Светлейший князь 3

Глава 1

— Ваша светлость, их благородие господин Лонгин!

Прохор не кричал, а вопил, как оглашенный. Я от радости готов был пуститься в пляс, во мне все возликовало.

Через два часа чистые, накормленные и напоенные, Лонгин и Ванча расположились в моей юрте и начали рассказывать о своей неудачной дипмиссии, превратившейся в военный поход.

Я лично не считал это неудачей, мы не питаем больше никаких иллюзий по поводу этого самого амбын-нойона, но получили первый положительный опыт работы с населением на территории противника и провели глубокую разведку за Енисеем.

И самое главное у меня был план дальнейших действий, в котором было только два слабых места: верность двух тувинцев — Ольчея и Мергена.

Ванча переводил Ольчею, а Мерген уже и сам прилично понимал по-русски. Мне рассказ Лонгина был по большому счету не важен, главное они вернулись живые и здоровые.

Намного интереснее, что скажет Ольчей, но мои товарищи мой настрой не разделяли и Лонгина слушали внимательно, особенно Панкрат, а затем был вечер вопросов и ответов. В итоге целый час Лонгин говорил, говорил и говорил.

И только потом свой рассказ начал Ольчей-оол. Оол в его имени я для своего удобства отбрасывал, как и у Мергена.

Ольчей обьехал все кочевья в намеченном нами треугольнике. Тегюй-оол не обманул нас, маады перешли на нашу сторону. Власть Ольчея признали все кочевья до реки Хут. И даже несколько родов чооду между Уюком и Сесерлигом приняли нашу сторону.

Ольчей успешно разгадал одну небольшую загадку.

Мы с Ерофеем не могли понять, кто же несколько недель все пытался разведать дорогу в Гагуль. Оказалось, что зайсан маадов вел двойную игру и именно его люди тревожили нас на гагульских тропах. Сохранять нейтралитет он решил чуть ли не в последнюю минуту.

Но это уже не имело никакого значения. Когда я спросил Ольчея, где этот зайсан, он помолчал и ответил, что его больше нет. Я решил не выяснять, что произошло, был просто уверен, что через несколько дней Доруг-оол расскажет, что произошло между Ольчеем и зайсаном маадов.

Ольчей рассказал еще интереснейшую деталь последних событий, можно сказать последний штрих в целостность картины.

Сумоны маадов и чооду составляли не большой, но самый настоящий хошун. По непонятной причине, его зайсан или нойон, устранился от всех дел и последние года полтора в хошуне правил салчак-нойон и поэтому мы полагали, что именно он правитель в землях наших соседей.

А здесь же этот тайный зайсан, вдруг решил предьявить свои права, но встреча с Ольчеем на берегах Би-Хема, разделяющего земли чооду на две части, закончилась для него ничем. Кочевья чооду на правом берегу перешли под крыло нашего зайсана.

Все взятые под контроль кочевья, Ольчей разделил на четыре сумона, собственно свой, чооду и два маадов, северный и южный. Спорные земли маадов с разгромленными южными сумонами, от реки Уюк до линии вершин хребта, Ольчей отдал маадам. Свою ставку он решил сделать около горы Хай-Бар.

И за кадром остался род Мергена, который не собирался уходить из наших пределов. За прошедший неполный год, тувинцы на наших землях буквально встали на ноги и у них тоже была приятная эпидемия беременностей.

Благодаря Фане, первоначальная взаимная настороженность исчезла, тувинцы и русские сдружились, да еще и возникшее боевое братство. А тут вдруг исчез и дамоклов меч пушного налога амбын-нойону и налогов зайсанам.

Когда Мерген начал формировать дополнительный десяток, Ерофей сказал что, семьи тувинских мужчин, пошедших служить в нашу гвардию, будут освобождены от всех налогов и более того, будут получать жалование. В покинутом мною времени люди бы сказали — фантастика!

Заканчивая свой рассказ, Ольчей-оол улыбнулся и спросил меня:

— Ваша светлость, — обратился он ко мне по-русски, медленно и тщательно выговаривая каждую букву, — вы, подтверждаете, что на Сесерлиге будет наш хурээ?

— Конечно, Лонгин не с бухты-барахты это ляпнул, — Ольчей заулыбался еще шире и продолжил:

— Скоро мой брат опять придет к нам и я скажу ему об этом.

— Решай это сам, — в этот момент мне пришла в голову интересная мысль. — Только одно условие, ваши ламы не будут возражать если вдруг наши монахи когда-нибудь пожелают основать рядом свой монастырь.

— Я думаю, они не будут против.

Несколько минут мы сидели молча и я опять вспомнил про желание забиться в медвежий угол. Хорош медвежий угол получился. Теперь уж точно мы создали свое государство.

— А теперь господа хорошие, внимание! Между собой мы как-то разобрались, нам понятно, кто светлость, кто сиятельство или благородие, есть также господа и товарищи. А кто у нас Ольчей-оол и Мерген-оол? — я уже несколько раз думал, как обращаться к Ольчею и Мергену. Не солидно по-прежнему по именам. Все-таки большие люди стали.

— Как на Востоке обращаются, — неуверенно, как бы размышляя, начал говорить Ерофей, — нам не годиться, негоже нам говорить, повелитель, да мы и не попугаи. Вот помниться мне, наши генералы всяких таких ханов и князьков кавказских, кликали высочествами и величествами. Смотря у кого какой ранг. Пойдет?

Ванча о чем-то оживленно начал говорить с тувинцами. Закончив разговор, все трое довольно заулыбались и начали кивать головами.

— Зайсан Ольчей-оол повторил, что князь Григорий Иванович его Государь, он так и впредь будет к нему обращаться. И как вы обращаетесь, ваша светлость и Григорий Иванович, он не знает, когда как можно так обращаться, — говорил Ванча коряво и даже смешновато, но понятно. — Как вы будете к ним обращаться, решайте сами, как принято у вас. Среди своего народа к нему все должны будут обращаться в переводе на русский повелитель.

— Короче так, официально будем Ольчея именовать Его Высочество Господин Зайсан или просто Господин Зайсан, по ситуации. Все пишется с большой буквы. В общении господин зайсан, можно имя добавлять, а если личные отношения позволяют, то просто по имени, кто не согласен? — молчание знак согласия, продолжаю.

— Всех тувинских начальников, кто господину зайсан Ольчею будет подчиняться, тоже именовать зайсанами. Официально господин зайсан. Теперь про Мергена. Ну, он вроде как перешел на нашу службу, поэтому господин Мерген и чтобы авторитет был среди своих, тоже зайсан. Ванча, спроси Ольчея, он не против? А то обидится, скажет, половину народа отжали.

Ванча быстро протараторил по-тувински. Я медленную речь более-менее понимал, но Ванча говорил очень быстро и я ни слова не понял. Ольчей покачал головой и медленно, но очень правильно ответил:

— Не п-ро-тив.

— Ну что же господа, наш зайсан Ольчей создал новый хошун. А вместе мы по факту считай новое государство. Давайте поздравим его и выпьем шампанского за общее процветание, Прохор шампанское! — Леонтий привез несколько бутылок шампанского и последнюю, оставшуюся после крестин, я захватил с собой.

Ольчей и Мерген шампанское пили естественно первый раз, но в грязь лицом не ударили.

После этого мы договорились с его Высочеством Господином Зайсаном Ольчеем, что возможно пушной налог амбын-нойону придется все-таки платить, но по ситуации, как карты дальше лягут. А после этого мы приступили в решению главнейшего русского вопроса: что делать?

— Итак господа, война, надо думать, продолжиться, — я достал и расстелил карту. — Может статься, что через пару месяцев надо ждать нового нашествия. Большая маньчжуро-монгольская армия собраться быстро не сможет, а вот поскрести по сусекам и выставить пару тысяч против нас амбын-нойон вполне может. Какие мнения?

— Мы с лейтенантом Рыжовым этот вопрос уже обсудили, — первым заговорил капитан Пантелеев. — Если нашей границей будут два Енисея, Большой и Верхний, то у нас будет шанс отбиться даже от большой армии. Форсирование таких водных преград задача сложная. Вдоль рек должны ездить ходить постоянные дозоры. А разведка должна заранее доложить, если на нас пойдет большая армия или отряд. Если мы будем успевать сосредотачивать сотни полторы-две стрелков и перехватывать противника на переправах, то тысячи две-три шанс отбить есть. Но это до зимы, зимой тут по льду кругом одни дороги.

Других мнений не оказалось, да и какие еще могут быть другие мнения.

— Тогда ты, Ольчей подчиняешь себе все земли до Енисея. И там устраиваешь еще два сумона. Южной границей их является Улуг-Хем – Верхний Енисей. Восточной Бий-Хем – Большой Енисей. Граница между ними река Эжим, — всё, что говорил, я показывал на карте. — Северная граница западного сумона Куртушибинский и Уюкский хребты, восточного сумона Уюкский хребет и река Сесерлиг. У тебя получается всего шесть сумонов. Налоги в своем хошуне установи самые маленькие и не запрещай людям свободно ходить и ездить по хошуну. Главной обязанностью всех мужчин должна быть защита от врагов.

Я сделал паузу чтобы перевести дух, не просто быть учредителем нового государства и все делать практически с нуля.

— Вот здесь, на реке Чаа-Хол, — я показал на карте, это напротив будушего западного сумона на другом берегу Енисея, — есть железная руда. Она нам нужна, сейчас нужна. Западный сумон должен будет наладить торговлю и покупать эту руду. Восточный сумон должен наладить добычу каменного угля на своей территории и за Енисеем. Где конкретно, потом обсудим, когда все устаканится.

Зима подойдет, не успеешь глазом моргнуть, но я после разговора с господином инженером очень надеялся на появление у нас серьезной артиллерии, а это решение всех проблем.

— Теперь, то, что касается зимы. Об этом попозже поговорим, мысли у меня кой-какие есть. И вот, что еще я хочу предложить нашему уважаемому господину зайсану Ольчею. Он сказал, что здесь будет его ставка, давайте здесь же разместим наш военный лагерь, госпиталь и всё прочее. Тут вроде как центр получается, отсюда удобнее всего во все концы поспеть.

Ольчей не стал ничего откладывать в долгий ящик и несмотря на поздний час, решил начать действовать немедленно. В помощь он попросил десяток Мергена.

Когда тувинцы ушли мы продолжили приятную беседу, правда уже о не очень приятном.

— Как, мои хорошие, вы оцениваете наши шансы? Только честно.

Первым ответил Панкрат.

— Я человек служивый, мне что велят, то и буду делать. Только на войне, ваша светлость, всякое бывает. Вон Александр Македонский, с персами как бился? — да, Панкрат еще раз меня удивил, простой казак со знанием древней истории.

— Древнюю историю мы знаем, — Ерофей погрозил кому-то пальцем, — и это правильно подмечено. Если их упреждать и встречать огнем, хотя бы с полверсты до реки, да Енисей, везде ширина о-го-го. Каждый стрелок успеет по пять раз выстрелить, а то и более. Две-три сотни противник потеряет, а если стрелять на предельную дальность, то и больше. Это самое маленькое.

Ерофей сделал паузу, доставая из сумки свои записи, я в свою очередь открыл свои рабочие заметки и написал — полевая сумка. Нам они крайне необходимы. Капитан тем временем продолжил.

— А в воде еще и паника начнется. Тувинцы плавать или вообще не умеют или плохо. И лошади под огнем не подарок. Далее. Все помнят бросок гранаты? — Ерофей с прищуром обвел всех взглядом. — Оружие мощное, надо их поболее и гвардейцев обучить бросать. Но самое главное надо больше винтовок и ружей. И нужны пушки.

— Хорошо Ерофей Кузьмич, — вступил в разговор Логин. — А скажите, не рискуем ли мы, вооружая тувинцев казнозарядным оружием? Как только что-то попадет в руки противника, сделают такое же. На самом деле это очень просто. А в том же Китае мастеров хватает.

— Вопрос стоит о доверии Ольчею и Мергену, — я даже был удивлен, что Лонгин так долго молчал. — Конечно, война есть война, но главная опасность их ..., скажем так неверность.

— Измена или предательство, если говорить прямо, — уточнил Панкрат. — Но я в это не верю. Своим тувинцам я доверяю полностью. А это люди Мергена.

— Наши ружья и винтовки в руки недругов рано или поздно попадут, — капитан Пантелеев сказал, как отрезал. — Но без тувинцев мы не отобьёмся от большой армии.

Ерофей вопросительно посмотрел на меня, как бы спрашивая моё мнение. Истолковав мое молчание как согласие, он продолжил:

— Я не сильно сведущ в науках, но считаю, что важнее не ружья и винтовки, а порох и патроны Якова Ивановича. Вот эту тайну надо охранять, — глаза Ерофея вдруг стали злыми и жестокими. — А предательство всегда надо держать в уме, иначе получаешь или кинжал в спину или ...

— Или камнем по голове, — закончил я фразу капитана. Но он привел еще один пример.

— Или гетмана Мазепу.

— Спасибо други за беседу. Пора отдыхать, — я кивнул головой на Ванчу, который не участвовал в нашей беседе, а сладко спал, заснув сразу же после ухода наших зайсанов. — И последнее. Уже не в качестве обсуждения. Лонгин на тебе разведка и связь.

Ночью мне не спалось, да и сложно было заснуть. Если наши гвардейцы отдыхали, то лагерь Ольчея просто кипел. Прохор пару раз ходил на «разведку» к тувинцам и доложил мне, что воины Ольчея за ночь разделились на три отряда, два больших и один маленький.

Когда начало светать большие отряды снялись и покинули лагерь. Ольчей остался с десятком воинов и Мергеном с его людьми.

Панкрат остался в нашем военном лагере заниматься рутинными вопросами его оборудования, Лонгину решено было дать еще сутки отдыха. Мы с Ерофеем занялись изучением долин Уюкско-Туранской котловины.

Я несколько раз бывал в этих краях и мне не составило труда быстро найти интересующие меня озера Белое, Кислое и Аржан. Эти озера были интересны тем, что их воды были богаты различными солями и я рассчитывал кое-что из них получать для наших нужд. Мы набрали озерной воды и вернулись в лагерь под горой.

Следующим утром эта вода поедет на завод к Якову вместе с моим письмишком. В нем я попросил скорее прислать бригаду кирпичных дел мастеров. Ванча нашел целых два небольших, но перспективных, месторождений глины и мы с Ерофеем решили срочно построить небольшой кирпичный заводик.

Место для него выбрали километрах в двадцати от нашего лагеря и будущей ставки Ольчея выше по течению на правом берегу реки Туран, близ устья речки Билелиг, где уже начинались леса.

Суровые северные степи произвели сильное впечатление на Ерофея, когда мы выдвигались для боев, капитан не очень-то разглядывал окружающие красоты. Но в этот раз он был очень впечатлен этой суровой красотой. Пару раз он горестно вздохнул, оглядываясь вокруг.

— Ерофей Кузьмич, что так вздыхаешь тяжко, — решил я осведомиться по этому поводу.

— Да вот, Григорий Иванович, смотрю на это всё и думаю, не дай Бог здесь бой принять. Тут у нас шансов не будет.

— Тут надо остроги ставить, а держать оборону на Енисее. Там где лагерь, надо поставить небольшую крепость и до самого Медвежьего несколько острогов. В острогах избы или дома кирпичные. Наши друзья быстро оценят преимущества избы если с умом построить. В острогах вышки светового телеграфа.

— Ты, Григорий Иванович, сколько таких вышек хочешь поставить? У нас и людей то для них нет, — засомневался Ерофей.

— А мы предложим оседлый образ жизни нашим друзьям-тувинцам. Сколько месяцев Мерген уже в наших краях? — я вопросительно посмотрел на Ерофея. — И он заметь и не собирается никуда откочевывать.

Я оглянулся назад. Прохор специально изготовил три в одном, стол-стул-барабан, всегда возил его с собой и сейчас тут же поставил его на землю. Я расстелил на нем карту.

— Смотри, вот здесь, на речке Тарлаг, надо основать свою станицу, — я не знал, как правильно называть наши поселения: село, деревня просто не подходили на мой взгляд. Станица, я решил, будет оптимально.

— Так её и назовем Тарлаг. Где будет кирпичный заводик тоже нужна станица, её назовем Билелиг. Как речка. Там кстати земли неплохие считай почти до самой горы.

— Тувинцы местность где наш лагерь и ставка Ольгея, называют Тураном. Давай, Григорий Иванович, мы тоже будем его так называть.

Я кивнул и молча склонился над картой, в покинутом мною времени в этом месте тоже возник город Туран.

Глава 2

Я на память мог нарисовать карту долины и её окрестностей. А вот с картой Тувы было похуже, так точно и подробно я её не знал. Но основная масса названий в Туве в том времени были местными и я решил поступать также.

Расспрашивая тувинцев, я выяснял как они называют свои реки, озера, горы и прочее и наносил на свою карту, если там не было моих названий.

Вот и сейчас я поступил именно так и на карте появились три новых названия, правда все они для меня знакомые и привычные. Правда город Туран появится на сто лет раньше.

Ожидая Ольчея с Мергеном, которые ближе к полудню тоже выступили в поход, Лонгин с Ванчей полдня разговаривал со стариком Тегюй-оолом, зятя которого Суван-оола зайсан Ольчей избрал в правители северного сумона маадов.

Сумон этот получался слабым и малочисленным, его основные кочевья были между реками Хут и Ожу. После того как южные кочевья маадов получили земли до Уюкского хребта, кочевьям северных маадов Ольчей отдал верховья Турана и долину ручья Ховалыг.

Новый зайсан этого сумона Суван-оол, зять Тегюй-оолом, свой личное стойбище-аал поставил в месте впадения Ховалыг в Ожу. Восточной границей этого сумона был малый Енисей или Бий-Хем.

А вот где на севере кончались владения этого сумона, было не понятно.

На севере Тувы, в Тоджинской впадине и окружающих её горах жили тувинцы-тоджинцы, выделенные в отдельный хошун. Тоджинцев было очень мало, жили они не в юртах, а в чумах летом и полуземлянках зимой.

Тоджинцы были в основном охотники и оленеводами и в отличии от других тувинцев ловили рыбу. Их женщины на зиму собирали много луковиц лилии-сараны. В середине котловины было много озер и где-то там была ставка Тожу-нойона. Основной транспортной артерией для этого хошуна был Бий-Хем.

Это был самый большой, самый малочисленный и самый бедный хошун. Но среди них были искусные столяры и кузнецы. Где-то в горах Восточного Саяна они добывали руду и плавили её. А еще они добывали золото.

Вот с этими тоджинцами, по поручению Лонгина, старик Тегюй-оол должен был установить мирные, добрососедские отношения и наладить с ними торговлю. Нас интересовало только железо и золото. Ближе к вечеру старый тувинец покинул наш лагерь.

«Завоевательный поход» наших зайсанов длился три дня и закончился успешно. И Лонгин сразу же послал двух авторитетных стариков из кочевий нашего нового Западного сумона в ставки Даа- и Бэззи-найонов. Их повелителем был не амбын-нойон, а сайн-нойон — один их четырех ханов Халхи, собственно Монголии.

Отпущенные Ольчеем на свободу пленники гагульского боя, показали на двух авторитетных стариков своих стойбищ и Лонгин после длительных бесед одобрил их кандидатуры.

Ольчею он предложил сделать ход конем, сына одного старика сделать зайсаном своего, Западного, сумона. Сыну другого Лонгин предложил служить в нашей гвардии. С этими доморощенными послами он беседовал полдня.

Стоя на берегу Енисея, мы наблюдали как наши посланники разъезжаются от места переправы: один налево, другой направо. Каждого сопровождали двое молодых тувинцев по их выбору. Думать о неудаче совершенно не хотелось.

— Григорий Иванович, не переживайте. Они справятся. Как вы говорите, на все сто. Я уверен в этом, — Лонгин говорил с такой уверенностью, что просто хотелось ему верить.

— Здесь очень трудно держать оборону, — я кивнул на множество островов в русле Енисея. — Но нам это и не потребуется. Большие массы кавалерии по нашему берегу здесь просто не пройдут. А зимой только по льду. Поэтому твоя разведка для нас наиважнейшее значение имеет.

Мою просьбу выполнили очень быстро и через четыре дня десяток мужиков приехали в Туран, пятеро из них были кирпичниками и тут же начали строить кирпичный завод в намеченном месте.

Но самым главным были письма от Машеньки, тестя, с завода и неожиданно для меня от Шишкина.

Всё, кроме него писали, что ждут меня, каждый конечно по-разному и для разного. В моё отсутствии по нашей дороге от Большого порога пришло две семьи, еще две по пограничной тропе. Пришедшие от порога были староверцы. Стать единоверцами они отказались и просят пропустить их дальше.

А вот Шишкин прислал письмо с совершенно неожиданным предложением, он предложил назначить его на постоянную службу в Туран. И всему этому предшествовало просьба дать ему разрешение на женитьбу.

Ерофей установил в гвардии строгое армейское требование, получение от начальства разрешения на женитьбу. В жены Шишкин решил взять молодую девицу, какую-то родственницу наших зайсанов. Когда и где он её приметил было непонятно.

Как нам не хотелось скорее вернуться в Усинск, но до конца июня мы с Ерофеем ни на минуту не могли уехать из Тувы. За это время мы объехали почти всё от Енисея до реки Ожу. Не побывали мы только на перевалах Куртушиба, ведущих к нам и на Енисее, где он устремляется по Саянскому коридору.

На берегу Турана гвардейцы и мужики, а их приехало за это время еще два десятка, начали возводить острог двести на двести метров. Лес для острога везли от кирпичного завода, где уже вовсю кипела работа.

Ольчей две недели без сна и отдыха мотался по кочевьям и стойбищам и добился своего, всё тувинцы северо-запада Тувы признали его власть.

Наш план был целиком выполнен и даже более того, Тегюй-оол распространил власть своего зятя, зайсана северного сумона маадов, до реки Сейба.

С тоджинцами удалось договориться и через два месяца на реке Сейба была намечена первая торговая встреча.

Манчьжуры требовали выставлять от каждого сумона по полторы сотни воинов, мы же решили что шесть сумонов Ольчея будут по его требованию выставлять по сотне воинов-кавалеристов, вооруженных луками, копьями и саблями.

По моему совету Ольчей ввел один единственный налог в своем хошуне, который был равен прежнему албану, налогу в пользу амбын-нойона. Все остальные налоги он отменил.

Из общения с нами Ольчей вынес одну очень ценную идею – богатеть можно и нужно не за счет обдирания своих подданных, а за счет развития своих владений, в первую очередь экономического и службы нам.

Два раза в год он установил сбор выборных от каждого амбана для совета по важным вопросам, в том числе по введению или отмене налогов. Этот сбор Ольчей назвал Великим Хуралом. В своей власти он оставил назначение правителей сумонов и все военные вопросы.

В середине июня из-за Енисея пришли трое лам, во главе с родственником Ольчея. Он поставил им отдельную юрту, монахи закрылись в ней и три дня не выходили из неё.

Через три дня наш зайсан сказал, что они приняли мое предложение и на Сесерлиге будет хурээ. Две семьи бывших лазутчиков, поселенные там Лонгином, стали служить ламам. Около этого хурээ Ольчей наметил проводить свои хуралы.

Двадцать восьмого июня Ольчей провел свой первый Великий Хурал. Он как бы придал легитимность всему сделанному и утвердил два первых налога, пушной албан в пользу амбын-нойона и все-таки один Ольчею, но совсем маленький.

В сумме это дало значительное облегчение налогового бремени простым тувинцам. Ольчей особо и не проиграл. Подданных у него теперь достаточно много и с каждого стойбища по чуть-чуть в итоге давало достаточно прилично.

Я присутствовал в качестве самой верховной власти. Собравшиеся тувинцы кстати не возражали, на их памяти первый раз с них сняли всего одну шкуру и таких низких налогов никто не помнил.

В нашу пользу никаких налогов не будет, а все что нам надо будет от тувинцев будет покупаться. Цены будут согласовываться и всегда выше китайских.

Вдобавок ко всему я еще сказал, что пытки, клеймения, рубка частей тела как наказания теперь запрещены, смерти мы будем предавать только предателей и убийц и у нас всё тувинцы могут свободно ходить и ездить.

Один из стариков спросил, а как теперь наказывать воров и грабителей. Ответа у меня на этот вопрос честно говоря не было. Я подумал и предложил вариант, пусть какое-то время носит специальную одежду и за еду работает на самых тяжелых и грязных работах какое-то время.

Моё предложение приняли, как будут говорит позднее за основу, но дополнили существенной деталью – ущерб пострадавшей стороне будет возмещать всё стойбище или даже род.

Уже имеющиеся три тувинских десятка нашей гвардии так и остались, но для своих целей Лонгин сформировал еще шесть, по десятку от каждого сумона. Подчинялись они исключительно ему и соответственно мне. Их специализация в мирное время связь и разведка, в первую очередь внешняя. Ну и не афишируя, присматривать за внутренними делами в нашей части Тувы.

Семьи своих подчиненных Лонгин с их согласия поселил в основном вокруг наших строящихся вышек связи. Они получили необходимую им скотину, взятые трофеи позволили нам это сделать. Но самым главным было то, что начальник их отцов и сыновей назначил им натуральное жалование: хлеб, а при необходимости и другие продукты и топливо.

Агентурная информация сразу же донесла, что верность этих семей нам гарантировано и желающих служить светлейшему среди других семей море.

Я специально переговорил на эту тему с Ерофеем, не будет ли он обижен таким раскладом. Капитан Пантелеев меня не разочаровал, он искренне ответил, что нет, лишь бы это было на пользу общему делу.

Лонгин также попросил передать ему тот гвардейский десяток, с которым он ходил на амбын-нойону. Убыль этого десятка из гвардии мы наметили компенсировать набором нового десятка.

Лонгин за эти недели стал как щепка. Каждый день, каждый час и каждую минуту он занимался только одним: разведкой и связью. Его разведчики-тувинцы несколько раз сходили на другую сторону Енисея и Лонгин с уверенностью сказал мне, что незаметно к Енисею никто приблизиться не сможет. Десятки тувинских разведчиков мы решили пока ружьями не вооружать и еще дополнительно к ним приглядеться.

От Турана до Медвежьего перевала и до Гагульской заставы Лонгин проложил две линии светового телеграфа. Четыре поста он расположил вдоль Верхнего Енисея, от Енисейской стрелки до устья реки Демир-Сук в середине Западного сумона. От них шла линия связи в Туран.

Лонгин разработал целую систему сигналов и разместил на разных возвышенных местах, в основном на многочисленных горах, сигнальные посты.

Около каждого поста с согласия Ольчея он поселил тувинские семьи, по одной на каждом. Все они были родственниками его подчиненных. Лишь только в сумоне самого Господина Зайсана семьи этих счастливчиков отбирал сам Ольчей.

Первый и главный пост был на вершине горы Хай-Бар, сигнал в Усинск с неё передавался сразу на обе линии во избежание ошибки. Пробная передача сигнала в Усинск и получение ответа заняла шесть часов через Медвежий перевал и девять через Гагуль.

Пока что мы не могли передавать настоящие сообщения, а только определенные сигналы, разработанные Лонгином, но в случае появления врага сигнал тревоги приходил очень быстро.

Тридцатого июня с молодой женой приехал лейтенант Шишкин Варфоломей Иванович и ранним утром первого июля я помчался в Усинск. Следом за мной в тронулись гвардейские десятки и Ерофей с Панкратом. С лейтенантом остался десяток Ермила Нелюбина и тувинский десяток Карпа Кузнецова.

Вечером я был дома. Машенька как ребенок радовалась моему приезду, она прыгала и кричала от радости, тесть уронил скупую мужскую слезу, а вот радость Агриппины была грустной, видно было она грустит по сыну. Ерофей и Панкрат вернулись уже ночью.

Утром мы с женой пошли на воскресную службу. Наша скромная юрта-храм во время Литургии мне показалась величественнейшим храмом и я просто отдохнул душой от всех тревог и забот, а отдых моему телу несколько часов назад организовала супруга.

Одним словом после воскресной трапезы я был полон сил и готов к следующему подвигу. Каким он будет я еще не знал, а пока надо было срочно заниматься делами, рутинными и не очень.

По нашей Мирской и пограничной тропам в долину пришло двенадцать семей. Все семьи были большие, по восемь человек в среднем. Пять семей оказались твердокаменными староверцами, но от беседы с нашим благочинным они не отказались, она прошла тихо и мирно. После этого с ними дважды беседовал мой тесть и как говориться, решил все технические вопросы.

Староверцы захотели поселиться где-нибудь в совершенной глуши и Леонтий предложил им поселиться где-нибудь в Туве. И они согласились.

Окончательное решение отложили до моего приезда. Но к моему приезду они уже все сами решили, какими-то неведомыми мне путями староверцы выведали, что есть за хребтами дикие места, где никто не живет и куда лишь иногда заходят тувинцы-охотники.

Когда я приехал в Мирскую станицу, меня встретил седой старец Михаил Морозов. Другого слова просто не пришло в голову, именно старец, несмотря на двухметровый рост и сохранившуюся огромную физическую мощь.

Я знал, что он столбовой дворянин, до двадцати пяти лет служил на Балтийском флоте, а потом внезапно бросил службу и ушел в раскол. Пять лет провел в кандалах в крепости, но от своего решения не отказался.

Из крепости ему удалось бежать и где-то на Севере прибиться наконец к каким-то староверцам. Там он обзавелся семьей и после тридцатилетних скитаний по России оказался у нас. Вмести с ним пришли его пятеро взрослых сыновей. Собственно они представляли одну огромную семью.

Выйдя мне навстречу старец Михаил поприветствовал меня легким наклоном головы, как равный с равным.

— Приветствую тебя, князь.

— И я тебя приветствую, господин Морозов. Мне передали, что вы всё для себя решили и просите с миром пропустить вас в горы, — я был несколько озадачен и не совсем понимал, как разговаривать с этим человеком.

Он как открытую книгу прочитал мое смущение, это я увидел по мелькнувшей в его глазах улыбке и тут же бывший флотский решил прийти мне на помощь.

— Меня звать Михаил Максимович. Ваш священник сказал, что нас никто не будет принуждать отказываться от нашей веры. А ваш тесть, Григорий Иванович, показал мне вашу карту. Мы хотим поселиться в горах между Енисеем и Куртушибинским хребтом и просим пропустить нас туда.

Я много слышал про подвиги староверов и видел зимний поход наших староверцев, но такой просьбы я не ожидал.

— А вы, Михаил Максимович, уверены, что сможете там выжить?

— На всё воля Божья. Мы признаем вашу власть, как светского правителя этих мест, и будем защищать эти перевалы, если потребуется. Но нас никто не должен принуждать отказываться от нашей веры.

— Хорошо. Наши проводники помогут вам туда уйти. Леонтий Тимофеевич даст вам всё, что у нас есть, чтобы вы там выжили. Вы получите пятнадцать ружей и по триста патронов на каждый ствол. Условия такие. Первое, ни ружья, ни патроны не должны попасть в чужие руки, — я достал карту и расстелил её на столе-барабане, который оперативно принес Прохор.

— Второе, вы становитесь хозяевами от Енисея до гор среди этих вершин, — я показал на превышающую две тысячи метров гору Бура Уюкского хребта за речкой Элиг-Хем, гору Беделиг и тропы через перевалы, ведущие к реке Золотой. — Здесь никто не должен прийти через хребты на север. Через перевал и тропу вдоль реки Золотая будете сообщаться с нами. Никаких налогов мне от вас не надо.

Следующим утром твердокаменные ушли в Туран, а уже оттуда Лонгин должен будет проводить их, как говориться, на место. Он будет кстати их непосредственныс свеиским начальником.

Я же направил свои стопы на завод, где меня заждались.

Машенька одного меня не отпустила и мы по семейному поехали в нашем вардо. Наш малыш плакал все время пока мы собирались, но стоило нам проехать несколько метров как он заснул, притом так крепко, что мы с женой спокойно разговаривали. И даже покрикивания Прохора на козлах не мешали ему спать.

Я знал в общих чертах, что происходит на заводе, Степан Гордеевич свое дело знал и в Туву еженедельно приходили отчеты. Но видеть всё своими глазами было совсем другое.

По большому счету ничего нового я не увидел, только новые заводские стены, заметно поднялись от прежнего моего визита. Даже работы над новой паровой машиной шли просто черепашьими темпами. Завод был занят одним: клепал оружие. Причем некоторые делали это в буквальном смысле. Петр Сергеевич остановил работы даже на золотом участке.

А вот везде, где хотя бы пахло производством оружия, работа кипела.

На двух универсальных токарных и одном фрезерном станках, день и ночь шесть дней в неделю кипела работа, рядом Петр Сергеевич устроил участок окончательной сборки. У Кондрата пятеро мастеров освоили премудрости работы ложниками и бесперебойно снабжали завод своими изделиями.

Взвесив все за и против, наши «генералы» производства решили, что ложа ружья должна быть цельной. Но две недели назад приклады были усовершенствованы.

Лейтенант Шишкин предложил делать приклады с пистолетной шейкой, съемным затыльником и нам гребне делать специальный выступ, к которому стрелок прижимается щекой при прицеливании. Кондрат подумал над предложением Шишкина, побеседовал со своими работягами и на завод начали поступать модернизированные ложа.

Пять казнозарядных ружей и одна винтовка в неделю — такова была производительность нашего участка стрелкового оружия, когда я приехал на завод.

Еще два станка, токарный и фрезерный, работали на другом оружейном участке, участке производства артиллерийских стволов. Петру Сергеевичу я как-то рассказал историю создания литых стальных стволов крупповских и обуховских.

Естественно я говорил не открытым текстом говорил, а как бы предложил ему, попробуйте то, да попробуйте это. Тем более мои познания были на уровне «хочу все знать».

Тонкостей и подробностей технологии я конечно не знал. Все мои познания были из прочитанной когда-то статьи из журнала «Наука и жизнь» о двух великих русских металлургах Обухове и Чернове.

Но Петр Сергеевич за идею ухватился и к моему приезду для первых испытаний был подготовлен первый литой стальной ствол, казнозарядный с клиновой затвор, прочно запиравший казённик ствола и он был нарезным.

Ствол был размещен на усиленном металлическими пластинами прочном деревянном лафете на двух деревянных колесах. Никакого противооткатного устройства не было, при выстреле подразумевался простой откат орудия, на стволе был прицел по типу ружейного для стрельбы прямой наводкой и устройство вертикального наведения с углом около 15-ти градусов.

Глава 3

Для будущих артиллерийских испытаний стрелковый полигон был расширен и переоборудован. С него можно было вести огонь как через Ус, так и в сторону Куртушибинского хребта. Была оборудована огневая позиция и орудие уже было на ней установлено.

Поприветствовав нас, Петр Сергеевич без проволочек предложил проехать на полигон. Машеньку сразу же увлекла с собой госпожа Маханова, а капитан задержался, осматривая ружья и винтовки.

Что происходит на заводе я увидел мельком, когда мы шли к ожидающей нас коляске. О работе над новой пушкой мне было известно, но без особых подробностей, там, в Туве было не до них.

На берегу Уса была подготовлена идеально ровная забетонированная площадка. Ствол был размещен на усиленном металлическими пластинами стандартном деревянном лафете, принятом в русской артиллерии в 18-ом веке.

Станком лафета был толстый и широкий деревянный брус, к которому были жестко прикреплены две станины, их концы были дополнительно соединены еще одним коротким брусом. В середине концевого бруса был установлен металлический крюк для транспортировки орудия.

Никакого противооткатного устройства не было, при выстреле подразумевался простой откат орудия, на стволе был прицел по типу ружейного для стрельбы прямой наводкой и устройство вертикального наведения с углом около 15-ти градусов.

Справа рядом с колесом стояли снарядные ящики, накрытые прорезиненной тканью. Около орудия стояло трое гвардейцев, надо полагать это наш первый орудийный расчет.

Слева от орудия в пятидесяти метрах был оборудован наблюдательный пункт: окоп глубиной полтора метра и широким полуметровой высоты бруствером.

Вход в окоп был со стороны противоположной огневой позиции. В окопе была установлена стереотруба для наблюдения за стрельбой. Напротив, за рекой были установлены мишени, специально подготовленные каменные кучи.

Кроме нас еще никого не было, должны быть члены нашего Совета, Яков, Илья и наш молодой технический гений.

— Петр Сергеевич, пока ожидаем наших господ-товарищей, расскажите мне об этом, — я показал на орудие. — Читать знаете одно, а видеть воочию.

Господин инженер заулыбался, видно было как он доволен сделанной работой.

— Первоначально думали о другом калибре, о четырехфунтовой пушке, в пересчете на миллиметры сто двадцать два. Но почти сразу стало ясно, что такой ствол не сможем сделать. Сначала отлили три коротких ствола, на них начали отработку ковки и рассверливания ствола. В успехе я не сомневался и рассчитывал на десяток опытов, не менее. Но наш юный гений, — Петр Сергеевич улыбнулся, — справился за три. Пока он занимался казенную часть и затвор, мы освоили более длинный ствол.

— Какая длина ствола в калибрах, — спросил я.

— Двадцать пять. Главная проблема были нарезы ствола, но мы справились. И теперь осталось только провести итоговое испытания.

— А уверены что стальной ствол не разорвет? — из той статьи я хорошо помнил, что главной проблемой стальных стволов быстро стала их прочность на разрыв.

— Ваша подсказка про изменение цвета металла помогла нам. Я раскалял небольшие болваники и смотрел на их цвет. Потом их ковали, остужали и крушили молотом, а я смотрел на структуру стали на разломах, — Ерофея Кузьмича и прочих господ-товарищей ждать пришлось почти полчаса и господин инженер успел рассказать мне как они сумели сделать на мой взгляд невероятное – опередить Круппа и наших Обухова и Чернова.

— Прочность стволов я думаю зависит от структуры стали получаемой при ковке, болванки под 76-ой калибр мелкозернистые и намного прочнее. Поэтому я на нем и остановился, — Петр Сергеевич подвел итог небольшой лекции о своих металлургических изысканиях. — Если бы не получилось насверливать нарезы, сделали бы гладкоствольную пушку. Главное казенная часть. Это всё равно даст скорострельность и дальность при использовании снарядов придуманных Яковом Ивановичем.

Я молча кивнул и сразу пошел навстречу спешащим на полигон Якову с сотоварищами. Среди них я сразу выделил совсем юного незнакомого молодого человека, наверное, именно его господин инженер назвал юным гением. Сзади всех шел наш капитан.

Руководство испытаниями сразу же взял на себя Фома Васильевич.

— Григорий Иванович, давай ты с кадрами, — он кивнул на молодого человека, — потом пообщаешься. А сначала давайте стрельнем, посмотрим, получилось ли. Ерофей Кузьмич, командуй.

Капитан засмеялся.

— Нет,командовать я буду в другом месте, а тут пусть другие командуют.

Яков молча шагнул вперед и скомандовал неожиданно хриплым севшим голосом:

— В укрытие, — и показал нам на наблюдательный окоп. Когда все любопытствующие спустились в окоп, он скомандовал орудийному расчету:

— К орудию!

Я из наблюдательного окопа смотрел за действиями расчета. Вот гвардейцы подошли к орудию.

— Приготовиться к стрельбе! — голос Якова непривычно хриплый. Один из гвардейцев достает из ящика снаряд и подходит к орудию. Внешний вид снаряда очень похож на привычный для меня.

— Заряжай! — клацанье открывающегося затвора, второй гвардеец перехватывает снаряд и наклоняется к орудию. Опять клацанье затвора, но теперь запирающегося.

— Готово! — это уже крик заряжающнго.

— Цель - мишень один. Целься! — двое гвардейцев отбегают от орудия и прыгают в окоп сзади и сбоку от орудия.

Наводчик целиться долго и тщательно. Вот он кричит:

— Готово! — а затем отбегает, растягивая пусковой шнур и прыгает в окоп сзади орудия.

— Пли!

Наводчик изо всех сил дергает шнур. Выстрел!

Больше всего я боялся разрыва ствола, но ствол выдержал выстрел и было видно как полетелт снаряд. Вот он врезается в основание одной из каменных куч.

Орудие откатилось метра на три. Яков командует:

— к орудию!

Гвардейцы закатывают орудие на исходную.

— Приготовиться к стрельбе!...

Всего из орудия было сделано десять испытательных выстрела. Последний был сделан снарядом, который я назову фугасным и было видно как его взрыв разметал кучу камней.

Сказать, что все были довольны проведенными испытаниями значит, ничего не сказать. Особенно довольным был молодой человек.

— Игнат Федорович Курочкин, надо полагать? — с улыбкой спросил я. Пора знакомиться, дурацкая ситуация вообще-то, мы до сих пор даже не виделись.

— Он, Григорий Иванович, — Радостный Яков стиснул и приподнял юношу, —— он. Честно скажу тебе, Григорий Иванович, если бы не Игнат, мы бы ковырялись еще долго.

Игнат смущенно улыбнулся.

— Ваша светлость, мне бы надо туда, — он неуверенно показал на огневую позицию.

— Конечно, сначала дело, — я сделал шаг в сторону, пропуская молодого человека.

Игнат выскочил из окопа и побежал к орудию. За ним к моему удивлению поспешили Василий Иванович, Фома Васильевич и Илья. Господа Маханов, Миронов и капитан Пантелеев остались со мной.

— Игнат, Гигорий Иванович, действительно технический гений, — Петру Сергеевичу похоже доставляло удовольствие хвалить юношу. — У него еще маловато знаний. Работать с ним одно удовольствие. А учить его просто сказка. Почти все усваивает с первого раза и готов заниматься круглые сутки.

— Я с Ксенией Леоновой разговаривал, она там, в деревне его соседкой была. Он с малолетства все что-то придумывал и мастерил. За это часто бывал бит. Они как там привыкли, так и здесь пытались, — вступил в разговор Яков. — Бить не били, а надсмехаться продолжили. К нам пришло несколько взрослых и десяток отроков. Через пару дней иду к прокатному стану и слышу, как они со смехом говорят, Игнашка, курица наша опять что-то придумала, давно не били видать.

Яков замолчал, покрутил головой, видно было рассказывать этот ему удовольствия не доставляло.

— Одним словом, Игнат углядел что-то там на прокатном стане, а над ним по привычке два лба смеяться стали. Мне разбираться не когда было. Я попросил Фому Васильевича вникнуть в это дело. Ну, он и вник.

По интонациям Якова я понял, что было дальше.

— Дедушка Фома в гневе страшен, — засмеялся Петр Сергеевич.

— Если бы один Фома Васильевич, — продолжил Яков. — Наш Петр Сергеевич тоже хорош. Игнашка курица в итоге стал Игнатом Федоровичем Курочкиным. Лбов хотел выпороть, да Василий Иванович спас их. Он собрал заводской сход и разъяснил всем почему так нельзя делать. А этих двоих Ксения Леонова забрала. Она же, кстати, Игната на завод сосватала.

— Рассказ ваш, господа хорошие, не спорю, познавательный и интересный, Но давайте о деле, — Ерофей строго посмотрел на нас. — Сколько здесь до мишеней?

— Ровно три километра, стреляли прямой наводкой, — ответил Яков. — По навесной траектории будет больше.

— Нам и три километра хлеб. Сколько выстрелов в минуту получилось? — продолжил «допрос» капитан.

— Три.

— О! — Ерофей поднял верх указующий перст. — Я специально засек главное действие по времени — возвращение орудия на исходную после выстрела. Три человека в расчете мало.

Я кивнул соглашаясь.

— Но главное не это, — капитан сделал паузу. — Главное какой будет снаряд. Крепости нам пока не брать, должно быть что-то типа картечи. А так, вот что скажу. Даже в таком виде эта пушка, то, что нам надо.

— Пойдемте на завод, там продолжим, — предложил Яков. Он посмотрел на огневую позицию, там шла жаркая дискуссия. — Эти господа надолго. Они к нам попозже присоединяться.

По дороге получилось что мы с Яковом отстали и он, оглянувшись назад, тихо сказал мне:

— Игнат, как ты, Григорий Иванович, часто выдает такие идеи и решения, что диву даешься. Я у него как-то спросил, а с чего ты взял, что надо так делать. А он говорит, не знаю, мне так кажется. А пару раз сказал, что ему это приснилось.

Я ничего не ответил Якову, но решил сразу же поговорить на эту тему с отцом Филаретом. Прикольно будет если Игнат тоже попаданец.

Вернувшись на завод, мы пошли не в лабораторию Якова, как ожидалось. Рядом с ней была построена большая мастерская, намного больше химической лаборатории.

В мастерской кипела работа, но когда мы зашли сразу наступила чуть ли не гробовая тишина. Трое мальчишек и девчонка как по команде, молча выстроились в шеренгу.

— Вот это, ваша светлость, помощники нашего Игната Федоровича. Мы решили построить отдельную мастерскую для него. Игнат сразу же попросил себе помощников, свою сестру, — Петр Сергеевич показал на девочку, — и двух своих деревенских дружков. Они оказывается вместе в деревни что-то мастерили, да вот шишки одному Игнату доставались. И среди наших заводских ребят одного приметил, Егора Пулю, — инженер показал на самого маленького. — Он среди них самый старший, ростом просто не вышел.

Я оглядел сподвижников нашего технического гения, надо полагать они ему под стать.

— Ну что братцы, все помогали Игнату пушку делать? — без Игната я решил не начинать работать, а пока познакомиться с ребятами.

— Все помогали, ваша светлость, —— ответил за всех Егор.

—— Молодцы, пушка получилась, — молодежь довольно заулыбалась. — Давайте знакомиться. Я князь Григорий Иванович Крылов. Ты Георгий Васильевич Пуля, твой отец сержант в Мирском остроге? — Пуля-младший кивнул, а потом неожиданно очень недовольным тоном сказал:

— Я хотел с батяней быть, да он велел на завод идти. Сказал, саблей и дурак махать может, а ему с товарищами хорошие ружья нужны. Велели мне на завод идти, ружья делать.

Я ошарашено посмотрел на Егора.

— И ты?

— Собрался и пошел, как было велено. Батя бумагу написал на завод.

Господин инженер подошел к нам и дополнил рассказ юноши.

— Десять дней назад в одиночку пришел на завод, нашел меня, подал мне отцовское письмо и говорит, я пришел делать ружья. Пришлось взять. С Игнатом сразу общий язык нашли.

— Сколько тебе лет, Егор?

— Шестнадцать, ваша светлость.

— Ты говорят самый старший. Давай, Георгий Васильевич, знакомь меня со своими товарищами.

Егор не заробел, откашлялся и важно начал представлять своих коллег.

— Это Марфа, сестра Игната, ей пятнадцать лет. Это Никанор Котов, тети Ксении брат, ему тоже пятнадцать. Это Филя, ... нет ... Филимон Кошкин, ему скоро будет шестнадцать. И Ваня, брат Фили, ему четырнадцать. Они были в деревни соседями Игната.

В этот момент в мастерскую зашли Игнат и Илья. Я повернулся и пошел к ним.

— Давайте знакомиться, Игнат Федорович, — наш технический гений смутился, видно ему было еще диковато обращение к нему по имени-отчеству и на вы. — Вы тут такое творите, дух захватывает, а мы еще даже не знакомы. Давайте знакомиться. Господин Маханов, вы как член нашего Совета Лучших Людей, представьте нас друг другу.

Петр Сергеевич подошел ко мне и указав на меня правой рукой громко и размеренно провозгласил:

— Светлейший князь Григорий Иванович Крылов, Верховный правитель и председатель Совета Лучших Людей Общества нашей долины, — я сделал легкий поклон головой. Петр Сергеевич повернулся к Ерофею и когда тот надел свою треуголку, представил и его. — Господин Ерофей Кузьмич Пантелеев, член Совета Лучших Людей Общества нашей долины, командующий нашей гвардии, товарищ капитан, — Ерофей как военный человек отдал честь.

Затем Петр Сергеевич подошел к молодому человеку, тот стоял вытянувшись в струна и был красный как рак.

— Господин Игнат Федорович Курочкин, — Игнат помедлил несколько секунд, а затем сделал глубокий поклон головой.

— Всё, церемонии заканчиваем, — я резко развел руки в стороны. —— Теперь о деле. Кто у вас тут оружейный барон: Петр Сергеевич, Яков Иванович или Игнат Федорович?

— Пока никто, ваша светлость, все по чуть-чуть, — засмеялся господин инженер. — Хотя я уже постольку-поскольку. Я уже во многих делах просто как управляющий.

— Это не правильно и плохо, Петр Сергеевич. Мы это потом обсудим. Здесь, — я рукой обвел пространство мастерской, — кто командует?

— Наверное я, — неуверенно сказал Игнат.

— Негоже нам вот так столбами стоять. Где у тебя тут столы и стулья?

Столы и стулья нашлись. Игнат и Яков пошушукались и слово взял Яков.

— Надеюсь, что скоро Игнат будет бал править, но пока давайте я, — Яков оглядел всех, как бы спрашивая согласия. — Я конечно могу ошибаться, но как я понимаю, даже в таком виде пушки это то, что надо.

Яков замолчал, ожидая моей реакции и Ерофея. Я посмотрел на капитана, твое слово первое.

—— Да, главное их должно быть достаточно. Расчеты нужно увеличить, что бы быстро подкатывали на исходную. Скорострельность, я полагаю, может быть четыре-пять выстрелов в минуту. Дальность огня прямой наводкой была три километра, а навесной огонь будет километров на пять?

— Думаю да, — подтвердил Яков.

— Поэтому главное, чем стрелять и прочность стволов, что бы казуса в бою не случилось.

— Игнат, давай сначала про прочность стволов, — Яков решил начать со второго. Игнат немного замешкался и начав говорить, дал петуха.

— Мы, — Игнат откашлялся и увереннее продолжил, — мы, Василий Иваныч, дедушка Фома и я, посмотрели и решили, что ствол десять выстрелов хорошо выдержал. Они сейчас его на завод привезут и еще раз осмотрят. Если всё нормально желательно стрелять пока ствол не развалится.

— А как они будут его осматривать?

— С этим у них есть секреты. Тут главный Ферапонт Пучков, — начал обьяснять Петр Сергеевич. — На Урале для этого была специальная комната. Там должна быть тишина. У Ферапонта есть специальные молоточки. Он ими обстукивает железо, слушает и говорит, если литье или поковка плохие.

— С этим понятно, давай Яков Иванович, что там с боеприпасом? — решил я переключить разговор на первый вопрос. Яков подозвал юных помощников.

— Несите боеприпасы.

На стол ребята положили три боеприпаса к орудию. Два были знакомым мне унитарным снарядом, один был с металлической гильзой, другой с бумажной. Третьим была граната, только продолговатой формы бутылочной формы. Яков начал с гранаты.

— Это граната, только бутылочной формы. Запальная трубка деревянная с небольшим количеством пороха. Корпус гранаты очень хрупкий чугун. Внутри порох и пули, шарики, даже мелкие камни, — Яков показал саму гранату и запал. — Заряжается в два приема. Сначала граната, затем бумажная гильза.

— С этим всё понятно, — с нетерпением прервал объяснение Ерофей. — Давай переходи на те штуки, — капитан показал на унитарные снаряды.

— Тут нет никаких запальных трубок. Гильза с капсюлем, сам снаряд, а вот тут, — Яков показал на головку снаряда, — вставляется взрыватель. Это тот же капсюль. Снаряд ударяется носиком, взрыватель срабатывает и снаряд взрывается. Внутри то же, что и в гранате. Это придумали Игнат с Лаврентием.

— Хитро, — хмыкнул Ерофей. — А всегда будет взрываться?

— Всегда, — ответил Игнат. — Даже если боком упадет, все равно сработает.

— А не взорвется, если просто уронить? — засомневался капитан.

— Нет, важна скорость полета, ну или высота падения, — Яков развеял сомнения Ерофея. — Они почти сто испытаний провели. У меня даже проблемы с порохом возникли. Это кстати относится и к испытаниям ствола на разрыв. Все зависит от наличия порохов. Теперь о гильзах. Это обычная бумажная гильза. А это, — Яков взял в руки снаряд с металлической гильзой, —— латунная гильза. Она не боится влаги. Но делать их сложно.

— Испытания с боевыми снарядами и гранатами еще не делали?

— Не делали.

— Давайте, Яков Иванович, проводите скорее испытания снарядов и гранат, ну и ствола максимально. Пушки нам нужны срочно, — я решил подвести итоги нашего совещания. — Петр Сергеевич, как можно быстрее нужны новые орудия.

Все занялись своими делами, я же решил обойти весь завод и всё осмотреть, на дворе всё-таки июль месяц.

Начал я с мастерской, интересовали меня сами ребята. Целый час они рассказывали мне о себе, о своих семьях.

Игнат рассказывал, что всегда, сколько себя помнил, что-нибудь мастерил, с ним всегда была заодно его сестра, а немного попозже трое соседских ребят. За это неоднократно бывал бит, причем били и за то, что других детей «сбивал с пути истинного».

Лишь тетя Ксения не ругалась, а смеялась, всегда защищала и учили грамоте и счету. Когда часть округи собралась уходить в Беловодье, она пришла к матери Игната и категорично заявила, что без неё Игната тут забьют до смерти и поэтому они пойдут с ей.

Забитая жизнью и соседями вдова никуда уходить не собиралась. Мужа она потеряла десять лет назад, он замерз в лесу во время метели, детей осталось двое, остальные умерли. С Ксенией спорить она не решилась и покорно пошла за ней. Вернее пошел Игнат с сестрой, а их матушка, у которой от переживания отказали ноги, поехала в санях. У нас она осталась с семьей Ксении и поднялась на ноги.

Выслушав горестный рассказ молодых людей, я спросил, где они живут на заводе.

— Марфуша с девочками, у нас тут две юрты для тех, у кого здесь нет семей. А я мужиками.

Глава 4

Среди пришедших недавно к нам, оказался один мужиченка, который сразу подошел к Леонтию. Тот пригляделся и ахнул.

Изможденный мужик неопределенного возраста, опирающийся на палку чтобы не упасть, оказался его иркутским приказчиком, Денисом Караваевым.

Он поведал горестно, что уже через неделю после отъезда Леонтия, налетели со всех сторон стервятники и раздербанили дом, хозяйство и лавку. Приказчика чуть не убили, чтобы не мешал.

Два месяца отлеживался, а потом пошел, куда глаза глядят. Два раза власти ловили его, но оба раза убегал. Так и прибился к каким-то людям и с ними пошел искать Беловодье.

Леонтий прослезился, слушая Дениса и сразу взял его к себе, человеком он был вернейшим и Леонтия никогда не подводил. Через неделю бывший приказчик отложил в сторону палку, на впалых щеках появился румянец и прежнее здоровье и сила стали возвращаться к нему не по дням, а по часам.

Рассказывая мне о своем приказчике, тесть вспомнил свои прошлогодние раздумья и сомнения.

— Вот, Григорий Иванович, как я прав то оказался. Агриппина все плакала, хотела вернуться. И чтобы меня там ждало? — Леонтий покрутил головой, подергал плечами, видно представил свое будущее, если бы вернулся в Иркутск. — Я недавно был на заводе, порядки мне там не понравились. Петр Сергеевич там и инженер, и всем хозяйством заправляет. Это не порядок.

— И что ты, Леонтий Тимофеевич, предлагаешь? — я и сам об этом как-то задумывался, но в потоке дел все недосуг.

— Конечно, Петр Сергеевич должен быть там управляющим, властью на заводе должен быть он. Его инженерные дела само собой. А вот на хозяйстве должен быть особый человек. Вот как я здесь.

— И кого ты предлагаешь? — ответ я знал, но для порядка решил спросить.

— А вот Дениса Трифоныча и предлагаю. Не пожалеешь, человек вернейший и преданный. Умен и расторопен, такого поискать надо. У него спина похлеще твоей будет, — тесть, когда увидел в баню мою спину, даже дар речи потерял. — Его как-то за меня чуть до смерти не запороли. Да он не выдал, а пока розыск был, я обернулся и сам уцелел и Дениса выдернул. Оно и в этот раз его за ту историю хотели убить, да Господь миловал, — Леонтий повернулся к иконам и перекрестился. В глазах его стояли слезы.

Тридцатилетний Денис мне понравился, он почти никогда не поднимал голову, но разговаривая со мной, голову не опускал и смотрел в глаза. И я решил последовать совету тестя.

Тут на завод ушло мое письмо, надо узнать их мнение. Положительный ответ пришел с тем же посыльным. И на завод я поехал, прихватив кандидата в заводские коменданты.

На заводе он, молча как тень, ходил за мной, внимательно присматриваясь ко всему.

И вот выслушав Игната, я повернулся, будучи уверенным, что Денис рядом. И действительно он, молча с каменным лицом, стоял и слушал рассказы молодых людей.

Перед поездкой на завод бывший приказчик побрился, подстригся, Анна Петровна приодела его и я поразился произошедшему преображению. Цепкий, но спокойный взгляд, решительные волевые губы и подбородок. Сильный, уверенный в себе человек и добрый — таким было мое впечатление от его нового образа.

— Денис Трифонович, вот тебе первое мое поручение. Срочно улучшить жилищные условия господам Курочкиным и выписать сюда их матушку. Всем помощникам Игната Федотовича тоже. Займитесь этим немедленно.

Поздним вечером в заводской конторе собрались члены нашего Совета, Яков, Степан Гордеевич, отец Анфисы Петр Евграфович Усольцев и я с Денисом. У дверей как каменное изваяние естественно стоял Прохор.

Обходом завода я был не просто доволен, увиденное привело меня в полнейший восторг.

Везде на заводе было много молодежи, у нас все старше шестнадцати лет считались взрослыми, но и подростки с двенадцати — тринадцати лет вовсю помогали взрослым. И было немыслимое в 18-ом веке: женский пол активнейшим образом участвовал во всем, кроме службы в гвардии, но среди молодежи уже шли разговоры, почему девушкам нельзя служить в гвардии.

Конечно, какой-нибудь англичанин или эффективный менеджер из 21-го века поднял бы нас на смех, особенно нашу металлургию, да и я сам пару раз терял дар речи.

Но факт оставался фактом, наша плавильная печь, больше всего ей подходило название блауофен, исправно выдавала нам нужное количество чугуна, затем кричные горны, кузнечная обработка, в том числе и паровым молотом и прокатка.

Полученные полуфабрикаты попадали опять же в руки кузнецов и инструментальщиков и на выходе мы имеем нарезной орудийный стальной ствол, новые ружейные и винтовочные стволы, линию по производству целлюлозы и много еще чего. Вторая большая паровая машина чего только стоит, пусть по чуть-чуть, но она тоже строиться.

Наш вторцветдрагмет участок тоже потихоньку и золотишко, и серебро, и платину выдает. А самое главное: медь, свинец, цинк и далее по списку, латунь например.

Химическая лаборатория таковой являлась по названию, моя задумка с большой лекцией по химии для Якова сработала. Он начал оперативно образовывать своих помощников, дополнительно самообразовываясь по ходу обучения своих ребят. В итоге я у нас произошел настоящий прорыв в химии и технологиях.

Едкий натр, сода, чистая сера, азотная и серная кислоты, кокс и светильный газ, целлюлоза, пироксилин, нитроглицерин, просто глицерин, стеарин и свечи из него, каучук и резина. На подходе похоже анилин и многое другое. Одним словом настоящий химический НИИ с опытным производством.

Как только наши химики чуть-чуть освободятся от моих военных заказов, они такое на гора выдадут. Я все-таки учителем химии был и в этом деле понимаю.

В стекольном цеху Яков показал мне экспериментальную ванну с расплавленным оловом. Он всерьез рассчитывал получать оконное стекло флоат-способом. Но и без этого все наши потребности в стекле неплохо удовлетвлрялись удовлетворялись и даже какое-то количество стекла уже увезли в Туран. И мало того завод был освещен газовыми фонарями, Яков неустанно экспериментировал со светильным газом и от его планов просто захватывало дух.

Кирпичный завод исправно безостановочно выдавал нам различные кирпичи, керамику и различную глиняную посуду. Но Фома Васильевич на этом не остановился и с гордостью продемонстрировал мне горку мешков с цементом, которая должна была отправиться в Усть-Ус. Последние дни он занимался разработкой технологии производства железобетона.

Семья Денисовых потихоньку клепали свою книгопечатную машину и заверили меня, что к осени сделают.

Заводская оранжерея поразила меня количеством фикусов. Серафима укоренила все, что можно и почти пятьдесят растений готовились начать снабжать сырьем нашу резиновую промышленность.

И последний мой визит был конечно к Лаврентию. Больше всего меня поразили не его производственные успехи, а то, что с тростью он медленно, но сам, сам ходил по своей мастерской. Сделав два-три шага, Лаврентий останавливался и отдыхал, закрывая при этом глаза и радостно улыбаясь. Ходьба видимо доставляло ему огромное удовольствие. Рядом с Лаврентием естественно была его супруга.

Успехи его мастерской тоже были впечатляющие, слово «нет» из его уст практически не звучало, он со своими мастерами выполнял практически все заказы, весь вопрос был только во времени. И работал Лаврентий теперь ни один. В его мастерской теперь работал десяток мастеров и подмастерьев различного возраста. Как и везде на заводе в его мастерской была молодежь и конечно девицы.

Особенно впечатляющими были успехи в оптике. Настя наверное знала какое-то слово, из её рук быстро выходили почти идеальные различные стекла, простые и не очень. Только благодаря её таланту в нашем распоряжение появились хорошие подзорные трубы и артиллерийская оптика.

Жалоб на нехватку рабочих рук я не услышал, на завод уже прибыл трудовой десант молодых тувмнцев, сто мужчин и пятьдесят женщин. Все они были от шестнадцати до двадцати пяти. Чуть ли не треть были посланцы Мергена и Ольчея. По агентурным данным Лонгина среди тувинцев желающих было намного больше и все кандидатуры утверждались лично Господином Зайсаном и согласовывались м ним. Кроме пятнадцати посланцев Мергена.

Одним словом в контору я пришел в приподнятом настроении.

— Господа, снимаю шляпу, — с легким поклоном я изобразил это действие. — Я конечно читал отчеты Степана Гордеевича, но действительность превзошла все мои ожидания. Теперь я могу сказать всяким мандаринам и богдыханам, ребята давайте жить дружно.

Все засмеялись. Общее настроение было приподнятое: испытание пушки прошли успешно и Ферапонт Пучков сказал, что ствол в отличном состоянии.

— А теперь господа, давайте подведем итоги. Только сначала маленький вопрос, еще раз хочу спросить, все ли согласны с идеёй назначения на завод коменданта, — я сделал паузу, ожидая возражений, затем продолжил. — Поясню, всё остается как есть, комендант в помощь Петру Сергеевичу для решения текущих вопросов. Подчеркиваю, в по-мощь. Пример, сегодня были испытания новой пушки. Её надо было вывезти на полигон, установить там, разметить мишени и многое еще. Затем увезти обратно. Вот всем и этим и должен заниматься комендант. Подчиняться он будет естественно господину Маханову и мне.

Все дружно подтвердили свое согласие, особенно Петр Сергеевич, последнее время он сильно раздражался по поводу всякой текучки, ему хотелось заниматься чисто инженерными делами, а тут решай, например, где сгрузить очередную партию угля. Степан неоднократно писал мне об этом.

— В таком случае, разрешите представить господина Дениса Трифоновича Караваева. С этой минуты он комендант завода. Прошу любить и жаловать.

Денис Трифонович до этого тихо и скромно сидел на стуле в уголочке, когда я начал говорить о нем, встал и поклонился наклоном головы. Я показал ему на свободное место за столом, вокруг которого мы сидели.

— Время позднее, все устали, поэтому давайте я выскажусь. Ну, а вы дополните при необходимости, — я лично просто уже с ног валился и хотел только одного, спать.

— Первое, продолжать испытания орудия. Колесо, — я хотел сказать велосипед, но вовремя вспомнил, что его еще не придумали, — заново изобретать не будем. Если не будет неприятных сюрпризов, то в таком виде и принимаем это орудие на вооружение. Возражения есть? — возражений не последовало. — Отлично. Яков Иванович, сколько артиллерийских боеприпасов в наличие?

— Сотня гранат и полторы сотни унитарных снарядов, латунных десять.

— Завтра делаем минимум сто выстрелов. Яков Иванович, ты наверное будешь руководить?

— Конечно я.

— Заодно отработаешь оптимальный состав расчета. И начни завтра же подготовку двух расчетов. Как закончишь, орудие к Ферапонту и вечером окончательно решаем.

Я замолчал, посмотрел на Якова и Ерофея, не забыл ли что сказать.

— Второе. Петр Сергеевич, у нас какие шансы по дополнительным станкам?

— Никаких, ваша светлость, все мои запасы кончились. Теперь только новые делать. Но для этого нужно железо, которого у нас еще нет. Через пару дней встанет всё. Нет ни грамма лишнего железа. Все уходит на орудийные стволы.

— А сколько их будет? — спросил Ерофей, опередив меня.

— Не больше четырех, после этого будем стоять не меньше двух недель, пока наберем руду. При том, господа, прошу учесть, наши люди сейчас работают на износ, особенно кузнецы. Если будет железо, то нормальным ритмом работы будет один ствол за две, а то и три недели.

— Понятно. Петр Евграфович, ваше мнение, что у нас есть, чего нет.

Отец Анфисы, Петр Евграфович, зачем-то пригладил волосы на голове, неспешно достал два листа бумаги с какими-то своими записями.

— Всякие поделочные камни для нас сейчас не важны. Кроме золота, серьезных полезных ископаемых у нас нет. На другом берегу Уса между Сосновым и Шиштыком есть немного меди, по Куртушибинскому хребету асбест, достаточно глины, песка, известняки всякие. Добыча золота даст нам попутно необходимое пока количество меди, свинца, олово, цинка и серебра, — про платину горный инженер промолчал. — То, что касается железа. Разработка Железного озера даст самое большое десять тысяч пудов, а скорее и того меньше. Если спустить озеро, то десять тысяч гарантировано. Болотного железа нет. То, что вы назвали диатомитом есть во многих местах, но месторождениями это не назовешь, тысячу пудов наскребем, не больше. Каменного угля тоже немного, пласты скудные, брать особо нечего, только Якову Ивановичу для его экспериментов. Соль есть. Яков Иванович говорит, что вода привезенная с тувинских озер очень интересная, но конкретно говорить еще рано.

Петр Евграфович почему-то очень проникновенно посмотрел на меня с Ерофеем и продолжил.

— Я по мере возможности расспросил тувинцев, думается мне там, в их краях, есть и железо и каменный уголь. С углем конечно ситуация не критичная, под рукой всегда производство древесного угля, но желательно для металлургических целей иметь все-таки каменный или бурый.

— Да, думаете вы правильно, — подтвердил я. — И надеюсь, в ближайшее время начнем получать оттуда кричное железо. Я очень рассчитываю на торговлю с тувинцами. А уголь надо начать добывать самим, он есть на тех территориях которые ушли под нас.

Сообщение о возможности торговли кричным железом сразу вызвало оживление. Но пора заканчивать наше совещание.

— И последнее. Я думаю, наш технический гений и его помоощники заслужили улучшение жилищных условий. Я распорядился поставить для его семьи отдельную юрту и привезти сюда его мать, если она пожелает. И его помощникам тоже. Денис Трифонович мое поручение выполнено?

— Выполнено, ваша светлость, юрты поставлена, гонец к Леонову поехал.

— Тогда у меня всё. Кто хочет дополнить, пожалуйста.

Следующий день я посвятил инспекции заводских окрестностей: с Петром Евграфовичем мы посетили наш золотой прииск и другой берег Уса между Сосновым и Шиштыком, где наш горный инженер нашел медные руды. Поездка на золотой прииск сопровождалась артиллерийской канонадой доносящейся с нашего полигона.

Поздним вечером уставшие, но довольные мы вернулись на завод. В конторе меня ожидала еще более довольная троица: господа Маханов и Макаров с товарищем капитаном.

— Господа, по вам и накрытому столу, делаю вывод об успешности проведенных испытаний, — на застеленном новой скатертью столе стояли изящные стеклянные бокалы, две бутылки вина из ягодного ассорти и бутылка очень качественного напитка, который через два года станет ягодным бренди, произведенные уже здесь в долине. Красиво нарезанные колбасы, копченая рыба, сыр, жареное мясо, пшеничные лепешки, соленые грибы. Но вишенкой на торте были две еще дымящиеся отварные картофелины!

— Испытания, Григорий Иванович, прошли успешно, — серьёзный вид Якова был совершенно несвойственен ему. Вот что значит военное дело. — Произведено сто двадцать выстрелов за один час двадцать минут. Темп стрельбы до шести выстрелов в минуту. Осечка на унитарном снаряде, две гранаты были забракованы при осмотре перед выстрелом. После осмотра никаких дефектов ствола пока не обнаружено, но Ферапонт собирается еще пару раз ствол изучить. Дальность стрельбы прямой наводкой до трех километров, навесным огнем до пяти. Практически подготовлено два расчета. Состав расчета семь человек. Составлены таблицы стрельбы. Вот отчет об испытаниях и таблицы.

Яков протянул мне отчет и составленные им таблицы стрельбы. Я быстро, по диагонали, пробежал их, проблем с чтением написанного от руки у меня уже давно не было. Когда я протянул отчет капитану, Яков закончил.

— Мелкие замечания по лафету я не счел нужным сюда вносить, Игнат, я думаю, уже все устранил. Мой общий вывод такой: мы имеем сейчас в наличие артиллерийское орудие готовое к немедленному вступлению в бой. И последнее, Игнат Федорович Курочкин полностью готов к самостоятельной работе с нашей артиллерией. Он больше и лучше меня разбирается во всех этих вопросах. Единственно где я могу с ним поспорить, это взрывчатые вещества.

Яков стал еще более серьёзным, хотя казалось куда еще.

— Это действительно гений. Нам надо как можно быстрее передать ему все наши знания.

В конторе воцарилась тишина. Как-то не хотелось ничего говорить после слов Якова. Ещё одна гигантская задача, сколько их. Мне пришлось усилием воли заставить себя продолжить.

— Петр Сергеевич, какие перспективы с последующими орудиями?

— Второй ствол отлит. Через неделю отольём еще два. Напряжемся и через две недели, самое большое полторы, будут готовы все четыре, все дело в физических возможностях наших кузнецов. Основную работу по ковке стволов они выполняют паровым молотом, но и в ручную приходится делать многое, — Петр Сергеевич выглядел очень уставшим. Утром он сказал, что появление коменданта завода для него просто спасение и он мечтает только об одном, выспаться. — Но я вчера ошибся, стоять мы будем не две недели, а больше.

— А если будет железо? — спросил Ерофей.

— Завод наверное будет работать, но я всё равно буду спать, — дружный смех накрыл последние слова Петра Сергеевича.

Капитан Пантелеев открыл бутылки и наполнил бокалы.

Глава 5

Наш комендант решил улучшить жилищные условия не одному Игнату с его командой. Для их светлостей он распорядился тоже поставить юрту, к которой мы с нашим мальчиком и разместились. Машенька не спала и ждала меня. Мальчик спокойно спал в люльке.

Наш мальчик был на удивление спокойным ребенком, в отличие от малышей Панкрата и Ерофея. Особенно беспокойным был ребенок у Рыжовых. Если он просыпался за ночь меньше пяти раз, Анфиса была счастлива. Младший Пантелеев был поспокойнее, но ночами бывало всякое. А наш Ванечка сразу же после крещения решил, что по ночам надо спать, а не куролесить. Поэтому мы смело вместе поехали на завод и наш мальчик нас не подвел.

Митрофан с Христианией разместились в переднем отделении нашего вардо. У них всё шло к свадьбе. Прохор расположился у входа в юрту.

После того пресловутого попадания камня в мою голову, кто-нибудь из камердинеров обязательно находился подле моей особы. По их заказу на швейке сшили коврики, которые всегда были приторочены к седлам их лошадей. При необходимости они расстилали их для отдыха.

В Усинске все было проще, ночью около «правительственного» квартала выставлялся караульный. Когда же я отъезжал из Усинска, мои камердинеры всегда по очереди располагались рядом на ковриках. Сегодня была очередь Прохора.

— Гришенька, я хотела на тебя обидеться, — жена изобразила обиду, театрально надув свои прекрасные губки, — почему так поздно, но потом вспомнила, как сегодня утром громыхала ваша пушка. Это было так страшно, я ведь раньше никогда не слышала пушечных выстрелов. А еще больше мне становиться страшно, когда я вспоминаю этот проклятый Китай, как мы пробирались через него, — в глазах Машеньки я увидел набежавшие слезы и поцеловал жену. — Ты не представляешь сколько их, как муравейник.

— Представляю, Машенька. Поэтому и тороплю с этими пушками. Иначе не отобьемся, когда полезут. Я ночам из-за этого не сплю. Все эти люди за мной пошли, я сказал, что здесь медвежий угол, где можно спокойно жить. А на деле что оказалось? Где Казимир с Харитоном? Вдруг я их на смерть послал? — Я закрыл глаза и обхватил руками голову.

Машенька поцеловала мои руки и стала гладить меня по голове.

— Они вернуться, батюшка с Лонгином вернулись и они вернуться.

— Ты знаешь, Машенька, очень всё подозрительно. То люди шли к нам, а тут две недели никого нет. Думаю тропы к нам все перекрыты, – эта ситуация насторожила не только меня, но еще больше Ерофея.

Он приказал сержанту Пуле аккуратненько разведать тропу. Наши гвардейцы дошли до Большого порога и никого и ничего подозрительного не обнаружили.

Но сержант пришел к выводу, что на тропе что-то не чисто, скорее всего есть где-то засада, которую он просто не обнаружил.

Я еще раз поцеловал жену. Она без слов поняла меня.

— Я завтра с Ванечкой вернусь в Усинск. Мы с девочками совещались тут как-то, — объяснять кто девочки мне не надо, это жены Ерофея и Панкрата, — распорядись нам оставить десяток ружей и патроны. Мы наберем молодых девок и научим их стрелять. Если придут китайцы, вы выгребите всех мужиков, а перевалы надо будет закрыть. С севера могут прийти казаки и возьмут нас тепленькими, пока вы будете биться с китайцами.

Утром из Усинска приехал Ванча и Доруг-оол с сыновьями. Ванчу с тувинцами и Митрофаном я тут же отрядил сопроводить Машеньку в Усинск.

Сам же направился в Усть-Ус. Капитан Пантелеев поехал в Мирский острог. Посовещавшись, мы с Ерофеем решили провести глубокую разведку Мирской тропы. К Илье Михайлову, он остался за Шишкина начальником в Железногорске, помчался гонец с приказом усилить караулы на пограничной тропе.

К Леонову мне надо было срочно. Из отчетов я знал, что он со своими людьми совершает просто немыслимые трудовые подвиги. Помимо отдельного гвардейского десятка, в Усть-Усе осело тридцать три семьи, двадцать из них были староверцы. Они соорудили опору для моста через Ус, пробили тропу до Каракерима и принялись сооружать мост через Енисей.

На острове посреди Енисея из камней была выложена пирамида высотой выше разлива реки, по периметру которой забили восемь шестиметровых арматурин, затем сделали вокруг этой пирамиды деревянный короб и залили его раствором цемента. То есть сделали то же самое, что и на Усе.

Разлив Енисея не смог унести собранную нами зимой металлическую струну и они закрепили её на этой опоре. С завода Леонов привез дополнительные железные полосы, которыми удлинили и укрепили натянутую струну.

Нам зимой крупно повезло, осенью Енисее замерз в малую воду и в эту зиму не было осеннего разлива, когда вода начинает идти поверх замершей реке. Поэтому до острова до берегов и было такое просто невероятно маленькое расстояние.

Весеннее половодье в этом году со слов пленных тувинцев тоже было поскромнее обычного и это позволило сразу же после него натянуть такую же железную нить до другого берега Енисея. Концы этого «моста» мужики закрепили среди скал на берегах реки.

Длина этого железной мостовой струны составила двести сорок метров, сто с нашего берега до опоры и сто сорок от опоры до другого берега. В сильный ветер она ходила ходуном и гудела.

Когда я читал описания этих «трудовых» подвигов, у меня было одно желание, поскорее проснуться, это просто не могло быть правдой, сон в лучшем случае, ну или какой-нибудь бред. А потом я вспоминал опору через Ус, которую я видел собственными глазами и еще и еще перечитывал написанное.

Последний раз я читал все эти отчеты утром в конторе завода после отъезда Машеньки. Видя мои мыслительные страдания, Петр Сергеевич спросил с улыбкой:

— Что вы по этому поводу думаете?

— Не знаю что и думать, честно говоря, — Петр Сергеевич ухмыльнулся на мои слова.

— Вот и мы с Фомой Васильевичем не знали, что и думать. Когда они делали опору на Усе, это одно. Фома Васильевич только-только начал делать цемент и на такое дело было не жалко.

— Эту опору мы видели зимой, когда горемык с острова снимали, — напомнил я .

— Да и поэтому я подумал, молодцы, навалились и такое дело сделали. Но потом Леонов попросил отдать ему все готовые железные полосы и всю арматуру. Я честно скажу сначала не вник в это дело и приказал отдать. А когда я понял, что они делают, то волосы дыбом встали.

Петр Сергеевич даже разволновался, рассказывая мне всё это. Он подошел к окну и несколько минут молча смотрел вдаль.

— Помните, мыс вами говорили, как нам повезло с малой водой на Енисее?

— Конечно помню, но сейчас там не тридцать пять метров, — я хотел сказать метров сто, но промолчал.

— От нашего берега до острова семьдесят пять метров. Они нашли на скалах следы самого большого разлива Енисея и подняли пролет еще на два метра выше. Длина пролета от нашего берега до опоры, которую они соорудили на острове ровно сто метров. Ну так вот. Волосы дыбом встали не у одного меня. Фома Васильевич просто полетел в Усть-Ус. Когда он туда примчался, Леонов со своими молодцами удлинили нашу железную нитку и усилили её, сделав двойной. Между двумя полосами они сделали деревянные перемычки, прочность от этого возросла.

Петр Сергеевич отошел от окна и сел за рабочий стол.

— К приезду Фомы Васильевича они еще и заканчивали набивать камнями деревянную опалубки опоры на острове. Хорошо хоть этого добра на острове и в воде около него завались. А по этой струне они таскают туда-сюда люльку, в нее сажают двух человек. И по воде паром пустили.

— И вам пришлось поверить, что все это правда? — мне тоже придется поверить, подумал я.

— Да, пришлось поверить, — Петр Сергеевич ухмыльнулся и покачал головой. — Так мало того, пришлось даже кое-что притормозить, что бы отлить для них дополнительные полосы железа и арматуру. А Фома Васильевич устроил аврал, что бы выпустить нужный цемент.

— Все заявки Леонова выполнили? –– уточнил я.

–– Выполнили, Григорий Иванович, абсолютно все выполнили. Представьте, если они правда сделают мост. Они же хотят его потом вантами укрепить.

— Это как? — удивился я.

–– Не знаю. Вернее не понимаю, это вам они, я думаю, на местности покажут. Знаю только, что Фома Васильевич с Игнатом разговаривал по поводу машинной вязки металлических канатов. Но мне сейчас не когда вникать во что либо. Главное орудийные стволы.

Так что поводов для размышления, когда я ехал в Усть-Ус, у меня было очень много. На половине дороги нас с Прохором догнали Митрофан с тувинцами. Они сопроводили Машеньку до Усинска и тут же вернулись.

Вечерело, когда мы подъехали к Усть-Усу. Перед мостом я спешился и пошел пешком. Времянка превратилась в добротный деревянный мост с перилами, достаточный по ширине для проезда подводы и прохода пешеходов. На середине моста я остановился, что бы рассмотреть его опору.

Валуна не было. На его месте была бетонная опора в виде почти правильной усеченной пирамиды. Опалубка с неё была снята и кое-где из стенок выступали камни. На расстоянии около метра вокруг опоры была установлена другая очень высокая опалубка. Сделана она была очень тщательно и аккуратно, вода через неё не проникала и вокруг опоры было уже сухо.

Юрты Усть-Уса были на обеих берегах реки и стоящий на въезде караульный заметил нас еще на подъезде и когда я рассматривал опору сержант Леонов подошел ко мне.

— Здравия желаю, ваша светлость.

— Здравствуй, дорогой, рад тебя видеть. Вот смотрю на творение рук ваших. Это всё, чем можете удивить или еще что-нибудь есть?

Сержант рассмеялся.

— Конечно есть чем вас еще удивить. С дороги потрапезничаете или желаете полюбопытствовать?

— Желаем, желаем, — я повернулся к Прохору. — Давай-ка мне мою лошадку.

Пару километров проехали быстро и вот мы на берегу Енисея. Я осторожно спустился к реке.

День был тихий и гладь Енисея была ровной и спокойной. Где-то далеко впереди шумела крутопадающая со скал левого берега река Сарла. Её не видно, но хорошо слышно. Посредине острова возвышается деревянная башня высотой почти двадцать метров с ровной плоской крышей. Но это не башня, внутри залитые цементом камни, люди еще не успели снять с неё деревянные одежды.

На ней лежат две металлические нити, связывающие остров с берегами Енисея. Ширина металлических полос была двадцать сантиметров. Они поставлены на ребро. От острова до нашего берега нить двойная. До острова ширина Енисея семьдесят метров.

Я смотрю на эту мощь и понимаю как нам повезло зимой. Если бы прошлой осенью ледостав был хотя бы на средней воде, мы бы не успели натянуть спасительную стальную нитку и народ на острове погиб бы на наших глазах.

Я слышу как сзади кто-то подходит. Это разумеется Прохор и Леонов.

— Рассказывай, Афанасий Петрович.

— Мы, ваша светлость, удлинили железную нитку. Благо кузнецы свои есть, — в Усть-Усе была своя кузница, где работали отец и два сына. — Потом вторую протянули. Между ними поллоктя. Снизу подшили доски. Получился короб. В него кладем арматуры. Всё это дело обвязываем проволокой. Потом будем заливать цементом. А потом сделаем еще один короб пошире, в него опять положим арматурины и снова зальем. Получиться плита шириной полторы сажени и толщиной поллоктя. А потом натянем с берегов ванты.

Я в буквальном смысле потерял дар речи и молча разглядывал эту инженерную конструкцию. Леонов спокойно стоял рядом, ожидая моего вердикта.

— А ветер не разнесет вашу конструкцию? — прочность конструкции вызывала у меня огромные сомнения.

— Не разнесет, два раза такой ветер поднимался, деревья валил, а наш мост стоит. А ходить и ездить начнем, когда зальем и натянем ванты с двух берегов.

— А как же вы короб сделали, как доски подшили? — Леонов хитро улыбнулся, ему доставляло удовольствие меня удивлять.

— А мы, ваша светлость, сначала сделали все, а потом тихонько подняли, концы веревками обвязали и подняли.

— А арматуру как сейчас протягиваете? –– этого вопроса Леонов явно ждал и с удовольствием стал рассказывать.

–– У Ксюши младший брат подобрал в лесу раненного горностая и выходил его. Так вот эта тварь божья от него ни на шаг не отходит. Мы сделали ему уздечку, привязали к ней веревку и отпустили. А Алешка на остров переправился и давай звать зверюшку. Он как услышал, как бросился по желобу, только и видели, — сержант всплеснул руками и довольно закончил. –– Вот так, ваша светлость, веревочку и таскаем. А уж за неё и арматурину, — я покачал головой и рассмеялся.

— Как говориться голь на выдумку хитра. А кто же всё это придумал? Стой, дай подумать. Когда Игната на завод забрали?

— Он придумал, ваша светлость. Мы с Ксенией даже поругались из-за него. Она за него горой. Говорит мне, он второй Ломоносов, его учить надо. А наши изуверы готовы были до смерти забить, — сержант замолчал, улыбку как сдуло. Лоб пересекла глубокая горестная складка.

— А когда мы начали делать все это, Фома Васильевич приехал, он поговорил и увез Игната, — закончил Леонов своё повествование.

Я еще раз все осмотрел всю конструкцию, происходящее у меня просто в голове не укладывалось.

— Ну что же давайте пробовать. Только у меня одно уточнения, заливать надо все сразу И по краям пустить еще по струне.

Вечером я проинспектировал своих эскулапов и полночи разговаривал с отцом Иннокентием. Меня больше всего интересовала именно его оценка положения дел в Усть-Усе. Меня настораживало уж очень благостное положение дел у нас. Везде огромные успехи и свершения, одни рояли в кустах, а то и целые оркестры.

Ничего настораживающего от иеромонаха я не услышал, тишь да благодать, планы по осени начать ставить деревянный храм. Отец Иннокентий не успокоил меня, а еще больше насторожил. Ну, через чур все хорошо!

С первыми лучами солнца я с Леоновым отправился смотреть дорогу до Каракерема. Мне стоило большого труда скрыть свою озабоченность от сержанта. Если бы не моя нарастающая с каждым часом тревога, я был бы в восторге от увиденного. Еще бы вдоль Енисея была проложена не тропа, а настоящая дорога, по которой можно проехать даже на телеге, не без проблем конечно.

В Усть-Ус мы вернулись на закате солнца. Ужинать совершенно не хотелось, но обижать Ксению я не стал. После ужина она ушла на ночную службу в храм, а Прохор и Митрофаном без слов вышли из юрты.

— Слишком всё у тебя хорошо, Афанасий. Даже чересчур хорошо. Боюсь, как бы гости опять не пришли.

— Я, Григорий Иванович, по ночам в полглаза сплю, –– тяжело вздохнул сержант. Я не привычно для нео обратился по имени и Леонов как-то естественно перешел на имя–отчество. — Мои охотники без устали по лесам, да горам шарят. Я запретил по одиночке ходить, особенно в лес. Хочу попросить вооружить у меня всех мужиков. Зимой на Каракереме пост надо поставить. Я, Григорий Иванович, почему за этот мост ухватился? — Леонов посмотрел на меня, понимаю ли я его мысли. — Когда придется обороняться от непрошенных гостей, хорошо бить там, где не ждут. А с того берега никто удара ждать не будет.

— А ты думаешь, что казаки то же придут? — это меня интересовало больше всего.

— Вполне могут. А с юга железно. Пришли раз, придут и второй, — уверенно сказал сержант. — Эти тувинцы, что мы в плен взяли, у нас прижились. Назад не желают. Один даже хочет креститься. Семьи свои правда хотят сюда притащить. Так вот они много интересного мне рассказали про своих ханов. Но сначала надо ждать разведчиков.

— Это ты уже и язык освоил, — удивился я.

— Нет, Григорий Иванович, это они по-нашему учатся. Жить-то хочется, — философски и многозначительно сказал Леонов.

— А гадости какой-нибудь не боишься?

— Я? — сержант покачал головой. — Не боюсь, ваша светлость. Они у меня всегда под присмотром.

— А выше по Енисею пост не хочешь поставить? — если ставить пост ниже по течению, то логично и выше.

— Обязательно поставлю. Там верст десять выше есть хорошая терраса, на ней пост поставим, мост вот укрепим и поставим. Тропу только сначала туда надо будет пробить.

Нарастающий лошадиный топот прервал наш разговор и мы поспешили выйти на улицу. Остановив взмыленную лошадь, с седла наземь, соскочил один из заводских гвардейцев.

— Ваша светлость, к Хаин Дабану вышел казачий караул, они гонят связанных раздетых и босых графа Казимира и Харитона.

Глава 6

В полдень того дня, когда князь поехал в Усть-Ус, капитан Пантелеев отправился в Мирский острог. Никаких плохих предчувствий у него не было, наоборот. После проведенных испытаний новой пушки у Ерофея было великолепное настроение.

Неожиданно пришлось задержаться в Усинске, адъютант упал с лошади и пока страдальца доставили в госпиталь, наступил вечер. Поэтому капитан решил выезд отложить до следующего утра, по этому поводу он не испытал никаких угрызений совести. Ерофей был даже рад, он очень скучал по жене и новорожденному сыну в своих частых отъездах.

Посреди ночи капитана с постели поднял гонец, прискакавший с Железногорска. Гвардейский разъезд около пограничного знака Хаин Дабан почти столкнулся с казачьим разъездом. Гвардейцы учуяли запах костра и по тайне, памятуя инструкции капитана, решили выяснить, откуда он.

Каково же было их изумление, когда они увидели многочисленный казачий разъезд, состоящий из пятнадцати хорошо экипированных казаков. Каждый казак был при ружье, сабле и двух пистолетах. Но главным было не это.

С разъездом шли пан Казимир и Харитон, в одном исподнем и босые, привязанные веревками к лошадям. Было видно, что их сильно били.

Харитону досталось видимо поболее, лицо и разорванная рубаха были в запекшейся крови. Гвардейцы видели, как казаки закончили привал и двинулись дальше. Харитон еле шел, часто падал и казаки несколько раз просто волокли его по камням.

Вечером Ерофей с двумя егерями-следопытами и Ванчей осторожно подкрались по тропе к лагерю казаков. Восемь спешившихся гвардейцев с не меньшей осторожностью шли в паре сотен метров сзади. Еще один десяток шел в глубоком тылу по тропе вдоль Уса, другой десяток перекрыл тропу ведущую к пограничному знаку от Семиозерок.

К лагерю казаков Ерофей со своими бойцами вышел перед самым рассветом. Капитан с егерями поползли к казачьему лагерю. Ванча, готовый к бою, остался в лесу, метрах в двадцати.

Ночная тьма начала рассеиваться и Ерофей увидел пленников сидящих возле большого валуна, привалившись к нему спиной. В паре метров от них маячил караульный казак, других караульных не было видно. Казаки неподалеку вповалку спали возле почти затухшего костра. Немного поодаль похрапывали привязанные к деревьям лошади.

Подобравшись к караульному, Ерофей беззвучно снял его, бросился к пленникам и быстро перерезал их веревочные путы. Харитон был без сознания, и его надо было нести.

Капитан жестом показал своим егерям отходить с пленниками к Ванче. И тут внезапно, словно из-под земли, перед ними выросли два казака. Они стреляют из пистолетов и убивают одного из егерей. Ерофей почувствовал толчок в правое плечо и в то же мгновение огнем обожгло всю руку. Он успел перехватить левой рукой падающую на землю саблю и каким-то чудом уклонился от рубящего сабельного удара ближайшего казака.

Сделав шаг назад, Ерофей прислонился спиной к валуну. Боль затмила ему взор, теряя сознание, он пырнул саблей пустоту перед собой.

Тут же раздался дикий крик. Капитан, ткнув наугад, попал в лицо одному из казаков и убил его. Его дикий предсмертный крик вернул Ерофея из бессознательного небытия.

От костра уже бежали разбуженные выстрелами казаки. Капитан бросил саблю и потянул из-за пояса пистолет. С момента начала схватки прошла пара минут, но как-то внезапно рассвело, Ерофей четко видел набегающих казаков и в этот момент раздался знакомый протяжный свист, затем второй и третий.

Трое казаков рухнули на бегу, хрипя со стрелами в горле. Тут же справа ударил гулкий винтовочный выстрел, чуть подальше другой, затем подряд два ружейных. Они практически слились в один длинный и гулкий. Ерофей осел около валуна, не глядя, выстрелил из пистолета и потерял сознание.

За считанные секунды Ванча и второй егерь наповал уложили семерых казаков. Промазать с такой дистанции было сложно и постоянные стрельбы дали свой результат. Егерь быстро перезарядился и еще одним выстрелом уложил казака поднимающего пистолет, чтобы добить капитана. Этот выстрел был решающим.

Казаки бросились врассыпную, уже не помышляя ни о каком сопротивлении. Если бы Ерофей не потерял сознание, то возможно итог боя был бы иным. Но капитан лежал без движения около валуна и Ванча с егерем, не сговариваясь, просто перестреляли разбегающихся казаков, всех до одного.

Ванча встал с земли и осторожно пошел к полю боя, держа наготове свою двустволку. Егерь бросился к капитану.

— Ванча, капитан жив.

Разорвав медицинский пакет, егерь начал перевязывать раненого капитана.

Пан Казимир подполз к валуну и попытался встать.

Ванча наклонился над телом второго егеря. Пуля попала ему в голову и не было никаких сомнений в его гибели. Алтаец скрипнул зубами и повернулся к Харитону. Он по-прежнему был без сознания, но тихо постанывал.

В это время к месту боя подоспели другие гвардейцы. Первыми были братья Стрельцовы. Серафим, оценив ситуацию, приказал одному из гвардейцев скакать за подмогой, а Ванче с егерем, не мешкая, везти в Железногорск раненого капитана. Остальным гвардейцам он приказал собрать убитых казаков. Сам же склонился над Харитоном, а Федор начал помогать пану Казимиру.

Неожиданно для Серафима у Харитона и Казимира не оказалось страшных ран или переломов. Братья дали бывшим пленникам выпить несколько глотков эликсира Евдокии и он тут же оказал на них чудотворное действие.

Пан Казимир своих спасителей узнал сразу же, но вот говорить сначала не мог, только хрипел от радости. Но два глотка эликсира вернули ему речь.

— Серафим, как я рад вас видеть, — голос поляка необычно задрожал. — Я уже думал, что мой путь закончиться у этого валуна. Как капитан?

— Кровь остановилась. Но он без сознания. Ванча повез его в Железногорск.

— А как, — пан Казимир больше не смог говорить и лишь повернулся к Харитону. Тот уже сидел, привалившись к валуну, и улыбался.

— Я вроде живой, ваше сиятельство, — не сказал, а прошептал Харитон. — Даже не вериться.

— Пан Казимир, сколько было казачков? — спросил Серафим.

— Пятнадцать.

— Всех побили, — констатировал Серафим и прокричал. — Кончай поиск. Все ко мне.

К удивлению гвардейцев через несколько минут граф Казимир поднялся с расстрелянной на земле кошмы и принялся искать среди трофейных седельных сумок свою и Харитона, снятые с них сапоги и одежду.

Несколько дней они с Харитоном со связанными руками ехали на лошадях. На привалах им разрешали пить и есть. Но позавчерашним утром казаки неожиданно избили их, раздели, разули и привязав к лошадям, безжалостно погнали по тропе.

Найдя нужное имущество, Казимир пошел к ручью, протекающему метрах в десяти от тропы. Ледяная вода не помешала ему смыть кровь и грязь.

Гвардейцы просто ахнули от удивления, когда чистый и нарядный пан Казимир подошел к ним, только вот синяки на лице, да разорванный рукав камзола, говорили что тут что-то не чисто.

Казимир принес воды, помог Харитону смыть грязь и кровь, а затем и переодеться в чистое.

Через час гвардейцы выступили в Железногорск. Убитых казаков как кули погрузили на лошадей, привязав для надежности. Двое гвардейцев ехали впереди, двое сзади. Тело погибшего товарища и Харитона бережно несли на носилках. Харитон сам идти еще не мог. Граф Казимир вместе со всеми ехал верхами.

Часа через три гвардейцы Стрельцова встретились с шедшим навстречу другим десятком. Харитона заботливо переложили на телегу и продолжили путь в Железногорск.

По дороге капитан Пантелеев несколько раз приходил в себя, но от дикой боли в руке тут же снова терял сознание. В Железногорск Илья срочно вызвал в помощь Ульяне докторов-тувинцев и они подготовив все для срочных операций, лихорадочно читали свои конспекты и мои методички.

Неожиданно для Ульяны из Усинска приехал Осип с двумя докторами. Леонтий Тимофеевич решил послать подкрепление железногорским докторам. Осип вез три флакона с жидким антибиотиком. Он добился повышения концентрации пенициллина в нативном растворе почти до пятидесяти процентов и в такой форме хотел применит его, если нужно будет спасать кого-нибудь из раненых.

Гонцы со сменными лошадями были готовы мчаться в Усинск и на Медвежий, а сигнальщики с любую минуты могли запустить специальные дымы.

Раненого капитана без промедления занесли в госпитальную юрту и доктора начали его осмотр. Илья Михайлов, выслушав Ванчу, с перекошенным лицом повернулся к двум гонцам:

— Передать, был бой с казаками. Капитан ранен. Один егерь убит, — и дико закричал. — К князю, вперед!

Лошадей гонцам выделили самых лучших и они уверенно, с места, взяли в карьер, а сигнальщик тут же пустил специальные тревожные дымы.

Илья поспешил к госпитальной юрте. Услышав его голос, из нее вышла Ульяна.

— Капитану надо срочно надо делать операцию, Григория Ивановича ждать не будем.

***

Следующим утром я был в Железногорске. Фонари Якова и факела конечно освещали дорогу, но ночные скачки по тайге удовольствие еще то. На полпути к Усинску нам встретились гонцы с известиями о бое с казаками и его результатах.

Сменив лошадей, мы помчались в Железногорск. Товарищ Настрадамус впервые путался в показаниях и был крайне не уверен. Ерофей стал для меня близким и родным человеком и от одной мысли, что я могу его потерять хотелось выть.

На рассвете мы сделали короткий привал напротив устья Таловки, надо было сменить лошадей. Коневоды подвели свежих лошадей. Дальше я поехал только со своей свитой, камердинерами и тувинцами. Коневоды остались на месте, сменным лошадям был нужен отдых.

Товарищ Настрадамус успокоился и настраивал меня на позитив. Поэтому я не удивился, увидев спокойно идущих навстречу Илью Михайлова и Осипа. Бросив поводья подбежавшему гвардейцу, я огляделся вокруг. В Железногорске непривычно было многолюдно, казалось он заполонен нашими гвардейцами.

— Докладывайте, господа, — обратился я к подошедшим Илье и Осипу. Первым начал доктор Павлов.

— Ерофея Кузьмича прооперировали. Извлекли пулю, ушили ранение какой-то вены, какой, Григорий Иванович, не разобрались. Капитана очень грамотно перевязали, остановив кровотечение. Образовавшаяся гематома по-видимому давила на нервы, поэтому были постоянные интенсивные боли от которых раненый терял сознание. Суммарная кровопотеря миллилитров семьсот-восемьсот. Рана обработана противовоспалительным отваром и раствором антибиотика. Я привез три флакона с концентрированным нативным раствором. В ране установлены дренажи. Ерофей Кузьмич спит.

— Хорошо, кто оперировал?

— Я с Ульяной, остальные помогали.

— Харитон с Казимиром как?

— Серьезных повреждений нет. Мелкие ссадины и ушибы. Харитон в госпитале, а с пана Казимира, — Осип улыбнулся, — как с гуся вода. Он сейчас, не поверите, своим гардеропом занят, камзол ремонтирует.

— Замечательно, что капитан спит, а Казимир камзол зашивает. Где Ванча?

— Он взял трех следопытов, четырех тувинцев и пошел опять к Хаин Дабану.

— Ванча молодец, ему не надо говорить, что делать. Илья, докладывай.

Илья подробно доложил обо всем. Ну что же, для полноты картины нужен рассказ графа Казимира. Но сначала к Ерофею и Харитону.

Капитан уже не спал и ждал меня, непривычно бледный с осунувшимся лицом, но с улыбкой на устах.

— Ерофей Кузьмич, друг сердечный, какое счастье тебя видеть, как твое самочувствие?

— Отличное, Григорий Иванович. По сравнению с тем, что было, ничего не болит, отличное настроение, — улыбка исчезла с лица капитана, лицо резко осунулось еще больше. — Ваша светлость, как с казаками?

Ерофей, как и я, очень переживал, что приходиться проливать русскую кровь и его вопрос был совершенно не удивителен. Я вздохнул, капитан без слов все понял.

— Всех?

— Да. Когда тебя ранили, Ванча с егерем сразу же положили семерых. Когда ты упал, казаки начали разбегаться и они перебили остальных. Егерь уложил троих, один из них тебя хотел добить, а Ванча всех остальных. Как он стреляет, ты знаешь, — я замолчал, что-то перехватило горло и заныла грудь. — Отец Филарет сам приедет отпеть их. Похороним казаков здесь. А егеря нашего конечно в Усинске.

— Надо с русскими властями договариваться, не дело друг друга бить, не басурмане чай.

— Согласен, но как? Надо сначала поговорить с паном Казимиром и Харитоном.

— Да, Григорий Иванович, иди. Если ситуация проясниться, это будет лучший бальзам для меня.

Харитон спал, а графа Казимира я нашел на берегу Иджима, он меланхолично пускал по воде блинчики, найдя для этого подходящую заводь.

— Не ожидал увидеть сиятельного графа за таким занятием.

–– Я, ваша светлость, всегда любил эту забаву. Она меня всегда успокаивает. Давайте я вам все расскажу, а вы решите, правильно ли мы действовали, — Казимир пустил еще один камень, сделав целых пятнадцать блинчиков.

— Нет, давай немного попозже. Сначала отдохни, — я видел, что поляк держится только на своем национальном гоноре. Как говориться обос…, обделаюсь, но не поддамся. Такой финал был понятное дело для него страшным потрясением.

— Я думаю, вернее знаю, — товарищ в моей голове был очень категоричен, — твоей вины в таком финале вашей миссии нет. А потом, какая была ваша главная задача? Узнать кто это неведомое нам сиятельство? Так?

Пан Казимир кивнул.

— Ты знаешь кто это?

— Да, граф Лех Валенса.

— Мне это ничего не говорит, но ты-то знаешь, кто он. Дальше. Вы вернулись живыми, потрепали вас, не спорю, но не дотрепали. Кто-нибудь там, в русских пределах, погиб?

— Вроде нет, — подумав, ответил Казимир.

— Погибших казаков жаль, не спорю, братскую кровь лить не хорошо. Наш погибший егерь очень плохо, но это неизбежно. Так что пошли, отдохнешь, капитан с Харитоном немного сил поднаберутся и расскажите все подробно.

Когда я закончил говорить, граф Казимир стал похож на сдувшийся воздушный шарик. Он наверное не ожидал такой моей оценки, мои слова просто убили его национальный гонор, который был его защитой.

Прохор, по моему приказу проследил, чтобы Казимир в госпитальной юрте лег в постель и передал приказ Осипу мою рекомендацию - напоить графа успокаивающей настойкой.

Вдохновленная эффектом бабушкиного эликсира, Евдокия разработала свою рецептуру. Её лекарство работало блестяще, тридцать-пятьдесят капель погружали в сон любого, а державшийся из последнего пан Казимир погрузился в сон после приема двадцати капель.

Для меня почему-то самой большой загадкой было странное поведение казаков. Пусть связанные, но Казимир с Харитоном ехали на лошадях, а затем почему-то были избиты, раздеты и разуты. И мало того, казаки дальше погнали их таким бесчеловечным способом. Ведь если пленник падал, шансов подняться через метров пятьдесят не было и впереди была мучительная и не быстрая смерть.

Я решил тщательно осмотреть тела убитых казаков, их вещи и снаряжение.

Убитые казаки были аккуратненько выложены в линейку позади юрты-храма. Навстречу мне вышел железногорский настоятель отец Серафим.

Когда я обратился к нему с просьбой разрешить осмотреть тела погибших казаков, он улыбнулся и … отказал мне.

— Это, ваша светлость, совершенно не нужно делать. Вы ничего не найдете на их телах или в вещах. Но я могу ответить на интересующий вас вопрос. Пойдемте.

Моему удивлению не было предела. Отец Серафим подошел к телам казаков и указал на одного из них.

— Этот человек не казак. Харитон сказал, что именно он командовал казаками. Но казаком он стал года три назад. Он поляк и более того, он иезуит. В Россию он прибыл лет пять назад, может быть четыре, но абсолютно точно появился у нас до 1773-его года, когда папа запретил орден в Европе. Я с ним имел дело в Тобольске.

Итак, появились проблески в мраке тайны окружающей неведомое сиятельство. Он польский граф, наиболее вероятно его фамилия Валенса. Появился он у нас скорее всего недавно - года два-три. Человек влиятельный, вероятно имеет очень больших друзей в Питере. И скорее всего он иезуит. Потому что казак, пытавшийся убить Казимира, был иезуитом.

Глава 7

Вечером в заводской конторе Железногорска собрались Илья Михайлов, Казимир , Харитон и я. Капитан Пантелеев был еще слаб после операции. Осип с Ульяной постоянно были с Ерофеем. Направляясь к Илье, я еще раз поговорил с отцом Серафимом, меня интересовал его источник информации о казаке-иезуите.

Все оказалось очень просто. Три года назад отцу Серафиму показали этого человека в Тобольске и конкретно сказали, что он поляк и иезуит. Приехал в Сибирь вместе скаким-то графом. Ошибиться он не мог, правая кисть у этого человека была изуродована, отсутствовали два пальца: безымянный и мизинец.

Граф Казимир и Харитон отдохнули и были полны сил. Даже не верилось, что еще утром Харитон не мог стоять на ногах.

— Мне всё более-менее ясно, для полноты картины расскажите, что с вами произошло, — обратился к Казимиру и Харитону.

— Мы, ваша светлость, в Саянский острог заходить не стали, — рассказывать начал естественно граф Казимир. — Расставшись с нашими временными попутчиками, мы обошли острог по левому берегу Енисея и пришли в Абаканский острог как бы с Таштыпа. Мой паспорт не вызвал никаких подозрений и мы направились в Красноярск. А там не успели сделать и сотни шагов, как нос к носу сталкиваюсь с графом Лехом Валенсой. Саблю я успел выхватить, но против шести пистолетов мы оказались бессильны. Граф Валенса как и его отец всегда были врагами России. Мой дед служил еще царю Петру. Он убил на поле боя отца Валенсы, тот убил моего отца, а я в той схватке в Варшаве, –– Казимир показал на свое лицо, – убил его племянника. И Валенса знал это. Но наши беды на этом не кончились. Валенса дознался кто такой Харитон. Схватили одного из мужиков с которыми мы шли от Большого порога. Он все рассказал, меня сразу же и опознали. Валенса понял кто мы и зачем пришли. Но нас почему-то просто посадили под арест, не били, не пытали, даже не допрашивали. А месяц назад ночью к нам пришел купчина, тот, что с Леонтием Тимофеевичем имел дело. Караулу он большие деньги дал, его и пустили к нам. Купчина рассказал в чем дело. Валенса появился здесь года два или три назад. Всю местную власть он подмял под себя. В Петербурге у него большие покровители, чуть ли не государыня. Что ему здесь надо, никто не знает.

Отпущенные вами бандиты перед Саянским острогом разбежались. Приказчик к купцу явился тайно и он спрятал его. Валенса когда понял, что его провели, рвал и метал. Особенно он бесился из-за исчезновения Панкрата с семьей. Даже хотел купца схватить, но кишка тонка оказалась. У того сильные заступники в Иркутске и Тобольске оказались. Валенса со своими приспешниками тут у всех местных поперек горла стоит. Поэтому купец и пришел к нам. Он прямо сказал, что рассчитывает, что мы открутим голову графу. Смешновато все это выглядело, мы ведь под арестом сидели.

А потом купец нам сказал, что по пограничной тропе пойдет караул. Караул весь из верных Валенсе казаков, их немного, но есть. Казаки в основном графа ненавидят, он им поперек горла стоит. В карауле будет двое доверенных людей графа. Караулу приказано нас взять с собой, зачем он не знает. Скорее всего казаки должны нам предъявить ультиматум. Если мы его не примем, то в долину придет сотня казаков.

В карауле двое было не русских - один поляк, другой немец. На привале я подслушал их разговор. Все дороги в долину перекрыты казаками. За поимку, пытающихся пройти, обещана награда. Немец спросил у поляка, а зачем графу эта долина нужна. А тот ему ответил, что графу известно, что там есть золото и люди которых он туда направил, должны ему платить дань, как и те беглые с Урала. А потом немец спросил, а зачем всё это графу нужно. Он уже стар, сидит безвылазно в Сибири столько лет. Поляк говорит ему, у Валенсы в Китае братья есть. Он хочет отторгнуть от России часть Сибири и со своими братьями что-то там и в Китае сделать.

Немец вскорости с двумя казаками пошел обратно, как только он ушел нас начали бить, раздели и разули. Вот и весь мой рассказ.

Казимир замолчал, я посмотрел на Харитона.

— Добавить есть что? — Харитон отрицательно покачал головой.

— Отец Серафим сказал мне, что этот поляк иезуит. Он несколько лет назад случайно узнал об этом в Тобольске, – рассказ графа помог мне выстроить картину происшедшего. – Несколько лет назад, в 1772-ом или 1773-ем году римский папа распустил орден иезуитов. Но в некатолических странах, точно в Пруссии и России, где папская власть не была признана, его указ проигнорировали. И мало того, русская императрица разрешила иезуитам и дальше действовать на территории империи. В Китае тоже сохранилось несколько миссий иезуитов. Вот вам и разгадка всех тайн. Публика эта страшная, мстительная, у них много секретных агентов. Граф Валенса иезуит. Каким-то образом они узнали о богатствах нашего края и возможно решили создать здесь свое государство, такой фокус им удался в Америке, в Парагвае.

Я закончил говорить и развел руками, типа вот такие дела. Ситуация лично мне совершенно ясна, кроме одного небольшого пунктика. Кто тот неизвестный недоброжелатель Лаврентия, он однозначно поляк и скорее всего имеет отношение к графу Валенсе.

Ванча вернулся следующим вечером, он с егерями и тувинцами прошел по пограничной тропе на север и верстах в двадцати от Хаин Дабана наша разведка наткнулась на казачий караул.

Сержанту Пуле приказ о разведки Мирской тропы я послал проезжая Усинск и к возвращению Ванчи вернулись и его разведчики. Казачий караул они обнаружили на Казыр-Суке, там где тропа сворачивает на Табель-Сук.

Ерофей чувствовал себя хорошо, признаков воспаления не было и я решил ввести его в курс дела. Выслушав меня, капитан спросил:

— Долго меня мариновать тут будут твои, как их звать-то,… эскулапы?

— А что ты уже здоров? — я не удержался и спросил ехидным тоном.

— Как бык, ваша светлость. Да мне от лежания еще хуже. Тут такое твориться, а я.

— Лежи и не ворчи, ранение ты серьезное получил. Я к тебе за советом пришел. Вот смотри что получается. Наш враг в России граф Лех Валенса. Воду здесь он мутит. Государыня уже гнев на милость сменила, — увидев удивление Ерофея, я спросил его. — В каком году ты из-за Урала сюда пришел?

— В 1775-ом.

— Про казнь Пугачева знаешь? — Ерофей молча кивнул. — Так вот, друг мой, рассказываю как дело было.

Когда мой названный внучок рассказал о возможно найденном на берегу Енисея лагере беглых пугачевцев, я не поленился и освежил свои знания об этом историческом событии.

Так вот из истории пугачевского бунта я знал, что судьи решили колесовать и четвертовать самозванца. 10-ого января 1775-ого года на Болотной площади в Москве Пугачев был казнен. Перед этим его и других осужденных на смерть священник отлучил от церкви. Емельян взошел на помост по лестнице, его положили на эшафот, и «по ошибке» палач отрубил ему сначала голову, и только потом руки и ноги. Голову самозванца насадили на железный шпиль.

Казнили пятерых ближайших соратников Пугачева, еще часть били кнутом, рвали ноздри, клеймили, везли в ссылку и на каторгу. С семьей Пугачева обошлись жестоко, двух его жен и детей сослали в Кексгольм и заключили в крепость. Дом Емельяна сожгли, а родную станицу Зимовейскую перенесли в другое место и переименовали. Реку Яик переименовал в Урал, восставших яицких казаков в уральских, их столицу — в Уральск.

Но уже 17 марта 1775-ого года Екатерина объявила об амнистии всех повстанцев и приказала предать «все прошедшее вечному забвению и глубокому молчанию». Вскоре был восстановлен и запрет смертной казни.

Все это я знал и рассказал всё это Ерофею, сделав потом многозначительную паузу.

– Но до царя далеко, а до Бога высоко. И здесь, сам знаешь, никаких амнистий нет, — ожидая возвращения Ванчи я еще раз поговорил с Казимиром и Харитоном и они уверенно заявили, что в наших краях об амнистиях никто не слышал. — А причина этого граф Валенса. Скажи мне честно, мы сможем воевать с Россией?

— Конечно нет. Пободаемся на перевалах и тропах немного, а потом всё равно прихлопнут. Это не с китайцами воевать.

— Правильно, – я поставил указательным пальцем в воздухе точку, — я то же так считаю. И нам надо договариваться с российскими властями.

— А мешает это сделать этот самый граф, — закончил мою мысль капитан.

— Вот именно. Сепаратизм в Сибири был всегда. Даже первого губернатора Сибири – князя Матвея Петровича Гагарина в этом обвиняли. И золото тут всегда искали и находили. Первыми русскими в наших краях были «бугровщики», русские поселенцы промышлявшие вскрытием «бугров» – курганов и других захоронений, оставленных прежними обитателями края. Целыми деревнями уходили на раскопки. И это не легенды, у царя Петра была целая сибирская золотая коллекция. Вот этому, — я сделал паузу подбирая слово для характеристики проклятого польского графа, — и пришла в голову очередная идея раскрутить местный сепаратизм.

— И как нам от этого графа избавиться? — капитан закончил и эту мою мысль.

— Пока плана нет, — честно признался я.

— А у меня есть. Это у вас забот полон рот, а я лежу и думаю, — Ерофей хитро прищурился. — Я, вы уж не обессудьте, ваша светлость, своей властью призвал Ванчу и расспросил его. Вот что я предлагаю сделать. Казачий караул севернее Хаин Дабана, наверное ждет известий от тех, кто пошел в долину. Про разгром пограничного караула они не знают. Надо срочно взять их всех в плен, всех до одного, ни один не должен уйти. Кто-то из них на связи с графом и знает где его логово.

Я ухмыльнулся, план капитана был понятен.

— А кто пойдет в самое логово? — у меня все похолодело внутри от одной мысли об этом. Посылать других на верную смерть надо еще уметь.

— А почему на верную смерть? — Ерофей как прочитал мои мысли. — Я так не считаю. Во-первых, мы не знаем, как поступят пленные. Скорее всего они не в восторге от своей службы и кто-то согласиться нам помогать. Во-вторых, у нас есть огромное преимущество, дальнобойное скорострельное оружие. Сколько у Валенсы может быть людей под рукой? Десяток, ну два. Не больше. Ванча вдвоем с парой егерей из засады положили полтора десятка на раз-два.

— Хорошо, и кто пойдет с Ванчей?

— Граф Казимир и твои тувинцы. Ванча уже обучил их стрелять из винтовок. А граф для опознания. Они смогут, как нож в масле, быстро и незаметно пройти по лесам. Казимир отпустит бороденку и при необходимости за тувинца сойдет. Приоденем соответственно.

Капитан говорил жестко и решительно. Глаза его были неприятно колючими. Я заметил, они всегда становятся у него такими, когда он отдает боевые приказы.

— И ты уже все решил и поговорил со всеми? — вопрос на самом деле можно не задавать, это и так понятно.

— Да, нужно только твое согласие.

— Хорошо, — согласился я. Ерофей прав – это единственно верное решение и действовать надо безотлагательно.

— Тогда позови Казимира, Ванчу и Серафима Стрельцова. Отдай им приказ лично и проинструктируй Казимира.

Через час граф Казимир, Ванча с тувинцами и Серафим Стрельцов со своими гвардейцами выступили в очередной боевой поход. Товарищ Настрадамус не подавал никаких плохих сигналов, но настроение у меня было отвратительное.

Через трое суток благополучно вернулся Серафим Стрельцов со своими гвардейцами, приведя пятерых пленных казаков. Со кго слов все произошло быстро и буднично.

К спящему лагерю казаков вышли на рассвете, казаки не успели и слова сказать, как их всех повязали. В одном из казаков граф Казимир признал знакомого, немца шедшего с пограничным караулом. Появление нашего поляка живым и здоровым, да еще и с такой свитой, потрясло его и он честно ответил на все заданные вопросы. Немца звали Отто Шольц.

Он согласился провести наших доморощенных диверсантов в Красноярск, на одной из окраин которого был дом графа Валенсы. Шольц рассказал, что у графа с десяток людей, русских среди них нет. Все католики и иезуиты.

Он приехал из Пруссии год назад и привез Валенсе тайное письмо генерала ордена иезуитов Лоренцо Риччи, заточенного в Риме в замок Святого Ангела с тринадцатью видными иезуитами, среди которых были его секретарь и пять помощников, ведавших делами ордена в Италии, Польше, Испании, Португалии и Германии. Письмо Лоренцо Риччи написал незадолго до своей смерти в ноябре 1775-ого года.

Гвардейцы повели к себе пленных казаков, а Ванча с Казимиром и двумя тувинцами, сыновьями Доруга, устремились вперед.

На допросе пленные казаки рассказали нам, что только последний год Валенса стал появляться на людях, до этого почти никто в Красноярске не знал о его существовании, хотя в здешних местах он появился года три назад.

Любви никто к нему не питал, а за последние полгода многие стали просто ненавидеть графа. Он откровенно начал подминать под себя всех и вся. Несколько человек, имевших «счастье» помещать Валенсе, просто исчезли.

Все дороги к нам были перекрыты по его приказу. Казаки почти поголовно недовольны тем, что их вынуждают служить этому человеку. Они рассказали мне, что помимо Мирской и пограничной тропах караул выставлен и на Большом пороге, что бы исключить попытку пройти по Енисею. Все пленные заявили, что не против пойти служить нам, но опасаются за свои семьи.

Наши предположения оказались абсолютно верными. Уничтоженный казачий караул состоял из тех, кто относительно был верен Валенсе. Кроме них не было больше ни одного казака который готов служить поляку. Только страх за свои семьи заставлял остальных выполнять его приказы.

Посовещавшись, мы с Ерофеем решили освободить пленных казаков и отправили их домой по Мирской тропе. Что-то нам подсказывало, что они сагитируют караулы на тропе и около порога идти домой.

В отсутствие Мергена тувинцы в наших пределах напрямую подчинялись Илье Михайлову. Языкового барьера уже не было, многие тувинцы сносно говорили по-русски, а некоторые наши люди прилично овладели тувинским.

Илья для охраны наших рубежей привлек почти всех тувинцев и все тропы на Северах и по реке Таловке стали надежно контролироваться гвардейскими нарядами, усиленными тувинцами.

Ерофей успешно выздоравливал и закончив все наши дела в Железногорске, мы вернулись в Усинск. Перед отъездом я еще раз заглянул на местный завод. Кирпичное производство процветало, а вот с добычей железа становилось все хуже. Невооруженным глазом было видно, что скоро озерное месторождение иссякнет.

В Усинск я вернулся уже затемно. Машенька естественно ожидала меня, Ерофей с Осипом приехали раньше и она знала о моем возвращении. Увидев меня он совершенно неожиданно для меня разрыдалась.

— Гришенька, родной, я так боюсь за тебя. Соня, вон целый день прорыдала, пока известие не пришло, что Ерофея прооперировали и он жив. Я, Гришенька, хочу быть слабой женщиной, как вот ты рассказывал в том времени, — я много рассказывал о покинутом мною времени и Машенька не раз говорила, что завидует многим сторонам жизни женщин конца 20-го века. — Я устала быть светлейшей княгиней, хочу быть просто твоей женой и мамой Ванечки.

Если бы кто-нибудь записал всё, что я в ту ночь сказал своей жене, то наверное это было бы величайшее произведение о любви! Не даром говорят, что женщина любит ушами. А так как я не только говорил, то настроение моей супруги быстро поменялось. На рассвете я правда физически был как выжатый лимон и жутко хотел спать. Но после двух часов утреннего сна под крылышком любящей женушки я был свеж, бодр и полон сил.

Утром я поделился с Машенькой тем, что просто не давало мне покоя, почему наши люди так самоотверженно живут, работают и служат? Почему все беспрекословно выполняют все, что от них требуется?

— Гришенька, ты еще всё оцениваешь с позиций того времени. Это там у людей есть свободное время, как ты говоришь личная жизнь, — Машенька опять воспользовалась моими рассказами. — Спроси у тех, кто работал на заводах, сколько часов там длился их рабочий день. Люди не знают другой жизни, везде был тяжелый, каторжный труд. Унижения, побои, издевательства, постоянный страх. Они так жили всегда и везде. А здесь над людьми никто не издевается, не бьет и не принуждает ни к чему. Люди не боятся жить.

Машенька скорее всего права. Я еще многое не понимал в людях, окружающих меня, в жизни, которой жил. Только сейчас у меня стало появляться понимание, что выжить в Сибири в 18-ом веке можно было при одном условии: каждый день, каждую минуту и секунду жить, работать и служить с самой полной отдачей всех своих сил. Неисчислимые богатства, сила и мощь этой земли открываются только самым трудолюбивым и терпеливым людям.

Настроение после ночи проведенной в любви и ласке, и утренних умных философских разговоров было просто великолепное.

Я наметил первую половину дня посвятить экскурсии по нашему Усинску, посмотреть наконец-то на наши поля и огороды, фермы и стройки. Все и всё говорило мне, что все идет хорошо, урожай зреет, скотина наша успешно размножается, закрома заполняются и прочее.

Но очень хотелось посмотреть на всё своими глазами, сходить в коровник, посмотреть на жующих жвачку коров, вдохнуть воздух наполненный запахом парного молока! Как я соскучился по всему этому, ведь мне даже сны снились соответствующие.

И я знал, что мне надо спешить, товарищ Нострадамус предупредил меня, скоро, очень скоро, труба позовет меня в поход.