Свинцовая песня. Книга третья

Глава 1

А. Н. Чернецов

СВИНЦОВАЯ ПЕСНЯ

роман

Книга вторая. Край земли.

Подвал

Апрель – май 1920 года.

Семена Бахина ранило в бою под Туапсе. Две недели провалялся в госпитале, а потом по заданию ревкома отбыл в Мелитополь, где служил теперь учетчиком на лесопилке «Красная коммуна». За рекой Молочной Старобердянское лесничество. Сосновые леса и еловые боры с дубами-великанами, ландшафт для степной Украины непривычный. Поэтому издалека приезжали мужики за бревнами и тесом.

- Товарищ, - семенил за Бахиным какой-то печальный хлебороб, потрясая нарядом, - Ну, как же так? Из какого даля ехал…

- Обождать придется, - отвечал Семен. - Выбраны пиломатериалы. Не могу двадцать кубов дать…

- Куда же мне теперь?

- В губисполком обращайся.

- Так ведь это ж в Екатеринослав ехать! Ближний свет?

- Тогда приезжай недельки через две, раньше не ждем.

Печальный хлебороб отстал. А к Бахину, спрыгнув на ходу с повозки, уже бежал другой проситель. Лошадь его, оставшись без хозяина, сразу остановилась и стала пощипывать траву под штабелями трухлявых, прошлогодних бревен. У просителя один рукав гимнастерки был пустой, засунут под ремень.

- Здорово, боец! - крикнул ему издали Бахин, почуяв своего, брата-красногвардейца.

- С прошением мы, - увечный стянул фуражку. - Нам теперь без лесу хоть пропадай. Пока воевал, вся изба развалилась.

- Где ж ты руку потерял, сердешный?

- Черкесы Эрдели отсекли… Крыша течет, а дома детишки мал мала меньше…

- Прошение с собой?

- А как же! - однорукий ловко вытянул из кармана гимнастерки мятый лист бумаги.

- В каком полку служил? - Бахин изучал криво написанное прошение.

- В 4-м Таманском.

Бахин поставил ногу на пенек, и на коленке подписал бумагу:

- Иди в контору, там скажешь, сколько тебе надо леса.

Однорукий зашелестел в кармане:

- А деньги кому, товарищ дорогой? Сколько там получается на новые-то ассигнации?

- С тебя деньги брать грех, от тебя одна половинка осталась, - усмехнулся Бахин. - Тебе лес бесплатно полагается, как инвалиду Красной армии.

- Вот спасибо, вот уважил! - однорукий прыгнул на дровни, хлестнул свою сивку вожжами и покатил к лесной конторе напевая:

В грязи шагала наша рота, Спала и грелась у костров, И треск внезапный пулемета

Мешал согласию рядов.

Вокруг посвистывали пули, Рвалась коварная шрапнель. Порывы ветра шапку гнули

И рвали мокрую шинель.

Теплом дышала степная весна. Рои пчел колотились и гудели в ульях, а по дворам мычала скотина. Воды реки Молочной сияли багрянцем заходящего солнца. Высоко в небе собирались стайки легких туч, постепенно алея, тихо двигались к горизонту, укрываясь за ним, словно собирались уснуть там в какой-то неведомой колыбели.

Вечером Бахин пошел на квартиру, которую они с Лизой снимали у здешней хозяйки – бабы вздорной, но домовитой.

В старинных штофах на окне настаивались на травах разноцветные водки. Хозяйка возилась у печи и бормотала вполголоса, словно ни к кому и не обращаясь:

- Когда деникинцы были, жил тут у меня один полковник. Я ему все жалилась, что неправильно они поступают. Надо, мол, снисхождение к народу иметь. Так нельзя... А он все говорил: «Верно, хозяйка, верно, неправильно мы поступаем, нехорошо, а вот все же, как уйдем, станете по нам плакать». А я дура ему не верила. Думала, чего же я за ними за праликами буду плакать-то... А вот теперь плачу... День и ночь все плачем за деникинцами...

Бахин хлебал кулеш. Слушал хозяйкины речи молчком, и только сильнее стискивал челюсти, когда жевал. Сын хозяйки, молодой хлопец посмеивался на материны причитания. Вдруг Бахин глянул на него украдкой и встретился с парнем глазами. У хлопца был такой взгляд, одним словом, даже не раз ходивший в атаку Семен, понял, что не хотел бы попасть в руки этого малословного паренька и его товарищей. А хлопец быстро отвел глаза и как ни в чем не бывало пошел к дверям. Только на ходу бросил матери странную фразу:

- Эх, народ наш беззащитный, безропотный, но есть и те, кто не боится…

Накинул на плечи пиджак и вышел на улицу. За окном рассыпалась трелями тальянка, чей-то озорной голос выводил:

Вместо воли и землицы Чрезвычайку дали нам. И советское хозяйство

Насадили тут и там. Хлеб, скотину забирают, Пухнет с голоду мужик. У Еремы взяли сивку, У Акакия сошник...

Хозяйка еще немного покрутилась по горнице, подвязала голову нарядным платком и, сказав: «Надо к соседке за медком сходить», удалилась.

Вскоре вернулась из школы Лиза. Бахин подошел к ней и нежно взял в ладони ее лицо. Лиза устало улыбнулась. Глаза ее, светлые, как небо на свежем ветре, только еще светлей, твердые и строгие смотрели на него. Почему-то вспомнилась их первая ночь в степи под Ростовом. Вот она стремится к нему навстречу, девушка с золотыми волосами, вьющимися по ветру, а вокруг гудят травы.

Лиза отстранилась и подошла к столу. Села хлебать пустой кулеш. Бахин захотел ее чем-то подвеселить, достал из кармана гимнастерки свернутый вчетверо лист бумаги:

- Вот, - потряс зажатым в кулаке ордером. - Выдали на усиленный паек: четверть фунта селедки, четверть масла подсолнечного, полфунта сливочного, фунт крупы, два коробка спичек.

- Советское изобилие, - Лиза бросила в чашку деревянную ложку с обломанным краем.

- Лиза! - Бахин встал, подошел к окну и начал вертеть дрожащими пальцами самокрутку. Такие разговоры возникали у них теперь почти каждый вечер, и Семен отчаялся втолковать жене, что речи ее до хорошего не доведут. Лиза оправила под ремнем гимнастерку, и пошла по комнате резким шагом, словно на занятиях в классе.

- Эсеры совершили всего три, но абсолютно непростительные ошибки, - говорила она, и румянец разливался по ее белоснежным скулам. - Во-первых, «Война до победного конца», во-вторых – отсутствие сильного лидера, и в-третьих – раскол в партии. Давай, по порядку: партии социалистов-революционеров в период русских революций очень везло! Везло как ни одной другой.

Бахин сел на лавку и обреченно закурил.

- Например, большевикам так не везло никогда, - усмехнулась Лиза, и в смешке этом звякнула сталь. - Большевики буквально выгрызали власть, достигали через волевое усилие и немыслимые жертвы, поэтому и победили. Эсерам власть падала в руки сама и, как минимум, трижды: в 1917-м – в третий период Временного правительства, в 1918-м – во время кризиса власти большевиков, и сейчас – во время антибольшевистских восстаний, которые полыхают по всей стране. И каждый раз эсеры власть профукивали: на общероссийском уровне, на партийном и, наконец, на уровне симпатий народа.

Был в партии эсеров замечательный человек – Виктор Чернов: интеллектуал, потрясающий трибун, идеолог, человек беззаветной личной смелости. Например, году в 1918-м он пришел на большевистский митинг, хотя знал, что у чекистов есть приказ о его аресте. И не просто пришел, а произнес речь перед тысячами рабочих. Да так, что те не позволили чекистам его арестовать.

- Лиза стоит ли? - попытался прервать ее Бахин.

- Стоит, Семен, стоит! Итак, предположим, что эсеры к апрелю 1917-го заключают сепаратный мир с Германией, плюнув на мнение Англии и Франции, перед либеральными правительствами, которых они лебезили, как все русские демократы. После этого, решают земельный вопрос. Ведь советский «декрет о земле» – это эсеровская аграрная реформа. Вместо раскола партии – на левых и правых – идут на союз с социал-демократами (меньшевиками) и создают блок Чернов-Дан. Таким образом, создается абсолютный авторитет у рабочих и крестьян, а это 80% населения. Плюс 10% интеллигенции. А в оппозиции процента 3% черносотенцев и монархистов, которых можно и не учитывать. Ха-ха! И оп-ля мы получаем социальное государство и парламентскую республику уже в 1918 году. Никакой гражданской войны, разрухи, голода и тифа. Большевики не приезжают в пломбированном вагоне. Ленин в лучшем случае получает пост министра путей-сообщений, а Троцкий работает во внешторге. Керенский – министр пропаганды, а еще лучше – иностранных дел. Нет миллионов убитых и замученных. Из минусов – откололись бы страны Балтии, Польша и Финляндия. Если это, конечно, минусы?! Ну, может еще Закавказье. Кстати, в Грузии сейчас меньшевики и там нет такого оголтелого бесправия, террора и голода, как в большевистском раю! Вуаля, и мы живем в замечательной, развитой, благополучной стране.

- Лиза, ты же сама говорила, что история не терпит сослагательного наклонения.

- К сожалению, это так, - Лиза опустила голову. - Виктор Чернов не обладал достаточной политической волей. Союза с меньшевиками не возникло. Лидирующую роль занял Керенский, который заболтался и закривлялся. Партия эсеров раскололась. Левых эсеров взяли к себе большевики, которые могли формировать блоки с кем угодно, решать проблемы любыми средствами, привыкли не отступать и не сдаваться. Что из этого вышло, мы все прекрасно видим.

Вдруг Семен вздрогнул. У дверей в тени стоял какой-то красноармеец.

- Вы ко мне товарищ? - спросил Бахин, пытаясь определить, давно ли парень слушает речь Лизы.

- Мне бы товарища Бахину…

Лиза обернулась:

- А Федя!

- Я вот вам книжки занес, - красноармеец аккуратно держал в руках стопку книг и тетрадей. - Спасибо вам большое….

- Да пустяки, не за что, - махнула рукой Лиза. - Оставьте там.

- Прощения просим, если не вовремя, - парень приподнял фуражку и бочком протиснулся к двери.

- Ну, положь там да иди! - сказал Бахин.

Красноармеец свалил на лавку стопку книг и тихо прикрыл за собой дверь. За окном послышались его торопливые шаги.

- Это что еще за явление? - кивнул на дверь Семен.

- Федя Рванкин, - ответила Лиза, - наш, из ликбеза. Хороший, добрый мальчик, я с ним иногда дополнительно занимаюсь. Очень способный. Уже сносно читает и писать начал. Правда, пока с ошибками.

Лиза улыбнулась, подошла к Семену, обняла его.

- Ты бы все же поосторожней, - сказал Бахин. - Слово, знаешь, не воробей.

- Я агитацию не веду и панических слухов не распространяю, - Лиза обвила рукой его шею. - А о чем я по вечерам говорю с родным мужем – это мое личное дело.

- Слушай, заболтала ты меня совсем со своими эсерами, - вдруг рванулся из ее объятий Семен, - я ведь телеграмму сегодня получил. Гонта с Ольгой приезжают.

Вечером Бахин с Лизой пошли на станцию. Народу полно, некуда яблоку упасть. Мешочники штурмуют вагоны, громоздятся на крыши. Какого-то дядьку дергает за размотавшуюся онучу красноармеец из патруля.

Гонта и Ольга сошли с поезда. У Степана вещмешок за плечами, в руках фибровый чемоданчик. Ольга с небольшим ридикюлем. Старые товарищи обнялись. Женщины их познакомились.

- Как тут у вас Советская власть строится? - спросил Гонта.

- Она с 17-го года строится, никак построиться не может, - усмехнулась Лиза.

Ольга и Степан удивленно переглянулись, но промолчали. Бахин укоризненно покачал головой.

- Нормально дела идут, - сказал он. - По уезду работают четыре продовольственных отряда из Питера. В Петроград и Москву ушло 30 вагонов хлеба. Уезд занесли на почетную «Золотую доску» и премировали – прибыло для населения 27 вагонов мануфактуры.

- Молодцы! - одобрил Гонта.

Бахин повеселел:

- Потом поднаперли опять деникинцы. С июля прошлого года народ тут жил под белыми, а я в это время гнал кадетов к Новороссийску. Там меня и накрыло. Оклемался, опять сюда. Недавно прошла уездная партконференция. Наметили меры по борьбе с разрухой, голодом и тифом. Написали коллективное письмо Ленину. Обещали вождю идти в авангарде социального строительства.

- Вот это правильно, Семен, - оживилась Ольга, - а как местная буржуазия себя ведет? Небось Врангеля дожидаются?

- Ну, черного барона мы надежно в Крыму запечатали, как черта в бутылку загнали, - Бахин замахнул пятерней пшеничный чуб. - А буржуазия? Что ж! Давим их, где только можем. Нацинализируем усадьбы помещиков. Вот, Вознесенский ревком на днях конфисковал два имения братьев Классен.

- Значит все у вас тут в полном порядке? - спросил Гонта.

- Все, да не все, - нахмурился Бахин и замолчал.

- Ну, рассказывай, Семен, в чем дело?

- Безобразия у нас, - сказал Семен. - В местном ЧК такая каша заварилась, сам черт не расхлебает.

- Что за безобразия? - вскинулась Ольга. - Кто допустил?

- Душой и организатором всех безобразий у нас в уездной ЧК стал некий Сашка Хват. Он недавно перекочевал к нам от меньшевиков и вот пробивает себе что есть мочи дорогу к чиновным местам. Рабочие с голоду пухнут – получают по четверть фунта хлеба на человека, а этот гад тем временем пьянки закатывает для начальства.

- Для какого уж тут начальства? - улыбнулась Ольга.

- Зря смеетесь, барышня, - зыркнул на нее Бахин. - Весь местный совет из мещан от большевизма. И эти пиры, как ни странно, очень помогают Сашке в его темных делах. Не обладая никакими данными, чтобы иметь хоть какое-нибудь влияние в рабочих массах, Сашка обладает всеми данными, чтобы нравиться начальству. Вот и пошел в гору. Типичный карьерист, приспособленец и пролаза. Сейчас исполняет обязанности начальника местного ЧК. Думаю, скоро в должности утвердят.

Ольга с Гонтой загадочно улыбнулись друг другу.

- Прежний-то начальник ЧК – наш был! Проверенный товарищ. Старый большевик. Сгорел на такой работе. Нервами испекся. В госпиталь его увезли. А этот гад вишь прижился и все ему нипочем.

- Ты часом краски не сильно сгущаешь, друг дорогой, - обернулся на ходу Степан.

- Да говорю тебе, Хват – тот еще фрукт! - вскипел Бахин. - Пока белые тут были, отсиживался дома, а как наши пришли, пролез в ЧК, и такие дела теперь наворачивает, чертям тошно! Лезет по трупам в верхний эшелон власти, аж оскальзывается.

- Значит, говоришь, карьерист твой Сашка Хват?

- Мой?! - возмутился Бахин. - Да, на черта он мне сдался?! Сволочь! Гад! Взял себе помощником некоего Хмару. Был у нас, помню, в конной бригаде тоже какой-то Хмара. Говорят, он и комиссара нашего Мартинсона убил. Тот это Хмара или нет, не знаю. И ребят, которые того гада в лицо знали, поразбросало войной. Кто погиб за светлое будущее трудового народа, кто до сих пор на фронтах бьется. Не у кого спросить. Но про этого Омельяна имею верные сведения, что служил у петлюровцев. Вот только доказать пока не могу …

- Весело тут у вас, - Ольга покачала головой. - А мы-то думали, отдохнем в тылу.

- Да замесили пауки паутину, - вздохнул Бахин. - Что ж это выходит, товарищ Гонта? Мы за свободу бились, крови своей не жалели, а кто плоды пожинает? Эти? Гады да приспособленцы, которые по тылам жир нагуливали?!

- Ну, что ты Семен, честное слово: все у него гады! - Гонта приобнял Ольгу. - Ведите в гости, что ли. Как тут жизнь-то вообще? Мы люди фронтовые, нам отдых требуется.

- В выходные, я уж договорился, поедем на Молочный лиман, - быстро заговорил Бахин. - Говорят, там рыбалка отличная …

И вдруг осекся. Опустил голову.

- Не беспокойся, Семен, - сказала Ольга. - С этим Хватом разберутся, дай срок. Вот Степан сам дело на контроль возьмет.

- Трудно будет, - вздохнул Бахин. Скользкая личность.

- Разберемся, - похлопал его по плечу Гонта, - Разберемся. Не горячись…

И товарищи пошагали на квартиру Бахиных.

Оказавшись в плену у белых, Омельян Хмара провоевал в рядах добровольцев не больше недели. Под Одессой угодил в плен к большевикам. Записался добровольцем в Красную армию, а еще через неделю по состоянию здоровья уехал в тыл. Скрылся, чтобы не мелькать в тех местах, где его хорошо знали. Решил переждать в небольшом городке. Пока красная конница метала по степи гайдамаков, петлюровский полковник Хмара, сбрил оселедец, выбросил шапку со шлыком и затаился Мелитополе.

Вскоре поступил работать в местную ЧК исполнителем. Кровью он не брезговал, работал исправно. В качестве дополнительной оплаты, снимал с убитых одежду и обувь. Поселился у одной нахальной бабы-спекулянтки, скоро сошелся с ней и стала она торговать на рынке одеждой казенных Хмарой людей.

С утра Хмара дремал на табурете, пока новый начальник ЧК Хват допрашивал очередного арестанта. Это был полный брюнет, поминутно промокающий лоб атласным носовым платком. Допрос продолжался второй час. Впрочем, велся в довольно вежливом тоне. Покончив с анкетными данными, изрядно накачав нервную систему арестованного, Хват наконец спросил:

- Вам известно, в чем ваше преступление?

- Нет, - ответил арестованный, обливаясь потом.

- Ваше преступление в том, что вы – сын адмирала Канина.

- Но, - возразил толстяк, - мой отец умер.

- Нам это известно, но вы остаетесь его сыном, и в ваших жилах течет голубая кровь.

- Я не выбирал себе родителей, - затряс щеками брюнет. - Не спрашивая меня о моих личных политических взглядах, вы ставите мне в вину только то, что мой отец адмирал. А если бы он был сапожником, вы бы меня похвалили?

Хват рассмеялся:

- Сапожники тоже разные бывают. Сейчас речь не об этом. Мы с вами набросали список ваших родственников, которые живут за границей и в Крыму. Так?

- Да, - вздрогнул сын адмирала.

- С кем из них вы поддерживаете отношения?

- Ни с кем!

- Вы не торопитесь, подумайте…

- Клянусь могилой матери! Ни с кем не поддерживаю никаких отношений!

- А с вашей двоюродной сестрой из Ростова?

- Я не имею о ней никаких известий.

- Странно, а задержанный нами ювелир Смидович рассказал, что вы передали ему брошь с сапфиром, якобы имущество вашей сестры. Как же это понимать?

Толстяк затрясся. Гроздья пота выступили на его пунцовом лбу.

- Я… я… это не я… Меня оклеветали.

- Давайте с вами договоримся, ЧК – организация серьезная. Так?

- Да, - судорожно сглотнул арестованный.

- Клеветой не занимается. Так?

Толстяк закивал головой и на протокол допроса посыпались капли пота.

- Поэтому вы сейчас пойдете в камеру и хорошенечко подумаете, а завтра составите подробный список сокрытых вами ценностей и скажете, где они хранятся.

Брюнет поник головой.

- Часовой! - крикнул Хват так, что арестованный вздрогнул. - Увести.

Когда дверь за брюнетом закрылось, Хмара открыл один глаз:

- А може надо было ему трошки дюзнуть у пыку?

- Брось, Омельян. Эти буржуи так друг друга запугали зверствами чрезвычаек, что нам и делать уже ничего не надо. Завтра в зубах список притащит.

***

Ольгу и Степана по направлению губкома поселили в бывшем особняке, а ныне – пролетарском общежитием исполкома. Разместили в малюсенькой комнатке. Ольга спала на самодельной кровати, а Гонта на полу. Столовались скромно. Ужин обычно состоял из куска хлеба, нескольких яиц, да еще иногда прикупали на базаре молока.

Утром Гонта пошел в уездную ЧК. Показал дежурному мандат, узнал, где находится кабинет начальника, поднялся на второй этаж.

- Здравствуйте, - Гонта открыл дверь.

- Вы, товарищ, почему врываетесь? - начальник грозно смотрел на посетителя. - Да, еще без доклада! Вас, кто пропустил?

Глаза чекиста сверкнули гневом. Синевато-бледное лицо с узким лбом, редкими светлыми волосиками и водянистыми глазами стало похоже на мордочку рассерженной крысы.

- Да, зачем же сразу шуметь? - улыбнулся спокойно Гонта. - С кем имею честь?

Хозяин кабинета поднялся из-за стола:

- Вы говорите с начальником уездной ЧК. Меня зовут Александр Хват.

Видимо был расчет, что после этих слов Гонта присядет на задние лапки и залебезит, но Степан, также улыбаясь, подошел к столу и протянул Хвату мандат:

- А я думал, вы всего лишь временно исполняете обязанности? Тогда позвольте представиться, новый начальник уездной ЧК. Степан Гонта.

И куда делся прежний грозный чекист? Хват сразу засуетился, и с улыбкой полового, выскочил с места, притащил из угла мягкое кресло поближе к столу, принялся усаживать Гонту, непрерывно напевая елейным голосом:

- Так ведь это я только так… Для скорости речи… Уж так вас ждали, товарищ начальник… Дел невпроворот… закрутился…

Гонта внимательно следил за Хватом. Чужой выделки был товарищ. Привык уже ставить себя большим начальством и вдруг такой сюрприз! Авторитет боится потерять... Все стали авторитеты...

- Значит вы теперь будете на должности? - уныло спросил Хват.

- Так дело-то не в чинах, - усмехнулся Гонта. - Ведь не прежнее время, чтобы ради крестиков стараться. Какая разница, кто начальник, а кто нет. Все мы рядовые солдаты революции. Так ведь?

- Разумеется, - чекист отвел взгляд. - Главное порядок навести.

- Вот здесь я с вами полностью согласен, - сказал Гонта.

По коридорам сновали чекисты, заигрывали с машинистками. Из кабинетов доносился дробный стук каблучков и печатных машинок. Начинался обычный рабочий день.

Тем временем Гонта принимал дела и чем глубже он погружался в изучение документов уездной чрезвычайной комиссии, тем сильнее раскаленный штык отчаяния проникал в его сердце. Гонта листал доклад Хвата. Доклад был писанный, с обозначением цифр задержанных спекулянтов, конфискованных товаров, количества арестованных и расстрелянных за контрреволюцию. Гонта трижды проверил, кто арестован и кто расстрелян. По социальному положению и по политическому направлению. Оказалось, что громадное большинство арестованных и расстрелянных – это рабочие и крестьяне.

Гонта подошел к окну, открыл форточку, закурил. Среди казненных не было ни одного члена партии кадетов, ни одного монархиста, а все сплошь крестьяне да рабочие. Были среди них эсеры, были и меньшевики, но большей частью беспартийные – обычные люди. Никак не мог успокоиться Гонта, взял папку и пошел к Хвату.

Прочитанный доклад гневным огнем накалил сердце Степана. Гонта шел по коридору, и словно темная туча находила ему на лицо. И тут Степан увидел Хмару. Тот шел, пожимая руки сотрудникам. Гонта сразу его узнал, с ним он пил самогон летом восемнадцатого года в безымянном селе, которое накануне пощипали хлопцы атамана, агитировал его и сделал командиром бригады, основу которой составили конные сотни Хмары и 2-й полк, сформированный из шахтеров, матросов, крестьян из окрестных хуторов. Неужто и, правда, это он повинен в смерти комиссара Мартинсона? Вся эта темная история произошла, когда Степан был уже в Царицыне. Спросить Гонта не успел, Хмара сделал пустые глаза и, словно не узнав, быстро проскочил мимо.

Гонта постоял немного, и решил выяснить насчет Хмары чуть позже. Степан шагнул в кабинет Хвата. Швырнул папку на стол:

- Товарищ Хват, потрудитесь-ка объяснить, за что были расстреляны рабочие железнодорожники?

Хват просмотрел список и спокойно отодвинул лист бумаги на край стола:

- Ах, эти… Да они шептуны.

- Только за это и были расстреляны?

- Да.

- На что же это похоже? - возмутился Гонта. - Если и все остальные рабочие и крестьяне расстреляны только за то, что они шептуны, то получается при нашей власти рабочим не только говорить, но и шептать уже запрещается?

Хват ничего на это не возразил.

- Следует круто изменить линию ЧК! - Гонта ударил кулаком по столу. - И ни рабочих, ни крестьян не расстреливать, кроме как за попытку террора, и при этом в каждом случае вести самое тщательное расследование для установления виновности. Общая линия ЧК должна быть направлена против буржуазии, помещиков, попов. И чем правее направление врага, тем круче расправа. А то, что ж это получается?

Гонта сел на табурет.

- Я, конечно, у вас человек новый, но ведь так же нельзя.

- Возможно были перегибы, - глаза Сашки Хвата забегали. - На все людей не хватает...

Хват продолжал громоздить одно за другим новые оправдания, а Гонта пристально смотрел ему в лицо и все больше убеждался, что перед ним человек лживый, лицемерный, зараженный уже бюрократизмом, карьеризмом, желанием властвовать.

После неприятного этого разговора вышел Гонта на улицу.

Ветер рвал с тумбы отклеившуюся афишу. Рядом, в драной шинели, в распухших, съехавших обмотках, стоял человек. Гонта сразу признал его – Иван Серебров из Народного полка.

- Иван! - окликнул Гонта товарища. Тот нехотя оглянулся, подошел. Поздоровались.

- И ты значит, тут служишь, товарищ Гонта? - с горькой усмешкой кивнул Иван на бывшее здание городской управы, где теперь располагалась уездная ЧК.

- Партия приказала, а наше дело военное.

- Да-а… А ведь ты нам неправду на фронте говорил, товарищ Гонта, - сказал Серебров и пристально посмотрел на Степана.

- Какую неправду? - удивился Гонта. - Я говорил и говорю только правду.

- Да я тоже думал, что ты правду говоришь, а теперь знаю, что нет.

- С чего ты взял, Иван?

- Да уж знаю.

- Ну и мне скажи.

- Ты говорил, что Советская власть против попов, да панов, а крестьян и рабочих не расстреливает. Говорил?

- Так, - потупился Гонта.

- А где же сосед мой Микола? Где Пантелей Ухин? Правдин Игнат? Со мной вместе Деникина били, а теперь в оврагах лежат! От чекистской злой пули смерть приняли.

- Точно говоришь?

- Верное слово.

- Я узнаю, - сказал Гонта. - А если это неправда?

- Неправда? Расстреляй тогда и меня, если это неправда!

Гонта обнял Сереброва за плечо и отвел в сторону.

- Не кричи, браток. Ты мне лучше расскажи, товарищ мой дорогой Серебров Иван, все по порядку. Не держи обиду, словно камень за пазухой. Я теперь тут начальник. Специально прислан из губЧК во всем разобраться. Так что толкуй, как все это случилось?

- Да уж так! - горячился Иван. - Враги в чеке засели. Хочешь, я тебе поименно всех назову? Честь по чести все изложу в письменном виде, а ты дашь бумаге законный ход.

- А доказательства? - спросил Гонта.

- Ты ж теперь начальник! На черта тебе доказательства?

- Что ж это выходит, ты мне донос состряпаешь? А я за здорово живешь, людей под расстрел подведу?

- Людей? - вспылил Серебров. - Да рази ж это люди? Сволочи, крохоборы! Исподним с убитых торгуют!

- Не кипятись, Иван, - Гонта похлопал его по плечу, - разберемся. Дело такое, можно дров наломать. Человека испакостить ничего не стоит. От страха человек подлеет.

- Ну, как знаешь, - сказал Иван.

И каждый пошел своей дорогой. Но разговор с Иваном обдал Гонту как ведром колодезной воды. Вот оно что! За спиной народа, прикрываясь авторитетом партии, тайно расстреливают рабочих, творят темные дела, втаптывают в грязь имя Советской власти. Нет, не бывать тому! И дал себе слово Гонта провести тщательное расследование и во всем как следует разобраться.

После того, как Гонта покинул кабинет, Хват тут же вызвал к себе Хмару:

- Видал гуся?

- Кто таков? - спросил Омельян.

- Начальник новый?

- Это что же, выходит тебе не доверяют?

- Значит так, раз варяга прислали.

- Что ж мы своими силами не управимся? На черта он нам сдался?

- Может проверяют нас, а может?...

Хват обернулся на дверь и, понизив голос, продолжил:

- Два медведя в одной берлоге не уживутся. Понял меня?

- Предлагаешь хлопнуть? - оскалился Хмара.

- Да погоди ты! Тебе лишь бы хлопать…

- А що? Дело не хитрое.

- Тут надо подойти с умом. Хлопнешь одного, завтра другого пришлют. Надо Гонту этого таким дегтем выгваздать, чтобы вовек не отмылся.

- Легко сказать. Какие за ним грешки? Человек только прибыл…

- Это и хорошо, - потер руки Хват. - Толком его здесь никто не знает, пойдет на дно, никто за ним не потянется. Тут главное, быстро сработать. Обделаем все сами, а наверх бумагу, так мол и так – не оправдал доверия, пошел вразрез с политикой партии.

- А если проверку пришлют? - засомневался Хмара.

- Если да кабы! - передразнил Хват. - Пока пришлют, все будет шито-крыто. Да, и когда проверки присылать, вон под Перекопом какая кутерьма идет. Все на Врангеля! Слыхал?

- Под шумок, значит, предлагаешь это дело провернуть?

- Только лишнего не болтай. Язык держи за зубами.

- Ученого учить – только портить. Мы, товарищ Хват, тут еще свою линию докажем!

С этого момента началось в уездной ЧК подспудное противостояние. Большинство сотрудников по обыкновению заняли нейтральную позицию, и ждали чья возьмет. На стороне Хвата открыто выступили Омельян Хмара и секретарша Алевтина, с которой жил Хват. То есть, в сущности, очень немногие. Да вот только Гонта, как человек новый, совсем оказался в одиночестве. Догадывался Степан, что биться придется всерьез, вот только не думал, что насмерть.

Ольга работала в местном исполкоме, где всегда толпился народ. Дежурные красногвардейцы иногда были вынуждены разгружать исполком, сами разрешали многие вопросы или, опрашивая посетителей на входе, направляли их то к одному, то к другому товарищу по специальности.

Для заседаний сотрудникам исполкома никогда не хватало дня. Поэтому собрания всегда затягивались до глубокой ночи. Первым делом избрали председателя городского Совета –старого рабочего Гаврилова с завода Зафермана. В дни подполья, белые уничтожили семью Гаврилова и сожгли его дом. Поэтому председатель спал теперь в своем кабинете на столах, без всякой постели, подложив под голову стопку газет, укрывшись ватным пиджаком.

Утром Ольга заскочила к нему. Гаврилов умывался из ведра холодной водой прямо в кабинете. Глаза его были намылены, и он, не видя, кто пришел, обернулся на хлопок двери.

- Полей-ка мне из корца, товарищ, - сказал председатель.

Ольга улыбнулась, зачерпнула и выплеснула ему на мыльную шею из ковша ледяной воды.

- Ух-ты! - отфыркивался Гаврилов. Протер полотенцем лицо и увидел Ольгу:

- Ой, вот же конфуз! Извиняйте, барышня, что неодетый…

- Ничего, - усмехнулась Ольга. - Одевайся, я по делу.

Гаврилов натянул рубашку и стал расчесывать седеющие волосы поломанным гребнем.

- Как обживаетесь у нас? - спросил председатель.

- Спасибо, хорошо.

- Ну, что там у тебя за дела неотложные?

- У товарища Веревкина, - начала Ольга, - жена родила и заболела чем-то, доктор прописал легкую пищу, а Фоменко почему-то не выдает ни рису, ни сахару, ни белой муки.

- А ты?

- Что я? Я позвонила ему, а его на месте нет. В Екатеринослав уехал. Другие тоже ничего не знают.

- Выходит, человек у нас помереть может, прежде чем получит что надо, - председатель покачал головой. - Ну, Оля, а если бы меня на месте не нашла, что же бабе его ложиться да помирать? Какое впечатление о нас составится у рабочих? Ты напиши записку от меня, да выругай их как надо.

- Хорошо. Еще вот что. Лебедева приходила от имени женщин-коммунарок просила прочитать реферат «Зарождение человеческого общества», какой я читала для ответственных работников. Так что сегодня вечером на заседании меня не будет.

- Ну, это неспешно. Напомни потом. Еще что?

- Телефонограмма от губвоенкома Петренко с просьбой немедленно сообщить, какого и сколько оружия имеет исполком.

- Зачем это ему?

- Не знаю. Должно быть, готовят рабочий батальон против Врангеля.

- Так. Ну, с этим я сам попозже разберусь. Вот у меня к тебе какой вопрос: твой мужик начальником у нас в ЧК теперь работает?

- Да, а что?

- Попросила бы его помочь местной милиции. Заедает нас, понимаешь, банда Коваля. Крутится гад вокруг Семеновки, а пошлем отряд и нет его. Людей не хватает, все части на фронт идут.

- Большая банда? - спросила Ольга

- Да дурней с сотню, но у них орудия, штук десять пулеметов.

- Десять пулеметов – это серьезно, - Ольга закусила губу, - а что же сами? Не можете связаться с уездной ЧК?

- Дак ведь, дочка, через своих людей всегда сподручнее.

Гаврилов рассмеялся, улыбнулась и Ольга, обещала помочь.

До вечера она работала в исполкоме, потом бегала к женщинам-коммунаркам, читала им реферат. Домой пришла возле полуночи.

Гонта работал за столом. Горела желтым уютным светом лампа. Ольга сняла тужурку, прилегла на узкой кровати.

- Который час? - спросил Степан.

- Без четверти.

- Ну, пора и передохнуть…

- Ты же не закончил доклад?

- Значит четверть часа, куда ни шло, жертвую на алтарь моей любви к тебе.

- Ах, вот это щедрость, товарищ Гонта. Только не знаю, достойна ли я такой жертвы…

- Отставить мещанское кокетство! - и Гонта набросился на Ольгу.

Однако на короткой девичьей кровати они не поместились, и Гонта стащил на пол длинную кавалерийскую шинель. За четверть часа они не управились…

Уездная ЧК располагалась в особняке на Бульварной улице, в помещении бывшей городской управы. Каждый день Гонта ходил туда и все внимательней присматривался к своему заместителю – Сашке Хвату. Степан не мог отделаться от мысли, что и тот изучает его. В глазах Хвата светло-серых, подернутых мутной пленкой, пробегала хитрая и проворная мыслишка. Сначала Гонта не понимал, что мелькает в этих глазах, а потом, кто-то из сотрудников сказал между делом:

- Хват – гроза всего города и уезда.

- Да? Вот не знал, - Гонта от души расхохотался.

- Почему вы смеетесь?

- Смешно.

«Вот значит как», - подумал Гонта, - «нарочно держит курс на страшного. Тоже мне король террора», - и лицо скривила гримаса презрения, - «Экая ведь пакость. Ну, да черт с ним».

Впечатление ужаса Хват надеялся вселить и в Степана, но кроме отвращения ничего к себе не вызывал. Каждый раз теперь в его присутствии Гонта испытывал физическое чувство брезгливости.

«И помощничка ведь себе выбрал под стать, - размышлял Гонта. - Вот ведь парочка – гусь да гагарочка».

В финотделе, куда Степан случайно заглянул после обеда, уже никого не оказалось. Гонта прошелся по кабинетам. Один из служащих в это время спал, в остальных комнатах – никого не было.

Вечера местные чекисты проводили в театрах да ресторанах. А меж тем ситуация вокруг города складывалась взрывоопасная. Уполномоченный из уезда доносил:

«За последнее время, мною замечено, что в поселки, где сосредоточены тыловые учреждения, сползлись с разных концов уезда контрреволюционные и спекулятивные элементы. Проникли во все советские учреждения. Сильно развит саботаж. Во главе волостных исполкомов стало кулачество. Заведующий наробразом Гаенко именует себя анархистом, а секретарь того же наробраза Харченко – бывший секретарь уездного старосты и ярый петлюровец, в свое время издевался над арестованными товарищами. Никакой работы там нет. Подведомственные ему органы в ужасном состоянии, в особенности детские учреждения. Дети больны и оборваны, лечения никакого нет, грязь отчаянная, присмотр за детьми отсутствует. Дети в большинстве от четырех до семи лет сами убирают и моют полы, а в наробразе этого не видят. Зато открытая петлюровская агитация идет полным ходом.

К сахарному заводу примазались все спецы-директора, только что вернувшиеся из деникинского стана. Везде пристроили своих родственников и в достаточной степени забронировались от фронта. Ведется агитация против Советской власти.

К райспирту примазались бывшие офицеры, поведение коих весьма подозрительно. Сильно развит петлюровский и польский шпионаж».

В ЧК явно творилось неладное. И очень скоро Гонта понял – ему одному в этой схватке не совладать. Поразмыслив, отправился Степан на станцию, чтобы связаться по телеграфу с Москвой и посоветоваться со старинным товарищем Максимом Свириным, который служил у Дзержинского, в центральном аппарате ВЧК. Но со станции Гонту по телефону вызвали в губком, и пришлось Степану на двое суток задержаться в Екатеринославе.

Тут-то Хват и начал действовать.

Вечером в избу прибежала встревоженная хозяйка и разбудила, задремавшего у печи Бахина.

- Вставай! Жену твою в чеку забрали!

- Что? - Семен спросонья тер глаза.

- Лизку твою, говорю, заарестовали!

- Как?

- Да почем я знаю как? Пришли красные армейцы в школу, взяли за хибот и в стойло. У них ить это не заржавеет.

- Постой-ка…

- Да чего стоять, беги друга своего зови, начальника, а то ее там быстро на распыл пустят.

- Уехал друг…

Бахин как-то сразу очнулся и все понял до точки. Быстро застегнул ремень, надвинул на лоб фуражку и пошел в ЧК. В приемной его протомили целый час. Наконец Хват вызвал к себе в кабинет. Бахин чеканил каждое слово:

- Что ж это ты героев гражданской войны, на фронтах изранетых, в коридорах мутылишь, товарищ Хват?

- Не кипятись, товарищ Сеня, - елейно запел Хват, но медок этот горчил. - Сам понимаешь, дел уйма. Врангель на пороге стоит. Ухо надо держать востро... Присаживайся.

Бахин взял табуретку, подсел к столу. И пошла круговерть. Хват тряс перед лицом Семена клочком бумаги, на котором печатными буквами был накарябан донос:

- Да ты читай, все же написано. Что ж ты отворачиваешься? Вот и подпись красноармейца Федора Рванкина стоит. Сознательный боец, между прочим. Честно и откровенно указывает парень, что жена твоя в домашних условиях ведет эсеровскую пропаганду и выступает против Советской власти.

- Вот значит как?! Думаешь, не знаю под кого, ты гад, копаешь?!!!

Бахин встал, гордо расправил плечи, и приготовился сказать Хвату в лицо все, что о нем думает, но не успел, а еще минут примерно через пятнадцать уже сидел в подвале ЧК.

Ольга узнала об аресте Бахина только на следующее утро. Пошла разбираться и больше ее в исполкоме никто не видел.

Хват потирал руки от удовольствия:

- Ишь свили гнездо! Да их тут целая шайка – врагов революции!

Помощник его – Омельян Хмара посмеивался в углу.

Гонта приехал из Екатеринослава только к вечеру. Ольгу дома не застал и пошел к Бахиным. Там-то ихняя хозяйка ему все и рассказала. Гонта вернулся к себе, и сел за стол. Зажег лампу. Задумался.

Серо на улице. Сумерки. Тихо. Не шелохнется лист на дереве. Глубокое небо и бледные, мерцающие звезды на нем, борются с отцветающим блеском дня. Туманно.

Гонта зажал голову в ладонях: «Бахин предлагал порыбачить, а я не поехал. Все времени нет. Хотя бы не рыбачить, а полежать на свежем воздухе. Глаза в звездное небо, слушая шепот и говор воды, как в детстве. Да, все не сейчас. Собственно, я ведь это только тогда в малом детстве испытал, больше и не довелось. Все некогда».

Так, думал Гонта вразброд. Мысли перекинулись на Хвата: «Один сотрудник, говорил о нем: хочет наводить страх. Тренирует в людях ужас по отношению к собственной персоне. Был бы из рабочей среды, вряд ли гнилью такой оказался. Рабочему человеку труднее стать пакостником. К привольной и сладкой жизни рабочий не привык, а тяжелее его доли трудно изобрести. Нечем напугать. Вот и держатся одной стороны. Если провокаторы, предатели, сволочи среди рабочих людей редкое исключение, то среди интеллигенции скорее, обратное явление. Честный революционер – исключение, в виде белой вороны. Вот почему я и думаю, если пакостит, то скорее всего интеллигент. Хотя, с другой стороны, ведь не в поле вырос, а среди людей. Книги читал правильные, умные, добрые. Неужели ничему не научили они его. Откуда в нем трусость, подлость, себялюбие? Людскими жизнями готов себе дорогу выстелить. Зачем? Один барыш – личное удобство, тихий закуток для гнилой души. За это тихое удобство будет убивать, калечить, ломать жизни людские».

Гонта глянул на ходики. Несмотря на поздний час решил идти в ЧК. Знал, что ждут. Еще на станции заметил двух соглядатаев. Покрутились, понюхали атмосферу и смылись. Верный знак – западня.

Волчьим нюхом чуял Гонта. Знал, на что шел. На всякий случай написал письмо и велел соседу передать послание только Максиму Свирину в собственные руки. Степан опоясался ремнем, вложил револьвер в кобуру, подумал, сунул в карман галифе небольшой дамский браунинг и пошел в ЧК разбираться.

Он поднялся в свой кабинет. Хват привстал из-за стола и похабно улыбнулся.

- Что тут происходит, черти б вас забрали?!! - громовым басом гаркнул с порога Степан.

- Присаживайтесь, товарищ Гонта, - Хват указал на стул. - Вы у нас человек новый, в обстановке пока не разобрались, поэтому я вам бы порекомендовал вести себя поспокойнее.

- Да уж, какое тут к чертям собачьим спокойствие!

- Тише, тише…

Хмара по-хозяйски развалился за столом. В кабинет прошмыгнул Хмара, закрыл дверь на ключ и встал за спиной Гонты. Степан присел на табурет, и достал кисет из кармана:

- Не зря значит в народе про большевиков-коммунистов теперь говорят, что уподобились попам, которые про разные святости говорят, а сами в них не верят. Понахапали себе разного добра, а другим говорят: ничего лишнего человеку не надо. Спрашивают люди: ну, какие это коммунисты, зачем их в партию принимают? Вот приехал я к вам сюда, пришел в первый день в ЧК, захожу в кабинет, а сотрудник спит. Другой одеждой с убитых на базаре торгует! Врангель на пороге стоит, а у вас никакого намека на порядок. Каждый под себя гребет, боится не успеть. А начальнику и дела нет, он тоже из подследственных оброк выколачивает. Вижу, вкусили вы власти! Так вспахали под собой почву, что народ скоро разбегаться начнет от Советской власти!

Гонта зажал в кулаке кисет и глянул на Хвата.

- За что людей мордуете?!!

Хват смотрел на Степана и глаза его наливались кровью. Все его тщедушное тело ходило ходуном от ненависти. Смазливое лицо исказила гримаса. Но сказать поперек боялся. Молчал. Гонта начал медленно подниматься со стула:

- Вы что тут в самом деле устроили за феодальный улус? Князьками себя возомнили? Да я вас…

Голос Степана сорвался, сзади его за горло крепкой рукой обхватил Хмара.

- Ты нас на бас не бери, товарищ Гонта, - Хмара сжимал шею Степана стальной рукой и, надавив на плечо, усадил на место. Вынул у него из кобуры револьвер.

- А баба твоя красивая, - усмехнулся Хмара, - вот мы сегодня ночью с ней и побалуемся…

Гонта почувствовал на своем лице гнилое, прокуренное дыхание Хмары. Кровь ударила Степану в голову. Одним движением он ухватил Хмару за локоть и перебросил через голову. Тот рухнул на стол, как тряпичная кукла и тяжелыми сапогами сбил Хвата с табуретки. По кабинету разлетелся смерч бумаг. Рухнула и вдребезги разлетелась чернильница. Гонта поднялся, дернул из кармана браунинг. Хват вскочил, ошалело глядя ему в злое лицо. Черное дуло, как гипноз. Две пули вошли Хвату, одна в лоб, а вторая под глазом. Гонта подошел к Хмаре. Тот копошился среди доносов в луже чернил.

- Не вбивай мени, не вбивай мени, браток, - шептал Хмара, пытаясь подняться.

- Волчий потрох тебе браток, - сказал Гонта и надавил на спусковой крючок.

Красноармейцы из коридора прикладами вышибли дверь и ворвались в кабинет. Быстро скрутили Гонту. По темной лестнице стащили вниз. Лязгнул за спиной стальной засов.

В подвале Степан увидел Ольгу. На бледном решительном лице ее вспыхнули радостью глаза-звездочки. В углу сидела заплаканная Лиза. Ее успокаивал растрепанный Бахин. По углам на свалявшемся сене притулились рабочие и крестьяне, уже давно обитавшие в подвале местного ЧК.

Глава 2

Крым и Таврия

Апрель – июнь 1920 года.

Били тугие холодные волны. Поручик Бумарцев, опираясь на леер, читал вслух газету и непрерывно со смехом комментировал прочитанное:

- Нет, господа, ей богу это изумительно. Председатель ВЦИК Калинин в одной из своих речей заявил. Цитирую: «Конечно, Советская власть творит много глупостей. Но поставь умного человека из других рядов, и он непременно изменит. Мы знаем, что среди комиссаров и советских деятелей много негодяев и преступников. Но можем доверять только своим» … Это, ей-богу, замечательно! Или вот: «Красная столица празднует День солидарности трудящихся всех стран. Совет обороны по этому случаю постановил открыть театры и зрелища, а также разрешить гражданам пребывание на улицах города до часу ночи». Вот она свобода! Представляете, господа, теперь в Совдепии можно гулять до часу ночи!

«Аю-Даг» шел медленно. Давно скрылся из виду Новороссийск. Остатки белых войск спешили укрыться в Крыму. Если бы не отчаянный рейд Слащева через махновский район не осталось бы и этого спасительного берега на краю земли.

- Стойте неподвижно, - кричал все время капитан тем, кто находился на палубе. - Не наваливайтесь на один борт. Когда причалим, не бросайтесь, как бараны, а сходите потихоньку. Пароход может опрокинуться даже у пристани. Трюм не нагружен.

По счастью на море было спокойно. Вдали в белой дымке тлела феодосийская бухта.

- Вот мы и в Крыму, - грустно сказал Ордынский.

- Спасены! - воскликнул Бумарцев, размахивая газетой.

Суров рассмеялся. Жаль, что капитан не велел двигаться. Всем на борту хотелось петь, плясать, веселиться. Чудом вырвались живыми из западни. На мгновение забылись голод и жажда. Двое суток – все время пути – во рту не было маковой росинки.

Гавань под завязку набита судами. Все застыло на тихой предутренней зыби. «Аю-Даг» протиснулся к пристани малым ходом. Загремели якорные цепи. Вдруг какой-то дурной пароход загудел грубым басом и встревожил вахтенных. Матросы повылезали из уютных рубок на промозглый утренний туман, отчаянно жестикулируя и высказывая без стеснения все, что думают о раннем сигнальщике. Ветер уносил в море энергичные слова и междометия.

Течение развернуло «Аю-Даг» на якорях носом к востоку. Два швартовщика в хилой шлюпке заводили на берег кормовые концы. Началась разгрузка. Загремели лебедки, завыли краны, поскрипывая пошли по талям промасленные тросы. На причал, поверх слабых дощатых коробов, плюхнулся тяжелый орудийный ящик. Треск, скрежет, ругань. Гулкое эхо исчезающие среди далеких гор.

Туман. Набережная пустынна. Остальные пароходы уже разгрузились. У пирса редкая цепочка юнкеров. Ветер гнал по каменному полю куски рваных газет и афиш.

- Послушайте, господа, - как во сне озирался Ордынский. - Ведь мы с вами, по всем прогнозам, должны были бы уже гнить сейчас где-нибудь под Новороссийском или на Кубани.

- Или болтаться в комиссарской петле, - усмехнулся Бумарцев. - Или кормить рыб на дне бухты!

- Да, но разве вам не кажется, что это только отсрочка? - грустно заметил Суров. - Ведь с судьбой не шутят.

- А если мы обманули судьбу? - веселился Бумарцев. - К чему теперь этот мрачный тон?

Он хлопнул друга по мокрой шинели.

- Довольно философских дум и рефлексий!

- А вы о чем думаете, поручик? - спросил Ордынский.

- Я думаю только о ростбифе и грудинке!

- А перепела с шампанским вас не устроят? - усмехнулся Суров.

- Нет! - отрезал Бумарцев. - Только нежная розовая грудинка.

Ордынский с грустной улыбкой смотрел на друзей. По улицам Феодосии гулял ледяной ветер. Ни намека на весну.

Вскоре появился полковник Шапиловский. Он послал Сурова с двумя драгунами на поиски постоя. Ротмистр шел через город, бальзамические ароматы крымских садов и прохлада утра, вытеснили из его сознания мрачные мысли, копившиеся в давке на палубе парохода, и с лица его теперь не сходила блаженная улыбка. Редкие прохожие принимали его за помешанного. Суров смотрел на них и продолжал снисходительно улыбаться. Он улыбался каждому встречному. Они не представляли себе, что это значит вырваться из когтистых лап верной смерти. Вырваться из петли. Иногда прохожие улыбались в ответ. А начальник какого-то обоза, узнав, что Суров прибыл из Новороссийска, дал ему хлеба и консервов.

Драгуны тут же, в ближайшей подворотне набросились на еду с жадностью дикарей. Загремели штыки. Из открытых банок распространился чудесный аромат бизоньего мяса. Суров с набитым ртом предупредил, чтобы много не ели, и часть запасов оставили для отряда. Драгуны чавкали и бурчали в ответ междометия успокоительного свойства.

Довольно быстро нашли место для постоя. Вскоре приехал генерал Колзаков. В числе сопровождавших его офицеров оказался и штабс-капитан Етупский. Он подошел к Сурову, и презрительно окинул его холодным взглядом. Да, контраст между ними был разительный. Ротмистр в изжеванной английской форме, в изломанной пропотелой фуражке и в длинной мокрой шинели. И Етупский, одетый с иголочки. В прекрасном мундире довоенного образца, пошитым из лучшего материала искусным еврейским портным, в лакированных сапогах с серебряными шпорами и непонятно, как попавшей к нему шашкой с Георгиевским темляком.

- Вы, как кошки, - гаденько ухмыльнулся Етупский. - Всегда падаете на четыре лапы. Даже после Новороссийска! Признаюсь, не чаял вас снова повстречать… Поражаюсь вашей живучести, ротмистр...

- Сожалею, что пришлось вас разочаровать, - сухо ответил Николай.

Штабс-капитан подошел к генералу и зашептал:

- Любой отряд, в котором творится подобный бардак, давно бы следовало расформировать. Драгуны похожи на разбойников с большой дороги. Не удивлюсь, если половина из них большевистские шпионы. Батарея явно разлагается и…

- Вы несправедливы, штабс-капитан, - оборвал его на полуслове генерал Колзаков.

Етупский сбился и поджал губы.

- Как я могу их расформировать? Это один из самых боевых отрядов. Если таких отрядов было больше, не красные стояли бы у ворот Крыма, а мы шли победным маршем по Москве.

Генерал повернулся к Шапиловскому:

- Господин полковник, я буду ходатайствовать о переводе вас под мою команду на Перекоп.

По рядам отряда волной прокатился шорох.

- Опять на фронт, - прошептал Бумарцев и закатил глаза.

- Ваше высокопревосходительство, - тихо сказал Шапиловский. - Мои люди измотаны непрерывными боями и переходами. Им требуется отдых.

Генерал оглянулся на Етупского, тот скорчил выразительную гримасу, мол, а я что говорил. Снова зашуршал мышиный шепот.

Отряд ждал своей участи. Батарея осталась без орудий и лошадей, драгуны стояли в пешем строю. Мысль о расформировании, штабс-капитан Етупский навязывал генералу все настойчивей. Однако и этой интриге Етупского не суждено было воплотиться в жизнь. Штабные отбыли. Тем временем полковник Шапиловский сам привыкший к свободному, партизанскому образу службы, решил использовать преимущество сводного отряда. И под его командой часть на следующее утро тайно отбыла в Керчь.

В Керчи стоял дивизионный обоз и все с комфортом расположились на квартирах.

Возле пролива раскинулся зеленый бульвар с роскошным рестораном. Гремел цыганский хор. Выпиливал тонким смычком затейливую мелодию волоокий румынский скрипач. Ростбифа в меню не оказалось, поэтому пришлось заказать суп из головастых бычков, скумбрию и поднос копченой сельди. Это было так вкусно, что вскоре на тарелках возвышались только горы рыбьих хребтов. Суров никогда не был большим любителем рыбной кухни, но здесь на побережье очень скоро пристрастился к ароматным дарам моря. Особенно полюбил жирную, душистую скумбрию. Ее коптили прямо на берегу.

Утром, запивая рыбу белым вином, Ордынский и Суров нежились на пляже, лениво подбрасывая карты на полотенце. Всерьез игрой был увлечен только Бумарцев. Поручику везло.

Суров лениво вполглаза читал какую-то статейку. Газеты восхваляли нового главнокомандующего. После поражения Врангель собрал в Крыму остатки Вооруженных сил юга России и переименовал их в Русскую армию. Крым под завязку был забит беженцами из коммунистического рая. Аристократы спускали фамильные драгоценности, коммерсанты прокручивали сделки, наживая несметные состояния, неплохо жили проститутки. По прибрежным курортам, словно тени старого мира, бродили писатели, журналисты, художники. Волны выносили на берег брызги столичной богемы. В Коктебеле жил затворником Максимилиан Волошин. Весь этот утлый мирок когда-то составлял гордость России, а теперь прятался от ужасов военного коммунизма, прикрытый редкой цепью врангелевских штыков.

В крымских горах царила своя власть. Там гуляли отряды красных и зеленых, а также красно-зеленых. Под Керчью находилась гора Митридат, где в катакомбах скрывалось большевистское подполье.

Врангель не тешил себя надеждами одолеть Советскую власть в одиночку. Он лихорадочно искал союзников. Засылал людей к Пилсудскому, но поляки, наслушавшись в свое время от Деникина про Единую и Неделимую, помогать белым не спешили. Сторонился барона и Петлюра. Он пытался вытянуть верные козыри из колоды союзников. Антанта сдавала надежду. Тогда Врангель послал доверенного офицера к Махно, но батька того повесил.

Врангель был в отчаянии. Только британцы продолжали подвозить барону танки и аэропланы, патроны и снаряды, оставшиеся после Великой войны. Желая сбыть лежалый товар, союзники одновременно пытаясь затянуть гражданскую бойню в России. Пока Ленин разбирался с белым Крымом, британцы качали бакинскую нефть.

Пытался Врангель заинтересовать и хлеборобов. Тем более, что по стране прокатился вал крестьянского гнева: вилочный мятеж под Уфой, чапанная война на Средней Волге, рязанское, тамбовское, сибирские восстания. Однако изрядно запоздавшая земельная реформа барона, на крестьян впечатления не произвела. Он предлагал им выкупать землю, которую они давно пахали.

Русская армия Врангеля была надежно запечатана в Крыму. В узком горлышке возле Перекопа торчала надежная пробка красных войск. Пока коммунисты воевали с поляками, обитатели полуострова могли чувствовать себя в безопасности и кутили напропалую как перед концом света, а в том, что конец этот как никогда близок, ни у кого сомнений не возникало.

Ордынский бросил карты на песок:

- Неужели западные державы не осознают опасности коммунизма? Им не хватило нашего хаоса и революции в Германии? Ведь рано или поздно этот пожар перекинется на большую часть Европы!

- Большевики, прекрасные политики, - Бумарцев тасовал колоду. - Они быстро распознали слабую сторону европейцев и заманивают их выгодными концессиями.

- Союзники отрекаются от нас один за другим, - поджал губы Суров.

- С американцами советы уже договорились, - Бумарцев начал раздавать карты. - Верьте слову, за ними последуют и британцы.

- От французов и ожидать нечего, - Суров развернул карты веером, - их страна в руинах после большой европейской войны.

- Не сбрасывайте со счетов красную пропаганду, - напомнил Ордынский. - Греческие и французские войска, высаженные в Одессе, замитинговали и бежали при первых выстрелах! Оставили на произвол судьбы наши добровольческие части.

- Если честно, друзья, этот разговор меня изрядно утомил, - зевнул Бумарцев. - Меня больше интересует, как портной скроит мне синие штаны, нежели иностранная политика.

Бумарцев был большой умница и, конечно, изрядно кокетничал. Он остановил раздачу, встал, потянулся и легко побежал к морю. Его загорелая поджарая фигура золотилась в солнечном свете. Какая-то дама средних лет, прикрывшись зонтиком, провожала Бумарцева томным взглядом.

Однако пляжная идиллия не затянулась. Вскоре отряд поездом перебросили в татарское село Арма-Эли, а оттуда на подводах по Арабатской стрелке к Геническу.

Колеса подвод скрипели по белому песку. Узкая полоска суши вытянулась между заливом и Сивашем. Смесь песка с солью за века спаялась в твердый грунт, подводы шли, как по паркету.

Волны выстилают песок на мелком месте. Вся западная сторона Азовского моря представляет собой почти прямую песчаную косу. Она тянется до города Геническа на добрую сотню верст и примыкает к берегу Крыма, где татары выстроили когда-то крепость Арабат, которая и дала название стрелке. Около Геническа – небольшая промоина и протока. Здесь на островах в промоине белые держали фронт. Красные позиции на другом, высоком, берегу у Геническа. Там торчат проволочные заграждения.

Слева белеет Сиваш – гнилое море. Вязкое, грязевое болото, глубиной, человеку по грудь, а когда ветер нагонит воду, то и с головкой. Залежи соли составляют густое илистое дно. Соль добывали здесь веками. Участок дна огораживали, нагребая со дна грязь, вода испарялась на жарком солнцепеке и тогда соль сгребали лопатой в штабеля. Вокруг торчали громадные соляные пирамиды. Тут же ютились хибарки сторожей. Здесь все было солоно: воздух, вода, коровье молоко и куриные яйца. И всегда мучила жажда.

Фронт на стрелке был стабильный. Красные не беспокоили. С обеих сторон тянулись окопы, разделенные протокой, фланги были прикрыты морем.

Полковник Шапиловский разместил отряд в большой деревне. Здесь на постоянной позиции стояли орудия. Драгуны тут же реквизировали себе прекрасных кабардинских лошадей и седла. Сурову досталась рослая каурая кобыла – Дашка, умная и послушная. Батарея и эскадрон снова стали боевой единицей.

Тихий фронт располагал к лени. Пехотинцы сушили на штыках портянки. Батарейцы дрыхли в тени зарядных ящиков. Драгуны слонялись без дела, высматривая, где и что плохо лежит. Офицеры изнывали от тоски. Книг не было. Карты Сурову наскучили, и он часто отправлялся один бродить вдоль побережья. После ночевок кучей, с драгунами, в тесных казачьих хатах, толкотни на пароходе и бесконечных походов, Николай полюбил уединение. Раньше он не пропускал ни одной веселой компании, готов был втянуться в любую авантюру, но теперь он бродил наедине со своими мыслями.

На побережье царила засуха. Тихие дни комкал жаркий ветер, заносил сухой мглой. В белой траве потрескивали сухие коробочки с семенами. По горячим степям мчались легкие шары перекати-поля. Редкие деревья мотали вершинами и неспокойно шумели. Пыль поднималась и бежала до края земли.

***

Максим Свирин приехал из Москвы спустя неделю, после ареста Гонты. Степан, Ольга, Лиза и Бахин все еще томились в подвале местного ЧК. Их иногда по одному вызывали на допросы. Зная о скором прибытии московского гостя, чекисты разговаривали тихо, вежливо.

Свирин прибыл в здание на Бульварной улице и сразу затребовал дело Гонты. Вскоре вызвал Степана на допрос.

- Да ты понимаешь, что это самосуд?!! - кричал Максим на товарища. - Твое дело теперь будет решать трибунал. И я ничего, понимаешь ты, ничего уже не смогу поделать! Ты что не мог несколько дней подождать?

Гонта поднял на Максима усталые глаза:

- Значит не мог, друже…

Свирин взял со стола рапорт начальника общей части, собираясь с мыслями, медленно вникал в строки:

«Доношу, что 25 мая с/г в 7 часов вечера в камере №5 содержащийся под стражей политически-заключенный Гонта Степан произвел буйство, выразившееся в побитии двух стекол в раме у окна в камере. Причем часовым, стоящим на посту у камеры, было произведено три выстрела, на каковые явились караульный начальник с красноармейцами караула и дежурный помкомендант тов. Шахов. После чего были вызваны начсач тов. Болотов и зампредучека тов. Семченко, каковые и пришли в камеру заключенного.

Комендант, подпись…дата».

- Не мог значит подождать? - Максим в бессильной злобе сжимал кулаки.

- А разве не следовало тут же убить эту тифозную вошь, разносящую заразу, и спасти множество людских жизней? - Гонта поднял на Максима красные от бессонницы глаза. - Ты убил бы вошь? Да, убил. Убил бы и не задумался. Разве этот Хват лучше тифозной вши? Ведь тифозная вошь может сделать отбор, умертвить слабых и оставить в живых сильных, а эта вошь будет истреблять всех, убивать лучших, а пройдя через горы трупов, воцарится и будет угнетать, давить, порабощать... И снова реки крови и горы трупов. И так без конца. Кто-то же должен был остановить этот поток беззакония и смертей!

- Но ты нарушил революционную законность, Степан! Кто дал тебе право?

- Я прошел огонь революции и гражданской войны и заслужил такое право. Если бы предстояло убить одного зверя и спасти сотни жизней, разве ты отказался бы это сделать? Или пусть гибнут сотни крестьян и рабочих, но не тронь зверя? Или давайте придумаем ко всему этому хитроумную словесность для успокоения своей совести: огнем, мол, огня не потушишь, а насилия насилием не прекратишь?! Ударимся в толстовство? Да, Максим?!!!

- Ну ты не перегибай, - опустил глаза Максим.

- Какую силу презрения к человеку нужно иметь в груди, чтобы сотнями смертей выстраивать себе дорогу к мещанскому благополучию и теплому местечку? Ведь как думают: пускай мне сейчас хорошо будет, а остальные пусть дохнут! Всему миру исчезнуть или мне чаю напиться! Ведь вот как у них вопрос стоит! Не для того мы гнили в тюрьмах и сотрясали основы трона, чтобы гады эти на нашей крови жирели!

- История дала заказ, - медленно начал Максим. - Найдется достойная рука и выполнит эту миссию. Пусть не сразу, но сделаем дело. Но вот вопрос, что будет с революцией без железной дисциплины? Вспомни 18-й год? Партизанщину! Ведь только из-за нее мы откатились до самой Москвы! Советская республика, как шагреневая кожа, сжалась до пределов княжества Ивана Калиты! Вспомни, о чем говорил Ленин?

- Выходит все-таки невесело, - горько усмехнулся Гонта. - Я - против всех. Против тебя, против Ленина, против партии, членом которой являюсь и останусь до конца жизни.

- Я могу только догадываться о твоих мотивах, - сказал Свирин.

- Эх, друг Максим, когда сидишь в орловской одиночке, то там поневоле один, а вот тут, в кругу товарищей, друзей – и один! Это тяжелее, чем царская одиночка. Скучно, брат. Один против всех. И все-таки я чувствую, что сделал нужное, полезное для нашей революции дело. В этом моя сила и мое право.

Максим отложил в сторону папку с делом.

- Что же ты молчишь? - спросил Гонта.

- На губкоме будем решать.

- Когда?

- Сегодня уезжаю в Екатеринослав.

Вечером Максим отбыл, чтобы защищать Гонту на заседании губкома. Судьбу Гонты решали долго. Собрался пленум, представители от местного ЧК, красноармейцы, комбедовцы.

- Это же самосуд, товарищи! - горячился председатель. - Что за методы? Анархия!

- Говорят, он у Махно служил! - кричали с задних рядов.

Поднялся Максим Свирин:

- Товарищи! Давайте избегать домыслов. Гонта проверенный большевик. Был комиссаром в отрядах Махно по заданию партии и лично товарища Ленина. Сам он – Степан – наибеднейшего происхождения из многодетной семьи. Родился на Полтавщине. В партии с 1905 года. Рабочий. Трудился на Харьковском пушечном заводе. Из тихого, заросшего паутиной городка, молодым парнем попал в водоворот бурной жизни. Как губка впитывает воду, так и он жадно вбирал в себя все дотоле невиданное и неслыханное. Он искал правду. В тот момент внутри социал-демократической партии шла борьба между меньшевиками и большевиками. Он примкнул к большевикам. Тогда это совсем не означало быть в почете, иметь доход, власть, привилегии. Нет. Это означало – жертвы, жертвы и еще раз жертвы! Несколько раз Гонта был арестован царской охранкой, сослан на каторгу, бежал. Жил на нелегальном положении по чужим документам. Не раз держал голодовку, не сдавался под пытками романовских палачей! В 1905-м году во время первой русской революции был пойман казаками, и при нем обнаружили револьвер. Без труда можно себе представить, что казаки выделывали с ним шестнадцатилетним повстанцем. Замучили до полусмерти, бросили без сознания в застенок. С 1913 года до марта 1917-й отбывал заключение в Орловской каторжной тюрьме. Кто из вас не знает Орла? Орел – это всем каторгам каторга. Старые, крепкие революционеры при слове «Орел» бледнели, теряли волю. Да, это не каторга, а сплошной ад! Это костоломка. Отправляли туда самых буйных, строптивых и непокорных. Степан был там и выжил. Его освободила революция. С первых дней Советской власти Гонта на ответственной работе. В голодном 18-м году по личному распоряжению Ленина был продкомиссаром на Украине. Сражался на деникинском фронте. Был комиссаром дивизии. С мандатом за подписью самого Дзержинского прибыл в Мелитополь, чтобы наладить работу местной ЧК.

- Хорошо наладил! - крикнули опять с задних рядов. - Двоих чекистов ухлопал!

В зале засмеялись. Председатель позвонил в звонок:

- Товарищи, дело серьезное. Прошу проявить понимание.

В зале загудели. Начались прения.

- Безусловно, во многих поступках Степана присутствовал элемент авантюры, - защищал товарища Максим Свирин. - Но авантюрность эта – особенная. Она исключительно связана с интересами основного дела борьбы за торжество марксистских идей.

- Бонапартов растить не позволим! - кричали с мест.

- Так каждый начнет палить, что же будет?! - возмущался кто-то из чекистов.

- Авантюра – это не наш метод, - бурчал председатель губкома. - Это вещь ненадежная. Рискованное действие без умственного просчета, а потому и терпящее крах.

- В любом случае, - продолжал Свирин, - Гонта человек заслуженный и…

- О старых заслугах больше распространяться не будем, - сказал председатель. - Изложите всю полноту аргументов в его защиту.

Свирин на мгновенье умолк.

- Самым важным в жизни Степана, - помолчав начал Максим, - всегда было его отношение к свободе. Начиная с 16-летнего возраста, он участвовал во всех революционных мероприятиях стараясь добиться воли для всего народа – так выражалась его жажда свободы, а для себя лично она выражалась у него в многочисленных побегах из тюрем, в бесконечном бунтарстве. Классический самоучка, весь свой багаж знаний он получил в казематах и на каторге. Гегель, как-то сказал: истина нуждается в ежедневном озвучании, чтобы не пропасть в пыли архивов. Гонта читал Гегеля, Кропоткина, Маркса и нес каждый день свет истины в темные народные массы, чтобы осветить их жизнь пламенем свободы, согреть народы ее теплом.

Зал затих. Слышно было, как за окном уходят на фронт эскадроны, звеня конной упряжью. И тут поднялся один из чекистов:

- Это все товарищ Свирин, ваше личное мнение. А я вот, что хочу сказать… Гражданин Гонта устроил расправу над сотрудниками ЧК – это факт! Никаких полномочий он на это не имел – это второй факт! Если они в чем были виновны, их следовало судить. А так что же? Получается теракт…

- Правильно! - гаркнул кто-то с заднего ряда.

- Думаю, дело следует передать в трибунал, - развел руками председатель.

В этот момент дверь распахнулась. В зал влетел человек в распахнутой кожаной куртке. В руке его белой змейкой вился узкий телеграфный свиток.

- Белые в городе!!! - крикнул человек.

Все повскакали с мест.

- Врангелевцы высадили десант и заняли Мелитополь! Казачьи части по всей Таврии!

Паника оказалась преждевременной. Белые до Екатеринослава не дошли, их сдержали у Славгорода. Но положение было серьезным. Конная армия Буденного дралась на польском фронте с войсками Пилсудского. Все части большевиков были сосредоточены у Перекопа. Удар белых был рассчитан верно. В тылу были только небольшие гарнизоны, продотряды и ЧК.

Еще весной 1920 года Врангель начал тревожить большевиков. Более хитроумный, чем Деникин, он представлял реальную угрозу. Наступление Врангеля началось в первых числах июня, когда реорганизованный 2-й корпус генерала Слащева на судах из Феодосии через Керченский пролив пошел к побережью Азовского моря. Однако сильный шторм заставил Слащева изменить первоначальный план, и десант высадился в районе Геническа. Десять тысяч штыков и сабель, пятьдесят орудий и два броневика.

Врангель вырвался из Крыма! С середины лета он стал одерживать победы, медленно, но верно продвигаясь вперед. Вскоре его наступление поставило под угрозу весь Донецкий угольный бассейн. Конный корпус генерала Барбовича пошел на Бориславль и Херсон. Корниловцы, марковцы и дроздовцы ударили на Никополь. Донской корпус начал развивать наступление на Екатеринослав и занял Мелитополь. В помощь донцам были брошены дополнительные силы, в том числе сводный отряд полковника Шапиловского. Среди казачьих колонн двигался эскадрон Сурова, пылила батарея Ордынского…

Суров не принимал участия в десанте. Батарея вышла из Крыма через Чонгар. Отряд послали из-под Геническа в Таврию.

Первый бой случился у Агаймана. Их атаковала конная бригада червонных казаков. Батарея Ордынского разместилась на возвышенности. Шагах в трехстах впереди орудий лежали в цепи кубанцы из Волчьего полка Шкуро. Пластуны носили низкие папахи из волчьего меха, что придавало им зверский вид. Шкуринцев побаивались даже белые. Однако дрались «волки» отчаянно, до последнего человека. В бою на них можно было положиться.

Драгуны Сурова спешились и скучились на флангах батареи. Пластуны слепились в малые группы, повзводно, образовав скопления вроде ежа, ощетинились штыками. Орудия били в промежутках между волчьих рядов картечью в атакующую лаву. Красная атака буквально разбилась о твердость и хладнокровие «волков». Червонные казаки крутились вокруг ежей, а пластуны били верховых редкими и точными выстрелами. Батарея разила картечью.

Ордынский наводил оба орудия сам. Целился внимательно, чтобы не попасть в своих. Его рука на ручке ходила ходуном от волнения. Красные дрогнули и отступили. Шкуринцы ловили по степи лошадей. Почти сотня «волков» села на коней, добытых в этом бою. Вскоре и весь полк стал конным.

Шкуринцы свернули на Васильевку в сторону Днепровских плавней, а сводный отряд пошел на правый фланг, от Серогоз в сторону Мелитополя. По дороге даже привыкший ко многому за годы войны Суров иногда был вынужден отводить взгляд. Страх и отчаяние недавнего отступления перегнили и на этой почве взошли страшные цветы неимоверной жестокости и зверства. С особой злостью белые карали комиссаров, которые не смогли или не успели покончить с собой. Самая разнузданная фантазия заплечных дел мастеров не может придумать ничего более жестокого, чем те пытки, которым подвергали коммунистов. В ужасе содрогнулось бы средневековье. Шашками вырезали ремни на спине и звезды на груди, загоняли под ногти деревянные шпильки, выпускали кишки и приколачивали их к дереву в то время, как жертва, подгоняемая раскаленным шомполом, бежала вокруг ствола выматывая из себя внутренности.

Терзали комиссаров и жен их. Мучили в пытках мужиков из комитета беднейших крестьян. Искали по хатам вещи из ограбленных имений. Находили в убогих, темных горницах старинные лакированные комоды, инкрустированные бронзой и перламутром дорогие стулья, подушки из алтабаса, бронзу. И тогда целые семьи вешали, вешали, вешали. Отбирали распределенную ревкомами господскую землю и возвращали помещикам.

Зверства белых наполняли сердца народные гневом, заставляли хлеборобов, еще недавно восстававших против Советской власти, снова искать помощи у большевиков. Даже Махно готовился к очередному союзу с Лениным и Троцким. В Крыму поднимали голову, притихшие было, красно-зеленые отряды. Белое дело само ковало победу для стана революции.

Июнь, по-старославянски – червень. Только тут в Северной Таврии Суров понял, почему предки так называли первый месяц лета. В селе было столько вишни, что издали деревья казались красными. Драгуны только ягодами и питались. Каждый день – вареники со сметаной. Драгуны делали их сами. Черпали кружками из ведер парное молоко.

Голубой тенью рисовались окраины Мелитополя. Рядом с дымящей кухней развернулись батареи. Орудия били прямой наводкой по городку. На флангах стояли казаки. С моря высадился десант. Части 13-й красной армии в панике отступали.

В начале июня 1920 года белые заняли Мелитополь. Барон Врангель лично примчался в город из своей ставки с Перекопа. Прибыл под вечер и прямо со станции проехал на автомобиле в церковь. Зазвонили колокола, вылезли попрятавшиеся священники. На улицах не протиснуться в толпе. Многие кричали «ура», хотя большинство все еще не верило избавлению от власти большевиков. Обыватели опасались возвращения красных. Некоторые не спешили выходить на улицу и боязливо смотрели из-за штор, раздвинув цветы герани. Хозяйка, у которой некогда жили Бахин с Лизой, стояла на тротуаре, вытирая глаза платком и помахивая рукой казакам.

Батарея Ордынского осталась на окраине, ожидая приказаний, а Суров поехал в город в роли квартирьера. Внезапно на Бульварной улице его лошадь схватил под уздцы какой-то господин в соломенном канотье.

- Ротмистр! - кричал он. - Помогите! Там в подвале заперты люди!

- В чем дело? - нахмурился Суров. - Немедленно отпустите мою лошадь.

Ротмистр машинально положил руку на эфес шашки, канотье в страхе отпрянуло.

- В этом здании располагалось ЧК, господин ротмистр! - незнакомец прижимал к груди свою легкомысленную шляпу. - Я известный в городе либерал Федяшев, непременно запомните мою фамилию, это я первый заявил вам о зверствах большевиков!

Либерал Федяшев распахнул воротину и Суров въехал во двор уездной ЧК. За ним последовали драгуны. Костомаров сбил замок и первым шагнул в подвал. Суров хотел пойти за ним, но отпрянул, зажав лицо ладонью.

- Боже, что за вонь!

- Известное дело, узилище, - ухмыльнулся Костомаров и стал спускаться по мрачной каменной лестнице.

- Я расскажу всему миру о зверствах большевиков! - суетился либерал Федяшев.

- Хорошо, хорошо, - Суров отодвинул его и пошел в сторону на свежий воздух.

Из подвала, словно тени поднимались заключенные. Некоторые опирались на плечи драгун. Одну девушку Костомаров вынес на руках. У нее стальными прутьями были перебиты ноги.

Неожиданно Суров вздрогнул. Среди освобожденных шла барышня, как две капли воды похожая на Ольгу, только волосы ее были спутаны, глаза погасли, она опиралась на плечи двух изможденных мужчин. Позади нее шла девушка со светлыми льняными волосами. В ее голубых глазах дрожали слезы. Ветер трепал рубище, в которое превратилась одежда арестантов.

Еще не веря своим глазам, Суров окликнул:

- Ольга!

Она обернулась. Теперь Суров был абсолютно уверен. И Ольга узнала его. Ее глаза вспыхнули, как звезды в ночном небе. Суров подбежал и обнял ее.

- Я же говорила, вам стоит жить, хотя бы для таких моментов, ротмистр, - улыбнулась Ольга.

И эта растерянная улыбка на ее измученном лице раздавила Сурову сердце. Николай схватил потемневшее, перепачканное лицо Ольги и стал целовать его, стараясь своими ласками смыть грязь с ее кожи. Ольга отстранилась:

- Николай, познакомься – это мой муж Степан. Я думаю, он тоже хочет поблагодарить тебя за наше избавление…

Хмурый, широкоплечий, словно выбитый из гранита мужчина, по виду – рабочий, протянул ротмистру широкую, шершавую ладонь. Суров растерянно скрепил рукопожатие.

Ольга качнулась, муж хотел ее поддержать, но она остановила его:

- Ничего, Степан, мне уже лучше. Вы идите, я вас догоню.

Лиза и Бахин вышли за ворота, им, как и большинству арестованных хотелось поскорее покинуть этот темный двор. Но Гонта не ушел. Он встал возле каменной колонны у ворот. Облокотился, чтобы не упасть. В первый вечер заключения красноармейцы сильно его помяли. Потом были допросы и холодный, промозглый подвал. Несколько дней, пока шел бой, их не кормили и не давали воды. Чтобы не упасть Гонта держался за решетку ворот. Ольга недолго говорила с белым ротмистром. Потом провела рукой по его лицу, попрощалась и подошла к Степану. Ротмистр смотрел ей вслед. Взгляд у него был, как у раненой собаки.

- Что за франт? - спросил Степан.

- Старый знакомый, - ответила Ольга.

- Ну-ну, - покачал головой Гонта, разговаривать ему не хотелось.

Недавние заключенные поспешили скрыться в свалившихся на город сумерках.

Казаки колонной двигались по мостовой. Гремели орудийные повозки. Тьма быстро обрушилась на город. За окраиной пылали зарницы, там шел бой.

«А почему собственно я решил, что она свободна? - думал Суров. - Молодая, умная, красивая женщина. Конечно, она замужем. С чего мне пришло на ум, что она должна быть свободна? Я ее совсем не знаю. Какие-то нелепые, урывчатые встречи на запыленных дорогах войны. С чего я себе все это нафантазировал? Болван, маразматик, контуженный романтик! Сцена, конечно, была замечательная! Это мой муж – познакомься! Идиотское положение, врагу не пожелаешь! Хотя мы и есть враги… Но почему она оказалась в этом подвале? Хотя, теперь это уже не имеет значения. Пусть отправляется с этим мужиканом на все четыре стороны…Мне-то какое дело? Или мне есть до этого дело? Самое важное дело, важнее всей этой войны, революции, важнее всего… Только к чему теперь все это?»

Суров никак не мог забыть ее взгляда. Тонкая улыбка. Глаза-звездочки…

- Седлать, заамуничивать! - прозвучала команда.

Донская батарея, не успев разместиться в соседнем доме, уже выступала на фронт. В Мелитополе отдыха не было. Старания квартирьеров были напрасны. Суров вскочил в седло и вскоре степной ветер выдул из его головы усталые мысли.

Глава 3

Авантюра

Август – сентябрь 1920 года.

Серое утро в бледно-розовых полосах зарниц. Начало августа 1920 года.

Из Таврии отряд перебросили снова в Крым. Эшелон шел быстро. В одну ночь довез до Феодосии.

Пробился сквозь облака блеклый день, нагоняющий скуку. Обыденный день с желтой пылью и низким небом. Деревья роняли золоченую листву на стволы пушек. Орудия и зарядные ящики покачивались на платформах. Квелое небо простиралось над городом в сиянии тускнеющего солнца. Меж путями строились шпалерами батальоны мобилизованных. Чуть дальше возле полутемного перрона стояли длинные, пахнущие йодом санитарные поезда. Там шла выгрузка раненых.

Эшелон остановился на запасном пути около моря. Один солдат, из пленных красноармейцев, взятых в Северной Таврии, был родом из Вятки и никогда не видел моря. Он выглянул из теплушки и восхищенно воскликнул:

- Глянь-ка, речка! А воды-то сколько!

В лодке, подбоченись, стоял старый рыбак. Он глубокомысленно поправил:

- Эх ты, деревня. Это ж море.

- Море?! - вятич спустился к морю, зачерпнул воды и хотел напиться, но глотнув, сплюнул и долго вытирал ладонью вмиг просоленный рот.

Старик в лодке покачал головой. Утреннее, тихое время. Рыбацкие лодки в море под золотеющим небом. Отражения скал едва подрагивают в синей бухте. Пароходы, скрипя ржавыми цепями, медленно кренятся на якорях. Белые паруса, как видения среди безмятежной синевы. Старик в лодке равнодушно толкнул румпель, подставляя нос шлюпки резвой волне и пошел рыбалить.

Драгуны выводили по сходням коней. По настилу грохотали орудия и зарядные ящики. Эскадрон и обе батареи пошли в центр города и построились на площади в широкое каре. Приехал генерал Врангель. Как и мечтал Суров зимой под Ольгинской на Дону, барон сказал речь и наградил дивизион серебряными трубами на Владимирской ленте. Под копытами коней шуршали сухие листья акаций. Среди тыловиков мялся штабс-капитан Етупский.

- Воображаю, как он осекся, - шепнул Ордынский на ухо Николаю. - Спал и видел, чтобы нас расформировали…

Суров слегка поднял уголки губ. Серебряные трубы батарея захватила еще в 1919-м в Ромнах, а Владимирская флюгарка была испокон веков. После смотра отряд пошел на пристань и начал грузиться на пароход. По иронии судьбы это был все тот же «Аю-Даг», и вздорный капитан опять кричал что-то в рупор. Похоже, у него это было нечто вроде ритуала.

Офицеры слонялись по пристани. Суров смотрел, как грузят лошадей на судно. Лебедка подхватывала их под брюхо широкой подпругой и тянула вверх. Потеряв под ногами опору, лошадь повисла неподвижно, и лебедка спокойно перенесла ее в трюм. Ротмистр подумал, что также грузилась, наверное, британская легкая кавалерия перед отправкой в Балаклаву. Англичанам это путешествие ничего хорошего не принесло…

- А нам? - сказал вслух Суров.

- Что? - обернулся к нему Бумарцев тоже увлеченный сценой погрузки.

- Ничего, поручик, проследите здесь, - Суров махнул рукой и пошел вдоль пирса.

К вечеру все снаряжение и лошадей подняли на борт. «Аю-Даг» отошел от пристани.

Задуманный Врангелем, десант на Кубань был, конечно, очередной авантюрой. Начать с того, что это была чрезвычайно секретная информация. Но это был секрет Полишинеля – известный всем. Об этом болтали грузчики в порту, рыбаки в Феодосии, жители кубанского побережья. Конечно, знали о нем и красные. Единственное, что удалось сохранить в тайне – это место высадки.

Под покровом ночи вышли в открытое море. В темной вышине растянулся белесой тенью млечный путь. Грандиозная россыпь звезд южного неба, словно мелкие бриллианты на черном бархате. И отблески созвездий на волнах.

Шли недолго. Вскоре пароход приблизился к группе судов. Это был сборный пункт. Суда стояли на рейде с погашенными огнями. Корабли прибыли из разных портов Крыма. В полночь все собрались, выстроились в кильватерную линию и двинулись на север.

Ширина пролива всего верст семь. На таманском берегу полно красных наблюдателей.

- Не курить, не разговаривать, - хрипит простуженный Шапиловский, обходя на палубе посты.

Только Шапиловского с его везением могло угораздить простудиться летом.

Безлунная ночь – пособница разбоя. Пароходы медленно идут друг за другом через Керченский пролив. Суров вышел на палубу и прислонился к лееру. Мучительно хотелось курить. Чтобы отогнать назойливые мысли, Николай решил думать о вещах посторонних, лучше всего философского свойства.

Эпическая стихия моря с его просторами, с привкусом горькой соли, жизненной силы и свежестью ветра, с вольным и размеренным дыханием приливов и отливов значительна, как метафора самой жизни. С глубиной, в которой можно утонуть и которую невозможно постичь. От апокалиптических картин жуткого шторма до идиллии песчаного пляжа. С яркими красками рождения рассвета и смертельной опасностью сведенных, в холодной волне, судорогами мышц. Это древняя, как мироздание стихия, воспетая гомеровским стихом, тесно связанная с всепоглощающей космической далью и мелочью человеческой жизни, во всей ее телесности и очевидной предметности – абсолютно поэтическое начало и абсолютный реализм. Во всем своем торжественном величии и мокрой шелухе прибрежного мусора.

Ночь еще властвовала повсюду, луна освещала контуры туч, но по краям тьмы уже бежали серебряные отблески. Волны тихо стучали в стальные борта судов. Небольшой разнокалиберный флот остановился посреди Азовского моря с потушенными котлами, чтобы дым не выдал присутствия. Но предательский рассвет уже брезжил над горизонтом.

Рано утром в тумане послышалась отдаленная стрельба. Ожила станица Приморско-Ахтарская. Красные заметили корабли. Больше медлить было нельзя. Суда пошли к берегу, с бортов в воду скользили десантные баржи.

Белые части высадились на кубанском берегу. Построились на окраине станицы. Быстро отбросили большевиков от берега. И двинулись вперед.

Операция имела двойной смысл. Во-первых, ударить на Ростов и Екатеринослав, а во-вторых, оттянуть на себя силы красных из Северной Таврии, где шли ожесточенные бои.

Море у кубанского побережья оказалось очень мелким. Высадку вели при помощи штурмовых железных барж с мотором.

Вскоре на «Аю-Даге» смолк гомон десанта и установилась привычная палубная атмосфера. Полковник Шапиловский лежал с температурой у себя в каюте. Поэтому его отряд выгрузить забыли. Но никто из офицеров не возражал и не бежал докладывать начальству. Жизнь на пароходе имела свои преимущества.

Только в полдень с мостика примчался генерал Колзаков и устроил грандиозный разнос. Батарею и эскадрон спешно погрузили на баржи. Считалось, что за операцию отвечает генерал Улагай, но он преспокойно сидел в Крыму. Фактически на месте войсками командовал генерал Бабиев.

На берегу батарейцы приводили в порядок запряжки. Колеса орудий вязли в мокром песке. Передовые части давно ушли вперед и на пляже остались только обозы, женщины и дети. Бред, какой-то брать с собой семьи в набег! Но многие офицеры опасались расставаться с близкими, особенно после Новороссийской катастрофы.

Наконец отряд построился и отправился на поиски Кубанской дивизии. Только Суров и несколько драгун остались на берегу, чтобы найти повозки. Возле станицы десант оставил груды боеприпасов. На песке скопились штабеля ящиков со снарядами. Их надлежало отправить следом за батареями.

К вечеру все пароходы и два миноносца, что охраняли десант, снялись и ушли в Крым. Появилось тягостное ощущение, что путь к отступлению отрезан. Предстояло двигаться на Ростов, по краю Азовского моря, чтобы соединиться с основными силами в Таврии, но для этого надлежало пройти путь, который в 18-м году занял несколько месяцев. Была, конечно, надежда на казачьи восстания в красном тылу, но она таяла с каждым днем. Только отряд генерала Фостикова, который со временем разросся до нескольких тысяч сабель, занял несколько станиц и партизанил по тылам большевиков. Так, повстанцы оттянули на себя часть войск 9-й Кубанской армии РККА. Казаки наводили ужас на гарнизоны, создавая иллюзию широкомасштабного мятежа. Именно благодаря этому десант Улагая не смели в море в первый же день. На Тамани всего около шести тысяч белых противостояли тридцатитысячной орде большевиков.

Пока драгуны шарахались по станичным улицам в поисках подвод, Суров решил искупаться. Но не успел он стащить сапоги, как вздрогнул от орудийного грома. Снаряд крупного калибра попал в угол соседней хаты и разнес кладку. Ротмистр отмахнулся от кирпичной пыли, подхватил сапоги и помчался прочь.

Оказалось, сразу после ухода белых судов, красный буксир притащил к берегу баржу, на которой стояла мощная 152-миллиметровая гаубица образца 1909 года. Тяжелые снаряды рвались по всей Приморско-Ахтарской.

Счастье, что у красных не было военного флота. Однако и пальба этой одинокой пушки вызвала панику. Войск в станице практически не осталось. Особая группа ушла вперед. Отдельный отряд генерала Черепова из юнцов Корниловского военного училища и Черкесского дивизиона, всего около 500 штыков, высадился в районе Анапы. Тут на пляже остались только беженцы и драгуны Сурова.

Ротмистр осмотрелся. Свистели осколки. Мимо пробегали перепуганные женщины, у некоторых на руках кричали грудные дети. Среди кибиток метались ошалевшие обозники.

Тут Суров заметил английское орудие на пристани. Очевидно, его оставили именно на случай прихода красных с моря. Суров бросился к пушке. Кликнул драгун. В передке нашлись снаряды. На горизонте в сиреневой дымке виднелся красный буксир. Ордынский как-то показывал Сурову, как управляться с орудием, но Николай толком не запомнил, да и английская система была ему незнакома. Однако иного выхода не было. Надо было отогнать красный буксир.

Драгуны поставили орудие на прицел и вкопали сошник. Суров открыл затвор, Костомаров зарядил. Суров дернул за что-то, но выстрела не последовало. К делу подключились драгуны. По очереди дергали за все, что имело вид спуска. Но… тишина. Суров досадливо вздохнул, почесал затылок, и вдруг орудие ахнуло. Все оглохли, солдат окутало облаком дыма. Оказалось, Костомаров случайно дернул за спуск.

Среди моря поднялся фонтан пенных брызг. Снаряд лег с большим недолетом. Но это было уже что-то… Пользоваться прицелом Суров не умел. Он просто поднимал ствол, чтобы увеличить дистанцию. Вскоре снаряды стали ложиться кучней возле баржи, и красный буксир потащил ее прочь от греха подальше.

По пляжу тянуло пороховой кислятиной. Станица опустела. Зато осталось несколько ничейных повозок, чем Суров не преминул воспользоваться. Драгуны быстро погрузили снаряды и отправились догонять своих.

Степь белела сухой полынью. Небольшой обоз двигался, заметаемый пылью, словно колонна переселенцев по Дикому Западу. В любой момент можно было ожидать нападения красных. Части Бабиева были уже далеко. В стратегических целях был пущен слух о неких «Главных силах Улагая», которые вот-вот прибудут на подмогу. Все, в том числе и Суров, в это верили. В противном случае никто бы не отправился в этот самоубийственный набег. Поверили и красные. Они маневрировали, опасаясь фланговых ударов. Иначе давно смели бы десант в море. Однако в реальности никаких «главных сил» не было и в помине.

Весь этот рывок генерал Врангель затеял с одной единственной целью. Перенаселенный беженцами Крым сожрал все запасы. Зимой обитателям полуострова грозила голодная смерть. По большей части все летнее наступление Русской армии было бандитским налетом. Пока войска держали фронт и проводили запутанные маневры, из Таврии через Геническ шел вывоз пшеницы в Крым и за границу. Врангель готовил запасы на зиму и платил долги иностранным кредиторам.

Тем временем, обоз Сурова плутал по степи в поисках дивизии. Когда стемнело, хотели заночевать на каком-то хуторе, но заметили возле околицы целую россыпь трупов. На мертвецах была форма с погонами. Суров предпочел объехать хутор стороной.

Только на следующий день в станице Роговской удалось догнать батарею Ордынского. Поручик чрезвычайно обрадовался встрече. Сказал, что они сами отстали и теперь ищут дивизию.

Тут в небе, над горизонтом лопнула шрапнель. Поблизости послышалась орудийная пальба. Оказалось, дивизия ведет бой у станции Тимашевка.

Возможно, успей батарея раньше, Тимашевку удалось бы взять с ходу. Но ни исхода войны, ни даже исхода этой нелепой десантной операции сия расторопность не предопределила.

Цепи залегли на подступах к станции и лениво перестреливались с неприятелем. Какой-то солдатик откинулся на спину и легкомысленно жевал травинку, уставившись в небо. Вдруг он встрепенулся от дробного топота. Развернулся и припал к винтовке. Мимо промчался вестовой, подлетел к Ордынскому и передал приказ Бабиева:

- Батарея наметом вперед!

Орудия покатились к передовой. Драгуны рассыпались цепочкой и следовали рядом по обочине дороги. Ордынский удивился, разглядывая повеселевшие лица солдат.

- Смотри-ка, идут, как на праздник.

Суров покачал головой:

- Просто отдохнули немного. Посмотришь, скоро картина переменится…

После упорного боя красных удалось выбить со станции. Бабиев приказал выставить охранение. Остальные отправились искать ночлег.

Поручик Бумарцев притащил самогонки. Расположились в саду. Выпили, помолчали… Нарушил тишину Суров:

- Вот ведь какое дело… Отправляя нас в десант, Врангель говорил: «Не оглядывайтесь. Идите вперед, прямо на Екатеринодар, а там казаки восстанут поголовно».

- Очень энергичный приказ, - грустно улыбнулся Ордынский.

- Но мы ведь оглядываемся…- продолжал Суров.

- Потому что жить хотим, - резюмировал Бумарцев.

И на это никто не смог возразить.

Безлунная, черная ночь пала на степь. Жаркие ветры гудели над травостоем. А в глубине прятался бледно-розовый клевер, перемешавшийся с повителью и мышиным горошком. Суховей дул третьи сутки. Земля пошла паутиной трещин и напоминала безжизненную пустыню. Горячий ветер обжигал лица. Он дул с постоянным тугим напором, не принося свежести, не позволяя надышаться. Только исполинский чертополох на толстом колючем стебле не сдавался засухе.

От жары спасались на бахчах. Арбузы и дыни стали основой пропитания. Даже лошади ели арбузы.

Ротмистр достал складной нож и резал куски от спелой дыни. Сладкий сок катился по щекам. Мякоть сочная и прохладная сняла усталость и утолила жажду.

- Опять мы на Кубани, - вздохнул Суров.

- Для меня это уже в третий раз, - усмехнулся Ордынский.

- Как-то мы сроднились с Кубанью, - заметил Бумарцев.

И все неожиданно рассмеялись. Впервые без оттенка горечи. Даже удивительно, как этот привкус степей, привкус полыни, навсегда стал неизбежным в беседах, смешиваясь с горечью морской соли, с горечью поражений Белого движения.

Высадка белого десанта на Кубани очень встревожила командование Красной армии. В городах шли сплошные мобилизации, «неделя борьбы с Врангелем» сменялась неделей «красного добровольца». Для общего руководства из Баку был срочно вызван Орджоникидзе. А чтобы не дать Врангелю подбросить на Кубань новые резервы, в Северной Таврии началось наступление 13-й и 2-й Конной армий. На Кубань были брошены массы красных войск, и поголовного восстания казаков не случилось. И все-таки кубанцы на этот раз встретили белых довольно радушно. Казаки уже отведали большевистского рая. От былой враждебности не осталось и следа.

В первые дни десант Улагая понес серьезные потери, но хорошо пополнился добровольцами из кубанских станиц. Удачным оказалось и место высадки – станица Приморско-Ахтарская. С севера растянулся ряд болотистых озер. С флангов десант был надежно прикрыт. С южной стороны к станице примыкали кубанские плавни – надежное убежище в случае поражения.

Красные спешно подтягивали войска, но еще не успели собрать их в единый кулак. Поэтому генерал Бабиев надеялся разгромить подходящие колонны противника поодиночке.

Еще до рассвета, прозвучала команда: выступать. Эскадрон быстро пересек дорогу и пошел прямо на север. Позади грохотали орудийные запряжки. Долго шли рысью, не обращая внимания на отдельные выстрелы, что гремели из темноты, то справа, то слева. Невидимые, напоминали о себе красные разъезды.

Вдруг примчался и осадил коня Бабиев:

- Ну что, орлы, притихли? Сердце бьется и хвост трясется?

Когда совсем рассвело, отряду удалось оторваться от преследования. Впереди раскинулась станица Семенцево. Красные мирно спали по хатам. За околицей маячили редкие часовые. Ордынский приказал снять орудия с передков и дать залп. Оглушительный рев шрапнели провыл над крышами. Посыпались оконные стекла. Запылала солома. Казаки ворвались в улицы сплошной конной массой.

Серое небо с проблесками зарниц осветило степь и хаты. Красные частью сдались, частью разбежались. Казачьи сотни преследовали их и гнали назад в станицу. На площади уже стояла большая толпа пленных красноармейцев.

Подошли и остановились обе батареи. Бабиев разрешил отдохнуть. В хаты не пошли. Жара. Легли на землю и тут же заснули. Шли ведь полночи. Вдруг:

- Подъем!

Загремела команда. Драгуны, матерясь, снова карабкались в седла.

- По коням! Садись! Рысью ма-арш!

Сонные ездовые запрягали лошадей. Батареи спешно выдвигались на позицию. Разведчики донесли, к станице подходят крупные силы красных.

Возле стога на холме Бабиев устроил наблюдательный пункт. Генерал подозвал Ордынского и рассматривал что-то в бинокль.

- Вон там, - показал Бабиев, - подходит красный батальон. Они ничего о нас еще не знают, идут колонной. Подъезжайте как можно ближе и, пока они не развернулись в цепи, ахните по ним картечью... Я послал за полками, но они не успеют. Надо ударить сейчас иначе момент упустим. Я соберу казаков, драгун и атакую с фланга. Понятно?

- Так точно, ваше высокопревосходительство!

- Хорошо. С богом!

Обе батареи выскочили из-за скирд и покатили по гребню холма, потом свернули на дорогу. На ходу прозвучала команда:

- Галопом ма-арш!

Батареи, в развернутом фронте, быстро перешли с рыси в галоп. Ездовые хлестали лошадей. Красные двигались по дороге, пытаясь различить, кто там скачет в пыли.

- Поорудийно направо ма-арш!

Мутная завеса еще скрывала запряжки, но красные уже опомнились и дали нестройный залп. Во второй запряжке упала лошадь, потом другая. Но орудия были уже близко.

- Налево кругом. С передков. К бою!

Орудия спешно развернулись. Снялись с передков. Встали на прямую наводку. Первый же залп разнес красную колонну в клочья.

Страшное зрелище, когда батарея бьет с короткого расстояния прямой наводкой. Задние ряды попятились и побежали в панике. У Бабиева под рукой был взвод казаков, несколько штабных и эскадрон Сурова. Генерал развернул конницу и лавой атаковал неприятеля. Красные тут же побросали винтовки и начали поднимать руки. Батареи взялись в передки и пошли рысью назад. Тут только комиссары заметили, что белых не более полусотни.

- Товарищи, их немного, - крикнул один. - Переколем гадов!

Двое красных вырвали из земли винтовки и бросились на Бабиева. Он издали выделялся своей фигурой, и широкими погонами с генеральским зигзагом. Шашку он держал в левой руке, а повод в зубах, правая рука высохла от старой раны. Тридцатитрехлетний генерал-инвалид показался большевикам легкой добычей, но как же они просчитались. Бабиев левой рукой легко отразил направленные на него штыки и двумя взмахами клинка расколол обоим комиссарам черепа. Пехота замешкалась.

- Не жалей! - крикнул Бабиев. - Руби их всех!

Ряды красной пехоты смешались. Ордынский повернул батарею, с ходу снял орудия, поставил на позицию и снова ударил картечью по толпе, рискуя зацепить своих. В это время мимо на рысях подошел казачий полк. Пошла рубка. В минуту пехота красных была уничтожена. Казаки бросились грабить мертвых.

Бабиев нагнал батарейцев.

- Правильно сделали, поручик, что открыли огонь, - сказал генерал, переводя дух. - Правда и нас чуть не угробили, зато ударила картечь весьма вовремя.

Мимо ехал Суров. После рубки у него были безумные глаза. На бледном лице чернели следы чужой засохшей крови. Не заметив Ордынского, он проехал шагом. За ним следовали драгуны. Шашки, до сих пор не убранные в ножны, подрагивали в руках. Сотни трупов лежали вокруг хутора. Трудно было поверить, что минуту назад по полю шел целый батальон…

Синяя речка с песчаной косой, а над ней безбрежная, кроткая тишь. В небе заливаются жаворонки. Ясный сон летнего дня, фырканье лошадей, проворный свист крошечных куликов, а в отчужденных сердцах пустота. Дымные облака махорки стелются над конным строем. Отбить дурманом табака мысли. Да, разве отобьешь. Тут нужен самогон, а еще лучше спирт.

На закате дивизия подошла к побережной станице Ольгинской. Порядком усталые собирались заночевать. Стали слезать с коней. И тут прибежала казачка:

- Чего ж вы прохлаждаетесь, а? За околицей, красные окружили юнкерей!

Снова в седло. Бабиев уже командует:

- Поторопимся, братцы! Пока не стемнело. Полки – шагом! Чтоб кони отдышались для возможной атаки. А вы, батарейцы – за мной на рысях!

Сотня казаков поднялась за генералом. Следом покатили орудия. Сурову не хотелось далеко отпускать Ордынского, и он поторапливал драгун. Эскадрон держал батарею в поле зрения.

Издали верстах в пяти послышались выстрелы. Эскадрон выехал за околицу. В поле разворачивались красные цепи. Неприятель еще не заметил казаков, которых вел за хатами Бабиев. Батареи подошли вплотную, развернули фронт и ахнули картечью. Бабиев атаковал красных с фланга. Часть удрала, часть сдалась, а часть была перебита. Но тут, с другого конца растянувшейся по степи громадной станицы, повалила новая масса пехоты, громко гомоня и размахивая красными флагами. Орудия ударили бегло шрапнелью, но это бегущих не остановило. А были их – орды!

- Почему они не стреляют? - удивился Суров.

- Черт его знает, - пожал плечами Ордынский.

- Что-то орут, ничего не разобрать…

- Их слишком много.

- Да, нам их не сдержать…

Друзья уже готовились к отступлению, и тут Суров увидел в бинокль, что красные на ходу бросают флаги и втыкают винтовки в землю. Ротмистр засмеялся и повернулся к казакам:

- Куда вы, герои?

Казаки поворачивали коней, озираясь в страхе на несметные полчища большевиков, мчавшихся по лугу.

- Не бойтесь, - смеялся Суров. - Они сдаются.

- Николай, - сказал Ордынский. - Лучше не подпускать их близко к орудиям. Прикажи своим драгунам…

- Понял, - Суров развернул каурую кобылу. - Держите картечь на всякий случай.

Эскадрон рассыпался по полю, преградив красным путь. Подскочил генерал Бабиев:

- Ох, сколько же их!

- Тысячи три, - сказал Суров оглядев гигантскую толпу.

Оказалось, что после безумной рубки, несколько красноармейцев прибежали к своим с криками: «Белые идут, всех решают!».

Батальоны из недавно мобилизованных крестьян перекололи комиссаров и побежали навстречу белым, сдаваться.

Бабиев тут же сформировал из них полки. И они вполне добросовестно сражались на стороне белых. Какое-то время…

От крайних домов станицы махали юнкера Константиновского пехотного училища. Они засели в окопах, и держались на последнем издыхании. Юнкера первыми сошли на берег в Приморско-Ахтарской, и ринулись в бой. Решительно продвигаясь вперед, они потеряли связь с дивизией, а главное, у них почти закончились патроны. Подход конницы Бабиева спас юнкерам жизнь.

Стемнело. Сил уже не было. За сутки отряд прошел более семидесяти верст походом и выдержал несколько боев. Но на этом наступление белых по Кубани закончилось. Десант Улагая не продвинулся больше ни на шаг. Правда и большевикам потеснить конницу Бабиева не удалось.

Поэтому 9 августа красные начали наступление против частей Шифнер-Маркевича и Казановича, одновременно атаковав терцев, прикрывавших на кубанском берегу Ольгинскую. Терцы не выдержали и начали отступать.

Штаб десантного отряда, расквартированный в станице, отходил под огнем противника. Генерал Шифнер-Маркевич сообщил Улагаю о начале отступления. Телеграфировали и Бабиеву, но ответа не последовало. Связь с генералом прервалась.

Между Крымом и Кубанью начали сновать аэропланы белых. Авиаторы доставляли донесения и связных. Улагай приказал войскам отходить к станице Ново-Нижне-Стеблеевской и отправил отчаянную телеграмму Врангелю:

«Ввиду обнаружения вновь прибывших свежих частей противника и подавляющей численности врага считаю положение серьезным и прошу спешно выслать к поселку Ахтарскому суда, для обеспечения погрузки десанта».

Однако генерал Бабиев, находясь на передовой, не считал положение плачевным. Узнав об этой переписке, он отправил Врангелю донесение от своего имени. Связи с Улагаем у Бабиева не было, поэтому он послал нарочного с авиатором к Главнокомандующему лично.

В донесении говорилось, что конница Бабиева нанесла красным жестокий удар, захватила на кубанском побережье Брыньковскую и Ольгинскую, взяла несколько тысяч пленных. Ситуацию на фронте генерал считал благоприятной и не видел никаких оснований для прекращения операции.

Врангель решил выяснить все сам. 11 августа он отправился в станицу Таманскую.

На полдень назначили станичный сбор. Местные священники уже суетились с молебном.

Врангель приехал в автомобиле. Станица была почти пуста. Немногие оставшиеся казаки казались совершенно запуганными, не верили в успех и с ужасом ожидали возвращения красных. Основные части десанта отступали верстах в десяти к востоку от станицы. Боеприпасы заканчивались. Поголовного восстания против Советской власти не произошло. Врангель понял, что потерпел фиаско.

Эскадрон Сурова отходил на юг, к плавням. Шли ночами, от бахчи к бахче. Арбузы спасали от голода а, главное, от жажды. О снабжении войск в очередной раз никто не позаботился. Позади катились батареи. Подъехал Ордынский. Суров узнал его даже в кромешной тьме.

- Мы в сплошном кольце врагов, - шепнул Евгений.

- Боже, как же хочется курить, - Суров вынул ноги из стремян и безвольно повесил их вдоль лошадиных боков. - Устал, как собака.

- Ты слышал, что я сказал? Мы в окружении.

- Да. Это не новость. Мы три года в сплошном окружении.

- Что ты намерен предпринять, в случае? ...

- В каком случае?

- Смотри, я специально сохранил два патрона в кармане гимнастерки. Для себя.

- Зачем два? Боишься промахнуться?

- Один может отсыреть. Да и вообще, на крайний случай…

- В крайнем случае, для нас и красные пули не пожалеют.

- Смерти я не боюсь, мне отвратительны пытки, унижения…

При отступлении Суров не раз видел, как казаки добивали своих тяжелораненых. Ни обозами, ни лазаретами десант Улагая не располагал. На рассвете, в лазурном небе, над колоннами появился аэроплан. Он чертил в воздухе причудливые фигуры.

- Прицеливается, - сказал Бумарцев. - Сейчас начнет бомбардировать.

- Вряд ли, - сказал, присмотревшись, Суров, - У него эмблемы, а не звезды. Это наш. Наверняка привез донесение.

Все ждали приказа отходить на Приморско-Ахтарскую. Туда уже отправились обозы.

Но выяснилось, что за ночь красная Азовская военная флотилия заминировала выход из бухты, и высадила Морскую дивизию, заняв станицу и отрезав белых от базы.

Дни проходили в боях и походах, похожие один на другой. Ни у кого не было ни календарей, ни часов. Суров не знал, какой идет месяц, а время дня отличал только по солнцу. Николаю казалось, что он переживает одно и то же в сотый раз. Наутро он не мог вспомнить, что случилось в прошлом бою, что в позапрошлом, а что год назад. Его слова, о быстрой смене бодрого настроения у солдат, сбылись. Лица драгун стали серыми, как в дни отступления к Новороссийску. Все та же кубанская степь расстилается вокруг, все тот же белый ковыль, волнами идет под ветром. Среди высокой травы противно нудят пули.

Верстах в трех гудел за туманом красный бронепоезд. Красные обкладывали конницу Бабиева тесным полукольцом. С раннего утра до позднего вечера шел один непрерывный бой. Но белые еще огрызались. Отходили, но не бежали. Батареи шли челноком. Одна работала, другая неслась вперед по самому краю морского берега, выскакивала в голову колонны и вставала на картечь.

Иногда Бабиев считал обстановку благоприятной для атаки. Тогда сразу отбрасывали красных на версту-две, и вся колонна спешила на рысях пройти хоть часть пути без боя. Но вскоре кольцо опять сжималось.

Уходя от преследования, дивизия укрылась в плавнях. Шумели камыши, склоняя бодыли, словно султаны гусарских киверов. Темнела под копытами коней болотистая хлябь. Под вечер ручей преградил дорогу. Низина, заросшая непролазным темным ивняком. В полуверсте впереди светился огнями хутор. К нему через болото вела дамба. Но возле хутора уже окопались красные. Дивизия оказалась в тупике. С двух сторон топь, впереди неприятель.

Острая осока по берегу, да желтая песчаная отмель, уходящая в мутную тьму, заросшую илом. Тени от нависших деревьев дрожат на воде. Палая листва колышется на легкой волне, поднятой копытами коней и колесами орудий.

Бабиев подозвал командира казачьей сотни:

- Есаул, вы должны взять хутор. Атакуйте по дамбе. В этом наше спасение. Бог вам в помощь.

Есаул задумчиво грыз мокрый ус.

- Ступайте! - повысил голос генерал.

Суров не верил своим ушам. Атаковать в конном стою через плотину в полверсты? Пулемет красных выкосит сотню за две минуты. Казаки не проскочат и половину пути. Но есаул ответил:

- Слушаюсь.

И развернул коня.

- Стойте, - окликнул его Бабиев. - Чтобы отвлечь внимание красных, я сейчас ударю всеми силами с фланга. Воспользуйтесь моментом.

Есаул подъехал к своим – человек пятьдесят всадников – и ровным голосом скомандовал:

- Сотня, справа по три, шагом ма-арш!

И они пошли.

Эскадрон Сурова и полк казаков атаковали красных с фланга, но не смогли оттеснить противника. Кони топтались в заболоченной низине. Поручику Бумарцеву пуля пробила мягкую ткань руки. Суров подъехал, чтобы поддержать его.

- Не повезло, - скривился Бумарцев.

В этот момент на берегу возле хутора появились верховые.

- Наши! - крикнул Бумарцев. - Ей-богу, наши! Взяли хутор! Спасены!

Эти радостные слова звучали по рядам конных, как крик победы. Сурова замутило. Третий год они завоевывали села, станицы и хутора. Топтались по донским и кубанским степям, метались в полях Украины, а Ленин сидел все это время в Москве. Добровольцы радовались каждому взятому полустанку. А за спиной красных поднимались города и столицы. Большевистское правительство третий год распоряжалось Россией. Что могли противопоставить белые? Очередную армию с громким названием? Красные называли их белобандитами, так оно и было по сути… Степные орды, метущиеся в пустоте. Лишенные дома, государства, идеи… В сердцевине мировоззрения только страх и жестокость.

Конница двинулась по дамбе. На зарядном ящике ездовой перевязывал Бумарцеву руку. Мимо проехал давешний есаул, он был по-прежнему спокоен.

- Ну как? - спросил его поручик.

- Обошлось малыми потерями, - ответил есаул, - захватили врасплох.

Дивизия заняла хутор. Теперь от красных отделяло широкое болото. Можно позволить себе отдых, хотя бы на время. Снарядов почти не осталось, патронов – по две обоймы на человека.

Два дня дивизия приходила в себя. Батарейцы быстро обжились на острове. Бумарцев поправился, и даже успел приволокнуться за хозяйской дочкой – гарной, чернобровой дивчиной.

Пока обедали во дворе, девушка суетилась на летней кухне. Ловко подцепила рогачом чугунок с картошкой и водрузила на стол. Бумарцев плотоядно улыбался. Девушка кокетливо заслонилась косынкой и вихрем унеслась в хату.

- Шикарная девочка, а? - бросил небрежно Бумарцев.

- Неужели решили закрутить роман с хамкой? - спросил поручик Мамонтов.

- Отчего же сразу так – хамка?

- Да уж от природы, - усмехнулся артиллерист.

Несмотря на ранний час все уже прилично надрались и заговорили разом.

- Чертовски хорошенькая девчонка.

- Ты же боевой офицер, к чему сантименты?

- Может, завтра и живым не будешь, давай, рискуй!

- Ешь, пока рот свеж!

- Да, вы что, господа? Сплошная дура, без отметинки. Я этого нахлебался еще в третьем эскадроне, когда мы очищали Донецкий угольный бассейн. Через одну, пардон, сифилички. Мы прошли эту науку, увольте-с!

- Она, собственно, не дура, - пытался отстоять честь дамы Бумарцев. - Просто жеманится слишком.

- Ну, простите… Я, кажется, немного погорячился.

- У меня приятель спас девицу на водах, влюбился, венчались, оказалась такой стервой, что потом он мечтал ее снова утопить.

- Тоже история…

- Господа, должен сообщить вам интимную новость, - поднял бокал Бумарцев.

- Ты решил размножаться?

- Фу, Мамонтов¸ вы говорите, как красноармеец. И это, знаете ли, уже бросается в глаза…

- Первое, что бросается в глаза, это то, что ты дурак. Потом уже замечаешь, что брюнет и так далее…

- Я холостяк, неистовый холостяк.

- Этому надо положить конец! Давайте его женим!

- Я холостяк-рецидивист.

- Ай врешь, я знаю, что с этой девочкой ты хотел бы поиграть в папу и маму!

- Нужен он ей, как собаке боковой карман. Теперь девицы ждут комиссаров. Добровольцы – порченый товар. С тифозным душком…

- Ну, что вы право? ...

- А какие в самом деле бывают влюбленные?

- Они нюхают цветок, склонив голову набок, - неудачно скаламбурил захмелевший Ордынский.

Суров хотел поправить его. Он старательно вспоминал нужное слово, как человек, отчаянно ищущий ключ по карманам. Но слово не являлось на суд сознания и только где-то пряталось в тенетах памяти. Суров вынул из кармана френча папиросы и пошел за околицу. Ветер, полный степного дурмана, обдал его с ног до головы. Суров прислонился к плетню и тихо прошептал:

Идет кровавая страда

Вздымая черный прах

И скачет по степям беда

На взмыленных конях.

Красные все это время били по болоту из орудий. Посылали гранату каждые десять минут. Трепали нервы. Офицеры словно бравируя друг перед другом сели играть в карты в палисаднике. Поручик Мамонтов все время острил и временами очень удачно. Красные били наугад. Гранаты лопались с разных сторон хутора. Бумарцев медленно тянул карту, слушая остроты Мамонтова и усмехался. Вдруг все замерли, замолчали, прислушиваясь. Посвист снаряда. Рядом. Разрыв. Всплеск болотной грязи. И все облегченно вздыхают. Опять оживились в игре, до следующего разрыва.

Бабиев пытался связаться с остальными частями десанта, когда местный казак пробрался на остров через болота и сообщил о судьбе обозов из Приморско-Ахтарской. Они прошли через плавни и укрылись в трех верстах от хутора, но, с другой стороны, занятой красными. Сидят в камышах и ждут приказаний. Бабиев отправил казака обратно к обозу.

К вечеру хлынул дождь. По сигналу батарея Ордынского залпом смела неприятеля на открытой позиции у ручья. Сотни Бабиева перешли дамбу, ударили по растерявшимся красным и оттеснили их от проселка, ведущего в плавни. А по дороге уже нахлестывали коней бесконечные обозы. Они снялись, заслышав канонаду, как и было условлено. Когда красные опомнились и подтянули резервы, обоз уже проскочил дамбу и укрылся на хуторе. Остров скрыло сплошной стеной серого ливня. Теперь у белых были и патроны, и снаряды. Красным пришлось отойти. Орудийная нервотрепка временно прекратилась.

Бабиев дал войскам еще сутки отдыха, а потом двинул отряд на Ново-Николаевку. Суров, как и остальные думал, что они идут на соединение с главными силами Улагая. Но, как уже говорилось, «главные силы» были не более чем блефом белого командования.

Колона вышла с острова в полночь, в кромешной тьме. По счастью на дороге красных не было.

Конница то и дело останавливалась, давая обозам подтянуться. Рядом с повозками шли пленные красноармейцы. Чтобы разгрузить подводы, пленных одели в новенькую британскую форму. Несмотря на густую темноту никто из них и не думал разбегаться. Многие любовно ощупывали металлические пуговицы на френчах.

В станицу вошли, когда серые утренние сумерки еще дрожали в небе. Крупные капли сверкали на траве и бурьяне, свежие дуновения ветра просушивали землю. Недавний дождь оставил обширные лужи, разлившиеся озерцами и сиявшие на солнце.

Орудия катились по улице. На площади строилась пехота. Суров подумал, что это и есть главные силы Улагая. Драгуны повели лошадей в конюшню, а батарейцы стали распрягать запряжки. От усталости, людей качало.

Офицеры вломились в хату. Бумарцев воздвиг на стол громадный арбуз. Все застыли в предвкушении. Под ножом арбуз распахнулся, как роза. Лучший кусок с приставшей сладкой серединкой манил каждого и тут Ордынский схитрил.

- Стреляют! - крикнул он и, пока все озирались, завладел лучшим куском.

Когда же поручик оторвался от сладкой мякоти и выбросил шкурку, он огляделся и заметил, что остальные настороженно прислушиваются. Довольная улыбка сползла с лица Евгения. В станице действительно стреляли. Офицеры бросили арбуз и кинулись вон из хаты.

Костомаров протянул Сурову повод каурой кобылы.

- Что случилось? - спросил ротмистр.

- Да один из ездовых зашел в соседнюю хату и спросил: «Вы какого полка?», а ему в ответ: «237-го советского!».

Батарея помчалась из станицы. В суматохе, красные выкатились из соседней хаты за ворота. Началась стрельба, и обе стороны пустились наутек.

Пока кружила кутерьма, Суров спокойно подъехал к распахнутому окну, нагнулся и взял добрый кусок арбуза. Так и ел его в седле.

За станицей ездовые остановились, поправили упряжь после пулеметной неразберихи, опять сели и пошли дальше рысью. Навстречу не спеша пылила пехота. Солдаты в английском обмундировании – мобилизованные красноармейцы, которых набрали под Ольгинской.

- Наконец-то, - выдохнул Ордынский, - наши.

Ротмистр с драгунами поскакал вперед, разведать, какие будут приказания. За судьбу артиллеристов теперь можно было не волноваться.

Наконец удалось вырваться в низину. Овраг скрыл от шальных пуль. Старица – высохшее русло. Кони стучат копытами по твердой, как камень, бурой глине. Укрывшись в овраге, драгуны стали осматриваться. И тут в лог влетел на взмыленном коне Бабиев:

- Какого лешего вы тут дожидаетесь? Удирайте живо. Станица под красными.

- Не бойтесь, на окраине наша пехота, - сказал Суров.

- Больше не наша, - махнул рукой генерал. - Они перебили офицеров и опять перешли к большевикам.

Суров развернул коня.

- Куда вы, черт бы вас подрал? - крикнул вслед генерал.

Суров простить себе не мог, что оставил батарею. Мысленному взору его уже представлялся растерзанный Евгений, оскаленные лица врагов, стаскивающих с трупа одежду.

Ротмистр мчался назад. Драгуны последовали за ним, но на гребне оврага, уже появились орудийные запряжки.

- Женя!

Ордынский ехал последним. Суров подъехал к другу, выдохнул и положил руку на погон товарища.

- Что стряслось? - удивился Ордынский.

Ротмистр описал положение, в котором они оказались всего несколько минут назад. Холодок пробежал у Ордынского по спине:

- Почему же они нас пропустили? Не убили и не забрали в плен? За орудия комиссары их серьезно бы отблагодарили…

- Видимо смутило, что мы приняли их за своих. Если бы мы показали хоть на дюйм страха, тут же нас перекололи.

Ордынский помотал головой, словно стараясь стряхнуть остатки дурного сна или жуткого наваждения. Рядом звякнула сбруя. Прискакал Бабиев:

- Живы? Слава богу! Жахните, на всякий случай, картечью.

Орудийные запряжки развернулись на гребне широкого оврага. Звенела зловещая тишина над степью. Стих ружейный огонь. Видимо, красные занялась грабежом убитых и раненых.

Ордынскому было не по себе. Командовал он вяло. Орудия недолго постреляли шрапнелью по станице, дабы предупредить погоню. Евгений даже обрадовался, когда вышли снаряды. Вся эта авантюра окончательно вымотала ему нервы.

Неудача последнего боя решила участь всего десанта. Дивизия Бабиева, в полчаса потерявшая почти всю пехоту перебежчиками, скрылась в плавнях. Отступать было некуда. В Приморско-Ахтарской уже стояли красные части.

Врангель распорядился организовать новую базу. В Ачуеве срочно строилась пристань, а штаб и тыл были переведены в станицу Ново-Нижне-Стеблеевскую.

В ночь на 12 августа Врангель приказал высадить третий десант на Тамань. Около трех тысяч, под командованием генерала Харламова, двинулись на берег с целью занять переправы через Кубань у Темрюка и ударить красным во фланг.

Однако свою задачу – помочь войскам Улагая новый десант не выполнил. Части генерала Харламова оттеснили красных с Таманского полуострова, но дальше перешейков продвинуться не смогли. Врангель слал нервные телеграммы, а потом лично прибыл, чтобы контролировать ход операции. За невыполнение приказа, генерал Харламов был отдан под суд, а его место занял генерал Протазанов. Однако, даже несмотря на эту отчаянную рокировку, десантный отряд был вскоре разгромлен большевиками.

Дивизию Бабиева прижали к болотным лиманам, где конница потеряла свою эффективность. Пилоты аэропланов разносили панические донесения, пока белое командование не смирилось с мыслью, что авантюра подошла к своему логическому концу.

Красные подвозили и подвозили подкрепления. Ключевую роль в боях сыграли Морская дивизия и красный десантный батальон. На трех пароходах они спустились по рекам Кубань и Протока к станице Ново-Нижне-Стеблеевской. Матросы стремительно атаковали белый штаб. Одновременно 9-я советская дивизия ударила на Ново-Николаевскую, где оборону держали части Казановича и Шифнер-Маркевича. Силы были неравны и белым пришлось отступить. Под прикрытием арьергардных групп десант начал эвакуацию на суда.

На этот раз энтузиазм покинул и Бабиева. Когда разведчики Сурова искали дорогу, встречная крестьянка показала им тропу вдоль Кубани до самого моря.

- Только торопитесь, господа хорошие, - крикнула она им вслед. - Сегодня утром красные заняли станицу.

Опять брели в зарослях. Плавни – это не лес и не болото, а что-то среднее. Издавна здесь по низинам и поймам речек, ручьев и притоков создавались топкие пространства, поросшие непроходимым кустарником и густой травою. Кое-где одинокие развесистые деревья на островках, камыши выше человеческого роста. И хляби. Лучшего места для укрытия не придумаешь. В этих дебрях находили надежное убежище еще запорожские казаки.

Хорошо, что стояла сушь. В дожди тут бы все затопило водой. Кубань в этом месте не широка, но до дна далеко и сильное течение. Из-под конских копыт, порскали перепуганные утки и чирки. Тонкой нитью летела паутинка. В густых зарослях трудно понять, где находишься. Звуки блуждают меж водой и камышами и не угадать, откуда доносятся.

Только к вечеру отряд вышел к устью возле моря. Рядом стоял пост Ачуев – ангар с тесом и досками. Саперы колотили молотками. На волнах качался маленький плот. Размеры его и сомнительная устойчивость не предвещали ничего хорошего. Но несмотря на шаткость, на нем переправили все орудия и повозки к морю.

Ночь скрывала маневры белых. Только молодой месяц путался в прохладной туманной кисее. Слева в плавнях шелестели камыши, а справа морские волны накатывали на песок. После треска пулеметов и орудийного грома приморская тишь зачаровала. Молчали даже казаки.

- Хорошо, - сказал Ордынский.

- А главное тихо, - согласился ротмистр.

Ехали долго. Суров заснул в седле. Проснулся оттого, что каурая кобыла остановилась. Суров оглянулся, весь эскадрон спал в седлах беспробудным сном. Дремали на запряжках номера и ездовые. Спал, уткнувшись в холку коня, Ордынский. Ротмистр нехотя разбудил друга.

На пляже их встретил полковник Шапиловский. Он почти оправился после болезни. Было спокойно, но голодно, и всех мучила жажда.

На рассвете с кубанского берега прилетел аэроплан со звездами на крыльях. Солдаты открыли по нему беспорядочный огонь. Костомаров смотрел на стрелков с сомнением:

- Где им в эроплант попасть! Они в корову на ходу не попадут. Баб на привалах щупать – эт они мастера. Эх, только патроны изведут, черти полосатые.

Красный авиатор кружил над побережьем, суетливо разбрасывая бомбы. Взрывы давали больше дыма, чем огня и осколков, и никому не причинили серьезного вреда. Драгуны и батарейцы настойчиво стреляли по красному летуну из винтовок. Но тоже без особого результата.

В последних числах августа дивизия Бабиева начала грузиться на корабли.

1 сентября красные прорвали оборону на таманских перешейках, стянув туда изрядное количество артиллерии. У белых из трех имевшихся под рукой орудий два к тому времени вышли из строя. Войска Врангеля понесли большие потери и стали отходить в Крым.

Миноносец «Жаркий» курсировал несколько дней вдоль побережья. Он подбирал остатки десанта с Таманского полуострова, прикрывая юнкеров и казаков огнем от наскоков красной кавалерии. Шлюпки снимали укрывшихся в тростниках.

К 7 сентября из Ачуева завершилась эвакуация «главных сил» генерала Улагая. Бушевал сильный шторм, но морякам удалось забрать последних людей, артиллерию и даже броневики.

10 сентября Орджоникидзе доложил Ленину об очищении Тамани от белых и окончательном разгроме улагаевского десанта.

Глава 4

Конец махновщины

Сентябрь - ноябрь 1920 года.

Черные тучи обложили горизонт, зловещая мрачная тень легла на село, в недрах темных небес все клубилось и грохотало, громы перекатывались из конца в конец, люди поднимали головы и чуяли, какая неимоверная разгуливается гроза.

Пьяный Махно шел с гармошкой по улице села. Играть Махно не умел, просто растягивал меха, жал на клавиши и нес какую-то околесицу. Пил Махно редко. Только вот в такие горькие и тягостные моменты, когда не видел впереди у жизни ни света, ни просвета. Когда отворачивались все, кому он не раз помогал, защищал от смерти. Когда разбегалась многотысячная еще вчера армия, а рядом оставалась лишь небольшая кучка близких друзей, да и те смотрели в спину с горькой усмешкой…

Все чаще замечал Махно, как переменились вокруг него люди. Предводитель некогда грозной крестьянской армии, носился теперь по степи на нескольких тачанках, окруженный отчаявшимися хлопцами. Исчезли верные товарищи, отважные анархисты, задорные и открытые сельские парубки, матерые солдаты с натруженными руками.

Под Перекопом осталась основная масса махновцев под командой Семена Каретника. Они штурмовали вместе с красными последнее прибежище Врангеля. Добивали белую сволочь. Сбрасывали буржуазию, генералов да панов в море. За это большевики потом отблагодарят махновских командиров свинцовой печатью в затылок.

Крутилась теперь вокруг Махно голь, которой заказан был путь в любую мирную жизнь, убийцы с пустыми глазами – порожденья гражданской войны, да красномордые кулацкие сынки на сытых конях. Сбились в кучу желающие пограбить под шумок и скрыться с добром до срока.

Иначе встречали теперь махновцев по хуторам и селам. Невесело смотрели на вольную братию хлеборобы.

- Не взыщи, Нестор Иванович, но оставаться тебе у нас не можно, - сказал, опустив глаза к земле, дед Опанас давний помощник повстанческой армии, еще со времен германского засилья.

- Отчего, дедусь? – нахмурившись, спросил Махно.

- Сегодня ты здесь, а завтра ищи-свищи, а нам с этой властью жить…

- Та куда ж я денусь? – зло усмехнулся Махно.

- А бис тоби ведае, може у Париж, як той Деникин, а може в Амстердам…

- От цэ добре, диду! Что ж ты меня с Деникиным ровняешь?

Дед Опанас примолк, а Махно посидел еще, да и пошел за ворота. Гикнул хлопцам и покатились вдаль по степи лихие тачанки…

Гнев сжимал душу батьки. Сколько он выстрадал, сколько перенес ради них. Первым пошел против немцев и гетмана, когда стали возвращать землю крестьянскую панам. Сколько раз был ранен. Дрался и с белыми, и с красными. Гонял по степи продотрядовцев, чтобы не мучили хлеборобов разверсткой. Убивал чекистов, льющих кровь народную, и что же теперь? Отвернулось от него крестьянство. А ведь это был единственный надежный тыл махновской армии. Что же делать теперь? Неужто и вправду бежать вслед за Деникиным? Лицо батьки свела злая судорога.

****