СВОЙ МИР . книга вторая

Глава 1

Вот так.

Просыпался я долго, ворочался с боку на бок, сон медленно, нехотя отходил.

Наконец, влажный горячий воздух окончательно выдворил забытье. Со стороны зала, сквозь плеск воды, слышался унылый тягучий напев вперемешку с каким-то шкрябающим звуком.

Я сел, для бодрости пошлепал себя по лицу ладонями, направился к певцу.

Тулег сидел у выхода из пещеры напротив места вчерашнего шелушения зерна, у самой кромки сточной, озорной протоки. Одной рукой он удерживал, придавливая к полу, небольшой булыжник белого с серебристыми прожилками известняка, обтачивая его сжатым в другой, обломка темного гранита. Гранит он поминутно ополаскивал, пуская вниз по течению стока белое известковое облако.

– Вот чашу себе новую мастерю, – не отвлекаясь, обтачивая уже округлую заготовку, сказал он. И хотя до чаши тесать этот булыжник было не перетесать, я знал, что с тулеговым умением и упорством заготовка будет доведена уже через, несколько часов до вполне приличного вида.

Я почесал спину, все тело зудело и ныло:

– Тулег, я бы твою купальню опробовал, если ты не возражаешь, конечно.

– Давай, давай, а то несет от тебя, как от весеннего карака, – как видно не возражал он.

– Да, – сконфуженно оттянул я ворот рубахи, понюхал, – вроде нет.

– Ну да, конечно, – деловито ополаскивая обломок гранита от известковой кашицы, заметил, – свое–то, не пахнет, – почесал он мясистый нос тыльной стороной ладони сжатой на терке. – На самом деле, если так пойдет и дальше, то уж, извини, – он два раза сотряс своды зала мощными чихами, прогундосив в нос. – Я буду пугать тебя этаким образом днем и ночью. После того, как ослеп, не переношу резких запахов, – прочищая горло, похрипел, сплюнул в отток.

– Не будем до этого доводить, – направился я к купальне.

– Не будем, – склонившись над заготовкой, кивнул он.

Я тихо самому себе, слегка обиженно, убежденный, что за шумом воды и шагов он этого не услышит, проворчал:

– Вчера это тебя мало волновало.

– То было вчера, – ответил он.

Я удивленно подумал, что для него не бывает тихо, он или слышит или нет, но все, что издает малейший звук, он слышит с такой же четкостью, как я вижу мелкие трещинки в камне, или мелькающие в воде пузырьки…

– Там, – мотнул он рукой в сторону купальни, пучок травы и кусок глины, мочалься не жалей припасу, здесь этого добра хватает, – он опять занялся делом.

Перепрыгнув на тот берег протоки, оглядел чудо архитектуры, купальню.

Тулег и здесь поразил меня своим отношением к камню, с умением используя природный рельеф, он огородил небольшую бухточку стенкой в форме полумесяца, засыпал дно отгородки битым камнем, сведя глубину в ней до двадцати сантиметров. Но он был бы не гутом, если бы ограничился только этим, чтобы вода в загородке не застаивалась и в то же время не обжигала, он соорудил некую систему протока. Навалив вал к одной из струй подводного ключа, он заставил естественный ток воды тонкой струйкой поступать в специально оставленную возле кромки прореху в кладке, отток же он соорудил в виде более широкой расщелины, если лечь головой к берегу у изножья.

Таким образом, подток подгоняемой донным ключом воды медленно делал петлю, заканчивался у стока, все чисто и аккуратно…

Я разделся, вошел в купальню, вода здесь была горячая, но не обжигающая, терпимая, опершись на замоноличенную водными солями кладку, медленно сел, дух перехватило.

– Ух–ох–ум. То, что надо, – крикнул я, работающему, по прямой шагах в пяти, смутно обозначающемуся в тусклом свете цилиндра Тулегу.

Я расположился полулежа, ноги и живот в воде, спиной откинувшись на берег, ладонями плеская себе на грудь пригоршни воды, спросил:

– Тулег, а как ты сюда добрался, я имею в виду, как ты после той рубки выбрался в лабиринт?

– Не добили, вот и выбрался, – коротко ответил он , по–моему, он вообще не хотел больше ворошить прошлое. Оно и понятно, я тоже не хотел говорить о серо–желтых пластиковых стенах, Вноте и Шохе.

В этом месте было так спокойно, эта пещера являла собой, этакий заповедник покоя, а вокруг бурлило всепоглощающим потоком, разрушая, всё и вся, жестокое сейчас для нас время.

Я подложил под затылок согнутую в локте руку, закрыл глаза, лениво поплескивая на себя другой, сжатой в пригоршню рукой горячую воду, отдыхал.

Первый раз, насколько помню в первый раз, вот и да–а… первый раз за долгие годы. И вроде бы воспоминаний о них осталось намного, совсем нечего – плюнуть и растереть, но какие чувства эти воспоминания навевали, какие же, скользкие и непроницаемые были пластиковые стены и как минуту за минутой отрывали они от меня куски жизни.

Разве такое позабудешь, и вообще, как такое можно измерить, в каких единицах оценить, ведь там минуты тянулись, как годы, а годы мелькали, как мгновения. Некоторые секундные воспоминания терзали меня раскаленными крючьями и тут же годами я находился в беспамятстве, тупо умирал, жрал таблетки и спал, проваливаясь в кошмары, с ними же и посыпался, болтаясь, как щепка, на волнах всеобъемлющего моря мрака, в сон и обратно, вверх и вниз. Мгновение – год, мгновение – год, вжик – и я понимаю, что все, кто попал в пластиковое сооружение Шоха вместе с Лукой, исчезли.

Вверх – вниз, сон – кошмар. Бум, и Луку всего скрюченного уносят в вотчину халатов, медблок. Оп и Лука рассказывает мне про плохое место и кровавую тварь.

И вдруг меня посетило яркое воспоминание, я даже не знал о нем, забыл, и вот…

Я шел по коридору, возвращался из общего зала после игры; выиграл для Луки три сигареты. Был конец лампачного дня, и мне все настахерело, я шел в свою палату, чтобы завалиться на койку, попялиться в потолок, поискать на нем трещины. Подходящее развлечение для этого желто–серого учреждения.

Между дверными проемами второй и третьей палаты лицом к стене стоял человек, весь какой-то растрепанный, рубашка вся измята, ее полы беспорядочно обвисали. По блестящей яйцеобразной лысине с большим родимым пятном на затылке, я еще со спины, узнал его... немой, наш с Лукой сосед по палате, прозванный у нас в коридорах, Молчуном.

Молчун стоял, прильнув к стене правой щекой, плотно пристав к ней всем телом с поднятыми над головой руками, словно бы хотел широко расставленными ладонями оттолкнуть, опрокинуть преграду стены, разорванный по шву правый рукав его рубахи свисал сбоку искалеченной конечностью.

Он стоял тихо, и я, поглощенный своими мыслями, увидел его только с двух шагов.

– Молчун, что случилось, – спросил я, немного обалдев от такого зрелища.

Я тронул его за плечо, влажное и горячее, непостижимо горячее даже для сильно больного человека.

Я потянул его плечо, чтобы развернуть, посмотреть ему в лицо, не тут–то было, рука скользнула по чему–то неживому, словно бы я потянул на себя торчащий из стены кусок горячего осклизлого пластика. Теперь я ощутил исходящий от него жар, и еще запах не животный, не человеческий, так пахли пластиковые стаканы, в которых выдавали нам пилюльный паек.

Не осознавая, что делаю, вцепясь двумя руками, упершись левой ногой в стену, дернул его на себя; истошно оря:

– Молчун!

Его онемелое тело неживым предметом правым боком немного отодвинулось от стены. Мои усилия и его передвижение были похожи на открывания стольной двери с очень жесткой пружиной, он был, как дверь.

Его голова медленным механическим движением повернулась лицом ко мне. Он был выше меня, и сначала я увидел окровавленные изорванные в клочья губы, ужасное вблизи зрелище стекающих по подбородку окровавленных пенистых слюней, перемешанных с желтыми комками, я сразу не понял чего.

Я прохрипел,– м-молчун! – Его глаза, их не было, точней, они были, но лучше бы я этого не видел. За широко раскрытыми веками я увидел блеск зеркала, в нем я увидел свое выпуклое отражение с вздыбленными на макушке волосами, свое полностью обалделое, лицо и больше ничего…

Ни зрачков, ни белков с алой сеткой капилляров, ничего, только две зеркально серебристые выпуклости, и в них раздвоенный я, смотрящий на себя.

– Мне некуда отступать, – сказал он тихим со свистом придыхания голосом.

Меня, уже и без того доходившего, чуть кондрашка не хватила. Я, мелко трясясь, забормотал,– ты же немой, ты же немой, а где твои глаза…

Меня замутило, в глазах потемнело, я, чтобы не упасть, сделав пару шагов назад, оперся, на соседнюю стену спиной, так и застыл, контужено тряся головой, пытаясь удержаться на плаву, не поддаться черным волнам забытья. Из темноты до меня донесся его тихий с присвистом дыхания голос:

– Мне некуда отступать, негде скрыться. Не–ку–да–а…

Наконец, зрение прояснилось, рядом со мной стояло несколько человек; Лука, Лем, вездесущий Зюньдя и еще кто–то, и все они с открытыми ртами смотрели на Молчуна. Я тоже перевел взгляд туда. Молчун грыз стену, плотно, как до этого, прильнув к ней только теперь левой стороной лица, царапая ее растопыренными пальцами, оставляющими за собой на желтом пластике алые влажные полосы. Он выгрыз уже впадину с кулак, низ выемки весь был обляпан кровавыми подтеками, кровавая пена клочьями свисала с его подбородка. В этот момент клочок пены соскользнул с подбородка, прилип к стене, по ней стёк на пол, оставляя за собой влажный розовый след. Меня снова затрясло, в животе заурчало, давящая тягучая боль завязала кишки в узел. Я слышал, как кто–то из ,стоящих с права, натужно замычал: – З–з–з–м–му, – мычание оборвалось долгим мучительным звуком, тут же послышался густой плеск, парня вывернуло.

Я не мог оторвать взгляда, то, что выделывал Молчун завораживало, опьяняло до одури, до смертельной одури.

Я четко увидел, что на пальцах, царапающих стену, не было ни одного целого ногтя, все они до одного вывернуто торчали под разными углами, из окровавленных пальцев. До меня донесся звук, как если бы мокрой ладонью с усилием провести по стеклу или пластику. Этот звук, вид влажного алого следа, избороздившего весь пластик вокруг него, окончательно меня доконал.

Клацая зубами, сжимая растопыренными ладонями пульсирующую боль в животе, я начал спиной по стенке сползать вниз, уже утухающим зрением заметил хромированный блеск его единственного видного мне с этого положения глаза.

Очнулся я только после ужина у себя на койке, все еще плотно прижимая колени к подбородку.

Больше Молчуна у нас в коридоре никто не видел, он был последним нашим с Лукой соседом по третьей палате. Через некоторое время его койку оттуда убрали, вот и все. Кем он был, откуда, из каких мест, я не знаю и думаю теперь уже не узнаю никогда. Также не знаю, почему воспоминание того происшествие, настигло меня сейчас, лежащего в купальне далекой от всех тех и от всего того. Это воспоминание было схоже с камнем, кинутым в меня из глубины сознания, давно, и вот только теперь попавшим в цель.

Я почувствовал, что рука под головой затекла и онемела, охая и помогая другой, поменял руки местами.

Тулег пещерным духом возился в темноте, шуршал, плескал водой, что-то напевая в нос. Его терпение было поистине неистощимо, я ведь знал как он хочет услышать мою личную часть истории, как она для него важна. Однако он выжидал, потихоньку, не торопясь, без надрыва и разрушения переделывая, в прямом, и в переносном смысле весь близлежащий мир под себя. При этом ничего не портя и не уродуя. Он, вроде бьющего из-под камня родника, вплетался в подгорную природу, со временем сглаживал преграды, переделывал берег, обтачивал русло под свои природные нужды.

Недаром гуты считаются костью, от плоте этой земли и камня, они, были перворожденными, самой древней народностью этой местности, остальные, в том числе и мои предки, пришли сюда намного позже. Где–то с десяток тысяч лет назад, с людьми пришли и маги, с виду похожие на остальных, но по сути чуждые как людям, так и гутам.

Властные, обладающие могучими тайными знаниями, маги быстро освоили горы и равнины, подчинили себе людей, разделили территории, провозгласились на царство, каждый на свое отдельное, и каждому хотелось больше…

И вот, древняя страна заполыхала пожарами воин, конфликтов, грабежей. Началась новая кровавая эпоха большого передела.

Люди убивали людей, все охотились на гутов и все ради гордыни властителей Магов.

Одно царство поглощалось другим, то, в свою очередь, порабощалось конгломератом из нескольких, специально для этого собравшихся и объединившихся, царьков и магов. И так далее, и тому подобное - резня, грызня, смертоубийства.

Люди в этих кровавых поединках играли второстепенную роль, рубились, нещадно уничтожая друг друга, иногда гутов. Главные же сражения, решающие судьбы мира, происходили только между магами. Можно было уничтожить все население целого царства, вырезав его под корень, но если в этом царстве остался правитель, значит все жертвы были напрасны. Маг он и есть царство, и кто тогда – там думал о жертвах, в те времена, кто угодно только не маги; во всяком случае, не о людских.

Между собой вражда их была изощренна - заговоры, засады, магические символы, посылы заклятий, специальные яды; до мечей, или там до поединков дела доходили чрезвычайно редко, не их стиль - фу, какая грубость.

Маги, они как змеи или ядовитые пауки, дождутся, ужалят и в норку, верней, в замок или в катакомбы, возведенные тысячами безликих для них рабов. Как бы там ни было, уничтожили они свое немногочисленное, но властное племя умело, со знанием дело, чего–чего, а дураков и неучей среди них не водилось, и если они чего задумывали, то обычно оно так и случалось. Зная их кровожадные наклонности и эгоизм, можно себе представить, чего они постоянно задумывали - не прогулки по травке, не дружеские пирушки, совсем нет, песни и пляски они тоже не жаловали…

В общем, в один прекрасный день, один за несколько тысяч ужасных лет, но по–настоящему прекрасный для людей, люди вдруг, словно очнувшись, поняли-" Вражье семя подгнило и осталось его раз – два и обчелся."

Магическое правление подходило к концу, и виновниками этому были сами же маги. Около двух тысяч лет назад в лесной долине и окружающей ее полукругом от моря до моря горной стране осталось всего лишь восемь магов. Добрая половина из которых от бесконечных покушений, отравлений, заговоров, пиров изобилующих необузданными дебошами, многосуточных кровавых оргий, распутство и всевозможных излишеств, к тому времени напрочь рехнулись.

В это смутное переменье между эпохами, начали появляться новые народы, полностью состоявшие из беглых слуг обезумевших владык.

На болотах, на высокогорных труднодоступных плато, на одиноких островах стали появляться каменные строения, заселенные людьми. И среди этих беженцев, поселенцев, нередко встречались умелые врачи, архитекторы, алхимики, носители всевозможных знаний. Они переняли, как сумели, что умением, что усердием, а что попросту воровством, древние мудрости потерявших бдительность правителей, и теперь применяли их себе во благо. Поселки перерастали в города, города множились. Где–то около двух тысяч лет назад на этой части суши загорелось утро новой эпохи, и теперь главными в ней были люди.

И, как водится, эпоха началась с войн по жестокости и противостоянию превзошедшей все предыдущие. По–настоящему, не жалея крови, как умеют только люди, схватились две цивилизации, помудревшие и озлобленные люди ополчились на зажравшихся, но все еще могущественных магов и их прихвостней окончательно утративших человечью суть. Молнии крушили камень, ночной мрак сотрясали магические заклинания, рушились башни городских стен, слышалось завывание боевого рога, гортанные кличи сменялись стонами поверженных, разбрасывая искры и капли крови повсюду звенела каленая сталь.

Мрак ночи прорезали пылающие ненавистью глаза, земля гудела от передвижения многочисленных полчищ. На сто яростных лет солнце скрылось в клубах дыма пожарищ, облаках пыли разрушений.

Миновало столетие, ветер с моря рассеял сумрак гари, пробежал по пустырям, пронесся над остовами некогда высоких башен, просвистел над затихшими ущельями гор.

На развалинах городов, словно ниоткуда начали появляться люди, их было немного, лихое столетие унесло с собой три четверти всего людского населения и всех подчистую магов, оставив выжившим людям, во владения огромную горную подкову, всю землю в ней и в придачу сотни превращенных в хлам и крошево городов.

Из тех людей в дальнейшем сложились народы кочевников рхаров, горцев корхов, близкие ко мне норги и непосредственно имевшие ко мне отношения, верней я к ним, мои предки урги.

Само собой, в горных недрах продолжали, как ни в чем не бывало, заниматься своими насущными делами выпавшие в последние столетия из людской истории, позабытые всеми гуты.

Полторы тысячи лет назад люди окончательно пришли в себя. Разбившись на племена и кланы, обжили пустующую землю и горы, на побережье приплыли и заселили его мастера корабелы и мореходы, называющие себя Чиранцами, от слова «Чир», – по ихнему море.

Руины позабытых городов быстро зарастают кустарником, заносятся песком и пылью. Точно так же заносятся песком забвения, покрывается пылью безразличная, людская память о великих делах и победах, совершенных совместно во имя одной великой цели, из-за тогдашнего единства в конце концов достигнутой.

После некоторого времени общего расцвета и благополучия, солнце в который уже раз опять заиграло на жаждущей смерти стали.

Расплодившиеся кочевники рхары ,разрушив пару загорных городов не ограничившись этим, начали досаждать корхам. Корхи, озлобившись, объявили всеобщий сбор , и пошли на загорную, по ту сторону подковы, равнину. Немного там порезвившись и пограбив, вернувшись, передрались из-за добычи между кланами.

На фоне всей этой еще не чересчур кровопролитной грызни и началось объединение живущих в долине Норгов и Ургов, они нашли себе надежного союзника, не покорявшегося никогда и никому - Великий Лес. Ужасный и смертоносный для других,Он, дал свое покровительство зарождающейся цивилизации, начало которой положил союз трех народов. Норгов, Ургов и спасенных ими пришельцев из других миров. Этим союзом и были обозначены первые годы строительства черно–белого города.

Даже начало Норг–Урга состоялось при трех народах. А что теперь ..., я плеснул в лицо воды, – один лежу здесь. Странные номера выкидывает время, из трех народов остался я один, а рядом шкрябает камень тоже единственный гут, чей родовой корень, быть может, древней этих гор.

Подумав так, я ощутил себя маленькой песчинкой, маленькой, невзрачной песчинкой, одиноко парящей в бездне времени.

И еще я ощутил, что если сейчас, в сию же минуту, не вылезу из воды, то попросту сварюсь вкрутую. Перевернувшись на живот, тяжело дыша и охая на манер какой-то бесхвостой рептилии, вылез на берег, дополз до стены и приткнулся к ее шершавой поверхности спиной.

– Ты давай, домывайся быстрей, – услышал я голос Тулега. – Есть охота…, а может, ты не хочешь?

– Хочу, хочу, сейчас иду, – крикнул я в его сторону.

Нужно было снова лезть в воду, вспотевшая голова чесалась пуще прежнего, я так и не удосужился намылиться, точней наглиниться, Тулег вместо мыла использовал одну из разновидностей глины.

Отмывшись, я пьяной от легкости во всем теле походкой, направился к загородке, там уже вовсю гремел посудой Тулег.

На столе, исходя паром, в крышке котелка лежало несколько пупырчатых корнеплода, я пощупал котелок с почти не тронутой с прошлой варки кашей, он был разогрет, рядом с котелком одиноко стоял мой стакан, один его каменный собрат вчера трагически погиб, другой еще не состоялся как личность.

Тулег сидел, задумчиво возложа левую длань на изрядно до этого початый кувшин.

– Ты же не собирался пить прямо со сна, – понял я его мечтания.

Он молчал печально и задумчиво, и это молчание красноречивей слов вещало, что именно этим он и собирался заняться. Наконец, он сказал, по–моему, сам для себя, в продолжение размышлений: – Ну не совсем же со сна.

– Нет, нет, я только воду, – твердо отрицательно затряс я головой, взял стакан и направился к водному кувшину. Уже у кувшина, допивая второй стакан, услышал: – Тогда я тоже не буду, – и погромче, – Мне водички захвати.

Вернувшись, ставя на стол заполненный стакан, я подшутил над ним: – Ответственное решение.

Он отшутился: – Мы, гуты, знаешь какие! У–у–у… – протянул он, скорчив заумную гримасу, наигранно важно покивав, дескать – у–у–у какие, и даже лучше.

За едой я начал долгожданный им рассказ, и начал известно с чего, с описания желто–серого пластика стен, затем перешел к подробнейшим описаниям межкоридорного быта и нравов, царящих в тех коридорах, выуживая сонно кошмарные образы и ракурсы из болезненно, от этого, пульсирующего сознания. Тщательно следя, чтобы слова не затронули тонкую материю Магии Вещей, не хватало еще пережить заново укол икс–1, последующую за этим ночь в карцере, заново увидеть последний приступ Молчуна, или снова ощутить себя прикованным к койке, увидеть блеск лысины Внота, почувствовать запах икса–3, или пережить встречу с Тем.

Нет, я этого не хотел, если получиться самопроизвольно, так тому и быть, но старался не увлекаться и все равно заметил, что зябко потею, а пальцы предательски дрожат. Даже разговаривать о тех временах все равно, что прыгать по битому стеклу голыми ступнями.

До этого Тулег выполнил свою часть труда, тяжелую работу воспоминаний, теперь мне предстояло выполнить свою, и мериться в подъеме тяжестей этого рода мы сейчас не будем, да и не нужно нам этого все равно, весь груз теперь общий. Тулег внимательно слушал, и сила моих слов ощутимо на него давила, сначала он нервно почесывал шрамы, потом, где–то к последнему моему разговору с Лукой, он резко вскочил, сделал несколько порывистых шагов вдоль стола к стене и обратно.

– Не могу я этого просто так слушать. Не могу, – потом тише. – Пошли к выходу, я там хоть чашку пошкрябаю, руки займу. А–а–а, – вопросительно протянул он., – Там и расскажешь, а–а?

– Конечно, – коротко ответил я. С облегчением соглашаясь, радуясь короткому перерыву, внутри собираясь для продолжения.

Возле прохода, усаживаясь на прежнее место, Тулег с ходу принялся на работу над заготовкой чаши, а я, перейдя ручей стока, чтобы меня не знобило, разделся, и снова залез в купальню, в этот момент, по настоящему радуясь глубинному теплу заполняющих её вод.

Услышав мои действия, Тулег перебрался на эту сторону протоки, устроив свою переносную мастерскую в паре шагов от купальни и самого её стока.

– Сранные демоны, – ужасно по–гутским понятиям выругался он, не то удивляясь, не то поражаясь, спросил, – как ты вообще там не свихнулся?

"То–то он скажет дальше", подумал я и начал рассказ про последние дни Луки, про Шоха и Глота, пластиковое кресло и встречу с Тем…

Время исчезало, растворялось в моих словах и переживаниях. Иногда мое тело чувствовало перегрев, вылезало на сушу, бессознательно как раненое животное, чувствовало озноб, снова возвращалось в теплое место.

Несколько раз мои слова затрагивали материю Магии Вещей, но в какой период рассказа, точно я не осознавал, лишь по возможности пытался отстраниться от страшных мгновений, я уворачивался от них, как от брошенного камня или выпущенной отравленной стрелы.

Я рассказал, как мы с охранником вломились в разгромленный накануне перерожденцем Шохам кабинет, где нас встретил занимающийся утренней гимнастикой, обалделый Сомов, и понял, что выдохся, язык прилип к небу, губы не слушались. Я прокряхтел:

– Тулег, больше не могу.

Он быстро сбегал к загородке, приволок кувшин с водой, весь. Облил и напоил меня, и я почувствовал спиной камень, и еще, что за время рассказа умер и воскрес раз пять к ряду.

Окончательно очухавшись, подумал вслух-"сколько же времени прошло" .

Тулег коротко и ясно, по своему ответил:– Во, – и подсунул мне к носу отлично выделанную, чашу.

– Угу, – понял я. – Значит, много.

– Прилично, – протянул он, и вид у него при этом был хмурый, какой-то осунувшийся что ли.

– … Представляю тогда какой вид у меня, – почему–то опять вслух подумал я.

– Не знаю, – честно признался он, – но на слух неважный, хотя могу тебя заверить, лучше прежнего.

– Да, наверное, – согласился я, отпихивая его ногу со своих штанов, потому что иначе их невозможно было одеть.

Весь путь к жилой отгородке я парил над полом, легкий как бабочка, и также зигзагообразно, ноги заплетались не чувствуя веса тела. Тулег шел туда целенаправленно и скорой твердой походкой, неся перед собой полупустой водный кувшин, он спешил, сказав еще у купальни, что время теперь как нельзя подходящее, к тому же новоявленную чашу требуется опробовать…

Когда я прибыл к столу, на нем уже стоял готовый, как воины к бою, заполненный до краев мой стакан, свою чашу он, заполнил при мне.

– А перекусить, – поинтересовался я, крутя в руках пустой, выскобленный ложками до блеска, котелок.

Тулег, уже было вознесший чашу, на секунду застыл, на его лице отразилась нешуточная борьба за первенство того или иного действия. Наконец, он решился, с тяжелым вздохом поставил чашу на стол, скоро направился к выходу, из загородки, на ходу сказав:

– Сейчас караковых сушек принесу.

Я решил, что сушки, конечно, неплохо, а похлебать чего–нибудь горячего будет еще лучше – организм требовал.

Поковырявшись в растрепанном рюкзаке, выудил оттуда удаленный сплюснутый желтый брикет концентрата, ободрал с него обертку, взяв со стола котелок, на выходе столкнулся с Тулегом:

– Ты куда?

– Сейчас горячего соображу, – обходя его, сказал я.

– Да ну его, – нетерпеливо переступая с ноги на ногу, встряхнул он связкой сушеного мяса.

-Инопланетная еда, – позвенел я в ответ брикетом об котелок.

Он заинтересовано нащупал котелок, достал из него брикет, поднес его к носу. – Пахнет неплохо. А долго он ва…

– Две минуты, – перебил я его. Он закинул брикет в котелок, и я, зачерпнув из кувшина пресной воды, направился к кухне.

Потом мы много пили, ясно чего, я рассказал ему про ядовитого скорпиона, чуть не отправившего нас с Нестором к праотцам, он мне про соус из летучих мышей. Мы снова выпили, вскоре я устал, лег, где сидел. Тулег завозился, встал, сказал, что уже пованивать стал, пора искупаться, и вышел.

Я лежал на левом боку, в ушах гулкими толчками шумела кровь, со стороны зала слышались резкие всплески рьяно купающегося, буйно горланящего песни, Тулега. Через некоторое время наступила тишина, но уснуть я все равно не мог, даже на минуту закрыв глаза, я ощущал невыносимую скуку и одиночество, а с открытыми лежать и вовсе надоело. Я встал, покачиваясь пошел к озеру посмотреть, что там происходит и почему так тихо, и оказалось, поспел как нельзя ко времени. Тулег с почерневшим, набрякшим дурной кровью лицом, храпел, откинувшись на спину, таки не удосужившись вылезти на берег, лишь возложив на него, голову.

Сквозь сон его лицо нервно дергалось, свободно плавающие в воде руки вздрагивали, кисти самопроизвольно сжимались в кулаки, тут же бессильно разжимаясь. Я подсунул свои кисти ему под мышки, выволок полуваренное тело на берег. Пока раздумывал, что же предпринять дальше, его единственный незрячий глаз открылся. Он вполне сносным голосом что-то спросил по–гутски, не дожидаясь ответа сел, посидев секунду, порывисто вскочил, его при этом занесло, я перехватил его за локоть, не дав по новой нырнуть в купальню, а может и дальше. Повиснув у меня на руках, он застыл, потом спокойно, словно попросту оступился, встал на ноги, отстранился на шаг.

– Ты, – сказал он, то ли спрашивая, то ли констатируя факт моего существования.

– Я, – утвердительно ответил я.

Он кашлянул, подергал острым кадыком, сказал:

– Глотка пересохла, пошли выпьем.

Сейчас ему было на все начихать и растереть, вполне понятное чувство…

Шлепая босыми ступнями по берегу озера, разбрасывая вокруг капли воды, он двинулся к загородке, с его одежды текло ручьями, то ли он попросту позабыл раздеться, толи у него так было заведено, в общем, в этот раз бултыхался он, как был, в своем одеяло-подобном балахоне.

За столом, после чашки другой, он сообщил:

– За это время, что мы встретились с тобой, было выпито напитков больше, чем за все предыдущие пять лет.

Я, воодушевленный таким открытием, приподнял отпитый стакан, он тоже. Мы, конечно же, не остановились на достигнутом, кто угодно, только не мы, немногие кто пережил слишком большое давление на слишком крутых поворотах судьбы. Внезапно нахлынули старые воспоминания, и я, встав, что было сил, заорал. – Слишком большое давление.

Тулег напрягся, вскочил, проорал то же самое, и после мы долго скакали вокруг стола, отплясывая совершенно безумную пляску, выделывая кренделя, ногами приплясывая и маша руками во все стороны, безустанно оря как заклинания, фразу –« Слишком большое давление».

Выплясывая вокруг стола, я споткнулся о пустой винный кувшин, свалился лицом вниз, встать уже не смог, но и не лежал смирно. Еще долго слышал свой крик сквозь наступающую темноту, не сдаваясь ей до последнего, вполне может быть, бормоча эту фразу уже спящим.

Очнулся неожиданно легко, но попытавшись встать понял, первое впечатление обманчиво. Я этому не удивился, прекрасно помня, если так можно сказать, вчерашний день, чуть не угробившие нас обоих буйства жизни. Сейчас мне было плохо, но я ни о чем не жалел, изменить что либо было невозможно, и противостоять тоже. Мы оживали, и это должно было как–то проявляться, все-таки мы не камни и не деревяшки.

Я пробормотал засевшую в голове фразу, – "Слишком большое давление." – Тут же, поморщившись от боли... нижняя челюсть... вероятно ударился при падении. Также болело вывихнутое правое плечо, колено, левая рука подозрительно похрустывала в локте.

Ладно, решил я, это миновало, и теперь нужно как–то продвигаться дальше.

Здесь хорошо, тихо и спокойно, есть вода, еда, тепло круглый год, но я не гут, и мне нужно небо над головой, и больше всего этого вместе взятого, меня тянуло в долину. Туда, где у подножья трех холмов некогда находился черно–белый город, прикрытый с одной стороны необычным Лесом, вечно зеленым и вечно живущим своей потаенной жизнью.

"Туда, нужно туда", – кивал, я в тон своих мыслей,: – "там все знакомо, там будет легче думать, принимать решения"

Здесь хорошо, спокойно, безопасно, но серо, как–то тоскливо, беспросветно что ли: тяжело вздохнул я. А как же быть с Тулегуфтом? Оставить его здесь я и подумать не мог, а брать с собой... Там в большом открытом мире, гут, несмотря на все свои выдающиеся качества и способности, слепой, навряд ли долго протянет. И еще вопрос: захочет ли он отсюда вылезать; здесь он, как дома, хозяин, а там…

По–настоящему, что там я и сам не знал, прошлая жизнь ушла, канула в небытие, и я скорей всего выберусь в непонятный мир, в котором, наверняка, не плохо прижился Хогон. Серых Плащей не стало, и этого засранца некому было научить уму–разуму, оттаскать за подлые уши.

Норг–Урга не стало, зато появилась новая сила по прозвищу Ворз–Гох, и тот не будет распекать Хогона за его гнусности, не только не будет, но и поможет, надоумит, где и кого правильней извести, как и что хитроумней под себя подмять, оттяпать или перекроить. А, вообще–то, хрен его знает, как они между собой ладят. Меня осенило: «Хогон вот ради кого, верней, чтобы до него добраться, Тулегуфт согласился на любые тяготы, преодолеет все препятствия».

Это так, но сейчас этого я допускать не хотел, и совсем не из-за опасений по поводу здоровья Хогона. Нет, я знал, во что тот превратился, и не хотел, чтобы пострадал гут, а он обязательно пострадает, если раньше меня доберется до этого оборотня, снедаемого непонятными стремлениями, окруженного непонятной силой. Очень даже предполагаю, что и я в данный момент с ним не справлюсь, но разве это что–нибудь меняет, я буду искать его, и если, у меня ничего не выйдет, на поиски отправится он, последний гут из Гут–Тара, Тулегуфт последний из Глуфтов. "Больше пока некому", – решил я.

Теперь нужно было созвать большой совместный совет с участием всех союзников. Пойду разбужу Тулега.

– Нет, так не пойдет, – стоял он на своем. И это после нескольких часов объяснений, просьб, изложенных до мелочей. Побуквенно разложенных десятков фактов и доводов.

Я чувствовал, что прав, и время для схватки еще не подоспело, пытался ему это объяснить. Он же твердил одно: «Пойдем, найдем, убьем», – гневно потрясал он своими маленькими, но страшными в ярости руками. «Я раздавлю его как вшу, как вонючего паразита, и пусть потом будет, что будет, мне плевать, и пусть это будет последнее, что я смогу сделать в этом мире, я все равно это сделаю», – бушевал он.

И я понимал, по–своему он прав, и что права на шею Хогона у него не меньше моего, но на самом деле сейчас проблема состояла не в этом, мы резко расходились во мнениях о деталях. Он предлагал пробраться в долину, порыскать там, ненавязчиво разузнать (и это с его то внешностью), где может находиться такой–то человек, уж Хогона то не спутают ни с кем, даже единожды увидев или услышав о нем, так что в его предложении была доля здравого смысла. Тулег жаждал встречи, и что будет потом он не задумывался, встреча и являлась всем «потом», отмщение стало его наитием, он простодушно думал, что справедливость должна восторжествовать, и его одержимое упорство, вопреки всему, достигнет цели.

–Мне терять нечего, – немного угомонившись, пробурчал он.

И опять я терпеливо, как маленькому несмышленому ребенку объяснял ему, что Хогон владеет магией или чем–то подобным, что он не человек в обычном понимании этого слова, и что подобраться к нему будет нелегко, про себя подумав - «тем более, слепому».

Хо–ха, он же гут, он отвечал, что магия на перворожденных не очень то и воздействует, и всё началось по новой. Я доказывал, он закипая начинал вскакивать, угрожающе трясти сжатыми над головой кулаками, выкрикивать в своды пещеры ругательства на нескольких языках прошлого мира.

Мы не однажды, когда страсти накалялись добела, расходились по разные стороны зала, и оттуда покрикивали друг на друга, отстаивая каждый свое мнение, свою сторону.

После некой разрядки, сходились посреди зала у берега озера и объясняли, я или я, оба, что все прекрасно обдумали, и вообще, все уже давно решено и по–другому быть не может, потому что не может быть!. .

Два раза во время батального застолья я варил концентрат, мы его проглатывали, время шло, мои силы были на исходе, но мы не продвинулись в понимании ни на шаг.

Наконец, он меня достал окончательно, гута, который точит чаши из булыжника, просто так, для развлечения переносит тонны камня, если он по–настоящему упрется, трудно, да нет, почти невозможно, переубедить. И по тому я сказал, а что мне оставалось делать, на прямоту:

– Тулегуфт но там же большой открытый мир, а ты… – я тактично помолчал, упустив часть предложения, продолжив.– А этот гад Хогон скорей всего хозяйничает там, как у себя дома…

Своды зала затопило звенящее безмолвие, в первые за довольно большой отрезок времени.

С минуту Тулег сидел молча, на глазах, наливаясь, словно пиявка кровью, яростью. Он прерывисто часто задышал, его шрамы от прилива дурной крови почернели, на шее, висках и руках, веревками вздулись вены. Он медленно, будто поднимая непосильный груз, привстал, ледяным тоном поинтересовался:

– Ты сказал, что я слепой и беспомощный…

– Тулегуфт, не надо все утрировать, я сказал совсем не это…

Не дослушав, он резко обернулся, пошел к углу загородки.

Я промямлил:– Ты должен серьезно обо всем по…

Он вернулся, держа в руках уже взведенный и заправленный короткой толстой стрелой самострел. У меня в голове зашевелилась дурацкая мысль: "сейчас пристрелит". Он прошел мимо, у выхода из закутка приостановился.

– Пошли.

– Куда? – обалдело вслед за ним сорвался я с места.

У берега озера он сунул мне в руки самострел:

– На, я сейчас, – устремился он к кладовке.

Скоро вернулся, держа что-то в руке, забрал самострел, на его место мне в руку сунул шершавый клубень с полкулака величиной, напористо пообещав:

– Сейчас, сейчас. – Отошел к выходу из пещеры, оттуда крикнул. – Кидай в воду.

Я навесом кинул клубень к середине озера. Клубень шлепнулся, тут же послышался сухой щелчок спущенной тетивы, упавший клубень по инерции погрузился в воду, вынырнув разлетелся от удара стрелы.

Я стоял с открытым ртом не в силах переварить увиденное, даже зрячий не проделал бы такое, нет, такое мог сделать только слепой, уникальный слепой; просчитать звук всплеска, время спуска и полета стрелы, ее встречу с вынырнувшим именно в нужное мгновение клубнем…

На этот раз он превзошел все мои ожидания:

– Как ты это сделал? – не стыдясь своего восхищения, спросил я у подошедшего гута.

– Закрой глаза и не открывай их пять лет, тогда, может быть, и поймешь, – без лишних эмоций объяснил он.

– А если их откроешь ты? – внятно выговаривая каждое слово, спросил я.

Он вздрогнул. – То есть, кто это ты?

– Я говорю о тебе, если тебе удастся снова прозреть?

Его лицо нервно дернулось. – Ты зачем это говоришь? Ты…

– Я не дурак, чтобы с этим шутить, – резко заверил я его, – те пришельцы, что дали мне эту одежду и вещи, лечили меня.., они очень многое могут…

Его лицо прояснилось, обмякло, плечи расправились, он задумался, потом вмиг поскучнел:

– Да, нет, – сказал он, – такое невозможно, да и зачем я им нужен?

– Нужен, нужен, – запротестовал я. – теперь они наши союзники, не забывай, что я тебе рассказывал, да и просто хороших людей среди них немало. Найдешь там Нестора, расскажем, как мы встретились, он тебе, будь уверен, как родному, поможет.

Его лицо разгладилось, он задумчиво массировал пальцами левой руки исковерканную шрамом глазницу. А я размышлял, что если доктора из подгорной колонии не помогут ему, ну хотя бы с одним глазом, то мне придется наложить на себя руки. Пообещать слепому зрение и обмануть его – настоящее преступление, останется только вздернуться, ей, ей, только это. Вот Хогон обхохочется, когда узнает, что Удун Ург, ученик Тагуна, улизнувший из его черных лап, удавился собственноручно.

Шутки шутками, но я опять резал по живому, выбирая из сотни путей самый верный, надеюсь, выбор правильный. Надеюсь. А узнаю позже…

Тулег тяжело вздохнул, как–то потерянно сказал, – я не могу.

Я молча пошел к закутку.

Он мне в спину:

– Ты пойдешь туда за ним… А я там буду отсиживаться, да в задницу карака, это зрение, и без него обойдусь. А если что с тобой, как я с этим потом жить смогу, даже со зрением, как не крути, а выходит, я предателем стану на вроде Хогона, так что ли?…

Я вяло зашел в закуток, плюхнулся на ставшее моим место, возле стола, поставил светильник прямо перед собой, упер локоть в плиту стола, подбородок в сжатые кулаки. Подумав: «Вот же упрямец, но я на его месте поступил бы точно также, и никто бы меня не уговорил».

Для тех, кто в нем может выжить, слишком большое давление, прессует свои законы жизнь, не разумные, не плохие или хорошие, а прессованные – ровные и плоские, и с этим ничего не поделаешь.

Тулег прошел мимо стола сразу к лежаку, безмолвно на него завалился. Я чувствовал себя усталым и разбитым, почти так же, как после штурма чуть не доконавшей меня расщелины. На карачках подобрался к спальному мешку, разровнял его, улегся на спину, меня задавила вялая апатия, но сон не шел. Лежал, пялился в сумрак потолка, слушая как с сопением беспокойно ворочался с боку на бок Тулег.

Через некоторое время я услышал:

– Удун.

– Да.

– Ты не будешь его искать, подождешь?

– Нет, просто пойду к городу, к лесу.

– Тогда ладно, я пойду к врачам, мне ведь тоже хочется побывать в родных местах, но только с одним условием.

– Каким?

– Ты не будешь его разыскивать хотя бы четырнадцать суток…

– А потом?

– А потом я подойду к тебе, там и решим.

– Думаешь, успеешь за четырнадцать дней?

– Тебе, какая разница, уговор есть?. .

– Есть, – подтвердил я.

Он поинтересовался, – Ты, вообще–то, как себя чувствуешь?

– Да вроде бы нормально.

– Тогда завтра еще поднюем, подготовимся и на следующие сутки в путь.

– Время не ждет, вопросов нет.

Он:

– Время не ждет, а все дела надо завершать.

Я:

– Попробуем.

– На хрен – заворочался он, устраиваясь поудобней.

Тишина. Плеск воды. Шумов с нижних ярусов в последнее время я не слышал, распугали мы их что ли, давеча перепившись, подумал я о морских тварях, и с этой победоносной мыслью отошел в сумрак сна.

Проснувшись, и хорошенько на дорогу отмывшись в купальне, мы решили последнюю дневку ознаменовать пиршеством и умеренным винопитием.

Тулег заварил вкуснейший соус из корнеплодов и сушек карака, густо приправив его ароматными травами. Делов, впереди было предостаточно, потому подняв чарку–другую и наскоро похлебав горячего, гут умчался в темные переходы лабиринта, сказав, что припрячет понадежней, оставшийся припас.

Пока он отсутствовал, я перебрал и уложил рюкзак, успел даже подремать.

Потом мы обмыли наследной бабушкиной настойкой его возвращение. Тулег засел за пошив заплечного мешка из грубой невыделанной кожи, а мне делать было нечего, я просто сидел рядом. Мы болтали, обсуждали дальнейшие планы, в воздухе витала тревога перемен. Я сказал ему, что расщелина, по которой я добрался, сюда, засыпана обвалом. Он не удивился, сказав, что зимой по той расщелине никто никогда не ходил, во всяком случае, на его памяти такого не случалось. Рассказал, что расщелина та вовсе ненадежная, потому что там и в другое время года нередко случаются обвалы, камнепады, а бывает сходят сели, (Отшельник говорил также, припомнил я)

Я поинтересовался, а как он спуститься в котловину. Он отмахнулся, сказав, что туда есть с десяток путей, и через верх по гребню скал, и через средний ярус лабиринта, и даже через нижний. Мы помозговали, обсуждая лучший путь, решили, что надежней ему идти по лабиринту безопасней, к тому же нам от части по пути.

Он сказал, что сначала проводит до выхода по ту сторону, в Лесную долину меня, а потом вернется через знакомый ему лаз, выберется чуть пониже от ненадежной заваленной расщелины, прямо на обставленную столбами дорогу. С этим решением мы подняли по чарке, перекусили, выставляя на свет еще одну задачу, как нам при встрече, если такая состоится, не разминуться, ведь местность там, возле города, теперь сильно изменилась. После долгих споров, сошлись на встрече, на вершине среднего холма, одного из трех, что окружали пригород со стороны гор. Подумав еще, решили немного перенести встречу в древнюю часовню, которая стояла у этого же холма, но в укромном месте. Вершина холма хорошо просматривался на многие километры, а маячить лишний раз в сложившейся ситуации не хотелось, кто знает, что теперь, там, вокруг творится. Так же решили увеличить время ожидания встречи с четырнадцатого до шестнадцатого дня, включительно от момента расставания. Трое суток мы должны ожидать сотоварища, если встреча не состоится, то уговор расторгнут, и каждый волен, дальше, делать, что считает нужным.

Уговор был составлен по всем правилам военного времени, закреплен рукопожатием, обмыт лучшим напитком; если не я, то Тулегуфт в этаких вопросах неплохо разбирался.

После мы прикинули, какая погода сейчас в лесной стороне, Тулег сказал, что когда он бегал к дальней кладовке, в сквозняке снаружи почувствовал признаки оттепели: «наверняка», – сказал он, – «в низовьях возле леса уже тепло и снега нет, а вот что касаемо гутской котловины, там снега еще немерено. Хотя…», – чуть поразмыслил он, – «если погода установится, скоро и в ней все порастает».

Я предложил ему зелёные штаны, и свитер. Он отказался, тогда я объяснил, что там, по ту сторону у леса они мне все равно не нужны, лишний груз, а ему лезть через сугробы. Подумав, он взял одежду, сообщив, что вода с нижних ярусов уходит, в лабиринтах все тихо. Затем он сорвался с места, выбежал к выходу из озерного зала, долго там стоял, вслушивался, нюхал сквозняк. Вернувшись, удовлетворенно подтвердил предположение: – Тихо, морем не пахнет, так, попахивает.

Снаружи заканчивалась затянувшаяся зима, и это чувствовалось даже здесь глубоко под горами. Бури на побережье утихали, из пещер уходила выдавленная ими вода, а значит, вскоре весна и наружный мир наполнит тепло и свет, что и говорить, неплохая новость, ведь я еще так ни разу и не увидел солнце.

Чудесный напиток радовал сердце, проносился по мыслям весенним легким ветерком, уносящим с собой тревоги и обиды минувшего, раздувая туманы будущего. Мы неплохо посидели эти последние часы, последней здесь дневки.

Проснувшись, как следует, позавтракав, мы стали собираться в дорогу. Тулег совершил последний обход, проверив все ли уложено, прикрыто, убрано и замуровано, из обхода он принес три связки сушеного мяса и небольшой бурдюк. Вязанки мяса он самолично, затолкал в мой рюкзак, из бурдюка заполнил дареную Нестором флягу, сказав, что это крепчайший настой из трав и медового вина.

Через несколько минут все было уложено. Тулег и вовсе отправлялся налегке, закинув в сшитый по упрощенным чертежам моего рюкзака, мешок, лишь заполненный бурдюк, новую чашу, два небольших мешочка сбора особо ценных трав, пол связки сушеного мяса, да пригоршню самоцветов, добытых где–то в лабиринтах, аккуратно завернутых в истертую тонкую шкуру. В левой руке он сжимал самострел. В правой – посох темного дерева с себя ростом; узкий, весь испещренный завитками гутских узоров. На поясе у него, болтался сделанный из обломка корхова обоюдоострого меча, кинжал, в обтянутых кожей деревянных ножнах и кожаный же колчан с десятком толстых коротких трехперых стрел.

Подаренную мной одежду сейчас он одевать не хотел.

– Потом одену, – сказал он до этого, запихав скомканную одежду в мешок.

Мы немного постояли на берегу озера.

– Пошли, – сказал Тулег. – Живы будем, наведаемся сюда, попаримся…

Он первым скрылся во мраке прохода, я шел за ним, освещая путь зажатым в вытянутой руке цилиндром.

Проход сначала ровный шагов через сорок резко свернул вправо, полого пошел под уклон, еще через некоторое время проход раздвоился, Тулег без промедления свернул в более узкий, оставляя другой ручью озерного стока.

Сойдя с изрезанного водой на более ровный пол, мы пошли быстрей, запетляли несчетной чередой двойных и даже тройных развилок.

У очередного двойного раструба Тулег, по–своему заложив пятки под зад, уселся, откинулся спиной на стену. Я, обрадованный передышке, скинул рюкзак, уселся рядом.

Он пробормотал еле слышно, – Щас, щас, – приподнял руку в останавливающемся жесте, ладонью наружу, опережая готовый сорваться с моих губ вопрос, чуть склонившись, внимательно вслушиваясь в темноту. Сначала одного прохода, потому, поменяв наклон, развернув голову к другому. Лицо его при этом выражало неподдельную озабоченность.

Я тоже насторожившись стал вслушиваться. Из правого, более крупного, был слышен далекий монотонный шум воды, из левого, поуже и тесней, я ничего не слышал, разве что фоновый гул спертого в скалах воздушного потока. Нюхать было бесполезно, воздух, холодя шею под затылком, шел от нас.

– Я ничего не слышу, – прошептал я ему в ухо.

Он помахал кистью, для Тулега мое мнение о «слышу» было меньше, чем рассуждения глухого о музыке.

Я навсегда запомнил тот фокус с участием покойного ныне корнеплода, потому смотрел на вещи трезво; набирался терпения и ждал, все же от нечего делать, пытаясь хоть что–нибудь уловить, расслышать. И странное дело, теперь шум воды или чего не знаю, из большого прохода куда–то подевался, только еле уловимое шуршание воздуха, доносящееся теперь из обоих проходов, давало мне право думать, что я не оглох окончательно.

Я не выдержал, зашептал в тулегово ухо, – Чего, ну чего там?

Он красноречиво пожал плечами, поразмышляв с минуту, развернул лицо в мою сторону, зашептал, – Нам нужно туда, – махнул он рукой в сторону более объемного, некогда шумевшего водой прохода. – Но там что-то не так.

Я, – Что?

– Не знаю.

– Шумела вода…

– Не похоже, хотя… – он неуверенно замолчал.

Я, – а обойти?

Он отрицательно покачал головой. – Придется возвращаться назад. В этом месте, – кивнул он в сторону развилки – главный переход из верхнего яруса, где мы сейчас, в средний, куда нам нужно. А по боковым ответвлениям мы будем блуждать двое суток, не меньше, да и то если повезет, я в тех местах мало бывал, плохо их знаю .

Я подумал: «Как все-таки хорошо, что мы с Тулегом повстречались. Сейчас я абсолютно не помнил тот путь, по которому ходил, с той стороны гор в котловину «Птичьего следа».

Как же мы тогда находили дорогу, ведь здесь все проходы такие одинаковые…

Лонго, Лонго, да, Лонго вырисовывал стрелки возле развилок, выкапчивая темные полосы кончиком пламени масленой лампы, а Ион нумеровал их куском красного известняка. Проложив таким образом первый маршрут, мы со временем от этих меток преспокойненько уходили в бок и глубь лабиринта, нумеруя и обследуя дальнейшие переходы.

Да–а–а, не плохо было придумано, да только где теперь эти стрелки и цифры, в какой части необъятного лабиринта, и вообще, сохранились ли, навряд ли.

– Ну и что же делать? – спросил я Тулега. Возвращаться было ох как неохота, прошли мы уже немало…., к тому же, плохая примета, очень верная примета.

– Может, там ничего нет, ерунда какая–нибудь, – со слабой надеждой спросил я. – Или оно прошло уже. Я, например, ничего не слышу.

– А я слышу, – шикнул он. – Ладно, была, не была, – порывисто встал он. – Пошли посмотрим, надоело таиться, сколько можно, здесь, под горами, я не собираюсь ни от кого прятаться. Снаружи, если так необходимо, то ладно, немного можно потерпеть, но здесь,– не–е–е–т, и пусть я буду последним гутом, я буду им до конца. – Он разъярился не на шутку, подойдя к развилке, проследовал дальше в настороживший нас проход. Тулег заорал, потрясая над головой самострелом:

– Никто не вправе вступать во владения гута без его на то дозволения.

Я по памяти знал эту особенность гутского мышления, все гуты считали все пещеры, горные пустоты, переходы и туннели, без разнице, главное, чтобы это были природные или хотя бы отчасти природные пустоты в камнях, своей собственностью. И незваных гостей не жаловали, хотя званых или там хорошо знакомых обхаживали как родственников; мой собственный пример ярчайшее этому доказательство. Эта особенность, если так можно сказать народного характер. Мне вот, например, не нравится, когда рубят деревья, причем, не обязательно из Великого Леса, их–то и срубить вряд ли кто сможет, даже подумать побоится, а просто не весть какой породы деревья; не нравится и все тут. Ему же не нравилось, что кто–то, непонятно кто, шабрится по лабиринту, наверно, в его понимании такое было похоже на вора в доме или что-то очень близкое к этому.

Тулег скорым шагом растаял в темноте прохода, я поправив рюкзак поспешил вдогонку.

Проход ступеньками невысоких уступов спускался вниз, стены раструбом расширялись, вскоре я перестал видеть левую стену и потолок. Я шел, пыхтел, удивляясь, с какой скоростью Тулег передвигается даже по столь пересеченной местности. Прилично запотев, я все-таки его догнал возле огромного хаотично рассыпанного завала из плит и блоков, пластов и обломков, всё вперемешку и торчит в разные стороны. Здесь я впервые увидел, как он палкой помогает себе нащупывать путь, уже не так быстро, но все же довольно–таки сноровисто он продвигался вперед. И по–моему, для него казалось несколько унизительным, что его застали за этим занятием, скорей всего, именно из-за этого он так шустро удрал от меня – свидетеля столь постыдного для Тулегуфта Глуфта действия.

Я молча направился за ним, запрыгал по остро изломанным валунам, поднырнул под нависающую держащуюся неизвестно на чем плиту, протиснулся в узкую щель…

Увлекшись продвижением сквозь хаос камня, я не заметил, как выскочил по ту сторону завала на ровную площадку, не успев затормозить, с ходу налетел на застывшего в раздумьях гута, больно ударившись об него, словно о дерево. Он же даже не шелохнулся, лишь, скосив в мою сторону лицо, прошипел:

– Тише, ты, посмотри, что тут творится, – пошлепал он концом посоха во что-то влажное у пола.

Я все время пока шел по завалу для освобождения рук держал светильник в зубах, взял его в левую руку, яростно потер о рукав.

Мы стояли у широкой прихожей в огромный, (понять какой точно, величины не возможно), зал, свет падал только на кусочек левой стены и угол завального прохода. Пол здесь резко, но равномерно, без уступов уходил вниз, и насколько было видно, весь был покрыт черной жидкой грязью.

– Ясное дело, – подвел я итог осмотра, – грязевой сель сошел, – я ткнул его локтем в бок, – повезло нам, перед самым носом грянул.

Говоря, я разглядывал видимый отсюда белесый кусок входного угла, снизу от пола четко окантованный черным влажным следом волны, да и стояли мы на нем же, на следе. Грязь под ногами липко чавкала и воняла.

– Тулег, – обратился я к нему, – а чего оно так воняет.., да нет, смердит?

Он молчал, чего-то продумывал, вертел головой из стороны в сторону вроде, как я просматриваю, прослушивал, пронюхивал, хотя, честно говоря, я не знаю, чего здесь можно было пронюхивать, воняло здесь, как в давно не чищенном нужнике и даже хуже.

Тулег есть Тулег, я перестал его донимать, подошел к углу, примерил к себе высоту оставшегося от грязевого вала следа, здесь он был мне по грудь, значит, на полу зала меня бы накрыло с головой. Про себя дивясь буйству стихии, я поежился. Не нравилось мне это место, гадко здесь, как в могиле, и не только из-за вони и грязи. Тулег не зря носом крутит, ему тоже не по себе, и это видно даже со спины, а нам еще спускаться вниз, интересно, много ли там этого добра осталось. Нет, решил я, если глубже колена, я поворачиваю назад, в обход, и хрен со всеми вместе взятыми приметами. Хватит уже с меня грязи, хватит…

Тулег, не оборачиваясь, сказал:

– Пошли, нечего здесь торчать, – и уже не стесняясь, зашлепав впереди себя кончиком палки, шагнул вперед, я и сам бы не отказался от посоха. Кто его знает, какой там рельеф, да только где его теперь взять.

Мы спустились, к великому нашему облегчению грязь оказалась неглубокой, из-за своей жидкости она стекала по наклоненному влево дну пещеры, оставив за собой лишь тонкий след. Мы обошли несколько невысоких, до пояса, колами торчащих из-за пола, сталагмитов. Остановились возле их, судя по высоте и толщине, (чуть ли не с меня в обхвате, и значительно выше) прадедушки. Тулег потрогать побрезговал, обстукал его кончиком посоха, облегченно вздохнул, сказал. – Вот он, – указав палкой вперед, чуть левее от того, как мы до этого шли.

– Там наш выход… – явно не договорив начатое, он резко обернулся ко мне, озадаченно проговорил, – Странное дело. Там, – он указал палкой вправо, – было озеро, чистое и прозрачное. Но не в этом дело, грязь сюда нанесла необычно в этом году поднявшаяся вода, а вот что меня удивляет, озеро находится шагах в сорока, оно небольшое, чуть больше горячего из моей пещеры, за ним сразу зал заканчивается, там стена…

Пока он говорил, я обошел сталагмит вокруг, заинтересовался никак не вязавшимся с обычной колонно–подобной формой сталагмита, наростом, непропорционально выступающим на двух, или чуть больше, метровой высоте, в остальном, нормального минерального образования. Делал я это отстранено, внимательно слушая Тулега, надеясь, что он объяснит мне того, чего я сам себе, объяснить, не мог, а именно, почему эта пещера воняет не только запахом, но и, если так можно выразиться – на дух. Как только мы вылезли из завала, как только вступили в грязь, у меня в душе зазвенела нудная, как зубная боль, тревожная струнка. Я, не зная из-за чего и почему, но она, зудела, в эти мгновения как нельзя ощутимо.

Голос Тулега продолжал вещать, я медленно, словно бы нехотя стал поднимать руку со светящимся цилиндром вверх к наросту, как и все здесь, измазанному грязью…

–... И вот что, – говорил гут, – я не могу понять. Складывается впечатление, что сель сошел с той стороны, откуда он сойти никак не мог. Со стороны озера, но там стены, в ней нет проходов, нет даже сколько–нибудь значительных трещин, и вообще, все выходы из этого зала, кроме того, через который мы вошли, ведут к нижним ярусам. Они все под уклоном спускаются вниз. Так откуда тут взялась селевая волна…

Я захрипел, его голос вмиг умолк.

У меня перехватило горло, желудок содрогнулся в спазме, и если бы его не опередило горло, то меня бы вывернуло, мощно и откровенно. Я, наконец–то, понял, разглядел, что за нарост так нелепо торчит из колонны сталагмита.

Две крупные лапы даже теперь, посмертно, сжимали каменный столб, удерживая собой массивный остов пещерного льва.

Ощерившаяся, забитая грязью пасть, вываленный из нее, измазанный темной слизью, необычно длинный язык, торс где–то за холкой у передних лап резко обрывался вывороченными ошметками останков легких, и больше ничего.

Кто или что могло сделать такое со страшным, неимоверно могучим хищником, кроме своих собратьев, не имеющим естественных врагов.

Я пытался сказать, Тулегу, об увиденном. Но из горла вырывались лишь нечленораздельные звуки, а в голове метались мысли – вопросы: «Кто или что способно вселить непомерный ужас в эти огромные лапы, которые теперь, даже после смерти не в силах разжать своей хватки, и кто, (да, без что) с легкостью человека, надкусывающего фрукт, начисто скусил большую часть львиной туши».

По одному из обрывков легкого, стекла тягучая густо перемешанная с грязью, капля сукровицы, остановилась на остром конце растерзанной плоти. Словно пиявка, налилась, надулась, липко оттянулась и сорвалась вниз, чуть не задев высоко поднятый цилиндр–светильник.

Я с омерзением отдернул руку, наконец–то выдавая, – Тулег, тут…, тут кто–то есть.

С началом моей фразы руки гута ожили, причем сам он не шелохнулся.

Отпущенный посох упал на грудь, руки перешли к самострелу, мышцы на них вздулись, послушался негромкий щелчок вставленной в замок спуска тетивы, неуловимым движением правой кисти, нырок к колчану, и стрела на месте. Оружие взведено и готово точно к концу моей заикающейся фразы, на слове «есть». Он на изготове приподнял зажатый правой рукой у спускового крючка самострел, левая уже перехватила посох.

– Не делай резких движений, – еле слышно зашептал он. – Медленно приподними светильник повыше, посмотри туда. – он выставил самострел вправо.

Я приподнял цилиндр, в сердцах про себя ругаясь, ничего его тусклый свет в этой прорве мрака, не освещал, я видел лишь встревожено прислушивающегося Тулега с вытянутой от меня вправо, левой рукой, заканчивающейся дугой самострела.

Хотя нет, или померещилось… Я сделал несколько плавных неторопливых шагов к Тулегу. Не очень далеко, сейчас не разберешь, шагах в тридцати, или…. Там где по рассказу гута должно было быть озеро, на мгновение тускловато, словно отполированная сталь в ночи, сверкнул горизонтальный овал, кажется, с кулак величиной. Отблеснул и исчез, без звука, без движения…

– Нас разглядывают, – прошептал я.

Тулег плавно приподнял посох, зашептал, – держись крепко.

Я зажал конец посоха в левом кулаке.

Он торопливо зашептал, – помнишь, в каком направлении я указывал выход?

Со стороны озера несколько раз негромко булькнуло, чавкнуло.

– Да, – выдохнул я, ощущая внутренний звон перетянутой, теперь я уверен перетянутой, до предела струны нервов, звон во вздувшихся жилах, в крови, в огромном междустенном мраке…

– Тогда беги, – неожиданно, разрывая звон тишины, гаркнул гут.

Тут же грязь озера ожила шумом прибойной волны, и в это же мгновение Тулег с вытянутой руки разрядил в ту сторону самострел.

Грязь с шумом и грохотом вздыбилась, липкие брызги зачвакали по нашим спинам. Я бежал, неуклюже расставляя соскальзывающие на каждом шагу ноги, но бежал, бежал, терзаемый ужасными сомнениями, правильно ли выбрал направление, стоит нам промазать всего лишь пару шагов, замешкаться и…

Сердце екнуло, я, тяжело дыша, трясущимися руками шарил по монолиту скалы, а за спиной бушевал океан, что-то огромное билось в грязевом озере. В общем гуле разбушевавшегося не на шутку шторма, раздавались звуки, пронизывали меня мелкой вибрацией, скалы под ногами тряслись как во время грандиозного обвала. Не растерявшийся Тулег на секунду прильнул ухом к скале, дернул меня за все еще сжимаемый мной посох вправо. Как я и предполагал, ошибка вышла, всего пару–тройку шагов.

Уже входя спасительную расщелину, узкого прохода, я почувствовал как тяжелая зловонная волна накатила, поддала под зад. Затем, мы долго и отчаянно радостно бежали вниз по пологому извилистому проходу, то и дело, оскальзываясь на затекшей сюда грязи. Наконец под ногами зашуршал чистый песок, стены "раздвинулись", мы вошли в небольшой зал и, о радость, здесь была вода. У правой стены, стекая, по свисающему с потолка сталактиту в небольшую под ним нишу–выбоину, струилась чистейшая влага.

Я обессилено рухнул возле природной чаши, Тулег присел у прохода, вслушиваясь в далекий гул. Через некоторое время, отдышавшись и наслушавшись, подошел к выбоине, отмыл руки и лицо, задиристо шлепнул кулаком правой об ладонь левой руки, заявил, – как я его!. .

Достал кинжал и начал счищать с одежды налипшую грязь.

– А кто это был? – все еще не в силах пошевелиться, спросил я.

– Не знаю, я таких не встречал и даже не слышал ничего подобного, – он обчистил кинжал о торчащий рядом сталактит, продолжил, – по–моему, этот пришел вместе с теми кричащими, из моря, во время потопа…

– А, может, это он кричал? – Предположил я.

– Нет, – отрицательно мотнул он головой. – Те, кричащие, другие, они любят проточную воду, а этот молчал, даже когда я в него стрелу загнал, и грязный он, ты же сам видел.

Слово «грязный» он произнес как ругательство, вероятно, намекая на саму суть той твари.

– Грязный, грязный, – повторил он в пол голоса, я на его лице отразилась суровая решительность. Тулег порывисто опустив кинжал в чашу, взболтнул им из стороны в сторону, вытянул клинок, взмахнул, разбрызгивая по стене брызги с лезвия, засунул оружие в ножны, взял самострел,сказал :

- Пойду разузнаю как он там.

– Кто? – не понял я.

– Он, – указал гут в сторону прохода, откуда мы только что выбрались.

– Ты что, шутишь, – всполошился я, осознавая, нет, не шутит.

– От одной стрелы, даже отравленной, он не сдохнет, – спокойно объяснил Тулег. – Нельзя же оставлять этого гада здесь, а вдруг он плодиться начнет.

У меня отвисла челюсть, я пораженно молчал.

– Ты тут посиди, а я быстро, «посмотрю» и обратно, – проверяя рукой колчан, невозмутимо сказал он. Ободряюще добавил, – высовываться не буду.

Я бессильно проводил взглядом его, удаляющуюся во мрак фигуру. Я и в правду чувствовал себя изнуренным, видно не успел восстановиться после болезни, или, быть может сказывались годы, проведенные в пластиковых застенках.

Я остался сидеть, остановить его я не мог, бегать же за ним не было ни сил, ни смысла.

Я подумал, что не зря у гутов уже многие века не было королей, кто сможет управлять целым народом таких тулегуфтов. Впрочем, в Норг–Урге их тоже не было…

Мне оставалось только тихо сидеть и с перерывами дыхания прислушиваться к звукам, доносившимся из прохода в грязный зал.

Пока что раненная Тулегом тварь, судя по доносившемуся гулу, бесновалась по прежнему. Через некоторое время звуки резко оборвались. Холодея, я примерно прикинул расстояние до зала. Затишье как раз выпадало на прибытие туда Тулега. – Да, точно, – решил я.

– Сранные демоны, – выругался я, вылезая из лямок рюкзака.

Тишину разрушила цепь гулких, на вроде далекой грозы, раскатов, за ними последовал ели слышный воинственный гутский клич, –" Хара––ра–а–а".

Я, не вставая, быстро обмыл руки, лицо, подставив вывернутую до хруста в шее голову под струйку льющейся сверху воды, ловя скошенными губами студеную струю жадно напился.

Раскаты сменились монотонным волнообразным гулом. Я уже собрался идти туда, но меня остановил звук быстро приближающихся шагов. Через минуту появился и сам их хозяин, заляпанный свежей грязью, запыхавшийся, но довольный Тулег. Отдышавшись, он сказа:

– Еще три, последняя – в упор.

– Неужели убил. – Потрясенный до глубины души, даже не обращая внимания на гул, глупо спросил я.

– Пока что нет, но четыре, это не одна, – показал он четыре оттопыренных грязных пальца. – Вот, – указал он на заляпанное свежими черно переливчатыми кляксами лицо. – Кинулся на меня, а я ему стрелу в морду, и сюда. Уф–ф–ф, – сунул он голову в выбоину с водой.

Я толкнул его в плечо. – А если бы он тебя сцапал?

– А–а–а, – отмахнулся он, – здоровый он слишком, в этот проход не пролезет, сразу же было ясно, а я раз, в морду, и в проход, – снова погрузил он лицо в помутневшую воду.

Отмывшись, как смогли (с одеждой придется подождать), мы передохнули, выпили по глотку из Тулеговского бурдюка, пожевали сухого мяса.

На душе сразу посветлело, силы понемногу стали возвращаться в мое раздолбленное тело, Тулегуфту же вообще хоть бы хны, он был бодр и весел, только в заляпанном балахоне, свои старые изгаженные грязью штаны он снял, свернул и сунул куда–то в темноту, натянув мною дареные. Мне же пришлось оставаться, в чем был, но я не сетовал, одежда, сшитая из инопланетной ткани, не пропускала сырость и холод, лишь по вполне понятным причинам пованивала.

Отдохнув, мы выступили в путь, Тулег как провожатый впереди, я за ним.

Проходы, развилки, большие и малые залы, в одном месте мы долго брели по пояс в ледяной воде, едва оттуда выбрались, попали в узкий высокий зал, на месте пола у которого зияла мраком расщелина, от нее исходил теплый поток воздуха. Тулег свернул к левой стене, здесь имелся узкий, нависающий над мраком провала карниз, по нему и пошли. Меня все донимала непонятная тяга к… Я поднял камень, швырнул его в центр провала, затаил дыхание. Воздуха не хватило, только когда я ртом хватанул следующий вдох, до слуха донеслось далекое многократно искаженное эхо, удара, да и то неизвестно о дно или о выступ стены.

Я поежился представив летящий в полной темноте неизвестно куда камень. Держась подальше от провала, поближе к стене, опираясь на нее рукой, внимательно смотря под ноги, пошел догонять скрывшегося, где то впереди, гута.

Дурманящей темнотой провал, остро сходился у покрытого трещинами и выбоинами выступа. Когда вскарабкался на него, с несказанным облегчением вздохнул.

Пройдя еще с тысячу шагов, остановились в уютной округлой нише, пол которой был усыпан мелким светлым песком. Сделали привал. Протягивая мне бурдюк, Тулег сообщил:

– Теперь уже недалеко.

Я с удовольствием отпил ободряющей жидкости, дыхнул облачком пара, здесь было значительно холодней, чем в глубине лабиринта, и это лишний раз предупреждало о скором завершении подгорного путешествия.

Штаны все-таки промокли, в ботинках стыло хлюпало, и я еще раз хорошенечко приложился к бурдюку, согреть не согрело, но настроение приподнялось. Холод нас подгонял, торопливо сжевав по кусочку сушеного мяса, мы двинулись дальше. Посвежевший сквозняк дул нам в лицо, относя грязную вонь нашей одежды, донося снаружи всевозможные, приятные запахи. Казалось, вот–вот, и выход, не тут то было, мы еще долго, изнуряющие долго шли, и под конец я совсем выбился из сил. Брел, понуро смотря только под ноги, не замечая ничего вокруг, лямки рюкзака назойливо давили на измученные одеревенелые плечи, а мои мысли текли как поток неизвестной реки, в никуда и ниоткуда.

– Эй, Удун, э–эй, ты куда? – откуда–то справа и почему–то сзади послышался голос Тулега.

Я остановился, от усталости раздраженно спросил, – Чего куда?

Он из темноты:

– Куда шли, туда и пришли.

Я ничего не понимал, вокруг темно, в свете цилиндра под ногами виден все тот же светлый, с белыми прожилками кварца, камень.

Он появился из темноты:

– Пришли, здесь кончается лабиринт, просто сейчас ночь, и скорей всего облачно, вот ты ничего и не видишь.

Я втянул воздух, свежий, но ничего необычного за долгие до этого часа, я к нему уже привык:

– Честно слово, Тулег, я ни хрена не вижу перемен, все так же, как и час, и два назад, камни да мрак.

– Мы в гроте, за ним начинается пригорный камнелом, сам скоро увидишь. Иди пока хворост собери, еду приготовим, обогреемся, а потом все и увидишь с рассветом.

Я скинул рюкзак на пол, приятное известие взбодрило лучше часового сна, легкой разгруженной походкой прошел шагов десять вперед. Действительно, у огромного валуна, словно вылезая из под его туши, росло сухое и голое после зимы дерево, над ним в расщелине камня притулилась кочка жухлой травы… Я снова стоял под небом, и теперь уже по эту сторону гор.

От избытка нахлынувших чувств, я высоко подпрыгнул вверх, вертикально вертанулся, чуть не свалившись при приземлении, хотелось кричать, но я лишь потряс над головой крепко сжатыми кулаками, прорычав сквозь стиснутые зубы в невидимое небо, – Ы–ё–ё–у–их. – Со свистом опустил кулаки, постояв так с минуту, начал собирать хворост.

Вдоль кромки грота лежало много сучьев и вывороченных с корнями, корявых, чахлых высокогорных деревьев, вероятно, сбитых сверху камнепадами или снежными обвалами. Сейчас снег здесь уже растаял, оставив после себя горы щебня и рогатые черепа скальных козлов, да изломанные, кое–где в щепу, стволы.

Я таскал коряги в укромный карман грота, защищенный с трех сторон, стенами. Тулег, пока я ходил за очередной порцией дров, кремнем высек искру, начал складывать костер. Я даже не успел предложить огонь газового куба, а костер уже разгорался.

Воды здесь сейчас было, не достать, наши же емкости заполнял медовый настой. От горячего, как не хотелось, пришлось отказаться, но выпить мы выпили, перекусив твердыми солоноватыми полосками мяса.

Ощутимо похолодало, снаружи грота зашуршала сухая трава, засветило в расщелинах, появился ветер, до нас, защищенных впадиной грота, доносились лишь его слабые стылые волны.

Я отдал верхнюю куртку Тулегу, влажные штаны положил невдалеке от огня на выступ скалы, ботинки пристроил рядом на коряге под ними, сам залез в спальный мешок, полулежа спиной, привалился к изгибу стены.

Тулег снял замызганную накидку, сложил из нее прямоугольный сверток, подсунув его под зад, уселся на него, от меня по ту сторону костра, уже сидя, надел дареный свитер, накинул на плечи куртку. Ветер с наружи всё усиливался, постепенно переродясь в бурю, голосившую дурными завываниями демонов, вырвавшихся на кровавую охоту из мрачных глубин.

Сейчас мы не их добыча, мы находились в укрытии, сытые, немного пьяные и абсолютно невозмутимые.

Тулег, как сидел, разморено закимарил. Его торчащая над воротником макушка бессильно втянулась внутрь куртки, скрывающей его шалашом. Из складок незакрытой застежки, где–то в районе нагрудных карманов, выдвинулся кончик свисающего к низу носа. Я еще долго смотрел на огонь, слушал стоны гор, так и заснул…