Свирепство и блуд

Пролог.

Я многократно задавалась вопросом, что собой являло свирепство таковое. Было ли оно в сущности своей прочно заключено внутри звериной доли первобытного мозга, либо глубодонно укоренилось, многоликое, в мыслях стадных пышного прельстителя много после благодатного живорождения? Я воздыхала и лелеяла: было ли оно растлено Дьяволом нашептано или же, быть может, вожделенно рыскало в пути, тягучими вздохами преисполненное, пока не примкнуло тучно к липкости человеческой души?

Обличая кровоточащую душу, я снимаю сырые куски мяса с собственного греховного сердца и кричу, пока меня не услышат. Но все остаются глухи, подобно богам моего отца.

Я слабо просила уложить меня благоденственно в луковицы нечестивости, заклеймить свято оскверненный облик и низринуть, ковыляющую, недоделанную, в Тартарары, где совершится грозный суд, ибо осмелилась я дерзновенно уподобиться тени оной, что в века безрадостные клубилась животрепеща у ног его крутых, и сделалась мне другом, несшим невинность непорочной привязанности.

Ведь даже прах мой обезличенный, в сырой земле упокоенный, обливается слезами горькими по рукам, что, свирепствуя в страшной агонии, с низвергли меня в грех.

Он вскрыл мою греховность. Пламенеющими сжимания украденных касаний уложил меня, неприкосновенную, в сад любви и ласки. За что он гневается теперь? Когда он провонявшим удовольствовался мраком, глубоко просоленным падением, я, мучимая жаждою сухою, тяжело ползла домой, а он, гладному тигру подобный, вкушал мою усталость, пышущий самодовольством.

Чем блуд отличен от свирепства? Он осквернил меня… Посрамленными зубами вгрызся в дрожащее кремовое бедро, и пала я и уж более не встала никогда.

Глава 1.

Заунывные крики замерзших уток сдавленно клубились в лоснистом воздухе, где под тяжестью гнилоствольных дубов, густо истекавших от слез слизистых выцветшей смолой, кротко стояла я, опустив очи в иссохшую землю, однако, плотно укутанная в короткое чернопольное пальто и морковный тонкий шарф, скрученный вокруг шеи ленивым движением нетвердой руки.

Страшная хандра осаждала мое толстокожее сердце в ту пору, осрамленная гнусными мыслями, я с громоверженной уверенностью твердила, бесстыдная, себе, а впрочем, видать, и Господу, что, быть может, когда-нибудь, неумытая и одичалая, я милостиво уподоблюсь напутствием ангельским и ответом на вопросы жужжащие, что бесчеловечным роем тормошили мою голову поденно. Но сие корыстолюбием обличенные божества оставались ко мне молчаливы, и тогда я не знающе полагала, что не существовало в нашем-то развивающемся веке на куполоподобных небесах созданий среброкрылых, успокоение носящих и любовь дарующих, и слепо ушла в неверие. Вопросы эти, как стоит подметить, не имели в себе никакого глубокого подоплёка, изгрызшие мой юный мозг и обращенные к сверхъестественным существам, они волновали меня скорее от безделья, нежели веры. Носили они часто такой вот характер и смысл:

“О ангелы небесные, совестью дышащие, когда же пала я так низко? Когда же, глупая, бедственно с истинного сошла пути и потерянной овце близкая, сбилася от стада, бегущего к югу, чтобы непокорно двинуться к ветрам северным, где терпеливо ожидала оскалившаяся в коварной улыбке погибель?”

Сама того не зная, я весьма точно пророчила свой кошмар. Я любила драматизировать (конечно не во вред остальным) (но только себе), и драматизм любил меня. По крайней мере, всё к этому сводилось.

Именно тогда я, вновь задавшись очередным богохульным вопросом и чувствовавши хорошо, как жирный туман разъедает глаза, внезапно глубоко провалилась в зыбун, образовавшийся под дубом, росшим у кромки стоячего пруда. К своему удивлению, я не издала ни писка, только судорожно втянула вонючий воздух через ноздри, страшно покачнувшись. На мгновение мне показалось, что я непременно упаду туда вся, но я стояла, увязая все глубже.

Ледяная жижа цвета сгнившего жёлтого яблока почти затекла за края высоких сапог, которые я, к счастью, впервые решилась сегодня надеть, поэтому я твердо (или не совсем) решила во что бы то ни стало воспрепятствовать порчи новых джинсов и отчаянно дернула затонувшую ногу вверх, надеясь вытащить её с первого раза.

Только услышав характерное для болотистых (в данном случае пруд превратился в подобие болота после того, как осень стала дождливой и по-зимнему холодной) местностей бульканье, мужчины и дети, принимавшие участие в шахматном турнире, достаточно быстро обратили на меня, увядшую в грязи, внимание и поспешили мне помочь. По правде говоря, я нашла это скорее уморительным, нежели действительно унизительным, особенно с теми мрачными мыслями, что до этого рылись во мне: о падениях, ангелах и овцах, но возможно я просто пытаюсь себя успокоить.

— Что это с тобой произошло? — изумленно спросила Лори, подходя к дубу, под которым я сидела, отряхивая сапог от грязи. Её-то я и ждала все это время: мы условились зайти внутрь вместе.

— Провалилась, — раздраженно ответила я. — У тебя есть салфетки?

Порывшись в вместительной зеленой сумочке, Лори аккуратно извлекла пачку влажных салфеток и подала мне. Теперь от меня воняло сыростью, и я никак не могла этого исправить.

— Я тебя ждала.

— Извини, машина заглохла. — Лори виновато дернула кремнями тонких губ, зябко поежившись. Действительно, холодало.

— Турнир уже начался. — я неохотно кивнула в сторону бара.

— Нас не пустят?

— Пустят. Но придётся играть с опоздавшими, скорее всего.

— Не вижу проблемы.

— Хорошо.

Остатки засохшей землистой грязи, прилипшей к продрогшим ладоням, я стряхнула почти что с маниакальной тщательностью и вошла в клуб за Лори, оставив грязные салфетки в глубокой мусорке у входа. В голове, по каким-то неизвестным причинам, непривычно звенело да настолько громко и настырно, точно что стая озверевших псов поселилась где-то въедливо между правой и левой частью воспаленного мозга, утомляя, и звук этот, причем, циркулировал с жаром пытливой дотошности, придирчиво врезая иглы в неожиданно обмякшие, холодные мышцы, и теперь мне уже казалось, что не грозные псы воют в ночи черепной коробки, а жужжат, причём не зная покоя, жирные, гигантские, сине-зеленые мухи.

Не разбирая дороги, я села на ближний стул, приставив сырые фаланги пальцев к виску, чтобы унять странно постигшую боль. Совсем машинально я протянула другую руку для короткого и, как это всегда и бывало, липкого рукопожатия, но почувствовала под сухостью ладоней что-то горячей и широкое. Он оказался массивнее, чем я полагала. И старше.

— Здравствуйте, — нервно поздоровалась я, пытаясь заполнить разрядившийся воздух, пока расставляла фигуры на доске. Она была потрёпанная, угловатая, даже чересчур, со стертыми буквами за черных. Он кивнул. На столе стояла пенистая кружка пива, почти выпитая. Поерзав на сидении, я стянула шарф, затем пальто, повесив аккуратно на вытянутую спинку.

Я играла за белых. Прошлую партию он проиграл, и соперник оставил всё как есть. Игра выдалась печальная. Я непроизвольно скривила губы, а затем аккуратно выдвинула пешку на e4, позволив ей прошуршать по поверхности доски. Он не торопился, и я расслабилась.

— На улице холодно?

— Со временем можно будет замерзнуть. — рассудила я, внимательно изучая его ход. Выдвинул пешку на е5. Испанская партия казалась привлекательной. Своему порыву я не противилась и сразу вывела коня. Кажется, он уловив мою небрежность, но не стал торопиться, немного подумал и затем согласился, выставив своего коня.

— Вы замёрзли?

Я смутилась и подняла глаза.

— Да.

Поднимать глаза вновь и проверять, как он воспринял равнодушие в словах моих, я не желала, потому, усердно ковыряя короткими ноготками безымянных пальцев нижней потрескавшейся губы, я несознательно наклонилась к столу, поставив локти на бедра.

Медленно мозг, верно заражённый мерзкой гадостью, стал неуступчиво внедрять в память лицо напротив, безбожно мешая сосредоточиться. Я не могла не признать, как он был красив. Греховно красив, по-моему. Вместо влечения, я почувствовала острый укол раздражения и разозлилась на саму себя.

Сырость наполненного людьми бара откликалась запотевшими каплями сдвоенного пара на стенах, имитирующих дерево, и губительно перемажалась парными вздохами в стоячем тепле, выкачанном точно как из преисподней. Вздохнув поглубже, я свела брови на переносице и призадумалась.

Отягченная стыдом за вульгарные мысли, я прилежно попыталась углубиться в суть позиционного анализа, водя рассеянными глазами по расставленным раннее фигурам, однако, к удивлению, стратегические соображения достаточно скоро рассыпались в прах, опав наземь останками бледных больных тревог, и я некстати почувствовала, как приковывающий изгиб брови его гневно укорил, глупую, за необразованность, но и тем не менее осознала, что желала не, как это бывало раньше, бегства от любого зарождающегося разговора, а прямого, не омраченного стеснениями и зажимами зрительного контакта, казалось бы, всегда принимаемого мною холодом и настороженностью. Удивленная до глубины души, я вспыхнула пуще прежнего и, вцепившись побелевшими пальцами в ткань помятого пальто, часть которого покоилась на моих коленях, застенчиво, почти что робко вгрызлась зубами в губу сильнее обычного, даже прокусила её, выпустив алые кровинки, так и не осмелившись потревожить возникший между нами дрожащий покой.

Сам он не высказывал ни малейшей доли былой заинтересованности, но, интересно, когда я, оторопев, присосалась языком к внутренней щеке, то неожиданно напрягся, словно почувствовал мою зажатость, и даже, я бы сказала, внимательно пригляделся к моему лицу, коварно заблестев на мгновение глазницами. Впрочем, через секунду, его облик принял обычное спокойное выражение отрешенности и уверенности, и я справедливо посчитала, что обозналась в эмоциях.

Тем временем партия игралась пылко и страстно — не желая поддаваться, я действительно что подрагивала от нервозности, фанатично зациклившись на происходящей перед очами кровожадной битве, где я тлетворно и, будем откровенно честны, попусту пожертвовала боевого слона, неравноценно обменяв его на никчемную проходную пешку. Распаленная до невозможности, будто под внушенный Дьяволом шёпотом, я нашла, долго просидев над часами, бриллиантовый ход и, в конце концов, победила, на радость себе, на зло ему.

Наши руки, слава Господу Богу, не соприкоснувшись ни разу за всю партию, теперь застыли над прогревшейся поверхностью доски, натертой до неприличного размера дырами, когда я, повинуясь внезапному увлечению, демонстративно пылко стукнула кончиком ногтевой пластины по головке матированного короля, заставив фигуру, пораженно покачнувшись, завалиться на бок и, прокатившись жалкие сантиметры, ущербно закачаться по инерции из стороны в сторону, принимая поражение.

В тот момент глаза наши невольно встретились, и по одному только опасно вспыхнувшему фривольному сиянию, более того походившему на некую грубую растерянность и ясно обуявшему мужской лик, я смела распознать сдержанный крик собственных изношенных сердечный струн, обливавшихся негодованием и игнорировавших тугой узел в горле. Почему же теперь всё казалось таким неестественным? Поначалу я планировала играть долго и упорно, но теперь поняла, что более не могла находиться здесь, вместе с ним, и, вскочив с места, торопливо оделась и вышла на улицу, приложив узкие ладони к горящим щекам.

К моему удивлению, совсем скоро он вышел вслед за мной и, встав плечом к плечу, достал потрепанную пачку дешёвых сигареты, глубоко закурил, тщательно вылизывая кончиком шершавого языка трещины растрескавшихся губ. Я не изъявила желания словоблудить первой, потому, помолчав какое-то время, показавшееся мне очень неловким, он заговорил, откашлявшись сухим дымом в кулак:

— Вы играете давно?

Тишина.

— Недавно.

Тишина.

— Неплохо.

—Неплохо?

Я вскинула брови и уставилась на него.

— Вы могли лучше.

— Могла.

Внезапно мне стало до тошноты противно, что я так лестно отзывалась телом его взглядам.

— Я тоже не отставал.

— О, непременно.

— Вы христианка?

Я сжалась.

— Виртуозность моей игры, по-Вашему, соизмерима духовной вере, слепо доминирующей в сердце?

Он замолчал, точно разочаровавшись.

— Конформность в Ваших словах печальна.

— Где же Вы увидали в моих словах конформность, скажите мне на милость? — разозлилась я.

— В стремлении уповать.

— Уповать, собственно, над чем?

— Над тем чтобы казаться спесивой.

— Я не пытаюсь казаться спесивой, я от рождения зла.

Теперь я казалась себе точно ребёнком.

— Вы мне не кажетесь злой.

— Вы ничего обо мне не знаете. У вас нет дозволения пустословить о моей натуре, не зная меня. Это невежливо.

— Где же его получают? Дозволение ваше.

— Естественно что у меня.

Теперь он улыбнулся, выставив кончик клыка.

— Можно ли получить его, например, в ближайшей кофейне за чашкой горячего чая, конечно на Ваш вкус и за мой кошелек, и в моей надоедливой компании?

— Увы, нельзя.

— Вы заняты?

— В каком это плане занята?

— У тебя есть парень?

Как резко, скривилась я и почти что отпрянула.

— Вас не должно это волновать. Всего хорошего.

Поворачиваясь к нему спиной и покрепче запахивая края пальто, Лайла так и не разглядела вмиг изменившееся лицо, принявшее теперь какой-то голодный, ненормальный оттенок.

Глава 2.

“Развращенная луна шепчет мне на ухо, и я прижимаюсь влажным лбом к земле и молюсь, пока не отсохнет обгрызанный язык и не отмерзут посиневшие пальцы, зарытые в грязи.”

Я ригидно прижалась лбом к столу, плотно зажмурив сухие от усталости глаза, когда в комнату, затемненную естественным образом (между тем освещенную мелким скоропостижным пламенем догорающей тёплой свечи), ворвался дикий ветер и, разбросав варварским образом запятнанные бумаги, разложенные неопрятной стопкой по деревянной поверхности, запутал завитки белой косынкой покрытых волос и погасил тоненький огонек.

Долгое, непостижимо долгое время обеспокоено я просидела, пребывая в тягостных раздумьях о трёх днях минувших, внесших такую несвойственную необыкновенность и неоднородность в мое превосходно гладкое, филигранно начищëнное существования, пока под покровом пьяной ночи, которой предшествовали заранее выпитая кружка крепкого кофе и целый день, проведенный на холодном пару болота, все-таки не расхрабрилась взяться за перо. Обильные чернильные пятна, давно, вероятно, въелись в структуру кожи, так что теперь я принимала остаточные кляксивые капли на пальцах с смиренностью и даже находила в них своеобразное наслаждение, приносимое, как мне кажется, каждому секретному писателю, втайне жаждущему озолотиться посредством своих скромных писем и записок. Впрочем, именно эти события сподвигли, в той или иной мере, рассказать теперь о тех приключениях, что произошли со мной не так давно и оставили на мне, непременно, самый глубокий след за последние несколько месяцев, а то и лет.

Это случилось через две недели после шахматного турнира, в котором я приняла короткое и малозначимое, если быть откровенными, участие, но, как оказалось позже, ставшее отправной точкой всех моих бедствий и невзгод.

Действительно, каждое написанное мною слово так и кричит присущей им претенциозностью, и смею вас уверить, я вижу это также ясно, как и то, что, когда мои дневники и записи будут обнародованы, мне не избежать тюрьмы. Потому примите эту оплошность — каковой я, если говорить без сокрытия, свои письма не считаю, однако, лишь заранее извиняюсь за возможно принесенное неудовольствие. А, впрочем, удовлетворите себя, господа, сами, если того желаете, мое творчество не рука для снижения вашего дневного возбуждения. Благо, смею надеяться, обе конечности у вас, одарённых чуткостью критиков, здоровы и трудоспособны для того, что обслужить себя надобным образом. Всем нечленообладающим не относится. За это я тоже приношу извинения. Отдельно приношу извинения перед Господом Богом за каждый греховный день, что я провела, наслаждаясь обществом дьявола.

Вернулась я в тот день домой засветло в смятении расстроенных чувств. Через четверть часа отужинала: натертой влажно-горькой свёклой с крупными грецкими орехами, приправленными лимонным соком. Язык тянуло от вязкости запоздало-сладкого вкуса, прилипшего неотвязно к впадинке нижнего неба, где накопилось озерцо слюны, окислившейся от изогнутой линии металлической ложки, с которой я слизала капающий сок. Послевкусие осталось остро ощущаемым и нацеленным.

Во время трапезы мысли не тиранили голову, но после, вымывая жирные пятна с тарелки, я внезапно отчаянно затаила дыхание, ведь грудь моя стеснилась наступающим наваждением, и, жар воды, вытекаемой из крана, вмиг перестал ощущаться действительным, рьяно принявший отныне скорее эфемерный, нежели осязаемый характер, в добавление я отлично восприняла кожей стремительно ставшую раздуваться полость рёбер, и теперь я глупо походила в мозгу (либо же наяву, а я не смею за это ручаться) на орех, съеденный мною на ужин, а он (появившийся не возьмись откуда), желчно оскалившись, придавил натужно ослабевшее тело к раковине, своим острым черным клювом начав расклевывать меня, как ворон.

Он ещё не догадывался, что плоть моя червива.

Прекратилось всё заиндевевшей тишиной.

Следующее утро после турнира началось с тошноты. Сон вгрызся в меня, как блудливый червь в плоть над гробовой доской, но я вымерзла из него со сбившимися от холода струпьями на ногах настойчивым призывом желудка приложиться лицом к сидушке унитаза.

После обеда зефирность зимних облаков разбухла коричневыми грозовыми тучами, но я всё же решилась пройтись от засыпанного снегом сада к церковной калитке, чтобы выгулять потерянный аппетит, как бы глубоко не были ненавистны столь обыденные вылазки в свет, сопровождаемые всегда скользкой тревогой и прихотливой капризностью по-детски быть незамеченной. Они всегда замечали.

Пыльный, поднявшийся из-под стоп изогнутых воздух содрогнулся в пологой низмени серой выщербленной ступени, ведшей со второго этажа дома на первый, где висело забытое пальто, когда, спустившись вниз и остановившись перед узким зеркалом, выпуклым и голубым, я уставилась в хрустальное отражение. Волосы у меня были цвета прогнившей морковки, и я со сластию вспоминала дни томливых июльских вечеров, когда они приобретали более живой рыжеватый оттенок, зимой же уныло тускнея с изменением климата.

Родители покинули особняк в начале каникул, и теперь, оставшись на собственное попечение, я бесцельно бродила по дымным коридорам, часто грезя о различных небылицах и совсем не уподобляясь хорошим дочерям, что убирали сонные комнаты по утрам и разводили, скромно закатав рукава по локти, угли в спящем камине.

Теперь, закрыв на ключ дверь, я двинулась вниз по тропинке, обнесенной свежевыпавшим снегом, идя целенаправленно, дерзко, но и и не без привычной дрожи в ногах, пока не дошла до разветвления боковой дорожки: направо — скалистый красноватый обрыв уходил, гнездясь, в котелок бурлящего северного моря, необозримыми волнами обступавшего зубчатые монолитные скалы, налево — дорога к полуразрушенной церкви. Я свернула налево.

Снег, как продутые кости, во дни радостные играюче скрипя, шелестел оголтело и громко под ногами, и, когда вдали показались зубцы, из промокшего дерева сделанные и обвалившиеся во многих местах, из церковной двери, слегка приотворенной, вывались наружу, гогоча, челядь молодёжи, а за ними, перешептываясь, вышли старики и люди более возрастные.

Я заметила под копной тонких тёмных волос белую шапку Лори в множестве покрытых платками голов и поспешила догнать её, сначала подумав спрятаться и притвориться, что не видела её, но быстро подавила глупую мысль.

— Он там. — Ее губы раскрылись, когда она вдохнула. Лори выразительно посмотрела на меня.

Я опешила и пару секунд растерянно глядела в лицо напротив.

— Кто он?

— Тот, кто играл с тобой партию.

Мне сразу стало не по себе, но я подавила все лезшие эмоции, они, точно гниль, задвигались под свежей ранкой, и, зарыв чувствительность под слоем кожи, ответила как можно равнодушнее:

— Зачем ты это говоришь?

— Я подумала, тебе будет интересно. — она пожала плечами, обтянутыми зеленой курткой.

— Что ты делала в церкви? Иисус в голову ударил?

— Любознательность нынче под запретом? — безэмоционально спросила Лори, когда мы отошли на пару метров от калитки. Я замялась и все-таки кинула торопливый взгляд через плечо на церковные двери. Никого не было.

— Господи, как всё это глупо. — пробурчала я, ущипнув большим и указательным переносицу, а затем добавила чуть громче. — Нет, но твоя любознательность богохульна. Ты как демон, пробравшийся в Эдем.

— Мне просто интересно, Лайла. — Лори остановилась и уставилась на меня странноватым взглядом. Я не отвела глаза и медленно остановилась под стать ей, вмяв грязь под каблуком в землю.

— Я знаю.

— Тогда в чем проблема?

— Ты не веришь в Бога, но читаешь молитву с ними вровень?

— Я не читаю, только слушаю.

— Под церковной крышей?

— И что это меняет? Ты тоже не веришь.

— Я не хожу в церковь.

— Ты читаешь библейские текста на досуге. Мне тебя четвертовать за пренебрежительное отношение к Иисусу и оскорбительное святотатство?

— А ещё я говорю “Господи”, когда волнуюсь, можешь сразу сжечь.

Лори усмехнулась, и мы снова пошли.

— Как ты вчера отыграла? — спросила я.

— Печально. Мне постоянно не хватало времени, и почти все партии я проиграла.

— Ненавижу часы. Гореть им в аду.

Лори замедленно кивнула, тихо зашуршав ладонями в карманах. Меня начало клонить в дремоту.

— Когда я вчера вышла, он пошёл за мной и предложил сходить выпить чашку кофе.

— Ты отказалась.

Теперь кивнула я.

— Всего ужаснее, что потом я думала о нём непрерывно. Чертовщина какая-то. Он как будто залез ко мне в мозг. Ненавижу.

— Не верю, что слышу это.

— Не верю, что говорю это.

— Кажется, его зовут Давид.

— Откуда ты знаешь?

— Какая-то бабулечка поздоровалась с ним там, на скамейке.

— А ты сидела и подслушивала, маленький бес?

Ее губы задрожали в смехе.

— Нет, просто он был прямо позади, вокруг было слишком тихо, и я не могла не услышать.

— Мне не нравится это имя.

— Да что ты? А ещё ты не думала о нём весь вечер.

Укоризненно мотнув в её сторону голову, я толкнула Лори локтем в бок.

— Не надо надо мной издеваться.

— А я и не смеюсь.

— По-твоему, он красив?

— Не уродлив.

— Мне кажется, он старше нас вдвое.

— Что мешает нам помечтать?

— Господи, не говори, что думала о нём. Я упаду в обморок.

— Нет, но теперь, конечно, буду.

—Лори!

Она рассмеялась, и мне стало легче.

Разрозненные шаги утопали в рыхлом снегу. Не договариваясь, мы двинулись домой разбитой дорогой через лес. Упругая смуглая кожа Лори, плотно натянутая поверх лицевой кости, брезгливо сморщилась, когда мы прошли глинистую коричневую прогалину и в раздувшиеся носы залез кисловатый смрад сырого мяса, уловимый в стылом мареве загустевшего лесного воздуха. Запах этот угрюмо просачивался из отопительной трубы, слоистый дым из которой вываливался, печный и багровый, струей прямиком в небо из деревянной хижины, стоявшей у окраины тропы. Раннее необжитая и волглая, ныне жилая, за покосившимися дощатыми ставнями убогонько трепетал желтоватый свет, и очевидно было, что там, за дверьми, возрождалась, как во чреве материнском, опасливо, сомнительно, воровато, человеческая жизнь.

Я зыркнула плутливо глазами на лорино лицо и ликующе разглядела тот же гривуазный и жуликоватый блеск, больше всех любимый мною. Появлялся этот блеск крайне редко, да и то вскользь, совсем мельком, с помыслом тайным и блудливым, по-видимому, казавшийся ей затем бренным и совсем ей не к фигуре, но я, непреклонная доселе, навзничь готова была пасть, щенячьему подобию равняясь, пред её ногами в такие сокровенные моменты и торжествующе секретничать, покуда языки наши не устанут, и не разверзнется мир, и не останусь я взволнованно-утомленно на поприще собственных оголенных чувств.

— Ты думаешь о том же, о чем и я? — тихо спросила я.

— Думаю, да.

Мы ещё не совсем близко подошли к хижине, так что обе могли без зазрения совести рассматривать окрестности, удовлетворяя ненасытное девичье любопытство.

— “Давид из лесных болот”. А может он монах? — я видимо скривила губы. — Или леший, в зависимости от степени твоей пошлости.

— Он не похож на монаха.

— А я не похожа на атеистку. Господи, а если он обрезан…

— Глупая! — Лори сдалась и рассмеялась в голос, запрокинув лицо к небу и обнажив горло. — Какая тебе разница?

— Ну, — я притворно стыдливо опустила глаза, напустив на себя монашеский вид, но быстро вернулась к привычной задорности, подхватив Лори под локоть. — Мне было бы очень грустно, если бы я согласилась пойти с ним на свидание, а он оказался бы обрезанным!

— Ты очень противная.

— Знаю. — наши плечи соприкоснулись, когда я пожала своими. — После нашего разговора мне стало капельку спокойнее. А стало быть, я теперь скорее нормальная, чем помешанная. Как глумлив беспощадный мозг!

— Ты не была помешана, Лайа, просто заинтригована. Так?

— Так. — я облегченно выдохнула.

— Я сильно удивилась, когда ты сказала, что тосковала по нему. Обычно, ты не так… Любвеобильна, что ли, к мужчинам. Или сыграл на руку его деловитый возраст? — осведомилась Лори, подпустив тону яду.

— Нет, господи, конечно, нет. — Я презрительно фыркнула и потерла выгнутой ладонью бедро. — Это меня отталкивает в первостепенной мере. А ещё он профан, не мыслящий в шахматах. Я выиграла, и это было легко.

— Ты бываешь по-звериному свирепой во время игры, а вы сыграли лишь один раз, дай мужчине передышку.

Я вопросительно уставилась на неё:

— С каких это пор ты его защищаешь?

— С таких, что остальные партии он выиграл.

— Всмысле?

— Он потом вернулся, после вашего короткого…разговора.

— Подлец!

— А что, ты хотела, чтобы он убивался?

— Конечно.

— Не суть. Он вернулся и выиграл все партии, причем больше с девушками за стол не садился. — её лицо как-то резко переменилось, но Лори добавила как можно быстрее. — Короче, тебе либо грандиозно повезло, либо ты шахматный гений.

— Я сильно сомневаюсь во втором. Ещё одно предложение, и я начну думать, что он влюбился.

— Я уверена, ты уже давно об этом думаешь.

— Ты знаешь меня как облупленную. — я прикусила нижнюю губу, пряча улыбку.

Лори работала ночами продавцом в книжном магазине, а днями ходила на пары по востоковедению. Она была немного ниже меня, тише и скромнее. Непреклонная в невозмутимости, Лори никогда не лебезила и без всякой спеси и видимой брезгливости вела бесстрастный равный диалог с любым человеком. Ей не были свойственны импульсивность и порывистость и, оставаясь сердечной и чуткой душой, она щепетильно относилась к стестениям людским, вочеловеча в собственном орфическом обличие и призраке ускользающую непроворотливость тюленьих увальней и рачительную сдержанность замученных в неволе львиц.

— Не оставляй меня здесь одну, — внезапно попросила я.

Лори удивлённо взглянула на меня, а затем клятвопритворно сказала:

— Я и не собиралась.

Сдержанный кивок головы получился вялым.

— Может нанесем новому соседу визит? — шутейно полюбопытствовала я, облизнул кончиком розового языка нижний уголок вогнутой губы.

— Не в этот раз.

Пройдя мимо дымящегося домика, мы шли по дорожке. С минуту шагали молча. Вдруг непроницаемое лицо Лори все переменилось: тонкие ресницы задрожали, губы плотно сжались. Заинтересованно я вытянула голову за костлявое плечо и окаменела, примерзнув ногами к рыхлой земле.

На сужающемся краю дороги в свежевырытой могиле аляповато лежала облезлая мёртвая ворона.

Я поспешила отвести взгляд, почувствовав дурноту, Лори же сдержанно всмотрелась в когтистой тельцо, не поведя и носом.

Дом встретил холодом и не зажженным камином.