зато есть мама, — сказал я.

— Мама требует разумных вещей. Иногда даже меньшей мощности.

Мы разложили документы. Внешне машина почти не изменилась, но за каждым новым пунктом стояла июльская работа. Специалисты улучшили отвод тепла в местах, где прежний путь оказался недостаточным. Наталья Викторовна с Гошей проверили питание опор на прогретой установке. Моя обработка помогла различить движения в изменившихся условиях и выбрать допустимые настройки, а Стёпа довёл своё изготовление и сборочные приспособления.

На контрольной проверке я ещё раз сравнил наружные отклики холодной и прогретой машины. Слушал в знакомых точках и на том же разрешённом воздействии. Нужный тихий ход оставался узнаваемым, но уже не вытягивал за собой прежнее неприятное продолжение.

Я записал это до просмотра полного сравнения. Потом проверил себя по измерениям. Гоша молча поставил две записи рядом, и я несколько секунд не говорил, боясь поторопиться с радостью.

— Ну? — спросил он. — Ты же это и ждал.

— Ждал. Только теперь вижу, что не один себе придумал.

Стёпа подошёл с другой стороны, посмотрел на отметки и подвинул мне лист с холодным состоянием. Мы сопоставили ещё раз. Я подписал, какое изменение ожидаю сохранить на прогретом режиме. Длинный пуск должен был проверить именно это, а не подтвердить хорошее настроение перед испытанием.

Гоша забрал карандаш, который я уже начал грызть.

— Всё, записал. Дальше по программе. Этот тоже с нами весь год мучился, дай ему живым дойти до конца.

Я посмотрел на карандаш и убрал в пенал. Ладони были спокойными. Я уже знал, что искать, и впервые не пытался удержать найденное одним усилием.

Наталья Викторовна показала результаты контрольного прогрева. Важный участок теперь нагревался медленнее, а разница между холодным и горячим поведением укладывалась в то, что мы могли проверить управлением. Значения ещё не заменяли полной программы. Они давали основание к ней перейти.

— Никаких настроек в последний вечер, — сказала она. — Если замечаем новое существенное обстоятельство, обсуждаем и меняем план. Если просто хочется сделать линию красивее, записываем желание отдельно.

Гоша посмотрел на меня.

— Я принёс тебе специальный лист. Называется «Ещё бы чуть-чуть». Можешь писать с двух сторон.

— Себе оставь. Ты вчера метки переставлял.

— Потому что две одинаковые метки мешали читать. Это полезное действие, а у тебя иногда художественное.

Стёпа положил между нами окончательный лист изменений.

— Подписи проверяйте. Художники.

* * *

Десятого августа дату итогового испытания подтвердили: тринадцатое, пятница. На предстоящую пятницу смотрели все, но по-разному. Белов — как на рабочий день с занятой установкой и людьми, Наталья Викторовна — как на программу, которую нужно пройти целиком, я — как на число, способное вытеснить из головы остальной календарь.

Вечером я сообщил дату родителям. Мама спросила, во сколько начнём, папа — всё ли подготовлено. Дед, которому я позвонил следом, потребовал прислать результат, даже если получится плохо.

— А то ты про хорошее сразу говоришь, а про плохое мы через неделю узнаём, когда уже нечего советовать.

— Мы в мае сразу рассказали.

— Вот и продолжай. Я же тебя не ругаю, я порядок закрепляю.

На следующий день он передал через папу пакет с яблоками. Внутри лежала записка: «На время ожидания. В машину не совать». Бабушка дописала ниже: «Помыть».

Гоша прочитал записку в комнате отдыха и положил яблоко на стол.

— У вас даже еда приходит с инструкцией. Наверное, знают, кому выдают.

Я взял второе яблоко, вымыл и начал резать на дольки. Первая ускользнула с тарелки, ударилась о ножку стола и покатилась к Гошиному ботинку. Он поднял ноги, чтобы не раздавить, стул отъехал, и Стёпе пришлось удержать его за спинку.

— Вот, — сказал Гоша, вернувшись в вертикальное положение. — До испытаний ещё два дня, а запасные опоры уже работают.

Стёпа отпустил стул только после того, как все ножки встали на пол.

— Яблоко подними. И ешь сидя нормально.

Я поднял дольку и выбросил, остальные поставил в середину стола. Гоша попросил больше не делить природу на мелкие части без отдельной программы. Он собирался есть своё яблоко целиком и нести за это личную ответственность.

Перед уходом мы ещё раз просмотрели список к пятнице. Мне захотелось открыть файл с настройкой, но я вспомнил лист «Ещё бы чуть-чуть», записал туда вопрос на будущее и закрыл папку.

* * *

В день испытания я проснулся до будильника и не стал делать из этого событие. Позавтракал, проверил сумку, пошёл на согласованную короткую смену в сервис. На Речную требовалось приехать после обеда. Свободное утро казалось бы удобнее, но я знал, что дома всё равно просижу его возле телефона.

Михалыч дал мне обычную работу, которую можно было закончить к назначенному времени. На вопрос о будущем пуске ответил только:

— Дойдёшь — увидишь. А сейчас смотри сюда, здесь тоже люди ждут.

К обеду работа была сдана. Мастер проверил, не забыл ли я убрать инструмент, и отпустил. Саня пожелал, чтобы двигатель оказался упрямее моих дурных предчувствий.

На Речной всё было готово без моего торжественного появления. Стёпа разговаривал с мастером возле остановленной установки, Гоша сверял запись, Наталья Викторовна и Белов просматривали программу. Я занял своё место и проверил только то, за что отвечал.

Нагрузочное устройство, измерение момента и скорости, электрические входы, температуры, движение ротора — каждый нужный показатель имел канал и запись. Время полного режима начиналось после выхода на заданные условия. Полчаса разгона с коротким прикосновением к мощности не считались получасовым испытанием.

Белов задал последние вопросы. Ответы прозвучали по очереди. Никто не доставал счастливую вещь, не стучал по корпусу и не просил меня заранее послушать, «как настроение» у машины. Я сидел у экрана с тёплыми ладонями и ждал команды.

Разгон пошёл знакомым путём. Я следил за сочетанием каналов, которое мы научились различать после майской остановки. Теперь управление видело нужное движение по датчикам и отвечало ему вовремя. Догадка, начавшаяся с тихого различия под ладонями, стала частью работающей машины.

На целевой скорости нагрузку вывели к согласованным двадцати киловаттам на валу. Параметры установились в заданной области. Наталья Викторовна отметила начало полного режима.

Я посмотрел на часы, затем заставил себя вернуться к данным. Секунды не помогали охлаждению. Зато температура и её изменение сообщали то, чего часовая стрелка не знала.

Первые пять минут прошли без сюрпризов. На восьмой я вспомнил июнь почти физически: тогда здесь уже стояли у предела. Теперь значения оставались ниже, рост замедлялся. Белов коротко уточнил показания контура охлаждения; ответ был штатным.

На двенадцатой минуте у меня затекла нога. Я осторожно переставил её, чтобы не задеть кабель у рабочего стола, и почувствовал, как нелепо много внимания уделяю собственным движениям. Весь месяц представлял этот пуск, а теперь сильнее всего хотел просто нормально сесть.

Гоша заметил, подвинул свой стул на несколько сантиметров и освободил мне место. Ничего не сказал. Я благодарно кивнул, не отвлекаясь от экрана.

Двадцать минут. Машина работала под той же нагрузкой, на той же целевой скорости. Температура продолжала изменяться, но уже без июньского быстрого приближения к границе. Мы не делали из этого обещание бесконечной работы. У нас была определённая программа, и до её конца оставалось десять минут.

В какой-то момент на одном из графиков появилась неровность. Я наклонился ближе. Наталья Викторовна уже проверяла соседние каналы. Изменение осталось в допустимой области и не развивалось; по условиям испытания продолжили. Мне пришлось убрать руку с края стола: я держался за него так крепко, будто сам был плохо закреплённой деталью.

На двадцать восьмой минуте стало особенно трудно не считать вслух. Последние две минуты не отличались от предыдущих по обязанности наблюдать, но отличались для меня совершенно всем. Я видел, как Гоша один раз посмотрел на время и снова вернулся к своей записи.

Когда полный интервал закончился, Наталья Викторовна поставила отметку. Белов подтвердил переход к предусмотренному завершению. Мощность начали снижать, скорость менялась по программе, установка продолжала отдавать данные.

Никто не вскочил с места. Мы дождались останова, проверили состояние, сохранили записи. Лишь после этого Павел Андреевич произнёс:

— Заданный режим выполнен. Двадцать киловатт, двадцать четыре тысячи, тридцать минут.

Я услышал каждое число отдельно. Они наконец стояли рядом в прошедшем времени.

* * *

Гоша поднялся первым и протянул мне обе руки. Я встал, мы хлопнули ладонями так громко, что Стёпа поморщился. Потом он сам подошёл и обнял нас за плечи. На секунду мне показалось, что мы теперь не разойдёмся: крупные Стёпины руки держали всю компанию надёжнее любого кронштейна.

— Отпусти, — сказал Гоша. — Я хочу дышать за успех.

Стёпа ослабил хватку. Я засмеялся, Гоша тоже, а потом мы несколько секунд просто стояли рядом, не находя ни одной остроумной фразы.

Наталья Викторовна сняла очки и потёрла глаза. Павел Андреевич пожал ей руку, затем каждому из нас. Его ладонь была сухой и тёплой.

— Хорошая работа. Теперь спокойно проверяем, что записали, и не теряем файлы от радости.

Гоша немедленно сел обратно.

— Вот этого я себе не прощу. Петя, подальше от моего стола. Ты сейчас опасно счастливый.

Я отошёл. Стёпа принёс воду, и только тогда я понял, как хочется пить. Пока взрослые сверяли итоговую программу и общий баланс, я стоял со стаканом и смотрел на длинную запись полного режима. Она не кончилась на восьмой минуте, как в июне.

Лучше всего выглядела длинная запись, где после разгона тянулся весь полный режим. Её нельзя было случайно принять за удачную секунду. За ней стояли июньский перегрев, майская остановка, мартовская ошибка в мощности, зимний вал, который мы сперва только учились держать в воздухе.

Я открыл синюю тетрадь, поставил дату и записал результат. Рука дрожала от усталости и радости, и первая цифра вышла кривой. Переписывать страницу я не стал.

Гоша заглянул через плечо.

— Только не назови это «начальной пробой с отдельными замечаниями». Мы уже все отдельные замечания собрали. Здесь получилось.

— Здесь получилось, — повторил я и подчеркнул строку один раз.

Мы сфотографировались после завершения работы. Телефон стоял на штативе, никому не мешал, и в кадр попали все, кто был на испытании. Гоша сам проверил, что двигатель видно. По-моему, это стоило включить в отдельный акт.

* * *

Первым я позвонил домой. Мама ответила сразу, хотя потом утверждала, что не ждала возле телефона.

— Сделали, — сказал я. — Полчаса под полной нагрузкой. Всё по программе.

— Поздравляю. Ты ел?

Я засмеялся.

— Сейчас пойдём.

— Идите. Папе сама скажу, он со смены едет. Деду позвони, пожалуйста, а то он уже дважды уточнял, сколько длится полчаса с учётом подготовки.

Дед выслушал результат и некоторое время молчал. Я проверил, не пропала ли связь.

— Слышу, Петро, — ответил он. — Хорошо. Молодцы вы. Все.

Бабушка попросила трубку, поздравила и предупредила, что в воскресенье нас ждут в Слободе. Не только меня: ребят тоже. Потом дед снова взял телефон и всё-таки спросил, можно ли теперь рассказать соседу без длинных уточнений.

— Скажи, что опытный двигатель прошёл свой получасовой режим. Так будет правильно.

— Скажу. У тебя даже радоваться надо по размеру, балбес.

В голосе у него было столько довольства, что я не стал защищаться.

Вечером мы с Гошей и Стёпой поужинали в небольшой столовой неподалёку от Речной. Не устраивали большого праздника: устали, да и каждый хотел домой. Гоша взял два горячих блюда, объяснив, что энергия сама по себе не появится даже у него. Стёпа молча подвинул ему хлеб.

Я сидел напротив и впервые за несколько недель не перебирал в голове ближайшие исправления. Они обязательно ещё появятся. Но сегодняшняя работа была выполнена, и на ужин можно было прийти целиком.

* * *

На следующий день я принёс Михалычу итоговую запись. Он посмотрел её после смены, сидя за своим столом. Саня устроился рядом и сделал вид, что разбирается в каждой линии.

— Вот эта красивая, — сказал он. — Мне нравится. Она за что отвечает?

— За скорость.

— Отлично. А вот эта беспокойная?

— Смотря какую ты показываешь. Здесь движение, рядом токи.

Михалыч отодвинул Санин палец.

— Дай человеку объяснить. Ты ему сейчас половину машины ногтем закроешь.

Я рассказал, что изменили после июня. Охлаждение теперь лучше принимало тепло от проблемного участка, а управление на прогретой машине не требовало прежних лишних усилий. Показал всю запись, а затем отдельные места, где мы прежде упирались в ограничение.

— Значит, одной водой не обошлись? — спросил Михалыч.

— Нет. И одной настройкой тоже. Если тепло не отводить, никакие красивые линии не помогут. Но если зря раскачивать и тут же удерживать, нагреваешь больше, чем нужно. Мы обе стороны проверяли.

— Вот это понимаю. Когда железо отдельно, а ум отдельно, у них обычно счёт за электричество общий.

Саня показал на длинную середину записи.

— И всё это время оно само? Ты не стоял рядом, ладошками не делал?

— Сидел у экрана. Следил за своей частью. Настройка работает по датчикам.

— Михалыч, слышишь? Он добился, чтобы работа делалась без него. А ты нас всё воспитываешь в обратную сторону.

— Ты сначала добейся, чтобы она с тобой делалась, — ответил мастер. — Потом за автоматизацию возьмёмся.

Саня засмеялся, но не ушёл. Попросил показать сам двигатель. Я открыл фотографию, увеличил корпус, объяснил, где находятся опоры. Михалыч долго рассматривал наружные узлы.

— Чисто собрано. Степан делал?

— Свою часть. Там ещё мастера и подрядчики. Мы втроём такое целиком не изготовили бы.

Михалыч ещё раз увеличил фотографию. Потом положил телефон на стол экраном вверх и некоторое время молчал.

— Знаешь, что мне нравится? — спросил он. — Смотрю, и спрашивать хочется. Где сделали, как вывели, что получили. Раньше ты у меня вокруг ходил и не давал за инструмент взяться. Теперь я сижу и к твоей железке пристаю.

Я не нашёлся с ответом. Саня уже открыл рот, но посмотрел на него и тоже промолчал.

Михалыч подвинул телефон ко мне.

— Хорошая работа, Петро. Приятно смотреть.

Я взял телефон обеими руками, хотя он ничего не весил. Хотел сказать что-нибудь умное про режим, потом просто поблагодарил.

Саня выдержал ещё несколько секунд.

— Всё, можно мне? А то вы сейчас оба растрогаетесь, кто потом ворота закрывать будет? Я за весь коллектив чувствовать не нанимался.

Михалыч фыркнул. Я тоже засмеялся и наконец сел нормально.

Саня полез в ящик за чистыми ложками и нашёл там мою старую маленькую отвёртку. Поднял над столом.

— А вот это чьё? Уже месяц живёт как член коллектива.

— Моё. Я искал.

— Конечно искал. В университете, наверное. Здесь-то она тебя устраивала, пока ящики не понадобились.

Михалыч посмотрел на инструмент, затем на меня.

— Петро, ты у меня учишься который год. Двигатель уже на магнитах держишь. А место для отвёртки всё ещё в области неизвестного.

— Могу подписать.

— Место подпиши. И клади туда. На ней твоё имя ничего не изменит, она читать не умеет.

Я убрал отвёртку в свой инструментальный пенал. Заодно разобрал карман, где нашлись старый чек, два пустых пакетика и записка с давно выполненным поручением. Саня смотрел на каждую вещь с интересом человека, которому бесплатно показывают раскопки.

— Всё? — спросил он наконец. — Или сейчас корпус выпадет?

Михалыч поднялся, подошёл к чайнику в своей бытовой части и выключил его. Потом обернулся ко мне.

— Поздравляю, Пётр. Хорошее дело сделали.

Он редко называл меня так без шутки. Я встал следом, хотя в этом не было никакой необходимости, и пожал протянутую руку.

— Спасибо, Геннадий Михайлович.

— Иди уже, пока мы оба тут торжественно не состарились. На следующей неделе поговорим про осень. Если поступишь, расписание будем менять. Только заранее, а не вечером накануне.

— Принесу, как выдадут.

— И принеси настоящий лист, — добавил Саня. — Помнишь, ты весной обещал нам каждый вечер, а потом выяснилось, что вечер один, зато желаний семь? Мы с Михалычем вдвоём умеем работать, ты нас за людей считай.

— Считаю. Только совсем уходить не хочу.

— А тебя совсем никто и не гонит, — сказал Михалыч. — Хочешь учиться — учись. Хочешь работать — договаривайся о времени. Место найдём, если дело есть. Только не надо ради нас проваливать своё, я таких подарков не принимаю.

— Вот и договорились. А сейчас снимай халат. Ты в нём домой опять собрался?

Я посмотрел на рукав. Действительно собрался. Саня придержал дверь в раздевалку и объявил, что путь в большую науку пока пролегает через вешалку.

* * *

Воскресный обед у бабушки начался с того, что дед попросил нас не говорить о двигателе хотя бы до супа. Через три минуты сам спросил Стёпу, сколько весит корпус.

— Николай, — сказала бабушка, — ты суп помешай. Он тоже охлаждения требует.

Гоша предложил поставить рядом датчик температуры. Бабушка ответила, что датчик у него на языке и давно исправен. Я потянулся за хлебом, зацепил локтем салфетку, но Стёпа успел придержать край блюда. Все трое на секунду замерли, а потом дед хмыкнул:

— Вот. Установка прошла, оператор ещё нет.

После обеда я показал запись папе, который приехал с мамой немного позже. Он долго смотрел на полный интервал, спросил про общий вход и нагрев, затем вернул телефон.

— Так.

Этого мне хватило. Мама обняла меня за плечи, потом велела отнести тарелки на кухню. Праздник продолжался вполне обычным способом, и от этого было особенно хорошо.

* * *

Итоговую передачу назначили на следующую пятницу. За неделю мастерская провела предусмотренные повторные проверки. Один полный прогон оператор выполнил без моего присутствия, пользуясь переданными настройками и порядком работы. Наталья Викторовна контролировала инженерную часть; результат записали и сравнили с нашим. Никакой дополнительной руки на корпусе ему не понадобилось.

Двадцатого августа мы собрались за столом Белова. У него лежали результаты, перечень переданного и договор. В последний раз я проверил, что наш вклад назван своим именем, а чужая работа осталась за теми, кто её сделал.

— Замечания, которые мешают закрыть этап, остались? — спросил Павел Андреевич.

Мы прошли список. Рабочие ограничения были указаны, необходимые материалы переданы, итоговая программа выполнена. Дальнейшие ресурсные испытания и проверка в составе компрессора относились к следующей работе. Опытный двигатель от этого не исчезал и не превращался в серийную машину раньше времени.

Белов подписал приёмку. Окончательный расчёт прошёл в тот же день: сорок тысяч команде, из них мне восемнадцать, Гоше двенадцать, Стёпе десять. По мартовскому договору все сто двадцать тысяч теперь были получены за выполненные этапы. Я смотрел на последнюю строку и вспоминал, как в начале марта боялся подписывать собственное обязательство.

Затем Павел Андреевич достал другую папку.

— Есть следующий заказ. Подготовка такого привода к работе в составе компрессорного узла и участие в испытаниях. Не начинаем завтра: сначала ваше учебное расписание, затем объём и цена. Но заказчик результат увидел и готов продолжать.

Я открыл рот раньше, чем посмотрел на ребят. Вовремя остановился.

— Обсудим втроём и вернёмся с тем, что можем взять.

Гоша кивнул. Стёпа попросил дать копию требований по изготовлению. Мы забрали материалы, а готовый двигатель остался в цехе, уже с закрытой работой за спиной и настоящей следующей задачей впереди.

У двери я задержался и посмотрел через окно в помещение испытаний. Машина стояла неподвижно. Теперь я знал, что она умеет делать, и впервые не нуждался в том, чтобы немедленно снова её включить.

Глава 24. Где вы учитесь

«Свободное место в тетради — ещё не свободное время».

Надпись, которую я сделал слишком поздно

Окончательный список я открыл двадцать шестого августа на кухне. Сначала нашёл свой номер, потом фамилию, потом снова номер. Мама стояла у плиты и по моему молчанию поняла раньше, чем я успел сказать.

— Есть?

— Есть.

Она выключила конфорку, подошла и обняла меня. Телефон оказался зажат между нами, экран погас, и на секунду мне захотелось немедленно проверить, осталось ли всё на месте.

— Не исчезнет, — сказала мама. — Ты уже посмотрел.

— Я знаю.

— Тогда дай порадоваться без телефона у меня в боку.

Папа был на смене. Я написал ему, потом позвонил деду с бабушкой. Дед сказал, что нисколько не сомневался, а бабушка на заднем плане сообщила, сколько именно раз он за утро спрашивал, не звонил ли Петруша.

— Это не сомнение, Тоня, это интерес! Человек поступает, я должен сидеть как чужой?

— Не должен. Ты только скажи ему, что рад, а не что всё знал ещё до приёмной комиссии.

Дед вернулся к разговору:

— Рад я, Петро. Очень рад. Учись. И в гости приезжай, у нас тут тоже люди с хорошими результатами: бабушка огурцов столько закрыла, что я теперь банку вместо гири поднимаю.

Бабушка потребовала не сравнивать её работу с физическими упражнениями и сама поздравила меня. Я обещал приехать на выходных, но тут же вспомнил другое: в субботу Белов разрешил привести родителей и деда с бабушкой посмотреть остановленную установку.

— Только вас, — уточнил я. — Сосед пока по фотографиям.

— Да понял я! — Дед обиделся для порядка. — Уже всем объявили, что у вас не выставка.

Гоша позвонил через несколько минут. Его зачислили на электронику и связь. Он начал поздравление с торжественного «товарищ студент», потом сбился и спросил, где получать документы и когда идти на первую встречу. Пришлось вместе перечитать сообщение университета.

Лёша прислал результат по прикладной математике. Без восклицаний, зато со временем, когда он свободен встретиться. Даша поступила в медицинский институт и на наше общее ликование ответила, что теперь ей предстоит прочитать гораздо больше, чем раньше. Маша училась дальше по своему направлению и сохраняла практику в питомнике. Стёпа поздравил всех голосом из мастерской: на заднем плане работало оборудование, и его короткое «молодцы» пришлось прослушать дважды.

Я позвонил Анне Сергеевне. Она услышала первое слово и засмеялась.

— По голосу понятно. Поздравляю, Пётр.

Я поблагодарил её снова, уже без попытки найти единственную фразу, которая вместит весь прошедший год. Рассказал про направление, про ребят, про начало занятий. Она спросила, оставляю ли я работу.

— Часть. Расписание сначала посмотрю, потом окончательно договоримся.

— Хорошо. И не пытайтесь в первую неделю доказать всем, что вы уже всё умеете. Слушайте, задавайте вопросы. Вам туда как раз за новым.

Дату первой встречи я записал на отдельном листке. Под ней поставил время и номер корпуса. Потом закрыл рабочую тетрадь: для сегодняшней новости она не требовалась.

* * *

В субботу я сначала отработал свою смену, затем встретил семью у Речной. Дед пришёл в светлой рубашке, бабушка — с маленькой сумкой, содержимое которой я на всякий случай уточнил. Там оказался пакет пирожков для людей, которые делали двигатель.

— В цех не понесу, — предупредила она раньше моего вопроса. — У вас же есть где чай выпить. Я не первый раз к работающим людям прихожу.

Мама принесла цветы Наталье Викторовне. Папа нёс коробку хорошего чая и выглядел немного смущённым: ему самому обычно подарки на работе не вручали. Я провёл их в комнату отдыха, где Белов и инженер уже ждали.

Наталья Викторовна приняла цветы и сразу нашла для них воду. Дед пожал Белову руку, представился, потом посмотрел на меня так, будто проверял, не собираюсь ли я начинать длинное выступление.

— Показывай, — сказал он. — Мы для этого и пришли. Слова потом, с пирожками.

В цех вошли после короткого объяснения, куда можно проходить. Установка была остановлена и подготовлена к осмотру. Никому не обещали показательный пуск ради родственников. Зато можно было спокойно рассмотреть то, что на видео почти всегда терялось за кожухом и людьми.

Дед остановился возле обозначенного места, наклонился и долго смотрел на корпус.

— Вот он, значит.

— Вот.

— А по фотографии казался больше.

Я улыбнулся: Гоша весной сказал почти то же самое.

Папа спросил про наружные узлы, Белов объяснил, что относится к двигателю, а что к испытательному стенду. На схеме я показал расположение опор. Бабушка внимательно слушала, потом уточнила, где здесь то, что сделали ребята.

— Вон за тем столом начинали, — ответил я. — Стёпа покажет свои крепления, Гоша — управление. А я могу показать, что научился различать.

Белов разрешил короткое наружное сравнение на остановленной подготовленной установке. Я показал две доступные точки рамы, а мастер дал знакомое малое воздействие. Сначала слушал, не глядя на экран, потом попросил показать продолжение отдельно.

— Вот здесь короткое уже ушло, а второе ещё остаётся, — объяснил я деду. — Раньше я хватался за самый сильный толчок. Теперь могу дождаться тихого, не потеряв его под большим.

Он попробовал коснуться указанного места после разрешения Белова, дождался повторного отклика и покачал головой.

— Я бы это всё одним стуком назвал.

— Я тоже раньше называл.

Я показал, какую точку предложил бы измерить отдельно. На записи различие нашлось там, где я отметил. Бабушка посмотрела на мою руку, потом на экран.

— Как нижний голос, — сказала она.

Я кивнул. Больше объяснять про июньские упражнения не понадобилось.

Дед убрал руку и довольно потёр ладонь о брюки.

— Вот теперь хоть знаю, чему ты весь год учился. А то я соседу про магниты, про обороты, а сам думаю: внук-то там чего руками делает? Ты ему потом не рассказывай, я сам хочу.

Мама улыбнулась, прижимая пустую сумку к себе. Папа попросил показать обе записи рядом, и мы отошли к экрану. Рабочая машина оставалась выключенной, а мне всё равно было что показать.

Дед посмотрел в сторону стола.

— Там, наверное, и было громче всего.

— Иногда, — призналась Наталья Викторовна. — Но в последнее время обсуждения стали короче. Пётр начал приносить вопросы по одному.

Мама засмеялась. Папа оглядел установку ещё раз и попросил показать полный итоговый график. Я открыл его на отдельном рабочем экране, уже без необходимости одновременно следить за живой машиной.

Бабушка наклонилась рядом с дедом. Он начал объяснять ей, какая линия за что отвечает, и на третьей перепутал мощность с температурой.

— Николай, дай Петруше, — сказала она. — Я хочу один раз правильно понять, а не два раза переучиваться.

Я показал. Она провела пальцем рядом с экраном, не касаясь его.

— И всё это время работало?

— Все тридцать минут на заданном режиме. Потом повторили.

— Хорошо. Теперь пошли кормить тех, кто сделал.

В комнате отдыха дед увидел у меня в руках пирожок и немедленно потребовал не объяснять физику с набитым ртом. Гоша, подошедший к концу осмотра, сообщил, что это самая полезная мера за весь проект. Стёпа пришёл вместе с ним и получил от бабушки сразу два пирожка за помощь в сборке, хотя такого распределения мы заранее не согласовывали.

— А мне? — спросил Гоша.

— И тебе два, — ответила бабушка. — Только сначала первый доешь. Ты уже разговариваешь за троих.

Наталья Викторовна рассказала родителям о проверке без моего участия. Я слушал и радовался, что это звучит как достоинство работы. Ещё весной мне пришлось бы отдельно пережить известие, что машина прекрасно обошлась без меня.

На выходе дед задержался у двери комнаты. Я подумал, что он забыл сумку, но он просто ждал меня.

— Спасибо, что показал, — сказал он. — Теперь понимаю, зачем ты столько сидел над своими листами.

— Раньше не понимал?

— Раньше верил. Это тоже полезно, но глазами посмотреть приятнее.

Он хлопнул меня по плечу и пошёл догонять бабушку. Я вернулся проверить, не оставили ли мы что-нибудь в комнате. На столе лежала записка с составом пирожков. Бабушка предусмотрела даже это.

* * *

Первого сентября я вышел из дома с запасом времени и всё равно едва не поехал к училищу. Ноги выбрали знакомую сторону остановки раньше, чем голова вспомнила новый маршрут. Гоша, шедший рядом, поймал меня за лямку сумки.

— Товарищ студент, у нас сегодня другой корпус. Старый уже выпустил тебя из жалости, не надо возвращаться.

— Я проверял, заметишь ли.

— Заметил. Против ветра ты тоже специально стоишь?

Мы перешли к нужной остановке. В транспорте Гоша несколько раз проверил документы, потом заявил, что больше не будет, и через минуту проверил снова. Мне от этого стало спокойнее: волновался не я один.

Во дворе университета толпились первокурсники. Кто-то пришёл с родителями, кто-то уже нашёл знакомых. После общей встречи потоки разошлись по корпусам. Мы с Гошей договорились встретиться позже, и он ушёл к своей группе, продолжая объяснять соседу, почему боковую дверь лучше оставить в покое.

Мой коридор пах свежей краской. На стене висел список аудиторий, возле которого стояло столько людей, что читать приходилось с чужого плеча. Я увидел нужный номер, пошёл в указанную сторону и остановился у двери. Там уже сидели люди, но на доске было написано другое название курса.

— Если ты на вводное занятие по электромеханике, то дальше, — сказала девушка у окна. — Здесь номер кабинета после ремонта ещё не поменяли. Я тоже сначала сюда пришла.

Она держала тетрадь под мышкой и пыталась застегнуть сумку одной рукой. Свободной показала вдоль коридора. Я предложил подержать тетрадь, и она без колебаний отдала.

— Спасибо. Застёжка заела. Я Вика.

— Петя.

— Тоже первый день?

— По мне сильно видно?

— Ты три раза проверил бумагу, а двери ни разу не поверил. Я решила, что мы примерно в одинаковом положении.

Застёжка наконец поддалась. Я вернул тетрадь. Мы дошли до нужной аудитории вместе и сели за один стол, потому что рядом оставалось два места.

На первом занятии рассказывали, как будет устроена учёба, что требуется к лабораторным работам и где искать расписание. Я записывал, стараясь не превратить всё в длинный список будущих тревог. Вика делала короткие пометки на полях, а в одном месте подняла руку и уточнила, когда открывается запись в учебную лабораторию.

После занятия она спросила, откуда я пришёл. Я назвал училище и отделение. Она закончила техническое училище, работала с электрическими схемами и хотела дальше заниматься машинами, в которых можно было соединить расчёт и настоящую сборку.

— А ты уже работаешь? — спросила она.

— В сервисе. И в другой мастерской с ребятами делали опытный привод.

— Какой?

Я объяснил, насколько сумел, и по привычке открыл тетрадь рисовать. Успел поставить два прямоугольника, прежде чем Вика спросила:

— А фотография есть?

— Есть. Только там почти весь мотор под кожухом.

— Ну покажи. Я пока даже не знаю, как его представить. Ты уже опоры рисуешь.

Я достал телефон. Она посмотрела общий вид, попросила следующий снимок и остановилась на том, где мы стояли после испытания. У Гоши было слишком довольное лицо, Стёпа держал коробку с инструментом, я не понимал, куда деть руки.

— Вот этот ты? — спросила она, показав на меня.

— Да. Научное выражение.

— Вижу. Очень серьёзное. А до этого что, не получалось?

Пришлось коротко рассказать про остановку в мае и июньский нагрев. Она не задавала контрольных вопросов, просто слушала. Когда я дошёл до найденного различия, сама вернула разговор к нему:

— Ты сказал: почувствовал. Это как? Руку кладёшь и слышишь?

— Примерно. Не словами и не числами. Есть движение, а в нём ещё маленькое. Раньше я сильное всё время первым слушал. Сейчас могу удержать другое, если познакомился.

Я посмотрел на неё, ожидая, что объяснил неудачно. Вика задумалась.

— То есть не обязательно самое громкое важнее?

— У меня на этом целый год ушёл.

Она улыбнулась и закрыла застёжку сумки, которая опять начала расходиться.

— Тогда у тебя терпения больше, чем кажется. Я бы эту сумку через неделю выкинула, если бы не привыкла. Хотя каждый раз уверена, что сегодня застегнётся нормально.

Я предложил потом посмотреть замок. Она подняла на меня глаза.

— Петя, я тебя пять минут знаю. Ты уже сумку ремонтировать собрался?

— Могу не ремонтировать.

— Я не против. Только сегодня я сперва поем. Я утром решила, что в первый день всё будет быстро, и не позавтракала.

Я засмеялся и убрал телефон. Тетрадь осталась открыта на двух одиноких прямоугольниках.

Вика достала свой телефон и показала фотографию вечерней улицы. В лужах отражались окна, а человек у края кадра нёс большой зонт, почти закрывая собой свет.

— Это я снимала. Хотела без человека, потом посмотрела и оставила. С ним лучше.

Я разглядывал снимок дольше, чем думал. Не предложил убрать зонт, выровнять линию или сравнить два режима. Сказал, что мне нравится, и попросил показать ещё.

Мы успели пролистать несколько фотографий, прежде чем в аудиторию вошёл преподаватель следующего потока и спросил, долго ли будем занимать стол.

Пришлось срочно собираться. Я закрыл тетрадь, забыл под ней ручку, снова открыл. Вика дождалась, пока я закончу.

— Ты так со всем оборудованием прощаешься? — спросила она.

— Только с тем, которое легко потерять.

— Тогда ручку возьми. Она опять осталась.

* * *

В коридоре мы сверили расписание. Оказалось, следующая общая пара будет на следующий день. Вика спросила, смогу ли я показать общедоступные материалы о магнитных опорах: ей хотелось понять начало, прежде чем обсуждать нашу сложную машину.

— Пришлю несколько нормальных источников, — сказал я. — Только не всё, что сам за год накопил. Там можно утонуть раньше первой формулы.

— Хорошо. А я могу поделиться конспектом по схемам, если понадобится. У меня аккуратно, но местами сердитые комментарии.

— Сердитые на кого?

— На себя. Когда перепутала обозначение, а потом полдня искала ошибку в приборе.

Я рассказал, как однажды уже обрадовался экономии, а потом посмотрел на соседнее питание и перестал. Вика засмеялась и спросила, сколько людей успели услышать мою первую радостную версию. Пришлось признаться. Мы обменялись контактами, и я записал её фамилию: Соловьёва.

За окном во дворе кто-то пробовал включить оставшийся после общей встречи микрофон. Раздался короткий визг, человек возле стойки отдёрнул руку, а мы одновременно посмотрели наружу.

— Этого нам ещё не хватало, — сказала Вика. — Я думала, сегодня все звуки уже кончились.

— Сейчас уберут. Там человек подошёл.

— Ты на звук так сразу повернулся. По работе привычка?

— Наверное. Дар у меня резонансный. Но начать надо было с того, что у всех уши есть.

Она улыбнулась, и мне захотелось объяснить всё удачнее. Обычно про дар я говорил либо совсем коротко, либо слишком долго. Здесь пока удавалось застрять ровно между двумя привычками.

— Он у меня на органном концерте открылся, — добавил я. — Низкие трубы, большой зал. Я тогда вообще не понял, что происходит.

— А сейчас ходишь слушать?

— Иногда. Реже, чем хотел бы. Всё время находится работа.

— Жаль. Мне кажется, обидно, если из-за работы перестаёшь делать то, с чего началось интересное.

Я посмотрел на неё. Она не собиралась читать мне наставление: уже искала в расписании следующую аудиторию и, кажется, сказала первое, что подумала. Но мне вспомнился зал Дома музыки и бабушка, которая когда-то просто привела туда внука.

— Надо выбраться, — сказал я.

— Выберись. Только без сумки с измерениями, если это вообще возможно.

— Возможно. Почти.

Она засмеялась. Во дворе микрофон наконец выключили, и мы снова услышали обычный шум коридора. Вика застегнула сумку, теперь без борьбы, и спросила, где здесь выход к остановке. Я показал на лестницу, в которой был уверен, а потом всё же проверил табличку.

— Это привычка после ремонта номеров, — объяснил я.

— Полезная привычка. Пойдём, пока дверь снова не переименовали.

Гоша нашёл меня у лестницы. Знакомство с Викой заняло минуту. Он успел поздороваться, сообщить, что тоже участвовал в нашем приводе, и выразить надежду, что я не пересказал всю работу от имени одного человека.

— Перечислил, — ответил я. — Можешь не проверять.

— Я из заботы об исторической точности. Потом в учебники попадёт ошибка, а мне её исправлять.

Вика посмотрела на нас и улыбнулась.

— Тогда хорошо, что познакомились сразу с двумя источниками.

Она ушла к выходу, а мы с Гошей спустились вниз. Он несколько секунд молчал, затем спросил, где будем есть. Расспросов о Вике я немного опасался и потому был благодарен за разговор об обеде.

За обедом мы сравнивали первые впечатления. В его группе кто-то уже работал со связью, кто-то пришёл сразу за новыми знаниями и пока боялся даже учебного стенда. В моей тоже оказалось много разных людей. Стоило мне начать перечислять вопросы, которые хотел задать преподавателям, как Гоша перестал кивать и принялся жевать с неподвижным взглядом.

— Я опять быстро?

— Ты опять без обеда. Твоя еда остывает, пока образование растёт.

Я взял ложку. Телефон коротко мигнул: Вика прислала фотографию расписания, которое я успел переписать не полностью. Под снимком было: «Корпус завтра тот же. Дверь обещают подписать».

Я ответил спасибо и убрал телефон. Гоша ничего не спросил, только придвинул ко мне хлеб.

* * *

В пятницу я принёс новое расписание Михалычу. Мы сели за стол, сопоставили занятия, дорогу и работу на Речной. Прежние часы целиком уже не помещались. Я заранее знал это, но всё равно почувствовал жалость, когда пришлось вычеркнуть одну привычную смену.

— Мы пока оставим согласованные субботы и то, что действительно сможешь по вечерам, — сказал мастер. — По факту работы и рассчитаемся. Не надо держать за собой время, в которое ты будешь сидеть на занятиях.

— Я понимаю. Только не хочется выпадать совсем.

— А кто тебя выгоняет? Приходи работать, когда договорились. В гости тоже приходи, только не под видом бесплатного работника, которого совесть съела.

Саня заглянул через его плечо в расписание.

— Вот тут окно. Можно успеть к нам.

— Это дорога и обед, — ответил я.

Он посмотрел на Михалыча с притворным испугом.

— Всё, Геннадий Михайлович. Поздно. Университет его испортил. Он начал учитывать еду.

Мастер улыбнулся и отметил договорённые часы. Лист отправился в папку. В своём шкафчике навёл порядок, оставив нужное для сервиса, а учебные вещи забрал. Шкафчик не опустел, просто перестал хранить всю мою жизнь сразу.

На Речной мы собрались втроём ближе к вечеру. Заплатили сентябрьскую аренду, опять по тысяче, и разложили требования к следующему заказу. Новые деньги за будущую работу пока никуда не записывали: предстояло согласовать объём, цену и сроки с учётом учёбы.

Стёпа назвал, что может взять по изготовлению. Гоша — по электронике и связи с измерительной системой. Я отметил свою часть, затем зачеркнул один лишний пункт. Если бы оставил, пришлось бы снова обещать ночи, которыми уже распорядились занятия.

— Вот теперь похоже на план, — сказал Гоша. — А то у тебя сначала был ещё один Петя в запасе.

— Он уволился.

— Давно пора. Первый-то не всегда высыпается.

Мы передали Белову согласованный перечень и договорились обсудить смету на следующей неделе. Он принял лист, спросил про первые занятия и пожелал не перепутать учебные опыты с работой на готовом двигателе. Я обещал не переносить ни настройки, ни самоуверенность без проверки.

Потом мы сходили посмотреть установку. Она оставалась в цехе, готовая к следующей программе. Стёпа заметил новую отметку возле оснастки, Гоша наклонился к табличке каналов. Мне уже не хотелось немедленно снова включить всё ради уверенности, что работа никуда не исчезла.

Гоша остановился рядом со мной.

— Помнишь, как я шарик показывал?

— Помню.

— Тогда казалось, самое трудное — чтобы висел. А потом выяснилось, что ему ещё работать надо.

Стёпа закрыл папку с изготовлением.

— И чтобы собрать можно было.

Я засмеялся. Гоша спрятал телефон, и мы пошли к выходу, не назначая себе ещё одного срочного опыта на сегодня.

* * *

Домой я приехал до девяти. Поужинал, ответил Вике и отправил обещанные материалы. Из трёх ссылок одну заменил на более понятную: не хотелось начинать знакомство с текста, который я сам освоил только с объяснениями Натальи Викторовны.

На столе лежали две тетради. Старый «Атлас» с тигром почти весь был заполнен, новая синяя ещё оставляла место для работы. Из синей тетради я вынул августовскую распечатку, проверил, не загнулся ли край, и убрал в папку с завершённым договором.

Мама заглянула в дверь.

— На завтра собрался?

— Сейчас.

— На завтра, Петя. Не на всю жизнь.

В сумку я переложил учебную тетрадь, документы и ручки. Рабочий щуп остался дома: на занятиях ему пока не было дела. Телефон снова мигнул. Вика написала, что начала читать и уже нашла вопрос к рисунку. Спрашивала, можно ли завтра перед парой обсудить.

Я согласился и поставил будильник на десять минут раньше.

Папа проходил мимо с пустой кружкой. Посмотрел на стол, где впервые за несколько дней хватало места для локтей, и спросил:

— Всё?

— На сегодня всё.

Он кивнул и выключил свет в коридоре. Я ещё раз проверил утренний маршрут, закрыл сумку и убрал со стула куртку, чтобы утром не искать её по всей комнате.

На последней заполненной странице синей тетради стояли три августовских числа. Под ними оставалось несколько чистых строк. На соседней строке я написал: «Удержать тихое, пока громкое ещё здесь». Посмотрел на неё, вспомнил мокрый ботинок и два кухонных таймера. Потом записал дату следующей встречи, рядом — «спросить у Вики про рисунок», положил ручку в пенал и закрыл обложку.