Светочи Торгсина

Глава 1

Россия — огромная, необъятная страна. Леса, степи, горы — всё это проносилось за окном поезда. В поезде было тесно и шумно, много людей. Большинство с ясными и весёлыми лицами, ведь началась новая жизнь. Гражданская война, голод — всё осталось позади, власть в твёрдых руках трудового народа, теперь точно заживём. Так думал Иван Петров, который ехал на новое место работы по разнарядке.

От раздумий отвлёк шум: в вагон вошли несколько парней, громко говорили, даже кричали, в руках — портвейн и папиросы. Кепки и пиджаки хорошие, дорогие, брюки белые, а покой граждан нарушают, нехорошо. Парни подошли к двум девушкам, начали задавать вопросы, хватать за руки, пассажиры испуганно смотрели, но вмешиваться никто не спешил.

— Парни, документы покажите-ка.

Ивана разглядывали несколько пар глаз: потёртый пиджак, непокрытая голова, сапоги, шрам на лице и злые глаза.

— Иди своей дорогой, дядя!

— Пришёл я уже, документы вытаскивайте.

— Да ты кто такой-то? — Хулиган шагнул вперёд, сверкая лезвием карманного ножа.

В следующий миг он уже лежал на грязном полу и выл, хватаясь за пах. Второму Иван заломил руку, остальные попятились.

— Слышь ты, отвали, — шипел нарушитель.

— Документы, или выкину из поезда на скорости.

Парни подумали, полезли в карманы. На станции Иван сдал их патрулю и сел обратно на своё место, бутылку портвейна забрал и теперь пил маленькими глотками. Хороший портвейн. Дед на соседнем сиденье внимательно на него посмотрел и, протянув руку, взял бутыль, отхлебнул.

— Где служил?

— В народной армии, Красной.

— А я при царях, но брата солдата узнаю.

Выпили вместе и помолчали.

— На каком фронте?

— Колчака били.

— Сибирь освобождал, похвально. А сейчас куда?

— На работу, заводы ставить.

— Значит к нам, на Урал, ну, заходи в гости, стакан всегда налью.

— Зайду, дело хорошее.

Урал — колыбель железа. Вокзал стоял старенький, но рядом уже строили новый, современный, увидев его масштаб, Иван почувствовал гордость. Будет огромный, красивый. Засмотрелся на красоту и был наказан: в кармане брюк оказалась чья-то рука. Иван схватил руку, на другом её конце оказался грязный, оборванный мальчишка. Он вырывался отчаянно, по-звериному.

— Не дёргайся, а то руку сломаю.

— Я больше не буду.

— Конечно, не будешь, без руки-то. Ты чего ко мне полез? Решил, что у меня денег куры не клюют?

— Я не вор, просто жрать охота.

Сам будучи сиротой, Иван решил не сдавать пацана в участок.

— Ну, пойдём жрать. Отпущу — не убегай, накормлю.

Дальше шли вместе, пацан чуть в отдалении, не доверяя.

— Показывай, где тут у вас ресторация.

— Туда таких не пускают.

— Ты ж со мной.

— Таких, как ты.

— Ишь ты, а чего полез к такому, как я? Ладно, пустят, у нас не царизм, все теперь равны.

Ресторация была старого образца, но хозяева, конечно, исчезли, теперь здесь государственная столовая. Иван вошёл, никто и не думал не пускать. На раздаче, под вывеской "Пиво только для членов партии", стояла повариха, два вторых и само пиво. Пацан съел всё, едва тарелка оказалась на столе.

— Рассказывай, как живёте.

— Кто как, дай десять копеек, а?

— Может, тебе и ключ от квартиры?

Иван смеялся, а мальчишка не понял, не читал, конечно.

— Ты читать-то умеешь?

— Умею, не безграмотный.

— Ладно, Ломоносов, показывай, где тут можно на постой.

Пацан провёл по закоулкам к одному из домиков в конце квартала. Такие уже начали сносить для панельной застройки, но сюда ещё не скоро дойдут. Хозяйкой была не бабка, что удивительно, а вполне себе ещё барышня. Саня, так звали пацана, зачем-то провёл Ивана тихонько во двор и подвёл за руку к окну. За прозрачной занавеской переодевалась хозяйка. Иван вырвал руку из пацанячьих пальцев.

— Ты зачем меня к окну притащил? И я дурак иду, не думаю.

Баба завизжала, стало неловко и неприятно.

— Ладно, не ори, было бы на что смотреть.

Визг прекратился, как будто выключили радиоприёмник.

— Ты кто такой?

— Пацан сказал, здесь комнату снять можно.

— Можно, если деньги есть, или ещё что.

— Ещё что? Червонцы золотые?

— Ну почему, так, всякое. Ладно, заходи.

Хозяйка Зоя Альбертовна строила оскорблённую невинность, но отчаянные взгляды в сторону нового постояльца бросала часто.

— Кровать, тумбочка, полка, всё есть, туалет на дворе.

— Прям дворец, — сказал Иван, ухмыляясь, и поправил сползшую лямку платья хозяйки. Рожа у неё стала кислая.

— Ну, если всё устраивает, оплату попрошу.

Иван протянул рубль.

— Остальное в конце месяца.

Хитрый пацан высунулся в окно и помахал панталонами, щерясь во весь рот. Иван стал давиться смехом и потряс кулаком. Мелкий и не думал перестать, приложил к себе, будто примеряет, и изобразил даму. Иван устал сдерживаться и засмеялся во весь рот. Зоя, что стояла к окну спиной, удивлённо уставилась на мужчину. Санька завилял задом, Иван, задыхаясь, простонал: контузия, с войны.

— А ты не буйный случайно? — уже без тени кокетства брезгливо поинтересовалась Зоя.

Иван отсмеялся и встал.

— Не переживай, не буйный, так, слегка самобытный.

— Ну-ну, смотри, если что, участковый на соседней улице.

— Это хорошо, значит, порядок здесь. Никто с верёвки бельё не украдёт, — сказал Иван и снова засмеялся.

Иван порасспрашивал хозяйку о заводе, та ничего, кроме того, что он светится ночью, не знала. Разложив свои скромные вещи, Иван глянул в окно — уже вечерело, затем вышел на улицу, свистнул Саньку.

— Верни вещь, где взял, и проводи к заводу.

— Бесплатно не работаю.

— Ишь ты, а кто жрал в столовке? — Иван кинул ему десять копеек. — С такими ухватками тебя в партию не примут, малой, только в банду, отвыкай.

— На железяку идём? — спросил пацанёнок, убирая в карман монетку.

— Куда?

— Ну, так металлургический называют, — дёрнув плечом, пояснил Санёк.

— "На железяку" не говори так, это неуважительно. Я работал на таком недолго, — задумчиво добавил Иван. — Это место, где работают тысячи человек, а гул моторов не затихает даже ночью. Недавно обычные двигатели сменили на накопители.

— Это что? — догнал задумавшегося Ивана Санька.

— Это накопительные силовые установки — то, что и двигает машины. Без шума и пыли.

— А, те, от которых шум и пыль, — потеряв интерес, протянул Санька.

— Паровозы, ну эти да, они же на угле работают, но альтернативные двигатели будут другими, — оправдался Иван. — Что я тебе объясняю, отучишься, сам всё поймёшь. Сейчас школы откроют, все отучатся.

Завод оказался похож на сказочного зверя, припавшего к земле. Из труб валил густой дым, подсвеченный снизу багровым светом. Цеха светились изнутри жёлто-оранжевым свечением.

Иван подошел ближе, рассматривая стены зданий, которые оплетали медные трубы. По ним бежала вода, а в оконных проемах, точно огромные лампы, наполненные живым огнем, мерцали, как он узнал позже, сферы-накопители.

– Документы! – рявкнул здоровенный мужик с нашивкой «охрана» и с медной бляхой на фуражке.

Иван протянул разнарядку. Вахтер изучил бумагу, перевел взгляд на Саньку.

– А это ещё кто?

– Помощник, учеником будет.

– Учеников не присылали, – нахмурился вахтер.

– Так я его сам привел. Талантливый малый, из беспризорников. Надо же молодежь к делу приучать?

Иван, сохраняя полное спокойствие, глянул на мужика, вахтер немного подумал, затем махнул рукой:

– Проходи, но чтоб без фокусов. За малого отвечаешь головой.

– Отвечаю.

Когда они прошли, Санька выдохнул:

– Думал, не пустит.

– Пустит, у нас власть рабочая, не то что при царе. Тогда бы тебя метлой погнали, а сейчас человек человеку товарищ.

– Эй, земляк, не спи! – окликнул его пожилой рабочий в прожженной фуфайке. – Он тащил на плече увесистый лом. – Любуешься? Я сам каждую ночь стою как дурак. Красотища, скажи!

– У вас всегда так светло? – спросил Иван.

– По ночам светится, энергия копится, чтобы потом днём станки гнать. Когда днём светит солнце, то накопители и от него подпитываются, а так только от людей.

Рабочий хитро прищурился.

– Слыхал про открытие Франконе? Говорят, теперь каждый рабочий питает систему как батарейка. Только вот, не все выдерживают.

Иван смотрел, как из главного корпуса выкатывают огромную раскалённую, пышущую жаром болванку. Вокруг неё суетились люди в брезентовых робах, с лицами, мокрыми от пота. В конце концов её взгромоздили на рельсы и аккуратно пустили по ним. Рабочие казались ничтожно маленькими рядом с этой махиной.

– Сколько ж тут людей работает?

– Тыщи. Скоро ещё больше будет, вторую домну закладывают. А ты кто такой будешь?

– Слесарь я, Иван Петров. По разнарядке прибыл.

– А, молодой! Ну, давай, устраивайся. Только берегись: тут не только пар и сталь, тут ещё и... – Мужик не договорил, махнул рукой и пошёл дальше. Иван постоял ещё немного, впитывая гул и свет этого места.

В душе разрасталась гордость за будущее: вот она, новая жизнь во всей своей мощи. Слесарь повернул обратно, нащупал в кармане неизменно лежащую пачку папирос, закурил, шагая по тёмным улицам, на которых особняком ещё стояли старые деревянные дома, обречённые под снос. Вернувшись, Иван тихо вошёл в свою каморку. Саня мигом улёгся спать, свернувшись калачиком на сундуке. Слесарь снял пиджак, бросил на табурет, лёг на койку. За стеной Зоя противно напевала, разбираясь с посудой после ужина.

Утро ударило медным тазом, который Зоя Альбертовна с грохотом опустила на табуретку прямо у изголовья кровати.

— Вставайте, соколы! — звонко объявила хозяйка. — На завод опоздаете — план гнать некому будет.

Иван открыл один глаз. В тазу дымилась вода, рядом лежал лоскут холстины вместо полотенца и стояла медная, с эмалевой синей каёмочкой кружка. Из кружки торчал зубной порошок, завернутый в газету.

— Сервиз, — оценил Иван, садясь. — Прям как в санатории для ответственных работников.

— Для таких постояльцев ничего не жалко, — Зоя стрельнула глазами и выплыла за дверь.

Санька уже сидел на сундуке, болтал ногами и с любопытством разглядывал старый медный чайник на столе. Посудина была дореволюционной, с затейливыми вензелями на боку, но начищена до солнечного блеска.

— Красивый, — завороженно сказал пацан. — Из него, небось, баре чай пили.

— Теперь мы будем пить, — Иван плеснул воды в лицо, фыркнул. — Давай, одевайся. Тебя тоже с собой возьму, будешь на подхвате.

Санька спрыгнул с сундука и в две секунды оказался одет в ту же рвань, что и вчера.

— Так не пойдёт, — Иван критически оглядел юнца. — На завод в этом нельзя. Там искры, пар, горячий металл. Сгоришь, как береста.

— А в чём надо? — Санька развёл руками. — У меня другого нет.

Иван подумал, порылся в вещмешке, вытащил старую, но крепкую брезентовую робу, которую ему выдали ещё на прошлом месте. Санька в ней утонул, рукава пришлось закатать до локтей, а штанины — до колен.

— Красавец, — Иван оглядел результат и хмыкнул. — Кепку бы тебе...

Запасная кепка нашлась там же, в мешке. Санька напялил её набекрень и сразу стал похож на воробья, который нашёл корку хлеба и страшно горд собой.

— Харчи на заводе дают? — поинтересовался юнец.

— Дают, — Иван натянул свою кожаную куртку с медными пуговицами, на каждой из которых выдавлена шестерёнка. — По карточкам. Я тебя припишу как ученика, будешь получать паёк.

– Ученика? – Санька аж подпрыгнул. – А чему учить-то будешь?

– Всему понемногу, – Иван надел кепку, поправил очки-авиаторы на лбу, которые пока не нужны, но позже обязательно понадобятся. – Пошли.

Ночью завод казался сказочным зверем, а днём явился огромным, грязным, шумным и живым чудовищем. Ещё за версту Ивана оглушил лязг металла, шипение пара, гул механизмов и перекличка рабочих. У проходной толпился разношёрстный народ. Переминались с ноги на ногу мужики в протёртых робах, кепках и картузах, с медными бляхами на поясах. При каждом был инструмент, пропуска, значки. Женщин было меньше, они стояли, болтая друг с другом в косынках, ватниках, с сумками через плечо. Почти у всех на груди блестели разные значки: у кого с профилем вождя, у кого с шестернёй, у кого простая самодельная, но яркая эмалевая брошка. Санька глазел во все стороны, он никогда раньше не видел столько людей сразу.

Ивана определили в «сборочный» цех, который больше походил на внутренность гигантского часового механизма, сошедшего с ума и решившего стать заводом. Высота потолков терялась в клубах пара и дыма. Вдоль стен тянулись ряды огромных, медных, с шестернями в человеческий рост станков. Многогранники вращались медленно, тяжело, с маслянистым шорохом. От каждого тянулся ремень или вал к общему приводу. В центре цеха стояли по три сферы-накопителя, каждая размером с хорошую избу. Они светились изнутри ровным оранжевым светом, к ним были подведены медные трубы толщиной в руку.

— Красота, — с прищуром отметил Иван.

— Страшновато как-то, — честно сказал Санька.

— Ничего, привыкнешь. Это ж всё наше, советское.

К ним подошёл мастер — немолодой уже мужик в очках на верёвочке, в засаленной кепке, но с чистой, эмалевой брошью на груди: красная звезда в медном ободке.

— Петров? Слесарь? — спросил он, уткнувшись в бумажку.

— Он самый.

Они подошли к станку, похожему на механического паука. В центре его вращался вал с насаженной болванкой, а вокруг сновали резцы, свёрла и жуткие щупальца с медными наконечниками. От станка тянулись толстые кабели к ближайшему накопителю, в местах соединений медные клеммы светились привычным уже слабым оранжевым.

– Этот твой, – хлопнул дядя Митя по станине. – Универсальный токарно-фрезерный станок с энергоприводом от Франконе. По идее должен давать двойную мощность против обычного, но капризный, как барышня. Предыдущий слесарь с ним не сладил, так и ушел в кочегарку. Говорит, проще уголь лопатой кидать, чем его капризы терпеть.

Иван обошел станок, присел рядом с ним, заглянул внутрь, осматривая механизмы. Потрогал привод, пощупал натяжение ремней, заглянул в распределительный щиток, где под стеклом переливалась медная сетка контактов.

– Хорошая машина, – вынес вердикт Иван. – Просто любви требует и толковой настройки.

– Любви? – усмехнулся дядя Митя. – Ты мне, главное, так сделай, чтоб энергия ровно шла. А то накопители эти, то ровно бьются, а потом бац... аритмия. Произойдёт сбой – станок либо встает, либо, что хуже, начинает детали кривые точить. А план, сам понимаешь...

– Понимаю.

Иван достал из кармана куртки медный ключ особой формы, с эмалевой вставкой на рукояти. Санька таких никогда не видел.

— Это что? — округлив глаза, спросил он.

— Ключ для клемм, — объяснил Иван, не отрываясь от работы. – Энергия Франконе штука тонкая, обычным инструментом такую не возьмешь. Ей нужен чистый, без примесей металл, и важно чтоб контакт шел через медь, а ещё лучше через медь с эмалью. Эмаль статику накапливает.

– Ничего не понимаю, – честно признался Санька.

– Да и рано тебе понимать, ты пока стружку подметай да инструмент мне подавай. Остальному я как научусь сам, тебя поднатаскаю.

Дядя Митя одобрительно крякнул:

– Толковый ты мужик, вижу. Ладно, осваивайся. В обед в столовую приходите, вход по карточкам, там и увидимся.

Дядя Митя уже собрался уходить, но вдруг остановился, посмотрел куда-то поверх Иванова плеча, и его лицо расплылось в хитрой улыбке. Иван обернулся. По проходу между станками, лавируя между рабочими и ящиками с деталями, к ним спешил молодой парень в свежей, еще не успевшей промаслиться робе, с планшеткой под мышкой. Кепка его была сбита на затылок, глаза горели, а на губах растянулась широченная улыбка.

– Ванька! – заорал он еще издали.– Петров, чёрт бы тебя побрал! Дождался!

Иван отложил ключ.

— Тимка? — тихо проговорил он. — Тимка Сидоров! — сказал уже в полный голос.

Они сшиблись посередине прохода, обнялись так, что у обоих хрустнули кости. Тимофей был чуть повыше, но тощий, как жердь, и Иван легко оторвал его от земли, крутанул вокруг себя.

— Пусти, медведь, задушишь! — заверещал Тимофей, но сам молотил друга по спине кулаками и хохотал.

Рабочие вокруг заулыбались, кто-то даже присвистнул. Санька стоял с разинутым ртом: он никогда не видел, чтобы взрослые дядьки так встречались.

Глава 2

Наконец они расцепились. Тимофей отступил на шаг, оглядел Ивана с головы до ног.

— А ты ничего, — сказал он одобрительно. — Возмужал, шрам новый появился. Где достал?

— Под Каховкой, — Иван потёр щеку. — Саблей зацепило.

— Саблей? — Тимофей присвистнул. — Ты что, в конницу подался? А писал — в пехоте.

— Всяко бывало, — уклончиво ответил Иван. — А ты? Инженером, значит?

— Инженером-конструктором, — Тимофей поправил кепку и важно надулся, но тут же снова расплылся в улыбке. — Представляешь, Вань? Из грязи да в князи. Теперь я эти станки проектирую. А ты их налаживать будешь.

— Ну, положим, я и сам кое-что могу, — усмехнулся Иван. — Не только ключи крутить.

— А я и не сомневался. Ты всегда головастый был. Помнишь, как мы из старых шестерёнок велосипед собирали? Всем классом завидовали.

— Помню. Ты тогда чертёж нарисовал, а я крутил-вертел, пока не заработало.

— Ага, — Тимофей засмеялся. — А твой дед нас тогда ремнём отходил за то, что мы его инструмент сперли.

Иван тоже засмеялся, но быстро стих.

— Дед... — сказал он тихо. — Дед помер, Тим. В двадцать первом от голода.

Тимофей помрачнел, положил руку другу на плечо.

— Знаю, Вань. Я письмо твое получил, но ответить не успел — сам мотался по командировкам. Прости.

— Да ладно, — Иван тряхнул головой. — Ты же не виноват. Все там будем.

Наступила неловкая пауза. Санька, который все это время молча наблюдал за встречей, вдруг кашлянул, напоминая о себе. Тимофей обернулся, уставился на пацана.

— А это кто? — спросил он. — Сын? Не слыхал, чтоб женился.

— Да какой там сын, — отмахнулся Иван. — Подобрал по дороге. Сирота, в карман ко мне полез, а я его поймал. Санька это.

— Сирота, значит, — Тимофей присел на корточки, чтобы оказаться с пацаном на одном уровне. Санька сжался, ожидая неприязни. — И давно?

— С голодухи мамка померла, — буркнул Санька, глядя в сторону. — А тятьку на лесоповале задавило год назад.

— Тяжело, — Тимофей вздохнул. — У меня у самого никого не осталось. Так что мы с тобой, Саня, в одном положении: сироты при Советской власти. А Советская власть сирот не бросает. — Он подмигнул и встал. — Ладно, Вань, пойдем, покажу, где мое конструкторское бюро. Заодно и чертежи посмотришь. У меня тут одна идея есть...

— Подожди, — Иван кивнул на станок. — Мне ж работать надо. Я только устроился.

— А ты не переживай, — вмешался дядя Митя, который все это время стоял в сторонке и с умилением наблюдал за встречей. — Я договорюсь. Вы пока идите, общайтесь. Станок никуда не убежит. А вечером, после смены, и за работу возьмешься.

— Спасибо, дядь Мить, — искренне поблагодарил Иван.

— Не за что. Дружба дороже плана. А вы, я вижу, настоящие друзья. Таких сейчас мало.

Тимофей хлопнул Ивана по плечу.

— Пошли, Вань. Расскажешь, как жил все эти годы. А ты, Санька, с нами. Будешь чай пить и слушать умные разговоры. Может, научишься чему.

— А Влада? Она с тобой приехала? Я помню, ты писал, что вместе поедете. — Поинтересовался Тимофей, не сбавляя ходу.

— Она дома осталась, — Иван грустно улыбнулся. — Бухгалтером на местном заводе работает.

Они подошли к двухэтажному кирпичному зданию, которое выглядело новым среди старых заводских построек. На двери красовалась табличка: «Конструкторское бюро».

— Заходи, — Тимофей распахнул дверь.

Запахло чернилами. За кульманами стояли несколько человек, склонившись над чертежами. Тимофей провёл гостей в маленькую комнатку в углу — его личный закуток, заваленный бумагами, с одним окном, выходящим на заводской двор.

— Садитесь, — он сгрёб бумаги с двух табуреток. — Чай будешь?

— Наливай, — Иван снял куртку, повесил на спинку стула и вдруг замер.

Из кармана куртки, когда он её снимал, выскользнула и упала на пол тетрадка. Санька молнией подскочил, поднял. Иван выхватил тонкую тетрадь в коленкоровой обложке из пацанячьих рук, повертел в руках. Обложка тёмно-синяя, потёртая на углах, с аккуратной подписью чернилами: «В. Мулина». Иван нахмурился, открыл первую страницу.

Мелкий, с наклоном, почерк Влады он узнал сразу. «Ване, чтобы помнил. Твоя Влада». Ниже — дата: за день перед его отъездом. Иван усмехнулся. Вот хитрая, сунула тайком, а он и не заметил. Наверное, когда прощались, обнимались на вокзале.

— Что там? — Тимофей поставил на стол две кружки с чаем.

— Влада записку сунула, — Иван машинально перевернул страницу и замер.

Стихи про завод, про ночное небо над домнами. Про то, как тяжело ждать и как страшно любить, когда кругом одни мужики в промасленных робах, неизвестность и разговоры только о том, как план сделать. Он читал и не мог оторваться. Строчки ложились на душу, будто он не читал, а слышал её голос, прямо здесь, рядом. Слышал, как она боится, что он не приедет. Про то, как мечтает, чтоб у них была своя комната, своя простая жизнь. Про то, что каждый вечер смотрит на горизонт и кожей ощущает ветер перемен.

— Вань? — Тимофей тронул его за плечо. — Ты чего там?

Иван поднял растерянные глаза, укладывая в голове прочитанные строки.

— Это Влада... — он запнулся. — Это она про меня написала, про всех нас.

— Дай глянуть, — Тимофей протянул руку.

Иван отдал тетрадку, сам уставился в окно, пытаясь переварить то, что только что прочитал. Он знал, что Влада пишет стихи. Сам поэзией никогда не интересовался, он из людей простых — рабочих. Но что её простые слова так за душу возьмут — не ожидал, растерялся совсем.

...И оттуда свеченьем оранжевым,

Что в дыханье и кровь вплетено,

Прямо в душу уставится страшное,

Жажды больше не пряча , ОНО.

— Сильно, — сказал Тимофей, дочитав. — Даже не по себе немного. Это она сама?

— Выходит, что да, — Иван потёр лицо ладонью. — А я ведь даже не знал.

— Теперь знаешь, — Тимофей вернул тетрадь. — Ты смотри, Вань, береги её. Такие стихи просто так не пишутся, только если душа наружу просится.

Иван кивнул, спрятал тетрадь во внутренний карман куртки, поближе к сердцу. Санька сидел тихо, крутил в руках огрызок карандаша и делал вид, что ничего не понимает, хотя понимал всё.

— Ладно, — Иван тряхнул головой, возвращаясь к реальности. — Ты про чертежи говорил. Давай, показывай.

Тимофей оживился, пододвинул к ним стопку листов, испещрённых линиями и цифрами.

— Это система регулировки подачи энергии от накопителей к станкам. Сейчас она работает в режиме «всё или ничего» — либо даём полную мощность, либо отключаем. А если сделать плавную регулировку...

Иван вгляделся в чертежи. Его мозг, привыкший к механике, к шестерням и валам, быстро схватывал суть. Тимофей говорил, а он уже видел, как это будет работать, где возникнут сложности, какие детали придётся точить очень точно.

— Здесь слабое место, — ткнул пальцем Иван. — Вот эта клемма. Она будет греться, если медь нечистая — расплавится.

— Знаю, — Тимофей вздохнул. — Но если взять чистую медь с эмалевым покрытием, как у твоего ключа, то должно держать.

— А накопители? Они выдержат такую нагрузку?

— Должны. Франконе писал, что его сферы рассчитаны на двойную мощность. Но никто не пробовал.

Иван задумался. За окном гудел завод, на фоне ухнул паровой молот, залязгали цепи. Он сунул руку в карман, нащупал тетрадь. Стихи Влады, тёплые, стали для него напоминанием — зачем он всё это делает. Вернее, для кого.

— Давай пробовать, — сказал он решительно. — Только никому, пока не убедимся, что точно работает.

Тимофей просиял.

— Я знал, что ты поймёшь! Слушай, у меня есть доступ к малому накопителю в старом цехе. По ночам там никого. Если мы...

И они склонились над чертежами. Санька зевнул, прикрыв рот ладошкой, и уставился в окно. Завод жил своей жизнью, и ему, маленькому беспризорнику, показалось, что он сам стал частью огромного и важного. А Иван, слушая Тимофея, то и дело трогал пальцами край тетради в кармане. Каждый раз, когда он это делал, ему казалось, что Влада шепчет ему на ухо строки, которые пробираются намного дальше мозга — в ядро его существа.

До обеда оставалось ещё часа два. Впереди был день, полный новых встреч, новых чертежей и, как оказалось, новых открытий о тех, кого, казалось бы, знал всю жизнь.

— Тогда решено, — наконец сказал Тимофей, понизив голос, хотя в комнате никого не было, кроме них и Саньки. — Завтра ночью, после смены, я приду в старый цех, ты принесёшь ключ. Попробуем на малом накопителе.

— А если кто зайдёт? — спросил Иван.

— Не должны. Там сейчас склад, никому до него дела нет. Я уже проверял.

Санька переводил взгляд с одного дядьки на другого. Он ещё не до конца понимал, о чём говорят взрослые, но чувствовал: что-то важное.

— Мне чего делать-то? — спросил он, стараясь казаться серьёзным.

— Тебе, Саня, ответственное задание, — Тимофей прищурился. — Будешь на стрёме стоять. Увидишь кого — свистнешь.

— Ладно, — будто безразлично кивнул Санька, но глаза горели азартом. Он уже видел себя в роли часового, защитника, настоящего героя.

За дверью послышались шаги, и в кабинет заглянул дядя Митя.

— А, вот вы где, братцы! — он оглядел компанию, улыбнулся. — В обеденной уже раздают, а вы тут чаи гоняете. Давайте, давайте, время не резиновое. После обеда, Петров, ко мне в цех, станок ждать не будет.

— Сейчас идём, — Иван встал, натянул куртку.

— А ты, Сидоров, не отвлекай народ от работы, — дядя Митя комично погрозил Тимофею пальцем. — Чертёжник из тебя хороший, а вот с дисциплиной у тебя того... — он покрутил рукой в воздухе.

— Догоним, дядь Мить, — Тимофей ничуть не обиделся. — У меня план горит, сам знаете.

— Знаю знаю. Горит у тебя всегда. Ладно, бегите. А ты, малый, — он глянул на Саньку, — смотри тут у нас не напроказничай. А то знаем мы вас, беспризорников.

— Я ничего, — Санька насупился. — Я уже при деле: ученик я.

— Ученик, говоришь? — дядя Митя хмыкнул. — Ну-ну. Посмотрим, какой из тебя ученик выйдет.

Вышли на заводской двор. Солнце стояло в зените, и оранжевое свечение накопителей совсем потускнело, растворилось в ярком дневном свете. Рабочие потянулись к столовой — кто в чистых робах, кто в промасленных, кто с уже зажатой в зубах папиросой.

— В столовой встретимся, — сказал Тимофей. — Я сейчас план проверю и приду.

— Ждём, — Иван кивнул и двинулся в сторону длинного барака, откуда тянуло щами и хлебом.

Санька семенил рядом, то и дело поглядывая на Ивана снизу вверх.

— Дядь Вань, — спросил он наконец. — А вы с дядь Тимом и правда друзья с детства?

— Правда, — Иван закурил на ходу. — Мы с ним в одном дворе выросли. Вместе в школу ходили, вместе на речку бегали. Потом уж жизнь развела.

— Он учиться уехал, а вы нет? — Санька смотрел прямо, без обиняков.

Иван помолчал. Потом сказал:

— Дед у меня болел сильно. Я за ним ходил, работал где придётся. Не до учёбы было. А Тимка — он головастый, ему сам бог велел учиться. Я за него рад.

— И не завидно? — Санька прищурился.

— Чему завидовать? — Иван усмехнулся. — Тимка институт закончил, теперь инженер, а я слесарь. У каждого своя дорога. Главное — чтоб дорога была правильная.

— А какая правильная? — Санька не отставал.

Иван задумался, выпустил клуб дыма.

— Правильно, когда совесть чиста. Чтобы за себя не стыдно было. Чтобы дело делал, от которого людям польза. Остальное — оно приложится.

Подошли к столовой. Очередь уже выстроилась, но двигалась быстро. Санька встал за Иваном, стараясь держаться поближе, чтобы не потеряться в толпе.

— А вы, дядь Вань, в партию хотите? — вдруг спросил малец.

— Хочу, — ответил Иван просто. — А что?

— Так я ж слышал, в партию только хороших берут, — Санька говорил тихо, но серьёзно. — Раз хотите — значит, хороший. Я тогда с вами пойду.

Иван посмотрел на пацана. В грязной робе, с закатанными рукавами, с кепкой набекрень — тот стоял и смотрел на него с таким доверием, что у Ивана заскреблась внутри гордость.

— Ладно, — Иван положил руку на Санькино плечо. — Пойдёшь. Только сначала школу кончи. Грамота каждому нужна.

— Так я грамотный, — отмахнулся Санька.

— Проверим, — усмехнулся Иван. — У меня Влада знаешь какая грамотная? Стихи пишет. Ты у неё поучишься.

В столовой взяли щи с мясом, кашу гречневую, компот и по куску хлеба. Тимофей подошёл уже с подносом, сел рядом. Ели молча — рабочий аппетит не терпит разговоров.

Санька управлялся быстрее всех. Облизав ложку, он огляделся и спросил:

— Дядь Тим, а правда, что накопители те самые от Франконе — силу из людей тянут?

Тимофей поперхнулся компотом, закашлялся. Иван хмуро глянул на пацана.

— Кто тебе сказал?

— Да все говорят, — Санька пожал плечами. — Мужики на базаре, в бараках. Говорят, кто у накопителей работает, тот быстро стареет. Силу, мол, высасывает.

— Брехня, — отрезал Тимофей, вытирая губы. — Энергия Франконе везде есть. В земле, в воздухе, в человеке. Накопители её собирают, а не высасывают. Понял?

Санька недоверчиво покосился, дёрнул плечом.

— А почему тогда у рабочих руки трясутся? — не унимался пацан.

— Потому что работа тяжёлая, — вмешался Иван. — Домны, плавки, смены по двенадцать часов. А ты думал, металл сам собой делается? Нечего языком чесать, лучше делом занимайся.

Санька притих, уткнулся в тарелку. Но в глазах его по-прежнему таилось сомнение. После обеда Тимофей ушёл в конструкторское бюро, а Иван с Санькой — в цех. Станок, как и обещал дядя Митя, никуда не делся. Иван подошёл к нему, пощупал клеммы, прислушался к гулу накопителей.

— Ну что, — сказал он, закатывая рукава. — Первый урок: смотри и запоминай.

Слесарь достал ключ, открыл распределительный щиток. Внутри медные контакты светились слабым оранжевым, переливаясь как живой организм.

— Энергия, — сказал Иван, показывая, — не просто так течёт. У неё есть свой ритм, свой норов. Если ты этот норов поймёшь — станок тебе другом станет. А если нет — будешь с ним воевать. А воевать с железом глупо, сильнее оно.

— А вы понимаете? — спросил Санька.

— Пытаюсь, — улыбнулся Иван. — Пока получается.

Начал настраивать станок — медленно, внимательно, проверяя каждый узел. Санька стоял рядом, протягивал инструмент, смотрел и старался запомнить каждое движение.

Работа шла. Цех гудел, пахло маслом и металлом, монотонно стучал паровой молот, и всё это вместе создавало особый рабочий ритм.

К концу смены устали, но не вымотались. Станок работал, клеммы неизменно светились, и даже дядя Митя, заглянувший проверить новичка, одобрительно крякнул.

— Ладно, Петров, — сказал он. — Иди отдыхай. Завтра продолжим.

Санька устал так, что еле ноги передвигал, но держался молодцом. Вышли за проходную, когда солнце уже клонилось к закату. Завод за их спиной полыхал оранжевым — накопители набирали силу, готовясь к ночной работе.

— Дядь Вань, — спросил Санька, когда они шли к дому. — А мы завтра ночью на дело-то пойдём?

— Пойдём, — кивнул Иван. — Только ты, смотри, не усни. Дело важное.

— Не усну, — заверил Санька. — Я вообще спать никогда не хочу. — И в ту же секунду зевнул так, что у него челюсть хрустнула.

— Ладно, — усмехнулся Ваня, — разбудим.

Они зашли во двор. Зоя Альбертовна встретила их на крыльце, руки в боки.

— Гуляют они! — сказала она с укоризной. — А я уж думала, пропали на заводе-то.

— Работаем, — ответил Иван. — У нас не гулянки.

— Работаем, — передразнила она. — Ладно, проходите. Ужин на столе. Еле сберегла, чуть соседи ваши всё не растащили.

Санька навострил уши.

— А что на ужин?

— Каша, чай и хлеб, — отрезала Зоя. — Хватит с вас.

Ужинали на кухне, при керосиновой лампе. Зоя села за стол тоже, подперла щеку рукой и томно смотрела, как Иван хлебает кашу.

— Ну что, понравился завод? — спросила она.

— Ничего, — Иван ответил уклончиво. — Люди хорошие. Работа спорится.

— А ты, малой, — Зоя глянула на Саньку, — не очень-то там балуй. А то знаем мы вас, шустрых. Влетит от начальства — не расхлебаешь.

— Я не балую, — буркнул Санька. — Я учусь.

— Учится он, — Зоя усмехнулась. — Ну-ну.

После ужина Иван отправил Саньку отдыхать — «наберись сил, завтра ночью дело». Пацан хотел было спорить, но глаза уже слипались. Он забрался на сундук и через минуту уже спал, свернувшись калачиком.

Иван остался один, вышел во двор, закурил. Солнце село, завод за домами светился ровным оранжевым. Где-то вдали стучали поезда, ухали молоты — жизнь тут не затихала ни на минуту. Он бережно достал из кармана тетрадь, открыл на первой странице. Стихи Влады снова ударили в самое сердце. Он прочитал их ещё раз, потом ещё. Простые и непонятные одновременно слова ложились на душу листом подорожника, будили то, о чём он раньше не задумывался.

... Потому что огонь,

трансформируясь,

Принял форму надежд и угроз.

Потому что боюсь в новом мире я

Потеряться, с возлюбленным

врозь...

Закрыл тетрадь, спрятал на груди. Он вспомнил лицо Влады, когда прощались на вокзале. Девушка улыбалась, но глаза были влажные. Сунула ему в руки мешок, поцеловала в щеку — и ушла, не оборачиваясь. А теперь вот, оказывается, вложила в мешок и свою душу.

— Завтра отправлю ей письмо, — сказал он вслух сам себе.

Над городом взошла луна, и оранжевое свечение завода смешалось с серебряным холодным светом. Докурил, затушил папиросу и вернулся в комнату. Санька спал, Зоя за стеной перестала греметь посудой — затихла. Лег на койку, но не спал. Лежал, трогал пальцами край тетради и слушал, как гудит, дышит, живёт огромный незнакомый ещё новый мир.

Глава 3

На следующий день с завода вышли, когда накопители уже вовсю разгорелись оранжевым. Солнце село, степь потемнела, но зарево над стройкой полыхало, как огромный костёр. Иван устал так, что руки гудели. Санька плёлся сзади, то и дело спотыкаясь на ровном месте.

— Дядь Вань, — пробормотал пацан, — а у дяди Тимы чего жрать дадут? Я с обеда маковой росинки во рту не держал.

— Ты в столовой на обед две порции умял, — Иван закурил на ходу.

— Так то ж в столовке. А там, может, пирог будет.

— Иди давай, Ломоносов, пока пирог не приснился.

В руке Иван держал тонкое письмо, написанное о самом главном. Красиво говорить слесарь не умел, но вложил в один лист всё, что отзывалось в его душе на имя Влады. По дороге к общежитию Тимофея сделали крюк через почту. Иван подошёл к ящику, прижал письмо ладонью к груди на секунду — будто хотел передать Владе частичку своего тепла — и опустил его внутрь.

— Дядь Вань, — спросил Санька, когда они отправились дальше, — а вы поэтому такой задумчивый? Из-за тетрадки этой, что ли? — пацан показал в сторону кармана.

— Поэтому, — не стал отпираться Иван, на автомате прижимая руку к карману, — а ты меньше по сторонам глазей.

— Так по сторонам глазеть — это полезно, — потянул Санька и спрятал руки в карманы брюк. — Знаете, я сколько монет так нашёл?

— А чего тогда ботинки не купил? — поддразнил Иван.

— А зачем они мне? Я же не принцесса какая, наряжаться. А для тепла и старые пойдут.

— Ты, Саня, философ, — усмехнулся Иван.

— Кто?

— Мудрый, только мудрость твоя пока больше на дерзость похожа.

— Это я от жизни такой, — важно ответил пацан. — Жизнь научит — не так затанцуешь.

Шли мимо бараков, где в окнах уже горел вечерний свет. Вдалеке пела гармонь, ближе — ругались мужик с бабой, в соседних дворах люди дружно пели — жизнь в новом городе не затихала ни на минуту. Санька вдруг остановился, задрав голову к небу.

— Долго нам ещё идти-то?

— До общежития Тимофея пара кварталов осталась. Уже почти пришли.

— А чего он там живёт, а не в бараке?

— Потому что он инженер, — пояснил Иван, выпуская клуб дыма. — Инженерам общежите раньше построили.

— А вам?

— А мне и другим рабочим строят барак. Пока у Зои погостим.

— Несправедливо, — нахмурился Санька.

— Всё справедливо, — Иван поправил кепку. — Он пять лет в институте учился и приехал раньше. У каждого своя дорога.

— А вы бы хотели в институте учиться?

Иван задумался: когда он окончил школу, дед заболел, потом помер, следом началась война, а теперь заводов понастроили и стране нужны рабочие руки. Не до институтов, но он вспомнил, как Влада говорила, что у него голова светлая и если б захотел — поступил бы.

— Поздно уже, — честно сказал он. — Мне сейчас завод поднимать надо.

— А я бы хотел, — Санька мечтательно закатил глаза. — Сидеть бы в тепле, чертежи рисовать, а тебе, дядь Вань, приказы отдавать.

— Это почему это ты мне приказы отдавать будешь?

— А я ж тогда инженер буду. А вы — слесарь.

— Ну-ну, — Иван усмехнулся. — Под ноги смотри, а не на звёзды, Ломоносов.

Они свернули за угол, впереди показалось двухэтажное кирпичное здание с медной табличкой у входа: новенькое, недавно достроенное общежитие, оштукатуренное, с ровными стёклами, с крыльцом, которое даже не скрипело.

— Ничего себе, — присвистнул Санька. — Тут и правда как у буржуев.

— Не как у буржуев, а как у советских специалистов, — поправил Иван. — Пойдём.

Санька забарабанил в нужную дверь кулаком. Послышались шаги, и на пороге появился Тимофей в накинутой на плечи гимнастёрке, с мокрыми после умывания волосами. Кепка сидела набекрень, а из-под неё во все стороны торчали вихры.

— А, явились, — он посторонился, пропуская гостей внутрь. — Проходите, только обувь оставьте тут.

— Спасибо, — Иван шагнул через порог. — А ты чего мокрый?

— Умылся после зарядки. Дайте человеку в себя прийти после работы.

Санька прошёл, огляделся и вдруг выдал:

— Дядь Тим, а вы лохматый, потому что в институте учились? Или так природа наградила?

— Что значит «лохматый»? — Тимофей провёл рукой по волосам, пытаясь их пригладить, но они тут же растопырились снова.

— А то и значит, — Санька показал пальцем. — Вы бы хоть прилизали, а то как воробей после драки.

Иван с напускной строгостью глянул на пацана.

— Не учи учёного. Он, может, так специально зачесал, для умного вида.

— Для умного? — Тимофей даже обиделся. — У нас в конструкторском бюро все такие, потому что думаем много, волосы от ума лезут, — показал Тимофей на свои вихры.

— От ума лезут, — усмехнулся Иван. — А у тебя они, Тим, в разные стороны лезут. Ты, часом, заземлиться не забыл?

Тимофей сначала не понял, потом сообразил и засмеялся.

— Ах ты, механик! Тоже мне, остряк. Ладно, проходите к столу. Чайник уже вскипел.

Санька, довольный, что взрослые шутят, вертелся заглядывая во все углы.

— А где ваш сосед? — спросил он.

— В командировке, — ответил Тимофей, разливая чай по кружкам. — В Москве, чертежи согласовывает.

— Значит, мы одни? — пацан хитро прищурился.

— Сань, — Иван взял его за ворот, — ты что опять замышляешь?

— Да я ничего! — пацан вывернулся. — Я просто спросил.

— Шустрый, — усмехнулся Тимофей. — Садитесь, ужинать будем. Хлеб, сало, чай. Карточки успели забрать?

— Вот, — Санька вытащил из кармана свёрнутые трубочкой талоны и помахал ими как флагом.

— Ты когда успел? — удивился Иван.

— Вы на заводе работали, а я в столовку сбегал. Дядя Митя разрешил взять, сказал: «Ученику надо питаться, а то зачахнет».

Тимофей взял талоны, покрутил в руках, отдал обратно.

— Молодец, сообразительный какой.

— А то, — Санька гордо надулся. — Я себя не обделяю.

— Это мы заметили, — Иван вздохнул, усаживаясь за стол.

Они ели хлеб с салом, пили чай из жестяных кружек. Тимофей рассказывал про то, как можно настроить на двойную мощность накопители, если подачу энергии сделать плавной. Иван слушал, кивал, иногда задавал вопросы. Санька жевал, открыв рот, и не столько слушал, сколько разглядывал портрет Ленина на стене.

— ...а если поставить медные клеммы с эмалевым покрытием, — Тимофей оживился, — то можно добиться стабильности. Вот смотри.

Он подскочил к чертёжной доске, сдёрнул тряпку. Иван поднялся, подошёл ближе.

— Это система регулировки, — Тимофей говорил тихо, словно тайну доверял. — Если её сделать и настроить, завод будет работать в два раза мощнее, а люди меньше уставать.

Санька залез на стул, вытянул шею.

— Ничего не понимаю, — огорчённо признался он.

— И не надо, — ответил Тимофей. — Ты пока просто смотри и запоминай.

Иван разглядывал чертежи и видел то будущее, о котором писала Влада. Огромные накопители, медные трубы, ровный оранжевый свет вдруг показались не просто инструментом, облегчающим жизнь, а новой, пугающей философией. На секунду Иван поддался новому чувству, и внутри груди за само сердце укусила тоска. Но слесарь махом отогнал думы, некогда думать, работа ждёт.

— Давай попробуем, — сказал он без тени сомнений. — Работать будем тайно, пока не убедимся, что всё верно рассчитали.

Санька переводил глаза с одного взрослого на другого, чувствуя, что сейчас решается что-то очень важное.

— А я на стреме постою, — гордо вклинился в разговор юнец.

— Глазастый ты наш, — усмехнулся Иван. — Поглядим, чему улица научила.

Тимофей свернул чертежи в трубку, перетянул резинкой и протянул Ивану.

— Держи, дома рассмотри как следует. А завтра после смены встретимся в старом цехе. Сегодня ключи достать не вышло.

— Договорились.

Друзья пожали друг другу руки.

— И ещё, — Тимофей кивнул на стену, где висел портрет. — Я утром в партком заходил, спрашивали про тебя. Говорят, хороший рабочий, толковый.

— И что?

— А то, что если хочешь в партию вступать — время сейчас самое подходящее. Пойдём со мной вместе, я заявление тоже подал.

Иван помолчал. В партию он хотел давно — верил, что партия это голос народа, что с ней люди построят новую жизнь. Но после Владиных стихов про страх и щель... Про «ОНО» что-то в восприятии Ивана изменилось.

— Подумаю, — только и сказал он.

— Думай, — Тимофей не настаивал. — Только недолго.

Они вышли от Тимофея, когда уже совсем стемнело. На небе над оранжевой полосой в небе загорались первые звёзды. Санька зевал, цеплялся за рукав и снова клевал носом на ходу.

— Дядь Вань, — пробормотал он, отгоняя сон зевком, — а дядь Тим хороший, хоть и лохматый.

— Хороший, — согласился Иван, придерживая пацана, чтобы тот не упал.

— Вы меня только не бросайте, — Санька зажмурился. — А то я один... совсем...

— Не бросим, — тихо пообещал Иван.

Они шли по тёмной улице, освещённой только далёким заревом. Под мышкой Иван держал свёрнутые трубкой чертежи, а в нагрудном кармане — тонкую, тёмно-синюю тетрадь, написанную почерком самой любимой женщины, с её стихами, страхом и надеждой. Иван думал о том, что Влада осталась в их родном городке без него и каждое письмо идёт примерно неделю в одну сторону. Он грустил о том, что не может обнять её, когда она плачет, не может сказать, что всё будет хорошо. Он может только коротко и неуклюже писать короткие письма и носить её стихи около собственного сердца.

Сегодня, глядя на чертежи, и вдохновлённое лицо Тимофея, на доверчивого Саньку, Иван почувствовал свою принадлежность к новому миру тоже. У него есть дело и люди, которым он нужен. Всё у них будет в порядке, перемены — это шаг в новое, светлое будущее.

— Дядь Вань, — пробормотал Санька, засыпая на ходу.

— Что?

— А вы тёте Владе напишите, что мы сегодня пили чай с пирогом. Пусть знает, что вы не голодаете.

— Напишу, — усмехнулся Иван.

— А про меня напишете? — снова зевнул пацан.

— А про тебя отдельное письмо составлю. Иначе не влезет всё.

Санька больше ничего не сказал — только вздохнул и привалился поближе к товарищу. Добрели до барака, когда луна уже высоко поднялась над степью. Санька совсем раззевался и Иван почти тащил его на себе.

— Давай, Ломоносов, не спи, дома рухнешь.

— Я не рухну, — пробормотал Санька заплетающимся языком. — Я ещё бодрый.

— Бодрый, — усмехнулся Иван.

На крыльце, кутаясь от степного холода в пуховый платок, сидела Зоя Альбертовна и курила тонкую папироску, стряхивая пепел в медную пепельницу. Увидела постояльцев, комично выгнула бровь.

— Явились, полуночники. Я уж думала, тебя, Ваня, к станку прикрутили. Или, чего доброго, к какой-нибудь красотке заводской.

— К станку, — коротко ответил Иван, поднимая Саньку на крыльцо. — И к другу, ужинали в общежитии.

— Это в каком таком общежитии? — Зоя выпустила колечко дыма. — В инженерном, что ли?

— Может, и в инженерном, — Иван не поддался на провокацию. — Тебе-то что? Ты у нас дама занятая.

— Свободная я, — моментально откликнулась Зоя, поправляя платок на плече, чтобы он невзначай сполз, открывая шею. — Да скучающая. Ты бы хоть рассказал, как там, в гостях. Чай-то пили?

— Пили, — Санька, уже почти спавший, вдруг встрепенулся. — С салом!

— С салом? — Зоя поморщилась. — Фи, какая гастрономия. А я вот ужинала одна, представляешь, Вань? Сидела, смотрела на вашу дверь и думала: а не согреть ли чайник для дорогого постояльца?

— Чайник — это хорошо, — согласился Иван. — Только завтра, пацана уложить надо.

Он завёл Саньку в комнату, помог стянуть ботинки, уложил на сундук. Тот даже не проснулся — свернулся калачиком и засопел. Иван постоял над ним, поправил старое, Зоино, с заплаткой на уголке одеяло и вышел обратно на крыльцо. Зоя не ушла, сидела, курила, смотрела на оранжевую полоску света над горизонтом.

— Уложил своё сокровище? — спросила она, не оборачиваясь.

— Уложил. А ты чего тут морозишься? — тоже подкурил Иван.

— Да так, — она горько усмехнулась. — Бессонница у меня с тех пор, как мужа на войне убили.

Иван не нашёлся, что сказать. Ему показалось, что даже извечно хищный Зоин взгляд теперь стал благородно-печальным.

— А ты чего маешься? — она наконец повернулась к нему. — Места себе не находишь с самого приезда. Письмо вот отправлял... Кому, если не секрет?

— Не секрет, — Иван стряхнул пепел с папиросы. — Невесте.

Зоя затянулась, выдохнула дым тонкой струйкой вверх.

— Невесте, значит, — протянула она резко похолодевшим голосом. — Что ж ты, Петров, молчал? Я-то, дура, старалась... А у тебя невеста.

— А ты не старайся, — спокойно ответил Иван. — Я тебя не просил.

— Да уж вижу, — она резко встала, запахнула платок. — Ладно, давай уже спать иди. Нечего свет на крыльце зря жечь.

— Иду, — коротко ответил он.

Зоя помолчала, потом вдруг спросила другим, менее едким тоном:

— Красивая?

— Красивая, — Иван улыбнулся. — И стихи, знаешь, какие пишет.

— Стихи? — Зоя скривилась. — Ну, тогда понятно. Поэтесса, — ехидно протянула хозяйка. — А я, значит, так, для быта. Таз по утрам притащи, щи на керосинке приготовь и штопать вам носки не забывай.

— Я тебе свои носки не давал, — заметил Иван.

— Ещё дашь, — отрезала Зоя и направилась к двери. — Все вы одну и ту же картину рисуете: вы — герои, а мы — обслуга. Ладно, Петров, спи, только учти: я теперь на тебя зуб имею.

— Это почему?

— А потому, — она обернулась на пороге, сверкнула глазами, — что ты мне нравился. А ты взял и всё испортил своей невестой.

Дверь хлопнула, Иван остался на крыльце один. Он усмехнулся, покачал головой. Вот Зоя: с одной стороны — кокетка и себе на уме, с другой — одна, брошенная, с бессонницей и обидой на весь мир. Может, и права в чём-то, может, и он хорош: приехал, поселился, а про Владу ни словом не обмолвился. Хотя — зачем? Он Зое не жених.

Иван затушил папиросу, посмотрел на зарево. Завод выдавал оранжевый пульс на чёрном небе. Уже завтра они с Тимофеем начнут испытания в старом цехе. За горизонтом Влада сейчас, может, пишет новый стих, а на сундуке спит Санька — мальчишка, которого жизнь уже успела потрепать, но ещё не сломала. Он достал тетрадь из нагрудного кармана, открыл страницу наугад. Строчки, которые сегодня не шли из головы, прыгнули в глаза:

... И оттуда свеченьем оранжевым,

Что в дыханье и кровь вплетено,

Прямо в душу уставится страшное,

Жажды больше не пряча, ОНО...

Вот о чём она писала: о том, что прячется за свечением, за медными трубами, за бодрыми лозунгами. И он, Иван, теперь тоже это чувствовал, хотя не знал, как новое чувство назвать, да и объяснить не мог. Зоя боится одиночества, Санька боится, что его бросят, Тимофей боится провала. А он сам? Чего боится он? Иван захлопнул тетрадь, спрятал обратно. Наверное, слесарю не положено бояться. Он встал, потянулся и вошёл в дом. Санька спал, раскинувшись на сундуке. Иван лёг на койку, уставился в потолок. За стеной Зоя переставляла посуду с грохотом, демонстрируя, что всё ещё злится.

Он закрыл глаза, но сон не шёл. Мысли крутились вокруг стихов, которые посадили росток сомнений внутри. Он думал о том, что Влада дала ему ключ, который отпирает не станки, а нечто тёмное и неизведанное в человеческой душе. Уснул под утро, и ему снилась Влада. Она стояла на берегу реки, у их старого моста, и читала свои стихи. Ветер трепал её волосы, свечение домен полыхало за спиной. Она улыбалась, но глаза оставались пустыми, как две смотрящие в саму душу бездны.

«Ты теперь видишь?» — спросила она Ивана во сне.

«Вижу», — ответил он.

И проснулся: за окном поднимался рассвет, и оранжевое свечение завода понемногу гасло, уступая место серому уральскому утру. На кухне Зоя бодро громыхала медным тазом.

— Вставайте, соколы! — донеслось из-за двери. — Завод сам себя не обслужит!

Иван сел на койку. Санька заворочался на сундуке, не открывая глаз, бормотал, что только легли же. Слесарь встал, плеснул в лицо водой из Зоиного таза, пригладил волосы. Достал из кармана тетрадь, посмотрел на неё, потом аккуратно спрятал под подушку. Сегодня вечером они с Тимофеем идут в старый цех вершить своими руками дальнейшую судьбу детища Франконе.

Глава 4

Ночь стремительно накрыла Магнитогорск. Днём ещё припекало по-осеннему, но к вечеру потянуло степной прохладой, и теперь Иван ёжился от холода в своей кожаной куртке, хотя куртка была добрая, на байке. Санька и вовсе скакал рядом, пытаясь согреться на ходу: подпрыгивал, хлопал себя по бокам и дышал в кулак.

— Дядь Вань, а чего это мы ночью-то? Днём нельзя было?

— Днём, Саня, люди работают, а нам лишние глаза ни к чему.

— А чего такого вы там делать-то будете? — не унимался замёрзший пацан. — Опять железки крутить?

— Опять, — кивнул Иван. — Только те железки, которые лучше не трогать, когда начальство рядом.

— А, понял, — Санька с важным видом натянул кепку поглубже. — Значит, секретное дело.

— Ты у нас часовой, — Иван положил руку на плечо пацана. — Твоё дело — на стрёме стоять. Увидишь кого — свисти. Умеешь?

— Умею! — Санька набрал воздуха и выдал такой свист, что в соседнем бараке хлопнула форточка и следом послышался бабий крик: «Прекратите хулиганить, я милицию вызову!»

— Тише ты! — Иван зажал ему рот ладонью. — Шпион из тебя как из меня балерина.

Санька закивал, но сам лыбился — он был страшно доволен произведённым эффектом. У старого цеха их уже ждал Тимофей, который переминался с ноги на ногу, прятал нос в воротник гимнастёрки и нервно крутил в руках связку ключей.

— Опаздываете, товарищи! — зашептал он, едва завидев их. — Я тут уже закоченел.

— Не закоченел, а продрог, — поправил Иван. — Инженер, а слов нужных не знаешь.

— Я знаю, что у меня пальцы синие, — Тимофей всунул ключ в замок, повернул. — Проходите, только тихо.

Тимофей провёл мимо проходной, о чём-то недолго поговорив с охранником. Пропуска всё же в журнал записали. В старом цеху не работали уже несколько месяцев — новый сборочный цех взял на себя основную нагрузку, а этот временно превратился в склад.

Вдоль стен громоздились ящики, накрытые брезентом, стояли станки и лежали списанные детали. В центре, под высоким сводчатым потолком, стоял малый накопитель — медная сфера метра два в диаметре, тускло поблёскивающая в лунном свете, что лился сквозь пыльные окна.

— Красавица, — прошептал Тимофей, приближаясь к ней. — Седьмая модель, ещё дореволюционной сборки, Франконе сам составлял для неё чертежи. Говорят, он и сюда приезжал, в шестнадцатом.

— В шестнадцатом? — усомнился Иван. — Война же шла.

— Он итальянец. Ему какое дело до нашей войны, — Тимофей уже расчехлял ящик с инструментами. — Давайте начинать.

Разложили инструменты на верстаке. Тимофей развернул чертежи, прижал углы гайками, чтобы не сворачивались. Иван осмотрел накопитель, провёл ладонью по медному боку, прислушался — чутьё механика подсказывало, что сфера в порядке, только без дела стоит давно.

— Сначала продуем контакты, — распорядился Иван. — Потом проверим клеммы. Санька, подай эмалевый ключ.

— Который? — пацан зарылся в ящик. — Их тут три.

— Тот, что с синей вставкой. И аккуратнее, не поцарапай.

Санька подал ключ с таким торжественным видом, будто вручал полководцу саблю. Иван усмехнулся и приступил к работе. Дело спорилось. Иван и Тимофей понимали друг друга с полуслова, как в детстве, когда собирали велосипед из старых шестерёнок. Тимофей командовал — он знал теорию, Иван работал руками — он чувствовал металл. Санька вертелся под ногами, подавал инструмент, задавал вопросы и, как обычно, вставлял свои бесконечные комментарии.

— Дядь Тим, а эта штука не взорвётся?

— С чего ей взрываться?

— А что, если взорвётся?

— Тогда мы с тобой быстро станем героями, посмертно.

— Не смешно, — буркнул Санька.

— А никто и не смеётся, — Тимофей затянул гайку на распределительном щитке. — Вань, давай самую малую пробную подачу.

Иван повернул рубильник, накопитель вздрогнул, низко, утробно загудел. Внутри сферы зажглось слабое, едва заметное оранжевое свечение — будто уголёк раздули.

— Пошла, родимая, — выдохнул Иван.

— Стабильно, — Тимофей всматривался в показания самодельного прибора — медной коробочки со стрелкой. — Давай вторую ступень.

Иван добавил мощности. Свечение стало ярче, теперь сфера уже не просто светилась — она пульсировала, как живое сердце. Оранжевые блики заплясали по стенам, по лицам. Санька замер, раскрыв рот.

— Красотища-то какая, — прошептал он.

— Красотища, — согласился Иван. — Только ты на стрёме стоишь, забыл? Иди к двери и слушай.

Санька нехотя отошёл, но то и дело оглядывался на сферу. А Иван и Тимофей продолжали: подключили эмалевые клеммы, что должны были обеспечить плавную регулировку. Тимофей осматривал приборы, постучал карандашом по медному корпусу, что-то записал в блокнот.

— Смотри, Вань, — он показал на стрелку прибора. — КПД вырос на сорок процентов, а нагрузка на накопитель упала.

— Это ты молодец, — честно сказал Иван. — Голова у тебя — что надо.

— Голова головой, а руки твои. Без тебя я бы тут неделю возился.

Работали до глубокой ночи. Проверили все узлы, прогнали систему на трёх режимах, записали показатели. Санька, устав стоять на стрёме, присел на ящик и начал клевать носом, но честно держался — встрепенётся, протрёт глаза и снова слушает. Когда закончили, Тимофей собрал инструменты, свернул чертежи, сияя, как начищенный самовар.

— Работает, Вань! Работает! Представляешь, что это значит? Мы сможем удвоить мощность всего завода, и люди будут меньше уставать! Энергия Франконе будет помогать! Это же переворот в промышленности!

— Представляю, — Иван закурил, глядя на затухающую сферу. — Только уговор помнишь?

— Какой? — Тимофей даже остановился.

— Пока никому не говорим, сначала доведём всё до ума. Вот здесь, — он ткнул пальцем в чертёж, — клемма греется сильнее, чем надо. Видел?

— Видел, — Тимофей чуть сник, отвёл взгляд. — Но это мелочи. За неделю доделаем.

— Вот доделаем, а потом покажем.

— Ладно, — согласился Тимофей, но Иван заметил в его глазах нетерпение. Тимофей всегда был таким — загорался быстро и так же быстро хотел результат. Инженер, что с него взять. Санька проснулся окончательно, когда они уже запирали цех.

— Дядь Вань, а мы теперь герои?

— Пока нет. Но если не будешь болтать — возможно, станешь.

— Я не болтаю, я могила. — Санька сделал серьёзное лицо и прижал руку к груди. — Коммунист-подпольщик Санёк к вашим услугам.

Иван и Тимофей переглянулись и рассмеялись. По дороге ещё долго смеялись до слёз под Санькины шутки. Так и разошлись по домам — уставшие, но довольные. Дело пошло. Утро ударило набатом заводского гудка. Иван вскочил с койки, плеснул в лицо водой — Зоя опять подсуетилась с медным тазом, но на этот раз без былого кокетства, строго, по-деловому. Видно, всё ещё сердилась за «невесту». Санька, наоборот, спал как убитый — пришлось стаскивать с сундука и совать ему в руки краюху хлеба.

— Жуй на ходу, Ломоносов. Опаздываем.

— Не опоздаем, — Санька зевнул так, что челюсть хрустнула. — Я быстро.

На завод пришли вовремя. У проходной, как всегда, толпился народ. Иван заметил Тимофея — тот стоял с папкой под мышкой и переминался с ноги на ногу, будто ему жали сапоги.

— Чего такой нервный? — спросил Иван, подходя.

— Так совещание у директора, — Тимофей понизил голос. — Меня вызывают и тебя, кстати, тоже.

— Меня-то зачем?

— Сказали, новый слесарь должен быть. Юрий Петрович со всеми новенькими лично знакомится.

Неожиданно. Иван думал, что директор завода — человек от народа далёкий, кабинетный, а тут, выходит, вникает в дело на всех этапах. Кабинет директора нашёлся на втором этаже заводоуправления и предстал просторной комнатой с огромным окном, выходящим на главный цех.

На стене красовалась карта СССР с красными флажками, портрет Ленина, плакат «Пятилетку — в четыре года!». В центре стоял массивный, заваленный бумагами дубовый стол. Над столом висела медная лампа с эмалевым абажуром, явно работа местных умельцев. Юрий Петрович оказался молодым, ему было лет тридцать, не больше. Широкоплечий мужчина с крепкими руками, въевшейся в кожу металлической пылью и ясными внимательными глазами был одет в простую косоворотку и пиджак с орденской планкой — видно, тоже из бывших рабочих.

— А, Сидоров! — он поднялся из-за стола, пожал Тимофею руку. — И ты, стало быть, Петров? — Рукопожатие у него было крепким. — Наслышан. Говорят, лучший слесарь по разнарядке. Станок, что тебе дали, уже работает без нареканий.

— Работает, — кивнул Иван. — Машина хорошая, только ухода требует.

— Всё у нас требует ухода, — усмехнулся Юрий Петрович. — Страна как большой станок: зазеваешься — и забуксует. Садитесь.

Расселись вокруг стола. Кроме них в кабинете были ещё люди: главный инженер завода — пожилой мужчина, который сутулился так, словно старался слиться с мебелью; начальник цеха — дядя Митя, который приветственно кивнул Ивану; и двое незнакомых — тоже из инженеров, судя по планшеткам и галстукам. Юрий Петрович сразу взял быка за рога:

— Товарищи, план горит, Москва требует удвоения выплавки. Вторая домна задерживается, оборудование идёт с перебоями, а накопители ещё итальянец ставил. — Он постучал пальцем по столу. — Мне нужны предложения по оптимизации рабочего процесса.

— Мы можем форсировать плавки на первой домне, — осторожно начал главный инженер, — но это риск. Накопители перегружаются, люди устают, возможны аварии.

— Аварии нам не нужны, — отрезал Юрий Петрович. — Что ещё?

— Можно перераспределить подачу энергии Франконе, — подал голос один из инженеров. — Но это займёт время на расчёты...

— Время! — Юрий Петрович хлопнул ладонью по столу. — У нас нет времени! Каждый день простоя — это тонны неотработанного металла! А металл — это танки, тракторы, станки! Понимаете? Враг не дремлет, империалисты только и ждут, когда мы сорвём пятилетку!

Старые инженеры переглядывались, но молчали — каждый боялся ляпнуть лишнее. Дядя Митя вздохнул, но тоже ничего не сказал. И тут Тимофей, который всю эту речь слушал с горящими глазами, вдруг вскочил:

— Юрий Петрович, есть предложение!

Иван внутренне сжался, он уже понял, что сейчас произойдёт.

— Говори, Сидоров, — директор подался вперёд.

— У меня есть разработка, — Тимофей уже раскрывал знакомую папку, вытаскивая чертежи. — Система плавной регулировки подачи энергии от накопителей к станкам. Она позволяет удвоить КПД без дополнительной нагрузки на людей. Мы вчера... — он запнулся, — я проверял расчёты, всё сходится.

Иван смотрел на друга и не верил своим глазам. «Мы же договаривались!» — хотелось крикнуть ему. — «Сначала доделать, сначала проверить эту чёртову клемму!» Но слесарь молчал, не при начальстве же ссориться. Юрий Петрович схватил чертежи, впился в них глазами. Начальник был из рабочих и в технике понимал достаточно, чтобы оценить гениальность идеи, но недостаточно, чтобы увидеть её слабые места.

— Это то, что нужно! — директор вскочил, обошёл стол, хлопнул Тимофея по плечу. — Голова! Золотая голова! Почему раньше не показывал?

— Доводил до ума, — Тимофей просиял.

— Доводил он! — Юрий Петрович повернулся к главному инженеру. — А вы только аварии предсказываете! Вот оно, решение! Внедряем немедленно!

— Но, Юрий Петрович, — осторожно вставил главный инженер, — система не опробована. Нужны испытания на малом накопителе, тесты, проверки...

— Испытания! — директор отмахнулся. — Страна — вот наш полигон! Товарищ Сталин сказал: «Нет таких крепостей, которых не могли бы взять большевики». А вы мне про испытания!

— Разрешите заметить, — подал голос пожилой инженер с усталыми глазами. — Вопрос не только в накопителях. Энергия Франконе — тонкая материя. Если подача будет нестабильной, это может привести к обратному эффекту. Вместо помощи людям мы причиним им вред.

— Вред от вас, товарищ Круглов, а не от энергии, — резко ответил Юрий Петрович. — Вы десять лет работаете и только и делаете, что ищете, где бы что сорвалось. А нам нужно, чтоб работало!

Старый инженер побледнел и замолчал. Клеймо «Вредитель» ещё не прозвучало, но уже висело в воздухе. Ещё одно возражение — и его могли произнести вслух со всеми вытекающими. Иван всё это время молчал, он наблюдал, как старые инженеры прячут глаза. Видел, как Тимофей сияет, не понимая, что он только что перешагнул через их уговор. Видел, как Юрий Петрович, сам того не осознавая, пугает людей, которые просто хотели сделать свою работу хорошо.

— Петров! — неожиданно обратился к нему директор. — Видел чертежи? Что скажешь? Справитесь с внедрением?

Иван поднялся, взгляды рабочих скрестились на нём.

— Видел, система рабочая, — начал медленно говорить слесарь. — Но есть нюансы: одна клемма греется сверх нормы. Если запускать сейчас — может не выдержать, нужна ещё неделя на доводку.

— Неделя? — нахмурился Юрий Петрович. — Нет у нас недели.

— Дайте трое суток, — твёрдо сказал Иван. — Но это минимум.

Директор посмотрел на него изучающим, тяжёлым взглядом, потом внезапно улыбнулся:

— Вот за что я уважаю рабочих людей: прямота. Ладно, Петров, трое суток ваши, но чтоб к концу срока система работала, иначе спрошу и с тебя, и с твоего друга.

— Будет работать, — пообещал Иван.

Совещание закончилось. Инженеры выходили молча, прижимая к груди папки. Тимофей выпорхнул окрылённый тем, что его идею приняли, его заметили, похвалили. Иван шагнул за двери кабинета с тяжёлым сердцем. В коридоре он догнал друга:

— Тим, стой.

— Чего? — Тимофей обернулся, всё ещё сияя.

— Мы же договаривались, — Иван старался говорить спокойно, но внутри уже закипала злость. — Сначала доделаем всё, потом покажем. Помнишь?

— А чего ждать-то, Вань? — Тимофей развёл руками. — Ты слышал директора? Страна ждёт! А мы с тобой будем сидеть и клемму полировать?

— Мы с тобой будем сидеть и не угробим завод, — Иван стоял на своём. — Ты хоть понимаешь, что если клемма перегорит, тогда вся твоя система встанет? И хорошо, если просто встанет, а не рванёт!

— Не рванёт, — отмахнулся Тимофей. — Ты пессимист, Ваня, всегда им был. Помнишь, как мы велосипед собирали? Ты тоже говорил, что цепь порвётся, а она не порвалась.

— Цепь — не накопитель Франконе. Тут другие энергии, Тим. Ты их не чувствуешь, а я чувствую. Эта клемма греется не просто так.

Тимофей вдруг остановился, посмотрел на Ивана, и улыбка сползла с его лица.

— Слушай, — сказал он тише, — ты из-за тетради своей, что ли, такой нервный? Из-за стихов?

— При чём тут стихи?

— При том. Ты с тех пор как прочитал сам не свой ходишь. Раньше ты, Вань, был простой и ясный. Сказано — сделано. А теперь ты всё сомневаешься, всё ищешь подвох. Может, хватит? Может, поверишь в наше дело?

Иван опешил: Тимофей попал в точку, хоть и не знал об этом. Стихи Влады действительно заставили его видеть тени, которых он раньше не замечал. Но это не значило, что он стал пессимистом.

— Я верю в дело, — сказал он, отводя взгляд. — Но я не верю в спешку. Спешка до добра не доводит. Мой дед говорил: поспешишь — людей насмешишь, а тут не насмешишь, тут угробить можно.

— Никого мы не угробим, — Тимофей махнул рукой. — Через трое суток сам увидишь: всё заработает, и ты скажешь: «Тим, ты был прав».

— Дай бог, — тихо сказал Иван.

Разошлись молча. Тимофей направился в конструкторское бюро допиливать чертежи. Иван пошёл в цех, к станку, который, слава богу, работал исправно и не требовал ни споров, ни компромиссов. Санька ждал его на месте, увидев лицо Ивана, осторожно спросил:

— Вы чего с дядь Тёмой поругались?

— Не поругались, — Иван взял ключ, открыл щиток. — Подискутировали.

— Ага, — Санька прищурился. — Я так с пацанами в детдоме «дискутировал», что мне потом губу зашивали.

— У нас не детдом, — Иван наконец улыбнулся. — У нас завод, давай-ка работать. Как закончим, нужно будет клеммой заняться на старом накопителе.

— А чего ж дядь Тим её не чинит?

— Потому что он верит в идею, — Иван вздохнул. — А идея, Саня, штука опасная. За ней иногда людей не видно.

Санька помолчал. Потом выдал:

— Это как у нас в детдоме. Воспитательница говорила: «Всё для детей». Еды и одежды не было, а она всё равно продолжала говорить.

Иван посмотрел на пацана долгим взглядом.

— Вот именно, — сказал он. — Давай-ка, держи тестер.

Работали до конца смены. Иван проверял каждый узел, каждое соединение. Санька подавал инструменты, крутился рядом и уже начинал понимать, где какая железка и зачем она нужна. Работа ладилась, но мысли о ссоре не отпускали. Иван понимал Тимофея. Понимал его желание доказать правоту, его веру в светлое будущее. Но ещё он понимал и другое: за каждую ошибку здесь платят не бумажками, а человеческими жизнями. И старый инженер Круглов с его мудрыми глазами знал это лучше остальных.

Вечером, после смены, Иван достал чистый лист и написал короткое письмо Владе:

«Влада. Сегодня поругался с Тимофеем. Он хороший, ты знаешь, но мы по-разному видим вещи. Он видит только идею, а я теперь вижу людей. Этому ты меня научила.

Был на совещании у директора, он молодой, горячий, верит в план. Старые инженеры молчат, не перечат, боятся его. И я их понимаю. Раньше бы я сказал: «Правильно, нечего болтать, работать надо». А теперь думаю: что с ними будет, если наша система даст сбой? Кто будет крайним? Тимофей? Я? Или спишут на старых спецов, что «саботировали»?

Я не стал умнее, Влада. Я стал осторожнее, это не одно и то же.

Санька в порядке, учится. Сегодня сказал, что моя жизнь похожа на детдом: все говорят красивые слова, вот только делать забывают. Откуда в нём столько правды? Я в его годы о таком не думал.

Обещают дать выходные на праздники — тогда и увидимся. Жду письма. Твои стихи — как глоток родниковой воды после долгой смены. Твой Иван».

Он перечитал написанное: письма становились длиннее. Раньше он корпел над каждым словом. Теперь слова шли сами — может, потому что писал он их не головой, а новым чувством, что поселилось у сердца после прочтения её стихов. С улицы доносился гул завода, оранжевое свечение лилось в окно.

За трое суток нужно будет как следует обследовать систему: устранить перегрев клеммы, проверить на слабые места. Нужно убедить Тимофея, что осторожность — не трусость и не дать Юрию Петровичу наломать дров с его фанатичной верой в план.

Глава 5

Влада проснулась за час до гудка, так часто бывало, когда она ложилась спать с тяжёлым сердцем — будто невидимый груз давил на грудь, не давая доспать положенное. Она лежала в темноте, слушала, как за стеной шёпотом ругаются соседи, как на кухне гремит примус, и думала об Иване. Вчера от него пришло короткое письмо. Писал про завод, рассказал про пацана Саньку. Но теплее сердцу было то, что он скучает, и строки про поэзию: «Твои стихи — как глоток родниковой воды после долгой смены». Влада перечитывала эту строчку раз двадцать.

Вместе с письмом пришло и приглашение, которое девушка втайне ждала и ещё больше боялась. Старая знакомая ещё со времён гимназии, Маша, зашла к Владе в бухгалтерию во вторник. Она всегда была смелой девушкой — из тех, кто при царе носил красный бант, а при Советах первой записалась в женотдел. Она и теперь не боялась ни властей, ни соседей, ни собственного мужа.

— Влада, душа моя, хватит киснуть! В субботу у Веры Павловны квартирник. Будут наши: Петровский с женой, Гриша-поэт, ещё кто-то из инженеров. Приходи, почитаешь своё.

— Я не читаю на публику, — Влада опустила глаза в бумаги. — Ты же знаешь.

— Знаю, ты прячешься, — Маша наклонилась ближе, понизила голос. — И знаю, что пишешь. Влада, это нельзя вечно держать в столе. Сейчас время такое — если не ты сама заявишь о себе, за тебя заявят другие. Понимаешь?

— Кто заявит?

— Найдутся, — Маша многозначительно поджала губы. — Приходи, Влада. Хоть послушаешь людей.

Влада хотела отказаться, но Маша умела уговаривать. И потом, где-то в глубине души, Влада сама хотела выйти из тени, прочитать свои стихи, увидеть горящие глаза слушателей, найти тех, кто понимает.

— Ладно, — тихо ответила девушка. — Приду. Только... я не обещаю, что буду читать.

— Приходи, — Маша просияла. — А там видно будет.

И вот теперь, в субботу, Влада стояла перед маленьким зеркалом в своей комнатке, поправляла косынку и думала: может, сказаться больной? Просто не пойти? Лечь лицом к стене, укрыться одеялом, сделать вид, что её нет. Но Иван бы не испугался, он каждый день имеет дело с машинами, способными раздавить человека и не боится. А она? Поэт, которая струсила от собственных слов?

— Стыдно, — сказала она своему отражению. — Стыдно, Влада. — И пошла.

Квартира Веры Павловны находилась в старом доме на тихой улице — из тех, что ещё помнили дореволюционные времена. Вера Павловна была из «бывших» — вдова профессора, чудом уцелевшая в годы уплотнений. Жила она в двух комнатах, обставленных старой мебелью: несколько книжных шкафов до самого потолка, потёртый рояль в углу, пожелтевшие гравюры на стенах. Когда Влада вошла, в комнате уже было человек десять, которые сидели на стульях, на подоконнике, кто-то устроился прямо на полу. Внутри пахло табаком, чаем и сыростью старых стен.

— Влада! — Маша всплеснула руками. — Пришла! А я уж думала, струсишь.

— А я и струсила, — честно призналась Влада. — Но пришла.

Девушку усадили в уголок, вручили кружку с настоящим чаем, Вера Павловна где-то достала заварку. Влада огляделась, публика собралась пёстрая: пара пожилых интеллигентов в пенсне, молодой парень в гимнастёрке — видимо, Гриша-поэт, две дамы в платьях с рукавом-фонариком, несколько человек попроще — инженеры с завода, судя по разговорам. Квартирник уже какое-то время шёл: Гриша читал свои громкие, бодрые стихи про домны и пятилетку. Ему хлопали, но слишком по-газетному, Влада чувствовала фальшь. Потом тихим голосом читал пожилой инженер Петровский. Его стихи были пронзительнее: тоскливые, про осень, про старый сад. Ему хлопали меньше.

— Теперь ты, — толкнула Владу Маша. — Давай, не трусь.

— Я не готова...

— А ты никогда не будешь готова. Читай. — Маша почти вытолкнула девушку.

Влада поднялась на ватных ногах. В комнате стало тихо, и все повернулись к ней. Она достала тетрадь, открыла на странице, которую знала наизусть.

— Я прочитаю, — сказала она, и голос дрогнул. — Это... Я не давала названия. Просто стих.

«Занимается зарево заново

В беспокойной, чужой вышине,

И задача, что запросто задана,

Неспроста не решима вполне.

Я играю словами, как водится,

Потому что могу и хочу,

Потому что суровая вольница

Покорилась огню и мечу.

Потому что огонь,

трансформируясь,

Принял форму надежд и угроз.

Потому что боюсь в новом мире я

Потеряться, с возлюбленным

врозь.

Это глупо, я знаю, прости меня.

Ты придёшь, прав и ясен, как цель,

И мой страх, не имеющий имени,

Уползёт в неприметную щель.

Ты придёшь, и сомнения вздорные

Отлетят, как вчерашние сны.

Мы помчимся дорогою торною

В завтра светлое нашей страны,

В наше скромное счастье

заветное,

В долгожданную нашу весну...

Но я знаю, что в щель

неприметную

Через день или два загляну.

И оттуда свеченьем оранжевым,

Что в дыханье и кровь вплетено,

Прямо в душу уставится страшное,

Жажды больше не пряча, ОНО.»

Все смолкли. Звучал только её голос, слова про оранжевое свечение, которое она видела перед глазами, хотя здесь, в старой квартире, горели обычные лампы. Она уже закончила, и молчание длилось секунду, две, три — вечность, а потом оборвалось аплодисментами. Петровский встал со стула, хлопал стоя. Гриша-поэт смотрел с завистью и уважением одновременно. Вера Павловна утирала глаза платочком.

— Девочка моя, — сказала она. — Это же... это же про всех нас.

Влада стояла, не зная, куда девать руки. Ей хотелось плакать, смеяться, убежать и остаться здесь навсегда.

— Ещё! — крикнул кто-то. — Ещё читайте!

Влада покачала головой.

— У меня больше нет. То есть... есть, но... я не готова.

— Ничего, — Вера Павловна подошла, взяла её под руку. — Ты уже сделала главное — прочитала первый раз. Садись, отдохни.

Дальнейшее Влада помнила смутно. Кто-то ещё читал стихи, кто-то тихо, чтобы не привлекать внимания соседей, шёпотом обсуждал услышанное. Она сидела в своём уголке, смотрела на людей и думала: «Вот они, те, кто понимают, те, кто тоже боится и ждёт». Разошлись затемно, Влада вышла на крыльцо, вдохнула холодный воздух. За спиной скрипнула дверь.

— Мулина?

Девушка обернулась: перед ней стоял неприметный, каких много, человек в сером пиджаке, что пришёл вместе с инженерами. Лицо обычное, голос тоже, только глаза слишком внимательные.

— Да, — ответила она, чувствуя, как холодеют пальцы.

— Я слышал ваши стихи. Очень... впечатляюще. Где вы работаете?

— В бухгалтерии, на заводе.

— А пишете давно?

— Давно, — сказала она. — В стол.

— Жаль, — человек покачал головой. — Такие стихи должны знать в народе. Вы не думали о публикации?

— Нет. Я не для публики пишу.

— А для кого же?

Влада помолчала, потом сказала правду:

— Для мужа.

Человек кивнул, сделал запись в блокнот.

— Хорошо. Я, знаете ли, любитель поэзии. Может быть, ещё увидимся. Доброй ночи.

И незнакомец исчез в темноте, будто его и не было. Влада стояла, сжимая тетрадь, и не могла двинуться с места. «Любитель поэзии». Она слышала о таких «любителях». И о том, чем заканчиваются их визиты. Домой она почти бежала, ворвалась в комнату, задёрнула шторы, села на кровать, не зажигая света. Руки дрожали, тетрадь в них ходила ходуном. В дверь постучали, Влада вздрогнула, прижала тетрадь к груди.

— Кто?

— Свои, — отозвался знакомый голос соседки. — Телеграмма вам, Владислава.

Девушка открыла дверь, в коридоре обнаружилась пожилая, любопытная Клавдия Петровна из тех, кто всё про всех знает. Старушка протянула сложенный листок.

— С почты принесли. Велели передать, что срочное.

Влада взяла телеграмму, поблагодарила, попрощалась, развернула лист всё ещё дрожащими пальцами.

«Влада тчк Приезд откладывается тчк Срочная работа тчк Люблю тчк»

Она перечитала письмо, села на кровать и заплакала. Глупо. Влада понимала: он жив, здоров, любит, пишет. Всё хорошо, но страх, что уползал в щель при свете дня, теперь вернулся и сидел за спиной, дышал в затылок. «А если он не приедет? А если что-то случится? А если его арестуют?» И самый страшный вопрос — тот, что она гнала от себя последние дни: «А если я его уже подвела? Если этот человек в сером... если он уже написал куда надо... и Ивану из-за меня...»

Она заставила себя дышать ровно. Раз, два, три. Зажгла керосинку, и та осветила убогую комнату, тетради на столе, портрет Ивана на тумбочке. Он — простой, ясный, надёжный – улыбался, чуть прищурившись, в своей неизменной потрёпанной кепке. «Я тебя не подведу», — подумала она и достала перо.

В НКВД.

Влада писала о том, что она, Мулина Владислава Сергеевна, бухгалтер завода, пишет стихи. Что её приглашали на квартирник, и она читала там свои работы. Что ничего антисоветского не имела в виду, но если какие-то строки показались двусмысленными — готова ответить. Она написала это и замерла. Что она делает? Доносит на саму себя? Безумие.

Но голос внутри, что шептал ей по ночам, повторял: «Лучше сама, сейчас, пока не пришли за тобой, пока не пришли за Иваном». Она перечитала написанное и разорвала лист на мелкие кусочки. Потом взяла тетрадь и написала то, что жгло изнутри.

«Страшно так, что трясётся сознание,

Беспокоя ранимую душу.

Откровенность несу алым знаменем,

Понимая: сейчас это нужно... »

Строчки ложились на бумагу споро, без помарок. Влада писала и плакала, не вытирая слёз. В этот момент рождались стихи не для публикации, это рвался наружу её крик сквозь километры Ивану. Через два дня, когда Влада уже немного успокоилась, в дверь снова постучали. На этот раз в обеденный перерыв, днём. Девушка была дома одна — отпросилась по нездоровью. На пороге стоял высокий, ладный, в кожаной куртке и фуражке мужчина. Влада успела заметить весёлые глаза, открытую улыбку и что из его кармана торчал блокнот.

— Мулина Владислава Сергеевна? — спросил он приятным, дружелюбным голосом.

— Да, — ответила она, чувствуя, как снова холодеют пальцы.

— Александр Орлов, — представился незнакомец, и в груди у неё всё оборвалось. — Следователь НКВД. Разрешите войти? Я по делу о ваших стихах.

Влада отступила на шаг. Орлов вошёл, снял фуражку, огляделся с интересом.

— Уютно у вас, — сказал он. — Я сам из барака. Можно присесть?

— Садитесь, — проговорила она онемевшими губами.

Орлов сел на табуретку, положил фуражку на колено. Достал папиросы, спросил разрешения закурить, получив кивок, чиркнул зажигалкой.

— Владислава Сергеевна, — начал он, выпуская дым. — Я, собственно, по какому делу. Мой агент был на квартирнике у Веры Павловны. Слышал ваши стихи — очень впечатлён.

— Агент? — переспросила она. — Человек в сером пиджаке?

— Он самый, — усмехнулся Орлов. — Вы уж простите, работа у него такая, но он профессионал и в поэзии действительно разбирается. Так вот, он доложил о вас мне, и я решил прийти лично. Понимаете, Владислава Сергеевна, стихи — это ведь важно. Я всегда говорил: революции нужны не только станки, но и песни. Маяковский вон как гремит, а остальные что? Пишут про домны, про плавки, про проценты — скука смертная. А у вас — душа.

Влада слушала и не верила своим ушам. Она ожидала допроса, угроз, обыска, но не этого.

— Вы... серьёзно? — спросила она.

— Вполне, — Орлов кивнул. — Но есть нюанс, конечно. Ваши стихи сильные, спору нет, но они и опасные, — мужчина затянулся. — «Прямо в душу уставится страшное, жажды больше не пряча, ОНО». Вы понимаете, как это могут прочитать наверху? Не так, как вы хотели, а совсем иначе.

— Я пишу то, что чувствую, — тихо сказала Влада.

— И это прекрасно, — Орлов подался вперёд. — Но сейчас, Владислава Сергеевна, не время для таких чувств. Идёт великая стройка, империалисты окружают нас кольцом. А ваше «ОНО» — кому на руку? Тем, кто хочет, чтобы мы боялись. Тем, кто хочет, чтобы мы сомневались и остановились.

— Я не хочу, чтобы кто-то боялся.

— Я знаю, — улыбнулся Орлов. — Я потому и пришёл: поговорить с вами, может быть — помочь.

— Помочь?

— Да. Я хочу, чтобы вы продолжали писать, но писали то, что поможет стране. Не про страх — про силу. Не про щель — про свет. Понимаете? Маяковский сумел, и у вас тоже получится.

Влада молчала. Орлов затушил папиросу, встал.

— Я не тороплю, — сказал он. — Думайте. Приходите ко мне, когда будете готовы, или когда захотите просто поговорить. Я любитель поэзии, честное слово. Сомневаетесь — обсудите с Иваном Петровым. Я с ним, кстати, заочно уже знаком.

У Влады перехватило дыхание.

— Вы знаете Ивана?

— Знаю, — Орлов надел фуражку. — Хороший человек, талантливый слесарь. И вас, Владислава Сергеевна, любит — это сразу видно. Я бы не хотел, чтобы у него были неприятности. А они могут быть — если кто-то не поймёт ваши стихи так, как понимаю я.

Он ушёл, оставив Владу в полном смятении. Девушка долго стояла она у окна, глядя на серое небо. Орлов — кто он? Человек, который искренне хочет помочь? Или хитрый следователь, который плетёт для неё сеть? Но одно теперь ясно точно: за ней следят, и за Иваном — тоже. Каждый её шаг, каждое слово, каждая строчка могут стать оружием — против неё, против него, против всех, кого она любит. Ночью она села писать письмо Ивану, но слова не шли. Она начинала десять раз, и десять раз рвала бумагу.

Что написать? «Мной интересуется НКВД»? «Бойся»? «Беги»? Нет, нельзя. Если письмо прочитают — будет хуже. В конце концов она написала только: «Ваня. Я тебя люблю. Береги себя. Твоя Влада».

Утром, на работе, к ней подошла Маша.

— Влада, ты чего такая бледная? Случилось что?

— Ничего, — ответила Влада. — Просто не выспалась.

— А ты знаешь, кто вчера приходил? — Маша понизила голос. — Говорят, к Вере Павловне заходили из органов. Спрашивали про квартирник. Про тебя, между прочим, тоже.

— Про меня? — Влада почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Да, но ты не бойся. Вера сказала, что просто друзья собрались, стихи читали, ничего такого. И знаешь что? Они ушли. Сказали — «проверка», ничего не забрали и никого не тронули.

Влада выдохнула, но страх не ушёл. Она смотрела в окно бухгалтерии, на серые цеха, на трубы, из которых валил дым. За тысячи вёрст Иван крутил свои гайки, не зная, что его невеста стала объектом внимания властей. Вечером она достала тетрадь, копию той, что отдала Ивану, пролистала исписанные страницы и начала писать новые стихи про свет. Перечитала результат: нет, не то. Фальшиво, как у Гриши-поэта. Вырвала страницу, скомкала, бросила в печку. Замерла, прислушиваясь. По коридору приближались тяжёлые мужские шаги и остановились у её двери, раздался стук.

— Владислава Сергеевна, откройте, — прозвучал знакомый голос Орлова. — Я всего на минуту. Поговорить нужно.

Она медленно встала, спрятала тетрадь под матрас, поправила волосы. Подошла к двери, открыла. Орлов стоял на пороге с потёртым портфелем под мышкой. Вид у него был усталый, но всё такой же обаятельный.

— Простите за поздний визит, — сказал он. — Я только что из управления. Долго думал и решил: вам нужно это увидеть.

Он протянул ей лист бумаги. Влада взяла, прочитала, документом оказалась копия доноса.

«Владислава Мулина, бухгалтер, читала на квартирнике стихи антисоветского содержания...» Дальше шли цитаты — её строки, вырванные из контекста, искажённые, страшные. Подпись: «Бдительный».

— Кто это? — прошептала она.

— Не знаю, — Орлов покачал головой. — Но я это дело закрыл. Пока. — Он сделал ударение на последнем слове. — Вы меня понимаете, Владислава Сергеевна?

— Понимаю, — сказала она.

— Вот и хорошо, — он взял донос обратно, спрятал в портфель. — И ещё, у меня есть знакомый поэт, могу вас друг другу представить. Человек уважаемый в своих кругах и пишет с правильным настроем. Пишите, Влада, но думайте, что пишете. И главное — не бойтесь. Страх хуже любой контрреволюции, он — изнутри жрёт.

Орлов ушёл. А Влада осталась стоять в дверях, сжимая в руке край косынки. «Не бойтесь», — сказал он. Легко сказать.

Попробуй не бояться, когда каждый стук в дверь — как выстрел, каждое слово может стать последним. Когда любовь, что теперь за тысячи вёрст, и ты не знаешь, увидишь ли любимого снова, — единственное, что держит на ногах. Она закрыла дверь, её лицо обрело первые черты решительности. «Я не буду бояться, буду писать, и пусть мои строки станут не оружием, а щитом для всех, кто любит и ждёт».

Глава 6

Три ночи подряд Иван, Тимофей и Санька приходили в старый цех, и каждая ночь была длиннее предыдущей. Спали урывками, ели на ходу, но дело шло. Клемма, что грелась сверх нормы, наконец поддалась: Иван перебрал соединение, заменил прокладку, выточил новый контакт из чистой меди с эмалевым напылением. Тимофей верно стоял рядом, подавал инструменты и практически не дышал, когда друг работал.

— Давай, — сказал Иван, вытирая вспотевший лоб. — Пробуем.

Тимофей повернул рубильник: сфера накопителя загудела, внутри зажглось сначала робкое, потом разгорелось ярче оранжевое свечение. Стрелка прибора поползла вверх.

— Держит, — прошептал Тимофей. — Вань, держит!

— Рано радуешься, — Иван не отрывал глаз от клеммы. — Давай вторую ступень.

Добавили мощности. Свечение стало пульсирующим, по медным бокам сферы побежали блики. Санька, шатающийся по старому цеху от скуки, мгновенно оказался рядом, вытягивая шею:

— Дядь Вань, она чего мигает-то?

— Работает, — отрезал Тимофей. — Это нормально, это переходный процесс.

— А чего она тогда гудит, как шмель в банке?

— Потому что энергия идёт, — Иван говорил спокойно, но сам нутром чувствовал: что-то не так. Вибрация от накопителя шла слишком неровная, с перебоями, будто сердце механизма сбивалось с ритма. — Тим, отключай.

— Чего? Мы же только вышли на режим!

— Отключай, говорю.

Тимофей хотел было спорить, но взглянул на лицо Ивана и передумал. Повернул рубильник, сфера затихла, свечение погасло.

— Ну и чего? — Тимофей вытер пот со лба. — Всё же работало.

— Работало, — Иван присел у распределительного щитка, посветил фонариком. — Смотри.

В луче света было видно: новая клемма держала, но вокруг неё, на медной пластине, проступили микроскопические капли, будто металл вспотел.

— Это что? — Тимофей наклонился.

— Конденсат. Энергия Франконе идёт неравномерно, где-то в системе есть скачок. — Иван потрогал пластину пальцем. — Если на третью ступень выйдем — клемма не выдержит. Не эта, так следующая.

— Но расчёты же верные! — Тимофей схватил свой блокнот, быстро залистал. — Я всё проверил, всё сходится!

— Расчёты, Тим, на бумаге. А это — живой металл, он энергию чувствует и с ней взаимодействует. Тут не только математика, тут ещё и чутьё нужно.

— Чутьё, — Тимофей сгорбился и опустился на ящик. — У нас двое суток осталось, Вань. Юрий Петрович с нас шкуру спустит.

— Пусть спускает, — Иван выпрямился. — Лучше шкура, чем цех разнести к чёртовой матери. Будем думать.

Санька, спрыгнул с табурета, подошёл ближе:

— Дядь Вань, а если эта штука рванёт — нас всех убьёт?

— Не рванёт, — Иван говорил увереннее, чем чувствовал. — Мы не допустим. Верно, Тим?

Тимофей молча кивнул, но взгляд у инженера стал растерянным. Он впервые столкнулся с тем, что его теория дала трещину, и трещина эта прошла не по бумаге, а по механизму. Они собрали инструменты, заперли цех. Назад шли молча. Санька, чувствуя настроение взрослых, тоже помалкивал, только зевал и тёр глаза. У общаги расстались: Тимофей побрёл к себе, Иван с Санькой — к Зое.

Керосиновая лампа едва теплилась в их крошечной комнатке. Санька рухнул на сундук и мгновенно, даже не раздевшись, заснул. Иван сел на койку, стащил сапоги, опустил голову на руки. Спать не хотелось, мысли крутились вокруг одного: что-то важное он всё же упустил. Энергия Франконе работает сложнее, чем другая, и стандартным расчётам не поддаётся.

Он достал тетрадь Влады из-под подушки, пролистал знакомые страницы. «Занимается зарево заново...» — это он уже знал наизусть. Дальше, дальше... Он помнил: были там какие-то строки про землю, про ответ природы людям. Он тогда пробежал глазами стих и отложил — не до того было. А теперь вдруг захотелось перечитать. Вот оно. Записано на отдельной странице, без даты.

«Узурпаторам».

Иван нахмурился. Слово было ему в новинку, видимо, книжное. Он поднёс лампу ближе и начал читать. Странные, совсем не похожие на те стихи, что он уже знал, строки отзывались в нём новыми чувствами, доселе ему незнакомыми.

«Сочась росой, как потом (или кровью?),

В невинности не ведая стыда,

Всегда настороже и наготове,

Врасплох застигнутая, как всегда,

Очередным техническим прорывом,

Тупой жестокостью очередной,

Последовательно и терпеливо

Своих детей упрямо-нерадивых

Мать вздрючит по методике одной...»

Он читал медленно, шевеля губами, как делал всегда, когда хотел точно понять смысл. Влада писала о живой, страдающей, но терпеливой земле. О тех, кто её мучает, и о том, что терпение природы кончается.

«...Терпение кончается, однако —

Вздохнет и плюнет матушка Земля,

Встряхнется, как промокшая собака —

И отлетят паршивцы от руля...»

Иван остановился, перечитал, по спине пробежал холодок. Он вдруг подумал о накопителе, точнее, о том, как он гудел сегодня — будто живой. О каплях на меди, похожих на пот. О «матушке Земле», которая может наказать своих детей за подобные эксперименты. Влада, скорее всего, не про завод писала, но он, слесарь Иван Петров, прочитал это сейчас — и увидел в этих словах предупреждение. Он был человеком не суеверным, но верил в то, что любая система — что станок, что накопитель, что сама земля — живая. У неё есть свой ритм и даже норов. И если этот норов не уважать, если думать, что ты бог и царь, — она ответит тем же.

Иван захлопнул тетрадь по мерный гул завода за окном. Теперь же этот гул казался ему не просто шумом, он казался дыханием. Иван лёг в постель, но долго ещё не спал, слушая, как за окном гуляет совсем тихий сегодня ветер. Завтра он снова пойдёт в цех, а ночью снова будет искать решение, как удвоить мощность накопителя, никому не навредив. У Ивана теперь не было простых ответов. Но был вопрос, который он хотел бы задать Владе, если бы та была рядом.

Влада же, проснувшись утром, направилась в управление НКВД как на плаху. Городской отдел помещался в бывшем купеческом особняке с облупившейся лепниной и тяжёлой дубовой дверью. Над крыльцом висел выцветший транспарант «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!», и от этого соседства — имперская лепнина и красный кумач — Владе стало не по себе. Вчера вечером ей передали записку: «Владислава Сергеевна, жду вас завтра в четырнадцать ноль-ноль. Пропуск заказан. А. Орлов». И вот она стояла перед дежурным — молодым парнем с малиновыми петлицами и скучающим лицом.

— Мулина Владислава Сергеевна, к следователю Орлову, — сказала она, стараясь, чтобы голос не выдал тревоги.

Дежурный сверился со списком, кивнул:

— Второй этаж, налево, кабинет семь. — И добавил, заметив её волнение: — Не бойтесь, гражданочка. Товарищ Орлов не кусается.

«Не кусается», — мысленно повторила Влада, поднимаясь по лестнице. Ей вспомнился Иван — как он однажды сказал про заводского ворчливого мастера: «Он не злой, он просто работу свою делает как может». Может, и Орлов — такой же.

Седьмой кабинет оказался небольшой, но светлой комнатушкой. Единственное окно выходило во двор и открывало вид на голые деревья. У стены стоял железный шкаф с папками, у окна — письменный стол. Справа от стола висел портрет Дзержинского. На подоконнике, что удивительно, стоял горшок с ярко-алой геранью, словно светящейся на фоне серого неба. Орлов поднялся из-за стола навстречу:

— Владислава Сергеевна! Проходите, садитесь. Чаю?

— Спасибо, — Влада села на предложенный стул, стараясь держать спину прямо. — Я...

— Знаю знаю, — Орлов мягко перебил, наливая чай из выпускающего клубья пара чайника — редкость по нынешним временам. — Вы думаете: зачем я здесь, что ему от меня нужно? Сейчас объясню.

Орлов поставил перед ней кружку, себе взял вторую и по-простому, по-дружески сел напротив на стул рядом.

— Я много думал после нашего разговора, Владислава Сергеевна. О вас и о ваших стихах. И знаете, к какому выводу пришёл?

— К какому?

— Что вы нам нужны. Не мне лично, конечно, государству. Революции. — Он заметил, как дёрнулось её лицо, и добавил: — Не в качестве фигуранта, упаси бог. В качестве поэта.

— Я не пишу для государства, — тихо сказала Влада.

— А зря. — Орлов отхлебнул чай. — Посмотрите вокруг: везде пестрят лозунги, плакаты, транспаранты. Слова «вперёд», «план», «перевыполним». А где в этом всём душа? Где то, что человека за живое берёт? Маяковский — да, он умеет. Горький — да. А кто ещё?

— Есть поэты...

— Есть, — согласился он. — Гриша-поэт, например, с его домнами и пятилеткой. Но вы сами понимаете — это для газеты, а нужно — для сердца. Вы, Влада, умеете для сердца, я ваши стихи слышал.

Влада вспомнила человека в сером пиджаке.

— Не вы, ваш агент слышал.

— Мой агент, — не стал отрицать Орлов. — И он доложил мне не просто о содержании, а о том, как именно на вас реагировали. Как плакала Вера Павловна, как молчали инженеры. Они не просто слушали стихи, Владислава Сергеевна, они проживали их. В этом сила слова, и эту силу я хочу сохранить.

— Сохранить? — переспросила Влада. — Или использовать?

Орлов открыто, без тени обиды улыбнулся.

— И сохранить, и использовать. А вы как думали? Мы строим новый мир, и в этом мире должно быть место для настоящей поэзии. Но мы должны быть уверены, что эта поэзия не ударит нам в спину.

— Мои стихи не оружие.

— Любые стихи — оружие, — мягко возразил он. — Вопрос в том, в чьих они руках. — Он помолчал. — Я хочу предложить вам сотрудничество. Не в качестве осведомителя, нет. В качестве... как бы это назвать... консультанта по поэтической части.

— Я бухгалтер, — резко сказала Влада. — Какая из меня консультантка?

— Бухгалтер — это работа, а поэт — призвание. — Орлов встал, подошёл к окну, тронул чуть пожелтевший лист герани. — Знаете, Владислава Сергеевна, я ведь не всегда был чекистом. До революции я учился на историко-филологическом. Хотел быть учителем, преподавать литературу. Я всего Блока наизусть знаю.

Он обернулся:

— А потом началась Гражданская, и я понял: чтобы наши дети могли читать Блока, сначала нужно сделать так, чтобы у них над головой было мирное небо. Тогда я пошёл в ЧК не потому, что жестокий, а потому что иначе было нельзя.

— А теперь? — с сомнением спросила Влада.

— А теперь я вижу, как мои коллеги забывают про то, ради чего всё начиналось. Остаётся только план, проценты, «враги народа». — Он вернулся на стул. — Но я не забыл, и вы не забыли. Поэтому я с вами говорю, а не выписываю ордер.

Влада молчала. Слова Орлова звучали искренне, но она слишком хорошо знала, что искренность и правда — не одно и то же.

— Что я должна делать? — спросила она наконец.

— Писать, — просто сказал Орлов. — То, что вы пишете сейчас в стол, по ночам, этого нам недостаточно. Вы должны писать для людей, для своей страны. И я могу вам помочь с публикацией, с защитой от... — он сделал паузу, — от излишне бдительных товарищей.

— А взамен что?

— Взамен — честность. Вы приходите ко мне раз в две недели, показываете, что написали. Мы обсуждаем, не бойтесь, не как следователь с подследственной, а как читатель с поэтом. Если есть что-то, что может быть истолковано превратно, — я скажу, и вы сами решите, что с этим делать.

— И вы не будете забирать мои тетради? Не будете копаться в моих бумагах?

— Не буду. — Орлов посмотрел ей прямо в глаза. — Даю слово.

Влада понимала, чего может стоить слово, данное чекистом. И всё же — это было больше, чем она могла ожидать.

— Хорошо, — сказала она. — Я попробую.

— Вот и славно, — Орлов просиял, и его улыбка, вопреки всему, показалась Владе очень мальчишеской. — Тогда договорились. А чтобы наш уговор был не на словах... — Он достал из портфеля лист бумаги — официальный бланк с печатью. — Это разрешение на публикацию. Не на всё подряд, конечно. Я уже отправил заявку в редакцию заводской газеты на те стихи, что вы напишете про свет. Времени достаточно, вас опубликуют в следующем номере.

Влада взяла бумагу дрожащими руками.

— Почему? — спросила она тихо. — Почему вы это делаете?

— Потому что я дурак, — грустно усмехнулся Орлов. — Потому что я верю, что стихи важнее доносов. И потому что вы и Иван Петров — хорошие люди. А хорошие люди должны быть счастливы.

Он встал, обозначая тем самым, что разговор окончен.

— Идите, Владислава Сергеевна. И помните: я на вашей стороне до тех пор, пока вы на стороне света.

Влада вышла из кабинета на ватных ногах. Где-то вдалеке хлопнула дверь, и до девушки донёсся злобный шёпот вполголоса. Она прижала разрешение на публикацию к груди и пошла к выходу. На улице её догнал давешний дежурный:

— Гражданочка, вы забыли! Товарищ Орлов просил передать.

Он протянул ей конверт, Влада открыла его на ходу. Внутри оказался пропуск — на её имя, с фотографией, которую она не делала, и короткая записка:

«Влада. Это на всякий случай. Если что — звоните в любое время. А. О.»

Она спрятала пропуск в карман и пошла домой. Ветер гнал по мостовой сухие листья. В витрине гастронома отражалась её фигура — маленькая женщина в сером платке, с конвертом в руках. «Если что — звоните», — повторила она про себя. И вдруг поняла: теперь у неё есть странный, опасный, непредсказуемый, но союзник. И это было лучше, чем ничего. Дома, не раздеваясь, она села к столу и достала тетрадь.

«Я боюсь, — написала она. — Но теперь я не одна».

И дальше пошли стихи не про страх, а про человека, который посадил герань на подоконнике кабинета НКВД. Про то, что даже в самом страшном месте можно внезапно найти прекрасный цветок.

«...и герань на окне, как надежда,

Как последняя весть о тепле...»

Она перечитала, пока выходило сыро, но она доведёт работу до ума завтра или через неделю. Теперь у неё появилось время.

В этот же день Иван проснулся от того, что Санька тряс его за плечо.

— Дядь Вань! Дядь Вань, вставайте! Гудок скоро, а вы всё спите!

Слесарь сел на койке: за окном занимался сиреневый рассвет. Тетрадь Влады лежала на груди — видно, так и уснул, не выпустив её из рук.

— Вставайте, — повторил Санька. — Я уже умылся. И Зоя ругается, что кашу без вас съели.

— Сейчас, — Иван спрятал тетрадь под подушку, потянулся. — Беги, я догоню.

Санька убежал. Иван плеснул в лицо водой, натянул сапоги. На душе было тревожно — стихи про узурпаторов никак не шли из головы.

«Терпение кончается, однако — вздохнёт и плюнет матушка Земля...»

Иван застегнул куртку, поправил кепку и вышел в прохладное будничное утро. Завод размеренно гудел, а в старом цехе ждал накопитель. Где-то за горизонтом Влада шла на свою привычную работу. А где-то ещё, на втором этаже бывшего купеческого особняка, человек по фамилии Орлов поливал герань и думал о том, как трудно оставаться человеком в эпоху, когда это самое опасное из всех занятий.

———

Узурпаторам

Сочась росой, как потом (или кровью?),

В невинности не ведая стыда,

Всегда настороже и наготове,

Врасплох застигнутая, как всегда,

Очередным техническим прорывом,

Тупой жестокостью очередной,

Последовательно и терпеливо

Своих детей упрямо-нерадивых

Мать вздрючит по методике одной

В который раз. Но безнадежно слепы

Вопящие: "Мы боги и цари!"

В намерении твёрдом и нелепом

Своей утробе Землю покорить.

"Священны и бесценны наши годы,

А жизни прочих - это наш ресурс.

Исчерпан или ни на что не годен?

Тогда с дороги! Сдохни - вот наш суд!"

Так кто же судьи? Эти паразиты,

Мерзей глистов, губительней чумы;

Делами их, как лишаём, покрыта,

Изранена, истерзана, изрыта

Страдалица-Земля; короче - мы.

Терпение кончается, однако -

Вздохнет и плюнет матушка Земля,

Встряхнется, как промокшая собака -

И отлетят паршивцы от руля

И от кормушки. Доигрались, значит:

На выход, у распахнутой двери

Попросят нас (пинками, не иначе).

Раскаемся (но поздно) и заплачем

(Но поздно). И забудем, как царить.

Глава 7

Трое суток, отведённые Юрием Петровичем, истекли в четверг, в три часа пополудни. Иван знал это точно, потому что директор вызвал их с Тимофеем к себе в четверть четвёртого — дал пятнадцать минут на то, чтобы собраться с мыслями. Мыслей, впрочем, не было, зато была в изобилии сильная усталость и тягучая тревога.

В кабинете Юрия Петровича стояла духота, несмотря на распахнутую форточку. Директор сидел за столом, подперев кулаком подбородок, и смотрел на вошедших с особым прищуром, который не предвещал ничего хорошего. Рядом, на приставном стуле, примостился бледный, с зажатыми между колен ладонями главный инженер Круглов, он напоминал человека, который заранее знает, что разговор пойдёт скверно, и просто ждёт, когда это случится.

— Ну, — сказал Юрий Петрович, не поздоровавшись. — Трое суток прошло. Сидоров, докладывай.

Бледный, с залёгшими под глазами тенями, Тимофей робко шагнул вперёд. Трое суток почти без сна давали о себе знать.

— Система в целом готова, Юрий Петрович. Мы провели четыре цикла испытаний на малом накопителе. Режимы с первой по вторую ступень отработаны стабильно. Плавная регулировка подтверждена, КПД вырос на сорок два процента.

— Слышу цифры, — перебил Юрий Петрович. — А где заключение? Можно запускать?

Тимофей замялся. Иван понял, что сейчас друг начнёт осторожничать, скажет что-нибудь вроде «в целом да, но есть нюансы», и Юрий Петрович взорвётся. Поэтому он шагнул вперёд и прямо, как умел, сказал обо всём сам:

— Запускать нельзя. Третья ступень нестабильна, одна клемма греется сверх нормы, на медной пластине выступает конденсат. Если дать полную мощность — система может не выдержать.

Юрий Петрович перевёл взгляд на Ивана, в кабинете стало неуютно тихо. Круглов чуть приподнял голову, перевёл взгляд с директора на Ивана и обратно, но промолчал.

— Я дал вам трое суток, Петров, и вы сказали: «Будет работать». Что изменилось?

— Мы думали, что проблема в самой клемме, — ответил Иван. — Заменили соединение, выточили новый контакт из чистой меди с эмалевым покрытием. Работать стало лучше, но не до конца стабильно. Дело не в клемме, товарищ директор. Дело в том, что энергия Франконе на третьей ступени идёт неравномерно. В системе есть скачок, но мы пока не нашли где.

— Не нашли, — повторил Юрий Петрович пугающе тихим голосом. — Вы понимаете, что срываете план? Москва ждёт рапорта, каждая минута простоя — это тонны металла, который не получит страна.

— Понимаем, — сказал Иван. — Но если мы запустим сейчас и система рванёт, страна не получит вообще ничего, ещё и людей потеряем.

— Людей? — Юрий Петрович резко поднялся. — А ты знаешь, Петров, сколько людей мы уже потеряли на этой стройке? Сколько их легло в землю, пока мы тут с вами разговариваем? Сколько детей сейчас в бараках ждут хлеба, который мы не можем им дать, потому что план не выполнен? Ты об этих людях думаешь?

— О них, — спокойно ответил Иван. — Поэтому и не хочу, чтобы к их числу прибавились ещё и те, кто работает в цехе.

В наступившей тишине Круглов вдруг негромко, извиняясь, кашлянул.

— Юрий Петрович, — произнёс он глуховатым, с одышкой голосом, — разрешите заметить: я наблюдал за работой Петрова и Сидорова. Они действительно наткнулись на аномалию, которую мы не можем объяснить без дополнительных тестов. Дело не в халатности. Дело в том, что энергия Франконе на таких мощностях ведёт себя непредсказуемо. Я бы предложил дать им ещё времени.

Юрий Петрович резко повернулся к нему:

— Ещё времени? Вы, Круглов, десять лет твердите про «непредсказуемость». А я вам твержу: план. Вот он, — он громко хлопнул ладонью по папке на столе. — Здесь цифры, сроки и люди, которые ждут металл. И мне плевать на аномалии, если они встают между мной и выполнением государственного задания.

Круглов побледнел ещё сильнее и весь сжался. Иван заметил, как побелели костяшки его пальцев, сцепленных на коленях, и внутри у слесаря отозвалось в ответ сочувствие, смешанное с досадой. Опять директор не слышит, а старый инженер вжимается в стул, боясь сказать лишнее слово.

— Разрешите, — снова подал голос Круглов, на этот раз совсем тихо. — Я не оправдываю задержку. Я только хочу сказать, что если мы запустим систему сейчас, последствия могут быть гораздо серьёзнее, чем срыв плана на сутки.

— На сутки? — Юрий Петрович вскинулся. — Да вы все тут сговорились! Сидоров просит трое суток, вы про сутки... — Он осёкся, прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. Остановился у окна, глядя на дымящие трубы. Спросил, не оборачиваясь: — Сколько вам нужно ещё?

— Двое суток, — сказал Тимофей. — Может, трое. Мы почти нашли источник нестабильности, я пересчитываю распределительный контур...

— Сутки, — отрезал Юрий Петрович. — Двадцать четыре часа, ни часом больше. И если завтра в это же время система не будет готова к запуску — я отстраняю вас обоих. Сидорова — от конструкторской работы, Петрова — от станка. Будете таскать болванки в литейном, пока не поймёте, что план — не бумажка, это жизни.

Он повернулся. Иван разглядел в глазах директора огромную, нечеловеческую усталость человека, который взвалил на себя неподъёмный груз и не может его сбросить.

— Идите. Время пошло.

Вышли втроём — Иван, Тимофей и плетущийся чуть позади Круглов. В коридоре старый инженер на секунду задержался, тронул Ивана за рукав.

— Я хотел помочь, — сказал он тихо. — Но вы же видите...

— Вижу, — ответил Иван. — Спасибо, что попытались.

Круглов — маленький, ссутуленный человек с подрагивающей головой — кивнул и поспешил вернуться к работе. Тимофей прислонился к стене и закрыл глаза.

— Сутки, Вань. Он дал нам сутки.

— Значит, сделаем за сутки. Ты пересчитывай контур. Я ещё раз переберу распределитель. Может, дело в изоляции.

— А если не успеем?

— Успеем. Не впервой. — Иван хлопнул Тима по плечу, но в голосе уверенности прозвучало меньше, чем хотелось.

Санька ждал их у проходной, стоял, прислонившись к фонарному столбу, и, увидев лица взрослых, сразу всё понял. Не стал лезть с вопросами — только молча зашагал рядом, засунув руки в карманы своей необъятной робы. Это было хуже всего — когда даже Санька молчал. За последние дни Иван успел привыкнуть к его бесконечным комментариям, и теперь эта тишина давила на плечи тяжелее любого груза.

— Чего нос повесил? — спросил он, чтобы хоть как-то разбить молчание.

— А чего вы с дядь Тимом как в воду опущенные? — Санька не поддался. — Директор ругался?

— Это не твоя забота.

— А чья? — пацан глянул исподлобья. — Вы ж сами говорили: мы теперь вместе. Значит, и забота общая.

Иван не нашёл что ответить. Санька был прав — он сам втянул мальчишку в эту жизнь, и теперь тот имел полное право знать, что происходит. Но как объяснить двенадцатилетнему пацану, что такое план, директива, нестабильная клемма и директор, который не хочет ничего слышать?

— Завтра всё решится, — нашёлся Иван наконец. — Либо починим, либо нас с Тимом попрут в литейный.

— В литейный — это плохо?

— Это тяжело, но не смертельно.

— Ну, значит, не пропадём, — заключил Санька с неожиданной для своих лет твёрдостью. — Я, если что, тоже в литейный пойду, мне не привыкать к тяжёлому.

Иван усмехнулся и взъерошил ему волосы. Легче не стало, но тревога внутри чуть отпустила. До конца смены они работали как проклятые. Иван перебрал распределительный щиток, проверил каждый контакт, каждое соединение. Тимофей сидел над расчётами, бормотал себе под нос, зачёркивал, переписывал. К вечеру они знали немногим больше, чем утром, но одну вещь Иван понял точно: проблема была не в механике. Что-то в самой природе энергии Франконе сопротивлялось плавной регулировке на высоких мощностях. Будто сама энергия не хотела, чтобы её приручали.

Он вспомнил стихи Влады: «Терпение кончается, однако — вздохнёт и плюнет матушка-Земля». Может быть, энергия Франконе была не просто энергией? Может быть, она была частью чего-то большего — живущего по своим законам, которые нельзя обойти математикой? Эти мысли он гнал от себя – слесарю не положено философствовать, но они возвращались.

А на следующее утро за ним пришли. Раздался негромкий, как тень, дежурный возник в цеху, но все сразу поняли: пришли из органов. Дядя Митя, который как раз инструктировал новенького, осёкся на полуслове. Рабочие опустили глаза. Санька побледнел и схватил Ивана за рукав:

— Дядь Вань...

— Тихо, — сказал Иван. — Жди здесь.

Он шёл через заводской двор, холодный ветер хлестал по лицу. Мысли скакали, как испуганные кони: что? За что? Может, про старый цех узнали? Может, Тимофей где проболтался? Может, Влада?.. При мысли о Владе сердце сжалось. Если с ней что-то случилось, пока он тут крутит гайки...

В управлении, куда привели Ивана, было тихо и неприятно стерильно. Дежурный провёл его на второй этаж, в малый кабинет, и закрыл за ним дверь. За столом, спиной к окну, сидел человек. Иван не сразу разглядел его лицо — мешала фуражка, лежавшая на столе, и казённый китель. Собеседник поднялся навстречу и представился.

— Александр Орлов. Следователь НКВД.

Имя ничего не сказало Ивану. Он стоял, чувствуя, как внутри растёт напряжение: вызвали из цеха средь бела дня — значит, дело серьёзное. Орлов оказался невысоким, ладно скроенным мужчиной, с живыми, внимательными глазами. Держался следователь спокойно, без начальственной тяжести. Жестом указал Ивану на стул.

— Садитесь, Петров. Разговор будет долгий и важный, особенно для вас.

Иван сел. Орлов опустился напротив, положил на стол сцепленные в замок руки и несколько секунд молча разглядывал слесаря. Потом негромко, будто речь шла о чём-то обыденном, сказал:

— Я знаю, Петров, о чём вы сейчас думаете: за что? За старый цех? За ночные вылазки? Нет, не за это.

Иван напрягся. Если не за цех — тогда за что?Он ждал продолжения, и оно последовало — но совсем не такое, какого он ждал.

— Я знаю вас, Петров, не лично — заочно, через вашу невесту — Владиславу Мулину.

У Ивана пересохло во рту. Он не произнёс ни слова, но Орлов заметил, как дёрнулся его кадык, и слегка поднял ладонь в успокаивающем жесте.

— С ней всё в порядке. Сейчас объясню, почему я здесь и какое это имеет отношение к вам. — Он помолчал. — Влада попала в поле зрения органов после одного квартирника. К нам поступил рядовой сигнал, донос от «бдительного» гражданина. Её дело попало ко мне: я с ней поговорил, услышал её стихи, увидел её саму и понял — никакой она не враг. Она талантливый человек, который пишет то, что на душе. Я сделал для неё что мог — закрыл дело, дал свободный пропуск в свой кабинет, оставил контакт.

Орлов чуть усмехнулся:

— Она, знаете ли, упоминала вас. Не по моей просьбе — сама. Сказала: «Я пишу для мужа». Так я навёл справки о вас, Иван. И когда через пару недель мой коллега из Магнитогорска доложил о подозрительной активности вокруг чертежей некоего Сидорова, я запросил материалы. Увидел дело, в котором упомянут Иван Петров, слесарь, жених, о котором говорила Владислава.

Он развёл руками:

— Я взял дело себе не из сентиментальности — хотя, признаюсь, стихи вашей невесты мне понравились. Особенно строки про оранжевое свечение — она так точно описала то чувство, которое я сам испытал, когда впервые попал на завод. Дело я взял из практических соображений: знал о вас, знал о Владе, к тому же опыт в подобных расследованиях у меня имеется, а коллега мой ещё новичок.

Иван слушал, не перебивая. Внутри перемешались разные эмоции: тревога за Владу, недоверие к этому вежливому, слишком складно говорящему человеку и неожиданное облегчение: Влада под защитой. Орлов — кто бы он ни был — не типичный следователь, отрабатывающий донос, в нём чувствовалась человечность, и Иван сумел её распознать.

— Как она? — спросил Иван глухим голосом. — Вы сказали, с ней всё в порядке. Это правда?

— Правда. Она под присмотром моего помощника. У неё есть пропуск к нам, есть номер телефона для связи. И я отправил заявку на публикацию её стиха в заводскую газету. Если напечатают — она получит официальный статус поэта, это дополнительная защита. Поймите, Петров: я не мог не вмешаться. Увидел, что вам обоим грозит опасность — вам здесь, ей там, — и понял: я нужен, поэтому и вызвался лично.

Иван медленно, словно сбрасывая невидимый груз, выдохнул. Потом поднял глаза:

— Спасибо за неё.

— Пока не за что, — отозвался Орлов. — Благодарить будете, когда всё закончится. А сейчас нам с вами лучше перейти к делу.

Он достал из портфеля папку, раскрыл; на стол легли зернистые, но узнаваемые фотографии. Иван увидел себя и Тимофея у старого цеха. На третьем снимке с удивлением обнаружил смазанный силуэт человека в пальто.

— За вами и Сидоровым следят уже как минимум неделю. Этот человек, — Орлов ткнул пальцем в третий снимок, — предположительно, работает на иностранную разведку, и его интересуют чертежи.

Иван перевёл взгляд с фотографий на Орлова. Тот смотрел выжидающе, спокойно, без тени угрозы или превосходства.

— Теперь вы понимаете, почему я здесь? — спросил он.

— Кажется, да, — медленно произнёс Иван.

— Вы — ценные кадры, — осторожно начал Орлов. — Но в оперативном смысле мы вынуждены использовать вас как приманку. Продолжайте работать, делайте вид, что ничего о слежке не знаете. А мы будем наблюдать за теми, кто наблюдает за вами. Когда они выйдут на связь со своим резидентом — мы их возьмём.

Иван сидел, глядя на снимки, и в голове его медленно, как шестерни огромного станка, проворачивалась новая реальность. За ними следят, за Владой — присматривают. Он, Тимофей и Санька — теперь на крючке, а человек по фамилии Орлов держит в руках все нити.

— Есть одно условие, — сказал Иван наконец.

— Слушаю.

— Если со мной что-то случится... вы не бросите Владу. Обещайте.

В кабинете на несколько секунд стало тихо, Орлов не отводил взгляда — он смотрел на Ивана так, как смотрит человек, который услышал не просто слова, а то, что прячется за ними. В глазах чекиста мелькнуло уважение.

— Обещаю, — негромко, но твёрдо отозвался чекист. — Я уже это делаю и привык доводить дела до конца, своих я не бросаю.

Он помолчал, потом добавил:

— Пока вам грозит только слежка. Но если они поймут, что чертежи вот-вот уйдут в Москву, они начнут действовать быстрее и жёстче. Поэтому будьте вдвойне осторожны. Не выходите по ночам в цех без моего ведома и не обсуждайте ни с кем наработки. Пацану вашему скажите — пусть глядит в оба.

Иван вспомнил Саньку — как тот стоял у фонарного столба, засунув руки в карманы, и говорил: «Я, если что, тоже в литейный пойду». Внутри всё перевернулось от того, что и парню грозит опасность. Орлов объяснил про технологию двойного назначения, про то, что система Сидорова может быть использована на танках и самолётах, про то, что завод — не просто завод, а стратегический объект. Иван слушал и чувствовал, что жизнь только что стала на порядок сложнее. Всё обсудив, мужчины попрощались.

Иван вышел из управления, в голове шумело, но одна мысль грела: Влада не просто под присмотром — под защитой человека, который, кажется, действительно понимает цену словам. Он вернулся в цех, Санька бросился навстречу, забыв про станок:

— Дядь Вань! Вы целы? Вас не... это?

— Не, — Иван криво улыбнулся. — Просто поговорили. Один знакомый приехал.

— Знакомый из НКВД? — Санька прищурился. — Ничего себе знакомые у вас.

— Жизнь такая, — Иван положил руку на плечо пацана. — Давай работать, у нас на всё — сутки.

Вечером он рассказал всё Тимофею. Они сидели в закутке конструкторского бюро, при свете единственной лампы, и Тимофей слушал молча, вращая в пальцах затухшую папиросу. Когда Иван закончил, он долго молчал, потом спросил:

— Значит, за нами следят?

— Следят.

— И мы теперь приманка?

— Угу.

Тимофей помолчал, потом неожиданно устало, но искренне улыбнулся.

— Знаешь, Вань, а мне даже легче.

— Чего? — не понял Иван.

— Я боялся, что моя система не работает. Что это я ошибся. А если за ней охотятся шпионы — значит, она чего-то стоит, правда?

Иван скептически посмотрел на друга, хлопнул его по плечу:

— Ты, Тим, неисправим. Идём работать, времени мало.

Они просидели над чертежами до полуночи, перебирая возможные причины нестабильности — одну за другой. Ни одна не давала полного ответа. Тимофей исписал три листа формулами и в конце концов заснул прямо за столом, уронив голову на руки. Иван разбудил друга, прихватив с собой чертежи, товарищи отправились по домам. Лёжа на койке перед сном, Иван достал тетрадь Влады, захотелось перечитать «Узурпаторов».

«Терпение кончается, однако — вздохнёт и плюнет матушка Земля...»

Он перечитал эти строки дважды, трижды, вспомнил, как гудел сегодня накопитель — будто живое существо, которое загнали в угол и заставляют работать на пределе. Может быть, энергия Франконе и вправду была не просто открытием итальянского учёного, а чем-то, что невозможно покорить, — с чем можно только договориться? Он закрыл тетрадь и долго лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к себе. За стеной ворочалась Зоя — ей снова не спалось, Санька спал и во сне улыбался.

Влада стояла у окна и смотрела на звёзды. Она ещё не знала, что её стихи скоро попадут в редакцию, что её имя увидят в газете и что человек, который обещал ей защиту, сейчас сидит в малом кабинете Магнитогорского НКВД и разглядывает фотографию, на которой её Иван смеётся у проходной завода. Девушка ждала встречи с любимым как умела, как уже привыкла. И строка, ещё не написанная, уже складывалась в душе: «Я не буду бояться. Я буду ждать. И пусть это ожидание станет моей молитвой».

Глава 8

Ночь выдалась безлунной — как по заказу для тайных дел. Иван шёл к старому цеху знакомой дорогой, Санька привычно семенил рядом, на ходу дожёвывая краюху хлеба, которую сунула Зоя. Она теперь кормила их без прежнего кокетства, но и без прежней злости — делала своё дело, как привыкла. Может, смирилась с тем, что Иван не её человек, или устала злиться.

— Дядь Вань, — Санька облизнул пальцы, — а сегодня последняя ночь? Или опять директор срок перенесёт?

— Последняя, если не получится — завтра нас с Тимом снимут.

— А если получится?

— Тогда будем героями.

— Героями — это хорошо, — рассудил Санька. — Героям премию дают, я узнавал.

— Когда успел?

— А я много чего успеваю, — пацан довольно хмыкнул и поправил кепку.

У старого цеха их уже ждал Тимофей. Он не переминался с ноги на ногу, как обычно, а сидел на ящике у стены и что-то сосредоточенно черкал в блокноте при свете карманного фонарика. Увидел товарищей, захлопнул блокнот, поднялся навстречу:

— Я, кажется, понял. Помните, я говорил про распределительный контур? Так вот, я пересчитал нагрузку. Дело было не в механике и не в энергии как таковой, а в резонансе.

— В чём? — не понял Санька.

— В резонансе, — Тимофей оживился, и даже в полутьме было видно, как у него горят глаза. — Когда мы выходим на третью ступень, частота подачи энергии совпадает с собственной частотой медной обмотки. Возникает резонанс, и клемма греется не потому, что ток большой, а потому, что металл вибрирует. Понимаешь, Вань? Мы боролись со следствием, а не с причиной!

Иван слушал и чувствовал, как внутри зажигается осторожная надежда. Если Тимофей прав, то проблема решается не заменой клемм, а изменением частоты подачи. Это было простое решение, настолько простое, что не верилось.

— Ты уверен? — спросил он.

— На бумаге всё сходится. Осталось проверить на деле.

— Тогда пошли.

Они открыли цех, вошли. Тёмная, сейчас молчаливая медная сфера в два человеческих роста стояла в центре зала. Иван включил рубильник, и малый накопитель ожил: внутри зажглось знакомое оранжевое свечение, по медным бокам побежали блики. Тимофей склонился над приборами, колдуя с настройками.

— Я сместил частоту на полтора процента, — объяснил он. — Если расчёты верны, резонанса не будет. Давай пробную.

Иван повернул регулятор, первая ступень отозвалась ровным спокойным свечением. Вторая светилась ярче, но без пульсации. Он переглянулся с Тимофеем и перевёл на третью. Сфера загудела ниже, мягче, без прежнего надрывного воя. Оранжевый свет стал глубоким, янтарным.

— Держит, — прошептал Тимофей. — Смотри на клемму!

Клемма, которую они меняли трижды, оставалась холодной. Иван приложил к ней палец — металл был едва тёплым, ровно таким, каким и должен быть при нормальной работе накопителя. Он выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание.

— Работает, Тим. Работает.

Тимофей издал сдавленный победный вопль и хлопнул себя по колену. Санька подбежал ближе:

— Чего? Получилось? Правда получилось?

— Похоже на то, — Иван не сводил глаз с приборов. — Давай прогоним на полном цикле. Посмотрим, как поведёт себя на длинной дистанции.

Они последовательно прогнали систему на трёх ступенях с замерами на каждом этапе. Тимофей записывал показатели, сверялся с таблицами, бормотал себе под нос. Санька, осмелев, подошёл к самой сфере и стоял заворожённый, глядя, как внутри неё переливается оранжевый огонь.

— Красотища, — выдохнул он. — Как солнце в банке.

— Как сердце, — поправил Иван и сам удивился своему сравнению.

Через час непрерывной работы на третьей ступени Петров начал плановый обход. Проверил основную клемму, та оказалась холодной. Проверил соединения на распределителе — в норме. Проверил контакты на вторичном контуре — и остановился. Две клеммы, что шли от распределителя к системе охлаждения, были тёплыми. Не горячими — именно тёплыми, градусов сорок, не больше, но они не должны были греться вообще. Система охлаждения в тестовом режиме была отключена — ток через эти контакты не шёл.

Иван присел рядом, посветил фонариком. Медные пластины вокруг клемм были чистыми, следов конденсата и перегрева не было. Обычный на вид металл, стандартные соединения, но они грелись — и это было неправильно.

— Тим, — окликнул он друга. — Подойди.

Тимофей оторвался от блокнота, подошёл, присел рядом.

— Смотри. Вот эти две клеммы тёплые.

Тимофей потрогал клеммы пальцем, пожал плечами.

— Тёплые, да, но не горячие же.

— Они не должны греться вообще. Через них ток не идёт.

— Мало ли. Может, наведённый ток от основного контура — это в пределах нормы, Вань. Ты посмотри на основную клемму: она холодная! Главную проблему мы решили.

— Решили, — согласился Иван. — Но эта... Тим, я чую — тут что-то не так.

— Что именно?

— Не знаю, — Иван выпрямился, потёр затёкшую шею. — Не могу объяснить, просто нутром чую.

Тимофей вздохнул, снял очки, протёр их краем рубахи.

— Вань, я понимаю. Ты привык всё проверять по десять раз, но уже ночь, а утром мы должны дать отчёт. Если мы сейчас начнём разбирать вторичный контур, мы просто не успеем. А система работает. Работает, Вань! Ты сам видишь: третья ступень стабильна, основная клемма холодная, КПД — сорок четыре процента. Это прорыв.

— Сорок четыре? — переспросил Иван.

— Сорок четыре, — Тимофей улыбнулся. — На два процента выше, чем я рассчитывал. Мы перевыполнили собственный план.

Иван помолчал. Сорок четыре процента — это действительно был прорыв. Таких цифр не видел никто с тех пор, как старик Франконе запустил первые накопители. И всё же внутри сидел и грыз нутро червячок сомнения. Тимофей был прав во всём — кроме одного. Иван знал металл не головой — руками, кожей и особым чутьём, которое не опишешь в учебниках. И это чутьё сейчас говорило: остановись.

— Ладно, — сказал он наконец. — Прогоним ещё один цикл. Если клеммы не нагреются сильнее — я сниму возражения.

— Вот и славно, — Тимофей хлопнул его по плечу и вернулся к приборам.

Второй цикл прошёл так же образцово, как первый. Клеммы оставались тёплыми, нагрев не повышался. Основная клемма держала идеально. Санька прикорнул на ящике у двери и тихонько посапывал, уронив голову на грудь. Иван растолкал его, когда начало светать.

— Вставай, Ломоносов. Домой пойдём.

— Получилось? — Санька продрал глаза.

— Получилось. Пошли.

Они заперли цех, вышли в сизый предрассветный холод. Тимофей шагал впереди, будто пританцовывая, и непрерывно говорил — про резонанс, про частоты, про то, как они доложат Юрию Петровичу. Иван шёл молча, в голове прокручивая как молитву: тёплые клеммы от наведённого тока, греются в пределах нормы. Всё правильно, всё логично. Но глубоко внутри зудела старой раной тревога. Он всё вспоминал, как дядя Митя говорил в первый день: «Накопители — они как сердце: то ровно бьются, а потом раз и аритмия». Может, он просто слишком мнителен? Может, три бессонные ночи сделали своё дело?

— Ты чего молчишь? — Тимофей обернулся на ходу.

— Думаю.

— О клеммах?

— О них.

— Вань, — Тимофей остановился, положил руку ему на плечо, — я тебя уважаю. Ты лучший слесарь, которого я знаю. Но иногда ты слишком сильно перестраховываешься. Помнишь, как в детстве — прежде чем на велосипед, который мы собрали, сесть, ты его трижды проверил, хотя я тебе говорил: всё нормально. И всё было нормально. Так и сейчас. Доверься расчётам.

— Расчётам я доверяю, — ответил Иван. — А металлу — ещё больше.

Разошлись у общаги молча. Добравшись до барака, Иван поднялся в комнату, стащил сапоги, лёг на койку, закрыл глаза, но сон не шёл. Перед глазами стояли две маленькие, незначительные тёплые клеммы — но от них ощутимо веяло бедой.

В девять ноль-ноль утра, они стояли в кабинете Юрия Петровича. На этот раз здесь собралось больше народу: кроме Круглова и дяди Мити, присутствовали ещё два инженера из сегодняшней смены и грузный мужчина с одышкой, но важным лицом – парторг завода. Юрий Петрович сиял так, что, казалось, духота в кабинете происходила не от батарей, а от его энтузиазма.

— Докладывайте, — бодро сказал он, ожидая только единственно верный ответ.

Тимофей вышел вперёд, разложил на столе сводную таблицу, графики, расчёты. Говорил он чётко, по-учёному:

— Система плавной регулировки готова к запуску. Четыре полных цикла испытаний подтвердили стабильность на всех трёх ступенях. Прирост КПД — сорок четыре процента. Основная проблема, вызывавшая перегрев клеммы, была связана с резонансными колебаниями. Мы сместили частоту подачи на полтора процента — проблема устранена.

Юрий Петрович поднялся, обошёл стол и сгрёб Тимофея в медвежьи объятия.

— Голова! Я же говорил — золотая голова! — Он повернулся к остальным, всё ещё держа Тимофея за плечи. — Видите? Вот как надо работать! Не ныть, не искать оправдания, а думать и делать! Сидоров и Петров за четверо суток сделали то, что иные специалисты годами не могут!

Круглов сидел молча, опустив глаза. Парторг одобрительно кивал. Дядя Митя улыбался в усы.

— А ты, Петров? — Юрий Петрович отпустил Тимофея и шагнул к Ивану. — Доволен?

— Система работает, — тихо сказал Иван. — Это главное.

— Вот именно! Работает! — Юрий Петрович хлопнул его по плечу так, что Иван едва устоял. — Завтра запускаем на основном накопителе. Готовьте документацию. Представлю вас обоих к премии.

И тут Иван сказал то, что не мог не сказать:

— Юрий Петрович, разрешите. Я заметил на испытаниях одну деталь. Две клеммы во вторичном контуре греются без нагрузки. Сейчас это не критично, но я бы рекомендовал провести дополнительную диагностику перед запуском на основном накопителе.

В кабинете повисла тишина. Юрий Петрович медленно повернулся к нему. Улыбка сползла с его лица.

— Что значит — греются без нагрузки?

— Именно то, что сказал. Ток через них не идёт, а они тёплые. Возможно, наведённый ток, возможно, скрытый дефект изоляции. Я не могу точно сказать без вскрытия контура.

— И сколько времени займёт это вскрытие?

— Сутки. Может, меньше.

— Сутки, — повторил Юрий Петрович, и голос его приобрёл знакомые жёсткие нотки. — Петров, ты издеваешься? Мы только что согласовали запуск. Москва ждёт рапорта. Завод ждёт металл. А ты предлагаешь всё отложить из-за каких-то тёплых клемм?

— Из-за потенциально опасных клемм, — поправил Иван. — Я этот металл с закрытыми глазами чую, товарищ директор. Он не выдержит.

— Не выдержит, — Юрий Петрович прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. — А ты знаешь, Петров, кто ещё говорит такие слова? Старые спецы, те, что годами саботируют любые новшества, прикрываясь осторожностью.

Круглов вздрогнул, но промолчал. Иван чувствовал, как на него обращаются удивлённые, сочувствующие, настороженные взгляды всех присутствующих.

— Я не спец, — сказал он без капли смущения. — Я слесарь, и я отвечаю за свою работу. Если я вижу проблему — я о ней говорю. Это не саботаж, а ответственность.

— Ответственность? — Юрий Петрович резко повернулся к нему. — А кто будет отвечать перед Москвой за срыв сроков? Ты? Или, может, Сидоров? — Он кивнул на Тимофея. — Твой друг говорит, что система готова. Ты говоришь, что нет. Кому мне верить?

— Обоим, — сказал Иван. — Система готова, но есть нюанс, который может выйти боком. Я не предлагаю отменять запуск. Я предлагаю дать мне сутки на проверку.

— Сутки, — Юрий Петрович покачал головой. — У тебя было трое суток, потом ещё сутки. Сколько можно?

Он остановился, помолчал. Потом, не глядя на Ивана, сказал:

— Запуск состоится завтра по графику. Готовьте документацию. Все свободны.

Иван стоял, чувствуя, как внутри закипает злость бессилия. Он сделал всё, что мог, сказал всё, что должен был сказать, его не услышали. Вернее, услышали, но не захотели слушать. Он вспомнил Круглова — как тот бледнел и вжимался в стул на каждом совещании. Теперь он понимал старого инженера лучше, чем хотел бы.

— Разрешите идти? — спросил он.

— Идите, — бросил Юрий Петрович, не оборачиваясь.

В коридоре Тимофей догнал его:

— Вань, ну зачем? Зачем ты это сказал? Всё же было хорошо!

— Хорошо, но не до конца, — Иван шёл быстро, не сбавляя шага. — Ты видел эти клеммы, Тим. Они греются.

— Но не критично же! Мы прогоняли два цикла — и ничего не случилось. Может, ты правда переутомился?

Иван остановился, повернулся к другу:

— Скажи честно, как инженер, а не как человек, который хочет получить премию. Ты можешь объяснить, почему греются эти клеммы?

Тимофей замялся, отвёл глаза:

— Наведённый ток. Возможно, индукция от основного контура...

— Возможно? — переспросил Иван. — Ты готов запускать систему на основном накопителе, где энергии в десять раз больше, и ты говоришь «возможно»?

— Я проверю сегодня ночью, — тихо сказал Тимофей тихо. — Дам тебе полный расчёт.

— Утром у нас запуск, — напомнил Иван. — Если ты хочешь всё проверять нужно идти сейчас.

Он развернулся и пошёл в цех. Санька, как всегда, ждал его у станка. Увидел лицо Ивана и всё понял без слов.

— Опять поругались?

— Опять. Но теперь с директором.

— С директором — это хуже, — заметил Санька. — Директор — главный. Если с ним поругаться — могут уволить.

— Не уволят. Мы теперь герои. — Иван криво усмехнулся. — Герои, которые переутомились. Давай работать. Завтра запуск.

Весь день прошёл в подготовке. Проверяли основной накопитель — огромную сферу размером с крестьянскую избу, установленную в центре главного цеха. Подключали кабели, тестировали соединения. Иван работал молча, сосредоточенно, но мыслями всё время возвращался к тем двум клеммам. Тёплые без тока. Почему?

Вечером, перед самым концом смены, он один, без Саньки и Тимофея снова пошёл в старый цех. Включил малый накопитель, прогнал на первой ступени, потом на второй, потом на третьей. И снова — две клеммы во вторичном контуре стали тёплыми. Не горячими, но когда Иван приложил к ним палец, ему показалось, что тепло идёт не от металла, а сквозь металл. Как будто что-то глубоко внутри, за медной обмоткой, дышало и нагревало контакты своим дыханием. Он выключил накопитель, постоял в тишине, глядя на тёмную сферу. Потом запер цех и пошёл домой. Ночью, когда Иван уже спал, в старом цехе раздался негромкий скрежет. Дверь, запертая на висячий замок, тихо, аккуратно, без лишнего шума открылась.

Двое людей в тёмных пальто проскользнули внутрь, включили карманные фонарики. Они знали, куда идти, — знали расположение верстака, знали, что чертежи Тимофей по забывчивости оставил в ящике под верстаком, а не унёс с собой, как делал это раньше. Один из них достал из кармана маленький фотоаппарат. Другой раскладывал листы, подсвечивая фонариком. Щелчки затвора не были слышны на фоне гула завода. Через пятнадцать минут всё было кончено. Чертежи вернулись в ящик. Двое в пальто выскользнули в ночь, и дверь старого цеха закрылась за ними так же тихо, как открылась. На полу остался только едва заметный неразличимый след от сапога, присыпанный землёй.

Иван спал в бараке, и ему снилась Влада. Она стояла на берегу реки и читала стихи. Оранжевое свечение за её спиной дрожало, пульсировало, и вдруг он понял: это пульсирует не свет, это пульсирует ОНО — то, о котором писала любимая. Иван проснулся в холодном поту когда за окном уже был виден рассвет.

Всё было спокойно, но Иван чувствовал — это спокойствие перед бурей. Сегодня в девять ноль-ноль они запустят систему. И две тёплые незначительные клеммы, о которых он не мог забыть ни днём ни ночью, напоминали теперь два маленьких, едва тлеющих уголька — тех, из которых потом разгорается пожар.

Глава 9

Утро тянулось подобно сиропу, как бывало всегда перед важным событием. Иван пришёл в цех затемно, проверил каждый узел, осмотрел соединения и отдельно проверил клеммы. Основной накопитель молча взирал на Ивана с высоты своего непомерного роста. Даже выключенный он внушал благоговейный ужас, и слесарь застыл напротив, вглядываясь в бездну огромного брюха-резервуара.

Тимофей объявился за час до пуска. Иван заметил бледное, словно стена, лицо друга. Если не считать этой детали, инженер был собран: при галстуке и с новой планшеткой, которую где-то раздобыл специально для торжественного случая.

— Нервничаешь? — спросил Иван.

— Есть немного, — признался Тимофей. — А ты?

— Тоже.

Они помолчали, глядя на сферу. Потом Тимофей тихо отметил:

— Я проверил вторичный контур, клеммы, о которых мы говорили, греются, но в пределах нормы. Расчёты подтверждаю.

— В пределах нормы, — повторил Иван. — А если норма неверная? Если мы не знаем, какая норма должна быть на третьей ступени?

— Тогда мы узнаем это сегодня.

Иван хотел ответить, но в цех уже потянулись люди. Первым вошёл Юрий Петрович в наглаженной косоворотке и при ордене. Круглов держался чуть позади, дядя Митя шёл за директором с красной повязкой на рукаве. Дальше зашли парторг, ещё несколько человек из заводоуправления и Александр Орлов. Мужчина остался стоять в тени у стены, но Иван заметил его мгновенно. Орлов поймал его взгляд и едва заметно кивнул.

— Товарищи! — голос Юрия Петровича перекрыл гул цеха. — Сегодняшний день войдёт в историю: мы запускаем систему плавной регулировки — первую в Советском Союзе, а возможно, и в мире. Весь мир смотрит на нас, и мы должны доказать, что советская наука — лучшая в мире. Это, — он махнул рукой в сторону накопителя, — разработка нашего инженера Сидорова и нашего слесаря Петрова. Они сделали то, что другим казалось невозможным, и теперь мы увидим, как энергия Франконе начинает служить стране с удвоенной мощью!

Рабочие и гости захлопали, Тимофей покраснел как рак, Иван остался неподвижен и не сводил глаз с накопителя. «Весь мир смотрит на нас», — повторил он про себя. Красивые слова, только от них веет не гордостью, а тревогой.

— Сидоров, запускай, — скомандовал Юрий Петрович.

Тимофей подошёл к новому, специально собранному под эту систему пульту, на котором красовались медные рукоятки и эмалевые циферблаты. Весь цех замер в ожидании, и стало слышно, как на фоне ухает паровой молот да гудит вентиляция.

— Первая ступень, — объявил Тимофей и повернул рукоятку.

Сфера привычно низко загудела. Внутри неё зажглось ровное успокаивающее оранжевое свечение. Стрелки на приборах дрогнули и медленно поползли вверх.

— Первая ступень стабильна, — доложил Тимофей. — Перехожу на вторую.

Вторая ступень добавила яркости свету. Теперь сфера уже не просто светилась — она пульсировала, как живое сердце. Оранжевые блики заплясали по стенам цеха, по лицам рабочих, по медным трубам, оплетавшим потолок.

Иван пристально смотрел на приборы: основная клемма держала идеально — Тимофей не соврал.

— Вторая ступень стабильна, — голос Тимофея окреп, в нём зазвучала гордость. — Перехожу на третью!

Иван оторвал взгляд от приборов и встретился со взглядом друга: вот он, момент истины. Клеммы во вторичном контуре сейчас покажут себя и либо выдержат, либо...

— Третья ступень! — объявил Тимофей и повернул последнюю рукоятку.

Сфера мощно загудела, Ивану показалось, что по полу прошла волна вибрации. Свечение стало ярким, ослепительно-янтарным, с золотыми прожилками. Стрелки на приборах вздрогнули и замерли в зелёной зоне. По цеху пронёсся людской гул: рабочие ахнули, кто-то, не сумев сдержать восторг, зааплодировал.

— Работает! — выдохнул Тимофей. — Вань, ты видишь? Работает!

Юрий Петрович шагнул вперёд, встал рядом с Тимофеем и положил руку ему на плечо.

— Поздравляю, Сидоров. Поздравляю, Петров. Вы сделали это.

Иван не ответил, он смотрел на приборы вторичного контура.

Стрелки стояли в зелёной зоне, но рабочий продолжал вглядываться в показатели. Он будто уловил едва заметное дрожание воздуха над медными контактами, словно тепло быстро нарастало.

Тем временем Тимофей уже принимал поздравления: Круглов подошёл к нему, сухо, но со взглядом, полным уважения, пожал руку. Парторг хлопал по плечу. Рабочие окружили пульт, разглядывали приборы и галдели. Юрий Петрович говорил о рапорте в Москву, о премии, о переходящем знамени.

Иван остался возле распределительного щитка один, глядя на стрелки приборов. Они нервно дрожали в зелёной зоне, мелкой, почти незаметной рябью.

— Чего маешься, Петров?

Он обернулся. Дядя Митя подошёл по-стариковски, шаркающей походкой и остановился рядом с ним. Красная повязка на рукаве сбилась, он поправил её и, прищурив взгляд, всмотрелся в приборы.

— Работает система, все радуются, один ты как на похоронах.

— Работает, — согласился Иван. — Только вот эти две клеммы, дядь Мить, без нагрузки греются. Я Тимофею сказал, он ответил, что всё в пределах нормы.

Дядя Митя помолчал, разглядывая щиток. Потом вздохнул:

— Я, Ваня, на этом заводе с самого его основания, ещё когда тут степь была и только строили бараки из фанеры. Всякое видел. — Он понизил голос: — В двадцать пятом старый накопитель на Путиловском взорвался. Тоже никто не ждал, инженеры говорили: расчёты верные, всё в норме. Троих тогда похоронили.

Иван перевёл взгляд на накопитель. Сфера гудела равномерно, но что-то в её гуле ему не нравилось, как будто слишком высоко, на пределе слышимости, звенел какой-то обертон.

— Я этот металл с закрытыми глазами чую, дядь Мить, — тихо произнёс Иван. — Он не выдержит не сегодня, так завтра.

— Может, и не выдержит, — согласился дядя Митя. — А может, и выдержит. Только ты вот что запомни: Франконе не для того свою энергию открыл, чтобы мы её насиловали. Она как необъезженный конь: везёт, пока её любят и понимают. А начнёшь кнутом погонять, да ещё и спешить, обгоняя ветер, — сбросит к чертям.

— Я не про энергию думаю, — ответил Иван. — Я про людей: Тимофей хороший, он гений, но он не чувствует того же, что я. А директору ясное дело нужно всех обогнать, первыми быть.

Дядя Митя кивнул, будто услышал то, что и ожидал услышать.

— Чувствуешь, — задумчиво произнёс он. — Это правильно, ты держись этого чувства, Ваня. Сейчас многие его теряют. Спешка до добра не доводит. У нас вечно так: сначала сделаем, чтобы всех обогнать, а потом думаем, как бы это нам боком вышло. И Тимка тоже про спешку знает, хоть и в моменте забыл об этом. Ты ему напоминай об этом почаще. – Он похлопал Ивана по плечу и отошёл к рабочим.

Иван остался у щитка. Он смотрел на стрелки приборов и думал о том, что старый мастер сказал больше, чем планировал. Он говорил даже не про накопитель, а про всю их жизнь. Про страну, которая летит вперёд, обгоняя само время, и не слушает тех, кто боится этого полёта. Про людей, которые забыли, что они живые, а не просто винтики в огромном механизме. Про молчаливую энергию, которую можно любить или насиловать, и от этого выбора зависит вообще всё.

Конечно, в этот момент он вспомнил стихи Влады.

«...Терпение кончается, однако — вздохнёт и плюнет матушка Земля...».

Может быть, дядя Митя говорил о том же, только другими словами?

— Дядь Вань! – Сквозь толпу протиснулся взволнованный Санька. — Я тут ходил, смотрел... эти, которые в пальто... крутились у цеха утром. Я их запомнил: один — высокий, в сером пальто и шляпе, другой — пониже, в чёрном. Они стояли у дальнего угла и смотрели на цех и тихо переговаривались, а когда я подошёл поближе, быстро ушли.

— Они тебя разглядели? — тише спросил Иван.

— Не, я за ящиками прятался. Они меня не видели, но я их – да. Они что-то записывали в блокнот, дядь Вань.

Иван поймал взгляд Орлова, и тот подошёл ближе, с невозмутимым и оттого немного жутким лицом.

— Петров, — тихо сказал он. – Если что-то пойдёт не так — немедленно докладывайте мне. А ты, малый, — он повернулся к Саньке, — молодец, держи глаза открытыми.

Санька просиял, несмотря на ужас от фигуры нового знакомого. Похвала от человека из НКВД стоила для него больше, чем все пироги вместе взятые. Он комично вытянулся, как солдат, и чётко ответил:

— Будет сделано, товарищ Орлов.

Орлов неожиданно тепло улыбнулся и отошёл к своим оперативникам. А Иван положил руку на плечо пацана:

— Ты, конечно, герой, Саня, но больше так не рискуй. Если они тебя заметят — всё.

— Не заметят, — уверенно ответил Санька. — Я маленький, меня никто не замечает.

— Я-то заметил.

— Ну так вы — другое дело, дядь Ваня.

Иван не нашёлся, что ответить, и просто взъерошил пацанёнку волосы.

Минуло полчаса, система работала без перебоев. Тимофей отошёл от пульта, разговаривал с Кругловым, показывал ему графики и чертежи. Юрий Петрович уехал в заводоуправление — его ждали другие дела. Рабочие разошлись по своим местам.

В цехе остались только дежурная смена, Тимофей, Иван и Санька, который тёрся у двери и делал вид, что подметает стружку. Иван не отходил от приборов, каждые пять минут он проверял показатели вторичного контура. Клеммы медленно, но неуклонно грелись. Температура поднялась на десять градусов за полчаса, это было немного, но динамика ему не нравилась.

— Тим, — позвал он. — Подойди.

Тимофей нехотя оторвался от разговора с Кругловым, подошёл.

— Смотри: температура медленно поднимается.

Тимофей склонился над приборами, сверился со своими расчётами.

— Вань, всё в пределах нормы. Я же говорил: наведённый ток даёт нагрев, но постепенно он стабилизируется. Через час выйдет на плато.

— А если не выйдет?

— Выйдет, — отрезал Тимофей. — Я всё просчитал. Ты мне веришь или нет?

Иван не ответил. Он верил Тимофею — верил в его талант, в его расчёты, в его искренность. Но он знал и другое: ни один расчёт не может учесть абсолютно всех внешних факторов.

Металл живёт своей жизнью, энергия Франконе — своей. И когда они встречаются, случается то, что не способна предсказать ни одна формула. Особенно если считающего торопить. Слесарь отошёл от приборов и встал так, чтобы видеть накопитель целиком. Сфера гудела, пульсировала и светилась. В жерле переливались оранжевые вихри — завораживающее зрелище. Иван смотрел на них, ему казалось, что он видит живое существо, которое не хочет быть приручённым.

А потом случилось то, чего он ждал и боялся. Сначала раздался сухой, резкий, как выстрел, треск, потом загорелась ослепительно-яркая, белая с оранжевым отливом вспышка. А сразу после зазвучал негромкий, резкий, от силы которого вздрогнули стены цеха, хлопок.

Ивана отбросило назад, но он успел зажмуриться и прикрыть лицо рукой. Справа от него закричали, зазвенело разбитое стекло и запахло обугленной медью.

Когда он открыл глаза, цех стоял погружённый в дымовую завесу, сквозь серую пелену Иван разглядел: накопитель цел, сфера устояла, но распределительный щиток вторичного контура весь был разворочен. Видимо, взорвались клеммы, разметав вокруг себя куски меди и эмали. Молодой парень из рабочих дежурной смены лежал на полу и держался за плечо, под пальцами его виднелась кровь.

Но самое тревожное было другое: даже после взрыва накопитель продолжал низко, надсадно гудеть, и сквозь этот гул пробивалась мелкая, неприятная вибрация, которая ощущалась в зубах и в костях. Как будто внутри сферы продолжался какой-то процесс, который уже нельзя было остановить, словно энергия, которую они разбудили, всё ещё не желала успокаиваться.

— Врача! — заорал Иван, бросаясь к раненому. — Быстро врача!

Тимофей стоял у пульта, белый как мел. Он смотрел на развороченный щиток и не мог отвести от него глаз. Губы инженера шевелились, но слов было не разобрать.

— Тим! — Иван схватил друга за плечо, встряхнул. — Тим, очнись! Надо людей вывести и глушить эту чёртову сферу, она всё ещё вибрирует!

Тимофей вздрогнул, посмотрел на Ваню невидящими глазами. Потом медленно, словно робот, повернулся к дверям:

— Люди! Всем покинуть цех! Быстро!

Началась суматоха: рабочие побежали к выходу, двое помогали раненому, тащили его к дверям. Санька, забыв про страх, уже тащил неизвестно где раздобытое ведро с песком — на случай, если загорится проводка. Иван в последний раз оглядел цех: огня не было, накопитель будто жаловался на боль и отказывался умирать, гудел и вибрировал.

Орлов появился в дверях через пятнадцать минут. Он был спокоен, то есть спокоен так, как бывают спокойны люди, которые ждали чего-то подобного. С ним оказались двое оперативников и врач.

— Доложите, — коротко приказал он, приближаясь к Ивану.

— Произошёл взрыв во вторичном контуре. Две клеммы не выдержали нагрева. Есть один раненый, обломок попал в плечо, жить будет. Накопитель цел, но я бы рекомендовал отключить систему до выяснения причин аварии. Он до сих пор вибрирует — это ненормально.

— Уже отключили?

— Тимофей обесточил пульт, — Иван кивнул в сторону друга. Тот неподвижно сидел на ящике у стены, опустив голову. Врач хлопотал над раненым, оперативники осматривали место взрыва.

Орлов подошёл к щитку, присел, внимательно рассмотрел оплавленные контакты. Потом встал, отряхнул колени.

— Это не диверсия, — сказал он негромко. — Я видел диверсии и отличать их научен, это техническая ошибка.

— Я знаю, — ответил Иван.

— Тогда почему это случилось?

Иван помолчал, он понимал, что сейчас решается многое. Можно сказать всю правду: Тимофей проигнорировал предупреждение, гнался за результатом, не захотел ждать. Можно сказать — и тогда Тимофея отстранят, а может, и отдадут под суд. А можно...

— Мы оба виноваты, — наконец сказал он. — Система работала прекрасно, но мы не учли нагрев вторичного контура. Я видел нагрев на испытаниях, но решил, что это в пределах нормы, спросил Тимофея, и он подтвердил расчётами. Мы оба ошиблись.

Орлов посмотрел на него пристальным, изучающим взглядом, потом кивнул:

— Понятно. Спешка — плохой советчик. Но кто же теперь признает, что нас торопили? — Он помолчал, затем добавил: — Запротоколируете письменно, а пока идите к Сидорову, ему сейчас рядом нужен друг.

Иван подошёл к Тимофею, сел рядом, товарищ не поднял головы.

— Тим.

Молчание.

— Тим, это не конец. Мы во всём разберёмся, починим, сделаем систему лучше.

Тимофей медленно поднял глаза. В них стояли злые, обессиленные слёзы человека, который верил в свою правоту и ошибся.

— Ты им сказал, — проговорил он глухо. — Ты сказал им то, что они хотели услышать, сказал, что мы оба ошиблись.

— Это правда, Тим.

— Правда? — Тимофей вдруг вскочил, поддавшись начавшейся истерике. — Ты им сказал, что мы оба виноваты! Но кто из нас предупреждал? Кто говорил: «Клеммы греются, надо перепроверить»? Кто просил начальство дать нам ещё сутки? Ты! Ты был прав, Ваня, а я — нет. И теперь ты выставляешь это так, будто мы оба дураки, которые чего-то не учли!

— Я выставляю это так, чтобы тебя не сняли с должности, — тихо отозвался Иван. — Чтобы тебя не отдали под суд за халатность и чтобы у тебя остался шанс всё исправить.

Тимофей замолчал, он стоял, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки.

— Я не просил тебя меня покрывать, — сказал он наконец.

— А я и не покрываю. Я сказал правду: мы оба ошиблись. Ты — в расчётах, я — в том, что не настоял на своём. Это и есть правда.

— Это твоя правда, — Тимофей отвернулся. — А моя в том, что я один виноват и ты это знаешь.

Он направился к выходу, не оборачиваясь. Санька рванулся было за ним, но Иван остановил пацана:

— Не надо. Пусть побудет один.

— Дядь Вань, — Санька посмотрел на него снизу вверх, — а дядь Тим теперь с нами не будет дружить?

— Будет. Просто сейчас ему больно, когда больно — хочется, чтобы кто-то другой был во всём виноват.

Орлов закончил осмотр, подозвал оперативников, отдал короткие распоряжения. Потом подошёл к Ивану:

— Я отправляю рапорт в Москву, что причина аварии — техническая ошибка, исключая возможность диверсии. Вы с Сидоровым временно отстраняетесь от работы до полного выяснения обстоятельств, но я порекомендую допустить вас к восстановлению системы. Всё-таки вы её лучше всех знаете.

— Спасибо.

— Не за что. — Орлов помолчал, потом добавил: — Я ценю то, что вы сделали, Петров. Сказать правду и не подставить при этом друга умеют немногие.

— Это не умение, — ответил Иван. – Так было правильно.

— Правильно, — повторил Орлов. — Хорошее слово, которое встречается всё реже.

Он ушёл, остались только Иван, Санька и огромная медная сфера, которая теперь казалась не торжествующей, а раненой. Она всё ещё тихо гудела и вибрировала — как будто внутри неё продолжался невидимый, уже неподконтрольный человеку процесс.

— Пойдём домой, Саня, — сказал Иван. — На сегодня всё.

Они вышли из цеха, обернулись на завод: там продолжали стучать молоты, дымить трубы, перекликаться друг с другом рабочие. Никто из них ещё не знал об аварии, но Иван был уверен, что через час новость разлетится по всему комбинату. И тогда начнётся: пересуды, слухи, поиски виноватых.

Но до тех пор было тихо, только ветер гнал по двору сухие листья, а высоко в небе Санька заметил кружащую над ними крупную степную птицу.

Вечером Иван уселся на крыльцо барака и закурил. Санька уже спал, он набегался и устал за день. Зоя не показывалась — то ли ещё обижалась, то ли просто не хотела мешать. Иван думал о Тимофее: о том, как легко было бы сказать всю правду и остаться чистым, строить свою жизнь дальше, погубив жизнь друга. Как это вообще можно было допустить?

И ещё он думал о том, куда они все так спешили. Тимофей, Юрий Петрович, да и он сам гнались за рекордом, хотели быть первыми, доказать всему миру величие своей страны, в итоге получили взрыв, ранение рабочего и чудовищную вибрацию, которая до сих пор отдавалась у него в костях.

Иван вытянул из кармана тетрадь Влады, пролистал до знакомой страницы. «Узурпаторам». Глаза нащупали знакомые строки, и он медленно, вполголоса, словно пробовал на вкус слова, прочитал их:

«Терпение кончается, однако —

Вздохнёт и плюнет матушка Земля,

Встряхнется, как промокшая собака —

И отлетят паршивцы от руля...»

Иван сглотнул ком, вставший в горле, и пролистал ещё несколько страниц. Его взгляд остановился на новом стихе, который словно специально подвернулся на глаза.

«Мы не думаем. Мы прямо к цели

Пролагаем самый краткий путь.

Достигаем в срок чего хотели

(Мы хотели? Да, на самом деле!)

Кто бы нас решился упрекнуть?

Не скули о рисках и просчётах,

Если не предатель и не трус

(Если да, дрожи - узнаем, кто ты!)

Мы страну построим, как по нотам,

Ни на шаг не изменяя курс...»

О чём она писала? Как он раньше мог не заметить этих строк? Иван вгрызался в буквы, как нищий в корку хлеба, пока не дошёл до конца.

...Пропасть катастрофы без различья,

Без суда глотает всё подряд.

Погляди: над мертвым пепелищем

Нашего недавнего величья

Лишь дымки и ангелы парят.»

Он захлопнул тетрадь. Как же так получилось? Влада писала не про эту аварию, но сегодня эти стихи попали точно в цель. Иван думал о том, что любой прорыв, вероятно, имеет свою цену, и цена эта — не только пот и кровь рабочих, но и то, что нельзя измерить приборами.

Он затушил папиросу, встал и пошёл обратно в дом. Положил тетрадь под подушку, лёг на койку, закрыл глаза и почти сразу уснул, хотя ожидал, что ночь окажется бессонной. За всё придётся платить, но сегодня ночью жизнь решила дать Ивану передышку.

Глава 10

Влада узнала об аварии из всесоюзной газеты, которую принесли в бухгалтерию в понедельник утром. Кто-то из сотрудниц забыл мятый, с оторванным уголком, номер на общем столе. На четвёртой полосе, в разделе «Вести с пятилетки», девушка заметила короткую заметку, название которой и привлекло её внимание: «Испытания на Магнитогорском комбинате». Строки, которые Влада выучила наизусть прежде, чем успела осознать их смысл, прочно засели в голове:

«Произошёл взрыв во вторичном контуре большого накопителя. Есть один пострадавший. Разработчики внедряемой системы — инженер Т. А. Сидоров и слесарь И. С. Петров — временно отстранены от работы до окончания расследования. Причины и обстоятельства случившегося выясняются».

Перед глазами стояла влажная пелена, в голове настойчиво циркулировали мысли: Как там Иван? Здоров ли? Почему не написал телеграмму?

Девушка скомкала газету, бросила в корзину, спустя мгновение достала, расправила и перечитала снова. Об Иване ничего, только фамилия, должность и короткое «отстранён».

Весь день она просидела как на иголках. Цифры в ведомостях двоились, строки плыли в глазах. Клавдия Петровна, пожилая коллега, несколько раз спрашивала, не заболела ли она, не нужна ли помощь. Влада мотала головой и продолжала механически, бездумно, лишь бы занять руки щёлкать счетами.

Вечером, добравшись до дома, Влада бросилась к столу, доставая на ходу бумагу, перо, чернила, написала: «Ваня, я узнала про аварию. Ты жив? Здоров? Почему не сообщил?» — и остановилась. Что дальше? Что ещё можно сказать, когда каждое письмо идёт неделю в одну сторону, когда между вами двумя простирается степь, заводы, НКВД и целая эпоха, которая не терпит слабости?

Девушка отложила перо, письмо сейчас выйдет слишком испуганным. Таким письмом она только добавила бы ему тревоги — а у него и без того хватало забот. Она подождёт, пока он напишет сам. Влада хорошо знала Ивана, верила ему, а потому понимала: если бы он мог написать — он бы это сделал. Молчание означало одно из двух: либо у него сейчас нет сил говорить о случившемся, либо ему запретили.

Через два дня после события её неожиданно вызвали в отдел кадров. Начальник, пожилой мужчина с отёкшим лицом и вечно дымящейся папиросой в углу рта, даже не предложил ей сесть. Он рылся в бумагах, не поднимая головы, и монотонно, без интонации, словно зачитывал сводку произнёс:

— Мулина, переходишь в отдел снабжения, у них троих на службу забрали, работать некому, план срывается. Приказ уже подписан, завтра выходишь в первую смену.

— Но я бухгалтер, — робко заметила Влада. — Я никогда не работала в снабжении.

— Там нужны руки, — перебил он, по-прежнему не глядя на неё. — Руки вижу — справишься. Не боги горшки обжигают.

— А кто будет вести мои ведомости?

— Распределим нагрузку по оставшимся бухгалтерам. Иди, Мулина, у меня ещё двадцать человек не расставлены.

Не поднимая глаз, он выдохнул облако дыма и потянулся к следующей папке, обозначая, что разговор окончен. Влада постояла ещё несколько секунд, глядя на его макушку с проступающей лысиной, прежде чем выйти в коридор. Там она прислонилась к стене и закрыла глаза. Снабжение — это дыра, которую нужно было заткнуть хоть бухгалтером, хоть уборщицей, хоть чёртом лысым — лишь бы план не трещал по швам.

Отдел снабжения находился на первом этаже заводоуправления, и уже с порога Влада поняла, что прежняя работа была почти раем. Здесь оказалось нестерпимо шумно, накурено, тесно. Вдоль стен громоздились ящики с образцами, мешки с какими-то деталями, тут и там раскинулись кипы накладных. Посреди комнаты громоздился массивный стол, за которым сидели трое: двое мужчин в засаленных пиджаках и женщина в выцветшей косынке.

— Новенькая? — спросила женщина, не поздоровавшись. — Садись вон туда. Телефон видишь? Это твой, будешь обзванивать склады и выбивать наряды.

— Наряды на что?

— На всё. На медь, на эмаль, на трубы, на крепёж. У нас план горит, а смежники не отгружают. Будешь их уговаривать.

Влада села на указанное место. Перед ней лежал длинный, на трёх страницах, исписанный убористым почерком список номеров. Рядом стоял старый, с треснувшим корпусом и перемотанным изолентой шнуром телефонный аппарат. Девушка сняла трубку, набрала первый номер и с этого мгновения её жизнь стала больше походить на пытку.

Первые несколько дней она просто не справлялась: на том конце провода кричали, угрожали, бросали трубку. Смежники требовали взаимных уступок, которые Влада не имела права давать. Поставщики врали про отсутствие товара на складе, хотя она знала — товар есть, просто его придерживают для тех, у кого есть блат. Коллеги по отделу — Раиса, Семён и Лёва — относились к ней снисходительно. Настоящее столкновение произошло на четвёртый день.

В то утро Влада пришла раньше всех — хотела разобрать накладные за прошлую неделю, в которых до сих пор путалась. Девушка разложила бумаги на столе, включила настольную лампу и углубилась в работу. Вскоре дверь распахнулась впуская внутрь Раису, что пришла вместе с Нюрой, которую Влада видела мельком, но с которой ещё не общалась. Они не заметили девушку за стопкой бумаг или сделали вид, что не заметили.

— ...говорю тебе, прислали барышню, — цедила Раиса, стряхивая пепел прямо на пол. — Интеллигенция, мать её. Сидит неженка, трубку двумя пальцами держит. Ты слышала, как она вчера со складом разговаривала? «Будьте добры». Я чуть не сдохла со смеху. Будьте добры! Им надо в морду плюнуть, а она — «будьте добры».

— А чего ты от неё хотела-то? — лениво отозвалась Нюра, усаживаясь за стол. — Из бухгалтерии к нам припёрлась. Совсем начальство с ума посходило. Они там настоящей работы не знают.

— Верно, — хмыкнула Раиса. — Вчера смотрю: сидит бледная, губы дрожат. Думаю: сейчас заревет. Но нет, может, и выдрессируем, а нет — сама сбежит.

Влада сидела и чувствовала, как горят щёки, будто их отхлестали ладонью. Она хотела встать, выйти, сказать что-нибудь резкое — но слова застряли в горле. Девушка покорно слушала, как две женщины обсуждают её, словно партию бракованного металла. В какой-то момент Раиса обернулась, заметила её, но не испытала и тени смущения.

— А, ты уже здесь? Подслушиваешь? — Она недобро усмехнулась. — Ну, раз ты тут, давай-ка работай. Звони на третий склад и скажи: если сегодня до обеда не отгрузят крепёж по наряду сорок семь-дробь-три, я лично приеду и вытрясу из них всё, что они припрятали для левых заказов. Поняла? Повтори.

— Склад три, наряд сорок семь-дробь-три... — начала Влада, но голос сорвался и дрогнул.

— Громче! — рявкнула Раиса. — Ты не в бухгалтерии, Мулина. Тут если мямлить — сожрут. Давай, звони, а мы послушаем.

Женщина подошла ближе к Нюре, уселась на край стола, скрестив руки на груди, как зритель в театре. Нюра отложила бумаги и с интересом уставилась на Владу. Та сняла трубку, палец попал не в то отверстие диска, пришлось набирать заново. Щёки горели, в висках стучало. Гудок, ещё гудок, наконец на том конце сняли трубку.

— Третий склад, — буркнул мужской голос.

— Здравствуйте, — начала Влада, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Это Мулина из снабжения. У вас наряд сорок семь-дробь-три. Когда планируете отгрузку?

— Слышь, Нюр, — голосом, перекрывающим телефонный разговор, произнесла Раиса, — она ему «здравствуйте» говорит. Как в дворянском собрании, честное слово!

Нюра прыснула. Влада зажмурилась, пытаясь сосредоточиться.

— Чего? — рявкнули в трубке. — Какой ещё наряд? Нет у нас ничего, перезвоните завтра.

— Но наряд висит с прошлой недели, — Влада чувствовала, как голос срывается. — Вы обещали...

— Ой, кажется, наша барышня сейчас в обморок упадёт, — вставила Раиса, даже не понижая голоса. — Ты глянь, Нюр, побледнела-то как, сейчас заревет.

Нюра хохотнула, прикрывая рот ладонью.

— Я ничего не обещал! — гаркнули в трубке. — Сказал: перезвоните. Всё.

Послышались кроткие гудки, после которых Влада медленно опустила трубку на рычаг.

— Ну вот, — с деланным сочувствием протянула Раиса, поднимаясь со своего места. — Даже поговорить толком не смогла. «Здравствуйте», «планируете»... Ты что, в гости к ним напрашиваешься? Ты должна была сказать: «Если через час крепёж не будет на платформе, я звоню в наркомат, и вы у меня пойдёте под трибунал за срыв государственного плана». Вот как надо! А ты что? «Здравствуйте»! — Подоспевшая женщина вырвала трубку из рук Влады, повторно набрала номер. — Алё! Третий склад? Это Раиса со снабжения. Слушай сюда: если через час наряд сорок семь-дробь-три не будет отгружен, я звоню напрямую в наркомат и тогда уже не я с вами разбираться буду, а товарищи из Москвы — за срыв государственного плана. Понял? Вот и молодец.

Она швырнула трубку на рычаг и повернулась к опешившей девушке:

— Видела? Учись, пока я добрая. Толку от тебя никакого.

— Интеллигенция, — с презрением фыркнула Нюра, возвращаясь к своим бумагам.

Влада молчала, губы онемели, в горле стоял ком. Она смотрела на разложенные накладные, но видела только расплывающиеся строчки. Стыд и злость жгли изнутри, и она не знала, что с ними делать. Домой девушка шла, не разбирая дороги. Поднялась в свою комнату, заперла дверь, села к столу и достала синюю тетрадь. Злые, колючие, рождённые обидой и яростью строки легли на бумагу:

Нерушима броня, не заденут меня

Недоумки, ублюдки, уроды;

Я пройду, не склонясь, через стену огня,

Через тернии и непогоды.

Оборону держу, с ними я не дружу —

Сами лезут в друзья, перепившись.

Я от холода и омерзенья дрожу,

А рука, между тем, что-то пишет.

Она писала и не могла остановиться, новый стих выплёскивался, подобно гною из раны. Она не выбирала слов — они приходили сами. Раньше девушка писала о любви, о разлуке, о страхе. Теперь же — о людях, с которыми приходилось иметь дело. О хамстве, о грязи, о бесконечной, изматывающей войне за каждую тонну металла, каждый моток проволоки, каждый ящик крепежа. Стихи получались злые, но они дарили очищение, будто сбрасывали с плеч груз, накопившийся за день.

Через неделю Влада научилась различать по голосу, кто врёт, а кто действительно не может дать требуемое. Научилась осторожно давить, ссылаясь на Москву. Иван как-то сказал ей: «Ты у меня сильная, Влада». Тогда она рассмеялась, не поверив, теперь начинала понимать, что он был прав.

В один непримечательный четверг в очереди за накладными Влада познакомилась с Петром Ильичом. Склад, где они встретились, был огромным, грязным и холодным. В очереди снабженцев с разных заводов насчитывалось человек пятнадцать. Все злые, уставшие, каждый со своим списком и личной бедой. Пётр Ильич стоял прямо перед ней: высокий, сутулый мужчина, в потёртом пальто с чужого плеча и старой фуражке, надвинутой на глаза. Когда очередь продвинулась, он обернулся, Влада обратила внимание на его серое, измождённое, с красными прожилками на носу и мутными, но всё ещё живыми глазами лицо.

— Зря только стоим, — посетовал он. — Склад сегодня не отгружает — говорят, нет разнарядки. А разнарядка у них есть, просто ждут, когда подтянутся блатные.

— Я не из «толкачей», — уточнила Влада вспомнив слово, услышанное от Раисы. — И «блата» у меня здесь нет.

— И у меня нет, — он невесело усмехнулся. — Поэтому и стою тут с утра, в общей очереди. А ушлые снабженцы давно всё через чёрный ход вынесли по «особой договорённости». — Он помолчал, потом добавил: — А вы, я смотрю, нездешняя. Из интеллигенции?

— Из бухгалтерии перевели в снабжение.

— Из бухгалтерии в снабжение — это как из рая в ад, — мужчина покачал головой. — Я, знаете ли, тоже не всегда снабженцем работал, раньше я был инженером.

— Что же случилось? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Да глупость, — Пётр Ильич отвёл взгляд. — Опоздал однажды не по своей вине — трамвай встал на путях, полчаса простояли. А начальник цеха как раз в то утро был не в духе. Увидел меня в коридоре на десять минут позже гудка — и всё. Как начал отчитывать: вредитель, саботаж, срыв графика. К вечеру уже был готов приказ о переводе из инженеров — в снабженцы с понижением оклада и выселением из комнаты в общежитии.

Он говорил об этом спокойно, равнодушно, но Влада отчётливо видела за этим спокойствием годы боли и унижения. Он был из тех, кого сломала система. Из тех, кто когда-то верил в прогресс, а теперь стоял в очереди за накладными и пил по вечерам, чтобы забыться.

— А те, кто остался в должности? — тихо спросила девушка. — Вы с ними поддерживаете связь?

— Связь? — горько усмехнулся инженер. — Какая там связь. Кто замолчал, кого выперли за другие провинности, а кто сам ушёл, не дожидаясь приказа. Инженеры теперь — что расходный материал, чуть что не так — и ты уже не специалист, а вредитель. — Он махнул рукой. — Не спрашивайте лучше. Меньше знаешь — крепче спишь.

Очередь продвинулась. Пётр Ильич получил свои накладные — жалкую пачку бумаг, перетянутую резинкой, — и ушёл, сутулясь больше прежнего. Влада смотрела ему вслед и думала: вот что может случиться с Иваном, Тимофеем, с любым из них — сегодня, завтра или через год. Опоздал на десять минут, сказал не то слово начальству, не угодил — и всё, ты «расходный материал». И никто не вспомнит, что ты был лучшим слесарем или гениальным инженером. Никто не заступится, все сделают вид, что так и надо.

Вечером девушка снова села за стол. Письмо Ивану всё ещё не было написано, но стихи требовали выхода. На этот раз родились строки о людях, которые впустую расходуют свои дни.

Как ты бездумно и бездарно

Расходуешь земные дни!

Не тратя слов высокопарных,

Скажу лишь: сочтены они.

Известно это изначально,

Но только у черты финальной

Ты оцени итог печальный

И выданный аванс верни...

Она писала о Петре Ильиче, вернее, о его сломанной судьбе. О тысячах таких же — списанных, уволенных, забытых. И о себе — потому что она тоже легко могла оказаться на его месте. Когда стих получил завершение, Влада наконец поняла, о чём она хочет написать Ивану.

«Ваня.

Я узнала об аварии из газеты. Я чуть с ума не сошла, пока не дошла до строк, что ты жив.

Не молчи, пиши мне обо всём. Даже если плохо, нет, особенно если плохо. Я всегда мысленно рядом с тобой.

Меня перевели в отдел снабжения. Здесь непросто, но я справляюсь. О, мне есть чем гордиться — я научилась кричать в телефонную трубку и выбивать наряды. Правда, иногда мне кажется, что я теряю себя и с каждым днём становлюсь всё больше похожа на тех людей, которых всем сердцем презираю.

Сегодня на складе я встретила человека, который раньше был инженером. Его перевели в снабженцы за десятиминутное опоздание. Кто-то, пребывая не в настроении, отдал приказ, и жизнь одного специалиста кончена. Я смотрела на него и думала: неужели так будет со всеми нами? С тобой? С Тимофеем? Так будет... со мной?

Как бы ни было дальше, одно неизменно – я жду тебя. Я всегда тебя жду.

Твоя Влада.

P.S. Напиши мне хоть строчку.».

Девушка с тоской посмотрела на исписанный лист. Это письмо могут прочесть, возможно, она сказала лишнего, но ей так хотелось быть честной с Иваном в этот миг. Она заклеила конверт, надписала адрес и отправилась на улицу. Путь до почтового ящика занимал два квартала. Она шла по тёмным улицам, прижимая письмо к груди. Остановившись возле ящика, девушка в последний раз повертела конверт в руке, после чего решительно опустила его в тёмную щель.

«Лети, весточка», — прошептала Влада.

И одна под мерцающими на ясном небе звёздами отправилась домой. Она сказала в письме всё, о чём тревожилось её сердце, выбрав сегодня быть честной, а не сильной. Теперь оставалось только дождаться ответного письма, а пока ждёт — не поддаться гнёту новой, не выбранной ею жизни.