Свиток Велиара. Часть 1. Наемник

Глава 1 Наемник

- Уверен в нем? - спросил Роже Синуэ, вельможа герцога Клербо у своего слуги, переминающегося, словно школяр перед поркой.

- Как в самом себе, хозяин, - поспешно заверил его тот.

- Вот это меня и беспокоит, - буркнул Роже, презрительно поджимая губы и разглядывая массивные перстни на своих толстых пальцах. - Выкладывай.

- Так он... - начал, было, слуга, стоящий перед столом за которым в кресле под балдахином восседал Синуэ.

- Прежде всего, от кого ты узнал об этом человеке? - оборвал его Синуэ, чем привел слугу в еще большее смятение.

- Так от Слима, хозяина "Заботливого Тома". Тот, о ком я вам доложил, остановился у него, а Слим, как известно, много чего знает о своих постояльцах. А пошел я к нему, господин, потому, что всем в этом городе известно, что ежели желаешь дельце какое провернуть, то на это у Слима можно любого подвизать. У него всяких проходимцев останавливается о-го-го... А почему именно у Слима, про то меня не спрашивайте, про то никто вам не ответит, да и Том Слим пожалуй тоже. Болтают, что в его трактир приходят знатные господа, чтобы самолично потолковать с этими ребятами. У Слима и комнаты имеются для таких вот разговоров и он...

- Довольно... - перебил его Роже, слушавший с брезгливой миной на обрюзгшем лице. - Я уже понял, что этот твой Слим еще и посредник. Надеюсь, ты не наболтал ему лишнего?

- Что вы, господин? Пречистой Девой Антонийской клянусь...

- Я предпочитаю обходиться без посредников, - веско напомнил Синуэ, еще больше перепугав слугу, расслышавшего в его голосе нешуточную угрозу.

- Да я бы даже не посмел... что вы мне строго настрого приказывали... как бы мог я вас ослушаться, - пролепетал слуга, враз ослабев от страха. - Я только спросил у него, где мне найти нужного человека, и он сказал, что может поручиться кое за кого.

- Поручиться? - презрительно хмыкнул Синуэ.- Довольно не осторожно с его стороны. И что он говорит о том, за кого поручается? - Взгляд маленьких глаз Роже, утопающих в пухлых щеках, был подозрителен.

- Он уверил меня, что это именно то, что мне нужно. Я же сказал ему, как вы мне велели, что это должен быть человек искусный в своем деле и главное не здешний, никому в этом городе не намозоливший глаза. Вот Слим и заявил, что есть один такой пришлый, и что он явно на мели.

- Кроме этого, Слиму о нем что-нибудь еще известно? - требовательно спросил Синуэ.

- Сразу же... сразу же об этом спросил, ваша милость. Спросил, что этот человек может. Слим и рассказал, что, мол, видел, как пришлый отделал приставшего к нему бугая Жеко, что с пристани. А он, этот Жеко, на улице Мешочников слывет наипервейшим силачом. Он в Правом порту разгружает корабли, переносит тюки с углем и зерном, кулаками кирпич в крошку разбивает, а как напьется, начинает задирать тех, кто ему вдруг не приглянется, все норовит свои кулачища об их морду почесать. Так вот, Слим говорит, что даже и не видел, как пришлый отделал Жеко.

- Что значит, не видел? - вскинул в удивлении редкие бровки Роже. - Разве они не подрались?

- Прошу простить меня, ваша милость, - угодливо закланялся слуга, опять перепугавшись, что не угодил хозяину своей бестолковостью. - Но Слим рассказывает, что, мол, пришлый, как бы отмахнулся от Жеко, который пьяным полез на него. Глядь, а Жеко уже в лежку лежит и не ворохнется. Так Слим говорит, что видел это собственными глазами.

Выслушав это необычный рассказ, вельможа сцепил короткие пальцы на круглом животе и, прикрыв глазки, задумался.

Все это время его слуга хранил подобострастное молчание, не смея ни вздохом, ни движением своим потревожить размышления своего господина.

- Поди и приведи его сюда, - наконец произнес Синуэ, не открывая глаз. - А если окажется, что его уже кто-то нанял, скажешь, что твой хозяин не поскупиться на хорошее вознаграждение.

- Мне прямо сейчас идти за ним, ваша милость? - робко осведомился слуга, виновато моргая и отчаянно труся, что сейчас его выбранят за непонятливость и нерасторопность, и в то же время, ожидая, что последуют еще какие-нибудь распоряжения.

- Ступай, - сонно велел вельможа.

Когда слуга исчез за дверью, аккуратно прикрыв ее за собой, чтобы ненароком не потревожить хозяина нечаянным стуком, Роже Синуэ с беспокойством пошевелился в своем кресле.

Не поторопился ли он, решив принять у себя пришлого? Не рискует ли? А вдруг его дурак слуга приведет отъявленного разбойника, промышляющего на большой дороге, этакого грубого рубаку для которого жизнь его нанимателя не стоит капли воска, стекающего по медному канделябру? Но и самолично идти в дыру к какому-то Слиму Синуэ не собирался, слишком много чести для трактирщика. Однако волновался он зря.

Часы на городской ратуше не пробили и полуночи, а колокола церкви св. Августина еще не звонили к ночной службе, как в дверь покоев Синуэ тихо стукнули, заставив вельможу отвлечься от насущных дел, а именно от нечаянной дремоты, навалившейся на него. Дверь отворилась, и слуга впустил человека в длинном дорожном плаще. Пока Синуэ сонно моргая с любопытством, и не без опаски рассматривал позднего гостя, тот пройдя на середину комнаты, остановился, давая, как следует рассмотреть себя при свете трех свечей горящих в канделябре.

Незнакомец явно знавал лучшие времена и, судя по тому, как держался, происходил не из простого сословия. Но он ничем не выдавал того, что ему приходиться туго. Синуэ подумалось, что вот его слуга одет добротнее и лучше чужака, но в отличие от него, одежды слуги выглядели неряшливо, были заляпаны и засалены у ворота и на манжетах, тогда как на темных одеждах гостя не было и следа дорожной грязи. Кожаные поношенные сапоги без каблуков вычищены. Обтягивающие выцветшие штаны, темный потертый кафтан с костяными пуговицами с которых облез лак, выглядели опрятно и ладно сидели на статной фигуре.

Роже, любивший драгоценности, невольно заметил, что незнакомец не носил украшений, даже на его кожаном ремне не было бляхи. На перевязи висел короткий меч в простых ножнах. За ремень заткнуты замшевые перчатки и нож, да висел потрепанный кошель, выглядевший настолько жалко, что ни один воришка в городе до сих пор, так и не позарился на него. Дорожный плащ завязывался растрепанной тесьмой, а не застегивался фибулой, и на груди поверх кафтана не было ни цепи, ни даже ладанки со святыми мощами мучеников, которые любили носить в Клербо даже нищие.

Лицо вошедшего чисто выбрито. Темные волосы, которым он дал отрасти до плеч, тщательно расчесаны. Крупные чуть резковатые черты незнакомца были правильны и выдавали сдержанную силу. Смотрел он прямо и оценивающе. Взгляд холоден, губы поджаты.

Потевший под его взглядом Синуэ, нашел его поведение дерзким и неучтивым. Чужак не заискивал, он ждал. Роже не жаловал таких вот, уверенных в себе простолюдинов, даже ему, внушавших невольное уважение. Впервые Роже Синуэ пришла в голову мысль, а каким увидел его этот человек и подобная мысль ему очень не понравилось.

- Поди, принеси мне вина, - мрачно велел он слуге, отослав его раздраженным жестом.

- Как тебя зовут? - спросил он после, поудобнее устраивая на подушках кресла свое упитанное тело.

- Поскольку вы нанимаете меня, господин, то и зовите меня Наемником.

Голос, так странно представившегося незнакомца, звучал тихо, но имел такой глубокий тембр, что казалось, заполнял все углы комнаты.

- Ты был воином, Наемник?

- Солдатом.

- Но теперь удача отвернулась от тебя, не так ли?

Наемник промолчал, давая понять, что это и так очевидно и ответа не требует.

- Сколько ты хотел пробыть в нашем городе?

- Если бы ваш слуга не подошел ко мне со столь щедрым предложением, этой ночью меня бы здесь уже не было.

- Я готов не скупясь заплатить тебе, если разделаешься с тем, на кого я укажу.

- Я слушаю.

Несколько замешкавшийся Синуэ пытался угадать, о чем Наемник хотел услышать: о том, сколько ему заплатят, или о том кого и когда нужно убить. Роже не нравилось, что Наемник подчинял его себе, его урожденного Синуэ, чьи предки служили еще Людовику Святому и Вильгельму Завоевателю. Осознание этого привело его в дурное расположение духа, тем более что он понимал: именно Наемник нужен ему. И вот вместо того, чтобы велеть ему убираться, Роже Снуэ кинул на стол увесистый кошель, достав его из ящичка стола, решив, что следует начать с того, что волнует каждого - с денег.

- Это задаток. Здесь ровно пятьдесят серебряных. Еще столько же ты получишь после того как выполнишь то, что я велю, - сухо проговорил вельможа, ожидая увидеть вспыхнувший в бесстрастных глазах Наемника огонек алчности.

Наемник кинул мимолетный оценивающий взгляд на кошель и выжидающе посмотрел на своего нанимателя.

Круглое лицо Синуэ имело выражение постоянного недовольства, может быть от того, что его пухлые маленькие губы были вечно собраны в горстку. В длинное сюрко темного бордо, отороченное по пройме и горловине беличьим мехом которое должно свободно сидеть на любой фигуре, он видимо не без труда втиснул свое дородное тело. Вокруг головы намотан тюрбан - шаперон, состоящий из двух длинных кусков зеленой и черной ткани. Черный конец, украшенный зубцами лежал на рыхлом плече Роже. Из-под тюрбана выбивались бесцветные, остриженные до ушей, волосы.

На массивном резном столе из темного дерева в тяжелом медном канделябре догорали оплывшие свечи, дававшие достаточно света, чтобы разглядеть самого Роже Синуэ и угадать богатое убранство комнаты обшитой дубовыми панелями.

В нише занавешенной толстым гобеленом, по-видимому, была устроена постель. Напротив ниши, у стены стоял покрытый резьбой и медными пластинами громоздкий сундук, на котором как башенка высился изящный ларец с островерхой готической крышкой.

Неслышно вошел слуга, неся серебряный кубок с вином. Поставив его на стол и задержав взгляд на тугом кошеле, лежащем возле свитка со сломанной печатью, он вышел и только после этого Синуэ проговорил:

- Необходимо убить придворного герцогини Клербо.

- Плюс еще сто серебряных, - заявил Наемник с такой невозмутимостью, что Роже едва сдержал свой гнев.

Его задело, что какой-то проходимец смеет ставить ему условия, а не благодарить за милость, что его в кои-то веки наняли. И он пообещал себе, что после того как дело будет сделано, отдаст Наемника палачам и когда тот окровавленный, изуродованный пытками будет просить его, Синуэ, о милосердии, он может быть почувствует себя отмщенным за то, что этот проходимец уязвил его самолюбие. А пока Роже решил поставить на этом разговоре точку, такую же значительную как он сам, указав Наемнику его место.

- Я дам тебе еще пятьдесят серебряных к тем ста, которые ты получишь, как завершишь дело. А пока, я хочу, чтобы ты сидел тихо и не смел высовываться до тех пор, пока я не призову тебя.

Роже поднял руку и стукнув перстнями величественным жестом махнул на дверь, давая понять, что на этом визит закончен. Но Наемник как будто и не заметил его движения, забирая со стола кошель с деньгами. После, учтиво поклонившись, вышел. Это, пусть маленькое, но очень болезненное унижение, явилось еще одним поводом, чтобы поквитаться с ним.

Пока Роже Синуэ утешался грезами о том, какую судьбу в его власти приуготовить Наемнику, тот выйдя из дверей особняка, в несколько шагов пересек улочку и встал в низкой арке дома напротив, спустившись для верности на три каменных ступеней вниз, и принялся ждать.

Прошло не менее четверти часа, как он занял свой пост. За это время по притихшей ночной улочке прошел, чеканя шаг и бряцая доспехами ночной дозор и снова все стихло. В сонной тишине слышались поскрипывания жестяных флюгеров и вывесок, которыми играл разошедшейся ветер.

Дверь дома Синуэ тихо открылась, и оттуда крадучись выскользнул давешний слуга. Прикрывая фонарь полой плаща, он, держась стены, быстро дошел до конца улочки и, остановившись там, выглянул из-за угла, подняв фонарь над головой. Наемник, накинув на голову капюшон, следовал за ним поодаль, прячась в тени домов и видел, как к нему воровато оглядываясь, вышел какой-то оборванец, которому слуга что-то торопливо и взволнованно зашептал. Оборванец кивнул, кинул слуге Синуэ монету и скрылся за углом, а довольный слуга, сжав монету в кулаке, метнулся в противоположную сторону к ближайшему кабаку.

Наемник взглядом проводил качающийся в руке слуги фонарь и пошел в другую сторону, положив ладонь на рукоять меча. Он предчувствовал, что события этого дня еще не закончились и был готов ко всему. Как ни странно, он без приключений добрался до трактира "Заботливый Том" и сел за одним из четырех длинных столов. После ночного прохладного ветра несшего запах тины с реки, воздух в трактире оказался душным, спертым с запахом пота, перебродившего пива и пригоревшего сала.

К Наемнику подошел Слим, решившийся покинуть свое место у бочки с вином, из которой он наполнял кувшины, и принялся старательно протирать залитый похлебкой стол, усердно развозя жир по всей столешнице.

- Слушок до меня дошел, что желает тебя видеть сам Богохульник, - проговорил, наконец, Слим.

На что Наемник, подняв глаза, коротко бросил:

- Пива принеси.

На тощей физиономии Слима отразилась вся гамма чувств: от удивления, растерянности до испуга. По этому и по тому, как быстро и с опаской заозирался трактирщик, шаря по залу затравленным взором, Наемник понял, что Богохульник тот, с кем здесь, в Клербо, следует считаться.

- К пиву ничего не желаете заказать, добрый господин? - быстро затараторил Слим, оставив, наконец, столешницу в покое. - Сегодня суп из свиных кишок. Моя толстозадая расстаралась, видать положила глаз на одного из тех бесшабашных постояльцев, что постоем здесь с самого Петрова дня.

Наемник усмехнулся. Он уже знал, что тощий похожий на вороватого хорька Слим не в силах совладать со своей любвеобильной половиной. Никто в городе, хорошо знавший Тома трактирщика, не мог с уверенностью сказать, почему Слим терпел все это. Из-за того ли, что неуемная чувственность его Беаты приносила дополнительный прибыток не только в младенцах рождающихся каждый год; или из-за того, что она все же отменно готовила. Во всяком случае, Слим безропотно принимал появление в семье еще одного лишнего рта и, кажется, трепетно любил весь свой выводок, отчего крутился, как мог, чтобы прокормить их.

Потому отдавая должное кулинарному искусству Беаты, Наемник не стал с ходу отвергать предложенную Слимом похлебку из-за ее неблагозвучного названия. Лишь поинтересовался:

- И что такого покидала туда твоя Беата помимо свиных кишок и колдовского зелья, чтобы привораживать мужчин?

- Да ничего такого, господин, только обжарила на сале кишки, сварила их в воде, добавив туда жаренные в масле сухари, влила яичные желтки и сок кислых ягод.

- Дай мне просто мясо, если оно у тебя есть.

- Как нет, - с готовностью ответил Слим. - Беата только сегодня нашпиговала салом кусок говядины и отварила его в вине для мягкости.

- Неси, - сделал окончательный выбор Наемник.

Слим обернулся быстро. В трактире никого не было, кроме двух пьянчужек не в силах самостоятельно подняться из-за стола. Когда он поставил перед Наемником деревянную кружку пива с высокой крепкой пеной и миску с порезанным холодным мясом, то увидел блеснувшую рядом с ней серебряную монету.

- Кто такой Богохульник?

Трактирщик ждал этого вопроса, а, потому, не дожидаясь приглашения, уселся на скамью напротив Наемника.

- Ты пришлый, где тебе знать, что он всем заправляет в Клербо. Он не имеет соперников, никто не берется идти против него. Тех, кто вздумал с ним тягаться, он попросту извел. Он весь город оплел своей паутиной. Он все знает о каждом из нас, - трагически шептал Слим.

- Стало быть, Богохульник подмял этот город под себя?

- Так и есть. Все работают на него и платят ему дань. Все трактиры, гостиницы, кабаки и пивнушки. Воры, нищие, попрошайки, дома разврата, все платят ему столько сколько он затребует. Только Паленому удалось малость подвинуть Богохульника, но и он со своими головорезами не рискует идти поперек него, он вообще не рискует связываться с ним. Все мы под ним, как под Господом Богом.

- Ладно. Скажи, а почему этого парня зовут Богохульником?

- Его мало кто видел, - зашептал Слим, через стол наклонившись к Наемнику. - А кто видел его, молчит, как удавленник на виселице. Ну, а уж кого он пригласит к себе, то о том, чтобы отказаться идти к нему не может быть и речи, иначе лежать невежде с располосованной глоткой в выгребной яме. Это так же точно, как то, что Пречистая понесла от Духа Святого.

Наемник слушал равнодушно. Его, кажется, больше занимала игра с серебряной монетой, которую он, то раскручивал на столе, так что, крутясь на месте, она теряла свои очертания, то вдруг прихлопывал ладонью. Слима, не сводящего с нее алчного взора, эта игра словно завораживала, побуждая рассказывать дальше.

- А были такие, кто все же отказывался от приглашения? - спросил Наемник, задумчиво смотря на крутящуюся монету.

- Как же! Был такой! – с готовностью шлепнул по столу худой ладонью трактирщик. - О той истории до сих пор помнят. Тоже пришлый, как и ты. Отказался. Да не просто отказался, а этак свысока высказал все, что думал о Богохульнике, а его мнения, кстати, ни кто не спрашивал. Так на следующее утро у Северных ворот нашли обрубок его тела, а у Южных руки и ноги, а уж после, три дня спустя, из навозной кучи выгребли его голову. Четвертовал его Богохульник за оскорбления, которыми тот его осыпал. Вот так-то, - назидательно закончил Слим.

- Ладно, - сказал Наемник, точным щелчком посылая ему монету через стол. - Я-то, зачем ему понадобился?

- Вы, добрый господин, получили заказ, - ловко поймав монетку, которая тут же исчезла в его грязном кулаке, поклонился Слим. - И вам хорошо заплатили за него.

- Я должен делиться? - понял Наемник, ничуть не удивившись, что похоже, все в городе уже знали о том, кто и зачем его нанял.

- Вы должны, ради вашего же блага, отдать ему столько, сколько он спросит, чтобы не то что выполнить работу без помех, а просто затем, чтобы остаться живым.

- Сколько ты ему платишь?

- Тридцать процентов от прибыли. А она у меня есть эта прибыль? Но Богохульника это не волнует.

- А богатые заведения?

- Тоже платят.

- Городская стража?

- Все под ним, я же говорю! – всхлипнул, страдальчески сморщившись Слим. - Так что если ты ему без звука отдашь кошелек, еще приплатив за свое пребывание в городе, то выйдешь от него живым и здоровым, сделаешь без помех свою работу и благополучно покинешь город с кое какими деньгами за пазухой. А заупрямишься, считай это твоя последняя кружка пива, не будь я заботливым Томом, - трактирщик показал глазами на кружку в руках Наемника.

Какое-то время Наемник обдумывал услышанное, потом спросил:

- Ты мне так и не ответил, почему его зовут Богохульником?

Но Слим, пройдоха этакий, словно не слыша вопроса, что-то с пристальным интересом разглядывал над головой Наемника. Должно быть закопченный жестяной фонарь, какие здесь висели над каждым столом. Слим не признавал свечей и факелов, боясь пожара.

Тогда на стол легла еще одна монетка, которую трактирщик поспешно прикрыл ладонью. После того как Слим спрятал ее, он поставил локти на стол, от чего они разъехались по жирной столешнице, пригнул голову и зашептал:

- Слушай внимательно, потому что когда ты, даст бог, вернешься от Богохульника живым, ты поймешь, что мои слова оказались дороже той монеты что ты мне сейчас дал. Я Богохульника в глаза не видел, и звать к себе, он меня не звал. Не было мне, хвала Всевышнему, оказано такой сомнительной чести, но только поговаривают, если начнет он божиться, да елей лить, то непременно убить задумал. А ежели застращает, с угрозами налетит, запугает, то штаны может и перепачкаешь, но живым от него уйдешь и будешь с этих пор покорен ему и послушен как пес, что бежит к хозяину по первому зову.

- Замечательно, - хмыкнул Наемник, как будто речь шла не об его жизни, а о досадной оплошности, на которую ему деликатно намекнули.

Слим заметно расстроился, видя, что его рассказ нисколько не впечатлил щедрого постояльца. Он-то надеялся, как следует, припугнув его, разжиться еще одной серебряной монетой, но Наемнику стало уже не интересно.

- И как мне найти этого вашего Богохульника? - только и спросил он.

- Никак. Он сам пришлет за тобой, господин, - встал из-за стола Слим, поняв, что разговор окончен.

Наемник не выпил еще и половины своего пива, когда за стол перед ним плюхнулся какой-то маленький оборванец, наглый и шустрый как воробей.

- Ты что ли тот, кого нанял жирный Синуэ? - звонким голосом поинтересовался мальчишка.

Наемник, едва взглянув на него, принялся за свой ужин. В конце концов, поняв, что с ним не собираются разговаривать, мальчишка, сбавив обороты, жалостливо заканючил:

- Дяденька, дай медяк.

А получив его, уже нормальным, без придури голосом, попросил:

- Пойдемте со мной, господин.

Наемник кивнул и мальчишка, приняв это за безоговорочное согласие, сунув медяк за щеку, сорвался с места и выскочил из трактира, уверенный в том, что дядька следует за ним. Собственно до этой ночи никто не рисковал заставлять ждать Богохульника. Однако Наемник поднялся из-за стола лишь после того, как закончил ужинать. Бросив еще три медных монеты на стол, он вышел из таверны "Заботливый Том".

Малец терпеливо переминался на углу. На этот раз он дождался, когда странный дядька подойдет к нему и кивком не велит идти вперед и только тогда припустился бежать, время от времени оглядываясь, чтобы проверить следует ли незнакомец за ним. Запахнувшись в плащ, Наемник, не отставая, шел за своим провожатым.

В монастырях наступал час ночного бдения, а это значило, что до рассвета оставалось не так уж и далеко. Наемник нисколько не сомневался, что маленький паршивец нарочно плутает, водя его кругами, но не сказал ни слова. В эти часы улицы были темны и небезопасны, но мальчик шагал уверенно, безбоязненно. Он подобно бездомной кошке знал в Клербо каждую подворотню, каждый тупик, легко разбираясь в многочисленных, едва приметных переходах с одной улочки на другую. Их ни разу не остановили, хотя Наемнику не раз приходилось хвататься за меч. Но видимо, имя Богохульника служило твердым залогом того, что их никто не посмеет тронуть и они не будут остановлены бдительной ночной стражей.

Наемник и его провожатый изрядно проплутали по узким ущельям скользких от помоев улочек, когда от одной из подворотен раздался призывный свист. Мальчишка остановился, махнув в ту сторону.

- Вам туда, - и маленький проныра тотчас скрылся в темноте.

- Эй, - окликнули Наемника.

Пойдя на голос, он вышел, судя по одной единственной двери в глухой стене, к задам добротного двухэтажного дома. Возле нее маячила темная фигура, знаками показывая, чтобы Наемник не беспокоился и следовал за нею, но когда Наемник подошел ближе, вдруг низким хриплым голосом, обдавая смрадным дыханием гнилого рта и лука, эта неясная фигура потребовала отдать меч и нож. Наемник не шевельнулся, тогда его бесцеремонно разоружили. Только после этого, новый провожатый, - здоровяк, выше Наемника на голову, ловко управляющийся с оружием не принадлежащем ему, - открыл перед гостем дверь. Наемник поднялся по узкой лестнице, стиснутой с двух сторон массивными побеленными стенами к двери в которую она упиралась. Здоровяк, светя фонарем на неровные каменные ступени, шел позади. Распахнув скрипнувшую дверь, они вошли в длинную комнату, со стенами, выложенными из крупных речных валунов. Как и на лестнице, потолок здесь уходил ввысь, теряясь в темноте, которую не мог разогнать свет единственной свечи, горевшей в медном подсвечнике. Комнату делил на две половины, преграждавший ее узкий стол. В ней не было окон, зато имелась еще одна дверь, очевидно ведущая во внутренние покои дома. В этой комнате, бывшей в свое время чуланом, или черным ходом для слуг, по прикидкам Наемника, было двадцать шагов в длину и десять в ширину. Кроме стола и придвинутого к стене сундука в ней ничего больше не было, если не считать распятия висевшего над сундуком, да проржавевшего крюка качавшегося на веревке, перекинутой через балку где-то под потолком. Другой конец веревки был прочно привязан к вбитому в стену чугунному кольцу. Еще Наемник заметил, сваленные у двери мешки, с лежащим на них топориком.

За столом сидел старик из тех, кому как никогда подходило слово "мерзкий". Его запавший рот, сальные длинные волосы с нездоровой желтоватой сединой, бледная кожа, словно не видевшая солнца, выцветшие глаза, и елейная дрожащая улыбочка, производили неприятное и гнетущее впечатление.

По своей привычке, Наемник шагнул на середину комнаты и выжидательно посмотрел на старика, не проронив ни слова приветствия. Вошедший вслед за ним здоровяк, поставил фонарь на пол, прикрыл за собой дверь, и встал возле нее.

- Так ты и есть тот, кого в благословенном Клербо прозвали Наемником? - спросил старик, разглядывая гостя.

Едва заметный поклон Наемника подтвердил, что так оно и есть.

- Я слышал, ты получил работу, за которую тебе щедро заплатили вперед. Я человек очень скромный, ибо сказано в писании: "будьте помыслами чисты, как дети", - растянул в дрожащей улыбке узкие синюшные губы старик. Так, наверное, ядовитая гадина желает казаться безобидной букашкой, чтобы расположить к себе свою жертву. - Ты должен уважить меня, как честный человек. Ведь я хозяин в чьем доме ты намерен какое-то время кормиться. И ты ведь хочешь после того, как сделаешь свою работу уйти из Клербо без всяких сложностей? Я тебя уверяю, Наемник, что каждый твой шаг будет известен мне и без моего ведома тебе не уйти, не попрощавшись. - И он уставился на гостя тем своим немигающим взглядом, который если не пугал собеседника до полусмерти, то приводил в замешательство. - И зачем тогда тебе твои деньги? - Ласково продолжал Богохульник, поглаживая бледными узловатыми пальцами траченный молью черный бархат упленда. - Ибо сказано: "как вышел он нагим из утробы матери своей, таким и отходит, каким пришел, и ничего не возьмет от труда своего, что мог бы понесть в руке своей".

Когда в полутемной комнате отзвучали эти слова, Наемник спросил:

- Сколько хочешь, чтобы я дал тебе для того, чтобы спокойно сделать свою работу и уйти?

- Смотря сколько тебе заплатили, друг мой, - вкрадчиво проговорил старик.

Его пальцы, перебравшись к вылезшему заячьему меху ворота, задрожали.

- Ты ведь не откажешь старику и дашь мне разделить с тобой твою удачу?

Наемник молчал. Неподвижный взгляд Богохульника не беспокоил его, он не отводил глаз с лица старика, смотря ему прямо в переносицу, от чего казалось, что он внимательно слушает, думая о чем-то своем. На его плечо вдруг легла тяжелая ладонь, а ведь Наемник даже не услышал как здоровяк, стоявший у двери, приблизился к нему. Одним движением он сдернул с ремня Наемника кошель с серебром и бросил его на стол Богохульника. С глухим звяканьем тот шлепнулся перед стариком.

- И это всего лишь задаток? - не поверил негласный хозяин Клербо, глядя на кошель.

Его глаза загорелись таким живым огнем, что он казалось, даже помолодел. Наемник почувствовал, как здоровяк отступил от него, вернувшись на свое место у двери.

- Почему-то я уверен, друг мой, что ты человек не жадный, - дрожащим голосом произнес Богохульник, потирая в нетерпении ладони.

Не торопясь, почти благоговейно, он развязал кошель, взял оттуда несколько серебряных монет, положил их на стол и подвинул к Наемнику.

- Думаю, так будет справедливо. Ведь ты, друг мой, получишь еще столько же, не так ли? Аллилуйя! Не стоит благодарить меня за щедрость, - кивнул Богохульник в сторону монет, вновь затягивая кошель. - Ты, я вижу, умный человек и понимаешь, что мне, как и всем созданиям Господним, необходимо как-то кормиться. Ну вот и хорошо, - опять растянул он губы в подобии улыбки, когда Наемник, пожав плечами, подошел к столу за той долей которую ему выделили из его же денег.

Конечно, тертому жизнью Богохульнику показалось странным, что чужеземец не торгуясь, как-то уж очень легко отказывается от своих денег. Было в этом что-то неправильное и даже опасное, потому что человек ради лишнего серебряного был готов жизнь свою положить. Но для подобного поведения у Богохульника нашлось объяснение. Он считал вправе льстить себе тем, что в подобной покладистости виновата его слава жестокого, безжалостного человека, которую он всячески поддерживал бесчеловечными делами. Это ли не достойный итог его жизненного поприща?

Наемник подошел к столу, но вместо того, чтобы взять монеты, неожиданно резко протянул руку к лицу старика, сразу отдернув ее назад. Богохульник вздрогнул, обмяк и, не издав ни звука, тряпичной куклой повалился в кресло. В левом глазу его зияла дыра.

Все произошло настолько быстро, что здоровяк, стороживший у двери, не сразу сообразил, что к чему. Из-за спины Наемника он не мог видеть, что происходит между ним и Богохульником, и все же, когда его хозяин безмолвно шлепнулся в кресло, почувствовав что-то неладное, с ревом бросился на спину Наемника, но сразу же отвалился от него как набухшая пиявка от человеческой плоти, когда противник, развернувшись, встретил его ударом под подбородок.

Когда все было кончено, клинок в широком кожаном браслете, плотно обхватывающий крепкое запястье Наемника, с тихим шорохом втянулся в ножны, оставив под подбородком здоровяка смертельную рану. Оттолкнув грузное безжизненное тело, Наемник повернулся к столу и, развязав кошель, сложил туда серебряные монеты, выделенные ему скупой рукой Богохульника. Туго затянув кошель и повесив его обратно на пояс, Наемник склонился над здоровяком и обыскал его. Но своего оружия при нем не нашел. Скверно!

Возвращаться обратно по узкой лестнице, через единственную дверь, выводящую в глухой проулок, он не хотел. Там он будет словно крыса, загнанная в угол, из которого не вырваться. И Наемник покинул тайную комнату с двумя бездыханными телами, выйдя в дверь, что располагалась за спиной Богохульника и вела, по предположению Наемника, во внутренние покои дома.

Так оно и оказалось. Через нее Наемник попал в гостиную с камином и обеденным столом, застеленным длинной скатертью. В этот ночной час гостиная была пуста и темна, и Наемник беспрепятственно достиг парадной лестницы, сбежав по ней вниз. Бесшумно сдвинув засов, он тенью выскользнул на крыльцо, плотно прикрыв за собой дверь, спустился по ступеням, и обернулся. Все окна двухэтажного особняка под черепичной крышей были закрыты глухими ставнями.

Из-за угла вывернул человек и решительно направился к Наемнику, в руках он держал его оружие: нож и меч. Наемник двинулся навстречу, не обращая внимания на двоих, появившихся из соседнего переулка. Не слишком ли хорошо охранялся для простого торговца, дом Богохульника? Но раздумывать об этом было некогда, сейчас Наемнику было важно заполучить обратно свой нож и меч.

- Приятель, - беспечно развел он руки в стороны, идя к тому, у кого было его оружие.

Всем своим видом он показывал, что безобиден, беззащитен и совершенно не понимает, что происходит, тем самым снимая всякую настороженность и опаску у своего противника. И тот позволил Наемнику приблизиться к себе чуть ли не вплотную.

- Хозяин просил его не беспокоить... - сказал первое, что пришло на ум Наемник, и с силой ударил своего несостоявшегося собеседника кулаком в челюсть.

Как подкошенный тот рухнул на мостовую. Само собой, Наемник, не мешкая забрал у него то, что принадлежало ему.

Когда в его руках оказались нож и меч, он стремительно повернулся навстречу тем, что появились из подворотни. Разойдясь, они уже начали обходить Наемника, не подпуская к стенам домов, прижавшись к которым он смог бы защитить свою спину, надолго сдерживая их атаку.

Численное превосходство вселяло уверенность в этих двоих, - Наемник ждал, - и когда они приблизились еще на несколько шагов, перехватив нож, метнул его в одного, и, развернувшись, с ходу напал на другого. От столь стремительной атаки, оставшийся в живых, заметно растерялся, потрясенный мгновенной гибелью своего товарища, свалившегося с ножом в горле, а потому пропустил момент нападения. Так что когда он замахнулся мечом, клинок Наемника глубоко вошел в его бок.

Наемник уходил, оставляя на темной улочке, перед особняком Богохульника, труп, тяжелораненого, которому вряд ли повезет выкарабкаться и оглушенного ударом парня, даже не успевшего толком разглядеть Наемника.

Хотя мальчишка посыльный, это дитя улиц, и водил его по лабиринтам запутанных, произвольно возникших улочек, Наемник все же умудрился отыскать таверну Слима.

Еще в первый день своего пребывания здесь, он понял, что все улицы в Клербо выводят на главную ратушную площадь, что раскинулась возле замка герцога, к которому жались дома зажиточных горожан. Оттуда он без труда отыскал ту улочку, что привела его к "Заботливому Тому".

От словоохотливого Слима Наемник знал, что город Клербо родился под опекой замка герцогов Клербо, взращенный и выпестованный многими поколениями этого знатного рода. Герцоги Клербо всячески поощряли торговлю возле стен своего родового гнезда, и не мешали появлению возле них торговых поселений, сперва временных, потом постоянных. Река только способствовала бойкой торговле, а когда герцог снизил пошлину на право раскладывать товар возле замковых стен, это побудило торговцев осесть здесь поселением, которое разрослось в город, принявший название замка и рода герцогов. Клербо рос под защитой крепкой руки и меча герцогов, что способствовало его процветанию. Он так ни разу не был разорен, хотя осады выдерживал не раз. Конечно, некоторые представители герцогского рода были неуемны в своей алчности, но едва ли она была разрушительнее военного набега жестоких мародеров, к тому, же с герцогом всегда можно было договориться.

В конце концов, Клербо разросся настолько, что его стены заботливо охватили замок герцога, заключив в свои границы. Город сохранил хаос произвольно возникших улочек, которые стихийно появлялись до тех пор, пока магистрат не принял правило строительства и размещение домов в городских стенах. Герцог утвердил его и Клербо начал расти ввысь. Он креп и организовывался настолько, что уже подумывал о самостоятельности от герцогского рода, о которой тот, естественно, и слышать не желали. Сила пока была на стороне герцога, что продолжал ставить своих людей в городской совет, отчитывающийся перед ним по каждому поводу.

Со временем появился еще один претендент на столь лакомый кусок как Клербо. Процветающий, богатеющий город заметило духовенство, а это не мародеры и обнищавшие сеньоры, которых можно отогнать мечом, а потому герцогский замок ревниво следил за поползновениями святых клириков, решительно и даже агрессивно ограничивая их попытки навязать городу еще и духовную власть, больше чем того требовалось. Но римский папа все же запустил мизинчик в чужие закрома. Так в Клербо появилась кардинальская резиденция, ведшая переговоры и неустанный диалог от имени Его святейшества, а на самом деле, попросту приучавшая несговорчивого герцога к своему присутствию в его владениях.

Когда Наемник появился в "Заботливом Томе", Слим еще не спал, протирая и развешивая кружки на столбе возле стойки. На кухне гремела жестяными противнями Беата. Проходя мимо трактирщика, Наемник бросил на стойку две серебряные монеты, из-за чего глаза Слима округлиться еще больше.

Продолжение следует...

Глава 2

На следующее утро Клербо потрясла новость о гибели одного из богатейших и влиятельных купцов торговой гильдии, а воровской мир всколыхнулся от того, что его владыка, бессменно правящий им без малого десять лет, зарезан в собственном доме. В церквях и на папертях, в гостиных первых людей города и в воровских притонах, на площадях, рынках и в темных вонючих подворотнях, шептались о том, что почтенный Марк Краус, он же Богохульник даже не был ограблен и что это очень странное убийство.

Предположения делались одно нелепее другого, но общее мнение сводилось к тому, что до Богохульника все-таки добрался его давний недруг Абрахам по прозвищу Паленый, во всяком случае, в городе его знали под таким прозвищем. И если добропорядочные горожане, кто открыто, кто, тайно радуясь, избавлению от сильного конкурента, оплакивали его, то воровской мир затих в напряженном ожидании перемены власти. Станет ли эта перемена кровавой, никто не знал. Кто мог выступить сейчас против Абрахама Паленого? В свое время Богохульник постарался не иметь конкурентов в своем окружении, теперь их не было и у Паленого. Каждый задавался вопросом, захочет ли Паленый иметь у себя под боком людей Богохульника, пусть даже они представляли собой смирное стадо овец, но береженого бог бережет. Король всегда приходит со своей кликой и убирает неугодных. Итак, со смертью Богохульника наступали кровавые дни передела.

Понимал это и Наемник, всаживая стилет в глазницу Богохульника, и когда наутро, после роковых ночных событий, открыл глаза, то не очень удивился раннему гостю, сидящему на табурете возле его постели.

- Вовсе незачем хвататься за оружие, приятель, - проговорил незнакомец, поднимая раскрытые ладони, показывая тем, что он не вооружен. – Я пришел поговорить только и всего.

Наемник вынул руку из-под плоской подушки, под которой лежал кинжал и теперь молча ждал, что последует дальше.

- Это ведь ты завалил Богохульника? – вдруг прямо спросил гость.

Наемник сел в постели и откинул одеяло, давая гостю рассмотреть свое сильное тело с крепкими рельефными мышцами и белесыми шрамами на загорелой коже. Все то время пока он неторопливо одевался, гость хранил молчание с любопытством и восхищением разглядывая его.

- Э… э… пусть, господин, простит мое любопытство, - почтительно кашлянув, наконец, обратился к нему гость, - но ваш рисунок на плече… не похоже, что он смывается или как? В наших краях такого сроду не видывали.

- Зачем ты пришел? – Перебил его Наемник, натягивая штаны.

Незнакомец заворожено наблюдал за игрой его мышц, и синим рисунком на плече, изображающий расправленные крылья над непонятной надписью. В свою очередь, Наемник отметил бросающуюся в глаза рыжую бороду и растрепанные вихры незваного гостя.

- Поверить не могу, что ты убил самого Богохульника, - пробормотал тот под его открытым изучающим взглядом.

- С чего ты решил, что это сделал я? –удивился Наемник.

- Один из охранников Богохульника, прежде чем представиться, шепнул, что его убил незнакомец. А в Клербо, да будет тебе известно, никто не убивает с одного раза. Даже головорезы Паленого не могут похвастаться столь точным ударом. Они рубят ровно мясники и любят смотреть, как их жертва мучается, прежде чем отдать богу душу. А здесь удары чистые, точные, смерть мгновенная, благословенная. Чувствуется твердая рука опытного воина. А еще по Клербо ходят небылицы, как ты уложил самого Жеко. Я не враг тебе, но ты убил Богохульника, перебил его охрану и когда об этом узнает Паленый, за тобой начнется охота. Если уже не началась.

- А ты не хочешь представиться, приятель? – спросил Наемник, поднимая с пола и встряхивая рубаху.

- Меня зовут Рыжий Пит. Я, видишь ли, уже как три лета представляю гильдию карманников, нищих и попрошаек. А вот Паленый прибрал к себе игорный дом и дом разврата, к тому же у него и наемные убийцы имеются и за некоторые заказы он берется сам.

- И он не мог совладать с Богохульником? – недоверчиво хмыкнул Наемник.

- А Богохульник ни Паленого, ни его людей, близко к себе не подпускал. Он ни кому не верил. А Паленый теперь зуб на тебя имеет, ты у него жирный кусок из-под носа увел.

- Я ничего ни у кого не уводил. Мне предложили работу, и я за нее взялся.

- Вот именно - взялся.

- И из-за этого он начнет на меня охоту? – хмыкнул Наемник и одним махом выпил кружку воды.

- Сейчас, с самого утра, Паленый кинулся к капитану городской стражи, а это та еще свинья. С ним разве что Богохульник мог совладать. Уверен, Паленый уже знает, что Богохульник сейчас держит ответ в аду перед дьяволом.

- Это, правда, что Богохульнику все здесь про всех известно?

- Истинная правда, - подтвердил Рыжий Пит в спину Наемника, умывавшегося над лоханью с водой. – Никто из городского магистрата и пикнуть, не смел против него. Все его делишки прикрывались, даже самые страшные. А теперь его нет. Вот я и спрашиваю тебя, что мне и моим ребятам теперь делать?

Наемник даже рубаху опустил, которой вытирался.

- Меня? – изумился он, глядя на Рыжего. – Я-то здесь причем?

- Воровской мир не желает иметь над собой Паленого. Все высказались против него на сходке, что собралась перед самым рассветом. Пусть мою шею затянет пеньковый галстук, если Паленому не стало известно о нашем решении. Думаешь, зачем он кинулся к капитану городской стражи? Сам я с ним не справлюсь и тебе он враг. Вот и подумай сам… Но, разумеется, если ты не захочешь влезать во все это, мы и без тебя, бог даст, обойдемся, - мрачно посмотрел на Наемника Рыжий Пит. – Но тогда мои люди погибнут. Наемник всех кто служил Богохульнику, вырежет, чтобы без помех и оглядок править в Клербо. А тебе все равно придется с ним столкнуться, если хочешь выполнить свою работу. Без этого никак. И уж так запросто прирезать Паленого, как ты это сделал с Богохульником, тебе не удастся. Так не лучше ли нам объединится против него и придавить, что кабана на его лежке?

- Все равно не возьму в толк, чего ты от меня хочешь? – спросил Наемник, накидывая через голову рубаху.

- Делать-то что? Напасть на Паленого сейчас или покуда затихнуть, что мыши в норах? Как посоветуешь? Его люди уже крутятся у дома Богохульника и мне, если сказать по чести, это очень не нравиться.

Запустив пятерню в густые темные волосы, Наемник откинул их с лица назад, раздумывая над словами Рыжего.

- Прятаться некогда, - сказал он. – Нельзя давать Паленому время. Ты говоришь, что он начнет истреблять в Клербо все, что напомнило бы ему Богохульника. Ты говоришь, что его люди уже крутятся возле дома Богохульника и что сам Паленый стакнулся с капитаном городской стражи?

- Да, - прошептал Рыжий, побелев так, что его рыжина стала ярче.

- Выкрадите семью Богохульника, от греха подальше, и спрячьте в надежном месте. Вам это по силам?

Быстро взяв себя в руки, Пит поскреб свою рыжую бороду, что-то прикидывая.

- По силам, - кивнул он. – Но пойдут ли они с нами, не похоронив и не отдав последней почести Богохульнику.

- После похорон будет уже поздно, Паленый опередит вас. Он уже это делает. Как думаешь, зачем он сразу же отправился не к кому ни будь, а к капитану городской стражи?

- Так с подношением поди… – растеряно моргнул Пит. – Что бы заручиться его поддержкой.

- Чтобы развязать себе руки. Пока он будет вырезать твоих людей, заливая улицы Клербо кровью, капитан городской стражи останется в стороне. Он не станет вмешиваться и магистрату не позволит. Но для того, чтобы развязать против тебя кровавую бойню, им обоим нужен будет повод. Сейчас для тебя семья Богохульника слабое место иначе они бы не крутились возле его дома. Истребят их, а скажут на тебя. Скажут, что ты хотел занять его место. Капитан стражи подтвердит. Примерно так.

- О, дьявол и все его приспешники! – выругался Пит, вскочив с кресла и сорвавшись с места. – Я побежал.

- Эй! Где мне тебя найти?! – крикнул ему вдогонку Наемник.

- Я сам найду тебя, хозяин… - донеслось до него снизу лестницы.

Оставшись один, Наемник задумчиво погладил грудь со стороны сердца, словно оно ныло, не давая ему покоя. Что ж, в ближайшие два часа у всех найдется занятие. Люди Рыжего Пита отвлекут пристальное внимание соглядатаев Паленого от дома Марка Крауса, и никому из них не будет до Наемника никакого дела. Во всяком случае, он надеялся на это. Рыжий Пит, сам того не сознавая, подтвердил догадку, которая возникла у Наемника, еще во время рассказа Слима о Богохульнике и если догадка подтвердиться, то в руки Наемника попадет нечто такое, что отдаст город полностью в его руки.

Завтракать было не досуг и Наемник, накинув плащ, спустился в трактир уже полный посетителей. Слим не разгибался, только успевая наполнять кувшины, склонившись над краном винной бочки. Пышная Беата разносила вино по столам, за которыми шумно обсуждали одну единственную новость: гибель Марка Крауса, и не обращали внимания на колыхающиеся прелести Беаты, к крайнему ее неудовольствию.

Выйдя из «Заботливого Тома», Наемник дошел до ратушной площади, а от нее уже знакомыми узкими улочками, которыми возвращался этой ночью к Слиму, добрался до дома Богохульника. На одной из них ему пришлось прижаться к стене дома, пропуская мимо себя, медленно ехавшую крытую повозку. Парадные двери особняка оказались распахнутыми. На крыльце толпились праздные зеваки, из дома и обратно сновали слуги, входили визитеры. Но вдруг на крыльце кто-то гневно закричал, ему ответили оскорблениями, после чего началась потасовка, в которую втянулись все находящиеся здесь зеваки и даже слуги Крауса, пытавшиеся разнять дерущихся.

В этой суматохе никто не обратил внимания на прошедшего мимо Наемника. Он дошел до угла дома и свернул в узкий проход между домами и по нему вышел к задам дома Богохульника к уже знакомой двери. Там его снова привлек какой-то шум. Опять драка? Он прошел до конца прохода и уперся в тупик, загороженный частой чугунной решеткой, через которую увидел хозяйственный двор загороженный складом и амбаром, посреди которого стоял знакомый крытый возок. К нему торопливо шла сухопарая женщина в черных одеждах и черном высоком чепце, ведя за руку двух хныкающих детей. Из возка к ним потянулись руки, помогая влезть в него. Из распахнутой двери дома, судя по всему ведущую на кухню, старый слуга вытаскивал необъятный тюк, пытаясь пропихнуть его в дверной проем. Семья Богохульника тайно покидала Клербо.

Удовлетворенный увиденным, Наемник вернулся к своей двери и осторожно толкнул ее. Странно, что после ночных событий дверь так никто и не удосужился запереть на ключ. Некому было это сделать? Оглядевшись, Наемник вошел и в темноте, держась стены, поднялся по каменным ступеням наверх. Потайная комната тоже была открыта. Купеческий дом всегда полная чаша, а дом Богохульника особенно, набитый всяким добром и не запертые двери? Как-то не по-купечески легкомысленно. В темноте носком сапога Наемник задел звякнувший фонарь. Пошарив вокруг, он нашел кресало, зажег свечу в фонаре, повесил его на крюк, свисавший с потолочной балки, и внимательно огляделся. По немногим едва уловимым признакам стало понятно – здесь уже кто-то побывал. Любопытно. Искали тоже, что собирается искать он? Нашли или нет то, зачем приходили? Если да, то кто опередил его? Паленый?

Крюк был заметно опущен ниже, чем это было при первом и последнем визите Наемника к Марку Краусу, веревка, привязанная к кольцу туго натянута. Подсвечник сдвинут, обгоревший фитилек свечи утонул в застывшем сальном воске. Наемник поднял голову, вглядываясь в темноту, которая скрывала в своей глубине потолок. Искали на потолочной балке? Залезали туда по веревке? Но для такой развалины, каким был Богохульник, пользоваться подобным тайником было бы страшно неудобно. Нет, свой тайник Марк Краус соорудил где-то поблизости так, чтобы он был под рукой.

Открыв отмычкой замок громоздкого сундука у стены, Наемник нашел там кроме вороха закладных и долговых бумаг, чиненые перья и пузырек с чернилами. Это было не то, что искал Наемник. Он обшарил столешницу, надеясь найти в ней тайник. Простукал пол, но везде каменные плиты отзывались одинаковым звуком. Обыскав всю комнату, Наемник остановился посредине. Неужели тайник Богохульника найден и вынесен, думал он, медленно огладываясь. Взгляд Наемника задержался на распятии, и его губы тронула саркастическая усмешка. Богохульник не был бы Богохульником, если бы не оправдывал свое прозвище. Он медленно подошел к распятию, словно боялся спугнуть удачу.

Распятие не висело на гвозде, как казалось, оно было впаяно в середину камня. Наемник нажал на распятие, и камень выдвинулся вперед, открывая тайник в стене. Там, в зияющей дыре, стоял небольшой сундук темного дерева с бронзовым кольцом в крышке. Взяв его, Наемник переставил сундук на стол и, поколдовав над нехитрым замком, открыл. Наконец, он мог полюбоваться его содержимым. Сундук был доверху набит бумагами. Взяв свиток, лежащий сверху, Наемник развязал ленту, которой тот был перевязан и, развернув его, пробежал глазами. Честно говоря, он был не готов к тому, о чем узнал из него. Если сундук набит подобными бумагами, то чтобы заполучить его, многие не моргнув глазом, вырежут полгорода. Наемник снова обмотал свиток лентой и, положив в сундук, запер его. Он до сих пор был потрясен тем, что только что прочел. Так вот чем, оказывается, занимается капитан городской стражи. Наемника передернуло от отвращения.

Страстным увлечением этого ублюдка было забивать насмерть беззащитных бродяг и нищих путников, волею случая забредших в Клербо. Видимо, капитан не раз давал промашку и с пьяных глаз забивал попрошаек и нищих Рыжего Пита. Бывает! В ночное дежурство, в темноте переулка не разглядишь, кто есть кто. Если залить глаза крепким вином в ближайшем кабаке, то все оборванцы одинаковы. Интересно, знает ли Рыжий Пит, что его люди бесследно пропадают? В свитке перечислялись имена тех, кто исчез именно в дежурство капитана городской стражи, указанное по дням, что конечно не могло быть случайным совпадением.

Потушив фонарь, Наемник вышел из комнаты. Бесшумно спустился по лестнице и остановился у двери, выходящей в проулок, напряженно прислушиваясь. Его настораживало, что все шло гладко, что ему до сих пор сопутствовала удача, за которую, как правило, платишь вдвое. Наемник опасался полагаться на ту, что в любой момент могла отвернуться от него, переметнувшись к его недругам. Удача и так была верна ему прошлой ночью, а возможно и этим утром, когда тот, кто шарил здесь до Наемника, решил, что бумагами Крауса еще ночью завладел его убийца. Возможно, этот некто уверен, что Богохульника убили из-за этих бумаг и что старик кого-то взял за горло так, что не оставил своему убийце выхода. Интересно, сколько влиятельных жителей города не постоят за ценой, чтобы выкупить хотя бы одну бумажку из заветного сундучка. А многие просто напросто начнут охоту за Наемником, узнай, что бумаги в его руках и на чьей стороне тогда окажется удача?

Наемник стоял у двери и ждал. И чем дольше тишина оставалась не нарушаемой, тем больше росло его напряжение. Он витиевато выругался сквозь зубы. Слишком тихо, слишком спокойно, но он что-то чувствовал, а интуиция ни разу не подводила его. Через покои дома идти нельзя, там его заметит, скорее всего, подкупленный слуга, знающий в доме всех и вся, а на крыльце кто-то обязательно ждет его знака на тот случай, если в доме появится странный чужак. Через дом не уйти незамеченным.

Ладно! Ударом ноги Наемник распахнул дверь и, отпрянув в сторону, прижался к стене, прикрыв грудь сундуком. Закрыв на мгновение дверной проем, метнулось и навалилось на него что-то темное. Сталь кинжала стукнула, проскрежетав по крепкому дереву сундучка. Свободной рукой Наемник ударил скрытым на запястье стилетом туда, где по его прикидкам должно было находиться горло нападавшего. Но реакция у последнего оказалась потрясающей. Молниеносно уклонившись от острия стилета, он замахнулся вновь, и Наемнику ничего не оставалось, как действовать сундучком в тесном пространстве лестницы. Сжав сундук двумя руками, Наемник двинул им, ударив вперед и вверх. Пошатнувшись, нападавший на мгновение отпрянул от него, и Наемник, не теряя времени, снова ударил, по-видимому, оглушенного противника, оттеснив его к противоположной стене, а потом, перехватив сундук за бронзовое кольцо в крышке, начал бить им до тех пор, пока напавший не перестал подавать признаки жизни.

Опустившись перед безжизненным телом на корточки, Наемник обыскал его при уличном свете приоткрытой двери. Кинжал, короткий меч, метательные дротики за широким кожаным поясом, закрывавшим живот. Удавка в рукаве, на пальце перстень с ядом внутри. Широкий плащ с глубоким капюшоном, чтобы скрывать под ним свое лицо. Кого же умудрился припереть к стенке Богохульник, что этот кто-то разорился на ассассина, чье лицо теперь представляло одно кровавое месиво, а голова была проломлена в нескольких местах. На левой руке убитого, чуть выше запястья Наемник заметил вытатуированную змею, обвившуюся вокруг клинка. Знак какого-нибудь ассассинского клана, что-нибудь вроде «разящих и ускользающих». Наемник опустил вялую безжизненную руку ассассина, подхватил сундучок и вышел из дома, плотно закрыв дверь. Он не позарился на его оружие, отличное зная, что если клан ассассинов захочет покарать убийцу своего собрата, то по этому оружию в два счета выследит его.

Пониже натянув капюшон на лицо, и запахнув широкий плащ так, чтобы его складки скрыли наличие сундучка, он вышел из проулка на улицу. Перед домом Марка Крауса было тихо и пустынно, если не принимать во внимание двух стражников топтавшихся на крыльце у плотно закрытых дверей, - дерущихся разогнали, - и чтобы не попадаться на глаза стражникам, Наемник пошел в противоположную сторону. Он не стал возвращаться к Слиму, а кружа по улочкам, снял в первом же трактире, на который набрел, грязную комнатушку. Там он переложил бумаги из сундучка в кожаную суму с длинным ремнем, приобретенную им в лавке скорняжника на которую случайно по пути вышел, и покинул трактир. Утопил сундучок в выгребной яме в каком-то вонючем тупике, после чего вернулся к Слиму.

Трактирщик и не думал скрывать, что ему есть, что сообщить своему щедрому постояльцу. Ему прямо-таки не терпелось бросить все и вывалить Наемнику последние новости, которые он собирал усерднее обычного. Но Наемнику было не до него, хотя он понимал, что выслушать Слима следовало. Может он и не расскажет ничего такого, чего бы Наемник не знал, но какая-то крупица рассказанного им, могла оказаться очень важной. И все-таки это могло подождать, сейчас важнее было разобраться с наследством Богохульника.

Поднявшись к себе, Наемник закрыл дверь на засов и вытряхнул из сумы на постель бумаги Крауса. Скинув плащ, сапоги, и умывшись, он приступил к делу. Пробегая глазами каждый свиток, он откладывал в сторону те, что не вызывали у него вопросов, в другую – те, в которых речь шла не понятно о чем и с этим следовало бы разобраться. Потом сложив бумаги в несколько пачек, перевязал их бечевкой. Наемник решил спрятать их в разных местах, потому что если у него начнут вдруг шарить и найдут одну из пачек, то может, довольствуются этим, подумав, что это все, что было у Богохульника. Отчего нет? Ведь никому доподлинно неизвестно чем он располагал на самом деле? И все это время Наемник задавал себе один и тот же вопрос: стоит ли оставлять у себя непонятные свитки, от которых попахивало не просто темными, а прямо таки опасными делишками, чреватыми неприятными последствиями для тех, кто сует свой нос, куда не следует.

Он пообедал тем, что принес ему Слим, захлопнув дверь перед его носом, когда тот вздумал, было сунуться к нему. Он ел и читал бумаги, которые заинтересовали его особо, а после обеда к нему опять постучались. Наемник, подхватив поднос с пустой посудой, пошел к двери, чтобы вернуть его нетерпеливому Слиму.

Рыжий Пит выглядел изможденным, но довольным. Грязь пластами отваливалась с его башмаков, когда он протопал в комнату, его плащ был заляпан по пояс, рыжие волосы растрепаны. Не дожидаясь приглашения, он плюхнулся на табурет и хлопнул себя по колену.

- Все сделал, хозяин, - с горящими от возбуждения глазами, доложил он. – Семейка Богохульника спрятана так, что если ее и найдут, то даже сам сатана будет не в силах выцарапать ее из их убежища.

- В монастыре? – хмыкнув, предположил Наемник, подумав, что на Рыжего у Богохульника не было припрятано никакой скверной бумаги.

По всему видно, что это был честный трудяга, если так можно было сказать о воре, ведь даже среди этого сброда попадались люди, державшиеся божеского закона.

- Не… - хохотнул Рыжий, - не в монастыре. Хотя попервоначалу я и в правду отвез их в монастырь св. Агнессы, а уж оттуда госпожа Краус послала весточку своему кузену, сеньору Барроло – вояке каких поискать. А надо сказать, что госпожа Краус сперва конечно заупрямилась, пришлось ее припугнуть Паленым так же, как вы припугнули меня. Мне помогло то, что она и так знала, на что способен этот бессердечный выродок, потому как живехонько собралась и своих придавила так, что никто из ее семейки и пикнуть против отъезда не посмел. Дальше все пошло как по маслу, а тут еще сеньор Барроло нагнал на нее страха. После того как она послала к нему гонца, он самолично примчался в монастырь и велел им живо собираться. Вот была потеха. Они только сгрузили свои пожитки и чуть отдышались от бешеной скачки, как снова нужно было садиться в повозку и втаскивать в нее все свое добро. После того как сеньор Барроло забрал кузину и всех ее домочадцев в свой замок, то оставил в монастыре своих людей, чтобы те посмотрели, кто будет крутиться там, да о госпоже Краус выспрашивать. Дальше как водиться, либо таких любопытных закопают под монастырской стеной, либо повяжут да отвезут к сеньору Барроло, а уж он побеседует с ними по-свойски. Еще сеньор Барроло сказал мне, что ежели что, то распорядиться отрядить в подмогу против Паленого своих людей. Я поблагодарил его за такую честь, но отказался покуда.

И Наемник мысленно поздравил себя с толковым помощником.

- Я слышал, у дома Богохульник случилась драка, так что даже пришлось вмешаться городской страже.

- Ха, зато пока оттуда выталкивали взашей не только моих ребят, но и людишек Паленого, мы тайком погрузили в возок семью Богохульника и вывезли их из города.

- У госпожи Краус ты, по-видимому, вызываешь доверие?

- Она знает меня по тем временам, когда в городе только объявился Паленый. Тогда случилась еще та заварушка, и я не раз в те дни приходил к Богохульнику, как к вам сейчас и всегда госпожа Краус принимала меня в доме и держала мою сторону.

- Постарайся не связываться с людьми Паленого, они теперь намеренно начнут задирать вас.

- Да уж это как водиться. Да и время, когда Паленый вырезал нас поодиночке кое чему научило. Я сказал ребятам, чтобы держались по возможности вместе.

- Скажи, у тебя в последнее время ни с того ни с сего люди не пропадали?

Лицо Пита страдальчески скривилось, видимо это была болезненная для него тема.

- Пропадали, - признался он, пристально глядя на Наемника. – И пропали все без следа. Я говорил об этом Богохульнику. Все обстоятельно рассказал о том, где и в какие дни это случилось.

- И?

- Он посоветовал молиться усерднее, мол, это дело рук одержимого демонской силой, душа которого похищена Сатаной.

- И молитвы помогли?

- Да конечно! – Возмутился Рыжий Пит добавив с горькой иронией: - Молитвы! Я пошел к капитану городской стражи, все-таки Богохульник платил ему из тех денег, что мы собираем воровством, да подаянием. Я сказал ему, что в Клербо творится черте что, а он велел мне заткнуться и больше не попадаться ему на глаза. Вот так!

Это история снова возмутила Рыжего так, что он ушел от Наемника взвинченный донельзя. А Наемник, повалившись на постель, уставился в потолок, перебирая события этого дня и прошедшей ночи, пока незаметно для себя не уснул. Его разбудил стук в дверь. Приподнявшись на локте, Наемник посмотрел в окно. Над дверью «Заботливого Тома» уже зажгли фонарь. Неторопливо встав, Наемник открыл дверь.

На пороге, пробурчав приветствие, стоял слуга мессира Синуэ. Он сказал, чтобы Наемник поторопился, так как его хозяин дожидаться не привык. Наемник, молча, захлопнул перед ним дверь и начал собираться. Через несколько минут он спустился в таверну к ожидавшему его слуге Синуэ. До самого дома своего хозяина тот хранил высокомерное молчание, которое Наемник и не думал нарушать. Лишь когда они вошли в дом и остановились у знакомой двери кабинета Роже, слуга повернулся к Наемнику:

- Жди здесь, - велел он и тихонько приоткрыв дверь, исчез за ней.

Наемник пожал плечами, решив, что ему просто в очередной раз решили указать его место. Однако судя по голосам, раздававшимся из кабинета Роже, тот действительно был занят. Неожиданный визит? Дверь распахнулась, и на пороге появился полный, бравый вояка в пестрой форме городской стражи, подобострастно кланяясь стоящему у стола вельможе.

- …не сомневайтесь даже… на самом деле я усердный служака, и справлюсь со всем… так и передайте его светлости, что я его верный слуга, - с бессвязной угодливостью лепетал он при этом.

Но из кабинета его провожало лишь надменное молчание. Когда бравый толстяк, наконец, распрямился, то к своему неудовольствию увидел Наемника. Он смерил его таким убийственно презрительным взглядом, который должен был изничтожить свидетеля его унижения на месте. Наемник поклонился, и уголки его губ чуть заметно дрогнули. Но толстого стражника подобная вежливость не устраивала. Этот простолюдин в темных одеждах смотрел прямо, бестрепетно и, кажется даже насмешливо, как на равного себе, а это уже дерзость, прощать которую не следовало.

Толстяк яростно раздул ноздри широкого носа и с оскорбленным достоинством выпрямился, показывая всем своим видом, что запомнит дерзкого. Наемника же демонстрация униженной на его глазах гордости, не трогала. Для него подобное поведение было не ново. Он повидал стольких гордецов, что их раздутое самомнение не производило на него никакого впечатления. Вот только этот вояка, как ни старался, не мог придать своему одутловатому лицу, отягощенному двумя подбородками грозное, внушающее трепет выражение. Гораздо больше тревожил, вспыхивавший время от времени, странный блеск его маленьких навыкате глаз.

В свою очередь, пройдя мимо Наемника и смерив его надменным взглядом, толстяк понял, что нисколько не пугал его. Ладно, решил он, дай бог подвернется случай, и он обязательно свернет шею этому простолюдину, чтобы больше на глаза ему не попадался ни на этом свете, ни на том. Он ему решительно не нравился, что стало веской причиной свести с ним счеты по-своему.

- Войди, - позвал Наемника Роже Синуэ. – Этот, - кивнул он в сторону двери, куда только что вышел толстый стражник и откуда теперь появился Наемник, - почему то решил, что мне интересны его никчемные проблемы. У меня и без того полно забот, как еще разбираться с его делишками с которыми он не в состоянии справиться самолично.

Наемник молчал. Он знал, что в таких ситуациях лучше ни о чем не спрашивать и тогда тебе расскажут все. Но когда задаешь вопросы, то начинают либо подозрительно смотреть и замыкаются, либо нагоняют на себя значимый вид, ограничиваясь многозначительной недосказанностью. Потому Наемник молчал и Роже понесло. Сам того не сознавая он пытался вызвать у Наемника интерес.

- Ты, верно, знаешь, что в Клербо убили некоего, нечистого на руку, торговца. Прирезали в собственном доме, а позже нашли его убийцу, тоже убитого в одной из его тайных комнат. И это был не просто убийца, а ассассин. И теперь капитан городской стражи озадачен не тем, кому из торговцев по средствам было нанять столь искусного мастера меча и кинжала, а тем, кто смог совладать самим ассассином. По его словам ассассин был не просто подкараулен и убит из засады, а забит насмерть. Понимаешь, о чем я говорю? Кто-то схватился с ним в открытую, лицом к лицу. Теперь этот недоумок-капитан, понятия не имеет, что со всем этим делать. Я велел ему обо всем докладывать мне. Теперь о нашем деле. После приезда в город герцогини Клербо, я укажу тебе на того, кого ты должен будешь убить.

Продолжение следует…

Глава 3 Монах

Чертовы монахи успели запереться в обители, не иначе им помогал сам дьявол. И мародерам не осталось ничего другого, как грабить опустевшую деревеньку, чьи жители успели укрыться за стенами монастыря, да упиваться найденным в погребах вином.

Досада не оставляла Рорка, наоборот она росла, и он отыгрывался на тех, кто по пьяной неосторожности подворачивался ему под руку, ломая носы и разбивая рожи. Ни на что не годное отребье! Жалкие болваны! Не могли сдержаться и пропустить девку, которая набрела на них, собирая хворост. Понятно, что месяцы плавания и вынужденного воздержания давали о себе знать, но можно же было стерпеть и тогда каждому из этих безмозглых баранов досталось по бабе, и потеха была бы еще та, если бы они нагрянули на ничего не подозревающую деревню, и монастырь сейчас принадлежал бы им. А теперь что?! Рорк зло сплюнул и пнул под столом собаку, безмятежно грызущую кость. Теперь эти недоноски довольствуются одной единственной девкой, которую разложили тут же на столе и которая уже кричать перестала. А ведь его худшие подозрения подтвердились: девка оказалась в лесу не одна и этот второй, пока его выродки при виде ее не растеряли все свои мозги, предупредил деревню и монастырь, подняв тревогу. И теперь обитель придется брать приступом, а то и осаждать.

Рорк скривился и враз выхлебал кружку пива, залив им бороду. Пиво, стекая по кожаному колету на штаны, промочило их насквозь, но Рорку было плевать. Возле лежащей на столе девки началась драка, видно не поделили, чья теперь очередь подходить к ее телу. Рорк хмуро взирал на дерущихся, решая, а не позабавиться ли и ему пока девка не сдохла, и вдруг грохнул кулаком по столу. Да на что ему этот монастырь?! Так себе монастырек, бедный, с него и взять-то нечего. Стоит на скалистом берегу моря, где монахи день и ночь тянут свои унылые молитвы о душах погибших в дальних плаваниях. Самый ближайший городок, до которого по слухам добираться целую седьмицу, тоже не богат и у них имеется свой храм в честь тамошнего святого покровителя, а потому не очень-то сюда идут, в такое-то неприветливое местечко. Так с чего монастырьку богатеть? Стоит ли он того, чтобы задержаться под его стенами хоть на день?

Теперь девичьим телом занялся Одноглазый Хольгер, а уж после него с девки нечего будет взять. Рорк исподлобья следил за ним, раздумывая, стоят ли растерзанные насилием останки некогда соблазнительной плоти того, чтобы сцепиться из-за них с Одноглазым. Он все больше склонялся к тому, чтобы отбить ее у Хольгера пока селянка еще шевелилась, когда его внимание привлекло вновь появившееся лицо.

Монашек, которого грубо втолкнули в дверной проем, чтобы устоять на ногах, вынужден был сделать еще два три быстрых шага вперед. То, что он сумел сохранить равновесие, вызвало бурное недовольство уже порядком подвыпивших людей Рорка, жаждавших грубых развлечений, каковым явилось бы сейчас падение обреченного монашка. Но монашек устоял, и в него полетели обглоданные кости и огрызки овощей. Сытые собаки лениво смотрели на лакомые куски, что падали к ногам чужака, но облаивать его и рвать на куски, им было лень.

Монашек, прижимавший к груди книгу в деревянном переплете, завязанной кожаным ремешком, вдруг начал прикрываться ею от летевших в него огрызков, чем сильно удивил Рорка.

Он знал, что монахи шагу не могли ступить без своего Священного Писания и всюду таскали с собой, чтобы благоговейно зачитывать из него отрывки, к месту и не к месту, толкуя их. Они тряслись над Писанием, как скупая хозяйка над яйцами от единственной несушки, а этот монашек видимо совсем от страха голову потерял, коли прикрывается им от летящих в него объедков, как от дождя, которыми щедро закидывали его потешающиеся северяне. И, правда, монашек с ужасом окидывал оскверненную церковь, в которой пировали сейчас мародеры. Двустворчатые двери были снесены и положены на винные бочки прямо перед алтарем, на котором восседал предводитель шайки норманнов. Таким же образом были устроены еще несколько столов из дверей, которые эта шайка выломала в ближайших хижинах.

Монашек потрясенно осматривал то, что сталось с некогда аккуратной деревенской церковью, когда его взгляд упал на распростертое на столе девичье тело, безвольно вздрагивающее в такт торопливым ненасытным движениям одноглазого здоровяка, нависшего над нею. Пока задохнувшийся от ужаса монашек, судорожно хватал ртом воздух, Рорк крикнул по-нормански заросшему по самые глаза человеку в волчьей безрукавке, приведшего монаха:

- Откуда ты выволок этого шептуна молитв?

- Сам из монастыря вылез. Сказал, что хочет говорить с тобой.

- Что? - удивленно рыкнул Рорк. - Откуда бы чернецам знать меня?

- Он сказал, что хочет говорить с нашим вождем. Вот я и привел его к тебе, - так же зычно объяснил ему через весь зал Сивый вояка, пожимая крепкими плечами.

Какое-то время Рорк смотрел на пытавшегося справиться с собой монашка, потом рявкнул:

- Ты принес нам ключи от монастыря?

- Что? - испуганно переспросил монашек, видимо ничего толком не соображая от ужаса, чем вызвал приступ веселья у норманнов.

- Ты принес мне ключ от ворот обители? - медленно и раздельно проговорил Рорк на родном языке монашка.

- Ключ? - растерялся монашек. - У нас нет ключа от ворот, только брус, которым мы их закладываем. Вы хотите, чтобы мы принесли вам... брус? Он... тяжелый... - лепетал совсем потерявший от страха голову, монашек.

Норманны загоготали. Кто-то из людей Ророка понял ответ монашка и не поленился перевести другим, и Рорку на миг показалось, что монашек насмехается над ним, но лишь на миг. Потому что даже мертвецки пьяному Лагрефу было понятно, что послушник умирает от страха.

- Зачем тогда ты пришел сюда? Разве святые отцы не желают сдаться?

- Н... нет, - дрожа подбородком, буркнул монашек.

- Нет? – рыкнул на него Рорк.

- Я... принес книгу... - прижал к груди книгу монашек. - Я принес летопись которая рассказывает о всех набегах и нападениях на нашу обитель. Вот... здесь писали, - он раскрыл свой потрепанный фолиант, - что в последние десять зим было три налета. Во время которых монастырь был разрушен, разграблен, сожжен и с трудом отстроен. Но один раз обитель все-таки выдержала осаду.

- Но не на этот раз! - заорал Рорк, брызгая слюной.

- На все воля Божия, - смиренно произнес послушник. - Неважно выстоит монастырь или нет, важно, что сталось с теми, кто нападал на нас. Наш небесный покровитель святой Улоф не оставляет детей своих, даже если им суждено принять мученический венец. Из летописи видно как сурово карал он богохульников и язычников, что разоряли обитель, и убивали кротких братьев-монахов. Вот, - удерживая книгу навесу, он неловко перелистал ее. - Вот здесь написано, что ярл Сигурд Скиталец, напавший на нас лет десять назад, утонул со всем награбленным в монастыре серебром, возвращаясь к родным берегам. А его драккары разметало штормом. Никто из участников того набега не уцелел.

- А! - торжествующе заорал Рорк. - Значит, добыча была?

- Десять лет назад была, - печально подтвердил молодой чернец. - Но после двух последующих за этим набегов, поверь, в обители брать уже нечего... Но я веду речь не об этом, - заторопился он. - После ярла Сигурда Скитальца к нашим берегам пришли корабли некоего Бельфа Безжалостного, сына Белифа, как здесь написано.

Судя по оживлению сидящих за столом норманнов, эта личность была не только им известна, но и почитаема.

- Он не смог взять обитель, и был убит в схватке в этой самой церкви за ту малость, что отыскал в ней, одним из своих людей. После под наши стены пришел Гаральд Седьмой. Он жестоко пограбил нас, не оставив от монастыря камня на камне. Однако все они до одного были перебиты солдатами сэра Готфри Марино, на чью подмогу обитель положилась тогда.

- Ты что, никак пугать меня вздумал? – изумился Рорк.

- Ох, нет! - всплеснул руками монашек, выронив книгу. - Я принес тебе нашу летопись, только что бы предупредить тебя о напрасных жертвах кои непременно последуют, если ты разоришь и убьешь всех нас. Поверь, скудное добро обители святого Улофа никому из вас не пойдет впрок. Только это я хотел сказать тебе.

- Пусть расскажет, много ли в обители золота! - пьяно заорал кто-то.

- Это все небылицы...

- Вовсе нет, я слышал, что Бельфа прикончили здесь из-за того, что он несправедливо поделил добычу...

- Прижги ему пятки огнем, Рорк, и тогда он все расскажет о золоте...

Монашек удивленно огляделся, всматриваясь в пьяные заросшие лица, в которых не было ничего человеческого, только животная потребность жестокости и жажда золота с которым каждый из них вряд ли знал что делать, разве что пропить или проиграть.

- Но кто вам сказал, что в обители есть золото? Мы кормимся с того, что дают нам наши скудные огороды, потому что здесь одни лишь камни, а солнце бывает так редко, что даже не согревает их.

- Так ты предлагаешь нам уйти отсюда с пустыми руками? Без добычи? - спросил Рорк со скрытой издевкой, рассматривая монаха так, будто прикидывал, что с ним делать дальше. Жажда крови его взвинченных неудачей людей была неудовлетворенна, как впрочем, и его самого.

- Ты без сомнения бесстрашный воин и я не сомневаюсь, что ты добьешься своего. Но иногда так непросто сделать свой собственный выбор. Накажешь ли ты того, кто внушил тебе, что в нашей обители якобы есть золото, когда взяв ее, будешь разочарован царящей там нищетой? Готов ли ты положить своих людей лишь затем, чтобы они вошли в пустые стены монастыря ничего не найдя в них. Вы погибнете зря, потому что ты, Рорк, доверчиво следуешь чьим-то обольстительным нашептываниям. Но селяне, что укрылись в монастыре, полны решимости защищаться до последнего. Готов ли ты пролить кровь невинных, отяжелив ею свои немалые грехи, за какие-то мнимые сокровища? Потому что никаких сокровищ в монастыре нет. Все те жалкие крохи, что удавалось нам скопить за эти годы, ушли на его восстановление. Мы просто не успевали их наживать.

Рорк теребил бороду, задумчиво рассматривая монашка. Тот был молод, так что под пытками наверняка продержится долго. С другой стороны, под просторным балахоном рясы совсем не угадывалось тела, изнуренного постоянными лишениями и постами и навряд ли оно окажется достаточно крепким, чтобы выдержать долгое мучение. Худое лицо со впалыми щеками, которые горели сейчас лихорадочным, болезненным румянцем, выдавало характер, а приятные черты невольно располагали к себе. Чистый гладкий лоб обрамляли русые волосы, что были тщательно выбриты на макушке. Открытый взгляд серых глаз горел от сдерживаемых чувств и Рорк подумал, что этот монах не так уж смиренно ожидает решения своей участи. Чего-чего, а кротости в его взгляде не было, даже ожидаемого страха не угадал он в нем. Рорк всегда решал судьбу пленных одинаково. Один и тот же предсказуемый конец ждал тех несчастных, которым не повезло попасть к нему в руки. Дело было лишь в способе, каким окончат они свое существование на потеху звериной жестокости норманнов.

- А я вот сейчас делаю выбор, свой собственный, - раздумчиво хмыкнул Рорк, смотря на послушника. - Посадить тебя на кол или распять, как вашего Иисуса?

Это предложение было встречено восторженным ревом и криками одобрения его подельников.

- Разве не затем ты принял постриг, чтобы сыскать себе славу мученика? Разве сюда ты пришел не для этого? - хохотал Рорк, видя, как лоб монаха покрывается крупными каплями холодного пота, а лицо принимает цвет заплесневелого сыра. - Вы, монахи, страсть как любите претерпеть за веру. Вся ваша сомнительная брехня, которой учит христиан ваш воскресший бог, построена на мучениях святых. Я многого наслушался, когда в нашу деревню забредали католические проповедники и рассказывали о пытках, которым подвергали первых христиан. Очень мне нравилось слушать какие мучения изобретали неверные для безмозглых святош. Хе-х! Ох и изобретательны же были они по части истязаний. Те проповедники мне много чего понарассказывали.

- Боюсь, ты так и не услышал о самой невыносимой пытке, о которой тебе толковали проповедники, - тихо, но без трепета в голосе произнес монах.

- Это о какой же? - оживился Рорк.

- Было ли тебе горько, скорбел ли ты сердцем, когда терял близких тебе людей? - спросил монах.

- Ну? - коротко рявкнул Рорк, не понимая к чему клонит этот шельмец, и при чем здесь он и его родные.

- Вспомни, как хоронил того, кого любил ты всем сердцем, и разве мог ты унять боль, что терзала тебя тогда? Может ты пытался заглушить ее крепким вином, но ослабла ли она хоть на миг? И сейчас, вспоминая о тех, кого нет рядом с тобою, разве не испытываешь ты отголоски той боли, по прошествии стольких лет?

Рорк насупился. Глумливое выражение исчезло с его лица, но он не собирался распространяться о том, как страдал когда погиб его отец и молодая жена, носившая под сердцем ребенка.

- Это лишь малая часть той пытки, только догадка о том, что уготовано грешникам после смерти, - продолжал монашек, так как Рорк молчал, тяжело сопя. - Ведь не бренное тело, а душа предстанет перед судом Бога. Пусть мое тело сейчас будет корчиться от мук на потеху тебе, но мое страдание как и твоя забава, не вечны, как бы ты не продлевал их. Смерть, в конце концов, прекратит телесную боль, а что остановит ту вечную нестерпимую пытку, над которой не властна даже смерть? Знаешь ли ты, что тот, кто пытает, получая наслаждение от мук другого, будет испытывать точно такую же по силе боль, только душевную, потому что "душа твоя да пребудет там, где сердце твое". Твое сердце расположено истязать и мучить других, это то, к чему ты стремишься, чего ты ищешь, и значит после смерти, душа твоя в стократ получит то, в чем находила наслаждение. Сейчас мои братья молятся о том, чтобы пелена неверия и алчности спала с ваших глаз, чтобы скудные сердца ваши наполнились милосердием, души отвергли жестокость. И нет в том выборе ничего постыдного для вас, норманны. Разве ваш бог Один привечает тех, кто погиб хоть и с мечом в руке, но губя беззащитных или развлекаясь предсмертными корчами безвинных жертв? Один сажает за пиршественный стол тех воинов, что бились с превосходящим их отвагой врагом или равным по силе противником. Он самолично протягивает золотой кубок бессмертной славы тому, кто сам себя осудил на добровольную пытку "кровавым орлом" и кто вынес ее стойко и мужественно, как подобает воину. Валгалла с радостью принимает тех героев, кого с почетом и уважением погребли на жертвенном огне, а после сложили об их подвигах песни! Подобные герои обретают в христианстве ореол святости.

Монаха слушали, и он молил Бога о том, чтобы его услышали. Его услышали. Потому что говорил он с такой силой убеждения, которое может придать либо нестерпимое страдание, либо возвышенное вдохновение. Глаза монаха горели неистовым огнем сдерживаемых чувств и у слушавших его норманнов, создалось впечатление, что он не просто был уверен, что так оно и будет, а знал, то о чем говорил. После того, как он замолчал, норманны сидели в полной тишине, а под сводами церкви еще витал отзвук от его острых словно гвозди, слов, что он вбивал им в их звериное сознание. Мародеры проворачивали услышанное своими закосневшими мозгами, пытаясь понять речь монаха, которая впечатлила их своим горячим убеждением. Пусть и долгий, но не далекий опыт этих людей, знавших только жестокость, видевших перед собой всегда одну цель - грабежи и сиюминутные удовольствия, теперь пытался уместить в себя пламенную, выходящую за рамки их понимания, пугающую речь монаха. Она была понятна и в то же время не понятна.

И в этой полной тишине грубо выругался Одноглазый. Девка под ним все-таки сдохла, а он еще не сделал даже третьего захода. Но Рорка его переживания не интересовали.

- Я подумаю, что с тобой делать, - принял самое верное, на тот момент, решение Рорк.

Повинуясь его знаку, Сивый схватил монашка за плечо и потащил за собой. Кое-кто поднялся из-за стола и вышел за ними во двор, чтобы посмотреть, как будет вести себя монашек. Он не скулил, не трясся в истеричном страхе, когда его руку и ногу приковали к столбу. Он как будто выдохся настолько, что у него не осталось сил на проявление каких-то других чувств, и смотрел на то, как его заковывают пустыми глазами.

- Мы не такие изверги, как ты о нас думаешь, - сказал Рорк, вышедший во двор и, наблюдая, как Сивый ловко накладывает тяжелые стальные браслеты на худое запястье и щиколотку монашка, замыкая цепь замком. - А потому оставляем тебе руку свободной, чтобы ты мог молиться своему богу, позволившего себя убить, - усмехнулся он.

Рорк никак не мог понять, чтобы могущественный бог мог быть настолько глупым, что дал распять себя словно овца. Захочет ли такой бог, даже не сумевший уберечь собственную жизнь, сохранить ее каким-то жалким людишкам истово верящих в него? Монах ничего не ответил. Он испытывал ту душевную отрешенность, когда уже все равно и, кажется, готов был даже бестрепетно испить свою смертную чашу. Начался мелкий моросящий дождь. Рорк со своей свитой из тех, кто еще был в состоянии передвигаться, утопали обратно в церковь. Ее дверной проем освещался то опадающим, то вспыхивающим огнем костра, разведенного посреди помещения. До монашка доносились взрывы грубого хохота, гортанные выкрики на чужом языке, голоса спорящих, перерастающих в злобный пьяный ор. Потом нестройно затянули песню, старательно перекрикивая друг друга. Все это напоминало какой-то сатанинский разгул.

Монашек надеялся, что о нем позабыли. Он был и рад временной передышке и в тоже время тревожился о своей, все оттягивавшейся, дальнейшей участи. Но он ошибался, решив, что норманны потеряли к нему интерес или вовсе позабыли о нем.

Из церкви, под дождь, вывалился Одноглазый. Постояв на месте, он, шатаясь, двинулся к монашку, прикованному к столбу. Неловко двигая руками и все время промахиваясь, он развязал завязки на штанах и помочился на рясу монашка, вызывающе глядя на него единственным запавшим глазом. Монашек не шевельнулся. Он разглядел, что Одноглазый держал подмышкой летопись монастыря святого Улофа. Сделав свое дело, норманн довольно осклабился, глядя монашку в лицо, завязал штаны, оправил тунику и отошел к деревянному кресту, высившемуся у входа в церковь. У его подножия всегда лежали свежие цветы, сейчас сломанные и втоптанные в грязь.

Подойдя краспятию, Одноглазый длинным ножом с размаху пригвоздил книгу к самой его середине и, отойдя на несколько шагов, метнул в него боевой топорик. Неторопливо вернулся к кресту и, высвободив топорик, всаженный в книгу по самую рукоять, отошел с ним еще дальше, чтобы метнуть его снова. Так повторялось несколько раз. После особо удачных бросков, Одноглазый оборачивался к монашку торжествующе скалясь. Дождь зарядил чаще, но норманна это не волновало.

Монашек стоял неподвижно. Его ряса промокла насквозь и отяжелела от дождя. Ноги в деревянных сандалиях увязли в раскисшей холодной грязи. Из поруганной церкви появились двое норманнов, едва держащихся на ногах. Они громкими воплями одобрили занятие своего товарища, к которому с пьяным пылом и присоединились. Один из них принялся метать в крест, с пригвожденной к нему книгой, нож, неизменно летевший мимо цели, что вызывало бурное веселье троицы. На устроенный ими гвалт из церкви повылазили остальные и, по возникшему оживлению стало ясно, что нашлось немало охотников развлечься подобным образом. Участникам давались громогласные советы, меткий бросок приветствовался дружными криками, а неудачный поднимался на смех. Это продолжалось до тех пор, пока к ним не подошел человек, выглядевший среди этого разбойного отребья, по меньшей мере, странно.

В церкви его не было, монашек был готов поклясться в этом на испоганенном норманнами распятии, не заметить этого человека было невозможно. Он появился со стороны деревни, но что ему было делать в разграбленной нищей деревушке, разве что... Он ходил к монастырю, догадался монашек похолодев. Что он делал у обители? Осматривал его стены, отыскивая уязвимые места? К тому же, этот человек был совершенно трезв. Запахнувшись в темный шерстяной плащ, укрыв голову от дождя капюшоном, он какое-то время стоял и просто смотрел на происходящее, брезгливо поджав губы.

К нему, неверной оступающейся походкой, вышел из церкви Рорк, видимо кто-то доложил ему о появлении человека в черном плаще. Вновь появившийся требовательно кивнул в сторону креста, тогда Рорк, что-то сказав, ткнул пальцем туда, где приковали монашка, потом махнул на крест и засмеялся, довольный выходкой своих людей. Черный слушая норманна, взглянул на монаха, что-то спросив Рорка и тот, разведя руками, захохотал. Черный резко повернулся к кресту, в который продолжали лететь ножи и топорики, и, подойдя ближе, разглядел, наконец, саму мишень, если там еще можно было хоть что-то разглядеть. Деревянной обложки попросту не существовало, она была искрошена в щепу, а пергаментные листы измочалены лезвиями засевших в них топоров и ножей. Черный что-то спросил у стоявшего рядом жилистого старика, одетого в тунику без рукавов, с кучей амулетов на шее и длинной седой бородой, заплетенной в две косы и тот ответил с той миной, с какой пьяный человек умиляется удачной выходке подельника.

Однако Черный не разделял его восторга, напротив, он сорвался с места, злобно крича на забавлявшуюся пьяную шайку и размахивая руками. Подскочив к кресту с пригвожденными к нему жалкими остатками книги, он, задыхаясь от ярости, попытался вытащить засевший в дереве нож, чем еще больше развеселил пьяный сброд. Рорк не вмешивался. Широко расставив ноги, уперев руки в бока, он с ухмылкой наблюдал, как Черный выворачивает из креста нож. В конце концов, отшвырнув нож в грязь, Черный поймал посыпавшиеся клочки и щепы, все, что осталось от книги. Один из норманнов выкрикнул ему в спину что-то насмешливое, и тогда развернувшись к разгулявшейся шайке мародеров, Черный в ответ процедил что-то оскорбительное, в бешенстве швырнув книжную труху в грязь. Норманны недовольно заворчали, недобро глядя на Черного. Однако никто из них не посмел ни огрызнуться, ни возразить. Веселье было окончено и его участникам ничего не оставалось, как вернуться в церковь за ушедшим туда Рорком, к оставленным пиршественным столам и потухающему костру.

А монах отстранено подумал, что Черный верно из знатных, это угадывалось по его манерам и по тому надменному отчуждению с каким он держался с норманнами.

Вскоре из церкви послышались недовольные голоса спорящих. Кто-то с оскорбительными интонациями гневно выговаривал. Ему неуклюже отвечал грубый пьяный голос Рорка. В спор двоих начали вплетаться, перебивая его, другие возмущенные голоса, хамя и оскорбляя. Поднялись крики, переросшие в общий ор, после началась потасовка. Сопровождалась она треском ломаемого дерева, суматошным мельтешением теней, гулкими ударами упавших и разбиваемых бочек и яростным ревом дерущихся. Драка затихла под грозный рык Рорка. Монах видел, как Сивый вышвырнул из дверей кого-то, плюнув вслед. Побежденный долго ворочался в грязи, изрыгая тихие проклятия, пока ему не удалось встать на карачки. Постояв так немного, он не рискнул подняться на ноги и на карачках заполз обратно в церковь. Судя по установившейся внутри нее тишине, между спорящими наступило перемирие и, угомонившиеся норманны, завалились спать.

Монашек не имел представления, сколько прошло времени. Дождливый пасмурный день сразу же перешел в ночь. Небо по-прежнему было обложено тучами, дождь не утихал. С моря доносился рев волн, бившихся о скалистый берег, раз за разом беря его приступом. Костер в церквушке начал потухать, когда из нее кто-то вышел, что-то волоком таща за собой, направляясь к сидящему в грязи монашку. Это оказался Одноглазый. Приблизившись к столбу, норманн швырнул к его подножию какой-то продолговатый тюк и, повернувшись, ушел обратно, громко с подвыванием зевая.

Подняв голову от колен, монах какое-то время вглядывался в бесформенный белеющий в грязи тюк. Потом встал и подтащил тело девушки к себе, благо это позволяла цепь. Проведя ладонью по лицу, он закрыл ей глаза, с трудом сложил на груди окоченевшие руки и кое-как, стащив через голову тунику, что одевали монахи поверх рясы, укрыл обнаженное тело несчастной, прежде поцеловав ее в холодный лоб. Капли дождя стекавшие по щекам, стали солеными от слез.

Он все еще молился над нею, стоя коленями в грязной жиже, когда на рассвете к нему подошел Рорк.

- Ты, бормотун молитв, говорил, что пахари и монахи собираются обороняться? Чем скажи, во имя Одина, они собираются драться? Вилами и мотыгами?

- Нет, норманн, - сухо проговорил монах, похоже, его страх, если он был, перегорел под холодным дождем. - Я говорил уже, что на нашу обитель не раз нападали и после набегов, возле разоренной деревни и монастыря, выжившие собирали оружие убитых северян. К тому же настоятель успел послать в город гонца и теперь нам есть смысл держаться до прибытия подмоги.

- Хм, подмога, - проворчал Рорк, похоже, нисколько не удивленный этим заявлением, и замолчал.

- Я отпускаю тебя, монах, - вдруг сказал он. - Мы уйдем от стен монастыря и этим же утром покинем ваш берег.

Теперь помолчал монах, прежде чем задать законный вопрос:

- Почему я должен верить тебе?

- Потому что это тебе говорю я, Рорк сын Гюндальфа, последний из рода Ремгарда! - заорал норманн, наотмашь ударив монашка. - Это говорю я, кто не опозорит память предков и умрет как воин. И никто... Слышишь! Ни кто не смеет решать за меня, что мне делать!

Монашек поднялся с земли, вытирая кровь с разбитого носа. Рорк ушел в церковь, в которой давно погас, костер. Серое предрассветное небо навалилось на черную гряду скал. С моря дул пронизывающий ветер. Вернулся с топором Рорк и в несколько яростных взмахов сбил замок и разбил цепи.

- Ступай, монах, и молись своему богу, чтобы я попал в Валгаллу к моим славным предкам, покрытым славой честных боев. Я хочу, чтобы воинственные и прекрасные валькирии унесли меня на своих колесницах к отцу всех богов, Одину. Молись об этом...

Это было последнее, что услышал монах, уходя прочь. Конечно, он не сразу подошел к воротам монастыря, а какое-то время бродил возле его стен. Хотя шайка упившихся мародеров вряд ли была в состоянии на какое-либо сознательное действие, а душевный надрыв в словах Рорка не был притворством, тем не менее, монашек не торопился довериться так удачно сложившимся обстоятельствам, все-таки подозревая здесь чью-то хитроумную игру. Его, бродившего молча и неприкаянно, заметили с монастырских стен, но ворота открыли не сразу, опасаясь ловушки. Все же через какое-то время ворота, тихо скрипнув, открылись на самую малость, и уж тогда монашек не раздумывая и не мешкая, протиснулся в приотворенный для него зазор.

- Сын мой, - встретил его у ворот настоятель монастыря, отец Гермоген. - Ты, благодарению Господа, жив! Мы уже не чаяли увидеть тебя снова, но продолжали горячо молиться, чтобы Господь вернул тебя к нам живым и невредимым.

Сухие старческие почти невесомые руки обняли монашка. Настоятель прижал голову вновь вернувшегося молодого брата к своему плечу. Вокруг них толпились остальные монахи и несчастные жители разоренной деревеньки, все они не сомкнули в эту ночь глаз, обеспокоенные своей судьбой, судьбой монастыря и ушедшего к норманнам безрассудного монаха.

- Отец настоятель, они оставляют наш берег и не тронут монастырь. Так сказал мне Рорк, предводитель шайки, которую привел сюда.

От этих слов по толпе собравшихся на монастырском дворе пробежало сдержанное ликование, слышались счастливые вздохи облегчения, изможденные страхом лица осветила надежда.

- Но можно ли верить словам жестоких язычников? - остудил всеобщий пыл настоятель. - Для них ложь является доблестью, а не грехом. Там где правит алчность, нет места здравомыслию. Не поддавайтесь сему обольщению. Пусть его слова не введут нас в обнадеживающий обман.

С этим нельзя было не согласиться, не признав горькую правоту слов настоятеля.

- Дождемся подмоги из Варгоса, - сказал мудрый настоятель. - И только тогда откроем ворота обители. Пойдем, сын мой, - обратился он к монашку, - возблагодарим Господа, Иисуса Христа и небесного покровителя нашего святого Улофа, за твое столь чудесное спасение и за то, что не дал он тебе мученического венца.

Монашек подхватил под руку пошатнувшегося старика, которого волнение за судьбу обители, тревога за монашка и радость от его благополучного возвращения, когда не было уже надежды увидеть его живым, лишили оставшихся сил, благодаря которым он еще держался.

- Брат Витус, - протиснулась к ним женщина с осунувшимся от горя лицом и выбившимися из-под барбеты волосами. - О, добрый брат, не видел ли ты моей Иветты?

Монашек, не поднимая на нее глаз, покачал головой и поспешил пройти мимо.

- О, добрый брат, - вцепилась в рукав его рясы женщина, умоляюще заглядывая ему в лицо опухшими от слез глазами. - Значит ли это, что ты нигде не видел ее? Ведь тогда, милостью божьей, она успела укрыться в лесу? Да?

- Отойди, Агнесса, разве не видишь, что с него достаточно испытаний. Не пытай его сейчас ни о чем, не расспрашивай попусту. Разве он, милосердия ради, не сказал бы тебе о твоей дочери, если бы знал о ней, хоть что-нибудь, - устало вступился за монашка отец Гермоген.

Женщина нехотя, хоть и послушно выпустила рясу монашка.

- Пойдем, матушка, - тут же подхватили ее под руки два дюжих парня, и повели к стоящему в стороне кряжистому бородатому мужчине, который не спускал с брата Витуса тяжелого неподвижного взгляда. Он все понял и не цеплялся за зыбкую надежду как его жена, смотря на вещи здраво.

С опущенной головой вел монашек старого, едва передвигающего ноги, настоятеля в его кабинет. Они прошли по гулкой, продуваемой холодным сквозняком галерее, мимо закрытых келий и вошли в единственную дверь, лишенную смотрового окошка, дверь кабинета настоятеля. И когда монашек, бережно поддерживая старика, помог ему опуститься в деревянное даже с виду неудобное кресло, отец Гермоген спросил:

- Те ведь нашел ее?

Монах кивнул, не поднимая головы, и вдруг разрыдался. Закрыв лицо руками, он упал на скамью у стены, не в силах больше сдерживаться. Гермоген тяжело вздохнул, остро сочувствуя горю молодого брата, захлебывавшегося рыданиями.

Глава 4

Монах (продолжение)

- Ты ведь рвался к норманнам не для того, чтобы вести переговоры о спасении обители, - мягко проговорил настоятель, - а чтобы отыскать несчастную Иветт? Ведь так, Витус?

Монашек кивнул, с трудом успокаиваясь, все еще содрогаясь от рыданий.

- Вы знали о нас? - прошептал он, вытирая глаза рукавом рясы.

- Конечно. И в деревне знали о тебе и о Иветт, - подтвердил старый монах.

- И вы были бы не против? - посмотрел на него красными от слез глазами Витус. На миг изумление перекрыло его горе.

- Ты стоял перед выбором, сын мой. Мог ли я вмешиваться и препятствовать тебе? Если бы ты решил остаться с малышкой Иветт, я бы благословил вас, потому что любовь это и есть Господь.

Монашек снова закрыл лицо руками, сдерживая вновь подступившие рыдания.

- Поплачь, - тихо проговорил настоятель, скорбно качая головой. - Поверь, в этом нет позора для мужчины.

Он с трудом встал. Годы и несчастье, обрушившееся на монастырь, непомерной тяжестью давили на его слабые согбенные плечи. Налив из кувшина в глиняную кружку холодной чистой воды, которую каждый день набирал кто-нибудь из монахов из колодца, он подал ее Витусу.

- Мы будем молиться о ее невинной ангельской душе, - пообещал отец Гермоген с ненавязчивым сочувствием.

Монах пил воду, стуча зубами о край кружки.

- Да, - кивнул он, немного придя в себя и возвращая кружку настоятелю. - Она умирала без покаяния долго и мучительно, а после ее как падаль бросили в грязь. Перед богом она была моей женой, а я ничего не сделал, чтобы спасти ее.

Он выговорил это так, словно сам себе выносил жестокий приговор. Настоятель медленно опустился в свое кресло и со вздохом проговорил:

- Это значит, что уже ничего нельзя было сделать. Я говорю так потому, что за все время, что ты находился в нашей обители, ты ничего не делал наполовину. Море недаром прибило тебя к нашим берегам. Думал ли ты об этом? А я думал. Об Иветте я сам скажу ее несчастным родителям. А теперь расскажи мне все о своем пребывании у норманнов, сын мой, ничего не утаивая и не щадя моих чувств.

И Витус коротко рассказал о своих переговорах с Рорком.

- Значит, твоя безумная затея с амбарной книгой удалась?- покачал седой головой настоятель, кажется, не очень удивившись.

- Она чуть не провалилась. В шайке оказался человек, который не только умел читать, но вообще не принадлежал к этому сброду. Он из знатных и Рорк у него в подчинении, хотя норманну это не очень нравится. Просто удача, что он пришел слишком поздно для того, чтобы прочесть, что было в книге на самом деле.

При этих словах Гермоген поднял голову и почти с ужасом перекрестился.

- Простите, отец настоятель, но от книги ничего не осталось, - счел нужным равнодушно оповестить его монашек.

- Что? - отрывисто спросил Гермоген, возвращаясь своими мыслями к действительности. - Ах, это... Мы бы обошлись слишком малой жертвой если бы своим спасением обитель была обязана амбарной книге. Но ты уверен насчет этого странного чужака в лагере норманнов.

- Уверен. Он чем-то держит Рорка, имеет на него и на эту шайку отморозков немалое влияние, но он их раздражает, как и они его. Если бы это предположение не было нелепостью, я бы подумал, что именно он нанял этих норманнских псов, чтобы захватить наш монастырь.

Повернувшись к узкому, утопленному в толще стены окну, настоятель отрешенно проговорил:

- Скоро начнется прилив.

Эти слова, не относящиеся к рассказу Витуса, произнесенные спокойно и даже умиротворенно, так не вязались с тревожной действительностью, что монашек пристально посмотрел на Гермогена, подозревая, что тот впал в некое старческое расстройство ума, не выдержав жестокой необходимости разрешить смертельную ситуацию в которой они оказались. Что ж, этого старца не от мира сего можно понять, но... Витус слишком хорошо знал настоятеля, чтобы это подозрение хоть на миг могло превратиться в уверенность. Стало быть, был в этих его словах о приливе какой-то пока непостижимый для Витуса смысл. И вдруг он ясно почувствовал, что этой фразой Гермоген ставит некую точку, в его Витуса судьбе.

- У меня мало времени, сын мой, - словно угадав его мысли, повернулся к молодому монаху настоятель. - И я слишком слаб, чтобы надеяться на что-то. Мне кажется, последними событиями Господь выказал свою волю слишком прямолинейно, - и, видя, что монашек явно его не понимает, немного торжественно пояснил: - Пойдем со мной, сын мой. Пришло время передать тебе то бремя, что нес я все эти годы. Пойдем, мальчик мой, - позвал он, вставая.

Взяв свечу, Гермоген вышел из скудно обставленного кабинета с побеленными стенами, одиноко стоящим столом посередине, да лавкой, придвинутой к самой стене, уверенный, что Витус следует за ним. Он провел послушника, что медленно шел позади, приноравливаясь к его шаркающим шагам, через галерею в небольшой коридорчик, заканчивавшийся нишей со статуей святого Улофа, перед которым день и ночь горел светильник. Знаком показав, чтобы Витус снял с бронзового гнезда факел, Гермоген поднес к нему свечу. Толстая свеча вспыхнула, осветив каменные стены и низкий свод коридорчика.

- Посвети, - велел настоятель, указав свечой на нишу, куда-то за статую бородатого святого.

Витус повиновался и протиснувшись, с удивлением обнаружив за ней толстую с проржавевшими железными скобами дверь, повторяющую очертания и размеры арочной ниши. Очевидно, раньше это была просто дверь, перед которой зачем-то поставили статую. Повинуясь знаку настоятеля, монашек протиснулся мимо статуи и толкнул дверь, факелом посветив за ее порог.

Из темного зева, прорубленного в скале лаза полого уходящего вниз, пахнуло запахом плесени и застоявшейся воды. Самому Гермогену, с его изможденным постами и аскезой высохшим телом, не составило никакого труда проскользнуть между стеной и громоздким подножием статуи. Он снял с шеи, висящий на длинном шнуре тяжелый ключ с массивной бородкой и, вставив в замочную скважину, с трудом повернул его в ней. Витус толкнул дверь. С натужным долгим скрипом она медленно открылась на ржавых давно не смазанных петлях. Настоятель взял у Витуса факел и, медленно подняв его, двинулся вперед. Гулко раздавались под сводами вырубленного в скале коридора стук деревянных подошв монашеских сандалий, дрожали на стенах отсветы факела, да двигались по ним огромные бесформенные тени двух монахов.

Настоятель вдруг остановился и посветил факелом, где в неровно обтесанной стене зиял низки вход в пещеру. Водя факелом, он осветил небольшой глубокий грот, вырубленный в камне либо человеком, либо созданный самой природой. По нему они прошли еще немного, когда грот расширился. Стены покато поднимаясь, переходили в низкий потолок. В ширину здесь было шагов двести, а в длину вдвое больше и единственное, что было в этом гроте достойно внимания и неожиданно, это громоздкий, грубо сработанный сундук, обитый железными пластинами, изъеденными ржавчиной так, что невозможно было разглядеть их чеканный узор.

- Это и есть сокровища монастыря, - тихо, задыхаясь от долгой ходьбы и нехватки воздуха в давящей тишине пещеры, глухо проговорил настоятель. - Но не беспокойся, - добавил он, заметив, что Витус вздрогнул, - это не те сокровища, за которыми пришли норманны.

Здесь, под гулким каменным сводом, его старческий ломкий голос, с одышкой и хрипотцой звучал замогильным эхом, отдаваясь от стен.

- Но то, что ты сейчас видишь, превосходит всякое сокровище, которое способно нарисовать тебе твое воображение, сын мой, - продолжал настоятель. - Это место где до сей поры была сокрыта тайна, тайна которую лучше не знать никому. День и ночь я молился о том, что бы она умерла вместе со мной, и чтобы в тот миг, когда мои бренные останки предавали земле, своды этой пещеры обрушились навсегда, погребя ее под собою. Это страшная тайна и лучше ее не знать никому. Но о ней все, же узнали. Ты хорошо знаешь историю монастыря и поймешь, что я не раз задавался вопросом: что именно приводило очередных захватчиков под его стены. Мифические ли сокровища или реальные? И каждый раз, пусть мы и скорбели об убитых, я вздыхал с облегчением...

Витус резко поднял голову, собираясь видимо возразить, что нет ничего дороже жизни любимых, но настоятель поднял дрожащую сухую руку, останавливая его.

- Слишком мало времени, а потому просто слушай меня. Ты видишь страшные события, участником которых стал, но тебе не ведом их убийственный, разрушающий все сущее, смысл.

Гермоген поднял факел повыше, вглядываясь слезящимися блеклыми глазами в лицо молодого монаха.

- Сейчас, только для тебя мои уста отверзнутся, один единственный и последний раз, чтобы поведать тайну, которую хранит обитель на протяжении нескольких столетий. Господь укрепил мой дух и дал силы, чтобы я отрекся от всего мирского, дорогого мне и воздвиг здесь, в краю суровом, продуваемом ледяными ветрами, обитель, за чьими каменными стенами была бы погребена гибельная тайна. И всякий раз, когда на нас нападали, я понимал, что не имею сил защитить ее, что обречен стать клятвоотступником, ибо поклялся сохранять ее любой ценой, пока не буду готов передать другому, избранному. Тому, кого я узнаю. И когда появился ты, я понял, что Господь внял моим молитвам и мне больше нечего бояться. Я узнал тебя, Витус.

Витус испуганно посмотрел на отца Гермогена и заозирался в поисках выхода. Все-таки настоятель от пережитого впал в маразм. Но отец Гермоген, не принимая во внимание смятение Витуса, передал ему факел и подошел к сундуку. Тем же ключом, что висел у него на шее на длинном шнуре, отомкнул тяжелый замок замыкающий крышку сундука и откинув ее, достал его недр свиток. Захлопнув крышку, он положил на нее свиток и, как показалось Витусу, опасливо отступил. Какое-то время монашек недоверчиво смотрела на свернутый вокруг деревянного стержня украшенного с двух концов безобразными мордами мифических чудовищ, пергамент, потом лицо его исказилось гневом.

- Из-за этого куска пергамента погибла Иветт? - горько и зло вымолвил он, поудобнее перехватывая факел в руке, и прежде чем настоятель успел что-то сказать, поднес его к свитку.

- Вот решение всех ваших проблем, - процедил он сквозь зубы. - Нужно было сделать это давным-давно.

Пламя факела жадно перекинулось на свернутый пергамент. Полыхнув, он занялся, раскаляясь в огне до красноты словно камень, но не горел. И обманутый огонь, так и не получив пищи, потух. Витус и настоятель одновременно перекрестились.

- Святые угодники! - шарахнулся от горящего, но несгораемого свитка, Витус. - Что это за дерьмо такое?

- Это запретное дьявольское знание, которое, благодаря Господней силе, мы заперли здесь, не давая ему распространяться среди христиан, не подпуская к нему слуг Сатаны, - прошептал Гермоген. - Сила апостольской церкви и благочестия держит его здесь на краю земли. Но оно слишком соблазнительно для человеческой души, что алчет власти и могущества. И ради сего, губя свои души, желают некоторые слабые души впустить слуг Сатаны в наш мир. Тебе надлежит сей же час покинуть обитель и отнести свиток в Клербо, святому клиру. Отдашь свиток кардиналу Каррадо в собственные руки, он знает, что делать с ним. Путь не близкий, но я уверен в тебе, мальчик мой.

- А зря, - пробормотал монашек зло глядя на пергамент, которого словно и не касалось пламя. Витус не желал покидать обитель, у него здесь было с кого спросить по кровавому долгу. - Вы не подумали о том, что я могу быть приспешником этих... которые алчут власти. Может я проник сюда и втерся к вам в доверие, чтобы завладеть свитком?

- Конечно, в первую очередь я подумал об этом, - кротко улыбнулся настоятель. - Ты явился неизвестно откуда, говорил странные вещи. Ты сварлив, упрям, но правдив и прямолинеен, в тебе нет лукавства. В конце концов, ты даже сбежал, но… без свитка.

Витус посмотрел на старика измученным, потухшим взором.

- Зачем вы рассказали мне об этой проклятой бумажке? У меня нет будущего и мне безразлично, что будет завтра с вами и с монастырем. У меня нет сил ни жить, ни страдать, ни знать.

- О нет, мальчик мой, горе не сломило тебя, и твоя жизнь не кончилась со смертью Иветт. Эта рана в твоей душе затянется, правда шрам останется навсегда, ты будешь обречен помнить эту девушку, но молитва за нее облегчит твою боль.

Витус сложив руки на груди, непримиримо смотрел на свиток, лежащий перед ним на крышке сундука. Как хорошо был знаком настоятелю этот взгляд, после которого порой приходилось улаживать среди монастырской братии раздоры. Новоявленный брат уверенно отстаивал свои взгляды, смотря шире священных догм, которыми руководствовались некоторые братья, не понимая, что догмы те не вместят всех жизненных проявлений. Витус был уверен в своих поступках и непоколебим в своих решениях. Очень хлопотно было с ним, опровергающим все, что он считал глупым, ставящего неудобные вопросы, заводящие в тупик настоятеля и монастырскую братию, но зато он мог принимать необычные решения и отвечать за них. И вот сейчас он, как всегда, заупрямился, имея на уме что-то свое.

- Все равно не понимаю, зачем куда-то уносить эту пакость, - Витус небрежно кивнул на свиток, на котором подрагивали в агонии тусклые языки пламени. - Нам всего-то нужно продержаться до прихода подмоги из города.

- Не дождемся мы ее, Витус, - вздохнул настоятель, печальнл взглянул на него и не неопределенно добавил: - Боюсь, все не так просто...

- Отец... - начал Витус с усилием принудив себя от резкого нетерпеливого требования к настоятелю продолжать то, о чем он не договорил. И Гермоген сдался.

- Ты рассказывал, что некий человек в черном подошел к забавляющимся норманнам уже после твоих переговоров с Рорком, и ты посчитал это удачей. Но, похоже, именно он, судя по твоему описанию, двумя часами раньше, появился из леса на той тропе, по которой ушел к городу посланный нами гонец. Я не спускал глаз с той тропы, стоя на южной стене, откуда она хорошо видна и не переставая, молился о безопасности пути нашего посланного и о том, чтобы помощь не мешкая, пришла как можно быстрее. Этот человек в черном плаще, с накинутым на голову капюшоном, неторопливо вышел из леса, ведя на подводе взмыленного коня которого мы отдали гонцу.

- Черт! - в отчаянии выругался Витус, поняв, что надежды на спасение ждать уже не откуда. Теперь он понял иронию совсем не удивившегося Рорка, когда Витус сказал ему о подмоге, на которую надеялся осажденный монастырь.

- Десять раз "Отче наш". Каждый день, в течении всей седьмицы, - с привычной строгостью проговорил настоятель.

- Да, отец настоятель, - поник монашек. - Значит, помощи ждать неоткуда.

- Надежды для монастыря нет никакой. Но речь не о нас, Витус. Необходимо вынести свиток отсюда, что бы он не попал в нечестивые руки.

- Но ведь Рорк обещал убраться от стен обители... - прошептал Витус, уже не веря, что это произойдет на самом деле. Как бы ни был Рорк полон решимости уйти от бесчестного разграбления нищего монастыря, ему просто не дадут этого сделать.

- Что проку от обещаний варвара, - покачал головой настоятель, - если он уже продал душу дьяволу.

- Ладно, - сказал Витус, решившись и беря свиток. - Клербо. Аббат Каррадо. И десять раз "Отче наш" в течении целой седмицы.

Настоятель, опершись рукой о сундук, сел на него и поднял на Витуса блеклые кроткие глаза.

- Не хочешь ли ты, мальчик мой, после всего, что тебе довелось узнать сейчас, посмотреть, что в этом свитке?

- Не знаю и знать не хочу, - отрезал монашек, одной рукой небрежно засовывая свиток за веревочный пояс рясы. - Но сделаю все, что вы велите.

Ему сейчас было важно выбраться из монастыря. О своем пути в Клербо, он даже не думал.

- Хорошо, - устало кивнул настоятель, сделав попытку подняться с сундука.

Витус тотчас пришел ему на помощь, перехватив факел в другую руку, поддержал с трудом встающего настоятеля.

- Подними крышку сундука, - попросил старик через силу, словно слова давались ему с трудом.

С тревогой взглянув на отца Гермогена, Витус передал ему факел и, склонившись над сундуком, резко откинул его крышку.

- Видишь кожаную суму? В ней деньги и мое письмо, с которым тебя примут в любом монастыре по пути в Клербо. Его же предъявишь Коррадо вместе со свитком.

Витус извлек из сундука кожаную суму, потертую, но удобную. Перекинув через плечо и грудь ее длинный широкий ремень, он положил в нее свиток, вытащив его из-за пояса и пошарив в ней, вдруг достал кожаную флягу.

- В ней крепкое вино, настоянное на целебных травах, - пояснил Гермоген. - Еще ты найдешь там все необходимое тебе в дороге. Возьми в сундуке промасленную холстину и заверни свиток в нее, а флягу передай мне.

Пока Витус доставал холстину из сундука, небрежно заворачивая в нее свиток, настоятель сделал три добрых глотка из фляги, заметно оживившись, даже его щеки порозовели.

- Время приспело, - сказал он, передав флягу Витусу.

А после поднял потрескивающий факел и осветил стены грота, пока в одной из них не открылась темная щель, шедшая от пола до потолка, в ширину она была такого размера, что в нее только-только мог протиснуться человек.

- Ступай в нее, - показал факелом настоятель. - Этот лаз выведет тебя к морю. Сейчас тебе придется немного пройти в воде, но к вечеру, когда луна притягивает воды прилива, ты рисковал бы утонуть. Этот лаз приведет тебя в пещеру, выбравшись из которой, ты окажешься в сосновой роще в стороне от деревни и монастыря. Иди, не мешкая и не оглядываясь по берегу строго на юг. Держись берега, где ты всегда сможешь укрыться в скалах. Когда скалистая гряда оборвется, ты выйдешь к наезженной дороге и по ней доберешься до города, что лежит к югу от нас. Оттуда твой путь пойдет легче. Следуй от монастыря к монастырю с торговыми обозами, выдавая себя за паломника, что следует в Рим. Не заходи в трактиры и питейные дома, где тебя могут обокрасть. В обителях тебе помогут, снабдят всем необходимым, в чем бы ты ни нуждался. О свитке молчи, не показывай его никому. Когда придешь к Каррадо, он позаботиться о тебе. Сюда не возвращайся. Твоя судьба не здесь, Витус, тебе по силам большее. Ты поймешь это потом, когда уляжется твоя душевная боль.

Настоятель замолчал утомленный долгой речью. Он хрипло и тяжело дышал, здесь в темном низком гроте ему не хватало воздуха. Видимо даже выпитого настоя хватило ненадолго. Витус заткнул пробкой горлышко фляги, хотел что-то сказать, но настоятель жестом остановил его. Из рукава рясы он достал припрятанный огарок свечи и зажег его от факела, который передал монашку. Потом положил ладонь на его склоненную голову, молча благословил. Витус порывисто схватил его руку и прижал к губам.

- Я никогда не забуду, что вы сделали для меня... Никогда... – прошептал он.

- И этого довольно... Ступай, и да хранит тебя Господь.

Кинув последний взгляд на отца Гермогена, Витус подошел к темной расщелине и протиснулся в нее.

Старый настоятель остался один в темноте, которую едва разгонял слабый огонек свечного огарка. Он не отрываясь следил за удаляющимся светом факела, сочащимся из щели слабым отголоском удаляющегося пламени, пока темнота не поглотила его совсем. Ну, вот и все, настоятель прикрыл глаза. Он выполнил свое предназначение и устал, так устал, что призывает смерть, как избавление, обещающую вечный покой. Прикрыв глаза, он безмолвно истово молился, не замечая, как стекает расплавленный воск, застывая на его дрожащих пальцах.

Тем временем Витус пробирался по тесной расщелине. Судя по ее гладким стенам, эта длинная щель была образована водой, когда уровень моря был высок настолько, что его поток вымыл между скалами мягкую породу, образовав своеобразный узкий коридор. Поднимаясь вода по нему уходила в заводь пещеры, к которой и вышел монах. Подобрав рясу и подняв сумку над головой, он решительно спрыгнул в воду и пошел по неровному каменистому дну к выходу из пещеры, которую во время прилива полностью топило морской водой, сейчас доходящая ему по пояс.

Наконец он, выбрался на влажные камни противоположного берега и вышел из пещеры через низкий ход на свет божий. Должно быть, перевалило за полдень, но северный ветер нагнал клубящиеся тучи, заложившие небо до самого горизонта, так что наверняка этого сказать было нельзя. У его ног с ревом обрушивалось на отвесный скалистый берег гневное море, щедро обдавая монашка холодными брызгами. По крутому каменистому откосу он вскарабкался к сосновой роще, что заглушала гневный ропот моря. Налетавший с моря ветер путался в верхушках вековых сосен и стихал. Под его напором деревья качались и протяжно скрипели, роняя шишки и сухие иглы. Витус выжал мокрый подол рясы и усевшись на сухую упругую подстилку из хвои, более тщательно проверил содержимое сумы. Стуча зубами от холода, он вынул кожаную флягу и отпил вино, настоянное на целебных травах, которое тут же согрело его. Но больше всего его обрадовал тонкий, остро заточенный нож с деревянной ручкой, отполированной и потемневшей от частого употребления. Положив флягу в суму, монах спрятал в рукаве нож, сжимая его в руке, и пошел по берегу, но не от монастыря, как наставлял отец Гермоген, а в сторону деревни.

Подойдя к крайним деревенским хижинам, он начал крадучись пробираться кустами, прячась за деревьями, мягко и бесшумно ступая по опавшей хвое, сучкам и сосновой коре, досадливо морщась, когда они ломались под его ступней. Тогда он замирал и стоял, не шевелясь, напряженно прислушиваясь. Но он зря осторожничал, норманны все равно его не услышали бы, они в это время штурмовали монастырь. Людей, чтобы брать стены монастыря штурмом, у норманнов было мало, потому они сосредоточились на воротах, в которые упорно били тяжелым тараном. Со стен в них летело все что ни попадя: камни, скамейки, бочки, даже горшки с горящей в них паклей, не причиняя нападавшим существенного урона, хотя калечить калечило.

Наблюдая за штурмом издалека, Витус скрипнул зубами: прав был отец настоятель, Рорк все-таки солгал. Обходя деревню, прячась за хижинами и сараями, он подобрался к разоренной церкви, залег неподалеку от нее в кустах орешника, и внимательно огляделся. Двор перед церковью был пуст, если не считать столба, к которому ночью был сам прикован. Возле него по-прежнему лежало тело несчастной Иветт укрытое туникой, набухшей от крови. Земля вокруг столба представляла собой месиво грязи и крови. Да и самому столбу не суждено было пустовать. На нем безвольно висел Рорк с изуродованной развороченной грудью и судя по тому, что его руки и ноги прикованы цепью к столбу, он не добровольно пошел на пытку "кровавого орла" - древний ритуал мужества викингов.

Вновь зарядил сеющий дождь, но плотный слой листвы над залегшим в кустах монахом, не пропускал его, служа для Витуса надежной крышей, так что, уткнувшись лицом в мох, он не заметно для себя уснул. Его разбудили громкие возбужденные голоса, срывавшиеся на крик. Витус поднял голову и принялся наблюдать за происходящим через переплетение ветвей орешника. Уставшие, раздраженные неудачным штурмом норманны зло срывались друг на друга. Они вели, поддерживая трех раненых, некоторые, пошатываясь, шли сами. Одного тащил на спине Одноглазый, монах сразу узнал его. Подойдя к столбу, Одноглазый скинул тело того, кого тащил, на Иветт у ног, повисшего на цепях Рорка, и монах не без тайного торжества подумал, что норманн нес на себе убитого товарища. Раненым помогли добраться до церкви. Кто-то из них, не доходя до ее порога, лег прямо на землю.

Самым последним к церкви подошел Черный и вот на него-то накинулись взбешенные неудачей люди Рорка, выражая свое недовольство гневными криками все время, показывая в сторону монастыря. Откинув с лица капюшон и полы плаща так, чтобы особо забывшимся был виден его меч и кинжал на поясе, чужак в черном, выставив вперед ногу в высоком сапоге и сложив руки на груди, невозмутимо слушал гневные выпады и ругань норманнов в свой адрес. В отличие от бесновавшихся перед ним вояк, размахивающих руками, орущих так, что брызги летели у них изо рта, с налитыми кровью глазами и вздувшимися венами на пунцовых от напряжения шеях, он отвечал ровно и непреклонно. Норманны всеми силами доказывали, что им здесь делать нечего и что прав был Рорк, взмах в сторону мертвого главаря, что в монастыре нечего взять, и что они уходят, решительный жест ладонью вдоль земли и взмах в сторону моря. Сивый что-то выкрикнул и плюнул под ноги Черному, потом повернувшись к нему спиной решительно зашагал в сторону церкви. Лицо Черного стало жестким, глаза сверлили спину Сивого с такой ненавистью, что Витус был уверен - Черный сейчас его прикончит, метнув нож в спину. Но вместо этого Черный что-то негромко сказал ему вслед. Сивый словно споткнулся и растерянно обернулся на товарищей.

Нужно было быть безумцем, чтобы не просто идти против взбешенных неудачей рубак, для которых убийство было будничным делом, но еще наживать себе смертельного врага. Но именно это делал сейчас человек в черном. Не повышая голоса, он насмешливо что-то добавил к сказанному, словно припечатывая Сивого к позорному столбу и тем приближая свой жестокий конец. На минуту перед церковью воцарилась гнетущая тишина, которую нарушил старый викинг с бородой, заплетенной в две косы, о чем-то требовательно спросив Сивого. Нетрудно было догадаться, что он спрашивал о том, правда ли то, о чем только что заявил Черный и Сивый допустил ошибку. Вместо того, чтобы нападать на чужака, с пеной у рта доказывая, что он лжет, Сивый принялся оправдываться. И теперь гнев шайки мародеров перекинулся на своего же собрата. Его сбили с ног ударом кулака и принялись, остервенело избивать ногами. Что ж, Черному, кажется, удалось переломить ситуацию в свою пользу и теперь нужно было закрепить свою победу, что он и сделал, влезая в гущу избивающих. Пусть его не жаловали, но авторитет его был настолько силен, что никто не посмел сдать ему сдачи, когда он бесцеремонно отталкивал вошедших в раж норманнов от Сивого. Встав над окровавленным, свернувшимся в калачик Сивым, он что-то прокричал, показав на монастырь, потом ткнул пальцем в избитого и отойдя от него, ушел в церковь.

Норманны начали переглядываться, пожимая плечами. Двое из них подхватили Сивого за руки дотащили к церкви, бросив его у входа, рядом с раненным. Витус недобро усмехнулся. Черный дорожил каждым человеком, рассчитывая вновь бросить их на штурм монастыря. Ну, ну... Судя по осветившемуся багровым светом развороченному дверному проему и выбитым окнам, в церкви разожгли костер, а вскоре до монаха донесся запах мясной похлебки и чтобы заглушить чувство голода, он сунул в рот сухарь, который нашел в суме. Он привык к вечному чувству голода, и оно не мешало ему ждать столько, сколько понадобиться.

Из церкви стали раздаваться громкие голоса и взрывы смеха. Ожесточение норманн спало, свою злость они сполна выместили на своем же товарище и теперь благодушествовали после сытой трапезы. То один, то другой норманн выходил из церкви, чтобы помочиться на ее стены. Наконец появился Одноглазый и Витус вскочив, покинул место своей засады. Укрываясь за кустами, быстро, но осторожно, стал подбираться к церкви.

Одноглазый постоял в дверном проеме, глядя в темное набрякшее тучами небо, с видимым наслаждением вдыхая сырой свежий воздух, потом зашел за угол, на ходу развязывая пояс на штанах. И вдруг остановился, глядя единственным глазом на стоящего перед ним монашка, взявшегося невесть откуда. Он недоверчиво помотал головой и обвел мутным взглядом кусты и деревья и снова недоверчиво уставился на монашка, тихо ругнувшись с характерным для норманнского языка раскатистым "р-р".

- Иветт, - раздельно произнес монашек, полоснув ножом по горлу Одноглазого, пока тот с пьяной ухмылкой, пялился на него, видимо узнав.

Двумя руками схватившись за страшную рану, норманн отпустил штаны, упавшие к его ногам. Он почувствовал, как монах нанес ему еще одну ужасную рану. Одноглазый не мог кричать, выть от боли и звать на помощь - в рассеченном горле клокотала кровь, он не мог отвести руки от шеи, чтобы зажать позорную рану.

- Иветт, - повторил монашек, отступая от него и не отводя горящего взгляда от его выпученного глаза норманна.

Одноглазый умирал, с сознанием, затуманенным страшной болью и угасающей мыслью, что никогда не увидит Вальгаллы, потому что погибает не как воин, с мечом в руках, в поединке с равным противником, а истекает кровью за углом изгаженной церкви со спущенными штанами. И что невыносимее всего, умирает он даже не мужчиной. Это наполнило Одноглазого яростью. Он достоин Валгаллы! Он не может умереть жалкой смертью скопца. Собрав последние силы, уходящие с кровью бьющей из ран, Одноглазый отпустил горло и вытянув руки со скрюченными пальцами, потянулся к монаху, желая дотянуться до шеи своего убийцы. Витус не стал уклоняться, а шагнул ему навстречу и когда Одноглазый навалился на него, всадил нож ему в живот.

- Иветт, - с ненавистью процедил он, не спуская глаз с воскового лица норманна. - Пусть это имя станет адом для тебя, падаль!

И в последний миг своей жизни, в угасающем сознании Одноглазого вспыхнула яркая как истина мысль, что имя его смерти Иветт и что не стоило трогать ту девушку, если он хотел пировать в Валгалле. Согласившись с этой последней мыслью и с прозрением, что уплатил за ее смерть сполна, Одноглазый испустил дух. Монашек оттолкнул мертвое тело норманна, вытер нож о его тунику и, не мешкая больше, скрылся в кустах.

* * *

- Ваше преосвященство, - позвал сунувшийся в дверь секретарь, - тут вас спрашивает брат доминиканец.

- Что ему нужно? – отозвался кардинал Лоренцо, читая письмо от герцога Клербо в котором тот приглашал кардинала на пир по случаю прибытия в город его супруги, герцогини Эльменсины.

Не столько роскошь, сколько некое пренебрежение к ней герцога Клербо, стала притчей во языцах при королевском дворе. И Лоренцо раздумывал, не может ли он здесь воткнуть это обстоятельство в маленький зазор в отношениях между герцогом и королем, чья казна постоянна пуста. Лоренцо хотелось, как следует обдумать эту довольно удачную мысль, и ему было не до посетителей. Тем более по гримасе пренебрежения пробежавшей по лицу секретаря, он понял, что посетитель не представляет собой ничего особенного и можно не церемонясь, отложить его прием на неопределенное время.

- Я скажу, что бы он подошел завтра, тем более ему нужен кардинал Каррадо, и вы вправе не принимать его вообще, - предупредительно шепнул секретарь, угадав желание кардинала по его недовольной мине.

Кардинал резко выпрямился и, отбросив письмо герцога, приказал:

- Немедленно вели ему зайти, - и сдвинул брови: - Сейчас же!

Секретарь исчез за дверью, а через минуту в нее вошел монах доминиканец. Эти псы господни призваны охранять церковь от ереси и просвещать мир проповедью истины. Было видно, что доминиканец проделал долгий путь. Его белая ряса запылилась, черная накидка с капюшоном обтрепалась, а кое-где в ней виднелись дыры. Исцарапанные ноги в кожаных сандалиях с деревянной подошвой, дочерна загорели. Вместо кожаного пояса, который обычно носили доминиканцы, он был подпоясан веревкой. Но, не смотря на исхудавшее загорелое лицо, монах был привлекательно молод. Доминиканец подошел к протянутой Лоренцо руке и почтительно поцеловал его перстень, знак кардинальской власти. Тонзура монаха оказалась чисто выбрита и выглядел он опрятно.

- Так ты разыскивал кардинала Каррадо, сын мой?

- Да, монсеньор.

- Как тебя зовут?

- Брат Витус.

- Откуда ты прибыл к нам, сын мой?

- Из монастыря святого Улофа, настоятелем коего является отец Гермоген. У меня от него письмо кардиналу Каррадо.

Лоренцо внимательно разглядывал серебряный ножик для разрезания пергамента, потом поднял глаза, всматриваясь в лицо доминиканца. "Он отнюдь не невинен, и, кажется, уже многое пережил," - думал кардинал, собираясь сообщить брату Витусу то, что был должен.

- Как долго ты был в пути, сын мой?

- Вот уже как месяц.

- И ты шел к кардиналу Каррадо?

- Да, монсеньор.

- Ты проделал долгий и трудный путь.

- Не доходя до Сомери, я слег с лихорадкой. Меня приняли и выходили братья картезианцы.

- Они знают откуда и зачем ты шел в Клербо?

- Конечно. Все изложено в письме отца Гермогена, которое я предъявил им.

- Ты можешь показать его мне, - милостиво разрешил кардинал Лоренцо.

Доминиканец открыл кожаную потертую суму, достал сложенный пергамент и просто передал его кардиналу, без тени почтительности. Развернув хрусткий пергамент свитка, его преподобие пробежал его глазами и поднял на монашка глаза.

- Отец Гермоген со свойственной ему проницательностью, избрал для тебя более высокую стезю, - проговорил он, глядя на визитера. - Он считает, что ты преуспеешь больше вне стен монастыря святого Улофа и вверяет твою судьбу монсеньору Каррадо, полагаясь на его милостивое покровительство.

Доминиканец чуть заметно кивнул.

- Он утверждает также, что ты выучен читать и писать, - говорил Лоренцо, по мере того, как пробегал глазами строки письма. - Что ты охотно учишься, и что при известном усердии и прилежании тебя ждет блестящее будущее папского легата и я в том нисколько не сомневаюсь, сын мой. Но вынужден с тяжелым сердцем сообщить тебе, что кардинал Каррадо на днях отдал богу душу. Да покоится благочестивая душа его с миром, - перекрестился Лоренцо, со скорбью опустив глаза. - Мы потеряли одного из верных столпов апостольской церкви, на которой она зиждется.

Потрясенный Витус машинально перекрестился. С его языка готов был сорваться вопрос: как? Как это случилось? Но вправе ли простой монах требовать ответа у лица облаченного столь высоким саном? Витус считал, что вправе, потому что смерть равняет всех, отвергая ранги, положения, титулы, но Лоренцо опередил его еще одной новостью.

- Но и дороги обратно тебе уже нет, - говорил он между тем. - За пять дней до твоего прибытия, до нас дошла ужасная весть о том, что монастырь святого Улофа взят приступом шайкой норманнских разбойников и разорен. Все братья и те, кто нашел защиту за его стенами, перебиты.

Монах пошатнулся. Загар не смог скрыть его бледность.

- Каким образом дошла до вас эта весть? - наплевав на всякую иерархию, глухо спросил Витус.

- От некоего вельможи герцога Клербо, что оказался в тех краях.

Витус в отчаянии сжал ладони и опустил голову, чтобы скрыть не столько предательские слезы, сколько гнев, вспыхнувший в его глазах. Этим гневом горело сейчас его сердце.

- Мы сами были потрясены подобной вестью, и потому мне так понятно твое отчаяние и боль утраты. Но пути Господни неисповедимы и хотя порой невыносимы, но справедливы, - мягко увещевал, хорошо поставленным голосом застывшего в гневе и горе молодого монаха, кардинал. Он умел утешать. - Позволь мне в память об отце Гермогене, как бы тяжек не был его грех, принять участие в твоей судьбе. Отец Селестин просил меня о помощнике, а ты ведь умеешь читать и писать и сможешь привести собрание книг нашей резиденции в надлежащий порядок, - но видя, что в этот момент доминиканца меньше всего интересует собственная судьба, и что он вряд ли слышит, что ему сейчас говорят, сменил тему: - Понимаю, все, что ты сейчас услышал, повергло тебя в страшное горе, и я не стану торопить тебя с решением. У тебя будет время свыкнуться с произошедшими переменами. Успокой свое сердце, осмотрись, помолись об утешении Пречистой Деве Клемантийской. Исповедайся, дабы облегчить свою душу и если захочешь, я сам приму твою исповедь. И когда ты будешь готов, тебя проведут на место твоего нового служения под начало брата Селестина...

- Монсеньор, - вдруг перебил его доминиканец. - О каком грехе отца настоятеля вы только что упомянули?

- Тебе известно, брат Витус, что дьявол всегда начеку, особенно если ему приходиться выступить против святого, - начал, было, кардинал издалека, но доминиканец нетерпеливо, не скрывая досады, дернул головой, и кардиналу волей неволей пришлось перейти к сути. - Отец Гермоген решился на святотатственный проступок, совершив тяжкий грех самоубийства. Он выбросился из окна собственного кабинета.

- И как же вы узнали об этом, если по вашим словам, все братья и жители деревни были перебиты?

- Я уже говорил тебе, что сим печальным известием обязан тому, кто в это время пребывал в Варгосе, - тоном бесконечного терпения и сочувствия объяснял Лоренцо.

- Вы хотите сказать, что им был вельможа герцога Клербо, что привез весть о падение монастыря?

- Да, - подтвердил кардинал.

- Простите мою назойливость, монсеньор, она не от того, что я не испытываю к вам почтения и не от моего невежества, но... как этот человек может утверждать что-то подобное об настоятеле Гермогене, если его там не было?

- Успокойся, сын мой, - попытался урезонить кардинал разволновавшегося молодого доминиканца своим тягучим мягким умиротворяющим тоном. - Я понимаю твою растерянность, и я не меньше твоего сбит с толку и опечален сим известием. Человек, что в это время находился в Варгосе, достоин всяческого доверия. Он рассказал, что монастырю удалось послать в город гонца, а когда подмога из Варгоса подошла к его стенам, было, увы, поздно.

- И он сказал, что отец Гермоген выбросился из окна своего кабинета? - в голосе допытывающегося доминиканца слышалась жесткость. Это был истинный сын своего ордена, оправдывающий его символ - пса держащего в пасти факел. - Монсеньор, поскольку речь идет не столько о чести моего настоятеля, сколько о его душе, не лучше ли отправить в Варгос комиссию, чтобы опровергнуть позорный факт самоубийства.

- Но у меня нет основания подвергать, каким либо сомнениям слова человека донесшего о сем факте. Он достоин всяческого доверия, чтобы добывать доказательства истинности его слов, - надменно возразил кардинал. - А теперь ступай, брат Витус, и моли Господа о грешной душе отца Гермогена.

По тому взгляду, что бросил доминиканец на Лоренцо, слова кардинала не примирили его с неизбежным и он не собирался принимать подобное положение вещей.

Витус вышел из кабинета, ничего не видя и не слыша вокруг. Известие о том, что монастырь разорен, и отец Гермоген совершил самоубийство, просто не укладывались в его голове. Он резко обернулся, когда кто-то тронул его за рукав рясы. Перед ним стоял брат-секретарь, с которым он имел дело, прежде чем попасть в кабинет к кардиналу Лоренцо.

- Прости, - покаянно пробормотал он, отшатнувшись, растеряв все свое высокомерие при виде гневного лица молодого доминиканца. Никакого смирения! - Но я бежал за тобой и звал тебя от самого кабинета его преосвященства.

- Ничего, - успокоил его Витус. - Что ты хотел?

- Монсеньор поручил мне определить тебя на первое время в гостиницу и проводить в трапезную, - сообщил секретарь, с любопытством взглядывая на доминиканца, после визита которого, кардинал пребывал явно не в себе.

Чего греха таить, брат-секретарь давно взял себе за привычку подслушивать под дверью, уже как-то даже не считая ее грехом.

- Как давно ты ел? - спросил он своего подопечного, разглядывая его с интересом.

- Этим утром, в трактире, - рассеяно сообщил Витус.

- Тогда отправимся в трапезную сейчас, а уже потом я определю тебя на постой.

Из прохлады сумеречных кардинальских покоев, где звук шагов заглушали мягкие восточные ковры, а полумрак разгоняли медовые свечи, монахи вышли на крыльцо в полуденный зной.

- Монсеньор решил покровительствовать тебе вместо погибшего кардинала Каррадо, - говорил секретарь, шагая рядом с Витусом и заискивающе заглядывая ему в лицо. - Теперь тебе не придется беспокоиться о своей дальнейшей судьбе. Тебе очень повезло, брат мой, ибо сам монсеньор не обошел тебя своим вниманием.

- Послушай, брат...

- ...Северус, - с быстрой угодливостью подсказал секретарь.

- Как произошло, что кардинал Каррадо погиб? Ты слышал, что-нибудь об этом?

Северус растерянно заморгал и прибавил шагу, видимо надеясь, что так доминиканцу будет неловко вести расспросы.

Тогда Витус остановился, давая понять, что с места не сдвинется пока не получит ответ на свой вопрос, пристально гладя на тщедушного, болезненного вида Северуса. Секретарь не кардинал, и церемониться с ним Витус не собирался. Когда тот, наконец, обнаружил, что доминиканец не следует за ним, ему пришлось вернуться обратно. Поравнявшись с Витусом, брат секретарь зашептал:

- Это темная и страшная история, поэтому мы предпочитаем не говорить о ней, лишь в молитвах поминая несчастного Каррадо. Тем более в его гибели много чего неведомого и непонятного.

Они медленно шли рядом и брат Северус тихо рассказывал:

- Примерно пять дней назад, как раз на Страстную пятницу, монсеньор Каррадо вдруг исчез.

- Исчез? - переспросил Витус.

- Именно так, брат, - подтвердил Северус, наслаждаясь его изумлением. - Когда утром пришли в его спальню, монсеньора там не оказалось. Постель была разорена, все перевернуто, разбросано, окно нараспашку. Подняли городскую стражу, закрыли ворота, въезды и выезд из города. Сам герцог распорядился об этом. Его стражники и солдаты прочесывали улицу за улицей и вечером, - Северус понизил голос до трагического шепота, - тело Каррадо выловили в реке. Оно было обезображено до неузнаваемости, - секретарь Лоренцо истово перекрестился. - Не представляю... просто не представляю, что человеческое существо может сотворить такое с себе подобным. Поговаривают, - на этот раз в голосе Северуса послышались зловещие нотки, - что это был сам сатана... Дело расследовали со всей тщательностью, но так ни до чего не докопались. Одно было ясно, как божий день - кардинала Каррадо пытали.

- А кто вел следствие?

- Ватикан прислал своих людей, а герцог настоял, чтобы в комиссию по расследованию вошли его люди, так как преступление произошло непосредственно в Клербо.

- А кардинал Лоренцо?

- Нет, монсеньор не входил в следственную комиссию, но пристально следил за ходом расследования.

- Может, это было ограбление? - с наивностью простака высказался доминиканец.

- Если бы все случилось так, было бы не так ужасно, - с видом умудренного человека, поучающего провинциала, вздохнул Северус. - Секретарь Каррадо в первую очередь осмотрел его покои и доложил, что не пропало ни одной вещи. Но, сказать по правде, монсеньор Каррадо был непритязателен в быту и не требователен в личных удобствах. Все что ему было нужно - это книги. Земные богатства не интересовали его, он жил духовными высотами.

- Много молился?

- Ах, нет! - махнул рукой секретарь кардинала Лоренцо, с истинно христианским терпением снося бестолковость доминиканца. - Он собирал книги и свитки, сокровища человеческой мудрости. Брат Марк, его секретарь, сокрушался и плакал, что бесценные книги разодраны, а древние свитки, которые кардинал Коррадо выкупал за баснословные деньги, бесследно исчезли. Правда потом их выловили вместе с телом Каррадо, и знаешь, где их нашли?

- Нет.

- Ими была набита глотка кардинала и его утроба.

- Как это? - остановился пораженный Витус. - Он их, что же, съел?

- Да, нет же! - в отчаянии воскликнул заметно побледневший Северус. - Он был выпотрошен, а взамен набит размокшими свитками. Его кишки болтались в воде рядом с его телом. О, Господи, прости нас грешных и слабых! - дрожащей рукой перекрестился брат секретарь. - Я тебе про то и толкую, что дело это страшное и учинить такое мог только приспешник диавола.

- А где сейчас брат Марк? - спросил доминиканец, будто и не впечатленный ужасной смертью кардинала.

- Его взяли в застенок и допрашивали люди герцога, считая пособником похитителей, - быстро проговорил Северус, пытаясь совладать с собой. - В застенках у герцога Клербо бедный брат секретарь и отдал Господу душу. Вот сюда... здесь наша трапезная.

Северус ввел Витуса в одноэтажный каменный дом в пять окон с крутой крышей и с двумя каминными трубами. Часть дома составляла кухонное помещение, а другая, большая и просторная, отведена под трапезную. Здесь во главе длинного стола стоял пюпитр с раскрытой расхристанной Библией, из которой, во время вкушения, монахам читали отрывки из Священного писания. По обе стороны стола тянулись лавки с брошенными на них плоскими подушками. В простенках между окнами висели фонари, на противоположной стене - распятие. Две двери по обе стороны его вели на кухню. За пюпитром виднелся темный зев холодного камина.

- Располагайся здесь, брат, и отдыхай, - показал ему на лавку Северус. - А я договорюсь с братом Самсоном, чтобы позаботился о тебе.

И Северус скрылся в одной из двух дверей, ведущих на кухню. Видимо он рассказал достаточно жалостливую историю этому самому Самсону, потому что монах-кашевар проявил к доминиканцу неподдельное участие.

- Вкушайте, брат странник, - сказал Самсон, вынося из кухни и ставя перед Витусом миску с холодным окороком, ломтями черного хлеба, чищеными яйцами, редиской и мягким сыром. - Вкушайте, пока не иссякла милость Господня к нам грешным.

Этот монах-кашевар являл собой полную противоположность своему библейскому тезке. Был он не просто тощ, а даже костляв и белый фартук, повязанный поверх его коричневой рясы францисканца, просто крутился вокруг его тела. Венчик жестких волос обрамлял обтянутый кожей череп. Запавшие щеки, крючковатый длинный нос, бескровные губы больше пристали бы аскету пустыннику, чем добродушному кашевару с именем библейского героя.

Присовокупил брат Самсон к немудряжему угощению и кружку с монастырским пивом.

- Ты проделал долгий путь, - ободряюще кивнул кашевар, когда Витус вопросительно взглянул на него.

Тогда молодой доминиканец, склонив голову, прочел молитву, тщательно обтер пальцы о рясу и принялся за еду, даже не догадываясь, что оставил кардинала Лоренцо в некотором смятении.

Этот молодой паломник чем-то зацепил Лоренцо, сразу выбившись из числа тех священнослужителей, что знавал он за всю свою жизнь. И прежде всего кардинал должен был понять, почему именно этот монах заставляет его, Лоренцо, думать о нем. Кардинал припомнил тех почтенных прелатов, что в последнее время побывали у него на аудиенции. Он вспоминал те дела, о которых они хлопотали, но их самих припомнить не смог, зато отлично помнил, как их ошарашивал и пугал его роскошный кабинет с мраморным полом, статуей Девы Марии, соблазнительной в своей непорочности, стоящей в ажурной нише; окна цветного витража; свечи белого воска в золотых подсвечниках; софа и кресла обтянутые бордовым бархатом, и он сам в алой, подбитой мехом горностая мантии и такой же горностаевой шапочкой - пилеолусом с атласным верхом.

Лоренцо любил наблюдать, как роскошь его кабинета ошарашивает простецов, как они теряются от нее, в полной мере сознавая свое ничтожество и незначительность. И каждый раз он убеждался в одном - роскошь неоспоримо довлела над духовным. Правда, один раз проповедник носивший лохмотья вместо рясы, начал истерично поносить Лоренцо за его пристрастие к великолепию и пышности, суля ему за это все муки ада. Но то было раздражением и без того воспаленного безумием ума.

Лоренцо обожал, когда равные ему по знатности прелаты, входя в его покои оценивающе огладывали их, высчитывая про себя насколько его обстановка дороже их собственной и каждый раз подобное сравнение оказывалось не в их пользу. Разумеется, это был грех тщеславия, и Лоренцо ясно осознавал его за. Он непрестанно молился и исповедовался в нем, хотя не очень усердствовал в этом, потому что его душа радовалась от того, что другим были не доступны такие земные радости. Это было греховно, да... но так сладостно.

И вот сегодня оказалось, что кто-то может остаться равнодушным к ослепительному обаянию роскоши и необходимого комфорта. Его бы не задело, если бы это был аббат, кардинал, или вельможа. Тех да, действительно не впечатляла роскошь Лоренцо, будучи уже пресыщенными ею. Но чтобы так вел себя молодой полуголодный монах, явившийся из какого-то дикого пустынного северного края? С чего бы этому монашку быть пресыщенным, что он мог видеть в своей жизни? Он, который в кои-то веки выбрался из скудного севера с его суровым однообразием, вечными холодными дождями? Таким как он роскошь не просто кружила голову, словно дорогое тонкое вино, она подавляла их.

Но этот доминиканец, бегло оглядев кабинет Лоренцо, как какой-нибудь сарай, в котором предстоит заночевать, все свое внимание уделил кардиналу. Ладно бы благоговейное как на хозяина этой роскоши, - Лоренцо был бы не против этого, он любил внимание, - но доминиканец не поддался на участие и хорошо поставленный голос кардинала, который своими увещеваниями не усыпил его. Этот мальчишка видел суть сказанного так ясно, как если бы смотрел через прозрачную не замутненную воду пруда на илистое дно. И Лоренцо понял, отчего вдруг в нем поднялась желчь. Потому что он сам вдруг увидел нечто настоящее, нечто значимое, что впечатлило и подавило его самого со всей его роскошью. Кардинал увидел непреклонность характера, твердо знающего чего хочет. И эта четкость доминиканца, никак не вязалась с неуверенностью и подавленностью смиренных монахов, оказавшихся вдруг в миру, с расплывчатостью и бессилием заученных ими христианских заповедей и правил. Этот брат Витус был от мира сего, так же как и сам кардинал Лоренцо, но стоял по другую сторону жизни.

Глава 5 Менестрель

Будучи по рождению своему незнатной дворянкой, Эрменсине Рэтхэйм повезло стать герцогиней Клербо. В общем-то, этому никто не удивился, потому что Эрменсина слыла редкой красавицей, хотя многие считали ее красоту пугающе резкой. И если в начале замужества юность смягчала и сглаживала ее резковатые черты, то время отточило их и красота Эрменсины приобрела холодную величественность, подобной античным статуям греческих нимф, изваянных из белоснежного мрамора. Они прекрасны, но как же холодны.

Оставив далеко цветущую юность и вступив в пору зрелости, Эрменсина с горечью замечала, что мужчины больше опасались, чем желали ее. Герцог Клербо стал не таким частым гостем в супружеской постели, предпочитая развлекаться на стороне, однако жену почитал за ее умение держать двор в строгости и за то, что свято блюла свои интересы, а стало быть и его тоже. Но как всякий супруг, он не терпел, что бы кто-то еще пасся на его лугу, а одна грубая кровавая семейная сцена научила герцогиню осторожности и умению тщательно скрывать свои любовные связи, изощренно врать и изворачиваться.

Вместе с тем Эрменсина видела, что ни в ком из своих нынешних любовников не вызывает того безрассудства и неосознанной вольности, что порождает истинная слепая страсть. К сожалению только сейчас она стала понимать, что это именно те, истинной ценности монеты, по которым можно было судить об искренности чувств, она легкомысленно отбрасывала, считая их всего навсего вульгарной пошлостью. И вот сейчас она получала столько выспаренной куртуазности, что ей, как объевшейся сладостей, хотелось черного грубого насущного хлеба. Но уже мало кто мог, собравшись с духом, идти на приступ этой надменной красавицы, и то, это делалось после того, как она открыто давала понять, что не против ухаживаний расхрабрившегося кавалера. Те, кого она приближала к себе, способны были, в лучшем случае, на горячую благодарность, что помогала им терпеливо сносить все прихоти ее жестокого характера. И пусть к ней не испытывали любви, но зато хранили верность не столько из-за боязни быть отвергнутым, сколько из-за страха быть ею убитым. Она это прекрасно видела и осознавала, но лишь первые минуты влюбленности или неприкрытого вожделения помогали ей смириться с подобным трезвым взглядом, открывавшим унизительную правду. Потом, когда любовник надоедал, она могла за это отомстить, причем жестоко.

Живя среди придворного лицемерия, лжи и цинизма, что было при дворе Клербо и замка Маргата в порядке вещей, она все больше уверялась, что пламенная, бескорыстная любовь не более чем совместный вымысел поэтов, создавших его в отместку животной похоти, и куртуазного этикета поддержавшего этот поэтизированный идеал. Она-то знала, что надежнее всего покупать так называемую любовь за титул и богатые дары.

И вот сейчас, сидя в холле замка Маргат, герцогиня Клербо решала сложную задачу. Вот уже как две недели герцог требовал, чтобы она оставила Маргат и прибыла к нему в Клербо. И все эти полмесяца Эрменсина, как могла, тянула с отъездом из-за своего увлечения де Гонкуром. Бедняга де Гонкур! Ему суждено окончить свои дни в какой-нибудь грязной подворотне с ножом в груди, или быть повешенным на ее глазах. Но герцогиня твердо вознамерилась оттянуть его неотвратимую участь, как можно дальше, ведь он был самым молодым из ее любовников. Обычно она выбирала мужчин намного старше, чтобы чувствовать себя молодой. Она знала, что герцогу уже известно об ее новом увлечении, и он не упустит случая, чтобы с грубой прямолинейностью, дать понять кто ее господин. В этом случае излюбленным способом ее супруга становился короткий кровавый суд над ее любовниками. Может быть она бы и пережила их гибель, но только не с ее самолюбие было терпеть подобное унижение, особенно то чувство беспомощности, через которое ее, как-то раз, заставили пройти и это при том, что она всегда мнила себя полновластной хозяйкой не только своей жизни, но и тех кто подчинялся ей.

Де Гонкур был старшее Эрменсины на пять зим, привлекателен, неизменно галантен, старательно исполнявший все ее прихоти, с благодарностью принимавший подарки. Правда делал он это чуть жеманясь, как того требовали приличия, и обязательно обговаривал, что это не главное в их отношениях и никак не влияет на его чувства к ней. Эрменсина даже не делал вид, что верит ему, пусть тешит себя тем, что так и есть на самом деле. Теперь ее занимало одно, как отвести от него глаза тайных недругов, что доносят о ней герцогу. Она решила притвориться, что увлечена другим кавалером и де Гонкур ей больше не интересен. Лишь ее равнодушие могло спасти его. Сам де Гонкур горячо поддержал ее замысел, бурно восхитившись им. Но кем Эрменсина могла бы заменить великолепного де Гонкура, чтобы герцог не раскусил ее хитрость? Ведь тот, кто должен будет утолить яростную ревность ее мужа, ни в чем не должен был уступать де Гонкуру. И герцогиня, в который раз, с разочарованием оглядела пирующих.

Сидящие за столами вельможи либо уже побывали в ее постели, повинуясь мимолетной прихоти властной госпожи, либо не шли ни в какое сравнение с ее любовником. Стоило только понаблюдать, как они ведут себя за столом, какие непристойности отвешивают дамам, полагая это за тонкий комплимент, либо сами начинают громогласно смеяться своей же шутке, не замечая, что никто не поддерживает их в этом веселье. Пажи? Слишком молоды и не искушены, чтобы стать заменой де Гонкуру.

Герцогиня посмотрела на него, развлекающего свою соседку - даму Буоль. Склонившись к ней, де Гонкур шептал ей что-то на ушко, на что дама Буоль отвечала тихим волнующим смехом, целомудренно опустив взгляд. Эрменсина понимала, что де Гонкур старательно следует ее указанию, и что его поведение играет ей на руку, но ничего не могла поделать с поднявшимся в ней раздражением. Было неприятно, что он так старается на ее глазах. Его тонкие усики касались свежей щечки Буоль, глаза смотрели ласково, а улыбка была до омерзительности многообещающей. При всем этом Буоль была молода и недурна собой.

И вот когда настроение Эрменсины испортилось окончательно, к ней с поклоном подошел разряженный мажордом.

- Ваша светлость, явился менестрель. Прикажете позвать?

- Зови, - рассеяно разрешила герцогиня, поджав бледные губы.

Ей было все равно. Смотря на завитые напомаженные локоны де Гонкура и его подведенные глаза, на его узкий камзол каштанового цвета с золотыми пуговицами и пышными рукавами-буфами, она подумала, будет ли он таким же старательным в постели с этой Буоль, будет ли теряться если вдруг чем-то не угодит ей, будет ли так же предупредителен с этой малышкой, как с ней?

Появившийся в зале менестрель, отдал ей обязательный церемонный поклон, и она жестом повелела ему петь, даже не дослушав слов признательности великодушной хозяйке за щедрое гостеприимство. Эрменсина побыстрее отвела от него рассеянный взгляд, продолжая наблюдать за своим любовником. Она во что бы то ни стало должна сохранить для себя де Гонкура. Он был так удобен, говорил то, что она хотела слышать, тонко льстил, беспрекословно исполнял все ее прихоти, и кажется, безраздельно верил, что она любит его. Во всяком случае, он не показал своего испуга, что лишиться фавора, когда она объявила, что ищет ему замену. Он был уверен, что никто не сможет заменить его ей. Пришлось немного натянуть повод, напомнив беспечному любовнику о том, что герцог Клербо повесил его предшественника и что платой за ее любовь может стать его жизнь. Но он, кажется, просто не верил, что это может произойти с ним, а то, что он состоял при ней дольше всех давало ему право так думать. Ведь Эрменсина привязана к нему настолько, что не допустит, чтобы с ним случилось нечто подобное.

Ее отвлекло пение менестреля, и она, покоренная его голосом, внимательно взглянула на юношу. Первое, что она поняла, изумленно разглядывая певца, насколько же она стара. Подобного чувства в ней не вызывали даже пажи. Второе, что де Гонкур будет спасен. И чем дальше она наблюдала за менестрелем, внимая его пению, тем больше он вытеснял из ее мыслей все, что не касалось его самого.

Менестрель был женственно красив. Одет на итальянский манер: узкий кафтан темно зеленого цвета, низкий ворот которого позволял увидеть складки белоснежной рубахи, ее ткань виднелась сквозь прорези на плечах и локтях. Стройные длинные ноги плотно обтягивали темные чулки, а туфли из мягкой кожи имели округлые носы, как носили в Италии. Скромное одеяние менестреля смотрелось на нем так, что разряженный мажордом казался рядом с ним нелепым, а изящество де Гонкура фальшивым, и его образ рядом с менестрелем незаметно тускнел.

Откинув с плеча короткий плащ, менестрель глядел на пирующих открытым, смеющимся взглядом, перебирая длинными пальцами струны своей лютни. Похоже, его нисколько не смущала избранность общества в которое он попал. На надменный взгляд герцогини Клербо, взирающей на него со своего высокого кресла, менестрель ответил таким доброжелательным, искрящимся восхищением, взглядом, что Эрменсина вдруг испытала радость. Но была ли она беспричинной? Не часто ей случалось просто радоваться, и сейчас это чувство стало нежданным подарком. Она уже не думала о де Гонкуре, а следила за менестрелем только потому, что смотреть на него было приятно. Он не принимал при исполнении своих баллад те высокопарные позы, которыми не гнушались большинство менестрелей, и вел себя просто, не рисуясь.

Эрменсина восхищалась его длинными густыми волосами, с буйством которых он явно никак не мог сладить. Они лежали на плечах и вольно падали на лицо так, что юноша все время вынужден был откидывать их назад характерным движением головы. Чистота кожи, нежность черт свойственных больше девушке, привлекали к нему невольное внимание и симпатии, а мягкий бархатный голос, что успокаивал нервы и чаровал душу, дополняли общее неизъяснимое впечатление, беря в плен его очарования. Темные брови вразлет, ласковый взгляд, мягкая улыбка полных чувственных губ, были прелестнее еще и от того, что менестрель казалось не придавал своей внешности никакого значения. Просто ему нравилось петь и видеть, что доставляет внимающим наслаждение, не понимая, что наслаждаясь его пением, они любовались и им самими тоже. К тому же он лучился такой уверенной радостью, как будто знал нечто такое, что могло сделать жизнь счастливее. Но что? Что мог знать двадцатипятилетний юноша такого, чего не знала тридцатилетняя Эрменсина? Ведь, похоже, менестрель не имел кроме лютни ничего, хотя и не был нищим.

Ему поаплодировали и велели спеть еще. Он поклонился и спел озорную пастушью песенку, обходя столы и поклоном приветствуя сидящих за ними так, будто песенка предназначалась каждому из них.

Шла к парню девушка одна

Несла в подарок вишен спелых

И не заметила она,

Что вишни по дороге съела.

Но парень сердцем был не груб

И на нее не обижался

Ведь сладкий сок вишневых губ

Вкуснее оказался. - (найдено в Ин-те; автор не известен) - пел менестрель.

Дамы сделались загадочно молчаливы и к вящему неудовольствию кавалеров, кивали в ответ, когда менестрель обходя столы по кругу, кланялся им и украдкой посылали очаровательному юноше воздушные поцелуи. Менестрель был непростительно хорош. Ему похлопали, когда он закончил петь. Он поклонился, откинув привычным жестом волосы с лица и снова запел. Мягкий голос вползал в душу сладкозвучной змеей.

Рассвета голубые кружева

И память словно мед янтарный плавиться

Святых небес ты юная посланница

В твоих ладошках тает синева

(найдено в Ин-те; автор не известен)

Он пел так словно душой доверялся каждой из сидящих в зале дам и только ей одной из всех... всех...

Раскинул сети белые туман

Сердец плененных музой притяжения

И правит балом снова вожделение

Лианы рук обвили чей-то стан

Луна танцует у нее над головой

Канат любви безоблачно качая.

(найдено в Ин-те; автор не известен)

Пропевая "качая", он исподлобья, без улыбки взглянул на Эрменсину так, что ее бросило в жар. "О, да! - простонала она безмолвно. - Это то, что нужно!"

Уходит ночь изысканная странница

Душа давно плененная тобой.

Остался на губах пьянящий вкус.

Любви неповторимые мгновенья -

И льется снова музыка весенняя,

Растаявший от счастья нежный бриз...

(найдено в Ин-те; автор не известен)

Эрменсину начало раздражать, что он улыбался всем, как будто страшно был рад видеть каждого. Но беря последние аккорды, менестрель остановился перед ней и печально пропел конец песни, проникновенно глядя ей в глаза. Герцогиня тут же подозвала слугу и велела провести менестреля в ее покои. Когда слуга подошел к юноше, опустившему лютню, и тихо попросил его следовать за ним, вздох разочарования прокатился вдоль столов. Дамы не скрывали своего недовольства, но Эрменсине было все равно. Для нее все изменилось в один миг.

Она была уверена, что до этого момента взирала лишь на блеклую, выцветшую изнанку мира, и вот теперь ей стали доступны все его яркие сочные краски, его новый смысл и ее душа чутко откликнулась на все оттенки и полутона божьего мироздания. Как будто темная пелена спала с ее глаз, и это не было колдовством, но было так необычно и неожиданно. Новое ее состояние застало Эрменсину врасплох. Все, что она раньше принимала за любовь, теперь виделось жалкой детской игрой, а то, что обрушилось на нее сейчас было мощным и настоящим. Она и не подозревала, что можно было чувствовать с такой силой. Необычность ее состояния была такова, что Эрменсине просто необходимо было побыть одной, и в тоже время ей не терпелось вновь увидеть менестреля.

Она выждала положенное время, когда приличия разрешали хозяйке покинуть гостей, поднялась, умело скрывая нетерпение за бесстрастным высокомерием, покинула холл и торопливо прошла в свои покои. Ее нетерпение едва ли уступало нетерпению изнывающего от жажды странника вдруг набредшего на бьющий родник, или узника в последние минуты перед тем как ему выйти на свободу.

При ее появлении менестрель встал с кресла в котором дожидался ее и почтительно поклонился, не сводя с Эрменсины искрящегося взора. Она молча смотрела на него все больше уверяясь в том, что именно он необходим ей, но... для чего? Ах, да... де Гонкур...

- Желаю, чтобы ты пел для меня.

- С удовольствием и радостью, моя госпожа, - проговорил он, не отводя от нее красноречивого взгляда.

- Как тебя прозывают? - сев в кресло, спросила она, отчего-то волнуясь.

- Мое имя? - произнес он, задумчиво склонив голову. - Я как-то раньше не придавал ему никакого значения, называя всякому, кто бы ни пожелал его узнать, но вот сейчас оно стало для меня опасным.

Он отказывался называть свое имя? Эрменсина смерила его изумленным взглядом.

- Ты совершил что-то предосудительное против герцога Клербо, что вынужден скрывать здесь свое имя?

- Нет. Просто когда ваши губы произнесут его, я умру от счастья, - с улыбкой признался менестрель, - и тогда не смогу петь вам. Но я не против. Это ли не сладостная смерть, какую только можно пожелать. Я счастливец. Меня зовут Ромеро, ваша светлость.

- Ромеро, - повторила герцогиня названное имя так, словно смаковала его. Оно как будто было сладким даже на вкус.

- Я приказываю тебе петь, а не умирать, - едва сдерживая восторг, велела она. Конечно он льстил, но это было теперь совершенно не важно.

- Повиноваться вам, для меня радость, - поклонился Ромеро, своей многозначительной улыбкой снова бросив Эрменсину в дрожь. Легонько тронув струны лютни, он негромко запел:

Люби меня, целуй меня в тоске

За то, что мир висит на волоске

За то, что мир тобою населенный

Так сладостен и так необъясним,

Что каждый раз робею перед ним,

Как в первый раз теряется влюбленный.

"Люблю тебя!" и чушь твою и суть.

Шепчу тебе одно и тоже: будь.

О, будь со мной, мне ничего не надо

Не мне ль удача выпала во всем?

Люби меня и мы себя спасем

Он посмотрел ей в глаза и то ли пропел, то ли прошептал:

Не уводи блуждающего взгляда!

(увы! здесь автор тоже неизвестен)

И прижал струны, пристально глядя на Эрменсину.

- Подойди, - шепотом велела она, потому что ее рот пересох, а язык отказывался повиноваться.

Ромеро медленно отложил лютню, откинул с лица волосы и подошел. Женщина безотчетно потянулась к менестрелю и обвила его шею руками. Тогда он без колебания прижался губами к ее губам. Ромеро не стал возиться с ее одеждами, а подняв Эрменсину с кресла, на руках отнес на постель и там, положив на перины, не прерывая поцелуев, отбросил подол ее платья. Эрменсина нашла эту грубость волнующей и восхитительной.

Эта первая бурная близость менестреля и герцогини, сделала их раскованнее друг с другом. Смеясь, они возились с ее котте, стягивая его узкие рукава, с жестким муслином вокруг ее шеи, со всеми этими шнуровками, безнадежно путаясь в них. Вся это шаловливая игра и ребячество заставили ее забыть о ее положении. А вот де Гонкур никогда не давал ей забыть, что она герцогиня. Менестрель же не уставал восхищаться ее красотой, ни разу не припомнив, что она титулованная особа. Смеясь, они выпили весь графин вина, что стоял на подносе возле кровати и утомленные уснули, а когда Эрменсина проснулась, то увидела стоящего над нею де Гонкура.

- Что ты здесь делаешь? - зашипела она на него. - Разве я звала тебя? Как ты посмел...

Но де Гонкур был не в себе, его трясло и он, похоже, вовсе не слышал ее.

- Вы... вы говорили, что защитите нашу любовь, что не позволите никому разрушить наше счастье... и что же вы делаете? - бессвязно лепетал он, стоя над нею, трясясь и чуть не плача.

Эрменсина презрительно смотрела на него, хотя лежала перед ним нагой, едва прикрытая одеялом.

- Исусе! Только посмотрите на себя! - истерично всхлипнул он, сгребая в кулак тяжелую гобеленовую ткань полога. - Вы разлеглись тут передо мной как непотребная девка, готовая угодить каждому... и с кем?! С каким-то… проходимцем!

Холодно улыбнувшись, Эрменсина перевернулась на бок, прикрыв грудь, одеяло съехало с ее бедра.

- Да вы и есть шлюха! Вы ничем не отличаетесь от них... Ничем! В то время, как я стараюсь отвести от нас подозрение...

- Как видишь, я тоже стараюсь изо всех сил, - обольстительно улыбнулась женщина, приподнимаясь на локте. - И прошу тебя не кричать... ты разбудишь его.

- Во имя господа! Как ты можешь?

- Ты просто смешон со своей истерикой...

- Выгони его сейчас же... Ты знаешь, я прощу... только выгони его...

Эрменсина ласково улыбнулась, и де Гонкур совсем потерял голову.

- Во имя нашей любви... если еще любишь меня так, как говорила, ты убьешь его... - лихорадочно шептал он как в бреду. Его лоб покрывали бисеринки пота. Лихо подкрученные прежде усики словно сникли, обвиснув. - Я знаю, нож у тебя под подушкой... Зачем он нам теперь? Все видели, что ты ушла с ним, и что я весь вечер развлекал эту скудоумную Буоль. Все поверили, что ты увлечена другим. Этого достаточно, чтобы обелить нас в глазах герцога. Этот нам не нужен, - кивнул он на спящего Ромеро. - Убей его!

- О, разумеется, - лениво потянулась Эрменсина, забавляясь.

Сунув руку под подушку, она неторопливо вынула изящный кинжал и встала на колени в постели над спящим менестрелем. Де Гонкур перестал всхлипывать, понемногу успокаиваясь. Эрменсина по-прежнему любит его, он напрасно испугался. Теперь все будет, как прежде.

А Эрменсина с нежной улыбкой смотрела на спящего Ромеро. Он лежал на спине, закинув руки над головой. Длинные волосы разметались по подушке, ресницы чуть дрожат, крепкая грудь приподнимается в ровном дыхании безмятежного сна. Сердце Эрменсины сжалось от прежде неведомой невыносимой боли и, занеся кинжал над спящим, она, вдруг резко развернувшись, хладнокровно всадила клинок в грудь незадачливого любовника, потом еще раз и еще. С болезненно удивленным стоном де Гонкур рухнул на ковер, заливая его мягкий ворс своей кровью. Как всегда, маленькая ручка герцогини наносила удары с завидной сноровкой, без колебания и точно.

Склонившись через край кровати, она смотрела на умирающего де Гонкура, кому не далее как этим утром клялась в любви и готова была на все, чтобы сохранить его жизнь для себя. Сейчас же он всего лишь досадная помеха, от которой она с легкостью, не задумываясь, избавилась. Она не понимала, как могла вообразить себе, что любит его и говорить ему о любви, как будто она что-то могла тогда в ней понимать? Пожав плечами, Эрменсина отвернулась и гибким кошачьим движением прильнула к Ромеро. Он шевельнулся во сне и она, успокаивающе погладив его широкую грудь и положила на нее голову, довольно улыбнувшись. Этот день выдался неожиданно удачным: она утолила жажду крови и насытилась любовью.

С того памятного дня Ромеро развлекал двор герцогини Клербо, но больше, конечно, ее саму. Придворным дамам оставалось лишь в досаде кусать губы, вздыхать, да смотреть украдкой вслед красавцу менестрелю, боясь гнева ревнивой Эрменсины, и терпеливо надеяться, что она в конце концов охладеет к нему и украдкой делать в сторону Ромеро многообещающие авансы. Но он так вскружил голову герцогини, что она даже не считала нужным скрывать свою связь с бродячим менестрелем в открытую упиваясь ею. С удивлением наблюдал двор, как смазливый мальчишка вьет веревки из властной и непредсказуемой герцогини Клербо. Он, например, мог спокойно уйти из замка в деревню, вернувшись в гостиницу, где за ним оставалась комната, не поставив ее в известность и не считаясь с ее желанием. В такие вечера Эрменсина становилась невыносимой. Разумеется, она пустила за ним своих соглядатаев, подозревая, что он завел интрижку с какой-нибудь краснощекой трактирной служанкой, и намеревалась решительно избавиться от соперницы. Но действительность, к радости Эрменсины, оказалась куда как прозаичнее.

Вернувшись в свою комнату в трактире, Ромеро спускался в обеденный зал и сев у очага, весь вечер играл на лютне, напевая песенки на потеху собравшимся селянам, похоже сочиняя их на ходу, а здешняя публика была и этим довольна. Конечно, вокруг него крутились деревенские красотки, но ни кому из них он не отдавал особого предпочтения, раздавая каждой дежурные, ничего не значащие комплименты. Он был занят лишь своими песенками и герцогиня заметно успокоилась.

Смирилась она и с тем, как он принимал ее подарки, точнее никак не принимал. Благодарил и все, оставаясь к ним совершенно равнодушным. Это не могло не тревожить Эрменсину, желавшую привязать к себе Ромеро. Она хотела, чтобы он был обязан ей всем и тогда никуда бы от нее не делся. Но он был сам по себе и она чувствовала, что никак не влияет на него. Как всякая влюбленная женщина, она чутко уловила, что не занимает в его жизни особого места и что в ней есть что-то более важное, что иногда заставляло Ромеро замыкаться в своих тайных мыслях. С другой стороны, ей не в чем было упрекнуть его. Он был нежен с ней, внимателен и не давал повода для ревности, но и только. Он ничего не просил и, кажется, совсем не боялся ее, и при своей кажущейся простоватости, не был доверчивым. Он был весел, открыт, добродушен и в то же время ни с кем не сближался. Он любил поболтать и посмеяться, знал много историй, но никто так ничего и не узнал о нем самом. Иногда он казался беззащитным, таким не уверенным в себе, но... откуда тогда у него едва заметный шрам над бровью и почему такие распухшие безобразные костяшки на пальцах. Смеясь, он сказал ей, что странствующим менестрелям иногда приходиться не только петь, но и разговаривать с ребятами с большой дороги. Над капризами своей знатной любовницы, он иронизировал, и делал то, что считал нужным. Двор Клербо не раз был свидетелем того, что и за малое некоторые любовники герцогини лишались ее расположения, а то и были изгнаны, не говоря уже о том, что двоих, она в приступе ярости убила, но о том предпочитали помалкивать.

Как-то, Эрменсина пригрозила менестрелю своей немилостью, на что тот лишь молча поклонился. Но когда она, через полчаса вернулась в свои покои, то обнаружила на столе небрежно сваленные подарки, которыми одаривала его. Все: от бархатного камзола с пуговицами из бриллиантов, до золотого перстня, лежало кучей на столе. Самого Ромеро гонец нагнал идущего по дороге из владений Маргата. В тот вечер двор замер в ожидании трагичной кровавой развязки. Ожидалось, что гордая герцогиня не терпевшая, чтобы бросали ее, вернет мальчишку для того, чтобы просто напросто казнить. И ни кто не ожидал, что она будет валяться у него в ногах, умоляя не покидать ее больше никогда. Привыкшая, что все и вся подчинялись малейшему ее капризу, что ее желание становилось законом, Эрменсина вдруг научилась подчиняться желаниям другого, возведя их в закон для себя. Она до смерти боялась потерять того, кого по-настоящему полюбила.

Она не сумела привязать его сытой жизнью, драгоценными подарками, зато он привязал ее к себе, сделав зависимой от своих забавных историй и песен, которые пел ей вечерами, сидя рядом с ней у камина. Он любил посмеяться, но его юмор не был злым. Обидных, оскорбительных выпадов придворных Маргата в свою сторону, он просто не замечал, однако ни на кого не жаловался своей всемогущей любовнице. Порой Эрменсина узнавала об этом стороной, чаще от своей расстроенной служанки Тильды, которая рассказывала об этом так, будто оскорбили и обидели ее, а не Ромеро. И Эрменсина не утерпев, как-то вечером спросила, неужели у него не хватает смелости и самолюбия ответить на вызов, ведь, кажется, он дрался с разбойниками с большой дороги, когда те пытались ограбить его? Ромеро поднял на нее взгляд и вдруг отложил лютню, чьи струны в это время перебирал.

- Чтобы ты поняла меня, я кое-что расскажу тебе. Как-то встретились на дороге два прославленных рыцаря. Слава одного не уступала славе другого. Силой, отвагой и доблестью они были равны, оба учтивы и благородны. Они не стали затевать драку, которая доказала бы превосходство мастерства одного над другим. Оба понимали, что это просто глупо. Вместо этого, сойдя со своих коней и усевшись у небольшого ручья, беседуя и отдыхая, они затеяли своеобразный поединок. Вонзили свои мечи в дно ручья, повернув их лезвия против течения. То было время осени, и все листья, попавшие на лезвие меча одного из них, рассекались пополам, а листья, что приближались к клинку другого, огибали его, не касаясь. В этом поединке признал себя побежденным тот, чей меч рассекал подплывающие к нему листья, так как он считал, что меч не оружие войны, но оружие мира, и его истинное назначение - прекращать войны. Понимаешь, о чем я? Зачем мне потакать глупцу и поддерживать никчемную ссору, которую он умышленно раздувает?

Эрменсина зачарованно смотрела на него. Сейчас она не могла бы сказать, что произвело на нее большее впечатление: Ромеро, рассказавший эту необычайную историю, или сама история. То, что жизнь двора Маргат его не интересовала, она уже давно поняла.

При ее дворе существовали две партии и ни к одной из них он так и не примкнул. Образ мысли, что царил в здешнем обществе был проказливым, развратным, честолюбивым и изощренным на всяческую ложь. Герцогиня держала двор в строгости, требуя от своих придворных благонравного поведения, при этом, не смущаясь, позволяла себе многое. И кто в Маргате стал бы ей судьей? Хотя Ромеро был наслышан о ее муже тиране, но ведь сама герцогиня не производила впечатление жертвы.

Продолжение следует...

Глава 6

Менестрель (продолжение)

Конечно, интриги не обошли стороной менестреля. На него наговаривали, нашептывали, подсовывали какие-то доказательства, которые удостаивались небрежного взгляда герцогини. Великий боже! Ей ли было не знать всю эту хитроумную возню. Никакие уколы ревности, доказательства измены менестреля не могли пробиться сквозь броню влюбленности Эрменсины. Все преподнесенные сплетни, готовые вылиться в скандал, не принимались во внимание, а если даже клевета и била на самое уязвимое место каждой влюбленной женщины - на ревность, то равнодушное пожимание плечами менестреля, действовали на Эрменсину отрезвляюще, как ледяная вода на пропойцу.

На ее недвусмысленные намеки, попахивающие начинающейся истерикой, он брал лютню и уходил из замка в деревню, где вечером, сидя в трактире у очага наигрывал на ее струнах для отплясывавших вокруг него селян. В то же самое время, Эрменсина изнывая от тоски, малодушно гадала ушел менестрель навсегда или все же вернется к ней.

Почему она не могла убить его, как временами того хотела? Потому что знала, как только Ромеро не станет, не станет и ее. Сама мысль о том, что он может умереть, не только ужасала, а причиняла боль. Словом Эрменсина с радостью согласилась с тем, что безродный бродячий менестрель отныне стал ее господином. Как-то старшая фрейлина, дама Груа, доверительно склонившись к ней, доложила не скрывая негодования, что менестрель бродит по замку, суется во все покои и, вообще, ведет себя так, будто он хозяин Маргата. Не позвать ли господина кастеляна, да не пересчитать ли ключи от всех дверей? Одному богу известно зачем ему нужно знать здесь каждую комнату. Шутка ли, что этот, бродивший прежде по дорогам безродный пес, может обрести удел подобный Маргату. Не присматривает ли он его себе... Ну, хватит! Герцогиня резко поднялась и ледяным голосом объявила, что ей надоели все эти нелепые вымыслы, тревожащие ее покой и вносящие раздор в ее душу. Отныне она намерена жестоко наказывать каждого, кто побеспокоит ее вздорной, грязной клеветой. Первой жертвой станет наветчик! Старую, ничего не понимающую, фрейлину тут же отправили в подземелье замка. И лишь заступничество менестреля, случайно узнавшего об этом от слуг, возбужденно обсуждавших новый приказ герцогини, спас несчастную. И двор притих, оставив менестреля в покое. Двор умел ждать. Мастерство интриги в том и заключалось, чтобы раскидывая паучью сеть, терпеливо выжидать, когда в нее попадется зазевавшаяся жертва и уж тогда-то можно с лихвой взять реванш. Двор ждал и присматривался к будущей жертве.

Менестрель казался легкой добычей и если бы не заступничество герцогини давно бы исчез не известно как и куда, и о нем просто бы позабыли. Его снисходительность и равнодушие приписывали простоте его ума и нрава, но... никто не мог себе позволить подумать, да даже догадаться, что придворная жизнь была ему просто неинтересна. Он казался бесхитростным, наивным, незлопамятным существом, от чего решили, что ничего не стоит прибрать его к рукам. И потому все, и в первую очередь Эрменсина, были озадачены тем, что он как будто выскальзывал из рук, попросту не давая себе быть обязанным никому. Его трудно было сделать своим орудием, втянув в интригу против кого-то. Когда кто-то наговаривал ему на кого-то, открывая глаза на то, что ему хотят зла, менестрель отвечал, что знать не знает этого господина, а с этого момента вообще знать не желает, тем дело и ограничивалось, или заявлял, что ему это не интересно. Зато ему был интересен сам Маргат и, Ромеро потратил немало времени бродя по нему.

Самая высокая башня замка, донжон, с толстыми стенами и узкими щелями окон-бойниц, без сомнения являлась древнейшей постройкой Маргата. Она высилась посреди замка и не сообщалась с другими постройками. Ее двери из толстых, проморенных временем, дубовых досок под глубоким портиком входа, были всегда наглухо закрыты. Как поговаривали слуги в башне имелось три этажа, соединяющиеся винтовой лестницей, в ней был свой колодец и пекарня. Донжон выглядел заброшенным и ночью пугал своей темной мрачной громадой. Ныне, как говорили Ромеро слуги, там располагались кладовые. Потому что залы из-за узких окон освещены слабо, в ней всегда холодно и промозгло даже в летний знойный полдень.

Вокруг донжона расположились казармы гарнизона; большой холл, служивший местом собраний, залом для роскошных пиршеств и торжественных обедов, капелла и хозяйственные постройки: амбары, птичники, хлев, псарня, конюшня, кузница, пекарня; жилые башни соединенные с капеллой, холлом и казармой длинными переходами и коридорами и они оставались основными помещениями в которых проходила жизнь замка. Сами жилые помещения представляли собой снаружи изящные башни, более поздней постройки, с балконами, окнами эркеров, с каминными трубами и островерхими крышами, украшенными резными жестяными флюгерами. Этот разномастный букет зданий составляли построенные в разные века башни и башенки, которые заселяли придворные герцогини и целая армия слуг, но несмотря на это Маргат казался малонаселенным.

Первое время Ромеро боялся заблудиться во всех этих запутанных коридорах, коридорчиках и переходах, потом стал забавляться, когда рассчитывая попасть во внутренний дворик, попадал в зимнюю гостиную, а желая пройти в кабинет, вдруг оказывался в заброшенном соларе. В замке каждое помещение и комната имели свой выход и лестницу, что выводила к коридорам. Переходы были достаточно сложны и запутаны. По-видимому, это служило гарантией против заговоров и неожиданных нападений. Толщина стен была такой, что образовывала эркеры, глубокие ниши и даже кабинеты, а на крепостной стене, что окружала замок, могли свободно разминуться, идущие парами навстречу друг другу, стражники.

Двор замка был мрачен от высоких стен. От наружного рва, заполненного зеленой застоявшейся водой, воняло особенно в жару, низкую насыпь перед ним постоянно поддерживали, не давая ей разрушаться. Расстояния между донжоном, манорами и казармами составляли полет стрелы, чтобы во время нападения возможно было обстрелять неприятеля штурмовавших одно из этих построек. Угловые сторожевые башни внешних стен были скруглены, так как будь они треугольными, то быстро разрушились осадными орудиями, удары баранов обламывали бы их углы. С машикулей - навесных бойниц в верхней части крепостных стен и башен, можно было вести вертикальный обстрел штурмующего противника.

Поражал Маргат и своим внутренним убранством. В замке было огромное количество скамей, кресел и стульев. Скамьи стояли даже в холодных коридорах заброшенной части замка, а в нишах неожиданно встречались запорошенные пылью кресла с потертыми гобеленовыми подушками и балдахином из густой паутины. Одни из них, массивные, так и стояли на одном месте с которого их не сдвигали веками, другие переносились из залы в комнаты и обратно. Некоторые придворные вообще любили сидеть на полу, для чего в Маргата были расстелены ковры, шкуры, циновки и подушки. Каменный пол усыпали свежим тростником, ветками и цветами от чего в комнатах, гостиных и спальнях стояло приятное благоухание.

Как-то Ромеро проснулся среди ночи. Было душно хотя ставни окон спальни были открыты настежь, а тяжелые парчовые шторы сдвинуты. Рядом мирно спала Эрменсина и Ромеро тихо поднявшись, подошел к окну, выглянув во двор. Он был темен и пуст, только горели факелы в руках стражников, что расхаживали по крепостным стенам. Ромеро не хотелось возвращаться в кровать с кучей жарких одеял и перин, и усевшись на подоконник он взглянул в звездное небо, игнорируя нависшую громаду донжона и вдруг замер не сводя с башни глаз. Верхнее окно донжона светилось. Ромеро напряженно вгляделся. Свет был неровный и то потухал, то вспыхивал, перемещаясь. Там кто-то был. Ромеро сидел на широком подоконнике до тех пор пока таинственный свет не потух. Тогда он стал наблюдать за дверью, но оттуда так никто и не вышел. На утро Ромеро обмолвился об этом Эрменсине. Она же, пожав плечами, посоветовала ему не забивать голову всякой чепухой, наверное эконом или кастелян заглянул туда, чтобы решить, какие продукты брать для трапез и тут же прикрикнула на Тильду, чтобы причесывала аккуратней.

Наверное, Ромеро действительно позабыл бы о ночном видении, если бы на следующий день не отправился в деревню. Проходя арку ворот, он приветливо махнул стражникам, крикнувшим ему вслед, чтобы дождался их в таверне, вечерком и они придут повеселиться. Миновав опущенный мост, зашагал по пыльной дороге к таверне, что стояла на краю единственной деревенской улицы, а между нею и замком раскинулось цветущее клевером, ромашками и маком поле. Его пока не засевали, оставив отдыхать на три зимы. Еще издали он заметил, собравшийся у распахнутых дверей таверны, народ, а подойдя ближе увидел распластанную в пыли, рыдающую женщину.

- Что случилось? - спросил он сухонькую старушку, держащую на веревке козу.

- Ребеночек у Шарлотты пропал, - горестно вздохнула старушка со слезой в голосе.

- Тогда почему не ищете его? - возмутился менестрель, удивленно оглядывая столпившихся над исходящей рыданиями женщиной, деревенский люд.

Понуро и виновато смотрели они на убивавшуюся молодую мать, но с места никто не сдвинулся .

- Ах, добрый господин, - всхлипнула старушка, прижимая к губам конец повязанного вокруг головы платка-барбетты, чье выбеленное полотно покрывало часть груди, шею, уши, подбородок и окружало лицо. - Да разве ж такое впервой? Поначалу всегда бросались искать и никого никогда не находили, ни даже косточек несчастных. Видать тяжки наши грехи, если Господь даже ангелочков наших от жестоких напастей не оградит... - говорила она, дергая веревку, привязанную к рогам неугомонной козы.

Ромеро ничего не понимал: пропал ребенок, а деревенские вели себя так, будто это в порядке вещей. Тихо злясь, он вошел в пустую таверну - все были снаружи, - лишь в углу сидел полоумный старик с блуждающим взором, с длинными давно нечесаными волосами свалявшихся в колтун и неопрятной спутанной бородой. Сколько Ромеро помнил, безумный старик ходил и в дождь и в жару в одних и тех же драных штанах, рубахе из грубого сукна, явно с чужого плеча и накидке из мешковины. На него уже давно никто не обращал внимания. Из таверны его не гнали из милосердия и потому что иногда, кто-нибудь платил за его похлебку и кружку пива Христа ради. Он никому не мешал и к нему настолько привыкли, что трактирщик считал обязательным поставить ему миску с похлебкой. В деревне его считали юродивым и строго осуждали тех, кому взбредало в голову ради потехи обижать блаженного. Целыми днями он бродил по кладбищу и, говорят, спал там среди могил, или сидел раскачиваясь на паперти деревенской церквушки, тупо уставившись в одну точку, а вечером приходил в трактир. Ромеро никогда особо не обращал внимания на вечно бормочущего старика, но теперь вдруг резко остановился перед ним. В полутьме пустого обеденного зала, он ясно расслышал слова бормотавшего юродивого.

- Знаю, знаю... все знаю... я... знаю...

По спине менестреля прошелся холодок.

- Что ты знаешь, старик? Скажи мне... - шепотом попросил Ромеро, горло его внезапно пересохло.

Старик замолчал, но продолжал раскачиваться, не отрывая взгляда от столешницы. Порывшись в кошеле, Ромеро нашел мелкую монету и положил ее на стол перед юродивым. Старик бессмысленно посмотрел на нее и снова забормотал свое: "знаю, знаю... все знаю...", не переставая раскачиваться. Ромеро сел напротив и подперев подбородок, наблюдал за безумцем. Никакого проблеска мысли не было в глазах несчастного, но менестрелю вдруг подумалось, что так раскачиваются, испытывая сильную душевную боль, когда полностью сосредоточены на ней. Ему стало не по себе. Неужели возможно, чтобы старик каждый миг испытывал такую душевную муку, что его мозг просто не в силах был справиться с этим и погрузился в хаос безумия, перемешавшего в его голове все так, что он уже не в состоянии был ни воспринимать действительность, ни удержать свои вспоминания и только одна единственная назойливая мысль, упорно держала его на поверхности сознания, не давая полностью погрузиться в тьму спасительного безумия. Эта мучительная мысль жгла и бередила его душу, все время возвращая к страшному откровению, что стало причиной и началом его безумия. Или это был ужас перед которым не устояло человеческое сознание, и которое своей невозможностью раздавил бытие этого бедняги? Ромеро тихо перекрестился, искренне попросив Создателя умалить невозможную муку этого страдальца у которого еще достает силы как-то жить.

В таверну потихоньку, удрученно переговариваясь, начал возвращаться народ. В этот вечер менестрель не играл на лютне, не пел песен, и никто его об этом не просил. Ушел он раньше обычного, заплатив трактирщику за выпивку юродивого старика.

- Что с ним случилось, что он стал таким? - все же спросил он трактирщика, кивнув в сторону сумасшедшего.

- Вы так милосердны, молодой господин, - поклонился трактирщик принимая медяки. - А про этого несчастного одно скажу: он, как Иов, имел все. Был здесь достойным почитаемым человеком, имел крепкое хозяйство, которое вел обстоятельно, к его мнению всегда прислушивались, потому что говорил всегда дельное. Но может ли человек решать свою судьбу, добрый господин? Ничего мы не можем без божьего соизволения, ничего... и ничто не может служить нам залогом нашего будущего. В чем быть нам уверенными? Мы можем лишь полагаться на волю Господа, да на его великую милость. А у этого старика, этак десять лет тому назад, пропала вся семья.

- Как пропала? - не понял менестрель.

- Так и пропала. А как она пропала, про то всякий вам в деревне расскажет, да не любят у нас об этом попусту трепаться. Не дело лишний раз несчастье поминать и без того... вон... хлебаем его полными ложками, а его все не убудет.

- Что вы имеете ввиду, почтенный?

- А имею я в виду то, что дьявол среди нас, а бог отвернулся. Где нам искать спасения? Как еще назвать то, что мать, жена и два сына этого бедняги пропали на пути в Сейлот и до сих пор никто их в глаза не видел.

- Так ты думаешь, что это дьявол утащил их в ад? - осторожно спросил Ромеро, и испытал почти облегчение, когда трактирщик Тибо посмотрел на него с заметным разочарованием и его уважение к менестрелю заметно упало ниже некуда.

Положение спасла Мэг, дочка Тибо, девица на выданье, что сунулась к ним по какой-то надобности. Ей этой весной исполнилось пятнадцать весен. Плотная, краснощекая, она не имела недостатка в женихах, которых больше привлекал трактир ее батюшки, чем пышная грудь. Мэг решила, что из-за неплохого приданого чего-то может метить выше, и что оно привлечет к ней красавца менестреля. Почему, нет? Он такой покладистый, всегда добр и ласков с ней, всегда говорит ей "милочка", но только не в этот раз. На этот раз, он даже не обратил на нее внимание, не поклонился, не улыбнулся, не сводя глаз с ее батюшки.

- Они так и не дошли до Сейлота? - спросил Ромеро, не обращая внимание на обижено надутые губки Мэг.

- То-то и оно, что нет... Ни в Сейлоте, ни в деревне они больше и не объявлялись. Он, - кивок в сторону старика, - прождал три дня, а когда ярмарка в Сейлоте закончилась и все разъехалась, отправился туда, искать их. Его не было целый месяц, мы уж и ждать перестали. Его дальняя родня прибрала к рукам все его хозяйство и дом. Никто не чаял его больше увидеть, похоронили уже, а он возьми и объявись и в каком виде.... Да по мне, лучше бы он умер, чем вот так-то... каждый день искать на кладбище могилы своей семьи. Он объявился на день святого Мартина три года тому назад, никого не узнавал, да и мы узнали его с трудом, но из деревни он больше не ушел, остался здесь, и теперь все бродит и бродит, да бормочет свою бессмыслицу о том, что что-то знает.

Подавленный возвращался Ромеро в Маргат. Рассказ трактирщика Тибо и вид безумного старика произвели настолько тяжкое впечатление, что он не пожелал остаться этой ночью в трактире, решив вернуться в замок. От того и подошел к воротам замка позднее обычного, не без основания опасаясь, что найдет их уже запертыми, а подъемную решетку опущенной. Но из ворот навстречу ему кто-то вышел и Ромеро, вздохнув с облегчением, прибавил шагу, вглядываясь в приближающегося человека, тащившего за спиной какой-то мешок. Немного запоздало удивился: кто мог решиться на ночь глядя покинуть надежные стены замка? Для него-то самого это конечно обернулось неслыханной удачей, но вопрос это не отменяло.

В это время путники уже давно нашли себе приют, а добрые христиане крепко заперли двери и ворота своих домов на надежные замки и засовы. Но если стража Маргата открыла ворота и подняла решетку, то дело того стоило и этот человек сделав его, тот час вернется обратно, а значит Ромеро нужно было поспешить. И, конечно же, сходясь с незнакомцем, несущего что-то за спиной, чтобы в следующий миг разминуться, менестрель внимательно взглянул на него в сгущающейся темноте летней ночи. Невысокий, сухощавый и жилистый, этот человек, с неровно обритой головой, был не знаком Ромеро. Он ни разу не встречал его в Маргата, хотя, и то сказать, жил тут совсем недолго. Неожиданно незнакомец приветливо улыбнулся менестрелю, обнажив остатки гнилых зубов, и подбросил за плечом мешок, устраивая его поудобнее на спине. Там что-то влажно чавкнуло и в нос Ромеро ударил густой запах крови и немытого тела. Менестрель поспешил пройти мимо и лишь отойдя на несколько шагов, позволил себе дышать, жадно глотнув свежего воздуха. Позже, в покоях Эрменсины, его неотступно преследовал этот запах. Ему казалось, что им пропиталась не только его одежда и волосы, но и сама кожа.

Эрменсине он ничего не сказал и не потому что ее не заинтересовало бы это незначительное событие, а потому что Ромеро не хотелось об этом говорить. Разве что спросить, кто этот неприятный бритый тип? Но могла ли она знать всех многочисленных челядинцев и слуг, которых отдала в ведение своего управляющего? Просто это был не лучший день в жизни Ромеро и стоило побыстрее выкинуть все из головы и напрочь позабыть.

Но в роскошной спальне Эрменсины с гобеленами развешанными по стенам, с широким сундуком из красного дерева, придвинутого к изножью ложа под тяжелым балдахином, застеленного камлотом и парчой, его не оставляли мысли об этих случаях. Однако события следующего дня полностью изгладили остатки впечатлений от них.

На утро следующего дня Эрменсина отправилась на охоту. Ромеро не сопровождал ее, потому что плохо держался в седле и не хотел быть предметом насмешек и колкостей придворных. Да и мало ли что могло случиться на охоте с низко рожденным любовником герцогини. Уж кто как не менестрель знал множество историй и легенд в которых описывалось, как обделенные родственники всаживали стрелу в спину счастливого наследника или скидывали его с лошади, списывая все на несчастный случай. Нет уж! Ромеро решил, что у него и в замке найдется дело.

Этим ранним утром во дворе стоял возбужденный гвалт, лай и визг не менее возбужденной стаи охотничьих псов. Накануне, как сказала возлюбленному Эрменсина, лесничии обнаружили лежбище кабана, и вот сегодня охотники готовились поднять его и загнать. Собаки, повизгивая от нетерпения, крутились под ногами гарцующих лошадей, и псари только успевали оттаскивать их, дергая за длинные поводки.

Наконец распорядитель охоты в эскольфе не стесняющего его движений с разрезами по бокам, спереди и сзади, с рукавами подбитыми мехом выдры и шапероне - тюрбаном намотанном на голову, палкой, которой раздвигал ветви в чаще, дал знак к началу охоты. Псари отпустили разношерстную стаю собак: аланов, борзых, гончих, спаниелев и те в азарте помчались к лесу, рассыпавшись по полю как горох по столу. За ними тотчас рванули всадники, не желая отстать от собак, взявших след, и развили такую скорость, что длинные ремешки, подвешенные к сбруям лошадей, призванные отгонять слепней, развевались по ветру. Некоторые всадники уже держали наготове арбалеты заряженные болтами.

С беспокойством проводил Ромеро глазами Эрменсину, сидящую в седле по-мужски, сильно подогнув ноги, в просторном сюрко с длинными рукавами и овальной диадеме с развевающейся вуалью. Менестрель еще долго мог разглядеть ее вдали, мчащуюся к лесу, на лошади под богатой попоной с красным кожаным седлом и таким же красным плюмажем между ушами. Из леса послышались звуки рога, направляющих загонщиков в нужную сторону. На поясах охотников висели короткие мечи, как объяснили Ромеро, для того, чтобы добивать раненого зверя. За охотниками бегом двинулись слуги с рогатинами, а немного погодя из ворот замка выехала подвода с корзинами набитыми жаренными цыплятами, куропатками, холодным мясом, хлебом, пирожками и фруктами. Маргат опустел и менестрель занялся своим любимым делом - его осмотром.

Из залы, с чьих высоких окон он наблюдал за отбытием охоты, Ромеро вышел в коридор освещенный факелами. Пройдя немного, вошел в зимнюю гостиную. Эта небольшая, по меркам замка, комната, обшитая деревянными панелями, с лепниной на потолке между балками, имела камин, которого было достаточно, чтобы обогреть комнату в зимнюю стужу. Рядом с камином виднелась дверь поменьше, заинтересовавшая менестреля еще в прошлый раз. Обойдя громоздкое кресло, придвинутое к камину, Ромеро сунулся в нее. За дверью, судя по сундукам и стоящим в углу доспехам, находилась гардеробная, но его заинтересовала не летняя и зимняя одежда какого-то придворного, сложенная в сундуки, а вторая дверь, что была напротив той, в которую он вошел. Правда она была затянута паутиной и перед ней громоздился сундук, так что Ромеро пришлось попотеть, чтобы добраться до нее.

Что ж, он не пожалел о потраченных усилиях, когда с трудом толкая заевшую дверь, вдруг очутился в гигантской по размеру зале, разгороженной перегородками из перекладин со свисающими с них толстыми коврами. За каждой перегородкой стояли ложе и сундук. Очевидно эту залу использовали, когда Маргат переживал наплыв гостей. Но сейчас сундуки были покрыты слоем пыли, а покрывала на ложах вылиняли. Проплутав в лабиринте из душных ковров и гобеленов, натыкаясь на кованые сундуки, Ромеро наконец повезло выйти к высокой двустворчатой двери. Молясь всем святым, чтобы она была не заперта, он толкнул ее и попал в темный промозглый коридор, пустынный и запущенный, которым давно уже не пользовались, похоже напрочь позабыв о его существовании. Дойдя до единственной двери к которой он вел, Ромеро пригнувшись в низкой ее арке, открыл тяжелую створку, поддавшейся с натужным скрипом. Вошел, и с недоумением огляделся, не зная как отнестись к увиденному и что вообще думать по этому поводу. Это оказалась заброшенная часовня. Высокое окно с колонной, разделявшей его на две половины, давало достаточно тусклого света, чтобы оценить царившее здесь запустение.

В глубокой нише, у подножия статуи святой Девы, стояли некогда в каменной вазе цветы, теперь же свисали иссохшие плети сгнивших черных стеблей. По обе стороны алтаря высились канделябры с оплывшими свечами, на чьем застывшем воске лежал махровым покровом серый слой пыли. Такой же слой покрывал сам алтарь и раскрытую на нем книгу. Ромеро приблизился, чтобы посмотреть и отшатнулся. Даже сквозь плотный слой пыли было видно, что ее страницы изгажены засохшими ошметками чего темного и менестрелю даже не хотелось думать, что это было. Он быстро занял свое внимание разглядыванием, противоположной к окну, стены, которую составляла слепая аркада с ложными арками. Между аркадой и стеной, по задумкам архитектора, оставалось небольшое проходимое пространство и Ромеро подошел к ней, чтобы заглянуть туда. Ему показалось, что там что-то белело, но лишь он разглядел что это, то задохнулся от омерзения и тошноты. В узком проеме между аркадой и стеной были свалены кости, поверх которых валялся собачий череп.

Прижав ладонь ко рту, потрясенный менестрель прошел вдоль всей аркады и нашел еще две кучи собачьих костей. Стало жутко: в Маргата творились кощунственные, святотатственные дела. Знала ли об этом Эрменсина? И если нет, стоило ли ей сообщать об увиденном? Но с такими вещами следовало быть осторожным и не делать поспешных шагов. Опустив глаза, Ромеро в подтверждении своей догадки, разглядел на каменных плитах пола темные пятна. Здесь проливали кровь? Собачью? Все в нем замерло в предчувствии опасности и застыло от отвращения. Нужно немедленно уходить. В довершении всего, когда он поднял взгляд на кроткий лик Пресвятой Девы, то на него взирала не Заступница, а непотребная шлюха с насурьмленными бровями и ярко накрашенным ртом. И менестрель торопливо покинул изгаженную часовню с тяжелым чувством отвращения и гадливости. Через огромную заброшенную гостевую залу с развешенными коврами, через гардеробную и зимнюю гостиную, он вернулся на половину Эрменсины и упав в кресло, приходил в себя.

Праведные угодники, что же это было? У него вдруг появилась настоятельная потребность в священнике. Ему необходимо было очистить душу от сального налета надругательства над святыней. Будь его воля, он бы давно покинул Маргат, если бы не одно чудесное создание, которое не хотелось оставлять здесь. Ее еще не поздно было спасти ее от влияния двора, развращающего души всякого кто попадал сюда. Он видел, что девичье, еще угловатое, худенькое тело пока не прельщает сладострастников, любителей соблазнительных форм, а провинциальная скромность и застенчивость держат их на расстоянии тем, что не обещают легкой победы. Они еще не разглядели в этой девчушке игрушку для утех, а у него сжималось сердце от нежности, когда он смотрел на эту девушку, на ее хрупкие плечи, стройную шейку, тонкий стан, такую трогательную, беззащитную, но такую кроткую и терпеливую. Ему хотелось укрыть ее от всего мира, защитить своей любовью. Ему хотелось увести ее отсюда и чтобы их просто напросто оставили в покое. Он поймал себя на том, что невольно улыбается и с трудом оторвался от сладостных мыслей о ней. Он не должен думать об этой девушке, пока не разберется с Эрменсиной. Нельзя, чтобы его чувства взяли вверх над ним и он, как нибудь неосознанно выдал себя.

Образ истинной возлюбленной, очистил душу, позволив восстановить душевное равновесие. А потом, все никак не мог припомнить, чтобы за все то время, что он жил в Маргата, Эрменсина посещала церковь. Само собой, он и сам не был образцом благочестия, напротив, был небрежен в этом отношении, но даже у него иногда появлялась потребность отдать дань Господу и исповедаться. Он сосредоточился, пытаясь припомнить, когда Эрменсина ходила в церковь или посылала за священником. Обведя комнату глазами, заметил в углу завешенное распятие и потрепанный требник, лежащий на столике под ним. Это немного успокоило. При таком положении вещей, в Маргата должны водиться еще и призраки, иронично подумалось ему.

Охота не возвращалась и Ромеро решил узнать у оставшихся в замке слуг как вообще тут обстоят дела с отправлением церковных нужд, тем более, что ему не хотелось оставаться в полупустом замке одному. За все это время он так и не встретил в коридорах ни одного челядинца. Посмотрев в окно, менестрель заметил, что в здание холла все же сновали слуги и служки. В отличие от чопорных, заносчивых придворных, менестрель хорошо ладил с челядью Маргата, быстро найдя с ними общий язык. Сейчас ему, для успокоения души, нужно было вызнать где герцогиня стоит мессы, кто ее духовник, и как сами слуги выходят из положения, ведь в Маргата ни разу не проходило ни церковных служб, ни отпевания, ни крещения. Почему он не был ни на одной из них? Сбежав по лестнице, миновав несколько переходов и снова спустившись по крутым ступеням, пересек двор, направляясь к холлу, как вдруг остановился - дверь башни донжона была приоткрыта. Ни минуты не раздумывая, Ромеро подошел к двери и переступил было порог, как дорогу ему заступил лысый незнакомец с которым он накануне вечером столкнулся на мосту. Только на этот раз Лысый не думал притворяться, что рад встрече.

- Э... э... помнишь меня, приятель? Я менестрель ее светлости... - с невинно глуповатым видом, тараторил Ромеро, пытаясь сбить Лысого с толку. - Ты ведь эконом, раз находишься в этой башне? Я, как раз хотел попросить сахарную голову... хотя бы кусочек... мне вот никогда не достается и ее светлость разрешила похлопотать о ней у эконома, то есть у тебя, да? Мне сказали, что здесь склад, а раз ты здесь то, стало быть, можешь помочь в моей беде. Нет? Но Лысый, молча и упорно, продолжал теснить его от двери, пока не захлопнул перед носом назойливого гостя. Какое-то время постояв перед ней, понимая, что Лысый раскусил его, Ромеро пожал плечами и неторопясь направился к холлу. Хотя, с минуты на минуту, ожидалось возвращение охоты, с менестрелем с удовольствием поболтал Дэн Пекарь. Словоохотливый толстячок рассказал, что его Джени ждет четвертого, а трое старших уже помогают ему в пекарне. - Ты, видимо, очень усердно просишь бога о прибавлении семейства? - рассмеялся Ромеро. - Да к исповеди исправно ходишь? - Если бы, - недовольно хмыкнул Дэн, сразу помрачнев. - В Маргата это не просто, мне ли объяснять тебе. Разве здесь как следует помолишься? - выкладывал он свежеиспеченные булочки из корзины на блюда, отдавая слугам, разносящих их по столам. - Сам небось знаешь, в Маргата и деревне священника давно уже нет. Что, певун, грехи к земле тянут? Освободиться от них хочешь? - Хотелось бы, - вздохнул Ромеро. - Тебе-то чего тужить? - засмеялся Дэн. - Ты госпоже покайся, она тебе все грехи отпустит. - А может мне этого недостаточно... - Оно понятно... - проговорил Дэн Пекарь, неожиданно внимательно посмотрев на него. - Священник у нас приходящий. Может раз в месяц до нас доберется. Так и живем, от панихиды к панихиде. - И когда он теперь появится? - Дней через пять ждем, как раз ко дню святой Агнессы прибудет.

Их прервал истошный лай, стук копыт по брусчатке замкового двора, конское ржание и возбужденные выкрики, перемежающиеся довольным хохотом. Прибыла охота. Ромеро вышел из холла, наблюдая за суетой неред крыльцом. Конюхи и грумы бросились к всадникам, принимая у них лошадей. Кавалеры помогали дамам сойти с седел. Менестрель, стоя в сторонке, наблюдал, как престарелый вельможа, помогает Эрменсине покинуть седло и тут заметил Лысого, подошедшего с поклоном к одному из охотников с небольшой темной бородкой клинышком, что-то нашептывая ему. Вельможа поднял глаза, посмотрев прямо на Ромеро. Но в это время Эрменсина, шествующая под руку со своим маститым кавалером, заслонила его. Замедлив шаг, она милостиво кивнула Ромеро, к великому облегчению сопровождающего ее кавалера, не отняв у него при этом своей руки.

Менестрель лучезарно улыбаясь, галантно поклонился, поздравив свою госпожу с удачной охотой: в это время во двор замка, как раз торжественно внесли, привязанную за ноги к шесту, тушу кабана. Слуги бросились принимать его, чтобы отнести на кухню. И когда Ромеро вновь посмотрел в сторону Лысого и вельможи с темной бородкой, то их уже на том месте не было. Во двор с лаем и визгом ворвалась свора собак, удерживаемая на перепутавшихся поводках взмокшими, растрепанными псарями. За ними въехала подвода с корзинами набитыми, на этот раз, вместо снеди битой дичью. Участники охоты, утомленные, но довольные потянулись за герцогиней в холл, рассаживаясь там за накрытыми столами, оживленно рассказывая, перебивая друг друга, обо всех перипетиях нынешней охоты, азарт которой еще не спал. К ним подходили слуги с водой в серебряных тазах. Кто-то ополаскивал руки, вытирая их полотенцем висящим на плече слуги, дамы брезгливо окунали пальчики в уже мутную воду, стряхивая их над тазом, а большинство просто отмахивалось, уже разламывая жареную куропатку или кромсая ножом холодный окорок. Менестрель спел песенку охотника, когда обнаружилось, что у герцогини пропала перчатка. И весь рыцарский цвет двора, еще не остывший от охотничьего гона, повскакивал со своих мест, выражая готовность отыскать, столь бесценную для их сердец пропажу, сулившую расположение герцогини.

Этот порыв был поддержан милостивой улыбкой самой Эрменсины. Конечно, Ромеро как фаворит, пусть и не признанный двором, не должен был отставать в этом всеобщем порыве, поэтому тоже выразил желание, пусть не столь пылкое, послужить своей даме сердца, понимая, что шансов у него тут вообще никаких. Плохо управляясь с лошадью, он не мог соперничать со искусными наездниками. Тем не менее, он тоже вышел вслед за остальными кавалерами с твердым намерением присоединиться к поискам перчатки титулованной красавицы. Когда он вышел во двор, последний из кавалькады всадников, отправившийся на поиски пропажи, скрылся в воротах, лишь слышался по настилу перекинутого через ров моста, слышался дробный стук копыт быстро удаляющихся коней. Собравшаяся у ворот группка стражников, судя по их возбужденным выкрикам, уже делали ставки. Ромеро был уверен, что ни один из них даже не подумал поставить на него. Вздохнув, он направился было к воротам, когда из-за угла конюшен его шепотом позвали: - Ромеро! Господин Ромеро!

Менестрель заулыбался, и обернулся на зов. Это была Тильда, одна из девушек, прислуживавших герцогине. Она происходила из обедневшего, но верного Клербо рыцарского рода. Ее отец был строгим поборником рыцарского долга, и понятие чести являлось для него одной из главных заповедей господней. Хотя род Тильды был древнее прочих, ей была чужда спесь и надменность, наоборот, девушка была исполнительна, кротка, терпелива, добродетельна и очень хорошенькой, настолько, что простое темное платье и белый незатейливый чепец, под которым она прятала роскошную косу, лишь сильнее подчеркивал ее природную привлекательность. Ромеро давно поймал себя на том, что с нетерпением ждет тех вечеров, когда приходит очередь Тильды прислуживать герцогине. В такие вечера он любовался ее неторопливыми грациозными движениями, ее сосредоточенным личиком, хрупкой фигуркой и чистой свежей красотой. Именно в такие вечера у него слагались самые удачные альбы и пасторелы. Но ни разу Тильда не взглянула в его сторону. Хотя нет, один раз она все-таки подняла на Ромеро полные слез глаза. В тот день герцогиня отчитывала ее за какой-то пустяк: то ли за прореху в перчатке, то ли за дыру в разошедшемся кружеве. Причем отчитала совершенно несправедливо, потому что Тильда только приступила к своему дежурству в покоях герцогини. С опущенной головой слушала девушка незаслуженные упреки сыпавшиеся на нее, не пытаясь оправдаться ни единым словечком и лишь когда, сдерживая слезы, осмелилась поднять глаза, то встретилась со взглядом менестреля полного горячего сочувствия и дружеского участия. Но и после этого случая, они ни словом не перемолвились друг с другом. Ее сдерживала наивность и целомудрие, его - страх за девушку. Ревнивая герцогиня решительно и люто отыграется на бедняжке, заподозри она их. И вдруг, такая удача. Минутку побыть наедине с Тильдой, мог ли он мечтать об этом? И менестрель двинулся к ней, за конюшни. - О, Тильда! - прошептал он, не веря своему счастью. - Ох, нет, господин Ромеро, не приближайтесь, лучше стойте где стоите. Ее светлость уж наверняка следит за нами из окна. Это заставило Ромеро замереть на месте и только ласково взирать на встревоженное личико Тильды. - Она меня сама подослала к вам, - торопилась девушка, - чтобы я сказала, где она обронила свою перчатку. Но менестрель плохо слышал, пожирая глазами Тильду и не отрывая жадного взора от ее губ. И ведь стоит ему только протянуть руку, чтобы коснуться ее... - Вы слышите меня, господин? - Конечно, Тильда, все до последнего словечка. Ты говорила что-то о перчатке... Смотря на девушку, он прислушивался к нежной мелодии, что уже зрела в его сердце. - Ее светлость припомнила где обронила ее, - продолжала девушка, смущаясь и рдея под его обожающим взглядом. - Если вы сейчас выйдете из ворот и, миновав мост, встанете лицом к старому дубу, что у дороги, а потом пойдете вдоль рва, то поравнявшись со второй сторожевой башней, посмотрите в сторону леса. Вы увидите едва приметную тропинку, что уводит в заросли бузины и тиса. По ней выйдете на поляну, где останавливались охотники, поджидая, когда подъедут отставшие. Это самый короткий путь до той поляны о котором мало кто ведает и если поторопитесь, молодой господин, то опередите любого конного, доставив тем ее светлости несказанное удовольствие. - Я пойду туда, куда ты захочешь, хоть к дьяволу в пекло. - Что вы такое говорите, - испуганно перекрестилась девушка. - Разве могла бы я... и это вас её светлость посылает, а вовсе не я... Им страшно хотелось поговорить друг с другом. Тильда поверить не могла, что может обратить на себя внимание такого юноши, как менестрель. Искренне считая себя дурнушкой, она всех дичилась и когда ей оказывали знаки внимания, считала, что над нею попросту насмехаются. - Храни вас господь, - прошептала девушка и скрылась за углом конюшни. Постояв еще немного, ловя отзвуки мига растаявшего счастья, что кружил голову, Ромеро двинулся в указанном направлении. Выйдя из замка и дойдя до назначенной тропинки, он помчался по ней как олень первогодок в брачный период спешит на зов оленухи, ловко перепрыгивая через поваленные стволы трухлявых деревьев. Он очутился в старом ельнике, который мало радовал глаз молодой хвоей. С мертвых сухих сучьев свисали серые бороды лишая, а подножия высоких толстых елей заросли серебристым ковром мха. В здешней тьме не могла зародиться молодая свежая жизнь, а если такое вдруг случалось, то ее заглушала, не давая развиться и набраться сил, мрачность и сырость этого места, куда не проникал солнечный свет. Наконец менестрель выскочил на поляну. То, что он попал туда куда нужно, подтверждала изрытая вокруг конскими копытами земля. В противоположную сторону той, откуда он появился, отходила широкая тропа выходящая из самой глуши чащи, а уходила она в сторону дороги, что вела к замку. Молодой человек медленно обходил поляну, внимательно вглядываясь в изрытую землю, пока не нашел на самой ее середине, втоптанную в грязь перчатку, так что она сама напоминала комок грязи. Поднимая перчатку и как-то пытаясь очистить ее, Он отчетливо услышал треск сухого сучка и резко повернулся на звук. Теперь на поляне он был не один. К нему неторопливо, с дрожащей гадливой улыбкой подходил Лысый. Блуждающий взгляд его глаз, цвета сгнившего яблока, выдавал безумца для которого настал сладостный момент, когда он может больше не сдерживать себя. Не особо скрываясь, он на ходу выдернул из-за пояса грубо сработанный нож, этим движением донеся до менестреля запах заношенной одежды и тления. Улыбка Лысого стала шире и он сдавленно захихикал, увидев как удивился его появлению менестрель. Лицо Лысого светилось предвкушением от предстоящего удовольствия. Еще бы! Перед собой он видел зайчишку, беспомощного, трусоватого, растерянно хлопающего глазами. Будет ли с таким хлопот? Весь недоуменно-растерянный вид жертвы показывал, что не будет. Лысый, как и каждый в Маргата, знал, что женственственно хрупкий менестрель слаб и труслив, что он никогда не отвечал на оскорбления и предпочитал уклонятся открытых стычек. К тому же не было у него никакого оружия. Ах, глупый, глупый зайчишка. Что он сейчас сделает? Побежит, или будет молить его о пощаде? Сейчас... вот сейчас его удивление смениться испугом... Ведь Лысый даже не пытался скрыть своих намерений наступая на, пятившегося от него менестреля. Так даже честнее, пусть эта трусливая овца помолится перед смертью... а смерть будет долгой... Никто не услышит его криков о помощи и визгов животной боли. К тому же, вряд ли его потом найдут и никто не прочтет над останками заупокойной молитвы. Так пусть лучше молится сейчас... - Молись, певун, - хриплым шепотом велел убийца , целясь ножом менестрелю в бок. - Как прикажешь, - ответил тот настороженно следя за каждым его движением и одновременно откидывая назад падавшие на лицо волосы. И вдруг швырнул ему в лицо перчаткой, а когда Лысый машинально отклонился, подумав что в него летит ком грязи, Ромеро ударил его снизу кулаком в челюсть. От неожиданности Лысый попятился, схватившись рукой за рот, странно замычав, кажется он прикусил язык. Из глаз посыпались искры. Однако отпор тщедушного менестреля привел его в ярость. В конце концов, у кого из них был нож? И хотя боль ослепила и оглушила Лысого, он рассердился от того, что кто-то посмел причинить ее ему. Подняв нож, Лысый с яростным ревом бросился на Ромеро, надеясь обратить его в бегство, но вместо этого певун вдруг упал на колено и встретил его коротким ударом поддых, заставив Лысого согнуться в три погибели, прижать ладони к животу, судорожно хватая ртом воздух.

А менестрель подобрав нож, отшвырнул его подальше в кусты, подошел к Лысому и обхватив его голову руками, резко ударил лбом в лицо. Лысый взвыл, схватившись за разбитый нос и рухнул на колени. Ромеро обошел его отряхивая ладони и успокаиваясь. Он хотел задать ему несколько вопросов, но похоже сейчас Лысый был не в состоянии ответить ни на один из них, оглушенный болью и жестоким отпором. Стоило немного подождать пока его боль уляжется, а потом, если Лысый заартачиться, он всегда может напомнить ему о ней.Менестрель поднял перчатку и встряхнув ее, сунул за пояс. Раскачивающийся Лысый, все еще держась за лицо, ныл на одной ноте, как вдруг, дернувшись, затих, ничком повалившись на землю. Ромеро непонимающе глядел на него. Лысый был достаточно крепким, чтобы выдержать его удары. Подойдя к своему противнику, он толкнул его носком сапога. Лысый был мертв, а из его спины торчала стрела. Ромеро быстро оглядевшись, медленно, шаг за шагом, стал отступать к лесу, пока из-за деревьев не вышел Бертран Пойнс с луком в руках и потертым колчаном за спиной. Бертран был честным земледельцем и трудягой, а так же завсегдатаем деревенской таверны. - Бертран? - Вам нечего бояться, молодой господин, - поднял руки с раскрытыми мозолистыми ладонями мужчина. - Но вам лучше уйти. Он говорил с уважением, какого до сих пор не выказывал менестрелю, считая его про себя никчемным красавчиком. - Но зачем? - удивился менестрель. - Какая была надобность убивать его? - и кивнул на валявшегося в стороне Лысого. - Не только у меня с него спрос. - Ответил Бертран и неожиданно широко улыбнулся. - А красиво вы его отделали, молодой господин. Я хотел было в самом начале вмешаться, не дав ему пырнуть вас, но залюбовался... Уж покорно простите мою задержку... Ромеро вздохнул и пнул комок засохшей грязи, не скрывая досады. - Ты его знаешь? - спросил он у честного землевладельца, выдергивавшего свою стрелу из спины Лысого. - Кто ж не знает этого нелюдя? - вытер наконечник стрелы о траву Бертран. - Встреча с ним никого до добра не доводила. Вся деревня ненавидит его лютой ненавистью. Не знаю такого дома в котором ему не желали бы смерти. Это палач Маргата, некто Лиортли Пришлый. Он не здешний и откуда появился никому неведомо, как и то, была ли у этого выродка мать. - Палач? - Изумился Ромеро. - Но, с тех пор как живу в Маргата, не видел ни одной казни. - Потому что в Марагата не казнят, а убивают тайком. - Погоди, погоди... - менестрель поднял руку, останавливая разоткровенничавшегося Бертрана, пытаясь собраться с мыслями. - Но... не видел я, чтобы в темницу замка приводили хоть одного узника. - Потому что их держат в донжоне, господин, а потом этот нехристь избавляется от тел, - бородатое лицо селянина перекосилось от ненависти и отвращения. - Что ж, молодой господин, вы дали этому зверю достойный отпор, а я лишь довершил дело. И если вы будете помалкивать, то никто ничего не узнает. - Можешь быть уверенным в моем молчании, но будет ли держать язык за зубами тот, кто подослал его убить меня? - Сами знаете, что будет. Потому что раскрыть рот, для него равно подписать себе смертный приговор. Ладно, ступайте себе и ни о чем более не беспокойтесь. Я позабочусь об этой падали. - Закопаешь его здесь? - Догадался Ромеро. - Точно, закопаю, и даже положенной молитвы над ним не прочту. Но закопаю его не здесь, нет. А чуть подальше, в Седой Роще. Там гиблое место. Нехорошее. А ему будет в самый раз, - и он взял Лысого за ноги, собираясь тащить тело в это "гиблое место". - Подожди, - остановил его менестрель, - а ты-то как очутился здесь? - Случайно. А если говорить на чистоту, то решил после господской охоты, поискать не забыли ли чего герцогские охотники и ловчие. Бывало, что подстреленную ими дичь находили. Нам ведь строго настрого запрещено охотиться в угодьях герцогини и вы уж меня, добрый господин, не выдавайте. Сказал он это, конечно, ради вежливости, потому что оба знали, что будут молчать об этой встрече, что могильные надгробия. Заключив договор молчания, сообщники разошлись в разные стороны. Ромеро пошел по тропе, выводящей ко второй сторожевой башне крепостной стены, а Бертран кряхтя и ругаясь, когда тело цеплялось за коряги и пни, потащил палача герцогини в мертвую чащу. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что произошло покушение, и Ромеро даже знал зачинщика. Вряд ли герцогиня была причастна к этому, скорее всего, все произошло произвольно. Уж очень удачный подвернулся случай для заговорщиков, чтобы отказываться от него. Ромеро решил пока ничего не предпринимать, а посмотреть как начнут разворачиваться события, а там уж, с божьей помощью, решать как действовать дальше. Похоже, его спокойной жизни в Маргата пришел конец, думал он, спеша по тропе с вожделенной перчаткой за поясом. Теперь надо было либо удирать отсюда, либо все время быть начеку. Ему даже в голову не пришло, поведать обо всем герцогини. Баба есть баба, сначала сделает, а потом подумает. Он всегда успеет ей рассказать об этом, и то, лишь в том случае когда придет край, а пока впутывать ее было без надобности. Брякнешь ей с обиды, не подумав, и полетят ни в чем не повинные головы, а ему брать за это грех на душу? Нет уж, он как-нибудь без бестолковой бабьей помощи обойдется. Когда менестрель прошел через замковые ворота, то увидел во дворе коней тех рыцарей и кавалеров, что вернулись с бесплодных поисков перчатки. Появление Ромеро в холле, вызвало оживление и дружный вздох изумления, когда он с поклоном протянул найденную пропажу Эрменсине, которую всю дорогу отряхивал и очищал от грязи. Поднимаясь с колен ненароком успел перехватить ожегший его ненавистью и досадой, изумленный взгляд. Это был тот самый вельможа с щеголеватой бородкой клинышком, с которым перед своей смертью разговаривал лысый палач. И теперь Ромеро настоятельно требовалось у кого-то разузнать имя своего смертельного врага. Подобная возможность представилась ему даже быстрее чем он думал. На рассвете, когда веселье пира, длящееся всю ночь, постепенно спав на нет, уступило место утомленному похмельному сну и Эрменсина удалилась, объявив что утомлена, но просит гостей не прерывать пира и веселиться в свое удовольствие. Она не лукавила, потому что даже не позвала с собой, обласканного ею, менестреля и он принялся ломать голову над тем у кого бы мог выспросить о вельможе, который не побрезговал опуститься до знакомства с заплечных дел мастером и не вызывать при этом подозрение. Ромеро исподволь наблюдал за своим явным врагом в продолжение всего пира. Тот хмуро ел и пил, односложно отвечая на реплики и шутки своих, уже изрядно набравшихся соседей, неохотно поддерживая беседу. Заметно было, что какая-то забота давит его и тревожные мысли стесняют душу, не давая ему беззаботно и всецело отдаться веселью. Расспрашивать о нем Эрменсину было неразумно, она бы тотчас заподозрила неладное и не давала ему проходу своими расспросами, пока не выпытала все. Что было ни к чему. Ему бы самому во всем разобраться. Тильда? Только не ее. Он боялся близко подойти к ней из страха, что кто-нибудь увидит их и доложит герцогине, а уж тогда Эрменсина разглядит в тихой девчонке опасную соперницу. Расспросить благожелательно настроенных к нему вельмож? Но знал ли он истинную цену их благожелательности? Мог ли он быть уверен, что его расспросы тут же не дойдут до ушей недруга, еще больше насторожив его? Слуги? Все они сейчас были заняты бестолковой суетой, и им было не до пустой болтовни. Но случилось так, что направляясь в покои герцогини, чтобы хоть немного отдохнуть, Ромеро услышал в темноте коридора тихие всхлипывания. Подняв факел повыше, подошел ближе и обнаружил в темном углу съежившегося мальчика-пажа. Мальчишка лет тринадцати, сидел на каменном полу и обхватив руками колени, уткнувшись в них лицом, тихо всхлипывал. - Эй, - позвал его менестрель, присаживаясь перед ним на корточки и освещая факелом золотистые локоны, рассыпавшиеся по малиновому бархату курточки. - Как тебя зовут? - мягко спросил Ромеро, разглядев, что рукав курточки порван, а на коленке черных облегающих штанов красовалась дыра. Мальчик поднял на него мокрое от слез лицо, перепачканное грязью, левый глаз украшал налившийся синяк, на лбу вспухала багровая шишка. - Файлин, - гудносо, но вежливо ответил мальчик, дрожа подбородком. Она был воспитан так, что не мог не ответить на вопрос старшего. - И кто же тебя так отлупил, Файлин? - посочувствовал Ромеро, разглядывая его лицо. Губы мальчика дрогнули и он отвел глаза в сторону с тем упрямым выражением, которое ясно давало понять - он не скажет больше ни слова. - Ты отличный парень, Файлин, - с искренним уважением проговорил менестрель. - Последнее дело ябедничать, лучше самому, по-мужски, разобраться со своими обидчиками. - Да? А если он сильнее и выше меня? - шмыгнул носом Файлин, прекратив всхлипывать и прямо посмотрев в лицо Ромеро. - Тогда, смотри... пинай под колено и бей костяшками пальцев прямо в переносицу. Клянусь блаженной Агнессой, это у любого отобьет охоту задирать тебя. - И даже сына кузнеца? - Даже его, - улыбнулся Ромеро. - Но знаешь, Файлин, даже если тебя вздули, ты все равно взял вверх. - Как это? - недоверчиво уставился на него мальчишка. - А так! Сын кузнеца сильнее тебя? Сильнее. Но разве ты побежал? Разве дал ему спуску? Вижу, что нет. Вот и выходит, что ты можешь гордиться собой. Мальчишка смотрел на него во все глаза. - Ты только потренируйся, чтобы сноровка была и тогда в нужный момент не растеряешься, - добавил менестрель, поднимаясь. Но мальчик вдруг схватил его за руку, проворно вскакивая на ноги и отвесив низкий поклон, торжественно заявил: - Я сделаю все так, как вы сказали, господин менестрель. И я буду вечно благодарен вам за вашу доброту и участие, пусть бог и все святые будут тому порукой! Ромеро едва сдержался, чтобы не рассмеяться. - Что ж, - хлопнул он пажа по плечу, - ты должен знать, что я ни за что не помог бы тебе, вздумай ты жаловаться. Но ты поступил благородно и не смотря на обиду и унижение, которое тебе причинили, все же не выдал простолюдина, не отомстил ему мелочной ябедой. - Мой отец, - гордо выпрямился Файлин, - достопочтенный Ричард Кордан из благородного рода Корданов, пэр Кэппа и лорд Майна, всегда говорил, что мы призваны опекать и защищать простолюдинов, ибо они наши подданные и вверены нам соизволением Господним и еще потому, что они часто обделены жизнью и обстоятельствами. - Все так, - кивнул Ромеро, - и твой отец прав. Ты не уронил чести своего рода, Файлин, - потом задумчиво посмотрев на пажа, сказал: - Слушай, ты можешь не благодарить меня всю свою жизнь, а просто сказать имя того вельможи, что носит серый колет расшитый жемчугом, коричневый плащ с серой шелковой подкладкой, у него еще длинные темные волосы и маленькая бородка. - О, вы должно быть говорите о господине Перси Фосфиле. Он состоит конюшенным при герцогине. Фосфилы очень богатый род и могущественный настолько, что герцогиня ничего не может предпринять против господина Перси, если бы захотела. Он до сих пор не терял надежды стать ее постоянным фаворитом, а с тех пор, как ее светлость дала ему отставку, стал соглядатаем герцога, и лучше бы вам беречься его. - Спасибо, Файлин, теперь ты ничего мне не должен, иди спать. Всем нам сегодня пришлось нелегко, но, главное, сдержать удар. Верно? - Да, господин Ромеро, - с готовностью кивнул воодушевленный юный паж. - Но вы мне расскажете о том, как драться кулаками. Хотя драка кулаками занятие не благородное и удел простецов. - Учиться надо всему, даже у простецов, потому что нам не ведомо, что может пригодиться в жизни. - А где вы, господин, узнали, что так можно драться? - У своих собратьев по ремеслу: жонглеров, трубадуров, шпильманов, миннезингеров, что ходят по безлюдным и опасным дорогам. - А могу я надеяться, добрый господин, что вы и меня обучите драться как они? - Если справишься с сыном кузнеца. - О, я справлюсь с ним, господин Ромеро. Вот увидите, обязательно справлюсь. - Знаю, Файлин.

Через три дня герцогиня вдруг спросила у своих придворных о Лиортли Баксли. Никто не знал куда подевался этот самый Баксли. Оказывается в последние два дня никто его в глаза не видел. А когда Ромеро поинтересовался у встревоженной герцогини, кто сей господин, Эрменсина небрежно пожав плечами и в сердцах вогнав иглу в вышивку над которой сидела, ответила, что это всего лишь заплечных дел мастер. От этой досадной заботы ее отвлекло прибытие посланца из Клербо, который передал повеление герцога своей супруге, чтобы прибыла она в Клербо и присоединилась там к нему ко дню святого Иоанна Святителя. Двор оживился, поднялся и начал сборы. В темных продуваемых коридорах замка, где сквозняк то и дело гасит факелы и светильники, началась беготня, хлопали двери, слуги таскали какие-то вещи и узлы. Дамы стали рассеянны, размышляя о том какие наряды взять с собой и шепотом обсуждая, что же сейчас носят в городе. Было просто непристойно и обидно уступать бюргерским красоткам. Придворные рассылали гонцов с письмами, восстанавливая прерванные в Клербо связи. Только герцогиню не трогали настроения двора, она пребывала в раздраженном состоянии - Ромеро отказывался ехать с ней, уговаривая ее оставить его здесь, в Маргата. - Он отказал ее светлости, - шептала дама Буоль госпоже Глиже. - Подумать только! Осмелиться на подобное... Ах, дорогая, на что только не пойдет влюбленный ради своей дамы сердца. Но как только он узнает, что я тоже еду... Передернув костлявыми плечами на которых бесформенно висело блио из коричневой парчи с изумрудным оттенком, дама Глиже заявила: - Боюсь тебя разочаровать, милочка, но он не желает ехать вовсе не из-за тебя. Поговаривают, что у него есть какая-то простушка в деревенском трактире. - Ты отправишься в Клербо, потому что так велю тебе я! - кричала на Ромеро беснующаяся, в растрепанных чувствах, герцогиня. - Закуешь меня в цепи и потащишь с собой? - насмешливо поинтересовался менестрель, понимая, что играет с огнем и, что она вполне может так поступить. Герцогиня замолкала, растеряно глядя на него. Что мешало ей сделать это, а? Она могла с легкостью, без оглядки совершить подобное, но только не с Ромеро. Женщина смотрела на него, сидящего в нише окна, склонившего голову к своей лютне, лениво перебирающего струны, и чувствовала, что один его вид лишает ее воли. Тогда она пригрозила, что заберет всех слуг до единого и он останется в Маргата один одинешенек. Он улыбался широкой белозубой улыбкой: отлично! Он любит этот мрачный полный тайн замок. Она запрет его в нем... Что ж, он не против... - Может ты отошлешь слуг, - вдруг предложил он, показав глазами на дрожащую Тильду, стоящую в углу и не смеющую поднять от страха глаз. - Ступай прочь, - с холодной сдержанностью отослала ее Эрменсина. - Разве ты не понимаешь, что не разумно нам быть вместе рядом с твоим мужем, - сказал Ромеро, как только, перепуганная гневом герцогини Тильда, выбежала из комнаты. Отложив лютню, он встал и подошел к Эрменсине. - Ты предпочитаешь бездумно рисковать нами? Подумай, что тебе важнее, чтобы я был с тобой неразлучно до Клербо, где ты в один прекрасный день найдешь мое бездыханное тело, подброшенное мстительным герцогом к твоему порогу? Или недолгую разлуку, но зато я встречу тебя в Маргата живым и здоровым? - Ты ведь остаешься в Маргата не из-за какой-то трактирной потаскушки? - герцогиня похоже начала смиряться с доводами своего возлюбленного. Он засмеялся, покачал головой и вернувшись в нишу, вновь взялся за свою лютню. Немного остыв, Эрменсина не могла не признать справедливость его слов. Тем более, что их подтверждало поведение тучного посланца герцога, некоего Синуэ, шепчущегося с Перси Фосфилом. Заметил это и Ромеро по тем взглядам, что оба бросали на него. Поэтому герцогиня написала письмо герцогу в котором заверяла его в своей преданности и послушании, обещала, что, как только позволят дела и обстоятельства, тот час покинет Маргат, чтобы незамедлительно прибыть к нему, и вручив письмо посланцу, побыстрее отослала его обратно в Клербо. Но назначенный срок отъезда давно прошел, а двор так и не двинулся с места. Недовольство менестрелем росло, а герцогиня не желала отправляться в путь без него. Ромеро же мечтал, чтобы его оставили в Маргата, который все больше загадывал загадок. После его стычки с Лысым Лиортли, в деревне к Ромеро начали относится по другому, как к своему. Вечера в местном трактире стали для него интереснее чем пиршества в Маргата. Но его место у очага теперь пустовало, он мало пел, а больше разговаривал с сельчанами за столом, где у него теперь появилось постоянное место. Каждый вечер трактирщик Тибо неизменно ставил перед ним кружку со свежесваренным пивом, подсаживался к своим завсегдатаям и начинались долгие разговоры. Так Ромеро узнал, что Маргата раньше владел барон Кюбэ, двоюродный дядя герцога Клербо. Но когда сей господин погиб в крестовом походе в битве при Никополе где неверные нанесли королю Сигизмунду и графу Иоанну Неверскому страшное поражение, замок, за неимением других наследников, отошел его племяннику герцогу Клербо. Но... в деревне поговаривали, что наследники у барона Кюбэ все-таки были. До сего времени упорно держался слух, что тогдашний герцог Клербо обвинил отсутствующего Кюбэ в измене, что его жена, баронесса Кюбэ зналась с нечистой силой. В Маргат тогда был направлен королевский сенешал для тщательного расследования сего обстоятельства, но по дороге туда он, странным образом, пропал. Король отправил в Маргат гонца с приказом объяснить исчезновение сенешала, на что баронесса Кюбэ пространно ответила королю письмом, что она знать не знает ни о каком сенешале и что сей господин не ступал на земли ее владений. Король приказал герцогу разобраться со своей дальней родственницей, дабы на весь род Клербо не пала его немилость из-за подозрений в измене. И герцог разобрался. Он внезапно напал и осадил Маргат, после чего убедил баронессу, что прибыл к ней по-родственному, чтобы уладить ее недоразумение с королем. Бедная, совсем потерявшаяся женщина, предпочла поверить родственнику и после того, как вероломному герцогу был оказан радушный прием, замок был полностью вырезан. Трактирщик и Бертран рассказывали, что там, где сейчас растет Седая роща, погребена баронесса с двумя сыновьями. С тех пор там, якобы, уже не могут расти здоровые крепкие деревья, так как место стало очень нехорошим. А Гарольд Длинный не преминул шепотом добавить, что в этой роще Лиортли Баксли до сих пор закапывал тех, кого замучил в Главной башне. - Но я слышал, что там устроен склад, - возразил удивленный менестрель. - И зачем Баксли было допрашивать именно в той башне, если в Маргата имеется узилище? - Может быть и так, - веско произне Саймон Везерби деревенский старейшина, добавив с нажимом: - Но слух идет. И конечно же Ромеро первым делом поинтересовался, почему не пожалуются герцогине, что в деревне пропадают люди? Оказалось, что ей не раз докладывали об исчезновении подданных, и все что она соизволила сделать, это - заказать заупокойную мессу по бесследно пропавшим, да разрешила задерживать всех чужаков, кто вызывал подозрение местных жителей и доставлять их для дальнейшего дознания в Маргат. - И как? Это возымело действие? - недоуменно смотрел на них Ромеро. - Да какое там, - с досадой отмахнулся, сидевшие со всеми за столом трактирщикТибо. - Нашу деревню стали обходить стороной, а между тем, люди так и продолжают исчезать. - А что случалось с теми, кого вы отводили на дознание в Маргат? - прямо спросил менестрель, вызвав у собеседников неловкость. - Сказать по чести, - произнес Везерби, привыкший отвечать на неудобные вопросы, - с тех пор никто их больше так и не видели. Менестрель странно посмотрел на собеседников и вызывающе спросил: - Вы же понимаете, что взяли на себя тяжелый грех и что они погибли, попав в руки палача Баксли. - Как не понять, - не глядя на Ромеро, покаяно вздохнул посреди всеобщего молчания нескладный Гарольд Длинный. - Мы каждый раз заказываем службу на помин их грешных душ, лишь только добирается до нас кто из священников. - Добирается? - переспросил Ромеро, припомнив, что Дэн Пекарь уже говорил ему об этом. Селяне терпеливо завздыхали, беспокойно заерзали на скамье и, переглянувшись, признались: - Ты пришлый, где тебе знать, что после того, как старый герцог Клербо так подло и бесчеловечно поступил со своей теткой, Маргат проклят. Вот почему нынешней герцог не любит здесь бывать. И отец Варфоломей тоже говорит, что мы прокляты за то давнее преступление и, что не пребывать духу святому среди нас грешных, и что нам не спастись, если не проявим рвения и усердия в вере в Иисуса Сладчайшего и не покаяться главные злодеи в том давнем преступлении. Так и живем от прихода до прихода пастыря. - А то и вовсе бывало не дожидались их, - подхватил Тибо. - Сколько их уже на нашем веку сгинуло. То один в болоте захлебнется, то другой по дороге к нам замерзнет. Прокляты мы и Господь отвернулся от нас. - А в Маргат священники приходят? - А их не привечают в замке, - мрачно буркнул, сразу замкнувшийся Везерби. - Хотя отец Варфоломей, упорно наведывается туда, - сказал более словоохотливый Гарольд Длинный, не обращая внимание на многозначительные взгляды Бертрана и деревенского старейшины. - Но челядинцы говорят, что ходят на исповедь и службу сюда, в вашу церковь, - заметил озадаченный Ромеро. - Так оно и есть. - А ее светлость? - никак не унимался со своими расспросами менестрель. - Ты же сам небось видел нашу ветхую церковь, - резко высказал ему старейшина Везерби. - Достойна ли наша госпожа ступить в такую-то развалюху? Ромеро хотел возразить, что храм Господень, какой бы он ни был, все же храм, но почувствовал, что чем дальше тем труднее ему вести расспросы в этом направлении. Его собеседники замыкались, отвечая все неохотнее. - Что ж, на все воля божья, - пробормотал он, отступаясь. На следующий вечер, когда старейшина Везерби не смог прийти в трактир из-за прихватившего недуга, Бертран и Гарольд Длинный понизив голос, чтобы их не услышали гуляющие здесь же односельчане, поведали ему, что живет в болотах, что южнее Маргата, ведьма. Болота те так и называют - Ведьминами болотами. И вот она-то и повадилась выкрадывать людей для своих богомерзких ритуалов. - А кто-нибудь бывал на тех болотах? - так же шепотом спросил менестрель. - Может это все россказни и там никого нет. - Не к ночи будет помянута, проклятая, - быстро перекрестился Гарольд Длинный. - Конечно, мы ходили туда. Вот Бертран не даст соврать, что так оно и было. - С благословения отца Варфоломея, - шепотом подтвердил Бертран. Ему, в отличие от болтливого Гарольда, не нравился этот разговор. - Раньше-то, как пропадет кто, люди тут же собирались, зажигали факелы, хватали шесты и шли к болотам, - возбужденно продолжал Длинный. - Один раз шорник Стефан там сгинул. Оступился и шагнул в трясину, вонючая жижа мигом его поглотила, бедняга даже вскрикнуть не успел, упокой Господи его многогрешную душу. Мы его и вытянуть-то и не успели. - Но вы нашли в тех болотах... что-нибудь? - А как же, - тряхнул жидкими волосами длинноносый Гарольд, кажется от волнения побледнев еще больше. - На хижину ведьмы набрели, вот как! - и посмотрел на Бертрана, словно ища его поддержки. - Хилая лачуга, - кивнул тот. - Трудно поверить, что в ней могло жить человеческое существо. - А в ней уже никого не было, когда мы ввалились туда. Почуяла она нас, гадина, и мокрицей юркнула в болота. Мы когда вошли увидели, что над еще теплым очагом висит котел и в нем пузыриться вонючее зелье, а на шатком столе книга ведьмовская писанная кровью, раскрытая лежит, да по стенам всякие травы, дохлые мыши, лягушки, да сушеные змеи висят, а в глиняных жбанах пиявки плавают, а в вырытой в углу яме были свалены... - Мы спалили ведьмовскую лачугу, - перебил увлекшегося и замирающего от страха, который сам же на себя нагнал, Гарольда, Бертран. - Все думали, что покончили с этой пакостью, да рано обрадовались. Той же ночью у нас пропала тетушка Элейн и девчонка хроменькая, Сара. Кивавший его словам Длинный Гарольд, тут же увлеченно подхватил его рассказ: - И мы разъяренные подались в болота. Пришли на то место, глядим... Силы небесные! Оба мужчины одновременно перекрестились. - А хижина там так и стоит, будто мы ее не жгли вовсе. Все тот же котел с булькающим варевом над очагом висит, да книга раскрытая на столе валяется. Мы опять все подпалили, дождались пока от лачуги одни головешки останутся, и окропили пепелище святой водой. Да не тут-то было, - торопливо взахлеб шептал Гарольд, не позволяя перехватывать у себя право рассказчика. - На день поминовения усопших, да? - повернулся он к Бертрану, озадаченно морщась. - Так и есть, - подтвердил тот неохотно. - В день всех усопших все произошло. Тогда еще дожди зарядили, помнишь? - Вот, а тот день сгинули старик Пол и внук его Кристиан, - вновь обретя почву под ногами, начал рассказывать Гарольд. - И тут уж нашему терпению конец пришел. Собрался весь деревенский сход и отправились мы за помощью в Маргат к герцогине. Ее светлость нас приняла, выслушала, солдат своего гарнизона с нами послала. И чтобы ты думал, милый господин? - Вы опять пришли к целой и невредимой хижине? - догадался менестрель к разочарованию Длинного. - Но главное, что мы поняли, - проговорил обреченно Бертран, - что не одолеть нам это дьявольское порождение. Мало того, что она словно играла с нами, водя по болоту, так еще утопли солдат, что отправились с нами по приказу герцогини. - Всех до единого, - кивнул Гарольд, скорбно поджав губы. - За это герцогиня велела пороть зачинщиков облавы в болотах. Сказала, что в следующий раз, кто сунется туда, собаками затравит. Видел бы ты, в какой раж вошел тогда палач Лиотри, уж так развернулся, что запорол на смерть племянника нашего старейшины. - Я зна-аю... все знаю... знаю... - бормотал меж тем свое полоумный старик, сидя в углу над полной кружкой темного пива. Когда подвыпившая троица покинула таверну и Длинный Гарольд поспешно свернул за угол, Ромеро повернулся к Бертрану: - Почему ты не дал сказать Длинному, что вы видели в хижине ведьмы? -- Не хочу, чтобы он опять заводился, - быстро обернулся Бертран к углу таверны, за которым скрылся Гарольд. - Думаешь, он сейчас к себе отправиться? Так вот нет же! Пойдет шататься по деревне, от дома к дому и пугать людей своими россказнями. Любит он чувствовать себя героем... - Но может это и к лучшему напомнить лишний раз всем об опасности? - Люди и без его напоминаний напуганы дальше некуда, - отрезал Бертран, - и лишний раз этого делать ни к чему. Но ты парень не робкий и раз ты хочешь знать, я тебе расскажу... Хотя, если по чести, никак в толк не возьму, зачем тебе-то это надо... Ну так, когда мы ворвались в лачугу ведьмы там, кроме всего прочего, увидели выкопанную яму, а в ней кости... вперемешку... - Кости? - с усилием проговорил менестрель, уже догадываясь, что к чему. - Собачьи? - И собачьи тоже... как... как и человеческие... - Бертран перекрестился. - Я бы тоже не хотел, чтобы Длинный трепался об этом, - вдруг решил Ромеро. Бертран кивнул. - Но страшно не это... Понимаешь, я бы решил, что уцелевшая хижина, когда мы пришли к ней второй раз, это дьявольское наваждение, устроенное подлой ведьмой, но... яма-то была вырыта уже в другом углу хижины. - Пресвятая дева, - прошептал потрясенный Ромеро. Из-за угла пошатываясь появился облегчившийся Гарольд Длинный и Ромеро быстро уточнил у Бертрана: - И в третий раз...? - Ну да? - коротко ответил Бертран, хмуря темные брови. - Разговоры с какими-то смердами тебе интереснее моего общества? - этим же вечером вопрошала Ромеро герцогиня, рпяча свою обиду за надменностью. И ему пришлось доказывать, что это не так безудержной страстью, горячими уверениями в своей любви, и нежно спетой песней. Он боялся, что она с присущим женщинам дотошным любопытством примется выспрашивать его о чем он ведут разговоры долгими вечерами, и ему придется выдумывать на ходу. В конце концов, она все же оскорбленно заметила: - О чем можно говорить с чернью, которая не видит ничего дальше своего хлева? - Я менестрель, дорогая, и чем больше я знаю историй, тем выше мое мастерство, и, поверь, у этих простецов их найдется немало. - Не ходи больше в деревню, - уже засыпая на его плече, сонно пробормотала Эрменсина. - Тебе нет никакой необходимости собирать всякие глупости. Я не отпущу тебя от себя никогда... Разве ты до сих пор не понял этого? Так что тебе не придется больше думать о куске насущном. Ромеро содрогнулся от этих слов. - Когда-нибудь я все-таки надоем тебе, - с едва заметной надеждой проговорил он. - Никогда, - решительно шепнула Эрменсина, крепко обнимая его и погружая своего возлюбленного в тихое отчаяние.

Продолжение следует...

Глава 7

Менестрель (продолжение)

Ночью Эрменсину разбудила Тильда. - Что? - едва открыв глаза, вскинулась герцогиня, но увидев свою наспех одетую служанку, разгневалась: - Что ты себе позволяешь? - змеей зашипела она. - Ах, моя госпожа, - заикаясь от страха перед ней, прошептала Тильда: - Я бы ни за что не осмелилась потревожить... но там прибыли из Клербо и требуют вас, - дрожа, как осиновый лист лепетала девушка. - Так, вели, чтобы ждали до утра, безмозглая дура, - тихо гневалась герцогиня, боясь разбудить спящего рядом Ромеро. - Пощадите, госпожа, - взмолилась девушка, в отчаянии сжав руки. - Я не смею сказать ему подобное. Он потребовал, чтобы вы приняли его сей же час, без промедления. - Какая дерзость! - не сдержавшись, подскочила в постели Эрменсина, разбудив недовольно заворочавшегося Ромеро. - Госпожа, это... - и Тильда сжав ладошки на груди, что-то шепнула Эрменсине. - Что же, ты молчала, идиотка! - откинув одеяло, герцогиня спустила ноги на пол, коснувшись босыми ступнями ворса ковра. - Ромеро, вставай! - позвала она, накидывая на голое тело подбитый мехом плащ, и увидев, что Ромеро даже не шевельнулся, рявкнула: - Живо! - А! Что?! - подскочил менестрель, хватая с кресла свою лютню. - Заговор! Мятеж?! - Ни то, ни другое, милый, - мягко проворковала герцогиня, высвобождая волосы из-под плаща. - Но тебе следует поторопиться и немедленно покинуть спальню. Не нужно, чтобы гонец герцога видел тебя здесь. - Гонец? - зевнул Ромеро, шаря по полу в поисках своих штанов. - Госпожа, - испуганно прижала ладошки ко рту Тильд, побелев как саван. - Он идет сюда. И, правда за дверью послышались, уверенно приближающиеся шаги и звяканье шпор. - Спрячь его у себя немедля, - прикрикнула герцогиня на Тильду, кивнув ей на еще толком не проснувшегося Ромеро. Девушка подскочила к менестрелю, запутавшегося в штанах и бестолково прыгающего на одной ноге, сгребла в охапку всю его одежду и потащила его, спотыкающегося, наступающего на волочащуюся штанину, за собой. Откинув на стены гобелен, прикрывавший небольшую низкую дверцу, дернув ее на себя, девушка втолкнула в нее менестреля и заскочила сама, тихо прикрыв дверцу за собой. И как раз вовремя, потому что Тильда прикрыла ее, распахнулись двери в покои герцогини, впуская ночного гостя. - Да, что происходит-то... - начал было возмущенно Ромеро, но девушка решительно зажала ему рот рукой. - Ради всего святого, молчите, если дорожите своей жизнью и жизнью госпожи... Но менестрель ничего уже и не говорил, только смотрел на нее смеющимися глазами так, что девушка отняла ладошку от его губ. Потупилась, покраснев, только сейчас заметив его наготу, и поспешила отвернуться. Он удержал ее, обняв за плечи, привлекая к себе. Куда же ты, глупенькая. Девушка сдалась, преодолев свою скромность, и так безыскусно и простодушно потянулась к нему, подставляя юноше свои губы, что умилила Ромеро. Так удачно, что он не успел одеться. Но тут до них донесся голос Эрменсины. Она оправдывалась? Перед гонцом? Менестрель замер, приложив палец к губкам Тильды, невольно улыбнувшись мелькнувшему в ее глазах разочарованию. Подобравшись к двери, он приник к ней ухом. Девушка последовала за ним и тоже прижалась ушком к двери, пристроив свою мордашку напротив лица Ромеро и он, не удержавшись, чмокнул ее в нос, прислушиваясь к странному разговору Эрменсины с гонцом из Клербо. - ...ты мешкала! - говорил мужской голос. - Ты забываешься... мне нужно было одеться... - Я веду речь не о том, ваше сиятельство, - произнесли с такой открытой издевкой, что заставило Ромеро, слушавшего с недоумением, насторожиться. - А о том, почему ты до сих пор не в Клербо? Голос был низким со сдерживаемыми властными нотками. Гонец, да? - Не думала, что это настолько срочно... но раз вы примчались сюда, среди ночи побеспокоив меня... - Эрменсина была явно застигнута в расплох. - В чем дело? Что за спешка, в конце концов? - Советую завтра же покинуть Маргата, чтобы дня через три прибыть в Клербо. Ты мне нужна именно там. Я рассчитываю на тебя. Надеюсь, ты еще помнишь, что должна мне? Ромеро озадаченно и вместе с тем вопросительно посмотрел на Тильду, как будто ждал от нее ответа, что все это означает. Но Тильду не интересовал странный разговор герцогини с гонцом, ее больше интересовал юноша. Она легонько отвела с его лица непослушные пряди волос, и он с нежностью прижался щекой к ее прохладным пальчикам. - Все закрутилось так, что ты мне нужна в Клербо. За герцогом необходимо присматривать и ты понимаешь это лучше кого бы то ни было. Я желаю, чтобы ты всегда помнила, чем обязана мне. Ты помнишь это? - Конечно помню и незачем каждый раз повторять об одном и том же, - раздраженно огрызнулась герцогиня. - Я выеду на рассвете следующего утра. Тебя это устраивает? Но ты встревожил меня не на шутку. Что случилось такого, что ты сам примчался сюда, чтобы поторопить меня? - Кто-то ломает мне все дело. У меня прямо из-под рук увели свиток. Тебе-то, как никому известно, сколько усилий я приложил, чтобы заполучить его. - Надеюсь, мой муж не догадывается, что в Риме тебя не было? - Он продолжает быть в неведении на счет этого. Я сказал ему по возвращении, что папа отказался принять меня, но так оно и вышло на самом деле. Ему не обязательно знать, что я уехал сразу же после ответа его святейшества. - Но ты успел к монастырю? - Да. Но свиток не добыл. - До меня дошел слух, что монастырь был взят и разорен. - Взять, я его взял, но эта старая монастырская крыса, успел перепрятать свиток. - Ты узнал об этом от него самого? - с живым интересом поинтересовалась Эрменсина. - Он мне ничего не сказал, как я ни ломал старика. Пришлось выкинуть мошенника из окна его же кабинета, потому что этот одержимый прокусил себе язык. В поисках свитка я разрушил обитель до основания и... ничего. - И у тебя нет даже предположений, где его искать? Тон герцогини был вежливым не более, но Ромеро хорошо уловил насколько, она заинтересована в ответах своего собеседника. - Предположения есть, поэтому ты мне сейчас необходима как никогда. Герцог не должен мешать мне. - Не понимаю, почему ты тогда не возьмешься за Каррадо? - Не считай меня глупцом, - сердито произнес мужской голос. - Я взялся за него в первую очередь, как только прибыл в Клербо, но мой наймит перестарался. Каррадо умер. - Значит ли это, что твой наймит так ничего не выведал у него? - Не знаю. Я не успел поговорить с ним. - Не успел? - изумилась Эрменсина. Впервые герцогиню покинула ее холодная невозмутимость. - Здесь, признаюсь, сам дал маху. Когда ассассин доложил, что Коррадо ни в чем не сознался, я велел ему обыскать покои кардинала и найти способ допросить его секретаря. Того заточили в узилище резиденции и добраться до него было непросто, а потом ассассина убили. Я так и не успел его выспросить. Как видишь, дел предстоит много, так что не медли. Надеюсь, в Маргата тебя ничего не держит? - Ничего, - торопливо заверила его герцогиня, выдавая тем себя с головой. - Очень хорошо, - с заметным сомнением протянул мужской голос. - Я знал, что ты не доставишь мне хлопот. Тогда я отправляюсь обратно прямо сейчас. Уверен, следующая наша встреча произойдет в Клербо, госпожа. Прощай. Хлопнула дверь опочивальни и почти сразу же распахнулась дверца в гардеробную, так что Ромеро и Тильда едва успели отскочить друг от друга и выглядели растерянными и смущенными. - Собирайся, - бросила Эрменсина девушке, не глядя на Ромеро, как будто его здесь не было. - Да, госпожа, - засуетилась Тильда. Менестрель, откинув волосы за спину, медленно натянул штаны. Эрменсина недвусмысленно дала понять, что не желает видеть его в своей спальне. Ей было не до Ромеро, но он, не желая укреплять ее подозрения еще больше, решил остаться с герцогиней. Но перед тем как покинуть камирку Тильды его обняли нежные ее ручки, и она жарко зашептала ему на ухо: - Не уезжайте с ней в Клербо. Вас там убьют. - Откуда ты знаешь? - повернулся к ней Ромеро, тут же коснувшись губами ее губ. - От госпожи Глиже и госпожи Буоль. От своих кавалеров они вызнали, что в Клербо вас ждет убийца. Он поцеловал ее так, как давно хотел - страстно и нежно и девушка, пусть и неумело, ответила ему. - Тильда, мы не можем сейчас... - шепнул взволнованный поцелуем и ее близостью менестрель. - Герцогиня не пощадит тебя. Не выходи из гардеробной до утра и делай то, что она тебе велит. Девушка кивнула. Они еще раз торопливо поцеловались, и Ромеро вышел. Эрменсина сидела в кресле придвинутом к камину все в том же плаще, отрешенным взглядом глядя в огонь. Подойдя к ней сзади, Ромеро губами прижался к ее шее. - Пойдем, согрею тебя. - Мне не до этого, - недовольно дернула плечами женщина, и Ромеро молча, забрался в пустую постель. Теперь он не сомневался ни минуты, что покинет Маргат вместе со свитой герцогини. На следующее утро он приобрел в деревне смирную лошадку, тепло попрощался с завсегдатаями таверны и на рассвете следующего дня отбыл из Маргата вместе со слугами и челядинцами. Всю дорогу он управлялся со своей лошаденкой, которая отнимала все его внимание. А во время привалов, измученный дорогой, едва найдя себе местечко потенистее, проваливался в сон. Весь путь до Клербо, герцогиня так ни разу и не призвала его к себе, как будто совсем позабыв о своем менестреле. Ромеро устраивало, что его не трогают, хотя мрачное настроение герцогини тревожило. Ему тоже было о чем подумать, например, о загадочном ночном разговоре и странном поведении его любовницы. Страшно хотелось выведать, кто тот, что взял подобную власть над ней? При ком она вела себя столь послушно и покладисто, словно кроткая богобоязненная жена перед грозным мужем? И что еще за свиток вокруг которого вертятся нешуточные страсти, да такие, что мрачному и всесильному незнакомцу понадобилась помощь герцогини? Но стоят ли ответы на эти вопросы его, Ромеро, жизни? Ведь судя по всему, чтобы ответить на них придется влезть в опасное дело. И все же не смотря на свои нелегкие отношения с якобы смирной лошадью и странное ночное событие, что не давало ему покоя, его интересовало еще одно: где Тильда? Все три дня он стойко заставлял свою упрямую лошадку ездить вдоль обоза, хотя все еще не уверенно держался в седле, высматривая девушку. Наконец, не выдержав, справился о ней у всеведущего мажордома. Тот, конечно, не жаловал менестреля, но открыто этого не показывал. Потому, странно взглянув на молодого человека, коротко ответил: - Она осталась в Маргата. Ромеро рассердился. Знай он, что так выйдет, то не поехал бы в Клербо, а остался с девчонкой и ну их все эти тайны. Он не мог знать, что в это время, девушка неподвижно лежала на полу гардеробной, освещенная последними лучами закатного солнца, что румянили ее восковые щеки, с кинжалом в груди всаженным по самую рукоять.

* * * После уединенного Маргата с жавшимися к нему несколькими деревушками, Клербо поражал многолюдьем, шумной суетой, скученностью домов, тесно стоявших друг к другу, и запутанными улочками. Гам сбивал с толку притихшую свиту герцогини. Ее велможи с недоумением разглядывали собравшихся вдоль улиц, чтобы поглазеть на них, толпы горожан. Черепичные крыши, веселые вывески, яркие вымпелы ремесленных цехов и купеческих гильдий развешенные поперек улиц, флаги с гербом рода Клербо, гирлянды цветов и ковры, свисающие с балконов, пестрая празднично разодетая толпа, от всего этого рябило в глазах. Крики, смех, пение, оглушали и нервировали, возбуждали, удивляли и пьянили прибывший из глуши двор.

Посреди ратушной площади высилась каменная чаша фонтана, льющая воду в мраморный бассейн. Возле величественного собора герцогиню встречал ее супруг со своей не менее блестящей свитой. Едва копыта лошадей кортежа герцогини ступили на брусчатку площади, торжественно зазвонили колокола собора. Блистающие доспехи рыцарей герцога, их яркие плюмажи, плащи, не менее роскошные конские попоны и сбруи, оттеняли аскетично черные сутаны монахов цестерцианцев и невинно белые - доминиканцев, что держали высокое распятие и толстые свечи из белого воска. Девушки в толпе махали букетами полевых цветов, матери поднимали детей.Держась за личной охраной герцогини, менестрель только головой вертел, сядя в седле, разглядывал поднятые к нему лица с разинутыми, гогочущими, орущими ртами. Возок герцогини, запряженный в великолепную четверку гнедых лошадей накрытых попонами с гербом герцогского дома на них, остановился посреди площади, а конец растянувшейся свиты, затерялся где-то среди улиц. Коренастый чернобородый мужчина с темными навыкате глазами, тронул шпорами своего скакуна, отделившись от не менее блистательной свиты герцога, и подъехал к возку, чью крышу украшала золоченая корона, а на дверцах были вырезаны гербы Клербо. Синие бархатные занавески на окошке возка дрогнули и появившийся откуда-то бойкий паж, поспешил открыть дверцу. Герцог протянул вглубь возка руку и когда в нее легли тонкие пальцы, сжал их, помогая супруге выйти. Если на герцоге была одежда в бело черных тонах и даже его серебряные доспехи украшала черная чеканка, то одежду герцогини представляли собой черно красные цвета. Не от того ли зловеще выглядел герб - черный грифон на алом фоне, - что красовался на ее платье. С высокого конусообразного атура спускалась на лицо до самого подбородка драпированная вуаль, тогда как позади она волочилась по земле длинным шлейфом. Герцог торжественно ввел свою супругу в храм. А на площади, как и на прилегающих к ней улочках ждали окончания церковной службы их свита. Кого-то из придворных может быть и тяготило это ожидание, но только не Ромеро. Он с удовольствием рассматривал хорошеньких девушек, наблюдающих за шествием герцогской четы с балконов и ступенек крылечек. Слишком много было вокруг славных лиц, чтобы испытывать скуку. Эрменсина прибыла в Клербо по утреннему холодку, а из храма вышла, когда полуденное солнце палило вовсю. Придворные герцогини стойко держались перед глазеющей на них толпой горожан, перенося жару в своих узких бархатных колетах и плащах с атласной подкладкой. Те же, кто был не столь щепетилен, снимали их с себя. Хуже всех приходилось рыцарям герцога потеющих под железными латами. Наконец, после того как служба была окончена, две свиты, объединившись, тронулись в путь по извилистой улице к замку Клербо. Замок, вокруг которого разросся город, имел донжон, сложенный из грубого камня, к которому лепились более поздние вытянутые вверх пристройки в изящном готическом стиле со стрельчатыми окнами и ажурными украшениями из камня, соединенные с донжоном аркой перехода. По сравнению с громоздкой приземистой башней, они казались вычурными и воздушными. Внутренние покои удивляли не столько роскошью, сколько беспорядочным ее нагромождением, что пришлось явно не по нраву Эрменсине. Ромеро понял это по ее недовольно выпяченной нижней губке. Герцог объявил, что пир по случаю ее прибытия состоится в холле донжона, а пока дражайшая супруга может устраиваться в отведенных для нее, разумеется, самых лучших, покоях. Сам герцог предпочел вернуться со своей свитой в донжон, который предпочитал новым пристройкам, и получалось, что он приглашал супругу к себе в гости, четко разделив тем границу их совместного проживания. Вообще между вельможной четой не чувствовалось особой теплоты, но может это происходило от того, что они и не стремились выставлять свои чувства, какими бы они ни были, на показ, прикрываясь учтивым этикетом, заменяющим иногда настоящие отношения. Другое дело, что на самом деле испытывали эти двое друг к другу: была ли это жгучая ненависть или прохладная неприязнь. Но, как бы то ни было, двор герцогини принялся обустраиваться и обживаться на новом месте. В покоях и коридорах замка поднялась суматоха и бестолковая суета. Ромеро потолкался немного среди слуг, пока его нервно не обругал челядинец тащивший волоком тяжелый сундук, и которого менестрель нечаянно толкнул. Слуги просто с ног сбивались, перетаскивая пожитки своих господ с телег и повозок в комнаты, а потом из комнаты в комнату. Поглазев на драку двух слуг, отстаивающих комнатку на которую одновременно претендовали их хозяева, менестрель отправился в город, искать ближайшую гостиницу. Он без труда нашел такое заведение на примыкающей к стене герцогского замка, улочке. Небольшая гостиница сдавала приличные даже уютные комнаты, рассчитанные на состоятельных торговцев. Комната, которую снял Ромеро, была чистой, обставлена хоть и не притязательно, но имела все необходимое, в том числе свежее постельное белье. Слуги у него по-прежнему не было, да он и не видел необходимости его заводить. До того как поступить в услужение к герцогине и стать ее любовником, он прекрасно обходился сам. В любом городе, замке или деревушке обычно находилась добрая женщина готовая заработать лишнюю монету, постирав ему рубашку, штаны и вычистив камзол. И сейчас его вполне устраивало подобное положение вещей. Он бросил свой дорожный мешок с пожитками на пол снятой им комнаты и, завалившись на постель, уснул. Когда часы на ратушной башне пробили четверть седьмого часа, Ромеро одетый в свои лучшие одежды, сшитыми евреем портным, бежавшим из Италии от очередного погрома, отправился в замок Клербо. Но на выходе из гостиницы на него налетел паж герцогини.

- Файлин! - возмутился менестрель, схватившись за ушибленный живот и согнувшись в три погибели. - Ты, что ослеп, раз не видишь дальше своего носа?! Несешься, будто тебе зад подпалили! - Так герцогиня... - выдохнул запыхавшийся мальчишка. - Простите великодушно, господин... - Ладно, отдышись и толком объясни, чего тебя так припекло нестись, сшибая по дороге честных людей, - покладисто проворчал Ромеро. - Меня герцогиня к вам послала... - выговорил, тяжело дыша, мальчишка. - Она вас разыскивала и ей доложили, что вас нет в замке... Она разгневалась, и тогда я понесся к вам, что есть духу, чтобы вам не попало... - Тогда поспешим, остальное расскажешь по дороге, - подтолкнул мальчика вперед менестрель. За то время, что они шли к замку, Файлин успел рассказать с мальчишеским озорным смехом, как со своим другом, тоже пажом, поменял в суматохе первые попавшиеся узлы, что были свалены у порогов комнат. Потом весь двор смеялся над старым мажордомом, бегавшим по коридору и переходу замка, потрясая юбкой и кружевными панталонами и громко вопрошая, чьи это вещи и как они оказались в его комнате? И как кавалер де Суа, смущаясь и краснея, вдруг признался, что они принадлежат ему. Надо было видеть пунцовое лицо обалдевшего мажордома, который не мог произнести ни слова и только хватал ртом воздух, словно вытащенная из воды рыба. И как потом мажордом и дама Глиже, тощая старая дева с неровной кожей и жидкими лоснящимися волосами, кричали в две глотки на хохочущего де Суа, обзывая его непотребным образом. В холле донжона пир шел в самом разгаре. В мрачной зале с необозримо высоким потолком в огромном камине пылало целое дерево. С перил верхней галереи, освещенной факелами, свисали длинные полотна с изображениями гербов вассалов герцога с черным грифоном на алом поле во главе. Столы ломились от обилия недоеденных блюд. Скатерти пестрели от разлитого вина, жирных пятен, валяющихся объедков, обглоданных костей и, опрокинутых кубков. Насытившиеся и судя по развязным разговорам, сальным шуточкам и громкому смеху, изрядно подвыпившие гости, желали теперь иных развлечений. Пора было работать. Менестрель, выйдя на середину зала, учтиво поклонился и начал петь древнюю балладу, подыгрывая себе на лютне. Его мало волновало то, что его никто не слушал, а кривляние уродца-шута, что передразнивал каждый его жест под взрывы пьяного смеха, не сбивали с толку. Ромеро просто хотел отработать свое. Правда, где-то на третьей по счету балладе об одиноком постаревшем крестоносце, вернувшимся домой, он вдруг с удивлением заметил, что его даже очень внимательно слушают. Проблемы доставлял лишь герцог с тремя своими рыцарями, громогласно смеясь, забавлялся, отпуская оскорбительные замечания кавалерам и почтенным вельможам из свиты герцогини. Особенно доставалось ее дамам, о каждой, из которой они отзывались не очень лестно и даже обидно. Сама Эрменсина хранила надменное молчание, не считая нужным обращать внимание на грубые выходки своего подвыпившего супруга и его распоясавшегося окружения. У Ромеро сложилось впечатление, что его сиятельство был раздражен и скован присутствием своей дражайшей половины и задавался вопросом: что бы вытворял сейчас герцог не сиди рядом с ним за столом его супруга и кардинал Лоренцо.

А троица во главе с герцогом вела себя уже с такой бесцеремонностью и развязностью, что Ромеро благоразумно не приближался к той стороне стола, за который они восседали. Сказать по правде, Ромеро было не до них. Его мысли были заняты таинственным ночным гонцом, чей разговор он умудрился нечаянно подслушать. Очевидно незнакомей принадлежал двору его сиятельства. Было ясно, что самому герцогу Эрменсина здесь вовсе ни к чему, зато была позарез нужна этому незнакомцу. Конечно, пытаться узнать во всеобщем гвалте голос, что разговаривал той ночью с Эрменсиной, было пустой затеей, но Ромеро настолько увлекся этим занятием, что слишком поздно заметил, что находится в опасной близости от сиятельного хулигана и его верных прихвостней, ведущих себя все безобразнее.Ромеро очень не понравились бросаемые ими на него взгляды и их перешептывание с недвусмысленными смешками. Внутренне подобравшись, менестрель поспешил отойти от их стола. Нельзя ждать ничего хорошего от подвыпивших, измученных бездельем и не знавших, куда девать свои силы, праздных рыцарей. Однако Ромеро даже вида не подал, что хоть как-то опасается их, простодушно и с подобострастной улыбкой раскланиваясь с пирующими. Наконец, ему позволено было перевести дух, и он устроился в дальнем углу залы за столом для слуг рядом с виночерпием, который дал ему промочить натруженное горло прекрасным вином, сладким и на удивление тонким. О нем больше не вспоминали. Как только герцогиня удалилась на свою половину, дамы сразу, вслед за ней, покинули пиршественную залу. Мужчины продолжали своеобразное общение, соревнуясь в том, кто больше выпьет кубков или закинет кость на галерею под потолком. Громко смеясь, они задирали друг друга, подбивая на немыслимые поступки, кроме тех конечно, кто заснул пьяным сном прямо за столом или под столом, судя по степени их опьянения. Ну, а когда ушел кардинал Лоренцо, пир перешел в оргию. Ромеро смотрел на все это, сидя в своем углу, пока с улицы не притащили шлюх. Поднялись визг, хохот и непристойные танцы. Все больше и больше это смахивало на шабаш нечисти в Ведьмину ночь с безоглядным разгулом похоти. Тогда шатающейся походкой зал покинули вельможи герцогини, не привыкшие к подобным непотребствам, а с ними незаметно, как ему казалось, ушел и менестрель. Герцогиня так и не призвала его к себе, и он отправился в гостиницу. Поздний час не беспокоил его - идти было недалеко и по той улице, возле стен замка, частенько проходили ночным дозором городские стражи. А потому шагая по пустынной ночной улочке, он решал, когда и как покинет Эрменсину, герцогиню Клербо: завтра или прямо сейчас? Велико было искушение, просто взять и исчезнуть, не сказав последнего прости. Эрменсине теперь не до него и вряд ли она будет искать его. Он уже перешел площадь перед замком, и пошел по улочке, за чьим поворотом находилась гостиница, в которой он остановился. И хотя Ромеро не позаботился взять с собой фонарь, а ночь выдалась темной и безлунной, ему помогал свет свечи или светильника иногда сочащийся сквозь прорези ставен. Вот и поворот. Из-за угла дома угадывался свет жестяного фонаря над вывеской гостиницы, который со слухового окна каждую ночь зажигал слуга. Кстати, гостиница носила название "Золотой фонарь" и Ромеро уже различал впереди золотистые блики, падавшие от него на влажную мостовую, когда темнота у глухой стены, вдруг шевельнулась, и Ромеро невольно сбавил шаг, сжав под плащом рукоять висевшего на поясе изящного стилета. Какого черта! Раздался тихий смех, от стены отделилась тень, и кто-то негромко произнес: - Не стоит суетиться и вздрагивать, красавчик. Я не обижу тебя, если мы договоримся, конечно... Ромеро, чьей первой мыслью было, что его вдруг выследил неизвестный повелитель Эрменсины, каким-то образом проведав, что его разговор с ней нагло подслушан менестрелем, невольно прислушался к голосу говорившего. Еще не уловив смысла сказанного, но расслышав требовательные, угрожающие нотки, он поспешно закивал, уверяя опасного незнакомца, что они, конечно же, договорятся, и разжал ладонь стиснувшую стилет, не потому что так потребовал самоуверенный голос, а потому что ему на плечо легла тяжелая ладонь, стоящего позади человека. Грабителей оказалось двое. Заговоривший подошел к Ромеро настолько близко, что менестрель смог рассмотреть его. Им оказался один из трех рыцарей зубоскаливших с герцогом на пиру. Кто стоял позади? Его товарищ или слуга? - Не бойся, я не хочу ни убивать тебя, ни грабить, - с той фальшивой ласковостью, с которой обычно хотят усыпить подозрительность, проговорил вельможа герцога. - Если ты будешь покладистым мальчиком и просто пойдешь со мной, все обойдется для тебя благополучно и даже к выгоде... Менестрель испуганно закивал головой, наивно хлопая глазами. Он ничего не понимал, а потому продолжал разыгрывать испуганного простака. - Ах, какой же ты миленький, - умилился герцогский прихвостень, подойдя к нему еще ближе. - Я очень не хочу, чтобы ты упрямился, потому что тогда, мне пришлось бы оскопить тебя прямо здесь, чтобы ты никогда не смел мне перечить. Ты ведь станешь послушным, а, малыш? Ты ведь не хочешь, чтобы такое произошло с тобой? Ну, еще бы! Конечно, Ромеро этого не хотел, что красноречиво показал, отрицательно помотав головой, умоляюще смотря на рыцаря влажными от слез глазами. - Ну, ну... успокойся, малыш, - приобнял его за плечи влюбленный рыцарь, с ревнивым раздражением откидывая с его плеча руку своего подельника. - У кого хватило бы духу причинить вред такому красавчику. Ах, ты мой милый барашек... - задохнулся от нежности и желания рыцарь, не в силах больше бороться со своей противоестественной страстью. - Будь послушен и все будет хорошо... - Хорошо, - эхом повторил за ним менестрель, двинув его коленом меж ног. Откинув плащ, он тут же сдернул с плеча лютню и, развернувшись с размаха, обрушил ее на голову стоящего позади него. То оказался слугой незадачливого влюбленного, который может быть, впервые в почувствовал всю боль неразделенной любви. За рыцаря Ромеро не беспокоился, тому корчившемуся на холодных камнях мостовой было ни до чего на свете. Но вот его здоровый слуга, оглушенный лютней, уже очухался вполне и тряс головой от непрерывного звона в ушах и менестрель, недолго думая, ударил его кулаком под подбородок. От удара детина запрокинул голову и замычал, прикусив язык. Тем не менее, он устоял на месте и Ромеро добавив короткий, но резкий удар в живот, согнувший того пополам, не теряя времени помчался за угол и там забарабанил в двери гостиницы. - Кто тревожит покой честных людей в ночной час? - донеслось тревожное и сердитое, из слухового оконца над дверью. - Будешь шуметь, негодник, живо кликну стражников! - Я Ромеро, менестрель герцогини, господин Тридлин, - назвался, тяжело дыша Ромеро, задрав голову к оконцу. - Ох, это вы, господин менестрель... - взволнованно охнул Тридлин и поспешил вниз, чтобы открыть ему дверь, представ перед менестрелем в ночном колпаке и накинутом на плечи длинном упленде. - Не иначе за вами действительно гонятся разбойники? Вы же перебудите своим топотом всех постояльцев, молодой господин, - укоризненно заметил он вслед, ворвавшемуся Ромеро. - Что, во имя Пречистой Девы, случилось? Можно подумать, что за вами гонится свора собак... - вполголоса вопрошал Тридлин, высоко подняв над головой свечу в бронзовом подсвечнике, вместо ответа созерцая лишь грязные задники башмаков, взбежавшего наверх менестреля. Захлопнув за собой дверь, Ромеро кинулся к тазу, вылили над ним себе на голову кувшин холодной воды. Заснул только под утро. Его разбудил негромкий нерешительный стук в дверь. На пороге топтался Файлин в красных шоссах, белом сюрко с желтыми полосами, зеленом шапероне и красном фетровом берете из-под которого на плечи падали завитые золотистые локоны. Он пришел с вестью, что герцогиня призывает менестреля к себе. Когда же Ромеро предстал перед нею, ее светлость, подняв в изумлении тонкие брови, спросила: - Ты без лютни? Ромеро глянул в сторону дамы Глиже занятой двумя делами: она пожирала его глазами, одновременно прислушиваясь к их разговору. - Говори, - потребовала герцогиня после того как отослала любопытную фрейлину вон. - Что приключилось с твоей лютней? - Ничего особенного, моя госпожа. Просто вчера вечером меня ограбили. - У тебя отобрали лютню и боле ничего? - удивилась Эрменсина, с тревогой оглядывая юношу. - Тебе ведь не причинили вреда? - Не успели. Я убежал, - мрачно ответил Ромеро. - Ты должно быть очень испугался, мой дорогой? - ласково улыбнулась герцогиня. - Но не расстраивайся о своей лютне. - Дело не в этом, - помолчав немного, он решился выложить всю правду. - Я бы не стал беспокоить тебя подобными пустяками, но ты уверена, что твой муж не знает о нас? Эрменсина ничего не ответила, с сомнением смотря на него. - На меня напал не просто грабитель, а рыцарь герцога. -Ты обознался, друг мой, - с надменной уверенностью проговорила Эрменсина. - Рыцарь не может быть грабителем, не уронив тем свой чести. Тогда он должен был тебя убить, чтобы твое свидетельство не легло на него не смываемым позором. Нет, ты ошибся. - Он сидел за одним столом с тобой. Ты узнаешь его, если я скажу, что у него борода, гнилые зубы, малиновый потертый камзол и массивный рубиновый перстень на безымянном пальце. Я не знаю его имени, он не пожелал представиться. - Что же он хотел от тебя? Твой кошель? Твою лютню? - Нет, он хотел не этого, но я вынужден был разбить о голову его слуги свою лютню, а самому благородному рыцарю ответить решительным отказом. Вы понимаете, о чем я говорю? Она прекрасно поняла, потому что стремительно поднялась. - Ни слова больше, - оборвала она его, поджав губы. - Ступай. Я призову тебя. - Ноздри Эрменсины дрогнули, она была в ярости Ромеро поклонился. Он понял, что от него теперь требуется предельная сдержанность и осмотрительность.

Продолжение следует...