СВОЙ МИР

Глава 1

СВОЙ МИР

КНИГА ПЕРВАЯ

Кристаллы тёмных глубин

ГЛАВА 1.

Время минус ноль

Иной раз мне казалось, вот она грань и дальше нет нечего …. Темная волна безысходности накатывала, сокрушая, стирая, распыляя весь окружающий мир. То, что называется «я» тонуло, выцветало, глохло как звук. Здесь, в этих стенах…

СТЕНЫ, СТЕНЫ, сделаны они из звуконепроницаемого удароустойчивого прочного и при этом мягкого пластика. Здесь все сделано из этого пластика, даже кресло «толчка» в левом углу и водный кран и раковина умывальника, и двери.., все, кроме людей. Он, пластик, желто-серого цвета всегда и везде. У меня лично складывается впечатление, что этот цвет специально выбран, долго, наверное, мучились, выискивали для нас, существующих в этом учреждении, тащащих на себе тягучее бремя прозябания. За что все это и почему никто из местных жителей не знает со слов, так называемого медперсонала, нам требуется лечение, непростое - а - изолированное лечение, они, говоря что, спасают нас, но от кого или чего, – не говорят. Просто называют больными, а на самом деле ни от чего не лечат. Мы не знаем, чем болеем, не знаем, как и почему сюда попали и даже, кем были до этого. Заведение столь отвратительного цвета и уклада само по себе вызывает дикие приступы депрессии. За долгое время пребывания здесь у меня лично сложилось стойкое умозаключение что нас, наши мозги и чувства давят и трамбуют, рихтуют и вытягивают как заготовку для какой-то странной полуживой машины. Многие, не выдержав такой прессовки, умирают быстро и тихо, другие кочевряжатся, не знаю что их держит.

Все мои наблюдения, конечно, приблизительны. Во-первых, с головой у меня и впрямь туманно, а во-вторых, здесь сразу не поймешь, жив человек или уже на полпути. Некоторые начинают «выцветать» с первых дней пребывания, кто-то держится, упирается, но все равно неуклонно съезжает, сходит на нет. Видь держаться тут не за что , ну, просто совсем не за что.

Я часто думаю, как такое могло случиться со мной, да и с остальными тоже, ведь никто сюда уже свихнувшимися или по-местному, больным, не поступает, все доходят уже здесь; – я сам наблюдал...

Почему я тут , зачем и для чего...Я думаю, прикидываю, но не нахожу ответа, я не знаю и спросить не у кого.

Все знают, что завтра будет следующий день, за ним другой, но как он пройдет, что там случиться – не знает никто. Это я к тому, что в жизни много вещей, которые происходят сами по себе не потому что, происходят. Все, и я тоже, хотят предугадать тот или иной поворот судьбы, чтобы смягчить или наоборот усугубить его последствия. Иногда, кажется, что все идет по плану, все предусмотрено, все получается. Но проходит время, и все происходит по-другому. И так снова и снова до самого конца каждый пытается просчитать свой путь, предугадать выверты судьбы.

Иногда пытаюсь и я, и тогда на меня накатывает эта черная волна, потому что судьбы тут в этом месте никакой нет, одни серо – желтые стены, безнадега с ее черными провалами. Провалами во времени, в призрачной жизни, во всём.

И я зачем-то еще здесь. Для чего и зачем…

Пока еще так…

Пока…

На этот раз накатило по-настоящему сильно, не оставив ни одного просвета.

Я завис на грани, застыл у самой последней точке, где я все еще мог сделать выбор из двух состояний – перейти в другое или остаться в прежнем. Второй выбор более простой – выйти в тот мир, который мне тут всё и вся предлагают, некоторые в нем живут, они уже вошли, когда им представился выбор.

Это просто. Сначала немного напрягаясь нужно постараться выключить часть мозга, после она сама отмирает из-за ненадобности. Процесс идет быстро, дальше всё само складывается.

Весело пускать слюни и разговаривать на понятном только одному самому, языке. Чудно и никаких проблем. Я видел, как такое происходит, видел и не раз.

Первый путь чуть посложней, хотя не очень, нужно собраться и нажать на точку, выключить те биологические часы, которые есть у каждого, и которые каждый, если захочет, нет, если сильно захочет, может отключить.

Эта грань и я находился возле неё. Было что-то даже приятное, вот так парить, замерев между, чем и чем, в конечном итоге, я не знаю. Это увлекало, вносило хоть какое – то разнообразие, хоть какое – то…

Что-то не дало мне сделать выбор и в этот раз. Может, нерешительность. Нет, навряд ли. Я уже давно не знаю такого чувства, тысячу лет или один удар сердца, все равно не знаю...

Глубоко вздохнув, я вынырнул из неоткуда. Снова оказался на мятых простынях кровати, сделанной в виде удлиненной скамьи из вездесущего пластика, покрытой плоским, как одеяло, матрасом. Открыл глаза. Тот же потолок, те же монотонно – одноцветные стены, идеально гладкие, ни одной трещины, не видно даже стыков, а может их и вовсе нет. Монолит. В общем, глухо все тут, глухо. Я пошевелил рукой, ногой, тёплая волна от пяток до затылка прокатилась по всему телу. Такое впечатление, словно долго делал тяжеленную работу, а после вздремнул часок. Может, так оно и было, кто знает, я нет. Между тем, время, как мне показалось, двигалось к ужину. Моего единственного по комнате соседа в ней не было.

Лука – мой сосед, как большинство из живущих в этом учреждении людей, немного не в себе, иногда сутками, бывает, неразговорчив и угрюм, но потом словно возрождается, в дни таких просветлений с ним можно хорошо по-человечески поговорить. Я полежал еще немного, подрыгивая свесившийся с кровати левой ногой. Мысли постепенно входили в повседневное русло, захотелось есть, и поболтать хотя бы с тем же Лукой.

Шаркая мягкими тряпочными туфлями, их все здесь носят, даже охранники, то бишь медбратья, я поплелся в Общий Зал. Какая-то искорка зудела в моих мыслях, что-то важное, то, о чем нужно вспомнить, фраза или ведение. Я попытался сосредоточиться, напрягся и окончательно растерял нить мыслей. Ладно, времени здесь все равно не меряно, так что когда-нибудь вспомню и додумаю.

В Общем Зале народ расслаблялся вовсю, сегодня выходной. Шутка ли, первый выходной за целых шесть дней тяжелой трудотерапии. Всё мало-мальски дееспособное население собралось здесь.

Сам зал шагов тридцать на пятьдесят был единственным прямоугольным помещение, все остальные – кубическими. Я думаю, их специально отстроили в таком стиле. Три больших прямоугольных стола, конечно же сделанные из вездесущего здесь пластика стояли по углам, оставшийся угол слева от двери, из которой я вошел сюда, украшала беседка.

Надзиратели – медбратья белых одеждах неотъемлемой частью этого сооружения всегда находились рядом, как желто – серый пластик или белый свет, холодный и яркий. Здесь, в этом помещении, трое из них лениво похаживали, чуть ли не поплевывая вниз с решетчатого настила, сделанного в виде длинного балкона, нависающего над всеми четырьмя стенами зала.

Я обошел группу из пятерых человек о чем-то горячо споривших, принялся глазами выискивать Луку. Вдоль обеих стен правой и левой от прохода в спальный коридор стояли скамьи, на них сидело несколько ребята блаженно похохатывая общему гулу, эти спеклись, далеко ушли.

Стоящие возле угловых столов скамьи были заполнены до отказа, все, кто мог, играли в единственно разрешаемую здесь игру – шашки. За дальним столом, сейчас по правую руку, сидел Лука, азартно рассматривавший очередную диспозицию на поле, вычерченном прямо на крышке стола. Он оживленно крутил в воздухе пальцем руки, при этом, пускал клубы дыма от дотлевающей в углу рта сигареты и беспрерывно что-то рассказывал зрителям. Вот он договорил, выхватил с поля фишку, шлепнул по столу, мизинцем отбросил с поля «бой». Двое – соперник и его ассистент сосредоточенно согнулись, изучая состоявшуюся комбинацию, остальные заржали. Мне расхотелось с ним говорить, и я отправился к «неиграющим» в беседку. Тут тихо, мирно сидели двое, Лорес рисовал пальцем на скамейке. Рядом разглядывал свои ноги Тор, он что-то напевал себе под нос, иногда сбиваясь на невнятное бормотание.

Вот эта компания мне сейчас подходила как нельзя кстати. Я уселся у входа, тоскливо разглядывая монотонно гудящий зал, раздумывал обо всем понемногу.

Что-то менялось во мне за последнее время, менялось и совсем не в лучшую сторону. Причина тому желто – серый пластик стен, цвет не выражающий не чего, прямо-таки призрачный мир. Здесь не было времени дальше суток, а пространство в этом месте всегда упиралось в желто – серый пластик. Всегда и везде.

К этому самому моменту я точно знал, если в ближайший оставшийся мне жизненный отрезок я не начну оживать, желто – серый пластиковый монолит потолка рухнет на меня, раздавит, уничтожит. Я запретил себе думать об этом уже давно, забыл даже когда, но у меня не осталось выбора . Мне нужно вырваться отсюда, необходимо! Я должен что-то предпринять, хотя бы попытаться чего-нибудь сделать, потому что мое время было на исходе, я чувствовал, как тают во мраке последние часы моего призрачного существования, а с ними, во мрак погружался и я, мое сознание.

Понимал я это только по одной причине – ко мне начала возвращаться память. Конечно, не сама по себе, и лишь отрывками, непонятными пока еще, но я надеюсь, что когда-нибудь, если хватит времени, если его хватит, если успею, вспомню всё.

Таблетки, которыми здесь всех пичкают, два раза в сутки, ужасны своим воздействием. Они растворяют мою память, превращают мозги в сплошной белый лист, на который нечего не возможна записать или зарисовать – любые «чернила» высыхая, исчезают без следа.

Я не могу сосредоточиться, мои мышцы и мысли находятся в болезненном оцепенении. Лишь путем огромного напряжения я все еще могу хоть что-то обдумать. Как бы я хотел избавиться от их одурманивающего влияния, но это пока что невозможно. Пока…

Каждый день, прежде чем попасть в столовую, все пациенты, пациенты это мы – я и мой сосед Лука, Проф и Зюньдя, Тор и Крендель – Большак, Лем, Синюк и еще без этих восемнадцать человек. Всего двадцать шесть пациентов, как мы себя сами называем – жители межкоридорья. В общем, всех нас заставляют пройти процедуру так называемого – «сканирования». Специальный аппарат проводит быструю проверку количественного содержания этих самых дурманящих препаратов в организме у каждого отдельно взятого пациента.

Однажды я попробовал увильнуть, выплюнул в кулак капсулы и таблетка, всего лишь одну вечернюю дозу, после спустив их в сток сан узла. На следующее утро я получил двойную дозу и еще, в довесок, пару уколов, не очень болезненных, однако последствия от них были ужасными. Меня притащили и закинули в изолятор, когда вколотое уже начало ядом разливаться по моему телу и сознанию. В комнате два на два метра и два в высоту, с потолка лился холодный белый свет, да и воздух здесь был не намного теплее. Правда, холод я почувствовал не сразу, зато потом, после, распробовал его даже через жесткий каркас дергающихся узлов мышц, и вообще, весь я гулко звенел как пластиковая крышка стола при ударе.

Сначала я бился затылком об пол, потом и этого проделать не мог, весь затек, закаменел. Меня трясло и выворачивало горькой пеной прямо на себя. Вены и жилы вздулись, непомерное давление стянутых мышц с хрустам выворачивало суставы, пот липкими сгустками покрывал все тело. Колючий холод органично втекал в эту музыку потустороннего от жизни действа.

Не знаю, как я выжил и при этом совершенно не свихнулся. Хотя, безусловно, экзекуция не прошла бесследно, меня до сих пор мучают ужасные головные боли, а о кошмарных снах я и вовсе перестал думать как о чем-то побочном, попросту привык настолько, насколько к такому вообще можно привыкнуть. А ведь сколько времени прошло с того случая. Я не знаю, сколько именно суток, здесь за этим невозможно уследить, но я думаю много.

Очнулся когда два медбрата, притащили меня в палату номер три, что была нашим с Лукой жилищем. Старший из них, Гес, он держал меня за руки, другой за ноги, скомандовал «Оп – п». Их руки разжались, я звонко шлепнулся спиной об пластиковый пол всего в каких-то двух шагах от кровати. Тут же Гес наклонился надо мной, причем как стоял, не сделав ни одного лишнего движения. Я видел его широкие плечи, толстую короткую шею вровень с ушами без лишних изгибов, перерастающую в коротко стриженную круглую как шар голову. Больше половины его тела находилось в недосягаемости моего зрения, где-то за затылком. Откуда-то со стороны мне в шею уперся крепкий палец:

– Ну что, мосол контуженый, добегался, – отцеживая каждое слово, проговорил он, смотря на меня блуждающем в непонятных глубинах взглядом, глаз, которые ничего не выражали.

– Мне не нравится, когда в нашем тихом заведении случаются неприятности. Шумные или не очень, но неприятности, – он говорил с каждым словом усиливая давление пальца на больнючие место под ухом, при последнем, ввинтил его покрепче. Я поморщился. Это очень ему понравилось, даже в глазах просверкнуло некое подобие мысли. Убрав палец, он неожиданно подмигнул, поинтересовавшись:

– Неприятные укольчики, правда? – намекнул он на карцерную ночку. Внезапно его лицо ожило, исказилось яростной гримасой, глаза утонули в морщинах век, губы побелели и затряслись. Он плюясь и захлебываясь, взревел:

– Второй такой ночевки не пережил еще никто, слышишь! – он толкнул меня в голову ногой.

– Никто!– Припадок бешенства истаял так же внезапно, как и начался. Только что его морда ревела на меня сверху вниз, мгновение и вот, ее не стало, остался только звон в ушах.

– Был у нас мосол, да протух,– подал голос Скор, напарник Геса, не столь внешне массивный, но в остальном, они были схожи как два тапка.

Они загоготали весело и неистово. А как же, ведь такой юмор, обделаться можно. Смех смолк как по команде, они угрюмо уставились на меня.

– Чего молчишь, – явно подражая Гесу пнул мою ногу Скор. Я хотел им что-то сказать и не смог. В горло словно натолкали бумаги, после холодной ночки я и соображал то с трудом, а тут еще такое, приподняв голову, прохрипел пару нечленораздельных звуков, опять приложился затылком к полу. Эти мои попытки их сильно позабавили, я еще долго слышал гогот из коридора, после того как они удалились, шумно грохнув напоследок дверью.

Конечно же, я усвоил этот урок, только не так как они думали, совсем не так и не про то…

Сейчас я сидел в беседке, методично сжимая и разжимая кулаки. Всё, почти всё здесь подталкивало к черной бездне беспамятства и это не самое страшное. Особенно пугало, что иногда я сам хотел туда нырнуть.

Странная вещь жизнь, даже здесь, плохое часто находится рядом с хорошим, а очень плохое с просто жизненно необходимым. После того случая в череде еже ночных кошмаров, просветом, мне стали сниться странные непонятные, но совсем не страшные сны. Где я жил в другом мире, другой жизнью. Иногда в голове звучали ни с чем не связанные слова на незнакомом языке, мелькали наполненные живым золотистым светам фрагменты. Там во сне я находился среди знакомых людей, но их лица я вспомнить не мог…

Я вздрогнул, мои мысли, словно хорошим ударом по черепу оборвало звуком протяжной сирены. В противоположной стене от входа в спальные помещения раздвинулись створки больших металлических дверей.

– В столовую.– Чуть тише сирены взревел один из балконных охранников.

Смешавшись с направляющейся к пищеблоку толпой, я слышал, как сзади медбратья подгоняют зазевавшихся. Длинный широкий прямой коридор, по которому мы сейчас шли, далеко впереди, упирался в бронированную дверь, иногда открывающую свой металлический зев в святое – святых этого учреждения, медблок – обиталище врачей, вместилище всевозможных помещений, под завязку набитых разными приборами и приборчиками. Там же, напротив этой самой металлической двери, за ней, находился кабинет Главврача. Над дверью висели два небольших приборчика, раньше я их не замечал, но однажды оказался, конечно же, по вызову и в сопровождении, внутри кабинета и увидел в двух стеклянных кубах этот самый коридор, причем в разных ракурсах, и просматривался он весь и в подробностях.

Вот теперь мы прошли мимо больших металлических дверей (сейчас правой стены), одних из немногих которые открывались перед нами шесть раз в неделю.

Вообще, весь этот коридор был ограничен металлическими дверями. Входы в него, выходы, все многочисленные к нему подходы и переходы преграждали металлические двери, без соответствующего сопровождения нам, пациентам, не подвластные. Те что мы только что миновали, давали доступ, конечно если их открыть, к огромному помещению в котором мы отрабатывали так называемую труда терапию. То есть перетаскивали наваленные в кучи, отделенные от больших металлических конструкций обрезки и обрубки. Мы только таскали, разборкой и разделкой конструкций занимались ребята из других блоков, одетые в другого цвета одежды и под руководством не наших, своих, медбратьев. Как в зал попадали еще не разделанные, конструкции, и кто были люди из других блоков, мы не знали. Делали своё дела, перемещали наваленные в кучи детали, немного их сортировали, вот и вся наша задача – работа. Занятие то еще, совсем не подарок, да и производительность у нас не того, не ладилась. Контингент слабый микстурами закормленный, припадочный и малочисленный, больше двадцати человек из нашего блока никогда на работу не выходило, в основном намного меньше от десяти до пятнадцати.

Между тем, я понял это давно, если бы не это дурацкое времяпровождение, то жилось бы здесь намного трудней, тоскливей что ли. Хотя эдакое трудно себе представить, куда уж тоскливей, но вот я думаю так бы оно и было. Как не крути, какое никакое, а все – таки разнообразие. Бывает, навалимся толпой на тяжеленную железяку, пыхтим, аж волосы потеют, ребята покрикивают друг на друга, стараются, чуть оплошаешь и готово – или на себя обрушишь, или кого-нибудь придавишь. Под возню мысли разные так и лезут, крутятся в голове. Очнешься – уже конец рабочего дня, а ты словно воздуха свежего глотнул, аж на душе светлеет.

Народ сгрудился, зашаркал, затолокся на месте. Шагов двадцать не доходя до завершающих коридор дверей в медблок, слева открывался проход, в него то по одному и входили подоспевшие раньше. По характерному запаху, различимому уже здесь в коридоре, даже с закрытыми глазами можно было узнать близость пищеблока. Прежде чем пройти в столовую утром и вечером два раза в сутки (потому что нас два раза и кормили), все без исключения пациенты проходили так называемое сканирование.

Проем в левой коридорной стене давал доступ в короткий тесный переход, который шагов через десять оканчивался столовым залом. Возле выхода в столовую справа стоял металлический шкаф, обитый пластиковыми плитами. Напротив шкафа – надзиратель, между ними – проем выхода в столовую. Я подхожу в свою очередь к шкафу, сую руку в окошко, чувствую, как несколько маленьких присосок прилипают к запястью ладони и тыльной стороне кисти. Короткая заминка, шкаф одобряюще щелкает, я прохожу к накрытым столам. Сейчас я прошел, но тогда…

Между шкафом и внимательно наблюдающим медбратом может пройти только один человек. Я узнал на личном опыте, для чего вся эта морока нужна на следующее утро после того, как спустил таблетки в нужник, в ответ на протянутую мною руку этот шкаф взвыл с такой силой, что отзвякнули все стальные листы в близстоящих дверях.

Когда все расселись по строго пронумерованным местам, старший мед брат Гес гаркнул:

– Пищу принять! – Я взялся за пластиковую ложку по размеру больше похожую на половник, есть ею было неудобно, зато спрятать или как были попытки проглотить – очень трудно, и это нравилось нашему начальству.

Машинально поедая разваренное гороховое пюре с необильной мясной подливой,размышлял, сначала, как обычно, о гнусном устройстве этого заведения. Вот даже ложки неудобные, в рот не лезут, приходится слизывать с них налипшее густое варево. Потом мои мысли резко перескочили на насущные дела. Сегодня дежурили Зюньдя и Синюк из второй, значит завтра наша с Лукой очередь. Работенка не пыльная: раскидать по столам ложки, хлеб, компот, да чего там нам наварят, два раза посуетимся и на шесть дней, гуляй куда позволят. Здесь шесть дней, что-то очень близкое к вечности, проживать их здесь очень долго и даже подумать страшно, сколько таких шести дневок миновало. Можно только представлять, ведь на самом деле их невозможно запомнить, они одинаковы как минуты в часе… Но ведь они не минуты, они то, что называется жизнь, то, чего у нас нет, наша жизнь – это завтрак и ужин, а между ними трудотерапия, вот и все, каждое начало суток заново и каждое одинаково. Даже память участвует в этом зеркальном обмане, я почти не помню, что там было вчера, попросту нечего вспомнить. Вчера – это тоже сегодня, только вчера наоборот.

Я нервничал. Попытался себя успокоить мыслями, ничего не выходило, я опять думал про пластик стен, про карцер, про глубокий черный провал, на краю которого я балансировал, стоит немного покачнутся, да попросту чихнуть, и я – не я, и меня больше нет.

Такие мысли сильно угнетали, и я уже стал подумывать, не отложить ли уже в который раз, новую попытку, задумку, некоторое время упорно маячившею у меня в голове. Пока в голове. Можно было отложить, ну, хотя бы до завтра. Еще немного удержусь, ведь держался до этого. Ведь до этого держался каждую секунду, заглядывая в бездну, находясь у самого края, не опираясь ни на что.

Нет, нет и нет – решил я. Такое состояние не может продолжаться вечно. Или сегодня, или никогда. И точка. И все…

От выстраданного, наконец, решения на душе мгновенно посветлело, отлегло, крепко сжав под столом кулаки, я стал терпеливо ожидать своей порции таблеток. Раздачу пилюль всегда производили непосредственно после еды. Один из дежурных, (сегодня Синюк), под неусыпным оком старшины медбратьев, тащил поднос с пронумерованными пластиковыми чашками, каждый номер соответствовал номеру койки спящего на ней. Например мой, три черточка один – третья палата первая койка, у Луки – три черточка два. Всего палат, то бишь спальных комнат, было семь, во всех кроме нашей третьей лежало по четыре человека и у каждого свой личный рацион из таблеток и капсул. У Луки, например, всегда было на две желтых таблетки больше, чем у меня, у остальных тоже по-разному.

Вот подошла и моя очередь приобщения к оздоровлению. Сенюк, прозванный так из-за больших синих кругов под глазами и почти фиолетовых, на вид неживых рук, держал перед собой поднос, заставленный стаканчиками, часть из них уже опустошенных, стояла кверху донышком. Гес выбрал мой стакан, поставил передо мной на стол рядом с пустой тарелкой, его злобный взгляд уперся в меня. Я закинул содержимое стакана одним махом в рот, сморщился, делая вид, что отчаянно заталкиваю в себя таблетки при этом стараясь гримасничать в меру, как бы не перестараться.

– Придурок, надо было компот оставить ... – прорычал браток наливаясь алым.

Он готов был в любой момент взбеситься. Я это чувствовал и на долю секунды опередил его бурные излияния, сделав вид, что потуги увенчались успехом.

– Забыл, – Делона, виновато пролепетал я.

– Придурок,– еще раз рыкнул он и перешел к Луке.

Сам ты придурок, поудобней укладывая таблетки под языком, подумал я. Если сюда добавить еще и компот, мне тем или иным путем придется заглатывать чертову смесь, а я этого не собирался делать, потому и высосал весь компот загодя.

Наконец все получили свое, и вездесущий Гес дал команду к отбытию. Я облегченно вздохнул, потому что таблетки во рту могли раскиснуть и без компота, а они мне пока что нужны были целехонькие. До отбоя оставалось два часа, это я узнал по небольшим электронным часам, висящим под беседкой в общем зале. Единственным доступным нам, пациентам, часам, отмерявшим все здешнее существование.

В это время нас обычно не беспокоили и все кто мог занимались своими делами, конечно если такие имелись. Основная часть народу засела за порядком меня лично задолбавшую игру – шашки. Остальные разбрелись по своим комнатам, этому же последовал и я. Зайдя в свою палату под номером три, сразу же выплюнув разбухшие препараты в свежий, только вчера вместе с бельем выданный платок. Скомкав его, спрятал в единственный на всей одежде нагрудный карман. Завалился на кровать, надо было еще раз все обдумать. Я собирался прыгнуть через пропасть, прыгнуть во мрак, не видя другой стороны, прыгнуть в некуда. Стоять на краю дольше не было ни сил, ни смысла, все равно когда-нибудь сорвусь. И тогда душа вместе с мозгами, отлетит в неведомые дали, оставив безумную тварь, поселившуюся в моем теле на попечение щуплым доходным врачам, которые отнюдь не лечат. Есть вещи пострашней смерти и есть жизнь, лучше бы ее не было. Здесь в этом месте, да вот хотя бы от этой самой кровати, на которой я сейчас лежу, до места, где я лягу окончательно и безвозвратно, мой путь уже кем – то просчитан и разложен по распорядку, и мне необходимо хотя бы попытаться выйти за эту неприемлемую, враждебную грань.

Я отчетливо чувствовал, что это очень важно, мой срок истекает, и если я не вылезу из навязанного мне обличия, не начну внутренние движения, то зачахну окончательно и очень скоро. Для начала я решил прекратить прием таблеток и быть, может тогда ко мне вернется память. Чтобы прекратить мучительное долгое угасание я решился на прыжок в некуда. Если даже мне удастся некоторое время дурачить медперсонал, железный ящик – анализатор и на всякий случай весь окружающий народ, и мой мозг, отчистившись от одурманивающего угара препаратов, очнется, воспрянет, и я вспомню всё. Что с того? Я был здесь до этого и буду после. Все это так, но когда человек тонет захлебываясь, ему безразлично удастся ли вдохнуть один раз или дышать сколько угодно, только бы вздохнуть.

Я тонул и пытался сделать вдох. Пытался, потому что все эти «если бы то, если бы се», были зыбки – просто слова. Но все одно, теперь для меня хотя бы пытаться что-то изменить, хотя бы пытаться – уже много. А точней –ВСЁ !

Мой план был прост, если анализатору нужны препараты из моего тела, он их получит, только не изнутри, а снаружи. Верней я ему их преподнесу снаружи. Мы, пациенты, пропитались препаратами настолько, что они выходят через поры на кожу и это фиксируется ящиком анализатора, другого объяснения я не находил. На правой кисти руки, постоянно поддающейся оценивающей процедуре, никаких следов от уколов, даже покраснений не было, а непосредственно во время сканирования я ничего кроме легкого прикосновения не чувствовал.

Все это было продумано уже не раз, и не вчера или пару дней назад, я попросту в очередной раз все перетряхивал и утрамбовывал. Голова ведь работает с напрягом, мысли туманятся, резво скачут или еле ползут, я не могу сосредоточиться на чем-то одном. Вот и сейчас. Смотрю на стоящею у соседней стены кровать Луки. На тень под ней. И кажется мне, там, в темном углу, у самой стены что-то шевелится. Ведь прекрасно знаю, нет там ни хрена, а сердце леденеет, фантазии рисуют всякую гадость, всевозможных тварей и нечто похожее на них, но гораздо хуже. Я потряс головой, уставился в гладкий потолок, попытался вернуть ускользающую мысль, не тут то было, устал, закрываю глаза. Все уже решено, я чувствовал это, как чувствовал жажду или голод, запах или звук.

Послышались шаги, я открыл глаза. В комнату вошел весь взъерошенный и растрепанный Лука. Коротко стриженные светлые волосы торчали в разные стороны. Рубашка расстегнута до пупа, правая ее пола выбилась из штанов, очки с толстыми линзами криво сидят на тонкой, некогда переломано в нескольких местах переносице. Сквозь линзы на меня глядели темные коричневые с металлической желтизной у зрачков глаза, живые и пронзительные, даже сквозь толстые стекла.

– Продул целую пачку, все подчистую, – сообщил он, стукнув себя по нагрудному карману хилым кулаком. Быстро прошел к своей кровати, резко, падающим движением, уселся на нее, с размаху стукнул все еще сжатым кулаком по колену:

– Сегодня вторая палата обкурится. Зюньдя чистит всех напропалую. А ты чего не играешь?– сверкнул он стеклами в мою сторону,– Мне не везет, тебе точна повезет.

Я пожал плечами, сонно разглядывая, проигравшего, но все равно жизнерадостного Лука. Удивляясь уже в который раз, вот черт его знает, как ему удается в этой пластиковой дыре оставаться жизнерадостным, и ведь не идиот он, я то знаю, и еще знаю, что он из местных старожилов. Нет, я его не понимаю. Лука – загадка для всех, иногда у меня создается впечатление, что даже для главврача.

– У – у – у,– махнул он рукой в мою сторону. Вскочил почти бегом, вышел в коридор, меньше чем через минуту вернулся, довольно попыхивая сигаретой, сходу брякнулся на кровать, откинулся спиной к стене:

– Да завтра занял, – проговорил он, старательно выдувая кольца дыма в потолок.

– А ты какой-то странный сегодня, болит, что ли где-то? – внимательно взглянул он из – под очков в мою сторону:

– Вчера как бешеный таскал железяки, аж глаза на лоб вылезали, а сегодня весь день лежишь и в потолок пялишься, нездоровье в тебе какое – то видится.

Я лежал молча, если бы я знал, что на это ответить… Он снова запустил серию колец, обжегся о дотлевшую до пальцев сигарету, чего-то, пробормотав, подбежал к «толчку» и закинул туда окурок. Помыл руки в умывальнике, плеснул на лицо, прошел к кровати, завалился, подергал ногами , на пол шлепнулись стоптанные матерчатые туфли.

– Вот у меня тоже так бывает, – проговорил он, задумчиво глядя в потолок.

То вот, например, сейчас вроде ничего, нормально, а иногда как припрет… – он зябко поежился, елозя спиной по одеялу, накинутому поверх кровати. – ... Воздух вдруг густеет, темнеет, словно мутная грязная вода, а в воде той какой только гадости и мерзости не плавает. Или вот еще, в последнее время тварь какая – эта, вся в кровище, зачастила. – он с ненавистью сжал и потряс перед лицом побелевшими от напряжения кулаками. Сквозь зубы прошептал:

– Сволочь.

Я не раз наблюдал, как с Лукой случаются припадки. Он тогда белеет, выцветает, блекнет весь как пятно на рубахе после стирки.

Лицо белое, волосы стоят дыбом, обычно более темные светло – коричневые, чуть тронутые у висков сединой, в такие периоды враз приобретают пепельно – серый неживой цвет. И что меня особенно удивляет, после припадка его шевелюра снова набирают свой цвет, темнеет, только седины с каждым разом прибавляется все больше. Лука в такие дни, если его не забирают в амбулаторию, забивается в угол у изголовья кровати, между подушкой и стеной. Прижимается спиной к стене. Будто пытаясь от чего-то отгородится, подтягивает колени к подбородку, плотно заворачивается в одеяло. Превращается в бесформенный комок на растрепанной кровати. Этот комок поминутно вздрагивает, из – под одеяла доносится шепот, часто срывающийся на приглушенный визг. Обычно в таких случаях его уносили на носилках в амбулаторию, но если припадок был не сильным или врачи просто были заняты чем-то другим, его оставляли в комнате, иногда унося его на обследования, доставляя обратно к отбою.

Я жил здесь, в этом учреждении и не считал Луку каким то ненормальным или больным. Мне казалось, что он попросту немного не в себе, с кем не бывает. У меня тоже иногда после особо кошмарной ночи трясутся руки, и происходит некое отклонение в речи, непреодолимое заикание или вовсе я перестаю связно выговаривать предложения, пропускаю больше половины слов, мне кажется, что я нормально говорю, а на самом деле выговариваю лишь окончания слов. Обычное дело в таком заведении.

В прошлый раз, когда на Луку посреди ночи навалился неожиданно сильный и непредвиденный припадок; наутро у меня тряслись руки, я даже не мог застегнуть рубаху, а когда отливал, обоссал весь угол, так и не попав не капли в воронку «толчка». Само собой о разговорах не могло быть и мысли – не могло и все тут. Я, чтобы не позориться, молчал трое суток, потом, кое – как, заговорил, но так и не спросил у Лука об этой ночи, мне кажется, он и сам мало что про это помнил…

Тогда ночью я проснулся от очередного кошмара и не сразу понял, что вязкое беспокойства страха, перед беспощадными демонами мрака, медленно перетекло оттуда, из сна, в опостылевшую комнату.

Меня разбудил интенсивный разговор. Лука с кем – то разговаривал..

– Нет, нет!– быстро проговорил он и зачастил невнятным бормотанием. Звуки плавно переливались, складываясь в слова, слова в предложения. Я с удивлением понял, что он разговаривает. Не мычит, не бормочет какую – то белиберду, а именно разговаривает на незнакомом, непонятном мне языке, витиеватом , но, несомненно, он говорит на самобытном, ни разу мною не слышимом наречии.

Внезапно его голос изменился, вмиг осип, погрубел, зазвучал более размеренно до надменности. Лука не мог так говорить. Голос закончил длинное предложение растянутым урчащим словом.

– Нет,– коротко ответил Лука.

Кто-то здесь был кроме нас, кто-то пришел сюда ночью, чтобы поговорить, вероятно, при свете этот разговор не мог состояться. Я тихо, стараясь как можно меньше привлекать к себе внимание, приподнял голову, скосился в лево в сторону кровати Луки. Голос опять изменился, пропищал три слова, тут же на него насел второй сиплый.

По голосам их здесь кроме меня и Лука было еще двое. Усиленно проморгавшись, протерев лицо ладонью, я абсолютно обалдело пялился на пустое место вокруг кровати Луки, там никого не было, я видел это даже в тусклом слабом свете, проникавшем через дверное окошко. Видел кровать, темный силуэт скомканного одеяла, небольшой продолговатый бугор под ними больше ничего и никого. И все – таки здесь кто-то был.

Третий голос пискнул до смешного нереально, прорычал, залился долгой тирадой, выданной на одном дыхании.

Лука прервал его:

– Сами этим и занимайтесь, я в это дерьмо не полезу, – как отрезал он, и веско добавил несколько слов на незнакомом тягучем языке. Третий возмущенно гортанно уркнул, начал было что-то изображать, его перебил сиплый, сказав два слова:

– колтырах дунварухат. – На несколько долгих секунд в комнате повисла тишина, лопнувшая истошным воплем Луки, в это же мгновение он неистово, будто перетянутая, сорвавшаяся пружина, дернулся, одеяло отлетело к двери. Прежде чем оно упало, я стоял на ногах. Звонкий истошный крик быстро угас, перейдя в надсадный хрип, он в судорогах забился, молотя ногами по пастели, раздирая руками горло, словно хотел вырвать или оторвать от себя что-то давившее, душащее его. Я рванул к кровати, приподнял его голову, стал его трясти, шлепать по щекам. На секунду он затих, как будто опомнился, тихо с нажимом прохрипел сорванным голосом:

– Когда-нибудь я с тобой повстречаюсь конихарут ,тахтилан мовтирах – моктуравут. –

Его, как пластик твердое тело ожило, он одним движением оттолкнул меня. Я с удивлением почувствовал, как пол уходит из–под ног, почувствовал, что лечу, ноги в полете поднимаются выше головы, я с грохотом, но очень удачно рухнул спиной на кровать, врезался макушкой в стену, лязгнул зубами, увидел вспышку, сотни искр, они были красивые и очень яркие…

От этого воспоминания веяло какой –то кромешной жутью, трудно себе представить, что я пережил тогда, слушая голоса невидимых существ, непонятный разговор между Лукой кем – то и кем – то в замкнутой пустой комнате ночью. Даже сейчас при ярком свете, вспоминая про это, холодком непонятного ужаса продирал меня до костей, ужасам возможности столкновения вот так запросто проснувшись в кровати посреди ночи с чем-то реальным, непознанным и отнюдь не доброжелательным.

– Слушай Лука,– обратился я к соседу, молча разглядывающему свои пальцы: – Ты хоть что-то помнишь про события во время… – я замялся, как бы его не обидеть, помягче выразиться. – ... помутнений что ли. Ну ты сам знаешь.

После короткой паузы он ответил. – Не все, конечно. Та – а – к кое – что. В Последние время особенно меня тварь-свинья, стерва такая, начала доканывать. Припрется, тварь жирная, вся в кровище, смотреть тошно. Ухо одно оторвано, другое как будто надкусано, один глаз косит, другой с бельмом. И знаешь, что самое страшное,– спросил он нервно скусывая ноготь с мизинца.

– Что?– приподнялся я на локтях.

– Да то, что кровь не ее, у этой твари – воплощение есть, а крови нет, бескровная она, не жилая, – символически сплюнул он на пол.

– А откуда… ты же сам говорил, она в… – спросил я от волнения теряя слова. Мое живое воображение работало мне же во вред. Я чувствовал холод, тело покрылось ознобными пупырышками, волосы зашевелились, по комнате загулял холодный ветер.

– Не знаю,– пожал он плечами – где-то она в ней извалялась и даже нажралась, иногда у нее из пасти капает кровавая слюна. Мало того, харя ее постоянно меняется, расплывается, изнутри выплывают получеловеческие лица, иногда я их узнаю, чаще нет, впрочем, в этом мало проку, которые, я узнаю вскоре снова забываю. Ты же знаешь, как здесь все зыбко. В этом месте все не так, неправильно, нежилое оно для людей… –

У меня к ознобу прибавился холодный липкий пот. Я не просто слушал Лука, я буквально чувствовал, как он на мгновенье увидел его глазами все, что не мог увидеть своими. Слово – «тварь – свинья» само по себе мне мало что поясняла, но вот с какой интонацией его говорил Лука... У меня в голове помимо вообще не усвояемой мозгом мутной шелухи возник образ гадко ухмыляющегося потного братка, стоящего на четвереньках в луже нечистот. Как говорил Лука – образ без лица. Абсолютно голый и паскудна подрагивающий.

Я медленно проговорил. – Может у тебя и болезненное восприятие всего окружающего, но мне кажется, такая тварь существует, бегает между нами, резвиться, ей здесь нравится, ей здесь раздолье. Хреновое здесь место, для нас не годное, а ей в самый раз – хорошо.

– Да, – задумчиво уставившись в потолок, согласился он,– местечко гадкое, и не только, потому-что, нас здесь держат. Твари, а их ведь много, не только эта, приходят снаружи. Кого – то или что-то манит происходящее здесь,– он тяжело вздохнул, рывком сел. Быстро, видно и впрямь у него в душе поднакопилось, нагорело, заговорил:

– Твари приходят, были другие. Сейчас, свинья, хочет мне что-то сказать, она хитро подмигивает, косит бельмастым глазом хищно, скалится и гримасничает. Только я её не слушаю, и даже туда не смотрю, с ней нельзя разговаривать ни в коем случае, нельзя,– шлепнул он тощими кулаками по коленям.– Даже слушать ее нельзя, да только от такой гадины так просто не отделаешься, не отмахнёшься и не забудешь. –

Я молча смотрел в его переполненные болью глаза, в его упрямое, с крепко сжатыми губами лицо, и мне казалось, что смотрю я на него сквозь толщу прозрачной бездонной воды. Мне казалось, что он тонет, погружается в безвозвратную пучину. И его взгляд ясно говорил, что он это знает, и тонет. и погружается. Он тонул, и я тонул, и мы знали это. Знали каждый по-своему.

Сирена, означавшая конец светового дня, как обычно застала меня врасплох, сердце бешено колотилось и дико хотелось заорать во всю мощь, что-нибудь попинать или поломать, разнести в щепки. Но… нельзя. Лука тоже попался, его била мелкая нервная дрожь.

– Сволочи,– прошипел он не раскрывая рта, крепко вцепившись в край кровати побелевшими кистями рук. Коридор наполнился гулом голосов, звуки волной схлынули, народ разошелся по своим спальным помещениям. Лука встал, разделся, улегся на ночлег, не переставая что-то тихо бормотать себе под нос, натянул одеяло до ушей, поёрзав угомонился. Из коридора доносились зычные окрики медбратов. Я подошел к двери, выглянул в коридор. Он оказался пуст, только возле дежурной комнаты, в другом конце от общего зала, напротив душевой, стояли два братка. Они о чем-то весело беседовали. Я отступил в комнату, достал платок с завернутыми в него препаратами, пустил тонкую струю из крана умывальника, слегка смочил платок, зажав его в левой руке, правой стал стягивать с себя одежду. Только я нырнул в кровать, в комнату зашел браток. Установив наше наличие и горизонтальное положение, он закрыл дверь. Клацнул запор. Минуты через две основное освещение отключили, оставив тусклое дежурное. Его свет мало что, освещая, еле пробивался через маленькое дверное оконце. Лука все мои телодвижения не видел, и меня это устраивало. Не то что бы я ему не доверял, попросту не хотел втягивать лишних в и без того ненадежное дело. К тому же я не знал, есть ли в нашей комнате какие-нибудь дополнительные к ушам и глазам братков средства слежения, потому лишние разговоры мне сейчас были не нужны.

Платок мягким комком лежал у меня в кулаке. Развернув его, нащупал размокшие таблетки, раздавил их, как следует перемешал в однородную массу. Пальцами левой руки стал наносить терпко пахнущую кашицу на запястье правой руки, старательно втирая субстанцию в те места, к которым обычно пристают присоски анализатора, на всякий случай измазал всю правую кисть. И в завершении поверх втирания накрутил, вроде компресса, влажный платок. Еще долго после этого не мог уснуть. Меня не покидала мысль, что все это напрасно и как-то уж очень просто. И еще, если даже удастся обмануть анализатор, чего мне от этого ждать, долго ли я продержусь на нелегальном положении…

Сотни вопросов и ни одного ответа... – мне нужен для зацепки, хотя бы один, и плевать за какую цену.

Наконец, незаметно уснул. Из черной пустоты забытья, как частенько со мной бывает, явился кошмар. Я бежал по нескончаемому коридору, убегал от ужаса, надвигающегося сзади. Тыкался в десятки дверей, дергал за ручки, но ни одна из них не поддавалась. Двери стояли неколебимы. Воздух вдруг загустел, я почувствовал, что Оно уже здесь, за спиной и закричал.

Дверное окошко все так же светилось холодной неживой белизной. Лука тревожно заерзал на своей кровати. А в голове, вместе с неистовым стуком сердца, шумом толкаемой им крови, стучалась одинокая, но всеобъемлющая сейчас мысль «только бы этой ночью такое не повторилось. Если повториться, я попросту не доживу до подъема, только бы не теперь…». Я перевернулся на другой бок, по опыту зная, что это помогает отогнать продолжение мутных снов.

Яркий свет включил меня так же, как его включают где-то в дежурке. Лука весело насвистывая, изредка прерываясь пофыркиванием, поливал свою голову из – под крана. Он стоял скрючившись возле умывальника, в который аккуратно пытался попасть всеми брызгами. Я выругал себя за проспанную сирену подъема, под одеялом энергично содрал повязку. Извлек на свет освобожденную кисть, осмотрел, избавляясь от желтоватого налета, протёр об простыню. Лука, услышав мою возню, обернулся.

– Эй, Уди, крепко спишь. Смотри в следующий раз, мягко проснешься лицом об пол. Здесь это быстро обеспечат.

Я с хрустом потянулся:

– А тебе разбудить трудно? Нет, чтобы, так сказать, посочувствовать, протянуть руку помощи, ты уже с утра воду портишь, – отшутился я в свою очередь.

– Трудно, говоришь, – нацелил он на меня мокрый палец, – да, невозможно. Я тебя три раза расталкивал, ты только глазами в потолок лупаешь, да мычишь, я только отойду, смотрю – а он готов. Все утро от крана до твоей кровати пробегал.

Я вскочил, начал одеваться. Честно говоря, мне сейчас было не до шуток, только взбучки от братков за нарушение режима не хватало. К тому же, ощутимо подгаживал настроение давешний кошмар.

В коридоре народ шумел уже вовсю, шаркал, сморкался, переругивался. Щелкнул запор, дверь открыл, позвякивая связкой ключей, неприятный как утреннее пробуждение Гес. Цепко ощупав комнату недоверчивым взглядом, пошел дальше. Ну и пусть себе идет, мне сейчас не до него, меня сильно беспокоила предстоящая встреча с ящиком анализатора. Я вышел в коридор, вмешиваясь во все разговоры, на вид беззаботно шутил, с азартом влезал во все межкоридорные споры, успел поучаствовать в нескольких мелких склоках. Наконец, братки начали выгонять нас в общий зал. Я только вошел в зал, по дороге поучая Лема из четвертой, как нужно свистеть сквозь два, определенным образом сложенных пальца, как на нас буквально налетел Лука.

– Удун, давай быстрей, – потянул он меня за собой. – Там Карий разоряется вовсю, – протараторил он. Я только сейчас вспомнил, что мы сегодня дежурим в столовой. Карий, увидев меня, взревел, на глазах наливаясь алым. Он кричал, какой я засранец, дебил и недоносок, что я кусок чего-то там и долбанный кретин. Завершением его красноречивой тирады был посул: – Если ты еще раз меня разозлишь, считай, что теплый завтрак тебе обеспечен. –

Холодный темный карцер и урезанный до почти ничего рацион, так, на языке братков обозначался «Теплый завтрак».

Все это происходило у дверей в главный коридор. Карий зыркнул на наручные часы, снял с толстого коричневого набрюшного ремня небольшой прямоугольный, черный прибор, я по подслушанным разговорам между охранниками знал, что его называют рация, иногда – "труба"

– Карий – 8 дежурному, прием, – проговорил он, подняв прибор ко рту. Пошипев немного, прибор выдал отзыв. – Дежурный Гес на приеме. – Сопровождаю двух мискарей в столовую, – важно сообщил он. Визг, писк, – Принято.

С окончанием переговоров металлические двухстворчатые двери разъехались, погрузившись прямо в стену. Всю дорогу к столовой Карий не переставал ругаться, для пущей назидательности иногда тыкая меня в спину здоровенным, уж не знаю отчего заскорузлым, твердым пальцем.

Но я его не слушал, пропуская всю эту фигню мимо ушей, размышляя. Наверное Гесу, Скору тому же Карийу и, вообще всем браткам выдают специальные таблетки для ярости, иначе чего они из-за всякой ерунды так бесятся, нет, точно выдают, нам выдают свои, им – свои, здесь всем что-то выдают. Хотя кто его знает, может, они такие от рождения, а вот интересно, какими они были незадолго после рождения и каким, хрен подери, был я. Подойдя к ответвлению коридора в столовую, Карий наконец то заткнулся, пройдя вперед нас, занял классическую позицию – вход в столовую, надзиратель, дверной проем, шкаф анализатор.

Я тяжело дышал. Вот сейчас и здесь, всего через несколько шагов со мной приключиться что-то важное, последнее или первое в моей жизни, все еще жизни. Я сосредоточенно нагонял на себя этакое минутное отупение, всеобъемлющее безразличие, потом потеснив Луку первым вошел в коридорчик, сходу сунул руку в пасть анализатора. Чувствуя легкое прикосновение присосок, понимая, что проба уже снята. Послышался щелчок, присоски убрались, а я все еще стоял с вытянутой рукой, потея каждую сотую часть этой ужасно длинной секунду.

Ну не идиот, – злобно и как будто даже обречено прошипел Карий. В эту длинную секунду я соображал на удивление ясно и скоро. Я скакнул вперед в столовый зал, опередив надвигающуюся расправу всего на какую-нибудь долю секунды, еще немного и Карий все - таки разрядил бы свою ярость на моей физиономии или спине.

Когда расставлял тарелки с едой по столу, меня «отпустило» задрожали пальцы рук. Я попытался, и я сделал этот первый шаг, переступив черту дозволенного здесь. Я напрочь уничтожил пути для отступления. Отныне жить я буду по-другому.

Игра началась.

Неравная игра против наделённого всеми мыслимыми и немыслимыми преимуществами противника… Игра против всего… Игра против целого желто – черного пластикового мира. И ставки в этой ненормальной по всем раскладом игре тоже были ненормальны, несоизмеримы. Противник ставил немного, я ставил всё, абсолютно всё, без остатка и даже без его тени. Всё…

Я получал тарелки наполненные кашей из маленького окошка (не знаю ее названия), и разносил их по столам, Лука занимался ложками и стаканами с компотом. Народу в нашем отделении, включая нас, было всего двадцать шесть человек, и потому эта возня под названием «Наряд по столовой» не занимала много времени. Уже через несколько мину Карий сообщил по рации: – Столы накрыты!

ГЛАВА 2.

Палата номер три

После завтрака нас выстроили в центральном коридоре напротив входа в зал для трудотерапии, проще говоря – работы. Прежде, по пути следования от столовой к этому месту я успел перепрятать в карман, утаенный под языком медпаёк.

Сколько времени я продержусь на нелегальном положении? На вряд ли много, трудовую неделю или чуть больше… А какая разница, все равно у меня не было другого выхода, не было и все тут. Я начал эту игру, я уже был в ней.

Мы стояли двойной шеренгой, по номерам конечно же, лицом к дверям. Гес возле большой двустворчатой двери лицом к нам. Он достал из заднего брючного кармана листок бумаги, перечислил, сверил с ним всех присутствующих. Отрядил двух больных – квелых, на уборку спальных помещений, еще двоих на процедуры в медблок в гости к "халатам". Халатами, на межкоридорном языке, придуманном нами, пациентами, обозначались все доктора. Я в лицо знал троих, но наверняка их было больше. Удивительно, все они составляли полную противоположность браткам, то бишь медбратьям, словно две абсолютно разные народности. Братки – здоровенные, толстозадые, наглые и хамоватые. Халаты – тщедушные, небольшого роста, всегда уравновешенные. Но когда на тебя молчаливо исподлобья взирает халат, становится ясно, что лучше бы оказаться в обществе трех одновременно орущих и бушующих братков. Уж очень как-то по особому, холодно и расчетливо взирали они на нас. В моменты таких встреч мне почему-то сразу же представляется тесная комната, залитая белым холодным светом. Посреди нее голая пластиковая койка, а на ней полураздетый прикованный накрепко к пластику человек, а вокруг него, возвышаясь над ним, в белых до рези в глазах одеждах, стоят те, кого мы называем халаты. Они смотрят на человека, потом друг на друга, молча, понимающе. Они уже знают, они уже такое проделывали и не раз, просто обдумывают, с чего начать. Человек на койке тоже знает, в его широко раскрытых глазах стоит выражение полнейшего ужаса, но он накрепко прикован к пластику и не может даже закричать, его рот заклеен широкой полоской пластыря. Врачи держат в элегантно приподнятых руках блестящие инструменты страшные даже на вид. Металл холодно блестит у них в руках, они плавно поводят кистями, словно в такт слышимой только им одним музыки.

Танец колышущихся рук прерывается как по команде, они склоняются над столом…

Вообще – то, меня самого тревожит мое же просто таки болезненное воображение. Иногда я цепляюсь за какое-нибудь событие, слова или едва заметный жест и начинаю выдумывать, воображать, иногда это развлекает, чаще мысленно увиденное пугает и еще чаще кончается жуткими ночными кошмарами.

Что касается халатов, то они были головой нашего учреждения, а какая голова может быть у подобного учреждения, у создателя ежедневной таблеточной диеты, у воплощения безнадёги и безумия…

Между тем, Гес вытолкал из строя еще шестерых абсолютно недееспособных, отогнал их вялую кучку в сторону. Потом переговорил по рации с коллегой из дежурной комнаты, двустворчатые металлические двери бесшумно разъехались. По короткому переходу мы прошли в раздевалку, квадратную десять на десять шагов комнату. Сегодня с нами пошел Скор, дружбан Геса еще один браток по прозвищу Сенсток, угрюмый и молчаливый. В раздевалке кроме металлических пронумерованных ящиков, выкрашенных в желтый цвет, ничего не было. Прямо напротив входного коридора имелись металлические двери. Быстро, с приобретенной за долгое время пребывания в этом учреждении сноровкой мы принялись стягивать с себя одежду, облачатся в желтые комбинезоны. Каждый возле помеченного его номером ящика. На спинах и груди желтых комбинезонов тоже имелись большие черные цифры личного кода хозяина одежды. Надев прямо на тапочки, чехлы, из плотной прорезиненной ткани, накинув на голову капюшон, на лицо нацепив марлевую маску, я поспешил встать в шеренгу уже готовых к входу в трудовой зал, на ходу застегивая до подбородка, визжащую молнию, засовывая руки в матерчатые прорезиненные со стороны ладоней перчатки. Когда все, включая переодетых в алое братков (они носили исключительно алые спецовки), выстроились в колонну по двое. Гес авторитетно переговорил по рации. Перед нами разъехались двери. Огромный рабочий зал или, как его называли – ангар, встретил нас шипением, грохотом, криками, резким визгом рвущегося металла.

В середине ангара стояло, здоровенное, не меньше чем в двадцать человеческих ростов металлическое сооружение, вокруг которого суетилось несколько десятков человек, одетых в комбинезоны всевозможных расцветок. Ребята из других блоков – вот и все, что я знал об этих людях, потому что разговаривать мы могли только между членами своего блока и цвета соответственно. Сегодня здесь трудились синие, эти вроде нас, рабочая сила на фоне их оживленной суеты резко выделялись вальяжно прогуливающиеся, черный верх, синий низ Гесовы коллеги, синие братки. Тут же в дырявом чреве конструкции ковырялись серые работяги, сопровождаемые своими черно – серыми охранниками. Не видно было только коричневых, впрочем, они были немногочисленны и здесь появлялись крайне редко, по моим наблюдениям их привлекали только по особым случаям. Разноцветные братки хоть и были коллегами, между собой имели довольно натянутые отношения, каждый цвет держался кучки своих сотоварищей, но особо все они ненавидели наших. Наверно за привилегированное отношение к нашим, халатов. Что выражалось даже в алой одноцветности наших братков, не соответствующих общим канонам остальных блоков, черный низ и верх по цвету блока. Все это я выяснил за долгое наблюдения меж-цветных, мелких а иногда ни совсем, распрей и перебранок. Нас, пациентов, эта грызня не касалась, мы были из другого мира, нас занимали другие заботы.

Мы стройной колонной под присмотром братков двинулись вперед, пересекли весь ангар, подошли к занимающей правый дальний угол стеклянной комнате. От нее прямо по курсу громоздились огромные (больше и представить не возможно) ворота– стена из горизонтально уложенных пластиковых блоков, эта стена сама по себе ничего не выражала, выделяясь из остальных монолитных стен только своей секционностью. Стена как стена, но я откуда-то знал, что она раздвижная, как дверь, куда и зачем она вела, я не знаю, но знаю точно, она раздвижная – как дверь…

Гес сходил в прозрачное помещение, оделённое от остального ангара стеклянными перегородками. Поговорил там с двумя белоснежными халатами. Один халат, вышел вместе с Гесом, одновременно разговаривая с ним и закрепляя на лице марлевую маску, воздух здесь был пыльный и насыщенный множеством неприятных запахов.

Они прошли мимо строя, остановились возле металлического строения, халат достал рацию из белоснежного квадратного бокового кармана. Минуты через две к ним подошли два братка сине – черный и серо – черный. Они немного посовещались, под конец беседы халат, обращаясь к Гесу, потыкал пальцем в сторону стоявших у этой же правой стены двухтипных контейнеров без верха.

Я тягуче зевнул под маской, все и так было ясно. Таскай, кидай, больше – то нам ничего не доверяли. Вернувшийся Гес разделил нашу бригаду на две группы. Одну, в которую попали я и Лука, он брал на себя. Другую, более многочисленную, возглавил, украдкой почесывающий зад Скор, с ним угрюмый Сенсток.

После развода мы выдвинулись в недра металлического строения. Войдя в него, пройдя длинный извилистый узкий коридор в одной из низких комнат (Гес чуть ли не цеплял потолок головой, а мне ничего, было нормально), повстречали бригаду серых. Посреди комнаты зияющей многочисленными провалами стен,беспорядочно в навалку громоздились две кучи. В одной лежали вперемешку стеклянные экраны, куски пластиковой обшивки, сломанные кресла, в другой более массивные металлические детали, коробки, обрывки кабеля, куски разнокалиберных труб. Серая бригада работала слаженно, не отвлекаясь на наше появление, снимая пластиковые панели с металлических оснований стен, безжалостно вырывая, откручивая и отвинчивая все, что им только попадалось под руки. Кучи заметно прибавляли в объеме. Тут же между рабочими слонялись двое их охранника – смотрителя.

– Эгей, прыщи подкатили, – гаркнул один из них, тот что повыше и здоровей. Прыщами за алый комбинезон называли между собой наших братков другие их коллеги разноцветной масти.

– Привет,– приподнял руку браток пониже, внимательно всматриваясь в верхнюю не прикрытую маской часть лица Геса.

– Привет, серюки, – сходу ответил Гес, смерив с ног до головы взглядом высокого острослова, добавил чуть ли не в стихотворной форме:

– Гнойники и долбаки.

– Ты чё, пестрожопый … – начал было подходить к Гесу браток болтун. Но его дернул за рукав, видимо более опытный, тот что пониже, наверняка много чего знавший про Геса.

– Да это никак дружище Гес, – панибратски воскликнул он вконец разобравшись, кто перед ним явился.

– Кому дружище а – а, на кого и положище, –Выдал новую композицию Гес, угрожающе посверкивая глазами из – под капюшона.

Тех двоих аж передернуло. Видно ребята не сосунки какие, тоже массивные и мордастые, болтун и вовсе больше Геса по всем параметрам. Гес здесь был один, а их двое, к тому же где-то невдалеке работала еще одна бригада серых и стоило им только позвать …. Но они промолчали. Стало ясно, что Гес пользуется неколебимым авторитетом не только у наших, так называемых медбратьев, и зная вздорный характер братков я предполагаю, что доказывал он им это не раз.

– Фронт работы выдавай, – прорычал Гес.

Тот, что поменьше и поопытней выскочил вперед.

– Эту кучу,– указал он на пластик и экраны,– пока не трогать. А вот эту выносить,– ткнул он ладонью в сторону завала из труб и железных коробок. – Выносить и складывать в кв…

– Не тупи,– перебил его Гес. Обернулся к нам и проназидал: – Выносить металл. Складывать в квадратные контейнеры.

Короткая инструкция окончилась, и мы без лишних заминок рванули к куче металла.

Тоща небольшой, но тяжелый ящик, с торчащими во все стороны обрывками проводов, я размышлял. Как ни глуп и малопригоден был наш труд, он все же лучше, чем бесконечное шатание по пустым обрыдлым комнатам спального блока. Начальство запросто могло обойтись без нашей полудохлой бригады, наверняка они решили, чем человек больше занят, тем от него меньше неприятностей. А может они таким методом пытались нас взбодрить, по-своему заботясь для чего-то нас сохраняя, не давая нам полностью деградировать. Но для каких целей?

Еще я старался прочувствовать разные новые ощущения, ведь я уже скоро вторые сутки не употребляю одурманивающие таблетки. В голове и вправду чуть прояснилось, посвежело что ли, мысли меньше путаются, перескакивая с одного на другое. Вместе с тем появилось тревожное чувство постоянного нефизического голода, пустоты, какого-то внутреннего опустошения, нервной тревоги. Я не знал, что со мной и как с этим справится, мое состояние ухудшалось с каждым часом.

Дело шло к завершению рабочего дня, после недолгого перекура мы перешли в соседнее помещение, приступили к переноске второй кучи металла. Там-то меня как следует и «накрыло». Руки затряслись, в глазах запульсировали темные круги то и дело полностью гасящие всё восприятие, пальцы не слушались, бессильно разжимались, я не мог поднять мало-мальски тяжелый предмет, мозги в миг как тряпка водою набухли мраком и болью. Я сопротивлялся как мог и это стало единственной в эти мгновения целью моей жизни. Я подцепил под согнутый локоть и прижал к телу небольшой отрезок трубы, поволок его, при этом стараясь, чтобы вальяжно прогуливающийся невдалеке болтающий по рации Гес не заметил моего полукоматозного состояния. Таща трубу к контейнеру, таращась прямо перед собой в кружащийся душный сумрак почти ни чего не различающими глазами, я глубоко через нос вдыхал, медленно выдыхая воздух через рот, почему я так делал, не знаю, но помогало, слабость отпускала,мир вокруг, посерел, прояснился. На самом деле мне лично на все эти болезненные проявления было начихать, но здесь я был не один, а игра уже начата. Я хотел вспомнить всё, за что и как сюда угодил, кем был в прошлой жизни. Чтобы навсегда избавиться от черной пустоты у себя в голове, сейчас я готов вытерпеть и больше. И потому я старательно до конца рабочий смены изображал из себя этакого бодрячка, благо у нас она был куда короче, чем у остальных, всего шесть часов.

Снимая рабочий комбинезон в раздевалке, я удивился, какой он был мокрый, конечно последние часы я сильно потел но не представлял, что до такой степени. Теперь меня мучила жажда, одно воспоминание о воде вызывало сладкий, до внутреннего содрогания спазм. Я взял из ящика снятую повседневную одежду, закинув во внутрь мокрую рабочую, не одеваясь встал в строй прижимая свёрток повседневной одежды локтем. Наконец, мы строем выдвинулись сначала в центральный коридор, по нему в общий зал, пересекая его и пройдя весь жилой коридор до самого конца, остановились возле дверей в душевую, она справа, дежурка – слева.

Сопровождавшие нас, охранники засуетились, одетые лишь в длинные черные трусы и портупеи, с болтавшимися на них рациями и связками ключей, выглядели они довольно комично, конечно, если не обращать внимания на их злобные потные рожи. Гес сотоварищами сдали нас на попечение другим дежурным, а сами смылись, у них в дежурке была своя душевая. Нам тоже не пришлось долго ждать. Душевую открыли, всех голых загнали туда. В душевой прямо из трех стен под потолком торчали раструбы, под ними на уровне груди находились три кнопочки, черная, белая и красная. У оставшейся дверной стены находился стеллаж, разделенный по всей двухэтажной длине на полуметровые квадраты. Я нашел квадрат со своим номером, затолкал в него ком одежды, сверху придавил его туфлями и пошел полоскаться. Дырявый раструб с моим номером находился в дальнем левом от входа углу, встав под него, я нажал первую черную кнопку, сверху из зашипевшего раструба вывалился ком приятно пахнущей пены, натершись им, я, шагнув в сторону, нажал остальные кнопки, полилась разбитая на мелкие капли вода. Смыв пену, вдоволь наглотавшись тепловатой, безвкусной воды, я внезапно услышал визгливый выкрик без слов, одни звуки:

– А – а – х – шуп – А – а!

Обернулся на шум. Возле стеллажа почему-то уже полностью одетый (когда только успел), стоял, затравленно озираясь Вик из первой палаты. Надзиратель, им был Карий, быстро среагировал на ситуацию, шагнув к нарушителю, отвесил ему звонкий подзатыльник, тот замолчал. По его безжизненным глазам, сильно увеличенным толстыми стеклами очков и общему виду, зная его слабость, я понял: дело дрянь, скорей всего у него очередной приступ водобоязни. У него так иногда бывает дня на два – три, он больше смерти будет бояться воды, причем в любом виде и количестве. Не будет есть и пить, весь высохнет, синея час за часом словно крепко подбитый синяк. В дни приступов он становился, похож на другого регулярно синеющего парня по прозвищу Синюк.

Братки ребята опытные, давно при нас состоящие, научились определять где человек, а где его уже нет, одна оболочка осталась. Карий метнулся за дверь, через короткое время поспешно вернулся во главе с Гесом. Розовый после душа Гес, сноровисто взялся за дела, одновременно болтая по рации и руководя эвакуацией захворавшего Вика.

Притихшего Вика под руки выволокли в коридор два подоспевших братка. Гес, наполовину высунувшись из дверного проема в коридор, крикнул им вслед:

– Сдадите в амбулаторию. Там уже ждут.

Тут же втянулся обратно, сходу проорав:

– Через пять минут закончить полоскание. Кто не успеет или плохо отмоется, направляется в «стиралку».

Все засуетились, я тоже прибавил оборотов, одеваясь возле своей ячейки, подталкиваемый коленями и локтями возившегося рядом. Еще бы не поторопились, браткам часто, чтобы разнообразить свою нелегкую тоскливую службу, приходили на ум – разум «веселенькие» в их понимании мероприятия. Особо в таких делах отличался Скор, огромного роста и веса, но с пронзительно писклявым голосом, он был заводилой почти всех нововведенных братковых шалостей. Именно он придумал и пристроил к обиходу «стиралку». То есть хорошенько повалять человека, сбивая и мутузя его высоконапорной, холодной струей воды из шланга. Это нововведение было узаконено под псевдонимом «воспитательная работа».

Все другие наказания Халаты взяли под строго контролируемый надзор, народ то у нас нервный, припадочный, могли произойти непредвиденные происшествия, халаты об этом думали, а братки нет. Иногда у меня складывалось впечатление, что этим дуболомам вообще все пофигу, и если бы у них была возможность, они попросту перебили бы нас, переломали и выбросили как никчемный мусор. Халаты же, по-своему, заботились о нас, но чтоб я сдох, если знаю кто из них лучше.

Душ слегка взбодрил меня, в голове посветлело, я вспомнил про лежащие в кармане таблетки. Времени было в обрез, скоро ужин, да еще дежурство в столовой. Одевшись, чтобы не вызывать лишний интерес, прогулочным шагом вышел в коридор, завернул в свою комнату. Наудачу в ней никого не было, помочил под краном левую ладонь, высыпал на нее две розовые таблетки и одну продолговатую капсулу. Капсула поломалась легко, из нее высыпался желтоватый порошок, с таблетками пришлось повозиться, они были крепкими, словно сделаны из пластика. Недолго думая, я разжевал их, выплюнул горькую до икоты тягучую слюну в ладонь. В ладони перемешал все препараты в однородную кашицу. После душа кожа была распарена, и на нее хорошо ложилось влажное месиво. Измазав правую ладонь, излишки препаратов я смыл в умывальник, оставив на коже правой кисти желтоватый налет, неразличимый поверхностным взглядом. Еще раз оценив обмазку, стерев выделяющееся пятно, я направился в общий зал, по пути размышляя: последнее время я стал часто болтать с самим собой, дела то у меня были такие, что про них вообще лучше помолчать...

Ан нет, я и здесь нашел выход, отдушину. С другими говорить нельзя, так я наловчился болтать сам с собой, попрепираюсь, поспорю, чувствую, вроде как и легчает, одно не дает покоя, так ведь и доболтаться можно, совсем сбрендить.

Вот и сейчас, неспешно шаркая по коридору, жаловался светло – желтому пластику стен, как я устал, как мне все надоело; угрожал, дескать придет день и тогда я одному другому гавнюку устрою вынос тела в расчлененном состоянии.

– Да, да,– шипел я потолочному светильнику– Разделю их на две кучи. В одной будет мясо и дерьмо, в другой – кости и поломанные кости вместе с дерьмом, на хрен раздолбанные кости и всё накопившееся здесь дерьмо. Всё – ё…

Выйдя в общий зал, влез в компашку покуривающею возле беседки. Как я понял, обсуждали недавний припадок бедняги Вика.

– Это ерунда,– с задорным оптимизмом заявил пронырливый щуплый парень с левым сильно оттопыренным ухом, местный баламут, Зюньдя. – С ним раньше и похуже дела сотворялись. Через пару суток отлежится в стационаре и выйдет здоровее прежнего…

Зюньдя – выдающееся трепло, его можно было слушать вечно, даже не соображая чего или о чем он говорит, просто стоять и наблюдать за ним.

– Со мной, помнишь. –Обратился он к стоявшему рядом, маленькому тщедушному человеку с большой глазастой головой по имени Фест. – Недавно такое случилось, та – ко – е…

– Удун, Уди,– окликнул потом, дернул за плечо кто-то. Я обернулся.

Это был Лука. – Пойдем, скоро накрывать. Подождем Кария у дверей.

Мы стояли возле дверей, развлекаясь тем, что пытались угадать, какое кулинарное чудо нам сегодня приготовили. Лука утверждал – рисовая каша, я настаивал на пшенке. Меня знобило и подташнивало, и в самом деле мне было наплевать, чего там сварили или зажарили, есть вовсе не хотелось, хотелось лишь одного – завалиться на кровати и отрубиться этак на недельку. Вскоре явился Карий, и как всегда недовольный, но сказать ему было нечего, мы вели себя как образцовые дежурные.

Сканер анализатор я прошел без происшествий. Кулинарный спор никто не выиграл, по столам я разносил толченную картошку, политую неизменной и универсальной мясной подливой.

Чтобы немного отвлечься и не болтать вслух свои мысли, я стал слагать стихотворение. Сочинил три четверостишия и тут же забыл, мне было хреново, мысли о таблетках не покидали мои булькающие и шипящие мозги даже на секунду.

Радовало лишь одно, внешне я не сильно отличался от себя прежнего, старался, держался, и Карий, да и остальные братки как будто не замечали моего плачевного состояния. Да, вроде бы не замечали.

Чтобы держать свою личину и не разочаровывать окружающих, я с отчаянной решительностью, со стороны смахивающего на жадную несытость, затолкал в себя всю порцию картошки, отломал кусок хлеба и обтерев с тарелки подливу, сжевал и его, еда рухнула в желудок мертвым инородным грузом.

После отбоя, когда я абсолютно измученный, завалился на кровать, меня замутило так, что я заблевал весь унитаз этой самой картошкой. Тут же, на мой ослабленный невзгодами организм, набросился гнусавый, негодный, закабаленный препаратами, напротив в эти минуты окрепший мерзкий голос:

– Ну что ты– вкрадчиво зашептал он прямо в уши.

– Давай, чего ты потеешь, проглотим всего лишь одну таблетку, всего одну маленькую таблеточку и нам сразу полегчает. Глупо ведь мучиться, когда есть лекарства, на то они и лекарства. Давай…

– Нет,– отказался я.

– Ну я же не говорю все начинать заново. Нет, только не это. Фу, какая гадость сопливость, потливость, идиотизм. Всего один раз, ведь полезно нервы успокаивать, – настойчиво, завораживая неопровержимостью аргументов, уговаривал он, голос. – Напоследок эх, ух, рубаха – парень. И ведь сразу станет легче. А завтра ух, ых, поднапрягёмся, уж постараемся, но это завтра, а сейчас давай, ведь мочи нет, скрутило совсем. Сдохнем, как пить дать, сдохнем.

Он был прав, я начал с ним соглашаться. Внезапно, бешенная, всепожирающая ярость жаркой волной окутала меня.

– Нет! – через стиснутые зубы, прошипел я, удержавшись, чуть не заорав во всю глотку.

Теперь до меня стало доходить, с каким ужасным соперником я сцепился.

Я сидел и потел холодным липким потом возле очка, забитого картошкой, скрипел зубами от безысходной ярости, кровь гулко шумела в ушах, толчками отдавалась в верхушке черепа.

За мной следят братки и халаты, меня сканируют каждый раз перед едой. Я изворачиваюсь, находя возможность сделать обманку – компресс на руке, рискуя каждый раз заработать укол, пережить который лучше и не стараться, себе дороже обойдется.

Но все это, вся эта возня и суетня, оказывается ерундою, пустым звуком, никчемным колебанием воздуха и пространства. Оказывается дело уже сделано и я уже помечен, все уже состоялось и мне не чего не осталось, кроме того что осталось. Я помечен раз и навсегда, и метку эту отодрать чрезвычайно трудно.

– А возможно ли вообще? – заскрипел я, зубами.

Я сидел в темноте. Один я и весь мрак этого затхлого мира рядом. Во мне и рядом. Лука или спал, или делал вид, что спит, сколько прошло времени после отбоя, я не знал. В эти мгновения я вообще мало чего знал и туго соображал. Ярость клокотала, варила и плавила и без того ослабленный мозг, грозя вылиться в ночную вспышку истерии, очень хотелось что-то сломать, покусать или попинать. Автоматически, подсознательно заметая следы, я пустил воду на извергнутую картошку. Добравшись до кровати, скинул одеяло с запутавшейся в нем простыней на пол. Лег на голый матрац, животом вниз, вцепился в него, всеми пальцами рук и частично, сколько смог, ног, намертво вцепился зубами, все сметающие чувства разрушения ломилось наружу, но я всего лишь намертво вцепился в матрац. Тьма поглотила меня, сжимая и душа, тесными обручами. Навалилась темной пустотой, выдавливая последние капли жизни, смерть бродила где-то рядом, в одно мгновенье она ко мне прикоснулась.

Я очнулся. Все внутренности ныли, слабость гибкими жгутами оплетала, сковывала всякое движение, я еле заставил свое бескровное тело принять сидячее положение. Горло одновременно горело и болело, нестерпимо хотелось пить.

Несколько глотков воды и я снова смогу существовать, хоть как-то функционировать. Дурацкое слово, но в голову не пришло ничего другого – функционировать – , где, интересно, я его услышал, уж не от Зюньди ли?. .

Слабо покряхтывая, я на четвереньках подполз к крану умывальника. Первые два глотка напитали меня сладчайшими ощущениями, но тут желудок забился в судорогах, и если бы было чем, меня бы вывернула.

Облокотившись на стену спиной, я решил немного переждать, отдышаться.

Пережидая тошноту, я про себя ругал, всеми какие только знал, бранными словами тех гадов, что упекли меня сюда и тех, кто придумал маленькие, но такие тошнотворные таблетки. Наругавшись как следует, я задумал еще разок припасть к волшебному источнику. В этот раз все прошло нормально и я, наконец – то, вдоволь напился. Закрыв кран, на четвереньках пополз к кровати, на полпути вернулся. Достал и намочил платок, с завернутыми в него таблетками, держа влажный ком в зубах, не вставая, на карачках добрался до кровати. Заткнул на нее валявшееся одеяло, потом залез сам. Изрядно повозившись с накладкой компресса, таблетки опять пришлось разжевывать, ну и горечь, желудок урчал и повизгивал, наконец, справившись с этим, бессильно откинулся на подушку, тут же провалившись в неуютный и пустой сон.

После подъема в голове уже не так шумело, но заторможенность в движениях, вялость во всем теле ощущались пуще прежнего. Чтобы немного развеяться, взбодриться, я долго обливался холодной водой. Пока плескался, вроде бы полегчало, чуть обсох, хмурь навалилась с новой силой. Сила на силу, пока еще хожу…

ГЛАВА 3.

Слишком большое давление

Хорошо хоть вчера отдежурили, сегодня до завтрака оставалось какое – то время и я решил его потратить не зря. Притащившись в общезаловую беседку, развалясь на скамейки, наслаждаясь каждой секундой покоя и безделья, я уже было приготовился прикимарить, как в беседку ворвался Лука, очки наискось, застегнутая на одну пуговицу где-то возле живота, плохо заправленная за пояс рубашка, в руке не зажженная сигарета. Он, не останавливаясь, крутанувшись прямо возле скамейки, плюхнулся рядом со мной.

– Как дела?– спросил он, смотря ровно перед собой в проход беседки.

– Нормально.

– Ночью я бы этого не сказал, – скосился он в мою сторону. Я пожал плечами, врать не хотелось, и я выбрал нечто среднее:

– Съел, наверно, что-то не то?

– Это все от этих чертовых таблеток, – твёрдо заявил он. – Вот у меня то же. – Он приложил к своему животу левую ладонь, кривя губы от неприятного воспоминания... – Одно время мне выдавали такие, – его левая ладонь оторвалась от живота, сложилась, вроде бы он держал в пальцах мелкий предмет, – удлиненные, синие с желтой полоской. Ох, как меня от них мутило. Халаты тогда меня к себе в медблок каждый день таскали. Приборчики разные, пододвинут присоски с проводами, по всему телу налепят, да нахаживают вокруг, вопросами разными интересуются. Задолбали. Я лежу, ни дыхнуть ни пёрнуть, мутит до синевы в глазах, а они хренотенью разной интересуются.

– Какие вопросы, они ведь и так все про нас знают? – удивился я.

– Дурацкие,– коротко ответил он. Сощурив, глаза задумчиво уставился в одну видимую сейчас только ему точку. Похоже, он прокручивал в голове все остатки неприятных впечатлений.

– Вот новость ты мне, Лука, поведал, – невесело ухмыльнулся я, – Дурацкие! Да тут всё дурацкое и мы все тут скоро дурканемся. Делов – то – взять да положить.

Я слегка толкнул его в плечо, склонился к его уху (он сидел слева от меня) зашептал, поглядывая в проход, не идет ли кто.

– Наивный вопрос, но все же я хочу задать его тебе. Ты никогда не задумывался, зачем нас тут держат? Для чего? Почему нам говорят, что мы больны, а относятся как к самой болезни? По всему ведь видно, что мы нужны им именно в таком состоянии. Зачем?. . –

Лицо Луки застыло, вмиг побледнело, тонкие губы дрогнули, оплыли не то гримасой боли, не то ненависти. Глаза, до этого такие ясные, затуманились, безжизненно остекленели, лицо угловато застыло. Я смотрел на него, и мне становилось не по себе. Я не узнавал человека, сидящего рядом. Луки не было, он исчез сейчас в эти мгновения, и я видел перед собой жестокого до остервенения, человека, даст сто очков вперед любому братку. Его кисти с силой сжались в кулаках, переломанная, точнее перерезанная между пальцев сигарета, упала на пол. Суставы побелевших кулаков звонко затрещали, мне показалось, еще немного – затрещат и кости. Я и раньше догадывался, что Лука не такой олух и простак, каким казался снаружи, но от такого зрелища, бросало в холодный озноб.

Секунда – другая, незнакомый человек тяжело и резко выдохнул, приложил раскрытые ладони к лицу, медленно провел ими сверху вниз, словно бы стирая пот или воду после умывания, так часто делают уставшие донельзя люди. Очки кувыркнувшись через калено, упали на пол. Когда он потянулся за ними, я увидел, что он снова Лука, немного бледней обычного и действительно уставший и задумчиво потерянный, но он, мой сосед.

Успокоившись немного, Лука водрузил очки на место, неожиданно спокойным голосом заговорил:

– Чтобы раздумывать над такими вопросами, нужно иметь хотя бы капельку, мозгов, а их повыбивали у каждого проживающего здесь в первые же дни прибытия. Но ты знаешь,– подтолкнул он меня локтем и заулыбался совсем по Лукавски, по «старому»,– обрадует эта весть тебя, или нет? Нашу третью палату халаты держат на особом счету.

– Как это,– не понял я.

– Очень просто. В третью палату помещают только особо интересующих халатов пациентов. Если хочешь, спецзаказ, – кривовато пошутил он. Потом поднял с пола обломок сигареты, прикурил ее от дежурной зажигалки, вделанной прямо во входной косяк беседки. С наслаждением пыхнув пару раз, продолжил:

– Я ведь попал сюда, вернее, в это заведение, намного раньше тебя. Даже, можно сказать,– он замолчал, прищурился, что-то обдумывая или подсчитывая в голове. Да, – кивнул он своим мыслям, – Я самый старый обитатель этой дыры. Раньше, давно – давно, – мотнул он рукой через плечо – давно. Нас тогда, всего пятерых, держали в круглых металлических помещениях. Потом перевели сюда.

– Перевели? – перебил я его – Почему перевели?

– Точно не знаю, – пожал он плечами. – Попросту уснул там, а проснулся здесь. Как положено, в третьей палате. Потом, через некоторое время, кажется небольшое время, в ней появился ты. Но ты, наверное, то время совсем не помнишь.

Я отрицательно помотал головой, сказал. – Я вообще мало что помню, даже в это время.

– Угу,– промычал он, продолжив, – И не мудрено, смотреть на тебя тогдашнего без слез было невозможно. Тощий, как душка от очков, с перемотанной головой, лежал ты неживым предметом на кровати. Первое время даже говорить не мог, беззвучно лежал и пялился в потолок, когда не спал. Долго лежал, очень долго. Потом зашевелился, начал ходить, сначала все за стенку придерживался, пытался что-то мычать, дальше больше… В общем, результат можешь оглядеть в зеркале, если его найдёшь.К своему стыду, должен признаться, не верил я в тебя, совсем не верил, ты ведь хуже Тора тогда был. Вот, это что касается тебя и краткой истории, если можно так выразиться, вне тебя. И вот что думаю я. Многие умирали здесь, некоторые еще в недрах медблока. Были шустрые и быстрые, хитрые и бешенные, по-настоящему отчаянные, выносливые и крепкие до безрассудства, если ты понимаешь, о чем я говорю, – вполоборота оценивающие глянул он на меня. Я чуть кивнул.

Он отвернулся, продолжив:

– Но мне кажется, никто из них так и не узнал, за что и для каких целей сюда попал. Никто и никогда, – повторил он. – Хотя я не раз слышал вопросы, наподобие твоего, бывал свидетелем нескольких попыток побега…

– Кто-нибудь убежал, – перебил его я. Он затих, сузил веки, погрузился в размышления.

Вдруг кашлянул, сказал, – На самом деле не знаю, но думаю, что нет. – Он замолчал, отрешенно уйдя в свои мысли.

Я тоже молчал. Рассказ Луки сильно меня потряс. Конечно, я догадывался почти обо всем, что он поведал, ведь я жил здесь, но такие достоверные сведения поражали своей безысходностью, били наотмашь, под дых, сокрушали затылок. Я, было, подумал о своей единственной зацепке, о, казалось бы удачной затее с компрессами, в эти мгновенья четко осознавая, до чего моя возня наивна, а потуги слабы и тщетны.

Ужас и шок. Я умирал, умирал!

Наверняка, быть может, на этом самом месте кто-то уже переживал мои сомнения. Кто-то, быть может похожий на меня, так же, просыпаясь после сирены каждый новый световой день, искал в потолке, в стенах, в полу, хоть где – нибудь щель или трещину, пусть даже небольшой намек на другую реальность. Кому-то уже казалось, что он нащупал слабое место в одноцветном пластиковом однообразии. А в результате они, или он, с разбега разбивались об звуконепроницаемый, не горящий, прочный пластик стен, или тихо утухали, сходили на нет.

Слишком большое давление ломало их сознание, коверкало душу, словно здоровенный кулак пластиковый стакан. Я встал и заорал во всю глотку:

– Слишком большое дав – ле – ни – е – е – е!

Но никто меня не услышал, протяжная сирена, зовущая на завтрак, звучала громче, заглушала мой вопль.

Лука всю дорогу до столовой пытался мне что-то втолковать, дергал за рукав, жестикулировал. Оглушенный состоянием подавленности, я лишь мелко трясся и молчал. Страшное недоверие к себе, своим мыслям и поступкам отравляло сознание. Я умирал, распадался на пыль и тлен, и я чувствовал это.

Почти безразлично сунул руку в шкаф анализатор. Он промолчал. В голове мелькнула мысль: на этот раз повезло, а сколько раз повезет еще, сколько?. . Проглотив завтрак, не чувствуя вкуса еду, я стал дожидаться таблеток.

Ну, всё, злобно думал я. Надоело. Голова раскалывается, тело ломит, в мозгах зловонный завал и безнадега.

От всех этих раздумий и сомнений мозги пухнут, скоро из ушей полезут. Пора со всем этим кончать, лучше с шумом и грохотом, и как можно быстрей. Сейчас, сейчас. Сейчас нажрусь таблеток и вцеплюсь мертвой хваткой в морду братку, лучше всего – гаду Гесу. Шума и грохота будет предостаточно, а там пусть все летит на хрен. . !

– Эксон кастэт форох тон, – вдруг промелькнули у меня в голове непонятные слова.

– Эксон кастэт форох тон, – озадаченно прошептал непонятные слова скороговоркой. Ерунда какая – та, вытянув шею, покрутил головой, оглядевшись вокруг.

Лип из четвертой, дежуривший сегодня, как раз отходил от окошка раздачи с подносами, заставленными небольшими пластиковыми стаканчиками, его неотступно сопровождал, браток Скор. Другой из новеньких Дос, преисполненный чувством важности своей особы, прохаживался вдоль торцов столов, от угла к проходу и обратно.

Я раздосадовано хмыкнул, Геса здесь нет, занят наверное, чем-то другим или дрыхнет в дежурке. Ну да ладно, подойдет и Скор, тоже ведь скотина та еще, к тому же дружок Геса. Я оценивающе измерил глазами массивную, чуть ли не на две головы выше меня, фигуру Скора. Размышляя, он, конечно же, сразу меня прихлопнет, но напоследок я доберусь до его глаз. Я вырву их и брошу на желтый пластик пола. Я затаился, притих, потихоньку доходя до белого колена, готовился к последнему броску. Вспоминал, как корчился в холодной маленькой комнате изолятора. Вспоминал страшные сны, еще более страшную реальность, с которой отказывался мириться и в эти мгновенья отказывался в ней жить.

– Посмотрим.– Опустив лицо вниз, ухмылялся я.

Представив, как будут смотреть на вырванные глаза, а они уже мертвые, будут таращится на меня.

– Посмотрим,– чуть ли не срываясь на хохот, бормотал я. Вот это веселье, я засопел, сдерживая истерический смех, – По-с – мо – трим. – Потом перестал скалиться, весь подобрался, медленно поднял лицо, с холодом наблюдая, как Скор, сопровождая дежурного, приближается к своей слепоте.

Секунды моего личного времени в эти мгновения бежали намного быстрей времени пространства, окружавшего всех остальных. Сейчас я бы мог обдумать несколько десятков слов, прежде чем ложка, оброненная со стола, коснулась бы пола. Я, чтобы слить, избавиться от излишка рвущей меня энергии, крепко держался за скамью, это помогало мне оставаться рядом со всеми, хоть немного ощущать общую реальность. Я чувствовал, как хрустят суставы кистей скрюченных в неразрывном зажиме, чувствовал, как потрескивает поддающийся им пластик скамьи. Внезапно по позвоночнику прошла ледяная волна боли, взорвалась в голове, ноги под столом дернулись, в глазах потемнело. Меня вязкой пеленой окутала отрешенность. Мозг самопроизвольно отключил перегрузку, в таком напряжении просто невозможно было находиться долго, ни одно живое существо такое не переживет. Это противоестественно, даже сталь ломается, если на нее как следует надавить. Даже сталь, я хотел стать крепче, но не мог… Я сидел и наблюдал, как медленно, заторможено, можно сказать изящно Лет подает сидячим за столом ребятам стаканы с таблетками. Те, так же медленно, словно дурачась, берут их. И даже Скор в этот заторможенном танце, не казался таким уж ублюдком.

Моя агрессивность таяла, как кольцо дыма от сигареты, уходила туда, откуда взялась, черт ее знает куда, уступая сознание расчетливому упрямству.

Нет, – уже нормально думал я. Сделать глупость слишком просто, этим я сыграю всем гадским – гадам на руку. Стоит постараться, хотя бы из-за одного того, что мне уже пришлось пережить.

Я отпуская крышку скамейки, разжал пальцы, они будто отдавленные дверью, тут же нестерпимо заныли.

Странное дело, отпустив скамью, я снова очутился среди всех в нормальном времени, услышал нормальные звуки, а я то считал, что наоборот, держусь за нее, как за эту самую реальность. Никогда не знаешь, за что следует держаться, а от чего бежать и отпихиваться.

Я выбросил все сомнения из головы на хрен. Они, оставляя зловонный след, пока покинули меня, но я знал точно, они вернуться и, скорей всего, в самый неподходящий момент.

Однако пока что я затаился, припрятал таблетки под языком. Сила на силу – Игра…

На работе добросовестно с отчаянной лихостью, таская железки, понемногу разошелся. Мозговой туман рассеялся, голова при каждом наклоне перестала трещать, под напором трудовой деятельности вялость в теле отступала. Сегодня мы занимались тем же, чем и вчера, в общем то, чем и постоянно. Остальные бригады работали по времени дольше нашего и потому верхушка металлического строения, вчера еще казавшаяся монолитом, сегодня голо просматривалась сквозь ребра конусовидного каркаса. По нему ловко перескакивали, таща за собой шланги резаков, ребята из синей бригады. Над ними в стеклянной будке по огромной металлической балке, крепленной к потолку ангара, ездил, управляя мощным подъемником, крановщик; важная должность, по-моему, им был кто-то из братков или вроде того. Ребята в синем, цепляли свисающий с лебедки трос за неподъемные ребра каркаса, потом отделяли их от строения резаками, крановщик сверху, шерудя в кабине рычагами, приподнимал железяки, подтягивая их вверх, и отвозил в сторону, там их укладывали в более менее ровные стопки. Нас сегодня не делили, всех скопом направили на вынос внутренностей строения.

Первая половина рабочего дня прошла быстро. Бери, тащи, ни забот тебе, ни проблем. Появившийся после завтрака Гес, по заведенному распорядку разрешил недолгий перекур. Наша бригада расселась прямо на полу возле контейнеров. Я откинулся на его ребристый бок спиной, наблюдал за высотными работами, остальные, сдвинув на подбородок марлевые маски, курили, болтали. Лука сидел чуть в стороне от остальных, обычно на перекурах возле него собиралась кучка народу пока есть время потрындеть, гыгыкая и покряхтывая.

Сегодня он сидел один сильно ссутулившись, курил, глубоко затягиваясь, медленно выпуская дым через ноздри, совершенно не обращая внимания на оживленный гул голосов. У нас здесь выработались свои нормы поведения, одна из них, если человек молчит, не отвечает на вопросы, словно бы ограждаясь невидимой стеной, его обычно не трогают, у всех такое время от времени случается, все понимают происходящее.

Мы с Лукой были соседями, самыми близкими здесь людьми, и потому я все – таки решил поинтересоваться. Я подошел к нему, сел рядом:

– Эй, Лука,– слабо подтолкнул плечо. – Лука, ты слышал, Зюньдя опять…

Он медленно приподняв лицо, повернулся в мою сторону. Недосказанные слова умерли, так и не прозвучав. Его взгляд поразил меня, вернее взгляда вовсе не было. Я смотрел в неживые стеклянные глаза, они были широко раскрыты, но на меня не смотрели, вообще никуда не смотрели, складывалось такое впечатление, будто он напрочь вырубился, позабыв их закрыть. Меня передернуло, довольно противное зрелище Лукаво лица и вставленные в него стеклянные глаза.

– Лука, Лука, – затряс я его за нагрудные складки одежды, пытаясь дозваться.

Я тряс его несколько секунд, прежде чем в остекленевших глазах промелькнула еле заметная живая искра. Он моргнул, схватившись руками за виски, ткнулся в согнутые колени головой, забормотал что-то неразборчивое. Его и раньше тревожили сильные головные боли, обычно они были предвестниками приступов посерьезнее, частенько после такого он терял связь с действительностью на несколько суток. Болел он по-разному, но всегда перед более серьезными приступами у него болела голова. Последнее время приступы участились, недавний довольно тяжелый, прошел всего, точно не знаю, думаю, дней десять назад. В тот раз из-за сильных головных болей он не мог даже самостоятельно передвигаться. Братки знали, что он не кочевряжиться, сразу вызвали халатов. После чего Луку, бледного и потерянного, братки на носилках утащили в медблок.

Тогда все это произошло сразу же после подъема, еще до завтрака, снова я его увидел в те же сутки, только после работы. Он лежал на своей кровати, смотрел куда-то вверх, сквозь потолок. Тогда еще помню, я удивился, заметив, как сильно он усох за короткое время отсутствия. Его кожа и без того не пышущая здоровьем, совсем посерела, стала почти такого же цвета, как и стены вокруг нас.

Тогда Лука отлежался и уже на следующие сутки снова ходил, курил, болтал. И вот опять. Лука! – потряс я его за плечо. Он приподнял голову, посмотрел на меня помутневшими от боли глазами.

– Уди,– прошептали пепельно – серые губы. – Боль нарастает. Они снова идут за мной. Скоро я не смогу с этим справиться – он схватил меня за рукав с такой силой, что далеко не хлипкая ткань комбинезона трещала как гнилая тряпка. – Еще немного и я не смогу с этим справиться. Не смогу… – Он не кричал, не стонал и ничего не просил, и только потрескивающая ткань да глаза выдавали какую боль он сейчас переживает.

Я крикнул в сторону троице алых братков. Призывно замахал свободной рукой. Через секунду его захват ослаб, разжался, ладонь со стуком упала на пол.

Братки всегда готовые к потехи (всё ровно какой лишь бы быстрей уходило время дежурства) оживлено – радостно подшкрябали к нам. Но увидев занемогшего Лука, явно раздосадованные предстоящей вознёй, с плохо скрытым чувством брезгливости хмуро уставились на больного. Лишь знающий свое дело всегда и везде, Гес, отойдя немного в сторонку, быстро что-то заговорил в рацию.

– Син,– крикнул он стоящему возле Луки братку,– посмотри какой у него номер.

Син навис над сидящим еле дышащим человеком.

– Три и два, у него номер, – быстро выговорил я.

Син мазнул по мне взглядом, отдернул складки Лукава комбинезона на спине:

– Три и два,– констатировал он факт.

– Три и два, – тут же проорал Гес в рацию. – Нужно доставить его в раздевалку – сообщил Гес своим дружкам. – Ты и ты – указал он на меня и стоящего рядом, под номером сем и два (Эрнеста из седьмой) – Син, проследи за доставкой и сразу назад – четко распоряжался он.

Зайдя за спину и просунув руки под мышки, я поднял Луку, Эрнест поддерживал ноги. Лука за время переговоров совсем отрубился, обмяк, я изрядно запыхался, пока мы донесли, его, выскальзывающее размякшее тело до раздевалки. Здесь процессию уже дожидался сам Главврач с подкреплением из двух братков, они стояли возле разложенных на полу носилок.

Луку унесли, как в прошлый раз, сморщенного и обессиленного. Потрясенный и взвинченный от случившегося, я стоял, отвесив челюсть, провожая взглядом спины удаляющихся в проходе носильщиков. Гес на ходу, скидывая алый комбинезон, отбыл с ними. Мое созерцание было нарушено грубейшим образом, пинком под зад. – Шевели костями, раздолбай. – Гаркнул в самое ухо Син.

Я ловко увернулся от второго пинка и поспешно направился вслед за порядком уже удалившимся Эрнестом. Хорошо, что браток не стал допекать меня дальше, а то бы он вышел из раздевалки в лучшем случае калекой, а я скорей всего – обезображенным трупом.

Сегодня был поистине безумный по накалу и интенсивности событий денек, а много ли надо для того, кто умирает каждый день на протяжении долгого времени и даже не знает, за что…., иногда много, а иногда совсем ничего. Неистовая вспышка бешенства, охватившая меня, готова была прорваться, выхлестнуть в любой момент. Идя от раздевалки, к месту работы, я смотрел под ноги и скрежетал зубами, пока один из них не поломался.

Взвинченный донельзя, я носился с кусками железа, и мне все было мало. Прибыв в очередной раз к куче лома, я выбрал большой металлический ящик, который до этого пробовали перенести четверо наших ребят, я видел, как они крутились вокруг него, но он почему-то остался здесь, в куче. Я обхватил ящик, положение захвата было не из удобных, пальцы рук только касались друг друга. Я, гаркнув, дернул его на себя и потащил по длинному коридору к выходу из строения под более высокие и просторные своды ангара, сердце колотилось взахлеб, в глазах мутнело, от перегрузки сведенные судорогой руки могли в любой момент разжаться сами собой. Я перестал их контролировать, просто нес давивший, висевший на мне груз. По инерции, пройдя еще немного по ангару, я остановился, прицеливаясь, куда бы без травм приставить ящик, чтобы перевести дух. Мой взгляд натолкнулся на тройку, ни с какими не спутаешь – «наших» братков.

Эй, посмотрите на этого чудика – указал рукой в мою сторону, самый высокий из всей троицы, Бомус.

Да это же аккумуляторный блок! – подхватил другой.

Ни члена–ж себе– вставил, стоящий в центре троицы Син. – Он же весит больше тебя – подпихнул он правого сотоварища в бок локтем.

Я все еще был вне себя от злости на все вокруг, особенно на сволочей братков и поэтому не хотел показывать им даже намека на свою слабость или какую – то бы то ни было несостоятельность. Потихоньку стал двигаться вперед мелко семенящей походкой. Ящик будто прирос ко мне, я чувствовал лишь огромную тяжесть, давящую на грудь, спирающую дыхание, сопротивляющуюся каждому моему шагу, каждому движению. Сила на силу – страшная Игра.

В голове мелькнуло неясное быстрое видение. Оно промелькнуло и исчезло, но не надолго. Шаг, другой, и вот я увидел крепко засевшую в голове картину. Я тащил, нет, я, обливаясь потом, крича, упираясь в высокую без углов и потолка стену, двигался вперёд. Жилы на руках и шее вздулись, я упирался, толкал эту гигантскую стену, двигал ее вперед, оставляя, в бетонном полу растресканные вмятины от ступней.

Меня донимал постоянный гул. Грубые голоса охранников, судя по всему, они шли за мной.

– Сейчас сдохнет. – Послышался голос Сина.

– Нет, не сдохнет – с некоторым сомнением, Бомус.

Этот ящик в три раза тяжелей него, пожалуй, сдохнет,– рассуждал голос третьего братка.

Вскользь, боковым зрением я заметил, что остального цвета братки в спешном порядке подтягиваются к нашей колонне, по ходу оживленно споря и переругиваясь, тыча в меня пальцами, мотая в мою сторону головой.

Ну и хрен с ними, сейчас мне не до них. До контейнера с железным ломом было шагов восемьдесят, и я все свое внимание сосредоточил на образе стены, которую толкал шаг за шагом вперед, входя в тот параллельный мир, в ту картину, с каждым нелёгким шагом всё глубже. Я затеял беспощадную игру сам с собой, загадал желание – если донесу ящик до контейнера, будет у меня будущее, и когда-нибудь я найду по-настоящему большую трещину в желто – сером пластике. Достаточно большую, чтобы отсюда выбраться, а не донесу … Значит, и пробовать не стоит – стена оказалась прочней. Жестокая Игра, и выстоять в ней сможет только человек крепче бетона. Лишь разум крепче пластика и стали может на что-то надеяться в этой дыре без названия. Сила на силу, всё просто – как отрезать или отломать, всё ужасно просто.

Я отогнал от себя всякую ерунду, голоса братков, их морды, их власть хама и власть над ними их владык. Я передвигал стену, и бетон под ногами хрустел и крошился.

Внезапно я натолкнулся на что-то действительно непреодолимое, перед глазами мелькнул ребристый бок контейнера. Инстинктивно толкнув от себя ящик, я отлетел на два шага назад, прощаясь со стеной, выпрыгнул в ангарный мир вместе с грохотом доставленного все – таки груза. Огляделся.

Стоящее в нескольких шагах сборище – человек восемь, разноцветных братков, молча смотрело на меня. За ними наши ребята, стоявшие цепочкой кто с обрезками труб, кто с кусками панелей в руках, тоже молча смотрели на меня. На ребрах строения царил необычный покой, «синие» работяги, позабыв про свою работу, смотрели в мою сторону.

Я поднял лицо к потолку, из окна кабины крана торчала голова, необычную тишину и покой нарушал лишь забытый всеми монотонно поскрипывающий маятник крюка лебедки. Я смотрел вверх в недостижимую высоту потолка, чувствуя себя в эти мгновения легче воздуха, я хотел подпрыгнуть, чтобы оторваться от земли, взлететь, воспарить, но вышло все наоборот. Потолок, вращаясь, рухнул на меня, и я потерял сознание.

Холодные струи бойко хлестали меня по лицу, было холодно, но все равно хорошо, как-то спокойно и приятно. Я сидел на полу, спиной привалившись к стене. Сквозь струи воды были видны мелькающие фигуры, слышались короткие не громкие переговоры. Чуть сместив голову, вынырнув из под упрямого пучка струй, увидел, что нахожусь в душевой, голый, как, в общем – то, и большинство здесь. Некоторые ребята видно уже отмывшиеся, одевались возле стеллажей, там же прогуливался браток.

Я попытался встать, но руки не слушались, болтались мертвыми отростками, кисти скользили по мокрому пластику пола.

На мою возню обернулся ближний купальщик, им оказался Зюндя.

– Ты как,– участливо спросил он.

– Нормально, сказал я. – Помоги встать.

Он потоптался вокруг, не зная, с чего начать. Я, поднатужившись, поднял правую руку, он потянул ее вверх на себя. Я встал на колени, потом он за подмышки поднял и прислонил меня спиной к стене, руки болтались, я их по-прежнему не ощущал, словно их и не было.

– Кто меня сюда притащил? – поинтересовался я.

– Я с Лемом. – Мотнул он рукой, вероятно в сторону Лема.

– Спасибо– сказал я, упрямо пытаясь хоть как-то разработать, оживить руки. Кисти кое – как слушались, пальцы слабо медленно сжимались и разжимались, выше же, как обрубило.

Одежда на твоей полке. – Снова зайдя в струи воды, выкрикнул он через плечо.

– Свои люди – сочтемся, – ответил я, толчком отпихиваясь от стены спиной. Решил, что хватит с меня и такого купания, домоюсь в следующий раз.

Одеваться в таком состоянии было настоящим наказанием, изрядно провозившись, аж вспотев, я последним вышел из душевой. Дотащась до своей комнаты, как подошел, спиной вниз рухнул на кровать. Лёжа и разминая руки, я думал, что начатая недавно игра странно влияет на мое личное время, на те секунды, что измеряют удары сердца, иногда оно бьется быстрей, иногда медленней, бывает, что перестает жить вовсе. Сейчас время передвигало события с такой скоростью, что я и без того внутренне загнанный до предела теперь попросту за ним не успеваю. События несутся вперед, а я, напрягая последние силы, лишь успеваю понюхать пыль, еще не улегшуюся после их резвых прыжков. Хотя так, конечно веселей, иногда даже забываешь, куда может завести вечная погоня за тем, что впереди. Да и зачем об этом думать. То, что впереди, и есть цель моего движения в бесконечности событий. Игру может начать любой, но никто не знает точно, чем и когда она закончится.

А если закончится и удачно? Руки самопроизвольно дернулись, от плеч к голове прилила теплая волна, откатившись обратно, обдала руки, обожгла локти, кисти, оставила теплый след на пальцах. Я хватанул открытым ртом воздух.

В первый раз я задумался, что буду делать вообще, что со мной будет, если я выберусь отсюда.

– Все начнется с первого раза, – прошептал я.

Слова не мною придуманные, не мною и не сейчас. Не знаю, кто первый их сказал и как я их узнал, но они звучали, как заговор, словно отзвук чего-то большого и прекрасного, отзвук из мира, который отгорожен от меня желтым пластиком стен. Я проговорил их заново, но теперь они прозвучали в развернутом варианте.

Все начинается с одного раза.

Твердят вода и земля.

От ветра и листвы слышится одна фраза.

Каждый год, все начинается с первого раза.

Я не понял и половины сказанных слов, но о них мне стало так хорошо и приятно, что я забарабанил ладонями по груди от избытка чувств, от того, что мои мысли такие чистые, и руки как будто снова работают. Хо – ро – шо. Хлопая себя по груди, я почувствовал под ладонями комок, выпирающий из нагрудного кармана.

Гнусная реальность, словно обрезком трубы вышибла из меня благодушную расслабленность. Я рывком сел на край кровати. Сколько времени я провалялся?

Ужин… Ящик анализатора…

Я вскочил, подскакивая к крану на ходу, вывёртывая карман трясущимися, все еще плохо слушающимися руками. Открыл кран и начал проделывать процедуру, которую сам же и назвал «компресс». Для лучшего проникновения препаратов в поры положил левую мокрую ладонь поверх натертой снадобьем правой. В такой задумчивой позе, ладонь на ладонь, я проследовал в Общий зал, о чем сразу и пожалел. Меня тут же обступила весело галдящая толпа. По спине и плечам зашлепали ладони, посыпались вопросы и реплики.

– Ну, ты дал…

– Сдурил, что ли…

– Как себя чувствуешь…

– У братков аж челюсти отвисли. .

Я, вежливо улыбаясь молчал. Тут к моему несказанному облегчению завопила сирена. Все двинулись к столовой.

Благополучно отшутившись, я сказал ребятам, что устал, держась одной рукой, за висок, дескать, болит голова, удалился в третью палату. У меня действительно в голове ныла одна болезненная мысль о том, что в кармане лежат таблетки, которые всем своим микромиром предназначены не для того, чтобы там лежать. Совсем не для этого. Скорей бы уже отбой, размазать их – и, хотя бы на сегодня, делу конец.

После утренней сирены я, было, рванулся с кровати, тут же охнув опал назад. Вчерашние приключения все – таки не прошли для меня без последствий, руки в суставах сильно опухли, ноги затекли до самого пупа. Малейшее движение вызывало резкую дергающую боль во всех суставах. Я лежал и думал, что не нужно было вчера задираться. А впрочем, я и вчера об этом думал.

Пришел один из охранников, я, как мог, объяснил свое состояние, показал раздутые конечности. Он недовольно посопел и отвалил, за ним явился Гес. При виде его гнусной рожи сердце у меня екнуло. Гес с порога проревел:

– Все чудишь, да !? – он, цинично, кривя губы, оглядел меня с ног до головы. Проговорил, словно забивая гвозди под ребра. – Если бы не халаты, ты бы у меня и сегодня эти ящики таскал, а я бы тебе еще в довесок кого-нибудь на загривок посадил, чтобы мало не показалось. И ты таскал бы их до тех пор, пока не стал прямо под себя кровью гадить не снимая штанов.

Слушая его, я наблюдал, как за несколько секунд его непропорционально маленькие глазки налились кровью, а на носу выступили крупные капли пота.

Он за короткое время распалился до неистовства, морда покраснела, жилы на толстой короткой шее вздулись. Мне показалось, что сейчас он накинется, оторвет мне руку или ногу и будет ею дубасить меня, истерически взвизгивая, плюясь пеной. Но он развернулся и вышел в коридор.

– Да ты сумасшедший придурок, почище всех нас вместе взятых, – прошипел я закрытой двери. – Припадочный! – сообщил я потолку.

Через некоторое время явился Зюньдя в необычном виде, без штанов, одетый лишь в рубашку и длинные мешкообразные трусы. Его ноги от лодыжек до колен были перебинтованы, вероятно, у него опять загноились старые шрамы экземы. В руках Зюньдя держал поднос с едой, его сопровождал халат, транспортирующий маленький черный чемоданчик. За ним в дверном проёме объявился Скор, он развернувшись тылом к комнате, опершись плечом о дверной косяк, мечтательно уставился куда то в даль коридора. Халат без промедления начал мять мои локти, отекшие колени его не заинтересовали вовсе. Его маленькие тонкие пальцы вонзались в мои распухшие суставы раскаленными иглами. Наконец, оставив мои руки, он оттянул сначала левое, потом правое веко, одобрительно хмыкнул. Спросил хорошо поставленным сухим голосом: В моче кровь, помутнение есть?

– Нет,– решительно заявил я, хотя еще не осведомлялся по этому поводу. Он деловито разложил на пустующей Лукавой кровати чемоданчик. Стоя ко мне спиной чем-то там прошуршал, затих, опять прошуршал. Развернулся и шагнул ко мне, держа в руках приготовленный заправленный розовой жидкостью шприц. Подойдя ко мне, держа блестящее жало орудия вздернутым к потолку, он сосредоточенно напрягся, прищурился, пустил вверх короткую струйку, стал склоняться к моему левому плечу. При виде этих приготовлений в мозгу взорвалось ассоциативное ощущение, тут же в памяти замелькали образы: блестящий шприц, белая комната, холод, мрак и боль.

Я почувствовал, как задергалась левая щека, за ней, веко. Халат встрепенулся, как-то затравленно ощерился, зыркнул в сторону двери, увидев задницу Скора задумчиво взирающего в сторону дежурки, немного успокоился, все еще в некотором напряжении быстро поговорил.

– Спокойно, спокойно, это лекарство для суставов.

Я ему не очень-то поверил, но что это меняло. Он, вытянутой рукой, всадил шприц в мое левое плечо, я почувствовал, как прохладная жидкость перетекает под кожу. Сделав инъекцию халат быстро собрался, закрыл свой чемоданчик и удалился. Скор, пропустив халата, вошел в комнату, процедил сквозь зубы:

– Жри быстрей, пришиба. –

Зюньдя разговаривать при братке не хотел, молча поставил поднос мне на грудь. Я осторожно с сомнением смогу ли, взял не гнувшимися пальцами ложку, торчащую из уже остывшей рисовой каши. Медленно, морщась от боли, поднес ее ко рту. Нечего, вроде получается, укол и вправду оказался лечебным. Завершала перекус, как здесь заведено, горстка разноцветных таблеток. Забытое на некоторое время чувство тяги к препаратам снова обожгло мозг. Как только Скор с Зюньдей ушли, я сразу же, во избежание искушения, приступил к накладке компресса. Размазывая лекарственную кашицу по тыльной стороне правой ладони, я почувствовал зуд, быстро переходящий в чесоточное жжение, подняв кисть к лицу, с ужасом заметил на ней покраснение. От частых втираний кожа воспалилась и кое – где уже начала шелушиться, пока еще не сильно, но заметно. Скоро там появятся язвы, а что потом…

Я рывком, не замечая боль в суставах, накинул на голову одеяло. Даже прежнее существование сейчас в эти тревожные минуты показалось мне радостным.

«И что же мне делать теперь», – размышлял я в душной темноте под одеялом.

Я не могу предвидеть всего. Не – мо – гу. Если бы я не успел до этого размазать таблетки, сейчас бы съел их без раздумья. Проглотил, и всё! Глотал бы их и дальше, да еще добавки просил.

Мертвое чувство безразличия ко всему сменилось забытьем сна.

Меня разбудил шум, шарканье шагов, шипение текущей и булькающей воды из крана. Я высунул голову из под одеяла. Шумел Зюньдя, все в том же нелепом наряде, трусах и рубашке с перебинтованными ногами. Возле него стояло только что наполненное пластиковое ведро, в руках он держал небольшую пластиковую же швабру с намотанной на ее нижнюю перекладину, старой выцветшей рубахой.

– Привет,– сказал я, словно мы сегодня не виделись.

– Здорова. Как самочувствие? – поинтересовался он.

– Вроде бы улучшается, – проговорил я, оценивающе медленно сгибая и разгибая руки в локтях. – Двигаюсь понемногу, и опухоль спадает. А ты как?

– Да вот,– он оперся на швабру, приподнял правую ногу.

– Экзема,– посочувствовал я, зная его болячки.

– Чешется, а трогать нельзя, – сказал он, закатив глаза, двигая челюстью из стороны в сторону, вероятно, в мечтах от души шкрябая ногтями повязки.

– Про Луку ничего не слышно? – спросил я.

Он медленно отрывался от своих мечтаний. Я повторил вопрос погромче.

– Нет,– сказал он очнувшись. Потом опер швабру об стенку, снял с нее тряпку и начал добросовестно ее макать в приготовленное ведро, позыркивая на меня в пол – оборота из под темных густых бровей.

– Ну, ты вчера учудил, – протянул он, делая на последнем слове ударение.

– Нашло что-то, сам не знаю. . . – уклончиво ответил я.

Зюньдя приладил тряпку к швабре, прошел в угол к Лукавой кровати, завозил там тряпкой по полу, разговаривая за работой.

– Ты бы видел, как халаты вокруг того ящика шуршали. Сам главный к месту происшествия явился, весь ящик обсмотрел, обнюхал, чуть ли не на зубок попробовал, потом как гаркнет на братков, – «Почему не накрыли?!».

Я иронично хмыкнул:

– Чего его накрывают, там этих ящиков горы? Ерунда какая – та – засомневался я.

Зюньдя как раз шерудил шваброй под моей кроватью. Обиженный моим недоверием он замер, выпрямился, покинутая ручка швабры стукнулась об пол. Глядя мне прямо в глаза, чтобы было видно, что он не врет, заговорил:

– Таких ящиков там может быть и много, но нёс то ты один, а пока нес, помял. Вот и выходит, таких именно ящиков там только один.

– Да ну…– недопонимая, протянул я.

Не сморкнув ни разу, аккуратно и внятно расставляя слова, он продолжил объяснять:

– Если взять квадратный кусок хлеба – он начертил в воздухе небольшой квадрат, – потом скатать его в кулак – Зюньдя сжал воображаемый хлеб в пустом кулаке, – края хлеба в местах сжатия округляются. Так? – спросил он.

– А то. Конечно так – согласился я.

И тут он добавил:

– Ты то же самое сделал с тем ящиком, обхватив его руками. Я сам видел. – он ткнул себя пальцем в грудь. – Пока халаты не подоспели, я возле тебя сидел, успел ящик разглядеть.

Я молча лежал, соображая, что бы это могло значить. Зюньдя, подобрав швабру, снова начал тереть пол.

– Эй, Уди,– услышал я, – откуда в тебе столько дури, ящик то из стали толщиной в палец сделан. А – а – а, Уди?. . – не унимался он.

– Не знаю. Наверное, он мятый уже в куче лежал. – предположил я, пытаясь вспомнить каким его брал. Конечно не вспомнил.

– А чего тогда халаты так засуетились? – потерев молча с минуту, он с сомнением протянул, не смотря на меня. – Хотя, может и такое быть.

Дотерев до двери, Зюньдя сказал, что у него еще много работы и что зайдет попозже, ушел.

ГЛАВА 4. Мутные течения – ….

Я лежал и думал о разговоре с Лукой, как он сказал мне что-то, вроде « у нас здесь все ребята не подарки, с отклонениями, но только третья палата на особом счету у халатов».

Всё – таки приятно чувствовать себя хоть в чем-то особым. Пусть даже это, особое – отклонение.

Потешившись своей непонятной особенностью, я переключился на более взволновавшее меня событие. Прокручивая в памяти утреннее посещение врача, я понял что тогда (получается и теперь) меня сильно задело и удивило его, неподобающее халату, поведение. Я четко представил его лицо, какой – то затравленный оскал, нервный блеск в глазах, это выражение в его расширенных зрачках.

Да он же трусил. Точно, чуть в штаны не наложил, он до ужаса боялся того, что может случиться с ним в этой комнате. Что бы это могло быть? Пускай он был самым молодым из халатов, и видно невысокого ранга и недавно здесь появился, но страх в глазах халата не может быть случайностью, минутной слабостью или чем-то похожим. И мне кажется, навряд ли это из-за того злополучного ящика, тут иногда ребята покруче фортеля выкидывают, халаты научились с этим управляться, таким их сильно не впечатлишь, не подденешь. Нет.

Покореженный ящик, всего лишь одна из причин, что-то другое, потаенное, по-настоящему перепугало его, когда он увидел мою аллергическую реакцию на блеск шприца.

Тут меня осенила проста – таки потрясающая догадка, так вот зачем нас здесь держат под постоянным одурманивающим прессом таблеток. Они бояться нас, кого больше, кого меньше, но, безусловно, всех жителей этой территории непонятных страстей, абсолютно непредсказуемых их проявлений!!!

Они и братков наверняка кормят какими – то особыми таблетками, именно для них предназначенными, чтобы меньше рассуждали да понимали, своим сторожевым делом лучше занимались.

Я заулыбался, эти припадочные толстозадые дуболомы наверняка даже не подозревают, что над ними тоже вытворяют своеобразные эксперименты.

И до чего же здесь гнусное местечко, думал я. Как только меня угораздило сюда попасть, для чего?

Вот вопрос так вопрос. Надо еще поговорить с Лука, он должен хотя бы догадываться о многом, чего я еще пока не знаю. Интересно, как он отреагирует, если я ему расскажу о надуманном? Лука, по крайней мере, раза в два дольше моего разглядывает нависший над головой монолит пластика, давящий и давящий, неотступно, ежесекундно. Наверняка у него найдется парочка своеобразных мнений по поводу настоящего.

Так я и лежал, думая, передумывая, все подряд и чем больше размышлял, тем больше укреплялся в том, что начатое дело нужно довести до конца, каким бы он не был. И поэтому, когда Зюньдя принес ужин, я его съел, а таблетки припрятал, я все еще был в Игре. Не зная, когда меня поднимут и, соответственно, волей не волей придется идти в столовую, само собой через проверку анализатора, я не стал рисковать и растер таблетки, как только предстала возможность. Разглядывая раздражение от притирок, я чувствовал, что круг, в центр которого я самовольно, прячась от всех, забрался, сужается.

– Ну и что– думал я. – Рано или поздно в круге или без него, здесь мне не жить, и пассивное ожидание без потения и риска однозначно для меня было бы хуже худшего, хуже всего. Конечно, я все еще находился здесь, но Игра, спровоцированная мною же, продолжалась, и выигрыш или проигрыш доставался мне весь без остатка. Примерно перед отбоем за дверями послышалась возня, дверь отворилась, два братка, груженные носилками, пыхтя и ругаясь, ввалились в комнату. На носилках я увидел знакомую фигуру. Лука, обрадовался я. Братки, не слишком церемонясь, скинули вялое тело на кровать и с чувством выполненного долга без промедления отвалили.

– Лука! – Я встал на ватных, еще опухших ногах, подошел к нему. – Ну что, как ты, полегчало? – Одним словом проговорил я. С тревогой замечая, что его вид, чтобы он не ответил, плоховат. Он, пуще прежнего, исхудал, истощенного вида лицо приобрело какой – то неживой сероватый оттенок, под глазами сильно выделялись темные круги, но сами глаза все – таки остро и проницательно смотрели на меня.

– Как жизнь? – уже с меньшим задором спросил я.

– Сейчас нормально, только все равно этому не долго продолжаться. – Тихо, двигая только одними бескровными губами, осипшим голосом сказал он, явно намекая…

Я, словно не понимая намека, продолжил в том же, вперед и с песней, духе:

– Ничего. – Бравурно откинув рукой все сомнения, я попытался обмануть себя и его, но, прежде всего, себя.

– Когда заболит, где, еще укол сделают, – в подтверждение слов я стал ему показывать, как ловко у меня сгибаются и разгибаются руки, поясняя – Вот. А с утра опухшие были, нос почесать не мог, сделал всего один укол и нормально, и тебе сделают, в первый раз что ли. И не такое переживали. – Фальшивым веселым тоном заверил я его.

– Перестань,– сощурив глаза кольнул он меня, пристальным взглядом из под толстых линз очков – я знаю, что говорю, а я сказал – «этому не долго продолжаться». Для меня всему этому… – Он слабо повел высохшей ладонью вокруг стен нашей комнаты.

Я понял, что он подразумевает. Понял это с первого взгляда, когда подошел к его кровати, но как об этом говорить, вообще как такое можно обсуждать с близким человеком? Лука был плох, очень плох, в этот раз по-настоящему, без слова потом…

Он это знал, я это знал, но все равно пытался его подбодрить, – Не все та…

Он перебил меня, не дав договорить. – Помнишь разговор в беседке? У тебя до этого была припадочная ночка, и после подъема ты был похож на теперешнего меня.–

– Хе – хе – кхе, – засмеялся он, тут же тяжело надсадно закашлявшись. Напрягшись, он загасил дыхание, загнал рвущийся кашель обратно в себя. Через несколько секунд вздохнул сначала осторожно, потом более расслаблено продолжил – Помнишь, ты задавал мне интересные вопросы... – Я подшагнул к кровати, присел на корточки – Это было вчера, еще перед завтраком.

Лука прикрыл глаза, чего-то прикидывая в голове, через несколько секунд приоткрыл их:

– Вчера перед завтраком и всего то, и всё – таки как давно это было. Несказанно давно.

Он завозился, пытаясь чуть приподняться на локтях, я помог ему, подбил подушку, чтобы ему было удобней разговаривать и смотреть на меня.

– Здесь, в этом месте, болеет даже время, а когда оно болеет, за ним трудно уследить. Однако, когда оно отсчитывает последние минуты твоей жизни, это чувствуется абсолютно точно. И я теперь знаю точно, первый раз в жизни, что оно для меня приготовило, впрочем, это меня мало волнует. Помнишь, ты спросил, дескать, чего нас здесь держат и кто мы вообще такие?

Я, склонившись к самому его уху, шепотом проговорил, – Я каждые новые сутки здесь умираю. Каждый день смерть, сон – смерть и смерть – пробуждение.

Он тоже понизил голос до еле слышного шепота. – Ты думаешь, я этого не знаю, ты думаешь, я не чувствовал себя мертвым задолго до сегодняшнего дня, тонущим в липком мраке, ежесекундно и безвозвратно, неотступно. Ты думаешь я не знаю это чувство – спросил он.

Я . – Ты здесь и значит, знаешь, что говоришь .Так оно и есть.

Он кхекнул, скривил губы, вроде ухмылки, продолжа перечисление:

– Каждый день тебя давит серый пластик потолка, плющат стены, ты захлебываешься в пустоте безнадеги, боясь забыть свое имя, забыть свое лицо. – Секундная пауза. И вопрос - утверждение: – Правильно?

– Правильно,– я слушал его как никогда и никого.

– И вот, в один особо гадкий день тебе хочется смерти, причем не только своей. Ты начнешь думать о ней во время работы, во время еды и даже ночью она тебе снится. Ты смертельно устаешь от одних мыслей о смерти, начиная подумывать, а зачем вообще о чем-то думать, зачем? – секундная пауза.

– И вот в этот самый момент ты начинаешь в последний раз понимать затухающим сознаньем, что твои мозги окончательно и бесповоротно раздавлены. Теперь тебе всё ровно, сколько время и где ты находишься, чего делаешь или нет, теперь все дня для тебя одинаковы, а весь мир не больше этой комнаты, – молчание и его немигающий взгляд.

– Ты ведь думал об этом? – внимательно, смотря прямо мне в глаза, спросил он.

Я кивнул, добавив:

– Я знаю, о чем ты говоришь, и я боюсь последнего.

Он судорожно схватил меня за рубашку, точно как вчера в ангаре, во время приступа. Подтянулся вплотную своим лицом к моему, выдохнул:

– Я пережил и это.

Потом замолчал, глубоко вдыхая воздух быстро, отрывисто, но четко заговорил:

– И знаешь, что меня спасло, когда я уже блуждал за гранью последнего состояния, не жив, не мертв, окруженный тварями, которым и названия то на человеческом языке нет, – он остановил речь, тяжело дыша.

– Говори,– зашипел я, трясясь от волнения чуть ли не в нервном припадке, – Говори, Лука, что это, что…

Я – я – я, – растянул он первое слово – нашел пристанище, укрытие в месте, которое назвал «Свой Мир». – Он отпустил мою рубашку, закрыл глаза, расслабленно отвалился на подушку. – Свой Мир – мечтательно поджал он губы, поводя головой из стороны в сторону. – И даже кровавая свинья, это грязное отродье, не может туда добраться. Ни сволочи братки, ни подлые халаты, снабженные сверхъестественными препаратами, ампулами, вооруженные шприцами и всевозможными аппаратами не могут меня там достать. Никто. Свой Мир – вот что поддерживало, не давало мне окончательно заблудиться в желто – сером пластике стен, потеряться сгинуть здесь. Даже не умереть, а именно – сгинуть. Я всегда уходил в него, и ничто не могло меня там достать, ни одна грязная лапа, ни одно вонючее рыло. – Он окончательно выбился из сил, тяжело дышал, несколько крупных капель пота скатились по его щекам, впитались в измятую подушку. Лука догорал, не охая, без жалоб, и это было его желание, его выбор.

Лука, что такое «Свой Мир»? – потрясенный услышанным спросил я, не понимая до конца, но веря каждому его слову. Люди вроде нас, пережившие вместе много бед, хорошо находят общий язык и понимание там, где другие не распознают ничего.

Свой Мир – повторил он за мной, открыв глаза, расслабленно глядя в потолок – Свой мир есть у каждого, но про него знают немногие. У одних он большой, светлый и яркий, у других – тусклый и бесцветный, у некоторых он огромный и разноцветный, а бывает маленький, но пестрый, большой, но темный, у всех он есть, и у всех – разный. От чего это зависит, точно я не знаю. Я ведь был только в своём, и каждый точно может знать только свой. Если захочет его исследовать, или хотя бы сумеет распознать его границы в себе.

Они уничтожили мою память – Лука мотнул рукой в сторону, где за несколькими пластиковыми стенами находился медблок. – Они хотели сделать из меня пустышку, но у них ничего не вышло, у меня есть Свой Мир, над которым не властен никто. По-настоящему, никто.

Я впитывал каждое слово Лука не потому, что я ему верил или нет, меня потрясала необычность и красота идеи, в которой все это время жил Лука, то есть существование материи, пусть даже такой аморфной, как Свой Мир. Удивительно, в этот момент я увидел Лука другими глазами, словно рядом со мной жил человек в маске вот он ее снял. Лука – самый древний старожил серо – желтых комнат, вопреки всему так и не ставший предметом их обихода. Это он – Лука, переживший всех своих прежних товарищей, страдающий страшными приступами душевной и физической боли, не только не потерял себя, но даже открыл новый мир, быть может не только для себя.

– Лука,– взволнованно зашипел я. – Это здорово. Это также здорово, как если бы все построенное братками и халатами с ними же, но без нас, провалилось под землю, не оставив после себя и следа.

– Не плохо сказано, – оценил Лука, грустно добавив: – Только кто это увидит?

Я вдруг подумал, как все – таки жалко, что мы с Лука раньше не смогли обсудить такие важные, просто таки наиважнейшие проблемы, те, что зовутся жизнь.

– Почему ты раньше не рассказывал мне об этом, – спросил я.

Лука пожал плечами:

– Я совсем недавно в тебе разобрался, да и потом у тебя были свои заботы, у меня – свои, к тому же, раньше это было попросту невозможно.

Почему, – удивился я.

Невозможно, и все, – уклончиво ответил он, отводя взгляд. Вот он, подумал я, снова из него полез прежний Лука. Лука – загадка для всех.

Он завозился, пытаясь вытащить из нагрудного кармана мятую пачку сигарет. Наконец, он ее извлек, но его пальцы дрожали и плохо слушались, он тут же выронил пачку, она съехала по правому боку, запуталась в складках одеяла. Я помог ему, достал пачку, из нее полупустую мятую сигарету, измятую мягкую упаковку бумажных спичек с единственной уцелевшей в ней спичкой.

– Курить охота, – смотря на мои манипуляции, проговорил Лука. Пояснив. – У халатов не очень-то раскуришься.

Я засунул ему в губы сигарету, он с трепетом наблюдал, как я чиркаю единственную и поэтому несказанно дорогую спичку. Она зажглась, отразясь пламенем в линзах его очков.

Лука с наслаждением, но осторожно, затягивался, изредка слабо покашливая. Я смотрел на него и раздумывал над странной его чертой. Он никогда и ни о чем не просил, даже будучи сильно больным, он до конца пытался самостоятельно зажечь сигарету. Наверно, размышлял я, эта черта приобретена за долгие годы унылой и беспросветной жизни, проведенной здесь. Я уверен, что потихоньку тоже приобретаю этакую характерность, еще один подарок от халатов и серо – желтых стен. Я снова поближе пододвинулся к уху Лука, зашептав:

– Помнишь, в беседке я спрашивал, зачем они нас здесь держат. Так вот, если ты не припоминаешь, я тебя опять спрашиваю, зачем они нас здесь держат, для чего вообще это нужно – стертая память, таблетки.

– Да хрен его знает, – сказал он, передавая мне окурок, я ловко, не вставая с места, щелчком отправил его в унитаз.

Лука почесал нос:

– Я же тебе говорил, этого кроме халатов не знает никто. Даже братки вряд ли осведомлены о реальной цели нашего, здесь, существования. Одно явно и бесспорно, – Лука поднял палец правой руки вверх. – Каждый так называемый больной, находящийся здесь, имеет хоть одну, чаще несколько уникальных присущих только ему одному способностей.

– Ты про припадки что ли, – уточнил я, не понимая слова способности.

–И они тоже, – кивнул Лука.

– А что тут необычного, – усомнился я, для меня припадки и чудачества наших ребят были обычней обычного, ну, вроде кашля у курильщика.

– Конечно, видя это изо дня в день и по раздельности, к такому можно привыкнуть, но я,– Лука поправил съехавшие на левую щеку очки, – многих ребят знал от первого дня появления здесь до последнего раза, когда их кто-то здесь же видел. Стоит только выстроить все случаи, сложить в одну линию и тут же становится ясно, в каком интересном обществе мы живем и, между прочим, являемся его же неотъемлемой частью.

– Частью, – повторил я.

Он не отвлекался. – …Слот раньше мог видеть сквозь стены, теперь же эта дыра превратила его мозги в труху. Профессор мог рассказать длинное стихотворение задом наперед, причем начиная с последней буквы последнего слова. А однажды я видел, как он, ради шутки, прожег пальцем дыру в огромном общезаловом столе, после, чтобы не получить взбучку от братков, залепил ее пластиком. Он размягчил его голыми руками вроде хлебного мякиша. С Гранутом из шестой периодически случается припадок, после которого у него и всех рядом в тот момент присутствующих начисто выпадают волосы, к тому же глаза у него наливаются кровью. Бр – р – р – р. Лука передернул плечами.

– Уди, ты бы видел его рожу в эти моменты: лысый, бледный, как зыркнет, даже братки морду воротят, сторонятся, жуть да и только.

Зюньдя из второй, частенько, словно сигаретный дым, парит над кроватью во сне. Крендель Большак из первой, один раз приперся к нам после отбоя в комнату. Я тогда проснулся, кто-то мается по комнате, пригляделся – ничего не понимаю, стоит человек, в стену утыкается как слепой, только руки опущены. Головой в стену потыкается, пошаркает чуть в сторону и снова в стену. Я вскочил, думаю тебя приперло, совсем сбрендил. Подошел, смотрю, фигура повыше, руки чуть ли не до колен болтаются, пригляделся – да это же Крендель Большак из первой. Он как раз возле угла твоей кровати толокся, лбом стену прощупывал. Я его за руку взял и к двери подвел, думаю, сейчас его в коридор выведу, а там видно будет. За дверь подергал, и тут меня словно ледяной водой обдало: как же он сюда попал, ведь все двери в спальные помещения после отбоя запираются. Стою, думаю, что дальше делать, свет из коридора через окошко на его лицо упал, осветил. Смотрю я на него и охреневаю, глаза пустые, зрачков вообще не видно, куда то за веко закатились, изо рта слюни текут, и весь он даже на ощупь какой – то скользкий, ну, вроде холодного киселя. Стояли мы так недолго, он вдруг ожил, наклонился вперед, шагнул, его рука выскользнула из моей. Стою, глазами хлопаю, ничего понять не могу, в окошко вижу, он уже по ту сторону двери в коридоре стоит, головой напротив двери, спиной ко мне, в стену тычется. Потолокся там с минуту и дальше к Общему Залу пошел. Таких или похожих происшествий про каждого из ребят можно вспомнить предостаточно, иногда случались вещи просто потрясающие, а иногда даже страшноватые.

– И мы ведь здесь, значит, и про нас тоже можно вспомнить случай, другой, – задумчиво проговорил я. Я вздрогнул, как обычно не вовремя и не к месту, прогремела сирена к отбою.

Находясь от большой дозы узнанного в прострации, я встал как хорошо отлаженный механизм, пошел к своей кровати, разделся, лег. Шумы в коридоре постепенно затихли, слышались лишь окрики охранников, их тяжелые шаги. Один из них заглянул, придавил нас тяжелым взглядом, захлопнул дверь, послышалось бряцание ключей, щелчок замка, нас заперли. Я сильно устал за сегодняшний день, хотя только и делал, что валялся да спал, но переживания и раздумья изнуряли получше тяжелого физического труда

Луке приходилось несказанно хуже, он лежал с закрытыми глазами, заложив свои линзы под подушку, тяжело дышал, из-за темных кругов под бровями казалось, что он спит в черных очках. Нездорового цвета серая кожа обтягивала рельефно выделяющиеся скулы его лица. Свет погас, но за секунду до этого Лука открыл глаза, посмотрел на меня. Его пронзительный, чуть задумчивый взгляд стоял у меня перед глазами даже после того, как погасили свет и в комнату втёк полумрак. Тот взгляд невзрачного, но несокрушимого человека, который знает, что такое «Свой Мир». Я запомнил это мгновение накрепко, такое не забывается, – внезапно я почувствовал, как в этой самой комнате зарождается сила или быть может волна, которая, в конце концов, сможет совладать, разнести, разорвать желто – серый пластик этой затхлой реальности.

Когда, наконец – то братки угомонились и перестали шляться по коридору, я вылез из кровати, подошел к Луке.

– Лука! – тихо позвал я его, приседая на край кровати. – Лука!

Почувствовал через кровать, как он пошевелился, слабым голосом сказал:

– Сегодня был длинный день, Удун, очень длинный, просто – таки нескончаемый. Я еле дождался время сна, покоя. – Он тяжело задышал носом, похоже, опять давил в себе кашель. Отдышавшись, продолжил: – В голове крутится много мыслей, но я устал, они бегут своей волей, путаются не завершаясь. Я устал, да и ты, наверное, тоже. Нам, конечно, есть, о чем поговорить, но сейчас это невозможно. Иди, Уди, отдыхай, и мне пора на отдых, так будет лучше.

Я почувствовал его прикосновение чуть выше локтя правой руки, потом его ладонь сползла, нащупала мою пятерню, крепко ее сжала.

– Иди,– еле разборчиво выдохнул он.

Я почувствовал сухой жар его ладони, пожал ее двумя своими. Мне не хотелось сейчас оставлять Лука, но он всегда знал, чего хотел, и я, пошатываясь на опухших, снова разболевшихся ногах, направился к своей кровати. Лежа под одеялом, попытался упорядочить мысленную кутерьму, от моих попыток все окончательно перемешалось, и я отключился, уснул. Через темноту забытья я вплыл в удивительный сон.

Я стоял и разглядывал огромное сооружение, напряженно вспоминая его название, предназначение, я щупал его шершавую, но при этом приятную и как будто живую поверхность. «Дерево» – вдруг понял я, и даже не одно, а три различных породы, переплетенные, сросшиеся в один исполинский ствол, вздымающийся бугристой колонной вверх и теряющейся там, в голубоватой дымке тумана, окутывающего все вокруг зыбкой пеленой.

Я медленно стал обходить дерево, придерживаясь левой ладонью за кору, чувствуя живое могущество, исходящее от переплетенных стволов. Неожиданно я увидел Луку, тот сидел на мощном выступе одного из корневищ и умиротворенно рассматривал сухие опавшие листья, лежащие под ногами толстым хрустящим ковром.

Лука был одет в просторную коричневую рубаху, расшитую витиеватыми узорами серебряной нитью и такими же узорами светло – зеленые штаны. Он шевелил пальцами босых ног, шурша опавшей листвой, и этот процесс, сразу было видно, доставляет ему огромное удовольствие.

Лука! – удивился и обрадовался я. – Хорошая встреча в хорошем месте.

Да, – согласился он. – Прекрасное местечко. Поверь мне, лучше попросту не существует. Как славно, что ты все – таки нашел сюда дорогу. Я ведь сижу тут, жду тебя, дожидаюсь. – Он наклонился, зачерпнул полную пригоршню листьев, кинул ее в меня, весело и беззаботно рассмеявшись. И мы молча смотрели на них, пока не упал последний лист

Мне ведь пора уходить, – сообщил он, смотря сквозь снова кинутые им, и сейчас опадающие листья, прямо мне в глаза. – Я задержался здесь, чтобы попрощаться с тобой.

– Прямо сейчас,– спросил я заранее зная ответ.

Он растянуто медленно кивнул, сказав:

– Тебе нельзя здесь дольше оставаться, да и мне пора.

– Прощай, Лука! – От души грустно сказал я.

Он резко встал, отошел на несколько, шагов, поднял две руки вверх, обернулся лицом ко мне. Неожиданно звонким и уверенным голосом проговорил: – Может, когда ни будь, свидимся.

Сразу же развернувшись, бодро шурша опавшей листвой, заспешил вперед, но, прежде чем колышущийся, словно живой туман скрыл его окончательно, обернулся, помахал мне рукой.

ГЛАВА 5.

….. – бездонные омуты

Побудной сирены я не услышал, просто окружающий меня туман плавно перешел, преобразился в потолок без трещин и щербин; место, где жизнь затихает, как сигаретный окурок под влажным полотенцем, а я нахожусь здесь и все еще живой.

Шум открываемой двери быстро развеял останки приятной сонливости. Меня аж передернуло из-за контраста ощущений того мира и этой, постылой, реальности. В дверном проеме показалась, грузная фигура Скора:

– Ты только посмотри! – сообщил он кому-то в коридоре, – У них тут полный расслабон. Подъем, недоделки! – взревел он, расчленяя меня взглядом.

Я вскочил, стал быстро одеваться, благо штаны вчера по запарке забыл снять вообще, как-то с ними пролетело мимо, устал вчера, так сказать – отрубился на ходу. Натягивая рубашку через голову, путаясь в складках, голова все время попадала в рукав. В продолжение начатой темы «отрубился на ходу», играл словами– ... или, быть может, на лету, на заду, а вот еще – отрубился на посту.

«На посту» мне понравилось больше остальных словосочетаний….

– Гхркт – у,– услышал я скрежет или клекот. Наконец, вытолкнув голову через воротник, я увидел, что звуки эти издает браток. Он стоял, впялившись в закутанную одеялом фигуру Луки.

Лицо братка и глаза налились кровью, выражение его рожи, словно бы вопило, кто посмел ослушаться великого и могучего Скора.

Напор ярости перекрыл, заклинил все его и без того скудные речевые центры мозга. Наконец, справившись с оцепенением, он ринулся к кровати, одним движением смахнул одеяло, покрывавшее Луку до переносицы. Я уже знал, что он там увидит, Лука хорошо меня подготовил к этому. На лице Скора ярость, медленно оплывая, сменилась недоумением. Он толкнул Луку в грудь, от толчка кровать дернулась, правая лежащая до этого не краю кровати рука свесилась, пальцы безжизненно разжались. Наконец, даже до него дошло, что лежащее на кровати тело бездыханно.

Скор, бочком подскочил к открытой двери. Выглянул в коридор:

Карий, крикнул он в сторону дежурки,– скажи Гесу, пусть зайдет в третью.

– А по рации чего не скажешь? – поинтересовался голос Кария из коридора.

Скор озадаченно хрюкнул, потом раздраженно проорал:

– Давай, давай, тебе все равно по дороге, чего зря болтать.

Закончив переговоры, он заскочил обратно в комнату. Быстро оглядев убогую обстановку, то есть меня, мою кровать, Лукаву, оперся на стену возле двери. Гес вошел внезапно и беззвучно, словно явив свою необъемную тушу в дверном проеме из ниоткуда, из воздуха.

– Тут один приснул, – Скор ткнул пальцем в сторону кровати.

– Оставайся здесь, – сразу же взял инициативу в свои руки Гес, – а я, к главному, он не любит, когда про такое сообщают по рации.

Гес ушел, а я хотел подойти к кровати Луки, чтобы уложить его неестественно свисающую руку, почему-то сильно меня своим положением нервирующую. Сделал всего один шаг, сразу же остановившись из-за окрика Скора.

– Назад, не подходи туда…

– Но я только…

– Заткни жрало, – покрыл мои слова своими он, – сиди на месте и не рыпайся.

Мне оставалось последовать его совету, я сел на кровать. Из коридора доносились голоса, шарканье ног, негромкие разговоры и даже смех, в общем, повседневная суета.

Я сидел и смотрел на неподвижного Луку. Темные круги под его глазами сейчас были почти незаметны, напряженные складки у губ, морщинки под глазами, впалые щеки сгладились, все внешние следы болезни, кроме худобы, исчезли, он был похож на уснувшего глубоким спокойным сном; просто крепко уснувшего человека.

Наверное, так оно и было, подумалось мне, наверное, так все и произошло.

Я заерзал на месте, очень захотелось в туалет, но как-то неудобно было говорить, а тем более это здесь. Опять, как в прошлый раз, бесшумно и внезапно в комнате объявился Гес.

– Ну, что? – поинтересовался Скор, у него.

– Щас прибудут, – на манер вопроса ответил Гес.

Я крепился, сколько мог, наконец, не выдержал:

– Мне надо в туалет.

Гес скривился, словно понюхал старый носок:

– Будешь ты еще здесь заголяться. Потерпишь, ничего с тобой не станется.

– Может я к соседям, тут совсем, рядом, – заискивающим тоном предложил я.

Эта идея показалась ему приемлемой, и он распорядился Скору сопроводить меня. Весь путь до соседей и обратно я размышлял, чего они ко мне то прицепились, да и к Луке – уже бездыханному.

Я снова сидел на кровати, когда наконец – то появились те, для кого это ожидание и было затеяно. Первым вошел, насколько я знаю, единственный и полновластный начальник «нашего» пластикового межкаридорья, главврач, Шох. Среднего роста, сухощавый, с важными повадками во всех движениях. Всегда в белом халате. Всегда аккуратно коротко стриженный, темноволосый, с небольшой залысиной. Его движения были размерены и точны, взгляд светло – зеленых глаз проницательно тяжел, вытянутое к остро выпирающей нижней челюсти лицо гладко выбрито. Он остановился в центре комнаты, внимательно рассмотрел, будто в первый раз видит, меня, сквозь квадратные нетолстые стекла аккуратных очков, тонкий прямой нос под оправой желтого металла, чуть вздрогнул. Шох крутанулся на каблуках черных узких туфлей, подошел к кровати Луки. За ним, на шаг позади, проследовал второй халат, на вид точная копия Шоха, только немного пониже, без очков и «покучерявей», его густая шевелюра из прямых волос, в отличие от полулысого, Шоха, была без единой помарки, зачесана назад, вероятно чем-то помазана, от освещения по ровно уложенным волосам бегали светлые искорки бликов.

Шох нагнулся над Лукой, приложил два пальца к его шее ниже левого уха, постоял так несколько секунд, потом склонился ниже, попеременно поднял веки обоих его глаз, внимательно в них заглядывая.

Насмотревшись, он сделал шаг назад, обернулся к своему коллеге:

– Действуйте, Глот, и поживей, чем скорее начнете, тем точнее будут результаты, – сказал он сухим, немного дребезжащим на буквах р, ч, щ, голосом.

– Проклятье,– оживился Глот, вопросительным тоном обращаясь к Шоху – Грохт ук чик век Шохъ ок учр чакрук фушьт грик сотрик кочтрр зок дорочь.

Я очень удивился, услышав такое, но еще больше меня удивило то, что, не понимая слов, я понял смысл сказанного. Я понял это точно, так же, как понимаю, когда из крана капает вода, не видя ее, то, что это вода, и она капает.

Странное чувство, я воспринимал сказанное напрямик, не расшифровывая слова.

– Почему так быстро, – чирикал Глот Шоху (точней уважаемый, или почитаемый Шох) – он же по всем расчетам должен был, как минимум потянуть еще полгода.

Шох резко ответил:

– Шу торлоч кук шолочк озорачур фаруд.

Я опять без особого труда понял сказанное.

– С этими субъектами, (или чудиками, или придурками) очень сложно работать. И еще какое – то не знакомое ругательства.

Сколько лет работы, – добавил он уже на нормальном языке – и все напрасно, осталось одно тело, сделайте все возможное хоть с этим.

Глот позвал с собой Геса, ушел. Скора Шох выпроводил за дверь, сам прикрыл ее, постоял так, не отпуская ручку, соображая чего-то свое с полминуты, потом повернулся ко мне лицом, спросил:

– Удун, если я не ошибаюсь?

Я молча кивнул, подумал: «Ни хрена ты не ошибаешься, больше моего про меня знаешь, просто дурака стоишь «ломаешь»».

Ты жил с покойным в одной комнате, – он мотнул розовой маленькой ладонью в сторону кровати Луки. Продолжил: – Довольно продолжительное время. Говорят, даже вы находились в приятельских отношениях.

Говорил он это вежливо и спокойно, но в его глазах я даже сквозь блестящие стекла очков читал холодный бесчувственный расчет. Словно я был дурно пахучей сигаретой, которую ему хотелось распотрошить, чтобы посмотреть, что там за дерьмо подмешалось в табак.

Мы же были соседи, – уклончиво ответил я, думая, что никакая я не сигарета, и вообще, если и есть во мне дерьмо, то уж его это меньше всего должно касаться, сам-то он, буквально смердел. Не на нюх, конечно, пах он разными резкими, но не сказать, чтобы противными запахами, однако, мысли и скрытые наклонности его скользкой души для меня были противны и явно отдавали затхлым душком. От его внимательного взгляда не ускользнуло, мое не доверие, все – таки он проработал здесь немало времени и наверняка являлся специалистом своего дела.

Его взгляд стал еще жестче и холодней, с лица на мгновение пропала маска добродушия, но он быстро подобрался, и на его лице засияла еще более лживая, чем прежде, улыбка.

Шох кашлянул в кулак, заговорил:

– Понимаешь, Удун, мы, – он ткнул себя пальцем в грудь, – с коллегами, – плавно махнул в сторону коридора, – работаем здесь на износ, – он сложил ладошки одну на другую, накрыв ими нагрудный карман халата где-то в районе сердца, из под ладошек виднелся торчащий из кармана кончик сделанной из мягкого пластика пишущей ручки. По всему было видно, что он пытается запудрить мне мозги, воздействовать на них своим, как ему наверно казалось добродушным обаянием, голосом или еще чем. Меня, например, немного сбивал или рассеивал (от слова «рассеянный») его пристальный водянистый взгляд. Он говорил, кивал, делал плавные, но выразительные жесты руками, и все это, в конце концов, должно бы было подействовать на человека, одурманенного ежедневным приёмам препаратов. Если бы я не ввязался в Игру и не перестал принимать таблетки, оно бы и подействовало. Только не сейчас и не на меня, пока еще я чувствую силу.

Закон Игры – сила на силу, и пусть железо визжит и рвется, бетон крошится, а воздух сбивает с ног.

Он все говорил, я слушал его вполуха, думая, какое место занимает он в Игре, чем является? Что он металл, бетон или что похуже?

Он вещал, кивая в тон словам, плавно поводил ладонями, пожимал плечами, переступал с ноги на ногу, и при всем при этом не на мгновение не выпускал мои глаза из острых клещей своего взгляда, даже моргать перестал.

– … Стараемся помочь вам, тебе и всем остальным пациентам. Пытаемся вас вылечить, создаем новые препараты, разрабатываем новые методики. Чтобы в конечной фазе лечения вернуть вас полноценных и нормальных, избавленных от гнетущих вас же недугов, Нормальному Обществу. – Секундное молчание. – Повторяю, – он мягко потыкал собранными в щепотку пальцами меня в грудь,– к Нормальному Обществу.

Я сидел тихо, молча, как будто внимательно слушал его. Он, вероятно, подумал, что супчик уже сварен, осталось его подсолить. Шох явно не догадывался, с кем на данный момент имеет дело. Но что по-настоящему замечательно, об этом не знал и я сам. С кем он сейчас разговаривает, кто я и откуда, ведь я в прошлом наверняка не похож на меня сегодняшнего, и если я узнаю, кем был в прошлом, навряд ли после этой пластиковой дыры, если из нее удастся выбраться, останусь таким же, каким был. Кто я ?!

Шох не отрывал от меня взгляда, его несло словесным поносом, он источал самоуверенность.

Он говорил о нескольких десятках или даже сотнях вышедших из этих стен выздоровевших пациентах. Снова про новые препараты, денно и нощно сотворяемые самоотверженным трудом медперсонала. Хотя я и думал всякую всячину, старательно и чистосердечно глядя ему в глаза, я прекрасно понимал: если у него закрадется пусть даже небольшое сомнение или намек на то, что я его дурачу, расправа последует мгновенная и беспощадная, а мое крушение будет безвозвратно – ведь я в Игре. Пока выигрываю, выигрываю пока постоянно, потихоньку. Проиграю один раз, один и навсегда.

Этот его взгляд холодных пронзительных зеленых глаз, эти глаза, они давили не хуже желто – серого пластика потолка в часы отчаянной депрессии. Главврач всей нашей гребаной конторы, Шох, знал, что делает, он был специалистом… Сволочь, тоже он…

Я добросовестно изображал внемлющего гласу просвещающему меня. Делал всевозможные телодвижения и ужимки, выражая понимание и сострадание к себе, а тем более к замечательным врачам взвалившим на себя столь ответственную и сложную обязанность.

Все это я, конечно же, понимал, не понимал лишь одного, на кой хрен он несет эту белиберду и что, в конце концов, ему от меня нужно.

Случилось! Наконец – то он подвел к делу:

– Я это говорю потому, что ты должен нам помочь, и... – ударение на «И», – прежде, в первую очередь, себе. – Плавный жест раскрытой ладошкой в мою сторону– Понимаешь, Удун, у Луки была очень редкая трудно излечимая, но чрезвычайно, в медицинском понятии, интересная болезнь. – Из его груди исторгся сочувственный вздох, несомненно, по поводу всех болезней и ими страдающих. – Мы, врачи, долго работали с ним, лечили, как могли, брали анализы, помогали ему, наблюдали за его состоянием….

Насчет анализов я поверил, насчет «наблюдали» - тоже, а вот насчет лечения не очень.

Он неотступно напирал на меня взглядом, следил за моей реакцией на разговор, чего-то решал, соображал.

– Как все – таки ужасно, что он умер, – абсолютно искренне глядя ему прямо в глаза, сказал я.

Ему понравилось, что я правдив. А это и была правда, немного всё-же не такая, какую он хотел, ведь я не отдал бы и часа жизни Луки в обмен на тысячу таких как Шох гавнюков.

– Мы как раз готовили помещение для его амбулаторного, интенсивного лечения, – затрусил по старой набитой дорожке Шох,– и через некоторое время хотели его туда поселить для более детального обследования, что в дальнейшем помогло бы составить правильный и точный график его излечения. Но, к сожалению, – Шох развел руками, – дело приняло трагический оборот. – Он печально вздохнул, поджал губы, не выпуская меня из поля своего зрения, мотнул острым подбородком в сторону кровати Луки: дескать, не будем об этом лишний раз упоминать.

Я еле сдержался, меня чуть не передернуло, когда я представил себе приготовления для интенсивного лечения и обследования Лука помещение.

Небось засунули бы его, думал я, в герметичную коробку чуть больше изолятора, привязали к кровати, напичкали хер знает какими таблетками, накололи сногсшибательными уколами, обвязали проводами со всякими счетчиками да датчиками. Они умели выделывать вещи по хуже смерти, в этом они, Шох и ему подобные, были непревзойденные мастера. Шох продолжить ткать словесные узоры. Он говорил о каких-то сложностях, в которых я даже близко не разбираюсь, о медицинских особенностях, о трудностях диагностики наших болезней, зачем-то перечислял название таблеток, их состав… Мне все трудней и трудней было делать сосредоточенно заинтересованное выражение лица, особенно глаз.

Вон в чем дело, думал я, смотря в стекла шоховских очков. Лука видно сильно им был нужен. Не зря сам Главврач так передо мной разоряется. Чего же они, халаты, хотели из него вытянуть. Комнату отдельную, аппаратуру разную заготавливали. Чувствовали, что он сильно болен, спешили, суетились. Только не на того напоролись, у Луки на всю эту возню был свой особый взгляд. Точно, свой взгляд... Меня словно обожгла мысль.

Да, Лука все предвидел, или узнал, а может, догадался о своем так называемом интенсивном лечении, обследовании. Он просто решил, что пришло его время, пора уходить и вышел отсюда по своему, по своему желанию, разумению. Ай, да Лука, ты не оставил этим засранцам ни одного шанса. То-то они забегали, засуетились, не выгорело у них с тобой, нихера они ничего не добились, а ведь как старались, все просчитали, подготовили. Все, да не все…

От таких выводов на душе у меня посветлело, хотя внешне я был все таким же внимательным, заинтересованным врачебными проблемами слушателем.

Внезапно нашу интереснейшую беседу прервали. Дверь распахнулась, в комнату ввалились два обалдуя братка, оживленно о чем-то болтающих, самый невзрачный Тарик и самый толстый Бат.

– Почему так долго, – раздраженно повысил голос Шох, резанув их взглядом.

Те вмиг погрустнели. Братки не очень церемонясь уложили тело Луки на носилки, покрыли его одеялом.

– Поторапливайтесь, – с плохо скрытым недовольством подначил Шох и без того суетившихся братков.

Гес, только что появившись в дверном проеме, но вероятно слышавший последние слова, угрюмо пробормотал:

– Поторапливайтесь, да поторапливайтесь, а чего гнать, все равно он уже готовый.

Я провожал взглядом Луку, уносимого в виде бесформенного тюка. Шох сделал еле уловимый знак головой. Гес медленно, врастяжку, прошествовал за дверь, прикрыл ее. Шох резко обернулся ко мне лицом, на одном дыхании выдал:

– Он перед смертью чего-нибудь рассказывал?

Я обозначил задумчивую гримасу, закатил глаза к потолку, якобы вспоминаю:

– Мы перекинулись парой слов, но ничего особенного, я ведь не знал, что он умрет.

– А если бы знал, – буравил он меня своими зенками, чуть ли не рвал в клочья.

– Откуда,– пожал я плечами.

Он стоял молча, ощерившись, недобро улыбаясь, как-то не нормально скалясь, у меня складывалось впечатление, что он хочет меня укусить.

– Он все курить хотел и жаловался на шум в голове – чтобы сбить накал страстей, быстро сглаживая окончания, проговорил . – Вот, в общем, и все.

– И ты ничего не заметил после разговора, – спросил он, перестав щериться, снова став вкрадчиво доброжелательным Шохом. – Может какую-нибудь мелочь, несуразицу, может тебе, чего показалось, вроде было, а вроде нет…

– Да я сам, вы же, наверное, знаете, был тогда немногим лучше него. Да еще и сейчас плохо соображаю, руки, ноги, голова, все болит, – врезал я веский аргумент.

– Значит ничего.

– Насколько помню – да. Я же уже говорил, голо…

– Я слышал, что ты сказал, – перебил он меня, – но мне почему-то кажется, что говорил ты не все. Почему бы это, а?

Он, наконец, отвернулся от меня, я тайком перевел дух, он порывисто, нервно прошагал два шага к пустой кровати Луки, резко крутанувшись на пятках, обернулся. Лицо его изменилось, весь лоск и наигранное человеколюбие испарились, исчезли, на щеках обозначились жестокие складки, губы вытянулись в тонкие бледные нити, глаза горели холодной ненавистью.

Я понял, что дергал демона за нос, а демоны этого не любят.

Хотя я давно уже находился в ненормальном, взвинчено-гераневом состоянии, в котором мне глубоко было наплевать на всех демонов и вообще смерть, как таковую, однако я прекрасно понимал, что можно плевать на падающую стену сколько угодно – она все равно на тебя рухнет и раздавит, раскатает в лепешку.

Я инстинктивно, без задней мысли, просто так было надо, встретил его взгляд, своим, вцепился в черные расширенные от бешенства зрачки. Шох застыл, не осознавая, что происходит не самом деле… Взбесившийся, Шох потерял внутреннюю целостность, и случилось то, чего в ином раскладе могло не случится, но когда сильно болтаешь полное водой ведро, что не будь да расплескаешь - растеряешь. Я уже не мог отвести глаз, как будто падая с высоты, все глубже и глубже проникал в его сознание.

Он видел в нас, пациентах, сгустки непонятной во многом опасной не поддающейся какой – либо известной классификации, энергии. «Жалкие никчемные организмы» – думал он про нас, наделенные, по его разумению, абсолютно не по праву, удивительной и могущественной силой. Он жаждал справедливости для себя, хотел вывернуть нас наизнанку, разложить на атомы, понять и подчинить себе и только себе эту извращенную ошибку природы. «Ошибка природы» – это, конечно, про меня и остальных ребят.

Он хотел быть лучшим и всевластным, а мы были его лестницей вверх к бессмертию и всевластию.

На нас, Кем – То (главней него), были сделаны большие ставки, он же являлся всего лишь надсмотрщиком, исполнителем нудной и тяжелой работы. Как я теперь понял, одновременно очень честолюбивым и нечистоплотным исполнителем.

От всего узнанного меня накрыло чувство отвращения, словно шаря в темноте, под кроватью в поисках тапочек я наткнулся на что-то мягкое, скользкое и холодное. Я внутренне содрогнулся от гадливости, отвел глаза. Шох глубоко, натужно, с присвистом вздохнул, все время зрительного контакта он не дышал.

Сейчас Шох стоял немного растерянный, но все такой же злой, он так и не осознал, что только что произошло.

Не зная, что делать дальше, он резко рванул к двери порывистым шагом. Кинув через плечо:

– Придется допросить тебя еще, только теперь с пристрастием. – Остановившись в дверном проеме, он крикнул в коридор, – эй, Бат, скажи Гесу, что я его вызываю.

– Куда,– раздался приглушенный стенами голос из коридора.

– Сюда,– дернув руками, выкрикнул он.

Дожидаясь Геса, Шох заложив руки за спину, расхаживал по комнате, четыре шага к стене, четыре к двери. Слоняясь, он смотрел прямо перед собой в пол, а не на меня, и на том спасибо.

Я обдумывал последние его слова «Допрос с пристрастием», звучало неприятно, можно даже сказать, жутковато. В дверном проеме возник мощный силуэт Геса:

Вызывали! – скорей подтвердил, чем спросил он.

ГЛАВА 6.

Весило и шумно

Меня закрыли. После сирены на завтрак Зюньдя, в сопровождении Геса, принес остывшую порцию каши. Гес на свой манер пошутил, достал из кармана маленький сверток грубой серой бумаги, кинул мне на колени, я как раз передавал, пустую тарелку Зюньде.

– На, подкрепись, сдается мне сегодня у тебя будет нелегкий денёк, – гнусно скалясь посетовал он.

В свертке оказались (ой, какая неожиданность) две розовые таблетки, и две капсулы.

– Десерт что надо, – развлекался Гес, ухмыляясь всей пастью, от души радуясь своей корявой шутке. У него сегодня, как я заметил, было на редкость чудесное настроение. Уходя, Гес за собой закрыл дверь, а дверь запер. Я остался дожидаться вызова, скорей всего на допрос с пристрастием. Выплюнул на ладонь обслюнявленные таблетки. Сейчас резкой, тяги к ним не было, но сосущая ничем не заполненная внутренняя пустота желала своего. Меня так и подмывало их проглотить, хоть не надолго расслабиться, забыться.

Прошедшие, с начала так называемой Игры, сутки по своему накалу были изнуряющие тяжелы, а тут у меня в ладони, я подбросил несколько раз таблетки, болталось лекарство, немного одурманивающее, зато успокаивающее.

– Один раз, всего один разок, последний, ведь ты уже доказал, что можешь, они слабей тебя. Съешь их… – ныла у меня в голове подлая заискивающая мысль. – На хер, – я взвился, вылетая из кровати. – На хер, держат нас здесь как мясо на котлеты, а тут еще это, – прошипел я сквозь крепко сжатые зубы, крепко до хруста в суставах, сжимая препараты в кулаке.

Потом быстро подошел к крану, намочил таблетки, в этот раз не жуя (мне было тошно даже подумать об этом), положил препараты на

пол, наступил на них каблуком, крутанулся. Почувствовав под ногами хруст, я вошел в раж и еще долго и неистово топтал пяткой таблетки, нет, то что они собой воплощали, то, что они со мной делали. Я мял и толок, разбивал и перемалывал все то, что пока не смогло, хотя и старалось, сделать, такое, со мной. Наконец, запыхался, много ли мне сейчас нужно, чихну и обоссусь, тяжело дыша сел на пол возле раздробленного в лепешку пятна препаратов. Протянул руку к крану, набрал воды и плеснул в лицо, вторую пригоршню слил в остатки таблеток, замесил, получившуюся смесь размазал по руке, останки смыл в умывальник. После этого на душе посветлело, взвинченная нервозность утекла вместе с грязной водой, с плеч свалилось килограмм сорок, не меньше. Вмиг погрустневшая подлая мысль забубнила: а ведь мог подлечиться...

Я зашипел, ощерился, как совсем недавно на меня же скалился Шох. Завинтил водный кран, завалился на кровать спиной вниз. С вызовом крикнув пластику потолка: – Вот так. Видал!

Я лежал и думал о том, что халаты сейчас кусают себя за локти, ведь если бы они раньше позаботились об установке в этой комнате послеживающих устройств (на вроде коридорных, возле медблока) им бы сейчас не пришлось так сильно суетиться вокруг бездыханного Луки. Нет, не пришлось бы, и меня бы они оставили в покое. Раньше им это было не нужно, у них, как им мерещилось, все было под контролем, теперь же даже мне были видны их просчеты, с камерами слежения они явно подкачали или по здешнему лаконичному, межкоридорному – обосрались. Хотя, хрен их знает. Может не всё так однозначно, я же не знаю всех тонкостей организации этого учреждения – что там, да как... Да ну их.

Я тихо лежал на кровати, чувствуя, как все вокруг оживает, меняется. Давно забытое чувство – я ощущал себя живым. Я больше не умирал, каждый час, каждую минуту, болтаясь в черной трясине безнадеги. Сегодня, совсем недавно, я почувствовал себя чем-то отдельным от стен и кроватей, братков и халатов, чем-то другим – не отсюда. Я лежал и пытался понять это новое чувство, ничего на самом деле не понял, чувство и чувство, вот лежу и думаю, может это оно и есть. Постепенно я переключился на менее весёлую тему . Я думал про Луку.

Физическая смерть Луки была сильнейшая потеря, но как я теперь все больше утверждался во мнении, он сам в конечном итоге выбрал свой путь и ушел отсюда как жил, непобедимым. Ничто его не смогло здесь не переделать, не остановить; таблетки, братки и пластик стен не в счет, сейчас, я не про это, нет, совсем про другое. Ведь не смогли же, нет. Как нет - Шох знает…

Более того, сейчас, в эти минуты, мне почему- то твердо представлялось, он, Лука, ни за что и ни с кем не поменялся бы своей судьбой, да я был в этом уверен. Тот, кто запросто уходит в свой непонятный ни для кого мир, такие люди не могут жить по другому, они просто живут или, если им не нравится, уходят, переходят, не знаю, перемещаются что ли, и их не остановить.

– Свой мир,– еле слышно прошептал я и тут же замолчал, вспомнив алчный блеск в глазах взбесившегося Шоха.

Теперь я точно знал, кто здесь сумасшедший, моральный урод и-и - и. . ., шизофреник, откуда-то из глубин всплыло малознакомое, но меткое для этого случая словечко. – Шизофреник, да - а, точно шизофреник, так и есть, – с наслаждение, выговаривая корявое слово, вспоминал я перекошенное лицо Шоха. Вот уж по кому действительно навзрыд плачет, клиническое лечение с большой дозой успокоительного расслабляющего, и трудотерапией до седьмого пота.

Дрянной человечек, ничего не скажешь в его защиту, если даже захочешь, да я и не хотел, вот еще пачкаться.

А все – таки интересно, кто же был тот, другой, кто главней главврача Шоха, в голове не укладывается такое, но ведь был же. И скорей всего он же, Тот, и стоит за всеми нашими мытарствами, ему, Тому ему, ему и только ему подчиняются все халаты и даже не могу себе такое представить Шох, нет не могу.

Или, точней сказать, должны подчиняться. Шох, например, так не думал, он хотел всевластия и любой ценой. Я почесал подбородок, тихо прошептав: – Всевластия– красивое слово, но оно мне ничего не говорило, что это такое и зачем оно нужно?

Сейчас я дотошно вспоминал разговор с Шохам, передумывая и осмысливая подробности деталей, уцепленных моей памятью, запечатленных взглядом. Со мной часто такое происходит, я называю такое состояние обратная память, я разговариваю, наблюдаю за человеком, а после, разгадываю ускользнувшие моменты, не до конца воспринятый разговор, вижу все под другим углом - потаенные подтексты, мимика, интонация, выражения глаз, движения рук. Если умеешь об этом думать, видеть все это немного замедляя, увеличивая или расширяя звуковой диапазон у себя в голове. Начинаешь улавливать много потаённых моментов, слышишь недосказанные предложения, в мгновенно меняющемся выражение глаз читаешь утаенные мысли. Я умел все это, и часто применял для развлечения, иногда просто обдумывая то или иное событие. Сейчас я вспомнил ощущение, возникшее при случайном соприкосновении с сознанием Шоха – гадливое ощущение к тому, чем отчасти был он сам. Отчасти, потому что Шох до ужаса боялся того, кто оставляет такой след. Меня пробил озноб, волосы на руках и теле встали дыбом, кожа покрылась пупырышками. Я вспомнил; снова ощущал что-то скользкое и холодное, я всего лишь ощутил его и даже не его, а его след. Левая щека нервно дернулась, тот, кто оставляет такой след, не может быть человеком, таким как я или как Гес, или даже Шох. Оно не было человеком…

Я приложил ладонь, чтобы хоть немного сдержать дергающуюся щеку, лицо было скользкое и холодное от болезненного пота. Скользкое и холодное…

– Проклятые создания! Что здесь происходит, куда я попал? – прошептал я в момент осипшим голосом.

Мне представилась очень правдоподобной одна догадка. Вся эта пластиковая контора с её братками и халатами всего лишь ширма, декоративная стена, за которой, скрывшись от посторонних, почти безраздельно властвует злобный, нечеловеческий, извращенный разум. Я вспомнил рассказ Луки, про кровавую свинью и другие мерзости ей сопутствующие, теперь то я точно знал, что это Луке не привиделось, померещилось при очередном приступе.

Да просто он, Лука, лучше остальных чувствовал окружающий мир и Тот, посетивший Шоха, по каким- то причинам обращал больше внимания на Луку, на него больше чем на остальных велось давление. «Спец заказ»,– шутил он по поводу нашей третей палаты. Зачем и с какой целью все это происходило, я хоть и был его сосед, не знал. Не знаю!

Все это теперь объясняло скрытность, загадочность Луки, он попросту не хотел втягивать меня в затеянную вокруг него возню, лишний раз привлекать, Его, внимание ко мне. Теперь мне понятно, почему предвидя свой уход и вполне понятное после этого внимание, Того ко мне, (ведь я был его Луки соседом и жил в третей палате), Лука заговорил. Опять таки аккуратно, чтобы не навредить лишним словом, он рассказал мне про свой мир. «Свой Мир» – говорил он – «это место, где ни одно гнусное рыло, ни один халат, вооруженный шприцами и таблетками, не сможет меня достать, не может»...

Загадки Луки мог разгадать только Лука, и это понимали даже мои, порядком потасканные тапки, не говоря уже о Шохе и всех прочих.

В дверях защелкал замок, я вздрогнул, напряженно присел на краю кровати. В голове мелькнуло: Ну, теперь держись за воздух. Началось.

– Давай, выходи, – сказал Гес,– тебя там прямо таки заждались, как соль к салату. – Заржал он.

Вставая, я слабо поморщился, проговорил:

– Могу себе представить.

– Поумничай еще, так и не сможешь ни представить, ни даже переставить свои шкрябалки, – ободрал меня взглядом Гес.

Мы вышли в коридор. Он закрыл дверь, толкнул меня в спину по направлению к Общему Залу, ввернув никак неугомоннясь:

– Двигай, давай, сейчас представишь, хорошо представишь, может и шкуру оставишь, кое – кому. – Гес был скотина с изюминкой, такую другую днем с огнем не сыщешь.

Сейчас он был Гес - «добродушный», с подъема никак не развеется, но я то хорошо знал, он мог взорваться бешенством в любую секунду и по любому поводу, по моим наблюдениям здесь его побаивались даже некоторые халаты. В общем, ни дать, ни взять гвоздь всех коридоров.

Между тем, мы прошли пустой спальный коридор, пересекли тихий Общий Зал, остановились возле дверей в большой коридор. Основная масса народу сейчас занималась терапией, только в углу возле беседки кто-то из ребят, он стоял спиной, усердно елозил шваброй по полу, да возле стены на скамье вальяжно развалясь, печально наблюдал за уборкой, Скор.

Гес снял рацию, переговорил с коллегой из дежурки, двери бесшумно разъехались. Прежде, чем шагнуть в коридор, Гес обернулся, крикнул для порядка в сторону Скора:

– Не спать! – Тот заерзал на скамье своим толстым задом, приосанился, но даже отсюда было видно, как только начальник слиняет, он снова сонно развалится. Порядок есть порядок. Гес сделал свое дело, Скор сделал вид, что выполнил приказ.

Мы направились дальше в единственном, возможном сейчас направлении к противоположному концу коридора. Прошли двери в ангар, переход в столовую, остановились возле блестящей металлической двери под торчащими из стены камерами слежения. Я прочитал до смешного несуразную, прямо таки идиотскую надпись на черной табличке приделанной к двери. Золотые глубокие буквы говорили – «Медблок», ниже более мелкими и алыми буквами было написано «Лабораторные помещения. Посторонним вход воспрещен». Вот же изобразили, тихо потешался я про себя, если ты посторонний то как сюда попал, да и вообще, кто здесь посторонний, в этих коридорах, насколько я знаю, ни разу никаких посторонних не было, хотя, быть может, это я, но меня именно сюда и привели. Странная надпись..? Тут в горле у меня запершило.., я понял, что здесь написано, я смог это прочитать! Вот же дела, раньше эти надписи были для меня понятны не больше, чем каракули абсолютно сбрендившего Тора, а может он ни того, тоже чего-то там писал. Я озадаченно кашлянул.

Гес отстранил меня в сторону от двери, посоветовал:

– Не напрягайся, а то обвоняешься, – потом нажал красную кнопку на небольшой квадратной коробке торчащей справа от двери прямо из стены.

– Старший дежурный Гес прибыл с грузом три, один, – отрапортовал он в ребристую поверхность коробки. В ней что-то пискнуло, зажужжало:

– Принято! Проходи! – сказала коробка знакомым вкрадчивым голосом.

В дверях щелкнуло, они приоткрылись в нашу сторону. Гес потянул на себя узорчатую ручку, втолкнул меня в створку, зашел сам, плотно прикрыл двери, в ней опять металлически щелкнуло, он проверяющее подергал за ручку, дверь не шелохнулась, Гес удовлетворенно засопел носом.

Знакомые места, я бывал здесь и раньше, так сказать участвовал в лечебно – профилактических мероприятиях. Сам-то я плохо помню непосредственно мероприятия, потому что при этом меня сверх нормы обкалывали и откармливали всевозможными препаратами. Плохо помню, так, смутные, бледные силуэты надоедающие назойливыми вопросами, отдельные расплывчатые видения, провода мелькающей лампочки, прикосновение к голове холодного металла, его блеск, неприятный дурманящий запах нагретого пластика. Все смутно и неприятно до тошноты.

Мы находились в широком коридоре, длиной метров сорок. Шагах в четырех по прямой, напротив нас, была распахнута дверь, за ней в ярко освещенной комнате, полусидя, изогнувшись над большим прямоугольным столом белого пластика, быстро чего-то дописывал на листе бумаги, сам он, Шох.

По той же боковой стене, что и открытая перед нами дверь, имелись еще три, дальше у противоположного дальнего края коридора, я по памяти знал, есть, еще две, сейчас, отсюда, их не было видно. На ближней, шагах в семи, я сумел еще раз удивившись этому, прочесть табличку «Лаборатория №1».

Шох закончил писанину, бросил ручку на стол, на ходу хлопнув дверьми, порывисто прошел к первой лаборатории, открыл ее, но внутрь не вошел, а направился к следующей, не оборачиваясь, сказал. – Гес, давайте его сюда. –

Полы его халата во время порывистого передвижения развивались, шуршали, выплясывая зловещий для меня танец. Гес сразу смекнул, что дело затевается серьезное, от Шоха чуть ли искры не летели. Он заговорчески посмотрел на меня, злорадно негромко гы – гыкнул, его подлая морда так и светилась ликующим вопросом; – готов ли ты к потехе! А если не готов, так приготовься.

Лабораторное помещение небольшого размера было к тому же изрядно заставлено разнообразными приборами и производило чрезвычайно угнетающее впечатление.

По двум сторонам от входа у стен возвышались стеллажи из блестящего металла. На них громоздились плотно друг к другу приставленные приборы разных расцветок и конфигураций, распиханные по всем трем этажам обоих стеновых стеллажей. На некоторых приборах мигали маленькие разноцветные лампочки, на двух в небольших окошках виднелись ряды нулей. На одном светилась прыгающая, то уменьшающаяся, то увеличивающаяся зеленая лесенка.

Я сидел на вмурованном в пол высоком пластиковом кресле посередине лаборатории, лицом к двери. Чуть повернув голову вправо, наблюдал за неугомонной зеленой лесенкой, пляшущей по голубоватому стеклянному экрану прибора, стоящего на средней полке стеллажа. Гес стоял невдалеке в излюбленной мед-братством позе, опершись на дверной косяк плечом, ногтем указательного пальца правой руки ковырял у себя в пасти, сосредоточенно что-то там выуживая. Я отвлекся от лесенки, скосился исподлобья, чтобы он не заметил, на Геса. У него дело спорилось, старанье увенчалось успехом, он кончиком ногтя извлек из пасти,какой – то ошметок, и с рожей мыслителя стал его разглядывать. Наверное решал дилемму доесть его или просто выбросить.

Ожидание Шоха затягивалось, мне надоела мигающая лесенка, тем более ковыряния Геса, я извернул шею, чтобы разглядеть да толи плохо изученный, из-за того что стоял почти за спиной, объект – стол. Такой же как и стеллажи, блестящий холодной сталью, снизу он был оснащен маленькими колесиками, а сверху на его крышке стоял квадратный прибор заполненный кнопками, рядом большой стеклянный экран окантованный черным пластиком. Из глубины темного экрана появилась яркая точка, она словно бы выплывала, увеличивалась, меняла очертания. Вот точка переродилась в переливающуюся ненормально яркими красками, пятиконечную звездочку. Звезда наплывала все увеличиваясь и увеличиваясь, пока не заняла весь экран. Яркая вспышка и все заново, в глубине черного экрана появилась увеличивающаяся точка...

Завораживающее зрелище после ежедневного вида серо-желтого однообразия пластика стен.

Стала затекать шея, но я не мог оторваться, все смотрел и смотрел почти не мигая на изменения цвета и света внутри стеклянного мрака.

Что-то мне это напоминало, что-то давно минувшее и приятное, словно дивный сон. Сон или не сон…

Внезапно в голове, заливая унылую реальность, вспыхнул яркий, теплый свет. Много теплого золотистого света, я почувствовал движение воздуха, наполненного непередаваемыми ароматами. Что-то большое зеленое и бесформенное покачнулось, закрывая теплый свет льющийся сверху из недосягаемых далей. Ветка дерева, понял я, ее шевелил поток ветра.

Ветер утих, ветка снова отогнулась на прежнее место, теплый свет заискрился у меня в глазах, приятно растекся по лицу…

Дверь с шумом раскрылась, я дернулся по направлению звука, в шее звонко хрустнуло. В комнату быстро вошел Шох, за ним семенил Глот первейший помощник главврача, толкая перед собой маленький блестящий столик на колесах, чем-то заставленный и покрытый белой простыней. Он быстро говорил на грубом, до недавнего непонятном мне наречии, теперь то, не знаю почему, я их болтовню неплохо понимал.

– Поразительно, – вещал Глот,– сейчас он весит одну треть от всего лишь позавчерашнего замера веса. Вчера, перед отбоем доставляющие его в палату охранники, показывают на вполне нормальный его габаритам вес. – возмущался фактами Глот. От возбуждения он чуть не перевернул шаткий на вид столик, но совладал с управлением, прокатил его куда-то за спинку кресла прочь из моего поля зрения. Уже через секунду появясь, без столика. Подошел к стоящему ко мне спиной Шоху, отрешенно наблюдающему за неугомонной лесенкой.

– Значит, он потерял вес за очень короткий промежуток времени, – тихо, не то спрашивая, не то просто рассуждая, проговорил Шох на том же языке.

– Да, несомненно. Я же уже говорил позавчера в рамках осмотра, я самолично делал ему замеры массы тела. Все материалы зафиксированы и, как мы теперь знаем, соответствуют нынешним ровно на одну треть, а вчера охрана…

Шох перебил его. – Что показали результаты вскрытия?

– Сначала ничего не показывали. – Быстро отреагировал Глот, – Мышечная ткань в норме, внутренние органы – тоже, но как только дело дошло до черепной коробки у меня инструменты из рук выпали, очередной сюрприз. Раковая опухоль в левом полушарии, которую мы успешно лечили новыми препаратами, и ведь загнали ее в зачаточное состояние, об этом свидетельствовали позавчерашние же рентген – снимки, выросла до размера кулака. Я, – Глот скривил рот, отрицающе поводил подбородком из стороны в сторону, – еще вчера был совершенно уверен, что мы не оставили ей ни одного шанса.

Шох внезапно оживился, резко обернулся в мою сторону, вскользь прошелся взглядом, словно ощупал. На нормальном языке обратился к Гесу:

– Зафиксируйте его в кресле, и – и можете продолжить дежурство по распорядку.

Гес недовольный, что его отсылают на самом, как он несомненно догадывался интересном месте, с хмурой рожей подошел ко мне. Защелкнул сначала руки, потом ноги округлыми торчащими из подлокотников и изножья кресла металлическими зажимами. Теперь я был прикован к нему намертво. Я начал потеть, хуже этого со мной еще ничего не случалось. Сейчас, меня можно было убить, защекотав до смерти, забить в живот, да просто позабыть обо мне на десять суток, убить, как угодно, даже не притрагиваясь ко мне пальцем, даже находясь в этом помещении, как угодно и чем угодно. Мерзкое ощущение вот так сидеть и ждать, что же там произойдет. Прекрасно осознавая, что ничего хорошего и не просто ничего хорошего, а насколько плохо пойдут дела, зная бесстрашие халатов перед чужими мучениями, я стал загадывать, долго ли выдержу, а что это будет долго, я не сомневался: слишком долго прожил я здесь для таких глупостей. Завершив поручение, Гес развернулся и недовольно сопя вышел, аккуратно, не хлопая, но с гневным нажимом крепко прикрыл дверь, так что в ней что-то жалобно скрипнуло.

Шох, глядя куда-то мне поверх головы за стену, проговорил:

Значит, сюрприз за сюрпризом… – Замолчал он, плотно сжав губы. Я увидел, как выступившая на его тощей шее жилка загнанно пульсирует. Он был взбешен второй раз после подъема, второй раз за все долгое время, что я его помню, и вполне вероятно за всю его жизнь. А взбесил его добродушный всегда вежливый маленький невзрачный на первый взгляд Лука, а что Лука, я понял с первых услышанных от них слов.

Сначала они донимали Луку, скоро возьмутся за меня,невесело подумал я.

Опухоль его убила, но куда же делась масса тела? – спросил Шох, снова переходя на рычащие чирикающие наречия.

– Так же подумал и я. – Всколыхнул руками воздух Глот. – Несомненно он болел, но при обследовании тела общего истощения не наблюдалось, почки, сердце, печень...,все было в норме, курил он, правда, много, но умер не от этого. Я сделал молекулярный анализ тканей и …

– Сюрприз,– опередив его, с ненавистью прошипел Шох.

– Если бы просто сюрприз, я о таком даже ни разу не слышал. Ни одного подобного факта не за…

– Короче,– нетерпеливо оборвал его Шох. Глот увлечено, заторопился. – Две из трех молекул его тела отсутствуют. Именно тела, я не оговорился, в мышечных волокнах, в клетках крови, во всех органах, костях, даже в волосяном покрове. В общем, во всем теле две из трех. . .

– Две из трех – это две трети общей массы тела. – Говоря, Шох медленно наклонялся ко мне. – Так куда же могло деться это существо, твой друг, в какую щель он выскользнул?

Последние слова он выдохнул мне в лицо, его очки остановились на расстоянии вытянутого пальца от моих глаз. Он был взбешен, но контролировал себя полностью, надо отдать ему должное, Шох внутренне был очень сильным человеком.

– Шох, вы говорите на кгехи, он вас не может понять, – вмешался в происходящее Глот.

Шох, не отрывая пронзительного взгляда от моих глаз, с надрывом зашептал:

– Я прекрасно понимаю, на каком языке говорю, но вы, Глот, наверно забыли, из какой он палаты и кто был его сосед, да эти двое... – Шох поперхнулся – Теперь один, стоят всех наших убогих вместе взятых, даже если к тем прибавить еще человек двадцать. Не правда ли? – Вопросительно вздернул брови Шох, неотвратимо смотря мне в глаза.

Но я, конечно же, не понимал этого языка, как я услышал его называют «кгех», потому сидел молча, дурень-дурнем, пытаясь не выдать глазами его глазам подлинных чувств.

Он, несомненно, владел приобретенными навыками зрительного подавления соперника с последующим подчинением своей воле. То же он проделывал сегодня, после подъема, в третьей палате, только в менее сосредоточенном состоянии, тогда я непроизвольно, инстинктивно защищаясь, оказался сильней, ловчей что ли. Теперь же он был на высоте, давил и давил целенаправленно и расчетливо, его зрачки, словно тонкие гибкие пальцы, лезли в мое сознание.

– «Гипноз»,– всплыло у меня из давно атрофированных глубин памяти, слово«гипноз»…

Дальше как прорвало: «гипнотический транс», «гипнотическое воздействие флюоресцирующих предметов», «гипнотический шок»…

Я все больше вспоминал это явление, даже припомнил наиболее понятное и много объясняющее его древнее, истинное, что ли название. Для меня оно звучало, как проницание или проницательность.

Шох занимался «гипнозом», грубым, почти что физическим, воздействием на собеседника. Я же не знал, как это делать, да и не смог бы такое проделать с человеком. Мое проницание было более глубоким соприкосновением, в котором обязательно должны были участвовать две общающиеся стороны. За исключением, как я узнал совсем недавно, перекрестного воздействия. Тогда, в палате, Шох сам мне помог, надеясь на свою силу и безнаказанность, он полностью открыл двери сознания, куда я свободно на более низком или глубоком или, может быть, тонком уровне, проскользнув, заглянул. Шох почувствовав колебание моего сознания, поддал напору, усилил давление, суть происходящего до него не доходило, он просто ломился вперед, не подозревая, что я осознанно уклоняюсь. Его лицо покраснело, на носу выступили капельки пота, губы упрямо поджались, глаза я вовсе не замечал, они словно бы превратились в пустые темные провалы.

Все это я видел рассеянным, будто боковым зрением, на самом деле пытаясь понять, как он думает, и что он думает. Он опять давал мне шанс узнать то, что в другом случае я не узнал бы никогда. Я попытался сосредоточиться на этом.

Первое, что я понял, был страх. Острый страх перед тем, на кого по сути он работал сам, высокомерно обманываясь, что работает в сотрудничестве с «Тем». С, Тем, кто главней, намного главней и могущественней Шоха, потому что халат даже думал о нем с большой буквы, с особым неподдельным выражением. Т – о – т. Шох прекрасно понимал, что залез в чужую тарелку – ЛУКА, НЕ БЫЛ ЕГО КЛИЕНТОМ...

Меня обдало панической волной, его чувств – «Лука нужен, прежде всего, Тому, и это для Того Шох должен был удерживать и сохранять этого человека». Чувства блаженства и страха.

Но Шоху претило всякое над собой давление в достижении своей вожделенной цели он не знал и не хотел знать никаких преград, границ дозволенного даже Тем.

Но вот так вышло: промах, неудача, досадная ошибка, случайность…

Промелькнуло чувство, близкое, как я его понял, к кусанию кулаков, вырыванию своих волос или быть может грызению ногтей.

... Лука ушел, канул вместе со всеми, ох, какими важными, загадками, но это пол беды. Сейчас хуже для Шоха было то, что Тот узнает (а он обязательно узнает) о предательстве, не допустимом для Того, вмешательстве в его интересы.

И тут я еще раз для себя отметил бескомпромиссность, когда это его напрямую затрагивало, Шоха. Его мало беспокоила физическая расправа, а может, он как-то подстраховался на этот случай; его больше пугало крушение столь желанного и уже почти достигнутого…

Во всей этой кутерьме каким – то образом был замешен Лука. Я не понимал, как именно, слишком много эмоций и мыслей.

Жажда власти или чего-то равноценного, схожего с чувством непомерной жадности, глодало душу Шоха уже давно и ради этого непонятного мне чувства он готов идти на все…

Внезапно я почувствовал легкую дурноту, в глазах потемнело. Шох исчез, растаял, я перестал чувствовать его присутствие. В ушах зашумело, кресло подо мной опрокидываясь рухнула в. . . . Полная дезориентация и беспомощность. Чувства, словно я со всего разбега выпрыгнул в пространство без света и пола. Только что я смотрел на Шоха – вот миг, и ни – че – го. Я почувствовал жжение в глазах. От удара ледяного кулака в низ живота, захлебнулся воздухом. Тут же холод окутал все тело, через мгновение я перестал его чувствовать, оцепенел.

Все происходило так не по человечески, вероломно, и с такой сверх естественной скоростью, что я в этой круговерти сначала вообще не смог сориентироваться. Мрак, холод, меня подловили точно так же, как я Шоха.

Нет хуже. Я залез в чужую комнату, не зная, кто притаился в темном углу под кроватью, странно, но хозяин комнаты об этом тоже не догадывался.

Это был Он. Через мозг Шоха, Тот, атаковал мгновенно, парализовав любое сопротивление, принялся неспешно, чтобы не повредить добычу, проникать мне в сознание. Сон во Сне, Кошмар в кошмаре. Мне нужно было во чтобы то ни стало прервать зрительный контакт с Шохом. Непереносимое отвращение к заживо потрошащей меня твари придало мне невозможные в нормальных обстоятельствах неистовые силы. Я рванулся, как обезумевшее животное из горящей комнаты. Рванулся, что было силы сквозь мрак, сквозь стены...

Первое, что я увидел, белесый свет, потом близко уставившиеся на меня водянисто зеленые с алыми прожилками белков глаза за стеклами очков.

Глаза дернулись, зрачки расширились, Шох отпрянул назад, истошно закричал, закрыл лицо ладонями, душераздирающе взвыл. Отшагивая назад, он вскоре уперся спиной в стеллажи, его ноги подкосились, он стал оседать съезжая спиной по блестящим ребрам полок. Уставленные на них приборы посыпались на пол.

Кое – что из предназначенного мне, будто отраженная от зеркала вспышка, рикошетом перепало и ему. Он хотел контакт, он его получил. Впрочем, атака Того и для меня не прошла бесследно.

Я зябко дрожал, меня мутило. Окружающие предметы двоились, низ живота обжигал холод, в ушах пронзительно звенело. Комната, казалось, попала в водоворот, я часто смаргивал, но не закрывал глаза, от этого становилось только хуже.

В поле моего зрения возникла расплывчатая белесая тень. Я напрягся, часто заморгал, появился Глот, бледный и обескураженный, он пытался уложить поудобней распластанное на полу тело Шоха.

Я улыбнулся, какая-та веселая разухабистая беззаботность, словно искра, затеплилась у меня в душе. Я подумал, что хотя Тот и зацепил меня по-настоящему – на все сто, но ни хрена на самом деле у него не вышло, чего хотел Тот, он не получил. Чего хотел Шох, тоже не вышло – вон он как дохлый на полу валяется. Я заулыбался еще шире, соображая: «А если я улыбаюсь, по всему сходится, в последний раз, то нужно напоследок отмочить что-нибудь, этакое». Меня сильно качнуло, я больно ударился затылком о спинку кресла. Тут же снова поднял голову, нашел взглядом белесый силуэт:

– Эй, ты,– насколько смог громко прохрипел я в сторону копошившейся возле стеллажа фигуры. Оскалился туда улыбкой, одновременно напрягая зрение из последних сил. Глот смотрел на меня. Этого достаточно, время пришло, игра подходит к завершению. Еще соображал я. – Пора!

Внезапно я перестал скалится, негромко, но четко и внятно проговорил, смотря прямо в расплывчатое светлое пятно под названием Глот:

– Следующий будешь ты-ы.., – меня тут же вывернуло желтой невозможно горькой пеной, в глазах потемнело, свет угас, я начал проваливаться в бездну.

«Игра сыграна, круг сомкнулся...» словно вспышка мелькнула и погасла последняя мысль.

ГЛАВА 7.

ОБОРОТЕНЬ

Из холодных волн мрака медленно, как бы пульсируя неяркими освещенными изнутри пятнами, передо мной стали являться лики. Я их еще не знал, я их еще не вспомнил.

Вспомнил я дерево, у него не было лица и потому оно представлялось вполне ярко и четко. Потом дерево исчезло за темной дымкой, перед глазами замелькали два цвета – черный и белый.

Мелькание прекратилось, оказалось, что я смотрю на пол, выложенный двуцветной, черной и белой плиткой. Я поднял лицо и увидел что-то бескрайнее лазурно – голубое. В глазах помутилось, я напрягся, выгнал из головы сумбур.

Синее небо, прекрасное, свежее, чистое, с парящими высоко – высоко белыми до рези в глазах, перышками облаков.

Внизу небольшой округлый двор, мощенный вперемешку черным и белым булыжником.

Стены комнаты сложенные из грубо обработанного, но тщательно подогнанного, серого камня. Когда солнечные лучи прорываются сквозь шевелимую ветром листву высоких деревьев, растущих вдоль ограды двора, и падают на бугристую шершавую стену, ее камень, испещренный невидными до этого слюдяными вкраплениями, оживает сотнями маленьких звезд.

На каменном двуцветном (черное и белое) полу, на толстых циновках сидят шестнадцать, нет, семнадцать, потому что я тоже нахожусь среди них, ребят. Возраст всех присутствующих десять – двенадцать лет. Все мы одеты в одинаковые, просторные штаны и рубахи белого цвета.

Рядом вполголоса беседуют мои соседи. Я сижу молча, через огромный во всю стену проём одновременно заменяющий окна и двери разглядываю видимый с моего места кусок неба. Напротив нашей комнаты, через двор, находится такое же открытое со стороны двора помещение. В нём на циновках сидят такие же подростки, и занимаются они, в общем – то, тем же, только одеты они во всё черное.

Мы все чего-то спокойно дожидаемся. Раздается скрип калитки, откуда, пока не видно. Через некоторое время в поле зрения появляются два неспешно бредущих по двору пожилых человека, мирно беседующие. Один одет в белую, другой в черную одежды, такого же как и у нас ребят покроя, но с отличительным дополнением – накинутые на плечи обширные плащи серого цвета.

Эти двое, они мне были очень дороги и близки, мне и остальным ребятам.

Наставники и мудрецы, их признала наша земля, вода, деревья из Великого Леса, их советов слушались все и не только из нашего народа.

Были и другие носители серых плащей, но эти двое, насколько я знаю, были лучшими из лучших, первыми из первых. Одетый в черное носил имя Угун, он познавал и во многом преуспел, все, что олицетворяло ночь, изучал тайны космоса, проявление его сил и энергий на живое и уже нет, знал название и свойства всех камней, календарные особенности времен года, свойства почв, ядов, металлов…

Тагун, старик в белом, принадлежал к другой ветви мудрецов, изучающих тайны излечения от явных и скрытых болезней, жизнь во всех проявлениях, от жука до могучих деревьев Великого леса, свойства огня, воды, все, что греет, светит, льется, питая, и взаимодействует с любым жизнеспособным организмом, и еще много чего, много…

Объединившись, они представляли собой огромную несокрушимую силу. Порознь являлись носителями древних знаний, вождями нашего народа и попросту нашими старшими, уважаемыми людьми. Но только вместе черное и белое давало полный жизненный цикл, ночь и день, свет солнца и мрак космоса, тепло и холод. Черное и белое – таков закон мироздания, это взращивалось в нас с первым услышанным словом, с первым увиденным, осмысленным расцветом и закатом – истина подтверждалась ежедневно и ежечасно.

Черное и белое, день и ночь, жизнь и смерть – все взаимосвязано. Так и только так.

Все знания, полученные от своих предков, эти старики со временем передадут нам, чтобы после их смерти приемники, те немногие, кому после долгих учений и испытаний Ближний Круг Мудрейших позволит облачиться в Серый Плащ просвещенного, отличительный знак, дополнительная ответственность за всех жителей черно – белого города – Норг – Урга. Серые Плащи получат единицы, но, безусловно, все, абсолютно все ребята, проходящие обучения, с годами станут полезными и уважаемыми людьми, дел хватит на всех.

Где-то в центре двора патриархи разошлись. Тагун Ург, то бишь – белый, легким шагом направился к нам. Угун Норг – черный, к ребятам сидящим по ту сторону двора.

Все ребята замолчали, приосанились. Легкий ветерок трепал острый кончик белой бороды учителя. Тот чему-то улыбался, беззвучно шевеля губами, бодро постукивая по булыжному покрытию двора массивным посохом.

Не доходя до входа нескольких шагов, еще со двора он начал декламировать.

Свет и смерть.

Жизнь и тьма.

Человеку дорога такая дана.

Кто-то скажет – все это ерунда.

Подумаешь – кучка красивых слов

Устарелая философия минувших эпох

Сила клинка – вот это да – а..

вот где правда…

С последней строкой он вошел в комнату, озорно щелкнул пальцами и указал на сидящего впереди меня паренька, Лонго. Сказав :– Продолжай.

Лонго встал на секунду, замешкался, потом продолжил:

Свет взрастил жизнь.

Сила дала смерть.

Кто-то выбрал второе

тьму

Что сказать ему.

Если бы я знал, так, наверное, молчал.

А вот встаю и говорю:

Нас в Норг – Урге учат всему

Любим мы свет, но знаем и про тьму.

– Молодец, – одобрил старик. – в тему попал.

Это была одна из игр, которые по ходу обучения придумывал старик. На самом деле, в основном наша учеба была трудна, а порой даже изнурительна, но Тагун все делал непринужденно легко и по возможности старался разбавлять основные уроки всевозможными играми.

Частенько он загадывал загадки, рассказывал старинные легенды, басни или вот, как только что решил, по стихотворничать, причем мы всегда участвовали на равных во всех его воспитательно-познавательных проделках. Сейчас Тагун рассказывал про «Дохлую капусту» – плод которой при созревании лопается, распространяя вокруг себя сильное зловоние, и о казусе в который он из-за нее попал, будучи нашего возраста. Я слушал глубокий приятный тембр его голоса, наблюдая, на видимом с моего места, кусочке неба, парящие точки птиц.

Внезапно точек стало больше, они закружились у меня в глазах бешенным вихрем.

Я встряхнул головой, но мгновенье в глазах потемнело. Очнулся я уже в другом месте.

Я зачарованно смотрел на огромный, выше человеческого роста костер, вокруг огня стояли вперемешку одетые в черное и светлое фигуры. Было темно, хоть глаз выколи, ночной мрак густыми чернилами заливал весь мир, я кроме костра и людей вокруг него ничего не видел. Здесь же рядом на палой листве лежали мои сотоварищи– Лонго слева, Ион по правую руку. Мы находились здесь нелегально. Попали сюда благодаря случайно перехваченному Ионом разговору между Серыми Плащами.

Как накануне днем поведал нам Ион, сегодня после захода солнца, за городом возле Среднего Холма, состоится обряд посвящения среди старших, после которого, вполне вероятно, будут выявлены очередные приемники Серых Плащей. Обряд назывался «Дыхание пустоты»…, какой название, аж мурашки по телу. Такое событие мы пропустить, конечно, не могли.

«Да это просто невозможно» – сказали мы с Ионом в один голос, начавшему было сомневаться Лонго, идем и точка. Спать невозможно, есть невозможно, так что вперед. В то время мы все решали легко и нахрапом . Вперед в безлунную ночь!

Когда наши одногодки мирно дремали под безопасным и уютным сводом жилого корпуса, мы, как бешенные голодные собаки, рыскали по пригороду в полной темноте среди куширей и оврагов. Где-то в близи подножия Среднего Холма вездесущий Ион заметил всполохи огня. И вот мы здесь, залегли у края глубокой лощины с широким ровным дном. Внизу, шагах в двадцати, на расчищенной от кустарника площадке, вокруг полыхающего огня стояли лицом к костру, семеро (четверо в белом, трое в черном). За их спинами медленно расхаживали две хорошо нам знакомые фигуры, в серых плащах.

Мы немного запоздали и поэтому кое – что пропустили, по всему было видно, дело близится к развязке. Мы затаились, впитывая каждый момент происходящего. Одна из фигур в сером заговорила знакомым голосом.

– Мы посовещались с Ближним Кругом и решили, что безопасней будет проводить это испытание подальше от города.

– Это Тагун?– Зашептал мне в ухо, плохо видящий в темноте Лонго.

– Да, да, Тагун, – зашептал я немного раздраженно из-за того, что меня отвлекают. – Это Тагун, а другой Угун.

– Ш – ш – ш,– зашипел, толкая меня локтем Ион.– Тихо вы.

– Каждый из вас, – продолжил речь уже Угун, – по праву носит титул просвещенного, и это не из-за недоверия или прихоти Совет решил перенести действо за черту города. На это есть ряд веских причин.

– Но об этом после, – принял вещательную эстафету Тагун.

Они расхаживали за спинами бездвижно стоящих, Тагун по диагонали напротив Угуна. Создавая объемный звуковой эффект, их голоса звучали со всех сторон живого круга, словно говорила сама ночь. Они четко перенимали смысл и расстановку начатого другим предложения, будто понимали друг друга на расстоянии – а может так оно и было. В общем, даже со стороны, действо впечатляло, размеренностью задаваемого Серыми Плащами ритма завораживало, можно представить каково же было стоящим в круге.

– Каждый из вас, – говорил Тагун, – знает о том, что мы называем «Дыхание Пустоты» ровно столько, сколько знаю я, или уважаемый Угун. Но, – он сделал продолжительную паузу, более тихо продолжил, – но влиянию на антиэнергию или физическому проявлению духа невозможно научиться, тем более натренироваться.

Тагун замолчал, тут же заговорил Угун. – Проявление и управление антиэнергией зависит от индивидуальности каждого, в меру его восприимчивости.

Короткая пауза. – Каждый человек является частицей вселенной, и как в космосе есть звезды и есть планеты, так и у людей имеются разные предрасположенности к разным энергетическим проявлениям.

Без паузы сразу же заговорил Тагун. – Вы откроете врата безвременья и огонь, дабы избежать неприятных случайностей, будет индикатором и донором происходящего. Если кто-то откажется от проявления, упрекнуть его в этом сможет только глупец.

Угун перехватил и усилил голос, – никто из Совета или близко стоящих к нему людей не выскажет слов упрека, не подумает таковых мыслей. – Тагун повысил голос до громогласного баса. – Всем сосредоточиться. Смотреть на огонь. Ни в коем случае….. Повторяю, не в коем случае, чтобы не произошло не отрывайте взгляда от пламени… –

– Вот это да,– не мог удержать эмоции Ион, – у меня аж задница запотела.

– А ты мойся почаще, – подковырнул его Лонго.

– Я мойся,– чуть не задохнулся от гнусного обвинения Ион. – я то моюсь, а вот кто козявки об штаны вытирал? А – а – а?.. – язвительно протянул он.

Лонго сбившего зашипел, – Да в каком году это было, ты еще вспомни как в …

Я лежал между ними, и потому все свои споры они шипели через мою голову, в конце концов, мне все это надоело, к тому же творящиеся возле костра по настоящему завораживало. Я начал работать локтями на два фронта:

– Ти - хо, вы. . .

Между тем обстановка возле костра нагнеталась, я отсюда чувствовал напряжение людей стоящих вокруг огня. Две фигуры в светлых, но не белых плащах, словно проявление сверх естественной силы, передвигались по кругу за спинами застывших людей.

Внезапно они остановились. Тагун вытянул руку, положил ее на плечо одного из черных:

– Действуй, Согут, перед тобой вечность, за тобой все твои предки, – сказал он и отшагнул в сторону, встав по левую руку претендента.

Над лощиной повисла тишина, потянулись секунды ожидания. Согут стоял недвижим. Я уже подумал, что он находится в каком-то трансе, но нет. Сбрасывая оцепенение, он повел плечами, расставил ноги пошире, словно готовясь поднять тяжелый груз, пошаркал ступнями, чуть присел в коленях, поддался корпусом к огню. Я с удивлением заметил, как пылающий до этого огонь стал тускнеть, на глазах, развивающиеся языки пламени зачахли, будто втягиваясь в обгорелые сучья. Останки костра, сначала белые от жара, с каждым новым ударом сердца, все сильней тускнели, выцветали.

У меня в голове зашумело, как если бы я перевернулся вверх ногами и постоял так на голове минут пять, и чем сильней затухали угли, тем сильней меня допекал шум, постепенно переходящий в монотонный звон. Я встряхнул головой, еще раз сквозь звон, слыша, что Ион и Лонго занимаются чем-то подобным. Потом совсем оглох, а дальше стало твориться что-то вовсе непонятное, я начал замерзать очень быстро и очень сильно…

Очнулся я лежа на левом боку в невероятно скрюченной позе, колени прижимались к подбородку, озябший и полуживой, но без шума в ушах.

Послышалась возня, кто-то крепко саданул меня по спине.

– У – х– х, – услыхал я Иона, – эй, вы где,– негромко позвал он.

– На месте,– сказал я, – и перестань елозить, ты отдавил мне на руку.

– Надо отсюда удирать. – Озвучил своевременную мысль откуда-то из темноты хрипловатый голос Лонго.

– И немедленно, – чуть ли не первый раз в жизни Ион согласился с мнением Лонго на все сто.

Мало чего разбирая в почти беспроглядной темноте, мы понеслись назад как одержимые. Напитанные впечатлениями, не оправившиеся от пережитого потрясения, мы рвались к теплу и безопасности жилого корпуса.

На пригородных пустырях слегка посветлело, я даже стал различать как будто летящие над землей впереди меня светловатые силуэты– пониже Ион, повыше, чуть впереди, Лонго.

Внезапно силуэты исчезли: «Колодезная балка» – только и успел запоздало сообразить я, летя вслед только что впереди бегущим, теперь впереди летящим товарищам.

Я стремительно шкрябал землю крутого балочного склона всеми конечнастями, обдирал ладони судорожно пытаясь схватиться хоть за какую-нибудь опору.

Уже где-то возле дна балки, я повстречал опору, но ох, как не к месту она пришлась – голову ото лба сотряс мощный удар, в глазах ярко вспыхнуло, тут же померкнув до черноты. Я почувствовал, что проваливаюсь ниже дна оврага, ниже всего, я завис в падении….

Некоторое время я находился в странном состоянии, открывал глаза и видел желто – серый, гладкий потолок, закрывая – видел глубокую тёмную даль, испещренную яркими блестками звезд.

Я двоился, троился и даже четверился, мое сознание одновременно прибывало в нескольких, вполне реальных мирах.

Я чувствовал, что еще немного и мое сознание окончательно и бесповоротно развалится на мелкие, отдельные друг от друга кусочки. Еще немного и я попросту сгину, – А – а – а – а! – как будто со стороны, услышал я, свой собственный вопль. Буря воспоминаний, потусторонних переживаний, вырвавшись из меня вместе с криком, улеглась, успокоилась. Я снова ощутил себя единым; осознал, что пялюсь в хорошо изученный желто - серый потолок, не имеющий ни одного изъяна, ни одной выщерблины, ни одной трещины.

Пластик, безусловно, знакомый, но это не третья палата, уж чего-чего, а тот потолок я знаю.

Зачесался подбородок, я дернулся, но не тут – то было, руки оказались накрепко пристегнуты к лежаку, пошевелил ногами – тоже.

Я лежал на спине. Собираясь с мыслями, повернул голову направо, как я и предполагал, помещение оказалось амбулаторией. Мне приходилось здесь бывать до этого раз пять. Металлический трехъярусный стеллаж, полностью заставленный всевозможной аппаратурой, занимал дальний угол и пол правой стены. Вторую ее половину прикрывали два стеклянных шкафа, на верхних полках там лежали разноцветные коробочки, нижние – заставлены стеклянными сосудами, разной конфигурации и размеров.

Возле шкафов, вплотную к ним, стоял блестящий металлический столик на колесиках, он был покрыт простыней, под ней что-то мелко бугрилось. Где-то, и совсем недавно, я такой уже видел?..

Я лежал затылком к двери, которую сейчас не видел, но по прошлым разам помнил, что она сделана из стали и снабжена цифровым замком. До икоты знакомая обстановка. За исключением одного дополнения, но зато какого. . !

Посреди комнаты, почему-то в кресле-каталке для парализованных больных, сидел одетый во все черное человек. Он, прищурившись, наблюдал за мной, закинув ногу на ногу поводя острым носком черного сапога перекинутой ноги, из стороны в сторону.

Я правым глазом, левый пришлось закрыть его, больно слепил потолочный свет, разглядывал лицо человека. Хотя последний раз мы виделись давно, очень для меня давно, я почти сразу его узнал. Да и как могло быть иначе… При моем недавнем воспоминании учебного двора, мощенного черно-белым булыжником, он был одним из тех одетых в черное ребят, что занимались в противоположном помещении под руководством мудрого Угуна.

– Ты сильно переменился, Хогон, – прохрипел я, не узнав свой голос, – и я бы не сказал, что эти перемены к лучшему.

Он флегматично снисходительно улыбнулся одной стороной рта:

– Ты тоже изменился, проще сказать, захирел ты тут, Удун, – не сводя с меня лукавого прищура, сказал он.

Я молча изучал его лицо – тонкий с горбинкой нос, глаза, что с каким – то хищным прищуром превосходства нагло меня оценивали, его далеко выступающую, с ямочкой посередине подбородок, узкие но какие то костистые, крепкие скулы, острый кадык. Я разглядывал его иностранную прическу – давно нестриженые блестящие черные волосы, туго закрученные на затылке в косицу, свисающую с правого плеча.

Так же из его обличая выделялся, прямо так и бросался в глаза приделанный к толстой золотой цепи, алеющий огнем шестигранный кристалл, величиной с указательный палец; цепь, одетая на шею, закрытую высоким стоячим воротником, небрежно выпадала из складок плаща неизвестного мне покроя, с рукавами и плотно застегнутым рядом алых, гранёных под вставки для перстня, пуговиц, а ткань его была такого черного цвета, что казалось, вбирала в себя весь нисходивший с потолка свет. Мне мерещилось, или слепящий белесый свет потолочных светильников спадал под каким – то ненормальным углом, или еще что со зрением, но я видел, как его вальяжно развалившаяся в кресле черная фигура была окружена облаком сероватого тумана, в котором вязнул свет, тускнели все цвета, кроме алого и черного.

В кого он превратился, думал я: тогда в детстве он был одним из моих товарищей, теперь же я видел перед собой неизвестно кого.

Я не доверял ему. В нем не осталось ничего от прежнего мальчишки Хогона, пустота и непонятные стремления окружали этого человека. Он был чужим…

Хогон почувствовал мое недоверие, сощурился сильней:

– Захиреть – то ты захирел, но меня донимает чувство, что ты припрятал, как бы выразиться поточней... – он сделал небрежный взмах затянутой в тёмную перчатку кистью,– на черный день, что ли, обалденную свинью, для многих интересующихся тобой.

Мне очень не понравились его слова, особенно словесный оборот про свинью, в голове сразу же вспыхнули, как я их видел – воспринимал рассказы Луки про кровавую тварь - свинью. Меня передернуло.

Хогон резко крутанул руками колеса кресла, подъехали к лежаку вплотную, впялился в меня взглядом, холодным как хромированный металл стеллажа.

Смотря мне прямо в глаза, он попытался грубо без подготовки влезть в мое сознание, но не тут – то было, начавшееся недавно внутреннее возражение, напитывало меня неведомой силой.

Даже прикованный, бездвижно лежащий, я чувствовал как оживаю, постепенно, неуклонно…

Поняв, что пока ему здесь ничего не светит, Хогон сморгнул, как ни в чем небывало, отвалился на спинку кресла, заговорил, – Последний раз, когда я разговаривал с Шохом, он уверял меня, что ты и твой дружок, как его там, Кука, Лака, …

– Лука,– вставил я, внимательно его слушая.

– Вот, вот, в общем Шох говорил, что вы в порядке, хорошо себя чувствуете и всё тому подобное в и том же смысле… А что я вижу на самом деле: твой друг не то умер, не то вовсе вышел погулять, и с тобой вон, хрен знает что творится. У – у – у, – наигранно дурашливо с издевкой вопросил он.

– А ты снова порасспроси Шоха, может он тебе чего разъяснит, – задиристо сказал я, не без злорадства вспоминая поверженного, распластанного на полу главврача.

– Да, да,– скривив рот, несколько раз кивнул Хогон, – я вижу, вы с ним сильно не ладили.

– Да, – он перекинул ноги, поменяв их местами. Поерзал в кресле:

– Спешу тебя обрадовать, этот выскочка больше никогда не сможет вставлять клизмы и расчленять полудурков, он мертв, а его заместитель шприценос Глот оказался трусом и бежал. Глупый и безрассудный поступок, куда он от…

– Как я попал сюда, что ты делаешь в этом месте? – игнорируя его излияния, одним выдохом выпалили я.

Он не надолго прервался, шумно выпустил воздух через нос, шлепнул ладонь об ладонью:

– Какая разница как, – чуть поморщившись, увильнул он от первой части вопроса, – ты здесь находился на сохранении, если так можно выразиться, но вроде хорошего вина. Поверь, для твоей же пользы. – Невинно окинул он меня взглядом, дескать, что за лишние волнения.

– Ну, и – и – и, – подбодрил я его кивком.

– Ну, и я пришел тебя проведать, – сообщил он сногсшибательную новость.

– Попробовать на вкус, посмотреть на цвет, – с абсолютно серьезным выражением на лице добавил я к сказанному.

– На счет вкуса я уже давно не пью вина, – продолжил кривляние Хогон, – а на счет цвета... – это теперь не актуально. Я просто реш…

– Где Тагун, где твой наставник, Угун, – резко перебил его я.

Мы сцепились взглядами, словно два бойцовских пса. Его злобные чувства, хотя он их старательно и умело блокировал, доносились до меня, словно зловонные испарения. Вот сейчас, в это мгновение, я по-настоящему понял, осознал, насколько он чужд. Чужд! Он другой… Что он такое? Кто он такой? Кто он.???

Хогон первым сморгнул и отвел взгляд, делая вид, что ничего такого уж важного не произошло.

Но ведь произошло!

– Нигде,– почти не раскрывая рта проговорил он, полностью утратив контроль над происходящим, нежданно негаданно я нащупал его болевую точку, кто бы мог подумать: у этого существа имелась слабость, да, нет, так, прореха, но он боялся щекотки; для него это была щекотка; предательство, совершенное им по отношению названных людей, где-то в глубине души тревожило, зудело незаживающей раной, да и как могло быть иначе, ведь эти старики заботились, защищали и учили его, как родного. И не было у нас всех, обучающихся черно-белому мастерству, никого ближе наставников, потому что на обучение в орден набирали исключительно безродительных ребят, и мы не знали грусти по этому поводу, не знали. . .

– Тебя прислал ТОТ, – тихо, но с нажимом, делая ударение на последнем слове, спросил я.

– Что? – обескуражено спросил он.

– Тебя прислал Тот, который Проклятое Существо, – я ввинчивал в него каждое слово.

– Тот, Прок…– Его глаза затуманились, поднимая лицо к потолку,он через плотно сжатые зубы с шумом втянул воздух, его руки ладонями наружу повисли по сторонам кресла. У него был такой вид, будто ему насыпали соль на рану, а потом дали понюхать что-то по-настоящему обалденное.

Я смотрел на него, он – в потолок. Через минуту он опустил лицо, смотря сквозь меня затуманенным неуловимым взглядом. Его губы, одни губы, отдельным от лица организмом, зашевелились:

– Не говори о Том, пока он сам не захочет с тобой заговорить, а уж тогда…

Внезапно его лицо покрылось морщинами, глаза вылезли из орбит. Выражение страха, обреченности, вожделения, болезненного нервного возбуждения и еще какие – то отвратительные гримасы сменялись на нем с быстротой вздоха, и только глаза оставались прежними – глазами мертвеца, глаза внезапно утонувшего, захлебнувшегося,человека, который не доплыл до берега, они видели что-то невероятно ужасное, и виденное навсегда отпечаталось в расширенных зрачках.

Его руки дернулись, согнулись в локтях, замерли на одежде в районе груди. Причем, тело и голова в этот момент были абсолютно неподвижны, словно парализованы, как будто пронзены и прибиты к полу огромным невидимым, но несокрушимым штырем. Правая ладонь нырнула в складки плаща, извлекла на свет плоскую металлическую коробочку, левая быстро ее открыла, пальцы верткими червями зашуршали по металлическому дну. Небольшая желтая капсула, не сбавляя темпа, отправилась в рот, зубы алчно хрустнули на ее боку, острый кадык дернулся. От этого плотоядного хруста я поморщился.

Хогон затих, опустил подбородок на грудь, его лицо осоловело, разгладилось, нижняя губа отвисла, он медленно сморгнул: на меня смотрели две почти обесцвеченные до металлического блеска ледышки, буравили в три раза против прежнего расширенные зрачки. Он глубоко вздохнул, как после продолжительного здорового сна со смаком до хруста в суставах, потянулся, потом весь подобрался, приосанился, развел плечи, поджал и без того тонкие губы.

Ну, вот, понял я, теперь пойдет настоящий разговор…

– Теперь все уже не так, все изменилось, мир изменился, ты понимаешь, Удун, изменился,– заговорил он неожиданно спокойным даже приятным на слух голосом, изменившимся к лучшему после приема капсулы, ставшим более насыщенным и разнообразным в диапазоне:

Все уже совсем не так, и я в этом абсолютно не виноват.Да, да, – он доверительно склонил голову к моему уху, – ничего того, что нас окружало прежде уже нет, все исчезло,– он отпрянул, словно страшась сказанного.

Голос Хогона завораживал, его хотелось слушать, не вникая в смысл сказанного. Если бы он сейчас спел песню перед сборищем престарелых певцов, те бы ему бешено аплодировали, украдкой смахивая набежавшую слезу, он же говорил – как пел именно для меня. Трогало, очень трогало, но до слез умиления дело так и не дошло.

– И ты,– выставил он в мою сторону указующий перст, – попал сюда, вот тебе правда, из-за глупой фанатичности горстки стариков. Они зашли слишком далеко, в своей гордыне не замечая чаяний простого народа!.. Мир вокруг нас меняется и только по настоящему мудрые люди могут увидеть тайные знамения в явной угрозе, узреть луч бедующего развития нашего... – Он яростно потыкал в мою сторону пальцем, – я специально повторяю – нашего, то есть твоего и моего мира. – Затем его лицо перекосила гримаса страдания, – Глупцы, – выкрикнул он в желто – серый потолок, негодующе потрясая над головой раскрытыми ладонями. Опустив руки, уже чуть потише, – Глупцы, –повторил он. Будто погружаясь в глубины тяжких терзаний, заговорил дальше:

– Они надеялись устоять перед армадой из космоса, перед прогрессом.., – вскочил он с кресла – каталки, начал возбужденно расхаживать от стены к стене мимо моего лежака, золотая цепь выбилась из – под плаща, обвисла на вздувшейся венами шее. Полы черного плаща развевались вслед его порывистым движениям, словно кожистые крылья какой – то летающей твари. На некоторое время я утерял нить его излияний, разглядывая болтающийся у него на груди кристалл, разбрасывающий огненные блики. Я размышлял: уж не сумасшедший ли он, его проникновенно слащавый голос понемногу стал во мне вырабатывать аллергическую реакцию. И еще, меня не покидало чувство, что все происходящее теперь, со мной уже происходило, и я совсем недавно что-то подобное видел. Может, во сне, не знаю, но вот он ходит, а я лежу, наблюдаю. Да, точно было…

– ... Люди пришли с миром, принесли новые знания, потянули руку дружбы и помощи. А что в ответ? – негодующе выпучил он глаза, нависнув надо мной.

Выдыхая прямо в лицо:

– Ани, – пауза, – Ани напали на людей из космоса. – Хогон с силой врезал по лежаку кулаком возле самого моего правого уха.

Койку сотряс неожиданно мощный (странно на вид он был хиловат, хоть и высок) удара.

На секунду я заподозрил, что сейчас перепадет и мне.

– ...Вероломно, без всяких причин и предупреждений напали на них ... – зациклено повторил он.

Бум. – Койка снова ощутимо вздрогнула. Он отпрянул, продолжил взвинченное хождение по комнате от стены к стене мимо стеллажей и шкафов, мимо кресла – каталки и меня, выписывая словесные картины.

– .... Погибла масса народу, исковеркана ценнейшая техника…

Жалкий штукарь, думал я, нажрался яду и беснуется. На нервы давит.

Все это, конечно же, было так, но я отлично понимал, что за напыщенными лживыми речами скрывалась своя исковерканная присыпанная изрядной кучей грязи, правда, и она пронзала меня огненным клинком.

Хогон совсем разошелся, распаляя себя красочными картинами вхождения в новую эру процветания и благополучия:

– Где у нас,– он заговорчески мне подмигнул,– у тебя и у меня будет могущественный покровитель …

В другое время и в другом месте я бы хохотал до слез: он на цыпочках подкрался ко мне, наклонился к уху. Наигранно посмотрел сначала влево, потом вправо, зашептал в ухо, – могущественный покровитель, – тут же округлил он глаза, приставив палец к губам, пошипев сквозь него – Тс – с – с. О нем не знают даже главари этих пришельцев. Ну, ты понимаешь. –

Он дернул бровями, кивнул в сторону двери: – Про кого я говорю… –

Хогон устало плюхнулся в кресло. Глубоко вздохнув, он сбросил с себя маску освещенного небесными силами юродивого, тут же нацепив личину мудрого немного взбалмошного, но правдивого, как древний манускрипт, собеседника.

Подобающим его особе спокойным голосом, немного устало, подводя итоги, сказал:

– В общем, нам, как истинным носителям неподвластных пришельцам знаний в новом мире отведена не последняя роль. Далеко не последняя. Мы им нужны пока они, – он развел руками, цинично цикнул одним углом рта,– нужны нам, а там посмотрим…

Он меня доконал, я, попросту, физически не мог переносить эту сволочь.

– Почему?– спросил я, еле сдерживая навалившуюся огненным валом ярость.

– Что почему? – участливо откликнулся Хогон не понимая вопроса, но готовый на беседу.

– Почему, я – ученик Тагуна, Отшельника, Угуна и всех остальных Серых Плащей должен выслушивать эту хрень.

Он медленно поднялся из кресла, подсунув ладони подмышке, сложил на груди руки, сумрачно поджав губы, затаился, молча на меня взирая, словно на давно сломанный и не нужный но чудным образом внезапно заговоривший стул.

– Весь мир перевернулся, говоришь ты, – закричал я ему в лицо, – как он мог перевернуться, и что ты, существо, весь жизненный путь которого меньше, чем дождинка над океаном. Что ты можешь знать о Мире? И пусть все твари космоса соберутся здесь и сейчас в этой самой комнате, чтобы менять мир, я лично на их манер меняться не собираюсь….– бушевал я.

Я кричал и дергался, одновременно каким – то отдаленным участком более расчетливого сознания соображая, что глупо себя так вести, в моём – то положении, просто идиотизм какой – то. Соображать – то соображал, но поведение этого засранца Хогона, его вид, слова, юродства просто невозможно было терпеть человеку, который умирал каждый час, день за днем долгие годы только за то, что не захотел стать таким же.

Он крепко меня задел и, хотя я давно уже не способен по-настоящему чего – либо бояться, тварь, с которой снюхался Шох, а теперь выяснилось и Хогон, вызывала у меня жутчайшее омерзенье. Да что там, я и предположить не мог, чего – либо более отвратительного, чем попасться Тому в лапы, а судя по всему общение с Хогоном– прямейшая туда дорога.

Вот уж поистине бесконечный мрак космоса умел выделывать создания, похуже смерти. Я кричал, обзывая Хогона предателем, ублюдком, червем тухлым.

Орал, судорожно, как утопающий опору, ища хоть малейший просвет в безнадежной, по всем раскладам, ситуации.

Просвета не было, зато было много эмоций, их то я, не скупясь, и выплескивал. Потом устал, запыхался, перешел на злобные взгляды и невнятные бормотания.

Хогон молча стоял, смотрел, катал желваки по скулам, поджимал уголки рта, иногда слабо кивая, дескать, давай, выпускай пар, чего уж там.

Конец, – обожгла меня мысль. Вот так и здесь, и это после стольких переживаний, стольких мытарств. Конец всему и навсегда, а ведь я только стал оживать, вспоминать.

Вспоминать…, вспоминать. У меня в голове промелькнули яркие моменты, последнего видения – всклокоченный Ион сообщает мне и Лонго о загадочно звучном обряде «Дыхание пустоты», – сказал он, – «Дыхание пустоты», взволнованно повторили мы.

Затухающий костер, ссутулившаяся, фигура, одна среди многих стоящих вокруг затухающего пламени. Одна… – Действуй Согут...

И вот очень яркое и отчетливое чувство: звон в ушах, замогильный холод, сковывающий все тело.

Я перестал бормотать, закрыл глаза, вспоминая все, что только мог о явлении под звучным названием «Дыхание пустоты».

В общих чертах об этом знал каждый старший ученик, коим до некоторых пор я и был.

«Дыхание пустоты» – явление, при котором человек, непосредственно управляющий происходящим, должен стать проводником или передатчиком любой объективной энергии, через себя в атмосферу или в почву, или, что проще но опасней, в воду. Звучит коротко и просто, но проделывать такие фортеля брались только мудрейшие, да и то лишь по крайней необходимости, слишком этот процесс был трудоемок, плохо управляем, да и попросту опасен как для самого управляющего, так и для рядом находившихся живых объектов. И еще я не знал подробностей, ведь был всего лишь старшим учеником, что-то про «черную энергию», про сверхпроводимость, переходящую в сверхтекучесть каких-то там веществ, при определенных обстоятельствах вызывающих то-то и то-то. Что?. . Туда же, в мешанину образом, мыслей и чувств, сейчас почему-то добавилось, оттесняя и заслоняя собой четкое, будто вчерашнее, воспоминание. Очень меня тогда, давно, поразившего разговора с Тагуном.

Мы втроем, я между стариками, Тагуном и Угуном, сидели на холме, у подножья которого начинались пригородные фруктовые сады, за ними раскинулся город, дальше, к северу, громоздились загадочными теням и сочно зеленые кроны, необъятных чащоб Великого Леса. Тагун тогда рассказал про то, что каждое новое поколение города немного одаренней и способней предыдущих. Угун рассказал про мутацию, а Тагун пояснил, что Лес своей жизненной энергией влияет на все окружающее его, особенно на людей к этому предрасположенных.

– Так что,– дословно вспомнил я наш разговор:– вы – наша смена, будете быстрей реагировать на происходящее, лучше справляться с трудностями, быстрей, чем мы в молодости постигать учение. Да и вообще, вы будете лучше нас, – мечтательно щурясь на солнце проговорил он.

– Хотя мы, в свое время, тоже давали жару, – перебирая окладистую белую бороду пальцами, заметил Угун.

– Помнишь старика Каруна, и как мы его уели на празднике пришествия, – толкнул он через меня рукой в плечо Тагуна и засмеялся негромким кашляющим смехом, – Кхе – кхе – кхе.

Тагун улыбнулся, хитро подмигнув старому сотоварищу...

Несильный шлепок по щеке безжалостно вытянул меня из чудесных беззаботных далей детства.

Открыв глаза, я увидел лицо склонившегося Хогона, мне захотелось плюнуть в его чисто выбритую морду, но во рту все пересохло, язык прилип к небу, тогда я попытался укусить его за кисть, надоедливо шлепающею и теребящею мой подбородок. Он резко отдернул руку, отступил к креслу, уселся.

– Тебе повезло, что мы старые приятели – сказал он.

Затем энергично потер указательный палец правой руки об черный плащ, стремительно щелкнул в мою сторону шолбан. С кончика пальца, медленно как бы нехотя, отделилась маленькая горящая искорка. Проплыв по воздуху она пристала к моему голому правому плечу. От места прикосновения до позвоночника резанула сильная боль, запахло паленым.

– Это тебе для бодрости, а вообще, такое мне еще никто не говорил и надеюсь, ты запомнишь на будущее, мало кто переживал мое недоверие, даже к цвету глаз, – холодно без чувств, проговорил он. Чуть смягчив тон, добавив, – Вообще-то, я не сержусь, потому что скоро мы с тобой станем друзьями.

– Воды,– еле выдавил я из пересохшей глотки.

Хогон, подумав пару секунд, крутанул колеса кресла, заехав за затылочный торец лежака, оттуда послышалось бульканье жидкости, я увидел над собой пластиковый стакан, заполненный красноватой жидкостью. Держащая его, обтянутая черной кожей, длань, приблизилась к моим губам.

Приятного кисло – сладкого вкуса напиток, живительной энергией влился в меня, мгновенно растекаясь по венам и мышцам блаженной слабостью.

– Еще,– коротко сказал я.

Рука убралась, послышался звук льющейся жидкости, через секунду второй стакан пошел на сближение со мной. Я впитывал его, растягивая удовольствие, зная, что третьего вообще может не представиться никогда.

Допив последнюю каплю жидкости, посмаковав ее приятный вкус пару секунд, я сказал, специально растягивая для остроты восприятия слога, – Ни – ког – да.

Хогон, выехав из невидимого угла к середине койки, любезно поинтересовался, – Что ни – ког – да?

– Никогда мы не будем друзьями, – пояснил я,– и насколько помню, никогда ими не были.

– Ах, ты об этом, – отмахнулся он рукой, дескать, ерунда, пустое, – Будем, еще как будем.

Говоря последнюю фразу, он встал, пошел в сторону двери. Я, провожая его глазами, извернулся. Хогон подошел к торчащему слева от дверного проема, ящику стенного же цвета, поверхность которого была заполнена рядами черных кнопок. Нажал на, нижнюю, проговорил, – Доктор Внот, это Хогон.

Из ящика послышался короткий писк, за ним шорох, затем слегка шепелявый голос ответил, – Внимательно вас слушаю .

– Зайдите в гости к нашему драгоценному пациенту, – косясь в мою сторону попросил Хогон.

– Уже иду,– короткий шорох, ящик замолчал.

Хогон подошел к лежаку, похлопал меня по плечу, панибратски сообщил, – Ты у нас слишком важная персона, чтобы пускать твои дела на самотек. На то мы, в будущем, и близкие друзья, чтобы помогать друг другу.

Хотя мне было очень больно от его прикосновений, к обожженному плечу, я не морщился, немного досадив ему этим.

Послушалось негромкое шипенье, я ощутил легкое колебание воздуха. Хогон обернулся в сторону двери. Шипенье повторилось.

Перед лежаком остановился тучноватый человек среднего роста и возраста. Он был одет в белый халат, из – под пол которого выглядывали черные брюки, и серые тапочки без задников. Его округлое лицо с двойным подбородком, маленькими оттопыренными ушками и крохотным пухлым ртом странно украшали непроглядно черные очки с загнутыми к ушам стеклами. Раньше я его не видел. «Доктор Внот» – повторил я про себя его титул и имя. Единственная его схожесть с предыдущим доктором, Шохом, выражалась исключительно в строении носа, и еще, я почему-то был в этом уверен, в невидимых за темными стеклами глазах, их цвете и выражении.

В голову пришла давно продумываемая мысль о том, что все халаты, несмотря на некоторую физическую несхожесть, кровно относятся к одному племени или народу.

– Познакомься, Удун, это наш новый главный доктор Внот, – представил меня Хогон не без некоторой издевки.

Доктор стоял, уставив черные стекла на меня, слегка наклонив голову, в этом положении его правое ухо было выше левого. Он разглядывал меня, я – белесые звездочки потолочного света, отражаемые от его розовой гладкой лысины.

– А Вы, доктор, приготовьте – ка к употреблению ваш новый препарат. Вы много мне о нем рассказывали, пришло время проверить…

– ИКС – 3,– вставил доктор просто так, словно позабытое собеседником имя соседа.

Сердце заныло. Вот она, движущая сила прогресса их мира. Шутки в сторону, я внутренне подобрался. Когда такой психопат, как Хогон, привлекает к сотрудничеству халатов, шутки в сторону, уж я то знаю их возможности.

Лысый доктор без лишних эмоций проследовал к стеклянным шкафам, сдернул со стоящего возле них столика простыню, повернулся ко мне спиной, деловито забрякал там стеклом об металл.

Хогон, развалясь в кресле, то кривясь, то задумчиво почесывая подбородок, взирал на меня с видом человека, болеющего животом, разглядывающего разложенные перед ним яства.

– Ну что там, доктор, – обернулся он к Вноту.

– Сейчас, сейчас, – послышался озабоченный голос того, – в этом препарате, в его составе, есть ряд чрезвычайно летучих и одновременно агрессивных к другим составляющим, ингредиентов, поэтому его нужно подготавливать непосредственно перед инъекцией.

– Тогда не могли бы вы ознакомить нашего общего друга, только по возможности коротко, с воздействием, ну, эффектом, что ли, вашего ИКСа три, – не отрывая от моего лица взгляда поинтересовался Хогон. При этом я почти физически ощутил, как в его глазах промелькнуло что-то отвратительно гадкое, и он откровенно этому радовался.

– Ну, если вы считаете нужным, – на мгновение, обернувшись, отметив, меня тёмными стеклами очков, продребезжал Внот.

Да, да, считаем, – отрезал Хогон, и мне показалось, что еще немного, и он, как муха над пищевыми отбросами, с вожделением начнет потирать свои ладони.

Внот не отвлекаясь от своей зловещий возни монотонна словно читая с листа заговорил – Это соединение пяти полностью синтетических веществ…

– Ну – уу – у,– осуждающе протянул Хогон.

– Хорошо, понял, – тут же услужливо согласился невозмутимый доктор, – ИКС – три имеет ряд выраженных черепно, и, спинномозговых воздействий. Препарат со временем полностью замещает и перестраивает некоторые нервные клетки, способствует метаболизму некоторых отделов головного мозга. При постоянном приеме в виде, если так можно сказать, побочного эффекта увеличивается физическое качество жизни. Но у него есть один недостаток…

– В нашем случае это достоинство, – перебив его, сверкнул глазами Хогон.

Вам, уважаемый, конечно видней, но… – Внот обернулся к Хогону, который от напора ликующих чувств чуть ли из кресла не выпрыгивал.

– Заканчивайте, доктор. Заканчивайте, – разрешил он.

Внот понимающе кивнул:

– В состав ИКСа – три входят три вида сильно действующих наркотика, во – первых: и ряд взаимодействующих с организмом метаболитов, во – вторых. Эта смесь не имеет аналогов, организм, получивший ее трехкратно в течение шести суток, в дальнейшем, биологически перестраивается и подпадает под абсолютную от нее зависимость,тотальную зависимость.

Хогон крутанул кресло, подъехал вплотную ко мне, нервно заговорил:

– Шох как-то рассказывал мне, что испытывал на тебе «ИКС – один». Один укольчик с почти мгновенной его дезинтоксикация. Всего десять минут в тебе пребывал ИКС – первый, но ты, не правда ли, прекрасно запомнил те ощущения. – Он обернулся к доктору, – Внот как это по-вашему называется?

– Если не брать в расчет метаболиты – эффект нарко-голодание, – четко объяснил тот.

Я крепко зажмурил глаза, чтобы не закричать плотно сжал челюсти …

Помнил ли я расплющивающее, корежащее чувство. Да, я не забываю те события даже во сне. А ведь тогда меня лишь зацепило; что же теперь…

Проклятое существо не только Тот, но и тот, кто придумал эти препараты, ни что мыслящее не могло им сопротивляться.

Хогон знал, что делает. Твари хуже, чем смерть рождаются не только в мрачных закоулках космоса, и меня угораздило самолично повстречаться уже с несколькими.

Что же теперь... Если бы я смог, если бы это зависело от меня, я бы умер вот здесь и сейчас.

В ушах зашумело..., нет это монотонная музыка, сами собой из памяти всплыли к ней слова, я напевал их полушепотом, мой мозг работал с такой интенсивностью, с которой не работал никогда, я перебирал тысячи слов, просматривал сотни видений, прощупывал зыбкий многоцветные слои воспоминаний.

Ужас перед грядущим придавал силы. Сначала я решил, что из этой комнаты на своих двоих никто не выйдет, для этого мне нужно было полностью сосредоточиться. Как любил шутить Отшельник: «Если хочешь прыгнуть дальше всех, прыгай выше головы». Нужно, очень нужно прыгнуть выше головы. Или так, или никак, совсем никак, и даже хуже, думал я, напевая, переводя в уме, из-за того, что плохо сейчас помнил древний, с всеобщего на древний язык слова напева.

Сотни поколений стоят за мной,

и их мощь несокрушима.

Моя земля, деревья, камни стоят за мной,

и их мощь несокрушима.

Я помню первое слово, знаю последнее,

и их мощь несокрушима.

Тот, кто против меня,

против целого мира.

Я приоткрыл глаза и заново завел на древнем уже без перевода. Хогон, поддавшись вперед, внимательно слушал мое монотонное бормотание, конечно же, всё прекрасно понимая: в этот момент он лучше моего владел древним диалектом, на котором изначально говорили в черно – белом городе; как не кощунственно такое осознавать, но и для него древний был родным языком.

Последние две строки я, резко повысив голос, выкрикнул ему в лицо. Хогон вздрогнул, чуть не выпав из покачнувшегося кресла, порывисто обернулся к, все еще возившемуся возле столика Вноту. Взвинчено прокричал:

– Быстрей, доктор, медлить нельзя.

Он явно что-то почувствовал, а как же иначе, когда-то давно он учился у выдающихся людей, после все пошло наперекосяк, я уверен, что не обошлось без предательства, и судя по всему, все они погибли. Но как…?

Я снова запел, вспоминая грохот барабанов и аккомпанирующий им свист флейт, под этот воображаемый мотив хорошо думалось, а слова огненными стрелами будоражили подсознание.

Я вспомнил молчаливо стоящего возле огня человека. Сначала в общих чертах, потом видение наполнилось красками, языки пламени зашевелились. Я в мельчайших деталях увидел напряженную фигуру одетого в черную одежду человека, его полузакрытые глаза, отблеск пламени в них. Четко, до невероятности, ведь тогда, в детстве, я был на приличном расстоянии от происходящего, но вот сейчас я все это вспомнил, потому что видел. Видел тогда, а вспоминал то что увидел, только сейчас, невероятным усилием извлекая из глубин памяти пылинки былого.

Человек, стоящий у огня, внутренне собрался, я частично почувствовал его сосредоточенность. Совсем, рядом, послышался голос Внота:

– Что с ним?

Срывающийся на визг голос Хогона:

– Не отвлекайтесь –

Надо мной склонилась белесая тень, правая рука возле локтевого изгиба с внутренней стороны ощутила холодное прикосновение, запахло медицинским снадобьем.

Я, отрешенно отодвинув их голоса в сторону, наблюдая за огнём и склонившимся над ним человеком, продолжал вновь и вновь, теперь уже не слыша музыки, произносить, слог, постоянно ускоряя ритм слов текущих завораживающим круговоротом.

– Быстрей, доктор, быстрей заканчивайте с этим ! – Истерически визжал Хогон.

Я чувствовал, как человек меняется, вот он уже перестал быть человеком в обычном понимании. На месте человека я увидел черную переливающеюся тень, аморфную, словно густой дым. Огонь, потянувшись к ней языками, стал угасать, окутанная клубами мрака тень поглощали его жар, как песок воду…

В мою руку вонзилась обжигающе холодная игла, тут же в мозгу взорвалась яркая вспышка, я закричал от боли и неожиданности, широко раскрыв глаза подсознательно пытаясь зрительно зацепиться за ускользающую действительность.

Уши заложило, я не слышал самого крика, только назойливый звон, звон до вибрации в костях, до боли в зубах.

Внезапно один из потолочных светильников взорвался, без шума треснув и выпустив в воздух сноп искр, на меня посыпались мелкие осколки. На стеллаже что-то ярко вспыхнуло, комнату заволокло облако едкого серого дыма. Я зажмурился, чувствуя, как на меня наваливается, ломая позвоночник, выдавливая воздух из груди, размазывая меня по лежаку, холодная тяжелая волна. Я почти радостный, доходил, растворяясь в ДЫХАНИИ ПУСТОТЫ. Мрак. Холод. Пустота….

ГЛАВА 8.

Норг – Ург

–Надо было захватить веревку.

–А кто знал, что здесь такие обрывы, –услышал я хорошо знакомые голоса. Я лежал на животе, лицом в траве, ее гибкие листья щекотали ноздри, я чихнул. Чих больно отдался в затылке.

– Живой, чихает,– радостно воскликнул голос Иона.

Меня перевернули, яркий дневной свет обжег сетчатку глаз, во рту чувствовался противный металлический привкус. Две склонившиеся надо мной фигуры медленно стали вращаться в солнечном водовороте, я провалился в светотень.

Провал. Черно-белая кутерьма. Сдвиг времени. Просвет. Я снова я. Сижу прямо на нагретой солнечным зноем брусчатке учебного двора, потираю разбитое в кровь колено.

По двору бегают одетые в два цвета ребята, между ними звонко шлепая босыми ступнями по каменной брусчатке, носятся, убеленные сединой старцы, пинают кожаный мяч, то и дело покрикивая.

Идет отчаянная игра в мяч, из которой я только что по неосторожности выбыл. Черные и белые, счет три-два пока в нашу пользу. Над двором царит гвалт, его прорывают отдельные более громкие выкрики.

-Лорн, я открыт

-Куда, ата, сюда, давай.

-Ах, гнилые подштанники…

-Под ноги гляди…

Вдоль невысокой каменной ограды стоят (я сижу) сочувствующие обоих цветов, всех рангов и возрастов. Все кричат, кто постарше трясут посохами, помладше хлопают в ладоши, подначивают друг друга локтями.

Возле меня, на специально для него вынесенном кресле, сидит старейший патриарх всего нашего народа, сто сорокасемилетний Гурдун -«черный». Он самоотверженно переживает, тыча посохом в воздух, то и дело выкрикивая салонные шуточки по поводу нерадивых, на его взгляд, игроков. Иногда подбадривает, но чаще ругает, называя - лентяями, хромыми улитками, позором его седин: - еще один пропущенный мяч, и я сам войду в игру,- предупреждает он черную команду, потрясая над головой зажатым в жилистом кулаке посохом.

- Вот ей-ей выйду… - не унимается, разгоряченный зрелищем патриарх.

Я тоже хлопаю в ладоши, покрикиваю, негромко в меру своего малолетнего статуса, переживаю за престиж белых. К тому же, в виде приза победителям будет торжественно вручен, пузатый кувшин, горного меда.

Здоровенный переросток, из «черных», со всего размаха пинает мяч, тот, рикошетом отскочив от ноги одного из игроков, со свистом врезается мне в лоб. Поистине, все шишки сегодня сыплются на меня. Я отрубаюсь.

Провал. Мгновенное помутнение, мелькающая круговерть выкидывает меня в …

Я сижу на траве, за спиной в живописной долине между обступивших его полукругом трех холмов красуется высокими башнями обсерваторий, для меня, самый лучший город Норг-Ург. Впереди сплошной темно-зеленой массой, бугрится до самого горизонта наш покровитель и защитник - Великий Лес. Я сижу один, где-то невдалеке, вдоль опушки сидят еще шестеро ребят. Все мы под присмотром Тагуна занимаемся приобщением к Лесу.

-Не трогай, куда тянешь,- Слышу я слева от себя разгневаны голос Тагуна - глазами трогай, умом. Руками и дурак может. - Лонго сидит в той стороне, кажется, это ему сейчас и досталось.

Я не отвлекаюсь, слишком трудное сегодня задание, сосредоточенность должна быть абсолютная. Сижу на скрещенных ногах, внимательно смотрю на маленький росток – неделю, как вылез из земли. Ладони лежат на земле, не касаясь, но рядом с ростком. Жарища, парит, я потею, в глазах рябит от напряжения. С утра, на ростке было всего два листка и почка, теперь – три и четвертый на подходе, маловато, но еще полдня впереди. Я боковым зрением чувствую движение. Слышу голос старика:

- Старайся, старайся, Уди.

Я не отвлекаюсь, дело серьезное – «проращивание путем взаимодействия», многие не справляются с этим испытанием.

- Не дави на него, как на прыщ, не надо его выдавливать, толку мало, а сил тратишь много, - слушаю я Тагуновы назидания, - не надо его заставлять, ты должен помочь ему расти, впитывать энергию земли, солнца, воздуха. Помоги ему, подпитывай его, стань для него большим листом, корнем, через некоторое время он начнет отдавать тебе излишки энергии, произойдет взаимодействие. Он будет расти, ты – меньше уставать.

Послышался шорох удаляющихся шагов, удаляющийся голос подбодрил меня:

- Давай, давай, старайся, Уди, в дальнейшем я покажу взаимодействие, в котором для тебя будет намного больше пользы от него, чем ему от тебя. Но пока что ты должен его вырастить, подружись с ним.

Он ушел, а я и росток остались один на один со Вселенной. Солнце припекало, от постоянного напряжения и духоты у меня закружилась голова, в глазах замелькало. Черное, белое, черное, белое. Провал. Простор и покой, я бреду по пыльной дороге, ведущей с холмов в город. Я устал, вымотался, весь день пытался телепортировать дохлого высохшего жука с одного валуна на другой, получалось не очень, навыков явно не хватало.

Провал, сдвиг времени.

Я очутился посреди учебного двора. Невдалеке тесной группой стояли и о чем-то оживленно даже, можно сказать, бурно, беседовали пятеро Серых Плащей. Я еле признал среди них старика Тагуна. Лицо его посерело, он, итак по натуре чуть сутуловатый, теперь сгорбился вовсе, навалившись всем телом на зажатый двумя руками посох. Все это ничего, более или менее нормально, а вот что действительно меня поразило, так это его глаза, они пылали и метали искры будто только что вынутая из горнила сталь.

В общем, в эту минуту он был похож на древнебылинного мага-убийцу, да и остальные Серые Плащи, стоявшие рядом, насколько я разглядел, не сильно от него отличались. Поглощенный разговором с коллегами, Тагун, не удосужился, кроме привета, обратить на меня хоть какое-то внимание. Я простоял, открыв рот, пораженно наблюдая за столь необычным явлением, минут пять. Хорошо занятые своими заботами, они не заметили моей наглости, а то неловко как-то пялиться на старших. Немного оклемавшись от потрясения, я стрелой понесся к своим товарищам в жилой корпус, чтобы поразузнать, что там случилось за время моего отсутствия. Ион, Вакун и Лонго были взвинчены не меньше стариков. Оказалось, что союз горных племен под общим названием - корхи, снова заявил, (надо заметить абсолютно безосновательно), права на высокогорную долину, издревле заселенную тоже не подарочными карликами гутами. В общем-то, военные конфликты между карликами и горцами происходили довольно регулярно и уже не одно столетие. Но в нынешний век просвещения - война; это переходило все мыслимые границы.

Теперь я понял, увиденное. Само собой весь Черно-Белый Совет и конечно же, в виду особой впечатлительности и отвращенного к смертоубийству, учитель Тагун, не на шутку разгневались.

Лить кровь!!

Когда мир вокруг с таким усилием многих поколений, крупица за крупицей, восстанавливался и закреплялся.

Да еще где?! У самых, что ни на есть наших границ. Меня лично этот факт сильно возмутил, каково же было старикам…

Шум в ушах, головокружение. Провал, сдвиг во времени и пространстве.

Вокруг меня огромные древесные стволы, чтобы обхватить не самый массивный, понадобиться взяться за руки пяти-шести человекам, (сам проверял).

Я тащу через этот лабиринт из гигантских стволов, здоровенный сухой сук. Я выбираю путь, иду впереди возле остро расщепленного слома, Ион подталкивает сзади. Мы то и дело останавливаемся, чтобы выпутать из колючего кустарника, сучки-отростки, нашего груза. До лесной жизни были допущены только четверо из семнадцати когда-то начинавших обучение ребят, нашей группы. Да и то Лонго недавно услали в приморские поселки на медицинскую практику, Вакун уехал с одним из Серых Плащей в горы с посольской миссией. Туда же выехали пятеро ребят, не прошедших последнего испытания, будут там вместе с семью черными строить новую обсерваторию, а заодно лечить огнепоклонников-горцев: по некоторым сведениям у них из-за болезни скота, перекинувшейся на людей, началась эпидемия неизвестной доселе болезни.

Внезапно сук в руках сильно дернулся, сзади послышался приглушенный вскрик. Я, еще не обернувшись, понял: произошло что-то нехорошее; в нос шибанула волна резкого неприятного запаха. Я крутанулся на месте... Огромная, выше меня наполовину, коричневая вдоль покрытая светлыми полосками туша склонилась над Ионом.

- Мугх, - еле слышно поговорил я.

Тварь упиралась в землю четырьмя толстыми, когтистыми лапами, задние были чуть короче и массивней передних. Мугх, подогнув задние лапы, сел, передними, сильно смахивающими на руки, легко поднял и притиснул к выпуклой округлой груди бездвижного Иона.

До смешного маленькая пропорционально телу голова, твари,была приподнята. Хищник пофыркивая нюхал воздух, часто пульсирующим хоботком носа.

Мугх – самое свирепое в лесу животное, он ничего и никого не боится, а на меня вообще не обращает внимания. Для него все дело сделано, теперь он попросту выясняет обстановку или отыскивает обратную дорогу к логову.

За спиной что-то происходило, я почувствовал движение, сердце екнуло, но тут же отпустило: оттуда не грозила опасность, наоборот. Из-за спины как бы неспешно, но все-таки проворно вышел умудрившийся сохранить важный невозмутимый вид даже при нынешней ситуации, сухощавый невысокий старик, одетый во все серое.

- Отшельник, - ожил я, вот уж кто как нельзя кстати.

Отшельник чуть ли не вплотную подошел к мугху, тот перестал нюхать воздух, негодующе заурчав, опустил голову, уставившись на бесстрашного старика двумя крохотными кругляшками глаз.

Тишина зазвенела, я почувствовал, как две могучие силы сошлись в жестокой схватке стена на стену.

- Отпусти его, - медленно с усилием проговорил маленький величиной, всего лишь с одну заднюю ногу мугха, старик.

Тот лишь присел, раскорячился под пристальным взглядом Отшельника.

- Ты взял не ту добычу, оставь его, - настаивал на своем, старик. Мугх присел ниже, его когтистые лапы тяжело вмялись в почву, он не знал, что такое подчиняться или отступать, как не знал, кто такой Отшельник и что он из себя, представляет, не знал, но чувствовал, что старик совсем не добыча, или очень кусачая добыча, ну, очень…

На самом деле то, что говорил Отшельник, было поверхностным проявлением борьбы, да и вообще, вряд ли мугх мог понимать человеческую речь. Голос старика, верней, его интонация, являлись всего лишь шумовым оформлением борьбы, происходящей на более глубоком уровне восприятия.

До меня вдруг дошло, что глупо вот так стоять колом, ничего не предпринимая, когда рядом решается судьба Иона, а теперь может и не только его одного.

Сосредоточившись на глазах твари, я попытался ее атаковать, эдак замахнуться для начала воображаемым кулаком, врезать ему по мозгам с криком и визгом. Мугх вздрогнул, запаниковал, но быстро сообразив, что второй всего лишь подросток, хладнокровно сосредоточился на Отшельнике, попросту не замечая моих жалких потуг. Он был по-звериному силен, как физически, так и внутренне.

Удивительное дело, атакуя мугха, я стал понимать кое-какие его инстинкты, даже можно сказать мысли. Хотя он, несомненно, был животным но по сравнению с остальными коренными обитателями леса. Он находился на более высоком уровне интеллекта, верней зачатков такового...

Мугх – высший зверь. Убивает, когда хочет и сколько хочет. Если он голоден - он убивает. Если ему скучно - он убивает, если ему кто-то не понравился, даже соплеменник, - он убивает. И это его жизнь.

Внезапно Мугх дрогнул. Я, увлеченный исследованием его мерзкого мировосприятия, сразу не понял, что произошло. Отшельник прекратил самоличную борьбу, в одно мгновение, превратившись в мощный передатчик разрушительной энергии, которая буквально парализовала обескураженного зверя. Тот осел на брюхо, недавно тащимый нами сук звонко хрустнул под немалой массой его туши, лапы-руки безвольно разжались, Ион неживым предметом мягко вывалился из них.

–Уходи! – повелительно взмахнул рукой Отшельник, - уходи в свои чащобы и никогда в эти места не возвращайся. Иначе, – голос старика стал угрожающе зловещ, даже меня, стоявшего за его спиной пробрало. Я зачем-то затравлено зыркнул за спину. – Иначе я тебя уничтожу. Прочь! – грохотал старик.

Я сглотнул горький комок.

Непобедимый до сели мугх, как нашкодивший щенок, опустив морду, не вставая, начал пятиться, с треском сдирая кустарниковую поросль брюхом. Отползя шагов на тридцать, он привстал, и на полусогнутых лапах потрусил меж деревьев в глубь леса. Я кинулся к Иону, зная, что мугхи ни питаются дохлятиной. Парализуя жертву своей ядовитой слюной, они впоследствии поедают ее еще живую в своем логове.

Неся Иона к жилищу Отшельника, я не удержался до лучшего времени, сквозь кряхтения, сдувая капли пота с носа, спросил шедшего впереди старика:

–Что тебе помогло?

-Деревья помогли, мое с ними взаимодействие.

Он приостановился

- Вот здесь, из под мха, корень выступает. За ним – яма, - предупредил он, помогая мне, поддерживая Иона. Я покачнулся, из-за лежащего на руках кулем, сотоварища, мне прям под ногами ничего не было видно, и если бы Отшельник не помог, я в этом месте наверняка свалился.

- Но ты ведь не выращивал их, вот они какие высокие, древнющие наверное, - потея и пыхтя не унимался я.

- Зато сажал и выращивал многие другие. Какая разница, они все связаны между собой, как люди из одного рода, - говорил он сквозь сухой шелест шуршащей под ногами листвы.

Я всё-таки наступил на что-то небольшое округлое, нога подвернулась, тяжесть тела повела меня вбок. Падая, я почувствовал тупой удар за левым ухом,нос успел распознать запах прелых листьев и грибов. И всё…

Провал во времени.

Всполохи пламени. Я сижу возле очага, сложенного из необтесанных камней. Рядом что-то говорит Отшельник. В отсветах огня видно кусок сложенной из валунов стены, под ней лежак сделанный из аккуратно обструганных под четырехугольный брус сучьев. С лежака доносится сонный бред Иона. В жилище стоит терпкий аромат из смеси запахов дыма и пучков разнообразных трав во множестве развешенных по стенам.

- …мугхи здесь не обитают, - уловил я часть сказанного Отшельникам, - живут они исключительно на своих территориях в районе приморских топей, там, где лес встречается с морем. Бр-р-р-, - передернул он плечами. – Бывал я в тех местах несколько раз, если бы не вынужденные обстоятельства, ни за что бы туда не сунулся, - он поцокал языком, наверно вспоминая былое. Потом сказал:

- И что этого живоглота пригнало в наши места, какая надобность…

Он замолчал, наблюдая из-под низко опущенных век за древней, как мир, пляской огня, думая о чем-то своем, мудреном.

- Завтра сбегаешь в город, - не шелохнувшись, одними губами проговорил старик, - передашь Тагуну: Отшельник зовет в гости, дескать, соскучился, и так, за между прочим,расскажешь про мугха.

Провал. Я бегу куда-то от города. Бегу через холмы к горам. Взволнован, спешу. Провал. Яркая вспышка, за ней – боль, невыносимая боль. Вспышка, боль, провал.

Тягучее чувство невесомости, я лечу или падаю, или парю, как дымка. Чувство безвременья, полное отсутствие какой-либо силы или света, всё перемешано, всё и я тоже. Но вот что-то появилось. Ощущаю силу притяжения, медленно опускаюсь вниз к почве, вырываюсь из небытия.

Я увидел короткий знакомый сон, увидел, не почувствовал. Ярко вспыхнув, солнце всей своей массой обрушилось на меня…. Яркая вспышка!!!

ГЛАВА 9.

Перемены

Я вздрогнул, тяжело дыша, открыл глаза. На меня участливо смотрело знакомое лицо. Вздернутый нос, небольшая залысина, чистый прозрачный взгляд светло-коричневых глаз.

-Привет! - радостно заулыбался Профессор.

-Привет! – сказал я. Болезненно морщась, спросил, - Проф, а что ты тут делаешь?

Его радостное лицо никак не вязалось с предшествовавшими моей отключке событиями.

-Дежурю возле тебя, ты как чувствуешь-то себя? – поинтересовался он, и сразу было видно, что не просто для приличия.

Я пошевелили плечам, разглядывая вместительный стеклянный сосуд, висевший на вделанном прямо в стену, держаке. Чуть ли не над моей головой. От сосуда к моей левой руке спускалась прозрачная трубка, по ней через толстую, вонзенную в вену, иглу,перетекала беловатая жидкость. Увидев загнанную в вену иглу, я вздрогнул.

- У нас тут большие перемены, - услышал я бойкий до ненормальности голос Профа.

-Новый Главврач? – мрачно предположил я.

-Все врачи новые, и вообще, всё изменилось, ты слышишь? – наклонился он ко мне пониже, - братков убрали, наказания отменили, на трудотерапию мы больше не ходим.

Я смотрел на его опять таки ненормально довольное, румяное лицо, слушал его связную без остановок и оттяжек речь и ничего не понимал, но радостные эмоции волнами исходившие от него приятно удивляли, такого в серо-желтых стенах ещё не бывало.

-Воды, - просипел я, обдумывая, чего это Профа так поддело.

-Какой там воды? – всплеснул руками он. Встал со стула, быстро скакнул за затыльный торец кровати. Я опять удивился. Стул, на котором он сидел, был с удобно изогнутой спинкой, на таких, раньше только братки в дежурке сиживали. Ну и ну, меня посетило нехорошее сомнение – «А все ли так, как я вижу, и вижу ли я это в самом деле…»

Я , опираясь на кровать приподнялся, обернулся. Проф вытянул из «затылочного» угла, между кроватью и стенками, хорошо знакомый металлический столик на колесах. Поставив его возле бока кровати: раньше я был водружен на голый пластиковый лежак, теперь – на мягкий матрас.

- Вот, - указал он на три сосуда, выстроенные в ряд на крышке столика. – Компот, сок и витаминизированный напиток, - перечислили он, попеременно тыкая пальцем в бока сосудов.

- Витаминизированный напиток, - мотнул я головой в сторону крайнего от него слева, заполненного прозрачной зеленоватой жидкостью, мне понравилось его витиеватое название и жизнеутверждающий цвет.

Проф поспешно наполнил стакан указанным напитком, протянул мне, от себя заметив:

- Сок вкусней.

Я, выпив кисловатую жидкость, протянув ему пустой стакан, сказал:

-Тогда давай сок!

Сколько влезет, - весело подмигнул он, - теперь у нас этого добра хоть залейся.

Попробовав всех сортов напитков, шмякнув, пустым стаканом об звонкую крышку столика, я отвалился на подушку.

- Так что еще у нас здесь переменилось? – претерясь головой к подушке приготовился я вникать в произошедшие перемены: – Да-а, - привстал я на локтях, - ты, случайно, не знаешь, сколько времени я так провалялся?

- Шестые сутки пошл как началась эта кутерьма, - подтащив стул поближе к кровати и усаживаясь на него, сказал Проф.

- Проф, - позвал я тихо, внимательно смотря ему в глаза, - ты не видел человека в черном, одетого во все черное с большой яркой цепью на шее?

-Вроде нет, - пожал он плечами в некотором сомнении.

-Подумай, Проф, напрягись, повспоминай.., весь в черном неприятный на вид тип. Проф на секунду задумался, потом уже более решительно сказал, - Да нет, не было здесь такого. Были в синем. Были в зеленом, сейчас серые появились, но такого не было. Если бы сам не увидел, то ребята-то точно увидели, рассказали.

У меня отлегло от сердца. Профессор не мог лгать, лгать или чего-то не договаривать. Я бы это сразу почувствовал, он сейчас был весь открыт, распахнут, как сорванная бурей дверь.

- Кто теперь главврач? – подбив подушку правым кулаком и завалившись на нее, спросил я.

-Сейчас, - он с важностью приподнял вытянутый указательный палец на полусогнутой руке, прищурил глаза, - доктор С-с-о-омов, - наконец выговорил он, поясняя, – врач, значит, а зовут его Сомов. Настоящий человек, - убедительно выкатил он глаза, - не то, что эта сволочь Шох. Совсем другой. Он нас даже лечит. Говорит, что всех вылечит и выпишет, значит, выпустит. Представляешь, Удун. Всех.

Он замолчал, глазами уставившись в одну точку над моей кроватью, наверно в душе переживал многообещающее событие под звучным названием «выпишет». Я тоже с трудом мог себе представить такое просто из-за того, что не мог. И еще, я намного больше его и остальных ребят знал о тайных течениях, которые мрачными волнами омывали каждый сантиметр этих желто-серых пластиковых стен и что много хуже людей здесь обитающих.

-Таблетками все так же пичкают? – спросил я, выгоняя из головы не нужные сейчас мысли.

-А? – как со сна всполошился он, - а, таблетки, таблетки теперь дают через день и то не каждому, даже ящик этот сранный «анализатор» из столовой пару суток назад убрали. Наши как узнали, все как один к столовой рванули, чуть ли не до драки дело дошло, каждый рвался хотя бы несколько шагов его на своих руках протащить, так всем скопом его в рабочий ангар и отволокли. Это мне Зюньдя рассказывал, я-то здесь был не дежурстве. Доктор Сомов нас собрал в Общем зале, говорит, дескать, больному, то есть тебе, очень поможет, если он, очнувшись, увидит знакомое лицо. Тут спор поднялся, все наши лезут вперед, потому, как ты у нас теперь на вроде счастливого талисмана, ребята давно смекнули, что из-за вас с Лукой и начались эти перемены, каждый хотел хоть чем-то тебе помочь. Но я и Зюньдя всех растолкали и заявили: мы, как соседи, беремся за это дело. Ругались долго, но так и вышло, Сенюк с Большаком нас сменяют, сутки мы, сутки они.

- Этот Сомов и впрямь знаток своего дела. Я действительно очень рад, после стольких рыл, увидеть настоящее лицо. - Говоря эта я вытянул правую руку. Расчувствованный Проф, крепко пожал ее.

-Жалко Луки здесь нет, - искренне заметил он.

- Кто его знает, кто его знает... Так что, говоришь, братков убрали, - перевел я разговор в другое русло.

-Не совсем, они сами убрались. Не знаю, кто им приказал, однако Гес самолично построил всех братков в две шеренги в главном коридоре после переклички, они строем ушли через двери, в рабочий ангар, и больше их никто из наших ребят не видел.

Он явно радовался, что может первым и в подробностях рассказать мне, такую замечательную новость. Не знаю, откуда только он узнал подробности о перекличке, да и какая разница. Весть и вправду была…, даже слов нет - хороша, я радовался не меньше, уверен, всех остальных ребят. Проф, вообще, во время рассказа не находил себе места, ерзал на стуле, стучал себя по коленям, а при последних словах чуть из штанов не выскочил от ликования.

Я понимал его, ведь жил здесь, если то прозябание можно было назвать жизнью. Что же, все-таки тут произошло?

-Когда они ушли? - уточнил я.

Он шлепнул себя по лбу ладонью. - Вот ведь беда, никак не могу привыкнуть, все по порядку рассказывать.

-Зря ты так, Проф, - попытался я его подбодрить, - халатовы таблетки кого угодно могли доконать.

-Да, поел я их не мало, - согласился Проф, - да, - он крепко стукнул кулаком по своему костлявому колену, потом еще раз и еще.

-Проф, перестань, - потянул я его и за штанину возле избиваемого колена, - теперь наверняка все изменится.

Он перестал колотить колено, посмотрел на меня каким-то загнанным взглядом.

- Я ничего не могу вспомнить, - заговорил он еле соединяя слова трясущимися губами, - я ничего не помню, кто я, откуда, не ем таблетки уже шестые сутки и все равно ничего не могу вспомнить. Я перестал спать, у меня постоянно болит голова, но я все равно не ем таблетки, а в результате даже два предложения пересказать не могу. Удун, а вдруг это навсегда, и я здесь навсегда…

- Нет, нет, - запротестовал я, - вот я не ем таблетки чуть больше твоего, и уже кое-что вспомнил.

-Ты вспомнил? – недоверчиво переспросил он.

-Да, - кивнул я, - я жил в большом красивом городе между холмов. В очень хорошем городе.

-Ты вправду это вспомнил?

-Да что я – врун… - чуть наигранно обиделся я. – И все вспомнят, дай время. Точно, так оно и будет. А сейчас, пожалуйста, вспомни, когда ушли братки.

Он надолго задумался:

-Утром, перед завтраком следующих суток после смерти Луки, и как тебя забрали в медблок, - немного напряженно выговорил он, потом более расслабленно и мечтательно закатив глаза. -В большом красивом городе. Город – это где много разных людей? - спросил он.

-Ага, - согласился я, думая, что братки ушли примерно после того, как в этой самой комнате Хогон и Внот попытались вкатить мне ИКС-3. Вероятно, «Дыхание пустоты» их достало, но что произошло дальше, кто приказал Гесу вывести всех братков и кто этот доктор Сомов.

В дверь постучали, три коротких удара.

- Это Зюньдя, вставая сообщил Проф, - он постоянно забывает код. Код, ключ замка переделали специально для нас и знаешь, каков его порядок, - с заговорщицкой улыбкой посмотрел он на меня.

Я пожал плечами.

- Один, два, три, - загнул он три пальца растопыренной правой ладони поочередно.

-Нам всем есть, о чем подумать на досуге, - еле сдержался я от хохота, поняв колкость Профа насчет Зюньди.

Проф нажал кнопки кодового замка и встретил Зюньдю новым уколом. -Особенно кое-кому.

Зюньдя бойко поинтересовался: - Кому это кому?

–Какому-то ему, - не выдержал и я.

–Ага, - радостно встрепенулся Зюньдя, - наших прибыло?

– Удун, целиком и полностью, - отрапортовал я.

Он уселся на край кровати, радостно скалясь, заговорил: - А мы уже заждались, ребята постоянно спрашивают, как ты, да как ты, а я … Кстати, как ты?

–Нормально, – сказал я, потом обратился к ним попеременно, смотря то на Профа, то на Зюньдю. – Кто-нибудь знает, что за ерунда течет мне в кровь?

Проф отрешенно стоял у спинки стула, о чем-то мечтательно бормоча.

–Это искусственное питание, – сказал Зюньдя осмотря основательно уже опустевшую банку. – Тебя же шестеро суток, посчитай, что не было, вот врачи и решили тебя подкармливать через иголку. Вкусно, а-а? – озорно сверкнул он зубами.

–А ты попробуй. Я кажется уже объелся. Вытащить бы, чешется рука невыносимо.

– Щас, дежурного врача позову. Все равно есть ты теперь, сможешь, нормально.

– Зови, – почесывая место вокруг иглы, попросил я.

Зюньдя встал, направился к двери, на ходу сообщая, – какие фрукты нам вчера давали к обеду: –М-м-м, – сладко протянул он.

Пройдя к дверному пульту, он замялся:

– Проф, эй, Проф!

Профессор обернувшись, сразу поняв, в чем заминка, поднял растопыренную ладонь и повторил показанный мне недавно жест. – Один, два, три.

Перед тем, как дверь вжикнула на место, из коридора послышался его голос: – Я сейчас, быстро.

Я нетороплива выпил еще стакан сока. Сказал, усаживающемуся на стул Профу –Оживаем понемногу.

Лучше б побыстрей, а то, чем больше надежда, тем больше переживаний за ее состоятельность. Пережитое здесь страшным грузом лежит на каждом из нас, и, навряд ли, мы когда-нибудь полностью избавимся от последствий здешнего пребывания. Я не представляю, что будет дальше, что вообще будет и что такое дальше, - грустно смотря на меня выговорился Проф. Он зацепил меня за живое, сказанное им почти в точности отражало мое сегодняшнее состояние.

–Хотя бы то, что мы, –я указал на него, потом постучал себя в грудь, - начали думать о таких вещах дает нам надежду на будущее, на то, что называется дальше

Вжикнув, отъехала дверь, в комнату вбежал Зюньдя:

– Сейчас сам Сомов пожалует. Там в Общем зале т-а-акое твориться, - одним дыханием выдал он.

Мы с Профом вопросительно смотрели на него. Он пару раз хватанул ртом воздух: - Головизор устанавливают.

–Гала чего? – спросил Проф.

– Головизор. Ящик такой, - Зюньдя сделал жест ладонями, словно поводил ими по поверхности ящика средних размеров, поясняя, - на нем разные кнопки, засовывают в него блестящий цилиндр в палец величиной, нажимаем белую кнопку, и она… - он развел руками.

– И-и? – я.

– Ну-у? – Проф.

–Прямо над коробкой возникает изображение, разные люди, разные вещи. Люди при этом ходят, разговаривают, слышно, как шумит вода, шуршит одежда.

Мы с Профом молчим, соображаем.

–Настоящие, что ли? – наконец выдавил Проф.

–На вид настоящим, а на самом деле,на вроде отражения в зеркале…- начал было объяснять Зюньдя, но его прервал звук открывающейся двери. В проем легкой походкой вошел высокий, плотно сложенный человек.

Зюньдя посторонился, Проф встал и зашел за спинку стула.

Вошедший был одет в светло синюю свободного покроя рубаху и такого же материала штаны, обут в мягкие с ремешком за пятку серые тапочки, он не подходя, как бы знакомясь, осмотрел меня. Потом подошел к Профу, указав на стул, вежливо, грудным насыщенным гулкими тонами голосом, спросил:

-Можно?

Проф пододвинул стул к вошедшему, тот с явным удовольствием опустил на него свое массивное налитое спокойной силой тело, благодушно пыхтя вытянул ноги под кровать.

- Постоянно на ногах, так приятно хоть на минуту присесть, - пояснил он.

Тем временем, я его разглядывал, брови птичьими крыльями, под ними в мудрых складках век коричневые с глубинной прозеленью чуть на выкат глаза. Высокий с глубокой морщиной вдоль переносице, лоб, короткий толстый нос, коротка стриженые черные жесткие волосы. Пухлые губы, нижняя, чуть меньше. Массивный подбородок, к шеи солидно двоился, и вообще весь он был пышущий здоровьем и добродушной солидностью.

-Ваш новый главврач Сомов, - просто представился он, укладывая на слегка выпирающем животе огромные ладони с толстыми пальцами.

- Удун, - приветственно кивнул я, - недавно оживший благодаря вашим стараниям.

-С прибытием! – улыбнувшись, сказал он.

-И вас тоже, - не остался я в долгу, - и еще, - я приосанился насколько это возможно в лежачем без рубашки виде, (хорошо хоть в штанах), сказал: - разрешите от себя лично и от всех наших ребят выразить вам искреннюю благодарность.

Он тоже поерзал на стуле, подтянулся, кивнув мне, потом Зюньде и Профу. Сказал: - Спасибо, очень и очень приятно такое услышать.

- Я не зря это говорил, внимательно наблюдая за его реакцией, за выражением лица, глаз, поведением вообще. И вот что выяснилось, я не зря это говорил.

Сомов на секунду задумавшись, недоуменно покачал головой, - Когда мне показали остывающее тело, прикованное к кровати, я и подумать не мог, что так быстро оно, тело, начнет разговаривать, да еще так учтиво. Я говорю про тебя, тело, не из-за невежества, - отрицательно взмахнул он ладонью, - а из-за потрясения, то, что я тогда увидел, по-другому назвать было невозможно. Один удар сердца за три минуты, общая температура на двадцать пять градусов ниже нормы. Я, признаюсь, мало верил в благополучный исход. То, что я разговариваю с тобой, это противоречит всем доныне известным в медицине фактам. Как до кризиса болезни, так и после всё происходит как-то не по-человечески, - он подался корпусом ближе ко мне, чистосердечно признавшись, - Я очень сомневаюсь в своем причастии к твоему оживлению.

- Но вы ведь меня кормили, - почесал я, место, вокруг все еще торчащей иглы, - и раз вы, достопочтенный доктор, здесь, то помогите мне еще… вытащите иголку.

-Да, уже пора, - вставая, согласился доктор.

После процедуры извлечения я сказал: - Еще раз спасибо, - с некоторых пор я стал ощущать стойкую неприязнь ко всякого рода уколам, и вообще - блестящим режущим и колющим предметам.

- Это пройдет, пообещал Сомов, - а теперь, как это ни странно звучит, но тебе нужен покой, полный покой, сон.

Как это ни странно, но он оказался прав, действительно, после стольких дней отключки, можно сказать сна, я снова хотел спать, клевал носом, часто смаргивал, доктор это заметил и вынес справедливое решение.

Доктор, самолично пощелкав выключателями, притушил основной свет. Проф с Зуньдей вполголоса заспорили, кто первым пойдет смотреть головизор и через сколько времени смена, под их оживленный бубнеж я и задремал .

Снилось мне что-то неприятное, потом ничего не снилось и вот… Большой заполненный, особенно по углам, тенями дом. Я ходил из комнаты, в комнату ища выход. Тщательно обходя темные углы, потому что чувствовал, что оттуда за мной следит кто-то нехороший и по-настоящему страшный. Я ощущал недобрый взгляд, щупающей спину холодными присосками. Но обернувшись, видел лишь темный, словно провал в космос, сгусток тени в углу, а тот с недобрым взглядом уже из-за спины, из другого углового провала мрака, наблюдал за мной, неуловимый, непонятный и вечно готовый напасть и…; хватило бы одного его прикосновения, чтобы сердце остановилось, сознание захлебнуло в ужасе. Я пытался проснуться, но не мог, тогда я стараясь вытянуть себя из кошмара, начал метаться и кричать.

С криком, уже физически чувствуя свое дергающееся тело, я все-таки вырвался из паскудного сна.

Яркий свет. Зуньдя со встревоженным лицом, застывший в напряженной позе, возле кровати.

Я глубоко вздохнул, радуясь возвращению, мечтая в эти секунды, чтобы такое больше не повторилось никогда, тоскливо осознавая, зная по опыту, повториться и не раз, и еще не такое…

– Они? – сочувственно спросил Зуньдя, не со слов зная сонное проклятье.

– Они, – вытирая холодный скользкий пот лицом об подушку, сказал я. – Как счастливы люди, которым не снятся сны.

– Я тоже слышал о таких, – с завистью в голосе проговорил Зуньдя. – Но ни разу их не видел.

Я сел на край кровати, свесил ноги, не вставая, разгоняя застоявшуюся кровь в затекших мышцах, потоптался по полу. Попросил: – Зуньдя, помоги, проводи меня к умывальнику. Щас помоемся, освежимся, показывай дорогу…

При первых шагах я почти повис на его шее, но дальше, в коридоре, держался только за зуньдев локоть

глава 10 ...

ГЛАВА 10.

И это только,начало

Я сидел на кровати, спиной упершись в стену, разглядывая двух очень интересных людей.

Первый постарше, с седыми зачесанными к левому уху волосами, сидел на стуле. Второй стоял рядом был помоложе: массивная, но поджарая фигура, крепкая упрямая шея, говорили о не дюжей силе; коротко стриженный, весь подтянутый. Сидевший явно уступал ему в стати, был сухощав, нетороплив в движениях, однако, пронзительный взгляд темно–синих глаз, его квадратный подбородок, странным образом гармонирующий с худым, слабо вытянутым к низу, лицом, тонкие серьезно поджатые губы, манера держать голову, четкий разворот сухощавых, но отнюдь не болезненных плеч, всё это, точно указывало кто здесь главный.

Одеты они были однотипно в серые куртки плотного материала, такого же материала, свободного покроя штаны. На ногах у сидящего, начищенные до блеска темно–коричневые узконосые туфли, у стоящего – коричневые, высокие, ботинки, в них были заправлены штаны.

Стоящий левой рукой держался за объемный, ботиночного цвета портфель, у сидящего на правой руке отсутствовали два пальца, мизинец и безымянный. Сейчас он прямо вытянул правую ногу, а когда входил, (вероятно, она покалечена), сильно на нее прихрамывал,опираясь на черную трость, увенчанную набалдашником белого металла.

Доктор Сомов только что вышел с дежурившими ребятами, предупредив, что со мной хотят поговорить очень важные люди. И вот люди передо мной. А я перед ними, недавно откушавший, как сказал Проф «Тушенного кролика», и потому пребывающий в приятном расположении духа.

– Мое имя Нестор, – сказал сидящий хрипловатым голосом, опирая трость возле набалдашника на колено здоровой, нормально согнутой ноги. – А это, – он посмотрел на, стоящего, снизу вверх, – мой помощник, Вест.

– Мое имя вам наверняка знакомо, – предположил я.

– Конечно, знаем, – согласился Нестор. – Но оно нам мало что говорит.

– Что, совсем ничего? – не поверил я.

– Малые крохи без связных свидетельств людей с вами, – это он ко мне лично – «с вами»,– находившихся долгое время, но главное для нас тайна.

– Чего за тайна? – насторожился я.

– Почти всё, – ошарашил он меня.

Я изучающие смотрел на него, он на меня.

– Чего, чего, но про тайны этой конторы вам должно быть известно куда больше моего, – наконец выговорил я.

Он тяжело вздохнул,напряжено что-то решая в уме, потрогал набалдашник трости: – Все не так просто. Ваша, как вы говорите, – он учтиво говорил со мной на “вы”, что меня немного смущало, как, впрочем, и льстило тоже, – «контора». Одна из тысячи разнообразных учреждений, находящихся, как бы вам это поточней высказать, – он замялся, подыскивая слова, – Ну, в общем, она находится исключительно в ведении довольно–таки ограниченного круга лиц. –

Я внимательно слушал, слабо понимая, чего он мне хочет доказать.

– Вот, – он поднял перед собой левую пятерню. – Вот, – он похлопал запястье выставленной ладони. – Это общество, которое я представляю. А вот эти отростки, – Нестор попеременно перебрал вытянутым пальцем искалеченной правой руки, пальцы левой, – организации, которые должны служить представляемому мной обществу, наглядно – руке. – Он сжал, разжал несколько раз, приставленный левой ладонью, макет общественного построения.

– Один из этих пальцев и есть наше чудесное пластиковое учреждение, – подытожил я.

– Грубо говоря, так. – Кивнул он. Продолжив наглядный рассказ, – все, как вы видите, нормально, пальцы гнутся, слушаются, выполняют то, что должны, но вот если взять и спрятать руку. – Он убрал ладонь за спину, – И если допустить, что вы замерзли или, предположим, плохо себя чувствуете, рука немеет, голова болит, и выходит, что вы точно не можете ощутить, что творится в это время с пальцами. – Он выдвинул из-за спины ладонь, поочередно шевеля пальцами, говоря, – с каждым из них может произойти что угодно, и если в такой ситуации из-за какой–то болезни с пальца слезет ноготь или даже он полностью отомрет, вы скорей всего об этом узнаете слишком поздно. То есть вам придется всего лишь констатировать факт уже случившегося, произошедшего.

– Ну–у–у, – протянул я. – Если иметь неуемную фантазию, такое, можно представить.

– Вот и попробуйте, – посоветовал он. – По–другому до этого, здесь происходящее, мне в создавшихся условиях, трудно объяснить.

– Вы, Нестор, хотите сказать, что ваша большая организация понятия не имела, что здесь твориться, в этих стенах, на, так сказать, больном отростке пальце. Так? – поинтересовался я.

– Понятие–то имела, но, как теперь выяснилось, довольно расплывчатое. – Уточнил он, завершая, – А в остальном, именно так. Здесь творились произвол, опасный для нашей, и не только нашей, организации, самовол…

– На какой планете мы сейчас находимся? – влез я с вопросом.

Нестор поперхнулся, с удивлением посмотрел на меня, потом немного в замешательстве перевел взгляд на Веста, тот переступил с ноги на ногу и тоже, с резко возросшим интересом вылупился на меня.

Посидев немного в размышление, Нестор заявил:

–Мне очень трудно с вами, Удун, разговаривать, ведь я абсолютно не знаю степень ваших познаний. –

Я невесело хикнул:

– После медикаментозных мероприятий дока Шоха я сам еще как следует, не разобрался в этом, но что такое космические корабли и пришельцы с других планет мой народ узнал задолго до этой встрече, примерно пятьсот лет назад…

– А можно полюбопытствовать, каким образом, это очень интересно, – оживившись заинтересовался Нестор

–Пожалуйста, – сказал я, поерзав, устраиваясь поудобней. – Изначально наш народ состоял из двух племен. Ведуны, которых немного, по–разному смотрели на сотворение мира и взаимодействие существующих энергий между собой. Мудрецы первого изучали планеты и звезды – теоретически конечно. Их полностью поглощали тайны темных далей космоса, и звалось их племя Норги, что в переводе с древнего значит черные. Ведуны другого изучали все живое и очень уважали солнце – дарящее свет и жизнь. И назывался этот народ Урги, в переводе – светлые или белые. Примерно пятьсот пятьдесят лет назад из-за гор с великих равнин в населяемую этими племенами долину, пришли орды кочевников, поклоняющихся Богу войны Хорху, очень воинственные и злобные. В период грозной опасности, да просто, чтобы выжить, племя Норгов и Ургов объединились, но все равно не могли на равных противостоять бесчисленным ордам отлично вооруженных и организованных захватчиков.

–Неужели пришельцы вас спасли? – предположил Нестор.

–Нет, – отмахнулся я, – нас всех спас Лес. Старейшины Норгов и Ургов объединенными усилиями сумели заручиться поддержкой самой могущественной силы на нашей планете – Великого Леса.

–Чертовски интересная история, но причем здесь космические корабли и люди на них прибывшие? – заметил Нестор.

– Пришельцы, как потом оказалось, и были именно тем, что спровоцировало набег кочевников, у нас их называют - рхары. Они прознали, что на упавшей звезде прибыли люди, а что может быть почетней, чем принести Богу войны и славы Хорху в жертву людей с неба: напиться их крови вожделел каждый вождь, каждый мало-мальски могущественный шаман. В общем, мы спасли пришельцев, а Лес, – нас всех.

– Что это были за пришельцы, если они не смогли разогнать кучку дикарей? – засомневался Вест.

–Дикарей? – Я тяжело вздохнул. – Кочевники рхары не кучка дикарей, во всяком случае, не в том, что касается войны. Их Шаманы могущественны, а вожди сильны и коварны. У них до совершенства отточена боевая подготовка от самого рождения, они все поголовно великолепные воины, а их орды неисчислимы.

Пришельцы, как позже выяснилось, просчитались. Подвели приборы, корабль сел на ровную, но смертельно опасную бездонную топь междуречья. Большая их часть погибла в быстро поглощаемом топью корабле, тем, кому посчастливилось выбраться, пришлось не сладко. И даже те, кто вышел насушу, долго бы не протянули. Рхары выпили бы их кровь, а потом, скорей всего, добрались бы и до моих предков Ургав. Тогда… Тогда все обошлось, и даже больше. Три народа объединились, возле опушки Великого Леса. Общими усилиями был заложен город Норг–Ург. В последствии с помощью знаний пришельцев и Объединенного Совета Мудрейших, со временем, мы стали могущественным, хотя и немногочисленным, народом. А что касаемо непонимания между нами…, я умею читать на трех языках, в том числе и межьязыке, немного знаю законы физики, кое–что из натуральной химии. А теперь позволю себе повториться в вопросе, на какой планете мы находимся, мне это чрезвычайно важно знать?

Нестор внимательно слушал меня, ладонью катал по бедру левой ноги трость. Мой вопрос повис в воздухе. Вест опять перетоптался с ноги на ногу и обратно.

– Планета, на которой мы сейчас, находимся, по–видимому, ваша Удун родная, – исподлобья смотря на меня, проговорил Нестор, ерзая ладонью по лакированному боку трости.

Я почувствовал, как вокруг закружились, еще не видимые и плохо осязаемые вихри тревоги: как-то это было не так, что-то не складывалось, такое, так не говорят. Я ждал очень, ждал, но не так, нет…

И все–таки я услышал долгожданную и донельзя пугающую весть, закрыл глаза, крепко до боли сжал кулаки.

Вот так просто, за несколько секунд высказанного Нестором предложения я оказался дома, мало того, оказалось, что все здесь пережитое происходило на родной земле. Ведь это почти все, о чем совсем еще недавно я мог только мечтать. Все так, но опыт проведенной в серо желтых пластиковых стенах жизни, да, вот именно жизни (целой жизни) подсказывал, что выйти из этих стен просто так, не потеряв ничего или даже больше, чем много, невозможно. Я закрыл лицо ладонями, спросив, уже предвидя ответ:

– Что с городом, где люди Норг–Урга? Что здесь происходит? Что?. .

На мой вопрос – долгая, говорящая сама за себя тишина. Наконец голос Нестора:

–Не знаю в деталях, но в общих чертах это очень трагическая информация. Наши…–

–Дайте ответ, прошу вас, – выдохнул я сквозь ладони.

Напряженно твердый голос Нестора:

–Вашего города, Удун, больше нет.

–Дальше, – не отнимая рук от лица, потребовал я.

–Может позвать врача, – встревожился он.

–Где люди, – с нажимом проговорил я.

Короткая пауза:

–Их тоже нет, – пауза. – Никого нет. – Более тише, – н –никого.– Опять тешена...:

–...Но мы можем ошибаться, на вашей планете очень трудно работать, поступает чрезвычайно мало информации, а ее достоверность часто противоречивая. – Он говорил еще что-то о сложностях связи, первозданной дикости местных народов и …

Я думал о Хогоне, и еще о твари, у которой нет имени, и из-за которой Лука так постепенно ушел из этого мира. Я вспоминал учебный двор, мощенный черно–белым булыжником, солнечные блики запутавшиеся в белоснежных бородах вечно чем–то занятых стариков–наставников. Вспоминал черно–белую кладку высоких обсерваторных башен, снизу казалось, что за них цепляются облака. Вспоминал, как у меня захватило дух, когда я впервые взошел на самую высокую из них, и увидел наш город с высоты птичьего полета.

Горных орлов, с земли казавшихся вытянутыми кляксами, здесь можно было разглядывать вплоть до взлохмаченного воздушными потоками, пуха, между перьев распростертого крыла. Орлы проплывали рядом, почти над головой, и все, кто зашел сейчас на башню, все, даже столетние старики, бывавшие здесь не раз, чувствовали, как птицы радуются теплому, свету и холодному потоку воздуха. Мы все в тот момент, я и десяток моих сверстников, учитель Тагун, хранитель башни стосемилетний Фагнор, все наслаждались вместе с орлами бескрайним простором открывшегося вида. Теплом солнечных лучей, прозрачным буйством воздушного моря, окатывающего нас живительным течением, берущим свое начало от подковообразного нагромождения остроконечных каменных гряд, ломано прорезающих весь горизонт с востока на запад.

Я еще не осознал, как это – нет Норг–Урга, нет его людей... Я лишь отчетливо понял, как прочитал, что если даже эта башня сохранилась и если получится на нее снова взойти в яркое свежее утро, и пусть орлы летают над головой а ветер треплет полы одежды, я все равно никогда больше не смогу ощутить того ликования жизни и не смогу смотреть на мир такими глазами, как в те далекие – (будто и не со мной было), до крика, до нервной дрожи волнующие мгновения.

Я и раньше переживал почти физические удары судьбы, переломы душевных костей, повреждения душевных капилляров. Сиюминутная же новость, была сравнима разве что с тяжелой черепно–мозговой травмой, после которой, если и выживешь, то только навечно искалеченным. С отсутствием одного глаза и близоруким, тусклым, видением другого.

Мне некуда было идти. Если даже меня сегодня выпустят, снаружи мне делать нечего, меня там никто не ждет, а может ждут, как редкую добычу, чтобы прикончить, уничтожить последнего человека из Норг–Урга. Последнего !!? А Хогон, Хогон – не человек, да и какая теперь разница, ничего нет, кругом одна пустота.

Внезапно мне жестоко захотелось, чтобы «Дыхание пустоты» поглотило меня всего без остатка, раз и навсегда поставив точку, чтобы я провалился в бездну потустороннего для живущих космоса. Сейчас я почувствовал, что могу это сделать снова, смогу, наверняка и без возврата. Меня остановило присутствие ни в чем не повинных людей и сильно за последнее время потускневшее,чувство любопытства.

Я закашлялся, легкие обжог резкий удушливый запах. Открыв глаза, я увидел доктора Сомова, который хлопал меня по щекам одной рукой, другой подсовывал мне под нос вонючий комок ваты.

–Хватит, – отстранил я его руку от носа. Из-за спины доктора, как бы выплывая из белесого тумана, показались два встревоженных лица. Нестор и Зюньдя, понял я. Чуть сзади, разглядел державшего в вытянутой руке стеклянный флакон Веста.

– Не надо было вам так все сразу выкладывать, – скосился доктор в сторону Нестора.

– Надо было, – опроверг я доктора.

– Не знаю, не знаю, – не смирился Сомов, беря флакон у Веста, и пройдя к стеклянным шкафам, он из-за спины, устанавливая флаконы на полку, заверил:

– Если бы не ваша, Нестор, должность, несмотря на наше с вами древнее знакомство, я бы вас сюда еще неделю не допускал. – Доктор обернулся, ткнув в меня раскрытой ладонью. – Для него все происходит слишком быстро. Он слишком быстро очухался, выйдя из прямо таки замогильного состояния, слишком быстро стал задавать вопросы, и вот теперь слишком быстро получил на них ответы.

– Я не задал еще и половины, – сказал я, снова принимая сидячее положения.

– И я, между прочим, тоже, – усаживаясь напротив меня на стул, сошелся со мной во мнениях Нестор. Тут – же, словно ужаленный обернулся как бы оправдываясь, но вместе с тем настойчиво мотивируя, проговорил в лицо Сомову: – Время, доктор. Время не ждет.

Доктор, набычившись, метал острый гневный взгляд то в меня, то в Нестора:

– А– а –а, – махнул он рукой, размашисто подошел к кодовому дверному замку, нервно потыкал в него пальцем. Дверь въехала в стену, – Я снимаю с себя всякую ответственность!!! – С негодованием выкрикнул он в сторону Нестора и размашистым шагом, втянув голову в плечи, упрямо наклоняясь, широко отмахивая руками, вышел в коридор.

Притихший Зюньдя подошел к двери, встал в проеме, чтобы она не закрылась, сделал знак ладонью, мол как дела, я сделал вид, что курю, по–нашему межкоридорному это означало все нормально, отдыхаю. Он мотнул головой, дескать я пошел, я кивнул чуть приподняв ладонь. Наш молчаливый разговор прошел быстро и незаметно для неподготовленных, в былые времена язык жестов не раз спасал нас от лишних тумаков.

Успокоенный Зуньдя ушел вслед, напротив разгоряченного спором доктора.

– Доктор прав, – сказал Нестор. И, честно говоря, я не рассчитывал сегодня на такой разговор.

– Я давно ожидал, точней мечтал, об откровенном разговоре, даже таком, и благодарен вам хотя бы за откровенность. Вы, Нестор, правильно сделали, что не стали недоговаривать или скрывать даже очень страшные для меня вести. – Я протянул ему руку, он, смотря мне в глаза, крепко, что трудно было ожидать от его сухощавой комплекции, ее пожал.

– Ты чувствуешь, как и я, когда лгут, да–а? – вкрадчиво спросил он.

– Даже лучше, и вы, Нестор, если бы вы не заручились моего доверия, наш разговор вышел бы чрезвычайно короткий и непродуктивный, – в тон ему ответил я.

– Как у Вас Удун с Шохом, а потом и с неким Внотом, если его имя вам знакомо? – спросил он, снова принявшись катать трость ладонью по бедру.

Поморщившись от упоминания этих имен, к ним же вспомнив безумный блеск в глазах Хогона, я быстро проговорил:

– Я расскажу все, что произошло между мной и теми. Но вы для начала поведайте мне все, что знаете о гибели черно–белого народа Норг–Урга, и если будут какие–либо заминки, я их пойму – разное ведь бывает. Решайте сами, я ведь ничего не знаю про вас, и что здесь происходит, и как оно происходит.

Я хочу знать, почему и кто совершил преступление против моего народа. – При последних словах короткая судорога свела правую щеку, когда лицо расслабилось, импульсивно, словно обожженная, дернулась правая рука.

– Извините, – опомнился я. – Это уже прошло, иногда так бывает.

Нестор оставил в покое трость, тяжело вздохнул:

– Э–э–э, как бы понятней объяснить. Я представляю одну из служб надзора за соблюдением закона на отдаленных территориях колонизированных планет, – он замолчал, изучающее смотря на меня.

Я кивнул, давая ему знать, что понял. Он, несколько удовлетворенно, потупив взгляд, продолжил.

– Пять лет назад на одну из колоний было совершено дерзкое и неожиданное для той области космоса нападение трех космических кораблей враждебной нам цивилизации под названием Сат-Дет. Хотя эта цивилизация размещается всего на одной планете и сильно нам, обществу, которое я представляю, уступает по численности, не склонить к переговорам, не уничтожить её мы не можем.

–Такая сильная цивилизация..? .

–Да ни в этом дело, – сморщился Нестор, словно ему ткнули пальцем, в свежую болячку. – Наша организация вычислила и уничтожила поочередно три планеты, на которых к тому времени базировалась Сат-Дет.

–И что, невозможно найти главную планету? – спросил я.

–Вы, Удун, не поняли. Каждая из уничтоженных планет и была главной, одной и единственной на определенный момент, носительницей цивилизации Сат-Дет.

–А как так может быть? – искренне удивился я.

– Вот так и может, – подтвердил Нестор. – Мы уничтожаем одну планету пораженную заразой под названием Сат-Дет. Эти два слова, как язва, будто не излечимая инфекция, возникают на другой. И я, честно говоря, не вижу этому ни конца, ни края. Свидетельств об устройстве Сат-Дет, ее быте, населении, если такая есть культуре, почти никаких. В плен ее носители не сдаются, предпочитая смерть от всегда имеющегося оружия или яда, а если и случаются удачные попытки захватить в плен живьем, то они, пленные, наотрез отказываются вступать в какой бы то не была контакт. При попытке медикаментозного или психологического давления они все умирают от сердечного приступа.

– Странная слабина сердца, – вставил я.

Нестор, кивнув, продолжил:

– Лишь при расшифровке некоторых знаков и символов с фрагментов, доставшихся в виде трофея после боя – одежде или оружия, нам удалось установить, что они поклоняются живому воплощению какого-то там ихнего бога. Разведчиков и шпионскую технику, засланную с нашей стороны, они очень быстро вычисляют и уничтожают, людей при этом сначала допрашивают с пытками. Я думаю, теперь они про нас знают, куда больше, чем мы про них. Они ничего не требуют, просто нападают, начисто выбивая в зоне захвата население, и выгребают нужные им ресурсы. Действуют очень грамотно, тактически подготовлено, если попадают в засаду – ведут себя, как одержимые, уничтожают все, до чего могут добраться, а потом идут на таран или взрывают свои корабли вместе со всем экипажем. Тогда, при последнем нападении, два из трех кораблей агрессора, были уничтожены, а один, уходя от погони, затерялся в космосе. На его поиски отрядили изрядную эскадру, планета–база была найдена и уничтожена удивительно быстро, наверно сказывался опыт предыдущих операций. А что касается третьего скрывшегося корабля, он, заметая следы, как не глупо это звучит для вакуума космоса, но следы, не пошел на базу, а направился в неизведанные для нашей цивилизации дали. Его обнаружением занимался лично я. И к своему великому осуждению, должен признаться, возглавляемые мной два поисковых корабля его утеряли, он исчез, словно растворился. И вот в предполагаемом направлении противника, с той стороны, наши службы пеленга, ну, скажем, надзора за специальными всевидящими приборами, – пояснил он непонятное слово, – уловили мощный выброс энергии. Когда наши корабли прибыли на зафиксированное место, то обнаружили чудесную обитаемую планету с облаком технических обломков, парящих на ее орбите. Как очень быстро установили наши специалисты, это облако было ничем иным, как останками корабля Сат-Дет. Позже, на одном из материков только что открытой планеты, был обнаружен еще один разрушительный след, здоровенная, в среднем, радиусом километров тридцать, воронка. – Нестор приподнял трость, щелкнул ее кончиком по носку правого ботинка. – В последствии, от местных племен мы узнали, что на месте воронки находился город цивилизации Норг–Ург. Что там произошло и почему, верней, каким образом, корабль Сат-Дет оказался уничтоженным, мы, – он шлепнул кончиком трости носок левого ботинка, пожал плечами, – так и не узнали, а очень хотели, очень.

– Но наши люди жили не только в городе, – сверкнуло у меня в голове обнадеживающая догадка, – в приморских поселениях у Норг–Урга всегда имелось большое посольство, также многие жили в горной стране, наверняка вне города были и другие, я же вот, остался в живых!

Нестор, отводя взгляд, с сопением потирал колено покалеченной ноги.

– Вы должны мне помочь, выведите меня наружу, я найду оставшихся норгургцев, кто–то наверняка был вне города, а значит выжили, и может их совсем немало. Я их найду. – с жаром заверил я его.

– Я лично и организация, которую представляю, никого не будем удерживать против воли, вы, Удун, и другие уйдете отсюда, если захотите, но не стоит спешить, мой вам искренний совет, не нужно выносить поспешных решений. К тому же, я должен вам еще кое–что рассказать, именно вас, Удун, это касается напрямую. Вас, и с некоторых пор еще многих и очень многих, находящихся в большой опасности. – Тщательно подбирая слова выговорил Нестор.

–Что это значит? – насторожился я.

–С моей стороны ничего плохого. – открыто улыбнулся Нестор. – Мы с вами, Удун, в общем–то, столкнулись с одним врагом. Врагом опасным и коварным, хотя вы потеряли несказанно больше моего, уверяю вас, я лично, – Нестор ткнул себя блестящим набалдашником трости в грудь, – вас прекрасно понимаю. Одним из пострадавших городов последнего налета кораблей Сат-Дет был мой родной город. К счастью, моя семья незадолго до трагедии перебралась в другое место, но тогда погибло много моих родственников, просто знакомых, был полностью разрушен сам город, насчитывающий не одну сотню лет. – Он замолчал, смотря куда–то под кровать, в пол, потом, словно бы очнувшись, проговорил, – у меня до сих пор нет слов, описать произошедшее тогда, все это попросту не укладывается в голове.

– Вы почувствовали, как мир вокруг встал дыбом, а потом перевернулся, изменяя свою с вами, Нестор, точку соприкосновения, – подсказал я.

Он болезненно сопнул:

– Да, пожалуй, именно так. НО это все душевные тонкости, что касается вас, Удун, то ваш мир действительно сильно поменялся. Ваш город Норг–Ург был центральной составляющей, фундаментом того мира, который во многом сам же вокруг себя и создал, став противовесом другим диким цивилизациям, сдерживающей их силой. После гибели Норг–Урга ваш материк вообще, и в частности, бывшую страну исчезнувшего города, захлестнула волна войн, междоусобиц, кровавый передел сфер влияния. Горные племена, кочевники равнин рхары и многие другие, словно вода из прорванной платины, неудержимым потоком ринулись в разбой и насилие. Сейчас ваша страна полностью разорена и безлюдна. Кочевники перешли горные перевалы где–то с юго–запада, опустошили и разграбили приморье. Горцы сначала общими усилиями поголовно уничтожали карликов гутав, после перегрызлись между собой и теперь вражда между их же племенами по своему накалу во много раз превосходит ненависть к теперь, уже канувшим в небытие, карликам. – Нестор, глубоко вздохнув, развел руками. – По нашим сведениям, первыми же жертвами всеобщей, кровавой вакханалии, пали ваши соотечественники, уцелевшие после катастрофы Норг–Урга ...

Я сидел молча, всему есть предел, и у меня он тоже есть. Сколько можно воспринимать смерть, убийства, предательства? Сколько?.. – Да, – тихо сказал я, размышляя вслух, – они не смогли бы остаться в стороне, они обязательно вмешались и…

Я замолчал, вспоминая Лонго, как он прямо из леса, где в то время мы жили в доме Отшельника, отправился в приморские поселки на медицинскую практику. Прощаясь, он сказал, что отбывает ненадолго, « Через год свидимся», – беспечно обещал он. Развернулся и направился через кусты по направлению к городу, где его ожидал караван из приморья, который после разгрузки вяленой рыбы отправлялся обратно. Я вспомнил Векуна, за которым туда же в лес пришли Крон и Лутун, наши однолетки из черных, я сказал, что загляну к ним, посмотрю на новую горную обсерваторию, благо идти до места стройки было всего ничего, дня три не напрягаясь. Они ушли и кусты, как до этого за Лонго, сомкнулись за их спинами. Через некоторое время я сопроводил до опушки, укушенного мугхам, Иона. Отшельник выходил его тогда, но у него постоянно отнималась и сильно стыла правая рука, потому решено было ненадолго отправить его в город. На опушке мы расстались. Ион сказал, что до города дойдет сам, наверное, не хотел там появиться в сопровождении, о его болезни там уже знали. Отойдя шагов на десять, он обернулся: «Я скоро вернусь», – сказал он и для бравады помахал мне больной рукой. Это были последние его слова, больше я его не видел. Он ушел, как уходили все мои одногодки – навсегда…

Нестор, догадываясь о моих чувствах, сидел молча, задумчиво потирал покалеченную ногу, думал о своём. А мне и вправду надоели разговоры, от массы негативной информации разболелась голова. Захотелось забыться или хотя бы тихо поваляться, пялясь в потолок. Я невесело усмехнулся, кто бы мог подумать, что я захочу валяться и пялиться в ненавистный серо–желтый пластик потолка вместо возможности задавать и задавать сотни вопросов, мало того, получать на них ответы.

Но я захотел, а что тут такого, валяться и поплевывать в стену над головой.

ГЛАВА 11.

Всё это, как то не по научному

Я начал сползать спиной по стенке, целясь головой в подушку.

– Полежу, отдохну, передохну немного, – сказал я.

– Может врача? – забеспокоился Нестор.

Я помотал головой, поморщился от боли в висках: – Просто отдохну.

Нестор, двигая квадратной челюстью, покатал желваки, сказал: – Ох и неприятная у меня обязанность.

– У меня тоже, – согласился я, подумав, точней было сказать – «неприятная у меня жизнь». Я невесело ухмыльнулся, – Ну и словосочетание – «Неприятная жизнь».

Нестор и Вест, потолокшись возле кровати, тихо удалились, тут же, за ними, явился доктор Сомов и еще кто–то с ним, я сказал, что просто хочу, отдохнуть и они ушли.

Ведения ожившими тенями замелькали передо мной. Хогон, черной сумасшедшей кляксой метался по комнате, на него словно оттесняя его, откуда–то сбоку наплывал образ Шоха, он недобро и фальшиво улыбался, загадочно поводил руками, потом образ его растекся, переродился, я увидел Внота, держащего готовый для инъекции шприц.

Я почувствовал ступнями ног теплоту, посмотрел туда. Лука, одетый в черную рубаху, шитую серебряной вязью замысловатого орнамента, и серые также оформленные штаны, босой, сидел там, у изножья, на краешке кровати. Что-то быстро записывая пестрым радужно–переливчатым пером в разложенном на ладони левой руки, клочке бумаги.

Вдруг он вздрогнул, насторожился, уставился в дальний темный угол под стеллажом. Я посмотрел в ту сторону.

Стеллаж, закрывавший всю стену, хорошо прикрывал тот угол от потолочного света. Хорошо, но не до такой же липкой черной мути, нет, что-то там было не нормально. Словно в углу образовался провал в бездонный колодец или… Волосы на голове зашевелились, сгусток мрака под стеллажом всколыхнулся, вздрагивая и внутренне волнообразно переливаясь, стал увеличиваться в размерах прямо у меня на глазах, выпучиваясь из мрака угла.

Я хотел закричать, хоть как-то воплем облегчить ужас происходящего, но не мог, горло свело, спазмом, язык прилип к гортани. Из судорожно пульсирующего непроглядно черного сгустка вынырнул и уставился на меня здоровенный круглый глаз, без признака ресниц, с желтым белком покрытым сеткой темных капилляров, и одним без радужной оболочки зрачком, нечеловечески вытянутым в виде падающей капли. Глаз мгновенно притянул мой взгляд, от него невозможно было отвернуться, уклониться или спрятаться.

Я ощутил себя связанным, беспомощно лежащим на краю пропасти.

Облако колыхнулось, запульсировала, заволокло сначала стеллажи, вот оно уже заполонило, поглотило половину комнаты. Глаз, творенья и творящий ужас, надвигался.

Внезапно смерть отступила передо мной, возникла слабо светящаяся, словно облитая светом, фигура. Лука – понял я. Он стоял возле кровати лицом ко мне, ярко вырисовываясь на фоне темной массы, к окружающему его светлому нимбу добавлялись мелкие, но частые вспышки украшающих его одежду узоров.

Лука закрыл меня от круглого глаза, что-то надрывно крича, размахивая обрывком бумаги зажатом в пальцах левой ладони. Он кричал, но я его не слышал, лишь видел раскрывающиеся белые от натуги губы, перекошенное от напряжения лицо, вздутые жилы на его тощей шее.

Я помотал головой, сказав одними губами, – Не слышу.

Он на мгновение застыл, потом кинул мне в лицо скомканный обрывок, порывисто обернулся лицом к невидимому за его фигурой, глазу. Я очнулся оттого, что пытался что-то крикнуть, да так отчаянно, что чуть не задохнулся.

Видение или сон..., не знаю, но оно было яркими и насыщенным. Очень реальным. Я в ужасе подтянул ноги, хрипло дыша, уставился в сторону стеллажного угла. Еще не опомнившись, я готовился в любую секунду сорваться к двери.

Один, два, три, быстро повторял я код дверного замка, подспудно соображая, успею ли его набрать и открыть дверь прежде, чем, Тот, пульсирующий, на меня накинется.

Послышалось шипение, я вздрогнул, весь подобрался для последней схватки.

В открывшийся дверной проем вошел Проф, неся перед собой желтый поднос, заставленный всякими тарелками.

Я бессильно откинулся на кровать. Проф, придерживая одной рукой поднос, другой нашарил и потянул к кровати передвижной столик.

– Давно проснулся? – спросил он. Ставя на крышку столика поднос, загруженный тремя тарелками, накрытыми перевернутыми же тарелками.

– Да нет, – отирая ладонями лицо, сказал я. Сквозь ладони до носа добрался аппетитный запах.

– У тебя свет не мигал, ты не заметил? – поинтересовался он, выставляя тарелки с подноса на крышку стола.

У меня по спине пробежал холодок, словно льдинка упала за шиворот и скатилась вниз. – Нет, – сказал я, заинтересованно на него смотря. – Не заметил, а что?

Проф отмахнулся:

– Да ничего. – Он придвинул стул поближе к столу, по ту сторону от меня уселся на него, договаривая, – Я только из столовой вышел, вот минуту назад. Освещение как замигает, потом вообще угасло, темно стало у–у–у! Я чуть всю твою еду возле дверей в медблок не вывалил.

– Минуту назад? – переспросил я.

– Да, погас и сразу же зажегся обратно. Я аж растерялся, темно, как-то гулко. Авария, наверное… – предположил он, снимая верхние тарелки–крышки с еды. Отваренного и тушенного, повалил пар.

О–о–о, – обескуражено протянул я, и вовсе не из-за вида еды.

Озадаченный Проф проверяющее дыхнул, от его губ отделилось небольшое облачко пара. – А что это у тебя так холодно? – поинтересовался он.

В горячке пробуждения я не почувствовал аномальный холод помещения. Теперь с недоумением ощутил. И еще, ноги особенно не закрытые штанами лодыжки, стыло занемели.

Чуть не перевернув стол с парящим угощением, я поспешно выбрался с кровати, кинулся к углу под стеллажом. Сердце бешено колотилось, при ходьбе в не размятые ступни врезались сотни ледяных игл. Кошмар, под который я проснулся, был слишком явный, до ненормальности осязаемый.

Присев, перевалившись на ладони, на четвереньках, внимательно оглядел темный угол. Во всех остальных комнатах в этом месте обычно находятся вентиляционно–отопительные отдушины, снизу – вдувные, сверху в потолочном углу заборное, здесь они были тоже, во всяком случае, нижняя сейчас находилась передо мной, а верхнюю из-за высоких стеллажей с пола увидеть было нельзя. Отдушина, как отдушина, небольшое в две ладони квадратное отверстие, затянутое крупной металлической сеткой. Я подержал ладонь под струей теплого исходящего из нее воздуха, потом мазнул пальцем по крупной сетке. На пальце остался влажный след. Подлез под стеллаж, придвинулся к сетке, она вся была покрыта мелкими каплями конденсата, там, где ее черканул мой палец, остался четкий стертый след. Я выбрался из–под стеллажа, принялся внимательно изучать его блестящий каркас. Рефлекторно,мазнув пальцем, и без того было видно его хромированный металл, словно только что вынутый из холодильника, весь, вместе со стоявшими на нем приборами был покрыт капельками влаги.

Послышался голос Профа:

–Чего там?

–Да так, ничего, – ответил я, пройдя вдоль стеллажа. Влажный след конденсата оканчивался где–то посередине комнаты, возле стеклянных шкафов, четко обозначая границы холодного металла и стекла, дальше конденсат отсутствовал. Я выдохнул воздух, пара не было, да и так чувствовалось температура в комнате быстро приходит в норму.

Пройдя к кровати, на вопросительный взгляд Профа я пожал плечами, от себя добавив:

– Наверно сбой в отоплении. – Залезая на кровать с ногами, под левой рукой я почувствовал что-то хрусткое и шершавое.

Отдернул руку. На смятом одеяле лежал сухой буровато–коричневый листок…, листок какого-то растения.

Словно разрубленная напополам, часть шестиконечной звезды с торчащим из округлой стороны маленьким слегка изогнутым черенком.

Я взялся за черенок двумя пальцами поднял листок перед собой.

Чувство нереальности происходящего окутало, погрузило меня в зыбкую переменчивую пелену самонедоверия,– «а был ли кошмар сном и не сплю ли я сейчас…»

Лука, стоящий спиной к колышущейся темной стене, пытающийся мне что-то прокричать, кидает за секунду до того, как я очнулся, мне в лицо мятый лист тогда бумаги, а может нет... Это видение отчетливо стояло перед глазами.

Может ли сон в какой–то момент перейти в реальность, может ли человек переместиться в сон или еще куда или вот, как Лука, в другую реальность под названием – Свой Мир, реальность но другую, совсем другую, непохожую на эту, но реальность. Я сидел и смотрел на лист, направив его на потолочный светильник. Просвечивающееся желтоватое пятно четко выделяло сетку темных изломанных линий капилляров некогда живого листка, мертвого кусочка дерева, реального посланника из другого мира.

– Мх–х–хг, – прохрипел Проф. Я с удивлением заметил, что он с обалделым видом, ну, точно как полоумный Тор, полусогнутым пальцем тычет в лист.

– Я вспомнил это, – севшим сиплым голосом, не отрывая взгляда, проговорил он, глаза его нервно блестели, указующий изогнутый невыпрямленный до конца палец била мелкая дрожь. Посеревшие губы зашевелились. – Я помню дорогу… Вокруг стоят высокие… деревья, а на дороге лежит много таких… – Он осекся, не находя слов медленно подался вперед, бережно коснулся листа переставшим трястись пальцем.

– Это лист, – подсказал я.

– ...таких листов. Только те были немного другой формы и чуть больше. – Он часто дышал, взглядом поглощая, расщепляя и усваивая, кормя свою заморенную донельзя забитую и почти отмершую память видом простого сухого листа, простого, да не очень…

Я протянул лист в его сторону, он сложил ладони, словно набирая в них воды, принял лист. Проф, зажмурившись, поднес ладони к лицу, глубоко вздохнул запах лежащего в них листа. Он затих, за раскрытыми ладонями мне не был виден низ его лица, но по выражению глаз я понял – Проф улыбается.

Так ли был прост этот лист, я не знаю, ведь к тому моменту память ко мне частично уже вернулась. Судя по Профу, не совсем прост…

Внезапно послышалось шипение, дверь отъехала. В комнату вбежал Нестор, за ним Весть. Вид у них был какой–то загнанно – встревоженный. Нестор даже не опирался на свою трость, держал ее перед собой в полусогнутой руке, будто заготовленную для нападения дубину. Цепко оглядев нас, он спросил:

– У вас все нормально?

– Пока вы не внеслись, более менее, а что? – поинтересовался я.

Проф ничего не сказал, лишь опустил ладони с листом себе на колени.

– Непредвиденные обстоятельства, – скупо и непонятно бросил Нестор. Потом как бы говоря сам с собой, потише, – и как почти все здесь происходящее, обстоятельства, выходящие за всякие рамки понимания.

– Пошли. – Он призывно махнул нам зажатой в руке тростью, указывая в сторону коридора.

В коротком коридор медблока, возле кабинета бывшего главврача, я увидел высокого человека, одетого точь–в–точь как помощник Вест. Человек стоял широко расставив ноги, сложив ладони крест на крест на широком брючном ремне, закрывая своей могучей фигурой проход к чуть приоткрытой двери кабинета главврача. Он внимательно проводил взглядом нашу быстро перемещающуюся процессию. Нестор за ним Вест, я и Проф, вышли в центральный коридор, пройдя вход в столовую, Нестор остановился возле хорошо мне знакомой двери, закрывающей вход в карцерный блок, находившийся по ходу движения за правой стеной коридора, где–то в центре, между общезаловыми дверями и выходом в медблок.

Нестор, опершись на трость, казалось позабыл обо всем, ссутулившись что-то вспоминал или обдумывал. Вест за его спиной невозмутимо ждал, мы с Профом непонимающе переглянулись, стояние затягивалось.

Наконец, Нестор ожил, обернулся в нашу сторону, обратясь к Профу:

– Тут дело, можно сказать, личное.

– Тогда я пойду посмотрю головизор, – сразу сообразил Проф. Бочком двинувшись к общему залу, он смотря на меня сказал, – попозже зайду.

Я молча кивнул, сбил пепел с невидимой сигареты. Проф сделал вид, что достает еще не начатую из пачки, развернулся и пошел.

Нестор проводил его взглядом, потом быстро набрал код замка, приложил ладонь к небольшому экрану – рядом с клавиатурой. Дверь тихо вползла в левый откос.

– Это дверь с нашим здесь появлением была перекодирована, кроме самого цифрового кода, еще на отпечатки двух человек – меня и помощника Веста, – быстро и четко сообщил он. Хмуро добавив, – Но нашелся, некто третий для кого все эти предосторожности, больших проблем не создали. – Он шагнул вперед.

Мы прошли узкий короткий коридор. Вышли в ярко освещенную, квадратную, комнату, которая, как я хорошо знал по предыдущему опыту, была ничем иным, как прихожей к карцерным ящикам, граничившим с комнатой тремя свободными от коридорного прохода стенами. В эти стены ровно по центру каждой, была вмурована узкая, но массивная металлическая дверь с небольшим оконцем из прозрачного пластиком.

Дверь, сейчас левой стены, была открыта, возле нее в задранном и измятом белом халате спиной к полу лежал, по всему видно мертвый, человек. Сердце екнуло, в животе похолодело, почему–то мне сразу вспомнился, словно я почувствовал его запах, недавний сон, или не сон, не знаю. Вспомнилось то чувство, с которым я рассматривал запотевшую вентиляционную сетку, в голове появилась гнетущая тяжесть понимания, что произошло что-то противное, нехорошее. Я зябко поежился. Подошел к телу

– Кто это? – спросил я. – Мне он не знаком.

– Это лучший наш спец по аномальным вирусным инфекциям, доктор Сарех. А там внутри, – указал Нестор ладонью в открытый проем двери, – еще один наш сотрудник.

Обходя левую руку погибшего доктора, я заметил, что мизинец на ней неестественно вывернут, вероятно сломан, а ногти безымянного и указательного – сорваны. Другая, правая рука запуталась в складках халата, рукав на ней был изорван.

Обойдя тело, я заглянул в карцер, не заходя туда, да и заходить, в общем–то, было некуда. Тесное помещение два на два метра, слева занимала металлическая койка снабженная колесами, сейчас пустая и даже без какого бы то ни было покрытия, высокая как стол. Рядом занимая оставшееся пространство пола, лицом вниз лежал крупный человек в серой форме.

– Зачем их убили, кто это сделал, – обернулся я к Нестору.

– Зачем? Неплохой вопрос, – не отрывая глаз от распростертого тела бывшего доктора, проговорил Нестор. – Я немало видел умерших людей и по долгу службы встречался с их убийцами, гораздо чаще, чем мне этого хотелось… Существо сотворившее это не имеет ни малейшего понятия и даже не ставит себе вопрос – зачем нужно убивать. Поверьте моему опыту, Удун, оно убивает так же естественно, как мы дышим или разговариваем. – Сделав паузу, он поинтересовался, – Удун, вы ничего здесь, кроме смерти необычного не замечаете?

Я пожал плечами, замечал я многое, но оно все как-то еще не уложилось, не переработалось в голове.

– Здесь не хватает одного тела, – перевел он взгляд от пола на мое лицо. Быстро, но ровно заговорил, – Эти карцеры снабжены приборами теплорегулирования и именно в это помещение при минусовой температуре был помещен труп бывшего вашего начальника некоего доктора Шоха. Об этом мне стало известно в первый же день прибытия. Он лежал там более девяти суток при температуре минус десять по Цельсию, если вы не понимаете, то это далеко за градусы замерзания воды. Там, – он указал на дверь, соседнего карцера, – лежит тело доктора Внота. Его туда поместили за несколько часов до прибытия моей группы люди из взвода охраны. Около семи суток назад.

Я подошел к указанной Нестором двери, заглянул в квадратное окошко. Залитый белым даже на вид нетеплым светом куб, карцера, занимал единственный предмет, лежащий на полу, замотанный в простыню продолговато вытянутый тюк. «Хорошее пристанище для такого мерзавца», – промелькнуло у меня в голове не к месту злорадная мысль. Вслух я проговорил:

– Тело Внота нужно уничтожить – сжечь надежнее всего, и чем быстрей, тем лучше.

Указав рукой в сторону двух тел, я сказал:

– Их убил не Шох, как, впрочем, и самого Шоха ...–

Нестор напрягся, его губы посерели, квадратная челюсть дрогнула, по скулам катанулись желваки. Вест, от внимания еле дышащей бледной тенью стоял за его спиной, тихий и потерянный.

В этот момент мне показалось, что Нестор специально привел меня сюда, чтобы подстегнуть мою разговорчивость, а за одно показать, в какое дерьмо мы все вляпались.

Несомненно он был мудрый человек, но я то понимал, все это мушиная возня над кучей нечистот. По–настоящему, что со всем этим делать, не знал ни я (вероятно на меня он сильно надеялся), ни даже Нестор со всей его мощной межпланетной организацией.

– Я не знаю, что это за тварь или что это такое, но оно не ведает границ, оно неуловимо и оно убивает, – не придумав ничего другого, так прямо и сказал я.

Нестор резко, как будто заводной механизм, обернулся к выходу, из-за спины махнул тростью, позвал:

–Пошли за мной, это еще не все. Вест, приведите сюда Сомова и его людей, – распоряжался он на ходу. Вдруг, уже в центральном коридоре, он остановился, крутанулся на месте и через мою голову, смотря прямо в лицо Весту, резко проговорил:

– Остальные карцеры не открывать. Заблокируйте в них двери на ваш личный код и без моего личного приказа – не открывать, чтобы там ни случилось…

– Есть, – отозвался тот. Получив приказ Вест стал стремительно оживать, на подбородке появилась целеустремленная складка, щеки зарумянились, в глазах сверкнул стальной блеск.

Мы с Нестором пошли к медблоку, Вест рванул в противоположную сторону.

Недалеко до входа в медблок меня зашатало, в глазах на мгновение потемнело.

Вязкая слабость окутала все мышцы вместе со способностью снова видеть. Я приподнял и посмотрел на свои руки, синие плоские кисти, когтями хищной птицы из них торчали пальцы. По инерции, продолжая идти вслед Нестора, сжал кулаки, кожа да кости, да еще кое–где проглядывали судорожно в такт сердцу бьющиеся вены.

Хреновая-хрень, размышлял я. Опять эта непреодолимая стена, опять ее нужно сдвинуть или если получится, что вряд ли, обойти. Да нет, не получится, не сдвинуть, не обойти, разве что проломать. Да, да, сломать. Взорвать. Расщепить, разнести ее в пух и прах, и тогда, может быть, все наконец–таки закончится.

Вот хренотень, да когда же все это закончится.

Уже возле двери в медблок я с ходу натолкнулся на внезапно остановившегося Нестора, он обернулся, спросив: – Чего?

В это мгновение до меня дошло, что я как в недавние времена снова болтаю вслух свои, так сказать чаяния.

– А, – пожал я плечами, коротко отмахнулся рукой, дескать, ерунда, бывает.

Нестор ничего не сказал, обернулся, потянул дверь в медблок на себя, тут же отшагнув в сторону. Из кабинета главврача, что находился прямо напротив этой двери, двое в серой форме на носилках выносили покрытое белой простыней тело, коричневые туфли как у Нестора, торчавшие из под накидки, безошибочно указывали на характер груза. Я тоже отступил влево, освобождая путь для невеселой процессии, болезненно замечая, как в районе головы, несомого, сквозь белоснежную простыню начали проступать алые пятна.

– Третий? – сказал–спросил я.

– Да, – резко ответил Нестор, – из наших последний, но могло быть и больше, куда больше.

Через открытую носильщиками дверь, мы вошли в кабинет главврача, точней в то, что от него осталось. Под ногами захрустело и захлюпало, посередине развороченной комнаты нелепо вверх ногами лежал стол, складывалось впечатление, что его не просто опрокинули, а отшвырнули или пнули с неистовой силой, в бешенстве. Такие же мысли внушала и вся остальная обстановка комнаты, перевёрнутая, скорей всего пинками и злобными бросками.

Рядом со столом, раздавленным пауком, животом вниз с распростертыми конечностями, лежало абсолютно голое тело, изрядно опутанное проводами всевозможной расцветки и толщины. Возле левой стены вряд стояли три переломанных корпуса приборов со следами сажи и провалами оплавившегося пластика.

Два человека в белых халатах, потея и сопя, распутывали, высвобождая из клубка проводов ноги трупа. Еще один в серой форме помогал им, придерживая плоский испещренный разноцветными кнопками прибор, на весу, черный провод от прибора уходил куда–то в недра мотка, опутывающего правую ногу распростертого трупа. В этот момент они всем скопом пытались выделить и вытащить один провод, из, на вид безнадежного перепутанного клубка.

Все трое были чрезвычайно сосредоточены разгадыванием не лёгкой головоломки и потому не заметили нашего появления.

– Ага, – сказал один из белых халатов, вытягивая на себя петлю толстого синего провода, – давай сюда, – обратился он к серому.

Тот медленно с перехватом просунул плоский прибор в петлю.

Над всем этим витал резкий запах горелой пластмассы и чего-то химического с примесью палёных ногтей. Все стены и пол, полы и рукава некогда белых халатов сотрудников, лежащее тело, раздолбанные приборы, столы и кресла были заляпаны клочьями серебристой пены, которая тая оставляла после себя влажный след.

Нестор молча смотрел на все это дело, быть может, он попросту устал, отдыхал или думал о чем–то своем.

Я же точно отдавал должное хоть какой–то заминке в бойкой череде событий, отстранено наблюдал за происходящим.

– Заканчивайте с этим,побыстрей, – наконец услышал я голос Нестора. Все трудившиеся обернулись в нашу сторону.

– Не возитесь, в таком виде срочно отправьте его к карцеру, там Вест, знает, что дальше делать.

Серый положил прибор на пол, снял с ремня рацию, начал вызывать подмогу с носилками. Двое в измазанных халатах с недовольным видом подошли к Нестору, стали горячо ему что-то доказывать.

Я направился к лежащему телу, по всем предыдущим событиям было ясно, что это Шох, но я хотел посмотреть в его лицо. Не знаю, зачем точно, ведь меня мутило от одного вида этого распластанного голого жилистого как будто и нечеловеческого беловато–серого тела, но всё нужно делать до конца и я должен был убедиться, что передо мной лежит старый враг, верней то, что от него осталось.

Его правая рука, опутанная оплавленным проводом, сильно обгорела, черные пальцы до сих пор скрючено удерживали покореженную обмотку кабеля. Я с удивлением заметил, что пальцы свободной от провода левой руки, трупа, оставили в огнеупорном, прочном (я то знаю) полу, пять глубоких борозд. Словно этот пол был сделан не из сверх устойчивого пластика, а из охлажденного пищевого масла. От тела шел невыносимый паленый химический запах.

Я сел на корточки, прикрывая рукавом левой руки, нос и низ лица, стал разглядывать нисколько не обгоревшую левую кисть. Она вся до локтя была заляпана кровью и какими–то серыми сгустками, к тыльной стороне прилип клочок коротких черных волос, из-за чего вид у кисти был тот еще. Но меня заинтересовало другое, концы пальцев, точней полностью ногтевые фаланги сразу же за суставным изгибом, переходили в костного цвета, да и вида, (кое–где под пятнами крови это можно было просмотреть), чуть загнутые ороговелые отростки. Я поискал под ногами какой-нибудь небольшой предмет, не хотелось дотрагиваться до тела руками, нашел мокрый обломанный, но все равно довольно длинный карандаш. Вооружившись, я постучал им по изогнутым аномальным отросткам. Так и есть, будто по твердой пластмассе, не дать не взять – когти. Чтобы лучше разглядеть лицо трупа, чуть наклонил голову вперед, пригнулся.

Оскаленный рот, вылезшие из орбит нарывы глаз: несомненно, некогда это было лицо Шоха, правда теперь не такое высокомерное и самоуверенное, но это его лицо, а вот руки; я опять, словно не веря своим глазам, утверждаясь, постучал обломком карандаша по костным отросткам пальцев.

Мне захотелось получше рассмотреть лицо Шоха, некоторые его черты сходились с прежним обликом, но сквозь них мне чудилось, проступали какие-то неясные отталкивающие и одновременно завораживающие очертания.

Он лежал одной щекой и носом к полу, большая часть его лица находилась вне поля зрения, а видимая не давала ясной картины, мне нужно было увидеть всё лицо.

Я привстал, не дотрагиваясь до тела, попытался перевернуть его через левый бок, лицом к потолку. Потянул наверх переплетавшие его правую руку провод... Не получалось. Переступил через голову, потянул на себя. Тело упругой куклой не поддавалось, в общем, у меня ничего не получалось, мешали кучи переплетенных проводов, да распростертые, словно упирающиеся, конечности.

За последнее время я сильно ослаб, потому быстро выдохся и бросил эту затею, а обращаться за помощью к двум еще болтающим с Нестором парням, как-то не хотелось. Да и что я им скажу, хочу, дескать, посмотреть, да на меня самого посмотрят, и смотрели очень долгое время, еще до них, как на сумасшедшего, хватит…

«Серый» коллега Веста, куда–то подевался, наверное, вышел в коридор, ждет там носильщиков. Я опять присел. Мои попытки все–таки дали некий результат, от моих трудов лицо трупа соскользнув по влажному полу вывернулось, давая более полный обзор прямо–таки маски.

Что за свирепые силы бушевали в этом существе? Почему даже смерть не смогла сгладить выражение животной ярости с лица этого существа, стереть глумливый оскал с фиолетовых губ?

Я скользнул взглядом по носу, сосредоточился на глазном полушарии, сильно вылезшем из левой глазницы.

Под левой лопаткой кольнуло, дыхание сбилось, сперло, вот оно, то, что не давало мне покоя. Сильно увеличенная, примерно в полтора раза от нормального состояния, радужная оболочка стала черной, мало того, зрачок в ней был капли-видно сужен!

Я хорошо помню глаза Шоха, при последних наших встречах он взял манеру, с близи, в упор на меня пялиться, тогда он буравил меня стеклянисто зелеными глазами. Теперь они были черны, черны как ночь в неосвещенной комнате без окон и дверей. А этот зрачок..., я видел такой или почти такой…

Внезапно пространство загустело, свет стремительно блекнул, я почувствовал, что задыхаюсь, воздух перестал быть газом.

Медленно, словно соскальзывающая с полированной поверхности капля воды, зрачок вытянулся, приобрел щелевидную форму, он уставился на меня парализованного и задыхающегося, бессильного отвернуться от этой жути, даже сморгнуть: я очень этого хотел, оторваться, прервать связь, уйти от взгляда, хотел, но не мог, ничего не мог…

Что-то опустилось мне на плечи, рвануло вверх. Я с грохотом вынырнул в светлое пространство развороченного кабинета, больно ударившись спиной об острый выступ перевёрнутого стола.

– А – х – хр, – захрипел я, елозя пятками по мокрому скользкому полу, держась обеими ладонями за все еще сдавленное спазмом горло. С трудом, но я дышал, сначала с надрывом, через секунду стало полегче.

Серый силуэт, четко выделяющийся на ярко освещенном фоне, склонился надо мной и, кажется, чего-то требовал. Я проморгал выступившие слезы, различил склонившегося Нестора, рядом на корточках сидел парень в белом халате, они оба в один голос, срываясь на крик, спросили:

– Что случилось?

Потом парень в белом халате протянул руку, расстегнул пуговицу воротника моей рубашки, слегка пошлепал по щекам, как-то по особенному, настороженно смотря мне в лицо.

Я убрал его руку, тяжело опираясь о повергнутый стол, привстал, бормоча, как заведенный.

– Нормально, нормально со мной все, нормально, – начал стягивать я через голову, рубашку. Отстранив ничего непонимающего парня в белом халате, обойдя Нестора, накинул снятую рубашку на лицо трупа. Сразу полегчало, теперь я окончательно вернулся, почувствовал,что штаны мокрые от падения в пену, нормально услышал голоса, звуки, тут же навалилась слабость и просто таки старчески болезненная усталость.

Нестор и двое в белых халатах между собой, со мной и каждый сам по себе разом заговорили, но я не собирался с ними беседовать или препираться, потому что в этот момент понимал и знал только одно:

– Его нужно убрать, – перекрикивая всех, выбросил я кулак в сторону распластанного недобитым гадом, тела.

– Убрать, – орал я, – уничтожить, стереть в порошок. Убрать… – срываясь на визг, оборвался я, дико вращая глазами, пытаясь подобрать слова, чтобы выразить всё, что по этому поводу думаю. В горле что-то клокотало и булькало, я совершенно потерял голос, продолжая тыкать кулаком в сторону тела, и яростно клеймил глазами окружающих.

В дверях послышался шум, все резко – (чересчур резко), обернулись. Двое серых парней втащили носилки, за их спинами в проеме маячил третий.

Нестор бросил взгляд на меня, потом скомандовал:

– Тело – в карцер!

– Пусть лицо не открывают, – вставил я осипшим голосом.

– Это приказ, – подтвердил Нестор.

Я, пошатываясь, вышел в коридор, немного пройдя, остановился возле двери второй лаборатории, опершись о стену, пронаблюдал, как серые парни выносят тело, покрытое белым заляпанным халатом. За носильщиками вышел Нестор, увидев меня, крикнул вслед уходящим уже скрывшимся в дверном проеме центрального коридора:

– Идите, я сейчас. – Спешно подошел ко мне. – Эти ребята, – мотнул он головой за спину, – подумали, что ты сбрендил. Сказали – «у него нервный срыв...»

– А–а–а, – меланхолично протянул я, медленно развернулся и пошаркал к стационару, хоть бы до кровати доползти.

Они просто не знают того, что знаешь ты, – продолжал он, идя со мной сбоку. – Хоть я и в курсе некоторых событий, но тоже… – задумчиво поджал нижнюю губу, покачал он головой. – Надо сказать, зрелище было то еще. –

Я набрал номер, дверь отъехала. Отодвинув столик с позабытой остывшей едой, сел на кровать, упал спиной на стену. Нестор уселся рядом, на стул.

– Что там произошло. Ты бы только посмотрел на себя со стороны. Парни просто–таки обалдели... Я услышал непонятный звук вроде храпа с подскуливанием, обернулся и вижу, ты сидишь на корточках и пялишься немигающим взглядом тому, лежавшему, в лицо, при этом монотонно раскачиваешься, будто оплывая, с каждым качком твоя голова опускалась все ниже и ниже к его, …– Я молча слушал, и не так уж со стороны это было потрясающе по сравнению, с тем что было не со стороны… Сидел и рассматривал свой впалый живот, крепясь из последних сил чтобы не закемарить. Лимит переживаний для меня на сегодняшний день был исчерпан, так думал не я, так думал мой организм.

Голос Нестора: – Я почувствовал неладное и отбросил тебя назад. – Он замолчал. Я поднял глаза, он, прямо держа голову, внимательно смотрел на меня: – Ты, кажется, ударился спиной…

– Ты правильно сделал, Нестор. Правильно, – с нажимом и кивком сказал я, – скорей всего ты спас меня, а может, не только меня одного. Вот так и никак по–другому, – закончил я.

– Вот так, – повторил Нестор, массируя рукой хромую ногу, морщась. – Чего-то ноет, – пожаловался он. – И сердце что-то перехватывает. Раньше такого не было, а вот уже второй день под левой лопаткой покалывает.

– В Норг-Урге, в моём городе, были люди, которые могли лечить прикосновением руки, – вспомнил я, – они просто кладут туда открытую левую или в зависимости от болезни правую ладонь и уже через пять–десять минут боль отступала, а после серии этаких процедур, болезнь уходит. – Я поднес ладонь к лицу, дунул на нее – растворяется как пар. Я лично знал нескольких таких. . .

Н–да–а, – задумчиво протянул Нестор,

– Но теперь Норг–Урга нет, и людей тех не стало, – жестко продолжил я. – И мы вот сидим здесь, а вокруг твориться… – Я замялся, подыскивая слова, то самое – какает–то дырахрень, хреномуть или даже хуже. Вы, Нестор, представить не можете насколько хуже, хуже- хреновей не бывает и кто–то за это в ответе. Кто?

Нестор пожал плечами: – Не знаю, ты ведь даже не рассказал почему умер Шох и почему теперь оказалось, что он не совсем умер, что произошло с неким человеком–загадкой доктором Внотом, почему он скончался всего лишь через двое суток после смерти Шоха. Теперь они лежат там, – он ткнул кончиком трости в противоположную от меня сторону, – там, в карцере как две бомбы замедленного действия и я ничегошеньки не знаю о том, что их включает, в какой момент и по какому поводу…

– Поэтому тела нужно уничтожить, – вставил я.

– Сегодня ночью после общего отбоя, – он приподнял манжет левого рукава, посмотрел на наручные часы. – Осталось всего ничего, – сообщил он. Заверив, – Я лично прослежу за процессом.

– Это немногое, что сейчас можно предпринять, – одобряюще согласился я, договаривая, – А что касается их непосредственного выхода из игры, то в этом им попросту не повезло, у них оказалось слабое сердце.

– Не повезло, – сопнул он. – Интересная у тебя, Удун, терминология, – опять сопнув, поинтересовался, – А что значит слабое сердце, в каком смысле слабое?

– Во всех, – коротко утвердил я.

– Ага, – вроде бы понял он.

– Видел его руки? – спросил я, перескакивая на более насущную тему.

– Видел, конечно, видел. Труп до мелочей пересняли, запечатлели специальным прибором, после можно будет его повнимательней рассмотреть. Еще взяли на исследование кусочки тканей, кровь, даже один ноготь отрезали. Сейчас наши спецы работают с этим материалом. Они просили большего, предоставить им все тело, но я отказал.

– Да–а что они, сумасшедшие? – поперхнулся я от искреннего удивления. – Они что, не видели, еще неостывшие трупы?

– Все так, но у нас есть технологии, которые могут стопроцентно изолировать биомассу…

– Ерунда, – я начал закипать, – Шох, лежал там при… – я сжал пальцем правой ладони в щепоть, сделал вопросительный жесть.

– При минус десяти по Цельсию, – подсказал Нестор.

– Да, при минусовой температуре, лежал около восьми суток без пищи, без движения, словно какой–то окуклившийся червь или даже не знаю…

Что в это время там происходило, какие процессы, можем мы их понять? А–а–а?

– Я обдумал это и перестраховался. Тела будут уничтожены. Оба. – заверил Нестор поморщившись, поддав концом трости по носку ботинка, добавил, – Хотя все это как-то не по научному и мне придется за такой шаг отвечать. Ну и… – опять шлепнул он тростью по ботинку и замолчал.

– Ладно, мы не можем знать что там, – не стал я отвлекаться от темы, – на самом деле, переродило Шоха, но вот хотя бы попытаться поразмыслить над его действиями мы можем. По–моему, он оттуда вылез не просто так, захотелось и воспрял. Вряд ли ему вообще свойственны были такие чувства, как хотелось или не хотелось–…

– По–моему тоже, – кивнул Нестор, – он сделал то, что должен был сделать. И сделал, я над этим уже подумал, по всему видно не до конца. Вот сам подумай, Удун, с теми двумя убитыми в карцере, как будто все ясно. Они просто стояли у того на пути. А вот затем он, то существо бывшее Шохом, направилось к кабинету главврача, то есть к своему бывшему кабинету и уже там убивает третьего.

– Может ли это быть случайностью или чем–то похожим? – спросил я.

Навряд ли. Дело в том, что в этом кабинете находился личный компьютер Шоха, ну это такой прибор, в который можно занести, а потом извлечь из него массу информации, вроде книги, но гораздо вместительней, – пояснил он мне.

Я кивнул. Он продолжил, – Так вот в нем, в компьютере, как наши спецы по таким штуковинам, предположили, именно в нем находился весь архив, вся картотека на всех когда–либо проходивших через это учреждение людей и еще много чего из личных его записей о делах здесь творившихся…

– Вы что–нибудь успели прочитать? – загорелся я.

– Нет.

– А от кого же вы это узнали? – не понял я.

– Ни от кого. Я же говорю, что там с этим прибором работали спецы, они то и подвели к этому. Да и сам подумай, такая обширная информация все равно где–то должна была храниться, а иначе здесь попросту невозможно бы было работать, а он работал и как теперь становится ясно, очень даже напряженно. Этот прибор заинтересовал наших спецов не на шутку, они с таким еще не встречались. В техническом смысле, прибор в общем то был нормальный, но вот коды, замки, такая серия цифровых и словесных загадок, отгадав которые можно было проникнуть к основной информации, были по–настоящему выдающиеся. Так же удивлял способ их шифровки и даже предугаданный заранее, замок на переноску.

– Это как?

– Проще простого, кроме основных головоломок Шох установил на приборе небольшой самодельный блок, который напрочь уничтожал занесенную в компьютер информацию при его перемещение, или попытке физического вскрытия панелей прибора.

– Двойная ловушка. Очень на него похоже, – заметил я.

– Вот, вот. Из-за этих ловушек тот прибор нас и заинтересовал. Посуди сам пустую комнату, не закрывают на большой и хитрый замок…

– Угу.

– В момент, когда то существо появилось в кабинете, наш лучший специалист по разгадке информационных замков как раз работал над дешифровкой. Для этого там был установлен очень мощный и умный прибор и для этого же туда был подведен дополнительный электрический кабель. Тот, кто был Шохом, зашел в кабинет, увидел там человека, снес ему пол головы и начал крушить сначала свой компьютер, затем набросился на дополнительно установленный дешифратор, здесь–то он и напоролся на кабель высокого напряжения. Все остальное ты сам видел. – Закончил он.

– Выходит, он для этого и воспрял, для сокрытия информации, а убийства произошли как бы, если так можно говорить, побочно, – вывел я.

– Может быть. Но мне вот почему–то думается, что не все. Скорей всего последнего он убил целенаправленно, разнес приборы и убил человека, вынимающего из них информацию, по–моему, это очень разумно, ведь он не знал, чего мы уже добились, то есть чего знал тот человек. – Тут он осекся, живо спросил: – Знаешь, чего мне сейчас пришло в голову?

– Сдается мне, ничего утешительного, – предположил я.

– Это с какой стороны взглянуть. Вот вообрази, Удун, он – тот, который Шох, уничтожает прибор, человека рядом с ним. Подумай, куда бы он, Шох, двинулся дальше, чего бы предпринял. Продумай его действия, – подавшись в мою сторону корпусом, спросил он,напряженно вглядываясь в лицо.

Чего там задумываться, подумал я, уже с десяток раз задумывался. Сказав:

От кабинета главврача до этой комнаты шагов тридцать. – А вот тут, задумавшись... Проф, не смотря на то, что судьбы с ним сотворила, все равно родился в рубашке, ведь та тварь, выбравшись из разгромленного кабинета первого бы встретила не меня, а его, Профа, несущего мне еду. Еда!

ГЛАВА 12.

Черные квадраты– тугие узлы.

Я услышал и почувствовал, как в животе утробно рыкнуло. Урчание повторилось уже в горле, я виновато посмотрел на Нестора. Он понимающе оглядел накрытый Профом стол: – Что там у тебя, – привстал Нестор, пододвинул стол удачно, вставши между нами. Он пригнулся, понюхал составляющее крайней тарелки, – У–у–м, – мечтательно закатил глаза Нестор, тушеная капуста с томатом, луком и рисам, жаренный кролик и вареный кто–то там, не знаю, но на вид и запах- заеденье, – перечислил он блюда.

– Поедим что ли? – предложил я, придвигаясь к столу с чувством прямо–таки животного голода, – Давай Нестор, тут на всех хватит.

– Угу, – согласился Нестор, взяв себе ложку. Я завладел вилкой, – Слегка подстыло, но все равно вкусно, – глухо заметил я забитым ртом, тут же заполняя его до отказа, скусывая нежного кролика с кости, заедая его тушенной капустой.

– Нг–ну, – не отрываясь от вареного мяса, пополняя его капустой вполне согласился Нестор со мной.

Мы съели все, распили графин желтого сока, на душе посветлело, не совсем конечно, но все–таки. Я с некоторым успокоением обратно откинулся спиной на стену. Нестор еще немного поковырялся в тарелке из под мясной подливы. Наконец, он тщательно вытер руки салфеткой, отодвинул стол в угол на прежнее место стоянки. Потом, присев на краешек стула, заложил руки за голову, сделал несколько разминочных движений плечами, выгнул голову и спину, и плечи назад, в позвоночнике громко хрустнуло, он ойкнул, удовлетворенно откинулся на спинку стула, принялся задумчиво постукивать кончиком трости по носку левой туфли.

Приятно было вот так просто сидеть и ничего не делать, никуда не спешить и даже ни о чем не думать, но…

– Нестор, а почему ты решил, что я смогу вам чем–то помочь, ведь гибель моего города и последующие события происходили, мягко говоря, с довольно таки посредственным моим участием. Я был всего лишь жертвой или пострадавшим, которому не повезло угодить во всю эту кутерьму, – задал я дозревший вопрос.

– Ты и сам понимаешь, что ничего не бывает просто так, и ты, Удун, не просто попал, тебя целенаправленно вовлекли в эти события. Вполне вероятно ты единственный, кто остался после гибели целой культуры. Ты единственный, кто по настоящему интересовал Шоха.., –

Я поерзал, здесь он был не прав.

– И еще, на тебя само собой, кроме компьютера, да–а я сейчас в этом уверен, именно на тебя, охотился костистый выродок. –

Я опять поерзал, теперь уже по другому поводу, сказав: – Последнее, всего лишь предположение.

– Да, – согласился он. – но пронаблюдав всю цепочку событий довольно тяжеловесное.

Помощник, я бы даже сказал соратник Шоха, некий доктор Глот неизвестно по каким причинам, вот еще одна загадка, скрывшийся после скоропостижной смерти начальника? – вопросительный взгляд в мою сторону. – Вел свои личные записи, по–моему, в тайне от начальства. Мы их обнаружили и прочли.

– Ого, вот это по–настоящему интересно, – оживился я.

– К сожалению, записи сделаны в виде часто очень путанных заметок, так сказать – для себя. В основном, это рабочий материал, там много цифр, специализированных терминов, в данный момент непонятных таблиц, в общем, без хозяина в записях разобраться очень сложно, а кое–где невозможно, но вот, что меня лично заинтересовало. Добрая половина таблиц и записей сделана о пациентах под номерами 3/1 и 3/2, больше – о 3/2. – он выжидательно уставился на меня. Я тяжело вздохнул, 3/2 номер моего соседа Луки. Он недавно умер. Халаты, то бишь Шох и его шарага, в последнее время и вправду сильно за него взялись, но – Пы–в–ф, – спустил я воздух через губы, – он их надул, – злорадно усмехнулся я.

– Как это? – не понял Нестор, – Ты же скала он умер.

– Умер, – покривился я. – Да, можно так сказать, то, что случилось, случилось, не в этом дело, они не добились от него ничего, ровным счетом ноль результата. – Я сложил пальцы правой ладони в кольцо, зажмурившись левым, правым глазом, посмотрел через обозначенный ноль на Нестора. Хитро подмигнув, серьезно сказал: – Он 3/2 умер, но уверяю тебя, Нестор, на этом свете, в этой жизни случаются вещи, пострашнее смерти. И он… Лука вышел из всей этой возни незамаранным, он сделал свой выбор сам и абсолютно осознанно.

– А чего они от него хотели? – насторожился Нестор, и без того его ровная спина вытянулась в струну, его подбородок как бы сам собой поплыл кверху. Казалось, что он, даже сидящий, взирает на меня сверху вниз. Позу дополняла живописно вертикально отставленная ровной вытянутой рукой трость, сжатые до бела на ее набалдашнике пальцы. Сейчас он был похож на властного управителя Государства не малых размеров, коим он и мог бы быть в другое время или в другом месте. Но место было это самое, а время… плохое время, и мы в нем, здесь и сейчас. Я пожал плечами, честно признавшись: – Не знаю… хотя вот что, – вспомнил я, не знаю к месту ли. – Один раз случайно мне удалось прознать, что Шох хочет, нет жаждет, всевластия, однако при чем тут Лука, понятия не имею.

– Всевластие, – повторил Нестор, задумчиво почесав подбородок. Помолчав сказал, – ничего себе хотение, какое–то прямо–таки болезненное наваждение. Но, надо отдать Шоху должное: подходил он к этому вопросу изобретательно, следовал целеустремленно. Он собрал здесь под надуманным названием «пациенты» людей далеко неординарных, наделенных по человеческим меркам необычными и даже сверхъестественными возможностями. Если всю эту братию подчинить и объединить…

– С помощью всяких там таблеток да укольчиков, – вставил я свое пережитое, наболевшее.

– Вот, вот. Для начала получается неплохая и, что немаловажно, послушная бригада, своеобразный фундамент, точка отсчета… И здесь в своём рвение он встречается с пациентами третьей палаты под номерами 1, 2, не просто встречается, а наталкивается на них как бегун на невидимую со стороны, но очень не податливую, стену… –

Он был проницателен не зря, начальник могучего отдела. Я с отсутствующим видом болтал ногой.Согласился: – наверное так.

Я болтал ногой, вспоминая последнюю встречу в лаборатории под номером 2 с тогда еще Шохом, вспоминал Хогона, мечущегося по этой самой комнате, его развивающийся черный балахон, его слова и выражение глаз, шприц Внота.

Понимая, что сказанное Нестором всего лишь часть, поверхность трясины, которая покрывает, затягивает даже сейчас многих, очень многих, получивший несчастие в нее вляпаться, не говоря о тех, кого она уже поглотила, не оставив даже имени. Шох, Внот и Глот были всего лишь людьми мерзопакостными, но людьми. А вот кто приходил к Луке под видом кровавой твари – «свиньи», кто давил на него денно и нощно, чей глаз в черном колышущемся сгустке являлся мне, кто или что оживило дохлого Шоха, кто или что перекроило Хогона!?. Хогона из Норг–Урга. О, ком, он не мог говорить без полнейшего и всеобъемлющего мандража. Припомнив этот самый хогоновский мандраж, я чуть сам не затрясся от отвращения, какая же все это гадость.

– И вот еще что, – услышал я голос Нестора, он порылся во внутреннем кармане куртки, извлек оттуда пачку глянцевито поблескивающих прямоугольных листков, примерно с ладонь величиной. Протянул мне со словами: – Этими рисунками были изрисованы три последних листа в дневнике Глота, только три последних, на остальных – ничего подобного.

Я взял листки тонкой, но плотной бумаги. Внимательно рассматривая рисунки, я услышал пояснение: – Это фотографии, точные копии с его рисунков. Некоторые немного увеличены.

На первом белом листе расчерченным в мелкую голубую клеточку, черным силуэтом было изображено как бы распластанное или парящее, а, может быть, плывущее девяти-щупальцевое существо. На рисунке, его короткие мощные щупальца, этакой, мягкой девятиконечной звездой плавно колыхались.

Глот мастерски передал пластичность и прямо–таки живую вкрадчивость изображенного им существа. Но больше всего меня зацепил четко выведенный в центре темного колышущегося пятна серовато–заретушированный круг единственного глаза с щелевидным черным зрачком. Я медленно заложил просмотренный рисунок в конец пачки. На втором было изображено то же существо, только в другом состоянии, оно словно бы зависло в прыжке, парящее над поверхностью; здесь все его щупальца были судорожно поджаты, как будто оно целилось, примирялось к месту приземления. Я сменил лист, увидел, как существо, стремительно вытянув щупальца в острый хвост, капли-видно неслось вверх – почему вверх, потому что я попробовал перевернуть рисунок наоборот головой существа вниз, словно бы оно падало, но тут же понял – не то. Оно было изображено летящим вверх, так и только так.

Засунул листок в конец пачки.

На следующем, существо, как разводы отброшенного в воду предмета, умножалось по контуру, в центре оно было изображено величиной не больше ногтя, потом по контуру многократно увеличивалось до такого размера, что последние его очертания лишь частично, фрагментами, входили в карточку.

Я перетасовал рисунок в конец пачки. С вновь открывшегося рисунка на меня выпучился такой же, как на остальных изображениях, глаз, только необычайно крупный, он занимал всю площадь от края до края и был очень правдоподобен. Я быстро убрал его в конец пачки, от этой ненормальной четкости передачи становилось как-то не по себе. Казалось, глаз вглядывается в пустоту, ищет и может найти…

Все остальные карточки были в том же роде и с тем же участником или его частичными зарисовками, спутанные щупальца, глаза с двойными, тройными зрачками. Была даже полностью черная карточка. Я недоуменно покрутил ее, пытаясь увидеть в ней хоть какое–то изображение, четко, у меня в руках находился абсолютно непроглядно–черный прямоугольник.

– Что это? – протянул я Нестору черный листок.

Тот, не беря его в руки, склонился: – Это, это странное дело, это последний рисунок Глота, нарисованный на последнем листе рукописи, он его полностью заштриховал, с обратной стороны этого же листа был изображен большой глаз. – Он взял всю пачку, быстренько перебрал ее. – Ага, вот, – показал он, непонравившиеся мне с первого взгляда изображения большого глаза.

Я забрал у него всю пачку, аккуратно ее уложил в ровный прямоугольник, перевернув изображением вниз, передал Нестору. Я не хотел на них смотреть, я не хотел, чтобы на них смотрели другие, это было похоже на больного поносящего человека, на это не стоило смотреть. Мало того, от этих рисунков веяло прямо–таки безумной пустотой, замогильным холодом, отчаянием… саморазложения, распадам.

Понятное, потому что во многом пережитое чувство, не раз перенесенное состояние, было со мной такое, было; но чтобы вот так…:– Отвратительные рисунки, – сказал я Нестору.

Он заметил. – Судя по четкости и тщательности изображения, Глоту нравились, – я дернулся, чуть не заорав, но вовремя осекся, сказав: – Такое не может понравиться. Скорее он не мог удержаться и попросту облегчился на бумагу. Если болит живот, можно облегчиться в туалет, а если мозги, тогда… Вон, – указал я на пачку рисунков в руках у Нестора.

– Нечто подобное сказал доктор Сомов, – сообщил он, засовывая пачку карточек во внутренний карман куртки. Запихав их туда, он продолжил: – Плохо не это, плохо то, что примерно такие же, стилистически очень похожие рисунки были обнаружены на немногочисленных оставленных после себя предметах взбесившейся цивилизации Сат-Дет. Последнее проявление которой сначала было обнаружено на орбите среди обломков корабля твоей, Удун, планеты. Потом – в виде огромной воронки на месте твоего города. Теперь вот здесь, в этом учреждении, не знаю совпадение ли это, но тоже рядом с тобой и на твоей планете, – с нажимом проговорил Нестор последнее предложение.

Я думал огонь угас. Я думал, что отныне буду все воспринимать более или менее равномерно, в общем–то, я кое–чего достиг, не знаю уж почему, но выжил во многих передрягах, и части которых хватило бы любому с лихвой. Я даже не до конца еще ощутил полноту перемен, ведь совсем еще недавно я хотел узнать совсем немногое: кто я, зачем здесь и как отсюда выбраться.

Как выбраться, чтобы что?. . Чтобы жить, существовать как раньше, как до всего этого… до всего… А ведь даже тогда при живом Шохе я внутренне понимал, что выбраться мне тому, уже тогда другому человеку, отсюда не удастся НИКОГДА. И даже если я выйду, насвистывая веселый мотивчик под свободное безграничное небо, босиком пройдусь по мягкой траве, вдохну полной грудью напитанный ароматами жизни ветер, даже если он вольется в меня живительным нектаром, а глаза будут ласкать яркий теплый солнечный свет. Все равно во всем этом великолепии будет зиять космической пустотой дыра, которую я сейчас и представить не могу, чем можно заполнить.

Страшное чувство пустоты и раздробленности охватило меня. Я тот шустрый и счастливый парень из Норг–Урга. Я загнанный в безвозвратный серо–желтый лабиринт, Уди, сосед Луки. И, наконец, я, сидящий и выслушивающий подробности краха моего изначального мира, которого теперь сейчас уже нет, с ним же канул я, и я вот тут сижу и думаю об этом. А впереди или просто огромная пустота, или пустота, из которой на меня смотрит тварь, нечто инородное, отвратное, этой самой пустоте.

Хватит ли у меня сил посмотреть в эту пустоту, посмотреть твари в глаза или в глаз и не обделаться при этом. Хватит ли, ведь пустота частично уже поглотила меня!. .

Внезапно я четко увидел свои руки, судорожно сжимающие куртку Нестора где–то в районе нагрудных карманов. Под пальцами что-то хрустело и крошилось, вероятно, содержимое карманов.

Со стороны я услышал, как мой голос орет в слегка обалделое лицо сидящего Нестора.

– Смогу ли я когда–нибудь… – я поперхнулся, застыл, безвольно разжал руки. Несколько пуговиц с обмундирования Нестора скатились, во внезапно образовавшейся тишине, очень шумно брякнулись о пластик пола, покатились в разные стороны. Вакуум колыхнулся от хруста отдергиваемой Нестором одежды, зашипел вдыхаемым мной воздухом, шум вдоха быстро удалялся, словно человек, его издающий скоро удалялся, оставляя нас в покое. Я отер ладонями сухое и горячее лицо, каря себя, не понимая, как такое могло случиться, сел на кровать.

– Извините, Нестор, – снова переходя, на вы, прохрипел я.

– Ничего, бывает, – Нестор все еще пытался выправить свою некогда безупречно ладную куртку, но видя тщетность своих стараний оставил их, невозмутимо и даже несколько флегматично накручивая оторванный внешний нагрудный карман на палец, заговорил: – Я еще раз рискну поинтересоваться – эти рисунки ..., что за тварь на них нарисована.

– Тварь, тварь, тварь, – вслух задумался я. – Иногда мне кажется или, точнее сказать, видится, что нет никакой сверхъестественной твари, нет, как отдельного организма или существа. Я думаю, что люди выращивают ее в себе сами. Сами культивируют, обрабатывают, подготавливают питательную для нее почву. И в один смутно– непонятный момент наступает это… Ах, ба, ну и ну, вот она сволочь, где прячется, надо же, где завелась, откуда только взялась..., черная с щупальцами, мерзкая и склизкая, но своя родная, ближе некуда.

– Чего? – вытаращился на меня Нестор, даже карман забросил вертеть.

Я насладился этим зрелищем сполна и заржал весело и неистово. Стирая выступившие слезы ладонью левой руки, правой вытянул ее, пальцем тыкая в сторону застывшего в недоумении Нестора. Тот сначала крепился, но недолго, и тоже зашелся, правда, более сдержанным смехом, часто повторяя?

– Ну, ты вы–вы–выдал, раз–зо–зо–блачил. Раз–з… – веселье оборвалось так же, как и началось, внезапно и вполне естественно. Мы сидели, отдуваясь и пошмыгивая.

– Вообще-то, пора бы мне уже и прогуляться, – серьезно сказал я. Пожаловался: – Что-то мне как-то не по себе. Прогуляться бы под небом с ветерком… – вопросительно посмотрел на Нестора.

Прогуляемся, – неожиданно легко согласился он. – Завтра с утра, Удун, и прогуляемся.

Вот так просто. Завтра с утра, – повторил я про себя, на душе стало одновременно смутно и радостно. Завтра с утра и с ветерком. Я зябко поежился, сказав: – И рубашку бы нужно новую достать, – пошлепал себя по голой груди.

– Достанем и рубашку, и все остальное, – как-то рассеянно ответил он, разглядывая набалдашник своей трости, постукивая по нему ногтем указательного пальца правой руки.

– Тугой узелок здесь завязался, – наблюдая за его раздумьями, сказал я.

– Если бы узелок, – вздохнул он. – Целый лабиринт из узлов и головоломок, да еще с примесью чертовщины какой–то, не знаю, не знаю… – Замолчал он снова, поджав губу, уставившись в набалдашник. Цык, цык, постукивая по нему ногтем.

– Послушай, Нестор, тут еще вот какое для тебя известие.

Он насторожился, прекратил свои постукивания.

Я продолжил. – Когда ты со своей бригадой появился, это было…

– Около девяти суток назад, – быстро сказал он.

– Девяти, – кивнул я. – Так вот где ты обнаружил Внота. И позволь узнать, откуда ты тут взялся, ведь сколько времени здесь главенствовал Шох, и вдруг ваша организация в твоем лице ни с того ни с сего решила здесь объявиться?

Нестор отложил трость.

– Для начала организация, которую я представляю, точней одна из ее ветвей, называется «Внешняя военная разведка». Мой отдел обозначается буквой «С».

«С» просто номинальное название но, есть и другие: «А», «Д», «В» и т. д. Они нам сейчас не нужны. А дополнение «С», если хочешь, можно перевести как «специальный»; небольшой, но довольно могущественный отдел. Созданы все эти, и мой тоже, отделы для службы, союзу семи планет–империй и их 14-ю колониям.

– Семь и четырнадцать – двадцать одна планета, мощное сборище, – впечатлился я. – Народу–то сколько…

– Много. И твоя планета смогла бы в дальнейшем примкнуть к этому союзу... – Он замялся на секунду. – Впрочем, в данный момент это несущественно. А вот что касается наших с тобой дел. Для ясности начнем сначала. Около пяти лет по вашему планетному, где год делится на 368 суток, сутки 24 часа 15 минут…

– Я знаю, знаю, уже вспомнил. Понятно, пять наших лет, – жестом рубящей ладони попросил я продолжить.

– В общем, тогда, преследуя преступников Сат-Дет, я напоролся на эту планету. Кстати, как по–вашему, на вашем языке она называется? – спросил он.

– Норг-Урге ее назвали просто и коротко Рон, что в переводе на всеобщий звучит как «Зеленая».

– Рон, – повторил он. Потом мечтательно закатил глаза, сообщил, – Прекрасная планета. Дома, далеко отсюда, мне часто снились ее горы, моря, леса, особенно леса. Ведь это я, верней корабль под моим руководством, открыл для Союза Семи эту планету и именно по моему ходатайству здесь была заложена ограниченно–изолированная колония. Пока что здесь содержат военных правонарушителей, но в дальнейшем, я думаю, здесь кое–что поменяется в лучшую сторону, – он внимательно наблюдал за моей реакцией на сказанное.

А она, реакция, была далеко неоднозначна, ведь это я сидел в этих стенах, это я их ненавидел до тошноты, до черноты в глазах, умирая каждую минуту на протяжении пяти бесконечных лет. Пять лет, для одних это всего лишь небольшой отрезок времени, черта, за которой в памяти остаются яркие образы, легкие воспоминания, иногда грустные, чаще хорошие.

Я же проумирал весь этот бесконечный период, словно в сером однообразном сне. А какие воспоминания могут быть ото сна, тем более от кошмара, в лучшем случае, бесцветные и тоскливые.

– Нестор, зачем это было нужно? – спросил я, стараясь его понять. – Зачем нужна была здесь ограниченная колония да еще для военных преступников?

– В стратегических целях. Пойми ты, Удун, такое, не просто так кому–то или, допустим, мне, – он ткнул себя пальцем в грудь, – пришло в голову. Эта планета открыта, она теперь часть огромного мира и теперь по–другому быть не может. И раз уж наша организация на нее наткнулась, нам пришлось заявить на нее права, застолбить, так сказать, место. Потому что неизвестно, что бы тут творилось, если бы Союз Семи не обозначил планету Рон, как охраняемую им территорию. Ведь есть много других миров и союзов, власти которых не так щепетильны по отношению к аборигенам и экосистеме вновь открываемых планет.

– А вы относитесь, – с некоторым недоверием спросил я.

Конечно. Это прописано в наших законах, – с жаром опроверг он мои сомнения. – Наше здесь присутствие ограничилось лишь этим сооружением, правда, ты видел всего лишь его малую часть, но все равно по планетарным меркам оно очень небольшое и, повторюсь, абсолютно изолировано от остального мира этой планеты. – он встал, из дежурного сосуда налил в стакан, витаминизированного напитка, жадно его сглотал, снова уселся на стул. Теперь, что касается твоего здесь пребывания или, верней, некоторой теперь известной мне его части.

Шох приволок сюда несколько человек – Внота, Глота и еще троих ,помельче статусом. У них на родной планете сильно развиты кланово–ремесленные отношения, и все они испокон веков занимались оккультными науками. В древности, клан Шоха процветал, но все меняется, сейчас они специализируется на медицине. Вот почему до некоторых пор Шоху и его команде все сходило с рук, они знали свое дело и были очень скрытным, замкнутым обществом, – нарисовал он пальцем в воздухе круг. – Первую и очень серьезную трещину в их затее дал своим выходом из игры Шох. После этого растерявшийся или просто в предчувствии беды Глот собирает людей своего круга или клана и исчезает. К сожалению, пока их не удалось обнаружить. И вот тут происходит до сих пор меня искренне удивляющее – «почему с ними не бежит Внот»? Он единственный из земляков Шоха, кто здесь остался, – Нестор выставил указательный палец на полусогнутой правой руке вертикально вверх и посмотрел на него, как на единственного врага всего живого и просвещенного. Продолжил, – Что он мог сделать один, на что рассчитывал, я не понимаю, – вопросительно посмотрел он на меня. Я пожал плечами. Он, вздохнув тяжело, откинулся на спинку стула, морщась, поудобнее расположил покалеченную ногу, заговорил, – По стечению обстоятельств именно в это время развала ихнего круга я находился на подлете к планете Рон во главе собранной мною же экспедиции, в задачу которой входило дополнительное, детальное исследование последнего контакта с Сат-Дет. Меня сильно обеспокоило затишье, за последние пять лет от них ни духу ни слуху, – он поерзал. – На них не похоже, явно что-то затевают. В общем, я появляюсь здесь на территории колонии, в этот же самый день выявляются непонятные дрязги, черт знает, что, творится в больничном отделении. Оказывается, два главных главврача отделения мертвы, остальные в бегах. Дальше – хуже. Мои люди быстро обнаружили, что взвод охраны этого отдела весь поголовно наркозависим и подвергался неоднократной гипнообработке…

– Их тоже кормили таблетками, – вспомнил я старое подозрение.

Нестор кивнул: – Их кормили спецпрепаратами, в довесок зомбировали, натаскивали на определенный род занятий. Обработанные люди, взвода охраны этого блока, делали свою работу и не вникали в разные тонкости и отклонения творимых врачами дел.

– Выходит, на братках, то есть на охранниках, тоже ставили опыты.

– Выходит, – согласился Нестор, – но в отличие от вас, так сказать пациентов, опыты вполне удачные.

– И что с ними теперь? – спросил я.

– Их лечат, они потихоньку приходят в себя, к сожалению, этот процесс очень болезнен, ведь они теперь уже в нормальном состоянии вспоминают, что здесь творилось. Были три попытки самоубийства, и одну смерть мы все–таки не предотвратили, человек знал, на что шел, подготовился обстоятельно и хладнокровно, мы не успели… – он замолчал, не сказав, кто, а я как-то не спросил.

– Ты, кажется, хотел узнать, где именно при нашем здесь появлении находился труп Внота, – вспомнил он.

– Да, а потом я тебе расскажу, почему Внот остался здесь.

Нестор хмыкнул, – Сержант взвода охраны… – он замялся.

– Гес, – подсказал я.

– Да, Гес. Незадолго до нашего здесь появления обнаружил в этой самой комнате два тела, – я затаил дыхание, – «два».

– Оба, по его мнению, бездыханные. Одно, извини уж меня, твое…

Я раздосадовано вздохнул, не сходилось…

– … лежало оно на кровати, другое – Внота, лежало на полу, возле. Внота из уважения к должности отнесли в холодный карцер под номером 2. А до твоего тела, к счастью, они добраться не успели; появились мы, то есть наша бригада, – он замолчал, делая жест рукой, приглашая меня продолжить.

– Только два тела, два и все? – переспросил я.

– По свидетельству очевидцев, именно так.

– И больше никакого тела или человека во всем черном, высокого, с затянутыми на затылке прямыми черными волосами?

– Удун, – цыкнул Нестор уголком рта, – с тобой невероятно интересно разговаривать, никогда не знаешь, что ты выдашь в следующую секунду. В первый раз слышу о таком, – искренне удивился он.

– В таком виде я его тоже увидел впервые в тот день, когда умер Внот, но раньше, раньше… В общем, в замкнутый шоховский круг, который ты, Нестор, так обстоятельно обрисовал, все–таки проник один инородный субъект, старый мой знакомый по имени Хогон.

Из моего города остался в живых не только я, но и еще один, не хочу так говорить, однако это факт, соотечественник, и сдается мне он в этом кругу занимал далеко не последнее место. Во всяком случае Внот стоял, когда Хогон сидел на том самом месте, где сидишь сейчас ты. Вот из-за него или благодаря ему скорей всего и остался Внот. Остался он или был оставлен, точно я не знаю. Но до его появления, мы побеседовали с Хогоном с глазу на глаз, немного повспоминав прошлое. Того, кого я увидел в черной одежде, чисто выбритого, вымытого, но с грязью в душе, я увидел впервые. Он, Хогон, переродился, я не понимаю с чем это связано, но нынешний Хогон абсолютно невменяем, что-то сломало и исковеркало его душу. Я представить даже в страшных снах не мог, что такое может произойти с моим соотечественником, и мало того он пытался меня подбить на сотрудничество с кем–то, кто дает власть. Кто принесет изобилие и процветание моему и многим другим мирам.

Он говорил: «Им нужны наши знания, наши возможности». Хогон называл «Их» тех, кому нужно было наше сотрудничество, но когда я спросил у него, не знает ли он, что-нибудь про..., как я его называю – Тот, или Проклятое Существо. Хогон выдал себя с головой, целиком и полностью, он знал эту тварь. Чему я, честно говоря, совсем не удивился. Несомненно, знал про нее и Шох, это-то его и погубило. И ты, Нестор, сам видел, что с ним сталось. Тварь на рисунках Глота, не знаю, видел ли он ее или как, но она здесь среди нас была и есть. Ты, Нестор, сам видел что произошло вкарцере, затем кабинете главврача. До этого…, а далеко до этого…

Я часто дышал, противные холодные капли, скатываясь по голой груди, тонкими щупальцами щекотали живот. Я потел, но не чувствовал жара, напротив, меня знобило, от массы воспоминаний возрождалось то, о чем я хотел забыть, забыть раз и навсегда. Хотел, но не мог. Мне было плохо, опять мне было плохо, как только я буду говорить или думать обо всей этой пакости, мне будет плохо и от этого не скроешься …

Нестор сидел молча, продумывая сказанное, потом его губы дрогнули, взгляд до этого где–то блуждающий, уперся в меня: – Получается, этот Хогон действовал здесь, представляя кого-то, кто, как теперь выясняется, напрямую связан с уничтожением твоего города, а это, несомненно, был, кто–то кто имел отношение к кораблю Сат-Дет. И этот же Хогон находился в довольно близких отношениях с Внотом…

– Не только с Внотом, он знал их всех, всех из тобой же очерченного круга, – поправил я. Тут же задав только что пришедший мне в голову вопрос. – А откуда Внот здесь взялся, я его раньше не видел, Шох, Глот и остальные халаты околачивались здесь постоянно, а Внота я тогда увидел в первый и последний раз.

– Да отсюда же, – приподнял Нестор трость и скинул ее кончиком об пол, – только он работал в другом крыле сооружения, как и Шох главврачом. Мои спецы там проработали, на первый взгляд все там вроде бы было нормально, но вот когда дело дошло до детального исследования его лаборатории, тут нам открылась масса интереснейших формологических новшеств и разработок…

– Ампулы, таблетки, капсулы всех цветов радуги, – предугадал я.

– В общем, да, – кивнул Нестора, продолжив, – он, Внот, был поставщиком и во многом изобретателем препаратов, которые в дальнейшем скармливались всем обитателям этого больничного отделения со взводом охраны включительно. Им, само собой, выдавали свое, к вам, то бишь ко всем непосредственно находившимся на лечении, Шох находил более тонкий подход, каждого наделяя индивидуально составленной им же диетой.

Послышалось негромкое шипение, створка двери, убралось в стену. Снова с подносом в руках в комнату вошел Проф, за ним следом Зуньдя. Увидев Нестора, они в нерешительности затоптались возле закрывшейся двери.

– Ужин, – известил нас Проф, зыркая то на меня, то на Нестора, видно припоминая тревожные обстоятельства, при которых мы расстались.

Нестор с недоверием посмотрел на наручные часы, хмыкнул, – Надо же, как время летит, действительно семь часов.

– Ага, – подтвердил еще более порозовевший за время отсутствия Зуньдя.

Тушеный с овощами картофель, на второе жареная рыба и на десерт фрукты, за питье – молоко, – указывал он в очередь названий, яства, на подносе , который важно держал Проф.

Проф улыбался и одобряюще кивал каждому названию блюд. По его довольной физиономии явно читалось, что их гастрономические качества он уже проверил и высоко оценил в столовой.

Я сглотнул набежавшую вязкую слюну, запах от подноса шел простаки умопомрачительный. Нестор встал, отодвинул в сторону стул, говоря, – Пойду и я подкреплюсь, да и дела у меня еще есть… – он вскользь мазнул по мне совсем не пред – ужиным взглядом.

Я представил, какие дела ему предстоят сегодня ночью в карцере, и чтобы унять набежавшую нервную дрожь, судорожно вздохнул. Предложив Нестору, – может останешься, вместе поедим. – Он отрицательно цыкнул, озабоченно ссутулясь, тяжко опираясь на трость и всё равно прихрамывая, подошел к двери, набрал код, не оборачиваясь вышел в коридор.

ГЛАВА 13.

Длинные лапы

– Устал, старина Нестор, – смотря на только что закрывшуюся за спиной уходящего дверь, сочувственно проговорил Зуньдя.

– Да уж, – согласился я, – хлопотное ему дельце досталось, разгребать чужую кучу дерьма, занятие в общем–то не из приятных.

– Перестань ты гадости говорить, – нервно взъярился Проф, – я к тебе, Удун, с едой пришел, а не с ведром помойным… – замолчал он, поняв что тоже ни к месту сморозил.

Мы с Зуньдей наигранно строго осуждающе измерили его взглядом от головы до пяток и обратно. Зуньдя при этом комично скрестил ладони у подбородка и тоненьким голоском пропищал, – Ах, как можно.

Проф набычился, в его глазах сверкнул упрямый воинственный блеск.

– Ну, ладно, – перебил я Зуньдевы кривляния, вставая между ними и деловито придвигая к кровати заставленный опустошенными накануне тарелками стол, про себя подумав, оживают ребята, ой, оживают, что же дальше будет… Сгребая использованные тарелки в угол стола Профу сказал, – Давай, чего у тебя там, сейчас распознаем.

И распознали, в основном, конечно, я, ребята по моему настойчивому требованию тоже приняли участие.

– В общем-то, мы уже отужинали, но ради приличия можно поддержать компанию, – сказал Зуньдя набитым рыбой ртом.

Проф едко заметил, кусая здоровенный сочный плод красного цвета, – Фу ты, ну ты, какой приличный, лучше бы прекратил слизывать соус с пальцев, смотреть на это противно.

Зуньдя, утробно урча, с негодованием на него взглянул, но все–таки вытер пальцы о штаны, тут же запустив их в тушеную картошку.

В их обществе я чувствовал себя свободно и беззаботно, в их обществе не было и намека вероломства, они просто были свои, и я был им свой. Странная связь соединяла нас, непонятная, но очень крепкая. Мы были словно выживший в страшных сражениях отряд; я, Проф, Зуньдя, Крендель– Большак, Синюк и все остальные жители злополучного мед отдела, все мы были связаны и перекручены судьбой, сдавленны в одно целое очень большим давлением серо-желтых стен, давление, которое мы смогли пережить.

– А почему ты без рубашки? – поинтересовался Зуньдя, с сомнением разглядывая тарелку с фруктами (не укусить ли чего-нибудь еще),. Сытно икнув, он передумал и посмотрел на меня.

Я не стал привередничать, вытащил из тарелки синеватый, круглый плод с приятной сочной мякотью, жуя, ответил:

– Пришлось выбросить…

Дверь открылась, в проем вплыл мягким размеренным шагом доктор Сомов.

– Ну, как дела, – оглядев нашу комнату, спросил он.

– Нормально. Лечимся, – отложил огрызок на стол Проф.

– Проводим оздоровительную терапию, – козырнул мед- термином Зуньдя.

Я промолчал, лишь добротно отобразил на своей физиономии розовое сияние. Проф встал, указав на стул, сказал:

– Присаживайтесь, доктор, – а сам, обогнув стол, уселся на кровать слева от меня, Зуньдя, подсунув под спину подушку, развалился справа.

Доктор, сопя, с видимым облегчением уселся на стул. Я заметил, что с утра его лицо выглядело куда лучше, а взгляд теперь был усталый и какой–то потерянный, словно он постоянно в голове решал сложную задачу, важность которой не давала ему отвлечься на что–либо другое даже на секунду.

Не он первый и, по–видимому, не он последний, с тоской подумал я.

– Я, между прочим, за вами, уважаемые граждане. – Посмотрел он сначала на Зуньдю, затем на Профа. Зуньдя озадачено втянул воздух, прямолинейный Проф прямо спросил:

– А что?

– А–а–а–а, – Зуньдя озарено шлепнул себя по лбу ладонью, – лекция в Общем зале, с голлоэффектами, – вспомнил он.

– Вот именно, и как вы тут уже упомянули, в целях оздоровительной терапии, пропускать её вам крайне нежелательно, – проназидал Сомов.

Зуньдя был уже на ногах с горящими от возбуждения глазами. Порывистыми движениями он был похож на упавший с небольшой высоты кубик желе. Проф тоже встал. Зуньдя уже тянул меня за руку, пританцовывая на одном месте.

– Пойдем, Уди, быстрей, а то не успеем к началу и места все хорошие…

– Нет, Удун останется здесь, – услышал я голос доктора.

– Но почему, это же не честно, – возмутился Проф, – ему тоже нужна эта лекция.

– Нужно будет, выдадим, – отринул доктор все препирательства. – У него свой распорядок дня, сейчас Удуну покой нужен больше, чем лекция.

– Ну – у… – начал было Зуньдя.

– И никаких « Ну–у», пока еще я здесь доктор. Так что вперед, в общий зал. – Твердо перебил его доктор.

– Идите, я и вправду лучше отдохну, – поддержал я Сомова.

Зуньдя молча помог Профу уложить подъеденные тарелки на поднос, и они ушли, пообещав завтра вернуться.

Доктор посмотрел на меня, как бы извиняясь, сказал:

– Насколько я знаю, тебе эта лекция не очень и нужна.

– А что там? – поинтересовался я.

– Немного общей астрономии, то, се в общих чертах про животных, растения, – он небрежно махнул ладонью. – Ты, насколько я понимаю, об этом и так знаешь.

– Да, но неплохо бы было посмотреть, головизор, ваш я еще не видел.

– Посмотришь, еще надоест, – заверил он, рассеянно глядя куда–то мимо меня.

– Доктор, а вы на многих планетах бывали? – спросил я.

Он на секунду задумался:

– На восьми, эта девятая.

– И как там было?

– По–разному...Послушай, Удун, я сейчас разговаривал с Нестором, – резко переменил он тему. Впервые с момента прихода в его глазах сверкнула заинтересованность. – И разговор вышел не из легких. Нестор твердо вознамерился уничтожить трупы Шоха и Внота, он утверждает, что ты на этом настоял.

Я тяжело вздохнул, подумав, что как им не объясняй, все равно они, бригада Нестора, до конца не поймут, что бывают случаи, при которых их сверхтехнологии, самые совершенные аппараты и познания оказываются бесполезны и даже беспомощны.

– Он поступает правильно, поймите доктор не по научному, не по исследовательски, но правильно, – попытался я объяснить.

– Может быть, и так, – с сомнением сказал он. – Я с каждым часом укрепляюсь в чувствах, что всеми этими делами должна заниматься организация по более нашей, не наделать бы глупостей.

– Будем надеяться, не наделаем, а пока что ваши люди и лично вы, доктор, наделали массу хороших дел, да что там много говорить, вы нас просто спасли.

– Это наша работа, а теперь начинается немного другое, – он замолчал. Грузно встал, зашел за спинку стула, опершись на нее сказал, – Пойду я, нужно еще с Нестором переговорить, уточнить кое-какие мелочи предстоящего мероприятия. – Он отпустил спинку стула, выпрямился. – По должности обязан там присутствовать.

– Вы там поосторожнее, доктор, мало ли чего, – предупредил я.

– Да уж, понимаю. Нестор настроен серьезно, по–боевому, так что, я думаю, все пройдет по плану, без неприятностей.

Он направился к двери, набрал код замка. Сомов остановился в открывшемся проеме, развернувшись вполоборота, сообщил: – тут, во второй лаборатории, на круглосуточном дежурстве находится наш сотрудник, если что понадобиться обращайся к нему.

Я приподнял руку: – Спасибо.

Он тоже в знак ответа чуть приподнял руку, развернулся и вышел. Дверь вжикнула на место, я опять остался один на один с вселенной, с ее темными и светлыми пятнами.

Улегся на кровать, мечтая, как завтра выйду под открытое небо, на простор. Там нет стен, вместо потолка простор и синь и воздух. Незаметно провалился в спокойный и глубокий сон.

Проснувшись, я долго в нерешительности лежал, размышляя утро теперь или все еще ночь, потому что перед тем, как уснуть, не позаботился выключить свет, а при нём здесь существовало лишь единственное и неизменное время суток. Он горел, а я лежал, приходя в сознание прокручивал в голове вчерашними событиями, вскоре такое занятие мне надоело, я встал, вышел в коридор. Сразу же увидел открытую простую на петлях дверь, в обычном своем состоянии закрывающую вход в санузел. Небольшое помещение с двумя кабинками и двумя белыми умывальниками. Сейчас там, в дальнем от входа углу, стоял и курил, пуская дым в длинное на всю левую стену зеркало над умывальниками, высокий белобрысый человек в серой форме.

В левой руке, он держал только что зажженную сигарету. В правой, маленькую рацию, она умещалась у него в кулаке. Войдя, я мотнул головой на кабинку, спросил: – Можно?

Он, добродушно улыбнувшись, кивнул, в свою очередь спросив: – Не помешаю?

Я отрицательно "некнул", открыл дверь в первую от входа, кабину.

– Доктор не разрешает курить в лаборатории, вот я и зашел, – услышал я его голос из-за двери.

– На дежурстве? – громко через плечо спросил я.

– Ага. Скоро сменюсь.

Я вышел к умывальнику, покрутил блестящий кран, вымыл с лежащим здесь же на умывальнике мылом руки, потом с удовольствием поплескал на лицо.

– Сейчас ночь или уже утро? – поинтересовался я, разглядывая в зеркало свое мокрое с синими кругами под глазами, худое, как теперь и весь я, лицо.

– Еще можно сказать ночь, но через полчаса по распорядку будет подъем, и значит утро, – объяснил он. Подсказав: – Вон в углу полотенце. – Я проследил направление его руки, увидел слева от входа хитро приделанный к стене на уровне груди рулон серой бумаги. Потянул за свисающий лоскут, рулон отмотался, я оторвал кусок, обтерся, закинул набухший комок в стоявший на полу под рулоном, заполненный до половины мятыми комками, блестящий ящик. Парень отвернул кран, подставил под струю окурок, метко с места зашвырнул его в тот же ящик, – Закурить не хочешь? – предложил он.

Я помотал головой.

– Не курю.

– Молодец, – оценил он. – А я вот никак бросить не могу, чуть какая неприятность, руки сами тянутся к этой гадости.

Я пригляделся к нему. Высокий, как все из несторовой команды, здоровенный. Лицо круглое, румяное, открытое, только оттопыренное некогда поврежденное левое ухо, да шрам возле подбородка сильно портили его благодушный вид.

Знал этих ребят, что вчера попали в переплёт.– сказал я, просто без всяких прицелов, искренни сожалея о случившемся.

Парень пошевелил носом, как будто он у него чесался, а почесать было нечем. Вскользь прошелся по мневзглядом, уставился в свое отражение в зеркале: – В общем–то, о таких вещах с посторонними говорить не полагается, – он на секунду прервался, завернул текущий кран. – Знал, как не знать, очень даже хорошо знал, – застыл он, не отнимая руки от уже переставшего течь крана, смотря на него и не видя ничего.

– Я тоже много кого знал, да вот и остался с этим, – я протянул ему руку, – мое имя Удун.

Он дернулся, потом, смягчившись, крепко ее пожал. – Гарер, можно просто Гар. – Из коридора послышался шум закрываемой двери, затем какое–то невнятное бормотание, возня. Гарер насторожился, приложив палец к губам, прошипел: – Ш–ш–ш, тихо. –

Я кивнул, он на цыпочках прокрался к двери в коридор, благо она была открыта настежь, осторожно высунулся, посмотрел вдоль коридора. Я подкрался к нему, потрогал за локоть, он обернулся, показал ладонью в сторону кабинета бывшего главврача. Я выглянул, коридор был пуст. Я недоуменно взглянул на Гарера, он опять указал туда же. Мы легкими неслышными тенями метнулись вдоль коридора к двери злосчастного кабинета, он был чуть приоткрыт, внутри горел свет, оттуда доносились какие-то непонятные звуки, натужное кряхтение, быстрое бессвязное бормотание. Я отстранено заметил, что пальцы рук мелко тряслись. В животе заворочалось холодное шершавое колесо, меня окатила жуть. Мы переглянулись, по–моему, он чувствовал что-то подобное. В мертвецкой тиши пустых тускло освещенных коридоров, в ненормальном для такого скопления людей беззвучии, можно сказать – «затхловатым бездвижии» – это невнятное бормотание, и обстоятельства после которых оно появилось – всё это крайне настораживало. У меня в голове замелькали страшные образы вчерашнего несчастия.

Мелькнула обжигающая мозг мысль: –« Нестор не выполнил того, что обещал, и теперь…»

Я посмотрел в лицо Гарера, сурово поджатые губы, во взгляде твердость и решительность. Он лапнул себя за ремень, снял с него черную пластиковую удобно изогнутую под ладонь штуковину, небольшую, но очень на вид грозную. Внутренне приготовившись к схватке, мы отпихнув дверь с грохотом ввалились в кабинет.

– Черт подери, вас не учили стучаться в дверь, – гневно вскричал доктор Сомов.

Он только что присел на корточки, выставив руки с открытыми вытянутыми перед собой ладонями. Его торс почему–то был голый, а голубая рубашка и белоснежный халат небрежно лежали на столе все еще не установленном на прежнее место. Выглядело это все необычно, но без сомнений не тревожно.

– Удун, – он встал, держась левой ладонью за левую половину груди. – Что вы тут делаете в такую рань? – глубоко дыша, негодующе спросил Сомов.

– Не спалось чего-то, – расплывчато и несколько смущенно ответил я.

– Но вы, Гарер, – осуждающе раздраженно ткнул он правой ладонью в сторону Гара, начавшего наливаться алым. – Зачем же так врываться… – он потер ладонью левую половину груди. – Меня чуть сердечный удар не хватил, и, Гарер, уберите разрядник, не хватало еще незапланированной перестрелки.

Гар сконфуженно прицепил прибор к поясному ремню, говоря: – Нестор объявил готовность номер один. Мы услышали шум, решили проверить…

– Ага, – доктор подошел к столу, начал залезать в рубашку. – Ага, – повторил он. – Впрочем, я сам виноват, нужно было сначала зайти к вам, не хотелось вас, сержант, по пустякам тревожить. – Одев рубашку, заправив и застегнув ее, он перекинул халат через левую руку, подошел к нам.

– Старею я, наверное, колени хрустят, шея ноет, вот сегодня до подъема решил немного поразмяться пока есть время. – разъяснил он ситуацию. Горько хмыкнул: – В общем, поразмялся, чуть разряд в бок не получил.

– Ну, что вы, доктор… – обиженно протянул Гар.

– Ладно, ладно, – сделал отрицательный жест рукой Сомов. – Я пошутил. – Потом тяжело вздохнул, снова потер левую сторону груди, теперь правой ладонью, посмотрел на наручные часы. – Через десять минут подъем, пора браться за дело. – Он проследовал мимо нас к двери. – Н–да, весело день начинается, – послышалось его ворчание из коридора. Он не оборачиваясь открыл находившуюся напротив дверь в центральный коридор, словно бы говоря сам с собой заметил: – Что же будет дальше?

Чвак, дверь закрылась. Мы остались одни во всем медблоке.

– Здесь, такое, часто случается, – оптимистично заявил я.

Гарер задумчиво посмотрел на меня, соглашаясь на свой лад: – Нервная работа. Вернусь из этой командировки, напишу рапорт и в отпуск, отдыхать к морю.

Мы двинулись в свой конец коридора, я тихо шел, завидовал Гареру белой завистью. Думая, как у него все просто и ясно, когда же я тоже смогу так сказать. Нет, сказать мало – подумать, вполне непринужденно и осознанно – «поеду отдыхать к морю».

Возле второй лаборатории мы расстались. Он пригласил меня к себе еще поболтать. Я, сославшись на то, что ко мне должны с утра зайти, отказался. Он не настаивал, как-то отрешенно стоял, опершись на ручку приоткрытой двери левой рукой, в правой крутил сигарету, наблюдая как она словно сама по себе ловка, вращалась, перескакивала между пальцев от указательного, через все пальцы к мизинцу и обратно.

Пройдя к себе в комнату, я завалился на кровать, все еще думаю о море. В той другой жизни мне три раза случалось пребывать в цветущих городах мореходов и рыбаков.

Я помнил вечно неспокойную темно–синюю, морщинистую поверхность горькой воды, безмерно простирающуюся до горизонта и дальше. Ее сырой остро пахнущий ветер, морскую, подсыхающую на окатанной гальке прибоя бурую траву, сбитую некогда не устающими волнами в тугие узлы…

Очнулся я от чьего–то присутствия. Нестор, заложив обе руки с тростью за спину, прихрамывая, расхаживал по комнате, о чем–то поглощено размышлял.

– Доброе утро, Нестор, – скинул я ноги на пол, присел на краю кровати.

– Вполне может быть, – расплывчато не то поздоровался, не то просто сказал он. Присев на стул, заметил. – Хорошо спишь, даже будить не хотелось, – судя по его лицу, сам он этой ночью далеко не парил во снах.

– Плохие сны? – спросил я.

– Плохая реальность, – хмуро сказал он, потом цыкнул левой стороной рта, – х–хотя, пока еще все нормально, а вот что будет дальше, ведь я выполнил то, о чем мы с тобой договаривались. Теперь от меня потребуют объяснений, ведь и у меня есть начальство, ответственность перед ним, и как я объясню людям, далеким отсюда, зачем это нужно было, они ведь не знают, не видят и не переживают творящееся здесь… – он замялся. – Не знаю, – щелкнул он ладонью по колену, – но, как этот передать, понимание этого мира что ли.

Он посмотрел на меня, налитыми от усталости, кровью, нездорово блестящими глазами. Переложил трость из правой руки в левую. Достал из брючного кармана аккуратно сложенный зеленый платок, вытер потное серое с румянцем на щеках лицо. Укладывая платок на место, проговорил: – Ты не угадал, Удун, не было плохих снов, я вообще не спал.

Я глубоко вздохнул: – Нестор, поверь моему опыту, если ты и дальше будешь продолжать в таком же духе, тебя надолго попросту не хватит, не хватит и все.

– Угу, – вяло кивнул он. – Но все здесь творящееся так необычно, все эти сумасшедшие рисунки Глота, тварь, что на них изображена, и та, что была Шохом. Как это. Что это… В голове не укладывается. Вот если бы он, – указал Нестор на металлический столик, – ни с того ни с сего сейчас подошел к тебе. Рассказал похабный анекдот, потом, как следует оторжавшись над своим остроумием, принялся бы бегать по стенам и потолку, что бы ты подумал? А–а? – вопросительно протянул он.

Я пожал плечами: – Но этого пока что не случилось.

– Теперь, мне кажется, я не удивлюсь и этому, – вполне серьезно сказал Нестор. Поддавшись в мою сторону, зашептал, – если бы об этом услышало мое начальство, я бы сегодня же был направлен на медкомиссию, – он выдавил улыбку, подмигнул мне.

– На медкомиссию к доктору Сомову? – спросил я.

– Может, к нему, может, к какому другому, но такое бы состоялось, – по моему дурачась, пояснил он.

– Ага, и Нестор бы пополнил наши ряды, – я задумался на секунду. – А знаешь, в этом есть, свои, прерогативы, – загнул я словечко.

– Несомненно, – согласился он, тут же поинтересовавшись – какие?

– Ты бы смог, так сказать, изнутри прочувствовать и понять многие проблемы… – не удержавшись, взгоготнул я.

Нестор тоже хмыкнул: – Заманчивое предложение, надо будет обдумать.

По–моему, на душе у него немного посветлело, я продолжил: – Еще и выспаться сможешь с избытком, за то что недоспал, уже, и за то, что не доспишь в будущем.

– Хватит, хватит, – он чуть ли в ненастоящем ужасе отгородился от меня ладонями, – а то меня уже подмывает кинуться прямо сейчас к доктору за новой одеждой и номером койки.

– Нестор.

– Да.

– Нам нужно как следует проветриться, хоть немного разогнать межстенную тоску, прогуляться, – подвел я итог.

– Пожалуй, в этом есть резон. – Прищурился он. – Пойду–ка я, пожалуй, сегодня с тобой, работы много, но… Пойду… – решил он. – готовься, после ужина выходим.

– Ну, ты, Нестор, сказал, – встрепенулся я, – да я уже и готовиться устал, да я уже сто лет назад готов был и без готовности готов… – мою оживленную речь прервал шум открывающейся двери, в нее медленно как будто даже степенно втянулась, сразу занимая почти всю комнату, делегация из пяти человек. Первый на правах завсегдатая, вошел Проф, за ним как водится Зуньдя, дальше Крендель Большак, Синюк, завершил шествие, неся перед собой уставленный тарелками поднос, худощавый, но сильно, как и все они, за последнее время порозовевший Лем. Увидев здесь Нестора, они, до этого весело болтавшие, настороженно умолки. Проф вежливо осведомился: – Мы не помешали?

– Нет, – вставая, сказал Нестор. – я уже ухожу. – Он посмотрел на меня, кажется, хотел что-то сказать, но передумал, развернулся и вышел.

– Заходите, будьте как дома, – сразу же поддел я их на свой межкоридорный манер, вставая с кровати для встречи.

– Нет уж, не будем, – отказался Проф.

– Дома мы будем, как дома, – быстро протараторил Зуньдя.

– Мы все и не здесь, – закивал Лем в продолжение темы.

Они, конечно, меня поняли, еще бы…

Закончив словесную перепалку, они навалились, оттеснили замявшегося Профа в сторону, стали меня шлепать по плечу, крепко жать руки, причем обе сразу, началась дружеская потасовка с веселыми взгыгиваниями.

Вся эта возня чуть не завершилась катастрофой. Лем от избытка чувств, не поставив поднос на стол, влез вместе с посудой в толкотню, и лишь моя бдительность и проворность спасли не испробованную еще еду от безвозвратного крушения, еще бы, ведь я – единственный из них был голоден, они–то уже откушали, чего бы и не подурачиться…

И опять я ощутил чувство единения с этими людьми. После стольких лет одиночества и безнадеги, мы почувствовали себя единым – почти родственниками, и это понимание сплачивало нас все больше и больше.

Немного угомонившись, они подтащили стол к кровати, расселись вокруг, кто на чем, Синюк из-за своего немалого роста, вообще, уселся на корточки, и все равно его голова была на одном уровне с сидящими на кровати и одиноко, словно на троне, восседавшем на стуле, Профом. Они сидели, беззаботно скалясь, незлобно переругиваясь, а я ел опять что-то вкусное, тушенное, мелко рубленное с овощами.

Зуньдя катал за щекой ароматную, как он сказал « конфету», ежеминутно толкая меня локтем в бок, выдавая под общий хохот байку с подколом о новом быте, а у меня в голове крутилась ностальгически светлая, но грустная мысль, что дома бы меня встретили примерно так же, ну, может, немного теплей, немного домашней. Именно здесь, в этой обстановке, такая мысль давала ощущение непередаваемой легкости и жизнерадостности, царивших вокруг, и у меня лично в душе.

Я представил себе Иона на месте Зуньди, а Лонго на стуле заместо Профа, а потом вспомнил Луку. Представил, как бы он сейчас веселился, непрерывно куря и болтая обо всем на свете, и только я бы знал глубину его познания мира, этого, который мы видим и осязаем, и другого, который видит и осязает он один, только он и никто другой.

– А я и говорю Вику: ты сначала голову туда засунь, а потом кнопку нажимай.

Выпрыгнув из размышлений, услышал я голос Зуньди. Компания взорвалась хохотом. Проф тихо хикал в полусжатую ладонь, утирая рукавом набежавшую слезу. Крендель Большак в изнеможении откинулся на стенку, судорожно быстро суча ногами и держась за живот взлаивал с придыхом. Синюк закрыл лицо ладонями и часто–часто тряс порозовевшей от потуг лысиной. Лем, задыхаясь, крутил головой из стороны в сторону, словно пытался отогнать от себя намертво налипшую улыбку и бил попеременно открытыми ладонями по коленям.

Куда Вик должен был засунуть голову и какую кнопку нажать, я не понял, но заржал, особенно меня добил вид почти спокойного Зуньди, внимательно исподлобья наблюдающего за происходящим, ковырявшегося в салате пальцем далеко вытянутой руки с постным, даже несколько осоловелом выражении на лице. Он всем своим видом давал понять «вы, ребята, меня с кем–то путаете, я человек серьезный и глубоко уважаемый, глупостями не занимаюсь и вам, поверьте, не советую».

Дверь отъехала, в проем вошли доктор Сомов и Нестор, оба хмурые, у меня в груди тревожно кольнуло, веселье и беззаботное настроение рухнули в небытие, по комнате загулял холодный ветер, обдал ноги, низ живота, засвистел в ушах.

Сомов остановился на проходе, не давая закрыться двери. Нестор вошел, подойдя к стеклянному шкафу, тяжело оперся на трость, ссутулился.

Смех и разговоры стихли. Доктор сухо сказал: – Надеюсь, вы не забыли, сегодня поход в биоблок. В Общем Зале все уже собрались, ждут вас.

Ребята засуетились, Лем и Проф стали собрать тарелки, составлять их на поднос.

– А Удун? – спросил Зуньдя, по всему видно не особо надеясь.

Нестор молча отрицательно поводил головой. А я и без того уже знал, что биоблок, во всяком случае сегодня, мне не видать, как своих ушей без зеркала. Мы с ребятами перешлепали друг друга по плечам, и они молчаливые и присмиревшие удалились. Бочком пропустя их, доктор шагнул в комнату, дверь закрылась. Он, даже не взглянув на стул стоя посреди комнаты, сухим монотонным голосом заговорил.

– Сегодня ночью умерли двое из роты охраны. Хорошо тебе известные люди: старший взвода охраны сержант Гес и его помощник Скорр. При поверхностном осмотре тел, не было выявлено каких бы то ни было следов насильственной смерти, ни кровоподтеков, ни язв ничего. Казалось, они просто уснули, так глубоко, что не смогли проснуться. При вскрытии, я сам его производил, мне открылась ужасающая картина, такого в моей практике еще не встречалось…. – печень, почки, головной мозг, желудок, двенадцатиперстная кишка все внутренние органы умерших были поражены раковыми опухолями, пронзены ее метастазами, эта гадость буквально разорвала их изнутри. Замечу, до этого особых жалоб на здоровье или недомогание с их стороны не поступало, а по роду их службы медицинское освидетельствование они проходили каждые полгода, принимала его группа разнообразных врачей, фальсификация и подделки исключены. Последний медосмотр был примерно три месяца, около ста дней, назад. По его материалам вполне ясно, что в то время они находились в отличной физической форме.

– Да, я знаю – подтвердил я.

– Мало того, – продолжил док, – при нашем здесь появлении в виду известных обстоятельств, было проведено дополнительное медицинское обследование всего взвода охраны этого блока. Обследование выявило в их крови ряд наркосодержащих препаратов, некоторые психические отклонения: во внутренних органах и тканях каких–либо изменений обнаружено не было. – Он замолчал, кашлянул несколько раз в кулак, продолжил. – И вообще, от рака так не умирают, и он не бывает внезапно и во всех органах сразу; у Геса метастазы пронзали даже глазные яблоки и, даже вообще невиданная редкость, сердечные мышцы.

– мета…, чего? – не понял я предшествующий до «сердечные мышцы» мед термин.

– Да какая теперь разница, – вспылил он. – В общем, так не бывает, их смерть, ее причины не могли произойти сами собой, это ненормально, и это произошло, и это еще не все. Нестор, продолжайте, – обернулся он в сторону, молча стоящего, начальника группы.

Тот, не шевелясь, лишь повернув лицо в мою сторону, заговорил: – Только что, минут пятнадцать назад, по внутренней связи из центрального дежурного помещения мне сообщили, что к внешним воротам приближаются два каких–то человека, их засекли службы слежения еще издалека, они же сообщили, что те двое в ужасном состоянии. В общем, их доставили в колонию, я, разузнав в чем дело, тут же приказал их перенести сюда, в карцерный блок. Мне кажется, ты должен на них посмотреть.

– А кто они? – заинтересовался я.

– Пойдем, сам увидишь, – развернулся он к двери.

Мы двинулись по хорошо знакомому маршруту, к карцерам. Я шел чуть сзади Нестора, передумывал новое злое известие. Гес умер, а еще совсем недавно я сам хотел выдавить ему глаза. И вот теперь я узнаю, что горькая изюминка желто–серых коридоров, здоровяк с бешено взрывным характером, уме, безвременно и, как водилось в нашем учреждении жестоко и таинственно.

Надо же, какие выкрутасы судьбы, я тихо на ходу покачал головой – я его жалел.

Снаружи возле карцерного входа стоял человек в серой форме, при нашем приближении он отшагнул в сторону от закрытой двери.

Нестор набрал код, приложил ладонь к небольшому экрану бокового кодового замка, дверь отъехала. Зайдя вовнутрь, я сразу же почувствовал неприятный запах немытого тела с примесью чего-то затхлого, так пахнут больные, тяжело больные.

Пройдя короткий узкий коридор, мы вошли в квадратную карцерную прихожую, здесь я вчера увидел первую жертву перерожденца Шоха. Посреди комнаты стояли две металлические передвижные койки. На одной лежало уже покрытое с головой тело, над другой склонялся один из докторов, я его видел вчера в кабинете главврача. Слева от входа стоял Гарер, в правой руке он держал тот самый разрядник. Он стоял как будто расслабленно, но по его лицу и глазам я прочитал, как он там говорил утром «Готовность номер один». Запах перешел в зловонье, мы вплотную подошли к его источнику.

Человек в белом халате сделал шаг в нашу сторону, сказав: – Остался один и тот… Сами смотрите, – указал он на лежащего.

Я обошел его, приблизился вплотную к койке, к лежащему на спине человеку на вид невероятно измученному покрытому от ног до живота белым уже замызганным халатом. Лежащего била мелкая дрожью, в его воспаленных глубоко запавших полуоткрытых глазах читались ужас и тоска, нечеловеческие страдания, крах всего... Сейчас он был полуживым комом страданий, их воплощение в реальности.

Лицо знакомое мне, некогда холеное и румяное, теперь ужасало своей истощенностью, не живым цветом кожи, из под которой остро выпирали черепные кости. Страшное лицо, но я узнал его, я его столько раз видел в этих самых, долбанных стенах.

– Глот, – прошептал я. – Глот, – потряс его за плечо. Его веки вздрогнули, приоткрылись шире, тут же снова бессильно сползли, оставив небольшую щель глаз.

Через руку, положенную на его плечо, я почувствовал жар сжигающий иссохшие тело.

Я наклонился ниже, пытаясь разглядеть его зрачки. Смрад чуть ли не жидкой струей втек в ноздри, складывалось впечатление, что он заживо гниет изнутри, скорей всего так оно и было.

Проступившая над переносицей возле левого глаза, темная вена, загнано дергалась. Я разглядел беловатые сгустки гноя в уголке век, их кожу, изрезанную мелкими воспаленными морщинками, кровавую сетку капилляров пронизывающих мутные белки глаз, некогда ярко голубых теперь изрядно потускневших. Наконец, нащупал своими зрачками – его.

– Может не надо, – услышал я голос Нестора прямо под ухом.

Я сморгнул, прервав начавшийся было контакт, прошептал, – Да, пожалуй, не стоит. – Обернувшись к Нестору, добавил, – Он не такое, не как Шох.

Внезапно, застонав, Глот пошевелился, его рука приподнялась, тощий грязный палец с обломанным ногтем медленно распрямился, указывая на меня, подергиваясь, завис. На лице его обладателя появилось осмысленное выражение, веки чуть приподнялись, синие растрескавшиеся губы вздрогнули, зашевелились: – Ты знаешь его, – еле слышно, словно зашуршала скомканная бумага, прошептал он, – Ворз Гох шант.

– Что он говорит, запись включена? – услышал я откуда–то из-за спины голос Нестора.

Кто–то ответил: – С самого момента прибытия.

Я почувствовал, как Нестор опять пристраивается у правого плеча, услышал его дыхание, шуршание одежды, Глот перестал трястись, рука с вытянутым указательным перстом рухнула, кисти сжали покрывающий тело халат, в это мгновение он был похож на утопающего, хватающегося, за что не попадя. Глот огромными усилиями пытался удержаться «на плаву», чтобы не сорваться в бездну беспамятства. Его в миг утонувший взгляд с каждым ударом сердца прояснялся, правую щеку свело тикам, он скрежетал зубами, в горле у него булькало и клокотало.

– Ты знаешь его, – неожиданно громко выкрикнул он, не сводя с меня пылающего взгляда.

– Кого его, кого? – я затряс его за плечи. – Кого, говори! – меня пытались оттащить, тянули с двух сторон за руки, я ничего не замечал, отряхивал их кисти, выворачивался, толкался, потом просто намертво вцепился в койку, они потащили меня вмести с ней. Сейчас в этом мире были только двое – я и он.

Глот ощерился, будто умеряющее в капкане животное: – Не знаю того, черного..., и знать не хочу, будь он проклят. – Проскрежетал он, словно железом по стеклу. Вдохнув тяжело, со свистом и бульканьем захрипел, – Слава небесам, я не вошел в его круг. Ворз Гох – проклятое существо.

Он попытался отдышаться, но ничего не вышло: хрип, бульканье, его глаза закатились, жилы на руках и груди вздулись четким рельефом, сжимающее замызганный халат пальцы, и суставы кистей захрустели. Неизвестно, что его держало, но он снова переборол смерть, вышел из забытья. Когда мы снова сцепились взглядами, захрипел.

– Хогон, дурак, сказал, что убил тебя. Хыу–хы, – охренеть, он попытался усмехнуться. – Глот знал тебя и того другого, Луку. Кхе–кхе, кх–хы–хы, – не то закашлял, не то засмеялся он. Внезапно его рука молниеносно вскинулась, мелькнула; я почувствовал сухой жар капкана его твердых пальцев на своем правом запястье, в свою очередь, незадолго до этого намертво вцепившегося в край металлической койки под ним. Он неживым механическим движением, словно переламываясь пополам, приподнялся, выдохнув мне в лицо вместе со смрадом: – Хогон принес смерть. Он убивает прикосновением, убил всех, всех моих братьев. Останови его, ты сможешь..., ты захочешь..., поквитаешься и за своих.

Связывающая нас «нить», лопнула, он рухнул на койку неживым предметом, горячий захват разжался, я тоже отпустил металл койки. Глот зарычал, из-за полуоткрытых век виднелись лишь мутные белки, его затрясло в конвульсиях. Изрядно потрепанный халат–покрывало слетел на пол, из хрипящего, булькающего горла раздались отчетливые слова.

– Я расплатился за всё. За всё. Я отрекаюсь. Ворз Гох шант, я отрекаюсь, от… – из под век проступила кровь, горлом хлынула желто–зеленая пузырящаяся пена с кровавыми ошметками, в груди у него натужно хлюпнуло, носом и горлом, смывая желтую блевотину хлынула темно–алая почти черная густая кровь. Он затих. Поджатые в судороге ноги безвольно обмякли, рука неуклюже соскользнув с края кровати, свесилась, пальцы на ней медленно разжались. Я отпрянул, натолкнулся спиной на стену, не удержался на ногах и сполз по ней спиной, сел на пол, твердя: – Хогон сволочь, кто тебя этому научил. Хогон сволочь…

На какое–то мгновение я потерял ощущение реальности, время перестало на меня давить, я умер. Умер вместе с Глотом в нечеловеческих муках. Стоя рядом с ним, я перенял часть его боли, а когда он умер, я умер вместе с ним. К жизни меня вернул вкус свежести. Я понял, что держу в руках пустой стакан, часто икаю и говорю: – Хог–ик–он, ик, сво–ик–сво, ик–ик–лочь ик кто…

Чьи–то добрые руки наполнили стакан снова, и я его выпил, перестав икать и ругаться, понемногу приходя в себя, осмотрелся.

Я сидел на полу, опершись о стену, рядом на корточках задумчиво меня разглядывая восседал Нестор, возле него на полу стоял полупустой стеклянный сосуд с водой, шагах в трех вдоль сейчас правой стены медленно прохаживался Герар, снова крутя в пальцах белый столбик сигареты. Койки с телами кто–то откатил к противоположной от нас стене. Из прохода в большой коридор слышался оживленный разговор, о чем–то спорили. Посмотрев на покрытые с головой тела, я сказал Нестору.

– Глот оказался крепким человеком, за что и поплатился. – Я поморщился, потирая ноющую изнутри грудь.

Увидев это, Нестор засуетился, начал привставать, оглядываясь в сторону коридора, сказал: – Сиди, я сейчас, врача позову.

– Не надо, – я схватил его за рукав. Он опустился обратно, только теперь развернулся и на мой манер присел на пол, опершись на стену спиной.

Посидев немного, он сказал, – вполне может быть, что Глот заразный. Сомов, конечно, разберется, но лучше подстраховаться заранее, вот, – протянул он мне разжатую ладонь с лежащими на ней двумя таблетками, сообщая, – Я свою порцию уже съел, остальные здесь присутствовавшие тоже.

Я не грубо, но настойчиво отвел его ладонь в сторону, объяснив: – Никакой он не заразный.

Помнишь, я тебе рассказывал о людях из Норг–Урга, которые лечили прикосновением руки, – я повернул лицо в его сторону. Он кивнул: – Конечно, помню, мечта человечества, лечащие руки, у меня на родной планете ходят про нечто такое старинные легенды.

Я невесело усмехнулся: – Я лично знал больше десятка таких людей и хоть сейчас могу их назвать по именам, – замолчав, я покатал пустой стакан по полу. – А вот теперь я могу назвать имя убивающего прикосновением.

– Глот говорил о Хогоне, – за меня не то спрашивая, не то отвечая, сказал Нестор.

– О нем, – кивнул я. – Он же когда уходил отсюда убил Геса и Скора, уже после смерти Внота. Не знаю, зачем ему это нужно было, может, заметал следы или просто находился в плохом расположении духа. Кто его знает.

Хогон, без сомнения, уничтожил бы и меня, но, по его мнению, я к тому времени был уже вне игры.

– То–то он взбеленится, узнав, как просчитался, – я слегка подтолкнул Нестора локтем в бок.

– Могу себе представить, – говоря, многозначительно посмотрел он на покрытые тела. – Но вот чего никак не могу понять, как он это сделал, что на самом деле произошло с Шохом и под какие научные дисциплины все это подводить. Биологию, химию, физику или, быть может, астрономию. Ведь я прибыл сюда на космическом корабле, из мира, где техника и наука решают все, а если не решают, то объясняют практически все. У меня сорок с лишним лет образования, и теперь я сижу вот здесь, на полу, и не могу себе представить, да нет, хуже, вообразить, как можно с помощью прикосновения за несколько дней разрушить человека. А–а–а? – вопросительно протянул он, уставившись на покрытые тела с таким видом, словно они могли чего-то показать, ответить на его вопрос.

– Нестор, ты слишком многого от меня хочешь, прежде чем попасть сюда, я был всего лишь, старшим учеником, не такой уж важный статус в Норг-Урге. Серые Плащи – старшины моего города, пожалуй, смогли бы тебе кое–что разъяснить. Тебе, а заодно и мне.

– Но здесь ведь твоя родина, а я в этом мире беспомощен, как ребенок. Эти стены, – он похлопал по желто-серому пластику стены, – изготовлены из спец пластика, через них не проходит ни одно излучение, не один рассеянный энергетический заряд не может их преодолеть. И знаешь, для чего это сделано?

Я молчал, слушал. Он продолжил:

– Потому что за ними снаружи все наши приборы бесполезны, не работает связь, производящие электричество блоки, аккумуляторы – то взрываются, словно заправские бомбы, то иссекают в считанные минуты превращаясь в груды ненужного хлама. Приборы слежения безбожно врут, компьютеры выходят из строя, даже аккумуляторы основные на ядерном синтезе не протягивают и часа. Карманные фонарики, часы, любая мелочь, любой прибор снаружи этих стен бесполезны. Вся мощь нашей цивилизации спрятана в этих чертовых стенах, снаружи, весь наш многовековой технический прогресс стоит чуть больше деревянной дубины, во всяком случае, на данный момент. Вот так, – он развел руками, повторив тише, – вот так.

– Это Лес, – сказал я. Поправившись, – Великий Лес.

– Да, – согласился Нестор. – То, что ты называешь лесом, излучает в атмосферу массу высокочастотных и других разнообразных энергетических проявлений, по крайне поверхностным данным наших специалистов, больше десятка разноименных лучей и волн, и еще бог знает сколько других энергетических излияний и излучений. Этакая энергетическая каша, досконально распознать которую не может ни один современный прибор, они попросту выходят из строя или ведут себя, если можно так выразиться, словно сумасшедшие. – Он замолчал, стер со лба пальцем искалеченной руки капли выступившего пота, удивив меня словами которые я не знал как воспринять: – Этот, твой мир, уникален, его нужно бережно изучать, охранять. Эта планета наполнена такими загадками мироздания, с какими наша, то есть моя, цивилизация если и встречалась то только вскользь. Наверное из-за этого понять или разгадать природу здесь происходящего, мы, не в состоянии. И ты наверное сам понимаешь любое наше бессилие играет на руку врагу, или скажем разуму который владеет информацией которой мы не владеем а значит не можем воспользоваться, а он может. Такое положение вещей очень опасно, примеров долго икать не нужно... Всё что здесь происходит, абсолютно всё, является доказательством моих слов. По стечению многовековых обстоятельств ты единственное связующие звено между абсолютно разными мирами... Ты поможешь нам, в данном случаи мне, а я постараюсь помочь тебе – твоему миру.

– Надеюсь, вы не полезли туда, в Лес, со своими машинами, как у вас заведено для взятия образцов да анализов, – забеспокоился я в некотором замешательстве.

Нестор пожал плечами.

– Если бы смогли, пожалуй, и полезли, – он на секунду замолчал и, быстро договорив, – во всяком случае, пока что этого не было сделано. Руки не доходили.

– И не надо, – расслабился я. – Лучше выбросите эту идею из головы. Уверяю вас, Нестор. – Перешел я на слегка официальный тон. – Результатов будет мало, зато проблем прибавиться, – я опираясь на стену, попытался принять вертикальное положение, в пояснице несколько раз кольнуло, в позвоночнике хрустнуло. Я ойкнул, медленно разогнулся и уже стоя добавил: – Изрядно прибавится.

– Кто бы сомневался, – тоже тяжело опираясь на трость двумя руками, приподнялся Нестор, сказав, – Может быть, и я, – он невесело усмехнулся, закончив, – да только не теперь.

Я сделал знак рукой в сторону выхода. Нестор молча кивнул. Мы вышли в главный коридор. Гарер остался возле дверей в карцерный блок, а мы неспешно двинулись в ставшую уже моей комнату.

Нестор шел немного впереди, я неодобрительно поглядывая ему в спину, сознание мутил оставшийся после последнего разговора осадок. Подозрение, что меня, в который уже раз пытаются использовать, преследуя свои насущные цели, щемило душу, отравляло разум.

Зародившееся, после душевного излияния Нестора, чувство не доверия, теперь с каждым новым шагом укреплялось, росло, крепло.

Я думал, что вот уже который раз со мной играют. Верней на меня возлагают ненужные мне проблемы, меня попросту используют или держат как редкую забористую штуковину. Сначала этим занимался Шох, потом Внот с Хогоном и вот теперь – Нестор. И не просто Нестор, а Нестор – глава довольно–таки мощной организации, Нестор, которому от меня что-то нужно. Снова на меня возлагают ответственность. «Штуковину – звено»!? – хмыкнул я возмущенно в тон мыслей. Им всем плевать, что я не штуковин, плевать…

Сейчас я чувствовал себя тенью, тенью давно минувшего, тенью без будущего, вот ведь в чем беда у тени не бывает будущего... Я неуютно поежился, взглянул на желто–серый потолок над головой, перевёл взгляд на спину впереди идущего человека, на его слегка сутулую фигуру, прихрамывающую походку, на руку, переставляющую трость с явной на нее опорой. Нет, решил я, он не такой, как те предыдущие, но все же…

Я сомневался, или я просто устал и никому не доверяю. Никому, ну, разве что, Профу, Зуньде, да еще некоторым из нашей компании.

А Нестор..., я ведь почти ничего о нем не знаю, да, он спас нас всех, и меня в первую очередь, да, он привел с собой настоящего доктора Сомова, и те, кто с ним прилетели – у них всех такой правдивый взгляд.

Когда мы прошли центральный, затем коридор медчасти и до двери моей комнаты оставалось всего три–четыре шага, я его окликнул.

– Нестор! – он остановился, оглянулся, опершись на трость, чуть поддавшись телом вправо, в сторону хромой ноги. Я обошел его. – Нестор, ты ведь довольно большой начальник? – спросил, верней начал такой необходимый для меня сейчас разговор.

– Это с какой стороны посмотреть, – он еще не отошел от своих, нарушенных мной, дум, был расслаблен весь в себе, это читалось по его глазам. Он не собирался врать или юлить. Я продолжил.

– У тебя в подчинении много людей, и твоя организация часто участвует в опасных мероприятиях, уж я не знаю, как у вас это называется.

– Командировка или проще «выездное задание», так, во всяком случае, я говорю своим домашним, – сообщил он. Его взгляд стал более заинтересованный, но все еще расслабленный.

– И наверняка ни раз в этих твоих «Выездных заданиях», ты, Нестор, посылал людей в опасные места и даже, может быть, на смерть… – Ага. Вот я его зацепил по–настоящему, его глаза сверкнули гневом и застарелой болью, губы поджались, он весь приосанился, только миг назад передо мной стоял стареющий озабоченный массою проблем человек, теперь же на меня смотрел сдерживая негодование, почти отвращение, человек, знающий, что такое смерть. Человек, прошедший сквозь огонь и мрак, искренний в своих поступках человек.

– Что за дурацкие вопросы? – как-то не по нестеровски, сухо и официально сказал он. Потом на секунду замявшись от нахлынувшего напора чувств, пронзая меня ледяным взглядом, промолвил: – К чему все это?

– Извини, Нестор, теперь я и впрямь думаю, что ни к чему. Просто иногда я не выдерживаю и проваливаюсь, соскальзываю сквозь реальность. Я извиняюсь, честное слово извиняюсь, но ничего не смог с собой поделать. Так вышло, – я быстро говорил, одновременно ощущая двоякое абсолютно противоположное чувство. С одной стороны. Я чувствовал вину за довольно–таки хамскую выходку, а с другой стороны, я был доволен этим человеком, он не стал бы прятаться от опасности за чужими спинами, нет, он был не из таких. Нестор понял, что мной не совершалось злого умысла, снисходительно покачал головой, его взгляд опять утонул, поблек, словно развернулся в себя.

– Странный ты человек, – набирая код моего нынешнего пристанища, тихо сказал он. – Удивляюсь, – он вступил в открывшийся дверной проем, говоря на ходу, – как в одном человеке может столько всего разного вмещаться.

Войдя в комнату, я сразу же почувствовал неприятный запах паленой пластмассы и еще чего-то жженого с примесью медвяного до тошноты. Запах был слабый, но отчетливый. Хотя вот Нестор, например, ничего не заметил, развалился на стуле возле моей койки, о чем–то напряженно переговаривался по рации.

А я как сделал два шага от двери, так и застыл, не знаю уж почему, но мне сейчас, почему то, не хотелось здесь находиться, и этот запах не горелого пластика, а менее ощущаемый, почти неуловимый запах, слегка похожий на лекарственный?.. Чем–то подобным пахло в первой лаборатории. Я принюхался тщательной, нет, всего лишь чем–то подобным, этот запах не из первой лаборатории, но откуда он мне знаком.

Внимательно оглядев комнату, я не нашел в ней чего–либо необычного. Проходя за спиной сидящего лицом к кровати, беседующего с рацией Нестора, я внимательно разглядывал стеклянные шкафы, возле блестящего каркаса углового стеллажа запах гари стал ощутимей, я осмотрел стеллаж, все его полки сейчас были пусты, и вонять здесь было абсолютно нечему.

В голове застыла навязчивая мысль, когда–то совсем недавно нечто подобное со мной уже происходило. Мне на секунду показалось, словно в этом злосчастном стеллажном углу я вступил в точку отсчета временной петли. Тогда, совсем недавно, я сел на корточки и посмотрел под самую низкую полку в самый темный угол этой совсем небольшой и довольно–таки ярко освещенной комнаты. Я оперся о блестящую полку, опустился на колени, заглянул под стеллаж, и тут меня вышибло из временной петли двойного восприятия. Я внимательно почти спокойно разглядывал исковерканную, да нет, прямо–таки развороченную металлическую решетку вентиляционного хода.

Сейчас теплый, слегка пахнущий горелой краской воздух, без всякого препона густой струей вливался в комнату. Решетка, что некогда его рассеивала, была выдавлена и оплавлена по краям, словно раскаленный добела кулак врезался в нее извне. Я лизнул палец, опасливо потрогал загнутые вовнутрь комнаты оплавленный останки решетки, они были прохладны.

Поднявшись, используя полки стеллажа как лестницу, взобрался на пару полок вверх, осмотрел выходное точно такое же зарешеченное оконце, находящееся в отличие от входного под потолком по вертикали напротив первого. Оно было цело и невредимо, краска на решетке в цвет стены лишь немного покрылась пылевой ворсой, я ни к месту удивленно подумал, откуда в этих пластиковых коробках берется пыль. Спрыгнув на пол, я встретился взглядом с Нестором.

– Что-то потерял? – поинтересовался тот.

– Не терял, но нашел, и, опасаюсь, что ещё не всё. –

Нестор сморщился, как от внутренней боли. – Да перестань ты говорить загадками, хотя бы сейчас это можно сделать. –У–у–м. – Вопросил он, добавив, – Выкладывай, что стряслось на этот раз, –

Я рассеянно пожал плечами, шаря глазами по комнате, изучая ее, из злосчастного угла. Стеллажи, за ними – стеклянные шкафы сейчас слева от меня, в противоположном правом углу рядом с кроватью на единственном стуле – Нестор. У изголовья кровати в углу стоит передвижной столик, все нормально, буднично и к тому же, хорошо освещено, кроме места под кроватью из-за невысоких ножек, ее корпус стоял низко над полом, из-за чего под ней скапливалась жирная тень.

Быстро пройдя мимо заинтересованной наблюдающего Нестора, я сходу присел, опершись руками в пол, лег, заглянул под кровать, готовый в любую секунду отпрянуть, уйти перекатом через бок. Пусто, абсолютно пусто, даже пыли нет, но я почувствовал медвяный запах, здесь он был явно ощутимей, почти без примеси гари, четкий отдельный запах. Я медленно присел, потом встал. Нестор смотрел на меня с неким подозрительным недоверием, по–моему он размышлял о том, что желто–серые стены все–таки доконали беднягу, или о чем–то подобном.

Я со злостью сдернул подушку, оглядел, пустую вмятину на одеяле, помяв ее в руках, раздосадовано со словами: Где же это? – от души впечатал ее в середину кровати, не слишком аккуратно застеленную синим одеялом. Подушка тяжело шмякнувшись, неуклюже, как бы нехотя перевалилась через край кровати, кувыркнулась на пол. В это же мгновение я боковым зрением заметил нечто необычное.

Ноги сами собой дернулись, я в прыжке обернулся лицом к кровати, отлетел от нее шага на два. Реакция Нестора была такая же стремительная, как и мой прыжок, он вскакивает: опрокинутый стул грохочет где–то за нашими спинами.

Под небрежно накинутым на кровать одеялом что-то зашевелилось примерно в центральной ее части, внезапно вздулся волдырь с два кулака величиной. Пузырь колыхнулся, приобрел форму конуса, из его центра, пронзая материю, выдвинулось жало телесного цвета. Жало на секунду застыло, втянулось вовнутрь, пузырь опал. Что-то величиной с ладонь, стремительно передвигаясь под одеялом, рвануло к изголовью кровати.

– Хо–о–о, – Нестор, подшагнув вперед, из-за головы рубящим движением опускает свою черную трость.

Одеяло неистово пузырится, жало успевает несколько раз пронзить ткань прежде, чем Нестор наносит еще один столь же как и первый выверенный удар теперь уже по беснующемуся на месте существу. От кровати несет крепким медвяно–эфирным духом: теперь–то и принюхиваться не нужно, запах явный, от него слезятся глаза, першит в горле.

Нестор методично отвешивает еще три–четыре удара, сквозь оставленную его палкой вмятину через одеяло проступает влажное пятно. Я хватаю свесившееся с края кровати одеяло, осторожно стягиваю его на пол, Нестор стоит наготове, глаза сквозь суженные в щели веки, расчетливо холодно блестят, лицо бледное, сосредоточенное.

Нервы ни к месту разгулялись, я весь дрожу, словно под струями ледяного душа, еле удерживаю в онемевшем кулаке край одеяла.

Стянутое одеяло плавно опустилось на пол, я чуть не хлопнул себя по лбу, ну как же я сразу не догадался... Тот слабый до одури сладковатый запах, примешивающийся к горелому... Раньше, до всего этого желто–серого пресса стен, я бы определил его источник сразу и наверняка. Но то, раньше, для меня сегодняшнего было слишком давно, так же давно, как детские сказки, детские сны. В общем, все то было из другого мира, и тварь, раздолбанная воинственным порывом Нестора, тоже была, из другого мира.

Я кашлянул, пытаясь полегче дышать, слабый некогда запах после того, как одеяло было убрано, перерос в едкую вонь, схожую с парами хлором. На всклокоченной простыне, там, где обычно находились мои плечи, лежало членистоногая тварь, размером с ладонь взрослого человека, белесая, кое–где обляпанная ядовито–розовыми крапинками. Из округлого массивного тела, покрытого панцирем, торчал как палец, теперь уже свернутый набок и переломанный в нескольких местах многосекционный членистый хвост, оканчивающейся примерно трехсантиметровым жалом. Множество паучьих лап так же были переломаны, одна даже оторвана.

– И еще один, нет, два факта, – продолжал я вслух начатую про себя мысль, прервав наше затянувшееся, созерцание.

– А–а–а, – как-то нехотя, будто спросонья, скосился, поддавшись в пол оборота ко мне, Нестор. Одновременно стараясь не выпускать из поля своего зрения раздолбанную тварь.

От вони, перешедшей прямо–таки в угар, слезились глаза, из носа потекло. Я сморгнул, шмыгнул набежавшую жидкую соплю.

Нестор тоже шмыгнул, сонно но, быстро смаргивая, пялился, куда–то в пустоту между мной и кроватью, его рука, с находившейся все еще на боевом взводе тростью, была приподнята.

– Это, – я качнул рукой в сторону кровати, – могрум, что на всеобщем переводится примерно как «первояд» или, можно сказать, что не совсем правильно, «чернояд». В общем, ты видишь перед собой уж на этой планете точно, самое ядовитое существо, – со знанием, дела, заверил я его.

– И, по–моему, самое вонючее, – невнятно, заплетающимся языком пробормотал Нестор. Его рука с зажатой в ней тростью стала медленно, как бы нехотя опускаться, затем он неловко приставил трость к ноге, качнувшись, оперся на нее.

Я тоже покачнулся, внезапно ощутив, как пол начал медленно с рывками уходить из под ног. В глазах сквозь набегающие слезы зарябило, во рту пересохло, рвотно горчило.

Я забормотал: – Всё не так, все не так, – постепенно повышая голос где–то на двадцатом повторе я взревел что было сил и угарной мощи. – Всё не так, Нестор, валим отсюда.

Легко орать, но как трудно что–либо сделать, если весь мир вокруг взбесился до такой степени, что даже эта жалкая комната так и норовила долбануть нас об стену или шкаф. Пол буйными толчками вырывался из под ног, а воздух загустел, превратясь в мутное липкое месиво. Я орал, отчаянно пытаясь не упасть, стараясь добраться до двери, тоща на себе совсем обмякшего, но все равно пытающегося мне помочь, тыкающего в ускользающий пол тростью, Нестора. Мы в обнимку, как два смертельно раненых бойца, ищущий спокойное место, где бы можно было неспешно испустить дух, всё же двигались. Если бы я не держался за него, а он за меня, мы бы не сделали и шагу. Зигзагами, перебежками, верней шаткими перескоками, мы все–таки преодолели эти нескончаемые три шага до двери. Код замка, как ни странно, я набрал всего со второй попытки – цифры 1, 2, 3.

Очнулся я в медленно покачивающемся коридоре, лежа на спине, вращаясь вместе с полом и суетящимися вокруг людьми. Один в белом халате склонился ко мне и приставил к моему лицу прозрачную маску с торчащим сбоку от нее небольшим блестящим баллончиком. Сразу же в нос и горло потекла одновременно бодрящая и успокаивающая свежесть.

Я жадно заглотал ее ртом.

Немного отдышавшись и очухавшись, я распознал в сидящем, на корточках, доктора Сомова придерживающего маску.

Я отстранил своей рукой, его с маской, спросил:

– А что с Нестором?

В голове вспыхнуло недавнее воспоминание: мы в полном угаре вываливаемся в открывшийся проем. Потом провал и–и..., уже в коридоре, стоя на карачках рядом с лежащим ничком и что-то бормочущим Нестором. Я хватаю, валяющуюся рядом трость за ту часть, что держал её хозяин, и успевая закинуть её в задвинувшийся уже на треть дверной проем, назад в комнату.

– С ним все нормально, он даже не потерял сознание и по внутренней связи вызвал помощь, – сильно удивил меня этим сообщением доктор. Я–то думал, что Нестор в полном отрубе, ан нет, крепкая все–таки сердцевина у старины Нестора, скорей всего эта передряга была не из самых сногсшибательных в его биографии. Для меня вот, например, все прошло, как в зеркале, сногсшибательно, я даже с пола еще не поднялся. Сам виноват, укорил я себя, нечего было там оставаться, а тем более орать во всю глотку, меньше бы орал – меньше бы нанюхался. Впрочем, откуда я мог знать про зловония могрума, ведь видел я его всего раз–другой, да и то мельком, и это было так давно… Я приподнялся, уселся. В животе заурчало, к горлу подкатил горький комок, замутило.

Я завозился, привставая, опираясь на стену, и руки кинувшегося мне помогать Сомова, глазами намечая путь к двери туалета. Доктор что-то быстро заговорил, я отстранил его руки, кинув через плечо: – Я сам, я сейчас, – по–над стеночкой, шаткой, но целенаправленной походкой, устремился к приоткрытой двери сортира.

Первая от входа кабинка была занята, я каким–то отстраненным сознанием,( мутило до зеленых кругов в глазах), отметил, что в ней кто–то надсадно с хрипом и урчанием блюет. Желудок судорожно дернулся. Во вторую кабинку я не вошел, влетел, с грохотом сметая с пути дверь, сходу скрючился над очком. Придерживаясь за словной бочок, полностью погрузился в муки сжатия собственного желудка.

Успевая между выжимающими до хруста в позвоночнике, толчками извержения, ругаться, в основном в сторону удружившей твари.

Постояв в согнутом положении, еще немного прислушиваясь к себе, посекундно сплевывая горькую до икоты вязкую слюну, соображая вроде бы всё. Желудок ныл, но как будто в холостую.

Да, вроде бы все, отбякал свое, дернув рычаг сброса воды, в полусогнутом состоянии направился к умывальнику. Первая от двери раковина, как до этого и первое очко, была занята. Я нисколечко не удивился Нестору; а где же ему, как ни здесь, быть. Он, фыркая и охая, плескал в свое лицо, набирая пригоршнями бегущую из под крана воду. Я пристроился сбоку ко второй раковине, занялся тем же. Немного поплескавшись, скосился в его сторону, поинтересовался: – Ну, как, полегчало?

Он ладонями отер сбегающие по лицу струйки воды, смотря в длинное, тянущееся над обеими раковинами зеркало, пробормотал: – Уж и не знаю, чуть не скончался над сральной дырой.

Ничего себе, выраженьице, и это говорит один из важнейших чинов Союза Семи Планет.

Я посмотрел на его отражение в зеркале, в котором он сам себя сумрачно изучал, поразился фиолетово–бурому цвету белков его глаз, на фоне которых явно проступала более яркая алая сетка капилляров. Меня передернул нервный тик, в животе глухо заурчало, я взглянул на свое отражение и быстро отвел глаза вниз к струящейся прохладной воде, если бы было чем, то меня бы вывернуло заново. Обливая водой воспаленную кожу лица, я услышал голос Нестора:

– Глаза, как у тренинского малярийника.

– Чего? – спросил я сквозь ладони, не разгибаясь.

– Лет двенадцать назад я попал в переплет в одной из областей Тренина, это планета такая, – пояснил он, продолжив, – так вот, выходя из окружения по местным болотам, от насекомых, подхватил тренинскую малярию, к тому же надышался болотным газом. Меня тогда несло и выворачивало двое суток кряду, на третьи, уже в медчасти, я посмотрелся в зеркало. Отражение у меня тогда было примерно такое же.

Послышался плеск воды, фырканье:

– Хм, хмс. Но тогда я был помоложе, сейчас бы наверняка такое на выдержал.

Когда я разогнулся от раковины, он печально оттягивая веки сначала вверх, потом вниз, разглядывал свои глаза.

– Нет, точно не выдержал, – мотнул он головой.

Обернувшись к дверному проему на шум шагов, я обнаружил, что к нам из коридора, держа в одной руке пластиковый стакан, в другой – два пластиковых пузырька, подходит доктор Сомов. Внимательно изучив мою внешность, он оценил ее одним, но много означающим в интонации звуком.

– Эн–да–а–а, – и отвел глаза к зажатым в левой ладони склянкам. – Вот, он протянул мне стакан, потом открыл и вытрусил на мою ладонь из одной склянки две желтые, из другой две черные таблетки. Я наполнил стакан водой, запил таблетки, передал стакан обернувшемуся от зеркала к нам Нестору. Доктор сыпанул в его руку такую же порцию, сказав:

– Пока хватит, через два часа нужно будет повторить, и пойдемте, я закапаю вам глаза, а то смотреть на вас невозможно.

В коридоре народу было, не протолкаться, казалось, весь несторовский специальный, секретный и еще хрен знает какой, отдел, сейчас собрался здесь. Все были чем–то заняты, двое в белых халатах тянули передвижной столик, на нем массивно колыхались и позвякивали, вместительные банки. Штук пять пустых и три заполненные какой–то бесцветной жидкостью. Здесь же стояли кучки человека по четыре–пять парней в серой одежде, которых я не знал, между ними угрюмо фланировал так и не смененный с дежурства Гарер.

Возле самых дверей в амбулаторию, (мою комнату) стояла троица, одетая в серебристые, закрывающие их полностью комбинезоны на вроде наших рабочих, только другого цвета и с квадратными ранцами на спинах. Еще троица держала в руках по прозрачному наголовнику.

Откуда–то со стороны главного коридора к нам, верней к Нестору, подскочил помощник Вест, как и троица, весь в серебристом, даже руки и ботинки.

– Всё готово, ждем дальнейших указаний, – отрапортовал Вест.

– Через три минуты в этом коридоре не должно остаться ни одного человека кроме непосредственно экспертной группы: через пять группа заходит, фоновые передатчики постоянно включены и настроены на центральную рубку, – он на секунду замолчал, спросил, – Там знают?

– Лично инструктировал, – почти обиделся Вест.

– Надо бы мне с вами, да только если я сейчас не присяду, то лягу, – озабоченно, не смотря ни на кого, проговорил Нестор.

– Вам же нельзя, – возмутился Вести, – вон и доктор скажет, – повел скулой он в сторону Сомова. Доктор, конечно, поддержал, – действительно, не лучше ли некоторое время воздержаться от активной деятельности?

Нестор отмахнулся от назиданий, смотря на Веста, сказал: – В общем, возьмете пробы, сам объект и все там дезактивируйте. Все, инструктаж вы получили накануне. Я буду в первой лаборатории. Кстати, – он обернулся в мою сторону, – откуда эта тварь взялась?

– Залезла через входную вентиляционную скважину.

– Зафиксируйте, – ткнул он в сторону Веста пальцем.

– В углу возле пола под стеллажом, – пояснил я, выглядывая из-за плеча Нестора.

Нестор скосился на меня, потом на Веста, кивнул.

– Есть, – вытянулся Вест, развернулся и направился к заждавшейся его возле двери в амбулаторию,группе.

– Да, еще, – крикнул Нестор ему в вдогонку, – палку, трость мою там посмотрите.

– Доставим, – откликнулся Вест.

– Ничего не пойму, выходил вроде с ней, а теперь найти ее не могу. Ты, Удун, не припомнишь, куда она подевалась? – мазнул он в мою сторону, нездорово алеющим взглядом. Продолжив, – Я ведь ею эту тварь поражал, теперь получается, эта палка ядовита как Геберийский мусорный паук.

– Не знаю, какой там паук, но я примерно так же подумал и от беды подальше, прежде чем отрубиться, закинул ее обратно в комнату.

– Уф–ф, – Нестор глубоко с облегчение вздохнул, говоря, – А то у меня нехорошие мысли стали закрадываться. Работа–то непростая, деликатная, сам видишь, и такое почти каждый выезд случается.

Он закрыл глаза, устало помассировал пальцем веки. Убирая от лица руки, Нестор пошатнулся, неловко отступая в мою сторону. Я поддержал его, поймав за локоть. Он быстро с собой совладал и начал высвобождать локоть, отмахиваясь от подоспевшего на помощь доктора. – Да перестаньте, ну, что вы в самом деле, я просто оступился.

Мне тоже как-то не моглось, ватная слабость тормозила любое движение, ноги подкашивались, в глазах рябило. Я наблюдал за коридорной толчеей, словно все происходящее меня вовсе не касалось, как будто я случайно открыл дверь, за которой незнакомые мне люди занимались непонятными на вид пустяковыми делами, в общем, суетились.

ГЛАВА 14.

Первозданный Свет

Меня дернули за правую руку.

– Пошли, пора уже, – распознал я голос Нестора.

– Да, да, конечно, – отрешенно согласился я и пошел вслед двум силуэтам. Дошли мы быстро, дверь в первую лабораторию находилась всего, шагах в пятнадцати от сортира, а сортир,шагах в пяти от амбулатории, у которой, одевая на голову прозрачные колпаки, готовилась войти группа из четырех серебристых фигур. Напоследок, уже в дверном проеме лаборатории, я оглядев затихающий коридор, шагнул внутрь комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Лаборатория с момента моего последнего ее посещения, ярко отмеченного тем, что его не пережил совсем сбрендивший к тому времени Шох, слегка изменилась. Кресло, в котором я впервые, можно сказать, глаза в глаза встретился с Тем, отсюда убрали, от него осталось лишь небольшое круглое углубление в полу. Правую стену освободили от стеллажей, они остались только слева от входа. К освободившейся стене приставили не то кровать, не то удобное мягкое сидение с высокой тоже мягкой спинкой, к которой сейчас с явным облегчением привалился Нестор, устраиваясь поудобней, вытянул ноги. Я присел рядом.

Доктор, монотонно бормоча, возился в противоположном стеллажном углу, переставляя позвякивающие стеклянные флаконы всевозможных размеров, окрасов и конфигураций. Наконец, он затих, склонясь над зажатым в руке предметом.

– Ага, вот это подойдет, – радостно оповестил он находку, небольшой пузырек с пластмассовым удлиненным колпачком вместо крышки.

Первым процедуре закапывания в глаза подвергся хмуро о чем–то размышляющий Нестор, я – за ним. Терпкая пахнущая жидкость мгновенно сняла зуд с воспаленных век, но жуткий цвет белков, как я предполагал, пройдет не так уж быстро, да, в общем–то, и хрен с ним.

Мои мысли перескочили назад, я вспоминал, тогда погиб не только Шох, здесь были Глот и Гес и уже бездыханный и не совсем здесь, рядом, по соседству через стену, Лука.

Из пяти человек, находившихся тогда в обеих лабораториях, в этой, первой, и во второй,( дверь в пяти шагах от первой). Всё еще дышал, кушал и слушал, я один. Все мы были до противоположности разные, даже про цвету глаз, мы были даже с разных планет, за исключением быть может Шоха и Глота, а позже и Внота, они, вероятно, земляки. Да, в общем–то, и они, как показали дальнейшие события, оказались разные люди, стоявшие по разные стороны круга. Именно круга. Одни из последних слов Глота: «Я не вступил в его круг». Шох бы такого сказать не мог, и с ним, по большому счету, было все ясно: он сам выбрал то, что в итоге и получил. Не нужно играть в игры со смертью, она все равно выиграет, дурацкая игра в одну сторону, ясно, в чью. Гес просто умер, верней, его убил мерзавец Хогон. Вот уж кто–кто, а он оказался, как у нас в Норг-Урге говорили, полуденной тенью; загадкой, не хорошей, очень нехорошей загадкой.

Лука…, я не знаю, что действительно с ним произошло. Но теперь его нет, во всяком случае, в этом мире.

Я в уме прочертил линию от точки, обозначенной мною, в этой комнате.

Точка отсчета – Шох, Глот, я и Лука, да еще горькая изюминка желто–серых коридоров Гес. Конечная точка, перекличка прибывших –, –, –,?, и Удун, то бишь я. Это просто отрезок от меня того, прикованного к пластиковому креслу, (кстати, оно тоже погибло, его нет), до меня вот сегодняшнего. Отрезок не включает в себя потери со стороны несторовского отдела, шоховых соратников и просто небольшого, но самобытного Государства – города под названием Норг–Ург…

– Слишком много смерти, – пробормотал я.

– Вот именно, слишком, – услышал я негромкий голос Нестора. – Он подпихнул меня локтем. – Эта тварь, – секундная заминка, – могрум, по всей вероятности охотилась за тобой, индивидуально за тобой, – скосился он в мою сторону, не отрывая головы от мягкой спинки сидения.

–Похоже на то, – согласился я.

–Но как, каким образом? – он глубоко вздохнул, – не понимаю, в голове не укладывается

Я пожал плечами, сказав: – Скорей всего я сам сделал ошибку, не надо было трогать того, кто был Шохом. Убив ваших людей и нарвавшись на электрический разряд, он, Шох, или верней то, чем он стал, лишь частично, временно утратило свою нечеловеческую силу. Шохом двигало та же, что и могрумом, воля, тот же разум или не знаю как его еще назвать, потому называю его просто - "Тот".

–Кто такой могрум? – спросил дотоле молчаливо стоявший, со сложенными за спиной руками доктор.

– Это тот вонючий скорпион, – махнул в сторону коридора рукой Нестор.

– Угу, – понимающе кивнул доктор.

Я продолжил:

– Когда мы с тобой, Нестор, вошли в разгромленный кабинет главврача, и я увидел то скрюченное, голое существо, у меня в голове родилась одна мысль или догадка, в общем, мне нужно было посмотреть той твари в лицо. А когда я заметил ее ненормальные глаза, вот тут–то я и вляпался..., – меня передернули от одного только воспоминания, но я все равно продолжил, – ... его глаза вдруг ожили, хотя так говорить нельзя, это не правильно. Зрачки, зрачки вздрогнули, и всё, я попался. Помню лишь, что меня затягивали, одновременно потроша и выворачивая холодные скользкие щупальца. И если бы ты, Нестор, не подоспел, толкнув меня, прервал контакт, то не известно, чем все это кончилось, и где бы мы все сейчас были.

– Ворз – Гох, проклятое существо, так, кажется, называл Глот, Того, на рисунках? – задумчиво пробормотал Нестор.

– Да, – я почувствовал, что нервно вытираю холодные и при этом потные ладони об штаны, из–под мышек скатились промозглые капли пота, меня знобило, я заключил:

– Тогда–то оно меня и увидело или не знаю, унюхало, ощутило что ли.

Сомов ни на кого не смотря:

– Глазами Шоха.

– Да, – я сумрачно поджал нижнюю губу.

– Так вот почему ты так настаивал на срочном уничтожении тел, – сказав, доктор взмахнул руками, переложив их от спины на живот.

Я кивнул.

– А почему Ворз–Гох, существо он или еще кто, не уничтожил тебя раньше? – спросил Нестор. Продолжив мысль: – Раньше, насколько я понимаю, для тебя, Удун, не оставили бы ни одного шанса, за кратчайшее время и без особых усилий. И вообще на кой ты ему сдался.

Я:

– Раньше, – тише, – раньше, то было раньше, – снова в полный голос, – тогда Того это не слишком занимало. Вероятно, здесь мне отчасти просто повезло, ему, мешал Хогон и его компания, но в основном, Тот был занят, теперь я в этом уверен, моим соседом Лукой. И опять же про Луку не так уж все ясно, здесь мог бы подать пояснения, если бы был жив, Шох или хотя бы один из его шайки, или один чрезвычайно скользкий типчик в черном.

Я скрипнул зубами, от разорвавшей низ лица боли, свело судорогой скулы. Надо бросать эту привычку, запоздало задумался я. В слух продолжив:

– Хогон и все они, шоховы ребята, как ты, Нестор, понимаешь, имели тут свой интерес. Но вот что еще я уяснил точно – когда в дело вмешивался Тот, все интересы сводятся к одному, интересу Ворз–Гоха, то есть к нему одному и единственному.

– Ох, не наше это дело, – прошипел сквозь зубы Нестор с сомнением на грани самоистязания, глядя прямо перед собой остекленевшим взглядом.

– В этом аспекте мы явно не тянем, – с недоверием то ли к себе, то ли к организации, куда был приставлен, то ли еще к кому или чему–то выразительно помотал головой в тон сказанному доктор Сомов. Засунув руки в квадратные чем–то оттопыренные накладные карманы халата, он резко будто падая уселся, справа от Нестора. Под массивным телом доктора сидение вздрогнуло, где–то под его мягкой обивкой негромко хрустнуло.

У нас мало средств, нужно больше специалистов, ресурсов, – сказал он Нестору.

У меня сложилось впечатление, что сказанное доктором, продолжение разговора, начатого, уже задолго до этого .

– У нас всего мало..., специалистов, техники, информации, но главное у нас мало понимания, к чему все это применить, с чего начать и чем закончить. Чем? – не выходя из мысленного транса спросил противоположную стену Нестор.

– Началось все уже давно и без нас… – Доктор замолчал, так и не договорив.

– Теперь мне точно здесь не жить, – подвел свой небольшой сугубо личный итог я.

– Это почему? – выглянул в мою сторону из-за силуэта Нестора доктор.

– По всему, – кротко ответил я.

– И что же ты предлагаешь? – поинтересовался Сомов, по его полному лицу было видно, что он продумывает моё – «по всему», и вроде бы, с неохотой соглашается.

Я с усилием привстал, сделал четыре шага до противоположной стены, оперся о полку стеллажа, вполоборота стоя спиной к ним, сказал:

– Где угодно, только не здесь. Мне нужно исчезнуть, как бы раствориться, здесь это невозможно по многим причинам, и главное – мы находимся в закрытом довольно таки ограниченном пространстве, в котором, как теперь стало ясно, Тот не плохо ориентируется.

– Но – а … – начал было возражать Сомов.

Обернувшись к ним лицом, я перебил его:

– Здесь уязвим не только я, рядом со мной живут ведь и другие люди, и кто знает, что в следующий раз предпримет Тот, кого пришлет или еще чего. А – а – а, – вопросительно протянул я, тут же сам себе отвечая. – Может быть, отравит еду в пищеблоке, может, загрязнит питьевую воду, да хотя бы одним Могрумом. Одного хватит на всех. Но это я сказал просто, для примера. Наверняка Тот выдумает чего-нибудь позаковыристей, по–моему, он мастак на всевозможные никем непредвиденные выкрутасы, – крутанул я в воздухе пальцем.

Внезапно меня посетило одно очень яркое видение. Я ухмыльнулся, вполголоса засмеялся, смех перешел в какой–то нервный гогот. Я, подергиваясь всем телом, согнулся, словно получил удар под дых, из глаз прыснули ароматные от лекарственных капель слезы. Терпкий аромат сначала проник в ноздри, потом каким–то образом в рот. Я поперхнулся, неистовый хохот перешел в такой же неистовый кашель.

Прокашлявшись, утирая набежавшую влагу с лица, я заметил, что доктор Сомов смотрит на меня как-то подозрительно, по докторски специфично.

Нестор…и Нестор, в общем, как-то не так, с большим знаком вопроса во все еще после отравления фиолетовых глазах.

Я приосанился, сделал нарочито серьезное лицо, разъяснил ситуацию:

– Я представил, как вытянулось лицо недоноска Хогона, когда он узнал, что просчитался, и я все еще хожу по этому миру на своих двоих, – в доказательство я протопал ногами убого импровизированный танец. Добавив абсолютно серьезно:

– Уж очень он был напыщен во время нашей последней встречи.

– Напряженная была встреча – утвердительно предположил Нестор.

– Еще какая!

Нестор спросил меня:

– ты думаешь, он, Хогон, непосредственно поучаствовал в последнем происшествии?

Я пожал плечами:

– Честно говоря, не знаю, но снюхался он с … – я поморщился, – с Тем, по–видимому, давно и накрепко. Меня к тому же подговаривал, настойчиво подговаривал. Он не плохо умеет морочить голову: ловкого посыльного себе приобрел Тот.

Нестор:

– Даже так?

– Опять таки точно я не знаю, но ничего, паскудней сегодняшнего Хогона в жизни не видел, даже Шох был другим. Я думаю, с десяток Шохов не напакостили так, как один нынешний Хогон. Скользкий типчик, – заверил я. – К тому же с прогнившей душонкой, предатель до мозга костей. – Немного подумав, я добавил в этот далеко не полный перечень хогоновских прелестей, так, просто, от себя: – Наркоман и психопат.

– Наркоман? – в голосе и выражении лица Сомова негодование, заинтересованность.

Я с лицевым выражением абсолютной серьезности, солидности и здравого ума. Медленно, подчеркнуто медленно, с суровой складкой у рта, кивнул, нет, скорей склонил голову. Коротко, но веско выразился:

– Да!

В общем, я дурачился, но не от избытка веселых эмоций, нет, скорее это было что-то нервное. Скорей всего, я таким способом на короткое время сбегал от действительности. Да, наверное, так.

Ушлый Нестор, конечно, все это заметил, его левая половина рта нехотя усмехнулась. Он поморщился, глубоко вздохнул, опять начал тереть веки и виски.

Доктор неодобрительно на него взглянул:

– Я бы на вашем месте этого не делал. Не стоит трогать глаза, тем более в их теперешнем состоянии, – заметил он.

Нестор перестал тереть лицо. Сомов угрюмо откинулся на спинку сидения. Я оторвался от стеллажа, заложив руки за спину, молча, неспешно, еле ворочая ногами, прошелся к двери и обратно мимо сидящих. Затянувшееся молчание прервал негромкий голос Нестора. В этот момент я стоял в шаге от двери лицом к ней, вспоминал, пригибался ли Гес, когда в нее входил, или нет.

– Удун…

Я обернулся, подошел к нему:

–..ты не догадываешься, о чем я разговаривал перед тем, как мы обнаружили могрума?

Я отрицательно помотал головой.

– Ясное дело, тебе было не до того, – понимающе кивнул он. – Я узнавал, какая погода снаружи, распорядился, чтобы тебе приготовили одежду. Одежду к выходу.

– Как уговорились… – только и нашел я ответ, внутри все сжалось от восторга, граничащего со страхом, я еле сдерживал дрожь.

– Даже более, тебе стоит прогуляться дольше, чем было запланировано, – он изучающе за мной наблюдал, что-то анализируя, передумывая, подытоживая.

В этот момент, на первый взгляд, спокойно развалившийся и вроде бы отдыхающий Нестор был похож на кастрюлю с супом, поставленную на сильный огонь, снаружи монолитный метал, внутри – кипение и расщепление.

– Так будет лучше, – выговорил я, наконец–то начиная хоть немного соображать.

– Да, согласился он, – лучше для всех. Но это всего лишь лучшее из худшего.

Я развел руками:

– Выбор невелик.

Он невесело усмехнулся:

– Насколько я могу предположить, у нас его попросту нет.

– У меня сложилось впечатление, что вы собираетесь осуществить так называемый выход чуть ли не сиюминутно, – Сомов вопросительно оглядел сначала Нестора, потом меня. Нестор жестко: – Так нужно и сегодняшнее происшествие сыграло не самую главную роль в этом решении. Я думаю сейчас иначе поступить нельзя.

– Чем быстрей, тем лучше, и хлопот меньше, – вставил я свое не очень веское для доктора слово.

Зная, что с меня взятки гладки, негодующе смотря на Нестора, доктор заявил: – Я против. Симптомы отравления могут негативно проявиться, когда угодно, завтра, через два дня, через неделю. Здесь требуется плотное медицинское наблюдение, а как я понял, прогулка намечается долгая.

Нестор объясняющим тоном: – Он пять лет переносил всевозможные отравления и затравления и, надо сказать, под строгим медицинским присмотром. И что? Вот он здесь, – указал Нестор двумя ладонями в мою сторону, – а смотрителей ни одного, не смогли перенести присмотр.

По всему было видно, что доктор меня понимает, но профессиональная наклонность для него существовали, прежде всего. Он был доктором. Через десяток затяжно–молчаливых секунд он уже более спокойно заметил: – Я слышал уже такое и не раз, но…

Я невозмутимо его перебил. – Я тоже, и во многом, в этом то и дело.

Наш разговор прервал мелодичный писк. Нестор встрепенулся, завозился, извлек из кармана пищащую рацию: – Наконец–то, – проговорил он, поспешно на ней что-то переключая. Писк прекратился, Нестор приставил прибор к левому уху сразу же проговорив, – Сотый на связи.

Мы с доктором затаив дыхание смотрели на него, я попытался расслышать чего ему там говорят, но слабые звуки, доносившиеся из перебора, слились в непрерывное плохо различимое бормотание. И вообще, весь разговор не занял и минуты.

– Принял, – сказал Нестор кому–то невидимому. Потом нажал на пару кнопок на рации, проговорил в нее, – Сотый на связи. Блок амега, три семерки. Всем спасибо. Конец связи.

Он опустил руку с рацией на колени, сообщив, не глядя ни на кого: – Все нормально, можно выбираться . – В дверь аккуратно постучались.

– Да, да, входите, – крикнул Нестор в сторону дверного проема.

В комнату вошел еще более чем накануне взмыленный, но спокойный и усталый Вест, одетый в белый плотно его облегающий костюм без карманов.

Вест прошел в середину комнаты. Став лицом к Нестору, приосанился, подтянулся.

– Не надо, просто скажи, все прошло по плану? – опередил его Нестор.

– По плану и без происшествий, – бойко ответил Вести, от себя добавив, – все зафиксировано, сам объект, комната, зона проникновения. Трость сдана на дезонтексацию.

– Это всё хорошо, – задумчиво проговорил Нестор, и тут же словно очнувшись, – хотя чего тут может быть хорошего. В общем, пол часа на личные нужды, по истечению времени выйдете на связь, – выдал он приказ Весту.

Тот на мгновение вытянулся плотно прижав вытянутые руки к бокам, развернулся и ушел.

Мне надоело стоять и я уселся на прежнее место по левую руку Нестора. В животе заурчало.

– А нельзя ли нам чего-нибудь перекусить – сделал я, на мой взгляд заманчивое, предложение.

Нестор хмыкнул, посмотрел на наручные часы, сказав: – Обед еще не настал, но я думаю, чего-нибудь предпринять можно.

Доктор: – По–моему, даже нужно, если учесть, что вы оба, мягко говоря, не дозавтракали.

Мы колонной, ринулись, в набег на столовую.

Сразу же за дверями нам повстречался один из серых подчиненных Нестора, он, суровый и ссутулившийся, угрюмо патрулировал медблоковский коридор.

Выйдя в Главный коридор, я в который уже раз поразился его размерам, пустота и покой, царившие в нем, подчеркивали объем заключенного в стены пространства.

Есть все–таки что-то волнующее, скорей даже завораживающее, в больших и длинных коридорах, размышлял я. Возможно, это что-то подсознательное, вечное стремление любого нормального человека преодолеть почти гипнотическое пространство, чтобы узнать, что находится по ту сторону, за теми дверями, заключенными в магическую четырехгранную окантовку из стен, потолка и пола. О коридорах можно думать бесконечно долго особенно, если настроение под стать и делать особо нечего. Сейчас я был занят, потому перестал забивать себе голову, и шагнул в боковое ответвление, ведущее к столовой. Проходя мимо пустующего угла у входа в столовый зал, где некогда стоял шкаф–анализатор, меня так и подмывало смачно плюнуть в то место. Но я вовремя сообразил, что плеваться в помещении, да еще рядом со столовой, все–таки свинство, попросту надменно заложив руки за спину, прошествовал мимо гнусного угла. Войдя в столовый зал, я тут же ощутил приятный запах перемен. Исходящий от двух кустов алых цветов, посаженных в витиеватые вазы дымчатого стекла, установленные по двум сторонам раздаточного окошка. На стенах также красовались разноцветные и разновидные цветы в небольших крепленных прямо к стене вазах. Многие из цветов походили на разнородные плющи, их ветвистые побеги очень приятно, для глаз, заполняли пространство плоских однотипных стен. У меня после бесконечных лет серости, от этого вида дух перехватило. Я трогал живые зеленые листочки, нюхал цветы, а в душе с каждой секундой что-то натягивалось и звенело. Быть может, это шевелились, просыпались воспоминания, те, что еще не вспомнились, и лучше сейчас не лезть в эти глубины, решил я и направился к хмурому доктору, усевшемуся за первый возле раздаточного окошка стол.

Я сел справа от Сомова лицом к алому кусту. Нестор, не отвлекаясь на цветочные красоты, по–деловому просунулся в приоткрытое окошко раздачи, громко кому–то выдавал указания. Через минуту, покончив с кухонными делами, втянулся обратно в столовый зал, присаживаясь напротив меня, умиротворенно сообщил:

– Сейчас подадут.

Доктор, порывшись в карманах халата, достал знакомые уже пузырьки, вручил нам с Нестором по порции таблеток, сказав:

– Съешьте во время еды.

Мы придвинув к себе сложенные на крышке стола кучки пилюль задумчиво, каждый о своём, помалкивали. Где–то через пару минут в столовую вошел крупный парень, сразу видно при кухне, лет небольших, но уже изрядно в теле. Одет он был, как доктор во все белое, только халат на нем был покороче, а голову покрывал на вроде шапки белый матерчатый блин. Парень доставил поднос, уставленный всевозможными тарелками. Он быстро расставил доставленную снедь, придерживая пустой поднос, юркнул к окошку раздачи. Вернулся, принеся на стол два кувшина, ложки, вилки, выжидательно уставился на Нестора.

– Спасибо, дальше мы сами управимся, – сказал тот ему.

Парень сначала отвел взгляд от нездорового цвета глаз Нестора, потом удалился сам. Я и Нестор без лишних церемоний приступили к горячему, на вид что-то среднее между картофельным соусом и овощным салатом. Доктор от еды отказался, всё время трапезы отпивая из стакан с желтым напитком. Мы с Нестором разделили и его порцию, быстро ее поглотя, уже более вдумчиво принялись за второе; холодное вареное мясо тонко нарезанное и обложенное дольками какого-то корнеплода, очень сочного и недурно подходящего к мясу.

– Знаешь, что еще меня беспокоит? – дожевывая последний кусок мяса, сказал Нестор, смотря на меня.

– Что? – насторожился я.

– Снаружи – зима, идет снег, с утра метет метель. Я вот подумываю, не отложить ли выход на день–другой, хотя бы пока не распогодится, – наливая себе стакан из початого доктором кувшина предложил Нестор.

«Снег, метель»… : на самом деле, во всех мечтах, я почему–то ассоциировал свой первый выход с ярким теплым днем. И чтобы светило солнце, и ветер трепал одежду, и можно было посидеть, потом полежать на травке, бездумно пялясь в голубую первозданную бездну неба. Такое или что-то хотя бы отчасти схожее, но снег, метель, холод и забытье…

– Конечно, нужно, и я бы посоветовал отложить на недельку–другую, – кто, о чем, а доктор о своем.

– А какой сейчас месяц? – спросил я у Нестора.

Тот пожал плечами:

– Понятия не имею, но попытаюсь разузнать, что смогу.

– Ты, Нестор, как-то говорил, что мы сейчас находимся не очень далеко от моих родных мест, – поинтересовался я.

Совсем недалеко, – согласился он.

А горы близко?

Очень

Я продолжил:

– В этой местности снег обычно выпадает в два последних месяцах зимы Ялен и Солен. Первый – Фален, как правило, бывает бесснежным и слякотным, и насколько я помню последний из трех, он же Солен, бывает снежным и ветреным. Но все это опять–таки зависит от местности высоко в горах, другие названия месяцев у них, другие проявления и особенности. Ближе к морю, на побережье, из за тёплых течений и леса, климат намного мягче и, если утром метет метель, то вполне возможно, что к вечеру от снежных наносов не останется и следов. Так где находится это здание?

Нестор одним затяжным глотком опустошил стакан напитка, его прищуренные глаза колко посверкивали, он внимательно слушал и теперь все анализировал, сопоставлял и просчитывал.

– Это не совсем здание, – отодвинув пустой стакан к кувшину с напитком, сказал он. Постукивая пальцами освободившейся руки по поверхности стола, продолжи – и даже не совсем постройка. Здесь по сути ничего не строили, просто немного подправили внутреннее пространство, заливали прямо на стены в установленные возле них формы жидкий пластик, который изготовляли здесь же внутри подгорных лабиринтов некогда, еще недавно заселенных,неким народом - гутами, судя по скелетам не очень высоким, но очень мощном народе.

– Невысокими гутами? – обалдело переспросил я.

– Ими самыми, – невозмутимо подтвердил Нестор.

Я обернулся, теперь уже совсем по–иному смотря на ровную поверхность желто–серых пластиковых стен. Узнанная новость могла бы показаться смешной, ведь я все эти годы жил на хорошо мной ранее изученной, тогда – давно часто посещаемой территории.

Все это могло бы показаться смешным, ну, вроде того, что я пять лет целенаправленно искал очень важную необходимую для меня вещь, и вот через пять лет внезапно обнаружил ее в своем кармане. Вроде бы потешно, но я не смеялся и даже не ухмыльнулся.

– Так мы сейчас вот здесь находимся в подгорных лабиринтах города Гут–Тара, – на всякий случай уточнил я.

– Именно так, – кивнул Нестор. – Я специально оттягивал это известие, на тебя и так навалилось столько всего, разного…

В душе, соглашаясь с ним, в последние дни не смотря на массу новых переживаний, не смотря на потерю всего изначального мира, в котором я жил и что теперь важней к которому так стремился, я начал обретать землю под ногами. С каждой новой минутой общения с Нестором, доктором, видя довольное лицо Профа, Зуньди и остальных своих собратьев по несчастью, я все больше и больше понимал, что перестал падать, соскальзывать в бездну забытья, тот бездонный колодец, что выложен серо–желтыми гладкими плитами. Отчасти я сам упирался и тормозил это падение, в общем, мне повезло. Я слышал, что многие люди не верят в то, что называется «просто повезло» или везение, на самом деле я тоже не очень понимаю, как так может быть, как такое происходит или нет. Как.

Не понимаю, но я сейчас сижу здесь вопреки всему происшедшему и происходящему. Я сижу здесь сытый и относительно невредимый, во всяком случае, телесно, и вопреки всему ощущаю землю под ногами даже через, хрен знает, какой толстый слой пластика. И ещё сижу и знаю, что в этом до безумия жестоком мире осталось место для нормальных человеческих отношений.

– Значит, Гут–Тар, – собираясь с мыслями, повторил я. Продолжил: – Это место примерно в трех–четырех днях быстрой ходьбы до моего города, до бывшего города, – уточнил я. – Отсюда до опушки леса по прямой, если я не ошибаюсь, два дневных перехода, конечно, если выходить через главные ворота.

Нестор:

– Все колонизированное пространство находится возле главных ворот. Всего лишь малая от основной, часть до сих пор неизученных лабиринтов, малая, но нам пока хватает.

– Значит, выходим через главные ворота, – подвел я черту под этим отрезком разговора. – Теперь о метели, она может сыграть нам на руку. Нужно помнить нечто под названием Варз–Гох…

– Про такого забудешь, – пробормотал себе под нос Нестор.

– А если забудешь, то он сам о себе напомнит, да так, что мало не покажется, – как бы продолжив недосказанное Нестором, изрек Сомов.

– Вот я это и подразумеваю, – вполне согласился я с ними. – А после случая с могрумом, я не удивлюсь что за долиной Гут – Тар наблюдают…

Нестор засопел, проговорив:

–Может быть.

Сомов недовольно поджал губы, но промолчал.

– ….Тем не менее, мне думается, выбраться отсюда незаметно – неплохое начало и в дальнейшем сильно упростит мне, да наверное не только мне, жизнь, – заявил я, в голове про себя пересматривая возможные маршруты выхода к равнине. Как не крути, сначала нужно пройти долину Гут–Тара, затем скалистую возвышенность, потом пояс предгорного камнелома – десятки километров насыпей булыжника, крошево скал, валунов и наваленных в кучи плит, всевозможных размеров. Пройти через все это перемешанное, перетрушенное и лежащее хрен знает как, и вверх тормашками.

Доктор с Нестором о чем то беседовали в пол в голоса. Я налил себе из кувшина, размышлял.

От Главных ворот, во всяком случае, раньше, к Всхолмьям затем до равнин, была проложена из этих мест одна единственная дорога шагов в пять шириной. Но сейчас я по ней не пойду: были у меня в запасе одна скрытная тропинка, не такая ровная и комфортная, как дорога, но зато абсолютно неизвестная другим. Про неё некогда знали Ион и Лонго, а когда Отшельник проведал как мы сокращаем путь в долину Гут–Тар дело чуть не закончилось взбучкой. «Ведь ходить по той тропе всё равно что бегать с барабаном мимо логова мугха» – сказал он в гневи, а мы и после, всё равно ходили.

Я сейчас выбрал этот путь, на сегодняшний момент он подходил мне. Я опять загадал, или – или, по иному и выходить нечего пробовать, нет смысла...

В столовую вошел Вест, как видно после душа, аккуратно одетый в форму.

– На этом пока что остановимся, – шлепнул ладонью по столу Нестор. Встал, вышел из-за стола, оглядел всех присутствующих по кругу, начав с меня и заканчивая Вестом. Сказал, – через полчаса встречаемся в первой лаборатории. Доктор, подготовьте походную аптечку, мы с Вестом займемся всем остальным. – Выдав распоряжение, Нестор прихрамывающей, но стремительной походкой направился к выходу, Вест за ним. Доктор с несколько секунд задумчиво повертел в пальцах пустой стакан потом со вздохом отстранил его, встал, заложил руки за спину, посмотрел на меня, мотнул головой в сторону коридора, сказав:

– Пошли, ты сам этого хотел, надеюсь, хорошо подумал? Снаружи зима и это, насколько я понимаю, не самое страшное, что может тебе там повстречаться.

Я хмыкнул:

– Снаружи в любом случае – зима там или нет, мой дом, а от всякого разного эти стены не спасают, и вы сами прекрасно это понимаете.

Войдя в лабораторию вслед за доктором, я сразу же плюхнулся на «диван», (как назвал его Нестор). Сам же Сомов с самоотдачей принялся за сбор аптечки, звенел пузырьками, бормотал какие-то заумные слова, близоруко щурясь на таблички флаконов и тюбиков. Он опять закапал мне глаза, довольно заметив, что раздражение быстро проходит, и краснота осталась только у переносице. Он так же заявил, что, так как я все равно ни черта не разбираюсь в этой фармакологии, он попросту вложил в каждый пузырек бумажку с короткой сопроводительной, дескать, такая-то таблетка помогает в таком–то случае. Ну, там, от кровотечения, или от желудочных расстройств. А я заявил, что от кровотечения пусть положит, а что касается всего остального, то пусть не беспокоится, я все–таки как никак из Норг-Урга, тем более из Ургав-белых, кои в свое время в основном–то и прославились среди диких народов траволечением.

Он с недоверием поморщился, сказал, что снаружи всё замело, и вообще, траволечение это несерьезно. Откуда ему было знать, что нас учили определять травы, плоды и другие растения не только на вид, но и на нюх, в те стародавние времена, я даже сквозь слой снега в руку толщиной смог бы распознать более трехсот наименований трав, мерзлых грибов, ягод и павших плодов.

Впрочем, он отчасти прав, это было давно, сейчас я уже не тот и с нюхом наверняка не так как раньше, да и с головой тоже не все чисто и ясно. Моя память словно раскрашенное черно–белыми полосами полотно, белое – она память, черное – нет, ничего не помню, а есть еще прорехи, из-за которых мне иногда кажется, что я не так уж давно попросту вывалился из ниоткуда, упал с желто-серого потолка, явился из не пахнущего ничем живым воздуха.

Отчасти так оно и было, я, случайно затерянный в суете отломленный кусочек того, что кануло и растворилось во времени, как соль в воде, вода времени растворила в себе все былое, остался лишь осадок…

Провалы в памяти, провалы во времени, вот что с невероятной силой гнало, тянуло меня наружу, даже в снег, даже в безмолвие безлюдных мест, на руины Норг–Урга. Реальность, вся реальность былого и настоящего соединилась там, и скалы, и холмы, и яркое живо пятно леса, все это объединилось для меня в одну животворную точку моего теперешнего отсчета. Точку отсчета новой, хоть порядком и искалеченной жизни. Раз уж таковая была мне дарована, во второй раз, мне нужно было её с чего-то начинать. И я уже знал с чего, я уже к этому мысленно готовился...

Под убаюкивающее бормотание доктора, под его деловую неспешную возню, я закимарил, вольготно полусидя, развалившись на диване.

Во сне я маленький, но шустрый, беззаботно несся по травянистой равнине, бежал к чему–то светлому и большому, это был или закат или рассвет.

Я несся, без устали перебирая босыми ногами, спешил к залитому золотым светом холмистому горизонту. Там, во сне, я бежал к будущему, и мне было невероятно хорошо, так хорошо, как бывает только в цветных детских снах.

Я медленно приходил в себя, разбуженный голосами не из сна, совсем не из сна…

Нестор, одетый поверх своей обычной одежды в серебристо–серую плотную, и даже на первый взгляд теплую куртку, испещренную, огромным количеством карманов, они были даже на рукавах, чего я никогда до этого не видел. Сзади куртки, свисая с воротника, болтался при ходьбе капюшон.

Я приподнялся, принимая обычную сидячую позу, отгоняя сонливость потер лицо руками.

– Удун, смотри и запоминай, – не церемонясь, без лишних предисловий взял дело в свои руки Нестор, говоря, – времени у нас мало, через десять минут все пойдут на обед в столовую, в это время мы без лишних вопросов и глаз, так, я думаю, будет лучше, выдвинемся к воротам.

Я поднял глаза, встретив серьезные взгляды Нестора и Сомова, проследил, куда указывает рука Нестора и на что он призывает меня смотреть, чего запоминать. Рука указывала на наваленную справа от меня прямо на диван кипу одежды и отдельно, ближе ко мне, насыпанную в навалку кучу всевозможных коробочек, упаковочек и еще хрен знает каких предметов.

Здесь, – продолжил Нестор свои наставления, – полный набор автономного проживания для одного человека, рассчитанный, если экономно к нему относиться, на четырнадцать дней. В общем, это стандартное оснащение десантника для работы в полевых условиях, этот подобран для соответствующей климатической зоны…

Я замычал, качая головой, попросил, – Помедленней, Нестор, прошу тебя. Я все–таки не десантник и для меня там снаружи совсем не работа в полевых условиях, да там и полей вообще-то нет.

– Вот поэтому слушай внимательней, – не смягчился он, извлекая из груды одежды серебристый внушительного вида мешок с толстыми лямками. Растянул его перед собой, – Рюкзак, – обозначил он показываемое, – или по понятней можно его назвать, заплечный мешок с лямками, сам понимаешь, для плеч, – подергал он за лямки, повертел его, показывая сшитые из карманов, бока объекта. Дав мне его рассмотреть, Нестор положил мешок-рюкзак на пол, начал ловко его загружать, комментируя по ходу дела, – Спальный мешок, – в один из боковых внутренних отделов рюкзака направился серебристый туго свернутый тюк в локоть длинной, сантиметров двадцать в обхвате.

– Можно спать даже на снегу, полная теплоизоляция, не запотевает изнутри. На самом деле позапрошлый век, но снаряжение более современной разработке из-за специфике твоей планеты я предоставить не могу.

Затем последовал квадрат с два кулака величиной, обтянутый с пяти сторон упругой толстой тканью: – Газовая горелка, подогреватель для приготовления горячей еды. Нажмешь на вот эту кнопку, появится пламя, – потыкал Нестор в большую черную кнопку на одной из граней куба. За подогревателем последовали котелок, ложка, запасная пара носок, туго смотанный моток веревки, – Выдерживает вес четырех человек средней комплекции, здесь пятнадцать метров, может быть пригодится, – дотошно инструктировал он меня, переходя к основной массе груза, продуктам.

Упакованные в прозрачный пластик всевозможные питательные концентраты и брикеты из слов Нестора, большинство из которых можно было есть, никак не готовятся, лишь обдирая перед употреблением пластиковую упаковку.

– Выглядят они не аппетитно, но если подогреть с водой, иногда после трудного дня бывает даже вкусно, – со знанием дела заверил он. – Но все это ерунда, их главное достоинство – питательность.

Вот, – он повертел у меня перед глазами зажатый в вытянутых пальцах кубик пять на пять сантиметров. – Один такой заменяет обед средней тяжести.

Я только хлопал глазами, одобрительно мычал, иногда выдавая: – Ну и ну, – или, – Ни фига себе! – или – Обалдеть можно, – пару раз, – Знатная штука, – большинство из высказываний я позаимствовал у Зуньди, а еще я не удержался и выпалил, – Охренеть можно, – сказал я, когда Нестор показал мне питьевую металлическую флягу, поясняя: – Это – сохраняющий температуру, тепло или холод, что зальешь, сосуд. Например, горячая жидкость сохраняет свою температуру, если его не открывать, до двух суток.

Засовывая флягу в один из боковых внешних карманов рюкзака, он добавил, – По пути сюда я зашел в столовую, залил туда горячий компот.– Нестор поболтал для утрамбовки раздувшийся в боках вещмешок, сверху закинул тонкую нательную сменку – белые подштанники и рубашку, примял их ладонью, затянул вделанную в горловину мешка лямку, завязал ее на простой узел бантиком, накинул матерчатую крышку, запечатывая рюкзак, окончательно вжикнул полумесяцем молнии.

Я встал, пробуя на вес теперь принадлежавший мне груз, приподнял мешок. Нестор помог, придерживая рюкзак на весу, при этом я с непривычки запутался в лямках, наконец, приспособив его на спину для апробации прошелся от стены к стене несколько раз. – на вид он намного тяжелей, – вынес я приговор.

– Узнать бы, что ты скажешь на первом привале, – сказал доктор, подходя ко мне с левой стороны. Я боковым зрением видел как он протягивает в сторону рюкзака пластиковую прямоугольную коробку чуть больше ладони в длину; почувствовал, как он запихивает ее в один из многочисленных карманов вещмешка. ––Аптечка, – пояснил он, – я там все подписал, если понадобится, много таблеток сразу не глотай, это вредно. Еще там есть бинт и лейкопластырь.

– Вот это да, то, что надо, – одобрил я его последнее замечание

Доктор отошел, я скинул рюкзак с плеч, ловко перехватил лямки руками, поставил его рядом с диваном.

– Конечная фаза приготовления, – вещал Нестор, протягивая в мою сторону сразу двое штанов, в правой руке серебристые и плотные...

Сначала он отдал мне штаны из левой, мягкие, приятного на ощупь материала, темно зеленого цвета.

– Нижние штаны теплые, однако, в них не запотеешь, материал специально разработан для тела, вроде дополнительной кожи.

Я скинул свои старые измятые, а кое–где запятнанные, и надел зеленые. Действительно, не плохо, мягкие, почти неощутимые телом, и по размеру лишь немного пришлось подтянуть тонкий пояс, проделанный прямо сквозь ткань. Потом я надел как чехол на зеленые серебристо–серые из более плотной ткани тоже очень хорошо пошитые, нигде ничего не давило, не тянуло и не отвисало. Затем я облачился в белую тонкую безрукавку, на неё – зеленую, такого же, как с нижним штаны материала рубаху, пластиковыми кнопками–застежками вместо пуговиц, влез головой в толстый, крупно вязанный свитер, серебристо–серый, как и вся одежда.

Куртку с капюшоном, как у Нестора, я пока что одевать не стал, лишь прикинув на себя, тут же снял. Запарено отирая с лица пот, примерил серую вязанную шапку.

– И вот еще одна из главных деталей одежды, – ткнул Нестор носком ботинка в пластиковый свёрток.

– А что это, – поинтересовался я .

– Ботинки. Рви обёртку и надевай, – указал он рукой на диван. – Они должны принять форму твоей ступни.

Я сел, вынул толстые носки из вороха одежды. Нащупал торчащею из свёртка петлю, потянул. Пакет развалился на две часть, на пол шлёпнулись ботинки. Я поднял один, на ощупь он был влажный и какой-то липкий. –А что они мокрые –удивился я. Нестор сказал, – они не мокрые. Надевай они примут форму твоей ноги и стабилизируются..

Я – ...?

Он. – Высохнут на ноге. – Показал, он как их правильно шнуровать, подтягивая поочередно для плотности все переплетения шнурков.

Внутреннее напряжение к моменту выхода нарастало, и пустая болтовня плохо это скрывала, разве что отвлекала и давала место личному сосредоточиванию, очень важному при важных мероприятиях. Здесь каждый был единым со всеми коллективом, и в то же время один сам с собой, как неколебимая и самобытная единица разума. Каждый думал о своем, тем не менее, решая общие задачи.

«Прямо симбиоз какой-то», подумал я наблюдая за Нестором и доктором. С таким настроением можно браться за любые дела, и они будут сделаны, а если нет, то об этом никто не узнает, не загрустит, попросту некому будет. . .

Нестор посмотрел на наручные часы, сказал:

– Ну, вот, как будто и все. Пора выходить, обед начался…

Мне вдруг сильно захотелось повидаться с ребятами – Профом, Зуньдей, Лемом, Кренделем, остальными, но временной отсчет тронулся, и сейчас не стоило вмешиваться в естественный ход событий. Я надеюсь, расходимся мы не надолго.

Мы молча вышли в маленький медблоковский коридорчик, пустой и тихий. Затем, миновав массивную стальную дверь, вышли в большой центральный коридор, он тоже был пуст, лишь из прохода к столовому залу доносился жизнерадостный гвалт десятков голосов, еле уловимо тянуло запахами чего-то вкусного. Возле этого прохода мы остановились.

Доктор сказал, что дальше меня провожать нет смысла, похлопал меня по плечу. Мы крепко пожали друг другу руки, он пожелал удачи и, уже менее скованно оглядев нас с Нестором, сказал:

– Надеюсь, вы знаете, что делаете – затем ссутулившись больше обычного, смотря прямо перед собой зашагал к столовому проходу. И было ясно, что на душе у него тяжко, но он скрывает это, чтобы не омрачать расставание и, что очень важно, все это было правильно и по честному, по–человечески, все так и должно происходить. И это его понимание скрашивало смуту расставания, мой уход в по сути никуда, в метель, на душераздирающую встречу с родными руинами, на, быть может, встречу с Хогоном и Тем, другим… А – а, что там я в общем–то за этим и иду.

Войдя в общий зал, я немало удивился изменениям в его обстановке. Чуть ли не половину всей площади теперь занимали каменные чаши, прямоугольные и квадратные, серого гранита и розового песчаника, все густо засаженные всевозможными цветами, кустами и даже целыми, хотя и небольшими, деревьями. Там, где раньше стояла убогая пластиковая беседка, теперь по замшелым на вид абсолютно диким базальтовым валунам звонко переливаясь через несколько каскадов, живо струился ручей, втекая в обложенную валунами заводь. Вокруг заводи были расставлены пластиковые скамьи с удобно изогнутыми спинками. Слева от входа в жилой коридор в полстены раскинулся отгороженный сеткой вольер. В вольере весело возились десятки всевозможных птиц, птичек и попросту пичуг пересвистывались, чирикали, заливались трелями, выводили замысловатые мотивы, шебуршились на полу, грызли изогнутыми клювами ветки насестов, чистили перья, пили и ели.

Я, позабыв обо всем, руками взявшись за сетку, с жадностью смотрел на этот праздник жизни, от вольеры прямо таки ощутимо исходили струи живительной энергии.

– Нравится? – спросил, незаметно подошедший Нестор.

– Ага. А не плохо ли это, ну, держать их в клетке? – спросил я, не отрывая взгляда от одного ярко зеленого с переливчатым длинным хвостом субъекта.

– Это специально выведенные генетически измененные породы птиц. Им нравится общаться с людьми, людям – с ними. Я точно не знаю, но слышал: у них что-то там с биополями, изменено. Совместимость какая–та, с человеческими…. В общем, медики рекомендуют брать их на борт даже военных кораблей, доказано, что при их присутствии люди меньше болеют, да и вообще чувствуют себя лучше.

К этому моменту, укрепившись лапами за сетку, возле наших лиц собралось около десятка разновидных птиц.

– Вот видишь? – Нестор просунул палец сквозь ячейку сетки, стал щекотать грудку ближней дымчато–серебристой с белым хохолком, говоря: – Их часто выпускают, они абсолютно ручные. Просто сейчас обед, и у них тоже обед. Ладно, пошли. – С некоторым сожалением отошел он от вольера.

Мы вошли в спальный коридор, с правой стороны замелькали двери в палаты.

Теперь все двери переделали, под дерево с медными ручками, без замков и окошек. Я лишь на долю секунды приостановился возле некогда нашей с Лукой комнаты, вяло отмахнулся и проследовал дальше.

Нестор, шедший впереди, раскрыл единственную дверь, сейчас по левую строну от нас, в некогда запретную дежурную комнату «Логово Братков». Я вошел вслед за ним, справа от входа на удобном пластиковом кресле сидел парень в серой форме. Сидел он, как видно находясь на посту наблюдения за пультом огромного агрегата,перемигивающегося сотнями разноцветных лампочек, отблескивающего вставками хрома, напичканного десятками шкал и циферблатов, живо пульсирующих иглами красных огней.

Находился парень на посту, но занимался, как мне показалось, совсем не служебным делом. Он был полностью поглощен зрелищем небольшого сантиметров двадцать на двадцать светящегося прямо в воздухе, куба, весящего над столешницей пульта. Куб, действительно, оказался очень забавен. Внутри него двигались фигурки, сочные цвета менялись с умопомрачительной скоростью. Чуть обойдя Нестора с правого бока, я заинтересованно пригляделся. Внутри куба, взбираясь по ступеням, бежал человек в каком–то угловатом черном костюме, со стороны куба послышались звуки быстрых шагов, тяжелое дыхание бегущего. Звук шагов участился, и на сцене малого квадрата появился второй человек, вероятно, он догонял первого. Почему–то одет догоняющий был в одни искристо–желтые мешкообразные длинные до колен трусы, и больше ни во что.

«Черный» явно сдавал и, когда он выбежал на венчающую лестницу площадку, он уже еле двигал ногами. Желтые Трусы на замедлил этим воспользоваться, настиг того, на площадке завязалась борьба, несерьезная даже на первый взгляд. Они топтались, ругались, многие слова я не понимал, но по интонации чувствовал – лаются. Преследователь оторвал «черному» рукав куртки, «Черный» не уступал, схватившись за поясную резинку желтых трусов, идиотски скалясь, тянул их на себя. Хозяин трусов отмахивался от соперника оторванным рукавом.

По–моему, «Черный» посрамил бы шустрого обладателя желтых трусов и несомненно их порвал, все шло к тому. Но тут, откуда ни возьмись, рядом с бойцами объявилась изящная почему–то лысая девушка в потрясающе нелепом розовом балахоне, она сходу стала поливать буянов пенящейся жидкостью, бьющей немалым напором из длинной зеленой бутылки.

Парни опешили, «Черный» поскользнулся, повалился на обладателя солнечных трусов, они вместе кубарем полетели по ступеням на исходную, вниз, откуда с таким трудом прискакали.

Парень, дежурный, сидел к нам спиной, чуть в развороте влево. Он, конечно, слышал, что кто–то вошел, но, по–видимому, решил, что это его товарищи, смена на обед или что-то вроде этого.

Я стоял у него за затылком, надо сказать внушительным и массивным затылком. Нестор возле его левого локтя. В тот момент, когда злосчастные дебоширы из куба покатились по лестнице, дежурный гоготнул и не оборачиваясь, точней, не отрывая от зрелища взгляда, уж Нестора–то он боковым зрением ощущал, это наверняка, слегка по товарищески подпихнул притихшего начальника локтем в правое бедро, беззаботно добавил:

– Смотри, что вытворяют.

Нестор молча, с каким–то стальным блеском в глазах взирал на сидящего обалдуя, и лицо его с каждым новым ударом сердца бледнело, выцветало, а кончик носа и подбородок так вообще побелели. Все это происходило за считанные секунды, парень каким–то шестым чувством понял, нутром почувствовал, что-то здесь не так, какая–то потусторонняя мощь втекла в этот доселе приятный и спокойный уголок.

Парень–дежурный нервно глянул в сторону стоящего рядом человека, источающего такие неприятные энергетические колыхания. Тут же, словно кресло поддало ему хорошего пинка, вылетел из него, уже на лету оборачиваясь лицом к Нестору, вытягиваясь в струнку.

– Дежурный по корпусу сержант Ченавот, – гаркнул он, выпучив глаза, в отличие от Нестора, наливаясь алой краской.

Зрелище еще то: серовато–белый потный от теплой одежды Нестор и, напротив него алеющий, на щеках даже пурпурный, взмыленный от переживаний, сержант. Я-то подумал, что Нестор, судя по выражению его лица, сейчас начнет орать, ну или хотя бы, с пристрастием распинать нерадивого сержанта. Но не тут–то было.

– Внимательней надо относиться к службе, готовность один еще никто не отменял, – с нажимом растянуто тихо выдавил из себя Нестор, сверля сержанта сталью взгляда.

Через пару секунд Нестор кивнул мне вполоборота, дескать следуй за мной.

В стене напротив входной находилась другая дверь, прямо на ней панели клавиатуры цифрового замка. Нестор быстро забегал по клавиатуре пальцами, дверь, шикнув, въехала в стену.

– Есть, внимательно относится к службе, – запоздало гаркнул нам в спину отошедший от шока сержант. Мы, не оборачиваясь, втянулись в узкий с полтора метра шириной коридор, редко освещенный тускловатыми, желтыми светильниками.

– Ты видел, – не оборачиваясь, спросил идущий впереди Нестор.

– Это ты насчет чего? –

Он словно размышлял вслух. – Вот еще одно из десятка причин, почему я так быстро согласился на твой выход.

– Я тебя об этом сразу предупреждал, – сказал я, поправляя лямки рюкзака.

– Да – а – а, – протянул он. – Это называется – «человеческий фактор», и по сути, он, сержант, ни в чем не виноват. На всех входах в этот корпус, на настоящих входах, один из которых мы сейчас миновали, установлены датчики, если что, на пульт сразу идет светозвуковой сигнал, и сержант, в общем–то, выполнял свои обязанности вполне сносно, но – о–о. . . – Он не закончил, лишь покачал головой.

– А вентиляция, водопровод, – вспомнил я недавнее посещение.

– Над этим сейчас работают, – коротко ответил он. – Мы–то тут как–нибудь разберемся, перебьемся, а вот ты как там, снаружи ведь нет ни стен, ни защитных устройств, даже оружие я тебе могу дать только огнестрельное, другое, извини, там снаружи не работает.

– Оружие, – задумчиво протянул я.

Он, остановившись, обернулся, я чуть не врезался в него. Нестор похлопал себя по нагрудному левому карману, теперь я заметил, что в том месте под курткой что-то лежало.

– Выйдем, я покажу, как им пользоваться. Штуковина небольшая, но благодаря набитым нервно–паралитическим порошком пулям, останавливает все, что движется, и ростом меньше горы.

– Лучше не надо, – неуверенно сказал я, и уже тверже: – Там итак много чего поражено, ни к месту это оружие как-то. Не к месту, да и не факт что оно, даже огнестрельное будет там работать.

Нестор насупился, но ничего не сказал; молча повернулся, беря прежний темп ходьбы. Через несколько секунд до меня донеслось короткое, но емкое замечание:

– Тебе виднее.

Нам не раз встречались двери, все с кодовыми замками, но теперь к клавиатуре из цифр как бы в доказательство важности сих проходов были добавлены маленькие квадратные стеклянные экраны. Все установлены справа от дверных косяков, и все на одном уровне примерно у плеча среднерослого человека, мне, во всяком случае, если бы я захотел, они уперлись прямо в плечо.

Наконец, Нестор остановился возле одной двери по левую сторону коридора, набрал код из цифр, экран пискнул, озарился слабым, голубоватым сиянием, из его глубины выплыло человеческое лицо, послышался измененный переговорным устройством голос.

– Дежурный первого сектора на связи.

– Согласно инструкции проведите идентификацию, – продолжил ритуал Нестор. Голова на экране на несколько секунд застыла, после чего проговорила:

– Визуальная и голосовая подтверждается.

Послушался шорох, экран опустел, но не погас. Нестор приложил к нему разжатую пятерню левой руки. Через секунду в двери что-то щелкнуло, она медленно втянулась в стену. Мы вошли в небольшое квадратное помещение, освещенное более ярким и естественным для глаз светом, к тому же полностью зеркальной, правой стеной.

Я с интересом разглядывал свое отражение, такое четкое и необычно цельное: насколько мне припоминалось, я еще никогда не видел себя со стороны целиком; завораживающее зрелище самосозерцания полностью поглощало. Подойдя к зеркальной стене, я с напряжением стал вглядываться в свои глаза, ища в них ответ, вопрос к которому я пытался прочитать в глазах своего двойника по ту сторону стеклянного пространства. Процесс затягивал меня всеобъемлюще. Не знаю, чем бы все это кончилось, но что-то потянуло меня за рукав куртки. Я обернулся, лицом к лицу встретившись с раздраженно что-то говорившим Нестором.

Я сглотнул, в уши ворвались слова:

– :. . . ти. Времени мало. – Его взгляд смягчился, он спросил: – Что-то случилось, ты хотя бы дышать не забывай.

Я вяло улыбнулся, еще не полностью отойдя от пережитого:

– Да так, нечего…

– Ладно, – отмахнулся от этой темы Нестор. – Иди сюда, – подвел он

меня к двери, находившейся в двух метровом проходе – коридорчике, слева

от стеклянной стены в углу, – Это аварийный выход, рядом с центральными воротами. Замок я уже открыл, нужно только нажать вот на эту кнопку, – указал Нестор на большую черную округлость справа от дверного косяка.

– Я думаю, тебе нужно сделать это самому, – рассудил Нестор.

– Дальше нет коридоров и стен, это выход?.. – никак не мог я в это поверить.

– Это выход, – подтвердил Нестор.

Я стоял перед дверью, обложенной по окоему стальными толщиной в палец полосами, а он – сбоку, чуть сзади.

– И надень шапку, там холодно и дует, – предупредил он.

Я приблизил палец к кнопке, застыл на секунду. Потом отступил на шаг, завозился, вытаскивая засунутую в карман шапку, надел, натянув ее до самых кончиков мочек, ни на миг,не отрывая взгляда от кнопки. Меня начали терзать навязчивые мысли, что кнопка не сработает, что замок вдруг ни с того ни с сего замкнет, заклинит, сломается. Что, вообще Нестор все перепутал и завел меня не туда, и эта дверь открывается совсем не наружу, а в очередной коридор, и что конца этому и другим коридорами не будет, и выхода отсюда не будет….

Я, шагнув вперед, затаив дыхание, медленно приблизил палец к кнопке, вдавил ее как следует, от души, и, подумать страшно, если не додавлю до положенного состояния. Кнопка мягко вошла в стену, потом хрустнула. Я отрывисто вздохнул, дверь втягиваясь в стену беззвучно тронулась слева направо.

Убирая палец от кнопки, я боковым зрением заметил, потом услышал, как на пол посыпались мягкие обломки черного, кнопочного пластика. В лицо дохнуло свежесть и холодом, в расширяющуюся щель влетело несколько снежинок. Я пронаблюдал их падение, мгновенное таяние на полу.

Подняв глаза от пола, увидел свет. Не какой–нибудь ограниченный - ламповый, а свет без начала и конца, древний и всеобъемлющий, свет, под которым я родился, который я, как часть этой планеты впитывал, как впитывало его все, что на ней жило, росло, лежало и текло, расщеплялось, зарождалось и вновь распадалось, чтобы переродится в иное….

Я вышел в открывшийся проход, спустился на несколько ступеней, войдя в белый сыпучий покров, как в воду, увязая в нем выше колен. Ветер, пропитанный снежными хлопьями, вился белой пеленой, сглаживая, словно растворяя в себе очертания окрестностей, но я итак их хорошо знал. Вернее узнал, благодаря черным перстам столбов стоящим вдоль единственной , по местным понятиям – большой, сейчас занесенной снегом дороге: они особенно бросались в глаза, высотой метров в пятнадцать массивные монолиты темного гранита, установленные примерно шагов на пятьдесят друг от друга по всей правой обочине дороги (если идти вниз, отворот).

Все это я передумывал автоматически, просто лишний раз проверяя себя, свои догадки и предположения, если так можно сказать – высматривая место для следующего шага, ведь по сути до этих минут я так и не решил, где я, в каком мире. Разговоры Нестора были всего лишь разговорами. Он ведь, не жил на этой земле, он её не знал, ему она была чужда, как и десятки остальных миров, десятки, кроме единственного и у каждого он свой.

От увиденного, от, приукрашенного чувством безмерной свободы, факта реальности своего родного мира, внутри, из каких–то потерянных, как бы запыленных углов памяти, цепко до навязчивости, мне стала слышаться музыка. Ритмичный бой барабанов и свист подпевающих им флейт.

Этот морок начался ещё когда мы с Нестором шли по нескончаемой кишке коридоров. Тогда в эхе шагов, в его зажатом между узкими стенами отзвуке, мне послышался гул барабанов. Нажимая черную кнопку выхода, я уже слышал, как к барабанам добавились визгливые голоса флейт. Увидя снег, его смертельный как жизнь танец, темные пальцы погребальных родовых столбов гутов..., всё это наползло одно на другое, колыхнулось, словно бы прорывая давнишний нарыв памяти, рванулось в мозг.

Внезапно я увидел, откуда, из каких долей до меня доносится музыка.

Тогда, давно, я был совсем маленьким, лет семь–восемь.

Накануне мы, младшая группа, с успехом сдали первые экзамены, тогда он показался мне забавной игрой, то, что это была проверка на пригодность к обучению, я узнал гораздо позже…

Я ощутил на своем лице теплые лучи давно канувшего яркого дня, увидел тот свет и те необычно для взрослого человека по-детски яркие краски, цвета, услышал невероятно насыщенные звуки и запахи.

Барабаны зазвучали внезапно, когда группа в черно-белых одеждах расступилась, я и еще несколько ребят ошарашено проследовали вглубь выложенного черно–белой плиткой двора. Ряды людей стоящих за нашими спинами замкнулись, я огляделся. Мы вошли в замкнувшийся круг, выстроенный людскими фигурами.

Для маленького семилетнего человека все, в прямом смысле – «вокруг» казалось огромным. Барабаны, в которые, отбивая ритм стоящей живой стеной весело улыбающиеся люди в черных и белых одеждах, сама стена живого круга, отгораживающая нас в эти мгновения от остального мира, скрывающая от бед и невзгод, заполняющих его с лихвой, уж чего–чего, а про жестокость мира мы знали с самого рождения. Безродительные ребята узнают о таких вещах, куда раньше всех остальных. В центре живого круга сплоченной группой стояли, добродушно улыбаясь, белобородые деды, многие из них опирались на палки украшенные ветвистой резьбой, у некоторых они были длинней, у некоторых короче, но ухватистей, в глаза также бросалось, что все палки имели набалдашники, некоторые с вделанными в них большими красивыми камнями. Камни все разные, ни одного одинакового по цвету и окрасу, и все переливающиеся, словно наполненные внутренним живым светом.

Меня это разноцветное перемигивание так прямо завораживало. И еще удивляло, что стоящие в центре, в этот солнечный и даже знойный день, всё как один, были облачены в светло-серые балахоны-плащи, накинутые поверх обычной одежды того или иного цвета.

Стоявший в первых рядах высокий старец в проглядывающей сквозь серую накидку белой одежде взмахнул посохом над головой, пронзенный солнечными лучами зеленый с небесным оттенком камень набалдашника ярко вспыхнул утренней звездой.

Барабанная дробь загудела чаще, но менее громко, флейтисты притихли, словно отошли шагов на сто назад.

Высокий старик в сером плаще поставил посох перед собой, оперся на него, внимательно чистым, каким-то родственным взглядом прошелся по всей нашей мелкой компании, сказал:

– Добро пожаловать в ближний круг.

Тут же я встретился с ним взглядом: сияющий древней силой,

глубокий, как скальная расщелина, взгляд цвета камня в его посохе. Я отвел глаза, встречаясь с другими взглядами Серых Плащей, и у каждого в глазах сиял блеск самоцвета и чистота горного ручья, и у каждого свой оттенок и своя глубина не то небесных далей, не то огня размягчающего даже гранит.

Я зашатался, правая нога с хрустом провалилась сквозь наст прошлого снега, занесенного теперешним рыхлым сыпучим.

Успевший пройти вперед Нестор с интересом разглядывал первый возле Основных ворот Родовой Столб гутов.

Он обернулся на звук моего приближения.

– Кто его сюда поставил? – спросил он, тыкая одетым в ткань перчатки пальцем в винтообразно опоясывающий столб, уходящей к невидимой вершине крючковатый текст, не понятный мне сейчас. Я похлопал по черному заиндевевшему боку колонны, ответил:

– Погребальный родовой столб гутов, если не ошибаюсь, этот принадлежал роду Муффут. Тот, – я указал на следующий столб, метров в тридцати. – Гриффтав, за ним Скархфтав. И дальше по численности и древности рода. Чем менее родовитый, тем дальше от ворот.

Я посмотрел на ворота, конечно же, теперь они были другие, сделанные из плит серо–жого пластика, и мне показалось большего размера, чем раньше.

ГЛАВА 15 .

День первый

Постояв возле ворот, мы двинулись мимо столбов по дороге полого уходящей широкими петлями вниз. Здесь на ней не было подснежного наста и идти оказалось совсем нетрудно.

– Все–таки грызет меня назойливое сомнение, – после долгого молчания заговорил Нестор. – Куда ты сейчас пойдешь, что будешь делать, один, без поддержки, даже переговорное устройство я не могу тебе дать, толку нет, оно все равно здесь не работает.

– Да, – согласился я, – неплохо было бы связь поддерживать. Вдруг резко меняя тему на более для меня болезненную:

– Нестор, а что будет с остальными моими сотоварищами по несчастью?

– В каком смысле? – не понял он.

– Ну, я, вроде как на месте. На своем месте, мне, можно сказать, повезло, – я поморщился, – во многом, а с ними–то что, куда они денутся? –

Нестор молча шел рядом, он еще у первого столба надел капюшон, и потому я не видел выражение его лица, а жаль, я привык к лицам, к их выражениям, теперь я был полуглух и полуслеп, так я плохо чувствовал разговор.

Молчание затягивалось, я уверен, этот вопрос он не раз обдумывал, а, может, не только он один, ведь он был всего лишь единицей, не самой последней, далеко нет, но все же единицей большой многоликой организацией.

Я стал медленно сбавлять темп ходьбы, пока не встал окончательно. Нестор прошел дальше, потом, как бы очнувшись, вернулся назад, подойдя ко мне, смотря из–под капюшона прямо в глаза, заговорил:

– Я молчу не из-за того, что пытаюсь что-то скрыть или выдумать.

Просто с этим вопросом не все так однозначно и ясно, – он замолчал, его взгляд потух, его глаза смотрели на меня, но я не чувствовал взгляда.

Нестор прекрасно знал, что не сможет меня запутать, а тем более обмануть, да он и не собирался этим заниматься, потому что не любил обман, и еще потому, что мы сейчас были с одной стороны, а как сказал бы Зюньдя – «Черт знает кто», с другой, и наконец, самое главное, потому что он вошел в Ближний Круг, вошел из-за оказанного ему доверия.

Ближний Круг, состоящий из Зюньди, Профа, Синюка, Большака, Лема и всех остальных искалеченных обитателей серо-желтых коридоров. Обитателей, которые выдержали, кто как смог, но выдержали, слишком большое давление. Теперь мы все корявые, пришибленные, исковерканы и спаяны, в один ближний круг.

–... Ничего плохого или того, что они сами не захотят, с ними больше не произойдет. За это я ручаюсь и не отступлюсь от сказанного ни перед кем. – Будто читая слова клятвы выговорил он, потом уже больше нормальным тоном: – В общем-то, многие, и я в том числе, – он потер, то ли почесал, то ли попросту помассировал подбородок, – хотят попросить их о помощи и содействии.

– Да ну! – удивился я. – Какое там содействие, они и шнурка без

посторонней помощи не завяжут. – потоптавшись на месте, я указал на ботинки, припоминая свои собственные мытарства по этому поводу.

– Шнурки завязать и остальную ерунду может каждый, а вот то, что выделывают твои товарищи во многом уникально и не изучено, изучать не кому, специалистов подобающих нету.

Я кивнул, согласился с ним:

– Не зря, наверно, всех в одну коробку собрали, – мне припомнился на эту же тему разговор с Лукой, беседы с Шохом. В груди что-то тупо кольнуло, я тоскливо вздохнул, почему–то сказав, – Мир меняется, – вспоминая, откуда, от кого я слышал это выражение впервые. Пересказал, как мне показалось более правильно, – Мир изменился.

– Вот, вот, – подхватил Нестор. – Мир меняется, многие светлые головы начали понимать, что на любой технический прорыв или достижение всегда найдется контраргумент, еще более изощренный и изобретательный. К тому же, чем сложней механизм, тем он уязвимее, чем сложней технологии, тем больше на них уходит ресурсов, и тем больше в конечном итоге людей зависит от того, от чего зависеть не должны.

Он запальчиво говорил, несомненно важные вещи, но…

– Постой, постой Нестор, – замахал я перед лицом руками, словно отгоняя от себя злых духов. – По-моему, сейчас не подходящее время и место для разговора на такую тему.

Он глубоко вздохнул, выпустил из ноздрей две струйки пара: – Место и время не подходит, но дело то серьезное, это – наше бедующие...

– В общем, пока отложим с этим, – предложил я.

– Наверно, так, – озираясь по сторонам, жмурясь на гонимую ветром снежную пыль, согласился он.

Я тоже огляделся, здесь дорога резко поворачивала влево, вплотную подходя к скалистой круче, окаймляющей всю котловину, словно бы стеной отделяющей эту низменность от скал вокруг, от всего внешнего мира.

По большому счету, проход из котловины в другие земли был один, его в стародавние времена проложили для торговых связей с приморьем и Норг–Ургом коренные жители этих мест гуты. Однако, если захотеть и не сильно привередничать, отсюда из котловины Гут–Тара можно было выбраться и по–другому.

– Здесь мне нужно сходить с дороги, – не отрывая взгляда, от нависающих над дорогой скал, сказал я. Тихо добавив, – Пора расходиться.

–Вон, смотри, – указал я на узкую, но глубокую расщелину разрывающую выщербленную кручу немереной и невидимой отсюда высоты.

– Знакомое место? Раньше то ходил здесь? – заинтересовался Нестор.

Я хмыкнул, подмигнул ему с усмешкой, – Бегал, Нестор, не ходил, бегал, как бегают в столовую между обедами за между прочим. В то время я не умел ходить

– Ну, тогда с этим все понятно, сейчас значит, тем более доберешься, – с явным облегчением проговорил он. Помолчав пару секунд, он спросил, – А по дороге, не легче ли?

– Не знаю, – честно признался я. – Там дальше многие километры с дороги сойти невозможно. Сначала она петляет по узкому ущелью, потом проходит через камнелом. Не нравится мне всё это, лучше обойти, тем более в связи с нынешней ситуацией не стоит туда лезть.– Говорил я, это, просто из уважения к Нестору – вроде экскурса, на самом деле для меня всё уже предрешено...

– Лезешь–то ты в другую сторону, на кручу.

– Вот и хорошо, там дальше по дороге приспичит, ан нет, поздно уже, не свернуть. – Успокаивал я его.

– Смотри сам, тебе видней, – который уже раз повторился он.

Протянул ладонь. – По рукам.

– По рукам, – согласился я, жмя его пять, добавляя, – ты присмотришь за ребятами, а я посмотрю, что там за перевалом.

– Посмотрим, – улыбаясь, он шлепнул меня по плечу. Мы начали расходиться, внезапно он вскрикнул, я встревожено остановился, обернулся.

– Чуть не забыл, – перекрикивая вой ветра, снова начал подходить он ко мне, еще на ходу доставая из внутреннего кармана теплой куртки какой–то удлиненный предмет. Подойдя ближе, он сказал, – От оружия ты отказался, но вот эту вещь, я думаю, возьмешь.

Я сразу не понял собственно, что это такое, озадаченно принимая из его рук, удлинённый предмет. Удобная пупырчатая резиновая рукоятка уходила в толстый, на вид натуральной кожи чехол коричневого цвета.

Я заинтересованно потянул за рукоятку, на свет появилась идеально полированное лезвие ножа, тупо зауженное к острию, широкое жало, с односторонней заточкой кристальных граней.

– Его лезвие – сплошной специально выращенный под огромным давлением полиметаллический кристалл, – сказал он, не без гордости добавив: – Довольно редкая штука, им можно нарубить сечку из стальных каленых прутьев толщиной в палец и после побриться.

– Здорово, – сказал я, разглядывая лежащий на раскрытой ладони тускло отблескивающий подарок; лезвие сантиметров двадцать, плоская горда, изогнутая под указательный зажатый в кулаке палец, удобная шершавая мягкая рукоятка.

– Спасибо, Нестор, – довольно проговорил я, убирая лезвие в чехол: – Нужная штука, чего и говорить.

– Вот здесь, – он указал мне на грудь, ближе в левую сторону, – есть специальный для такого рода вещей карман.

Я расстегнул молнию на кармане в указанном месте, засунул туда зачехленный нож, одна треть рукоятки осталась снаружи.

– Так и должно быть: – подсказал Нестор. – Для удобности извлечения. Этот карман сшит из магнитной ткани, она цепко держит лезвие, не даёт ножу выпасть, зато, если нужно его легко достать. И вот,– он протянул свои перчатки , поясняя:– забегались, забыли.

Я взял их сказав:

– На самом деле, пака я двигаюсь, они мне не очень та нужны, особенность такая, руки не мёрзнут. Но всё равно способа.

Мы молча застыли, дел нам вместе решать не перерешать, но...

– До встречи, – сказал я.

– Скоро увидимся, – сказал он.

Я первый стал отходить.

Сойдя с дороги, сходу увяз в сугробах. Остановился, на всякий случай надел перчатки. Двинулся дальше.

Конечно, несведущему человеку моё поведение показалось бы крайне странным и даже безумным, – тащится в горы да в такую пагоду, да еще каким путём?!.. Нормальный вопрос для нормального человека, у которого была нормальная жизнь; – у меня её не была, мало чего осталось позади и совсем нечего впереди – мрак космоса. Есть лишь слабая надежда, зыбкая как выдох... Может быть... Может быть...

Я снова загадал...

Ближе к скалам сугробы покрупнели, у самого устья расщелины стали встречаться огромные валуны выше человеческого роста, это только по видимой над снегом частью; и как у людей, здесь, под снегом не видные, притаились более низкие, зловредные. Ветер отполировал, сгладил поверхность снега, сделав тем самым абсолютно неприметными валуны высотой меньше метра. Глаз их не замечал, ногам же доставалось по полной программе, особенно коленям.

Ботинки скользили по невидимым бокам булдыганов, то и дело застревая в невидимых расщелинах. Завалившись в очередной раз возле самого входа в разлом или промоину, не знаю, чего там было больше, по-моему, над этим микроущельем поработали все стихии скопом, я не стал подниматься, на брюхе загребая снег руками и ногами, втянулся в расщелину. Уже в ущелье, работая всеми конечностями нашарил под собой ровную поверхность, правое колено сильно болело, я расшиб его три раза кряду, левому досталось меньше всего – два.

Разбросав неожиданно неглубокий здесь снег, я обнаружил под собой белесый с небесно голубыми прожилками лед. Подобрав ноги, откинулся спиной на почти вертикальную стенку расщелины, про себя хваля того, кто придумал и сделал предоставленную Нестором одежду, она совсем не мокла и плохо пропускала холод, благодаря чему я вольготно расселся прямо на льду, словно какой-то высокогорный, мохнатый зверь. Я сидел, наслаждаясь каждым вздохом, вкусного с остылой горчинкой воздуха, чувствуя запах холодного камня, снега и еще десятки еле уловимых оттенков, которые мой мозг распознать не мог, но я чувствовал эту смесь, перетекающую по воздуху радужными переливами привкусов.

Гонимая ветром стылая пыль, осталась где–то позади, у дороги, сюда, будто дыхание гигантского, смертельно больного потустороннего существа, доносился лишь гул непогоды. Мне казалось, что время в этой расщелине, давным-давно застыло, оторванное от внешнего мира неизвестным могущественным заклятием. И даже снег здесь падал как-то лениво, врастяжку. Снежинки, плавно вращаясь, лениво натыкаясь на темно-серый монолит стен, нехотя съезжали по сухим стеблям травы, кое–где пучками торчащей прямо из отвесных круч. Сидя на льду, вглядываясь в зажатое с двух сторон темным изломом скал невидное сейчас пространство неба, я вдруг осознал, что вот здесь и сейчас я самый счастливый человек на всей этой, а, может быть, не только этой планете, и что именно эти мгновения, именно они, останутся у меня в памяти ярчайшим, светлейшим пятном до тех самых пор, пока я сам прибуду на этой земле, в этом мире.

Мысли кружились, как снег, давили, напирали изнутри, словно обвал, хотелось кричать или чего-нибудь спеть, хотелось кататься и биться, как эпилептик, в снегу и одновременно орать чего-нибудь старинное про былинных героев и небо без хмури, но как назло, мысли путались, обгоняя друг друга, срывались в пропасть забытья. Тело растворилось в камне и снеге, и только морозный воздух и беспредельная даль над головой, тихим опьяняющим бальзамом, беспрепятственно вливались в меня через широко открытые глаза прямо душу, заполняя собой все, что только можно было там заполнить. Всю пустоту, выжженную долгими годами заточения в безвременье.

Как бы хорошо не была дареная одежда, зад все же подмерзал, это телесное чувство и привило, приземлило меня на исходную. Все же камни и лед, плохие товарищи теплокровному существу. Я встал, принялся разглядывать извилистый проход, поднимающейся ступенями каскадов вверх. По–видимому, в этих местах недавно прошла кратковременная, но очень бурная оттепель, талая вода вымыла из ущелья весь накопившийся здесь снег и мусор. После, потоки, замерзнув, превратились в стеклянистый монолит, теперь немного присыпанный снегом. Там у меня над головой на невидимых сейчас уступах, я знал наверняка, снег скапливался в огромных количествах, и поэтому находиться сейчас здесь было довольно опасно, в любую секунду мог, произойти обвал, я прекрасно это осознавал, и поэтому поспешил вперед.

С сотню шагов я прошел по почти ровной поверхности, дальше расщелина резко сужалась до метровой ширины, вместе с тем, ее дно круто уходило вверх. И если бы не частые ступени каскадов, то залезть на эту кручу оказалось бы не по силам и больше чем я подготовленному человеку, тем более, зимой и по льду.

Я карабкался вверх, часто делая короткие перевалы на ровных пред-каскадных площадках замерзших заводей. Передохнув, снова лез вверх, цепляясь за вмерзшие в лед обломки скал, упираясь ногами в изредка попадавшиеся расщелины и выщерблены в стенах, здесь они, стены с отрицательным уклоном низко нависали над головой, загораживая собой мир сверху, снизу его заполняли скалы и лед.

Древний сумрак властвовал здесь безраздельно, и даже в ясную погоду сюда никогда не проникали солнечные лучи, сейчас же, напитанный предчувствием ночи, усильный непогодой полумрак густел поминутно, на глазах, и если бы не устилающая дно белесая дорожка снега, я бы уже давно пробирался на ощупь.

Я из всех сил пытался ускорить продвижение, но в спешке оступился, съехал на пять шагов вниз. Поневоле пришлось отложить необдуманное рвение, задуматься.

В этом месте текущая в теплую погоду вода, плавно огибая острый выступ скалы, выточила гладкий без единой трещинки перекат или каскадный слив. Лед покрыл его скользким панцирем, а я всеми знаемыми ругательствами.

Еще бы не ругаться, скоро стемнеет окончательно, а я застрял на крутом заледенелом склоне русла в расщелине с вполне вероятно десятком другим тонн снега над головой. Только я договорил последние из вспомнившихся ругательств, сзади послышался шорох быстро переходящий в гул, в сотню гулов. Сердце ёкнуло, я упал на лед, вжался в шершавую скалу правым боком, подбирая под себя ноги и укрывая голову руками.

Ущелье ожило, загудело, заулюлюкало сотнями дурных голосов. Голоса слились в один низкий, сверх слышимости, звук, он вибрирующей волной прошел снизу вверх, сотряс лед, скалы и меня.

На какую–то долю секунды отключился, когда снова смог слышать и чувствовать, понял, в этот раз пронесло и еще, назад мне путь заказан, обвал снежный или еще какой, отрезал мне путь назад, и лишь по случайности не перерезав мою жизнь вообще, хотя шансы на второе упущены далеко не все.

Я попытался разглядеть, чего там произошло. Чисто инстинктивное намерение, в таком сумраке можно было разглядывать что угодно, но только не то, на что смотришь. К тому же снизу подул ветер, притащивший с собой мерзлую пыль, теперь смотри хоть вправо, хоть влево, вверх или низ, все равно дальше вытянутой руки ни хрена не видно, да и та радость убывала на глазах. Чувство опасности оставляло четкий привкус своего дыхания, металлический привкус на зубах... Я чувствовал, что будет обвал, когда шел ниже, теперь же я чувствовал, что в этом, именно в этом месте мне долго не протянуть.

Откуда–то сверху послышался далекий отчетливый потрескивающий звук... Тишина ... Несколько секунд, и опять до меня донеслось это противное сухое потрескивание, словно кто-то надламывал (не до конца, а так, играя) высохшую до нельзя корку хлеба.

– Дурацкая игра, – прислушиваясь, тихо пробормотал я.

Шум затих в нависшем безмолвии, я четко различал стук собственного сердца и шелест воздуха о камень.

Я медленно снял рюкзак, вытащил из бокового кармана флягу-термос, отвинтил крышку налив в нее как в стакан, она и была сделана под стакан, горячего компота. Во рту уже давно все пересохло, в глотке противно мешался липкий комок. Я сделал глоток, обжегся, не чувствуя боли долго и надрывно выхаркивал густой комок слизи из горла, потом уже с наслаждением опустошил остывший в крышке компот.

Закидывая рюкзак на спину, поправляя лямки, правая рука наткнулась на торчащую из нагрудного кармана рукоять ножа. – Вот дурак, – выругал я себя, извлекая наружу уже без чехла, он остался в кармане, тускло блеснувшее даже в этом полумраке, лезвие.

– Ну что, черт знает какой, крепкий и редкий, – полушепотом обратился я к ножу. – Посмотрим, на что ты годен. Если подведешь, останешься в этой расщелине до конца света.

Я не стал ему пояснять, что останется он скорее всего вместе со мной, ему то что, руки ноги у него не мерзнут, и кушать он не просит, ему все равно, а мне нет.

Прополз на карачках сколько смог вверх по злосчастному подъему, когда начал соскальзывать, лег на живот, и двумя руками держа за рукоять, вонзил нож в лед. Тот вошел хорошо наполовину лезвия. Подтянулся, поерзал животом, упёрся подошвами широко расставленных ног в стены,раскачал лезвие, резким движением высвобождая, вытянув руки, снова вонзая его в лед.

Войдя в ритм раскачка–бросок, удар–подтяжка, я довольно быстро добрался до более крутого склона. В одну из коротких передышек я с тревогой услышал откуда-то сверху, показалось, что прямо над головой, отвратительное до мурашек по всему телу, потрескивание. Мелькнуло нехорошее сравнение: похоже на хруст ломающихся костей.

Я заторопился, бросок, удар, подтяжка.

Проползя еще метра три, при очередном броске я с ужасом понял, что нож не воткнулся в лед, руки сотряслись от тупого удара, из–под кончика лезвия брызнули скупые искры, сила удара занесла кисти рук в бок.

Я отчаянно пытаясь тормозить скользящим, режущим лед, кончиком ножа, лишь немыслимой быстротой стал терять с таким трудом набранные метры высоты.

Вжи–и–ик и толчок, нож попав в одну из прошлых пробоин, остановил скольжение. Я бессознательно, действуя только телом, весь напрягся, вгоняя его глубже. С облегчением выдохнул.

– Уф–ф, – опустил разгоряченное лицо на, не такой уж, в эти секунду холодный лед.

Глубоко дыша, лежа правой щекой ко льду, я собирался с силами, тут же в образовавшийся совсем неглубокий омут тишины, ввалился как бы надсмехаясь над всем и вся, далекий хруст, через секунду еще один чуть потише.

В затылке знакомо заныло, в этот раз сомнения меня не мучили, теперь я был уверен, что если не удеру отсюда в ближайшее время, то закончу свои дни трагически и безызвестно – смертью клопа. И что больше всего, прям, бесило меня, это должно произойти после того, что я пережил встречу с Тем, после теплых бесед с Шохом, Хогоном и паскудником Внотом, после всего...

Особенно меня задело то воспоминание... сейчас даже чувство, давящей на меня силы, бесповоротности ее проявления, когда я лежал прикованный к койке, а Хогон бесновался, насмехаясь надо мной, и маленький лысый человечишка в белоснежном халате невозмутимо и рассудительно готовил мне нелегкую, очень долгую, почти бесконечную смерть; смешивал терпкие жидкости, пускал фонтанчики из блестящего шприца.

Та безысходность и ужас перед бесповоротностью содеянного и теперешнее состояние, какими-то скрытыми символами, чувствами, наложились одно на другое.

Я взорвался бешенством, навряд ли хоть одно живое существо (ну, разве что больной и безумный мугх), могло пережить такие чувства, такой выброс всепожирающей, всё распыляющей энергии.

Я без подготовки выхватил из старой лунки нож, ударом вонзил его по самую рукоятку.

Рывками взбираясь вверх, я будто войдя в транс магического заклинания пытался оставить, отбросить от себя грязь минувшего, сжечь и похоронить пепел пережитого под грядущим обвалом, под сотнями тонн снега и камня и чтобы весной, когда вся упавшая масса растает, совершилось правильное, навеки, навсегда, и грязь легла к грязи.

Я бил лед ножом, еще больше распаляясь от понимания того, что в моём случае такое невозможно, что отрубленная конечность никогда не отрастет заново, а вырванное сердце не заставит биться по-прежнему...

Придерживаясь левой рукой за рукоять ножа, правой я загребал снег горстями, растирая его по взмыленному лицу, понемногу успокаиваясь, закусывал сжатым в кулаке обмусоленным об лицо комком. Пить хотелось ужасно, а прессованный снег совсем не утолял жажду. Я выплюнул не дожеванный снежок, размышляя, что же делать дальше, старый метод передвижения здесь уже не подходил. Обледенелое русло в этом месте круто вздымалось вверх, я мог проползти еще метра два, но дальше... повертел головой, ища хоть какой-нибудь выступ, зацепку, с удивлением замечая, что видимость здесь значительно улучшилась. Развернувшись левым боком, изогнувшись я плюнул в полумрак, из которого только что выбрался, крикнул вниз:

– Я обогнал время, обогнал его даже на карачках, –

Крикнул просто так, из-за избытка чувств, великолепно соображая, что ничего не обгонял, просто достаточно высоко взобрался, по прошлому зная, что где-то в этом месте кончается вечно сумеречная зона расщелины, и летом, ближе к полудню сюда ненадолго, если не пасмурно, проникают солнечные лучи. И еще, что осталось мне карабкаться совсем ничего, вот этот самый не такой уж большой подъемчик, летом я преодолевал его в припрыжку. Подъемчик или, если смотреть сверху каскад, выше резко сглаживался, переходя в небольшую котловину с озерцом посередине. Озерце питают три небольших ущелья верней текущие по ним от самого водораздела шумные, но немноговодные ручьи. У всей той местности были свои древние и запутанные названия. Однако, Ион, один из моих сотоварищей по тогдашним блужданиям, со свойственной нам в те годы решительностью, часто переходящей в лаконизм, без лишних вывертов нарек эту долину «Птичья лапа», потому что, если ту котловину изобразить схематично, пририсовать к ней ущелья, лапа и получится, верней её отпечаток. Соответственно, для легкости восприятия верхние ущелья переименовали в Первый, Второй и Третий Коготь, все просто и понятно. Но сейчас я в те дали, не собирался, мне нудно было всего лишь выбраться к озеру и поискать справа от него на склоне один приметный грот, как и всё здесь имеющий свою особенность и секрет.

– Не такой уж и крутой, – пробормотал я, задрав голову до хруста в шейных позвонках, сверяя прошлые впечатления с сегодняшними, теперь скат не показался мне таким уж небольшим, не высоким и не крутым.

Лед надежно укрыл удобные для захвата рук и упора ног, вымоины и углубления, продолбленные водой, ею же сейчас и укрытые. Нужно было на что-то решаться, в затылке тревожно гудело, беда была рядом, щекоталась жадным коготком у меня за ушами.

Я взялся за рукоять ножа, подтянулся, изгибаясь начал заводить ноги вправо, пытаясь укрепиться их подошвами в шершавую стену. Напрягаясь, еле дыша с трудом но удалось принять, почти горизонтальное положение. Для дальнейших действий мне нужно было высвободить одну руку и, что самое трудное, но необходимое, эта рука должна работать ножом. Ножом, который был вбит в лед и являлся единственной моей зацепкой, без которой я в два счета слетел бы вниз, а на второй подъем у меня не было ни сил, ни времени, я затылком чувствовал: второго шанса не будет, нет. Нет, и все тут, хочешь, пляши, хочешь, пой или бейся головой об лед. Биться головой о крепкие предметы я пока что не стал, а попытался вывинтить, вот именно по–другому и не скажешь, вывинтить единственный, пришедший на ум акробатический трюк, по возможности расклинить тело руками и ногами между стен.

Расстояние вроде бы позволяло, но выдержу ли я в таком положении достаточно для выбоя ступеней время, хотя промелькнула немного успокаивающая мысль, хватит и одной ступеньки для зацепа руки.

Я медленно разжал левую руку, напряженно вслушиваясь в малейшие изменения положения тела, потянулся к левой стене.

Неспешно, словно боясь обжечься, нащупал выщербленный водой мерзлый камень левой стены возле кромки льда, вдавил в него разжатую ладонь. Подошва левого ботинка шаркнула, я напрягся донельзя, кряхтя , ругаясь про себя (вслух не было сил), особенно доставалось сильно сейчас мешавшему и сковывающему движения рюкзаку. Трясясь от напряжения как паралитик, все-таки выровнял почти горизонтальное положение тело.

После секундного укрепления духа неистовыми ругательствами, весь трясясь мелкой дрожью, стуча зубами, дрожащей правой рукой я приступил к высвобождению клинка из льда.

– И–и–ех, – с гортанным выкриком нанес первый удар рядом с тем же

местом, откуда только извлек лезвие.

– И–и–е–ех, – второй чуть вбок, выбив кусок льда с пол кулака.

– И–и–ехх, – удар и еще удар. Мелкие осколки жалели лицо, покрупней тонко позвякивая съезжали вниз.

Я бил лёд, с ужасом ощущая как левая рука немеет, пальцы судорожно цепляются за камень, ладонь медленно съезжая неуклонно теряет контакт со стеной.

– И–я–е–х, – заплечный мешок переламывает меня пополам... доли секунды, микро секунды...уже срываясь, я выкинул руку, вбил нож выше выбоины. В тот же момент, ладонь левой руки потеряв опору, чиркнув по камню кончиками пальцев, соскользнула, подошвы ботинок вжикнули вниз, заплечный груз в предвкушении убийства радостно вцепился в спину.

Шум в ушах, звук тишины, шум пространства... я полулежал, намертво вжавшись правой рукой в рукоятку вбитого ножа. Грыз наст, жадно глотая слегка пережеванные осколки влаги, сжимая и разжимая кулак, пытаясь вернуть к жизни палкой свисающую левую руку. Ноги вольготно возлежали на льду, рюкзак на мне, я отдыхал.

Онемевшая рука потихоньку отходила, наливалась теплом, нытьем и ломотой. Я перешел к сгибательным локтевым процедурам. Полегчало еще больше, ломота перетекла ближе к кисти, заболели пальцы. Кажется, я сломал пару ногтей, а–а–а, подумаешь, ерунда, если бы сломал шею, было бы хуже, хотя хрен его знает, но не хотелось, хотелось отдохнуть по–настоящему на ровной, желательно теплой поверхности и чтобы ничего не давило на плечи.

Убедившись, что левая рука не подведет, перевалился на левый бок, полностью повис, цепляясь лишь за выдолбленное углубление, правой быстро выдолбил следующие чуть повыше, через пару минут я уже с ногами влез на рукотворную лестницу.

Быстро сориентировавшись на местности, я в несколько приемов подобрался к левому склону. Теперь можно было слегка опираться, перенося вес рюкзака на стену, это сильно упрощало процесс долбежки и самого продвижения.

Не передохнув и секунды, я преодолел самый крутой склон. Разрезающий темные скалы светлый пробел приближался, и я уже предвкушая окончание подъема, отдых, укрытие на ночь. Лежание, просто лежание, безмятежное...

Я держался за лед, мечтательно всматриваясь в, вырисовывающееся впереди белесым окном начало новой жизни.

Мое душевное парение прервал треск, резкий звук крылатым демоном пронесся между скал. Еще не улеглось эхо первого звука, как я услышал быстро нарастающий шелест. Инстинктивно двумя руками вцепясь в рукоять ножа, к счастью сейчас глубоко вбитого в лед, я зажмурившись, ткнулся правой щекой в лед.

Через мгновение ущелье загудело, вмиг оглохший я не слышал звука, лишь чувствовал проходящую через скалы вибрацию. Потом все взорвалось, с сокрушающей легкостью мощный удар, оторвав меня ото льда, подбросил, ввинчивая вверх несколько раз крутанул.

Я воспарил наяву, еще на лету отчаянно барахтаясь, пытаясь высвободиться из плена холодного пылевого удушья. Слепой и задыхающийся, барахтался, лягался, извивался, словно рыба в сети. Весь мир затопила густая холодная пыльная бездна–бездна пыли.

Она забила глаза, рот и нос, я потерялся в этой бездне. Я провалился и падал все глубже и глубже.

Неожиданно почувствовал за спиной что-то больше, чем пыль… Плотное. Мгновенно среагировал, подтянув ноги крутанувшись на правый бок, оттолкнулся к верху. Тут же упрямая скотина рюкзак дернул меня за спину, я рухнул почти туда же, откуда поднялся, успев почувствовать, что не весь мир заполнен снегом.

Я лежал в глубоком сугробе, белесый сумрак клочьями проносился перед слезящимися глазами. Я проморгался, чувствуя, что могу и дышу, хотя и с трудом. Поняв в чем дело, языком вытолкал изо рта спрессованный ком снега, глубоко втянул теперь уже не удушающий, быстро рассеивающийся снежный туман. Сердце бешено колотилось, холодные струйки тающего снега неприятно щекотали шею и почему–то правый бок, мочки ушей зудели и болезненно чесались. Нужно было вставать, что-то делать, но не было сил, дремотная немочь в одно мгновение сковала все тело, мозг посылал сигнал рукам и ногам, но они не слушались, а я не вмешивался, сонно наблюдая за медленно проплывающими сгустками снежного тумана.

Холод начал робко пощипывать пальцы рук, давить на шею, стискивать голову. Я с трудом приподнял сначала левую, потом правую руки, в изумлении заметив, что вторая до сих пор сжимает рукоятку ножа, по лезвию которого при повороте пробежала струйка тусклого серебра.

Этот блеск окончательно вывел меня из оцепенения. Опершись руками о надавленный телом наст присел, поерзав, откинулся спиной на рюкзак. При движении вся одежда хрустела как пересушенная бумага, снежная пыль пробралась везде в микро поры материала, забилась в карман, в ботинки, холодными лепешками лежала под одеждой, талыми струйками стекала за шиворот.

И все это, в сложившейся ситуации было естественно и понятно, до меня не доходило лишь одно, как я держа в руках черт знает какой острый нож, пережил такую круговерть и при этом остался жив, и на первый ощупь-осмотр, – что вообще непонятно, невредим, даже одежду не зацепил. Я с недоверчивым упрямством уставился на кулак с торчащим из него лезвием ножа, похоже, сколько я не колотил лед, случалось и камни, это никак не сказалось на его полировке и заточке, и почему-то на моем теле, а ведь как самозабвенно барахтался, ни дать ни взять, как утопающий.

Чтобы убрать нож в чехол, попытался разжать пальцы, не тут-то было, рукоятка будто вросла в кулак. Кое-как по одному пальцу разжал закостеневшие отростки. Выковырял, пальцем, из нагрудного кармана снег, со второй попытки пристроил нож на прежнее место в чехол.

Ветер с шумом, взвизгивая и шипя, бушевал где-то выше, здесь было гораздо спокойнее: ленивый, но тугой поток воздуха тек с гор, унося с собой последние сгустки снежной пыли.

Встал, в голове зашумело, в глазах забегали белые точки, пересиливая слабость затряс головой, точки исчезли, но к шуму прибавилась пульсирующая боль в висках и затылке. В круговую топчась на одном месте, насколько смог оглядел местность.

Если бы не снег, я, пожалуй, ничего бы не разобрал, он хорошо держал свет в сером сумраке, резко выделяя очертания темных скал. Сомнения отпали, я попал куда хотел. Возле черного разлома, в том месте, откуда я при нормальном стечении обстоятельств должен был выбраться, громоздился высокий сугроб.

Вероятно, основная масса обвала рухнула ниже, и я попал всего лишь под ударную воздушную волну, усиленную узостью ущелья.

– Скорая доставка, – пробормотал я, ощупывая замерзающую голову,

на волосах образовалась ледяная корка, шапка, пав жертвой катастрофы, исчезла. Малоприятная новость, я замерзал, набившийся под одежду снег обложил все тело холодным компрессом, а тут еще это. Став спиной к выплеснувшей меня расщелине, я попытался поточней вспомнить, где должен находиться грот, сейчас моя единственная надежда.

Выходило, совсем недалеко справа от сейчас невидного под льдом озерка, верней его плоскости, под скалистым утесом, похожим на разломанную пополам челюсть волка.

Я внимательно оглядел волглое серо-белое поле, котловины, темные тени скал. Летние дневные, минувшие воспоминания посещенья этих мест, детально мне сейчас мало что подсказывали, перед глазами всё сливалось в одну тусклую гигантскую тень, озеро укрывали лед и снег, скалистые ориентиры, пред-ночной сумрак.

Я плюнул на все и пошел наугад примерно в нужный район. Сначала перебравшись через останки снежного обвала, потом резко свернул вправо к темным откосам. Снег сухой плотной субстанцией шуршал и растекался под шагами. Я не поднимая ног, врезаясь в рыхлое белое неровное поле, в перевалку брел вперед к цели.

Уши нестерпимо ныли, вспоминая старый совет, я остановился и тщательно, морщась и покряхтывая от режущей боли, растер их снегом, к концу процедуры показавшимся мне раскаленным песком. Шапки не было и я попытался напялить капюшон, с первого раза не вышло, для начала пришлось вытащить из него здоровенный прессованный ком снега, последний, большой подарок обвала, остальные были помельче, они неспешно пропитывали влагой всю мою одежду, бороться с этим сейчас не было ни сил, ни возможности.

Дойдя до подскальных осыпей, примерно прицелился к тому району котловины, где под снегом должно было скрываться озеро, сверил этот ветхий ориентир со скальными выходами. Пошел вдоль осыпей, через некоторое время снова сверился с лежащей по левую сторону белесой впадиной котловины. Вроде бы все сходилось, повернул к скалам, зашуршал щебнем осыпи вверх к темнеющему впереди выступу.

Осыпь вконец меня доконала, я делал пять шагов, ровно пять, потом тяжело дыша останавливался, не поднимая взгляда считал до десяти и опять делал пять шагов, прикладывая массу усилий, чтобы не упасть. Ноги плохо слушались и один раз я все–таки рухнул на колени, потом на бок, на знаю каким образом я поднялся и где взял силы, чтобы поднять этот долбанный рюкзак, сейчас я его ненавидел и не бросил эту дрянь лишь потому, что лень было делать лишние движения, и если бы сейчас лопнула лямка и он упал, я бы даже не обернулся в его сторону.

Произошел провал сознания, очнулся я уже стоя и раскачиваясь, зная точно, если упаду еще раз, то пошлю все на хрен и отрублюсь почти счастливым.

Еще совсем недавно я замерзал до дрожи, теперь я потел, жар ударял в голову, уши и лицо ошпарено пылали.

Сделал пять шагов. Остановился, запустил отсчет. Пять шагов.

Остановка, недолгий отсчет забытья. Очередной рывок, на третьем шаге носок ботинка стукнулся о камень, взгляд уперся в непроницаемую громаду, вытянул руку, нащупал шершавый откос скалы. Постояв немного, решил сделать еще пять шагов, опираясь на стенку начал отсчет, на пятом рука провалилась в пустоту, я не удержался, боком тяжело рухнул в сторону внезапно исчезнувшей опоры. Падение произошло мгновенно и мягко, приземлившись, уже лежа я запоздало испугался, ведь мог провалиться в расщелину, удариться об острые камни, такая мысль вдохновила бы даже полумертвого.

Зашарил руками вокруг, ничего нового, рыхлая стылая пыль, очередной сугроб, само собой я не мог миновать такое чудо без посещения.

Шутки шутками, но так лежать было невыразимо приятно; мечтая, как вот сейчас соберусь с силами, извлеку из рюкзачного кармана флягу Нестора и напьюсь всласть горячего.

Собираясь с силами для воплощения задуманного, я сонно смотрел на единственное, что здесь можно было смотреть... на черном фоне провала серела одноцветная безумно далекая пелена простора целого мира, от части и моего тоже.

Что-то меня забеспокоило, какая–то мысль, я сосредоточил внимание на темном остроконечном силуэте свода провала.

Забарахтался в сугробе, боясь и думать об ошибке, заспешил, перевернулся на четвереньки, пополз внутрь темноты. Сугроб почти сразу же кончился, по сути, он весь лежал подо мной, дальше под руками зашуршал мягкий, сухой на ощупь мелкий песок.

Перевернулся на спину, вылез из лямок рюкзака вспоминая, куда, в какой карман или отдел мешка Нестор засунул осветительную штуку с таким приятным для глаз зеленоватым светом. Долго рылся в вещах, попадалось все, что угодно, но только нето что нужно, рука наткнулась на куб газовой горелки. Повертел его в темноте, нащупывая кнопку, нажал, сначала я увидел мелкие искры, затем, с еле уловимым шипением появилось голубоватое пламя, света оно давало чуть больше, чем ничего, и я решил дорыться все–таки до осветительной штуковины. Помогая себе скудным светом горелки, я извлек из бокового кармана рюкзака небольшой черный цилиндр размером с указательный палец. Отвинтил крышку, стянул как твердый чехол, придерживая вторую более узкую часть цилиндра, извлек наполненный зеленоватым светом стеклянный стержень. Сейчас свет был не ярок, но Нестор объяснил и даже показал, как его распалить до вполне сносного состояния. Я положил стержень в правую ладонь, ладонь на левый рукав куртки, несколько раз провел ладонью по ткани, не хитрое дело, так дети, а случается и некоторые взрослые протирают фрукты.

Зеленоватое свечение, четко обрисовав ладонь, вспыхнуло сквозь пальцы. Поднял над головой, темнота отхлынула, круг света шага на три выхватил ровный, усыпанный светлым песком пол. Я покрутил по сторонам головой, увидел очаг, сложенный из пяти обломков светлого камня. Рядом лежал запас хвороста, и обгоревшие с одного конца коряги. Сомнения исчезли, я сам с помощью Лонго складывал этот очаг, Ион собирал траву для подстилки ночевья, потом мы все собирали сушняк, сбитый со склонов камнепадом.

Я все-таки нашел это место. . .!

Встал во весь рост, подошел к левой стене, здесь в полукруглом углубленнее – «кармане», на светлом песке темнела травяная, когда–то такая благоухающая и мягкая, теперь полу истлевшая подстилка. Своды убежища были из светлого рыхлого камня; с этой стороны котловины скалы состояли из всевозможных разновидностей песчаника, по ту сторону, за озером, преобладали граниты и базальты, ущелье, по которому я с таким трудом пробирался, проходило как раз по месту соприкосновения двух пород.

Прошел в дальний конец вытянутого грота. Полукруг стены оборвался у небольшой расщелины, ломаным треугольником расширяющейся к полу.

В первый раз, тогда давно, мы втроем – Ион, Лонго и я, выбрались в этот грот именно отсюда. С перепачканными от чадящих масляных ламп физиономиями, голодные и усталые, но довольные новизной открытий и впечатлений, переполняющих нас через край и даже выше.

За тысячи лет вода прогрызла в мягких скалах бездну разветвленных пустот, постепенно опускаясь ниже, находя себе другие пути, она оставила за собой лабиринт проходов, высокие галереи, необъятные залы.., в некоторых были даже озера. Я помнил таких три, два с водой прозрачной до невидимости, и одно заполненное горячей минеральной.

В глазах потемнело, я покачнулся, спиной опираясь на стену, съехал задом в песок, обследование и связанные с этим мысли отвлекали меня, но организм не обманешь, он заботился обо мне весь день, пора позаботиться и о нем.

На карачках, держа светильник в зубах, пополз к рюкзаку, не без издевки думая, что такой способ передвижения очень быстро входит в привычку. Первым делом вытащил флягу. Откручивая крышку трясущимися руками, я остро понял, как же хочу, вожделею пить, пить. И давно. Если бы фляга сейчас оказалась пуста, протекла или еще что, я бы, наверное, умер от сердечного удара; точно, откинулся.

Налил первую порцию, стуча зубами об металл стакана, обжигая рот, мыча не в силах остановиться или переждать, морщась и покряхтывая, выпил. Вторую порцию додумался охладить, насыпал с пол стакана снега из предвходного сугроба, плеснул кипятку, в два глотка опустошил.

Захорошело, чем больше получаешь, тем больше хочется, я убедился в этой древней истине самолично, захотелось есть, да что там – жрать. Отложил флягу, порылся в рюкзаке, извлек котелок, смотался к входу, плотно набил посудину снегом, установил заготовку на беспутно все это время горящую газовую горелку. Наугад запустил руку в нутро растрепанного рюкзака, выловил первый попавшийся брикет, стал зубами сдирать с него обертку, не

удержавшись отгрыз от него треть, остальное отправил в котел.

Сидя на полу дожидаясь еды, я часто проваливался в забытье, урывками выплывая из дремы и снова отключаясь, лишь стоило мне попытаться моргнуть. Сквозь сонное оцепенение, чувствуя, что начинаю замерзать, снежная пыль забившаяся под одежду при обвале теперь окончательно растаяла, окружающий меня мрак наполнился стылой сыростью. Образы давно минувшего приходили ко мне, всплывая из ниоткуда, лица хорошо знакомые и не очень, многие шевелили губами, пытались мне что-то сказать.

– Не слышу, не слышу, – очнулся я от собственного бормотания, сразу почувствовав как холод отрывает от меня куски тепла с ненасытностью пожирая их как голодный зверь, поглощающий загнанную жертву.

Котелок жизни радостно пускал пузыри с одного края через неплотно приставленную крышку. Я взял его за металлическую подвесную ручку, подполз, конечно же, на карачках, к сугробу, вогнал в него одуряющее пахнувшею посудину, откинул крышку, набрав в пригоршню снега засыпал вовнутрь. Закрыв крышку, захватив котелок, пополз обратно к рюкзаку.

Еда получилась на славу, запах напоминал мясную подливу, вкус тот же.

Воодушевленный едой, я попытался встать, чтобы набрать снега для переплавки в питье. Кое-как с хрустом в суставах и оханьем, приподнялся, покачнувшись, выпрямился, постояв так с пол минуты, рухнул на четвереньки, заковылял к сугробу.

Установив набитый (трамбовал его локтем) снегом котелок на горелку, достал нож и стал состругивать с лежащих возле давно остывшего очага веток, узкие щепки.

Нужно было что-то делать с одеждой, иначе завтра я не смогу ее одеть, а спать, даже как утверждал Нестор, в абсолютно непромерзаемом спальном мешке, в таком изможденном состоянии в мокрой одежде да еще с непривычки, я не решился.

Слишком велика ответственность, сейчас я здесь был один, один из всех, один за всех, из-за кого и ради кого я был здесь.

В этом мире мне пока что покоя не было, этот мир изменялся... Сила, которая уничтожила Норг-Ург вмешалась в тонкую природную структуру, а в природе все относительно, и вероломные убийцы Сад-Дет почувствовали эту истину на себе сполна; Нестор говорил, что их остекленевшие от вакуумного холода останки, останки их корабля до сих пор вылавливают в космосе на орбите моей планеты. Но одна тварь решила, что она находится над всеми законами мира, над всеми законами живой и неживой природы. В голове мелькнуло ведение оплавленной вентиляционной решетки, скрюченное переплетенное проводами существо, отдаленно напоминающее Шоха, представились рисунки Глота, я увидел его смерть, ужасное исковерканное гнусными помыслами лицо Хогона. Хогона из Норг–Урга, Хогона, с которым в детстве я на учебном дворе не раз играл в мяч….

– Хогон, что могло с тобой такое сделано, что это было, – сказал я, зажигая от куба кусочек сухой коры и поднося его к сложенным внутри очага щепкам. Те, до звона высушенные многими годами лёжки в укрытии, без малейшего сопротивления ожили пламенем, я пополнял его веточками, через некоторое время положил в очаг суки поухватистее.

Дым от разгорающегося костра, подхваченный током воздуха из глубины лабиринтов, выходил верхом через острый разлом наружу.

Я выключил газовую горелку, снял с нее котелок, снег там растаял, превратясь в пару стаканов теплой воды, я жадно ее выпил, снова сползал, набил котелок, поставил его возле огня на камне очага. Мысли в голове путались, тяжелый туман усталости зыбкой непроницаемой пеленой окутывал всё, что я сейчас хотел обдумать.., усталость за целых пять лет противодействия давлению желто-серых стен и еще один небольшой, но очень утомительный переход.

Однако все это не могло перекрыть чувства, если не счастья, то очень близкое к нему. День удался, целый день настоящей жизни. То что я хоте, я сделал.

Поискал среди порядком уменьшившейся кучи веток две подлинней, снял куртку, надел ее на палку, опер на стенку невдалеке от огня, таким же способом пристроил штаны. Ботинки оставил возле очага, они оказались сухи.

Напоследок закинул в огонь остов пня, высокогорные деревья дают хороший устойчивый жар, так что до утра хватит. Приволок рюкзак поближе к огню, ежась от холода быстро вынул и развернул спальный мешок, залез в его нутро, одним движением застегнул единственную застежку до самого подбородка. Сразу же потеплело, я сидел в мешке, опершись спиной на стену возле пылающего очага, по другую его сторону стояла накинутая на ветки одежда. В этом благодушно возвышенном состоянии, я и отрубился.

ГЛАВА 16.

Тени

Очнувшись, долго не мог сообразить, что со мной происходит... – где я. Понемногу разобрался, оказалось, что во время сна я инстинктивно прячась от холода втянулся внутрь спального мешка. Поерзав, выпихнул голову в капюшон, лицо обдало холодной свежестью, из узкого провала по гроту растекался мягкий белесый свет. Снаружи наступил новый день.

Из этого положения мне не видно было, солнечно ли там или всё покрыто ненастной хмурью. Ужасно захотелось, чтобы всё-таки солнечно, ведь это первое утро, которое я встречаю, как должен был встречать от рождения – как хотел и где хотел.

Сейчас оно было для меня первое и от этого еще больше хотелось, чтобы оно сияло и искрилось, горело и радовало глаза. Хотелось, за все те рассветы и дни, что я не видел, что канули без следа, без единого светлого пятнышка. Канули навсегда, унося с собой много чего и много, слишком много меня.

Я завозился, пытаясь расстегнуть застежку мешка. По спине от середины позвоночника к голове резанула волна боли. Я ощутил, что руки плохо слушаются, кисти не гнутся, пальцы вообще не чувствуются словно их и нет вовсе.

Вчерашний переход не прошел для меня даром, болело всё; плечи, ноги, вероятно застуженное горло, суставы и мышцы, к тому же дико хотелось пить.

Настроение было изгажено прямо ото сна и это в первое же утро счастливого пробуждения. Совладав, наконец, с негнущимися воспаленными у сломанных ногтей пальцами, я жалко вцепившись в язычок молнии двумя руками, помогая себе всем телом расстегнул её до половины.

– Добро пожаловать в реальный мир, – прохрипел я, опираясь на стену спиной, тужась извлечь бессильные палки ног из недорастегнутого чрева мешка.

Со стороны входа в пещерный лабиринт послышалось тактичное покашливание... Ни звук падающей капли, ни треск камня, а именно покашливание.

Сейчас выход в глубь лабиринта находился от меня строго вправо, и в нормальном состоянии я, конечно бы, просто повернул туда голову и посмотрел что там творится, но то в нормальном состоянии, а в нынешнем, когда каждое движение разливалось по телу волнами боли, я и голову, то держал с трудом, шее ведь с руками досталось в первую очередь.

– Ну вот, – ужаснулся я вслух, продолжая извлечение ног: – Кажется, вместе с горлом я простудил и голову. Сначала слышится всякое, потом являются видения. Обычно так и бывает, – сокрушался я.

Оттуда же откуда и первый звук, раздалось задумчивое: – Эн–н–нда–а.

– Какого хрена, – взбеленился я. – Что значит «Эн–н–нда», – на последнем слове, мой голос сорвался на писк. Трясущимися руками, не обращая на боль внимания, я нащупал лежащий рядом нож, оттолкнувшись от камня стены локтями, грузно перепал на четвереньки, словно жирный грызун, держа голову прямо перед собой, всем телом развернулся в сторону непонятных звуков. Возле уходящей в глубь горы черной расщелины, подложив пятки под себя, опершись спиной о стену, сидел даже с первого взгляда невысокий человек одетый в какие–то невзрачные и бесформенные лохмотья. Туда доходило мало света, дальний конец грота все-таки, потому разглядеть четко я его не мог.

– Во–первых, давай обойдемся без резких движений, – низким с хрипотцой, но четким голосом, на хорошем всеобщем языке проговорил новоявленный сосед. Выставив в мою сторону, предмет, до толе лежавший с боку от него на писке.

Приглядевшись, я разобрал, что это не что иное, как грубо сработанный самострел внушительного вида и во взведенном состоянии.

– Мне вообще двигаться тяжело, резко сейчас я могу только отрубиться, – заверил его я, абсолютно не чувствуя с той стороны угрозы.

– Вполне похоже, – согласился тот. Хмыкнув себе под нос – от–трубитсяю.

– И еще, – заметил я вслух, – поменьше размахивай своим самопалом, эти штуки, насколько я знаю, слабы на спуск. Не хотелось бы мне ко всем своим болячкам добавить еще одну. – Я втянул шедший ровным потоком из глубины пещеры воздух, доносивший до меня некоторые запахи собеседника. – К тому же, – добавил я, – стрелы напичканы ядом. Или ты просто таскаешь его с собой, для запугивания нательных паразитов?

– Ого, – изумился собеседник, – я встретился со знатоком, да еще и с шутником, согласись, такая смесь иногда бывает пострашней яда.

– Ага, – согласился я, – видел я одного шутника, очень шустрый был парень. Последний раз он пошутил, когда у него из задницы торчала точно так же пахнущая стрела, нужно добавить, что это была по–настоящему последняя в его жизни шутка. – Просто так для красного словца на ходу придумал я дурацкую историю про шустрого парня, но не про яд. Яд был реальный и, судя по всему, в прямом смысле слова – сногсшибательный.

Я еще раз глубоко втянул воздух, пересказал состав: – Корень красного Нанда, куколка жука Вить и для стойкости хвойная смола.

– Верно, – подтвердил тот, – не такой уж крепкий состав, но ничего другого я здесь не нашел. – Он осторожно положил самострел на песчаный пол.

– Если ты не против, то я бы хотел что–нибудь выпить. – Мой голос ломался при каждом слове, то сипел переходил на хрип, то высоко взвизгивал. Горло саднило и чесалось изнутри, я постоянно сглатывал, чувствуя, еще немного, и совсем не к стати в сложившейся ситуации, онемею как полено.

Тот не отвечал, как–то странно в пол оборота повернул в мою сторону голову будто прислушиваясь к чему–то далекому.

Странный какой-то тип, да и вообще, кто он такой и что тут делает, а еще интересно, много ли их тут таких. Размышлял я, нашаривая флягу. В ней как раз оставалось на один стакан уже остывшей до приемлемой температуры жидкости. Бережно держа теплый стакан–крышку, я забрался обратно в спальный мешок, застегнул его до груди, чтобы не терять из виду собеседника, привалился правым плечом к скале, нож лежал рядом на песке. Устроившись насколько можно удобней, мелкими глотками отпивая, вежливо поинтересовался: – Пить не хочешь? – Сидевший все в такой же загадочной позе незнакомец пропустил мои слова мимо ушей.

Наверное, его занимали по–настоящему важные вопросы, впрочем, меня тоже, я потел и мерз одновременно. Мне было нешуточно хреново, руки с зажатой в них чашкой сотрясала мелкая дрожь, голова наливалась сопливой немощностью. Я невесело думал: наверно, древние старики перед смертью чувствуют себя так же.

Пил мелкими глотками и как раз смаковал последние капли, катая их по языку, когда из темного угла раздался голос новоявленного соседа.

Чуть придавливая звук р–р и смазывая на «шъ» –с–съ, он сказал: – Мир–рис–шъ–менился. – Я замер, эти слова, они уже перестали быть словами, их говорили слишком многие и слишком разные, чтобы они оставались просто словами, и самое плохое здесь в том, что я сам ощущал перемену, ненормальную отклоненность – что ли, во всем. В воздухе, в камне, в воде и вот в этом новоявленном пророке, в словах, которые он выпустил, которые были правдой.

Последний глоток медленно, но неотвратимо перетек в дыхательную часть горла, я придушенно впустую хватанул ртом воздух, натужно зачихал, из носа потекло, тело затряслось в судорожном кашле.

Борясь с удушьем, не заметил как он очутился рядом. Проморгав набежавшие слезы, я увидел его, сначала серый силуэт, потом разглядел обезображенное двумя страшными шрамами смуглое почти серое лицо, несомненно, это был гут. Один шрам глубоко пересекал всю левую часть его скуластого лица ото лба к подбородку через левый глаз, верней, теперь заросшую тонкой кожицей глазницу. Второй рубец, по настоящему ужасный и глубокий (я вообще не представляю, как после такого можно было выжить), чуть под наклоном слева направо глубокой ложбиной рассекал высокий и покатый лоб. Шрам не затрагивал правый глаз, но гуту от этого было не легче, он несомненно был абсолютно слеп, целый глаз бесполезно посверкивал не смотря никуда – в пустоту. Его голое, лишь мохнатые брови, лицо (у гутав, даже престарелых, не усов не бороды не бывает) тоже всё изборождено мелкими шрамами.

Стоял передо мной вытянувшись в весь свой полтора метровый (по гутским, понятиям не малый) рост, он держа непокрытую голову по слепому ровно, густые черные с проседью волосы космами свисали до плеч.

– Я слеп, – сказал он. – и из-за этого многие мои чувства обострились. Теперь, как ни странно это звучит, я вижу или точнее воспринимаю многие вещи намного четче и глубже, чем раньше.

– Я слышал про такое, – отдышавшись, прохрипел я. Он медленно поднял правую руку, спросил: – Можно я посмотрю твое лицо.

– Думаю, даже нужно, – согласился я.

Он одним легким, но порывистым движением сел на пятки, слегка кивнув, сказал: – Ну да, – на секунду застыв, немного подался корпусом вперед. Мне снова показалось, что он прислушивается к чему–то далекому, чего не мог услышать ни я, ни другой зрячий на этой планете.

Замечая про себя, что хотя живет он здесь, вероятно уже очень давно, но ни гнусного запаха, ни растрепанных прорех не наблюдалось. Нет прореха имелись, но были аккуратно заштопаны крупными стежками на его изрядно поношенном балахоне, напоминающем прорезанное посередине, для головы, одеяло, одетое на себя, подпоясанное полоской коже.

Он зашевелился, вытянул сухую маленькую ладонь, нащупал мое плечо. Ладонь перебралась выше, прошлась пальцами по моему левому уху, там за ухом застыла надолго. Мне все это уже надоело, но я из вежливости не двигался, лишь шумно дышал простуженным горлом.

Наконец, его пальцы переместились к лицу, обтрогав лицо, напоследок общупали волосы. Его пальцы на вид и по чувству прикосновения казались вырезанными из столетнего корня.

Я по прошлому знал, что пожилые гуты в связи с рядом физиологических особенностей их организма не теряют физическую силу и выносливость до самой смерти, попросту их тело и мышцы со временем становятся как бы суше, но отнюдь не слабей.

Я наблюдал как при каждом движении его руки (рукава у балахона отсутствовали),под безволосой серой кожей перекатывался четко выраженный, жилистый, рельеф мышц, и, хотя по виду, гут, был далеко не молод и ростом не больше метра с половиной, сила в его кряжистой но сухощавой фигуре, чувствовалась огромная. Наверняка, если бы он захотел, то без труда свернул бы мне шею одним движением этой самой руки.

Он убрал руку, склонившись оперся обеими об свои колени, заговорил: – Я слеп и не молод. Пережил много, чего хватило бы на сотню других. Хватило с избытком, да еще бы осталось. Я думал, что больше ничего в этом перевернутом мире не сможет меня удивить или даже крепко поддеть…. Я удивлен, удивлен до корня своих старых ногтей, неужели ты человек из Норг–Урга?

Я прокашлялся в кулак, прочищая горло, похрипел, сказал – Я оттуда родом, а ты, насколько я могу судить, надо сказать в свою очередь преодолев немалое удивление... в общем, я узнаю в тебе жителя Гут–Тара.

– Так оно и было, пока мир не перевернулся вверх тормашками, выкинув меня на обочину, без родственников, одного, погруженного в вечный мрак, – угрюмо заметил он, добавив, – Норг–Ург и Гут–Тар теперь всего лишь две тени из прошлого. Иногда я и себя чувствую тенью, иногда, что превращаюсь в камень, в древний замшелый осколок некогда высокого и красивого замка.

Я поерзал, пытаясь, поудобней пристроить ноющую спину к стене, думая, вот ведь действительно как все-таки мы похожи на две тени из прошлого.

И еще, как вообще могла произойти такая встреча, ее даже в уме и с хорошей фантазией придумать трудно, а вот никто и ничего не придумал. Я сидел перед ним, он передо мной, оба израненные и исковерканные, но живые. Две живые тени из прошлого, которые все еще отбрасывают тень, если, конечно, удосуживаются выбраться на белый свет, под солнце. От этих мыслей мне до удушья и боли в висках захотелось хоть ненадолго выйти под открытое небо.

– Извини меня, – тут же не в силах противиться желанию сказал я. – Можно тебя попросить помочь мне выйти наружу?

Гут с минуту поприслушивался к далекому мне неведомому. Тяжело вздохнув, спросил, – Ты тоже долгое время был во мраке.

–В те времена, я бы не задумываясь поменялся с тобой местами. Он легко привстал. Я, борясь с болью во всем теле, подтянулся к куртке, надел её, не надевая вторых штанов, так как был в нижних, всунул ноги в ботинки не шнуруя их, попросил: – Помоги встать.

Его руки без видимого усилия с минимальной моей помощью подняли меня. Он, даром что слепой, без моих подсказок поволок меня прямо к выходу, я старался переставлять ноги, но они все равно постоянно волочились сзади, впрочем, гута это нисколечко не затрудняло. Я чувствовал, что облокачиваюсь на бревно, на камень, в какой уже раз удивился его непомерной по человеческим меркам силе. Мы миновали входной, слегка умятый и подъеденный мной накануне сугроб, вышли в серовато белесый внешний мир. Сразу же ощутилась холодная свежесть, (все-таки в пещере было, намного теплей) я нащупал удобный для опоры выступ, взявшись за него рукой, прислонился к холодной скале левой стороной спины, огляделся. На время забыв все боли и несчастья.

Взгляд не мог остановиться на чем-нибудь одном, я растворился в бескрайнем безмолвии ломаных линий скал и ледников. Внизу простиралась озерная котловина, отсюда казавшаяся огромной, та ее часть, по которой я вчера прошел. За ней затуманено вырисовывались сейчас в этом приглушенном освещении темно–серые, скалистые кручи присыпанные свежевыпавшим снегом. Скрывая вершины, срезая пики, казалось прямо над головой сплошной волнистой пеленой, колыхалась, словно небесное море – «крыша мира» из облаков, серых и холодных как скалы снизу, где их не покрывал снег.

– Здорово, – пробормотал я, веско добавив, – Ради такого стоит помучиться.

– Угу, – согласился гут. Ему здесь тоже нравилось, конечно не так, как мне, он все-таки не мог видеть всего этого, но его лицо выражало покой, он глубоко вдыхал свежий ветер, с удовольствием подставляя ему лицо и, быть может, рисовал, так сказать на ощупь, у себя в голове картины, по свойму, наслаждаясь этим зрелищем. Слепые видят, осязают и чувствуют этот мир по–другому, и кто знает какие, по их мнению, в нем краски и формы.

Мне, например, раскинувшийся перед глазами вид напоминал, наше, с ним теперешнее состояние – внизу холод и забытье, вверху все без просвета, а посередине мы.

– Мое имя Удун Ург, – представился я, не мигая, смотря вперед. – Спасибо за помощь.

– Тулегуфт из рода Глуфт, рад что помог … – точно на собрании родов учтиво представился он. Тут же заметив: – Для хорошо знакомых просто Тулег.

– А меня Удун или Уди, – не остался я в долгу.

Я быстро продрог, Тулег в своей накидке, гораздо менее защищенный от холодного ветра, казалось вовсе, не чувствовал его ледяного дыхания.

– Пошли, перекусим, – шмыгнув носом, предложил я. – Нам есть о чем поговорить.

– Пошли, – подставил тот мне плечо, поинтересовавшись: – Где ты раздобыл такую одежду?

– О–о–о, – протянул я, опираясь на него. – Об этом как угодно, только не на ходу, да и горло у меня болит, нужно постоянно его ополаскивать, иначе онемею.

– Хм–м–хы, – не то усмехнулся, не то просопел он, сказав, – Вот уж не надо. После стольких лет разговоров с камнями встретить живого человека и немого, да это просто полный обвал.

Мы вошли, верней он вошел полубоком, втащив меня. Тулег усадил меня на спальный мешок, я сглотнул вспухший ноющий комок, прохрипел:

– Уверяю тебя, что разговаривать с камнями намного приятней, чем с пластиковыми стенами или братками, – тут же меня замутило, в глазах потемнело, зыбкая волна прилила от ног к голове и я, как уже завелось, отрубился. Всё.

Очнулся, сначала даже не сообразив, где нахожусь, воздух вокруг меня был влажен и горяч, я лежал на почему–то теплых камнях и не понимал, сон это или явь, вообще, смерть или переход к ней. Зашарив вокруг руками, первое что ощутил, сильную боль в суставах и в пальцах левой руки, сломанных ногтях; нет ничего противней, чем такими по шершавому камню.

Яркие ощущения быстро вернули меня к жизни, невдалеке послышался шорох одежды, ко мне кто–то приблизился.

– Очнулся? – Спросил голос Тулега.

– Мдм–мум, – только и смог я выдавить.

– Не беспокойся, мы в хорошем месте. Темно здесь, наверное? – поинтересовался он.

– Ум–му, – насколько можно красноречивей, обозначил я ответ.

– С темнотой ты уж сам разбирайся, – нащупав мое плечо, говорил он, – это не по моей части, а вот подлечить тебя берусь. Н–на. Выпей для начала. Одна его рука приподняла мою голову, другая подсунула под нос какую–то забористую на запах жидкость, налитую, по–моему, в крышку–стакан от даренной Нестором фляги. Я сделал глоток, горько – но многообещающе, допил все до дна. Кхекнул от удовольствия, теплая жидкость согревающей волной опустилась к желудку, в голове сразу прояснилось, я даже сумел выговорить: – Что это?

– Каменное масло и немного ягодного вина, ну и еще там пару

травок, их названия на всеобщем, извини, не знаю. Но ты не сомневайся, мой род Глуфт в переводе звучит как “Лечащий”; лекарство, некогда, было его основным промыслом.

– Глуфт, – повторил я вслух, тут же вспомнив, – несколько раз к нам в Норг–Ург приходил… Тогда, еще давно, Кулетаф Глуфт. Тогда устраивали большие собрания, где он читал лекции о всевозможных травах и минералах, взаимодействие их в разных снадобьях. Мне очень понравилось.

– Это был мой двоюродный дедушка по отцовской линии. Я еще

там, в гроте, разобрал, что ты знаток, а не простой обыватель, – сказал Тулег, не без гордости добавив: – Он был лучший, и я у него учился.

Я слушал, и мне было так хорошо, спокойно лежать, никуда не спешить, не лезть, ничего не опасаться. Просто лежать в тепле и говорить, задавать вопросы, сотни вопросов, и рядом был тот, кто мог на них дать ответ. Тулег за многие годы тоже соскучился по собеседнику, ведь он здесь был один, слепой, и многие годы вокруг только камни, и ни одной искорки света, лишь наполненная тенями память.

Внутри духовно он был силен настолько же, насколько и физически, а иначе давно бы уже умер или свихнулся и все равно умер. У него, несомненно, ко мне была масса вопросов, но сейчас на правах гостя вопросы задавал я. Задавал про Гут–Тар, про события, свидетелем которых я не стал, зато очутился в заложниках их последствий. Впрочем, не совсем так, оказывается, я все-таки поприсутствовал хоть и неосознанно, и в начальной стадии рассказа.

– С тех событий прошло пять зим, – он притих, что-то бормоча себе под нос, поправил, добавил: – Пять зим и осень. Да, ближе к середине осени, листья и трава к тому времени уже пожелтели. Из близлежащей обсерваторной башни в подгорный город прибежал гонец, какой-то мальчик в черной одежде, я сам не видел, но мне рассказывали, что одежда на нем была мокрая от пота. Он еле держался на ногах, но от отдыха отказался, сразу же попросил проводить его к одному из Серых Плащей, в то время у нас в городе находилась ваша делегация, главным в ней был Нондун, еще один «серый»Вардархун и человек пять их помощников. Мальчишка поговорил с Нондуном минуты две, тот быстро собрал всех остальных, и они без промедления спешным шагом выступили к Норг–Ургу. Нондун напоследок передал нашим старейшинам через посредника гута, что извиняется за поспешное, отбытие и посоветовал в ближайшее время не покидать город, выставить у ворот дополнительные посты и по возможности известить о сборах всех внешних жителей Гут–Тара в его стенах.

Он тяжело вздохнул, надолго замолчал, посопев, продолжил:

– С того самого момента пошел отсчет последних часов того мира, в котором мы жили. Я часто думаю, почему такое произошло. Думаю, думаю, а что мне еще остаётся. Я вижу эти последние дни, как будто все произошло всего лишь вчера и со временем все больше отстраняюсь, словно гляжу на все это со стороны, как будто все те события произошли не со мной: Но все это произошло со мной, и тогда еще зрячим.

В общем, тогда, после ухода ваших, в городе состоялись несколько крупных родовых собраний, где решено было провести отработанную в те времена до мелочей подготовку города к обороне. Кого–то направили на подсчет продуктов и припасов, молодежь усиленно занялась военной подготовкой, в окрестности разослали несколько отрядов разведчиков. В городе объявили осадное положение. Мой род взял на себя заготовку ядов для обороны, и лекарственных средств, для возможных пострадавших. Ожидая хоть каких–нибудь вестей из Норг–Урга, все занялись делом.

Ждать пришлось недолго, первые события разразилось предвестникам катастрофы алым всполохом и грохотом скал. Скалы над городом, словно превратились в огромную наковальню, попавшую, под необъятный молот взбесившегося кузнеца. Казалось, все демоны разрушения накинулись на скалы подгорного города.

Такого не ожидал никто, я живу не первый день, и видел землетрясения, обвалы, переживал сходы гигантских селей и лавин, но то было другое. Неземное, непонятное, и потому пугающее своей непостижимой неприродной силой.

На самом деле все произошло очень быстро, как потом мы разобрались, в течение нескольких спокойных вдохов. Но это – потом, а в те мгновения время изменило свой ход, оно протекало через нас холодной тягучей струйкой, по капле внося в разум и тело ужас, древний всеобъемлющий ужас, которому подвластно всё живое.

Он замолчал, было слышно лишь его отрывистое, словно после бега дыхание.

Я подумал, что многие воспоминания режут, как острый раскаленный металл, и боль от них почти реальна, но если хочешь, чтобы она не растерзала твою душу, переносить ее нужно; самое больное ему еще предстояло пересказать, а значит почувствовать вновь.

Молчание затягивалось, до меня донеслось его еле внятное

бормотание, потом слова: –. . . . . .

ГЛАВА17.

Магия Вещей.

Я слушал. Где–то рядом плескалась, булькала и текла вода, оттуда, справа, тянуло горячей сыростью с легким привкусом чего-то кислого с горечью. Вместе с тем воздух был здесь не затхл, просто сырой и теплый. Я лежал на спине с широко раскрытыми глазами, со слов Тулега в голове кружились объемные картины, образы, непроглядный мрак пещеры усилием моей воли вспыхивал яркими красками давно минувших событий.

Слепой гут своими словами, моими мыслями затрагивал Магию Времени, творил Магию Вещей некогда троганных им, видимых, им осязаемых. Он взял часть энергии вещей того времени и теперь передавал ее мне.

Слова – всего лишь звуки, они мало что передают, но Магия Вещей реальна, нужно просто уметь ее увидеть, точней понять. Теплоту или холод, запах и цвет, мрак и свет, понять до мелочей, до микроскопических мелочей, до медленно кружащихся пылинок.

Я видел их, эти мелочи, медленно кружащиеся пылинки в луче солнечного света, заглядывающего в узкое сводчатое окно, выбитое в толстом монолите серого гранита. Услышал шелест лапок слепых муравьев, бегающих вдоль стены, сейчас невидимой, но по Магии Вещей прекрасно чувствуемой справа. Слева у другой стены большой стол, собранный, из толстых деревянных брусьев. Что ножки, что крышка от времени растрескались. Я увидел, как стол начал приближаться, увидел смуглую маленькую руку, держащую за удобную изогнутую ручку светильник, покрытый закопченным стеклянным колпаком. На столе лежали три пучка сухих трав, два – с цветами, один – просто трава, рядом стояла каменная ступка с торчащим из нее пестиком, возле самой стены лежала стопка книг, на вид, как и пучки трав, как и весь стол, пыльные. За спиной раздался скрежет плохо смазанных петель, с шумом растворилась дверь. Картина дернулась, поплыла вкруговую, мелькнули темные углы, полки на стенах, заставленные и заваленные всевозможными сосудами, горшками, ларцами.

Глаза заслезились от резкой перемены освещения, я через чужие глаза смотрел из этого угла от оставшегося за спиной стола, в другую, противоположную сторону комнаты, которую как бы разделял туго бьющий из единственного, узкого окна, яркий солнечный луч, за ним вырисовывался сухощавый высокий силуэт. В золотистом косо падающем на пол луче света, у пола, в непонятном танце, паря кружилисьпылинки, потревоженные вошедшим, по ту сторону света.

Прямо над левым ухом я услышал голос Тулега.

– Это был последний день, потом наступила сплошная ночь. НОЧЬ!!!, – выдохнул он мне в самое ухо, – которая для меня не кончится никогда.

Я почувствовал, как холодная волна омыла мое тело, волосы на голове зашевелились, суставы ног и локти заныли стылой болью. Видение угасло, оставив в памяти лишь силуэт вошедшего, кого–то он мне напоминал, кого–то, но кого?. .

Тулег продолжил рассказ:

– Вскоре после пережитого горотрясения, в город стали приходить уцелевшие в катастрофе разведчики. Вид у них был угрюмый и подавленный, почти все были ранены падающими камнями, а самые дальние, которые наблюдали за Норг–Ургом (их вернулось двое из семи), были сильно обожжены, чем они так и не поняли. Они–то и сообщили, что Города Серых Плащей больше не существует, его поглотило разрушительное пламя.

К этому добавились местные проблемы, во время страшной тряски многие колодцы опустели. Скалы потрескались, и вода ушла. Также, одно к одному, три подгорных реки, доставляющих городу воду, в одно мгновение иссякли, выбрав где–то на недоступных глубинах новые русла.

Даже природа, хранившая и питавшая нас многие столетия, в это мрачное время, словно бы озлобилась на жителей Гут–Тара, все было против нас. Невзгоды, цепляясь одна за другую, снежным комом, перерастающим в сокрушительную лавину, обрушились на мой народ.

Большой Зал Собраний гудел от голосов старейшин родов целые сутки напролет. Из-за нехватки воды стали пересыхать главные кормильцы города, рыбные пруды, грибные и лишайниковые поля, потому была введена уменьшенная норма питания. От огня, уничтожившего твой город, возгорелись равнины и горные леса. Воздух даже в глубинных нижних ярусах был горек и удушлив, но еще удушливее был запах тревоги; сокрушительный удар судьбы набирал силу, городу оставалось жить несколько суток. Все, даже дети, чувствовали надвигающуюся опасность, но паникеров среди нас не было, и мы бы выжили, если бы не страшное вероломное предательство….

Он прекратил рассказ, во мгле пещеры воцарилась тягучая тишина, тут же заполняемая всевозможными неслышимыми во время разговора звуками. Плеском воды, где–то шлепнулась о камень капля влаги, откуда–то издалека послышалось искаженное извилистыми лабиринтами пещер не то уханье, не то протяжное стонание.

Жутковатый в полном мраке звук, я почувствовал как слабая струйка свежего, пахнущего снегом и мокрой землей, изрядно разряженного горячей сыростью пещеры, воздуха, протекла, слегка задев мое лицо. Послышался еще один дополненный эхом: – Ух–ух–хх.

Затем, далеко–далеко, оттуда же звук, похожий, но лишь похожий, на шелест сухой листвы. На душе от рассказа слепого гута было сумрачно и тревожно, а еще этот звук, что-то в нем настораживало, пугало, а я лежал в полном мраке и из-за простуды не мог даже как следует принюхаться. Я ощутил себя слабым и никчемным, к тому же сильно разболелась голова, клонило в сон.

Я завозился, пытаясь привстать, чтобы напиться воды. – Где у тебя здесь вода? – Прохрипел я в темноту пересохшим горлом. На плечо легла маленькая, но крепкая ладонь.

– Сейчас принесу, – сказал он, послышался шорох одежды, бряцанье металлического предмета.

– Здесь вода особая, сама по себе лечебная, – сказал он откуда–то с право. Шаги удалились, затем приблизились: – Скоро сам почувствуешь. – Он, как и в прошлый раз, приподнял одной рукой за затылок мою голову, другой аккуратно в меня влил горячую, но вполне терпимую, не обжигающе, неприятную на вкус, солоноватую с горечью жидкость.

Отдышавшись, я поинтересовался: – Минеральная?

– Угу, подтвердил он. – Тут ее целое озеро. Я даже купальню выложил. В середине вода кипяток, не вздумай лезть, сразу сваришься, а у края ничего, терпимо. Скоро сам узнаешь, какая сила в этом озере. –

Посулил он, усаживаясь где–то слева на свое прежнее место.

– Так вот откуда этот жар... – Понял я, копаясь в доступных мне сейчас старых воспоминаниях, прикидывая, далеко ли это место от входного грота. Точно ничего припомнить не мог, смутно помнилось – далековато. Решил уточнить: – Озеро каплевидной формы; к острой стороне капли, стекают два небольших очень горячих ключа. В той же стороне в стенах имеется ложный проход, сужающийся дальше до непролазной щели. Само озеро небольшое, шагов семь в длину, шагов пять в ширину, прямо из его дна в дополнение к втекающим бьют подводные ключи. Прибыли мы через округлый, как труба, находящийся напротив ложного, проход. По всему видно, проделанный вытекающим из озера потоком. – А–а–а? – вопросительно протянул я.

– Так оно и есть, – ответил гут, подправив, – только ложный проход я на всякий случай заложил, оставив для вентиляции и поддержания постоянной температуры окошко, а то здесь такие сквозняки гуляли, особенно осенью, ближе к зиме. Неуютно здесь было со сквозняками, вот я их и устранил, для жизни здесь ничего лучше не придумаешь и этому немало причин, – подытожил он.

– Местечко действительно неплохое, – размышляя о своем, согласился я.

Я вспомнил, как впервые после долгих блуждания, вошел в этот зал. Впереди шел Лонго, а позади меня, за спиной, бурчащий какую–то песню, Ион. Я не смог удержаться и начал рассказывать это воспоминание Тулегуфту.

Прошлое рвалось, всплывало из памяти яркими образами, оживало в мелких деталях. В ярких и мелких деталях, ярких и мелких как те пылинки в пучке света, что показывал мне Тулег.

Магия Вещей, Магия Образов, сейчас это перло из меня само собой без усилий и напряжения каких бы то ни было сил. Я просто рассказывал, а он внимательно слушал и видел то, что видел я, переживал то, что я слышал и чувствовал.... тогда... тогда....

Тогда Иону в глаз попала какая–то мелкая, но зловредная, наверно ядовитая мошка. В общем, когда мы вышли к этому озеру, его левый глаз совсем заплыл, а правый слезился, то ли от копоти светильников, то ли давала осложнение опухоль соседнего.

Он, конечно, крепился, бравурно распевал всякие песни. Я не раз удивлялся, откуда он их знает, а знал он их немало, скулил уже часа три и ни разу ведь не повторился. Пой не пой, а один глаз не два, возле самого выхода к озерному залу он оступился и с криком рухнул в горячий ручей.

Когда я его осветил (свою лампу он утопил), он стоял передо мной весь мокрый, даже с волос текло, а к вспухшему глазу добавилась длинная в пол лба слабо кровоточащая ссадина. У меня на языке так и вертелась одна шуточка, но увидев как он, сосредоточенно, вроде так и надо, вроде так и было задумано, отжимает полы рубашки, напряженно позыркивая в мою сторону одним покраснелым глазом, я решил, что лучше припомню ее в другой раз, действительно, так ведь можно и пересолить угощение, мы все сегодня сильно устали, а ему досталось больше остальных. Ион увидел, как мое лучащееся от предвкушения злопыхательства лицо потускнело, потом посерьезнело, насторожился еще больше. Перестал выжимать одежду, атакующе спросил:

Чего?

В этот момент со стороны зала донеслись радостные возбухания Лонго, что-то по поводу чуда природы. Мы рванули с места, а ничего себе, чудо природы и без нас….

Стены от узкого прохода в один миг разошлись до недостижимости света наших масленых ламп. Впереди, шагах в десяти, на выпуклом, каменном полу, сидел Лонго. Его лампа стояла рядом с небрежно кинутыми потертыми башмаками, он опустил ноги в воду с того места казавшуюся черной. Лонго повернул довольное лицо в нашу сторону, поморщился, покряхтел, сообщил: – Горячая и соленая, я уже попробовал.

– Я тоже, – потирая заплывший глаз сказал Ион. Лонго отвернулся, заинтересовался чем–то в воде. Ион тут же пихнул меня локтем, заговорчески попытался подмигнуть относительно здоровым глазом, потом сделал движение, словно пинает кого–то невидимого, но видимо под зад. Сделав это движение, он снова подмигнул, приложив палец к губам, прошипел: – С–с–с. – Указал на Лонго, вопросительно вытянул лицо, вытаращил глаз, еле слышно прошептал: – а–а–а.

– А–а–а, – негодующе отрицательно махнул я рукой; его вечно бьющая через край энергия могла, в конце концов, доконать кого угодно.

– Ты лучше глаза свои как следует промочи, – посоветовал я.

Он засопел и так, чтобы слышал Лонго, сказал: – После его ног я к этой воде близко не подойду. – Задиристо, оценивающее сощурился в его сторону. Лонго, не дурак, сделал вид, что не слышал, как словесный камень со свистом пролетел мимо его головы. Я пошел к нему, к воде.

– Смотри,– указал он в глубину зеленоватого, небольшого, но на вид бездонного озерца. Я поднял лампу повыше, присмотрелся, ближе к центру, в кристально зеленоватой воде четко обозначались упругие струи, вперемешку с мелкими пузырями они живыми существами, плавно извиваясь, выходили из невидимой темной глубины, разбиваясь о поверхность, в череде завихрений растворялись в жидком зеленом кристалле.

– Бурлит как котел, – раздался из-за правого плеча голос, беззвучно подошедшего Иона. Он уселся рядом с Лонго, помочил в озере и без того мокрый рукав рубахи, прижал импровизированный компресс к воспаленному глазу. – Ух–х, – протянул он, – жжется.

– Терпи, должно помочь, она же минеральная, – с непоколебимой уверенностью сказал Лонго. Ион опять наклонился к кромке слегка волнующейся воды, намочил стянутый, болтающийся как у недоростка, рукав, приложил к глазу. Он морщился и шумно сопел, но терпел. Потом они в полголоса завели беседу о природе этого явления, постепенно переходя к тому, что неплохо было бы подкрепиться, все, что мы забрали из города, было уже съедено, а часть, сейчас мы об этом горько сожалели, утеряна.

– Горячая вода уже есть, – задумчиво, одним глазом глядя в плавно извивающиеся подводные струи, проговорил Ион.

Лонго договорил: – Осталось найти чего в нее забросить.

Я подумал, хорошо было бы в нее забросить большую рыбину, сглотнул набежавшую слюну, пошел вокруг озера, успокоить желудок, посмотреть, что там, с той стороны. Оно оказалось совсем небольшим, даже меньше, чем мне представлялось.

Когда я вышел на противоположный от Иона и Лонго берег, нас разделяло каких–нибудь пять–шесть шагов, но я даже поежился, представив, через что они проходят.

Я стоял на этом берегу, а Ион и Лонго не спешно переговаривались на том. Между ними, на каменном выступе стояла лампа, скудно освещающая небольшой островок, а вокруг него колыхался мрак. На острове сидели две фигуры – белое пятно посреди бесконечного, беспредельного мрака.

И сейчас отсюда мне виделась странная, угнетающая своей мрачноватой нелепостью, картина. Темные отсюда волны, как бы берясь из ниоткуда, с этого угла зрения – из черной пустоты, из-за тусклого света моей лампы источник волн (как и само озеро) видны не были, виден был лишь небольшой участок камней у их ног и колышущееся нечто, то ли лижущий их ступни мрак, то ли черный зловещий, жаждущий, несомненно жаждущий, пропитанный недоброй силой черный туман.

– Эй, Уди, иди сюда, – услышал я голос Лонго.

Голос Иона: – Действительно, чего ты там стоишь, как на голову примороженный. Иди сюда, мы тут кое–что придумали.

Белое пятно смазалось, утратило четкие очертания, начало растворяться, мрак волнами захлестывал его края.

Картина стала таять, удаляясь все уменьшающейся белой точкой. Еще немного и темнота сгустилась, свет померк. Хорошо знакомый голос позвал из ниоткуда, из тогда: «Иди сюда, мы тут кое–что придумали….»

Я лежал на спине, перед широко раскрытыми глазами витал мрак, в голове все еще стояло последнее видение, угасающим эхом звучали последние слова...

Я с удивлением понял, что в этот раз все было не так, как при рассказе Тулега. У каждого из нас было свое понимание Магии Вещей, и каждый воспринимал ее по–своему, со своим неповторимым оттенком или акцентом.

– Да уж. Кхе–кхе, – прокряхтел, не то прокашлялся гут. – Насколько я могу понять, ты даже не знаешь, что с этими ребятами сталось после, во время катастрофы.

– Да. – Разговаривать, словно со сна и хотелось.

– Ты удивительно интересно показывал рассказ. Я так не умею. – Пожаловался он, на пару секунд оставил мрак в беззвучии, потом, видно, что-то обдумав, заговорил снова. – Особенно меня, извини уж, понимаю, что не в тему, потряс вид пещеры. Ведь я живу здесь уже пятую зиму, а узрел ее только сейчас.

– А мне показалось, что ты рассказываешь лучше, четче, ярче что ли. – удивился я, добавив: – Кстати, где ты этому научился?

Он снова кхекнул, заговорил: – Известно где, от ваших же. Верней, от одного из ваших, Серого Плаща по имени Вардорхун, он был заядлый любитель и собиратель ядовитых высокогорных насекомых. Придет, бывало, ко мне и давай расспрашивать про этого рода живность. Я–то рассказывал все, что знал, даже пробовал зарисовывать, да только его это не устраивало.

По твоим рассказам и рисункам, уважаемый Тулегуфт, – говорил он, – хорошей описи то не составишь, кого ты изображаешь, ты и сам, если ненадолго отвлечешься, опознать не сможешь.

В общем–то, Вордархун был прав, рисовальщик из меня уже тогда был никакой, вот он и решил меня научить понаглядней выражать свои мысли. Правда, у него это получалось просто на вроде пустякового разговора, а я до сих пор потею над каждым словом, образом, да что там, иногда и вовсе ничего не выходит. – Чуть с нажимом выдавил: – Магия Вещей, – тяжело вздохнул он, – малейшая невнимательность, неправильная интонация или забытая мелочь, и все летит и сыплется прахом. А я становлюсь пустым колебателем воздуха.

– Стоит помучиться, Магия Вещей, первая буква природного алфавита, – насколько смог горячо заговорил я. – Сможешь изучить весь алфавит – будешь читать звезды, камни и воду, и все силы и все создания, словно старую рукопись. Хотя, – я замялся, – все это в прошлом…

– Некоторым и одной буквы бывает много, – с тихой грустью ответил он, – а камни и воду я итак хорошо читаю, когда их щупаю. Внезапно я почувствовал себя, совсем, усталым и больным, да просто–такиумирающим.

Тулег!Давай чего–нибудь съедим, – предложил я, зная по опыту, что от малого зависит великое, а значит малого вовсе не бывает, конечно, если оно по–настоящему искреннее. Ну, хотя бы для отдельно взятого человека это точно, люди ведь разные бывают, в–о–о–о–о… – И во, каждому своё. Мне бы поесть.

Гут что-то согласительно пробурчал, зашуршав одеждой, удалился. А я повис в мрачной пустоте, раскачиваемой костистыми лапами болезни.

Вдруг я забарахтался, скидывая с себя наброшенное вероятно гутом тяжелое покрывало. Мне померещилось или приснилось, что я сорвался и падаю бесконечный в черный провал. Трясущимися руками я ощупал лицо, оно было горячее и влажное. К голове, отдаваясь шумными волнами в ушах, прилилась кровь, я хрипло и часто дышал. Зашарил руками вокруг, пощупал скинутое покрывало, им оказалось моя теплая куртка, пальцы сами зашарили по карманам, мне нужен был хоть какой–нибудь свет, я физически чувствовал, еще немного и мрак, выдавя глазницы и ушные перепонки, влезет в мозг, раздавит меня. Из одного кармана блеснуло, сейчас я мог ослепнуть от внезапно появившегося светлячка, дыхание сбилось, пальцы заработали проворней, и вот оно. Я резко втянул воздух сквозь зубы.Зеленоватый свет цилиндра, словно восходящее утреннее солнце, окатил мои руки, меня, больно врезал по глазам. Через пару минут, вполне успокоившись, я отвалился на прежнее место, подтянул к себе куртку, накрылся. Свод пещеры в этом месте находился не так далеко от пола, и тусклый зеленоватый свет цилиндра еле–еле, но все-таки достигал каменного монолита у меня над головой. Было невообразимо приятно лежать и разглядывать сосульки мелких, как иголки, сталактитов, теневые переплетения трещин и выбоин, разглядывать узоры, сотканные самой природой, и с этим все как будто ясно и наглядно хотелось бы мне знать, кто переплел узоры нашей жизни.

Вот лежу полуживой больной я, где–то в темноте невдалеке ходит слепой гут, прямо комедия какая–то. Последний слепой и последний контуженный, кто же такое мог придумать… Неужели никто?

Поскрипывая металлической ручкой моего котелка, из темноты появился гут, поставил его на сложенный из плоских камней невысокий, скорей всего стол, опять скрылся во мраке, оттуда шагов с десяти послышалось явно ко мне:

– Сейчас тебе лекарство сделаю и подойду.

– Я свет раздобыл, – крикнул я во мрак.

– Ну и как? – Спросил его голос. – Теперь лучше?

– Конечно лучше, хоть что-то видно.

Он еле слышно: – Ясное дело, если кому видно, то тому и лучше. Его фигура сноровисто вынырнула из темноты. – На, – протянул он крышку стакана от фляги, из него пахнуло знакомым запахом давешнего снадобья.

– Видишь, – поводя головой из стороны в сторону, словно

выслушивая что-то, спросил он.

– Угу, – я взял стакан из его рук.

– А почему я его не чувствую? – немного озадаченно поинтересовался он, чуть склонив голову вправо и развернув лицо в мою сторону. – Не чувствую тепло, не чувствую запаха.

– Оно не греет и не коптит, только светит.

– Как фосфорный гриб, что ли? – одним движением уселся он на пятки возле рукотворной, сложенной из угловатого камня стены, отгораживающей этот участок вроде жилой комнаты от остальной пещеры.

Немало же он потрудился, ломаного камня в лабиринте, насколько я помню, было не достать, скорей всего он натаскал его с поверхности. Я представил, как он в полном мраке карабкается по извилистым переходам, с тяжелым булдыганом в руках. И так сотни, тысячи раз. Сначала за камнем, потом его доставка и установка внутрь.

Он выложил полукруглую стену перегородки(без щелей, очень тщательно подгоняя камень к камню), по его словам купальню, заложил боковой проход, подобрал плоские обломки и выложил их, чуть ли не в монолитную крышку, абсолютно равностороннего квадратного стола. У скалы напротив входа в обозначенном изогнутой стеной рукотворном помещении, он выложил все из того же камня лежак, покрыв его сухой травой и шкурой зверя.

Я и раньше знал, что гуты неутомимы в труде и очень любят возиться с камнем, но представить себе масштаб проделанной работы, к тому же вслепую, я очень четко вот здесь и сейчас ощутил разницу истоков наших цивилизаций, да что там, мне в голову не шло, как можно такое проделать.

И все-таки у нас было много общего, мы были из одного времени, одного мира, который теперь медленно, но неуклонно изменялся. Изменялся!!

Гут молча о чем–то, размышлял, задумчиво почесывая глубокий лобный шрам левой рукой, правая кисть безвольно лежала на плоскости стола, ее пальцы лениво валяли вместительную ложку выточенную из лопатки какого–то животного.

– Тебя окружают непонятные вещи, с тебя большой рассказ, – сказал он.

– Согласен, но сначала ты доведи свой. Сам ведь знаешь, начатое нужно доводить до конца, – ввернул я мудреное, но правдивое изречение, по–моему, он сам что-то такое уже говорил.

– Гхе, – как–то потерянно, между тем и хищно, улыбнулся он. – Я тоже так думаю и не затягиваю с начатым. Первая моя мысль, когда я обнаружил тебя спящего в окружении непонятных чужеродных вещей, была убить пришельца, он враг.

Убить, и делу конец, после всего случившегося, смерть перестала быть для меня чем–то запретным или волнующе значимым. И наверняка я так бы и сделал, если бы не узнал твой голос, интонацию или еще там что-то, в общем, я понял, что ты не враг. А теперь вот думаю, как бы все обернулось, поступи я иначе, поспешней, уверенней, что ли.

Хищная улыбка поблекла, суровые морщины на щеках разгладились, он подался в мою сторону, с надрывом прохрипел: – Что бы тогда стало со мной? Я и сейчас живу в мире теней, а что бы со мной сталось после этого.

Мне стало страшно, очень страшно. Ассоциации с теперешним чувством, мгновенно вырвались из памяти. Тогда я сидел в пластиковом кресле и смотрел в глаза человека по имени Шох, переступившего так страшащую гута грань и пытавшегося, как он самонадеянно считал, подмять под себя весь мир.

Дурацкая попытка костылей переучить ходить ноги.

Ноги–хозяин костыля Ворз–гох, тыкал костылем–Шохом, пытаясь нащупать дорогу для себя. Нащупал ступеньку Луку, очень, надо сказать, скользкую ступеньку.

И вот тогда, сидя в том долбанном кресле, я случайно сам через Шоха натолкнулся на другой конец костыля, на Него...

Я вспомнил это чувство смерти и холода, меня сотряс озноб, грань, через которую переступил Шох, совсем недавно проходила рядом со мной, и вот гут чуть–чуть ее не переступил:

– Но ты же удержался, не сделав этого, – стуча зубами от нервного напряжения, сказал я.

– Нет – словно бы не обо мне речь, я в этом случае был всего лишь следствием, выдохнул он. – Не знаю, что меня остановило.

– Не сделал, значит, и думать об этом не надо, – глубоко дыша, не знаю больше для себя или него, выговорил я.

– Надо, – упрямствовал он. – Слишком многие зависит от секундного замешательства, напрочь разделяющего, не сделал и сделал. До и после. Он откинулся спиной на стену, замкнувшись, замолчал. Я увидел в руках позабытый стакан, одним глотком не чувствуя вкуса, опустошил его.

Тьма вокруг стала сгущаться, я сморгнул, нет, действительно темнело. Сообразив в чем дело, заново натер потускневший цилиндр.

Оп, и снова светло, как все просто: – Химия, алхимия, – пробормотал я, на гутовский манер присаживаясь, задом на пятки, к столу, который как раз на этот манер сидения и был задуман. Установив светильник, как положено, в центре стола, подтянул к себе котелок, скинул горячую крышку. Внутри до самых краев, вкусно исходя паром, дожидалась своей очереди крупнозернистая, вперемешку с мясными кусками, каша.

– Что это за блюдо? – Поинтересовался я, ища глазами свой рюкзак.

Гут, отстранено промолчал.

Растрепанный рюкзак возлежал у изголовья моей импровизированной лежанки, прямо на полу рядом с измятым спальным мешком. Здесь были теплые даже камни, и Тулег, когда притащил меня, попросту раскатал его как подстилку, закинул меня сверху для порядку, прикрыв курткой; рюкзак подпихнул к изголовью. Перед уходом из внешнего грота, он методично запихал в него все раскиданные мною вещи. Брикеты, ботинки, носки, штаны и газовую горелку, всё вперемешку. Но как ни странно, в целости и сохранности, не знаю как он дотащил меня и рюкзак ничего не утеряв, ведь крышка рюкзака даже не была закрыта, он же никогда раньше не видел как действуют защелки на ремнях, между тем, основные вещи как будто были на месте.

Вывалив верхний, как пробка затыкающий рюкзак комок пожитков, расковырял его, извлекая из ботинка ложку, обнаружил, что из второго торчит рукоятка ножа. Я уже начал было жалеть о потери ботинка, в том, что нож был по–настоящему хорошо я уже убедился, теперь с этим должен был согласиться и ботинок. Медленно потянул за рукоятку, ан нет, удивился я. Лезвие было аккуратно завернуто сначала в обертку пищевого брикета, потом уже на нее гут накрутил один из носков, правильно решив, что потеря носка несопоставимо меньше потери ботинка.

Облегченно вздохнув, я скрутил носок, забросил его в общую кучу (потом разберусь), туда же пододвинул ботинки, босиком, держа в руках нож и ложку, направился к столу. Тулег все так же сидел и на вид даже не дышал, я уселся напротив котелка, просто, есть, мне уже не хотелось, хотелось жрать. Ногтем выковырял с поверхности каши темный кусочек мяса, обдул от пара, зажевал. Оказалось невероятно вкусно.

– Тулег, а, Тулег, где ты раздобыл такую хорошую еду?

Он зашевелился, хмуро встал, подсел к столу.

– А что за зерно? – Зачерпнул желтоватую, рассыпчатую кашу, специально болтал я всякую ерунду, чтобы отвлечь его от мрачных мыслей.

– Дней десять назад, в одном из верхних отнорков, напоролся на

Большого Землероя, по–нашему Карака, не знаю, как он зовется по–другому. Я бы его не тронул,... – удивительно ловко попал он в кашу своей большой костяной ложкой, если бы я не знал, что он слеп, так до сих пор об этом бы и не знал; как все-таки ему это удается, ходит ровно, не на ощупь, всегда знает, где что лежит. Нет, не понимаю.

– ....но он, – говорил гут, – всю осень таскал у меня из силков мелкую живность. Я его по отпечаткам лап узнал, на передней правой один коготь сломан, да и размер у нег больше среднего. Он там в гроте себе берлогу устроил, отожрал, можно сказать, на моем провианте брюхо и на боковую залег метели пережидать. Я вышел на него случайно, возле лаза на поверхности общупал след, так и есть, мой старый друг–прихлебатель.

В другой раз, может, и ушел бы, нехорошо все-таки сонного зверя бить, но очень уж еще с осени зол на него был.

Представь, я тогда силки ставлю, а он, следил, что ли за мной, все в них добычу подчистую подъедал, и ведь скотина, ни разу под горячую руку не попался. Я уже и засады устраивал, и время обхода менял, все впустую, мало того, что всю попавшуюся живность съедал, так еще и силки портил, даже пустые, нравилось ему это что ли, развлекался так. – Пожал Тулег плечами, между словами не забывая подносить ложку со снедью ко рту. – Я уже и отравой, тушки набивал, подкидывал к силкам. Ничего его не брало, отрыгнет яд, все силки попортит, и исчезнет, как его и не было

– Ну и ну, – только и пробурчал я, добавив, – гнусный тип.

– Вот, вот, – горячо согласился гут. – А здоровый, выше меня и в два обхвата, что в росте, что в повадках, матерая скотина. А крохобор какой: – помотал он головой. – Сколько же он гнезд скальных белок разграбил, ты бы видел, какую кучу зерна и орехов я возле него обнаружил, – он поднял руку от пола примерно на метр. – Во, не меньше, готовил себя к весенней голодовке.

– Матерая зверина, – восторгся я этому чуду природы.

– Му–м–м, – поддержал меня Тулег, закусывая очередную порцию с ложки, быстро проживав, продолжил: – Сейчас, сейчас, это еще не все, – вертикально и многозначительно, приподнял он ложку, – вот я там лазаю на карачках, изучаю, значит, обстановку на месте и чувствую что-то не так, и еще не соображая, что именно, бочком по стенке, в сомнениях, но скоро, побираюсь к лабиринтному лазу. Он берлогу устроил в гроте, похожем на тот, где мы встретились, только поменьше и ниже. Я там чуть ли ни головой цеплялся. Уже возле лаза понимаю – вляпался, по дыханию слышу – не спит, мерзавец, учуял меня, подкрадывается; туша в два обхвата, а крадется, как мышь, даже подстилка из травы под ним не хрустнула, когтем орехи задел те самые, что в кучу свалил. Хорошо, самострел я загодя, будто чувствовал, взвел, как положено с ядовитой стрелой, по–другому здесь долго не протянешь. Тут в отнорках и гротах кто только ни зимует, и твой бы, будь уверен, заселили, если бы не запах очага, – зажевал он.

Я так и застыл с открытым ртом, не донеся до него ложку. Живо и красочно представляя, как полумертвый от усталости вваливаюсь в берлогу к такому или того хуже зверю.

Не даром говорят, что на родине помогает каждый куст, каждый камень. Я снова ощутил Магию Вещей, последовательность мелочей, из которых состоит мир. Угасший тогда, давно, огонь в сложенном при помощи Иона и Лонго очаге, теперь скорей всего спас мне жизнь, не чудо ли – магия…

Я попытался вспомнить, кому из нас пришла в голову идея зажечь там огонь. Не смог. Помню только, было лето, и огонь не был так уж необходим. Просто случайность, мелкая прихоть.

– Да–а–а–а, – протянул Тулег, отложив ложку, – никогда не подозревал у себя такой прыти. – продолжал рассказ. – Мы, гуты, бегать–то не любим и даже в молодые годы быстрей шага не ходим, в отличие от вас, вечных торопыг из Норг–Урга, бег у нас испокон веков считался неподобающим, плохим тоном, что ли. Я и сейчас так думаю, но всегда бывают исключения, и тогда для меня состоялось самое исключительное исключение.

Я почувствовал, как он приближается.

Времени нет, спускаю стрелу в его сторону. Разворачиваюсь и в проход уже спиной чувствую – попал, а еще бы не попал, стрелял–то в упор шагов с двух. Это-то и дало мне совсем чуть–чуть времени, ту кроху, из-за которой весы переваливаются на одну из сторон. Он замешкался, я выпрыгнул в лаз, рванул вглубь лабиринта. Карак, ревя от боли и ярости, конечно же, за мной.

Караки, хотя массивные и криволапые и на вид, неповоротливые, но на короткие дистанции могут бегать с умопомрачительной скоростью, и если бы галерея, по которой я удирал не была такой извилистой и тесной, секунд пять я, может быть, и протянул. Тогда же бежать пришлось дальше, гораздо дальше, но я все-таки добрался до того места, из которого вышел победителем; развилки с одним тупиковым, сходящим на нет узким ходом, верней, вертикальной расщелиной.

К концу погони у развилки я совсем выбился из сил, два раза упал, повредил обе ноги, а он, царапая бока, шкребя когтями камень, не ослабевая натиск, всесокрушающей силой рвался вперед, от его не затихающего, переходящего в вой рева дрожали стены.

От ярости он совсем обезумел и, когда я втиснулся в тупиковую расщелину, он полез за мной. Туша в два обхвата, весом с валун моего роста, вырывая клочья шерсти, раня себя, ломая когти, извиваясь, втискивала себя в расщелину, в которую ия–то еле–еле бочком пролезал.

Вскоре он перестал реветь, только натужно сопел, заполняя узкое пространство жарким зловонием, но, как не поразительно, продолжал не поддающимся осмыслению, способом, лезть вперед.

Я отшагивал от него назад, в один момент с ужасом левым плечом ощутил тупик; всё, дальше отступать некуда, и без того узкая расщелина в этом месте резко сходилась.

Можешь себе представить, чего мне, зажатому в скалах, задыхающемуся в его зловонном дыхании, приходило в голову. Какие мысли? – спросил он

Я как раз вышкрябывал ложкой дно котелка:

– Конечно, могу, только по свойму. Я бы пожалел, что не умер задолго до этого на вершине зеленого холма, внезапно и безболезненно, в полдень солнечного дня.

Тулег фыркнул, улыбнулся, показав прекрасные белые зубы, ярко блеснувшие, на фоне безволосого, смуглого лица: – может, было и такое. Но почему–то мне запомнилась одна не совсем в тот момент уместная мысль: «Неужели я больше никогда не попробую вкуса настоящего Гут–Тарского пива?» – Он развернув влево, чуть склонил в мою сторону, голову.

Я уже понял, что для него этот жест был все равно, что вопросительный взгляд, если бы им меня хотел осмотреть зрячий.

– Странная мысль, – заметил я, потирая снова начавшую ныть шею, – Правда, в такие мгновения и не такое захочется, но вот я, например, и раньше, в лучшие годы, никак не мог взять в голову, как вы, гуты, пьете эту жидкость. Что скрывать, у нее немного специфический, не говоря уже о вкусе, запах, – сказал я. Про себя, чтобы не обидеть Тулега, подумал: «Да оно, пиво, попросту воняло старыми, заношенными сапогами».

– Вот–вот, в этом–то и дело, не плохо сказано, в специфическом вкусе, – мечтательно прикрыл он незрячий глаз, явно не разделяющий моих сомнений по этому поводу. – Пиву его придает сладкий гриб, выращенный, на клубнях травы «дирики». Трава снаружи растет, но грибницу здесь достать негде, – пожаловался он.

– Когда–нибудь мы его обнаружим, – пообещал я, – когда–нибудь мы: – Я замолчал. Мысли заскользили в будущее, запрыгали по мелочам составляющим целый мир – живой и яркий. Мне почудилось, что вот сейчас и здесь мы вдвоем творили очень необычное для поверхностного понимания дело.

Своими словами, мыслями, наконец, просто своей жизнью, тем, что вопреки всему, еще живы, пытаемся восстановить кем–то и чем–то исковерканный ход времени и не потому что-то, дескать, то да се, а потому что не можем по–другому. Просто потому что помним, как это было раньше и тогда, казалось, будет всегда, на века и дольше. Пока горы не превратятся в песок, а песок – в пыль, а пыль – обратно ляжет горами.

Я ощутил, как прохладный металл прикасается к левой тыльной стороне ладони. Вздрогнул, оказалось, я, склонившись к камню стола, подложив правую ладонь под щеку, задремал, левая же так и осталась с зажатой в кулаке ложкой, недотянутой до опустевшего котелка.

Я сконфуженно покряхтел, отер лицо.

– На, – потянул мне через стол крышку фляги гут.

Я взял на ощупь прохладную посудину, понюхал залитое в нее питье. Терпко и приятно, не так, как давешняя микстура.

Тулегуфт, вознося перед собой вместительную чашу, сказал:

– Попробуй, – поерзав и подбоченившись, уже более торжественным тоном продолжил: – Сей чудодейственный напиток, был впервые возделан, моей достопочтенной бабушкой.

Он склонил голову, пробормотал несколько слов по–гутски. Поднял голову и с еще более помпезным видом, держа перед собой чашу двумя руками, продолжил:

– И рецепт его изготовления, по наследству, был передан мне. – Он сделал многозначительную паузу. Наверно, чтобы до меня полностью дошел чувственный смысл, приправленный жестами и осанкой, ну, и само собой, тоном речи.

Пауза была выдержана от и до, я тоже воодушевлено приосанился.

Он заговорил:

– И здесь я должен изречь, не побоюсь этого слова, древнюю мудрость: Все бабушки передают внукам только самое лучшее.–

Все было сказано, все и даже больше. Он приподнял чашу над собой, потом мы звякнули боками сосудов. Он медленно, со вдумчивым наслаждением припал к чаще.

– За лучшее во всем лучшем, – торжественно провозгласил я, добавив: – и за бабушек.

Помня про гутское пиво, с опаской приложился к напитку. Сразу же понял, что оно стоит того, речей Тулегуфта и названия – лучшей.

Я не почувствовал влаги, что-то бархатистое медвяное парами знойного цветущего луга, мягким теплом проникло сразу во все тело, заклубилось в голове, на языке остался лишь вкус нектара, нет, даже не самого нектара, а воздуха, им пропитанного.

Я так и застыл с открытым ртом, пытаясь распознать всю массу вкусовых оттенков, пока старина Тулег не отвлек меня.

– Остались еще в этом мире гутские секреты. А–а–а, – спросил он, и его лицо при этом красноречиво говорило: « Конечно, же остались».

Я только и смог, восторженно хлопая ладошами по крышке стола, рассмеяться. Потом легко и беззаботно привстал, покрутил руками, размял шею, ничего не болело. Удивительное чувство после сколького времени, когда болело всё.

Тулег затянул мелодичную песню по гутски, что-то вроде баллады.

Прислушавшись, я разобрал несколько строк.

– Нету у времени названия, нету у времени числа,

и даже скалы позабудут звучанье нашего труда..

Несколько строк я не разобрал, потом, уцепившись за знакомое слово…

Склонив лицо к зеркальной глади

запретного подгорного пруда.

Увидел я за отраженьем

теней очертанья и движенья,

В недоумении вскрикнул, кто вы, в пещере я – один,

Ты там – один, а нас здесь много, –

Ответил мне загробный голос из далека. . .

Я поморщился, это довольно мрачный эпос «Семи Королей».

Пересказывалось в нем о прародителях гутов. Про могущественное царство, которыми правили семь королей.

В один ненастный день, после землетрясения, произошел обвал, разверзлась щель, за которой обнаружилась пещера, и кто туда не проникал, пропадал бесследно. Мало того, гуты стали пропадать и из остальных пещер тоже, потому, как гутские пращуры уже тогда жили в пещерных городах, и деваться им, кроме как в пещеры, было некуда. Короли, на то они и короли, решили устранить опасность. Первым в темный провал решил спуститься самый отважный Сорифог:

Прошло время, за ним последовал второй, и так до последнего, самого знаменитого ныне, но отнюдь не при жизни, Мифурга. Он–то и обманул врагов из преисподни. Вступив в схватку с подгорными демонами, сознавая, что проигрывает; демоны наложили на него каменное заклятье. Чувствуя, что каменеет, Мифург отступил в узкий, недавно обнажившийся проход и там уже героически окаменел, закрыв собой выход к городу. В этом произведении самое красивое окончание, его–то сейчас и пел Тулег.

Последний король, уже до плеч окаменев, повествует о своем поступке, сбежавшимся жителям на память для потомков. И последними словами, прежде, чем умолкнуть на века, посылает благословение своему народу. А на фоне его благородных речей из-за его уже окаменелой спины слышится вой и скрежет когтей взбешенных новым заточением голодных демонов. С тех древних времен гуты и живут без королей ибо все они погибли, не оставив наследников. Отчаянные ребята, что и говорить.

Тулег пел и пел без устали, подбирая слова, я присел на свой спальный мешок, прилег.

Монотонные строки эпоса сливались с журчанием воды, с непонятным гулом далеких окраин лабиринта. Глаза сами собой закрылись, я задремал, сквозь сон чувствуя дыхание столетий, слыша, как бьется ожившее от слов гута сердце гор.

Я окунулся в сказку, в ту, что рассказывают детям перед сном, жалко только, что моя сказка оказалась не по–детски мрачноватая и хорошего конца, да вообще, какого–нибудь приемлемого завершения, пока что не наблюдалось. И от этого было смутно и тревожно.

Во сне я опять стал маленьким и шустрым. Я бегал по зыбкому покрывалу трясины, отлично зная, что находится у меня под ногами, но солнце светило так ярко и так приятно припекало, а мягкое покрывало черной бездны было сплетено из такой свежей, зеленой травой вперемешку с пестрыми цветами. Я бежал по колышущемуся под ногами дерну, бежал по тонкой материи, разделяющей два мира; этот теплый и солнечный и тот другой… Где–то впереди болото заканчивалось, туда-то я и спешил, с замиранием сердца переживая каждый новый шаг.

Я задыхался, солнце припекало все сильней, а конца зыбкому полю не было. Я устал, лег прямо на дерн и уснул с одной единственной мучительно жуткой мыслью:

– Только бы не провалиться во сне, – но я засыпал, засыпал, судорожно цепляясь за мягкий дерн руками и дёрн стал проседать…

– А–а–а–а, – рывком вскинулся я на локтях.

Сырой горячий воздух, невдалеке справа светит тусклая зеленоватая звездочка светильника. На душе отлегло, сердце бешено колотится, но это скоро пройдет. Спал я на спине, теперь приподнявшись на локтях, все еще сжимая в скрюченных кистях края спального мешка. С трудом разжал пальцы, приподнялся, садясь на корточки, соображая, где у Тулега можно раздобыть простой пресной воды, не может же он постоянно пить из соленого озера, по–моему, такое не переживёт даже гут.

Одежда влажная липла к телу, во сне я сильно потел и теперь хотелось пить, пить, пить…

Подошел к столу, натер световой цилиндр. Разгоревшийся свет упал на беззвучно спавшего Тулега, уткнувшегося в ладони сложенные на поверхности стола.

Я так спал вчера, или не вчера, сколько интересно прошло времени, какая сейчас часть суток ? Хотя какая здесь разница, решил я, беря стакан. Тот легонько чиркнул донышком о каменную поверхность стола. Тулег мгновенно приподнял голову, настороженно повертел ею из стороны в сторону, одновременно прислушиваясь и втягивая носом воздух.

– Удун! Чего не спишь? – хрипловатым со сна голосом спросил он.

Пить хочу, вода есть питьевая, несоленая? – поинтересовался я.

– Воды? – сопнул он носом, вроде смешка: – Там, у входа, в

кувшине,– сделал он слабую попытку жеста, полуподняв кисть одной из рук, тут же уронив голову на прежнее место. По–моему, он так и не проснулся, умаялся наверно со мной вчера. Ростом мне до плеча, а вон куда притащил. Хрен подери, вчера это было или не вчера. С такой погодой и рехнуться недолго, вечная летняя ночь в новолуние.

Уже возле прохода из закутка в озерный зал я услышал, как он, сопнув в ладоши, сонно пробормотал:

– Вода.

Кувшин оказался на месте, верней, выточенный из бело переливчатого камня брат–близнец гутовской застольной вогло–пузатой чаши, только в увеличенном виде. Литров двадцать запросто влезет, оценил я на глаз, прикрытый плоским куском черного сланца водный сосуд, стоящий возле рукотворной стены снаружи почти у самой кромки вечно клокочущего, исходящего сырым жиром озера. Сдвинув и потянув на себя плиту сланца, чуть не уронив ее себе на ноги, понял, что рановато начал проявлять бурную активность. Под ребрами, слева, больно резануло, руки ослабли до онемения, не спуская плиту на пол, лишь сдвинув с горловины наполовину, я запустил в цель руку со стаканом. Вода, как показалось, даже сладкая, сильно меня подбодрила, четвертый стакан я выпил до половины, выплеснув остаток в лицо.

Крякнув, поднатужившись, задвинул крышку на место, к верху донышком поставил стакан. Держа светильник в вытянутой руке, подошел к озеру, побрел по кромке воды по этой, внутренней стороне, где некогда сидели Ион и Лонго.

На том самом месте долго стоял, разглядывая колышущуюся поверхность воду, живую пляску подводных струй, бьющих вертикально вверх из донных, невидимых расщелин. «Чудо природы!» – воскликнул тогда Лонго, я с ним согласился и тогда, и сейчас. Действительно, редкостное озерко; красота и скрытая угроза, аж дух захватывает, завораживает посильней пляски пламени, часами можно смотреть, не надоест, сиди хоть каждый день.

Потом еще посмотрю, решил я. Подойдя к выходу в лабиринт, заглянул в округлый проход, оттуда повеяло свежестью знакомых запахов, сырой землей, снегом, мерзлой древесной корой. Сердце защемило: так, после свежевыпавшего ночью снега, пахли деревья, ранним, серым утром на опушке возле города.

Я насторожился из глубины галерей, давя на уши монотонным гулом приближающейся лавины, накатил низкий до вибрации в костях всепоглощающий шум, сменившейся шорохом загнанного в тесные своды лабиринта воздуха. В лицо дохнул, свежий, наполненный более сильными ароматами сквозняк, отчетливо пахнущий морским прибоем, водорослями и йодом.

Несомненно, пахло морем, но откуда в такой дали от побережья, мог взяться этот запах?

И опять до меня донесся звук, теперь более отчетливый, но, без сомнения, все такой же далекий. Сначала перекаты эха донесли гулкое уханье, звук, посекундно учащался, пока не перерос в тоскливое монотонное завывание. Волосы на голове зашевелились, по телу пробежала леденящая волна, меня зазнобило. Холодящий кровь вой утих, а я еще долго стоял напряженно, с перерывами дыхания вслушиваясь в мрачную черноту прохода, пытаясь представить, что же это такое. Не ветер, это точно.

В голову пришел недавний рассказ Тулега; сразу же стало как–то неуютно, пугающий мрак подгорья наполнился подобающей ему значительностью, угрозой для всех, кто глубинному мраку предпочитает открытый воздух и солнце.

Я поспешил обратно в жилье гута, прогуливаться мне расхотелось напрочь, к тому же, впереди столько необходимых разговоров.

Через пять лет вынужденной отлучки, я вступил в плохо знакомый мир; многое изменилось, многое, попросту, растворилось, стерлось в до смешном коротком для целого мира периоде времени. Пять лет – и нет тысячелетних цивилизаций, нет, как будто и не было.Я, словно вошел в сон, где все живет и существует по своим, не понятны мне сейчас законам.

Припомнился давешний сон про болото, такой четкий и яркий, что я прямо–таки физически ощутил, как хожу по знакомому дерну, сверху солнце и небо, а рядом, совсем рядом, черная неизвестность, и я вполне реально могу стать ее частью.

Я почувствовал себя маленьким, как тогда, в детстве, только теперь не таким шустрым, и теперь у меня за спиной не громоздились стены черно–белого города, населенного могущественными людьми.

Не было рядом Лонго и Иона, только пожилой слепой гут, как и я, ошибка сегодняшней реальности, полет фантазии спящего больного. Злобные пришельцы, добрые пришельцы, вой в, казалось бы, дотоле хорошо изученных пещерах, недоконченные рассказы, и везде – тупик.

И звучавшие из всех без разбора предательских, умных, добрых, перекошенных в нервном тике, уст, как заклинание, как приговор или молитва, два слова –« мир изменился», или в варианте – «все меняется».

Сказанные с таким неприятным уклоном, словно эти слова о какой-то дохлой крысе, как будто к целому миру можно относиться, как к дохлой крысе.

Крыса сначала обветривается, начинает пахнуть, про нее узнают мухи и жуки. Они, жуки, от волнительной новости кричат, передают друг другу сногсшибательное известие: «Мир крысы меняется!» Вот это да, – потирают они лапки, нервно поводят усиками. –… в этом нужно поучаствовать– . И участвуют. А мир крысы меняется, она взбухает от внутренних газов, потом лопается, в ней заводятся всевозможные личинки; мухи и жуки потирают не только лапки и усики.

И вот в один солнечный прекрасный день упитанный, довольный, как никто, трупный червь, вольготно развалившись на полинялых ошметках серой шкуры, сонно оглядев костистый остов. Говорит своему собрату, лениво обгрызающему что-то с ребра:

– Как все-таки изменился мир крысы.

Собрат, прожуя, соглашается:

– Раньше было лучше. Куда, хрен подери, катится этот мир?

– Страшно подумать, – зевая, заключает первый.

Я глубоко, часто дыша, замолчал. Тулег, сидя на том же месте, поставив правый локоть на камень стола, и подперев подбородок кулаком, внимательно слушал. Сейчас до меня стало доходить, что меня, как это иногда случается, немного занесло.

– Очень у тебя интересные персонажи, – с минуту поцокав ногтями по столу, сказал он. – С точки зрения мухи, более колоритный и сочный образ мира и представить невозможно, – сыграл он словами, сделав ударение на “сочный”.

– А–а–а, – отмахнулся я, присаживаясь к столу, сообщая: – В лабиринте ревет кто–то, противно, нудно, словно душу вынимает, – уставился я на него.

Он почесал закрывающий левый глаз шрам у переносицы:

– Сюда эти твари не заходят, далеко от донных вод. К тому же, по моим наблюдениям, горячей воды они на дух не переносят. Твари–то из бездонных глубин морей приходят, их родная стихия мрак и холод. Тепло воды и солнца для них мучительны, а, может, статься и смертельны.

– Море–то где, а мы где, – не понял я.

– А где мы? – наигранно спросил он.

– Здесь, в лабиринте, отсюда до побережья я, думаю ходу, дней семь–восемь по прямой, – объяснил я, зная, что он знает это лучше меня раз в сто.

– Вот–вот, я тоже так думал, – закивал он. Остановив кивание, ошарашил: – Оказалось, нет. Потоки воды, продолбившие все эти туннели, заодно выгрызли в подгорных глубинах от недр земных до пучин морских, проход, напрямик и без выхода на поверхность.

– Ну, и что, – сказал я. – Все реки текут к морю.

– Здешние не как все, два раза в гол, зимой и осенью, в сезон больших бурь подгорные реки текут вспять. Заполняют все нижние ярусы и по другим, поверхностным протокам стекают к восточным окраинам леса.

Я несколько раз во время затишья, летом, спускался вниз к нижним ярусам, все это вынюхал да выщупал. Во время бурь вместе с соленой водой сюда заплывают какие–то твари, с ней же и уходят, оставив после себя разбросанные по всем нижним ярусам ракушки. Там же на стенах я обнаружил здоровенные, вытянутые, выбоины, похожие на царапины, но очень уж больших когтей. Твари иногда выползают на сушу, на среднем ярусе следов много, но здесь, на верхнем, они появляются редко.

– Ну, вот, одно лучше другого, а я–то после твоего рассказа все о караке думал.

– Нет, – отрицательно помахал он вытянутым пальцем. – Караки сами по себе молчуны, да и негодяи вроде того среди них редкость. Однако..., – он замолчал, сцикал что-то с зуба: – как уже было замечено, мир меняется, зимы становятся все суровей и продолжительней, зверье на это откликается по–своему, звереет, что ли. Этот выдающийся, – указал он на котелок, вероятно намекая на карака, – двух собратьев помельче, придавил, но жрать, заметь, не стал. Видно, не совсем еще совесть растерял, осталось, наверно, что-то. Не знаю, надолго бы его хватило.

– Тулег, – вспомнил вдруг я про недосказаный рассказ. – А как ты этого гадакарака изничтожил?

– Да, никак, – вздохнул он. – Он сам себя изничтожил, по злобе своей затолкался в щель до хруста в ребрах, так и издох, задохнулся.

Всего пару шагов до меня не дополз, хорошо, там расщелина высокая была, я через него кое–как тоже ободрался весь, но выбрался. Блох с него нахватался, еле до купальни успел добежать, эти маленькие гаденыши словно мстили за своего хозяина. Маленькие, а кусались, как осы. Вот, смотри, – подался он ко мне, наклонил голову, убрал волосы с шеи, показывая несколько расчесанных ран величиной с ноготь.

– Живоглоты, – подтвердил я.

Он легонько почесал шею, неожиданно спросил:

– Есть хочешь?

Я вдруг осознал, что хочу, до желудочного спазма! Он хмыкнул:

– Так всегда бывает после бабушкиного напитка.

Я тоже хмыкнул, сказав:

– В последнее время у меня так бывает и без всяких напитков, но твоя настойка, действительно, что-то потрясающее.

Из чего она сделана, я спрашивать не стал, секретная, все-таки, наследство, захочет – сам скажет.

– Пойдем, покажу тебе свою кухню, – встал и направился он к выходу загородки, у выхода остановился, не оборачиваясь, сказал:

– Котел свой захвати, готовить в нем сподручно.

Выйдя из закутка, мы сразу свернули налево, через несколько шагов Тулег остановился возле холмика микрократера бьющего Из-под скал горячего родника. Я присмотрелся, лунка булькающего, исходящего паром источника была обложена камнями, камни слиплись от водных солей, получилась заполненная вечно горячей водой чаша по размерам как раз под стоящий у подножия сооружения каменный горшок. Литров на пять, на глаз оценил я. Тут же у подножия лежал обломок известняка, на нем – костяная лопатка, вероятно, для помешивания, рядом – деревянная вилка.

– Здесь я готовлю, а в другом, он поменьше и помельче, варю куски мяса или, к примеру, корнеплоды, – указал он в сторону второго пониже пригорка источника.

– Не плохо придумано, – одобрил я, – и дров не надо.

– Пошли за продуктами в кладовку

Его так и подмывало похвастаться. Оно и ясно, сколько же в его хозяйство вложено трудов – не перечесть.

Не знаю как, кто, но я бы, пожалуй, такое переделать не смог, одни горшки чего стоят: так камень обшкряботь, да даже пусть и мягкий, удивлялся я. Мы двинулись обратно к выходу перегородки, пошли мимо него вдоль округлой рукотворной стены, с этой стороны заканчивающейся, возле, невысокой расщелины. Вошли в неё, шагов через десять я увидел перегораживающую нам путь, тщательно сложенную из обломков камня, стену, с рядом небольших, вероятно, для вентиляции, окошек. В этом месте было ощутимо прохладней, в затылок, чувствовался постоянный ток воздуха сейчас из лабиринта.

Импровизированная кладовка по стенкам вся была завешена пучками трав, вязанками скрюченных полосок вяленого мяса, покрытых, характерным белесоватым налетом соли. В нос шибал неповторимый аромат, из десятков запахов трав и припасов. Слева, у пола, вдоль стены из некрупных каменных обломков был сложен длинный многосекционный ларь, два крайних к стене отсека были закрыты надвинутыми на них плитами черного сланца, два ближних к входу, вообще, пустовали, в среднем лежала небольшая горка

каких то орехов. Напротив ларя, справа, возле стены, возлежали два полных бурдюка, сделанных из шкур неопределенного цвета и породы. В углу, возле кладки перегородки, стоял, переливаясь серебристыми вкраплениями кальцита, кувшин, покрытый крышкой промазанной по стыкам древесной смолой. На крышке имелось небольшое отверстие, сейчас забитое деревянной пробкой. Пока я осматривал его богатства, Тулег деловито ощупывал и обнюхивал многочисленные вязанки трав, из некоторых при этом извлекая травинку, другую, собирая ему одному ведомый букет.

Некоторые травы я узнал, но большинство – нет.

– На, подержи, – потянул он заготовленный пучок.

Освободившись, он открывая второй от стены отдел, без особых, видимых усилий, приподнял черную плиту сланца. Положив ее на соседнюю, протянул мне левую руку:

– Давай котел.

– Он не мытый, – предупредил я.

– Сейчас помоем, – взял он котелок, склонился над ларём, чего-то там насыпая, не отвлекаясь, пояснил, – Это зерно из запасов того злобного карака, а после этакого засранца лучше все отполаскивать. Тогда и котел ополоснем, – протянул он мне заполненный до половины крупными коричневыми зернами котелок.

Тулегуфт установил на место плиту, оббил с ладоней пыль, сдернул из близ висящей вязанки несколько завитков вяленого мяса, и мы двинулись на выход, сначала из расщелины, потом вдоль озера к выходному туннелю.

– Зерно нужно вышелушить, – на ходу сообщил он.

Возле выхода из зала, в том месте, где я еще недавно вслушивался в шумы из нижних ярусов, мы перебрались через вытекающий из озера ручей. Там на ровной площадке возле потока спиной к скале Тулег на свой манер скрестив ноги, одним движением присел, словно бы упал задом на пятки. Левой рукой нащупал стоящий возле монолита стены каменный цилиндр в локоть длиной, руку толщиной, поднял в мою сторону свободную правую руку, быстренько сжал и разжал ладонь, сказал: – Давай.

Я всунул в нее металлическую дужку котелка, он поставил его перед собой, запустил в него руку, высыпал прямо на пол перед собой пригоршню злаков, разровнял ее ладонью, потом, не сильно давя, закатал по россыпному зерну валиком.

Послышался треск давленой шелухи, через пол минуты он отставил валик, пригнувшись, шевеля пальцем обкатанное зерно, начал равномерно его обдувать, шелуха облаком оседала на поверхности воды, не задерживаясь, увлеченная потоком растворялась во мраке туннеля.

Тулег не мешкая, сгреб уже отшелушенное зерно в сторону, запустил правую пятерню в котелок за второй порцией, его легкие непринужденные движения говорили о немалом опыте, наработанном частым применением каталки по назначению.

Прошло всего пару минут, а он уже тянулся за третий пригоршней. Он работал, а я от нечего делать разглядывал видимую часть озера, заметил невдалеке, шагах в трех, какое–то странное сооружение, возвышающееся над водой врезающейся в берег бухточки. – Никак купальня, – спросил я, приподнимая светильник повыше.

– Ага, – не отрываясь, коротко ответил гут.

Сейчас я был от Тулега шагах в четырех, и отсюда заметил, как он слегка наклоняет левое ухо к полу, сосредоточенно вслушиваясь в процесс очистки. То, что для несведущего казалось чудесным фокусом, для него было простым физическим трудом; он по скрипу шелухи с большой точностью определял вышелушенность зерна, дальше делом занимались руки, где надо надавливали или ослабляли, изменяли угол каменной каталки.

Вжик, хрясь, обдувка и новая порция отшелушенной крупы прибавляется к ежеминутно растущей куче нашей будущей каши. Чудо, да и только…, только Тулегуфт не верил в чудеса. Он видел как умирают его родственники и сам уже умирал, а теперь он был слеп. Такие не верят в чудеса, только в древние сказки, услышанные до всех ненастных времен, в детстве. В ту пору, когда чудеса жили во всем, везде; прятались под камнями, у источников, шевелились в темных углах, слышались в непонятных ночных криках, оживали в отблеске граней редких кристаллов.

Чудеса умерли, были смыты неумолимым потоком времени, остались лишь наработанные перенятые нами немногие навыки и знания, на вроде Магии Вещей.

От прошлого совсем немного, часть части…

В этот самый момент, смотря на то как он работал, я понял кого Тулег напоминает мне своим характером, как ни странно, на вид такого невзрачного человека – Луку.

Конечно же, не внешне, конечно…, но что-то их объединяло, какое–то неуловимое внутреннее сходство.

Может отношение к жизни, способность достойно жить, по непонятным, своим собственным законам, и чем экстремальний и жестче складывались условия, тем ярче и обособленней вырисовывалась эта черта.

Я подошел к нему, присел рядом, не отрывая взгляда от, казалось живущей своей жизнью каталки. Семена под ней похрустывали, для меня это был простой невзрачный звук, безликий как бульканье кипятка, он же, склонив голову, прислушиваясь, читал звуки как буквы, не понятных мне слов.

Я заговорил: – Со мной рядом долгое время жил один человек, я знал его под именемЛука.

Попали мы в скверную переделку, нас держали в заточении, в очень плохом месте и за ним неусыпно велась слежка очень нехорошими людьми, и как я потом узнал, не только ими; у тех людей был покровитель…

Я замолчал, он не переставая катал семена, лишь чуть изменил наклон головы в мою сторону. Я продолжил: – Не знаю кто он именно, но от одного его присутствия. Как не страшно это прозвучит, даже косвенного, смерть могла показаться счастливым концом, уходом на отдых. Вытерпеть его присутствия и не свихнуться нормальный человек, на мой взгляд, вообще не может, такое не под силу…

Я называю его Тот, некоторые «Проклятое существо» или Ворз–Гох.

Тулег отложил каталку, на секунду замешкавшись, несколько напряженно склонился, обдул шелуху. Обдув, выпрямился, пробормотал: – Проклятое существо, – почесал лобный шрам, продолжил работу.

А я рассказ с вопросом: – Этот человек, Лука, оказался не совсем обычным, тогда я этого не знал, но после часто думал о нем и его поступках, и, по–моему, он был прирожденным магом, очень сильным магом.

Наверняка он чувствовал магию как ты запахи, и ему не нужно было постигать весь магический алфавит, из которого мы хорошо если знаем две три буквы, он знал его весь, чувствовал как привкус воды или цвет предметов. Даже Серые Плащи удивились бы этой его способности, даже они… Однако, иногда складываются ситуации из которых почти что нет выхода, даже, я повторяю это снова, «даже» таким могущественным людям, как Лука.

Теперь Тулегуфт слушал внимательно, каталка лежала позабытая, он сидел ровно и недвижно.

Я говорил: – Его обложили со всех сторон, лишили памяти, загнали в угол; он нужен был им всем живой и покладистый; всем негодяям, что держали нас в заточении и, главное, Тому.

Последние слова я проговорил с нажимом: – Они делали все правильно, все предусмотрели, давили неотступно с демонической настойчивостью и изобретательностью. Еще немного и Лука бы надломился, и по их мнению поддался. Знали это они и, конечно же, чувствовал это Лука.

Но среди тех негодяев, застенщиков, как всегда среди таких водится, оказался один самый шустрый и, как он о себе думал, самый умный. В общем, он немного поспешил, проявил себялюбивую инициативу, не заручившись поддержкой своего покровителя, и Лука надул их всех, Лука выскользнул из их цепких лап и ушел из этого мира…

– Умер что ли? – Озадаченно поинтересовался Тулег.

– Не то, чтобы умер, но и не остался жить, во всяком случае в этом мире, он словно бы вышел в другую реальность. Нашел дверь, открыл ее и вышел. Как, например, ты переходишь из одного лабиринта яруса в другой, или кто–то переходит из одной комнаты в другую, открывая и закрывая дверь, чтобы не залетели комары или не помешал шум извне. Открыл, вышел и закрыл.

Незадолго до ухода он мне поведал, что у него есть Свой Мир – такое место, куда не может заглянуть ни одно грязное рыло, где его не может достать ни одна жадная лапа. И еще он сказал, «Свой Мир есть у каждого, у каждого и свой».

Вот я и подумал, может, ты слышал что–нибудь подобное, может, знал похожих людей.

Вспомни, если сможешь, потому что существо Ворз–Гох пришло в наш мир, на нашу планету, не знаю, что его здесь заинтересовало, но он здесь, и он не отступится, он не знает что такое отступать. И он будет встречаться с людьми, ломать и калечить их, я уже видел таких и это по–настоящему ужасно, ведь все это происходит здесь и сейчас. Мне кажется, он пришел за секретом Луки, или за такими, кто может таким секретом владеть, а когда он заполучит, что хочет, то, уж поверь мне, он самолично явится сюда в нашу реальность и тогда все здесь, всё, ляжет пылью под его ногами, если, конечно, у этой твари есть ноги. –

После Тулегова носледного напитка голова работала необычно легко, мысли складывались в четкие предложения; давно продуманное, пережитое объединялось в одну цепочку, я знал все это и раньше, но полностью сложить смог только вот сейчас, как бы советуясь и в тоже время ища пониманияу Тулегуфту из рода Глуфт.

Кое–что прояснилось, однако светлей от этого не стало. Я в который раз осознал, что помощи ждать неоткуда, разве что чисто символически поможет гут, советом, или, может быть сочувствием. Ведь ко всем прошлым бедам добавилась теперь и эта; Ворз–Гоху нужна наша планета. От последней мысли меня пробил озноб, тело покрылось зыбкими пупырышками.

Разум Того, это сплошное протухшее болото, и в здравом уме даже представить невозможно чего ему нравится, а чего нет, он же мыслит по–другому, не по–человечески, я вспомнил фотографии, сделанные с рисунков Глота…

Почувствовал, как мою левую руку возле запястья крепко сжал своей Тулег, хриплым голосом спросив: – Ты видел его…, покажи мне. – Я почувствовал, как серы воздух пещеры оживает под силой магии вещей. Сейчас в таком состоянии мне был легко это сотворить. Уже рисуя, представляя в мельчайших деталях искалеченную руку Нестора, держащую небольшую пачку плотной бумаги, я проговорил: – Это всего лишь рисунки человека, который вскоре погиб. Навряд ли они достоверны, но что-то в них есть, что-то от Того.

Я четко увидел руку, протягивающую пачку упругих листков, протянул к ним ладонь.

Я показал ему все фотографии, включая черный квадрат. Он разжал кисть опустив мою руку... Мы снова сидели на каменном полу вдыхая влажный мрак пещеры.

– Свой мир, – задумчиво проговорил он, и еще раз, погромче, и как будто решительней: – Свой мир.

Слегка повернул лицо в мою сторону: – Ворз–Гох, я не слышал раньше о таком, а мой мир теперь этот лабиринт. – Ткнул он левой рукой в сторону туннеля. – Я не знаю, – покачал он головой, – что сказать еще, ты вместо вестей снаружи, вылил на меня кипяток. Я ведь всего лишь лекарь, травник, а здесь нужен совет мага, на вроде того Луки или хотя бы Серого Плаща, они–то этакими делами испокон веков занимались.

– И неплохо справлялись, – заметил я. – Но теперь их нет, а значит, всем этим придется заниматься нам, больше некому.

– Раз так все сложилось, наверное, придется, – вздохнул он. – Честно говоря, я и представить не могу, с какой стороны подступиться к этому делу. Я ведь даже не знаю, что с тобой происходило, откуда ты явился и откуда у тебя незнакомые вещи.

– Я объясню, но сначала ты докончи свой рассказ и подумай, попытайся вспомнить хоть какую–нибудь мелочь, хотя бы отдаленно, быть может, связанную с двумя короткими словами «свой мир», – попросил я.

Он отставил каталку к стене на прежнее место, сгреб заготовленную крупу в котелок. Встав, сказал:

– Сегодня мы как следует напьемся настоящей ягодной настойки трехлетней выдержки, в нее я заложил золотой корень, он, как ничто, освежает память, обновляет кровь, будоражит дух.

Сказано – сделано. На столе стоял десятилитровый кувшин весь пошкрябанный и заляпанный какими–то розовыми разводами: сразу видно старый приработанный инструмент. Тулег быстро смотался и притащил его из другой пещеры, ставя сосуд на стол, он пояснил:

– Здесь температура для хранения не подходящая, – и послал меня в кладовку за вязанкой вяленого мяса (когда еще горячее сготовится).

Он зубами вынул деревянную, почерневшую от времени пробку из горловины емкости. Я протянул стакан, звякнул им для опознавания по потертому боку сосуда. Он в изгибе одной руки, у локтя, придерживая кувшин, другой взял стакан, наполнил его. Понюхав содержимое, сообщил:

–То, что нужно, –

Протянул стакан мне. Я отложил початую, сжеванную до половины полоску мяса, взял стакан, тоже понюхал, запах был слабым и приятным, свежим и зеленым.

Мы, как служители потаенного древнего культа, молча, с сосредоточенными лицами соприкоснулись боками чаш и стаканов, без лишних высказываний солидно выпили. В животе затеплило, зеленоватый цвет цилиндра–светильника заиграл всеми оттенками радуги, впрочем, это быстро прошло. Мы жадно сжевали полвязанки мясных сухарей. Выпили еще, теперь уже более вдумчиво дожевали оставшуюся половину, запили и её, за все это время не произнеся и слова. Затем Тулег нарушил молчание сказав непонятно кому:

– Надо же, – и через некоторое время попросил меня: – Посмотри, как там горячее.

Я сходил, помешал разопревшие в котелке под глубинным жаром источника варево костяной лопаткой. Зачерпнув немного, попробовал, решив, что еще рано, отправился обратно к столу. Тулег сидел на месте, задумчиво толкая пустую чашу пальцем руки.

Внезапно монотонно успокаивающий фон плеска воды нарушил ворвавшиеся в наш зал многократно усиленное и искаженное эхом далекое завывание. Тулег порывисто вскакивая, прокричал:

– Проклятые твари.

Вся его фигура напряглась, вены на жилистой короткой шее вздулись, в эти мгновения он показался мне намного выше своего прирожденного роста. Отдышавшись, с минуту уже, тише проговорил:

– Проклятое время, – еще секунда, и он также порывисто, как и встал, рухнул на прежнее место. Сразу же его руки зашарили по столу, найдя кувшин кисти замерли на нём, потом он, словно обжигаясь, отдернул их как ругательство не разжимая губ, прошипел:

– Хватит. Пока

Я уселся за стол напротив него, от вина мое тело было легкое, и мне было наплевать на все окружающие неприятности, меня интересовало прошлое. То самое прошлое, в котором–то и был заложен мощный задел всех последующих и, конечно же, нынешних событий, туда-то мне сейчас и нужно было заглянуть. Тулег по всей видимости туда уже заглянул, в отличие от меня он хорошо помнил то совсем не далёкое время, всего пять зим назад, и вот результат: он готов сцепиться с кем угодно, кинуться с голыми руками на загадочных тварей из морских глубин лишь бы не рассказывать о том, что я уверен часто снится ему в кошмарах, после чего он, просыпаясь, мечтает лишь об одном: только бы такое больше не приснилось. Но, увы, я по опыту знаю, оно снится снова и снова, и он должен будет это все пережить снова.

Что поделать, мы не выбираем время, в которое живем. Мне припомнилась старая поговорка:

– Никогда ничего не болит только у мертвых, – сказал я ему. Тут же спросил: – когда ты мне рассказывал про Гут–Тар, ты показал мне комнату, высокую, длинную, темную комнату с узким окошком посередине; скрипнула дверь, и за лучом выпадающего из окна света появился человек. Кто он и почему ты из всего случившегося так четко запомнил именно этот момент?

Гут дернулся, как от неприятного прикосновения, одним выдохом проговорил:

– Он ведь тебе кого–то напомнил?

– Может быть. Покажи мне его лицо.

– Одетый в черное странный человек из Норг–Урга, – сквозь зубы проговорил он, поерзал на месте. – Мне он не понравился сразу и если бы не наши старики…

Сердце бешено забилось, я перебил его: – Значит, он из Норг–Урга.

– Да, несомненно, – поджав нижнюю губу, скупо кивнул гут.

– И его там видели некоторые из наших.

– Покажи мне его, в прошлый раз он стоял совсем близко, покажи если сможешь.

– Если смогу, он все-таки не лист травы и не насекомое, людей трудно показывать, к тому же, что-то в нем было неуловимо потаенное, он словно бы прятался от всех, выставляя напоказ свою оболочку, тщательно утаивая суть.

Тогда, заметив это, все наши решили, что он немного сдвинулся от пережитого, ведь он пришел к нам в город через несколько дней после катастрофы, уничтожившей твой, и как мы думали, его, город. И пришел он не один… – Тулег натянуто загадочно улыбнулся, договаривая, – Он приволок еще одного парня, совсем к тому времени ослабшего, всего ободранного и обожженного со спины. На затылке у того парня зияла выгоревшая плешь, вся голова была покрыта мелкими гноящимися ранами, а возле уха с левой стороны был проломлен череп, рана гноилась, в ней к тому времени уже завелись черви. Тогда я решил, что тот парень не жилец, но что не бывает на этом свете, я ошибся. – Его губы растянулись не то в угрожающем оскале, не то в ухмылке. Он медленно протянул в мою сторону руки, перестал скалиться, сказав: – Дай мне голову, я покажу, где у того раненого парня была большая рана.

Я, чуть привстав, опершись на каменную поверхность стола локтями, наклонился к нему, уже зная, уже догадываясь, что он скажет дальше.

Его ладони легли на голову, сквозь коротко постриженные волосы он быстро нащупал у меня за левым ухом, на мой взгляд, не такой уж страшный шрам, во всяком случае, мой шрам сильно уступал его собственным.

– Хорошо залечили… – сказал он, прощупывая пальцами у меня за ухом извилистый бугор кожи с палец длинной. – Я бы так не смог. Залечили хорошо, но, несомненно, тот в черной одежде тогда притащил тебя.

Я, расслабив руки, лег щекой на стол, пробормотал: – Все сходится.

Он зашевелился, подтянул к себе кувшин, загремел стаканами.

Я сполз обратно на место, не поднимая головы положил подбородок на сжатые кулаки: – Все сходится, я пришел сюда из Гут–Тара, из бывшего Гут–Тара и там были хорошие специалисты в белых одеждах. – Я вспоминал Шоха, Внота, их холодно отблескивающие в белесом потолочном свете шприцы.

– Настоящие мастера своего дела, – заверил его я.

– На, – протянул он в мою сторону заполненный до краев стакан, я взял, он приподнял свою чашу, провозгласив: – За встречу. – Мы выпили.

– Тулег, ты ведь давно меня признал, и не лукавь, что прямо вот сейчас.

– Заподозрил сразу же, уточнял, все это время, что ты здесь гостил, а шрам нащупал при встрече.

– Так ты думаешь, он меня тогда спас, тот в черном, или что…

Его лицо мигом посерьезнело: – Вроде да, но… – он пожал плечами. – Я не уверен, что он хотел тебя спасти.

– Но он же меня приволок, ты сам сказал, полуживого.

– И даже хуже, но, честно говоря, сколько я не думаю о его поступках, ничего в них разобрать не могу. Я же уже говорил, он словно бы прятался, скрывался от всех, был замкнут и необщителен, тогда все решили, что он рехнулся от пережитого. А теперь я думаю, что тебя…, тобой он неплохо прикрывался, ты то не раз бывал в нашем городе, и тебя там многие знали в лицо.

Он говорил, а в голове у меня складывался образ одного такого не в себе, и в черном.

– Покажи мне его, Тулег. Попробуй. – Попросил я.

Он нервно дернув ноздрями, я с удивлением увидел, как его левую щеку пронзил тик, лишь на мгновение, он быстро с этим справился. Заговорил: – Я видел его всего несколько раз, и этот был последним, – хриплым голосом, вытягивая слова, начал он рассказ. – Я вышел из жилого крыла среднего яруса, спустился в аптечную мастерскую, нужно было приготовить несколько лекарственных порошков и немного прибраться. После сотрясшей горы катастрофы до уборки просто не доходили руки, я все время пропадал в складах, участвовал в подсчетах припасов, помогал раненым, и тебе, между прочим, тоже. В тот день у меня выдался свободный часок–другой, и я решил потратить их с пользой.

Потом, через много времени, уже здесь, я понял, что он следил за мной, и, выбрав подходящий момент, увязался вслед.

Я только вошел в то помещение, сильно огорчась его виду, оконная стена дала несколько трещин, везде на полу, на полках, на столах, на вязанках трав, лежал толстый слой пыли и каменного крошева. Еще успел с радостью отметить, что находившийся в дальнем углу стеллаж, заставленный сосудами с редкостными порошками, остался цел и, по–видимому, невредим, только хотел туда подойти… Входная дверь за спиной скрипнула…

Тулег специально так дотошно описывал все свои действия, мысли, иначе я бы ничего не понял, ничего не увидел. Он подготавливался сам, подготавливал меня…

Я мысленно следя за его речью, полуприкрыл глаза, теперь мне было легче заглянуть туда, в прошлое, потому что один раз он мне его показывал.

Я увидел стол, на нем, книги и сухие связки трав, всё покрытое пылью. На секунду взглянул влево на деревянный стеллаж, заставленный всевозможными сосудами и коробками. Услышал скрип, затем стук закрывающейся двери.

Круговое мелькание, по глазам резануло. Через мгновение я понял, что. Яркий луч света, косым столбом золотистого пламени, выходя из единственного, узкого окна, словно бы перегораживал комнату пополам. По ту сторону комнаты, за яркой солнечной пеленой, на темном фоне стены вырисовывалась как будто клякса на мокрой земле, высокая поджарая фигура.

Вошедший сделал шаг, другой в мою сторону; потревоженные колебанием воздуха парящие в ярком пучке света искры–пылинки, замельтешили, ожили стайкой испуганных светлячков, многие из них, вылетая за четко ограниченную черту света, тут же гасли. Но на их смену с пола уже поднималось целое облако серебристых искр. Словно бы из ниоткуда, такой резкий был контраст света и тени, в светлое очертание луча на полу ворвался заостренный, тоже искристо пыльный носок гладкокожего сапога. Затем, уже выше появилась рука в черной обтягивающей перчатке. Рука втянулась в полосу света, показалось покрытое темным бархатом предплечье. Наплыл, прорвался сквозь сумрак тени, белый овал лица. Солнечный свет окатил бледные впалые щеки, выявил высокий лоб, сверху отороченный угольно черными волосами, затянутыми у затылка в узел; полностью показалось узкое лицо. Тонкие полоски пепельно-серых губ, прямой с небольшой горбинкой у острого кончика, нос. Из-под оценивающего прищура век сверкнул холодный блеск глаз.., – будто зимой,ночью гладь омута.

– Хогон, – заорал я, вскакивая с места, по полу со звоном прокатился мой стакан. – Это он, – взвизгнул я сорвавшимся голосом в лицо вскочившему Тулегу, пораженно повторяя ломающимся голосом, потрясая перед собой сжатыми кулаками: – Он-он-он-он…– меня заклинило. Через некоторое время я все-таки кое–как смог докончить описание: – Он убийца, предатель. Он язва, гнойный вырост… – теперь меня понесло: – Выродок, взбесившийся ублюдок…

Перечислив все народные и выдуманные титулы этого грязного супостата, я перешел на зюньдевские межкоридорные обороты речи:

– Хер свинячий, – орал я, – клизма сранная, долбань отстойная…

Тулегуфт молча стоял, катал на скулах желваки, слушал мои излияния. Наоравшись до хрипа, пыхтя с клокотаниями в горле, я уселся. Тут же вскочил, трясущимися руками налил в тулегову чашу, подобрав свой стакан, налил и туда. Мы, стоя, шкрябнулись боками сосудов, жадно выпили. Немного отлегло, я перестал трястись и плюхнулся на прежнее место у стола, угрюмо задумался, переваривая узнанное. Мы долго молчали, каждый о своём. Я, помявшись, сказал:

– Извини, Тулег…, я тебя перебил. Сейчас твое слово, ты ведь ждешь моего, у нас дело теперь, получается, одно, а вокруг все так перекручено, что тебе, что мне нужно знать всё.., иначе карака мы дохлого не стоим.

Он сказал: – У меня есть назойливая мечта. Я знаю, что мечтать о таком нехорошо и если такое случиться, то так тому и быть и не надо этим жить, но я постоянно представляю, как встречусь с …, с Хогоном, как бы случайно или, быть может, нас сведет судьба. Я в разных вариантах продумываю, как дотягиваюсь до его шеи, я мечтаю ощутить его предсмертный крик ужаса, почувствовать последний удар его сердца. Иногда я даже чувствую, как под моими пальцами хрустят его кости.

Он приподнял над столом растопыренные ладони с хищно изогнутыми наподобие когтей, пальцами.

Маленькие такие, жилистые руки, которые не знают усталости, с легкостью перетаскивают камни тяжелей меня – пальцы на которых, крепче столетнего корня.

Он сжал горло воображаемого противника, суставы кулаков отчетливо хрустнули: несомненно он свернет шею любому даже в двое выше себя. Но Хогон был совсем не «любой».

– Тулег, тебе тогда не зря показалось, что он прячет свое настоящее лицо. Теперь он убивает одним лишь прикосновением и по всему, что я узнал, он накрепко снюхался с существом под названием Ворз–Гох, а тот убивает даже не касаясь, и это не самое страшное, что оно может, – выдал я ему еще одну щепетильную подробность.

К тому моменту мы уже крепко выпили и это известие нисколько не смутило взъерошенного гута.

– Всё равно, если я встречу этого ….,выродка, уже ничто его не спасет, – упрямо настаивал он на своем, – а если я доберусь до того, другого, из темноты, то и его прикончу. – Немного бравурно, но совершенно искренне пообещал он.

И я поверил, конечно, насколько смог. Мы были на взводе и, казалось, еще немного и между нами над каменным столом начнут щелкать разряды молний, воздух насыщался энергией по мере того, как мы насыщались тулеговой настойкой.

– Ты же видел, он тогда пришел вслед за мной, – продолжил он рассказ, прерванный у «пыльной комнаты» – …сказал, что очень мне благодарен за помощь, тебе, соврал – «другу». Он очень заинтересованно выспрашивал о твоих перспективах, потом, в знак благодарности, преподнес флягу яблочного вина, – сопение, молчание, – сказал, что изобрел новый рецепт и … и очень заискивающе попросил оценить вкус напитка.

Я выпил. Очнулся уже ночью, во рту стояла навязчивая горечь ядовитого ореха сфурфу.

Напиток несомненно должен был меня убить, но во время приготовления лекарств я часто пользуюсь ядами, они входят во многие рецепты, а распознать процентное соотношение с другими составляющими приходится непосредственно составителю в прямом смысле на зуб. В небольших дозах основные яды безвредны, иногда даже полезны, к тому же, к ним быстро привыкаешь, это-то привыкание меня и спасло. А он, – Тулег скрипнул зубами, – проклятый–проклятыми, он принес яд мне, чтобы оттуда, из того помещения унести яд для целого города…

Сначала я списал царящий вокруг шум и гул на симптомы отравления.

Выйдя в коридор, с ужасом понял, что шумит не только у меня в голове. Под сводами подгорного города трубил боевой рог. Со стороны главной галереи, пересекающей от главных ворот до рыбных прудов весь средний ярус, слышались крики, звон оружия. Впереди замелькали факелы.

Я пробирался на ощупь, поскользнулся, тут же обо что-то споткнувшись, упал. Нащупал распростертое тело, не гута, лежащий был высокого роста и массивен, из горла у него торчала короткая толстая стрела. Нащупав бороду, я понял:- корхи в городе.

Горцы и раньше, собираясь в огромные ватаги, нападали на нашу долину, но в город никто из них никогда не проникал, не так–то это было просто. И в тот раз у них бы ничего не получилось; даже если бы они сломали ворота и вошли в город, шансов в нем задержаться, завоевать хотя бы часть, у них не было. Но тогда все произошло не по справедливости и здравому расчету. В тот раз ничего не смогли сделать доблесть и умение, смелость и сила, потому что всего сильней, перечеркивая, всё и вся, произошло предательство…

Я быстро нашел своих, успешно противостоящих хлынувшим в центральную галерею захватчикам. Из дальних районов с соседних ярусов к нам постоянно подходило подкрепление, с ходу вступая в бой. Там, в суете боя, вытаскивая раненых, я и узнал, что стража у ворот была отравлена, ворота кто–то открыл поджидавшим снаружи, скрывающимся до времени корхам. Но самая ужасная весть пришла через некоторое время, все уцелевшие после горотрясения колодцы и водохранилища оказались отравлены, согласись, не трудно догадать кем…

Он тяжело, словно воспоминания давили ему на затылок реальным грузом, склонил подбородок к груди, опавшие лохмы волос закрыли его лицо. Так он сидел, долго, я уже подумал, что он пьяно задремал. Внезапно его голова взметнулось, будто он хотел протаранить лбом невидимую стену, темные с проседью космы разметались, улеглись по сторонам лица, в меня уперся незрячий глаз.

И даже в этих условиях мы сражались еще трое суток, – приподнял он сжатый правый кулак с тремя оттопыренными пальцами, – трое суток без воды, трое суток постоянной незатихающей ни на миг рубки.

В некоторых коридорах трупы лежали сплошным ковром, под ними невозможно было разглядеть пола. Я помню завалы из изрубленных тел высотой до потолка, перекошенные от боли и ярости лица, зазубренное оружие и везде кровь, везде лилась кровь. Она стекала по стенам, густыми потоками вытекала из коридоров, по лестницам стекала в нижние ярусы, она хлюпала под ногами; одежда, руки, лица и даже волосы – все было покрыто кровью, пропахло ее запахом.

Кровь текла реками, но ни одного стакана чистой питьевой воды к концу третьих суток обороны в городе уже не осталось, а все тайные туннели для выхода в резервные цитадели были перерезаны сдвинувшимися пластами скал.

Все было предрешено: с водой мы бы выдержали осаду и, в конце концов, выдворили жестоких убийц, а так у нас не оставалось ни одной хотя бы малейшей надежды, ни одного шанса.

Последнюю, отчаянную попытку выжить, как народу, мы предприняли на утро четвертых суток… – он, тяжело вздохнув, потянулся за кувшином. Смотря на его расплывшуюся фигуру, я понял, что сильно пьян и выпил лишь половину налитого гутом стакана. Он высоко воздев подбородок выпил полную, в два раза больше моей, чашу, стер влагу с губ запястьем. Заговорил:

– На четвертые сутки все уцелевшие гуты: дети, женщины, старики – подтянулись к обозначенной завалами из трупов, линии обороны, таща на себе раненных и умирающих, мы надеялись прорваться к этим пещерам. Вот сюда... – постучал он кулаком по полу. Продолжил рассказ:

–К тому времени все мы от постоянного недосыпа, жажды, от вида и запаха крови впали в какое–то полуреальное состояние, двигались быстро и порывисто, говорили мало, перебрасывались словом–другим, все всё понимали в прямом смысле с полуслова, а иногда и взгляда.

И вот. На несколько минут древние своды подгорного города затопила тишина, не стонали раненные, не кричали младенцы. И даже корхи, учуявшие что-то неладное, перестали вопить, тихо переругиваясь, затеяли перегруппировку возле ворот.

Город затих, мы стояли молчаливыми рядами, впереди – ударный отряд, позади – остатки народа, в свете редких факелов пылающими углями посверкивали белки воспаленных глаз. Наконец, мир сдвинулся, ожил, под сводами, отражаясь от стен и потолков, прокатился зычный рев боевого рога. Мрак вздрогнул, по рядам прошел вздох, переросший в крик.

– В атаку Хара–ра–ра–й, – взревел всклокоченный Тулег, – Хара–ра–ра–ра–й, – заорал он, продолжил рассказ. – Крик перерос в гвалт, от которого завибрировало каменное нутро гор, мы ринулись вперед. Тех врагов, что не успевали зарубить, раскидывали и топтали, давили, уничтожал, как уничтожает лавина вставшие на ее пути препятствия.

Скопившийся возле ворот отряд корхов вылетел из створок, словно пробка из бутылки забродившего пива.

Мы стремительным маршем вышли в залитую предрассветным светом долину, и только тут осознав, с каким количеством врагов нам предстоит сразиться. Вся котловина была усыпана искрами костров.

Корхов было много, во много раз больше, чем мы себе могли представить, несомненно, все эти долгие кровавые сутки боев к ним непрерывным потоком подходили подкрепления; десятки тысяч хорошо вооруженных, свежих, свирепых, хорошо подготовленных воинов.

Облако длинных стрел покрыло наши ряды, первыми пали незащищенные доспехами женщины и дети. Быстро, сгруппировавшиеся под прикрытием лучников, корхи ударили с трех сторон разом, и это был конец.

Я думаю, их полегло не меньше нашего, даже если в счет брать детей и женщин, но что это меняло, числом они превосходили нас всех в несколько раз. Позже, я часто думал, каким образом они в такой короткий срок смогли снюхаться, договориться, ведь их князьки и клановые вожди столетиями грызутся между собой почище бешенных собак, а тут вдруг проявилось такое единодушие и сплоченность. Все это было непонятно тогда, не понимаю я, этого и сейчас…

Сам подумай, кто или что может объединить бешенных собак. Кто или что. И еще, с какой стороны в ту корхову псарню затесался Хогон?. .

Но одно я знаю точно, рано или поздно, благословенный ветер донесет до меня его запах, звуки из его поганого рта, – выплюнул он последнее предложение. – И тогда, – Тулег приподнял, пустую чашу, держа ее перед собой двумя руками, сквозь зубы повторяя. – И тогда, – его торчащие из балахона руки туго забугрились, жилы под исчерченной шрамами кожей вздулись, пальцы впились в камень, оплетенные сеткой вен суставы на кистях звонко щелкнули, тут же раздался более громкий треск…

– Хрум, – каменная чаша взорвалась у него в руках, выпустив в воздух над столом облако пыли, по всему помещению разлетелась мелкой каменной крошкой. Один большой осколок со свистом врезался в мой недопитый стакан, опрокинув его, ослабело, ткнул мне в ребро; стакан скатился со стола, звякнул об пол. По каменной поверхности стола растеклось пятно влаги.

Тулегуфт с непреклонным мрачным лицом пальцами растер оставшиеся в ладонях крошево и пыль, пыль ладонью стер со стола на пол, оббил ладони. Тыкая пальцем в лужицу вина, сказал мне: – Надо было допить, – и завалился, как сидел, на левый бок к подножью стола, заерзал там, вероятно устраиваясь поудобней, негромко что-то бормоча по–гутски. Я наклонился, поднял стакан, подумав, хорошо не в светильник, поставил стакан рядом со светившимся цилиндром.

Со стороны гута послышался новый порыв шороха. На край стола легла ладонь, за ней другая, показалась всклокоченная шевелюра, до подбородка высунулось лицо, на котором сильней обычного обозначились темные изгибы шрамов. Тулег потряс в воздухе оттопыренным указательным пальцем. Угрожающе провозгласил: – Мы им всем покажем, – его голова покачнулась. – Покажем, что еще не все камни на руинах поросли мхом.

Он скрылся, шумно крякнув при падении, и уже оттуда прокричал: – Совершенное лиходейство не пройдет для них даром, мы подыщем для них, несколько увесистых булыжников. Турфургаш харшурфог… – выругался он по–гутски, напористо прокричав, – Удун, ты ведь со мной!

– Да, – сказал я.

Бормоча и ерзая, потихоньку он начал затихать.

У меня в глазах тоже все плыло, покачиваясь и отступая я встал, прошелся по берегу озера, вспомнил про котелок. Притащил его на стол, каша хорошо распарилась и вкусно пахла, но есть уже расхотелось, и думать тоже, поковыряв кашу ложкой, я на четвереньках дополз до своей постели, разровнял скомканный с прошлого раза спальник, завалился на него…

(Послесловие от автора. Это первая часть (книга). Вторая книга уже готова. По определённым соображениям , пока что выложена ознакомительная часть. Третья в проекте - ? Если есть что "сказать" о данном тексте пишите, всегда интересно)