Светлейший князь 2

Глава 1

В Усинск мы вернулись поздним вечером последнего дня сентября, завтра Покров и я естественно хотел быть на праздничной Литургии. Накануне я физически устал так, что в буквальном смысле рухнул в постель и спал очень глубоко и без сновидений. А утром первого октября, выйдя из своей юрты, я увидел, что всё вокруг бело. Выпал первый снег.

Ванча вернулся в Усинск как и мы, вечером тридцатого сентября и вместе с ним приехали Ермил и Анзат. Они сразу же пошли к отцу Филарету и вышли от него глубокой ночью. Наши женщины, помогающие в храме, сразу же взяли Анзат под свою опеку.

Снег растаял буквально за три часа, выглянуло солнце и когда мы все приступили к общей праздничной трапезе, было тепло и сухо. На поставленных на площади столах стояло праздничное угощение: яйца, молочные продукты и немного сыра. Оказывалось что отец Филарет целых две недели готовился к праздничной трапезе, естественно при самой действенной помощи Лукерьи и Кондрата.

Я до окончания трапезы старался просто молчать, утром перед Литургией я исповедовался, а затем причастился и испытывал просто физическую потребность помолчать.

Но сразу же после трапезы ко мне подошел Ермил со своей избранницей.

— Я, ваша светлость, через пару часов должен буду уехать обратно, служба есть служба. Анзат останется здесь, будет учиться жить среди нас. Батюшка её окрестит и через две недели обвенчает нас.

— Поздравляю, искренне рад за вас. Но вот только уехать через два часа у тебя вряд ли получится, — внес я коррективы в планы Ермила. — Заканчивай свои сердечные дела, через час нас ждут дела служебные.

На следующий день после испытания нового оружия я послал Прохора в Усинск. Ему была поставлена супербоевая задача, найти подходящее место в окрестностях Усинска для опытного стрельбища и его срочное оборудование.

Идеальное место Прохор нашел на Большом Рукавном острове, где Кондрат вырубал всё сплошняком. На испытания нового оружия я взял с собой Ерофея и четырех гвардейских сержантов, кроме Леонова, который принимал участие в испытаниях на заводском полигоне. Шишкина мы естественно тоже не стали дергать. Ерофей с ним всё проведет отдельно и персонально.

Василия Пулю я специально приказал вызвать для участия в испытаниях. На испытаниях естественно присутствовали и создатели нового оружия господа Маханов и Макаров.

Каждый сделал по три выстрела из винтовки и из казнозарядного ружья. Ерофей стрелял дважды, первым и последним. Когда стихли выстрелы почти десять минут все молча собирали донца стрелянных патронов и разглядывали привезенные Прохором прострелянные мишени. Похоже, что слов ни у кого не было.

— Ну что господа, чего молчим? — я специально подпустил в голос ироническую нотку.

— Нет слов, Григорий Иванович, — ответил за всех капитан Пантелеев.

— Тогда господа, говорить буду я. Первое. Кто не понимает, что такое военная или государственная тайна? — все промолчали. — Все понимают, тогда отлично. Мы здесь уже фактически создали свое собственное государство. И у нас уже есть свои тайны. Их разглашение есть преступление перед нашим обществом, то бишь государством. Наказание за это будет только одно — смерть. Наше новое оружие это одна из наших главнейших военных тайн. Вопросы есть? — я несколько секунд максимально проникновенно смотрел на стоящих передо мной капитана и его сержантов.

То, что мне не задали ни одного вопроса, честно говоря, было приятно. Тема очень неприятная и скользкая.

— А теперь о деле, — о деле говорить легче и намного приятнее. — Создатель оружия господин Маханов, патрона — господин Макаров. У нас есть ещё штуцера. В ближайшие недели их тоже переделают в винтовки, так мы впредь будем называть казнозарядные штуцера. Винтовками в первую очередь перевооружим капитана Пантелеева, лейтенанта Шишкина и сержантов, у меня пока будет казнозарядное ружьё. Винтовка номер один будет у капитана Пантелеева, — я коротко рассказал о нашем новом оружие, решив в ближайшие дни написать «Наставление по стрелковому делу».

В нем про наше оружие будет всё что надо знать личному составу гвардии. Капитан Пантелеев экземпляр «Наставления» получит первым и будет проводить занятия сначала с сержантами, а затем и простыми гвардейцами. Знать «Наставление» надо будет наизусть. При получении нового оружия каждый гвардеец будет сдавать экзамен по теории стрелкового дела.

Приезжавшие на праздник заводские уехали ближе к вечеру, с ними поехал и Ванча. Перед отъездом он подробнейшим образом рассказал мне о сватовстве Ермила.

Посовещавшись с Ерофеем, мы решили временно перевооружить первым казнозарядным ружьем лейтенанта Шишкина, а не меня. К утру были готовы первые экземпляры «Наставления» и Ермил со своим капитаном следующим утром поехали на Севера.

Следующие две недели я безвылазно провел в Усинске. Основной нашей задачей была подготовка к зиме. Первый снег очень подстегнул всех и Лукерья предложила максимальное количество народа задействовать на продолжающемся сборе кедровых орехов.

Установившаяся сырая погода и начавшаяся массовая падалка орехов существенно облегчили заготовку. Количество упавших шишек было огромным, я такого не видел ни разу.

Мужчины, которые до этого сбивали шишки с помощью бревенчатого молотка — колота, также занялись их сбором. Лазание по деревьям для сбора орехов я запретил как дело очень опасное.

Кедр — порода в высшей степени ломкая. Даже толстые сучья подламываются почти мгновенно без предупредительного потрескивания и я несколько раз видел, чем заканчиваются падения с него.

В школе были объявлены двухнедельные каникулы, ореховая мобилизация не коснулась команды Степана Иванова, моего медицинской персонала и одной из бригад Кондрата, занятой подготовкой юрт к зиме, наших землепашцев и заводчан. Все же остальные, включая два гвардейских десятка, кроме сержанта Леонова, и даже отец Филарет со своими церковнослужителями занимались сбором орехов и их обработкой.

На месте сбора собранный урожай пропускали через специальную терку, состоящие из валка и зубьев. Шишки дробились и шелушились. После их просеивали через решето и провеивали. Для дальнейшей обработки орехов, Кондрат соорудил большие деревянные настилы и огромный навес.

Лучше всего сушить урожай на солнце, но начавшиеся частые осенние дожди сделали это невозможным и только навес спасал нас.

Под навесом наши плотники построили четыре сушилки. Это были деревянные срубы, сверху было закреплено железное полотно с небольшими отверстиями. На лист высыпали очищенные орехи, а во внутренней части сруба поддерживался слабый огонь. Сушили орехи, постоянно помешивая, так как перегретые орехи теряют полезные свойства. На сушку орехов на срубах Лукерья поставила команду отца Филарета.

Степан Иванов был занят по горло. Помимо текущих дел в канцелярии он писал наши совсекретные «Наставления» и занимался крайне важнейшим делом, производством патронных гильз.

Помимо этого Яков поручил ему провести серию экспериментов с различными опилками, Степан должен был получить из древесного сырья целлюлозу. Технология, которую должен создать Степан, была по сути примитивным механическим методом получения целлюлозы, специальных реагентов у нас еще не было.

Я же целиком и полностью сосредоточился на обучении своих коллег-медиков. Господь нас миловал и больных практически не было, но по-прежнему в редкую стежку мелкие травмы, сказывались мои жесточайшие требования по безопасности труда.

Иллюзий я по этому поводу не испытывал, мой прежний медицинский опыт говорил мне что в один «не прекрасный» момент произойдет взрыв различной заболеваемости, особенно инфекционной. Тем более не что подобное у нас уже произошло, несколько дней у нас был взрыв восстановления женских функции. Но это был очень положительный взрыв.

По четырнадцать часов в сутки мы занимались, занимались и занимались. Лекции, затем семинары, снова лекции. По необходимости и самое главное возможности, практические занятия.

Через неделю с завода привезли дополнительное медицинское оборудование: три градусника, три десятиграммовых шприца, десять игл, два стерилизатора, набор резиновых дренажей для лечения гнойных ран и просто кучу всяких пробирок, склянок и скляночек, лабораторных чашек Петри, пока я их продолжал так называть, и прочее.

Как решить проблему со своими кадрами я знал и более-менее успешно её решал, но более глобальной и более трудно решаемой была проблема лекарств. Что и как лечить это одно, а вот чем?

У меня по большому счету в моем распоряжении были несколько трав, да высококачественный самогон, доступный нам пока примитивный анализ однозначно говорил, что это по сути чистый спирт. Яков обещал мне что, он получит в ближайшее время некоторые лекарства, например йод, но это не решало наших проблем.

Среди моих учеников было несколько врачей и после выхода на пенсию, когда у меня появилось много свободного времени я как-то потихоньку стал вновь заниматься медициной. Я конечно широко не лечил людей, так от случая к случаю, давал небольшие советы. Главное я вновь, как когда-то, стал много читать различной медицинской литературы.

Мои ученики-врачи исправно снабжали меня литературой, а последние годы на помощь пришел интернет. С памятью проблем у меня никогда не было, а года за полтора до попадания вообще стал отмечать, что эпизодически происходили просто удивительные обострения памяти. Естественно помнил я не всё, например, часто не запоминал авторов книг и учебников.

Одним из моих пенсионных увлечений была лабораторная диагностика. Я от корки до корки проштудировал несколько руководств и сейчас хорошо представлял какое оборудование мне необходимо. Для Якова и Лаврентия, а именно он должен был сделать большую часть необходимых мне приборов, я составил подробнейшую бумагу что и как.

Еще в мою бытность врачом я много слышал о гомеопатии и после войны до моего ареста немного пытался её изучать. Потом кстати мне пытались это лыко в строку вставить, но как-то не сложилось. Скорее всего это тема для моих «кураторов» оказалось очень сложной.

Один мой ученик в конце 80-х годов увлекся гомеопатией и даже ездил учиться в Германию и во Францию. Он ежегодно минимум на пару недель приезжал на свою малую родину и всегда приходил ко мне в гости. Мы с ним подолгу беседовали и как-то незаметно за пару визитов своего ученика, я увлекся гомеопатией.

Благодаря ему я прочитал десятка три книг по гомеопатии и по словам моего ученика, вполне мог бы претендовать на место под солнцем в мире российской гомеопатии. Скептицизм официальной науки и медицины по поводу гомеопатии мне был хорошо известен, но я успешно применял некоторые гомеопатические препараты и имел свой взгляд на неё.

Главным в этом вопросе для меня было то, что эти препараты не вредили. Они могли помочь больному или их применение было бесполезным, но вреда от них не было. Всякие аллергии типа анафилаксии или какого-нибудь совершенно дикого применения препаратов я просто не рассматривал.

Поэтому я, естественно, подумал в первую очередь о гомеопатии, но здесь была просто огромная проблема.

Я пробовал сам готовить препараты, хорошо предварительно изучив все технологии, особенно тщательно проштудировав руководство доктора Вильмара Швабе.

Сразу же после моего попадания у меня произошла интересная трансформация с моей памятью, у меня просто открылась какая-то фотографическая память. Конечно, иногда мне приходилось напрягать свой мозг, чтобы что-то вспомнить, но пока еще не было ни одного случая чтобы я не вспомнил. Правда, памятуя слова отца Филарета, я резонно предполагал, что со временем фотографическая память меня покинет.

Но обещать, не значить жениться. Я без труда наметил для себя достаточно скромный список необходимых мне гомеопатических лекарств. Но ...

Технологии-то я знал, но главной проблемой была так называемая materia medica, по-русски говоря то, из чего готовить препараты. Очень многие нужные растения в наших местностях просто не произрастали.

Поразмыслив над этой проблемой, я решил попробовать заменить эти растения их «родственниками», произрастающими у нас. Арнику горную я решил заменить на арнику средную, эндемичный вид Восточной Сибири и российского Дальнего Востока. В наших краях она произрастала.

Горечавку жёлтую я заменил на перекрестнолистную которую я тоже нашел в долине. Я знал, что бриония белая или переступень белый, растет на другом берегу Енисея и резонно предположил, что ветер может занести семена и на наш берег. Так и оказалось. В устье безвестной речки южнее устья Уса Ванча, используя мой рисунок нашел нужное мне растение. Борец или аконит, болотный багульник и зверобой найти в долине труда не составило.

Моя супруга мне помогала как могла, и мы смогли сделать несколько препаратов: арнику монтану, брионию, аконит, ледум, гиперикум и генциану.

Арнику, ледум и гиперикум я успешно опробовал при лечении травм. Аконит и брионию я готовился применить при ожидаемых мною осенью и зимой всевозможных простудах. Особые надежды я возлагал на смесь брионии, аконита и генцианы, эти три препарата входили в состав одного из действенных гомеопатических «антигриппинов» 20-го века. Это лекарство я так и назвал «антигриппин».

Очень просто удалось решить проблему противовоспалительного препарата. Во время перехода я нашел к своему большому удивлению заросли белой ивы. Мы сделали запасы её коры, а самое главное нарезали черенков для укоренения и успешно их укоренили на небольших островах Уса ниже устья реки Терешкина. Следующим летом я надеялся начать там заготовку нужной мне коры.

Но все это были цветочки, ягодками будут мои опыты по созданию пенициллина. Я отлично знал историю создания пенициллина и решил попробовать. И как только с завода привезли первое нужное оборудование я немедля приступил к экспериментам. Для моей медицинской лаборатории Кондрат рядом с госпиталем поставил еще одну юрту.

В субботу 9-ого октября отец Филарет окрестил Анзат, она получила христианское имя Афанасия, но звать её стали сокращенным именем Фаня.

Через неделю, 16-ого октября, Ермил и Афанасия обвенчались. Накануне приехали урянхайцы во главе с Мергеном. Я заранее попросил Ванчу обязательно быть в Усинске, чтобы не возникло каких-нибудь недомолвок в разговорах.

Мерген был в великолепном состоянии духа, он сразу же сказал мне, что зайсан оказался очень доволен его охотой и разрешил ему и дальше охотится в наших пределах.

Против замужества сестры Мергена зайсан не возражал. Мерген уже очень сносно говорил по-русски и помощь Ванчи как переводчика мне почти не потребовалась. Я этому уже особо не удивился, зная просто о феноменальных успехах его сестры в освоении русского языка. Помимо стимула к освоению чужого языка, у Фани с братом были еще и недюжинные способности.

Мерген очень внимательно смотрел по сторонам, был виден его огромный интерес к нашей жизни. Усинск, в отличие от Железногорска уже был небольшим русским городком, несмотря на то, что почти кругом были юрты. Но дух его был чисто русским.

А вот наши Севера на меня производили впечатление американского Среднего Запада, естественно это было мое восприятие. Я долго не мог понять почему и только когда увидел любопытство Мергена, понял почему. Усинск это было основательно и надолго, а наши Севера это был русский фронтир.

Ванча приехал с Петром Сергеевичем и Фомой Васильевичем, Яков же остался на заводе.

— Петр Сергеевич, мы вроде договаривались что вы все приедете, что задержало Якова и Василия Ивановича? — у нас была предварительная договоренность на следующий после венчания провести Совет, а затем собрав народ Усинска, рассказать о наших успехах, соблюдая естественно нашу «государственную тайну» и доизбрать в Совет Якова Ивановича и Савелия Петрова. Потом провести затем такие же сходы на Северах и в Мирской стороне.

— Не до того теперь ему, Григорий Иванович. Нашли они жилу-то.

— А почему Степан не доложил?

— Так как же он доложит, доклад-то мы везем, — вступился за внука Фома Васильевич. — Жилу нашли только сегодня утром.

Я вопросительно посмотрел на Ванчу, который стал доставать из своей сумки бумаги Якова.

— Бумаги Степану отдашь. Лучше расскажи.

— Мы нашли интересное место на речке, второй от Терешкиной, — В 19-ом веке её назвали Золотой. Мы, чуть попозже назовем её так же. — Яков Иванович углядели там что-то в воде и мы сразу стали мыть. Намыли три золотых крупинки и много пирита. Дело уже было уже вечером. Стали искать место для ночевки и я провалился в какую-то яму. Весной вода берег размыла, а потом заросло все травой и порослью кустов, я и не заметил. Яков Иванович утром в яму спустились, а там, где я как на санках скатился, выход жилы оказался. И копать не надо, почти на поверхности. Яков Иванович велели передать, что это то, что надо, очень много песка. Он там с двумя мужиками остались, мне велено к вам ехать для доклада. В этом месте руду с песком легко будет добывать.

— Ну вот, господа, теперь ваша очередь.

— Ванча привез два пуда руды. Василий Иванович попробует её плавит. У нас один из мастеровых был штейгером на руднике, знает, как руду плавить, — дополнил господин инженер.

— Давай, ваша светлость, в эту как её звать-то, как ты говоришь, — Фома Васильевич протянул мне руку с открытой вверх ладонью. — Забываю я всё это слово.

— Демократия, Фома Васильевич, — пришел на помощь Петр Сергеевич.

— Да, правильно. Вот в нее давай не будем играть. Я с народом и так поговорю. Степке я наказывал, чтобы приглядывал за настроениями. Смутьянов, недовольных и обиженных, по-моему, нету. Так что руководи всем сам. С нужными людьми ты советуешься, через колено никого не ломаешь. Петр Сергеевич со мной согласен, народ на заводе тоже как один согласные.

Глава 2

Утром 18-ого октября Ермил с молодой женой, гостями-урянхайцами и Фомой Васильевичем отправились в Железногорск. Я же, проводив их, через несколько часов отправился на завод.

За прошедшие две недели в Усинске окончательно сформировалась местная администрация, если использовать терминологию 21-го века. Как-то незаметно получилось, что все бразды правления оказались в руках моего тестя, он недаром был большим человеком в Кяхте. Но руководил Леонтий не в гордом одиночестве, а опираясь на мощный пентавират: Лукерья Петровна, Кондрат, Савелий Петров, Агрипина и «недремлющее око государево» Степан Иванов.

Поэтому за Усинск я был спокоен, косяков я там совершенно не ожидал. Единственное что меня беспокоило, кто заменит Леонтия, когда он отправится в русские пределы.

Накануне вечером мы с ним обсудили этот вопрос. Выслушав меня, Леонтий Тимофеевич рассмеялся.

— Не поверишь, Григорий Иванович, я тоже об этом думал. И вот что я надумал. Ехать мне самое раннее через два месяца, ну через полтора при удачном раскладе. Я хочу аккуратненько ревень разложить около сушилок под навесом, может недельки две и выгадаем. Качество ревеня не хуже китайского, не всякий знаток разницу определит, а учитываю, что мы в это дело еще и душу вкладываем, то может и повыше будет, — в ревневых делах мне приходится целиком полагаться на мнение тестя, я в этом деле совершенно не разбирался. — А за меня внучок Степан останется. Ты не гляди, что он молодой. Я в людях хорошо разбираюсь. Внутри он железный, а взгляд, любого переглядит, когда злой так может узриться, что или мороз по коже, или чувство, что испепелит взглядом. Со стороны даже видать.

Я о Степане был очень высокого мнения, но характеристика Леонтия меня удивила, я правда молодого человека злым и тем более в гневе, не видел. А вот мой тесть, похоже уже эту картину лицезрел.

— Не ожидал такой характеристики Степана, буду иметь в виду, что бы под раздачу случайно не попасть, — засмеялся я.

— Тебе-то, ваша светлость, опасаться не стоит. Я в людях разбираюсь. А вот народ его опасается уже по серьезному, никто не перечит, а уж как силенок наберется, мужичина с него будет ого-го, думаю, настоящий богатырь растет.

Тут Леонтий очень точно подметил. С тех пор как мы пришли в долину, Степан рос как на дрожжах, и ввысь, и вширь, и умишка набирался день ото дня.

— Посмотрим, время покажет, — в этот момент к нам присоединился капитан Пантелеев. Леонтий, завидя Ерофея, молча откланялся, резонно решив оставить нас вдвоем.

— Ерофей Кузьмич, мне твой совет нужен. Есть ли необходимость инспекции правого берега?

— Сейчас нет, заводские дела важнее. Я не большой знаток всяких тамошних премудростей, но ружейные дела теперь на первом месте. Будем хорошо вооружены, да патронов если будет достаточно, никакой враг нам не страшен. Когда купцы наши пойдут, охрану сможем достойную им снарядить.

— Ну что же, сударь мой, тогда завтра завод. Здесь всё в порядке. На мой взгляд, зимой голод нам не грозит, и скотина от бескормицы не передохнет. Конечно к весне орехи начнут поперек горла становиться, но это лучше чем голодуха. До холодов серьезных думаю месяц, как минимум. Кондрат должен успеть к зиме подготовиться. А тебя особо попрошу, приглядывай на севере. Уж очень все там гладко.

Я развернул нарисованную мною карту долины и окрестностей, за десятки лет каких я только их не видел, поэтому нарисовать по памяти приличную труда не составило, жаль только была она черно-белая.

— Смотри, Ерофей Кузьмич. Вот здесь, — я показал на Гагульскую котловину и от нее вдоль Куртушибинского хребта до Енисея, — много неприметных охотничьих троп. Все они малохоженые и зимой непроходимые. Может быть, даже уже и сейчас, но ты должен и за ними посматривать. Следующим летом, я уверен, с юга гости через них пожалуют.

На завод я планировал поехать один, накануне появились первые больные с признаками респираторных инфекции, поэтому Машенька должна была остаться контролировать возведение второй юрты-госпиталя. Я решил, что должно быть инфекционное отделение. И как во время нашего перехода в долину, мы возобновили ежедневные обходы сотрудниками госпиталя. Всем подозрительным они должны измерять температуру и ежедневно давать антигриппин.

Самой большой головной болью был вопрос, как наблюдать за правым берегом, заводом и Северами. Решение проблемы Северов нашла Машенька.

Она предложила поручить это Ульяне - жене Ильи Михайлова. Машенька должна будет подготовить её для этой работы. На правом берегу нового медработника должен будет подобрать Ерофей, а на заводе я решил заняться этим сам, и подбором кандидата и обучением.

Но когда я рассказал о своем плане Евдокии, она раскритиковала его.

— То, что вы хотите сделать, ваша светлость, это неправильно, делать надо не так, — я даже рот был готов раскрыть от изумления. Это был, наверное, первый раз, когда она мне возразила. — Не так надо делать.

— И объясните, сударыня, как надо делать?

— Надо пока послать туда наших людей, а новички будут учиться у нас в госпитале.

— Это минус три сотрудника здесь, вы-то справитесь?

— Справимся, ваша светлость. Мы в лекарском деле разбираемся уже получше прежнего. Да и они будут не сидеть, а помогать. Тем более что Мария Леонтьевна говорит, что Ульяна Михайлова за неделю всему нужному обучится.

В итоге я решил сделать как предложила Евдокия. Фома Васильевич повез письмо на Севера, с ним туда поехал командированный фельдшер, сотрудников госпиталя я стал называть именно так.

Зайдя в нашу юрту после проводов гостей я увидел Евдокию. Она спозаранку совершила обход и пришла доложить результат.

— Доброе утро, Евдокия Васильевна. Какие вести вы нам принесли в столь ранний час?

— Доброе утро. Ваша светлость, вам перед отъездом желательно посмотреть двух женщин, — употребление слов баба и мужик в нашей медицинской среде было мною категорически запрещено. — Они мне вчера сказали, что они беременные. Я их в госпиталь привела.

— О как, это каким же образом выяснилось? О задержках месячных говорить не серьёзно или у них не было аменореи?

— У обоих была ваша светлость. Но у Дарьи Мороз такое же самочувствие как у Софьи Васильевны, месячные были у нее один раз тридцать дней назад.

— Ей восемнадцать и венчались они еще на Урале?

— Точно так, ваша светлость. Беременностей у неё не было, по женской части все было нормально, но когда через Яик шли её мужа ранили, все думали, что представиться. После этого месячные у неё прекратились.

Архип, муж Дарьи, был молодой, красивый столяр у Кондрата. У него одна нога была короче другой и много ходить он не мог. Почти весь переход он ехал верхом. Работа у него была сидячая, он занимался изготовлением различных мелких деревянных деталей.

— Понятно, а вторая кто?

— Акулина Глебова, у неё аменореи не было, просто были задержки по полтора месяца. Но у неё уже были беременности и она говорит, что недели через три их начинает чувствовать.

— Это как?

— Груди начинают болеть, а соски просто огнем горят.

— Ты её смотрела?

— Смотрела. Ничего не нашла, грудь как грудь, живот как живот.

— Ну что же пойдемте смотреть.

Смотреть собственно с точки зрения официальной европейской медицины 21-го века на таких сроках было нечего. А вот мы считали по другому и я по пульсу совершенно четко почувствовал две новых жизни.

— Так дамы, смотрим сами, — я обратился к Евдокии и жене. — Запоминайте, сравнивайте с другими, друг друга посмотрите.

Евдокия с Машенькой стали смотреть женщин, друг друга и двух других фельдшериц. Я вышел осмотреть палаты.

— Ваша светлость! — изумленный голос Евдокии вернул меня обратно. — Мария Леонтьевна!

Да, Евдокия просто самородок и далеко пойдет. Сомнений через пару минут исследования пульса моей дражайшей супруги не было никаких — Машенька была беременна.

— Гришенька, у меня же были месячные три дня назад?

Я развел руками.

— Я ведь читал лекцию на эту тему. Вот ты, любовь моя, живой пример, что месячные могут идти поверх беременности.

После таких новостей о какой-либо поездке Машеньки и речи не было. Я для себя сразу решил, никаких поездок даже в нашем вардо. Только пешие прогулки.

В Усинск я поехал верхом в сопровождении Митрофана и Прохора ближе к полудню.

Сказать что меня ждали с нетерпением, значит ничего не сказать. Поздоровавшись, Петр Сергеевич чуть ли не в буквальном смысле потащил меня в оружейную мастерскую. В ружейной пирамиде я увидел семь штуцеров успешно переделанных в винтовки. Но это было не главным.

Главным были двухствольное ружье и два длинноствольных пистолета. Казенная часть ружья и пистолетов была типа Ремингтона, хотя я почему-то ждал систему Паули. Двухстволку и несколько сломанных штуцеров Петр Сергеевич обнаружил проведя ревизию оружейного и прочего лома, которого у нас была целая телега.

Именно она в своё время вызывала наибольшее неудовольствие некоторых буйных товарищей. Но наш господин инженер был непреклонен и эту «золотую» телегу не бросал.

— Бывшие штуцера через пару дней можно будет Ерофею передавать, а с ними, — Петр Сергеевич показал на двустволку и пистолеты, — недельку еще поработать надо. Шаблон приклада и ручки пистолета вечером с гонцом в Усинск отправим.

— Гонца не надо гонять, сам отвезу, — Петр Сергеевич удивленно посмотрел на меня, типа что за новости приезжать буквально на пару часов. — Да, Петр Сергеевич, теперь будет так, по семейным обстоятельствам.

— Григорий Иванович, да неужели Мария Леонтьевна решила почин подруги поддержать?

— Догадливы вы, сударь, догадливы. Вроде бы именно так.

Петр Сергеевич повернулся на восток, перекрестился и положил глубокий поясной поклон.

— Ну, слава Богу.

Пару минут молчали.

— Яков Иванович где?

— В лаборатории, серную кислоту получают. Я даже боюсь заходить, вся его команда как угорелые носятся, но сейчас ему трудно угодить, все не так.

— А с рудой как?

— Яков говорит, что там жила идет чуть ли не на поверхности, сначала метр земли, не больше. А потом вглубь уходит. На обратной стороне реки такая же картина. У нашего штейгера Поликарпа Кривова, есть старший брат Филипп. Он в шахте работал, но пока шахта не нужна. Филипп с четырьмя мужиками разрыли там небольшую каменоломню и Яков вчера после полудня вернулся и привез почти сто пудов руды.

Братья Кривовы были с Урала и попали под карательный каток чисто случайно. Кто-то написал донос, что они поддерживают самозванца и они предпочли податься в бега, чем за счет матушки императрицы ехать в Сибирь.

— А с плавкой? — если уже есть результат, то это будет неудивительного. Поэтому и спросил.

— Плавят что-то, то или не то - от Якова зависит. Получит серную кислоту будем пробовать. Знать бы тонкости.

— К сожалению, знаю только идею. Иди-ка братец, — обратился я к одному из юных подмастерьев, — к Якову Ивановичу, спроси, меня примет. Но если что, беги, — и улыбаясь, закончил, — мы тебя спасем.

Яков естественно нас принял. Увидев меня, он радостно заулыбался и вытирая чистыми тряпками руки, пошел навстречу.

— Яков Иванович, не томи, рассказывай.

— Здравствуйте, ваша светлость! Томить не буду, доложу. Месторождение представляет жилу кварца от 2-х до 20-ти саженей мощности, залегающую в глинисто-песчаных сланцах, — Яков со мной разговаривал, используя привычную мне терминологию, которую он усваивал в буквальном смысле с полуслова, лишь в редкую стежку уточняя значение некоторых терминов. — Мощность пара саженей у реки. Если быть точным, минимальная мощность у самой реки три метра девяносто шесть сантиметров. Берег реки достаточно крутой, поэтому даже на взгляд мощность жилы нарастает при удалении от реки. Добываемая руда богата свинцом, серебром, золотом и медью. Это, как ты, Григорий Иванович, говоришь, сто про. Сколько чего, точно сказать не могу. Но думаю, больше всего свинца. И как довесок много брекчии, самой разной. Такая красота есть, дух захватывает. Брекчия поликомпонентная, много песчаниковой. У самой реки все это дело чуть ли не на поверхности, буквально три штыка. На том берегу реки то же жила, но там я пока не копал, — Яков помолчал, как бы оценивая, все ли сказал. — Наверное пока все.

— А как с плавкой? — вопрос очень принципиальный и мне очень хотелось узнать результат.

— Не вникал, некогда. С кислотой дела обстоят неплохо. До англичан далеко, но наподобие. Производительность пока смешная. Но потихоньку нарастим.

— Да это я не сомневаюсь.

— А с одуванчиками как? — эпопея по их сбору закончилась, но итог еще не подвели и естественно Яков интересуется этим вопросом.

— Килограмм десять не больше. Через пару недель итог подобьём. Сам знаешь, чем народ был занят, — я помолчал и переключился на другое. — Надеюсь Лонгин справиться с поручением. Леонтий говорит, чтобы не сомневались. И даже больше того, он говорит, что надо его ждать со дня на день.

— Дай-то Бог. А сколько его уже нет? — в голосе Якова прозвучало нетерпение.

— Да почти месяц. А с патронами как? — я еще раз переключил разговор, но на этот раз раз уже на насущное.

— То, что было, переделали, сто шестьдесят три с пироксилином, триста девятнадцать с черным порохом. С тканями пока работать не пробовал, — Яков собрал абсолютно все запасы пороха и пустил в дело. — Через неделю получу древесный уголь нужного качества и начнем налаживать производство черного пороха, а следом и патронов.

— А с фикусом как работать - думал? — вернулся я к резиновой теме.

— А чего думать-то? Будет сок фикуса, тогда и буду думать, — Яков пожал плечами. — Примерно представляю.

— Пойдем посмотрим, как плавят твою породу.

В каждый мой приезд на завод был обязательно сюрприз, большой или маленький, но обязательно был. Вот и в этот раз меня ждал сюрприз.

Поликарп Кривов и заводской кузнец Пучков решили руду сначала пропускать через два песта и простейшую толчею, затем промывать на вашгерде и лишь затем плавить. Двадцать пудов руды к нашему приходу было обработано и переплавлено.

Полученный сплав был очень странного цвета, синевато-синего с каким-то золотистым отливом. На вашгерде же были получены на круг свинец, почти килограмм с пуда, медь полфунта, золотник серебра. Золота же с двух пудов намыли ползолотника и несколько крупинок платины.

Яков выбрал два небольших слитка для дальнейших опытов. Как выделять из этого сплава золото, серебро и всё остальное я не знал, только сама идея — мои знания на этом заканчивались.

— Я так думаю Григорий Иванович. Филипп со своими мужиками пусть руду добывают, пирит один чего стоит. Не получится у меня, надо будет устраивать фабрику как на Березовском руднике. Я быстро пойму, смогу ли я.

День начал клониться к концу, пора было возвращаться в Усинск. Работы над паровой машиной, неудачные пока опыты с коксом я решил отложить на завтра, а вот беседу с Лаврентием решил не откладывать.

Лаврентий занимался важнейшим делом, созданием автомата для набивки гильзы порохом. Я пришел вероятно в один из самых напряженнейших моментов его работы. На мое приветствие он, не глядя на меня, что-то буркнул и продолжил свои занятия. Мне пришлось безропотно ждать несколько минут и я, честно говоря, нисколько об этом не пожалел.

Лаврентий откровенно сторонился людей и не любил когда к нему кто-либо заходил, кроме брата, поэтому в его мастерской я был первый раз и был просто поражен его оснащением.

Наш мастер работал за специальным верстаком, сделанным по его чертежам. Справа и слева на стене висели два больших шкафа с дверцами, створки одного из них были распахнуты, над верстаком на уровне глаз были закреплены две масляных лампы.

Слева от верстака стоял небольшой токарный станок со смешенным ручно-ножным приводом. На верстаке и в открытом шкафу я увидел многочисленные инструменты Лаврентия: многочисленные отвёртки и отвёрточки, пинцеты, остро и плоскогубцы, кусачки, ручные рычажки для снятия стрелок, лоток с банками для часовых масел с укрепленным на нем кусочком сердцевины бузины и с желобком для маслодозировок, сами маслодозировки и еще какие-то инструменты. Но главное, что привлекло мое внимание, был набор луп в открытом ящике верстака.

Лаврентий сидел на удобном винтовом стуле, похожем на музыкальный, только со спинкой. От изучения инструментов меня отвлек его голос:

— Извините, ваше светлость, ни на секунду не мог отвлечься, очень ответственная работа была, вставлял пружину в механизм. Вас я вижу очень заинтересовали мои инструменты.

— Не то слово, Лаврентий. Но откуда всё это?

— Я сам удивляюсь этому, но наши мучители почему-то оставили нам все мои инструменты и материалы, даже часы не забрали. Конечно кое-что сломалось и потерялось. Но всё уже отремонтировано, а утерянное сделано заново. А хотите я, ваша светлость, угадаю ваш интерес?

— Попробуй.

— Вам нужен микроскоп для ваших лекарских дел, и вы хотите спросить меня, могу ли я попробовать его сделать?

— Верно. Скажи, как ты угадал.

— Я заметил ваш интерес к лупам и вспомнил, как меня Яков Иванович пытал, знаю ли я, что такое микроскоп. И я подумал.

— И что ты надумал?

— Я знаю, что такое микроскоп, однажды мне даже пришлось его ремонтировать. У меня даже запчасти к нему остались. Он два месяца у меня был. Главное линзы и зеркала. Если вы мне отдадите подзорные трубы, я попробую.

— Трубу ты хочешь использовать как тубус?

— Линзы тоже могут пригодиться. Только будет он немного неказистым. Я еще тогда подумал, что мне он тоже не помешал бы и даже сделал кое-что. Вот смотрите моя схема.

Лаврентий достал из ящика верстака лист бумаги с нарисованной схемой микроскопа. Такие микроскопы 18-го века я видел в музеях. Если у меня он будет, я буду очень рад. Но я нарисовал немного другую схему, скажем так середина 19-го века.

Лаврентий взял мою схему, разложил её на своем верстаке и принялся изучать и сравнивать свою и мою.

— Когда он вам нужен, ваша светлость?

— Если честно, то вчера.

— Я постараюсь, только скажите начальству, что это ваше задание.

Мне не понравилась интонация произношения слова начальство. Лаврентий вновь углубился в изучение моей схемы, а я еще раз внимательно осмотрел его мастерскую и его самого. Товарищ Нострадамус внезапно не просто проснулся в моей голове, он начал беситься в ней.

— Лаврентий, ты можешь объяснить, почему ты боишься всех и вся, и считаешь весь белый своими врагами? Разве здесь тебя кто-нибудь обижал или предавал?

Лаврентий наклонил голову и тяжело задышав, сжал кулаки так, что они побелели.

Я почувствовал, что, если бы не его физическая немощь, он вцепился бы мне в горло и просто загрыз бы меня. Внезапно Лаврентий начал глубоко и часто дышать, раскачиваясь на своем стуле, глаза остекленели, он вытянулся как струна и стал падать со стула. Я бросился к нему, схватил его в объятья и что было сил сжал его.

Почему я так сделал мне потом было самому не понятно. Лаврентий обмяк, дыхание стало обычным, в глазах промелькнула какая-то просьба, он что-то попытался сказать, но получилось мычание. Затем он глубоко выдохнул и заснул.

Я отодвинул его стул, взял его на руки и положил на топчан стоящий здесь в мастерской. На мне был плащ наподобие пантелеевского, пошитый специально для меня, которым я и укрыл Лаврентия.

Прошло несколько минут, несчастный часовщик спал, но сон его был беспокойный. Он тихо вскрикивал и пытался как бы оттолкнуть кого-то от себя. Когда он в очередной раз попытался это сделать, я бережно взял его за руки и начал тихо, почти шепотом говорить:

— Лаврентий, однажды ты утаил свой грех, испугался исповедовать его. Сейчас мы поедем в храм, ты должен все, не таясь, рассказать отцу Филарету, исповедоваться по-настоящему. И верь мне, я тебя не предам и не обижу.

Прошло еще несколько минут, Лаврентий проснулся.

— Ваша светлость …

— Молчи, не надо ничего говорить . Сейчас мы поедем в Усинск, тебе надо к отцу Филарету.

Глава 3

В Усинск я возвращался вместе с братьями Подковами. Лаврентий комфортно расположился в телеге на большом мешке, специально набитом сеном и сразу же заснул. Иван попросил разрешения ехать с ним и я естественно не возражал.

Мягко покачиваясь в седлах, мы ехали рядом и Иван рассказывал о своем брате.

— Он, ваша светлость, родился очень слабеньким, а потом у него стали сохнуть ножки. Лавреня годикам к трем стал немного ходить, а вот то, что шибко умный, стало заметно как говорить начал. Матушка его шибко любила. Когда ему было четырнадцать, Лаврентия сильно избили. У нас были заказы одного польского пана и к нам несколько ко раз заходила его дочь, ей было лет пятнадцать и она приходила не одна. Ей надо было сделать какую-то безделёху, уж не помню какую, вот она и заходила, чтобы показать. Пану сказали, что Лаврентий нагло на нее смотрит, он и получил.

Иван замолчал, отвернулся от меня и смахнул слезу. Справившись с собой, продолжил рассказ.

— Думали, не выживет. Если бы не моя жинка, не выкарабкался бы. Она в нем души не чаяла, баловала его сильно. Но ходить он после этого совсем перестал. Жинка моя вскорости после этого умерла. Лаврентий чуть с ума не сошел, убивался сильно. Пан от греха подальше куда-то уехал, испугался моих шуринов, их трое было - в нашей округе никто им не перечил. Силища была у них дикая, тоже кузнецами были. А в Тобольске мне однажды показалось, что я того пана видел. Лет прошло много, я и засомневался. Да видать зря сомневался, — Иван горестно махнул рукой. После долгой паузы он закончил. — Мне одно непонятно, почему они нам инструмент оставили?

— Это, Иван, гора с горой не сходится, а люди запросто. Поверь мне мы и с паном тем еще повидаемся и со злодеями теми тоже. Вот тогда всё вопросы и зададим. Будь уверен, так и будет, — товарищ Нострадамус мне открытым текстом об этом сказал, но я же не мог Ивану свои источники информации разглашать.

— Да пан тот уже стар, может статься спрашивать уже и не с кого будет.

— Будет - будет, не переживай, мы хорошо поищем и найдем.

Отец Филарет происшедшему не удивился, мне даже показалось, что он нас ждал и очень обрадовался, увидев Лаврентия. Иван остался в Усинске, я же поспешил к своей дражайшей супруге.

Ночью нам обоим не спалось, я все вспоминал и вспоминал происшедшее и пытался понять, что же подвигло меня задать такой вопрос Лаврентию. Машеньке в конце концов надоели мои терзания и она, ласково поцеловав меня, прошептала мне на ушко:

— Мой дорогой, прекрати пытаться заглянуть за горизонт. Давай лучше, на сон грядущий, займемся приятным семейным делом.

Пришлось признать её правоту и подчиниться.

Исповедовав братьев и причастив их, отец Филарет категорически заявил, что они должны еще как минимум на сутки задержаться в Усинске, возражать ему я не стал.

Выйдя из храма я увидел как на взмыленной лошади на площадь вылетел один из гвардейцев ермиловского десятка. Вышедший следом Леонтий вынес категорический вердикт:

— Лонгин, ваша светлость.

И действительно, вчера уже в сумерках караван Лонгина вышел к Семиозеркам. Ранним утром в Усинск помчался гонец, а Лонгин не спешно двинулся следом. Я же решил поспешить и вместе с Леонтием помчался навстречу.

Лонгин двигался совершенно неспешно, и мы с ним встретились в Железногорске. Причину его неторопливости я увидел сразу, два достаточно взрослых фикуса и четыре маленьких. Помимо этого, несколько десятков тюков с тканями, кожами, войлоками для юрт и хлопком.

Увидев это подлинное для нас богатство, Леонтий приосанился и повернувшись ко мне довольно развел руками, как бы говоря мне, ну что я говорил? Тут, как говориться не поспоришь, ваша правда, Леонтий Тимофеевич.

Задерживаться в Железногорске мы не стали и поспешили в Усинск. По дороге Лонгин рассказал, как ему удалось так блестяще выполнить наше поручение. Ларчик, как говориться, просто открывается.

— Я, ваша светлость, знал, что где-то рядом с нашими пределами кочует передвижной буддистский храм. Когда я отдал статуэтки в монастырь Да Чжао, со мной долго беседовал один лама и он сказал, что если мне нужна будет их помощь, они помогут. И дал мне четки. В Урянхайском крае есть буддистский монастырь, Самагалтайский. Если я приду в этот монастырь и покажу эти четки, то монахи мне помогут. А до монастыря мне помогут добраться ламы из передвижного храма.

Наш друг Ольчей помог найти мне передвижной храм, а эти ламы, расспросив что мне надо, предложили мне другое. Они, в смысле ламы, строят сейчас свои основательные монастыри в Урянхае. Вот этот Самагалтайский и еще один. Но есть еще и передвижные монастыри, наподобие того храма в который я пришел. Только всё там побольше и основательнее. Вот они и предложили мне идти в такой монастырь. Я уже через неделю был там.

Наш Енисей начинается где-то в их краях, вот если идти на юг от Медвежьего перевала, то упрешься в реку. Эта река на вашей карте, ваша светлость, называется Уюк. Вот где этот Уюк впадает в Енисей, там на предстоящую зимовку встал этот монастырь. Я показал ваш рисунок и ламы сразу сообразили, что мне надо. Монастырь движется на самом деле медленно. На одном месте бывает по несколько недель, стоит даже летом. И у них, вы не поверите, есть передвижная оранжерея. Эти самые фикусы у монахов в ней и растут. Там вообще много всяких чудностей. Через пять дней я отправился назад. Ламы этого монастыря дали мне еще одни четки. И предложили торговать с ними, золото и меха с нашей стороны. Фикусы подарок, а хлопок и прочее аванс.

Лонгин сделал небольшую паузу, хмыкнул себе под нос.

— Только думается мне, что у них в отношении нас какие-то тайные планы. Угостили меня каким-то чаем, я и заснул. Стал просыпаться, слышу голоса, один голос узнал. Это был тот, что меня чаем угостил. Второй мне не знакомый и очень властный. И он говорит, когда русский проснется, он так и сказал – русский, ничем его больше не пои. Господин наш Оюн Дажы считает, что эти русские нам могут помочь. А правду про статуэтки мы и так узнаем. Тем более что он, наверное, не врет. Похитителями статуэток были два старика с Тибета. Вот такие пироги, ваша светлость.

— Чудны дела твои Господи, — прокомментировал услышанное Леонтий.

Я же про себя подумал, что хотели в медвежий угол забиться, чтобы отсидеться, а в итоге оказались участниками каких-то непонятных пока игрищ.

— Чудность дел всяких мы, Леонтий Тимофеевич, обсудим на досуге в ближайшее время А сейчас ваша задача сохранить фикусы, это вопрос для нас наиважнейший.

— Я, Григорий Иванович, уже думал над этим, как Лонгин поехал, — Леонтий взял в кулак свою бороду. Я заметил, что когда он о чем-то размышляет, то частенько это делает.

— Кондрат когда показывал мне окна для юрт, я его спросил, мил человек, дерево-то сырое, начнет сохнуть, все стекла повылетают. А он говорит, что нет, я говорит придумал хитрость одну, рамы эти можно будет подтягивать или наоборот. Одним словом, он гарантирует, что стекла не вылетят.

— Ну, дай Бог, что так, я об этом тоже думал, только к фикусам какое отношение все это имеет.

— Кондрат, хочет построить из этих рам оранжерею, да только не получиться у него. Времени мало и рам маловато. Я предлагаю на заводе их пока держать. Фома мне рассказал, что там, где кузница и печь, будет стоять огненная машина.

— Паровая в смысле.

— Да, да паровая. Так вот, там получается как бы большой сарай без одной стены. Вот если эту стену стеклом закрыть, то там можно будет эти фикусы и поставить, а весной видно будет. Стекла Яков Иванович размером поболее сделает, а раму можно сделать из металла.

Идея Леонтия показалась мне здравой и заманчивой. В цеху, который Леонтий обозвал сараем, сооружалась большая паровая машина и действительно пока не было одной капитальной стены. Её планировалось сделать из кирпича и тогда, при закрытых воротах в цеху будет зимой тепло. А если часть стены сделать стеклянной, то вполне там можно сделать оранжерею. И с будущим сырьем не мотаться.

Все мои планы сразу же поехать на завод рухнули, когда мы вернулись в Усинск. Пока мы ездили, Евдокия выявила двух температурящих детей, трех и семи лет, к моему приезду у младшего из них на лице появилась сыпь. Больных детей и их домочадцев Евдокия, до моего приезда, изолировала в их юртах.

Осмотр и опрос больных детей и их родственников не вызывал никаких сомнений в диагнозе — корь. У меня даже мороз по коже пошел, совершенно безобидная в легких формах, в тяжелых формах корь была тяжелейшей инфекцией во все времена. Обнаружив у обоих детей на слизистой щек характерный симптом кори, я подумал: «И как теперь это назвать? Пятна Крылова что ли?»

Когда мы изучали эту опаснейшую болезнь, то я с очень высокой степенью вероятности предположил, что моя дражайшая супруга и её домочадцы ею болели.

Машенька сказала, что в детстве у неё была какая-то сыпь и я начал расспрашивать тестя. Леонтий хорошо помнил тот случай и подробно рассказал. Сомнений у меня не было, это было описание коревой сыпи.

Поэтому я решил, что главным борцуном с корью будет моя супруга.

Состояние у обоих больных детей было удовлетворительным, поэтому я, проведя подробнейшие беседы в семьях, оставил их дома. Я вообще решил пока ограничиться простым наблюдением и измерением температуры. Единственное, что я сделал, это назначил прием антигриппина шесть раз в сутки уже заболевшим детям.

Когда мы с Осипом, именно его я взял с собой, направившись на осмотр больных, вернулись в госпиталь, весь мой медицинский персонал притихший и несколько напуганный, молча ждал моего вердикта. Полученной уже подготовки было достаточно чтобы понять серьезность ситуации. Троим новичкам Машенька прочитала лекцию и они тоже прониклись серьезностью момента.

— Ну что же, господа хорошие, молодцы что выявили, молодцы что изолировали, молодцы что не подняли панику. Наши действия следующие. Первое. Доктор Павлов, — я долго думал, как обращаться к своему медицинскому персоналу, они получается все в одном лице: санитары, медбратья и медсестры, фельдшера и скоро будут врачами.

Я был уверен, что сумею дать им знаний много больше чем их коллеги-современники. И выбрал обращение доктор.

— Вы, работаете в госпитале. Ваша задача производство антигриппина, при первых же признаках заболевания его надо давать шесть раз в сутки. Поэтому вы должны срочно произвести нужное количество препарата. Вопросы по первому пункту?

Вопросов не последовало. Поехали дальше.

— Второе. У каждого из вас должна быть методичка по кори. Новичкам взять в канцелярии. Напоминаю клинику кори. Лихорадка, то есть подъём температуры до 38—40 °C, сухой кашель, — мы подробнейшим образом разбирали клинику кори, её распространение, осложнение и лечение. Я составил подробную методичку, а Степан со своей командой размножил её. Но сейчас я решил еще раз кратко всё повторить. Тем более, что с тремя новичками занятие провела моя супруга, а не я.

— Особое внимание прошу обратить на появление на второй день болезни на слизистой щёк в области моляров, — что такое моляры я показал на своих зубах, благо их еще не стыдно показать, — появляются мелкие белёсые пятнышки, окружённые узкой красной каймой: эти пятна представляют собой патогномоничный, то есть характерный только для кори, симптом.

Я еще раз подумал, как же эти пятна назвать, ведь Филатов и Коплик еще даже не родились, и Бельский тоже. А описание этих пятен Машенька сделает через несколько минут.

Короткая лекция длилась еще несколько минут.

— Итак господа, если у нас случай неосложненной кори, то мы наблюдаем, фиксируем, даем шесть раз в сутки антигриппин. Больные находятся дома, физическая активность минимальная, карантин, обильное теплое питьё. Всем остальным антигриппин раз в сутки. Всё понятно?

Я сделал небольшой перерыв, выпил теплого чая, почему-то запершило горло. Надо себе температуру измерить.

— Давайте продолжим. Третье, Мария Леонтьевна, подготовьте к утру приказы докторам на правый берег, в Железногорск и на завод. На завод также просьбу срочно произвести несколько дополнительных градусников. На всех выявленных больных составлять истории болезни. Это делает каждый на свои выявленные случаи. Мария Леонтьевна помогает и контролирует. И последнее, если будут тяжелые случаи, будем применять сыворотку. Что это такое и как применять, в методичке есть. Сейчас на сон грядущий еще раз общий обход. До особого распоряжения делаем его два раза в сутки, утром и вечером.

Доктора ушли на поздний обход, а Машенька направилась в канцелярию писать бумаги. Я же поспешил к отцу Филарету.

— Добрый вечер, ваша светлость. Могу вас обрадовать, братья могут ехать на завод. Лаврентий чувствует себя хорошо и душой, и телом. Мне кажется вы, что–то хотите предложить?

Я еще раз убедился в даре предвидения нашего батюшки, он никогда естественно не расскажет про это, да и не надо мне это знать, хотя конечно интересно, насколько его дар похож на моего товарища Нострадамуса и как он к этому относится и как это называет. И насколько ему трудно с этим жить.

— Да, Ваше Преподобие. Я хочу дать Лаврентию лекарство для снятия последствий той давней травмы, когда его избили в детстве. Иван рассказал, что он до этого немного ходил. Как вы к этому относитесь?

Отец Филарет засмеялся.

— Никак, ваша светлость. Мое дело душа, а страдания тела — это ваше дело. Если считаете, что лекарство принесет пользу, то давайте. Я знаю одно, все что вы делаете, это промысел Божий. Не забывайте об этом никогда.

Лаврентию я дал смесь трех гомеопатических лекарств, применяемых при травмах: арнику, ледум и гиперикум. Конечно мои знания гомеопатии были поверхностными и механистическими. Целостного и глубокого знания предмета у меня не было, я просто не ставил перед собой такой цели.

Я правда хорошо усвоил одно из главных положений гомеопатии, её применение в терапевтических дозах может не пронести пользы, но никогда не навредит. Если у Лаврентия хотя бы уменьшаться постоянные боли в ногах и позвоночнике, то и это будет как говориться хлеб.

Уже ночью вернулись с обходов мои доктора, пока новых случаев не было. Леонтий с Лонгином закончили оборудование временной оранжереи для фикусов, упаковали тюки с хлопком и утром собирались на завод.

Степан под мою диктовку написал, это он делал несравненно лучше меня, письмо Петру Сергеевичу и приказы на правый берег и в Железногорск. В письме на завод я особо подчеркнул, что фикус не любит сквозняки и прямой солнечный свет, но нужна хорошая освещённость и температуры от восемнадцати до двадцати пяти, ниже пятнадцати ему смерть. Проверив всё, я вернулся в госпиталь, нам с Машенькой предстояло начать готовить противокоревую сыворотку.

Когда я в той, первой моей жизни, был врачом, вакцин от кори еще не было и широко применялась сыворотка Рудольфа Дегквица. Я хорошо знал, что это такое и умел её готовить. Шприцами и иглами мы уже работали, навык выполнения внутривенных вливаний я восстановил, пробирки и медицинские флаконы с плотными резиновыми пробками и ледник были. Одним словом, никаких проблем.

Еще раз подробно расспросив жену, тестя и шурина, я взял у них кровь, сто грамм у Машеньки и по двести у мужчин. Запечатанные флаконы с кровью я поместил на двое суток в ледник и еще раз зашел в юрты к больным. Прохор как тень, везде молча следовал за мной.

Перед сном я измерил температуру самому себе. Наши градусники были градуированы через половину градуса, но это было не принципиально. Предчувствие меня не обмануло, тридцать восемь.

Насколько это возможно, я осмотрел себя. Глядя в зеркало, я четко разглядел на слизистой щёк в области моляров мелкие белёсые пятнышки, окружённые узкой красной каймой.

Ошибки быть просто не может, больных корью на моей пути было предостаточно. Третий случай кори — это я сам.

Уважаемые читатели, большое спасибо что читаете мою книгу. Мне безмерно приятно что вы со мной. И мне бы очень хотелось понимать как вы оцениваете книгу. А лучший способ для этого это ваши лайки и комментарии.

Глава 4

Машенька в этот момент проснулась и сразу поняла в чем дело.

— Гришенька, давай ты побудешь пациентом?

Я молча протянул ей термометр и шпатель. Пока еще раз измерялась температура, жена меня осмотрела, во время осмотра она несколько раз заглядывала в свою методичку, та была немного более подробной.

Машенька после занятия целый вечер мучила меня своими вопросами и в свой экземпляр внесла много дополнений. Закончив осмотр, она еще раз посмотрела на термометр и прочитала записи, сделанные в процессе осмотра.

— Я закончила, — сказала жена, отложив методичку.

— Ну что же, доктор — ваш вердикт, — я себе диагноз уже поставил, как с этим справится жена.

— Ты, Гришенька, болен, у тебя корь, — Машенька ответила без тени сомнений.

— Обоснуй свой диагноз, пожалуйста.

— Осмотр длился семь минут. У тебя температура, почти тридцать восемь и пять, это раз. Все признаки острого начала кори, но стертые: у тебя редкий, сухой кашель, за время осмотра ты кашлянул три раза, еще вчера ты вообще не кашлял; гиперемия слизистых …, — Машенька прилежно, как студент-отличник, разложила всё по полочкам. Замешкалась она дважды, подбирая название пятнам на слизистой и пытаясь предположить источник моего заражения.

— Это пропускаем, пока. Потом обсудим. Ваш вердикт, доктор, — помог я жене.

— У тебя корь, мой дорогой, но атипичная, клиника стертая, хотя у взрослых она протекает тяжелее.

Я молча кивнул. Подойдя к прикроватной тумбочке достал флакон с антигриппином и накапал на чайную ложечку восемь капель. Несколько минут мы сидели молча, капли надо не глотать, а просто держать во рту.

— Давай эти пятна будем называть коревыми язвами слизистой рта. Если они есть, то это однозначно корь и человек заразен для окружающих, — сказал я.

— Значит ты опасен для окружающих? — уточнила жена.

— Да и буду источником кори дней десять. А к нам корь пришла скорее всего от урянхайцев, — один из людей Мергена показался мне странным, но я почему-то это проигнорировал. — Завтра надо будет расспросить Михайлову и сейчас же составь дополнительный запрос в Железногорск, пусть Прохор отнесет его Степану. Завтра гонец должен отвезти на Севера и приказ, и запрос.

Пока жена составляла запрос, я достал из дистиллятора два копья-скарификатора и лабораторную чашку, её тоже надо будет как-то назвать, не Петри же в самом деле. Нужно было проверить совместимость групп крови моей и жены.

Через несколько минут я прочитал составленный Машенькой запрос доктору в Железногорске и позвал Прохора:

— Прохор отнеси эту бумагу Степану и скажи ему, что её надо отправить вместе с приказом.

Смешав в чашке несколько капель моей крови и жены, я стал ждать результат. Реакции агглютинации эритроцитов не произошло и я сделал вывод о совместимости наших групп крови.

— Вот смотри, Машенька, реакции агглютинации нет. Это значит, что моя и твоя кровь совместимы, проще говоря, их можно смешивать. Объясняю, Машенька, для какой цели мы это делали. Если моё состояние резко ухудшится, и я не буду контролировать ситуацию, а сыворотки еще не будет, то ты введешь мне подкожно пятнадцать миллилитров своей крови. Вот здесь, — я показал место введения, внутренняя поверхность левого предплечья. Глаза жены были расширены и в них стоял ужас. — Машенька, ты не должна так реагировать на мои слова. Я тебе сейчас объясняя твои действия при самой тяжелой ситуации. Это не означает, что так будет. Если ситуация будет не тяжелая и мы будем успевать получать сыворотку, то мы будем её вводить пять миллилитров детям до пяти лет именно в это место, и десять тем, кто старше и взрослым.

Машенька успокоилась, я попросил её повторить мною сказанное, а потом она записала это в свою методичку. Приняв на ночь еще раз антигриппин, я заснул.

Ночью я спал очень беспокойно, снились какие-то кошмары, я весь горел и очень хотелось пить. В течении ночи супруга мне еще трижды давала лекарство, поила меня отваром коры ивы и ставила холодные примочки на лоб и запястья. Под утро температура поднялась почти до сорока одного градуса и я потерял сознание….

Второй раз мое состояние как при попадании. Неужели я опять куда-то попал? Нет, нет, не хочу, меня устраивает мое нынешнее время, я не хочу больше никуда переноситься! Ощущение попадания исчезло. Появилась темнота и какой-то далекий голос. Так, голос мне знакомый. Темнота начинает рассеиваться, появились какие-то очертания.

Очертания начинают становиться человеком, это женщина и она обращается ко мне:

— Гришенька, ты слышишь меня?

Гришенька это я. Женщина, она молодая и наверное красивая. Это…, это…, это моя жена Машенька!

— Да, милая, слышу, — говорить очень тяжело, нечем дышать. — Что случилось?

— У нас началась корь. Ты заболел одним из первых и тяжелее всех. Почти четверо суток ты был без сознания. Я делала всё, как ты написал. Сегодня у тебя начала спадать температура и ты наконец-то очнулся.

Пока Машенька говорила в голове моей наступило просветление и стало легче дышать.

— Какой сегодня день? — спросил я.

— Воскресение, двадцать пятое.

— Очень хочется пить. Только я попробую сам.

Машенька подала мне кружку с каким-то зелено-желтым очень приятным на вкус напитком. Я сделал два глотка и в буквальном смысле почувствовал прилив сил.

— Что это такое, эликсир прямо какой-то, быстро рассказывай, чем это ты мужа опаиваешь? — я попытался пошутить.

— Тебе и правда становиться лучше, — Машенька улыбнулась. — Это Евдокия приготовила отвар из каких-то трав. Она полдня ходила их собирала. Это какой-то рецепт её бабушки. Она ей говорила, что он чуть-ли не мертвого поднимет.

Не знаю, как насчет подъёма мертвых, но мое состояние от пяти глотков этого напитка значительно улучшилось. А самое главное, я почувствовал в себе силы, способность и желание работать.

— Про эликсир мы, Мария Леонтьевна, попозже поговорим, — самое главное узнать как у нас дела. — А сейчас доложите-ка мне эпидобстановку. Пора мне в строй.

Мне показалось, что вокруг даже светлее стало, супруга от моих слов в буквальном смысле засияла.

— Когда ты потерял сознание, все, даже Петр Сергеевич и капитан Пантелеев, решили, что только я знаю, как нам надо бороться с эпидемией. И мне пришлось руководить всеми, — Машенька сделала паузу и начала докладывать эпидобстановку. — На полдень сегодняшнего дня заболели все в возрасте до двенадцати лет. С двенадцати до шестнадцати семьдесят восемь процентов. Старше шестнадцати лет сорок восемь процентов. Всего больных четыреста семьдесят девять. Ретроспективно оценивая неболевших, думаю большинство переболели раньше. Ты самый тяжелый. Все получали антигриппин, отвар коры ивы. Новых случаев с полудня сегодняшнего дня нет. Последний осмотр закончили час назад. Причем везде. Информация с Железногорска, правого берега и завода получена с помощью светового телеграфа.

Я даже присвистнул от такой новости.

— Да, да, Григорий Иванович, с помощью светового телеграфа. Я в самой категорической форме потребовала его организации и представь себе, Петр Сергеевич и Ерофей Кузьмич за два дня его сделали.

— Машенька, радость ты моя. Какая же ты умница и молодец, — я хотел обнять и расцеловать супругу, но она отстранилась.

— Сначала закончу доклад, а обнимашки и поцелуи потом, иначе я что-нибудь забуду.

— Мария Леонтьевна, вы меня сразили наповал. Я весь внимание, — я был потрясен действиями своей супруги.

— Утром с завода приехали Яков Иванович и Илья, брат Евдокии. Они мне помогли с сывороткой. С её отсасыванием я возможно и справилась бы сама, но вот инактивацию на водяной бане в течение одного часа при 58-ми градусах я как ты говоришь, сто про, не сделала бы. Но они легко это сделали и в полночь мы начали вводить сыворотку. Я решила вводить её всем, и уже больным и еще здоровым. За исключением тех, кто достоверно болел корью раньше. За двое суток мы поставили прививку абсолютно всем. У больных и части здоровых на месте укола была гиперемия и у некоторых не болевших была субфебрильная температура до суток. Сейчас у всех все прошло. Всё, мой дорогой, я закончила доклад.

— У меня вопрос, а с какой кровью вы работали? У вас троих я взял пол-литра, чтобы приготовить сыворотку для всех этого явно мало, — я не мог себе представить как они делали забор кровь.

— Мы опросили народ еще раз и выявили достоверно болевших. Я распорядилась взять по четыреста грамм крови у семерых физически крепких мужиков. Батюшка и Тимофей сдали еще по двести грамм.

— Кто выполнял забор крови? — я нетерпением спросил я.

— Осип, Евдокия и я.

Несколько секунд я просто не мог говорить.

— Машенька, ты гений, — теперь она не возражала против поцелуя.

— Я знаю, — кокетливо ответила мне жена. — Да, вот еще что интересно, после прививки через несколько часов останавливалось развитие сыпи, затем начиналось её обратное развитие и снижение температуры. Здесь ты опять оказался единственным, у тебя этот процесс идет медленнее всех и температура начала снижаться только сегодня, хотя сыворотку ты получил одним из первых.

— Кстати, давай-ка мы измеряем температуру.

Моя температура оказалось тридцать восемь и пять. Пока шло её измерение, я осмотрел себя в зеркало. Сыпь действительно почти прошла, на лице даже пигментации уже не было.

— Ну что же, Мария Леонтьевна. Когда мы вступим в контакт с так называемым цивилизованным человечеством, то обязательно тиснем статейку в каком-нибудь медицинском журнале Франции или Великобритании. Пусть учатся.

Ночь прошла спокойно, я спал глубоко, без каких-либо сновидений. Следующим утром я проснулся, ощущая себя абсолютно здоровым и сильным. Температура была нормальной, каких-либо следов сыпи не было.

В Машиных распоряжениях я ничего менять не стал, да собственно и менять было нечего. Ведь надо было честно признать, в лечении кори она дала мне сто очков форы. И вся «могучая кучка» моих докторов не ударила в грязь лицом.

Смело оставив все дела в Усинске на жену и тестя, я с утра помчался на завод. Видеть меня живым и здоровым все были очень рады, а Фома Васильевич даже прослезился.

— Что у вас с корью, господа? — этот вопрос меня интересовал больше всего.

— Благодаря Марии Леонтьевне просто отлично, — Петр Сергеевич, увидев меня, радостно сжал кулаки и не переставая потрясывал ими. — У нас она началась на сутки позже. Но Яков вовремя привез сыворотку и подробный приказ, что с ней делать. Так что можно сказать, что отделались лёгким испугом. У Лаврентия тоже была сыпь, но буквально один день. Он день и ночь работает над вашим заказом. Ивану приходиться чуть ли не силой укладывать его спать.

Свой обход завода я начал естественно с кельи Лаврентия. Увидев меня, он неожиданно встал со своего стула. Постояв несколько секунд, Лаврентий сделал два неуверенных, очень осторожных и коротких нет не шага, а шажка. Стоящий рядом Иван, был готов броситься на помощь брату.

— Вчера, ваша светлость, вдруг говорит мне, помоги встать. Я помог. Смотрю, а он сам стоит. А сегодня с утра шагать начал. Ваша светлость! — Иван зарыдал и рухнул мне в ноги.

Я от неожиданности растерялся и не сразу поднял Ивана.

— Полноте, Иван, полноте.

— Ваша светлость, к брату тут одна девка заводская повадилась. Настя, Турчака дочь, — Федот Турчак погиб в последнем бою с казаками, у Насти были еще младшие брат и сестра. — Как у нее свободная минута, сразу к Лаврени приходит, все норовит ему помогать. Он её гонит, а она упрямая, всё приходит и приходит.

— А зачем ты, Иван, это говоришь, не темни, — у меня сразу закрутились шарики и ролики в голове.

— Ему, ваша светлость, ведь на самом деле помощник нужен. Скажите слово, чтобы не гнал девку и распорядитесь её в помощники ему определить, — попросил Иван.

— Зачем ты, Ваня, такие глупости Григорию Ивановичу говоришь, зачем она мне нужна, — Лаврентий возмущенно возразил брату, но лучше бы промолчал.

— А ведь знаешь, Иван, — я даже прищелкнул языком для эффекта, — Лаврентий прав, она ему не нужна, совсем не нужна. Поэтому я сейчас же распоряжусь, чтобы ей запретили бегать к Лаврентию, — я для эффекта сделал паузу, — и перевели её на постоянную работу в его мастерскую. Не порядок же, Иван, работать надо, — я руками и голосом изобразил возмущение, — а она бегает. Согласен?

— Согласен, ваша светлость, согласен, — со смехом ответил мне Иван.

— А ты, Лаврентий, согласен, что не порядок? — строго спросил я.

— Согласен, — ответил Лаврентий, не ожидая подвоха с моей стороны.

— Вот видишь, Иван, он со мной согласен. А у тебя просто подход был не правильный, — я сделал паузу и уже серьёзно закончил. — Судьба это может твоя, Лаврентий. Твоя вторая половина.

Я повернулся к Ивану.

— Ступайте с Прохором, передай пусть Настя сюда идет. А я пока посмотрю, что тут Лаврентий понаделал.

Работа над микроскопом спорилась. После истории с корью, все заказы Лаврентия выполнялись в первую очередь и с космической скоростью, всем было известно, что делает Лаврентий.

Когда я закачивал осмотр работы Лаврентия, вернулся Иван с Настей. Угловатая, лупоглазая, из-под платка в разные стороны торчат две косички. Гадкий утенок — самая точная характеристика. Очень часто через несколько лет замужества они становятся прекрасными лебедушками.

— Сколько тебе лет? — на вид я ей дал шестнадцать.

— Месяц назад шестнадцать стукнуло.

— Ты где работала?

— У Петра Сергеевича в инструменталке.

— Я хочу тебя к Лаврентию в помощники перевести, пойдешь? — Настя молча кивнула.

— Тебя, Лаврентий, не спрашиваю, боюсь опять глупость скажешь, — я повернулся к Ивану. — Если слюбяться, пусть под венец идут.

За моей спиной раздался какой-то непонятный глухой звук. Я резко обернулся и увидел, что Настя зажимает себе рот ладонями.

— Настя, ты что-то хочешь сказать?

— Да я, ваша светлость, в любой момент готово с ним под венец. Люб он мне, — сдавленно, чуть ли не шепотом ответила девушка.

— Иван, погуляйте с Настей, я с твоим братцем хочу наедине пообщаться, — когда мы остались одни я прямо спросил Лаврентия:

— Говори честно, как на духу, почему девку гонишь, я же вижу, тебе она тоже люба.

— Ваша светлость, — голос Лаврентия задрожал, — я же урод, зачем я ей, будет всю жизнь со мной мучиться.

— А скажи-ка мне, Лаврентий, с мужским делом у тебя как, работает? — Лаврентий смутился.

Такого прямого вопроса он явно не ожидал. Все-таки на дворе восемнадцатый век, а не двадцать первый.

— Отвечай, Лаврентий, — пришлось даже повысил голос, — я помимо всего врач или лекарь, если тебе слово врач не понятно.

— Работает, ваша светлость, еще как работает, — молодой человек покраснел как рак.

— А какого рожна ты тогда? … — я замолчал, в глазах Лаврентия стояли слезы. — Решать конечно тебе, но я не просто так сказал про твою вторую половинку. Я не просто так тебе это говорю, я это знаю.

Петр Сергеевич против моего решения не возразил, тем более, что Лаврентию действительно был необходим помощник, получилась правда помощница, но какая.

За время моей болезни винтовки были доработаны и их можно было передавать в войска. Винтовка, предназначенная мне, выделялась какой-то аккуратностью и нарядностью. Я взял её в руки, подержал, оценивая её вес и удобство для руки, затем передал Прохору.

— Как закончим, пойдем на стрельбище испытывать. Сколько, Яков Иванович, патронов отпишешь?

— Пока два десятка, но как Лаврентий освободиться, мы с ним доделаем патронную машину и тогда они почти вольные будут, — пообещал Яков.

— А с ружьями как?

— Мы с Петром Сергеевичем решили, что сейчас главное паровая машина, за что не возьмешься, всё в нее упирается. Поэтому Петр Сергеевич всех на это дело бросил, кроме моих, стекольщиков и кирпичников. Даже лесопилку остановил. Поэтому с ружьями пока небольшая заминка.

— Резонно, пойдем смотреть как там дела обстоят, — решение Петра Сергеевича было абсолютно правильным, с паровой машиной надо было поспешать, всё наше производство сразу же выйдет на другой уровень, как только она заработает.

Дела со строительством паровой машины шли просто блестяще. Каждый знал свой маневр и дело спорилось. Вокруг строящейся машины копошились человек десять. Ко мне сразу же подошли Петр Сергеевич и Фома Васильевич.

— И когда планируете закончить? — спросил я Петра Сергеевича.

— Если не будет каких-нибудь происшествий, то через месяц начнем испытания. Кровь из носа до настоящей зимы надо успеть. Пойдем, Григорий Иванович, окинешь всё свежим взглядом, нет ли где ошибки. Боюсь, у нас уже глаз замылился, — Петр Сергеевич потянул меня к своему рабочему столу.

Петр Сергеевич вообще-то просто гениальнейший ученый и инженер, я ему по большому счету в подметки не гожусь. Я много знаю, но на самом деле многие мои знания поверхностные.

Например, паровая машина. Я нарисовал схему, объяснил принцип работы, но мелкие технические подробности не знаю. А Петр Сергеевич достаточно быстро разбирается в них и находит решения.

Мои знания ему конечно огромное подспорье, я часто знаю конечный результат и он быстро находит правильное решение. Вот и сейчас помимо системы приводных ремней Петр Сергеевич придумал устройство, которое на мой взгляд является сцеплением.

Обсуждая создание паровой машины, я однажды нарисовал принципиальную схему трансмиссии автомобиля с двигателем внутреннего сгорания и схему работы завода на паровой тяге, какими были большинство заводов в начале двадцатого века. А Петр Сергеевич придумал для нашего завода гибрид этих систем. Но больше всего меня поразило, что Петр Сергеевич практически создал новую науку — термодинамику.

Однажды я прочитал ему лекцию по школьному курсу термодинамики. Петр Сергеевич, как прилежный ученик все записал и несколько раз возвращался к этому вопросу, уточняя у меня то одно, то другое. И вот теперь я на его рабочем столе увидел несколько исписанных листов бумаги. «Теория термодинамики» гласил заголовок. Рядом лежали расчеты паровой машины и рабочие чертежи.

— Ну, Петр Сергеевич, вы решили сделать плохую мину при хорошей игре, хотя обычно делают наоборот. Это вы теперь должны меня учить, а не я вас, — моя оценка Петру Сергеевичу явно понравилась и он довольно заулыбался.

— Нет, Григорий Иванович, как говориться доверяй, но проверяй. Цена ошибки слишком высока. Конечно, у нас работает маленькая машина и я сейчас вижу насколько мы мудро поступили, начав с неё. У меня просто волосы дыбом становятся, когда я вижу, каких ошибок мы уже избежали. Если бы мы начали делать паровой котел, как сначала думалось, то уже взорвались бы, — Петр Сергеевич театрально взбросил руки.

— В вашей фразе, Петр Сергеевич, главные слова — если бы, — улыбнулся я, хотя некий холодок по телу прошел. — Но в свете сего подчиняюсь вашему диктату.

Осмотр строительства паровой машины продлился три часа. Никаких принципиальных замечаний у меня не было. Главным узким местом были валы и шестеренки, которые день и ночь ковали наши кузнецы. Инструментальный участок Петра Сергеевича был огромным подспорьем кузнецам и только благодаря ему были реальны планы Петра Сергеевича.

— Петр Сергеевич, что будет делать паровая машина, какие ваши планы?

— Первая очередь будет металлургический цех, кузнечный, инструментальный, стекольный и опытный.

— Это как? Разъясните мне про опытный цех, — название мне ничего не говорило, хотелось знать подробности.

— Помните, вы рассказывали про английские водяные прядильные станки?

Я кивнул головой, еще бы не помнить. Я не только рассказал, но и схему нарисовал.

— Лонгин сказал, что реально наладить торговлю с южными соседями и получать оттуда хлопок. Если удастся построит ткацкие станки, то будем делать фабричные ткани, причем любые. И они у нас будут с паровым приводом, поэтому качество ткани будет высоким. И любые, хоть хлопковые, хоть шерстяные, хоть льняные, — Петр Сергеевич показал мне лист бумаги. — Вот я, что бы ничего не упустить, всё свои мысли записываю.

— Это дело полезное. Память человеческая крайне ненадежная штука.

Глава 5

Петр Сергеевич полистал свои записи. Мыслей у него видно было много, по крайней мере исписанных листов я насчитал около десятка.

— Сегодня, завтра мы сделаем контору завода, все бумаги будут там, ключей будет пять: у вас, Якова Ивановича, Фомы Васильевича, Василия Ивановича и у меня, — Петр Сергеевич вопросительно посмотрел на меня, как бы спрашивая моего мнения о замке на дверях канцелярии.

— Доверяй, но проверяй. Не успеем глазом моргнуть, как к нам люди потянуться с севера и юга. И среди них наверняка окажутся засланные казачки. Так что соломку заранее надо стелить. Может быть, даже и караулы надо будет выставлять, — Петр Сергеевич даже облегченно вздохнул, выслушав меня. — А что будет в опытном цеху?

— Да по большому счету всё, где надо что-то изучить или придумать. Якова с его лабораторией я тоже хочу туда перевести и Лаврентия тоже, — Петр Сергеевич неожиданно засмеялся. — Вы меня с Настей в буквальном смысле на полшага опередили. Я голову ломал, как бы это аккуратно сделать. Вообще были б у нас люди, я Лаврентию помощников и учеников дал с десяток.

Я развел руками:

— Ваша правда, сударь, людей у нас крайне мало. Но, думается мне, потянется скоро к нам народ, потянется.

— Дай-то Бог, Григорий Иванович, — Петр Сергеевич хитро прищурился. — Вашими устами всегда глаголет истина. Мы это все знаем.

Эту тему я крайне не любил и поэтому поспешил сменить тему разговора.

— А как обстоят дела с получением кокса? — получение кокса было именно тем вопросом, где мои знания были чисто теоретическими и я надеялся только на инженерные компетенции господина Маханова и иже с ним.

— Даже боюсь говорить, чтобы не сглазить. Мы скорее всего уже его получили бы, но друг наш Яков говорит, что там образуется много интересных газов. Он хочет их каким–то образом собирать и что-то с ними делать.

— Ну тогда это повод навести инспекцию в его хозяйстве, — засмеялся я. — Поедем, Петр Сергеевич, наведем «шорох» у наших химиков.

Петра Сергеевича отвлекли наши кузнецы и к Якову я пошел один.

Чем больше я общался с Яковом Ивановичем, тем чаще я сравнивал его с Ломоносовым, а уж то, что касалось химии …

Химиком Яков был просто гениальнейшим. Хорошо зная историю химии, я старался не сильно забираться вперед, по равнению с европейскими учеными. И все мои полунамеки и предположения, в форме которых я преподносил ему свои химические знания, Яков понимал с полуслова, а иногда почти с полумысли.

Его помощники без устали выполняли его поручения и задания, у них реально не было ни одной свободной минутки. Если в сутках было больше часов, то они бы и эти дополнительные часы трудились.

Кстати, я несколько раз ловил себя на мысли, что я слишком часто употреблял слово гениальнейший по отношению к моим товарищам, но действительно были таковыми. Правда у меня иногда закрадывалась крамольная мысль, а может быть попаданец не один я?

По крайней мере вместе со мной в восемнадцатом веке оказалось какое-то поле гениальности, попадая в которое люди становились гениальными. И не только мозгами, но и руками, говоря умным языком, абсолютно у всех в нашей долине была просто выдающаяся производительность труда.

Я всегда считался неплохим учителем химии, но наша химическая лаборатория меня просто потрясла. За несколько дней Яков Иванович сотворил настоящее чудо, насколько позволяли мне мои знания истории химии, оснащение сего храма науки было самым передовым.

— Яков Иванович, а скажи честно, лабораторию лучше своей ты где-нибудь видел?

Яков засмеялся, невооруженным взглядом было видно, что он своей лабораторией очень горд.

— Без ложной скромности скажу, Григорий Иванович, наша лаборатория лучшая в России, — Яков задумчиво оглядел своё хозяйство. — Если бы кто мне сказал, что такое можно сделать за несколько недель, — он развел руками.

— Ну хорошо, сударь, техническое чудо вы сотворили, лаборатория пальчики оближешь, а что вы умеете в ней делать?

Наш химический гений посмотрел на солнце, задумчиво прищурился:

— Насколько я знаю химию, думаю, мы можем получить практически любое химическое вещество, — Яков сделал паузу и хитро уточнил, — из известных науке.

— А науку вперед двигать могем?

— Еще как могем, — Яков закрыл глаза и замолчал, мне показалось, что он пытается увидеть что-то неведомое, но очень ему нужное. — Вы знаете, Григорий Иванович, я через несколько дней после того, как вы привлекли меня к работе, стал замечать, что со мной что-то произошло. Я просто поумнел, у меня появилось чувство какого-то научного предвиденья. И руки вдруг, как вы говорите, пришились к самому нужному месту. Я раньше бывало неделями бился над каким-нибудь опытом, я тут сел, подумал и вот решение, затем раз-два и руками всё сделалось как надо. А уж память какая стала, — Яков как ребенок сделал удивленное лицо и схватился за голову.

— А это разве плохо? — я постарался удивленно раскрыть глаза.

Яков хмыкнул, покачал головой и потупил взор. А затем продолжил говорить, но с какими-то другими интонациями, так люди обычно говорят о душе и прочих высоких материях.

— Мне стало вдруг просто страшно, в жизни я боюсь только одного и сразу подумал, что это проделки лукавого, — Яков горестно нахмурился, опустив голову, а затем вдруг заулыбался радостно и счастливо, как это делают маленькие дети. — Но на наше общее счастье рядом отец Филарет и моя душа теперь спокойна.

Яков почти всегда в субботу поздним вечером приезжал в Усинск и ночь проводил в храме и причастившись на воскресной Литургии, возвращался на завод.

— И вы знаете, Григорий Иванович, здесь все говорят, что они поумнели и руки стали просто золотыми.

— Не только на заводе, Яков Иванович, так везде со всеми нашими людьми.

Увидев заходящего в лабораторию Петр Сергеевич, я сменил тему разговора.

— Яков Иванович, тут мне сказали, что ты саботируешь работу с коксом. Мы с Петром Сергеевичем решили тебя за это наказать. Угадай с двух раз? — спросил будучи уверенным в ответе.

— Решили, что получением кокса я должен заниматься, — Яков угадал с одного раза, — но я врать не буду и ничего не скажу против.

— Замечательно, я полагаю, что вы, сударь мой, можете рассказать о наших коксовых проблемах? — и уже серьезно, — Я из рассказа Петра Сергеевича сделал вывод, что практически кокс мы уже получили, но ты хочешь получить еще что-то?

— Совершенно верно, Григорий Иванович, — подтвердил Яков. — У нас слишком мало угля, поэтому приходиться экономить. Я не уверен, что всё получилось, но получается кокс, какая-то смола, жидкость с запахом нашатыря и газ. Этот газ хорошо горит и я уже почти придумал, как сделать газовый фонарь.

— О как! А в чем проблема? — о газовых фонарях я совершенно не думал.

— Мне пока не удается надежно разделить получаемые фракции, кокс и смола отделяются без проблем, а вот с газом пока не совсем получается. Если бы было достаточно угля, я бы уже получил результат, но приходиться экономить на экспериментах. А чтобы не быть голословным я хочу показать вам, Григорий Иванович, опытную установку.

Яков Иванович был не просто гениальнейшим химиком, а гениальнейшим в квадрате и не только химиком.

Из опытной коксовой печи выделяющаяся парогазовая смесь отводилась в газосборник и его Яков сделал стеклянным! И вся остальная установка была стеклянной. В качестве холодильников он использовал холодную воду, с которой у нас не было проблем. В конечном итоге в большой реторте накапливался сжиженный коксовый газ.

Не мудрствуя, Яков придумал резиновую пробку на реторту в которую была вставлена стеклянная трубка, по которой в реторту потихоньку стекал сжиженный газ. В мире, который я покинул, что-то подобное сделает Фарадей лет через больше тридцати. А если быть точным, то никто не делал подобную штуку.

— Если я правильно понял идею, мы в какой-то момент меняем реторту и подключаем к ней фонарь, — я вопросительно посмотрел на Якова. Тот молча кивнул. — А в чем проблема?

— Проблема в надежности пробки реторты и определении давления газа. Нужный манометр я сделаю, а вот с пробкой сложнее, её дважды выбивало и три раза она просто подтравливала. А Илья над каждым граммом каучука трясется.

Петр Сергеевич в нашем разговоре не участвовал, проблемы Якова он знал досконально, но увы, помочь пока ничем не мог.

— А фонарь, если я правильно понял, будет просто подключаться к реторте и она будет меняться, — спросил я, в общем-то очевидное.

— Да, я уже сделал опытный образец и мы его испытали, — на это вопрос ответил Петр Сергеевич. — Тут всё просто, были бы реторты с газом.

— А сколько чего будет получаться прикидывали?

— Прикидывали, — на вопрос опять ответил Пётр Сергеевич. — В пересчете на тонну угля килограмм семьсот кокса, около двухсот газ и по пятьдесят нашатырная вода и смола.

— И каков возможный вес газовой реторты?

— Пока не больше пяти килограмм газа, да и то предположительно, реторту-то мы сделаем и не одну, а вот пробок нет. Илья говорит две максимум, — вступил в разговор Яков. — Это главная проблема, нет каучука и мало угля.

— Каучука есть в НЗ около килограмма, мне утром Степан доложил, что по сусекам наскребли. А с углем и железом есть у меня одна идея, надо будет подробно обсудить с Ерофеем и Леонтием. А вот как дела обстоят с оранжереей? Фикусам она край как нужна.

Петр Сергеевич пожал плечами и ответил:

— Да неплохо обстоит, вся задержка в каменщиках. Кирпич есть, стекла не проблема. День-два стену доложат и останется только застеклить. Мудрить не будем, стекла вставим прямо в проемы без рам. А чтобы их не раздавило, мало ли что, вдруг кладка сильно садиться будет, поставим стекла на деревяшки, типа штапиков.

Еще насколько минут я потратил на дополнительное изучение опытной установки, затем спросил у Якова:

— Яков Иванович, а в стекольном цеху как дела?

— На мой взгляд отлично. Ребятишки мои руку уже так набили, что думается скоро я уже буду у них учиться. А девчушка одна уже таким мастером стала что ого-го.

— Давайте, господа, втроем быстро осмотрим стекольный цех, кирпичный, пилораму, да проедем к рудокопам.

— У меня другое предложение, ваша светлость. Сначала посмотрите на это, — Яков достал из своего рабочего стола два желтых слитка. — Это золото, ваша светлость. У меня получилось выделять его из сплава. Если на вашгерде золотник с пуда руды, то тут получилось больше чем в сто раз, с двух пудов руды почти килограмм золота. Поликарп для плавки золотистого чугуна печь мастерит, как соорудит, начнем золотишко получать по-серьезному. Он говорит, человек пять надо будет, не больше, на всё про всё. По пуду в день будут плавить, за неделю два-три килограмма золота.

— Мне Григорий Иванович, даже нем верится, но факт есть факт, — Петр Сергеевич попробовал золотые слитки на вес. — Даже если будет получаться килограмм в неделю, я считаю хорошо будет.

Тут, как говориться, не поспоришь, ясно было одно: за организацию торговли надо браться всерьёз. Золото, оно и в Африке золото, Леонтий с Лонгином не с пустыми руками торговать поедут.

Под вечер мы вернулись на завод. Моя инспекция стекольного, кирпичного цехов, также как и пилорамы с карьером были, по сути, поездкой свадебного генерала или экскурсией дилетанта для повышения своего образовательного уровня.

В кирпичном цеху я вообще чуть под раздачу не попал. Фома Васильевич, вернувшись с Железногорска, сосредоточился на производстве кирпича.

С утра у него что-то не заладилось и примчавшись на пару минут что бы меня поприветствовать, он тут же ушел. Когда мы появились в цеху, там стояла жуткая ругань.

Я по простоте душевной поинтересовался, в чем дело и разъяренный Фома Васильевич попросил нас отойти в сторону и не мешать со своими дурацкими вопросами. Нашего дедушку Фому в таком состоянии все видели впервые. Поэтому мы благоразумно решили ретироваться из цеха.

Единственное что я все-таки сделал, так это молча посмотрел на работу наших гончаров, одного мастера и двух его подмастерьев. У нас за время нашего перехода и первые месяцы жизни в долине прекратилась дискриминация женщин и естественно одним из подмастерьев была молодая девица.

Перед отъездом с завода я зашел еще и в кузнечный цех. Наши кузнецы в буквальном смысле работали день и ночь, отвлекать их я не решился, тем более здесь мои познания тоже были чисто теоретическими. С Василием Ивановичем правда я все равно пообщался.

Поприветствовав меня, Василий Иванович спросил:

— Ваша светлость, мы можем работать намного быстрее, но у нас просто не хватает железа. Можно ли как-нибудь решить эту проблему?

Решение наших металлургических проблем я видел только в торговле с Урянхаем. Когда мы наладим торговлю с ними, я предложу им добывать железную руду и уголь, которого у них много, и продавать нам. Но это пока планы на будущее, а пока Железное озеро и поиски болотного железа. Есть ли оно в долине я не знал, мы с Яковом лишь предполагали его наличие в нашей долине.

— Василий Иванович, дорогой, ничем пока не могу вас порадовать, — развел я руками. — Пока не наладим торговлю с урянхайцами, придется довольствоваться тем, что есть сейчас. Яков как сможет, поищет болотное железо. Но обольщаться не стоит, скорее всего, его здесь или нет, или очень мало. А для успешности торговли нам нужны хорошие оружие и товары.

Василий Иванович засмеялся:

— Я, ваша светлость, спросил просто для порядка. Очень мои мужики просили спросить, говорят, а вдруг Григорий Иванович что-нибудь придумает, — услышать подобное мне, конечно было приятно, но я не был волшебником и даже не учился на него.

— Ну а пока будем надеяться только на наших мужиков на Железном озере, они хотят попробовать добывать глину и зимой. Будем надеяться, что у них получиться, — подвел я итог нашего «железного» разговора.

— А вот строить, ваша светлость, я думаю все-таки надо блауфен, только большой. Тут все зависит от Фомы Васильевича и его кирпичей. Вот Петр Сергеевич со мной согласен, — Василий Иванович посмотрел на нашего инженера, ища у него поддержки.

— Это вы сами решайте, я тут по сравнению с вами полный профан, — я развел руками как бы в подтверждение моих слов.

Конечно ситуация складывалась дурацкая, мотаться каждый день между Усинском и заводом было мягко говоря не разумно, но по-другому не получалось. Перед отъездом мы провели испытания моей винтовки и пока Прохор осваивал новое оружие я общался с Петром Сергеевичем.

— Я думаю, такие визиты мы впредь устраивать не будем, ни к чему отвлекать кучу людей от дела. Все должно быть исключительно по делу, — Петр Сергеевич молча кивнул, соглашаясь. — Конечно, мне бы хотелось съездить посмотреть на добычу угля, но думаю это сейчас не реально.

— Да там собственно смотреть нечего. Мужики сейчас заняты перевозкой добытого на завод. Они со дня на день свернут работы до весны. На хребте уже снег лежит. Весь каменный уголь я хочу пустить на получение кокса. С древесным вообще-то проблем нет, только дрова руби, — две углевыжигательных печи удовлетворяли все заводские потребности в топливе, только дровишки успевай подавать.

При первой же возможности мы построим такие же печи в Усинске и на правом берегу, а в Железногорске после поездки Фомы Васильевича уже приступили к её сооружению. Пока же в ходу были примитивные кучное и ямное углежжение.

Со дня на день заработает пиролизная установка созданная нашими кузнецами для Якова и будет решена проблема получения качественного черного пороха.

— А я тебе, Петр Сергеевич, сегодня даже позавидовал, супруга твоя всегда при тебе, а я вот вынужден мотаться каждый день.

— Ну, ваша светлость, тут уж ничем помочь не могу.

— Да я и не прошу, — мы немного помолчали. Довольный Прохор заканчивал собирать донца использованных гильз. Пора ехать, неизвестно, что еще меня в Усинске ждет.

— А как дела обстоят с народным образованием? — поинтересовался больше для порядка, не стоять не молча.

— По возможности. Работа на первом месте, зимой будем образовываться. А по поводу мотаться, смотрите сами, думаю важных дел везде хватает. Я, ежели что, гонца всегда пришлю.

В Усинск я вернулся, когда уже стемнело. Никаких неприятных сюрпризов меня не ожидало. Несмотря на поздний час, я все-таки решил провести занятия со своими докторами, случившаяся эпидемия кори говорила мне, что их обучение должно стоять на первом месте.

Закончив читать лекцию, я оглядел своих сотрудников: почти все клевали носом.

— Господа мои хорошие, я понимаю, что вы ужасно устали, но нам надо учиться. При любой возможности я хотя бы буду читать лекции, ну вот как сегодня, — только что прочитанная лекция продолжалась академический час. — Мария Леонтьевна завтра утром проведет семинар. Пока будем учиться подобным образом. Если завтра получиться позаниматься, то будем разбирать наши действия во время эпидемии.

Все разошлись отдыхать, Машенька то же стала готовиться отходить ко сну, но тут в наступившей ночи я услышал голос вернувшегося с правого берега Ерофея.

Глава 6

Ерофей вернулся из Железногорска. Ему сыворотку Машенька ввела одному из первых и попросила проконтролировать все в Железногорске и у урянхайцев. Ерофею провели ликбез по кори и порученное даже перевыполнил.

Капитан действовал быстро и решительно, за сутки все получили сыворотку, он лично контролировал её введение. Результат был в течение следующих суток, не оказалось ни одного нового случая, а у всех заболевших началась ремиссия сыпи.

Фаня уже достаточно хорошо понимала по-русски и её помощь оказалась просто неоценимой, увидев первых заболевших на заводе она сказала что больше года назад среди её народа у многих была такая сыпь, особенно среди детей, они все «горели» от нее и даже умирали. Потом все стихло, только иногда появлялись отдельные случаи.

Ерофей помог командированному доктору оформить все медицинские бумаги и затем взял на себе важную и очень деликатную миссию: провести медицинское следствие среди урянхайцев.

К Мергену они поехали втроем: капитан и супруги Нелюбины. Мерген внимательно выслушал сестру и что-то очень эмоционально начал ей говорить, а потом неожиданно заплакал. Ермил, который уже прилично овладел урянхайским языком, тихонько сказал Ерофею:

— У Мергена маленький сын умер от этой болезни, вот он и заплакал.

Никаких проблем с обследованием урянхайцев не возникло, Мерген разрешил осмотреть и опросить всех урянхайцев. Ерофей поручил это Нелюбиным, а сам поспешил в Усинск.

На правый берег Ерофей командировал лейтенанта Шишкина, которому приказал лично проконтролировать введение сыворотки каждому человеку. В итоге на правом берегу заболевших оказалось всего трое.

Рассказав мне все это, Ерофей спросил:

— Мы можем послать кого-нибудь на помощь в Железногорск? Фаня сказала мне, что брат скорее всего согласиться что бы неболевшим урянхайцам ввели сыворотку.

Я засмеялся:

— Ты не поверишь, Ерофей, но не знаю. Тут сейчас другие люди командуют.

— Тогда давай, Григорий Иванович, обратимся к другим людям. Это, как я понимаю, ваша дражайшая супруга.

Моя дражайшая супруга решение приняла мгновенно и в следующий полдень Ерофей поехал в Железногорск, он вез винтовки предназначенные Шишкину и сержантам: Матвееву и Нелюбину. С ним ехали Евдокия и Осип. Они должны провести медицинское обследование урянхайцев и всем не болевшим ввести сыворотку.

До конца недели я безвылазно был в Усинске занимаясь только медициной, вернее обучением своих докторов, занимаясь с ними по восемь часов каждый день, еще восемь часов я писал учебник по медицине.

Утром в последний день октября в нашей долине выпал снег. Снег уже несколько раз выпадал в течение всего октября, но он быстро таял за несколько часов, октябрь был непривычно для меня сухим и теплым. Но про этот снег я сразу подумал, что на этот раз не растает.

Я постоянно помнил слова отца Филарета, что наша долина несколько лет будет как Минусинская котловина и старался особо не удивляться этому. Но это было, мягко говоря, затруднительно. Тем более что прошедший октябрь был теплее и суше обычного минусинского октября конца покинутого мною двадцать первого века. Знать бы, когда все вернётся на круги своя.

Выпавший снег принёс и понижение температуры, минус пять после почти плюс пяти накануне. Скорее всего началась зима и она в любом случае будет суровой и долгой.

Утро я провел, проверяя вместе с Леонтием наше хозяйство в Усинске. После полудня в Усинск вернулись с полей наши пахари. Они до последнего дня поднимали целину. Отчет ко мне пришел давать Савелий, все остальные в буквальном смысле падали с ног.

— Ну что, Савелий, давай отчет, — я знал результаты их работы, но хотелось просто услышать из первых уст. Довольный Савелий Петров заулыбался и поспешил доложить. Докладывал он не спеша, с расстановкой, памятуя мои просьбы пользоваться гектарами, а не десятинами.

— Засеяли пятьдесят пять гектар рожью и пять пшеницей. Целины подняли пятьсот три гектара, — Савелий сделал паузу. — Самому не вериться, что смогли столько поднять. Вот только будет ли чем засевать весною.

— Будет, Савелий, будет, — ответил Леонтий. — Я в лепешку расшибусь, но привезу. Главное теперь, что бы Енисей быстрее встал.

— Думаю, через месяц можно будет смело идти, — сказал я.

— Я думал, Григорий Иванович, пораньше.

Я в ответ покачал головой, Енисей и Ус реки коварные, в редкую стежку ледостав на них бывает очень долгим.

— Рисковать не будем, Енисей-батюшка шутить не любит. Его пороги в любое время года штука страшная, а зимой в особенности.

— Ну что же, будем не спеша готовиться, — Леонтий потер довольно руки. — Григорий Иванович, смотри Степан бежит. Наверняка про вашу душу.

Степан действительно спешил ко мне, световым телеграфом с завода пришла просьба: срочно приехать на завод. Наши гвардейцы в нижнем течении Уса задержали двух человек и это были не казаки.

Через два часа я был на заводе. Почти одновременно на завод с правого берега примчался и Ерофей, он выполнил все порученное ему в Железногорске и у Мергена и заканчивал последнюю «коревую» инспекцию правого берега.

Утром гвардейцы заметили пробирающихся по тайге правого берега Уса двух мужиков. Худые и оборванные они из последних сил шли вверх по течению реки. Встречи с гвардейцами мужики откровенно были рады, два дня назад они потеряли при переправе через какой-то безвестный приток Уса все свое снаряжение. Наши гвардейцы фактически спасли их от смерти.

Единство в вопросах веры в нашем отряде восстановилось еще до моего появления. Я конечно видел, что среди нас есть те, кто креститься двумя перстами, но они все посещали наш храм и я даже не пытался вникать в этот вопрос, всецело полагаясь на отца Филарета.

Сержант Леонов был одним из них и он сразу распознал в наших непрошенных гостях староверцев и разговорил их.

Когда я появился на заводе, Леонов поспешил доложить мне.

— Ваша светлость, они приверженцы старой веры с Ветки, — что такое Ветка я знал, поэтому просто кивнул Леонову когда он сделал паузу, как бы спрашивая меня, нужны ли мне объяснения.

— Когда царские войска разгромили Ветку, — продолжил сержант, — большинство переселилось в Стародуб. А эти не захотели и ушли сначала на Камень, а потом и в Сибирь пошли. Их всего человек триста. Больше десяти лет идут, ободрали их как липку, все кому не лень грабили. Веткинские всегда с достатком были, а эти в основном мастеровые, было что с них брать. Они до Алтая дошли, а там пошли южнее, где почти русских селений нет.

— Это по каким же дебрям они шли и как долго? — в пространство спросил Яков.

— Не знаю. К какому-то большому озеру вышли, но пошли дальше. С ними какой-то старец был, непонятно кто такой, вроде как один из попов веткинских. Он их вел. Так вот, он сказал, что надо идти дальше. Когда к Енисею вышли он умер. Остановились они на Енисее и не знали, что дальше делать.

— И где же они к Енисею вышли? — теперь я задал вопрос в пространство. — Озеро, скорее всего Телецкое.

— Точно не скажу, ваша светлость. Но думаю южнее Большого порога. Они высылали разведку на север вдоль Енисея и те дошли до порога.

— А почему думаешь, что это Большой порог?

— Так, когда к порогу шли, наткнулись на порубленных людей. Один из них огромный детина с клеймом на лбу и кольцом на ноге. У нас такой был, главный смутьян. Он то и подбил всех уйти. Кузнецы расковать-то его расковали, а снять кольцо не смогли, в кость вросло. А от нас они на юг от порога пошли.

— Логично рассуждаешь, — согласился я с Леоновым. — А дальше что было?

— А потом казаки разведчиков схватили. Старший казачьего караула допросил их и отпустил. На север сказал не соваться, а идти на юг по другому берегу Енисея. Когда дойдут до устья большой реки идти вверх по ней. Описал, как это устье выглядит. Это наш Ус. В долине этой реки живут люди. Сказал если не будете бросаться на ихнего попа, то они вас примут.

— Надо полагать, что это наш знакомый урядник, — предположил я. — И что они решили?

— Встали лагерем, а сюда послать разведку.

— Лихо, и как они зимовать собираются? — спросил Ерофей.

— В землянках, орехами питаться. Они люди опытные, уже так зимовали.

— И что ты, сержант, думаешь? — у меня лично от изумления не было никаких дельных мыслей.

— А тут, ваша светлость, думать нечего. Господь один. Отец Филарет не заставляет нас тремя перстами креститься, ни кресты наши не рвет с нас, а то, что когда-то из каких-то букв на смерть бились, мне непонятно. Да и как вокруг храма ходить не важно. Мы вон все ходим в храм и не воюем в нем. Кузнецовы вообще беспоповцы были. Если будут согласны, можно принять, ежели нет, на нет и суда нет. Смута нам не нужна.

— Они же зимой от холода и голода могут погибнуть! — последние слова сержанта меня поразили.

— Прошлые зимы не погибли и тут не погибнут, ваша светлость. Возьмём, а они смуту поднимут? Тогда что? — Леонов буквально вонзил в меня свой взгляд. — Все погибнут, и мы и они.

— Да сержант, жестко ты вопрос ставишь, — обычно он избегал и людей и разговоров, а тут гляди как разговорился.

Леонов как бы прочитал мои мысли и ответил мне:

— Я, ваша светлость, попович. Батюшка мой в раскол подался и на Яик ушел. А я потом целый год в крепости на цепи сидел вместе с одним образованным человеком. Он мне много чего рассказал.

— Где они сейчас? — спросил я про мужиков – староверцев.

— Анна Петровна кормит их.

— Давай их сюда. Да, Ванча где? — наш алтаец, вернувшись с Северов, постоянно «скитался» в нижнем течении Уса, заходя вверх и вниз по течению Енисея.

— Должен сегодня вернуться на завод.

— Он один?

— Нет, с ним мой следопыт. Вести этих?

— Веди, мы на них сами сейчас посмотрим, — мы – это Петр Сергеевич, Василий Иванович, Фома Васильевич, Яков Иванович, Ерофей и я.

Через несколько минут Леонов привел наших непрошенных гостей. Худые, но чистые и накормленные. Анна Петровна не только накормила их, но и переодела. Пусть в бэушное, но добротно отремонтированное.

Бороды не русские окладистые, а скорее какого-то европейского типа: короткие, щеки неожиданно бритые, но уже покрытые щетиной. Сразу видно, что последний раз брились несколько дней назад.

Войдя в контору завода, где мы их принимали, они стянули с голов картузы, на несколько секунд замешкались при взгляде на распятье на стене, затем степенно осенили себя двумя перстами и поклонились нам в пояс.

— Я князь Григорий Крылов, а кто вы такие?

— Я Константин Москвин, — представился один из гостей. Он на чуть-чуть встал впереди своего товарища. — Мой товарищ Серафим Стрельцов. Кто ты, князь, мы знаем. С твоими, — Москвин на секунду замешкался, — товарищами уже знакомы. Наши деды жили на Москве, а потом ушли на Ветку. Мы с Серафимом уже там родились. Когда генерал Малов с солдатами разорил Ветку, мы в Стародуб не пошли.

Наш гость повторил, то что рассказал Леонов, с небольшими не существенными подробностями. Закончив рассказ своим спасением, старообрядец посмотрел на своего товарища, тот молча кивнул. В конторе повисла тишина.

Фома Васильевич вопросительно посмотрел на меня, как бы спрашивая разрешения говорить. Я кивнул и он спросил старообрядцев:

— А скажите, добрые люди, вы знали, что мы православные и все равно к нам пошли. Это как?

— Ваш урядник сказывал, что не все вы никониане, но церковь у вас одна и поп один, Господа бога не делите. Если дозволите сохранить наши обряды, мы подчинимся и тебе, князь, и твоему отцу Филарету, — говорил по-прежнему Москвин, второй старообрядец только молча кивал в знак согласия. Урядником он назвал Леонова.

— Хорошо, мое слово будет такое. Я согласен вас принять, если добро даст отец Филарет. Вы поедете сейчас же к нему и его слово будет последним. Согласны? — я повернулся к своим товарищам.

Все молча кивнули в знак согласия и я продолжил.

— Но у меня будет еще одно условие. Отдельной общиной жить не будите, а как все — обществом. Семьям мы стараемся ставить отдельные юрты. Если отец Филарет даст добро, с вами еще побеседует Степан Иванов, он начальник нашей канцелярии и подробно расскажет про наши законы и правила, они одни для всех. Согласны?

— Согласны, ваша светлость, — теперь староверцы ответили оба и одновременно.

«Наверное действительно согласны», — подумал я. — «То князь, а теперь, ваша светлость».

Никаких плохих сигналов товарищ Нострадамус мне не подал и я с чистой совестью поручил старообрядцев Ерофею, а сам решил задержаться на заводе. Причиной задержки я назвал желание дождаться возвращения Ванчи, но на самом деле мне не терпелось пробежаться по цехам и посмотреть как идут дела.

Отчеты с завода я читал ежедневно, но одно дело отчеты, а совсем другое увидеть все вживую и потрогать кое-что руками. Тем более, что о некоторых экспериментах и задумках докладывалось не сразу, а когда уже был результат.

Петр Сергеевич сразу же предупредил меня, что к Лаврентию сейчас лучше не ходить, он настолько занят чем-то очень ответственным, что попросил даже выставить караул возле своей мастерской.

— О, как у нас дела идут, —выслушав Петра Сергеевича, я изобразил удивление. — Но что же не будем тревожить маэстро. Как он кстати?

— Замечательно, два-три шага уже сам делает. Оказывается он умеет смеяться, а свою лупоглазую принцессу хочет под венец вести. Иван сказал, как только сегодняшнюю работу выполнит, сразу поедут к отцу Филарету, — такие новости про Лаврентия слышать было очень радостно.

— Ну, дай Бог. Так что покажете, Петр Сергеевич?

— А что хотите, Григорий Иванович, то и покажу.

— Тогда сердце нашего завода, огненную машину.

Работы на паровой машине шли даже как-то рутинно, не было чувства трудового огонька и задора, а был дух какого-то немецкого педантизма и армейской строгости, когда все ходят по струнке.

— У вас тут прямо, — я сжал кулак, помогая себе подобрать слово.

— А как же вы хотели бы, ва-ша светлость? — спросил Петр Сергеевич. — Тут же точность механизма важна. А у нас, как в хорошем войске, каждый солдат знает свой маневр.

— Да это, сударь вы мой, на самом деле хорошо. Сроки, проблемы?

— Проблема одна, рабочие руки. Сроки? — Петр Сергеевич наклонил голову на правое плечо. — К Рождеству будет, просто уверен, будет.

— А ты, Петр Сергеевич, каждую ночь дома ночуешь?

— Да куда там! Бывает вместе с кузнецами по паре суток отсюда не выходим.

— И как твоя Анна Сергеевна?

— Терпит, она у меня золото, тем более ей тоже приходиться крутиться, дом, дети, а еще занятия в школе. Мы расписание скорректировали и редкий день, когда не занимаемся. Тимофей отчеты по каждому занятию требует, это тоже её хлеб. Отчеты Степану, тоже она. Ты, ваша светлость, такую бюрократию развел, прямо, — Петр Сергеевич развел руки, показывая какую.

— Бюрократия, Петр Сергеевич, это не бранное слово, а система управления, она подразумевает под собой систематизацию и порядок получения информации и прочего. Попрошу, вас сударь, запомнить это.

— Какой же ты, Григорий Иванович, серьёзный. Даже пошутить нельзя, — Петр Сергеевич изобразил обиду.

— Почему же нельзя, можно. А еще можно показывать, что вы там в мешке прячете?

— В каком мешке? — не понял меня Петр Сергеевич.

— С сюрпризами, Петр Сергеевич, в мешке с сюрпризами.

В мешке действительно отыскался сюрприз. Среди наших ружей была английская двустволка. Петр Сергеевич крепко подумал и за три дня сделал из неё казнозарядное двуствольное ружье системы Паули! Система Паули естественно только в моих мозгах, а нашем мире это будет естественно система Маханова.

— Петр Сергеевич, у меня нет слов! А калибр? — в идеале калибр всего нового оружия должен быть одинаковый.

— Калибр у нас везде один, стволы где больше, пока откладываем, где меньше, будем растачивать.

— Понятненько. Вы его испытывали? — продолжил я свои расспросы.

—Конечно, ружье готово к бою, — вопрос собственно был не уместным. Петр Сергеевич не стал бы мне показывать еще не испытанное оружие.

— Отличный сюрприз. Думаю, надо будет Ванчу перевооружить. Ваше мнение?

— Не, не, не, — Петр Сергеевич поднял руки отгораживаясь от меня ладонями. — Тут вы сами решайте, мое дело ружья, да винтовки делать. Пойдемте фикусы лучше посмотрим.

Я знал, что заводская оранжерея уже закончена и естественно поспешил её посмотреть.

Посаженные в большие бочки фикусы чувствовали себя великолепно. На уральском заводе когда-то была своя оранжерея, там выращивали даже ананасы и персики. Одна из работниц той оранжереи оказалась в нашем отряде. Одинокая тридцатилетняя вдова сама вызвалась работать в оранжерее.

Дочь немца по имени Карл, Степаном была записана Серафимой Карловой. Мужа её кликали Буйным, за его нрав, через который он и потерял голову. Фамилию Буйная Степану просто не понравилась, а на мой вопрос про отчество, он глубоко мысленно изрек, что, когда выйдет замуж, тогда и отчество появится – Карловна.

Серафима человеком оказалась знающим, в написанной мною инструкции разобралась быстро и фикусы выглядели просто великолепно.

—Серафима, вы знаете зачем нам нужны эти фикусы? — спросил я после осмотра оранжерии.

— Знаю, ваша светлость, Яков Иванович, рассказал мне. Он каждый день приходит смотреть на них. Говорит, когда пойдут в рост, можно с самого большого начать сок брать, — Яков Иванович прозвучало с какой-то особенной теплотой.

— Ну что же, правильно говорит. Я смотрю, оранжерея большая получилась, сможешь еще что-нибудь выращивать?

— Хотелось бы, ваша светлость, меня хозяева всегда хвалили, я это дело очень люблю, — Серафима заботливо погладила листы самого фикуса.

Оранжерея получилась действительно достаточно большая и я решил попробовать за зиму вырастить несколько клубней картофеля. Машенька получила урожай со своего картофельного цветка: семь картофелин размерами как лесные орехи, одну как небольшой грецкий и почти два десятка мелких семян.

Я решил через две недели в оранжерее посадить пять семян и два клубня.

— Ванча может появиться в любой момент, он человек дисциплинированный, если сказал сегодня, то обязательно будет, — Петр Сергеевич достал свои карманные часы и посмотрел время. — В золотой цех не приглашаю. К ним неудачно зашел кто-то из химиков и в итоге запороли плавку. Яков Иванович полдня разбирался, я в эти дела не вникаю, всецело ему доверяю, — Петр Сергеевич сделал паузу и вопросительно посмотрел на меня, как бы спрашивая, согласен ли я с его мнением. Я молча кивнул.

— Ну так вот, — продолжил Петр Сергеевич, — Яков сказал, что процесс очень сложный, надо ювелирно работать. Если, как говориться под руку сказать в нужный момент, то плавка может вообще в отвал уйти.

— Надо же, — удивился я. — Вот уж не думал, что это так сложно.

— Когда процесс идет, они красный флажок выставляют. Это сигнал — вход запрещен.

Результаты работы золотого цеха я знал, отчеты с завода приходили регулярно, в среднем полкилограмма золота ежедневно. Мы хоть и называли цех золотым, но он давал нам не только золото: немного серебра и несколько крупинок платины каждый день, а еще медь, олово и свинец. Количество получаемых свинца и меди было достаточным для производства нужного количества патронов.

— Кирпичи, стекло, доски — там рутина, другим разом посмотрите, — Петр Сергеевич махнул рукой в сторону кузнечного цеха. — Вы, Григорий Иванович, хоть и сказали, что нам не советчик, но сейчас ваш совет нужен. Даже не совет, а решение. Пойдемте.

Я был очень заинтригован, но ларчик открылся просто. Фома Васильевич сумел наладить производство не только различного кирпича и глиняной посуды, но и цемента и бетона. В нашей долине всего было понемногу и Яков сумел все это найти, а я подробно, насколько знал эти процессы, описал технологии и вуаля.

У нас есть нужные кирпичи, цемент и бетон и мы можем приступить к строительству плавильных печей и все прочего так нам нужного.