Свидетель

Глава 1. Тетрадь

Дима нашёл тетрадь в подъезде, на подоконнике между вторым и третьим этажом. Обычная школьная тетрадь в клетку, 12 листов, согнутая пополам. На обложке кто-то нарисовал ручкой череп — криво, с одним глазом больше другого. Дима не испугался. Он вообще редко пугался. Он поднял тетрадь, сунул под куртку и пошёл домой.

Дома никого не было. Мать ушла ещё утром и не сказала, когда вернётся. Дима не спрашивал. Он давно перестал спрашивать.

Он сел за стол, включил настольную лампу — единственную работающую в комнате — и открыл тетрадь. Первые страницы были вырваны. Остались только клочки у корешка. На первой целой странице кто-то написал: «Список». Дальше — столбик имён. Шесть имён. Пять были зачёркнуты. Шестое — нет.

Дима прочитал его дважды. Потом закрыл тетрадь и посмотрел в окно. Во дворе дядя Толя из третьего подъезда грузил в багажник какие-то коробки. Дима знал, что в коробках. Он видел, как дядя Толя покупает их в магазине на углу. Видел, как он прячет их от жены. Видел, как жена плачет на кухне, когда думает, что никто не слышит.

Дима слышал. Он всегда слышал.

Он открыл тетрадь на последней странице и написал: «Дядя Толя. Купил водку. Жена плакала. Не заслужил».

Потом подумал и добавил: «Пока не заслужил».

Утром в школе была контрольная по математике. Дима решил её за двадцать минут и остаток урока смотрел в окно. Учительница, Вера Павловна, дважды сделала ему замечание, но он не реагировал. Он думал о тетради. О шестом имени. О том, кто её выбросил и почему.

На перемене к нему подошёл Артём из параллельного класса. Артём был большой, шумный и считал, что весь мир ему что-то должен.

— Слышь, Свидетель, — сказал он. — Дай списать.

Дима не отреагировал.

— Ты чё, глухой? — Артём толкнул его в плечо.

Дима поднял глаза. Посмотрел на него спокойно, без злобы.

— Я не свидетель, — сказал он. — Я вижу.

Артём засмеялся, но как-то неуверенно. Потом махнул рукой и ушёл. Дима проводил его взглядом и вернулся к окну.

Вечером он пошёл к матери. Она лежала на диване, укрытая старым пледом, и смотрела телевизор. По экрану шли новости: диктор говорил о мужчине, которого нашли мёртвым в собственной квартире. Сорок два года. Ударили ножом. Подозреваемых нет.

Дима сел в кресло напротив. Мать не повернулась.

— Мам, — сказал он.

Она не ответила.

— Мам, а если человек сделал плохое, но никто не заметил — он всё равно виноват?

Мать медленно повернула голову. Глаза у неё были мутные, как вода в стакане.

— Ты о чём? — спросила она.

— Ни о чём, — сказал Дима. — Просто спросил.

Он встал и пошёл в свою комнату. Закрыл дверь. Сел за стол. Открыл тетрадь.

На последней странице, под записью про дядю Толю, он вывел новую строчку:

«Он сделал плохое. Никто не заметил. Я заметил».

Потом закрыл тетрадь, убрал её под матрас и выключил лампу.

За окном шёл дождь. Где-то в соседнем дворе лаяла собака. Дима лежал в темноте с открытыми глазами и слушал.

Он всегда слушал.

Глава 2. Анна

Анна Сергеевна приехала в школу к девяти. Уроки уже начались, коридоры были пусты, и её шаги гулко отдавались в тишине. Она шла в кабинет директора и думала о том, что ненавидит эту работу. Не детей — детей она любила. Она ненавидела бумаги.

Директор, Игорь Петрович, ждал её в кабинете. На столе — чайник, две чашки и папка. Он всегда начинал с чая. Анна знала: если он предлагает чай, значит, разговор будет неприятным.

— Анна Сергеевна, — сказал он, — у нас проблема.

— У нас всегда проблема, Игорь Петрович.

— Конкретная. Мальчик. Дима Ковалёв, седьмой класс.

Анна открыла папку. Фотография: худой мальчик, светлые волосы, смотрит в камеру без выражения. Как на паспорт.

— Что с ним?

— Он странный, — сказал директор и тут же поправился: — Не в смысле «плохой». Тихий. Слишком тихий. Учителя говорят, он не реагирует на замечания. Сидит и смотрит в окно. На переменах не играет. И ещё... — Игорь Петрович замялся. — Он говорит странные вещи.

— Какие?

— Учительница математики сказала, что он спросил у неё, что она думает о смертной казни. На уроке. Перед всем классом.

Анна вздохнула.

— Это всё?

— Мать. Пьёт. Отец ушёл. Мальчик фактически предоставлен сам себе. Мы уже дважды отправляли запрос в опеку. Ответа нет.

Анна закрыла папку.

— Я схожу к нему домой.

Дом Димы стоял на краю города, там, где асфальт заканчивался и начиналась грязь. Анна поднялась на третий этаж, в подъезде пахло сыростью и кошками. Она постучала.

Дверь открыл сам Дима. Он был в школьной форме, но без галстука. Посмотрел на неё спокойно, без удивления.

— Здравствуйте, — сказал он. — Вы из школы?

— Да. Я Анна Сергеевна, социальный работник. Можно войти?

Он посторонился. Квартира была бедная, но чистая. Это удивило Анну больше, чем грязь. На кухне — аккуратно вымытая посуда. В комнате — заправленная кровать. На столе — стопка книг. Анна успела заметить: Достоевский, Булгаков, какой-то учебник по психологии.

— Ты один?

— Мама на работе, — сказал Дима.

Анна знала, что это ложь. Мать не работала. Она была в списке неблагополучных уже три года. Но Анна не стала спорить.

— Дима, мне сказали, ты задаёшь учителям странные вопросы.

— Я задаю обычные вопросы, — сказал он. — Просто на них нет ответов.

Анна села на стул. Дима остался стоять, прислонившись к стене. Он смотрел на неё внимательно, как будто изучал.

— Что ты читаешь? — спросила она.

— Разное.

— Про справедливость?

Он чуть улыбнулся. Впервые.

— Про то, что люди делают, когда никто не видит.

Анна почувствовала холодок. Не страх — что-то другое. Как будто мальчик знал о ней что-то, чего не знала она сама.

— Дима, — сказала она, — если тебя что-то беспокоит, ты можешь мне рассказать. Я здесь, чтобы помочь.

— Я знаю, — сказал он. — Вы уже приходили. Два года назад.

Анна замерла.

— Ты помнишь?

— Я помню всё, — сказал Дима. — Вы тогда сказали, что приедете ещё. Но не приехали.

Анна открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Она действительно помнила этот вызов. Мальчик из неблагополучной семьи, мать пьёт, соседи жалуются на крики. Она приехала, поговорила, составила отчёт — и уехала. Потом были другие вызовы, другие дети. Она забыла.

— Прости, — сказала она.

Дима кивнул. Как будто ждал этого слова. Или, наоборот, не ждал вовсе.

— Ничего, — сказал он. — Все забывают. Это нормально.

Анна ушла через двадцать минут. На лестнице она обернулась. Дима стоял в дверях и смотрел ей вслед. Он не махал рукой. Просто стоял.

Вечером Анна позвонила Кравцову.

Они были знакомы пять лет — с тех пор, как она работала свидетелем по делу о насилии над ребёнком. Кравцов тогда вёл дело, а она давала показания. С тех пор они иногда созванивались. Не друзья — но что-то близкое к этому.

— Ты слышал про убийство на Ленина? — спросила она.

— Слышал, — сказал Кравцов. — Сорок два года, три ножевых. Жена говорит, он был тихий. Все говорят, он был тихий.

— А что ты думаешь?

Пауза.

— Я думаю, что это не первое, — сказал Кравцов. — И не последнее.

Анна помолчала.

— У меня есть мальчик, — сказала она. — Дима Ковалёв. Двенадцать лет. Тихий. Слишком тихий.

— Ты думаешь, он?

— Я не знаю. Я просто... — Она замолчала. — Я просто чувствую, что должна тебе сказать.

Кравцов вздохнул.

— Анна, ты слишком много думаешь.

— Это моя работа.

— Нет, — сказал он. — Твоя работа — помогать детям. А думать — моя.

Он повесил трубку.

Ночью Дима лежал в темноте и слушал. Мать пришла в час, шатаясь, упала на диван и заснула. Телевизор остался включённым — диктор говорил что-то про убийство на Ленина. Дима встал, выключил телевизор и вернулся в комнату.

Он открыл тетрадь.

На последней странице было три записи.

«Дядя Толя. Купил водку. Жена плакала. Не заслужил. Пока не заслужил».

«Судья Грибов. Вынес приговор. Мальчик умер в колонии. Заслужил».

И третья, написанная сегодня вечером:

«Анна Сергеевна. Пришла. Спросила. Не поверила. Пока не поверила».

Он закрыл тетрадь, убрал её под матрас и лёг.

За окном шёл дождь.

Глава 3. Кравцов

Кравцов приехал на Ленина в семь утра. Квартира ещё была опечатана, но соседи уже выстроились на лестничной клетке — в халатах, с кружками чая, с одинаковым выражением лица. Он знал это выражение. Смесь любопытства и облегчения: слава богу, не у нас.

Эксперт, молодой парень в очках, встретил его в коридоре.

— Три ножевых, — сказал он. — В грудь и живот. Орудие — кухонный нож, оставлен на месте. Отпечатков нет. Перчатки.

— Камеры?

— Во дворе одна. Направлена на подъезд. Смотрим.

Кравцов прошёл в комнату. Тело уже увезли, но мелом обвели контур. На полу — тёмное пятно. На столе — чашка, недопитый чай. Телевизор работал всю ночь, экран до сих пор мигал.

— Кто нашёл?

— Жена. Вернулась от матери. Говорит, он был тихий. Ни с кем не ссорился.

— Все говорят, что тихий, — сказал Кравцов.

Он подошёл к окну. Двор, качели, мусорные баки. Обычный двор. Он стоял и смотрел минуты две. Потом вернулся к столу и открыл блокнот.

— Что-нибудь пропало?

— Нет. Деньги на месте, техника на месте. Только...

Эксперт замялся.

— Что?

— Нож. Он не из этого дома. Мы проверили — на кухне весь набор целый. Этот — чужой.

Кравцов закрыл блокнот.

— Значит, принёс с собой.

— Получается, так.

Кравцов вышел на лестницу. Соседи расступились. Он спустился во двор, закурил и посмотрел на окна. Третий этаж, второе окно слева. Он представил, как убийца стоял здесь ночью. Как вошёл. Как ушёл.

Он не любил такие дела. Не потому, что жестокие. Потому что тихие.

В отделении он собрал группу. Три человека, все уставшие, все с красными глазами.

— Что у нас есть? — спросил Кравцов.

— Ничего, — сказал лейтенант Смирнов. — Ни свидетелей, ни мотива, ни следов. Жена в шоке. Говорит, последний месяц муж был нервный. Но не говорил почему.

— Проверьте его связи. Работу, друзей, долги.

— Уже.

Кравцов кивнул. Он знал, что это ничего не даст. Такие убийства не раскрываются через связи. Они раскрываются через_pattern_ — через повторение. Он ждал второго.

Второе пришло через четыре дня.

На этот раз — судья. Грибов, шестьдесят один год, районный суд. Нашли в собственном кабинете. Три ножевых. Нож — чужой. Отпечатков нет.

Кравцов стоял в кабинете и смотрел на стол. Бумаги, печать, рамка с фотографией внука. Всё на месте. Только тело.

— Тот же почерк, — сказал эксперт. — Тот же нож. Та же аккуратность.

— Он не торопится, — сказал Кравцов.

— Что?

— Убийца. Он не торопится. Он входит, делает дело и уходит. Как будто... — Кравцов замолчал.

— Как будто что?

— Как будто он считает, что прав.

Он вышел на улицу. Было холодно. Он закурил и посмотрел на небо. Где-то там, в этом городе, ходит человек, который убивает тихо и уверенно. И Кравцов впервые за много лет почувствовал, что не понимает, с кем имеет дело.

Вечером он позвонил Анне.

— Помнишь, ты говорила про мальчика? — спросил он.

Пауза.

— Дима Ковалёв, — сказала Анна. — Что с ним?

— Ничего. Пока ничего. Просто... — Он помолчал. — Ты сказала, он спрашивал про смертную казнь. И про справедливость.

— Да.

— А что ещё ты о нём знаешь?

Анна не ответила сразу.

— Он помнит всё, — сказала она наконец. — Я приходила к нему два года назад. Он помнит. Он помнит, что я обещала вернуться и не вернулась.

Кравцов закрыл глаза.

— Анна, — сказал он. — Ты думаешь, это он?

— Я не знаю, — сказала она. — Но я думаю, что он видел что-то, чего не видели мы.

Кравцов повесил трубку. Он стоял в тёмной комнате и смотрел в окно. Где-то в городе горел свет. Может быть, в доме на краю города, где живёт мальчик, который помнит всё.

Дима лежал в темноте. Мать спала на диване, не проснувшись ни разу за вечер. Телевизор был выключен — он выключил его сам. В квартире было тихо.

Он открыл тетрадь.

Под записью про судью Грибова он вывел новую строчку:

«Следователь Кравцов. Начал искать. Пока не нашёл».

Потом подумал и добавил:

«Анна Сергеевна. Позвонила ему. Пока не поверила до конца».

Он закрыл тетрадь, убрал её под матрас и лёг. За окном шёл дождь. Дима слушал, как капли стучат по подоконнику, и думал о том, что скоро дождь закончится.

Он всегда ждал, когда закончится дождь.

Глава 4. Артём

Артём Свиридов был из тех, кто не любит думать. Он любил действие: толкнуть, крикнуть, доказать, что он сильнее. В школе его побаивались, учителя старались не связываться, а он принимал это как должное. Так было проще.

Но был один человек, который его не боялся. И это бесило больше всего.

Дима Ковалёв. Тихий, худой, с глазами, как у старого человека. Он не отводил взгляд, когда Артём на него давил. Не сжимался, не убегал, не просил прощения. Просто смотрел. И от этого взгляда Артёму становилось не по себе.

После случая на перемене — того самого, когда Дима сказал «Я вижу» — Артём не мог выкинуть его из головы. Слова были простые, но в них было что-то, от чего чесались кулаки. Как будто Дима знал то, чего не знал Артём. Как будто он был выше.

Артём решил разобраться.

Сначала он просто наблюдал. На переменах садился так, чтобы видеть коридор, где обычно ходил Дима. Смотрел, с кем он говорит — а он ни с кем не говорил. Смотрел, куда он идёт после школы — а он шёл домой, всегда один, всегда одной дорогой.

Артём даже проследил за ним пару раз. Дима шёл медленно, не оглядываясь. Один раз он остановился у магазина на углу и долго смотрел на витрину. Артём подумал: может, он что-то украл? Но Дима ничего не взял. Просто стоял и смотрел. Потом пошёл дальше.

Странный. Реально странный.

А потом Артём заметил тетрадь.

Это было в среду. Дима сидел на подоконнике в конце коридора — там, где почти никто не ходил. Он что-то писал. Артём подошёл ближе, стараясь не шуметь. Дима не поднимал головы. Ручка двигалась быстро, строчки ложились ровно.

Артём успел увидеть только край страницы, прежде чем Дима закрыл тетрадь. Но и этого хватило.

Имя. Знакомое имя. Грибов.

Судья Грибов. Тот самый, которого убили неделю назад. Об этом говорил весь город. Артём слышал краем уха, как родители обсуждали на кухне: «Убили судью, представляешь? Тихо так, никто ничего не слышал».

Дима писал имя убитого судьи в тетради.

Артём отшатнулся и пошёл прочь. Сердце колотилось. Он не знал, что это значит. Может, ничего. Может, просто совпадение. Но что-то в животе сжалось и не отпускало.

На следующий день он решил проверить.

После уроков он подкараулил Диму у выхода. Тот шёл один, как всегда. Артём догнал его и схватил за локоть.

— Слышь, — сказал он. — Ты чё пишешь в тетради?

Дима остановился. Посмотрел на руку Артёма, потом — ему в глаза.

— Отпусти.

— Сначала ответь.

— Я пишу разное, — сказал Дима спокойно. — Тебе какое дело?

— Я видел имя. Грибов. Ты писал имя судьи, которого убили.

Пауза. Долгая. Дима не отвёл взгляда.

— И что?

— Что значит «и что»? — Артём повысил голос. — Ты знал его? Ты что, следил за ним?

— Я знаю многих, — сказал Дима. — Я вижу многих. Это не запрещено.

— Ты странный, — сказал Артём. — Ты реально странный.

Дима чуть наклонил голову.

— А ты? — спросил он. — Ты зачем следил за мной? Ты видел, как я хожу домой. Ты стоял у магазина. Думал, я не замечу?

Артём замер. Он не ожидал этого. Он думал, что следил незаметно. Но Дима знал. Дима всегда знал.

— Ты... — начал Артём, но не нашёл слов.

Дима высвободил локоть.

— Отпусти меня, — сказал он. — И забудь про тетрадь. Тебе будет спокойнее.

Он пошёл дальше. Артём остался стоять. Он смотрел, как Дима уходит — медленно, не оглядываясь. И в этот момент Артём понял: он не расскажет никому. Не потому, что боится. А потому, что не хочет, чтобы это оказалось правдой.

Он стоял ещё минуту. Потом развернулся и пошёл домой.

Ночью Артём не спал. Он лежал и смотрел в потолок. В голове крутились слова Димы: «Тебе будет спокойнее». Что это значит? Угроза? Совет? Или просто констатация факта?

Он вспомнил, как Дима смотрел на него — без злобы, без страха. Как будто видел насквозь. Как будто знал что-то, чего Артём не знал о самом себе.

Артём встал, подошёл к окну. Город спал. Где-то в темноте был дом на краю города, где жил мальчик с тетрадью. Мальчик, который писал имена убитых.

— Да ну, бред, — сказал Артём вслух.

Он вернулся в кровать. Но сон не шёл.

Дима лежал в темноте. Мать спала на диване. Телевизор был выключен. В квартире было тихо.

Он открыл тетрадь.

Под записью про Кравцова и Анну он вывел новую строчку:

«Артём Свиридов. Следил. Видел. Пока молчит».

Потом подумал и добавил:

«Если расскажет — придётся что-то делать».

Он закрыл тетрадь, убрал её под матрас и лёг. За окном шёл дождь. Дима слушал, как капли стучат по подоконнику, и думал о том, что Артём не расскажет. Не потому, что боится. А потому, что не хочет знать правду.

Люди всегда не хотят знать правду.

Это Дима понял давно.

Глава 5. Мать

Она проснулась в четыре утра. Не от шума, не от света — просто открыла глаза, как будто кто-то позвал. В квартире было тихо. Телевизор выключен. Дима спал в своей комнате.

Она села на диване. Голова болела, во рту пересохло. Она потянулась к бутылке на полу — пустая. Поставила обратно. Посмотрела на окно. За ним — серое небо, дождь.

Она давно не просыпалась в четыре утра. Раньше — просыпалась. Когда Дима был маленький. Когда он плакал по ночам, и она вставала, брала его на руки, качала. Тогда она ещё умела вставать.

Она встала и пошла на кухню. Вода из-под крана была холодная, и это немного помогло. Она стояла, опершись на раковину, и смотрела в окно. Двор, качели, мусорные баки. Всё как всегда.

Потом она прошла в комнату Димы. Он спал на боку, лицом к стене. Тетрадь лежала на столе — не под матрасом, как обычно, а сверху. Дима никогда не оставлял её на виду. Он всегда прятал.

Она взяла тетрадь. Открыла.

Первые страницы были вырваны. Она помнила эти страницы. Она сама их вырвала — два года назад. Тогда она ещё пыталась что-то исправить. Тогда она ещё думала, что если убрать плохое, оно исчезнет.

На первой целой странице было написано: «Список». Дальше — имена. Она узнала не все. Но некоторые узнала.

Сосед. Тот, который кричал на жену каждую ночь. Она слышала через стену. Она никогда не вызывала полицию.

Учитель. Тот, который бил детей линейкой по рукам. Дима приходил домой с красными ладонями. Она говорила: «Потерпи, сынок. Так надо».

Судья Грибов. Она не знала его. Но она знала, что он вынес приговор мальчику, который умер в колонии. Об этом писали в газетах. Дима читал газеты. Он всегда читал газеты.

Она перевернула страницу.

И увидела своё имя.

«Мама. Пила. Не смотрела. Не видела. Пока не заслужила».

Она закрыла тетрадь. Руки дрожали. Она села на стул — тот самый, на котором два года назад сидела Анна Сергеевна. Посмотрела на сына. Он спал. Он всегда спал спокойно.

Она вспомнила тот день. Два года назад. Дима пришёл из школы и рассказал ей, что видел. Как сосед бил жену. Как учитель бил детей. Как кто-то — она не помнила кто — сделал что-то плохое и остался безнаказанным. Она тогда сказала: «Не выдумывай. Так не бывает». Она тогда сказала: «Лучше молчи. Тебе никто не поверит».

Она тогда сказала много всего. Потому что ей было страшно. Потому что если это правда — значит, она должна что-то делать. А она не могла. Она уже тогда не могла.

Она вырвала те страницы и выбросила. Думала — поможет.

Не помогло.

Она сидела на кухне до шести утра. Пилила воду, смотрела в стену. Потом вернулась в комнату Димы. Он уже не спал. Он сидел на кровати и смотрел на неё. Тетрадь лежала на столе — там, где она её оставила.

— Ты читала, — сказал он. Не вопрос.

Она кивнула.

— Дима, — сказала она. Голос был хриплый. — То, что ты делаешь... это неправильно.

— Я знаю, — сказал он.

— Тогда зачем?

Он помолчал. Посмотрел в окно. Дождь всё ещё шёл.

— Потому что никто больше не делает, — сказал он. — Ты не делаешь. Анна Сергеевна не делает. Полиция не делает. Все только говорят, что это неправильно. Но никто ничего не делает.

— Это не твоё дело, — сказала она. — Ты ребёнок.

— Я видел, — сказал Дима. — А тот, кто видел, уже не может молчать.

Она открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Она стояла в дверях своей собственной квартиры и смотрела на своего сына — двенадцатилетнего мальчика, который говорил как старик. Который видел то, чего не видела она. Который делал то, чего не делала она.

— Дима, — сказала она наконец. — Я не хочу, чтобы тебя посадили.

— Я знаю, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы я молчал. Как ты.

Она вздрогнула. Это было хуже, чем удар.

— Я не... — начала она.

— Всё нормально, — сказал Дима. — Я не злюсь. Я просто записал. Ты пока не заслужила.

Он встал, взял тетрадь, убрал её под матрас. Потом пошёл на кухню — завтракать. Как будто ничего не случилось. Как будто это был обычный день.

Она осталась стоять в дверях. Смотрела на стол, где только что лежала тетрадь. Потом подошла, села на стул и закрыла лицо руками.

Она не плакала. Она давно разучилась.

Ночью Дима лежал в темноте. Мать спала на диване — на этот раз она не пила. Просто спала. В квартире было тихо.

Он открыл тетрадь.

Под записью про Артёма он вывел новую строчку:

«Мама. Читала. Испугалась. Пока не заслужила».

Потом подумал и добавил:

«Но она знает. Это уже что-то».

Он закрыл тетрадь, убрал её под матрас и лёг.

За окном дождь наконец закончился.

Глава 6. Разговор

Кравцов приехал в школу в четверг, после уроков. Он не предупреждал. Он вообще не любил предупреждать — так люди ведут себя естественнее. Он вошёл в кабинет директора, показал удостоверение и сказал:

— Мне нужен Дима Ковалёв. Седьмой класс.

Игорь Петрович занервничал. Кравцов видел это по тому, как он начал перекладывать бумаги на столе.

— А что случилось? Он что-то сделал?

— Пока ничего, — сказал Кравцов. — Просто поговорить.

— Может, мне присутствовать?

— Не нужно.

Директор вызвал Диму по громкой связи. Кравцов сел на стул у окна и стал ждать. Он смотрел во двор — на детей, которые бегали вокруг качелей, на учительницу, которая что-то объясняла, на голубей, которые клевали что-то у урны. Обычная школа. Обычный день.

Дверь открылась.

Мальчик был именно таким, как на фотографии: худой, светлые волосы, серые глаза. Но фотография не передавала главного — того, как он смотрит. Он не отводил взгляд. Не сжимался. Не ждал удара. Он просто стоял и смотрел, как будто видел Кравцова насквозь.

— Здравствуйте, — сказал Дима.

— Здравствуй, — сказал Кравцов. — Меня зовут Виктор Павлович. Я следователь. Можно с тобой поговорить?

— Можно.

Дима сел напротив. Кравцов отметил: он не спросил «зачем?», не спросил «я что-то сделал?». Он просто сел и стал ждать. Как будто знал, что разговор будет.

Кравцов достал блокнот. Не для записей — для вида. Он давно понял, что блокнот в руках следователя действует на людей сильнее, чем слова.

— Дима, я расследую убийства. Двух мужчин убили за последние две недели. Ты слышал об этом?

— Слышал, — сказал Дима. — Судья Грибов и мужчина на Ленина.

— Верно. А откуда ты знаешь про судью?

— Из газет. И из новостей.

— Ты читаешь газеты?

— Я читаю всё, что можно читать.

Кравцов кивнул. Он смотрел на мальчика и не мог понять, что чувствует. Обычно он видел людей насквозь: кто врёт, кто боится, кто просто хочет уйти. Но здесь было что-то другое. Как будто перед ним не ребёнок, а взрослый, который давно всё решил.

— Дима, — сказал он. — Ты знаешь, что такое справедливость?

— Знаю.

— Что это?

Дима помолчал. Посмотрел в окно. Потом снова на Кравцова.

— Это когда человек получает то, что заслужил, — сказал он. — Но обычно так не бывает.

— Почему?

— Потому что взрослые боятся. Они видят плохое и молчат. Они говорят: «Это не моё дело». Они говорят: «Так надо». Они говорят: «Ничего не докажешь».

Кравцов почувствовал, как что-то сжалось в груди.

— А ты? — спросил он. — Ты не боишься?

— Боюсь, — сказал Дима. — Но я всё равно вижу. А если видишь, уже нельзя делать вид, что не видел.

Кравцов закрыл блокнот. Он больше не мог играть в эту игру.

— Дима, — сказал он. — Ты знаешь, кто убил этих людей?

Пауза. Долгая. Дима смотрел на него без страха, без вызова. Просто смотрел.

— Я знаю многих, — сказал он. — Я вижу многих. Но я не знаю, кто убил. Я не был там.

— А где ты был?

— Дома. С мамой.

— Мама может подтвердить?

— Мама спит, — сказал Дима. — Она всегда спит.

Кравцов вздохнул. Он понимал, что ничего не добьётся. Мальчик не врал. Но он и не говорил правду. Он говорил что-то среднее — то, что можно сказать, не соврав.

— Дима, — сказал Кравцов. — Если ты что-то знаешь, ты должен сказать. Это важно.

— Я знаю, что вы хороший человек, — сказал Дима. — Вы пытаетесь делать свою работу. Но вы не понимаете.

— Чего не понимаю?

— Того, что некоторые вещи нельзя исправить. Их можно только прекратить.

Кравцов замер. Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Мальчик смотрел на него — спокойно, внимательно, как будто жалел его.

— Можно я пойду? — спросил Дима. — У меня уроки.

— Иди, — сказал Кравцов.

Дима встал, взял рюкзак и вышел. Дверь закрылась тихо. Кравцов остался сидеть. Он смотрел на закрытую дверь и чувствовал, что только что разговаривал не с ребёнком.

Он разговаривал с кем-то, кто уже всё решил. Кто не боится наказания. Кто не боится ничего.

Вечером он позвонил Анне.

— Я говорил с ним, — сказал он.

— С Димой?

— Да. Он... — Кравцов замолчал. Подбирал слово. — Он не такой, как все.

— Я знаю.

— Он не врал. Но он и не сказал правду. Он говорил так, как будто... как будто он уже всё решил. Как будто он не сомневается.

Анна молчала.

— Анна, — сказал Кравцов. — Ты думаешь, это он?

Пауза.

— Я думаю, — сказала она медленно, — что он видел что-то, чего не видели мы. И что он не может это забыть.

Кравцов закрыл глаза.

— Завтра я поеду к нему домой, — сказал он. — Поговорю с матерью.

— Она не скажет тебе правду, — сказала Анна. — Она боится.

— Чего?

— Того, что он сделает дальше.

Кравцов повесил трубку. Он стоял в тёмной комнате и смотрел в окно. Где-то в городе горел свет. Мальчик, который не боится ничего, спал в своей комнате. Или не спал. Или писал в тетради.

Кравцов впервые за много лет не знал, что делать.

Дима лежал в темноте. Мать спала на диване. Дождь закончился, но было холодно. Он слышал, как ветер стучит в окно.

Он открыл тетрадь.

Под записью про мать он вывел новую строчку:

«Следователь Кравцов. Приходил. Говорил. Не понял».

Потом подумал и добавил:

«Но он хороший. Жалко».

Он закрыл тетрадь, убрал её под матрас и лёг. За окном ветер стих. Дима слушал тишину и думал о том, что скоро всё закончится.

Он не знал, что будет после. Но он знал, что будет дальше.

Это было главное.

Глава 7. Приговор

Он выбрал его давно. Ещё до судьи Грибова. Ещё до мужчины на Ленина. Просто ждал, когда придёт время.

Чиновник. Фамилия — Пахомов. Заместитель главы администрации. Сорок восемь лет. Жена, двое детей, машина, дача. Всё как у людей. Дима видел его дважды: один раз — по телевизору, второй — вживую, на собрании в школе. Пахомов приезжал говорить о ремонте спортзала. Он говорил красиво. Дети хлопали. Учителя улыбались.

Дима тогда сидел в заднем ряду и смотрел на его руки. Руки были мягкие, ухоженные. На пальце — золотое кольцо. На рукаве — маленькое пятно. Дима не знал, что это за пятно. Но он запомнил.

Потом он нашёл про Пахомова в интернете. Три года назад — авария. Женщина с ребёнком переходила дорогу. Водитель — Пахомов. Ребёнок погиб. Женщина осталась инвалидом. Дело закрыли. Формулировка: «отсутствие состава преступления».

Дима читал это полчаса. Потом закрыл ноутбук и пошёл на кухню. Мать спала на диване. Он налил воды и выпил. Потом вернулся в комнату и записал в тетрадь:

«Пахомов. Убил ребёнка. Не наказан. Заслужил».

С тех пор прошло два месяца. Он ждал. Он всегда ждал.

Он начал готовиться за неделю.

Сначала — маршрут. Пахомов жил в центре, в доме с охраной. Но у него была привычка: каждый четверг он ходил в баню на окраине города. Один. Без водителя. Без охраны. Дима проследил: из бани он выходил в половине одиннадцатого, шёл дворами до парковки, садился в машину и уезжал. Дорога занимала двенадцать минут. Восемь из них — через пустырь за гаражами.

Дима выбрал пустырь.

Потом — оружие. Нож он взял на кухне у соседки. Она часто уезжала к сестре и оставляла ключи Диме — просила поливать цветы. Нож был старый, но острый. Дима проверил: режет бумагу без усилий.

Потом — одежда. Тёмная куртка, перчатки, шапка. Всё это у него было. Он не покупал ничего нового. Он знал: новые вещи оставляют след.

И последнее — время. Четверг, половина одиннадцатого. Через три дня.

В четверг он сказал матери, что идёт к Артёму — делать уроки. Мать кивнула, не отрываясь от телевизора. Она не спросила, кто такой Артём. Она вообще редко спрашивала.

Дима вышел из дома в девять. На улице было холодно. Он шёл медленно, не торопясь. У него было время.

Он пришёл на пустырь в десять. Спрятался за гаражами, в тени. Стоял и ждал. Мимо прошла собака, обнюхала урну и ушла. Где-то играла музыка — из окна соседнего дома. Дима слушал. Он всегда слушал.

В десять двадцать пять он услышал шаги.

Пахомов шёл один. В пальто, с сумкой. Он смотрел в телефон и не видел ничего вокруг. Дима ждал, пока он поравняется с гаражами.

Потом вышел.

Он не сказал ни слова. Пахомов поднял голову, увидел мальчика в тёмной куртке — и не успел ничего сделать. Всё заняло меньше минуты. Дима действовал точно, как представлял: три удара, быстро, без паузы. Пахомов осел на землю. Сумка упала, из неё выкатилось что-то — кажется, яблоко.

Дима постоял секунду. Посмотрел на тело. Потом достал из кармана тряпку, вытер рукоятку ножа и бросил нож рядом. Он знал: отпечатков нет. Перчатки. Он всё продумал.

Он развернулся и пошёл домой. Не бежал. Шёл спокойно. По дороге он выбросил перчатки в разные урны — одну у школы, другую у магазина. Куртку снял и сунул в рюкзак. Шапку — в карман.

Дома мать уже спала. Телевизор работал. Дима выключил его, прошёл в комнату, закрыл дверь. Сел на кровать.

Руки не дрожали.

Он открыл тетрадь.

Под записью про Пахомова он вывел: «Исполнено».

Потом закрыл тетрадь, убрал её под матрас и лёг. За окном было тихо. Ни дождя, ни ветра. Просто тишина.

Дима закрыл глаза и сразу заснул.

Утром город узнал. Новость шла по всем каналам: «Убит заместитель главы администрации». Подробности: три ножевых, орудие оставлено на месте, отпечатков нет. Полиция ищет свидетелей. Полиция просит помощи.

Кравцов смотрел новости в машине. Он слушал диктора и курил. Потом выключил радио и позвонил Анне.

— Третье, — сказал он.

— Я слышала.

— Тот же почерк. Тот же нож. Та же аккуратность.

Анна молчала.

— Анна, — сказал Кравцов. — Я еду к мальчику. Прямо сейчас.

— Виктор...

— Я не буду его арестовывать. Мне нечего предъявить. Но я хочу посмотреть ему в глаза.

Он повесил трубку и завёл машину.

Дима в это время был в школе. Он сидел на уроке географии и смотрел в окно. Учительница что-то рассказывала про климат. Дима слушал вполуха.

Он думал о том, что теперь будет. Пахомов мёртв. Судья мёртв. Мужчина на Ленина мёртв. Три имени зачёркнуты. В тетради осталось ещё два.

Он не знал, сколько ещё сможет так жить. Но он знал, что не остановится.

Потому что тот, кто видел, не может молчать.

Глава 8. Отец

Артём продержался четыре дня.

Он ходил в школу, сидел на уроках, играл в футбол, смеялся с друзьями. Внешне всё было как всегда. Но внутри что-то сломалось. Он не мог перестать думать о тетради. О том, как Дима писал имя судьи. О том, как сказал: «Тебе будет спокойнее».

Он не спал. Лежал ночами и смотрел в потолок. Перед глазами стояло лицо Димы — спокойное, внимательное. Как будто он знал что-то, чего не знал Артём. Как будто он видел будущее.

А потом убили Пахомова. Об этом говорили все. В новостях, в школе, дома. И Артём вспомнил: Дима писал имена. Судья Грибов. Мужчина на Ленина. А теперь — Пахомов.

Он не мог больше молчать.

В пятницу вечером он пришёл на кухню, где отец смотрел новости. Отец был большой, спокойный, работал на стройке. Он редко говорил, но всегда слушал. Артём знал: если сказать ему — он не засмеётся. Он подумает.

— Пап, — сказал Артём.

— М?

— Мне надо тебе кое-что сказать.

Отец оторвался от телевизора. Посмотрел на сына. Что-то в его лице изменилось — может, голос, может, взгляд.

— Садись, — сказал он.

Артём сел. Смотрел на стол. Не знал, с чего начать.

— Помнишь, я говорил про мальчика из школы? Диму?

— Тихого?

— Да. Я... — Артём сглотнул. — Я видел у него тетрадь. Он что-то писал. Там были имена.

— Какие имена?

— Тех, кого убили. Судья Грибов. Мужчина на Ленина. А потом... — Артём замолчал.

— Что потом?

— Потом убили Пахомова. А я видел, как он писал это имя. Ещё до того, как убили.

Отец не двинулся. Он смотрел на сына долго, не мигая. Потом выключил телевизор. В кухне стало тихо.

— Ты уверен? — спросил он.

— Уверен.

— Ты видел, как он писал именно эти имена?

— Я видел «Грибов». Точно. Остальное... — Артём замялся. — Я не знаю. Может, показалось.

Отец встал. Подошёл к окну. Постоял, глядя на улицу. Потом обернулся.

— Ты говорил кому-нибудь?

— Нет.

— Хорошо. — Отец взял телефон. — Я позвоню в полицию.

— Пап, может, не надо? — Артём вдруг испугался. — Может, я ошибаюсь?

Отец посмотрел на него.

— Артём, — сказал он. — Если ты прав — мы не можем молчать. Если ты ошибаешься — полиция разберётся. Но если мы промолчим, а он убьёт кого-то ещё... — Он не договорил. Просто покачал головой.

Он вышел в коридор. Артём остался сидеть на кухне. Он слышал, как отец говорит по телефону — тихо, коротко. Потом вернулся.

— Сказали, приедут завтра, — сказал он. — Поговорят с тобой.

Артём кивнул. Он чувствовал странное облегчение. Как будто сбросил с плеч что-то тяжёлое. И одновременно — страх. Что теперь будет?

Ночью Артём не спал. Он лежал и слушал, как в соседней комнате храпит отец. Думал о Диме. О том, как он сидел на подоконнике и писал. Как будто делал что-то обычное. Как будто это было нормально.

Артём вспомнил его слова: «Тебе будет спокойнее». Он тогда не понял. Теперь понял. Дима предупреждал. Не угрожал — предупреждал. Знал, что Артём не выдержит.

Он всё знал. Всегда.

Утром приехали двое. Молодой лейтенант и женщина в штатском. Они сели с Артёмом на кухне, включили диктофон. Отец стоял в дверях, скрестив руки.

— Расскажи ещё раз, — сказал лейтенант. — Что именно ты видел?

Артём рассказал. Про подоконник. Про тетрадь. Про имя «Грибов». Про то, как Дима сказал: «Тебе будет спокойнее».

Лейтенант записал. Женщина смотрела внимательно.

— Ты знаешь, где живёт этот мальчик?

— Знаю. На краю города, за магазином.

— Спасибо, — сказал лейтенант. — Ты молодец, что рассказал.

Они ушли. Артём остался на кухне. Отец сел напротив.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь пусть разбираются.

Артём кивнул. Он смотрел в окно. Там, за домами, за магазином, на краю города, жил мальчик с тетрадью. Мальчик, который видел то, чего не видели другие.

Артём впервые подумал: а что если Дима был прав? Что если все эти люди заслужили? И что тогда?

Он не нашёл ответа.

Дима узнал в тот же день.

Он сидел на подоконнике в школьном коридоре — там, где его никто не видел. Писал в тетради. И тут мимо прошли двое старшеклассников. Они говорили громко, не замечая его.

— Слышал? Свиридова в полицию вызывали. Что-то про Ковалёва.

— Серьёзно? Тот тихий, что ли?

— Ага. Говорят, он что-то знает.

Дима закрыл тетрадь. Медленно. Он не повернул головы. Не побежал. Просто сидел и смотрел в окно.

Значит, Артём рассказал. Он знал, что так будет. Люди всегда рассказывают. Они не выдерживают. Они боятся.

Дима встал, пошёл в класс. Сел за парту. Открыл учебник. Учительница что-то объясняла. Дима смотрел на неё и думал.

Осталось два имени. Но теперь всё изменится. Теперь его ищут.

Он не знал, сколько у него времени. Но он знал, что должен успеть.

Вечером он сидел дома. Мать спала. Телевизор был выключен. Дима открыл тетрадь.

Под записью про Пахомова он вывел:

«Артём Свиридов. Рассказал отцу. Отец позвонил в полицию».

Он помолчал. Потом добавил:

«Артём не виноват. Он просто испугался. Как все».

Потом перевернул страницу. На новой странице написал:

«Осталось два».

И ниже:

«Надо торопиться».

Он закрыл тетрадь, убрал её под матрас и лёг. За окном было тихо. Дима закрыл глаза. Он знал, что теперь не будет спать спокойно.

Но это было не важно.

Главное — успеть.

Глава 9. Учитель

Дима выбрал его давно. Ещё в третьем классе.

Учитель физкультуры. Фамилия — Бортник. Сергей Иванович. Сорок пять лет. Лысый, с тяжёлыми руками. Он вёл физкультуру у младших и средних классов. Дети его боялись. Учителя уважали. Родители не знали.

Дима знал.

В третьем классе Бортник ударил его линейкой по рукам. За то, что Дима не смог подтянуться. Десять ударов. Дима считал. Он всегда считал. Потом Бортник сказал: «Никому не рассказывай. А то будет хуже». Дима не рассказал. Мать спала. Учителя не спрашивали. Никто не спрашивал.

Но он запомнил.

Потом он узнал больше. Что Бортник бьёт детей не только линейкой. Что он ходит в раздевалку, когда там переодеваются младшие. Что он делает это годами. Что родители жаловались — и ничего не происходило. Потому что Бортник был нужен школе. Потому что он вёл секцию. Потому что он был «хороший тренер».

Дима читал форумы. Он умел искать. Он нашёл трёх бывших учеников, которые писали о Бортнике. Один — анонимно. Двое — под своими именами. Никто не довёл дело до конца. Все боялись. Все молчали.

Дима записал в тетрадь:

«Бортник. Бил детей. Трогал детей. Не наказан. Заслужил».

Это было полтора года назад. С тех пор он ждал. Он всегда ждал.

Теперь ждать было некогда.

Он знал расписание Бортника. По вторникам и четвергам тот вёл секцию до восьми вечера. Потом шёл домой через стадион — короткой дорогой, мимо раздевалок. Один. Всегда один.

Дима взял нож. Тот же самый. Он не выбросил его после Пахомова. Он знал: полиция ищет нож, но не найдёт. Он спрятал его в вентиляционной шахте в подвале. Туда никто не лазил.

Он вышел из дома в семь. Мать спала. Он не сказал ей ничего. Она не спросила.

На улице было холодно. Дима шёл быстро. Он не боялся. Он давно перестал бояться. Страх был раньше — когда он был маленький. Теперь осталось только знание.

Он пришёл на стадион в семь тридцать. Спрятался за трибунами. Ждал.

Бортник вышел в восемь. Он шёл медленно, с сумкой через плечо. Смотрел в телефон. Дима видел его лицо — красное, усталое. Он не думал о том, что кто-то ждёт его в темноте.

Дима вышел из-за трибун.

Он не сказал ни слова. Бортник поднял голову — и увидел мальчика. Маленького, худого, в тёмной куртке. Он не успел удивиться. Дима действовал быстро. Три удара. Точных. Как с Пахомовым.

Бортник упал. Сумка отлетела в сторону. Из неё выпал свисток. Он покатился по асфальту и остановился у ног Димы.

Дима постоял секунду. Посмотрел на свисток. Потом вытер рукоятку ножа и бросил его рядом. Развернулся и пошёл домой.

Он не оглянулся.

Дома он снял куртку, перчатки, шапку. Всё сложил в пакет. Завтра он выбросит пакет в разные урны. Как в прошлый раз.

Мать спала. Телевизор работал. Дима выключил его и прошёл в комнату. Сел за стол. Открыл тетрадь.

Под записью про Бортника он вывел: «Исполнено».

Потом посмотрел на список. Осталось одно имя.

Он знал, чьё.

Он смотрел на него долго. Потом закрыл тетрадь, убрал её под матрас и лёг.

За окном было тихо. Дима закрыл глаза. Он думал о том, что осталось совсем немного. Одно имя. И потом — всё.

Он не знал, что будет после. Но он знал, что это будет правильно.

Утром новость разнеслась по городу. Убит учитель физкультуры. Тот же почерк. Тот же нож. Те же три удара.

Кравцов стоял в кабинете директора школы. Игорь Петрович был бледный. Он держался за стол, как будто мог упасть.

— Бортник? — спросил Кравцов.

— Да. Сергей Иванович. Он работал у нас двенадцать лет.

— Были жалобы?

Директор замялся.

— Были. Но... ничего не подтвердилось.

— Кто жаловался?

— Родители. Несколько раз. Но дети отказывались говорить. Или не могли. Мы проводили проверки. Всё было чисто.

Кравцов закрыл блокнот.

— Вы знали, — сказал он.

— Что?

— Вы знали, что он делает. И молчали.

Директор открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл слов. Кравцов развернулся и вышел.

На улице он закурил. Руки дрожали. Он не мог доказать. Но он знал.

Он знал, кто убивает. И он знал, что не может его остановить.

Пока.

Вечером он позвонил Анне.

— Четвёртое, — сказал он. — Учитель.

Анна молчала.

— Анна, — сказал Кравцов. — Я больше не могу ждать. Мне нужен ордер. Мне нужно обыскать его дом. Мне нужно найти тетрадь.

— У тебя есть основания?

— У меня есть слова мальчика из школы. Этого мало. Но я чувствую...

— Виктор, — сказала Анна. — Я поеду к нему.

— Нет.

— Я поеду. — Голос был твёрдый. — Я социальный работник. У меня есть право навещать его. Если я найду тетрадь — я тебе скажу.

Кравцов закрыл глаза.

— Анна, это опасно.

— Я знаю.

Она повесила трубку.

Дима лежал в темноте. Мать спала. В квартире было тихо.

Он открыл тетрадь.

Под записью про Бортника он вывел:

«Анна Сергеевна. Скоро придёт. Она не отступит».

Потом подумал и добавил:

«Осталось одно имя. И потом — всё».

Он закрыл тетрадь, убрал её под матрас и лёг.

За окном шёл дождь. Он снова начался. Дима слушал, как капли стучат по подоконнику, и думал о том, что дождь всегда возвращается.

Как и всё остальное.

Глава 10. Читатель

Анна приехала в субботу утром. Она не звонила заранее — боялась, что он откажется. Или что мать не откроет. Или что он сбежит. Она просто приехала, поднялась на третий этаж и постучала.

Дверь открыл Дима. Он был в домашней футболке, без носков. Посмотрел на неё спокойно, без удивления.

— Здравствуйте, Анна Сергеевна.

— Здравствуй, Дима. Можно войти?

Он посторонился. Она вошла. В квартире было чисто. Мать спала на диване — Анна видела её издалека, укрытую пледом. Телевизор был выключен.

— Мама спит, — сказал Дима. — Она всегда спит.

— Я знаю, — сказала Анна.

Она прошла в комнату. Села на стул — тот самый, на котором сидела два года назад. Дима остался стоять у стены. Смотрел на неё.

— Дима, — сказала Анна. — Я пришла поговорить.

— О чём?

— О том, что происходит в городе.

Пауза. Дима не отвёл взгляда.

— Я знаю, что вы думаете, — сказал он. — Вы думаете, это я.

— Я не думаю. Я спрашиваю.

— Спрашивать — это уже думать.

Анна вздохнула. Она не хотела играть в слова. Но с ним иначе было нельзя.

— Дима, — сказала она. — Я не полиция. Я не следователь. Я здесь, потому что я волнуюсь за тебя. Я знаю, что тебе тяжело. Я знаю, что ты видел много плохого. Но то, что происходит... это не выход.

— А что выход? — спросил он. — Сказать? Кому? Вам?

— Мне.

— Я говорил, — сказал Дима. — Два года назад. Вы не поверили.

Анна замерла. Это был удар. Точный. Она не нашла ответа.

— Дима, — сказала она наконец. — Я хочу помочь. Но для этого мне нужно понять.

— Что понять?

— Что ты видел.

Он посмотрел на неё долго. Потом отвернулся. Подошёл к кровати. Приподнял матрас. Достал тетрадь.

Анна замерла.

Дима протянул ей тетрадь.

— Читайте, — сказал он. — Вы всё равно не поймёте. Но читайте.

Анна взяла тетрадь. Руки дрожали. Она открыла первую страницу.

«Список». Дальше — имена. Шесть имён. Пять зачёркнуты. Шестое — нет.

Она перевернула страницу.

«Дядя Толя. Купил водку. Жена плакала. Не заслужил. Пока не заслужил».

«Судья Грибов. Вынес приговор. Мальчик умер в колонии. Заслужил».

«Мама. Пила. Не смотрела. Не видела. Пока не заслужила».

«Артём Свиридов. Следил. Видел. Пока молчит».

«Следователь Кравцов. Приходил. Говорил. Не понял. Но он хороший. Жалко».

«Пахомов. Убил ребёнка. Не наказан. Заслужил. Исполнено».

«Бортник. Бил детей. Трогал детей. Не наказан. Заслужил. Исполнено».

Анна перевернула страницу. Сердце колотилось.

И увидела своё имя.

«Анна Сергеевна. Пришла. Спросила. Не поверила. Пока не поверила».

Она закрыла тетрадь. Посмотрела на Диму. Он стоял у стены и смотрел в окно.

— Дима, — сказала она. Голос был хриплый. — Я — последняя?

Он не обернулся.

— Нет, — сказал он. — Вы не последняя.

— А кто?

Он помолчал.

— Вы узнаете, — сказал он. — Скоро.

Анна встала. Тетрадь она держала в руках. Она не знала, что делать. Отдать её Кравцову? Оставить? Уничтожить?

— Дима, — сказала она. — Я должна это забрать.

— Забирайте, — сказал он. — Мне она больше не нужна.

Она посмотрела на него. Впервые за всё время он показался ей ребёнком. Маленьким, уставшим, одиноким.

— Дима, — сказала она. — Пожалуйста. Остановись.

Он обернулся. Посмотрел на неё. И в его глазах она увидела то, чего не видела раньше — не холод, не спокойствие, а что-то другое. Может быть, усталость. Может быть, сожаление.

— Я не могу, — сказал он. — Осталось одно имя. Я должен.

— Кто?

Он не ответил. Просто смотрел на неё. И она поняла: он не скажет. Не потому, что боится. Потому, что не хочет, чтобы она помешала.

Анна вышла из квартиры. На лестнице она обернулась. Дима стоял в дверях. Он не махал рукой. Просто стоял.

Как два года назад.

Она села в машину. Тетрадь лежала рядом на сиденье. Она смотрела на неё и не знала, что делать.

Позвонить Кравцову? Он приедет, заберёт тетрадь, арестует Диму. Но тогда мальчик сядет в колонию. Или в психбольницу. И всё закончится.

Не звонить? Тогда он убьёт ещё одного. Кого-то, кого она не знает. Кого-то, кто, может быть, заслужил. А может быть, нет.

Она закрыла глаза. Вспомнила его слова: «Вы не последняя. Вы узнаете. Скоро».

Она открыла тетрадь снова. На последней странице, под своим именем, она увидела строчку, которую не заметила раньше. Написанную мелко, почти неразборчиво.

«Если Анна Сергеевна прочитает это — значит, она поверила. Значит, она не как все».

Анна закрыла тетрадь. Руки дрожали.

Она завела машину и поехала к Кравцову.

Дима стоял у окна. Он видел, как машина Анны уехала. Знал, куда она поехала. Знал, что теперь будет.

Он открыл тетрадь — ту, которую он оставил себе. Вторую. Ту, о которой никто не знал.

На первой странице было написано: «Список. Настоящий».

Дальше — одно имя.

Он смотрел на него долго. Потом закрыл тетрадь, убрал её под матрас и лёг.

Осталось одно имя.

И он знал, чьё.

Глава 11. Имя

Кравцов ждал её у себя в кабинете. Было девять утра, суббота. Отделение почти пустое — только дежурный на входе и уборщица в коридоре. Он сидел за столом, пил остывший чай и смотрел в стену.

Анна вошла без стука. В руках — тетрадь. Он увидел её и сразу понял: что-то случилось.

— Садись, — сказал он.

Она села. Положила тетрадь на стол. Кравцов смотрел на неё, не прикасаясь.

— Это она? — спросил он.

— Она.

— Ты читала?

— Читала.

Пауза. Кравцов отставил чашку.

— И?

Анна молчала. Потом открыла тетрадь на первой странице.

— «Список», — прочитала она. — Шесть имён. Пять зачёркнуты. Шестое — нет. Дальше — записи. Он записывал всё. Кто что сделал. Кто заслужил. Кто пока нет.

— Кто зачёркнут?

— Грибов. Мужчина на Ленина. Пахомов. Бортник. И ещё одно имя. Я не знаю, кто это. Написано «Дядя Толя». Но он не зачёркнут. Пока.

Кравцов кивнул. Он взял тетрадь, начал листать. Медленно. Читал каждую строчку. Анна смотрела на его лицо. Оно не менялось — но глаза становились темнее.

— Здесь есть я, — сказал он. — «Приходил. Говорил. Не понял. Но он хороший. Жалко».

— Да.

— И ты. «Пришла. Спросила. Не поверила. Пока не поверила».

— Да.

Кравцов закрыл тетрадь. Посмотрел на Анну.

— Кто последний?

Анна покачала головой.

— Я не знаю. Он не сказал. Он сказал: «Вы узнаете. Скоро».

Кравцов встал. Подошёл к окну. Постоял, глядя на улицу. Потом обернулся.

— Анна, — сказал он. — Здесь что-то не так.

— Что?

— Список. Шесть имён. Пять зачёркнуты. Шестое — нет. Но убийств — четыре. Грибов, Ленина, Пахомов, Бортник. Четыре. Не пять.

Анна замерла.

— Значит, одно имя из списка — не убито. Или...

— Или список — не то, чем кажется, — сказал Кравцов. — Или он вёл два списка.

Он снова открыл тетрадь. Пролистал до конца. Последняя страница была пустой. Кроме одной строчки, написанной мелко, в самом низу:

«Если Анна Сергеевна прочитает это — значит, она поверила. Значит, она не как все».

Кравцов посмотрел на Анну.

— Это ты?

— Да.

Он закрыл тетрадь.

— Значит, ты — не последняя, — сказал он. — Ты — та, кто должен понять.

— Понять что?

— Кто последний.

Они сидели молча минуты две. Потом Кравцов взял телефон.

— Я вызываю группу, — сказал он. — Едем к нему.

— Зачем?

— Затем, что если он не остановится, будет ещё одно убийство. И я не хочу, чтобы оно случилось.

— У тебя нет ордера.

— Мне не нужен ордер, чтобы поговорить, — сказал Кравцов. — Я просто хочу увидеть его лицо, когда я скажу, что знаю.

Анна встала.

— Я поеду с тобой.

— Нет.

— Я поеду.

Он посмотрел на неё. Потом кивнул.

Они приехали на край города в десять. Дом стоял на прежнем месте — серый, трёхэтажный, с грязным подъездом. Кравцов вышел первым. Анна — за ним. Они поднялись на третий этаж. Кравцов постучал.

Тишина.

Он постучал снова. Громче.

Дверь открылась. На пороге стояла мать Димы. Она выглядела лучше, чем обычно — причёсанная, в чистой кофте. Глаза были ясные. Анна впервые видела её такой.

— Вы к Диме? — спросила она.

— Да, — сказал Кравцов. — Он дома?

Мать помолчала. Потом покачала головой.

— Его нет, — сказала она. — Он ушёл.

— Куда?

— Не сказал. — Она посмотрела на Анну. — Он оставил записку. Для вас.

Она протянула сложенный лист бумаги. Анна взяла. Развернула.

Там было одно предложение, написанное ровным почерком:

«Последнее имя — то, которое вы не хотите слышать».

Анна подняла глаза на Кравцова. Он прочитал через её плечо. Лицо у него стало жёстким.

— Что это значит? — спросила Анна.

Кравцов не ответил. Он смотрел на мать.

— Когда он ушёл?

— Час назад. Может, больше.

— Он сказал, куда?

— Нет. — Она помолчала. — Но он взял нож.

Кравцов выбежал на лестницу. Анна — за ним. На улице он остановился, закурил. Руки дрожали.

— «Имя, которое вы не хотите слышать», — повторил он. — Что это значит?

Анна смотрела на записку. Потом на Кравцова. И вдруг поняла.

— Виктор, — сказала она. — Он не убийца.

— Что?

— Он никогда не был убийцей. Он — свидетель. Он видел то, что мы не видели. И последнее имя — это не человек.

Кравцов замер.

— А что?

— Это то, что мы все скрываем. То, о чём мы молчим. Он идёт не убивать. Он идёт сказать.

Кравцов смотрел на неё. Потом медленно опустил сигарету.

— Где он может быть?

Анна посмотрела на город. Дома, улицы, школа, стадион. Всё это было здесь. Всё это молчало.

— Я знаю, — сказала она. — Идём.

Дима стоял перед школой. Она была закрыта — суббота. Но дверь была приоткрыта. Он вошёл внутрь. Коридоры были пусты. Пахло краской и пылью. Он шёл медленно, не торопясь. Он знал, куда идёт.

Кабинет директора был в конце коридора. Дверь открыта. Внутри — пусто. Дима вошёл. Сел за стол. Положил нож на стол перед собой. Не для того, чтобы использовать. Для того, чтобы его увидели.

Он ждал.

Он знал, что они придут. Знал, что Анна прочитает записку. Знал, что она поймёт.

Он не собирался никого убивать. Он собирался сказать.

Всё, что он видел. Всё, что он записал. Всё, о чём молчали взрослые.

Он ждал, когда они придут.

Глава 12. Свидетель

Они вошли в школу в половине одиннадцатого.

Дверь была приоткрыта — Дима оставил её так. Коридор тянулся длинный, пустой, с рядами закрытых дверей. Свет падал из окон, ложился на пол квадратами. Было тихо. Только где-то капала вода.

Кравцов шёл первым. Анна — за ним. Она держала записку в кармане. Она не знала, что скажет. Она вообще не знала, зачем идёт. Просто шла.

Кабинет директора был в конце коридора. Дверь открыта. Внутри — свет. Дима сидел за столом. Перед ним лежал нож. Просто лежал. Дима не держал его.

Он поднял голову, когда они вошли.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я ждал.

Кравцов остановился в дверях. Анна прошла внутрь. Села на стул напротив. Дима смотрел на неё. Спокойно. Без вызова.

— Ты оставил записку, — сказала Анна.

— Да.

— Что она значит?

Дима помолчал. Посмотрел на нож. Потом снова на неё.

— Я не собирался никого убивать, — сказал он. — Сегодня. Я пришёл сказать.

— Говори, — сказала Анна.

Кравцов остался стоять в дверях. Он не мешал. Он слушал.

Дима заговорил. Тихо. Ровно. Как будто читал вслух.

— Я начал видеть, когда мне было семь, — сказал он. — Мама пила. Она не смотрела. Она не видела. Я не виню её. Она не могла. Но я видел. Я видел, как сосед бьёт жену. Я слышал через стену. Я говорил маме. Она сказала: «Не выдумывай». Я говорил учительнице. Она сказала: «Не ябедничай». Я говорил в школе психологу. Она сказала: «Это твои фантазии».

Он помолчал.

— Я перестал говорить. Я начал записывать. Тетрадь. Первую. Я нашёл её в подъезде. Она была пустая. Я начал писать имена. Тех, кто делал плохое. Тех, кто не был наказан.

— Зачем? — спросила Анна.

— Чтобы не забыть, — сказал Дима. — Чтобы помнить, что я видел. Потому что если я забуду — никто не вспомнит.

Он посмотрел в окно. На улице было серо. Дождь не шёл. Но небо было низкое.

— Потом я понял, — сказал он. — Что записывать мало. Что если никто не наказывает — надо наказывать самому. Я не хотел. Правда. Я долго думал. Я думал, что это неправильно. Что я не имею права. Но потом я понял: если не я — никто.

— И ты начал, — сказала Анна.

— Да.

— Грибов.

— Он вынес приговор. Мальчик умер в колонии. Ему было четырнадцать. Он не должен был умереть. Грибов знал. И всё равно вынес.

— Мужчина на Ленина.

— Он бил жену. Каждую ночь. Она терпела. Потому что некуда было идти. Он не заслужил... — Дима замялся. — Он не заслужил жизни. Потому что он не давал жить ей.

— Пахомов.

— Он сбил ребёнка. И уехал. Он не остановился. Он не помог. Он просто уехал. И никто ничего не сделал. Потому что он — чиновник. Потому что у него связи.

— Бортник.

Дима замолчал. Дольше, чем раньше. Потом заговорил — тише.

— Бортник... — сказал он. — Он делал это со мной. В третьем классе. Он бил меня линейкой. А потом... — Он сглотнул. — Он трогал меня. В раздевалке. Один раз. Я никому не сказал. Я боялся. Я думал, что если скажу — будет хуже. Я был маленький.

Анна закрыла глаза.

— Дима...

— Я не хочу, чтобы вы меня жалели, — сказал он. — Я не жертва. Я не убийца. Я свидетель. Я видел. Я запомнил. Я сказал. Вот и всё.

Кравцов вышел из дверей. Подошёл к столу. Взял нож. Посмотрел на него. Потом на Диму.

— Ты понимаешь, что я должен тебя арестовать? — спросил он.

— Понимаю.

— Ты понимаешь, что тебя посадят? Или отправят в психбольницу?

— Понимаю.

— И ты всё равно это сделал?

Дима посмотрел на него. Спокойно. Без страха.

— Да, — сказал он. — Потому что если бы я не сделал — они бы продолжали. И никто бы не остановил. Ни вы. Ни она. Никто.

Кравцов молчал. Он держал нож в руках и смотрел на мальчика. Мальчика, который говорил как взрослый. Который видел то, чего не видели другие. Который убивал — но не ради удовольствия. Ради справедливости.

— Ты не судья, — сказал Кравцов.

— Я знаю, — сказал Дима. — Но судьи молчали. И я стал судьёй. Я не хотел. Но кто-то должен был.

Кравцов положил нож на стол. Посмотрел на Анну. Она сидела неподвижно. Смотрела на Диму. В глазах у неё были слёзы. Она не вытирала их.

— Дима, — сказала она. — Я не знаю, что с тобой будет. Я не знаю, правильно ли ты поступил. Я не знаю, что теперь делать. Но я знаю одно.

— Что? — спросил он.

— Я тебя услышала, — сказала она. — Наконец. Я услышала.

Дима смотрел на неё долго. Потом кивнул.

— Спасибо, — сказал он. — Это всё, что я хотел.

Кравцов надел на него наручники. Дима не сопротивлялся. Он встал, посмотрел на стол, где лежал нож, и пошёл к выходу. В дверях он обернулся.

— Анна Сергеевна, — сказал он.

— Да?

— Тетрадь. Вторая. Она у меня дома. Под матрасом. Там настоящий список. Не имён. Того, о чём все молчат.

Он вышел. Кравцов повёл его по коридору. Анна осталась сидеть.

Она сидела долго. Потом встала. Подошла к столу. Взяла нож. Посмотрела на него.

Потом положила обратно и вышла.

Эпилог

Через год Анна пришла в колонию для несовершеннолетних. Её пропустили. Она села в комнате для встреч. Ждала.

Дима вошёл. Он был выше, шире в плечах. Волосы отросли. Он сел напротив. Посмотрел на неё. Улыбнулся — впервые за всё время.

— Здравствуйте, Анна Сергеевна.

— Здравствуй, Дима.

Пауза.

— Как вы?

— Нормально. Работаю. — Она помолчала. — Читаю тетрадь. Вторую. Которую ты оставил.

— И как?

— Тяжело, — сказала Анна. — Но я читаю. Каждый день. Потому что если я перестану — всё забудется. А я не хочу забывать.

Дима кивнул.

— Вы всё ещё думаете, что я монстр? — спросил он.

Анна посмотрела на него. На мальчика, который убил четырёх человек. На мальчика, который видел то, чего не видели другие. На мальчика, который сидел напротив неё и ждал ответа.

— Я думаю, — сказала она медленно, — что мы все немного свидетели. Просто не все берут в руки нож.

Дима смотрел на неё. Потом кивнул.

— Это правильно, — сказал он. — Это то, что я хотел сказать.

Он встал. Конвой ждал у двери. Он посмотрел на Анну последний раз.

— Не забывайте, — сказал он. — Пожалуйста.

— Не забуду, — сказала Анна.

Он вышел.

Анна осталась сидеть. Она смотрела на стол, где только что лежали его руки. Потом открыла сумку, достала тетрадь. Вторую. Ту, которую она нашла под матрасом.

На последней странице было написано:

«Свидетель — это тот, кто видел. А тот, кто видел, уже не может молчать».

Анна закрыла тетрадь. Встала. Вышла на улицу.

Шёл дождь. Она подняла лицо к небу и стояла так минуту. Потом пошла домой.