Свинцовая песня. Книга первая

Глава 1

А. Н. Чернецов

СВИНЦОВАЯ ПЕСНЯ

роман

Книга первая. Тропа.

Бой

Апрель 1918 года.

Запах мокрого войлока. Тягучие капли пота из-под смушковой папахи. Тяжелая, намокшая под дождем шинель. Ржавый штык от трехлинейной винтовки.

Обоз, колыхаясь, выбрался из сплошной полосы дождя и, размазывая слякоть, покатился дальше по глубоким колеям бескрайней и тяжелой, как свинец, российской дороги.

Вокруг, сколько хватало глазу, тянулась бурая степь, да мокрые тучи над ней, и только вдали – тусклая щель просвета над самым горизонтом. По хмурому небу кружили черные пятна галок. Вдоль насыпи торчали пеньки от телеграфных столбов. Провода растащили крестьяне, а столбы порубили в топки дезертиры с пробегавших мимо эшелонов.

Головные эскадрона, идущего в сопровождении обоза, рассмотрели впереди на просторе следы недавнего боя. Рассыпанная в грязи пшеница, куски мешковины, перевернутая телега, полдюжины трупов без оружия, шинелей и сапог.

Привалившись, к мертвой лошади, сидел человек. Со лба свисала размотавшаяся окровавленная тряпка, потемневшая под дождем. Красные гусарские чакчиры густо измазаны глиной. На рукаве френча нашита красная звезда. Под распахнутым воротом белела нательная рубаха. От человека на версту несло нестерпимым болезненным жаром, он бредил в сыпняке:

- Не подходи, не подходи зараза, не засти свет!

- Пристрелить его что ли, вашбродь? - обернулся к поручику Костомаров.

- Пулю только тратить, - скривился второй драгун.

- Сам дойдет, - поручик махнул рукой и проехал мимо.

Если бы несколько лет назад поручику, а в недавнем прошлом студенту Киевского университета, Николаю Сурову сказали, что он так легко будет распоряжаться чужой жизнью и абсолютно привычными станут для него и смерть и муки человеческие, Суров бы жестоко оскорбился.

Казалось, совсем недавно сидел он над высоким берегом Днепра, среди цветущих вишневых садов, и в белом душистом мареве сочинял стихи для любимой барышни. Куда все это ушло, рухнуло, провалилось в пропасть в одночасье?

Николай Семенович Суров родился в 1892 году в Киеве, в семье железнодорожного статистика, мечтателя и либерала. В 1904 году Николенька – в ту пору ясный розовощекий мальчуган с прямым пробором в русых волосах, поступил в Первую киевскую Александровскую классическую гимназию. Любимым предметом в то время была для него география. Он мечтал о путешествиях, дальних странах, абордажных схватках с пиратами и стычках с кровожадными индейцами. Окончив гимназию в 1912 году, поступил в Императорский университет св. Владимира в Киеве на историко-филологический факультет, где проучился два года. Здесь, в университетских стенах, стал пробовать силу поэтического пера. Вскоре его первые стихи были опубликованы в киевских журналах.

С началом Первой мировой войны Николай был вынужден прервать учебу. Боялся, что война кончится без него. Эти опасения оказались беспочвенными.

Николай окончил ускоренный курс Николаевского кавалерийского училища, куда попал стараниями отца, ибо тот надеялся, что блеск и соблазны столицы удержат сына в Петербурге и сберегут от фронта. Но Николай в столице не задержался и вскоре был выпущен в чине прапорщика в действующую армию. Попал на Юго-Западный фронт. Затем ранение, уж очень был горяч в первом бою. Лазарет, госпиталь, короткий отпуск и снова фронт.

Воевал на Юго-Западном – до октября 1917-го. После революции недолго побыл в Киеве, вдоволь насмотрелся на причуды самостийной Рады, на щирых украинцев, но страшнее всего было нашествие краскома Муравьева, когда город захлебнулся кровью.

На Елизаветинской улице расположилась пыточная резиденция уездной ЧК. По ночам во дворе заводили двигатели грузовиков, чтобы заглушить крики и стоны терзаемых. В те февральские дни не было, пожалуй, в городе улицы страшней. А по Александровской от Крещатика наверх водили толпы обывателей, студентов, гимназистов, священников, университетских преподавателей и чиновников, домовладельцев и банкиров. В саду у Мариинского дворца день и ночь шла кровавая расправа. Когда в городе начали ловить и вырезать офицеров, Суров переоделся в штатское и подался на Дон.

Вступил в Добровольческую армию в апреле 1918 года, когда белые части откатывались от Екатеринодара, после неудачного штурма города. Армия рассыпалась. Был убит случайным снарядом главнокомандующий – генерал Корнилов. В полках царила неразбериха. Всем заправляло уныние…

Дорога катилась с бугра. Здесь было посуше. Рядом распахнулся куст лозняка, умытый дождем. Над лощиной поднимались тополя. Пегое поле прошлогоднего ковыля трясло по ветру белыми гривами. А по другую сторону дороги, вдоль разбитой колеи тянулась черная пашня.

Обоз остановился. Решили сделать привал. Обозники достали казаны, нарубили дров, плеснули на них керосину, чтобы быстрей занялось. Скоро потянуло над степью сизым дымком.

Вдруг в небе ударило. В лазоревой глубине расцвела белая хризантема шрапнели. Засвистела картечь. На холме, поднимаясь из яра, разворачивалась красная конница. Среди драгун началась паника. Неприятель был уже недалеко, кони перешли на галоп. Красные, спускаясь с холма, разворачивались лавой и стремились охватить весь притулившийся возле костров обоз.

Драгуны вскакивали в седла. Иные уже тронули крупной рысью. Денщик Костомаров метался, пытаясь удержать в поводу лошадей. Суров задремав у костра, заполошно озирался, еще не вполне отдавая себе отчета в опасности.

- Берите лошадей, вашбродь! - истерично орал Костомаров. - Да, берите же, а не то я их щас распущу!

Суров встрепенулся. Кисло воняло пороховым дымом. Нестройно гремели одиночные выстрелы. По степи метались драгуны. Обозники жались к телегам. Издали растекалась красная лава. Дрожали над головами всадников сверкающие клинки. За рекой нарастал орудийный гром. Пулеметы вели свинцовую песню.

Костомаров забросил свое грузное тело в седло. Суров едва успел перехватить уздечку. Некоторое время бежал рядом с лошадью, мешала отяжелевшая шинель. Наконец, подпрыгнув, одним движением вскочил в седло. Шашка ударила по бедру. Роем ныли пули. Свистал ледяной ветер. Конные смешались. Суров скакал меж двумя красными всадниками, касаясь обоих коленями. Звенели, соприкасаясь, стремена. Лица бойцов налиты кровью. Кавалеристы орали и махали шашками, но, очевидно, находились в состоянии боевой ажиотации и не отличали Сурова от своих.

Николай пытался протиснуться между верховыми, но это ему не удавалось. Тогда он осадил коня, пропустил красных и взял направление к чахлой роще. Сердце билось, и в висках стучали стальные молоточки. Всеми силами Николай старался не потерять от ужаса сознание.

Он скакал к спасительной роще, а пока перевел коня на рысь, чтобы сберечь ему силы, если понадобится уходить от настойчивой погони.

По лицу захлестали мокрые ветви. Сбивая колени о стволы осин, Суров сдернул из-за спины карабин и отвел предохранитель. Он помнил, что в обойме всего пять патронов. Боеприпасов в Добровольческой армии не хватало. Тяжесть карабина влила в мышцы успокоение. Для удобства стрельбы, Николай обернул ремень о локоть. На поле нельзя было различить скакавших. Все они словно подернулись серой дымкой промозглого дня. Наконец Суров узнал одного офицера-артиллериста. Он тоже заметил Николая и нырнул к нему в перелесок.

Офицер подъехал ближе, уложил свой карабин в излучину березовой ветки и, едва прицелившись, выстрелил. Атака красных рассыпалась. Драгуны открыли ответный огонь. Суров прицелился и нажал спусковой крючок, затвор слабо щелкнул. Суров открыл патронник, там было пусто. Видимо, во время ночлега, патроны украли…

Красные спешно уходили обратно за холм. За рекой грохотала их артиллерия. Снарядов они не жалели.

- Видать, на батарее – ни одного офицера, - сказал артиллерист. - Неверный прицел взяли, а то бы из нас тут быстро сделали форшмак.

Офицер вытер закопченное лицо и улыбнулся.

***

Позади остались – белый обоз, железнодорожная насыпь, пни телеграфных столбов. Лава красных перевалила за холм. Прошла мимо разбитой телеги. Один из кавалеристов на скаку сдержал коня, и выскочил из седла. Замахнул шашку в ножны и подбежал к раненому. Тот по-прежнему сидел, привалившись к мертвой лошади, бормоча несуразное себе под нос.

- Гонта! Степан! Не узнаешь?

- Руби, что смотришь, вошь белая! - в тифозном бреду раненый не отличал своих от чужих. Он растер на груди распахнутый ворот френча, словно тот мешал ему дышать, дернул с головы окровавленную повязку и устало уронил руку на алые, перепачканные, штаны.

- Гонта, братишка, да как же ты! - суетился кавалерист.

Рядом подлетел и встал, как вкопанный другой красноармеец:

- Уходить надо! Казаки навалились. Худо дело. Айда! За реку они не сунуться.

- Не могу, - кавалерист показал на раненого. - Братишка мой – Гонта Степан. Помоги товарищ!

- Да, он в тифу, - скривился красноармеец, - Доходит.

- Помоги, дорогой товарищ. Не дай лютой смертью пропасть хорошему человеку!

- Эх-ты, голова садовая. Тут со шкуры вот-вот казачье ремней нарежет…

Тем не менее, второй красноармеец соскочил с лошади, вдвоем они закинули раненого в седло и скоро помчались к низкому берегу, где над мостом уже сыпалась картечь, а в небе расцветали бледно-розовые хризантемы шрапнельных разрывов.

А по степи влажным дыханием, полой водой шла весенняя истома. Издали слышался шум мокрых деревьев, вдалеке звенели ручьи. За сучья ракит цеплялись низко идущие, рваные облака. В небе кружились и кричали тревожными голосами черные грачи. И всю эту весеннюю круговерть, и птиц, и серые облака и сорванные ветки нес густой, настойчивый ветер. И в этом вихре, птицы кричали о чем-то новом, смутном, страшном и радостном, от чего у летящих на конях людей, перехватывало дыхание и сильнее билось растревоженное сердце.

Черные птицы, прилетевшие с первым весенним теплым ветром в родные края, искали прежние места свои, но находили только разоренные гнезда. Так начиналась эта весна. Неделю дул южный ветер. В воздухе пахло талым снегом, навозом и прошлогодней травой. Кое-где оголилась черная целина.

Лошади раздували ноздри, чуя весенний ветер. Будто пьяные мотали грязными гривами, взбрыкивали, разбрасывая комья талого снега и влажную землю.

И люди были точно хмельные. Гудели тяжелым, тревожным шумом деревья на ветру. Гудели головы. И хотелось захлестнуть легкие свежим ветром, захлебнуться живым дыханием. Выдохнуть все прежнее, что накопилось в глубине, исторгнуть прелый воздух зимы, с запахом мякины, пыли и мышиного помета. Но не продыхивалось, теснило грудь. И было на душе мутно и тревожно.

Носило по степи запах падали, рыхлого снега, навоза и порохового дыма. Дурели головы от теплого ветра.

Пришла ночь. И все стихло. А к утру пошел дождь. Небо покрылось тяжелыми, сырыми тучами, летевшими с юга на север. От снега не осталось и следа. Широкий простор степи покрыло свинцовым пространством полой воды. Сизые лужи зыбились под ветром. Весело трепались, набухшие почками, тополиные ветви. На востоке, меж разорванных туч, появился и стал стремительно шириться ослепительный пурпурный край неба.

Звенела капель. И весь воздух наполнился веселым звуком падающей воды. Все обилие талого снега устремилось по канавам, лощинам и бороздам. Полные до краев ручьи мчались к реке. И русло ее раздулось, как живот беременной матки. Река вышла из берегов, крутила серые льдины, выдранные с корнем деревья, катила вдаль свои мутные воды.

Разошлись тучи. Синеватый прохладный свет полился с неба. Озарились золотой каймой дали. Огромные озера выросли в низинах и на полях, отражая зеркальной гладью пылающее солнечное зарево.

Глава 2

Госпиталь

Апрель – май 1918 года.

После атаки красных, эскадрон кое-как собрался возле размочаленного обоза. Из-под телег вылезли перепуганные ездовые, начали проверять добро на возах.

- Побарахолили большевички, - процедил один.

Другой обмахнул бороду крестным знамением:

- Слава богу, нас не тронули.

Со своим конвоем подъехал командир эскадрона штабс-капитан Етупский. Он брезгливо смотрел на ковырявшихся в грязи обозников. Солдаты собирали разбросанное красными имущество, считали убытки. Презрением, к этим ковыряниям, светилось даже пенсне Етупского.

Внезапно штабс-капитан поправился в седле, приосанился. К нему галопом мчал полковник Генрих Карлович Шмидт, офицер Кубанского казачьего войска, командир сводного конного полка. Шмидт осадил лошадь так резко, что слякоть, полетевшая из-под копыт, богато украсила шинель Етупского.

- Стыдитесь, штабс-капитан, - негодовал полковник. - Вы же кадровый военный! Если вы так исполняли свой долг под Перемышлем, я вас не поздравляю! Сдайте эскадрон штабс-ротмистру Сурову.

Уши Етупского побагровели, пенсне вспотело. Суров приложил кончики пальцев к фуражке.

- Но, господин полковник, - возразил Суров, - я всего лишь поручик.

- С этого часа – штабс-ротмистр. Поздравляю производством.

- А мне что же прикажете делать? - развел руками Етупский. - Куда мне? В обоз что ли?

- Хоть в обоз! Хоть к чертовой матери! Но чтоб я вас больше не видел!

Шмидт дал шенкеля и в сопровождении казаков поскакал прочь.

- Как же все это понимать? – уши Етупского все больше пунцовили.

- По-моему, приказ был достаточно лаконичный, - подъехавший офицер-артиллерист смотрел на штабс-капитана с плохо скрываемой иронией.

- Ну-с, я этого так не оставлю, - Етупский натянул повод так, что едва не порвал своей лошади рот стальными мундштуками. Пиная коня в бока пятками, он помчался в сторону штабных кибиток.

- Темпераментный господин, - усмехнулся артиллерист и, сняв перчатку, протянул Сурову руку, - Евгений Ордынский.

- Очень приятно, - скрепил рукопожатие Суров, - Николай.

Обоз потихоньку приходил в себя после набега. Ездовые заняли свои места на козлах и телеги снова покатились по раскисшей дороге, проваливаясь по оси в залитые водой колеи.

После схода снегов и дождя степь размокла и сделалась одной большой лужей. Вокруг бежали ручьи. Куда ни сунься, всюду вода. Только вдалеке торчала усадьба, как остров. Обоз и сопровождавший его эскадрон двигались по бровке сухого пригорка. Приминая прошлогодний ковыль, катились телеги, скрипя колесами, звякая шпильками в осях. А мимо в лощине текли талые, пахучие воды. Минуя овраг, телеги пошли по оси в мутном потоке. Вода, прорывая себе русло, бежала поверх остатков черного снега. Лошади с трудом шли через эту кашу. Обоз тащился по склону, к усадьбе.

Конь Сурова по кличке Лорд навострил уши. С тряской рыси перешел на шаг. Гнедая кобыла под Ордынским споткнулась, выбирая сухое место.

Рядом с барским домом лежало ровное поле, местами бурое, а кое-где еще в валках грязного снега и все – сверкающее рябью ручьев. Офицеры пересекли это поле и подъехали к имению. Окна дома были заколочены, дверь сорвана с петель. В саду за оградой шумели голые тополя, размякшие, узловатые, огромные. Среди сучьев сидели, качаясь, черные птицы. Кричали, пророча беду. Вдалеке на плотине, меж корявыми стволами, маячил верховой.

- Наш? - спросил Ордынский.

- А черт его знает, - пожал плечами Суров.

Всадники подъехали к усадьбе. Сползли с мокрых седел. Звякая шпорами, пошли к дому. Это было одно из старинных поместий, с белыми деревянными колоннами, с зеркальными окнами, широкой скрипучей лестницей и запущенным садом.

Суров и Ордынский взошли на крыльцо старого дома. Перешагнули выбитую дверь и прошли в комнаты. Здесь царил хаос разрухи. Почти во всех окнах были выбиты стекла. Ветхие шкафы покрыты толстым слоем пыли. По углам свисала паутина. На стенах серели полуистлевшие гобелены, картины, с обломанной на рамах позолотой. В углу навалены обломки мебели. Из разбитого рояля мертвыми медными змеями вились струны. Все ценное, очевидно, было давно унесено.

- Смотрите-ка, это они видимо в знак протеста, - Ордынский указал на кучу посреди паркетного зала.

- Скоты, - Суров скривился и прошел дальше.

Он остановился в комнате с камином.

- Вот здесь можно обустроиться с комфортом, - огляделся Суров.

- Согласен. Прикажете затопить камин, господин штабс-ротмистр?

- Перестаньте, Ордынский, я такой же поручик, как и вы.

- Вздор. Я сам слышал приказ о производстве… А, я понял! Вас смущают ваши погоны…

Ордынский достал из кармана шинели химический карандаш.

- Господин штабс-ротмистр, давайте я вам звездочку нарисую.

Он послюнявил грифель и нарисовал на полевых погонах Сурова еще по одной звездочке, вдобавок к имевшимся. Надо отметить, что и те, прежние звездочки были точно такие же – нарисованные карандашом.

В комнатах началась суета. Драгуны, как смогли, вычистили дом. Замели полы, смахнули залежи пыли, сняли с потолка паутину. Обозники обнаружили где-то фанеру и заколотили окна. Вскоре в камельке затрещали дрова. Суров дремал в кресле. Ордынский принялся готовить глинтвейн.

- Будто бы и войны никакой нет, - улыбнулся он, сидя на корточках возле огня.

Суров блаженно промурчал что-то невнятное. Денщик Костомаров перетряхивал старинные сундуки, откуда шел запах нафталина, но ничего кроме альбомов и кип старых писем не обнаружил. Поужинав, улеглись спать.

Проснулся Суров рано. Его разбудил далекий гул колокола. Из-под шинели высунул нос Ордынский.

- А ведь сегодня Пасха.

- Вот тебе на, а у меня из головы вон.

- Одичали в походе?

- Одичаешь тут.

Костомаров притащил из деревни корзинку крашеных яиц. Суров и Ордынский похристосовались. Начали лущить яичную скорлупу.

- А вы, как оказались с нами, Ордынский? - спросил Суров. - Вы же артиллерист?

- Только без артиллерии, - усмехнулся Евгений. - Вся наша артиллерия осталась у хутора Иванкова. Был в партизанском отряде есаула Чернецова. Когда нас в январе расколошматили, скрывался в Ростове, потом вот прибился к обозу…

Ордынский разлил по кружкам остывшие с вечера остатки глинтвейна.

- Почему-то крашеные яйца всегда казались мне вкуснее, - сказал он.

- Вы откуда родом, Евгений?

- О! Я из крохотного уездного городка. Кадом. Вы наверняка и названия такого сроду не слышали?

Суров улыбнулся и покачал головой.

- Милый городишко на берегу реки. Базарная площадь, хлюпающая навозом. Сенные весы. Балаган. Толстый полицмейстер, гоняющий по площади гусей. Поп, подобравши рясу, прыгает через лужи. Пасторальная картина.

- Вы так чудесно рассказываете…

- На самом деле скука смертная. Все время мечтал оттуда сбежать. А вот теперь скучаю. Вспоминаю, как в столовой стояли чашки с вареными яйцами. Как матушка их красила отваром из луковой шелухи или заворачивала в цветные бумажки и опускала в кипяток с уксусом – тогда они получались пестрые, с узорами… В страстную пятницу пахло ванилью. Пекли куличи…

Над степью поплыл колокольный звон. Офицеры примолкли. Перед их затуманенным взором трепетали картины прошлого. Свечное пламя. Хор поющий: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ…». Белые стены храма. Темные лица святых. Огни свечей в море глаз. И вот отворяются двери храма. Наклоняясь в дверях, идут мужики с хоругвями.

Теперь эти же самые мужики рвали их на части, выбрасывали из вагонов на полном ходу, резали на плечах погоны.

Суров зажмурился.

- А не осталось ли у нас еще глинтвейна, поручик.

- Айн момент! Все ингредиенты в наличие, недолго изготовить.

Ордынский снова принялся колдовать над котелком. Суров подошел к окну. В раме чудом уцелело стекло. За окном холодной рябью маячило зеркало пруда. Под обрывом лежал комьями грязный снег. Вдали, над высокими голыми тополями, пронзительно кричали грачи…

***

По синему небу плыли облака. Весенний ветер дарил свежестью. На узловатых тополях лопались душистые почки. Между хат на припеке бегали куры. Из разогретой земли, протыкая нежными зелеными иглами прошлогодние догнивающие листья, вытягивалась молодая трава. Вся луговина подернулась белыми и желтыми искорками цветов.

С каждым днем прибывало птиц. Захлопали крыльями черные дрозды. На липах завелась иволга, засвистела, запела бодрым голосом. Заголосили скворцы. Полезли пригретые солнцем разные букашки и жуки. По речной глади бегали паучки-водомерки. Разбрелся по берегу табун. На полях под ветром зыбилось широкое пространство вешней воды. По низинам мужики плавали на плоскодонках, как по рекам.

Утро было мглистое. Солнце висело раскаленной каплей золота над разливом. Приминая прошлогоднюю траву, текли ручьи. Вдали из воды торчали деревья и стога серой соломы. Среди ветвей, в голых тополях, торчали грачиные гнезда. По островкам, свободным от воды, бродила скотина. На холме вертела обтрепанными крыльями мельница. В воздухе разносился свежий запах весенней земли и половодья.

Красные кавалеристы вынесли на скорых конях раненого на другой берег.

- Куда же теперь? - спросил один.

- Бог ведает, - отозвался второй.

- Ну, давай, хоть знакомство сведем, коль рядом едем.

- Свирин Максим.

- Бахин Семен.

Скрепили знакомство рукопожатием мозолистых рук.

- Приятель твой? - кивнул Бахин на раненого, безвольной куклой висевшего на шее Максимова коня.

- Братишка. Гонта Степан. Продовольственным диктатором был тут, по станицам хлеб собирал, а его вишь, как крестьянство разделало.

- Опять значит разверстка?

- А куда денешься? В городах люди от голода пухнут.

- При Керенском – разверстка, при большевиках – опять разверстка. Где же всем хлебушка набрать? Рабочих рук на селе не осталось, все на фронтах.

- Ты это брось, товарищ, - озлобился вдруг Максим.

- Да, ить, как же? - пожал плечами Бахин. - Я сам от сохи на фронт подался.

- Пока гниду белую не задушим, сердцем надо окаменеть. Ты крестьянин, я крестьянин, а за соху пока рано браться.

- Эх-ма, - вздохнул Бахин, вынул из-за пазухи кисет и начал сворачивать козью ножку.

Кавалеристы ехали тихо, бок о бок.

- На Ростов нельзя, туда немцы прут, - Бахин мусолил бумажку.

- Куда же? – спросил Свирин.

- Думаю надо двигать на Тихорецкую. Оттуда сможем товарища твоего поездом отправить. В Екатеринодар или на Ставрополь.

Всадники пришпорили коней и погнали в тягучую даль пока не навалились ранние еще сумерки.

Шумел вокзал на Тихорецкой. На перроне по щиколотку подсолнечной шелухи. За кирпичной стеной, в садике, толпа. Одни гомонят, вторые в орлянку режутся, третьи из начальника станции душу вынимают.

Бахин, свесившись с седла, крикнул:

- Какая тут власть, братишки?

- Солдатская! - радостно ответили ему.

Потом прибавили крепкое словцо и загоготали. По перрону шатались в распахнутых шинелях. Были тут и с турецкого фронта, и с немецкого, а были и старожилы запасных полков, которые и фронта не видели. Те орали громче всех.

Резала трехрядка, с присвистом кричали песню простуженные глотки:

Разъезжали с флагами, Кидалися бумагами, А в бумагах манифест: «Царь посажен под арест».

Взять бы треснуть по башке

Все семейство царское. Развернись во всю дружней, Сила пролетарская!

Ты гони буржуя в шею, Попил нашей кровушки. Жили мы через него

Без земли, без волюшки.

Вдалеке тоскливо ныл паровоз. Все пути забиты эшелонами. Голодные солдаты в теплушках. В головах набатным колоколом гудит одно слово: Домой! До-о-мой! Навоевались! Стихийные митинги на вокзалах не стихали ни днем, ни ночью. Агитировали все: эсеры, большевики, меньшевики, социалисты, анархисты и еще сотня, а то и больше разных партий. Каждый гнул свою линию, и речи эти в солдатских головах свалялись в одну кашу. Пехоте же была чужда любая агитация, кроме той, что звала бежать дальше, к родным хатам. Сидели фронтовики на мешках, узлах и сундуках, везли домой, прихваченное по дороге барахлишко. Ораторов слушали, но составы надолго покидать опасались. Держались вблизи своих вагонов, ждали паровозов, а пока в бессильной злобе драли глотки, митинговали.

Свирин и Бахин проезжали мимо телеграфной будки, когда оттуда, прямо из распахнутого оконца вытаскивали солдатики трепещущего телеграфиста.

- Бей, сучья жила, телеграмму самому Троцкому! - орал красномордый детина, - Вызывай его азбукой Мурзе. Пущай он нам разбукварит, где паровозы?!!!

- Товарищи, - трепетал телеграфист. - Путь во многих местах разобран. Крестьяне не пускают к себе продразверстку. Да вы пройдите пару верст, сами увидите!

- Мы саме – крестьяне! - нахмурился один из дезертиров.

- Куда ж мы пойдем? - рослый детина хватал телеграфиста за манишку. - Что жа мы тут рази все побросать должны? Скольки добра кровью добыли! А?

- Да вы хоть делегатов пошлите. По обе стороны дороги вагоны – кверху колесами! На перегонах паровозы с разорванными котлами! Рельсы разбиты!

- Я тебе щас харю разобью! - не унимался детина. - Вошь ты тифозная! Почему не ремонтируете?

- Да кто же ремонтировать будет, товарищ дорогой?! Кругом хаос! Вон посылали ремонтные летучки, их всех постреляли. Банды! Рельсы сдирают, провода режут, шпалы растаскивают! Сколько поездов под откос слетело? Ведь это уму непостижимо! Хаос!

- А вот я тебя сейчас к стенке прислоню, узнаешь тогда! Хаос…

- Я товарищ представитель Викжедора! - вдруг распрямил спину телеграфист и стряхнул с груди мясистые потные лапы. - Я вас попрошу!

- Попросишь? Ну, получи!

И детина со всего маху залепил кулаком в лицо телеграфисту, так что сам телеграфист перевалился через штакетник, а его фуражка покатилась, гонимая ветром, и булькнула под вагонные нечистоты.

Свирин с Бахиным, наблюдавшие эту сцену, переглянулись и повернули коней прочь. Максим придерживал за ворот френча раненого Гонту. На крышах теплушек гомонили фронтовики. Вокруг перрона колыхалась солдатская масса.

Мимо шли какие-то казачьи части, никому не докладывая о цели и маршруте своего движения. Были среди пехтуры и те, что отчаялись дождаться эшелона и теперь брели по шпалам, толкая свои порожние вагоны. По большей части это были уроженцы центральных и северных губерний, а также сибиряки. Они здраво рассуждали, что ехать им не миновать, а расставаться с вагонами несподручно, где еще добудешь, так и шли, в надежде раздобыть где-нибудь попутный паровоз.

На перроне несколько агитаторов приглашали вступать в разные отряды и армии. Один звал под черные знамена анархии. Другой уговаривал пристать к меньшевикам из грузинского правительства. Третий, размахивая тяжелым, как кузнечный молот кулаком, зазывал всех желающих в армию атамана Хмары.

Рядом плясали, колыхая полами черкесок, терцы. Кто-то наяривал на балалайке, а кто-то колотил оловянной ложкой, сделанной из австрийского снаряда, по пустому котелку.

По скулам дробила пуля, По затылку броневик.

По зубам рука с прикладом, А по брюху вострый штык.

Эх, играй, моя гармошка, На двенадцать клавишей. Отдохну теперь немножко, Откормил на фронте вшей.

Кони фыркали. Дыхание перехватывало от испарений. Густой креозотный дух смешивался с дымом полевых кухонь, где варили краденых кур, с ветром, полоскавшим стиранные портянки, с табачным маревом и густой бранной речью.

В переполненные теплушки сиротливо просились одиночки.

- Землячек, пусти Христа ради!

- Тебя куда посадить? На голову что ли?

- Ехать надо, пусти браток.

- Езжай, тебя кто за подол держит?

- Потеснись!

- Как?

- Как-нибудь… Товарищи!

- Мои товарищи под рубахой ползают. С верхом, тебе говорят!

- Братишки!

- Куда прешь?! Аристарх, сунь ему в едало!

Свирин и Бахин ехали мимо вагонов, когда из здания вокзала вышел человек в кожаной тужурке технических частей и со звездой на фуражке.

- Товарищи! - человек поднял руку. - Товарищи! Я – комендант этой местности! Прошу проявить сознательность. Красный Ростов доживает последние дни. Под прикрытием немцев собирается вокруг нас всякая нечисть! Рвутся к власти кадеты, демократы и казачьи генералы! Опять собираются садиться на трудовую шею народа! По степи полно бродит офицерья! Все они набежали на Дон, и намереваются здесь создать свою базу. Злые коршуны вьются над нами и предсказывают близкую и неизбежную гибель революции. Буржуи уже намечают губернаторов в области, которые собираются опять забрать силой оружия. А вы, товарищи, обложились тут барахлом, как базарные бабы и хрен положили на международное положение…

В толпе одобрительно засмеялись.

- Так их мешочников! - крикнул молоденький солдат.

- Товарищи! - продолжал комендант. - На нас идет гроза. Генерал Деникин снюхался с казаками, а атаман Краснов – с немцами. Ежели они объединяться то будет нам гроб с музыкой. Так что пока не поздно и пока вы тут все при оружии, организуйтесь в полки и организованно выступайте своим ходом на фронт.

- Опять на фронт? - крякнул один бородатый. - Да что ж мы, не настрелялись? Иди сам постреляй!

- Я от войны не бегал, - комендант грозно посмотрел на бородача, - я газами травленный и штыком австрийским терзанный! У меня вот в этом плече до сих пор четыре осколка живут. И говорю я все это вам, полагаясь на вашу пролетарскую совесть. Не выступим сегодня, завтра нас в порошок сотрут.

Толпа тихо загудела и стала потихоньку расползаться по перрону. Свирин, придерживая товарища, подъехал ближе к коменданту.

- Товарищ, ты какой партии?

- А тебе что? - обернулся комендант. - Беспартийный.

- Шалишь, - усмехнулся Свирин. - Беспартийные на печке лежат, тулупом укрываются. А ты брат из комитетских? Верно говорю?

- Ну? Чего надо?

- Тут такое дело. Товарища мы раненого подобрали в степи. Надо бы его в какой-нибудь лазарет пристроить.

Комендант глянул на желтое лицо Гонты. Тот уже давно не приходил в сознание, затих и перестал даже бредить.

- Ну, и товарищ у тебя. Краше в гроб кладут.

- Так как же?

Комендант достал из кармана огрызок карандаша, оторвал от газеты, отложенной на курево, белое поле и быстро настрочил записку.

- Езжай вон по той улице до конца. Увидишь желтое здание. Теперь это госпиталь. Записку передашь доктору. Зовут его Биллунг Адольф Авгутович. Запомнишь?

- Не дурней других.

- Ну, вот и отчаливай. .

- Погоди, - Свирин взял коменданта за плечо. - Что там про мобилизацию говорил?

- А что?

- Нам бы с товарищем, - Свирин кивнул на Бахина, - в какую-нибудь конную сотню записаться…

- Ну, отвезешь своего калечного и дуй обратно сюда. Решим.

Комендант скрылся в здании вокзала, а Свирин с Бахиным повезли Гонту в лазарет.

***

На солнце нельзя было взглянуть, оно пылало нестерпимым майским светом. Надо бы задернуть занавеску, но сил у Гонты было еще мало, едва хватало доковылять в уборную по нужде. Тиф высосал его жилистую породу, оставил один скелет. Ноги при ходьбе подкашивались, руки дрожали.

Гонта смотрел в окно лазарета. По дороге, выбегающей из березовой рощи, катили растасканные дроги. Тряслись и громыхали, оглашая поле звоном ржавых шпилек в осях. Спутанный конь на лугу поднял голову, потряс гривой и заржал. Загоготали и понеслись прочь испуганные гуси.

Наливалась соком изумрудная трава. За рекой колыхался на ветру белый простор ковыля. Волнами струился от земли жар. От обилия весеннего цвета у Гонты закружилась голова. В палату зашла Анюта – молодая курносая дивчина, совсем девочка. Даже озверевшие на войне фронтовики не протягивали к ней лап. Прекращали, стоило ей зайти, похабные свои разговоры. Была она сиротой, мать ее убило шрапнельной гранатой. Лазаретный сторож дед Матвей привел ее сюда, а доктор Биллунг устроил на работу и поставил на довольствие. Раненные те, что постарше, относились к ней, как к дочери. Гонта смотрел, как на сестру. Анюта выходила его, вытащила на волю из тифозного пожара.

- Что-то ты грустная сегодня, Анюта? - спросил Гонта.

- Да ничего, дядя Степан.

- А все же?

- С чего веселиться?

Анюта посмотрела на Гонту красными от слез глазами и вышла в коридор. Не любил Гонта незаконченных дел. С трудом поднялся и, опираясь о стены, побрел вслед за девушкой. За спиной о своем гутарили увечные:

- Ранение у меня простое, в ногу, без повреждения кости. И то думаю, что по степу носиться, лягу в госпиталь… Передохну малость.

Гонта вышел в коридор. Там уже никого не было. Он по стеночке добрел до сестринской. Там в каморке плакала Анюта. Худые ключицы торчали из-под овчинной безрукавки, короткая юбка из барской портьеры на острых коленках, на маленькой головке белая косынка.

- Что с тобой? - ласково спросил Гонта и погладил девушку по голове.

- Не могу больше! - Анюта залилась слезами.

Из сдавленного горла ее, вместе с рыданиями стали выскакивать слова страшной обиды беспомощного человека.

- Уйду я с этой работы. Лучше с голоду пропасть. Сил моих больше нету!!!

- Да в чем дело? Говори толком!

- Гад этот прохода не дает!

- Какой гад?

- Хомюк – начальник санитарной части.

- Что за птица?

- Полковник царский, записался к нам, звезду красную надел, сволочь. А сам как был гадом, так и остался. Ни одной юбки не пропускает. Варьке брюхо набил и с работы выгнал. На днях Дуньку Евсюкову к себе в кабинет зазвал, мол, полы помыть, да изнасильничал. Мне проходу не дает, вон все руки в синяках!

Анюта показала свои худые руки. По синей коже стелились желтые оттиски толстых, как черви, пальцев

- Где он обретается начальник этот? - скрипнул зубами Гонта.

- Да вон в усадьбе у купца Скоробогатова теперича управление. Жирный, лысый, пучеглазый, как жаба. Он с шестнадцатого года все начальствует. При любой власти держится как клещ! Мимо не пройдешь, то схватит, то прижмет. У-у, кровосос!

- Хватает значит?

- Синяки не сходят, дядя Степан. Уж от людей совестно. Уйду я отсюда.

- В комитет сообщали?

- Да что толку, он от всех отбрешется. Из ума сшит.

- Ты погоди... Мы это дело выясним.

Гонта сходил в палату, захватил ремень с кобурой. Спустился во двор, снял с веревок стираную гимнастерку и шаровары. Взял у деда Матвея папаху и в башлык завернулся. Оседлал гнедую кобылку, на которой дед возил воду для госпиталя, но в седло взобраться не сумел. Подвел лошадь к пеньку, на котором дрова рубят и кое-как вскарабкался. Тихо, шагом выехал со двора.

У купеческого дома Гонта остановился. С белыми колоннами крыльцо. Привалившись, дремлет часовой в обмотках. Услышал топот копыт, открыл один глаз.

- Стой! Пропуск! Кто таков?

- Свой, разве не видишь, - тихо сказал Гонта. - Зови начальника Хомюка. Ему срочное предписание из комитета.

Часовой переступил с ноги на ногу и лениво пробурчал:

- Не могу с поста уходить, устав не разрешает. Сам человек военный – должен понимать дисциплину.

- Хватит придуряться, - озлился Гонта. - Давай зови! Какой тебе устав? Не старый режим.

Часовой сдвинул фуражку на лоб, почесал затылок и побрел в дом, шлепая бутсами по паркету. Гонта повернул коня левым боком к крыльцу, вынул из кармана револьвер и спрятал под полой гимнастерки правую руку. Гроздья пота обильно выступили на лбу, слишком слаб он еще был после болезни и едва держался в седле.

В глубине дома слышались голоса. Показался часовой, а следом вразвалочку катился, круглый как шар, лысый начальник. Остановился, нахмурился, обернул на Степана свою распаренную, одутловатую, надменную рожу. Видно было, что привык командовать.

- Что там? - крикнул. - Давай быстрей, мне некогда…

Из глубины усадьбы, из темных комнат доносился звон посуды, перебор гитарных струн,

гортанный, развязный женский хохот.

- Депеша из комитета, срочная! - сказал Степан, выпрямился в седле и разрядил револьвер прямо начальнику в лоб.

Гонта не видел, как побледнел и прижался к стене часовой, как рухнул на землю Хомюк, как растекалась по его желтому лбу черная, налитая спиртом и гнилью, кровь. Гонта повернул коня, свистнул и помчался прочь во весь опор.

На следующий день в лазарет приехала следственная комиссия. Часовой узнал лошадку деда Матвея. Чекисты привели понятого, пошли по палатам, но перепуганный часовой так никого среди раненых и не опознал.

Глава 3

Отступление

Июль 1918 года.

Охрану лазарета нес комендантский взвод – четыре инвалида. Когда стекла затряслись от орудийной канонады, инвалиды подхватили свои берданки и скорым ходом помчались к вокзалу. Раненые с тревогой заглядывали в окна.

- Чего это делается, братцы? - встрепенулся какой-то бородач.

- Потроха с нас кадеты идут вынимать, вот что! Не слышишь разве? К Тихорецкой подходят.

- А мы теперь как же?

- Кверху каком. Вот как!

Ходячие стали потихоньку собирать пожитки. В палату зашел доктор Биллунг.

- Адольф Авгутович, как же мы теперь? - не унимался растревоженный бородач.

- Не беспокойтесь, товарищи, все раненые будут эвакуированы в тыл. Меня в этом лично заверил председатель совета.

- И где ж этот председатель? - приподнялся на костылях один увечный. - Поди уж пятки салом успел подмазать.

- Всех, кого сможем, заберем с собой, - успокаивал пациентов доктор Биллунг, - остальные будут размещены в городе по надежным квартирам.

- Приехали, - бородач сел на кровать и безвольно опустил руки.

- Отступать надо вместе с войском, нечего тут смерти дожидаться, - один из бойких выздоравливающих закинул за плечи вещевой мешок и подался к выходу, оттеснив плечом доктора. - Ну бывайте! Счастливо оставаться!

- Не разводите паники! - крикнул доктор ему вслед.

- Уймись пузырек клистирный! - отозвался тот, сбегая по лестнице. - Ты вот и не разводи, а я – до хаты!

- Пока были здоровые всем были нужны, а теперь вон оно что, - заголосил один из тяжелых.

Вой этот сработал, как сигнальная ракета. В миг в палате воцарилось столпотворение. Кто мог подхватил вещи и мчался вниз по лестницам. Лежачие тянули руки к бегущим.

- Не бросайте!

- Не бзди!

- Ведь придут кадеты, переколют всех, как бабочек.

- Небось! Ранетых не тронут!

- Вы бежите, а нам что ж в гроб ложиться?

- Гроб не коляска, ехать не тряско!

Один из раненых пробивал себе дорогу костылем:

- Расступись, вшивая команда, пропусти увечного!

По улице, словно сорванные бурей листья, неслись, скакали, спотыкались люди в нижнем белье, в синих больничных халатах. Мелькали окровавленные перевязки. У иного в руках была винтовка, у другого – седло, за третьим волочилась шинель, надетая в один рукав. Полоскалась в пыли распустившаяся обмотка. Страшен миг внезапного отступления, когда каждый сам за себя.

- Вишь как оно зараз повернулось?

- Погавкай мне псина!

- Это кто же псина? Я что ли?

- Не вы, а ваша милость!

По улице громыхали отходящие в первых рядах обозы. Неслись одиночные верховые. Среди раненых и солдат метались бабы с узлами.

- Вы-то куда прете, дырявая команда? - верховой казак проталкивался сквозь толпу, распихивая прохожих широкой грудью коня.

- Ну, ты! - откликнулась одна из баб побойчее. - Смотри-ка, ведь толкается, как порядочный!

- Извините, ошибся, думал, ваша личность дозволяет…

- Да пошел ты к мерину под хвост!

- Ключ от ада, а не баба! - казак махнул плеткой и нырнул в проулок.

Посреди улицы выросла запруда, столкнулись колесами две телеги – санитарный фургон и двуколка. Ездовые орали друг на друга.

- Ты что раззявился, сволочь!

- Сволочь – народу помочь, а гад – свинье брат.

- А ну хайло затки! Сворачивай!

- Куда ж я тебе сверну? На небеса что ли к архангелу Гавриилу?

Ездовой с фургона потянул за ложе карабин. Бахнул револьверный выстрел. Завизжали бабы. Улица быстро очистилась.

***

За весну 1918 года разбитая и почти уничтоженная в Ледовом походе Добровольческая армия собралась с силами. Сменивший Корнилова генерал Деникин дал отдых войскам в донских станицах. Добровольцев осталось не более четырех тысяч, при этом примерно половину составляли раненые и беженцы.

Вокруг полыхал пожар революции. На Украину наваливались немцы. С севера, от Харькова шли большевики. Весь юг России раскололся на кучу независимых государств. Была объявлена Донская республика, а также Кубанская, Донецко-Криворожская, Черноморская, Ставропольская. И множество республик Кавказа. Дипломатические отношения между новыми государствами были сложными, а власть осуществляли в основном солдатские батальоны, разбегавшиеся от немцев.

В это время из Румынии походом возвращалась бригада полковника Дроздовского. Отмахав более тысячи верст от Ясс на Дон, они попали в самое пекло гражданской войны. И стали переломной силой на юге страны. У армии Деникина неожиданно появился союзник. С Дроздовским пришло более трех тысяч бойцов, артиллерия, броневики, обоз с огнеприпасами. Отряд состоял в основном из офицеров-фронтовиков. Они с налета выбили большевиков из Ростова и соединились с армией Деникина. На Дону, озверев от красного террора, поднялось казачество. Но главной силой – стали немцы! Перед оккупантами заискивали все – и белые и красные.

Немцы вели переговоры с большевиками и давали боеприпасы казачьему генералу Краснову. Деникин считал немцев по-прежнему врагами, но немецкую помощь от казаков принимал.

Эскадрон ротмистра Сурова был прикомандирован к сводной батарее Дроздовской артиллерийской бригады. Поручик Ордынский поступил в батарею.

8 июля Добровольческая армия вошла в пределы Кубанской области. Конница Кутепова с фланга ударила на Тихорецкую. Бои шли почти неделю. В результате большевики были разбиты, а главком Красной армии Северного Кавказа Калнин, лично руководивший защитой Тихорецкой, бежал и скрылся, пробираясь в Екатеринодар. Его начальник штаба, бывший полковник генштаба царской армии, сначала застрелил в купе штабного вагона свою жену, после чего пустил себе пулю в висок. Белые взяли три красных бронепоезда, составы с военным имуществом, полсотни орудий, большие запасы снарядов и патронов.

На запасных путях добровольцы сформировали свои первые бронепоезда: «Генерал Алексеев», «Вперед за Родину» и «Единая Россия». Пленных красноармейцев в общем порядке мобилизовали в Добровольческую армию, которая теперь насчитывала более двадцати тысяч штыков и сабель. Среди мобилизованных оказался и красноармеец Семен Бахин.

Корниловцы застигли его в теплушке, до отказа набитой фронтовиками. Офицер с голубым шевроном мертвой головы на рукаве тыкал маузером в лицо Семену.

- Мне, вашескородие, - отворачивался от черного дула Семен, - эти ваши угрозы страшны, как нищему пожар…

- Что?!!! Сволочь! Хам! Мерзавец! Молчать!

- Как прикажете, - сразу смирился Бахин.

- Ты, должно быть, оратор, сукин сын?

- Никак нет, вашескородие. Фронтовик с турецкого фронту.

- А по морде видать – оратор!

- Помилуйте, вашескородие, и слов таких отродясь не слыхал.

- Я вас, сволочи, научу родину любить, - офицер тыкал Бахина маузером в грудь.

Корниловцы вытолкали фронтовиков из вагона и загнали Семена в общий строй.

Ордынский обживался в Дроздовском дивизионе. Тут было с сотню офицеров на солдатских должностях и дюжина ездовых нижних чинов. Орудия были горные, трехдюймовые, с укороченными снарядами. Батарея действовала с только что сформированной 1-й конной Кубанской дивизией. Для охраны артиллеристам был придан эскадрон Сурова.

Со стороны Екатеринодара вели огонь красные. Заливались пулеметы, ухала артиллерия, неистовство трезвонил полевой телефон. Белая оборона лопалась. Мобилизованная пехота не выдержала огня и побежала. В окопах остались только офицеры и команды разведчиков. Мимо батареи плелись раненые, облепленные тремя-четырьмя помощниками, тоже пробиравшимися в тыл.

Суров натянул повод. Лорд прядал ушами. Николай погладил коня по взмыленной шее. Томление и зной усиливались. Замолкли птицы, даже мухи осоловели и расползлись по щелям. Одуряюще пахло полынью. Солнце плавилось в раскаленной дымке. Драгуны переговаривались шепотом, оглядывались на тенистый сад, что раскинулся за их спинами. Вот подул освежающий ветер. Среди отдаленного артиллерийского гула, зашумели ветлы возле пруда. Рябью пошло водяное зеркало. Шум ветра становился все крепче, наконец, сильным порывом примяло куст сирени. Конь мотнул головой. Весь сад шумел, скрипели стволы, качались верхушки деревьев, трещали сучья. По предместью разливался пороховой дым.

Из соседнего дома выскочил и, танцующей походкой, поспешил к Сурову весь какой-то помятый старик-еврей. На лице его прыгала заискивающая улыбка. Он подбежал к ротмистру и ухватился лапкой за стремя.

- Здравствуйте, господин офицер, как вы поживаете?

- Что тебе?

- Не нужно ли вам чего-нибудь? Могу достать все, что захотите.

- Спасибо, ничего не нужно.

- Не говорите так. Наверное, вам что-нибудь да нужно. Девочку? Водочку? Марафет?

- До того ли?

- Ах, не вечно же будет идти это сражение! Может быть, паспорт? Штатский костюм? Нет?

- Пошел прочь, пока корниловцы не подошли. Они тебя…

- Понял, понял, удаляюсь. Занимайтесь своим делом, господин офицер. А захотите хорошо провести время, только кликните старика Ицхака и будет – беседер гамур! Есть шикарные девочки. Я не прощаюсь.

И проворный старик, вертя фалдами, скрылся за грязным фасадом здания, из окна которого смотрела на орудийные дымы дебелая растрепанная девка.

Мобилизованных, бросивших окопы, приводил в чувство какой-то полковник. Новобранцы осоловело таращились на него, но в траншею возвращаться не спешили.

- Вы должны раскаяться в своих поступках и политических убеждениях, - полковник раздувал щеки. - Теперь – вы защитники святой Руси!

Бахин спрятался в заднем ряду строя и гнусаво шептал:

- Ну, теперь хоть святых выноси.

Передние ряды хмурились, скрывая в усах улыбки.

- С кем вы связались? - продолжал агитацию полковник. - С немецкими наемниками! С отщепенцами! С шайкой бродяг! Богоотступники! Обывательская рвань!

- С тобой еще не хватало связаться, морду наел, хоть прикуривай, - шептал Бахин.

- По милости верховного командования, - торжественно объявил полковник, - вас допустили в ряды доблестной Добровольческой армии на защиту отечества от чумы большевизма и варварства. И вам надлежит оправдать это доверие!

- Ври дальше, сало неумытое, - шептал Бахин.

Кто-то в переднем ряду не выдержал, прыснул.

- Молчать! - взвился полковник.

Канонада вдали затихала. Узкая полоса багрового заката догорала над степью. Спустились сиреневые сумерки над пустынными полями. Белели вдалеке борозды пашни. Возле орудий часовые зажигали костры. Потянуло горьковатым кизячным дымком. Поскрипывая, проехал орудийный передок. Мобилизованных разоружили и погнали в баню.

Какой-то чин в черкеске, подскочивший на горячем скакуне, втолковывал полковнику:

- Что вы с ними, как с институтками, в самом деле. Это скоты. Их надо помыть, одеть, накормить, тогда они станут служить. Эти животные по-другому не понимают!

Всадник дал шпоры коню и умчался. Возле колокольни балагурили казаки. Испуганными черными воронами пробежали две монашки. Казаки чем-то соленым попотчевали их на ходу. Под стенами монастыря стояли обозы с сеном. Белел выгоревший на солнце брезент фургонов. Лошаденки дремали, уже привыкши подолгу ждать ездовых. Пахло рогожами, конским войлоком и подсохшими луговыми цветами. В степи быстро темнело.

По небу рассыпалась жемчужная гроздь созвездий. Разметался светящимся маревом млечный путь. На возу, как в колыбели, укрывшись одной шинелью, спали ротмистр Суров и поручик Ордынский. Из глубин черной бездны им сияли звезды. Струилась теплая кубанская ночь. Издали волнами лилась фортепианная музыка. Звучал глубокий и нежный женский голос:

В окно вливался аромат сирени, В лучах луны дремал заглохший сад, Дрожа, мерцали трепетные тени, С надеждой вдаль я устремляла взгляд… Меня томил горячий воздух ночи, Она меня, как поцелуи жгла. Я не могла сомкнуть в волненье очи, Вы все не шли, а я вас так ждала…

Ночью, в бане, парились мобилизованные. Бахин брякнулся на лавку. Блаженно отдувался, прикрывшись веником, когда к нему подсел однополчанин.

- Здорово ты этого мордатого разнавозил!

- Да тошно слушать его слабоумные речи. Тля гнусавая! Думают, народ – дурнее их, а люди уж давно обо всем догадали.

- В точку, братишка. Как тебя звать?

- Бахин Семен.

- А меня – Кожухов Андрей. Только бы ты потише речи свои вел.

- Я как пьяный, у меня, что на уме, то и на языке.

Тут Бахин пригляделся и узнал в мокром голом типе, давешнего вокзального коменданта.

- Э, браток, а я тебя знаю. Ты нам товарища помог в госпиталь устроить.

- Знаешь и помалкивай. И вообще, надо бы поосторожней. Такая откровенность она для проверенных людей дорога. А попадется провокатор, голову сложишь.

- Да и пропадай она нелегкая.

- Нет, Семен, нам свои головы беречь надо. Видал контриков какая сила поднимается.

- Дак, и мы теперь, выходит, контрики.

- Ну, это до поры, до времени. Я сам – из Ростова, рабочий. А ты из каких будешь?

- Мы – крестьянского сословия.

- Слушай, Семен, ты грамотный?

- Два класса из пяти.

- Годится. Я – писарем в первой роте. Офицер у нас сговорчивый, я тебя к нам подтяну. У нас верные люди собираются.

- Нам татарам – все одно…

- В канцелярии скажешь, что сам из семьи зажиточного кулака.

- Понял, браток. Соблюдем конспирацию.

Глава 4

Атаман Хмара

Июнь – июль 1918 года.

В пыльном облаке по степи катится страшный табор. В голове отряда едет атаман Хмара. В серой черкеске с газырями, в смушковой папахе с алым шлыком. Серебряная полицейская сабля колотит по бедру. Трудно узнать в этом грозном степном волке розовощекого парубка Омельяна.

Происходил он из природных хохлов, которые переселились еще до его рождения в одну из кубанских станиц. С потом, с кровью, с молоком матери впитал Омельян всю горечь тяжелого крестьянского труда. Учен был грамоте, два года отсидел за партой. Отслужил срочную. Поработал отвальщиком угля на шахте, а в 1914-м по мобилизации ушел на фронт. За храбрость был пожалован Георгиевским оружием и произведен в подпоручики. Но и надев погоны не забыл Омельян, каких был кровей. Да ему и не давали забыть. Кадровые офицеры поглядывали на выскочку из народной гущи с нескрываемым презрением. Поэтому после революции примкнул Омельян к эсерам-боротьбистам.

Одним из первых вступил в курень красных гайдамаков Украинской народной республики. Штурмовал большевиков в киевском заводе «Арсенал». Отбивался от красных, наседавших с Харькова. Здесь и получил он сильную контузию, после которой едва поднялся на ноги. Тогда-то и умер Омельян, а вместо него родился атаман Хмара.

На Полтавщине собрал атаман отчаянных хлопцев. Ох, и пестрое это было воинство. Бывшие гимназисты, крестьяне, дезертиры, бежавшие из тюрем уголовники – маравихеры и громилы, а в Донбассе присоединился к Хмаре отряд шахтеров и с полдюжины матросов в черном лакированном ландо.

Называли себя хлопцы просто – запорожцы, а над каретой, где ехала полковая казна атамана, развевалось черное знамя с двумя скрещенными саблями, черепом и надписью «Смерть капиталу!»

В карете на алых атласных подушках возлежал Басаврюк – правая рука атамана. По крови был он то ли перс, то ли грек. За войну сменил множество профессий. Заведовал продовольствием в санитарном поезде, потом был метрдотелем в кафешантане «Ренессанс», а перед тем, как попасть к Хмаре – отбился от красных. Теперь Басаврюк отвечал за атаманскую казну.

Голубые драгунские рейтузы с белым кантом ладно облегали его плотные ляжки. Сверкали начищенные сапоги, снятые с убитого юнкера. На брюхе чуть не лопался мундир венгерского гусара. Черная прядь выбивалась из-под белой кубанки. Острием кинжала чистил Басаврюк холеные ногти.

- Надоела тряска, - крикнул он адъютанту атаману. - Давай, скачи к Хмаре пущай делает привал!

- В станице заночуем, - хмуро ответил Омельян белобрысому хлопцу.

Адъютант вернулся к ландо и пожал плечами. Басаврюк высунулся из кареты:

- Грустно едем, братва! Вжарьте-ка песню!

И запорожцы дружно вжарили:

Я не красный и не белый,

Не зеленый и ничей!

Разворачивай оглобли,

Атакуем сволочей!!!

Басаврюк нюхал с кинжала веселый порошок. Хлопцы хлебали из ведер спирт, разбавляя его сладким цимлянским вином. Тачанки, дроги, линейки были завалены перинами, подушками, покрыты богатыми коврами. В гривах коней развевались цветные шелковые ленты. Рядом бежали лохматые собаки, отбившиеся от сел. Хмельное воинство голосило, выло, запевало, путалось в пьяных слезах, размахивало маузерами и кольтами, палило в воздух и сверкало на ярком солнце разной кривизны клинками. Хлопцы куражились, но на душе у многих было неспокойно. Поэтому и завивали горе веревочкой. Запивали едким самогоном.

Невеселые думы одолевали атамана. Присягать гетману Скоропадскому он отказался и теперь уходил от германцев, валивших с запада стальной стеной. С севера напирали большевики. Оставался один путь, на юг, где кадеты заваривали непонятную пока кашу. Хмара надеялся проскочить меж добровольческих полков и укрыться в знакомых кубанских станицах. Дать роздых отряду, обрасти новыми людишками, пожировать на казачьих хлебах, а дальше… дальше видно будет…

Вдалеке в набегавших сумерках сверкала самоцветами огней станица. Село, каких полно в кубанских степях. С узенькими оконцами и глиняными полами в хатах, с рушниками и покосившимися плетнями. С глиняными горшками на дрючках. С украинским духом, перекочевавшим с Днепра на Кубань.

Вот только неслышно протяжных станичных песен, звона гармошки, девичьего смеха. С тревогой вглядывалось село в подступающую ночь. Скрипели на ветру вербы, проступала бледная луна на небе и тянулись по дороге длинные тени. Бандитский табор катился меж хат.

Улицы словно вымерли. Потухли огни. До рассвета были заперты ставни. Ветер гонял по дороге одинокий, вырванный с корнем, куст ковыля.

- Вот значит як нас тут встречають! - Хмара упер плетку в бок. - А ну-ка, хлопцы, потревожим обывателей!

И с гиканьем рассыпалось войско. Понеслись по улицам тачанки и верховые. Покатила черная карета с казной. И вот уже ломились в хаты атамановы квартирьеры и фуражиры, устраивали досмотр и обыск.

- Хлопцы, да шо ж вы робите? - голосила дородная хохлушка, а двое партизан уже тащили из окна пуховую перину. - Все ж кровью-потом нажитое!

- Нечего было наживать! - гаркнул один из запорожцев. - В гробу карманов нету!

Треснуло окно, закружился на ветру пух, а из сундуков летели в пыль шубы и жакеты, юбки и шаровары. Завизжал простреленный цепной пес, забился и захрипел в агонии. Воля!!!

Пошла возня.

- Сгинь!

- Заткни хайло!

- Не хапай! Я пока тут хозяин!

- Ты хозяин? Да ты из гузна выполз.

- Матери твоей черт!

- Люди за тебя на смерть идут, а ты четверть холста пожалел партизанам на портянки.

- Тьфу, ты!

- Не плюйся!

- Чище будет! Было б еще за що, а то рядно гнилое!

- Оглоед!

- Сказал – пусти!

- Зарублю! - хозяин схватился за топор.

- Ах, вон оно що! - партизан дернул из-за пояса обрез. - Вот тебе, жироед, чистая дорога на тот свет да пуля вдогонку!

Грянул выстрел. В окнах темень. Станичники притихли во мраке. Только кое-где мелькает за плетнем перепуганное, белое, как мел, лицо. Барахольщики мотаются по дворам. Трещат двери. Звенят окна. Гостей встречает лай собак, детский плач, да бабьи причитанья.

Лакированное ландо зацепилось за плетень. Брошены вожжи. Лошади щиплют траву. Морячки разбежались по станице.

Возле сарая, матрос Трофимов тянул у старика хомут.

- Не замай! - отбивался дед.

- Эх, сермяга, я думал ты сознательный хлебороб, а в тебе еще барин сидит и хвостом, как черт, виляет.

Матрос резко выпустил из рук хомут. Дед полетел кувырком и опрокинулся в сарай на солому. За плетнем грянул взрыв хохота. Морячки вернулись с добычей. Покатилось мимо лакированное ландо. Развернулась трелью тальянка.

Рядом шевельнулись кусты. Матрос Трофимов обернулся. Заметил мелькнувшее в саду девичье платье.

- Ах, ты цветочек аленький.

Девичьи пятки мелькали во тьме. Трофимов покрутил ус и помчался следом.

А на площади перед церковью вместо столов бросали на бочки выбитые двери, застилали праздничными скатертями. Гуляло войско атаманово. В хатах показалось тесно. Визжали под ножами свиньи, кричали последним криком овцы и бычки. Разлетался огонь жаровен. Возле полевых кухонь носились, крутя хвостами, присмиревшие станичные псы.

Уже и крестьяне потянулись к застолью. Все равно добру пропадать! Засучив рукава и подоткнув юбки, бегали раскрасневшиеся бабы. Столы ломились от обильного угощенья. Пышные душистые караваи дышали печным ароматом. Пироги с мясом, с рыбой, с яйцами. Жареные куры. Хрустящая гусиная корочка. Соленые арбузы. Глубокие блюда с дымящейся бараниной. Вороха кислой капусты и моченых яблок. Чугуны картошки. Ведра самогона.

На почетное место вынесли дубовое кресло, застелили богатым ковром. Взгромоздился во главе стола Хмара. Запела вестовая серебряная труба. Растянула меха гармонь. Атаман встал, подняв руку:

- Хлопцы!

Площадь затихла. Перестали челюсти перемалывать поросячьи хрящи. Затихли гомонливые бабы. Присмирели псы под столами.

- Хлопцы! Занялся пожар и нам в том пожаре либо сгинуть, либо славу добыть! Что будет – один бог знает, а сегодня – гуляй моим именем – душа мера! Завтра, кто жив будет! Пойдем, как деды наши запорожцы грудью напролом! Что нам кадеты? Что комиссары? У нас своя власть – казачья! Пройдем по всему белу свету! Везде отметину поставим! Пока кони нас носят! Пока держит рука щаблюку вострую! Верно я гутарю, аль нет?

- Верно! Слава! Слава!! Слава!!! - взорвалась сотня глоток.

Хмара опрокинул в рот ковш самогонки. Тут же со всех сторон протянули ему кто огурец, кто гриб соленый на вилке, кто кружку с квасом, а кто и поросячий хрящик.

Площадь гремела:

- Слава батьке!

- Всех буржуев на кол!

- Хай живэ вильно казацство!!!

И опять заработали жернова челюстей. Забулькала отрава в кружки. Блестели небритые рожи. По щекам сползало сверкающее расплавленное сало. Лопались под ножами мозговые кости.

В церковном саду гулял шахтерский отряд. Какая нелегкая связала их с Хмарой? Немецкие штыки, да ногайки гетманских сердюков. Каждый день дорожал хлеб. А вернувшиеся вслед за немцами и гетманом воротилы мигом всех неугодных выбросили за ворота, выбросили сотни углекопов на улицу. Опустели рабочие казармы в ротах Юзовки. Замерла работа на шахтах. Вот и взялись почерневшие от угля руки за винтовки. Взялись, теперь не выпустят. По упорной шахтерской привычке. В поселках остались голодные дети да жены.

Шахтеры пили молча. Цедили из бочек вино, черпали из ведер самогон. Изредка перебрасывались словом. Все тут были люди друг другу известные, не один год знакомые.

- Ну как мясцо, Антип?

- Слаще шоколада «миньон»!

- А што?

- Да ничего! Лопай, лопай, ровняй морду с жопой.

Закопченный кулак вертел над костром, насаженного на пику, поросенка. Винтовки стояли в козлах, сцепившись штыками. Черные руки, с засевшим под ногти углем, рвали сочные куски мяса.

Как пропал Басаврюк, того не уследил Хмара и теперь носился по всей станице, искал казначея. Но тот, как сквозь землю провалился. Только что сидел рядом за столом, трепал за колено, мешал разговору и вдруг шасть, пропал. Кинулся Хмара к черной карете – нету сундука с казной, след простыл. Знал атаман скользкую натуру казначея, да кому такое дело доверишь – одна пьянь, да рвань кругом. Атаман нащупал на груди ключ от сундука.

Конский топот прогремел по ночной окарине. Хмара натянул повод. Пьяные казаки махнули в сторону мельницы. Вжарил плеткой атаман, погнал коня.

За бугром на краю мутная речка. Вертится колесо. Бежит вода по спицам. Тонкое русло обегает серебряным поясом вокруг станицы, мимо кудрявой рощи, под высоким берегом яр, а в самой мельнице оконце тлеет. Захрапел конь. Слетел Хмара из седла. Вышиб дверь с ноги.

За столом, казначей ухватил сундук двумя руками, а приблудный донец Ломохвост курочил замок, зажав клещи дюжими своими кулачищами.

- Черт шальной, - вздрогнул и побледнел Басаврюк, - чуть сердце не выскочило!

- Ты что же это, атаманскому добру ревизию делаешь? - прищурился Хмара.

- Не атаманское оно, а обчественное, - Ломохвост опустил клещи.

- И когда ж вы его с обчеством делить думали? - атаман положил шершавую ладонь на рукоять сабли.

- Твое какое дело? - ощерился Басаврюк. - Командир нашелся! Щас моментом кликнем сбор и сместим тебя к свиньям собачим!

Первый испуг прошел, Басаврюк встал позади громадного Ломохвоста и почувствовал себя увереннее, ощупывая за спиной кобуру.

- Ты мне не мотай! Пока добром спрашиваю.

- Ишь моду взял! Все себе решил захапать? И у нас теперича права имеются! Не прежнее время!

- Что сопли пускаешь? Охолонь! - набычился Ломохвост.

Хмара побледнел, тонкие губы его растянулись в хищной ухмылке.

- Ах вы ж браты сердешные!

Дважды взмахнул саблей атаман и дважды опустил тяжелый клинок. Остались на грязном полу два распростертых тела. И пошел Хмара прочь.

***

По всей станице шла гульба. За столами хватали лучшие куски, обтирали руки о скатерти. Запорожцы запалили факелы и метались в темноте. Выли собаки. Ночь то и дело пронзали алые вспышки выстрелов.

Матрос Трофимов преследовал беглянку. Далеко уже ушел от станицы. Но азарт не проходил. Миновал рощу, выскочил на простор, и заметил вдали на железнодорожной насыпи желтые окна теплушек. Вдруг из кустов позади него кто-то возник.

- А ну-ка, друг ситный! Руки в гору!

- Братишка, да я свой!

- Свои под рубахой ползают. Выше, выше грабки подними!

- Да говорят тебе, разве не видишь? Свой я! Товарищ…

- Свинорылый черт тебе товарищ, а ну шагай!

Степан Гонта вырвался с Тихорецкой, когда на станцию уже входили белоказачие части. Ночами брел он, как зверь по степи. По звездам искал дорогу. Вдруг, в сыром мареве рассвета Степан заметил на путях вагоны. Рядом ходил часовой. Погон у него не было. Из тумана одиноко выл паровоз.

- Браток, ты какой части?

- Первый полк пролетарского гнева, а ты что за фазан? - часовой скинул с плеча винтовку.

- Продовольственный диктатор Степан Гонта, представитель Юго-восточной революционной армии.

- Шуруй до штаба, там поглядим, что ты за представитель.

В штабном вагоне дым коромыслом. Матросик в распахнутом бушлате царапает раскладным ножиком на столе матерное слово. Задыхаясь в табачном облаке, держит речь комиссар Мартинсон:

- Поэтому я решительно призываю… Товарищи, нельзя ли дымить поаккуратней, ведь невозможно дышать.

Несколько цигарок пыхнули и, зашипев, пропали в черных ладонях. Полетели под стол окурки. При керосиновой лампе, склонились над картой обветренные, почернелые лица.

- Дорога нам одна – на Екатеринодар, - продолжал комиссар. - И надо спешить, пока нас не отрезали от главных сил.

Мартинсон тыкал в потертую двухверстку мозолистым, заскорузлым пальцем, привычным к сапожной работе.

- Может, пока не поздно рванем к Сиверсу? - вскинул голову матросик.

- Мое мнение, что к северу нам идти незачем. В Харькове уже немцы. Нужно будет пробиваться на Воронеж, а что там? Кто знает?

Прижавшись спиной к буржуйке, сидел широкоплечий казак. Одна его нога была обута в высокий кавалерийский сапог, у второго казак починял голенище. Смоляная черная прядь падала на рябой лоб, на изогнутые брови. Казак орудовал шилом, прищуривался, нацеливал свиной щетинкой на конце дратвы, протыкал кожу и, зажав голенище между колен, тянул дратву за два конца.

- Ты как, Мишка, думаешь? - спросил его матросик.

- Что зря языки околачивать, - словно себе под нос пробурчал казак. - Ротные командиры согласились с мнением комиссара.

- Верно, братва, опять же на Кавказе зимой не дюже холодно! - хохотнул матросик.

- Ты что же думаешь там до весны спасться? - зыркнул на него казак.

- Это уж как карта ляжет.

- Значит, решено, товарищи, - подвел итог военному совету комиссар Мартинсон. - Завтра выступаем!

- А теперь пора и на боковую, - потянулся матросик. - Пока немцы далеко.

- Тебе, Славка, лишь бы выдрыхнуться, - усмехнулся казак.

Ответить матрос не успел. Часовой привел Гонту. Комиссар внимательно осмотрел гостя. Мишка продолжал заниматься голенищем, а матрос Славка отложил нож, закончив свою эпохальную надпись и начал смазывать заедавший маузер.

- Вы кто такой, товарищ? - спросил гостя Мартинсон.

- Дайка, братишка, ножик, - Гонта потянулся через стол.

Славка, сбросил с плеч бушлат и, поигрывая маузером, толкнул локтем по столу нож. Гонта разложил лезвие и вскрыл нижний шов на гимнастерке. Из прорехи достал свернутый клочок тонкой белой ткани. Протянул комиссару.

- Вот мой мандат.

Мартинсон близоруко прищурился и пододвинул лампу. Потом положил тряпицу на стол и протянул гостю руку.

- Вот – прошу любить и жаловать. Продовольственный диктатор Юго-восточной армии, товарищ Степан Гонта.

Однако не успели обитатели вагона, как следует познакомиться, а часовой уже волок другого полуночника. Матрос Трофимов отбивался от красноармейца, выкатывал грудь колесом и ерепенился:

- Против кадетов вас нету! А в тылах вы все герои!

- Еще одного пымали, - часовой пихнул Трофимова ближе к столу. - Сопротивлялся.

- Вот еще, была нужда! - Трофимов гордо распрямил спину и тут заметил Славку.

- Братишка! Вот, что называется нечаянная радость, а то думаю ухлопают сивки сухопутные. Откуда сам будешь?

- С Балтики, - прищурился Славка. - Первая бригада крейсеров. «Рюрик».

- Линкор «Свободная Россия», бывшая «Императрица Екатерина Великая».

Флотские заключили друг друга в объятия.

- Ну как? На суше не укачало?

- Чепуха! Братишку встретил, рад до смерти.

- Подождите, товарищ, - прервал толкотню комиссар. - Вы из станицы?

- Так точно! Из отряда товарища Хмары.

- Кому подчинен отряд?

- Говорю же, чернильная твоя душа, батьке Хмаре!

- А этот Хмара, кому?

- Черту!

- За кого же вы воюете?

- А ты что за начальник, что меня допрашиваешь?

- Ты давай не сепети, братишка, - одернул Славка товарища. - Говори толком.

- Да что вы в самом деле! Что за офицерские замашки?

- Или ты на базар пришел рядиться? - Михаил поднял тяжелый взгляд от дратвы.

Трофимов затравленно огляделся. Тусклый огонек керосиновой лапы гневно плясал в темных глазах собеседников.

- Ладно, чините свой допрос, - Трофимов бросил бескозырку на стол.

Вскоре командование Первого полка пролетарского гнева уже представляло, с кем им предстоит иметь дело. На беседу с атаманом вызвался Гонта. Славка увязался с ним. Трофимов взял на себя ручательство за их безопасность. Но всем было ясно, что слово его гроша ломаного не стоит и Хмара легко может списать всех троих.

Дремала станица. Хлопцы на постах ежились от утреннего холода и похмелья. Слонялись возле подвод. Подозрительно глядели вслед троице. Трофимов вел Славку и Гонту к атаману.

Стелился туман. В утреннем воздухе гудели редкие голоса. В зубах алели огоньки папирос. Несло махрой, конским войлоком и кизячным дымом. Брезжил рассвет.

Больше часа Гонта пил самогон с атаманом. Славка с Трофимовым отправились агитировать экипаж лакированного ландо и шахтерский отряд. Вскоре с базов начали выкатывать тачанки. На лошадиные шеи хлопцы на ходу набрасывали хомуты. Скакали верховые. На площади строилась пехота. В обозе гоготали притороченные гуси. На телегах громоздились сундуки и узлы с барахлом. Мрачно смотрели шахтеры, сжимая в мозолистых руках винтовки.

Гонта, взобравшись на тачанку, говорил речь. Его слушали, иной раз посмеивались, но не перебивали. Хлопцы поглядывали на атамана. Мигнет Хмара и оратору в момент голову свернут. Хмара молчал, думал…

Но вот кончился митинг. Сотни построились, соблюдая порядок, вышли за станицу. Развернулись и походным порядком двинулись по рассветной степи в сторону железной дороги.

Рвалась криком окровавленная даль. Визжала шрапнель. Где-то шли офицерские полки, стиснув зубы. С гиканьем летели банды. Растекались по южным городам немцы в стальных шлемах.

А в Кремле сидел Ленин. Ему было хорошо за сорок, и полжизни он промыкался по чужим углам. Теперь, когда на руках была выигрышная комбинация реальной власти, он, меньше всего хотел вновь оказаться в рядах теоретиков-неудачников, вроде отца русского марксизма Плеханова. И если нужно было в этой игре жертвовать, он жертвовал миллионами жизней без оглядки. Как в древние времена тела обессилевших рабов на строительстве крепостей замуровывали в стены и башни, так и он готов был бросить в фундамент новой жизни миллионы крестьян, рабочих, солдат и матросов. Что могла противопоставить Ленину остальная Россия? Благообразные библейские притчи, плохо перепетые с древних арамейских переводов? Словоблудие думских кабинетных депутатов? Бессильную злобу офицеров, которых убивали на каждом шагу в отместку за войну, проигранную германцам? Что еще? Что? Очень быстро навязли в зубах и эсеровская «сермяжная правда» и «благородный порыв» анархистов. И осталась только лютая злоба человека на человека. Испепеляющий гнев многовековых обид. Вырвавшаяся на свободу дикость природной хищной натуры. На перегное страха взошли густые посевы ненависти.

Пожевал Хмара сивый ус. Степь широкая, а прислоняться куда-то надо. Подумал атаман, покумекал, и ударил по рукам с комиссаром. Отбили сообщение по телеграфу, а утром пришел ответ. И стал Хмара командиром красной бригады.

Глава 5

Погоня

Август 1918 года.

Второй Кубанский поход стал для белых более удачным. 16 августа Добровольческая армия наконец-то заняла Екатеринодар. 26-го офицерские полки вошли в Новороссийск.

Красные с боями отходили вдоль побережья Черного моря. В Таманскую армию вошли отброшенные с Кубани большевистские части, рабочие Новороссийска и матросы потопленных в июне 1918 года кораблей Черноморского флота. За войсками двигалась 25-тысячная масса беженцев.

Ротмистр Суров не принимал участия в штурме Екатеринодара. Он заболел испанкой и две недели, укрытый овчиной, провалялся в какой-то замызганной хате. Теперь он пытался узнать, где находится его часть. Но в тыловом бедламе ничего нельзя было выяснить. Какой-то корнетик, позвякивая аксельбантами, сказал ему, что батарея ушла, а вместе с ней и эскадрон. О маршруте движения корнетик ничего толком сказать не мог.

Суров вышел из штаба. Мимо пылила колонна пленных под конвоем донцов. Отношения между добровольцами и Донской армией складывались несколько странно. Казакам Краснова оказывали помощь немцы, а Деникин ориентировался на Антанту, которая все еще находилась в состоянии войны с Германией. Тем не менее, казаки исправно поставляли немецкие боеприпасы добровольцам.

- Добровольческая армия напоминает мне институтку в публичном доме, - смеялся какой-то есаул. - Получает вспоможение, но при этом корчит из себя невинность.

Суров закурил, сделав вид, что слова эти пронеслись мимо, не коснувшись его ушей. Корнетик, потоптавшись на крыльце, бодрым тоном спросил есаула:

- Куда большевичков гоните?

- К архангелу Михаилу в гости, - хохотнул есаул. - Вчера снаряжали в вечный путь матросов. Те сдуру в городе остались, мол, наше дело, морское, мы на воде, и с кадетами проживем. Ну, так-с, стало быть, собрали их под микитку, выгнали в степь и заставили рыть для себя канаву. Потом мои казачки подводили их по одному к самому краю и из револьверов… Так, верите ли, они как раки в этой канаве копошились, пока их всех не засыпали. Да и потом еще земля шевелилась. Ну, и зрелище!

- Почему же не добивали? - удивился корнет.

- Чтоб другим неповадно было, - оскалился есаул. - Тысячи полторы так и засыпали.

- Сдается мне, вообще не следует нервировать население стрельбой, - заметил штабной офицерик. - Лучше уничтожать шашками, прикладами, штыками, и вывозить подальше от города.

- Согласен, - кивнул есаул. - Да и патронам экономия.

От этого разговора Сурову жутко захотелось напиться. И вечером такой случай представился. В каком-то шалмане… В табачном дыму, во время вечерней попойки, Суров столкнулся со штабс-капитаном Етупским, тот служил теперь в контрразведке. И встреча эта неожиданно повлияла на все дальнейшие события.

Етупский не мог простить, что Сурову передали его эскадрон. Желчь так и кипела в нем. Начался нелепый разговор… Упреки, выпады, поддевки. И той шальной ночью, толком не протрезвев, ротмистр Суров отправился в городскую тюрьму, где ему предстояло до рассвета привести в исполнение план, за исход которого он теперь отвечал головой.

***

Ласковое теплое море набегало волнами на берег. На фоне изумрудных волн лица, приговоренных к смерти, казались особенно бледными. Тюремный подвал сберег их от загара.

Пузатый полковник в дроздовской фуражке, наморщив переносицу, поправил пенсне:

- Ну, и рожи!

- Так точно-с! - тут же откликнулся штабс-капитан Етупский.

Офицеры в выцветшей форме, с угольниками триколора Добровольческой армии на рукавах, что-то тихо обсуждали в тени крытого фургона, обтянутого застиранным брезентом. Рядом блуждала пара солдат-конвоиров.

- Каторжане, чистые каторжане, - недовольно хмурился полковник. - Где вы только таких набрали? Это же сущее зверье…

- Все приговорены военно-полевым судом к смертной казни через расстреляние, - объяснял Етупский. - Но народ все сплошь отчаянный. Ротмистр лично отбирал.

На белом, прибрежном песке ряд разутых ног. Свисают штрипки от кальсон, болтаются на ветру полы черкески, раздуваются парусом драные казачьи шаровары с лампасами. Мимо строя вышагивают лакированные, кавалерийские сапоги ротмистра Сурова.

- Равняйсь, смирно!

Строй приговоренных из четырех человек привычно исполнил команду. К ротмистру подошел штабс-капитан с документами.

- Всем, кто добровольно согласился принять участие в данной миссии, военно-полевой суд и командование Добровольческой армии сочло возможным отменить ранее назначенный приговор, - голос Етупского временами срывался на фальцет. - Игнат Непочатый, мещанин города Одессы, осужденный за конокрадство – помилован. Умар Хатаев – житель аула Хайбах, осужденный за хищение имущества Изюмского гусарского полка – помилован. Иван Подкова – казак станицы Мигулинской, осужденный за дезертирство с поля боя – помилован. Григорий Севастьянов – рабочий из города Ростова, приговоренный к смертной казни за убийство офицера Корниловского полка – помилован.

Штабс-капитан обернулся к ротмистру и кивнул на Севастьянова:

- А вот этого голубчика, ротмистр, вы ей-богу зря с собой берете. Очевидный товарищ, я бы его лично шлепнул.

- Эх, ваше благородие, не спеши в Лепеши, в Киндирях обедаешь, - улыбнулся помилованный Севастьянов.

- Что?! - Етупский схватился за кобуру, но ротмистр остановил его ледяным взглядом.

- Прошу прощения, господин штабс-капитан, - спокойно сказал Суров, - но руководство этой операцией возложено на меня, я сам лично отбирал этих людей и несу за них и за выполнение миссии полнейшую ответственность.

- Что ж, будем знать с кого спросить, - прищурился Етупский.

- Честь имею, - козырнул Суров.

Штабс-капитан удалился вслед за полковником. Ротмистр Суров подошел к фургону, из которого солдат-конвоир выбрасывал тюки с одеждой и обувью. Второй надзиратель выдавал освобожденным оружие и патроны.

Умар Хатаев отыскал в кипе барахла папаху и легкие без каблуков кавказские сапоги. Казак Подкова тоже выбрал мохнатую папаху, ремень, портупею, попробовал легко ли ходит шашка в ножнах. Севастьянов любовно погладил затвор карабина. Конокрад Непочатый перенял у солдата коней.

Ротмистр Суров вскочил в седло и наблюдал за сборами отряда.

- Всем вам смертная казнь заменена службой в нашем особом отряде. Нам предстоит выполнить сложную и опасную задачу. В данный момент горами Кавказа, на соединение с Красной Таманской армией из Царицына пробирается большевистский курьер. Мы должны перехватить его до того, как он успеет соединится со своими. Наша миссия находится на контроле у Ставки, и лично – у генерала Деникина.

- Ишь ты самого Деникина, - усмехнулся казак Подкова. - А по Сеньке ль шапка? Хто мы такие иесть – так, штрафная команда. И на такое дело! А в ноздрях у нас не сыро?

- Имею задать парочку вопросов…, - вклинился одессит Непочатый. - Господин офицер, а не боишься, что мы выедем за те бугры и поминай, как звали? Тебе ведь не курьера придется ловить, а нас по всем горам. Как думаешь, ваше благородие?

- Не намитинговались? - устало спросил Суров. - Привыкли за революцию… Ну-ну, так-с, приступим к прениям. Кто еще хочет высказаться?

Севастьянов натягивал сапоги:

- Путь не близкий, всякое может случиться.

Умар Хатаев молча чистил кинжалом ногти.

- Все высказались? - спросил Суров. - Ага, ну будем считать прения законченными. Дело, конечно, ваше. Уйти вам в горах, да еще в ночное время будет легко. Вот только куда вы пойдете?

- Степь широкая…, - задумчиво сказал казак.

- Ну, это понятно. Тогда позвольте вам предложить один интерес. Красный курьер везет не только документы и карты для соединения Таманской армии с основными силами, у него в саквояже находятся четыре слитка чистого золота из Царицынского банка. Если вы поможете мне задержать вражеского агента, эти слитки – ваш призовой фонд. Ну, так как, господа? Игра стоит свеч?

- А ты, господин офицер, ловок, - усмехнулся Непочатый. - Козыря до конца держал.

- Что ж, куш знатный, - согласился Подкова. - Можно спытать счастья.

- Только дорога нам предстоит опасная, - Севастьянов взобрался в седло. - Тут в горах кого только нет: и дезертиры, и абреки, и повстанцы зеленые. Пройдем ли?

- А голова на что? - Суров повернул коня. - Ну, как? Согласны?

- Ставлю на твой фарт, офицер, - к ротмистру подъехал Непочатый.

- И я - в деле, - кивнул Севастьянов.

- Эх, двум смертям не бывать, - махнул рукой Подкова.

Умар Хатаев молча кивнул.

Ротмистр еще раз обвел взглядом свой отряд, больше похожий на разбойную шайку, но сомнения свои постарался не обнажать.

- Бог не выдаст, ваше благородие, - качнулся в седле Подкова. - Кто проворен да смел, тот семь хлебов съел.

- Смотри не подавись…, - хохотнул Непочатый.

Ротмистр дал шенкеля коню и начал подниматься по скалистой тропе. Отряд последовал за ним.

Под палящим солнцем раскинулась горная долина. Вот он простор для резвой скачки. Первым не удержался Хатаев, пришпорил коня и помчался галопом. До черкеса издали долетал шум веселых голосов, взрывы хохота. Воздух свободы опьянил недавних затворников. Наметом погнали казак Подкова и конокрад Непочатый. Верткий, легкий, прирожденный наездник Игнат Непочатый на ходу показывал приемы джигитовки: доставал рукой до земли, на карьере соскакивал с коня, а потом, так же легко, держась за холку, закидывал жилистое тело обратно в седло, перекидывался на другую сторону, мчался во весь опор, развернувшись лицом к хвосту. Не уступал ему в ловкости и Хатаев. Как настоящий джигит выкидывал штуки похлеще. Севастьянов орал во все горло:

- Ну-ка, наддай Игнтака, покажи практику!

На всем скаку Хатаева догнал казак Подкова, сорвал с черкеса папаху и зашвырнул в кусты. Хатаев замешкался, а Подкова вырвался в лидеры скачки. Черкес забарабанил пятками в бока коня и закрутился на месте. Молодой конек затанцевал, пошел боком, подогнул голову. Непочатый на полном скаку обошел Хатаева, а потом и Подкову.

- Ах, шайтан, - воскликнул Хатаев.

На ходу Хатаев подхватил свою папаху, нахлобучил на голову и снова включился в погоню за вероломными товарищами. Его конь быстро перешел в галоп. Вот черкес и Непочатый, вдвоем догнали Подкову, зажали с боков и хлещут казака тонкими поясными ремнями. Хатаев толкает казака с лошади, тот вылетает из седла, но в последний момент поспевает ухватиться за хвост, долго бежит за конем, не отставая, и как-то все же изловчается снова забросить свое грузное, но мускулистое, тело в седло.

Все мчатся, дико гикая, покрикивая, заливисто смеются, а впереди и позади, направо и налево раскинулся простор, ветер колыхает сожженные солнцем травы, бушует светлая изумрудная ширь ковыля, с сизо-дымчатыми пятнами полыни. Разносится в сумерках конский топот.

Густая, темная, южная ночь упала на горы. Только пламя костра отвоевывает у тьмы клочок пространства. Отблески огня пляшут на лицах, золотом красят кусты и поникшие кроны. Казак Подкова кашеварит, помешивая кулеш в казане. Конокрад Непочатый чинит гимнастерку. Черкес Хатаев то ли дремлет, то ли тихо напевает себе что-то под нос. Севастьянов забавляется с ножом. Ротмистра с ними нет, отправился на разведку. Непочатый с казаком Подковой продолжают разговор.

- Та ты шо? - говорил конокрад, подшивая гимнастерку. - Какой же он колдун?

- Разин-то? Истый колдун. Закуют его, к примеру, в кандалы, а он руками тряхнет и цепи долой!

- Это как же?

- Доподлинно я тебе не обскажу этот предмет, а вот кабы кто из стариков наших станичных тут был, он бы все разбукварил дословно, особенно – кто письменный… Я-то, брат, не письменный…

В последней фразе казака явно звучали нотки сожаления.

- Колдун? Та шо ты несешь? На тебе дулю, купи себе коня, а на сдачу застрелись!

- Э, да ну тебя! Дай-ка бумажки-то…

Непочатый дал Подкове бумагу. Казак, щурясь от дыма, ловко свернул самокрутку.

- Эх, тьма российская…, - усмехнулся Непочатый. - Зря ты, отец, отказываешься от удовольствия литературного чтения. Вся история перед тобой, как живая открывается. Степан Разин, Пугачев. Или взять, хотя бы Гарибальди – какой геройский парень был. Нам бы хоть одного такого в кампанию.

К разговору подключился, задремавший было Севастьянов:

- У нас и Гарибальди ничего бы не сделал… Зря пропал. И только…

- Ну? - удивился Непочатый.

- Да разве у нас люди? - Севастьянов сплюнул. - Так, черви ползучие…

- Ничего, - нахмурился Подкова, - как припечет, так небось и ваши взволдыряють.

- Перенесут, - Севастьянов достал из костровища уголек и прикурил. - Все перенесут. В тысячу раз хуже будут жить и будут помалкивать… Как бугаи в ярме.

- Эх, ма… - вздохнул Подкова. - Смотрю я вокруг. Бедствие, а не жизня! Сколько годков и все своим хребтом… Как скотина пахотная… И все без толку! Как вспомянешь, что было, так словно уголь горящий наскрозь сердце прожигает…

Подкова скрипнул зубами.

- Кроты вы, кроты слепые! - зло заговорил Севастьянов. - Всю жизнь навоз копаете, а света белого не видите, как другие на вашей шее в рай едут. И ведь никто не встанет, не крикнет: «Да что, вы на самом-то деле?! Разве это жизнь?..» Живут, молчат. Как сурки, мать иху ети…

- Верно, - кивнул Подкова. - Все сердце исчахло. Бить больше не во что, а молчат! Дак ведь как сказать? Скажешь – язык вырвут. Не те, так эти. Кабы мне кто объяснил, что делать, с чего начать, я может за таким человеком на муки крестные пошел бы… Эх! Сила-то во мне есть!

- Сил-то в тебе дядя много, - усмехнулся Непочатый, - да ума нет. Не видать настоящей

обработки.

Севастьянов продолжал гнуть свою линию:

- У того же Иоанна Златоуста сказано: «аще убо не были бы богатии, не беша бы и нищеты…». Это, по-вашему, что?

- Это слово божие, ты его сюда не суй, - отмахнулся Подкова.

- Позвольте! Почему же не касательно?

- Ивана Златоустова ты к себе не равняй, социал проклятый!

- Не кидайте брови на лоб, - улыбнулся Непочатый, - но это и в правду, что-то социалистическое, мосье Севастьянов.

- Что такое – социалистическое? - обернулся к нему ростовчанин. - Что за фигура – социализм? Я понимаю в целом… по-человечески! Все это и в евангельском учении прописано. Только название изобретено последним словом науки – социализм. А так – все испокон веков говориться.

- Ну, Евангиль-то мы читали, - встрял казак. - Там про это нет…

- Уперся в закон божий, и думает: святитель! Фарья кобылья!

Казак вспылил:

- Ах, ты… щенок белогубый!

Не остался в долгу и Севастьянов:

- А ты – фарисей!

- Молодой ты вьюнош, а употребляешь такие неподобные слова! - укоризненно покачал головой Подкова.

- Тьфу ты! - озлобился еще больше Севастьянов.

- Мне с вас, господа хорошие, делается смешно, - Непочатый откусил нитку, все еще занимаясь гимнастеркой. - И шо вы разоряетесь без копейки денег?

- Пусть не прямо из Евангелия! - продолжал Севастьянов. - Но Евангелию это не противоречит… Только у вас поленья вместо голов. Не с кем в дело взяться. Ох, у меня аж под кожей зудит, как охота задать трезвону всем этим обиралам мирским! Ничего! Придет срок, соберется у нас партия, мы их выучим! Мы им произведем равнение!..

Севастьянов, сказавши это, поднялся и пошел от костра в сумерки.

- Ишь, какой он Севастьянов оказался, - кивнул в темноту Подкова.

- А мыслишка в нем работает, - призадумался Непочатый.

- Эх, живешь, как жук в навозе… Куда деваться?

- А ты, дядя, зарабатывай капитал, - усмехнулся Непочатый. - Когда деньги есть, и кругозор шире.

- Эх! - снова вздохнул казак. - Настоящей, правильной жизни добиться, вот чего сердце желает… Чтоб с пониманием… Тогда все и будет. Тогда и деньги придут… А-то… Какая тут жизня? Гроша добыть неоткуда! Добейся тут! Подойдет момент, заработаешь гривенник-другой, оживешь на минутку. А там опять нужда. Так всю жизнь до гроба, как кобель на веревке и крутишься. И не откель ничему взяться. Ни свету, ни просвету. Один труд каторжный, а взамен ничего. Какое тут правосудие? ...

Из кустов вернулся оправившийся Севастьянов:

- Шел бы ты в монастырь, дядя. Там все общее.

- Офицера там нашего не видать? - спросил Непочатый.

- Нет, - Севастьянов снова уселся возле костра. - На разведку пошел, абреков высматривать.

- Это правильно.

- Зараз обождите! - не унимался казак. - Не сдвигайте беседу с начальной постановки. Я все же хотел досказать про жизнь хорошую…

- Господа офицеры, вот те хорошо живут, - усмехнулся Севастьянов. - Вот кому судьба – малина.

- Ой, я вас умоляю, - Непочатый закончил возиться с шитьем и надел гимнастерку. - Станьте там и слушайте сюда. Шо касается офицеров, то должен вам заметить, что это голь. Духовенство, то да! Действительно. А офицеры – тоже, как наш брат, нередко без штанов щеголяют…

- Какой офицер! - не согласился Подкова. - Есть, например, из фамильных - громчей попов живут! Я денщиком был у сотника – вот офицер так офицер! Сапог – дешевле четвертного за пару никогда не брал! Одной одежи – десять сундуков! А денех! У-ух, братцы родимые! Всем офицерам офицер, царство ему небесное!

- Не сам ли его хлопнул? - подмигнул Севастьянов.

Подкова молча посмотрел на него и продолжил:

- Была у него мамзелька. По мне так пустой номер, тощая, как заноза… А он прям помирал по ней! Бывало, она взойдет в обструкцию, озлиться и прыг, вон из дома, а он сядет и плачет. Ей-богу, плачет! Мягкой души был человек. Погляжу, на него, аж зло берет! Говорю: «Вашбродь! Да плюньте вы на эту моль!». «Не могу, - говорит, - я на нее боле двадцати тыщ просадил» … Понимаешь?

- Двадцать тыщ?! - округлил глаза Непочатый.

- Двадцать тыщ! Вот те крест!

- Двадцать тыщ – цифра зазвонистая.

- Ну, еще бы! - осклабился Подкова. - «Вашбродь, - говорю, - чем зазря в такой расход входить, я вам подешевле бабенку сыщу… гладкую, не к этой щуке приравнять!». Не слушает. «Пошел, - говорит, - вон, болван! Ты, - говорит, - животное! Ничего не понимаешь!..». Не-е-ет, думаю, я-то понимаю, а вот ты, действительно, рассудком помутнел. Опосля слышу: застрелился… Без меня уж. Я к тому времени отслужил.

- Двадцать тысяч! - покачал головой Севастьянов. - Ничего капитал! Откуда ж он взят, спрашивается? Трудом разве нажит?

- Трудом! - усмехнулся Подкова. - Шутишь? Это ему наследство перепало, по родословию… Так богом установлено.

- Это на девку-то двадцать тысяч, богом установлено? - озлобился Севастьнов.

- Н-да, - махнул рукой Непочатый. - Казак у нас вообще мастер предсказывать погоду на вчера. Ты мне лучше вот, что скажи, борода, как ваши станичники? Какой стороны придерживаются? Или по хатам сидят?

- Зараз казаков по станицам мало осталось. Ушли деньги наживать. Одно слово – война.

- Кому война, а кому…

- Я было тоже из полка стронулся, а меня вишь за хибот и в стойло. В городах голодают, казаку теперь торговать милое дело. У нас купцов этих пооказалось, как грязи! Все заторговали. Кто с роду за душой копейки не имел, глядишь – в город подался. Теперь и товар, какой ни возьми, любезное дело: вези мешок товару – мешок денег за него выручишь. Сало взять: больше, как мешок, его не провезешь – отберут. Вот мешками и возят. Накладет себе мешочек и – на паровоз! В Царицын или в Козлов, а иной молодец поотважней так и до Москвы, до Питера доберется…

- С одним мешком? - спросил Непочатый.

- С одним. Больше не провезешь…

- Какой же расчет? Один расход времени.

- Время? Время – целая беремя! Что зря дома належиваться? А тут, пока вакан, зашибешь копейку. У нас перед рождеством свинина была не дороже двенадцати за пуд, а в Царицыне сало по двадцать пять и по тридцать. Вот мешок провезешь – воз денег. Да и мясо в барышах опять же остается. Это дело тоже имеет свою приятность… Наши раза два хорошо поднажились, а в третий было повезли, так у них на вокзале все побрали.

- Кто?

- А я знаю? С красными повязками.

- Мешочники! - Непочатый воздел глаза к небу. - Страна на голодном пайке, а станичники промышляют. И спрашивается, в какой несгораемый шкаф вы спрятали свою совесть, господин хороший?

- Рот разевать некогда. Хлеб по осени был в умеренных ценах, а теперь заиграл…

- Да, - вздохнул Севастьянов. - У нас этого народа, который голодающий, окажется к весне, как саранчи.

Непочатый вдруг понизил голос до шепота:

- Как же эти, которые таманские красные? К которым курьер пробирается? Там ведь всем миром тронулись – с бабами, с детишками… Поди, голодом сидят.

- А ты думаешь, зачем курьер золото везет? - обернулся Севастьянов. - Энтим, которые беженцы – на продовольствие.

- Да, - сказал казак. - За мучицу и сейчас лишь поджикивают. Не уплотишь. Богачи наши как с цепи сорвались. Да им что же? Вакан… теперь-то и растелешат нашего брата… А поди укупи ее, пошеничку-то…

- Выходит, не все нынче разбогатеют? - спросил Непочатый.

- Это уж как водится, - согласился Подкова.

- Эх, теперь чужим горем никого не удивишь, - Севастьянов снова принялся играть с ножом.

- Нынче всему цену узнали, - кивнул казак.

- Погоди, всем мироедам произведут равнение!

- Ты сперва ветер в пригоршни собери. Соберешь, ну, тогда можешь и за богачей браться… Так-то! Ведь куда несется-то?! Куда лезет?!

- Туда же, куда и все прочие, - Севастьянов вертел нож на кончике пальца.

- Хороший из тебя арестант выйдет со временем… С людьми, брат, жить – должен сам человеком быть. А по своему произволу хочешь обретаться, иди на Сахалин – там с тиграми поживешь!

- Поживем пока и тут! - усмехнулся Севастьянов.

- Это как же проживешь? Душегубством? Это не дело! Кто зачнет ломать богом установленный порядок, не быть тому воскресе… Помни! Всегда так было, есть и будет!

- Хватит с меня проповедей! Наслушались! Теперь надо вас, чертей, учить! В вас самый корень, вот в таких…

- В каких, таких? - взвился казак.

Подкова встал, распрямился во весь свой исполинский рост. Поднялся напротив него и Севастьянов. Их разделяло только пламя костра.

- Вся идея – в этом! - усмехнулся Севастьянов и сжал рукоятку ножа.

- Да нету у тебя никакой идеи! Язык у тебя один у голоты, а чешешь ты им за семерых. Тоже мне – идея! Твоя идея – ханжу варить, да по кабакам нырять! Вот и вся твоя идея! Надо сорт в делах различать!

Севастьянов поднял нож и метнул его в Подкову. Белый клинок просвистел рядом с казаком. Подкова отпрянул и встал в стойку для кулачного боя, расставив ноги и выставив вперед одну руку. Покачивался тяжелый, как гиря, казачий кулак.

Вдруг со своего места поднялся Непочатый и медленно прошел между поединщиками.

- Тихо мне! - сказал он, озираясь. - Шо вы третесь, как мыши на привозе? Смотри сюда, припадочный.

Непочатый пошарил в кустах и вынул на свет черную, как резина, гладкую, лоснящуюся змею. Острое лезвие ножа пробило насквозь змеиную голову.

- Шлимазл, это один укус – и ты больше не жилец. Понимаешь?

- Ну и целуйся с ей, - плюнул казак.

- Я не такой дурак, как твоего отца дети, - усмехнулся Непочатый и выбросил мертвую гадюку в кусты. Из зарослей появился ротмистр. Он едва увернулся от змеиного трупа.

- Надеюсь, это был не ужин? - спросил Суров.

Ему никто не ответил. Казак Подкова снова начал помешивать кулеш в казане. Непочатый и Севастьянов расселись по своим местам. Черкес Хатаев по-прежнему тихо гудел себе под нос, как ни в чем не бывало. Ротмистр озирался, пытаясь угадать, что же здесь произошло.

- Смотри, борода, чтоб кулеш не пригорел, - улыбнулся Непочатый.

- Учи ученого. Я, брат, кулинар его величества.

Подкова снял пробу. Подумал и сдвинул казан с огня.

- Готово дело, садитесь вечерять.

На рассвете цепочка всадников миновала темное ущелье. Сверкало бездонное небо. В одном месте остановилась стайка мелких, полупрозрачных облаков. Веяло прохладой от их пронизанной солнечным светом белизны. Легкий шелест пошел по белокурым ковылям, и назойливым звоном зазвенели мошки, кружась перед глазами. Наездники щурились на ярком солнце…

Черкес Хатаев – за следопыта. Склонился с лошади и указал подъехавшему ротмистру на оттиски подков, что отпечатались в мягкой земле возле реки. Отряд пошел по следу.

Ехали долго, притомились, разморило всадников полуденным зноем. Подкова клевал носом. Непочатый шел головным. Когда выехали из тенистой рощи, он даже на мгновение ослеп от золотого сияния полдня.

Позади, за спиной Непочатого, вдалеке раздвинулись ветви тутового кустарника, показалось хищное дуло карабина. Грохнул выстрел. Конь под Непочатым повел синим глазом и начал валиться на бок.

Из зарослей выскочил крытый фургон. Только пыль из-под колес. На козлах – комиссар в кожаной тужурке и в такой же фуражке блином. Рядом – возница-красноармеец, почти подросток, невысокий, сухопарый, в серой черкеске, белой кубанке со звездой и замотанный башлыком по самые глаза. Следом за фургоном – два красноармейца, в папахах, наискось пересеченных красной лентой. Заслонились густой завесой пыли и скрылись, словно их и не было. Только дробный топот вдали.

Из-под убитой лошади выбрался Непочатый. Мимо него, из рощи, на резвых конях, полетели ротмистр, черкес, Севастьянов и казак. Увлеченные погоней забыли про товарища. Сплюнул в сердцах, Непочатый потянул из-под убитой лошади винтовочный погон, но карабин вдавило в землю телом мертвого коня. Выхватил одессит наган из кобуры, прицелился, да только зря. Клубы пыли впереди, разве кого углядишь. Завыл Непочатый матерно и в сердцах ударил фуражкой о землю.

Погоня! Дрожит земля от частой трели копыт. Гикают всадники! Фургон и конвой красных верхами уходят по долине. Отряд преследователей мчит следом. Сверкают подковы на ярком солнце. Бахают выстрелы. Под Хатаевым, который вырвался вперед, сбили лошадь. Черкес через холку, через голову коня, кубарем по земле. Казак Подкова снял одного из красных верховых. Ротмистр уложил второго. Только лошадь с пустым седлом понеслась в сторону. Пылит фургон, достигает его погоня. Тогда из брезентового нутра вылез комиссар, поднял маузер. Не спешит, бьет наверняка, приноравливаясь к бешенной скачке. Вот Подкова на полном скаку вылетел из седла. Севастьянов отстал.

Ротмистр в одиночку преследует фургон. В грохоте и топоте не слышно выстрелов, только алые вспышки в пыли. В фургоне комиссар и ездовой. На повороте занесло повозку, наскочило колесо на камень. Завалился набок фургон. Спутанные по ногам упряжью попадали лошади. Медленно поднимаются в облаках пегой пыли. Мальчишка-ездовой соскочил с козел, спешит, обрезает постромки, хватает уздечку, вынимает из фургона саквы и забрасывает их на спину коню, вскакивает в седло и мчится прочь. Комиссар медленно вытирает кровь с губ, целит из маузера, оперевшись на поваленный фургон. Скачет ротмистр навстречу смерти и только в последний момент поднимает коня на дыбы. Бьет маузерная пуля в широкую лошадиную грудь. Хрипит конь, валится, брыкая копытами, подминает под себя офицера.

Комиссар вскакивает на второго коня из запряжки и, бахнув напоследок в белый свет, как в копеечку, исчезает. Ротмистр выбирается из-под лошади, до последнего патрона стреляет ему в след из револьвера. Поют пули сначала звонко, потом заунывно. Все до единой уходят в темные заросли.

Подъезжает Севастьянов на взмыленной лошади.

- Дай коня! - кричит Суров.

- Запалился, не пойдет, - Севастьянов и сам едва дышит. - Да куда там? Их уж и не догонишь теперь. Ищи ветра в поле. Ушли.

Севастьянов сползает с коня, обтирает с его боков зеленоватую, дымчатую пену. Снимает седло. Конь ложится на траву.

- Кончился конь.

Ротмистр садится рядом, вытирая гроздья пота со лба.

Земля белеет под сверкающим, горячим солнцем. Зной и тишина. Порой тихо, протяженно прозвенит тонкий писк и сольется со стеклянным звоном комариного облака. Прошуршит ветерок в кустах, набежит прохладной волной, и опять зной неподвижный, тяжкий, чуть колыхающийся. Звенит в ушах. Но звук этот обман, галлюцинация. Жаркая, недвижная тишь висит во всем воздухе, колдует над полями… Раздосадованный Подкова ведет коня в поводу. Пыль поднимается от разбитых копытами комьев земли.

- Полтораста верст обмолотили, а из чего?

- Да заткнись ты, - обрывает его Севастьянов, - и без тебя тошно.

Рядом с казаком идут безлошадные: ротмистр, Севастьянов и Непочатый, замыкает шествие угрюмый Хатаев.

- Вот вы вояки какие! - злится Подкова. - Пришелся опасный случай, а вы в кусты. Духу-то в вас настоящего ни в ком и на копейку нет!

- Ты шо зудишь, как граммофон? - цедит сквозь зубы Непочатый. - Тебе шо скучно? Щас я сделаю тебе скандал и будет весело!

- Так бы и дал по сопатке, - замахивается казак.

- Ты сначала ноги помой, а потом педикюр делай.

- Разговорчики в строю! - обрывает их Суров.

Все затихают.

Остановились возле реки. Набрали воды в казан, развели огонь. Шелестит листвой верба, веет в лицо прохладой. На далеких кустах дрожат отсветы костра. Наползают снизу, дрожа, колеблясь, черные тени, приседают, прячутся в зелени, как в черных ущельях. Тихо.

Казак Подкова достал из вещевого мешка кулек с пшеном и кусок сала, завернутый в чистую портянку. Вынул лаваш, оглядел его внимательно, понюхал, обдул. Достал складной нож и стал крошить сало на кусочки тут же, на портянке. Огонь вспыхнул, лизнул черные бока казана, зафырчал. Синеватый дымок побежал вверх и растаял. Казак раздувает пламя, дым щиплет глаза. Подкова протирает лицо рукавом гимнастерки:

- Ты бы пошел дровец принес…

- Потрудись сам! - огрызается Непочатый. - У нищих слуг нету.

- Фу-ты ну-ты, какой тюльпан! - корчит рожу Подкова.

Севастьянов, вздохнув, поднимается, идет собирать валежник. Вот сломал сухую ветку, изъеденную червоточиной, кисловато пахнущую. Она сломалась послушно, хрупко, без щепы. Сушняка в горах много, выжарился на солнце.

Пока Севастьянов собирает хворост, к нему присоединятся Непочатый. В стороне от всех он выспрашивает ростовчанина.

- Слушай, Севастьянов, а ты как под суд загремел?

- Случай выпал. Я тут, вот в этих самых местах от мобилизации хоронился, а тут потянуло в Ростов, домой, ну я и поехал…

- А как офицера корниловского ухайдокал?

- Да, попал он мне под лапу. А ты с какой целью интересуешься, друг ситный?

- Промежду прочим. Для поддержания разговора.

- А я думал, наш ротмистр подослал?

- Та нужен он мне, как собаке пятая нога. Нам бы главное до золота добраться. Вот бы куш отхватить.

- Куш делить будут те, кто в живых останется.

- На то и голова на плечах, - усмехнулся одессит, - а ты думал фуражку носить?

Севастьянов не ответил. Молча понес хворост к огневищу.

Пламя фырчит, трясет оранжевой гривой, пляшет под ветерком, проворно мечется, обнимает котел и чайник. Маревом дрожит горячий воздух. Лоснится черный чайник, взопрел, похрипывает пузырями. В казане закипает вода. Пахнет вареным пшеном, лаврушкой и солониной.

- Ну, война – войной, а обед по расписанию, - Подкова достает из-за голенища деревянную ложку с обгрызенным краем.

Бойцы хлебают из общего котла.

- Смотри-ка, черкес кулеш с салом наворачивает и Аллаха не боится, - Севастьянов утер сытый пот.

Казак обернулся:

- На войне закон молчит. Все вход идет. Всякая вещь – под одну сурдинку.

Ротмистр первым утолил голод. Поднялся, оправил мундир.

- Ну, теперь можно и с голодным на бой выходить.

Казак довольно усмехается.

Заночевать решили в ущелье. Из-за гор в синеве выглянул месяц – еще неполный, молодой. Тонкой кисеей из голубого серебра висит под ним туман. Из этой завесы медленно выступают седые силуэты отрогов и острая, ребристая стена скалы. У подножия струится тоненький ручей, по каменным ступеням убегая вдаль. Такие же гигантские стены тянутся вдоль всего ущелья, высовываются седые камни из прозрачного серебра ночной мглы, а сверху глядит месяц, и вот появлялись уже редкие звезды возле него.

Ночь прошла тихо. Вставшее солнце укорачивало тени. Возле костра вповалку спали уставшие бойцы. Непочатый нес дозорную службу, дремал прислонившись к дереву. Вдруг затрепетали заросли на том берегу. Непочатый очнулся, потянул за ложе карабин. Из зарослей вышел Хатаев. Он вел в поводу коней.

Быстро на ноги поднялся отряд. Черкеса встречали с ликованием.

- Вот это номер! - кричал Непочатый. - Вы посмотрите на этого артиста! Умар, ты вгоняешь меня в гроб и даже глубже!

- Ух ты! - Подкова гладил коня. - Хорош ершок попал в горшок!

Непочатый любовно обошел коней.

- Эти гармонические формы производят на меня впечатление чарующей музыки.

- Да, лошадка стройная, густая, - согласился Подкова.

- Господин казак, не лапайте ее своими грязными руками!

Казак широкой ладонью отодвигает конокрада.

- Тебе она поперек хари встанет. Это в аккурат для офицера. А то ведь тожа шумит, как все равно порядочный! А кабы уж был взаправду человек!

- Ой, мне все равно лишь бы да, - Непочатый отошел к другой лошади.

Пощупал мускулистый крестец, поднял от земли копыто, пошлепал нежно коня по селезенке.

- Умар, откуда такое сокровище? – спросил Суров.

- Ехать надо. Кони надо.

- Умыкнул идей-то! - хохотнул Подкова. - Одно слово – абрек.

Хатаев сверкнул глазами и запрыгнул в седло. Кавалеристы цепочкой вытянулись из ущелья. Вскоре глазастый черкес нашел свежую тропу, по которой ушли верхами красные. Хатаев снова вел отряд по следу.

На высоком плато всадники остановились. С уступа хорошо была видна вся небольшая долина, что раскинулась внизу. К скале на небольшом лугу притулилась избушка.

Сколоченное из досок летнее жилье. Двор и левада, огороженные жердями. Возле крыльца бочки, рядом перевернутая арба.

Ротмистр фокусировал бинокль. Во дворе, возле домика, происходило что-то неприятное, страшное. Два абрека тащили в сарай девушку и старика с белой клинышком бородой. Один из горцев, по виду главарь, выволок из дома давешнего комиссара. Красный командир в кожанке, гимнастерке, галифе и сапогах. Ну, точно он. На губах запекшаяся кровь. Оружия при нем нет. Голова непокрыта. Главарь абреков о чем-то пытает комиссара, видно тот молчит, и горец рукояткой маузера бьет его по голове.

Ротмистр махнул Подкове, чтобы держал лошадей. Втроем, Суров, Севастьянов и Непочатый тихо сползают по скалам ближе к избушке. Черкес Хатаев уже возле изгороди, где в дальнем конце привязаны кони абреков.

Девушку и старика абреки заперли в сарае, сами вышли на волю и закрыли дверь на засов. Абреки подходят к главарю. Тот продолжает чинить допрос, его хриплый голос эхом отражается от скал.

– Где золот? Говори собака! Ты золот вез, где прятал? Ай, найду! Все равно, найду!

Главарь достает кинжал и медленно ведет им по горлу комиссара, на белой шее выступают капельки крови.

Казак Подкова уже выбрал удобное место среди камней, прицелился и ударил из карабина, но промахнулся. Пуля сшибла мохнатую белую папаху с лысой головы главаря.

Хатаев отпустил бандитских лошадей, гикнул, присвистнул, и лошади помчались прочь.

- Ай, шайтан! - завопил лысый главарь.

Одним движением перерезал горло комиссару. Бросил кинжал в ножны и укрывшись за камнем, повел прицельный огонь из маузера.

Один из абреков схватился с Хатаевым в рукопашной. За вторым погнался Непочатый, но горца на бегу снял Подкова. Хатаев повалил на землю и душил своего соперника, тот отбивался коленями. Севастьянов выжидал в зарослях.

В перестрелке с ротмистром лысый главарь отстрелял всю обойму и кинулся сзади на Хатаева. Они покатились по траве. Помятый черкесом абрек лежал без движения. Главарь прижал Хатаева к земле, поднялся и выхватив кинжал, замахнулся, целя острием в горло черкесу, но Суров точной пулей прострелил его лысую голову. Абрек в агонии заметался и рухнул на черкеса. Тот отшвырнул его от себя, как ядовитую змею.

Над ними стоял Суров. В руке дымится револьвер. Умар вскочил на ноги, начал решительно отряхивать полы черкески. Подошли Непочатый и Подкова. С горы спустился Севастьянов. Подкова повел лошадей в леваду.

Непочатый открыл сарай, выпустил на волю девушку и старика. Вдруг Хатаев схватил кинжал, рухнул на колени перед трупом и начал яростно наносить удары по мертвому телу главаря.

- Вот жизня пришла, - удивленно пробормотал Подкова. - Свой своего бьет.

- Свой? - задыхался Хатаев. - Какой свой? Сколько детей сирота сделал! Шакал! Моего отца убил! Шакал, сын шакала! Давно хотел ему горло резать.

- Что ж не резал? - спросил казак.

- Тюрьма сидел.

Умар вдруг перестал наносить бессмысленные удары в мертвое тело и сел в траве, опустошенный, в молчании раскинув руки. Потом поднялся и подошел к ротмистру. Прижал руки к груди, поклонился медленно, с достоинством.

- Ты мой кровник убивал, - тихо сказал Хатаев. - Я теперь должник твой.

- Прекрати, Умар. О чем ты говоришь?

- Тысячи лет этим горам и ровесник им – наш обычай! Ты – чужая кровь. Я должен был его убить! Он – мой кровник. Теперь я твой должник. Уах!

Умар запальчиво взмахнул рукой, снова сел возле трупа и принялся вынимать из черкески лысого главаря серебряные газыри и запихивать их себе в нагрудные патронташи.

Глава 6

Свидание

К ротмистру кинулся спасенный старик.

- Слава богу, нам вас послало само провидение. Живем здесь с горцами в постоянном мире, а это черт знает, что за чудовища понаехали! И откуда они только взялись?!!

- Ясен день, - заметил Подкова. - Абреки.

- Налетели, как бесы! - волновался старик. - От всей души благодарю вас! Ясинька, благодари господ офицеров.

Девушка сделала робкий книксен:

- Огромное вам спасибо. Вы нас просто спасли!

Суров оглядел девушку. Она была тонка в талии, как оса. Легкое светлое платье туго охватывало стан, подчеркивая небольшую грудь, и свободно распускалось по траве мягкими волнистыми складками. Темные волосы были коротко подстрижены сзади и волнами спадали на лоб. Ротмистру вонзились в душу, ее темные, сверкающие глаза.

- Вы кто собственно такие, господа? - только и смог проговорить Суров.

- Доктор Поплавский, - представился старик, - а это моя дочь – Ядвига.

Девушка снова слегка присела и робко опустила глаза.

- Что вы здесь делаете?

- Странный вопрос, - пожал плечами доктор. - Живем…

- Почему здесь?

- Понимаете, в городе я все время пребывал в жестоком унынии. А здесь на чистом воздухе – совсем другое дело.

- Ваша правда, - влез в разговор Подкова. - Не воздух – лимонад.

- Да и жизнь тут обходится гораздо дешевле. В городе я все хворал, а здесь жив и совершенно здоров. Только изнемогаю от лени и благоутробия. Чувствую, что обращаюсь в селезня.

- Понятно, - сказал Суров. - Мы вас немного стесним, если позволите.

- Конечно, конечно, - замахал руками доктор. - Будем очень рады. Ясинька, накрывай на стол.

Доктор и девушка пригласили гостей в дом и начали суетиться. Видимо горячка минувшего боя еще держала их нервы в поднятии. Непочатый и Севастьянов пошли расседлывать лошадей.

- У самих ничего нет, - кивнул Севастьянов, - а гляди, рады стараться.

- Так всегда и бывает, - ответил одессит. - У бедных быстрей допросишься, чем у богатеев. Как говориться: будешь дружить с богатым – будешь ходить без пальто.

Ротмистр вошел в дом. В избушке было чисто, аскетично и светло. Окна были задернуты простенькими ситцевыми занавесями. Старый шкаф-иваныч, две узкие кровати, буфет – вот и вся обстановка. Кое-где на стенах – старые карты, фотографии, да пара горных пейзажей. На столе кувшин с полевыми цветами, нехитрая, глиняная посуда, деревянные ложки, разнокалиберные рюмки и стаканы.

У стен, по лавкам, около стола на некрашеных табуретках рассаживались гости. Молодая хозяйка выставляла угощение: сыр, лепешки, вино, зелень.

- Откуда такое великолепие? - поднял брови Суров.

- Я тут организовал небольшую практику, - доктор помогал дочери накрывать на стол, - при случае лечу горцев, а они вот меня снабжают.

- А это что за пристанище? - спросил Севастьянов, оглядывая обстановку.

- Это избушка топографов, они что-то размечали в здешних горах, - рассказывал доктор. - Отсюда и карты на стенах, а мне это место порекомендовал один из знакомых. Он тут работал, пока не началась вся эта чепуха. Знаете, мне тут нравится. Подальше от войны… Ну, у всех налито?

Казак Подкова поднял стакан:

- За здоровье всех пленных и нас, военных!

Все выпили. Доктор старался угодить ротмистру:

- Пожалуйте закусить.

- Благодарю.

- Простите мне мое любопытство, господин ротмистр. Вы женаты или холостой?

Суров покосится на дочь доктора Ядвигу.

- Холостой, но имею в предмете жениться, а то, как бы не опоздать. Двадцать седьмой год уж идет, знаете ли …

- Эх, ваше благородие, какая же теперича жанитьба? - нетактично брякнул Подкова.

- Ну, природа, брат, - вмешался Непочатый, - она тебя не спросит, а свое возьмет.

Доктор разливал по стаканам вино.

- Благодарствуем, - крякнул Севастьянов. - А вот в Питере, я слыхал, все только и делают, что пьют, а после говорят, что, дескать, сторона холодная, ежели не пить – окочуришься.

За столом добродушно рассмеялись.

Незаметно опустились голубые сумерки. Мягкий, нежный цвет чистого неба ласкал глаз прозрачной глубиной. Длинные сплошные тени потянулись через всю долину. Легли за окнами. Беседа уже шла как бы сама собой, редко кто слушал соседа. За столом не было только Умара Хатаева. Молчаливый черкес любил держаться в стороне.

Доктор обнимал ротмистра за погон:

- Порядочных в настоящем смысле людей, можно встретить только среди тех, кто имеет определенные консервативные или либеральные убеждения. А так называемые умеренные весьма склонны к наградам, подношениям, прибавкам… И таким себе штучкам…

Ядвига зажгла керосиновую лампу.

Севастьянов пытался втолковать Непочатому:

- Жизнь расходится с философией. Она чему учит? Что все должны трудиться. А на деле что выходит? Без праздности нет счастья, а удовольствие человеку доставляет только то, что ему не нужно, а порой – даже вредно ...

- Спать мне хочется от твоей философии, - отмахивался одессит.

Доктор внезапно развеселился:

- Знаете, благодаря вам, у меня вдруг сложилось самое вакхическое настроение.

Ротмистр с улыбкой наполнил вином глиняную кружку.

- Я люблю умных людей, - шептал доктор, - эдакую нервность, и обязательно вежливость, остроумие. Знаете больные лихорадкой часто страдают отсутствием аппетита, но тем не менее у них иногда возникают своего рода гастрономические пожелания, они выражают это следующим образом: «хочется чего-нибудь кисленького». Так и мне хочется чего-то кисленького. Вы понимаете?

- Безусловно, - мотнул головой ротмистр.

- Здесь чудесно, но я совсем отупел без общества, без интересной беседы.

- Ну, разумеется.

- Вот возьмите меня: двадцать пять лет практики. Хотя… Все это не важно, впрочем. Пустяки! Сейчас у всех на уме одно – война, революция! Социальные сдвиги. А я не хочу! Не имею надобности сдвигаться. Я старый, состоявшийся человек.

- Поэтому и сбежали в эту глушь? - неожиданно трезвым голосом спросил Непочатый.

- Да, сударь мой, сбежал. Точнее перебрался. Вот не знаю, как будем зимовать… Дров совсем нет…. Теперь все говорят о социальной справедливости, о какой-то светлой новой жизни, а для меня все эти хорошие слова, простите, все равно, что мармелад, которого я не ем. Человек одарен разумом и творческой силой, чтобы приумножать то, что ему дано от природы, но с начала времен и до сих пор он предпочитает только разрушать.

- И это очень прискорбно, - согласился Суров.

- Иногда люди спят на ходу. Так вот и я давно уже словно не живу, а сплю и вижу все это во сне … Мне не хочется наблюдать весь этот кровавый хаос вокруг. Мною овладели сладкие, дивные сны о былом. День сегодняшний мне стал мало интересен...

- Напрасно, - спокойно сказал Непочатый. - Вы б еще могли много людям пользы принести.

- Это вряд ли, - грустно улыбнулся доктор. - В какой-то старой пьесе есть человек с большими усами и малыми способностями… Так вот это сказано обо мне. Да-с. Единственный раз, когда все что я знал было жизненно необходимо для меня самого, я ничего не смог поделать… Впрочем, сейчас это не к месту. Закусывайте, господа, закусывайте. Вы верно проголодались…

Ротмистр заметил на стене гитару.

- Позволите?

- Пожалуйста, - развел руками доктор. - Ради бога.

Ротмистр настроил гитару и запел неожиданно приятным, бархатным баритоном:

Гитара плакала и пела

Вдали шумело море,

А чайкам не было и дела…

Волна топила горе.

В небесах твоих глаз, где не вспыхнет заря

Утонула навсегда душа моя

Голос тихий и веселый – точно не всерьез

Смеха звонкий ручеек боль мою унес…

….

Там, где звезды замирали – падая с небес

И по синей кромке гор, вдаль стремился лес

Где все было и остыло…Кофе с молоком.

Где все было и осталось. Между мысом и маяком.

Гитара плакала и пела

Вдали шумело море,

А чайкам не было и дела…

Волна топила горе.

Песня смолкла, но еще мгновение все сидели в тишине.

- Как же хорошо, - доктор вжал голову в плечи. - Ветер гудит, сверчок скрипит. Тепло, уютно…

- Да, вы правы, доктор, - Суров отложил гитару. - Не хочется уезжать отсюда. Боюсь, как бы вы не заразили нас своей праздностью и добродушием. А нам еще предстоит…

- Убивать. А стоит ли?

Ротмистр поднялся из-за стола. Учтиво кивнул доктору.

- Есть такое дело, - вдруг ответил за офицера Севастьянов, - за которое стоит.

Ротмистр подошел к Ядвиге, и что-то по секрету шепнул ей на ухо. Ядвига украдкой выпорхнула из дома вслед за Суровым.

- Вдохновительная девушка, - мотнул головой Непочатый и вернулся к арбузу.

- Ты бы приглядывал за дочерью, старик, - мрачно сказал Севастьянов доктору.

- А стоит ли? Любовь – есть благо. И эта внезапная история… Недаром во все времена, почти у всех культурных народов, любовь в широком смысле и чувство мужа к жене – назывались одинаково. Я полагаю, что любовь даже, если и бывает жестокой и разрушительной, то причина тут не в ней самой, а в людях. В их неравенстве. Когда одни сыты, умны и добры, а другие голодны, глупы и злы, то всякое благо ведет только к раздору…

Казак Подкова поднялся и вышел на крыльцо покурить. За ним последовал Севастьянов.

Непочатый ласково похлопал доктора по спине:

- Вы умудренный жизнью человек, вот скажите мне…

- Эх, юноша, по-моему, вы меня переоцениваете. И ум тоже. Знаете, царь Соломон сделал, большую глупость, когда попросил у бога мудрости. Я бы на его месте попросил счастья…

- Почему же так? - удивился Непочатый.

- Чем культурнее и мудрее человек, тем он несчастнее.

Казак Подкова и Севастьянов курили возле избушки. Вечерняя прохлада рассеивала сизый дым.

- Офицер своего не упустит, - усмехнулся казак. - Самоуверенности в нем лишней нет, глаз верный, видно, что имеет опыт по этой части. И себя оценивает не по низкому разряду.

- Да ты, дядя, Ока – на все масти дока, - ухмыльнулся ростовчанин.

- Не первый год живу…

- Да. Девочка – первый сорт! Видал какая походочка у нее легкая. Порхает, как бабочка. И вся, как гибкая пружина… Да-а, завлекательная особа.

- Девка хороша, - казак дотянул и выбросил окурок. - Зубы белые.

Подкова потянулся и пошел в леваду, к лошадям. Расстелил на траве войлок, накрылся шинелью и захрапел. Севастьянов остался на крыльце один. В зубах искрила козья ножка. Вдруг издали, из зарослей, возник Хатаев. Во мраке сверкали его живые и тревожные глаза. Он поманил Севастьянова. Тот плюнул на ладонь и затушил цигарку.

Вместе они нырнули в тень. Хатаев вел под темными кронами и вскоре они выбрались на освещенную бледным месяцем поляну. Хатаев показал Севастьянову небольшой бугорок. Ростовчанин подошел и увидел, что это могила. На камне он прочел: «Любимая дочка Ядвига покойся с миром и прости меня».

- Вот оно значит как, - Севастьянов сдвинул на лоб фуражку и почесал затылок. - Ну, ты об этом пока помалкивай.

Хатаев кивнул.

Черкес пошел в дозор, а Севастьянов вернулся к избушке. Навстречу ему, на крыльцо вышли уже в сильном подпитии Непочатый и доктор Поплавский.

- Так вот-с, - рассказывал одессит. - Был у нас один семинарист. Зубрит бывало латынь, заучится, устанет и бегом в девичью. Зажмурит глаза и девок – хватает, щупает, а они визжат, хохочут. Потом щасть – и опять за книгу. Это он называл «освежиться».

- Освежиться? - коротко хохотнул доктор. - Это остроумно.

Непочатый и доктор скрылись во тьме. Только вдалеке еще слышались их голоса и отдаленный, сдержанный смех.

Севастьянов огляделся. Подкова храпел в леваде, рядом с лошадьми, подложив под голову седло. В доме никого. Севастьянов зашел в комнату. Из мебели – шкаф, буфет, стол, лавки и табуреты. Севастьянов обшарил полки, потом заглянул за занавеску, где стояла узкая девичья кровать. Каждая ножка в чашке с водой, от вшей. Возле изголовья небольшой комодик. Севастьянов пошарил и нашел в глубине фото. На карточке рядом с доктором Поплавским стояла девушка, она не имела ничего общего с той барышней, которую им представил старик. В отличие от маленькой брюнетки, которая ушла с ротмистром, с фото улыбалась полная блондинка с длинными золотыми волосами. Севастьянов заметил на стене выгоревший квадрат обоев размером с фотографию. Вновь засунул руку вглубь комода, пошарил и достал из пропахших нафталином недр белую кубанку. Поковырял завитки овчины и выдрал вместе с клочком шерсти маленькую красную звездочку.

Ротмистр и Ядвига шли по горному склону. Согретая за день земля дышала влажным теплом, отдавая запахом уснувших цветов и клейким ароматом молодой зелени. Под синей фатой надвигающейся ночи все знакомое, примелькавшееся взгляду, вдруг спрятало привычные черты, стало новым, таинственным и красивым. По небу рассыпалась жемчужная звездная гроздь. Ветер беззвучный и легкий бродил в сумерках, шелестя ветвями.

Ядвига легким движением взяла Сурова под руку. Офицер и девушка шли медленно по светлой, едва заметной, горной тропинке. Осыпались и стучали друг об друга камешки, срываясь вниз по склону. Струился сладкими волнами теплый вечер. Так легко было на душе.

- Ну говорите же что-нибудь! - Ядвига немного играла взбалмошную барышню, наверно от смущения. - Только, пожалуйста, что-нибудь хорошее…

- Что же? - спросил Суров.

- Ну, такое… не пресное… А то знаете тут какая скука!

- Это вы зря. По-моему, ваш отец нашел чудесное место. Войны здесь не видно и не слышно. Тишь! Вы давно тут?

- Недавно перебралась к отцу. До этого была сестрой в лазарете. Чуть с ума не сошла. Представьте себе: живем мы в одной комнате – семь дев. Шипим, жалим одна другую, ненавидим друг друга до чертиков! Ну, хоть бы, думаю, хоть что-нибудь произошло… что-нибудь не шаблонное… Такое, чтобы встряхнуться! Плюнула на все, и помчалась сюда, к отцу в горы.

- И правильно. Здесь хорошо.

- Хорошо. Только тоскливо. Так и вся жизнь пройдет, а мне уже двадцать лет…

Ротмистр шел медленно, вглядываясь под ноги. Ядвига остановилась:

- Какого же вы молчите? Позвали девушку на свидание, а сами…

- Да, я слушаю.

Ядвига передразнила ротмистра:

- Слу-ша-ю!

И нахлобучила ему на глаза фуражку. Суров попытался взять девушку за руки.

- Ну, ну! - отодвинулась она. - Не очень-то хватайтесь! Что за манеры, ротмистр!

И вдруг неожиданно спросила:

- Это что за огни?

- Где? - обернулся Суров.

- Где! Разуйте, пожалуйста, ваши глаза: вон! во-о-он!

Суров попытался понять, куда показывает девушка и действительно увидел вдали мелкие, мигающие огоньки.

- Не знаю.

- Это аул. Там живут чудесные люди.

- Не эти ли чудесные люди напали на вас давеча?

- То были абреки. Вы что не понимаете, абрек – этот тот, кто нарушил обычаи, вышел за рамки общества. Эти скрывались от кровной мести, например. Я у вашего черкеса узнала.

- Когда же вы успели? Я с ним за столько дней едва парой слов обмолвился…

- Вы знаете, что абреки уходя в горы дают клятву? - Ядвига пропустила тираду ротмистра мимо ушей.

- Нет. Что же это за клятва?

- Мне отец рассказывал, - девушка снова взяла ротмистра под руку. - Слово «абрек» восходит к древнеперсидским языковым формам. И в переводе значит – разбойник, изгой, бродяга. Обрекая себя на изгнание, молодой абрек дает клятву не щадить ни своей крови, ни крови других людей. Он клянется отнимать все, что дорого их сердцу, их совести, их храбрости. «Отниму грудного младенца у матери, - говорит он, - сожгу дом бедняка и там, где была радость, принесу горе. Если же я не исполню клятвы моей, если сердце мое для кого-нибудь забьется любовью или жалостью – пусть земля не примет меня, вода не утолит моей жажды, хлеб не накормит меня, а на прах мой, брошенный на распутье, пусть прольется кровь нечистого зверя». Каково?

- Кровожадно.

- А, по-моему, романтично. Убийца уходит в горы, становился абреком, чтобы дорого продать свою жизнь. А там, в ауле, обычные крестьяне. Мы покупаем у них сыр и молоко. Скучно с вами, ротмистр. Идите лучше к своим людям, проверьте караулы, а то поди дрыхнут без задних ног.

Ядвига сделала элегантный пируэт и оказалась шагах в трех от Сурова.

- А вы? - удивился ротмистр.

- А я еще поброжу тут… Одна… Ну, идите же, идите!

Пока ротмистр был на свидании, его бойцы и доктор затеяли серьезный разговор. К ним присоединяется и казак Подкова, который зевая вылез из левады, разбуженный азартными криками политического диспута.

- Да-с, милостивый государь – республика! - горячился доктор. - Цели и задачи всего общества. И только народное самоуправление!

- Разговаривать вы умеете, - скорчил рожу Севастьянов. - Ораторы! Народ-народ… А что такое народ? Стадо – и больше ничего!

- Неправда! - взвился Поплавский. - Народ, он – не табун! Наш народ хоть и слепой, и темный, а все же нащупает правду. Сердцем! Большое дело – народ!

- Народ? Обчество? - кашлянул Подкова. - Про наше обчество сказано: сильна - как вода, глупа – как овца. Кто наверху, тот и правит. Вся обчество у них под пятой!

- Меня удивляет, как резко вы судите, - доктор протер пенсне.

- Ты меня не попрекай, мил человек. Я человек простой, а и то стал догадывать.

- Насчет чего? - усмехнулся Непочатый.

- Вижу я, нет правды и в начальстве. Я думал, революционеры для своей выгоды ругают начальство, а вот сам вижу: нет правды! Односумок мой Буров, например, в хорунжие произведен, а за что? Чем он против меня достойнее?

Возле дома появился нахмуренный Суров. Севастьянов заметил, что ротмистр внимательно прислушивается к их разговору.

- Поменьше говори – выгодней будет, - буркнул ростовчанин.

- Я зараз как пьяный, у меня, что на уме, то и…

Казак заметил офицера и примолк.

- Ты чего же, служивый, оробел? - улыбнулся Суров. - Отчего же не поговорить, раз тема подходящая. Я тоже все время думаю. Что случилось с людьми? Все как с цепи сорвались. Эй-богу, какое-то поветрие! Будто все в одночасье заразились ругательным тоном. И все это легковесно, самоуверенно, огульно! Бранят любой существующий порядок. И только общие слова – какой-то вульгарный лексикон! …экономическое положение, закрепощение, раскрепощение, угнетение… Тьфу, прости господи!.. И никто! Совершенным образом никто ничего не хочет делать! Ну, как же так, господа?

- Эт точно, - кивнул Подкова. - Лишь бы прошмыгнуть на дармовщинку.

- Да, что тут сделаешь? - развел руками Севастьянов. - Одна слякоть у всех на душе! Толпа – она и есть толпа, а вы дайте мне свободу личности!!!

- Хорошо, - рубил ротмистр. - Я вас понимаю. Пришло время что-то менять. Так давайте соберемся, обсудим всем миром. Ведь на Руси испокон веков была вечевая демократия. Но почему у нас любой диалог непременно заканчивается тем, что начинают друг другу глотки рвать? Что за манеры? Я сам видел, как мальчиков юнкеров на полном ходу солдаты выбрасывали из поезда. Интеллигентов – за очки – убивали! Это, по-вашему, свобода личности? Куда же мы так приедем? Хорошо, я готов прислушаться к народному мнению. Пусть будет общее волеизъявление, но пусть будет и порядок. Иначе куда ж мы вернемся? В каменный век?

Все примолкли. Беседа оборвалась. Суров еще немного постоял и пошел, покачивая головой, в избушку. Когда он скрылся, казак сказал:

- Эк, разбукварил! Ну, как нагнал на тебя офицер холоду? Поперед подумаешь, как огрызаться.

Севастьянов скривил ухмылочку.

- Офицер у нас, что надо, - подмигнул Непочатый.

- Да, - согласился Подкова, - не злой человек, прост и весь на виду…таких кто и не любит, так подлюбливает.

Доктор дремал. Непочатый обнимался с Подковой, а Севастьянов тем временем медленно, пока никто не видит, отступил в густую тень зарослей и исчез во мраке южной ночи.

Глава 7

В осаде

В непроглядной тьме Севастьянов на ощупь долго пробирался по скалам. Наконец заметил внизу в узком каменистом ущелье отблески костра. В желтом кругу света рыжий, рябой детина в солдатской шинели и в черной фуражке без кокарды разливал из кувшина самогон. Куча жутких оборванцев тянула к нему свои кружки, изготовленные из самодельной глины и старых консервных банок.

- Здорово, разбойнички! - крикнул Севастьянов, стоя на скале.

Оборванцы вскочили, расхватав оружие. Одетые в солдатские обноски, а где и в гражданское, в лапти и онучи, в картузы и поддевки, они звенели ржавыми австрийскими штыками, держали наготове обрезы, берданки и винтари.

- А ты кто такой? - крикнул один. - Что за фигура?

- Семен! - подбодрил другой. - Дай ему в едало!

- Да погоди ты в едало, - Севастьянов медленно спускался со скалы, - тут сам черт себе голову сломит.

Наконец он достиг ущелья.

- Ну, что, Рябой, теперь признал?

Рыжий детина в солдатской шинели и черной морской фуражке отставил в сторону кувшин с самогонкой.

- Соловей, сколько ж мы не виделись, и на хрена ж мы встретились?! Тише братва – это свой.

Севастьянов подошел ближе, подвинул локтем кружившего рядом золотушного и нервного Семена.

- Рябой, думал не найду тебя на старом месте.

- А иде ж нам быть?

- Смелые вы ребята. И постов не выставляете…

- Кого нам бояться? - ухмыльнулся Рябой, обнажив гнилые зубы. - Красных? Так их тут нет. Белых? Так они сюда нос боятся сунуть. Тут, брат, власть наша – разбойничья!

- А ежели будет кто посторонний шляться, - поднял голову один из дезертиров с пропитой физиономией, - то мы его быстро сократим.

- Матвей, черт лысый, - обрадовался Севастьянов. - И ты тут? Все пьешь?

Севастьянов обнял Матвея, как старого приятеля.

- Матвею нельзя не пить – такая точка, - Рябой опять взялся за кувшин. - Жена с другом в Ростов уехала, а он вот остался сиротой, ни женатый, ни холостой.

- Есть о чем горевать! - Севастьянов подошел к огню. - Вон на улице жен, сколь угодно. Пучок – пятачок, гривенник – десяток… Тащи охапкой, пока руки не отвалятся.

- К ним, брат, к бабам тоже с пустым карманом не дюже подойдешь, - Матвей почесал плешивый затылок.

- А ты ходи при деньгах, - хлопнул его по плечу Севастьянов.

- Где ж их взять при нашей бедности? - развел руками Матвей.

- Есть случай, - Севастьянов оглядел лихую братву, - могу подсказать, где навару добыть. Разрешите, что ли пристать к вашей компании?

Рябой хлопнул ладонью по камню рядом с собой:

- Садись, гостем будешь!

- А водочки купишь, так и за хозяина почтем! - ухмыльнулся Матвей.

Севастьянов присел на камень. Дезертиры загоготали. Рябой протянул гостю кружку самогона. Севастьянов благодарно кивнул.

- Хлебни, браток, - Рябой поплескал кувшин, определяя на слух, сколько внутрях осталось отравы. - Смотрю, ты совсем отощал на казенных хлебах. Ну, толкуй как оно, ваше драгоценное?

- Твоими молитвами…

- Слава богу… ежели молитвами…

- …Как соломенными костылями подпираемся, - Севастьянов залпом выпил самогону, зажмурился, чертыхнулся. Банда одобрительно загудела. Рябой покачал головой. Севастьянов снял с фуражки кокарду и выбросил во тьму. Срезал погоны.

- Ну, толкуй, с чем пожаловал? - спросил Рябой.

- Есть случай куш отхватить. И немалый! Каждому кусок достанется.

- С тебя, пожалуй, получишь – от лаптей голенища! - присунулся к огню Семен.

Севастьянов злобно зыркнул на рожу с провалившимся носом.

- Погоди, Семен, не сепети, видишь дело на сто рублей, - отодвинул Семена Рябой.

- А нам что? - дезертир отошел в тень. - Мы – без препятствия.

- Давай, Роман, выверни карман! Удиви Европу! - захихикал подвеселившийся Матвей.

- Чего там ему выворачивать, - окрысился в темноте Семен, - сюртук худой, карман с дырой, в нем ничего не держится…

Дезертиры захохотали. Гулкий и страшный этот хохот, похожий на рев, отразился эхом от холодных скал и умер в темном ущелье. Рябой снова наполнил кружку и протянул Севастьянову.

- Ну-ка, дерни еще самоплясу… Правду говорят: на чужой сторонушке рад своей воронушке.

Севастьянов взял кружку и оглядел банду дезертиров. Отсветы костра плясали на лицах, создавая сумрачные тени, и оттого обличия разбойной братии казались еще страшнее.

Севастьянов проглотил самогон.

- Ну, давай, Соловей, - тронул его за плечо Рябой, - не томи. Толкуй, чего замыслил?

Севастьянов не спешил. Скрутил цигарку, фыркнул спичкой, закурил…

Багряным веером лежала заря на быстрой реке. Голубая стена далекого леса на вершинах гор с уступами, прорывами и куполами стояла тихая, неподвижная, мечтательная и безмолвная. Пахло дымом. В костре тлел сырой пень, принесенный еще ночью.

Во дворе копошились люди. Ротмистр умывался, казак Подкова лил ему на руки из ведра.

Доктор одобрительно смотрел на утренний моцион:

- Еще древние эллины полагали, что спокойствие есть основное условие счастья.

Ротмистр улыбнулся.

- Да-а, - сказал он. - Роскошная тут у вас жизнь!

- Сегодня погодка уж больно недурна, - согласился старик и легкомысленно потеребил свою седую клиновидную бородку. - Утром было пасмурно, словно как бы на дождь, а теперь солнце. Говоря по совести, лето выдалось прекрасное…

- Нет, господин доктор, к ночи вольет, - казак протянул ротмистру полотенце.

- А у вас что же, милейший, с собою барометр? - в голосе доктора прозвучала ирония, которая впрочем Подковой остались не замечена.

- Во-во, мой барометр всегда при мне. Кости ноют – верный знак.

- Прогревания пробовали? - спросил Поплавский.

На крыльце показался Непочатый:

- А как же! Каждый день. Исключительно внутренние прогревания.

- Ну, попер с Дону! - махнул рукой Подкова. - С чего взял-то?

- А почему нет, когда да? Спиритус вини.

- Сам ты – спиритус. Дай погутарить с умственым человеком.

Ротмистр вытирался полотенцем, весело поглядывая то на Непочатого, то на Подкову. Доктор пошел в сарай за провиантом. Подкова решил составить компанию.

- Игнат, скажите, а это правда, что в Одессе всегда отвечают вопросом на вопрос? – спросил ротмистр.

- И кто вам это сказал? - рассмеялся Непочатый.

Из дома вышла Ядвига.

- Эх, подхарчиться бы не мешало, - как бы невзначай заметил Игнат.

- Сейчас будем завтракать, - откликнулась девушка.

- От спасибо вам, дорогая хозяюшка. А может быть, чем-нибудь помочь? Воды натаскать, или еще шо?

- Благодарю, но мы привыкли управляться сами.

Ядвига ушла, а ротмистр, оглядевшись, спросил Непочатого:

- Игнат, а где у нас Севастьянов?

- Да, тут должно быть где-то, - огляделся Непочатый и вернулся в дом, чтобы все-таки навязать свою помощь симпатичной дочке доктора.

Хатаев занимался лошадьми. Ядвига суетилась в избушке, накрывая на стол. Ротмистр разминался, наслаждаясь утренней прохладой. Мимо фланировали Подкова и доктор.

- Теперь насчет пиявок, - внушительно говорил Поплавский. - Пиявки вреда, конечно, не сделают, но это не кровопускательное, а скорее отвлекающее средство. Для успокоения же нервной системы вам нужно главным образом хорошее расположение духа, а не пиявки…

Вскоре все собрались завтракать, только Подкове выпало идти в караул. Доктор Поплавский отнес ему кувшин с вином и хачапури с сыром. Подкова благодарственно кивнул, в два глотка опорожнил кувшин и одним махом проглотил хачапури. Доктор решил, что с расположением духа у казака все в порядке и зря тот беспокоился насчет расстройства нервной системы. Доктор вернулся в избушку, а Подкова нахлобучил на глаза папаху и задремал, привалившись среди пустых бочек во дворе.

Ядвига заканчивала накрывать на стол. Ротмистр пытался ей помогать. Постепенно все расселись за столом.

- Кулебяку, пожалуйста, - угощал доктор Игната.

Выпивший из чайного стакана сливянки, разомлевший и блаженно уминающий кулебяку одессит, с набитым ртом промычал:

- Авек мон плезир!

Потом потянулся за кружкой и едва не опрокинул кувшин с вином. Ядвига успела подхватить.

- Это то, что называется, с ловкостью молодого медведя, - сказала она.

- Пардону просим, - Непочатый прижал широкую ладонь к груди.

- Да уж, и посади вот такого за стол, как говорится…

Ротмистру все меньше нравилось поведение одессита.

- Ну, и глинтвейн! - Непочатый размахивал кружкой. - Хатаев, попробуй! Или Аллах не позволяет?

Непочатый захохотал. Хатаев нахмурился, сломал лепешку и вышел из дома. Черкес тенью мелькнул под окнами, зашел в леваду и повел коней на водопой.

Ядвига с упреком посмотрела на Игната:

- Зачем вы так!

- Ах, бросьте, - отмахнулся Непочатый. - Пустяки. Я хочу с вами выпить за…

Непочатый покосился на ротмистра, потом придвигается ближе к Ядвиге.

- За что? - девушка бойко повела плечом.

- За что-то…, - Непочатый играл бровями.

- С восторгом! - Ядвига чокнулась с Игнатом.

Ротмистр посерел лицом.

- За… за… за одну вещь, - Непочатый еще ближе придвинулся к дочке доктора.

- С восхищением! - откликнулась она.

- Я вам после скажу, - шептал Игнат.

- С удовольствием, - с придыханием ответила Ядвига.

Ротмистр все больше хмурился, а Ядвига словно подзадоривая его, заигрывала с Непочатым. Доктор, чтобы прекратить эту комедию, приподнялся и, оглядывая собравшихся через стол, поднял стакан красного вина.

- Папа, скажи тост! - воскликнула Ядвига.

Доктор Поплавский собирался с мыслями. Потрепал седую бородку и, покусывая усы, начал:

– М-м… да… того… Я, честно говоря, плохой оратор, господа…

- Это нам известно! - Ядвига явно была в ударе.

- Да… к стыду моему и сожалению, - раскланялся Поплавский. - И все же обстоятельства, так сказать…

- Не располагают к красноречию, - иронически поклонилась ему Ядвига.

Ротмистр поднял бокал, чтобы подбодрить старика.

- К делу!

- Сейчас, сейчас… М-м…только не сбивайте, а то я совсем встану… то есть сяду…

Ядвига и Непочатый начали восклицать хором:

- К делу! К делу!

- Хорошо… Сейчас. Так вот… Слов-то много, талантливых, возвышенных и звонких… И жестов красивых, трогательных… Но нет у меня их в инструментарии… таких, чтобы выразить самое мое… то, что больше всего волнует и лежит сейчас на сердце… Одним словом… Милые мои, славные, дорогие… пусть дни вашей жизни будут светлее наших…и…

Грохот винтовочного выстрела разнесся среди гор и загудел эхом в ущельях. Глиняная кружка разлетелась вдребезги прямо в руках доктора Поплавского. Все кинулись к оружию и замерли возле окон. Только доктор так и остался стоять в нелепой позе, пока Ядвига не стащила его за рукав на пол.

По склонам, как тараканы, спускались дезертиры. Банда обкладывала избушку со всех сторон. Только тыл дома был прикрыт, поднимающейся к небу скалой. Началась беспорядочная стрельба.

В это время Хатаев поил коней возле реки. Оглушенный внезапной пальбой, черкес встрепенулся, вскочил на ближайшую лошадь, подхватил под уздцы остальных, и помчался по горной тропе, которая еще не была перерезана бандитами.

Вслед ему громыхнули выстрелы. Одна пуля пущенная наобум достигла все же цели. Под Хатаевым убило коня, однако он ловко перескочил на другую лошадь, и скрылся в клубах серой пыли.

- Эх, ушел черкес! - завыл Подкова. - С конями ушел! Вот он когда проявился, нехристь! Будь ты трижды проклят, анафема! Все! Пропали мы. Крышка!

Под густым роем пуль, казак заскочил в избушку. Возле окон притаились ротмистр и Непочатый. Они били точно, не спеша, экономя огнеприпасы. Ротмистр из револьвера, Непочатый из карабина. Казак дернул затвор.

- Не волнуйся, дядя! - усмехнулся Игнат. - Еще не вечер.

Дезертиры прятались за камнями. Рябой, Матвей, Семен и Севастьянов держались рядом. Рябой достал из кармана шинели бинокль, обозрел окрестности и снова спрятал. Толкнул локтем Севастьянова:

- Ну-ка, звякни, браток, во все колокола! Объяви им торжественно!

Севастьянов поднялся среди камней. Рисковал он мало, пулей его снять было мудрено. Он обратился к осажденным:

- Эй, офицер! Погоди не стреляй! Дело есть!

- А ты кто такой, чтобы я с тобой разговаривал? - откликнулся Суров.

- Парламентер!

- И что же ты сказать хочешь?

- Нас тут два десятка! Есть гранаты! А вас бойцов – трое. Подумай!

В ущелье звенела тишина.

Севастьянов помолчал и продолжил:

- Да, влезли вы в кашу! Не позавидуешь вам!

- А ты, я смотрю, быстро сориентировался, - отозвался Суров.

- Время такое, рот разевать некогда. Но как же ты комиссаршу-то прохлопал, офицер? Или любовь слепа, глаза застит? Ведь эт мы ее с фургона упустили. Доктор тебе беса прогнал, от его дочки давно уж кости сгнили…

Ротмистр оглянулся на доктора, тот сделал судорожный неопределенного смысла жест и смущенно отвел взгляд. Ядвига опустила на миг глаза, а потом смело посмотрела в лицо офицеру.

- Поражаюсь твоей наблюдательности, Севастьянов.

- Офицер, ты малый неглупый, понимаешь, что за просто так мы вас отсюда не выпустим, а иначе хода вам нет. Тебе же золото без надобности. Так? Тебе главное порядок соблюсти. Давай договоримся, мы возьмем девку за жабры, она нам выдаст саквояж. Золото – нам, канцелярия – тебе. И катись колбасой к генералу Деникину на доклад. Считай, крест георгиевский заработал. Как? Подходит тебе наша дипломатия?

- Жалкими словами, - ротмистр говорил, словно рубал наотмашь, - господа краснобаи, вы меня не проведете, я им цену знаю. При попытке приблизиться открываю огонь.

Произнося эту тираду, Суров, одним движением выбросил гильзы из барабана, и по новой зарядил револьвер. В это время позади него Ядвига взламывала половицы. Это у нее не очень получалось и ей на помощь пришел Непочатый. Вдвоем они быстро отодвинули доски и достали из тайника саквы. В сумках оказались гранаты и патроны. Казак Подкова радостно хмыкнул.

Меж тем Севастьянов продолжал убеждать офицера.

- А патронов у тебя хватит?

- Не переживай, есть лизерв! - крикнул в окно Подкова.

- Ну-ну, дело ваше, - зло прошипел Севастьянов. - Пожалеете потом, да поздно будет. Когда возьмем, церемониться не станем!

- Не спеши в Лепеши, - весело крикнул Непочатый, - в Киндирях обедаешь!

Дезертиры засели в камнях. Патронов они не жалели. Разлетались вдребезги окна, лопались на столе стаканы под свинцовым дождем, раскололся глиняный кувшин и потекло на пол густое белое молоко.

Из своей засады Севастьянов орал осипшим голосом:

- Сдавайся, офицер! Сила – за нами.

- Ваша сила, да не ваша правда! - ротмистр перезаряжал револьвер.

Рябой постучал рукояткой маузера Севастьянову по спине:

- Что с ними язык зря околачивать? Не к чему!.. Плюнь!.. И так возьмем.

Рябой махнул рукой одному из дезертиров.

- Никишка, давай!

Проворный Никишка, обвешавшись гранатами и набив их за пояс переполз лужок, перебежал тропинку, проскочил вдоль жердевой изгороди левады и покарабкался по скале, чтобы оказаться в аккурат над избушкой.

- Сейчас им будет фейерверк! - усмехнулся Рябой.

Казак Подкова пытался проследить за дезертиром в окно, но шустрый Никишка уже скрылся в камнях и карабкался наверх по скалистому склону.

- С тылу решил зайтить, собачий сын, - зло сплюнул Подкова.

Непочатый суетился с карабином возле окна:

- Не достать его отсюда.

- Да, не с руки, - скривился ротмистр и вдруг шагнул к двери. - Ну-ка прикройте.

Суров выскочил из дома, пригибаясь миновал двор, проскочил мимо перевернутой арбы и укрылся за грудой бочек. Дезертиры слишком поздно заметили этот маневр, бахнули вразброд, выбивая пулями щепу из-под бондарских обручей. Но ротмистра уже было не достать. Он прислонился спиной к бочкам и начал следить за проворным Никишкой, который, чувствуя себя в полной безопасности, карабкался вверх среди камней. Вот Никишка встал в полный рост, выдернул чеку и замахнулся гранатой, целя сверху в крышу избушки. Ротмистр стиснул резную рукоять револьвера и разрядил в дезертира всю обойму. Никишка согнулся в поясе, выронил гранату себе под ноги и свалился сам. Грянул взрыв. Полетели ошметки разорванной формы и человеческой плоти. Посыпались на крышу осколки и мелкие камешки. Дезертиры открыли огонь по укрытию из бочек, где прятался ротмистр. Из окон избушки нестройно ответили.

- Что вы вразнобой?! - крикнул Суров. - Черти б вас забрали! Бейте пачками, эскимосы проклятые!

Казак Подкова, Непочатый, Ядвига и доктор вооружились. Грянул залп. Избушка окуталась сизым пороховым дымом, под этой завесой ротмистр перекатился и проскочил обратно в дом. Подкова бросил гранату:

- А вот чтоб не скучно было!

Дезертиры присели за камнями, а когда отстучал по скалам стальной дождь осколков, снова начали обстрел. Мелкой рысью пробежал Семен, залег в зарослях поближе к избушке.

- Эй, вы, слышь? - взвизгнул он. - Вылезай! А не то так тряханем за шкирку! Язви тебя в душу!

Когда Подкова бросал гранату, над ухом нудно провыла пуля. Он отскочил в сторону и только потом заметил, что в рукав гимнастерки налило крови. Казак распорол ножом подкладку и рванул, ткань с треском разошлась. Доктор схватил кувшин с водой, подполз к Подкове и начал промывать рану.

- Ну, как? - спросил Суров.

- Бог не без милости, казак не без счастья.

- Чего ж палить перестали? - крикнул в окно Непочатый.

- Сильные средства на край припасем! - отозвался Севастьянов. - Игнат, давай потолкуем. Выходи, не бойся! Тебе то, что с ними?

- Шалишь! Тут глупых нема!

Непочатый выглянул в окно всего на миг, но успел снять одного из бандитов. Труп мешком покатился среди камней.

- И чтоб больше я не встречал тебя в этой жизни! - крикнул одессит.

Метко бил и Суров. Дезертиров становилось все меньше, и они начали отползать от избушки. Забились как тараканы в щели меж камней.

- Вы что же, арнауты! - кричал им Севастьянов.

Непочатый дернул затвор, горячая гильза упала в лужу пролитого молока и зашипела, поднимая к потолку сизый змеистый дымок. Доктор оставил Подкову в углу, а сам кое-как, то на четвереньках, то гусиным шагом, начал пробираться к шкафу, потянулся, чтобы достать из ящика вату и бинт для перевязки.

Дезертир Семен высматривал хищным глазом из-за камней, пока не увидел в пробитом окне белую чесучевую спину доктора. Семен прицелился и стрельнул.

Доктор тихо застонал и сполз на пол. Он был смертельно ранен и отчетливо это осознавал. Доктор смотрел на малознакомых ему людей, что оказались рядом в последний момент. На душе его было спокойно, горячая рана не тяготила, единственно чего он хотел, чтобы этот кровавый хаос закончился, по крайней мере, для него.

К доктору бросилась Ядвига, потащила к стене, в безопасное место. Суров оглянулся, увидел это и бросился ей на помощь. Вдвоем они быстро укрыли старика под окном.

Доктор разглаживал свой белый пиджак. По изношенной, застиранной ткани расползалось густое алое пятно. Доктор едва шептал пересохшими губами:

- Прошу вас защитите ее. Ротмистр… Она славная девушка. И… мне кажется… на вас можно положиться… Как будто бы вы хороший, душевный человек, но… как будто… и что-то странное есть во всем вашем существе…

Голова старика безвольно упала на плечо. В глазах Ядвиги ротмистр не увидел горя, только ярость.

- Эх, распротак тебя в кадык, - Подкова снова припал к прикладу.

К вечеру стали наползать облака. Засвежело. Черным, рваным покрывалом заволокло долину. Вдруг по краю неба рассыпались белые трещины молний, эхом аукнулся вдалеке гром. Не спеша застучали капли по листве, потом все ускоряя темп, забарабанили по камням и земле…

Засевшие в избушке продолжали отстреливаться, но теперь экономили патроны. Непочатый и Ядвига били по очереди из карабинов. Ротмистр опять перебрался во двор, и когда кто-то из бандитов перебежками пытался приблизиться и занять более удобную позицию, метал гранаты.

- Пали пореже, Игнат, - крикнул Подкова, перекрывая грохот взрывов. - Кончатся заряды, чем отбиваться будешь? Арбузными шкорками? Патронов, гля, мало. Эх, мало!

- Что значит мало? - Непочатый зло дергал затвор. - Сара тоже кричала: «Мало!», а потом нянчила семерых бандитов, не считая девочек!

- Эх, ты – балабол.

- Нынче летом арбузы прочные, - успокаивал Игнат, - колесом не переедешь, во какая шкорка! Будем, дядя, заместо бонбы арбузами шибаться!

- Пустобрех, ты и боле ничего, - отозвался казак.

В это время один из бандитов метнул гранату. Она упала в аккурат возле крыльца. Подкова мигом сообразил, что сейчас сноп осколков разорвет ротмистра на части. Суров в ажиотации боя, не заметил ребристую бомбу, и вел по бандитам прицельный огонь.

Казак выскочил из дома. Подхватил гранату и отправил ее по обратному адресу. Жахнул взрыв. Дезертиры залегли, кто-то завыл, обливаясь кровью. Но один из бандитов, в это же самое время уже подобрался к избушке с другой стороны и швырнул во двор еще одну гранату. Расстояние было велико и она едва перелетела плетень. Ахнул взрыв! Ротмистр успел укрыться за бочками, но стоящий в полный рост Подкова получил тонкий смертоносный осколок прямо под сердце. Обагрилась грудь казака. Он зашатался, скомкал в широком кулаке гимнастерку. И успел только сказать:

- Вот она, какая… шкорка…

Заметно стемнело. Черная туча покрыла собою небо. В камнях осталось уже не более десятка дезертиров. Дождь долгий и упорный, наконец встал сплошной серой стеной,

превратив солонцеватую землю в непролазную, вязкую глину, стекающую целыми пластами вниз по склонам. Несколько уцелевших бандитов, оскальзываясь и падая, метались среди камней. Вдруг один сорвался и с криком, ломая кости, покатился вниз по склону.

- Что же вы?!!! - кричал Севастьянов. - Ну!!!

- Не нукай! - оскалился Рябой. - Не запряг!

- Ночь уже! Уйдут они по темноте.

- Не уйдут. Я им сюрприза припас.

Из дождевой завесы появился Семен. Он притащил сверток. Содрогаясь всем телом от холода, он развернул рогожу, утерся, достал смазанный пулемет Льюиса и три диска к нему. Крупные капли срывались со сломанного козырька фуражки, Семен залился шакальим хохотом.

Возле избушки лежал труп Подковы. Тело доктора Ядвига накрыла полотном, стянув покрывало с кровати. Среди камней мокли под дождем трупы дезертиров. В открытых глазницах, маленькими лужицами стояла вода.

- Смотрите, что это? - воскликнула девушка.

- Кажись пулемет у них, - Непочатый всматривался в темную хмарь. - Точно, устанавливают гады.

Непочатый и ротмистр в напряжении ожидали, когда заработает пулемет дезертиров.

- Ну, что офицер, страшно? - спросил Игнат.

Ротмистр стиснул зубы и промолчал. Непочатый ощерился:

- Аж слышно, как пульс в мозгу бьет.

Заработал пулемет. Непочатый распластался на полу. Ротмистр закрыл своим телом Ядвигу, локтем прикрывая ей голову. Пули решетили дощатую, летнюю избушку. Сверху сыпались щепы и труха. Вдребезги разлеталась недобитая посуда в шкафу. Лопнула колба керосиновой лампы, а сама лампа скатилась под стол. В углу вспыхнул керосин, на разлившийся по полу огонь никто не обратил внимания.

- Неверно прицел взяли, - Суров слегка приподнял голову.

- Ничего сейчас поправят, - успокоил его Игнат.

- Мешкают что-то.

Дезертиры сняли пустой диск, и Рябой оттолкнув Семена, пытался вставить новый. Наконец Рябой управился и решил сам дать очередь из пулемета.

Внезапно долину огласил дикий клич. Из дождевого марева выскочили на конях черкесы. Спешил на выручку осажденным Хатаев с двумя братьями. Он мчался во весь опор, размахивая шашкой. Один из его братьев, совсем подросток, швырнул гранату. Пулеметный расчет разлетелся, пулемет был покорежен. Один из бандитов корчится от боли, живот был нашпигован осколками. Только Рябой успел укрыться за камнем. Он злобно смотрел на черкесов и стирал с лица ручеек крови, настойчиво льющийся с посеченного лба.

Трое всадников пронеслись с гиканьем по гребню скалы. Хатаев галопом спустился боковой тропой вниз и спрыгнул с коня возле избушки. Двое его братьев спешились и начали сверху, с удобных позиций расстреливать дезертиров.

Над избушкой стелился дым.

Хатаев ворвался в дом. По дощатым стенам уже полыхало пламя. Непочатый сбивал огонь покрывалом. Только начавшийся дождь не позволял заняться настоящему пожару, который за минуту превратил бы ветхое жилье в груду огарков.

Ротмистр сидел на полу, приобняв Ядвигу за плечи. Он смотрел на Умара и улыбался.

- Умар, я все понимаю, ты очень обаятельный, - обернулся Игнат, - но не до такой же степени!

Непочатый бросил покрывало и обнял Хатаева.

- А я думал, мы тебя потеряли, - сказал Суров.

- Нэт, я за братьями ездил. Надо была помощь.

Хатаев без лишних разговоров начал разбирать заднюю стену избушки. Он раздвинул доски и кивнул в образовавшийся пролом.

- Там эст прохот. Скорей! Иди! Надо!

Ядвига поднялась, оглянулась на Сурова, потом, словно в один миг приняв решение, раздвинула в углу хворост и достала саквояж. Она еще раз оглянулась на ротмистра и шагнула в проем. За ней последовал Умар. Ротмистр колебался.

- Та вы не переживайте я их тут немного подержу, - улыбнулся Игнат. - Такие ребята веселые, прямо жалко расставаться!

У Непочатого было злое лицо. Он поднял с пола наган.

- Ты, офицер, главное – не скисай! Мы еще таких дел понаделаем, небу станет жарко.

В проломе появилось испуганное лицо Ядвиги, укрытое словно паутиной шлейфом дыма. Она вопросительно посмотрела сначала на ротмистра, затем на Непочатого.

- Соображайте, что к чему и побыстрей, - сказал Игнат, - а то ненароком сделаете глупость.

Ротмистр поднялся с пола.

- Ну идите, шо вы мне сердце рвете! - крикнул Игнат.

Ротмистр кивнул и вслед за Ядвигой скрылся в проломе. За ними сомкнулись доски.

- На том и кончили приятный разговор, - Непочатый встал возле окна, стиснув в почерневшем кулаке резную рукоять нагана.

Глава 8

Над пропастью

Хатаев вывел офицера и девушку на вершину склона. Они посмотрели вниз и увидели, что избушку полностью охватило пламя. Черное облако дыма стелилось по небу полному бьющего ливня. Умар показал тропу, по которой можно было выйти к перевалу. Ядвига сжимала в маленьком кулачке ручку саквояжа. Суров заметил, как побелели костяшки ее тонких пальцев.

- Умар, а ты? - спросила девушка.

- Я – к братьям.

Хатаев махнул на прощание рукой и начал спускаться по извилистой тропинке вниз. Камни со скрежетом срывались, щелкая по горному склону.

Суров видел, как один из братьев Хатаева, совсем мальчишка выхватил саблю и начал отбиваться от наседавшего на него дезертира в серой кубанской черкеске. На миг ударило сквозь тучу солнце и осветило схватку. Черные силуэты на фоне скал.

- Пойдем, - сказала Ядвига.

И они, оступаясь на мокрых камнях, двинулись в сторону перевала. Суров не видел, как мальчишка черкес зарубил бандита, как радостно воздел к небу руки и прокричал имя своего бога, не видел ротмистр и того, как предательская пуля ударила мальчишку в спину, как свалилось гибкое, стройное тело на обломки скал и застучали холодные капли по смуглому лицу.

Оскалил гнилые осколки зубов атаман дезертиров Рябой и снова прицелился из своей засады в другого брата. Почти вся банда была перебита, но от руки Рябого успел погибнуть и второй брат Умара. Рябой усмехнулся и опустил маузер.

Стрельба стихла, только гром, да шум небесной воды. Рябой поднялся и пошел под тяжелым дождем к догоравшей избушке. Пуля встретила его у самых дверей. Из расщелины поднялся Хатаев и выбросил затвором горячую гильзу из патронника в забурлившую лужу.

Рябой упал, захрипел, ощерился, как волк и испустил последний выдох гнилой своей утробы. Хатаев стоял в полный рост среди скал. По лицу его текли капли, то ли слезы, то ли холодные борозды дождя. Живых дезертиров не было видно. И вдруг глухой и тихий удар. Хатаев удивленно поднял брови и упал плашмя лицом на камни. Из спины Умара торчала рукоять ножа. С ветвей полетели густые брызги. Из кустов вышел Севастьянов. Вынул из тела черкеса клинок, вытер лезвие о штаны. Позади в зарослях маячили Матвей и Семен. Все, что осталось от банды.

За стеной дождя, в наступивших сумерках ротмистр Суров и Ядвига нашли убежище в маленькой пещере. Два лица в белом отблеске луны. Холодная ночь. Девушка прижалась к офицеру. Вымокшие под дождем они замерзли, но огня не зажигали. Вздрагивали от каждого шороха, от каждой треснувшей ветки. Девушку бил озноб, на бледном лице застыли капли. Суров стер их ладонью, обнял ее, прижал теснее к своей груди, в расчете согреть и согреться самому. Она не сопротивлялась, прижалась к нему, и вскоре перестала дрожать. И говорила уже совсем другим голосом, в котором не было прежней заносчивости. Говорила напрямик.

- Вот и все? - спросила она.

- Ничего, мы еще поживем, - улыбнулся он. - В такой тьме им будет нас искать не с руки.

- Думаешь?

- Уверен.

- Холодно здесь.

Ротмистр крепче прижал девушку, расстегнул френч и укрыл ее краем мундира.

- Ты поспи, надо поспать.

- Хорошо. Я постараюсь.

- Как тебя все же зовут?

- Ольга, - сказала она.

- Оля… Спи, Оля, спи. Тебе надо поспать. А то скоро уже рассветет.

- Знаешь, а мне понравилось имя – Ядвига. Доктор сказал, что в переводе с древнегерманского оно означает – Воительница.

- Ну, значит, возьмешь себе, как партийный псевдоним.

- Она умерла от тифа месяц назад, доктор не сумел ее спасти.

Девушка перестала дрожать. Белый свет луны ласкал ее лицо. Кажется, она заснула.

- Воительница…, - прошептал Суров.

Рассвет разбудил их настоявшейся за ночь прохладой. Возле пещеры – студеная горная речка. Несется быстрым, стремительным потоком вниз, под уклон, струится звонко, с веселым плеском и шорохом, с мелкой зыбью, взбрыкивает бурунами на камнях и докатывается до самого устья, незаметно вливается в широкую полноводную реку долины. А та уже медленно с достоинством несет свои волны дальше, к морю.

Ротмистр вышел к речке умыться. Ольга с саквояжем стояла рядом и словно ждала чего-то. Но он не завел длинного разговора. Умылся и сказал:

- Пошли.

Офицер и девушка поднимались по горной тропе. Оба устали. Ротмистр остановился. Ему было не по себе, что она тащила тяжелый саквояж.

- Постой. Я хочу тебя спросить. Что ты намерена делать дальше?

- То, что должна! - Ольга тоже остановилась.

- Извини, но этого я допустить не могу, - сказал Суров.

- Вот как? Отчего же?

- Немедленно передай мне саквояж.

- Собираешься меня ограбить?

- Мне нужны только документы. План и карты соединения Таманской армии с основными силами красных.

- Вот как? Всего-то!

Ольга прошла и поднялась чуть выше по тропе, теперь она стояла над ним, на полпути к вершине. В руке саквояж. Глаза блистают решимостью.

Ротмистр стоял внизу на каменистой тропе, позади него шумели заросли. Вдруг Суров услышал за спиной шорох осыпающейся камней. Ротмистр схватился за кобуру и обернулся.

- Не спеши, офицер.

Ротмистр расстегнул кобуру, но достать оружие не успел. Кобура так и осталась открытой, из нее торчала резная рукоять револьвера.

Из зарослей показался Игнат Непочатый, он вел в поводу двух коней, в другой руке был зажат наган. Минувшая ночь не прошла даром. Голова Игната была наскоро перевязана, лоб и лицо перемазаны засохшей кровью. Ротмистр провел рукой по кобуре.

- Давай, давай, - холодно улыбнулся Игнат, - хапай шпалер – делай маму сиротой!

Непочатый тяжело дышал. Ремня на нем не было, гимнастерку трепал ветер.

- Привыкли, понимаешь, всю жизнь на чужом хребте! - Непочатый говорил, как отрыгивал. - Нет, ваше благородие, господин офицер, вы уж ладеколоны-то ваши оставьте! Надевайте зипунчик, да пахать… Руки! Руки, сказал, выше! Со мной не шурши…

Ротмистр поднял руки. Непочатый держал его на мушке.

- Слышь, товарищ барышня, - Игнат повернулся к Ольге, - достань у меня нож из голенища. Нож, там в сапоге. Достань. Распори внизу… Вон внизу в гимнастерке нитка торчит, рвани-ка. Да, тут, по шву.

Непочатый подошел ближе к девушке, оставив лошадей. Ольга опустила на землю саквояж, достала из Игнатова сапога нож и с трудом резала подкладку.

- Да сильней! - подгонял Непочатый. - Не бойся. Мандат там. Бери, читай.

Ольга достала из подкладки клочок грязной ткани. Развернула и прочла:

- «…настоящим вручена уполномоченному Воронежской губернской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступностью Непочатому Игнату. Подпись: председатель Н. П. Павлуновский».

- Значит так, товарищ барышня, - сказал Игнат, - забирай свой саквояжик, седай вон на гнедого и алюр три креста, чтобы только тебя и видели. Наши тут недалеко, за полсуток догонишь. Поторопись.

- А как же вы, товарищ Игнат?

- Давай, давай, некогда тут. Дело у тебя спешное. Догоняй Таманскую армию, а я – следом. Вот только с офицером потолкую малость, а то все недосуг было… Потолкуем, офицер?!

- Волк собаки не боится, да только лаю не любит, - усмехнулся Суров.

- Ты зараз перед моим лицом не кашляй! - Непочатый повел наганом.

- Игнат!!! - крикнула Ольга. - Нет!!!

- Да, не волнуйтесь вы, товарищ барышня, не буду я его стрелять. Вот только интересуюсь очень. С самого начала пути нашего. Ночей недосыпаю. Вот ты, бравый офицер, герой германского фронта, а в отряд набрал одних арестантов. Что у вас получше не нашлось? Скажи, ответь, а то я прям спать не могу.

- Все просто, - спокойно ответил Суров. - Хвастаться тут, правда, особенно нечем… Попойка была в штабе. Я и сказал начальнику контрразведки, что и он сам и люди его абсолютное…простите, дерьмо. Что вся его орава гроша ломаного не стоит, и я с горсткой каторжников и оборванцев красного курьера найду раньше, чем вся его штрафная команда. На пари.

- На пари?! - удивился Непочатый.

- Да, на пари. И как видите, нашел этого милого курьера раньше всех розыскных отрядов.

- На пари, значит, - покачал головой Игнат. - Да-а, мне этого, видимо, никогда не понять…

- Я на это и не рассчитываю, господин чекист.

- Ну, куда уж нам!

- Се ля ви…

- Ладно. Будя. Наговорились. Хватит лясы точить. Седай, товарищ барышня на гнедого, пора нам наших наверстывать. А господин офицер, пес с ним, пускай остается….

Ольга подошла к лошадям, и повела их в сторону, но не успела она поставить ногу в стремя, как из кустов ударил карабин. Ахнуло эхо в горах. Непочатый удивленно оглянулся, завел руку за спину, охнул и упал на осколки камней. Из кустов вышли бандиты: Семен, Матвей и Севастьянов.

- Не-не-не, господин офицер, - Севастьянов поигрывал ножом, - руки опускать команды не было.

Ротмистр снова поднял руки вверх.

- Ты на бабу не косись, офицер, - Семен сжимал в руках карабин, - мы ее зараз в орлянку разыграем.

Суров оглянулся на Севастьянова:

- А как же проповеди? Про социализм, про Евангелие?

- Евангелие – своим чередом, - спокойно сказал Севастьянов, - а рубашка-то, она – ближе к телу. Так-то, господин офицер. Семен, прими у дамы ридикюль.

- Это мы в один момент, - Семен подбежал к Ольге.

- Вот так, - сказал Севастьянов. - Жизнь проста, как водевиль, а прочее все – гниль! Да-с!

Семен ухватился за саквояж, ручку которого крепко сжимала Ольга в побелевшем маленьком кулачке. Семен потянул саквояж к себе:

- Ну-ка! Ослобони!

Ольга ударила кулаком по его руке и саквояж остался у нее.

- Ах, ты ж! Кружева, рюшечки! - Семен толкнул Ольгу, она от неожиданности и сильного удара, опрокинулась на камни. Саквояж отлетел в сторону.

- Ну, чего встал, бери! - Севастьянов торопил Семена.

Тот бросился к саквояжу, сделал шаг и Матвей. Всего на секунду отвлеклись бандиты, но на эту секунду и рассчитывал Суров, ждал ее, как подарка судьбы. Он выхватил из раскрытой кобуры револьвер и успел сделать три выстрела. Матвей и Семен были убиты сразу и наповал, а третья пуля только прошила полу севастьяновской шинели.

Севастьянов отскочил и метнул в офицера нож. Острое лезвие наполовину вошло в предплечье, и ротмистр выронил оружие. Револьвер покатился вниз по камням в пропасть. Севастьянов как волк бросился на Сурова. Схватились на самом краю. Под ногами у них лежала без чувств Ольга, привалившись головой к валуну, возле нее валялся расстегнувшийся саквояж.

Суров оттолкнул бандита, вынул из плеча нож, но воспользоваться им не успел, Севатьянов ударил под дых. Ростовчанин схватил ротмистра за глотку. Суров захрипел, кровь тяжелыми толчками сыпалась из раны. Севастьянов уперся буром и поднял ротмистра на верхотуру на небольшой пятачок возле самого обрыва. Здесь они сошлись в рукопашной, где один неверный шаг грозил черной бездной туманного ущелья. Соперники душили друг друга.

- Сейчас, офицер, ты у меня отправишься к своей покойной праматери, - хрипел

Севастьянов. - Посмотри на меня в последний раз, пока я не выпустил из тебя твою хилую кровь.

Суров молча сопротивлялся, но жилистый Севастьянов брал верх. Желая ускорить победу, он бил ротмистра кулаком по открытой ране. Боролись недолго. Севастьянов сделал подсечку и офицер рухнул ему под ноги.

Внезапно снизу раздался крик. Оба, как по команде, обернулись. Ольга, вскочив на ноги, потрясала раскрытым саквояжем над пропастью. В черной утробе саквояжа звенели четыре слитка.

- Смотри! - кричала Ольга. - Смотри сюда, Севастьянов! Я брошу!!! Брошу!!!

Севастьянов, стоя над поверженным офицером, залюбовался сверкающим на солнце металлом, это сияние, как солнечный зайчик ударило его по глазам. Севастьянов заслонился рукой. В этот момент Суров пнул бандита ногой по щиколотке. Севастьянов поскользнулся, камень под каблуком поехал, казалось, все мироздание в миг зашаталось, и бандит полетел в пропасть. Крик его еще долго гулял в туманной бездне. Наконец все стихло. Только ветер среди скал.

Офицер и девушка ехали по горному склону. Кони послушно трясли головами. Звенели трензеля. Ротмистр давно заметил пыльное облако далеко внизу, среди серого марева.

По долине тянулся обоз Таманской армии. Отсюда с гор он казался просто полосой курчавой пыли. Открытый простор под ярким, знойным небом заглотил голоса людей, стук телег и конский топот. Только мелькал ярким пятнышком вдали – красный флаг.

- Вон там – ваши, - указал Суров в долину. - Если поторопитесь, еще до темноты успеете догнать.

- Что же саквояж не отбираете? - улыбнулась Ольга. - То из рук рвали…

- В запале был. Видел в вас только красного курьера. Простите, одичал в ажиотации погони. Да, и как бы это сейчас выглядело? Граблю посреди большой дороги одинокую, раненую девушку. Пардон, но это не по мне.

- Интеллигентское благородство? - скривилась Ольга. - Разыгрываете рыцаря без страха и упрека? Это вас и погубит. Так вы и проиграете, и эту войну и все!

- Эту войну? Возможно. Насчет всего, не уверен. Кто его знает, может быть то, что мы сегодня проиграем, завтра вернется нам сторицей. Главное, в любой ситуации оставаться человеком. В этом я убежден.

- Да прекрати уже! Неужели ты не видишь? Все кончено. Весь народ против вас поднялся. Ваша карта бита. Прямо сейчас, ну! Решайся. Поехали со мной.

- Долг не позволяет, - ротмистр грустно улыбнулся.

- Какой еще долг? - Ольга развернулась в седле. - Кому ты служишь? Буржуям, кровососам? Посмотри, какая силища идет, и это у вас в тылу. Ведь вся ваша власть только на штыках и держится. Где полки стоят, там и власть ваша, а как полки ушли, так и власть вашу, как ветром сдуло. Погоди, соберемся с силами, места от вас мокрого не останется! Куда тогда побежите?! По Берлинам, да Парижам?!!

- Я не побегу, - спокойно сказал Суров.

- Долг будешь исполнять? Кому служить пойдешь?

- Я служу – России, - сказал Суров. - Может быть, не сегодняшней, может быть, завтрашней, но только ей одной. Возможно, это все, что я знаю, но это – я знаю наверняка.

Они еще постояли на горном склоне, потом Ольга вдруг зло дала шенкеля своему коню и стала спускаться по пологой тропе.

- Честь имею, - козырнул на прощание Суров.

Блеск и звенящий поток летних звуков охватил весь залитый солнцем простор. Яркий ковер свежих красок, был полон сказочных образов и соцветий. Зеленая долина между скал. И по ней словно разбрызган пестрый узор: пурпур, золото, бирюза, алый бархат, среди сизых пучков густо пахнущей полыни. Ветерок вздыхает над дорогой. И стелется над кустом чертополоха золотистая пыль, алмазными гранями сверкая на солнце. В оглушающей тиши только жаворонки рассыпают заливистые трели. И плывет теплое марево над волнистой ширью трав, над редкими в кронах садов крышами, среди далекого и вольного простора. Светлый летний день, привычный и знакомый, вдруг открывается в этот миг перед человеком в новой, невиданной красе, словно юная девушка, расцветает…

Всадник будто замер на гребне скалы. Его силуэт таял в золотом солнечном свете.

Конец 1-й книги.

(с) А.Н. Чернецов, 2019 – 2024.