Светлейший-8. Зимние интриги

Глава 1

Молчание, которое последовало за словами Шереметевой, можно было сравнить с тишиной после удара грома. Все замерли, глядя на неё в полнейшем недоумении. Даже отец, обычно столь умело скрывающий эмоции, не смог сдержать удивления. Его брови резко взметнулись вверх, а взгляд стал ледяным.

— Ваш сын? — переспросил он, прищурившись, словно пытался увидеть в её лице какие-то признаки лжи. — Как это понимать, Лариса Георгиевна? Вы никогда не были замужем.

Как-как, отец? Дурное дело не хитрое, как говорится. Не мне объяснять отцу троих детей, откуда они берутся.

Шереметева встретила его взгляд спокойно, хотя её глаза были полны усталости. Она вздохнула и отвела взгляд, словно собиралась с мыслями.

— Всё именно так, как я сказала. Михаил — мой сын. Его отцом был человек… Непримечательный для истории. К тому же его уже давно нет в живых, — её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Я знала, что если правда откроется, то моя карьера закончится, а жизнь моего ребенка будет сломана. Поэтому я приняла решение передать его на воспитание дальним родственникам — роду Боде. Он носит их фамилию, воспитывался в их семье как родной сын и считает именно Боде своей семьей. Я всего лишь крестная.

Матушка подняла руку, как бы прося всех сохранять спокойствие.

— Лариса Георгиевна, — мягко сказала она, — если вы решили раскрыть эту тайну сейчас, тем более нам, значит, ситуация действительно критическая. Мы должны знать как можно больше.

Шереметева кивнула и продолжила, стараясь говорить как можно более ровным голосом:

— Когда Михаил подрос, я помогла ему поступить на службу. Это был мой способ быть рядом, хоть и в профессиональной роли. Да, возможно, я поступила эгоистично, но другого ребёнка у меня никогда не будет. А теперь его обвиняют в государственной измене. Но я не верю в его дурные намерения и подозреваю, что его подставили.

— Государственная измена? — выдохнул Виктор. — Это же… Это смертный приговор. Или вечная ссылка на Чукотку. В лучшем случае…

Отец резко встал с кресла, его лицо стало красным от возмущения:

— Вы хотите, чтобы мы помогли вам оправдать человека, обвиняемого в измене?

Виктор рассеянно барабанил пальцами по подлокотнику.

— Что-то мне все это напоминает…

Шереметева не дрогнула под его взглядом. Её голос остался твёрдым:

— Да, ваша светлость. Но я пришла сюда не за пустыми обещаниями, а за правдой. Михаил не предатель. Я это знаю. И я прошу вас помочь мне доказать его невиновность. Видит бог, я не хотела это делать, но раз так, придется выложить на стол последний козырь.

С этими словами она положила на стол конверт, который держала всё это время.

— Ознакомьтесь, Иоанн Карлович.

Отец вытащил сложенный вдвое лист плотной гербовой бумаги и начал читать. Его лицо стремительно менялось — от злости к недоумению, а затем к чему-то, что можно было принять за шок.

— Что там? — спросила матушка, заметив его выражение.

Побледневший отец молча передал ей документ. Она начала читать, и уже через несколько секунд сдавленно вскрикнула:

— Это… это приказ о твоей смертной казни! Подписанный Советом… Дата… Пятнадцать лет назад.

В комнате воцарилась гробовая тишина. Все взгляды обратились к Шереметевой, которая, казалось, внезапно стала на десяток лет старше. Она кивнула, подтверждая слова Анны Николаевны.

— Да, это так. Решение о казни его светлости тогда все же было принято. Я могу показаться вам непоследовательной, поскольку сама настаивала на самом строгом наказании. И я добилась своего. Но в последний момент я… я передумала.

— Почему? — тихо спросил я.

— Вспомнила о собственном сыне. И поняла, что не могу оставить вашу семью, троих детей, без отца. Осознала, что мной руководила личная обида, а это недопустимо. Тогда] срочно убедила несколько советников заменить приговор на ссылку — тогда, в то смутное время, у меня было гораздо больше влияния, чем сейчас. А документ остался у меня, и я хранила его все эти годы. Надеялась, что никогда не придётся его показывать. Хранила для себя — он напоминал мне об ошибке, которую я едва не совершила.

Отец медленно опустился обратно в кресло, словно ноги перестали его держать. Его лицо стало серым, глаза блестели от сдерживаемых эмоций.

— Значит, вот как… И сейчас вы ожидаете от меня благодарности и ответной услуги?

Шереметева посмотрела ему прямо в глаза, и её ответ прозвучал неожиданно просто:

— Тогда я спасла отца ради его детей, а теперь прошу спасти дитя ради его матери.

Мать, всё ещё держа в руках злополучный документ, закрыла глаза и глубоко вздохнула.

— Поверить не могу, что они на это пошли… Лариса Георгиевна, вы уверены, что этот документ стоит оставлять у нас?

Шереметева кивнула:

— Лучше уничтожьте его. В нем больше нет никакого смысла. Вы живы и здоровы, вернулись в столицу и восстановили свое положение. Еще несколько лет — и все почти забудут о той истории.

Виктор, который всё это время молчал, наконец заговорил:

— Если ваш сын действительно невиновен, мы должны попытаться что-то сделать. Не ради ответной услуги, а ради правды.

Я кивнул, поддерживая брата:

— Согласен. Мы не можем просто отвернуться. К тому же я знаю Боде… Михаила. Мне тоже показался странным тот инцидент в кабинете. Это совершенно не похоже на адъютанта. Он всегда был дисциплинированным и не совал нос не в свое дело.

Шереметева кивнула.

— Я подозреваю, что Михаил стал жертвой интриги, направленной против меня. Не знаю, было ли им известно о нашем родстве с Боде, но даже если нет, они все равно убрали от меня верного человека. И сделали это таким образом, что я оказалась замешана в деле о государственной измене. Полагаю, это лишь начало.

Матушка внимательно слушала разговор. А затем взглянула на нашу гостью.

— Предположим, это и правда интрига против вас, Лариса Георгиевна. Вам виднее, кто может добиваться вашего смещения. Полагаю, у вас достаточно врагов. Но меня интересует другое. Вы считаете, что ваш адъютант оказался под сторонним влиянием?

— У него невысокий ранг потенциала, поскольку он был рожден от простолюдина, — сказала Шереметева. — И по этой же причине низкая устойчивость к магическим воздействиям. Артефакты — не панацея, сами знаете. Полагаю, на него могло быть оказано психоэфирное влияние.

Мы с Виктором переглянулись.

— Психоэфирное воздействие — самая редкая и сложная специализация в магии, ваше превосходительство. Если это и правда так, то круг поисков сужается.

— Но сначала я бы хотела проверить, действительно ли Михаил подвергся именно ему, — ответила Шереметева. — В Спецкорпусе я никому не доверяю и хотела бы заручиться вашей помощью в этом деле.

Отец долго молчал, затем тяжело вздохнул и посмотрел на Шереметеву:

— Что ж, вы меня убедили, Лариса Георгиевна. Но в нашей семье нет психоэфирников. Мы все традиционно занимаемся боевой и защитной магией. А если вы хотите проверить человека на следы воздействия, работать должен профессионал.

Матушка задумчиво смотрела на столешницу из карельской березы, а затем стукнула ладонью по подлокотнику.

— Княгиня Лионелла Юсупова! Она — психоэфирный маг.

Шереметева нахмурилась.

— Юсуповы — очень светские люди, Анна Николаевна. Будет ли разумно обращаться к ним со столь деликатной просьбой?

Я пожал плечами.

— Если я что и узнал о Юсуповых, так это то, что они умеют защищать тайны. И свои, и чужие.

***

Мы стояли на широких гранитных ступенях перед главным входом в корпус Военно-медицинской академии.

Морозное утро щедро сыпало снежными хлопьями, которые таяли, едва касаясь воротника моего пальто. Лариса Георгиевна стояла рядом, ровная и напряжённая, словно струна. Её взгляд был устремлён вдаль, на улицу, где уже через несколько минут должен был появиться автомобиль.

— Не могу сказать, что мне нравится эта затея, Николаев, — хмуро проговорила начальница. — Юсуповы… Они ведь тоже могут вести свою игру.

— Да, могут, — ответил я. — Но за ними небольшой должок, так что все будет в порядке.

Когда долгожданная машина наконец подъехала, я невольно задержал дыхание. Это был роскошный чёрный «Паккард» с зеркально блестящими боками. Автомобиль остановился, и шофёр поспешно выбежал из кабины, чтобы открыть заднюю дверь.

Из салона, словно со страниц модного журнала, вышла княгиня Лионелла Андреевна Юсупова. Её внешний вид был не просто безупречным — он буквально ослеплял. Светло-серая меховая шуба подчёркивала её хрупкую фигуру. Под шубой виднелось атласное платье жемчужно-розового оттенка. Волосы были уложены в высокую причёску, украшенную крошечным гребнем из серебра. В руках княгиня держала крохотную сумочку на тонкой цепочке. На запястье поверх перчатки красовался браслет с изумрудами.

— Лионелла Андреевна, ваше сиятельство — первой заговорила Шереметева, слегка склонив голову в приветствии. Я повторил её жест.

— Лариса Георгиевна, Алексей Иоаннович, — княгиня улыбнулась нам так, словно встреча с нами была для неё главным событием дня. — Как же приятно снова видеть вас обоих. Однако мне жаль, что встреча происходит при столь напряженных обстоятельствах. Я бы предпочла выпить с вами по стаканчику адмиральского чая.

Шереметева немного смутилась дружелюбию матушки Иды. Но я привык. Побольше пообщавшись с ней, я понял, от кого Ида унаследовала дар очаровывать любого собеседника. И хотя Феликс Феликсович старший тоже мгновенно становился звездой любого общества, его жена и дочь умели делать это мягче и ненавязчиво.

Её голос звучал мягко, но в то же время уверенно. Юсупова явно чувствовала себя хозяйкой положения. Она слегка прикоснулась к моей руке, как будто бы между делом, и обернулась к Шереметевой:

— Не волнуйтесь, ваше превосходительство. Всё будет так, как нужно. Я знаю, что делать, и помню о конфиденциальности.

Её глаза блеснули, и я заметил в них уверенность, которая явно распространялась и на её спутников. Мы направились к входу.

На проходной, как и ожидалось, нас ждал сюрприз. Охранник — коренастый сержант лет сорока с густыми усами — окинул княгиню удивлённым взглядом.

— К Боде, как я понимаю? Прошу прощения, но… госпожа, боюсь, у вас нет разрешения на вход в палату. Пациент находится под следствием, и доступ к нему ограничен.

Шереметева тут же шагнула вперёд, её голос прозвучал жёстко:

— Сержант, ее сиятельство и его светлость являются моими сопровождающими. А я — непосредственный начальник Боде. И если мы здесь, значит, так нужно. И поверьте, у вас не хватит полномочий нам препятствовать.

Княгиня Юсупова улыбнулась, доставая из своей миниатюрной сумочки конверт. Она изящным движением раскрыла его и протянула охраннику письмо.

— Это послание от матери пациента, госпожи Боде, — произнесла она с доброжелательной улыбкой. — Она лично просила меня удостовериться, что с её сыном всё в порядке. Только и всего, господин сержант.

Охранник скривился, но спорить не стал. Через минуту мы уже проходили мимо него, хотя он всё же напомнил:

— Палата под охраной. Разбирайтесь уже с ними.

Мы поднялись по лестнице и оказались в отделении, где нас встретил майор Заболоцкий. Сверкнув очками, он уставился на княгиню Юсупову.

— Ваше сиятельство, — он поклонился. — Какой неожиданный визит… Чем могу быть полезен?

Я сразу перешёл к делу и отвел Заболоцкого в сторонку:

— Артем Юрьевич, нам нужно, чтобы княгиня Юсупова осмотрела Боде. Это важно.

Он нахмурился:

— Хотите провести психоэфирную диагностику, полагаю. С учетом профиля ее сиятельства…

— Да.

— Боюсь, не получится. Военная полиция никого не пропускает. Всё строго по спискам. Если они узнают…

— Пусть они узнают, — вмешалась Шереметева. — Лично я гарантирую, что никаких последствий для вас не будет.

Заболоцкий всё ещё колебался, когда княгиня вдруг мягко заговорила:

— Скажите, ваше благородие, могу ли я позаимствовать халат и бейдж одной из ваших медсестёр?

Майор удивился и явно хотел отказать, но Шереметева взяла его за локоть и тихо сказала:

— Артем Юрьевич, не надо делать из этого трагедию. Десять минут, не больше. Она должна его осмотреть.

Заболоцкий тяжело вздохнул:

— Ладно. Только ради вас, ваше превосходительство и ради нашей давней дружбы. Я сам провожу ее сиятельство, войдем вместе. Но действовать придется быстро. Военная полиция — это не штатная охрана. У них все серьезно. Проходите в мой кабинет.

Заболоцкий снял с вешалки один из висевших халатов, достал из ящика бейдж и вручил княгине.

— Да, вот так, — он приладил его, чтобы смотрелось правдоподобнее. — И придется надеть шапочку.

— Я нисколько не против, — улыбнулась матушка Иды.

Через несколько минут княгиня была готова. В белом халате она выглядела почти профессионально и быстро вжилась в роль молчаливой и исполнительной медсестры. Заболоцкий сам взялся сопровождать её, вооружив подносом со шприцами. Мы с Шереметевой остались в кабинете майора.

Минуты тянулись бесконечно. Лариса Георгиевна ходила из угла в угол, а я молча смотрел в окно, пытаясь угадать, что увидит Юсупова при диагностике.

Когда дверь, наконец, открылась, и в комнату вошли княгиня и Заболоцкий, я заметил, что женщина выглядела взволнованной.

— Что вы увидели? — метнулась к ней Шереметева.

Лионелла Андреевна аккуратно сняла халат и стянула с головы шапочку.

— Вы были правы, ваше превосходительство. Я нашла следы вмешательства в его психоэфирную матрицу и сознание. Работа тонкая и профессиональная. Это делал кто-то с рангом не ниже Сапфирового… Полагаю, в вашем Спецкорпусе завелась крыса.

Глава 2

Высокие потолки кабинета майора Заболоцкого нависли над нами, а в воздухе резко усилилось напряжение.

Шереметева откашлялась.

— Лионелла Андреевна, это серьезное заявление. Вы уверены, что не ошиблись?

Княгиня Юсупова покачала головой.

— Ваше превосходительство, след от подобного воздействия… весьма характерный. Хотя, разумеется, работа проделана очень искусно и тонко. Я готова поклясться, что мне не показалось.

Мы с Шереметевой переглянулись. Выходит, она была права в своих подозрениях.

— Что именно вы увидели, когда осматривали Боде? — спросила она. — Это важно для понимания всей картины. Я должна иметь веские основания, чтобы запрашивать более детальное расследование.

Юсупова, едва заметно нахмурив идеальные брови, перевела взгляд с Шереметевой на меня. Её голос, как всегда, спокойный и приветливый, прозвучал отчётливо:

— Это было прямое ментальное вмешательство. Я заметила следы манипуляции сознанием — кто-то изменил или попытался изменить память и мысли вашего адъютанта. Точнее сказать сложно. Увы, в этом беда психоэфирных воздействий — мы не можем прочесть сознание другого человека. Всё, что остаётся — это тонкий налёт чужого воздействия, как затёртый почерк на листе бумаги…

Я нахмурился. Это были одновременно и хорошие, и плохие новости. Хорошие — потому что Михаил Боде, скорее всего, действительно не виноват. Плохие — потому что отследить источник подобного вмешательства будет чрезвычайно сложно. Я вздохнул, чтобы собрать мысли, прежде чем спросить:

— Благодарю, ваше сиятельство. Как долго будет держаться след от ментального воздействия?

Княгиня неуверенно пожала плечами.

— Работа ювелирная… Полагаю, еще неделю, не больше. После этого останутся лишь микрошрамы на сознании, если так позволено выразиться. А вскоре психоэфирный фон выровняется, и определить следы воздействия будет практически невозможно…

— Значит, у нас мало времени, — отозвался я и покосился на Шереметеву. — Нужно действовать быстро.

— Боюсь, что так, Алексей Иоаннович, — кивнула Юсупова.

— Насколько мне известно, подобные вмешательства нельзя осуществить с расстояния. Только непосредственный контакт. Так, Лионелла Андреевна?

— Именно так, ваше превосходительство. Нужно пробить природную и поставленную ментальные защиты, а это нельзя сделать дистанционно. Кроме того, воздействие на сознание строго регламентируется законом. Его запрещено применять вне боя и условий, когда магу угрожает опасность.

Шереметева мрачно усмехнулась.

— Только проверить это, в отличие от боевых заклинаний, чаще всего невозможно.

— Уважающий себя маг не станет рисковать своей репутацией! — почти оскорбилась матушка Иды. — Психоэфирное воздействие — самая опасная и жёстко регулируемая область магии. Вмешательство в сознание человека и подавление его воли недопустимо! За такое полагается суровое наказание.

Я опустил глаза на свои перчатки, обдумывая услышанное. Искусство психоэфира требовало огромной концентрации, значительного резерва эфира и выдающихся навыков.

Только маги с потенциалом выше Рубинового могли освоить эту область. Она была настолько сложной и опасной, что проще было перечислить, какие её заклинания хоть как-то разрешены, чем те, что строго запрещены. Да и сами таланты к психоэфирной магии встречались крайне редко.

И даже если встречались, мало кто решался их афишировать, чтобы не привлекать к себе внимание «Четверки». В этом плане Лионелла Юсупова была скорее исключением.

— С одной стороны, — медленно произнёс я, — это сужает круг подозреваемых. Магов такого уровня в Спецкорпусе немного, особенно среди тех, с кем Боде пересекался в тот день. С другой стороны, мало кто афиширует свои способности в этой области. Маг, который воздействовал на Михаила, мог держать свои навыки в тайне. Но он точно был высокого ранга.

Княгиня Юсупова кивнула, задумчиво теребя в руках сумочку.

— Так или иначе, я сделала всё, что могла, господа. Боюсь, сейчас мне нужно вас покинуть. Сегодня Рождественский сочельник, и у меня дома полным ходом идут приготовления. Я должна проконтролировать процесс.

— Конечно, ваше сиятельство, — рассеянно кивнула Шереметева.

— Благодарю за помощь, — я поцеловал руку княгини, и та одарила меня лучезарной улыбкой.

— Надеюсь, вы найдете время посетить нас в Рождественские каникулы, Алексей Иоаннович.

— Непременно.

Её прощальная улыбка была чуть усталой, но всё же искренней. Юсупова направилась к выходу. После того как княгиня исчезла из виду, Шереметева повернулась ко мне:

— Что скажете, Алексей Иоаннович?

— Скажу, что теперь у нас больше вопросов, чем ответов, — ответил я, глядя вслед удаляющейся княгине. — Но заключение ее сиятельства ценнее, чем мы могли рассчитывать.

— Да, — кивнула Шереметева, пристально глядя в окно, за которым мягко кружились снежинки. — Но круг подозреваемых слишком широк. Нужно его сузить. А времени мало.

Шереметева обернулась ко мне. В её глазах читалась усталость, смешанная с тревогой. Я видел эту женщину в самых разных ситуациях, но такой — напряжённой и настороженной — она была редко.

— Подбросить вас до дома, Николаев? — спросила она, отрывисто кивнув в сторону лестницы.

— Был бы признателен, — ответил я. — Но домой мне не нужно. Если вас не затруднит, мне нужно попасть на Большую Морскую. Там есть одно неотложное дело.

— Забыли купить подарок? — криво улыбнулась начальница.

— Так и не смог выбрать подходящий в каталоге. Решил заехать и оценить все лично.

Мы вышли на улицу, где зима царила во всей своей красе. Воздух был свежим, мороз слегка пощипывал кожу, а улицы Петербурга украшали сверкающие гирлянды и праздничные декорации. Повсюду мерцали огоньки, придавая городу почти сказочный вид.

На обочине стоял внушительный армейский внедорожник, чёрный и массивный, как боевой медведь. Собственно, медведем он и был. Эту модель прозвали «шатуном».

— Казенный или ваш личный? — спросил я, заметив, когда Шереметева села за руль этого монстра.

— Личный, — коротко ответила она, заводя двигатель, который с рыком пробудился от зимней спячки. — Привыкла ездить на таких еще с Персидского конфликта. Тогда такие машины были незаменимы.

Вопреки грозному и брутальному виду, внутри внедорожник оказался вполне комфортным. Я устроился на переднем пассажирском сидении, а Шереметева завела мотор и включила печку на полную. Через полминуты нас уже обволакивало уютное тепло. На панели поблёскивали современные приборы, а на полу лежали прорезиненные коврики, покрытые остатками снега.

— Полагаю, спецзаказ? — улыбнулся я, глядя на современную «начинку».

— Да, немного доработали. Мне нравится старая модель кузова, но отказываться от последних достижений техники я тоже не готова.

Забавно, но Шереметева охотно говорила о своем железном звере. Кажется, это был первый раз, когда начальница позволила себе нормальную беседу, не касаясь тем службы и Боде.

— Мягко идет, — заметил я, оценив плавный ход машины, когда мы тронулись с места. — Только бензина, наверное, жрёт немерено.

Шереметева хмыкнула:

— Ещё как. Но не слишком разборчив в качестве топлива. Это единственное утешение. Слышала, вам подарили «Ирбиса», Николаев? Как ощущения?

Я мечтательно улыбнулся. Сам бы на нем приехал, но Шереметева утром забрала меня из дома. Да и светить эксклюзивным автомобилем на парковке Военмеда тоже было ни к чему.

— Если честно, погонять от души еще не довелось. Но эта машина — произведение искусства.

— Охотно верю, — улыбнулась Шереметева. — Но для меня немного пафосно. Предпочитаю более грубые формы.

Ну да, ее «Шатун», казалось, был полностью сделан из прямых углов. Вполне в характере Шереметевой.

Мы катились по улицам Петербурга, любуясь утренней суетой. На тротуарах мелькали торопливые прохожие, укутанные в шарфы и шубы, а витрины магазинов манили разноцветными огоньками. Люди докупали последние товары к предстоящему празднику. Улицы сверкали огнями гирлянд, на каждой площади стояли украшенные елки, а медленно падавший снег делал все это волшебным, словно на открытке.

— Вы правы, Николаев — сказала Шереметева, нарушая молчание. — Я постараюсь добиться скорейшей проверки сознания Михаила сотрудниками «Четверки». Нам же нужно помочь им и поминутно восстановить день, когда произошел инцидент. С кем встречался Боде, какие задания выполнял, куда заходил.

Я кивнул:

— Согласен. При свидетелях провести такую манипуляцию непросто. Значит, Боде должен был хотя бы несколько минут остаться наедине с психомагом. Проверим список — и это даст нам хотя бы ниточку.

— Только не стоит забывать, что все эти люди носят высокий ранг, и у них есть покровители, — отозвалась начальница.

— Тогда начните с тех, кому выгодно подставить вас. Кто в Спецкорпусе может быть заинтересован или связан с тем, кто заинтересован в этом? — спросил я напрямую, глядя на её профиль.

Она усмехнулась:

— Боюсь, их немало, Николаев.

Интересно, почему? Но ехидничать я не стал. Женщине и так было нелегко, а я все же вызвался ей помочь. Не время для злорадства.

Я нахмурился:

— Значит, вам нужно напрячь память, ваше превосходительство. Кому вы мешаете? Кому перешли дорогу? Кто на вас зол?

— Ваш отец, например, — тут же отозвалась начальница.

— Не в его стиле.

— Разумеется. А вы, Николаев, можете с легкостью припомнить всех, кому перешли дорогу?

Я улыбнулся и покачал головой.

— Вот именно, — продолжила она. — Но я займусь этим сегодня же. И постараюсь восстановить график Боде в тот день. Как чувствовала — успела сделать копию страниц его ежедневника, прежде чем оригинал забрали.

— Сообщите мне, если что-нибудь найдете.

— Конечно, Николаев.

Мы замолчали, каждый погружённый в свои мысли. Шереметева объезжала пробки по переулкам. Наконец, машина мягко въехала на Большую Морскую улицу, где нас окружали старинные фасады зданий. Атмосфера сменялась — вместо праздничной суеты здесь царило спокойствие и аристократическая строгость.

— Почти приехали, — заметила Шереметева. — Какой дом вам нужен?

— Фаберже.

— Витиевато развлекаетесь, Николаев…

Каменные стены здания с огромными окнами возвышались над тротуаром. Когда «Шатун» плавно остановился перед этим монументальным сооружением, я заметил изящную вывеску над массивными деревянными дверями: «Магазин-салон Дома Фаберже».

Лариса Георгиевна бросила взгляд на вывеску и многозначительно улыбнулась, но комментариев не последовало.

— Счастливого Рождества, Николаев, — пожелала она, прежде чем я вышел из машины.

— И вам, Лариса Георгиевна, хорошего праздника, — ответил я, заметив в её глазах лёгкую тень грусти.

— Благодарю. На связи.

Она улыбнулась с теплотой, но я не мог не задуматься, где и с кем Шереметева проведёт этот вечер. Рождество — семейный праздник. Шереметева же — одиночка. Для большинства знатных домов это был единственный повод собраться всем составом. Но сын её далеко, а среди светской толпы празднование может стать лишь формальностью.

Я проводил взглядом удаляющийся черный автомобиль и направился к магазину.

— Добро пожаловать в фирменный магазин-салон Дома Фаберже! — швейцар мгновенно приметил во мне обеспеченного клиента и распахнул двери.

Едва я сделал шаг, как на меня буквально обрушилась атмосфера роскоши и изысканности. Пол из белоснежного мрамора отражал яркий свет множества хрустальных люстр, подвешенных под высоким потолком. Вдоль стен располагались витрины из толстого стекла, в которых переливались бесчисленные драгоценности. Камни, казалось, оживали под этим светом, играя яркими бликами и соблазняя примерить украшения.

Магазин был полон покупателей, преимущественно мужчин, одетых с иголочки. Некоторые выглядели слегка взволнованными — видимо, спохватились о подарках в последний момент. Продавцы, облачённые в строгие костюмы, сновали между ними, демонстрируя изделия с утончённой грацией.

— Добрый день, Алексей Иоаннович, — раздался учтивый голос. Я обернулся и увидел молодого мужчину, чья безупречная осанка и уверенные движения выдавали профессионала. — Семён Аркадьевич, старший консультант, к вашим услугам. Для меня честь помочь вам. Скажите, как я могу угодить вашей светлости?

А он быстро меня срисовал и опознал, моё уважение. Впрочем, сегодня я не скрывал свой ранговый перстень.

— Здравствуйте, Семён. Я ищу подарок для одной дорогой мне особы, — коротко ответил я, стараясь не раскрывать деталей.

Продавец улыбнулся и тут же понизил голос.

— Разумеется, ваша светлость. Позвольте уточнить: вы предпочитаете, чтобы это было украшение или, возможно, что-то декоративное — статуэтка или, например, шкатулка? Для яиц еще рановато, впрочем, и на них можно оформить предзаказ…

— Думаю, все же украшение, — улыбнулся я. — Однако я хотел бы приобрести нечто памятное, со смыслом. Что-то небольшое, что дама могла бы носить при себе. И что было бы уместно подарить дорогому человеку, с которым еще нет официальных договоренностей.

Продавец мгновенно ухватил суть и улыбнулся.

— Превосходно, ваша светлость. Хотите ли вы, чтобы подарок имел практическую ценность?

— Не обязательно. Главное — чтобы он был памятным и красивым.

— Понимаю. Не могли бы вы подсказать, предпочитает ли данная особа желтый или белый металл? А также, какие камни ей нравятся?

— Она часто носит наше русское золото. Ей нравятся изумруды и алмазы.

Консультант слегка поклонился.

— Благодарю за столь ценные сведения. Прошу пройти со мной, ваша светлость, — он жестом пригласил меня в отдельный зал, предназначенный для высокопоставленных клиентов.

Здесь все было еще роскошнее. Хотя, казалось, дальше уже некуда. Мягкие кресла, столы из драгоценного чёрного дерева и отдельная витрина с эксклюзивными изделиями. Мне предложили кофе — крепкий, чёрный, без сахара. Удивительно, но они успели выведать и мои предпочтения. Хотя в салон Фаберже я заходил впервые.

Хорошо работает их торговая разведка…

Семён вскоре вернулся, неся на черной бархатной подушке три украшения. С благоговением пред произведениями искусства, стараясь даже не дышать на драгоценности, он опустил их на столик передо мной.

— Позвольте представить вам наши лучшие варианты, — начал он с лёгким поклоном. — Первое изделие — перстень из красного золота с прямоугольным уральским изумрудом, обрамлённым якутскими бриллиантами. Его строгий, но изысканный дизайн подчёркивает вкус и элегантность и будет уместен при любых обстоятельствах. Он станет идеальным акцентом для изящной женской ручки…

Я внимательно осмотрел кольцо. Изумруд сверкал в свете, словно заключал в себе таинственную глубину лесного озера.

— Прекрасное творение, — кивнул я, нисколько не лукавя. — Однако для перстня еще рановато, Семён Аркадьевич. Боюсь, меня неверно поймут.

— О, прошу прощения. Этот экземпляр не входит в разряд помолвочных колец. Однако я осознал свою ошибку и приношу вас свои самые искренние извинения…

От вежливости продавца начинало сводить скулы. Она застряла в зубах, как ириска. Но такова уж была манера общения в салоне.

— Второй вариант, — продолжил консультант, открывая передо мной футляр, — тонкий золотой браслет, украшенный зелёными агатами и горным хрусталём. Он предназначен для дневного ношения, ведь, как вы, безусловно, знаете, бриллианты традиционно надевают лишь после заката. На внутренней стороне браслета можно выгравировать пожелание или инициалы. К вашим услугам талантливый гравировщик-каллиграф. Надпись можно нанести немедленно.

Браслет действительно был очаровательным. Простой, но с изюминкой. И прекрасно бы смотрелся на тонком запястье Иды. Камни, словно утренние капли росы, искрились мягким светом.

— И, наконец, — Семён открыл последний футляр, — кулон из золота модного минималистичного дизайна. Творение одного из наших молодых ювелиров. Он украшен несколькими чёрными алмазами, которые подчёркивают его утончённую простоту. Кулон открывается, и внутрь можно поместить фотографию или небольшую записку. Также возможно сделать гравировку на задней стороне изделия…

Этот медальон сразу привлёк моё внимание. Строгий, лаконичный. Ничего лишнего. Длинная золотая цепочка, классическая овальная форма. Маленькие черные алмазы не сверкали, а, наоборот, словно поглощали свет.

— Великолепно, — сказал я, указывая на кулон. — Это именно то, что я искал. Я беру его. Можно упаковать его в праздничную коробку?

— Разумеется, Алексей Иоаннович. Ваш выбор безупречен, — Семён склонил голову, принимаясь за упаковку. К нему тут же подбежали помощницы с образцами коробочек и оберточной бумаги. Консультант выбрал бумагу в тон, а одна из девушек надушила ее из флакончика с парфюмом.

— Фирменный аромат, — пояснил Семён Аркадьевич. — Создан лучшими парфюмерами из Грасса специально для нашего Дома…

Пахло и правда приятно. Я не был большим специалистом в парфюмерии, но мне подумалось, что Иде такой запах понравится.

Когда продавцы закончили колдовать над оформлением, я достал портмоне, чтобы оплатить покупку, но Семён лишь улыбнулся:

— Не беспокойтесь, ваша светлость. Чек будет отправлен вашему секретарю. Желаю вам счастливого Рождества. Уверен, особа, для которой вы выбрали этот подарок, оценит его по достоинству.

Я благодарно кивнул, забрал свёрток и покинул магазин, чувствуя, как лёгкий морозный воздух возвращает меня в реальность праздничного города. Теперь следовало поторопиться. Я взглянул на часы и уже хотел было поймать такси, но в этот момент телефон во внутреннем кармане завибрировал.

— Слушаю, — сказал я, ответив на звонок. Номер был мне не знаком.

— Это Шереметева, — донеслось сухое вместо приветствия. — Я в Корпусе, нашла график Боде. В этот день была доставка артефактов из лаборатории профессора Толстого. Боде по моему приказу занимался приемом и описью артефактов, после чего при нем я отправила их в тот сейф.

На секунду я обдумывал услышанное.

— Вряд ли бы на него воздействовали до того, как артефакты прибыли, — предположил я. — Тот, кто сделал это, должен был знать о содержимом сейфа.

— В этом и дело, Николаев. — Шереметева перешла на шёпот. — Артефакты доставлял лично профессор Толстой.

Глава 3

Толстой, то есть Стагнис?

Я на миг замер, переваривая заявление начальницы. Шереметева сосредоточенно продолжала, на фоне я слышал шелест страниц.

— Из обладателей ранга от Рубина и выше Михаил в этот день встречался со мной, вами и вашими товарищами — но это я не учитываю. Принимал доставку из лаборатории — ее как раз и сопровождал Толстой. Кроме этого, Михаил общался с майорами Ланским и Сумароковым, капитаном Симским из отдела снабжения — Боде должен был передать ему опись артефактов, чтобы ее внесли в казенный реестр…

— Знакомые все лица, — отозвался я. За исключением Симского — с ним я не пересекался. — Есть кто-нибудь еще?

— Капитан Джавахов из охранной службы, Куракин из секретариата… Остальные под вопросом. Я пока не нашла подтверждений.

Я тут же принялся вспоминать, кто есть кто.

Симский обладал Рубиновым рангом, Ланской и Куракин — тоже. У Джавахова был Сапфир, как и у профессора Толстого. Вот только Толстой-Стагнис был не слабее меня в магическом плане и явно занизил свой потенциал в целях конспирации.

И все же каждого следовало поверить. Любой из них мог преподнести психомагический сюрприз.

— Вас понял. Лариса Георгиевна, — сказал я. — У меня есть идея, как вам помочь.

— Слушаю.

— Завтра мы устраиваем рождественский обед. Семейное сборище, но на нем будем майор Черкасов из Четвертого отделения. Это близкий друг моей семьи.

— Уже подполковник Черкасов, — отозвалась Шереметева. — После новостей об ордене его тут же повысили.

Неплохо. Интересно, а когда меня уже произведут из курсанта в кого-то посерьезнее?

— Рад за него. Я поговорю с ним о Боде. Теперь у нас есть возможность привлечь к делу «Четверку», поскольку психоэфирка — это уже их вотчина. Заодно и вставите шпилю в нежное место тому излишне ретивому капитану Власову из военной полиции.

Шереметева хмыкнула на другом конце телефона.

— Хорошая мысль, Николаев. Буду вам признательна. Пока возьму на себя проверку сотрудников корпуса. Что до профессора Толстого… Вы же с ним вроде общаетесь?

Ну как сказать… Общались бы чаще, кабы не служба. И все же общее прошлое связывало нас как никого другого.

— Немного, — ответил я. — Нашли пару общих интересов.

— Тогда сможете взять его на себя? Мне нужно, чтобы вы предельно аккуратно выведали у него, как проходил его визит в Спецкорпус.

— У меня будет возможность встретиться с ним на Рождественском балу в Зимнем. Послезавтра. Впрочем, вы тоже там будете.

— Со мной он вряд ли разговорится, — сказала начальница. — Сперва попробуйте вы. Но напоминаю, осторожно!

— Разумеется, ваше превосходительство.

— Тогда до связи, — попрощалась начальница и отключилась.

А я сунул пакет с подарком под пальто, чтобы его не засыпало снегом, и принялся махать рукой, останавливая такси.

Потому что у меня, как и у Лионеллы Юсуповой, была еще куча дел.

***

— Просыпайся, лежебока!

Дверь моей спальни распахнулась, и в комнату розовым вихрем ворвалась Татьяна. Сестра сияла так же ярко, как ее праздничное платье цвета, украшенное кружевами и блестками.

В руках она держала поднос, на котором стояли кофейник и чашка. Рядом с ними возвышалась небольшая ваза с еловой веткой, украшенной крошечными стеклянными шарами, а в хрустальной розетке лежали пряники, покрытые разноцветной глазурью.

— Христос родился! — громко заявила Таня, подойдя к моей кровати. Она поставила поднос на прикроватный столик и с улыбкой чмокнула меня в щеку. — С Рождеством, Лёша! Ты что, собираешься весь праздник проспать? Внизу уже все собрались. Скорее вставай!

— И тебя с праздником, — пробормотал я, садясь на кровати и глядя на ее сияющее лицо. — Надеюсь, ты не всех разбудила таким громогласным поздравлением?

— Ты последний дрыхнешь допоздна! Давай, братец, приходи в себя.

— А кофе — часть моего подарка? — улыбнулся я.

Таня засмеялась и, не дожидаясь ответа, удалилась, оставив меня в комнате одного. Вздохнув, я откинул одеяло и взял чашку горячего кофе — его аромат мгновенно придал бодрости. Накануне мы вернулись из церкви поздно — среди многих аристократов до сих пор было принято проводить Сочельник в храме, так что возможность поспать немного дольше была действительно ценной.

Приведя себя в порядок, я надел заранее приготовленный костюм — темно-синий с легким атласным отливом, идеально выглаженный и элегантный. Через пятнадцать минут я уже спускался по мраморной лестнице, ведущей в бальный зал — самое большое помещение в доме. Сегодня пригодится именно оно.

— С Рождеством, Алексей Иоаннович! — приветствовали меня попадавшиеся на пути слуги.

— С Рождеством!

Бальный зал преобразили к празднику. В углу возвышалась роскошная ель, украшенная золотыми и серебряными шарами, стеклянными фигурками ангелов и гирляндами, переливающимися теплым светом. Под деревом аккуратно разложили множество подарочных коробок и пакетов — все были перевязаны лентами, и к каждому была прикреплена именная бирка. На стенах висели венки и композиции из хвои, украшенные лентами, а на окнах — гирлянды из белых огоньков.

— Какая же красота, — вырвалось у меня.

Узнаю руку матушки — она всегда питала страсть к декору, и это у нее превосходно получалось.

Когда я вошел, все обернулись.

— Алексей Иоаннович!

— Ваша светлость!

Слуги поклонились, и я с улыбкой кивнул.

— Доброго всем утра, господа.

— Христос родился! — раздалось со всех сторон.

Я улыбнулся и ответил:

— Славим Его! С Рождеством, дорогие!

Таня, уже стоявшая у елки, нетерпеливо переминалась с ноги на ногу и теребила шелковый подол платья.

— Ну вот! Уже почти все в сборе, но родители с Виктором куда-то запропастились… Когда начнем дарить подарки?

— Потерпи, — с улыбкой ответил я. — Тебе скоро шестнадцать, а ждешь подарков так, словно шесть.

— Я больше люблю дарить, чем получать, — шепнула сестра мне на ухо. — Мне нравится видеть, как радуются люди, получая презенты. Это мой самый любимый момент Рождества…

— Их светлости! Они идут!

Боковые двери распахнулись, и из соседнего зала вышли родители и Виктор. Все обернулись к ним, и я услышал возгласы восхищения.

Матушка надела темно-зеленое платье до пола, а прическу украсила драгоценными шпильками с камнями красных, белых и зеленых оттенков. Лучезарно улыбаясь, она выглядела как королева. Отец и Виктор повязали красные галстуки и облачились в костюмы-тройки.

Все, в том числе и мы с Таней, поклонились:

— Ваша светлость…

Отец огляделся по сторонам, словно пересчитывал всех собравшихся по головам, а затем удовлетворенно кивнул:

— Вроде бы все в сборе. Тогда начнем, господа!

Мы всей семьей собрались возле елки, а слуги окружили нас, с любопытством глядя на разноцветные коробки в подарочной упаковке.

У нас была традиция лично вручать подарки всем, кто работает в доме. Мы подходили к каждому слуге, вручая им конверты с деньгами — как правило, сумма их месячного жалования, и небольшие коробки с подарками. Это могли быть теплые шали, перчатки, телефоны, инструменты и, конечно, сладости для детей работников.

Радостные возгласы и благодарности наполнили зал.

— Смотрите, как красиво! — прошептала одна из горничных, разворачивая яркий платок с изысканным узором. — Настоящий шелк!

— А у меня та брошка, которую я присмотрела в Гостином дворе… И как ее светлость об этом не забыла?

— И денег в этом году положили больше, чем обычно…

— Их светлости всегда думают о нас, — добавил кто-то из охранников, разглядывая новую пару кожаных перчаток. — Впору, словно на мою руку шили!

Мы одаривали каждого и для каждого старались найти приятные и теплые, а не общие слова. Матушка приобняла одну из горничных и едва заметно вложила ей в руку какой-то маленький предмет.

— Это для вашей старшей дочери, — шепнула она. — Я слышала, она делает успехи в музыке. Пригласите ее ко мне. Быть может, получится показать ее моему знакомому маэстро из филармонии…

— Конечно, ваша светлость. Вы так добры…

После того как мы завершили раздачу подарков слугам, настал черед нашей семьи обмениваться дарами. У нас не было принято дарить друг другу дорогие подарки — это был скорее символический обмен, стоимость не должна была превышать те, что мы дарили слугам.

Я вручил Тане небольшую коробочку с серебряным кулоном, который заранее заказал по каталогу у Фаберже. Она вскрикнула от восторга и тут же надела его.

— Спасибо, Алексей! Он просто чудесный!

Родителям я подарил старинные книги, купленные в антикварной лавке — отец давно искал этот сборник стихов, а мать обожала альбомы художников. Виктору достался набор винных бокалов ручной работы, который он оценил сдержанным, но довольным кивком.

А затем все пошли завтракать — тоже вместе со слугами.

Фуршет был накрыт в гостиной. На длинных столах стояли блюда с пирогами, паштетами, свежими фруктами и сладостями, самовары с горячим чаем, кофейники. В углу разожгли камин, и дрова весело потрескивали. Разговоры, смех и звон посуды создавали уютную атмосферу, пронизанную теплом и радостью настоящего праздника.

Я украдкой посмотрел на Таню. Ее глаза светились счастьем. И в этот момент я почувствовал, что никакие заговоры, интриги и напряженные дни не смогут отнять у нас эту драгоценную возможность быть вместе, в окружении тех, кого мы любим.

— Не успел закончиться завтрак, а уже пора готовиться к обеду, — вздохнул Виктор. — Тебе понравился мой подарок?

— Как может не понравиться Макиавелли? — отозвался я. — Это вечная классика.

— Ты стал слишком близок ко двору, Алексей. Надеюсь, «Государь» поможет тебе ориентироваться в этом змеином клубке.

Ах, если бы одна книга и правда могла помочь. Но трактат все равно достоин внимания. Пожалуй, нет ни одного аристократа, который бы его не читал.

Слуги тем временем разошлись по своим делам: некоторых мы отпустили, а остальных собирались отправить по домам после обеда. С нами должны был остаться лишь те, кто проживал в особняке — как правило, это были люди несемейные.

— Хуже всего то, что на обед завалятся Сиверсы, — продолжал ворчать брат. — И не выгонишь — родственники!

— Ничего, потерпим.

— Лишь бы они не попросились к нам постояльцами. Наверняка начнут кудахтать по поводу того, что из-за императорского бала жилье подорожало и все в таком духе.

— Ладно тебе, Вик, — отозвался я. — На пару-тройку дней их можно поселить.

Брат нахмурился.

— Ты слишком давно с ними виделся, Лёш. Они невыносимы настолько, что три дня с ними под одной крышей — пытка, которую должны взять на вооружение в казематах Петропавловки.

Сиверсы и правда были нам родней. Старшая сестра отца, Маргарита, вышла за Вольдемара Сиверса, представителя старого ревельского рода. Все это время, уже лет тридцать, они жили в Ревеле в Эстляндской губернии и нечасто появлялись в столице.

Слуги вовсю готовили столовую. Комната сияла в свете многочисленных хрустальных люстр, праздничные белые скатерти дополняли картину торжества. Лакеи ловко расставляли сервизы, бокалы, серебряные приборы, а Аграфена внимательно раскладывала карточки.

Когда в доме появились первые гости, наша семья уже ждала их в первой гостиной. И, разумеется, первыми явились Сиверсы — за двадцать минут до назначенного времени, что уже само по себе было плевком в наше гостеприимство. Впрочем, они явно об этом не беспокоились.

— Бароны Вольдемар и Маргарита Сиверс с дочерьми! — сухо объявила Аграфена, и мы поднялись навстречу родне.

— Иоанн!

Баронесса, позабыв о приличиях и не удосужившись сделать реверанс перед вышестоящими по титулу, сразу же направилась к моему отцу.

— Маргарита, сестрица, — кивнул он, тактично позволяя сдавить себя в объятиях.

Тетка отстранилась.

— Ты, кажется, похудел. Или высох? — Она прищурилась, оглядывая светлейшего князя. — Впрочем, ты у нас всегда был тощеньким…

Чего нельзя было сказать о самой тетке. Баронесса Сиверс обладала столь объемным задом, что в узкую дверь не протиснулась бы. Впечатление усугубляло аляпистое платье с пышной юбкой, превращавшей даму в бабу на чайнике.

Ее супруг, барон Вольдемар Сиверс, был ее полной противоположностью — высокий и тощий, как жердь, с глубокими залысинами и узким страдальческим лицом. Костюм на нем болтался. А вместе эта парочка выглядела так, словно сошла с карикатуры.

— Анна Николаевна! — Тут тетка все же вспомнила о подобии манер и присела перед матушкой в неуклюжем реверансе. — Как всегда, красавица!

— А вы, как всегда, пышете энергией, Маргарита Карловна, — вежливо отозвалась она.

Цветастым вихрем тетка метнулась к нам.

— А это кто тут у нас? Ох, женихи выросли! Витя, я тебя еще на горшке помню, а сейчас вон какой! А это, должно быть, знаменитый Алексей. И Танюшечка… ну точно копия матери!

Сейчас я начал понимать Виктора. Не прошло и десяти минут, а общество родни меня уже утомляло.

— Ну что, оценил масштаб катастрофы? — шепнул Вик мне на ухо, пока родители здоровались с бароном.

— В полной мере, — отозвался я, украдкой разглядывая дочерей Сиверсов.

Элеонора, старшая из них, подошла к нам с чересчур напряжённой улыбкой, словно стеснялась поведения своей семьи. Ей было около тридцати лет, но обручального кольца на ее пальце я не увидел. Платье девушки выглядело слишком пышным и старомодным — явно с плеча матери, перешитое. Обилие кружев напоминало скорее о провинциальных балах, нежели о столичных приемах.

Младшая, Розалия, оделась излишне скромно, но неудачно подобранный оттенок ткани подчёркивал болезненную серость её лица.

Обе не были красавицами — кругловатые лица, крупные носы и низкие лбы. Зато большие ясные глаза и густые волосы. Впрочем, достоинства разглядеть было трудно, ибо девушки совсем не умели себя подавать. Но грамотный стилист точно сделал бы из них миловидных барышень.

— Да уж, в такой упаковке им точно будет сложно отыскать женихов, — продолжал язвить Вик.

— Думаешь, они здесь ради этого?

— Зачем же еще? Видимо, в Ревеле охотников не нашлось, решили попытать счастья в столице. Тем более их, как и всех прочих аристократов, пригласили на императорский бал.

Тем временем прибыли и другие гости. Как только в гостиную вошел Черкасов, внимание девиц Сиверсов тут же переключилось на красавца из «Четверки».

— Видишь, как старшая уже держит путь к Черкасову? — улыбнулся Виктор. — Скоро начнёт рассказывать, как они близки к губернатору.

Я пожал плечами.

— Что-то мне подсказывает, что её главная цель — это ты. Их матушка явно заинтересована твоим положением.

— Упаси Господь, они наши кузины. А младшая думает, что я не замечаю её взглядов. — Виктор усмехнулся. — Алексей, клянусь, если ты не выручишь меня, я буду считать это предательством.

За обедом удалось немного перевести дух. Родители заняли места во главе стола, а гости расселись в соответствии с указаниями на карточках. Сиверсы вели себя натянуто. Барон громко высказывался о трудностях поездок в Петербург, а тётя Маргарита упоминала родственника-губернатора почти в каждом предложении, напоминая всем присутствующим о «семейной значимости».

— Мясо превосходно приготовлено, Анна Николаевна, — сказала она, прерывая тишину. — Знаете, наш повар в Ревеле тоже делает что-то подобное, но ваши блюда куда изысканнее.

— Благодарю, Маргарита Карловна.

Элеонора, сидящая напротив Черкасова, все время пыталась зацепить его взгляд, громко смеясь над его комментариями. Розалия тем временем расспрашивала Виктора о его службе.

Бедняга Черкасов, сидящий рядом с Татьяной, выслушивал вопросы девушек с учтивостью, но старался избежать лишнего внимания. Что в целом на Енота-потаскуна, как о нем отзывалась матушка, было не похоже.

Когда провозгласили подготовку к чаепитию и гости поднялись, я решил спасать новоиспеченного подполковника.

— Евгений Александрович, найдется минутка? Я бы хотел обсудить с вами одно важное дело. По работе.

— Конечно, Алексей Иоаннович, — Черкасов с облегчением поднялся, оставив девушек с Виктором, и тот наградил меня полным отчаяния взглядом.

Я проводил экспедитора в соседнюю комнату и запер за нами дверь. Черкасов приподнял брови.

— Чем могу помочь, Алексей Иоаннович?

Я вкратце рассказал ему о ситуации с Шереметевой и Боде, опустив факт их родства. Черкасов внимательно меня выслушал и нахмурился.

— Это серьёзно, — наконец сказал он. — Юсупова — крутой маг. Если княгиня подтвердила вмешательство, нет повода сомневаться. Я смогу привлечь штатного специалиста по психоэфиру, чтобы провести экспертизу. Если ментальное вмешательство подтвердится, «Четверка» сможет забрать дело. Или хотя бы добиться полноценного расследования.

Я кивнул и передал ему записку с личным номером Шереметевой.

— Благодарю, Евгений Александрович. Полагаю, это вам тоже пригодится. Для оперативности.

— Разумеется.

После обеда мы переместились в гостиную. Старшие Сиверсы разглядывали картины и мебель, словно были в музее. Девицы охотно ловили мужское внимание и, как умели, стреляли глазками. Становилось неловко.

Я заметил, что Черкасов подошел к матушке и что-то шепнул ей на ухо. Матушка посерьезнела, затем жестом привлекал внимание отца, и втроем они направились к выходу из зала.

— Татьяна, Алексей, покажите нашим гостям, что рояль стоит в гостиной не только для красоты, — попросила матушка.

Играть умели мы оба, но у сестры это получалось гораздо лучше. Да и пела она на порядок лучше меня. Сестрица первой устроилась за белым роялем и виртуозно исполнила несколько рождественских мелодий.

— Как прелестно! — воскликнула тетушка. — Танюша, ты настоящий талант!

— Теперь твоя очередь, — сестра подошла ко мне и пригласила за рояль. — Мне нужно… Немного побыть в тишине.

Когда Таня, извинившись, вышла из комнаты, я занял место за роялем. Мастерство, конечно, не пропьешь, но в последнее время мои пальцы привыкли к боям, а не к клавишам. Так что я выбрал один из лёгких ноктюрнов Шопена. Романтичная музыка заполнила зал мягкими звуками, лаская уши слушателей. На время кузины Сиверсы переключили все внимание на меня.

— А теперь — кофе! — Объявил я, когда лакеи внесли в гостиную подносы с напитками. — Прошу прощения, я должен отлучиться на пару минут.

Я поспешно вышел из зала и отправился прямиком в непубличную часть дома — сейчас только здесь можно было спрятаться от назойливого внимания. Выйдя в коридор, я увидел сестру — Таня прислонилась ухом к дверям кабинета, за которыми слышались голоса.

Я показал ей кулак, и сестрица тут же отлипла от двери и засеменила ко мне.

— Не поверишь, что сейчас произошло! — Ее глаза блестели от возбуждения, и она набрала побольше воздуха в легкие, прежде чем выдать новость. — Только что Черкасов попросил у родителей руку Аграфены!

Глава 4

В этот момент в коридор зашёл Виктор, с хмурым лицом и явно слышавший слова Тани. Он молча прислонился к косяку арки и, не глядя на нас, бросил:

— Занятно. Похоже, Евгений Александрович решил действовать стремительно.

Он даже не скрывал ревности. Мне стало немного жаль брата: у него все еще оставались чувства к Аграфене, но он прятал их и стыдился лишний раз заговаривать с ней после того неприятного инцидента.

Вик понимал, что, будучи наследником, не сможет жениться на девушке столь низкого положения. Пусть Феня и принадлежала к обедневшему дворянскому роду и даже обладала потенциалом, но ее статус был несоизмерим с двоюродным братом императора. Тем более что Аграфена в итоге так и не приняла его ухаживаний.

— Столь серьёзное дело — и без нас? — улыбнулся я.

Мы обменялись взглядами и одновременно ринулись к кабинету отца. Таня пыталась что-то шептать, призывая к осторожности, но мы с Виктором были слишком взвинчены, чтобы это услышать.

Дверь кабинета не была заперта, и я распахнул ее, а Виктор вбежал первым. Следом вошел я, а Таня осталась в коридоре. Предпочитала все подслушивать, лиса такая.

Новоиспеченный подполковник Черкасов, выпрямившись, как на военном параде, держал перед нашими родителями небольшую бархатную коробочку, в которой сверкал ослепительный бриллиант.

— Это — подтверждение серьезности моих намерений, ваша светлость, — как раз говорил он. — Аграфена — редкая девушка, она сама — как драгоценность. И я хочу сделать её счастливой…

Но ему пришлось остановиться, когда мы вошли без стука.

— Алексей? — Удивилась матушка. — Виктор? Вы забыли, что нужно стучать?

— Простите за вмешательство, но мы не можем оставаться в стороне, — начал я, глядя в глаза матери, которая, кажется, уже начинала закипать от возмущения.

— Алексей, Виктор! — Анна Николаевна встала из кресла. — Что за манеры?

— Мы имеем право знать, что происходит, — отрезал Виктор. — Аграфена для нас не просто домочадец. Она…

—…она нам как сестра, — завершил я. — И мы не согласны с тем, чтоб её судьба решается за нашими спинами.

Черкасов криво улыбнулся и внимательно посмотрел на нас. В его взгляде не было раздражения или обиды, лишь спокойное достоинство.

— Ваша привязанность к Аграфене говорят о многом, господа Николаевы, — сказал он с лёгким поклоном. — Именно поэтому я хотел обсудить этот вопрос сначала с вашими родителями, прежде чем обращаться к ней напрямую.

— И всё же, — вмешался я, стараясь говорить мягче, — такие вещи требуют полной ясности. Вы уверены в своих чувствах, Евгений Александрович?

Он медленно кивнул.

— Да, Алексей Иоаннович. У меня есть всё, чтобы обеспечить Аграфене достойную жизнь. У меня звание подполковника, хорошее жалование, недвижимость. А главное — у меня есть искреннее желание сделать её счастливой.

Он показал коробочку с помолвочным перстнем, и мне пришлось признать, что кольцо было восхитительным. Большой бриллиант в изящной оправе переливался в свете лампы.

— Это кольцо — символ моих намерений, — добавил Черкасов. — Но я хочу, чтобы все было правильно.

Я улыбнулся.

— Евгений Александрович, я не сомневаюсь в серьезности ваших намерений и достойных условиях, которые вы готовы обеспечить женщине. Меня беспокоит долгосрочность этих намерений. Ведь вы известны как знатный ловелас. А я не хочу, чтобы близкий мне человек оказался жертвой очередной игры и вынес из брака лишь разочарование.

Матушка одобрительно посмотрела на меня и сразу добавила:

— Евгений Александрович, ваши намерения заслуживают уважения. Однако я согласна с Алексеем. Чувства требуют времени. Поэтому я предлагаю вам подождать хотя бы до осени. Если ваши намерения останутся столь же серьёзными, мы не станем чинить препятствий. Но предложение можете сделать в ближайшее время.

Отец кивнул.

— Согласен. Не мешало бы проверить чувства.

Виктор стоял молча, явно переваривая услышанное.

— Это разумное решение, — наконец сказал он. — Любовь, если она настоящая, выдержит проверку временем.

Черкасов выпрямился ещё сильнее и с лёгким поклоном ответил:

— Благодарю вас за доверие. Я, безусловно, согласен с вами и принимаю ваши условия.

— Что ж, решено, — улыбнулась матушка. — А теперь пора вернуться к гостям. Должно быть, они уже заскучали.

Все мы вышли из кабинета, но мы с братом отстали. Таня успела спрятаться так, что ее никто не заметил.

Виктор немного отстал от родителей и повернулся ко мне:

— Ну что, Алексей, как думаешь, сколько он продержится? До Пасхи?

Я усмехнулся.

— Время покажет, брат. Но, признаюсь, мне будет любопытно наблюдать за развитием событий.

— Если честно, я удивлен, что Черкасов вообще решил связать себя узами гименея.

— Если бы он с кем и свяжет себя ими, то лишь с Аграфеной. — Я подмигнул брату. — В конце концов, наша валькирия и правда особенная девушка…

***

— Это последний Рождественский бал у императора, который пропускает Татьяна, — улыбнулась матушка. — В следующем году трат будет больше…

— Алексей устроился лучше всех, — вздохнул отец. — Только и знает, что меняет парадный мундир на повседневный и обратно…

— Ну хоть какую-то экономию вам обеспечиваю, — отозвался я. — Тем более что одежда-то казенная…

Большие балы в Зимнем проходили не реже, чем раз в сезон, но Рождественский всегда был самым пышным и богатым. На это мероприятие приглашались аристократы со всех концов огромной империи. Тысячи гостей наводняли залы дворца, для них готовились лучшие яства, выкатывали бочки с лучшими винами, приглашали лучших музыкантов, устраивали самые веселые забавы.

Наша семья прибыла одной из первых, несмотря на традиционную метель. Нарядные лакеи распахнули тяжелые двери дворца, и нас окутал теплый свет парадных залов, где уже начиналась праздничная суета.

— Добро пожаловать на Зимний бал, ваши светлости!

— Светлейшие князья Балтийские — Иоанн Карлович Николаев с супругой Анной Николаевной, а также Виктор Иоаннович и Алексей Иоаннович! — громогласно объявил камергер.

Анна Николаевна, моя матушка, шла впереди нас с отцом, сияя в платье глубокого синего цвета, расшитом серебром, которое оттеняло ее статный облик. По традиции, в этот вечер все дамы носили на головах венки из хвойных веток и белых цветов вместо драгоценных диадем. Но даже такой венок смотрелся на нашей красавице-матушке как корона.

Мы с Виктором следовали за ними: он, в безукоризненном черном фраке, а я в парадном мундире с золотым шитьем и в белых перчатках.

— Какая красота!

Войдя в главный зал, мы словно оказались в другом мире. Высокие арки украшали гирлянды из еловых веток, перевитые лентами красного, белого и золотого цветов. В каждом углу стояли живые елки, сверкающие огоньками свечей и кристаллами украшений. В воздухе витал аромат хвои, смешанный с легким запахом воска и духов.

В соседних залах столы ломились от угощений: морские деликатесы, фаршированная птица, пироги с замысловатым рисунком на корочке и фрукты, привезенные из южных губерний.

— Барон Сиверс с супругой и дочерьми! — объявил камергер.

Их присутствие я ощущал даже спиной — столько суеты сопровождало их появление. Сиверсы слишком активно пользовались нашим гостеприимством и прилипли к нам, точно банный лист.

Маргарита Карловна, наша тетка, тут же пристала к матушке с просьбой представить ее дочерей Большим Домам. Анна Николаевна, сдерживая раздражение, изобразила любезную улыбку и пообещала что-нибудь придумать. Элеонора и Розалия, жеманно поправляли кружева на юбках. Платья девушек снова нисколько их не красили, хотя и были сшиты из дорогих тканей.

— Ты только посмотри, — тихо пробормотал Виктор, наклоняясь ко мне. — Они словно решили затмить самих императриц. Наверняка считают, что блеск нарядов сможет компенсировать недостаток воспитания.

Мы обменялись взглядами и направились вглубь зала, приветствуя знакомых. Мужчины, облаченные в мундиры с орденами, беседовали у колонн, а дамы, сверкающие драгоценностями, скользили по залу с веерами и бокалами в руках. Венки на их головах придавали празднику особое очарование.

— Думаю, пора и мне задуматься о женитьбе, — заметил Виктор, оглядывая зал.

Я посмотрел на брата с удивлением.

— Неужели сподобился? Что же заставило тебя задуматься?

— Наследник должен иметь семью, особенно теперь, когда мы вышли из опалы, да и мое дело с Сенатом выгорело. Но нужно выбрать не просто хорошенькую девушку, но и подходящий род. Всё имеет значение: влияние, магический потенциал, состояние.

Я рассмеялся.

— Наконец-то ты говоришь как истинный наследник, Виктор. Горжусь тобой. Если хочешь, могу представить тебе своих однокурсниц. Среди них есть весьма выдающиеся особы.

— Был бы признателен, — коротко ответил он.

В этот момент в зал вошла императорская семья. Все разом смолкли и повернулись к высоким фигурам в окружении пажей и фрейлин. Император, облаченный в мундир, украшенный золотыми эполетами, произнес короткую приветственную речь, поздравив всех с Рождеством и объявив начало праздника. Аплодисменты заполнили зал, и музыка заиграла вновь.

— Вон там Юсуповы, — брат указал на противоположную стену. — Засвидетельствуем им почтение?

— Конечно.

— Ида Феликсовна сегодня дивно хороша.

— Она всегда дивно хороша, — отозвался я.

— Повезло тебе, братец. Лишь бы дело выгорело…

Я непонимающе уставился на брата.

— Это ты сейчас к чему?

— Ну понятно же, к чему идет дело между тобой и Идой… Ваши романтические игры очень милы, но ты бы все же поторопился ее заарканить. Я слышал, на ее руку есть и другие претенденты.

— Мне восемнадцать, Вик. Рановато.

— Для помолвки — нормально. В нашей среде нормально быть в этом статусе несколько лет.

Тут мне крыть было нечем. Но, как я и говорил Черкасову, чувства требуют проверки. И потому я не торопил события.

— Феликс Феликсович, Лионелла Андреевна, Феликс Феликсович-младший, Ида Феликсона…

Юсуповы были в полном составе. Как всегда, ослепительно прекрасные дамы и импозантные мужчины. Феликс младший тут же направился к нам. Как и я, он на этот раз решил пощеголять парадным мундиром Спецкорпуса.

— Алексей, Виктор! Рад наконец-то увидеться! — Феликс энергично тряс наши руки и потащил нас к своим родителям. — Виктор Иоаннович, вы играете в карты? В трех залах отсюда неплохие столы для виста и лото…

Виктор многозначительно хмыкнул.

— Боюсь, что вы, Феликс Феликсович, разденете меня до исподнего…

Феликс широко улыбнулся.

— Обещаю обращаться с вами гуманно. Ну так что, составите мне партию после пары танцев с дамами?

Пообщавшись с Юсуповыми и украв мазурку у Иды, я отправился искать знакомых однокурсниц. Увы, народу было слишком много, так что порадовать Виктора я смог только знакомством с Настей Гагариной, Тамарой Зубовой и Бэллой Цициановой — последнюю, впрочем, Вик уже знал.

Девушки встретили его с интересом, но больше всех Виктора, как я и ожидал, привлекла Гагарина. Он пригласил её на танец, и девушка согласилась.

— Ты не говорил, что у тебя настолько симпатичные однокурсницы, — улыбнулся Вик.

— Ты не спрашивал…

Пристроив брата к очередной девице, я направился искать Толстого. Веселье весельем, но нужно и поработать. Едва я перешел в следующий зал, как у меня на пути возникла хрупкая девушка в закрытом темном платье. Даже ради праздника фрейлины вдовствующей императрицы не оделись нарядно.

— Ваша светлость, позвольте вас побеспокоить.

— Дайте угадаю, сударыня. Со мной хочет побеседовать одна пожилая сварливая дама?

Губы девушки тронула легкая улыбка, но она опустила глаза.

— Именно так. Позволите сопроводить вас к ее императорскому величеству?

— Разумеется. Как я могу отказать бабушке?

Фрейлина ловко провела меня сквозь толпу гостей, с каждым шагом всё дальше от оживлённых залов, где звучала музыка и звенел хрусталь. Пройдя через широкую галерею, украшенную портретами императорских предков, мы оказались у дверей небольшой комнаты.

— Прошу, ваша светлость.

В кресле сидела вдовствующая императрица — моя вечно хмурая бабушка. Густые седые волосы, собранные в высокий пучок, отливали серебром, а глаза, острые и проницательные, как у ястреба, сфокусировались на мне, стоило мне войти. Лицо её, строгое, но удивительно живое, сохраняло ту непоколебимую уверенность, которой, казалось, пронизан каждый её жест.

Я склонился в глубоком поклоне и, приблизившись, почтительно поцеловал её руку.

— Ваше императорское величество, бабушка…

— Алексей, — произнесла она и обернулась к служанкам. — Оставьте нас.

Фрейлины бесшумно удалились, и мы остались наедине. Бабушка жестом указала мне на кресло напротив.

— Вижу, ты в хорошем расположении духа, — заметила она, окинув меня взглядом. — Это хорошо. Значит, у тебя хватит сил на то, что я собираюсь сделать.

Я кивнул, ожидая продолжения.

— Императрица согласилась на паломничество, — сообщила бабушка. — Мы посетим несколько монастырей. Среди них и мою Старую Ладогу. Ты знаешь, как это место важно для нашей истории. Удалось уговорить и самого императора. Он, как всегда, слушает жену. Но есть одна проблема: великий князь против.

— Отчего же? — спросил я.

— Он говорит, что император нуждается в постоянной поддержке врачей. Настаивает на том, чтобы он взял с собой всю эту свиту лекарей с их пилюлями.

— Но вы же хотите ограничить их вмешательство? — уточнил я.

— Именно. Ничего, с эскулапами я разберусь. А ты, Алексей, поедешь с нами. Приглядеть за состоянием императора будет одной из твоих обязанностей, но главное — обеспечивай его безопасность.

— Когда отправляемся? — спросил я.

— Через три дня. Будь готов, — сказала она. — А теперь возвращайся на бал. Здесь я могу обходиться и без твоего общества.

Я встал, поклонился и вышел. Что ж, каникулы обещают быть насыщенными.

Возвращаясь через залы, я оглядывался в поисках Толстого. Профессора нигде не было видно, но мое внимание привлекла какая-то разборка в дальнем углу.

Голоса, поднятые на тон выше дозволенного, звучали всё громче. Гости начинали оборачиваться. Я направился туда, пробираясь сквозь любопытствующую толпу.

— Теперь вся столица смеётся надо мной! — раздался яростный голос молодого человека. — Зинаида Феликсовна, вы выставили меня полным дураком!

Я узнал его. Дмитрий Борисович Шувалов, наследник известного графа. Его лицо пылало, глаза метали молнии. Перед ним стояли Юсуповы. Обычно улыбчивые, сейчас родители Иды были в недоумении. Ида, красивая, сдержанная, растерянно качала головой.

— Ваше сиятельство, здесь точно имеет место какая-то ошибка, — сказала девушка, стараясь сохранить достоинство. — Мы всегда относились к вам с уважением. Я не понимаю, в чем вы меня обвиняете…

— Не понимаете? — переспросил Шувалов, сжав кулаки. — А я всё понял. Стоило появиться более выгодному кандидату, как вы тут же списали меня со счетов.

Ида вспыхнула.

— Это ложь! — воскликнула она. — Я никому не давала повода…

— Никому? — язвительно переспросил Дмитрий. — А как насчёт нашего милого танца на прошлом балу? А теперь, выходит, мазурка, которую вы мне обещали, уже занята?

Он резко оборвал свою тираду, заметив меня. Толпа отступила, пропуская меня вперёд. Я остановился, холодно глядя на Шувалова.

— Ваше сиятельство, — произнёс я медленно, с расстановкой. — Не находите ли вы, что ваша несдержанность неуместна на этом мероприятии?

Шувалов расплылся в кривой ухмылке.

— А вот и тот, ради которого меня отправили в утиль, — усмехнулся он, оглядывая меня оценивающим взглядом. — Они и вас успели обмануть, Алексей Иоаннович?

— Не понимаю, о чем вы.

— О, я охотно расскажу. Боюсь, вы еще не понимаете, с кем связались…

Глава 5

Шум в зале нарастал. Теперь внимание гостей было приковано к неожиданному скандалу. Граф Шувалов стоял перед Юсуповыми, сжимая в руках сложенный лист бумаги, и его голос звучал отчетливо даже в этом гуле.

— Ида Феликсовна, — говорил он с едва сдерживаемым негодованием, — вы нарушили свое обещание! В письме вы ясно дали мне понять, что мазурка и котильон на этом балу будут моими. А теперь, когда я подошел за своим танцем, вы вдруг делаете вид, что ничего не было!

Его тон был слишком громким, слишком резким для светского бала. Вокруг уже собрались зеваки, кто-то перешептывался:

— Что случилось? Опять какой-то любовный скандал?

— Ах, эти Шуваловы! Вечно у них какие-то драмы.

— Но с Юсуповыми? Неужели она действительно дала обещание, а теперь отказывает?

— Посмотрим, что скажет сама княжна…

Ида резко обернулась к Шувалову — атласная юбка взметнулась, несколько цветков выпали из венка, из-под подола показались украшенные сверкающими камнями туфельки. Она смотрела на графа с искренним удивлением.

— Прошу прощения, ваше сиятельство, но вы точно с кем-то меня перепутали, — ее голос был спокоен, но в глазах мелькнуло раздражение. — Я не припомню, чтобы обещала вам два танца на Рождественском балу. Кроме того, я не писала вам писем.

Шувалов с торжеством развернул лист.

— Ах, так? Тогда, может быть, вы не узнаете это письмо? Одно из нескольких, к слову! Позвольте, я процитирую… — он прочистил горло. — Дрогой Дмитрий Борисович, я безмерно признательна вам за подарок. Клубника из вашей оранжереи невероятно вкусна! Отвечая на ваше предложение, могу вас заверить, что оставлю за вами котильон и мазурку на императорском балу по случаю Рождества…

— А клубнику он нам и правда отправлял, — тихо заметил Феликс.

Ида нахмурилась и протянула руку за письмом.

— Позвольте взглянуть. — Она изучила его несколько секунд, затем подняла глаза. — Это не моя рука. Почерк действительно похож, но не мой. Кроме того, письмо написано перьевой ручкой, а я ими не пользуюсь. Это какой-то нелепый розыгрыш.

Феликс забрал письмо у сестры и сам его внимательно осмотрел.

— Она права, Дмитрий Борисович, — заключил он. — Это не ее почерк. Кто-то очень старался подделать его и даже преуспел, но… Нет, моя сестра пишет не столь размашисто и иначе выводит некоторые буквы.

Лицо Шувалова побледнело от злости и смущения. Очевидно, он чувствовал себя глупо, но признавать свою оплошность не собирался.

Но в этот момент раздался новый голос:

— Что здесь происходит?

Гости расступились перед великой княжной Софией, сестрой императора. В серебристом платье с жемчугами, с высоко поднятой головой, она напоминала грозную царицу — лишь венок придавал ей мягкости. Гости склонились в поклоне.

— Господа, объяснитесь, — потребовала девушка. — По какой причине вы нарушаете порядок на празднике?

Ида шагнула вперед и, присев в еще одном реверансе, обратилась к великой княжне:

— Ваше императорское высочество, похоже, имел место неприятный розыгрыш. Кто-то решил разыграть графа Шувалова, заставив его поверить в поддельное письмо.

Великая княжна скользнула взглядом по присутствующим, затем холодно сказала:

— Я ожидала, что ваши светлости будут вести себя мудрее. Советую не устраивать из этого трагедию. Выяснить, кто виноват, можно позже. А сейчас советую прекратить этот спектакль. Ведь мы собрались здесь с иной целью, не так ли?

— Конечно, ваше императорское высочество…

Под ее пристальным взглядом напряжение начало спадать. Шувалов стиснул зубы, но, кажется, смирился с тем, что дальше скандалить не имело смысла.

Чтобы сгладить ситуацию, Ида повернулась к нему и предложила:

— Дмитрий Борисович, я бы хотела сгладить неприятное впечатление от сегодняшнего вечера. Я с удовольствием исполню с вами мазурку, разумеется, если мой кавалер, — она взглянула на Алексея, — не будет против.

Я коротко кивнул.

— Конечно, Ида Феликсовна. Дмитрий Борисович, прошу, мазурка ваша.

В конце концов, почти любой из оставшихся танцев мог стать моим.

Шувалов молча кивнул. Похоже, этот жест примирения ему понравился. Он взял Иду за руку и повел на паркет.

Я повернулся к Феликсу, который задумчиво следил за уходящей парой.

— Что это было?

Товарищ лишь фыркнул.

— Кто-то решил натравить Шувалова на нас. Обычная дворцовая интрига, только исполнение грубоватое.

— Стоит ли ожидать неприятностей от Шуваловых? — уточнил я.

— От самого рода — нет, они слишком заняты своими делами, — Феликс пожал плечами. — А вот Дмитрий Борисович… он славится своей вспыльчивостью и злопамятностью. Так что кто знает… Но вряд ли этот инцидент сделает из него нашего врага.

Пока мы говорили, я, наконец, заметил среди гостей знакомую фигуру. Профессор Толстой беседовал с какой-то миловидной дамой в фиолетовом платье.

— Извини, Феликс, мне нужно кое с кем поговорить, — я направился туда, рассчитывая все же перехватить Толстого.

Профессор был облачен в безупречно сидящий фрак, а в тонкой оправе очков поблескивали стекла. Он выглядел так же, как и всегда — спокойным, слегка задумчивым, немного отрешенным от происходящего. На его руке сверкал ранговый перстень с сапфиром, но теперь мой взгляд зацепился за кое-что новое: обручальное кольцо.

Я перевел взгляд на его спутницу. Женщина лет тридцати с мягкими чертами лица, проницательным взглядом серо-голубых глаз и изящными движениями, выдающими благородное происхождение. Темные волосы уложены в сложную прическу, но несколько завитков кокетливо выбивались из-под нее. На ее руке тоже сверкало кольцо — такое же, как у Толстого.

— Алексей Иоаннович! — профессор заметил меня и расплылся в широкой улыбке. — Вот так встреча! Разрешите представить вам мою супругу — Наталью Васильевну, в девичестве Нарышкину.

Женщина слегка склонила голову, выражая почтение.

— Ваша светлость, — произнесла она с теплой улыбкой. — Мне очень приятно наконец познакомиться с вами. Мой муж не раз рассказывал о вас, и мне кажется, что я знаю вас даже больше, чем следовало бы.

Лишь бы не открывал тайны нашей прошлой жизни. А так пусть пересказывает любые сплетни.

Я ответил ей поклоном и поцеловал руку, соблюдая все нормы этикета.

— Взаимно, Наталья Васильевна. Ваш супруг — человек выдающегося ума, и иметь с ним дело — честь для меня.

— Для нас обоих, — поправила она, взглянув на Толстого. — Ведь он не раз говорил, что рад был работать с вами, пусть это и случалось эпизодически. Теперь и я могу убедиться, что он не преувеличивал.

— О, я редко преувеличиваю, дорогая, — с улыбкой вставил профессор, поправляя очки. — Но, право, разговор обо мне — лишнее. Мы на балу, а бал создан для легкости и радости. Как вам сегодняшний вечер, Алексей Иоаннович?

— Великолепно, — признался я, оглядывая зал. — Организация выше всяких похвал, как и убранство. Но куда важнее атмосфера. Вы посмотрите: всюду улыбающиеся лица, нарядные дамы, светские беседы, музыка. Чувствуется настоящий праздник.

— Ах, это точно, — согласилась Наталья Васильевна. — Сегодняшний бал словно из другой эпохи, когда балы устраивали с настоящим размахом, а не просто ради протокола. Сегодня на дамах особенно красивые венки…

— О, я, как человек науки, восхищен системой освещения, — усмехнулся Толстой. — Инженерное искусство на службе красоты.

Мы рассмеялись. Разговор лился естественно и непринужденно, как того и требовал светский этикет.

— Алексей Иоаннович, — неожиданно обратилась ко мне Наталья Васильевна. — Хочу открыть вам одну маленькую тайну своего супруга. Он не раз признавался мне, что мечтает заполучить вас в качестве гостя на обед. Позволите пригласить вас?

Я широко улыбнулся.

— С превеликим удовольствием, ваше сиятельство.

— Прекрасно! Думаю, послезавтра было бы идеально. Вас это устроит?

Я на миг задумался, но быстро понял, что это отличная возможность для беседы с Толстым в неформальной обстановке.

— Я был бы рад, — кивнул я. — Это действительно прекрасная идея. Благодарю за приглашение.

— Я передам секретарю точное время и место.

— Давно уже было пора встретиться и нормально пообщаться, — вставил Толстой. — Но то вы заняты, то я сам по уши в делах. Теперь же, думаю, у нас появится возможность все наверстать.

Я усмехнулся.

— Что ж, будем считать это обещанием.

Толстой улыбнулся, а его жена довольно кивнула. Вечер начал складываться удачно.

***

Я припарковал своего Барсика, то есть «Ирбиса» в закрытом внутреннем дворе большого доходного дома и вышел, оглядываясь в поисках нужной парадной. Здесь их было штук десять.

Толстые жили на набережной Фонтанки. Старинное здание с серыми каменными фасадами, казалось бы, совсем строгим и непримечательным, кабы не огромная арка высотой в три этажа. Квартиры в таких зданиях всегда представлялись мне особенно красивыми — они хранили долгую историю предыдущих жильцов.

— Алексей Иоаннович! — с радостью воскликнул профессор Толстой, протягивая руки для теплого объятия. — Как я рад вас видеть!

Я с улыбкой обнял старого друга. Мы не виделись достаточно давно, и за эти годы успели накопить множество историй, о которых хотелось поговорить.

— Проходите, ваша светлость! Скорее! Прошу, ваше пальто…

Я шагнул внутрь и сразу попал в просторный холл. Все пространство было оформлено в духе аристократического минимализма, с характерной для прошлых времен роскошью, но без лишней показухи. В каждой комнате было свое очарование, и каждая из них казалась продолжением одной большой идеи — уюта и спокойствия.

— Замечательная квартира, — сказал я, оглядываясь вокруг, — Она, должно быть, стоит целое состояние.

— Не так уж и много, — ответил Толстой с искренним сожалением. — Мы ее арендуем. Все наши родовые имения находятся в других губерниях. Петербург, как вы понимаете, не из дешевых мест для покупки недвижимости. А мое жалованье не может обеспечить покупку столь роскошного жилья. Такова участь младшего сына в побочной ветви… Но это временно.

В этот момент в холл вышла его жена — Наталья Васильевна. Я вежливо поклонился, она улыбнулась, и у нас завязался обмен любезностями.

— Алексей Иоаннович, — сказала она, — Дети уже волнуются, хотят познакомиться с вами. Могу ли я представить их вам?

Опа! Стагнис все же обзавелся полноценной семьей.

— Разумеется, ваше сиятельство.

Женщина жестом пригласила меня пройти в более светлую комнату, где стояли двое детей. Мальчик лет семи и девочка лет пяти, оба с выразительными глазами и серьезными лицами.

— Алексей Иоаннович, позвольте представить вам наших детей Василия и Ирину.

Дети синхронно поклонились.

— Ваша светлость, — вежливо, но с достоинством, сказал мальчик. — Добро пожаловать в наш дом. Мы счастливы принимать вас у себя.

Я улыбнулся.

— Для меня тоже большая честь быть вам представленным, Василий Ильич.

Мальчуган явно преисполнился гордости.

— Алексей Иоаннович, вы не голодны? — добавила девочка, кокетливо сморщив носик. — Быть может, мы можем предложить вам чаю?

Я мягко улыбнулся, подходя к ним. Было очевидно, что эти дети в совершенстве освоили основы этикета, что свидетельствовало о том, насколько в доме Толстых царили строгость и уважение к традициям.

— Благодарю, Ирина Ильинична, я дождусь обеда, — ответил я. — Но я тронут вашей заботой.

Когда Наталья Васильевна увела детей, Толстой посмотрел на меня с мягкой улыбкой и сказал:

— Я горжусь своими детьми. Они — настоящее счастье в нашем доме. В этом мире мне действительно повезло. Ты знаешь, что в прошлой жизни мне и не мечталось о таком? Тогда все было иначе. Но, похоже, в этом мире я нашел не только все, о чем мечтал, но и больше.

— Достойная награда за ту жуткую смерть, — шепнул я.

Мы направились в столовую, где уже накрыли обед. Толстые расщедрились: сочный куриный бульон, нежный ростбиф с картофельным пюре и печеные овощи, соленья и маринады, множество закусок и домашний хлеб.

— Ваша кухарка — богиня! — заявил я, закончив трапезу. — Так и передайте.

Наталья Васильевна улыбнулась.

— Даже не думайте ее от нас переманивать, ваша светлость!

— Что вы? Это станет сущим предательством.

— Как обстоят дела в Спецкорпусе? — спросила Наталья Васильевна, весело рассматривая меня за бокалом вина. — Я слышала, исследования моего супруга весьма интересуют командование…

Я слегка удивился. Она действительно была довольно осведомлена. Видимо, Толстой рассказывал ей о наших занятиях. Однако она продолжила:

— Я всегда больше интересовалась теоретической магией, к тому же защитной. Далеко не каждый находит это интересным, — она с нежностью посмотрела на супруга, — но у нас в доме есть человек, который явно заслуживает титула революционера в области магии.

Толстой улыбнулся и покачал головой:

— Я не могу претендовать на титулы. Просто люблю свое дело, и это дает мне удовлетворение.

Я заметил, как между ними явно царили полное взаимопонимание, искренние чувства и привязанность. Толстой относился к своей супруге с огромной заботой, проводя все время рядом с ней, даже в разговорах.

— Должен отметить, у Илья Андреевича есть еще один поклонник, — улыбнулся я. — Причем очень знатный.

— Неужели? — приподняла брови его жена.

— Точнее, поклонница.

— Я начинаю ревновать.

— Ее императорское высочество Марина Федоровна, дочь великого князя.

— Ох… — Толстая поставила бокал на стол. — Впрочем, ничего удивительного. Насколько я знаю, Марина Федоровна — весьма талантливый теоретик.

— И она была бы счастлива познакомиться с профессором, а также посетить его лабораторию, — добавил я. — Быть может, ее видение окажется полезным. По крайней мере, вам точно будет о чем поговорить.

Толстой-Стагнис кивнул:

— Не сомневаюсь. Передайте Марине Федоровне, что для нас будет честью принять ее в лаборатории. Быть может, внимание великой княжны добавит нам веса и поможет выбить больше финансирования. Его, как известно, всегда не хватает.

— Непременно, — отозвался я.

Чуть позже, когда Наталья Васильевна ушла проведать детей, Толстой предложил мне пойти в свой кабинет, где мы могли бы продолжить беседу за чашкой кофе. Мы направились в святая святых профессора.

Мы прошли через длинный коридор, покрытый мягким ковром, и вошли в кабинет Толстого. Тут было тихо, как в храме. Комната была полна книг, стопок бумаг, но главное — магических артефактов. Повсюду висели схемы и формулы, сосуды и колбы, и предметы, назначение которых я едва ли мог понять.

— Добро пожаловать в мою обитель, — улыбнулся Толстой. — Здесь мы можем поговорить спокойно. Нас никто не побеспокоит.

— Это потрясающе, — произнес я, осматриваясь. — Если у тебя такое дома, не могу представить, какое оборудование в университете…

Толстой улыбнулся и, подойдя к полке, снял с нее одну из книг, положив на стол. Он не стал отвечать сразу, а вместо этого продолжил:

— Здесь нет и трети того, что мне нужно для полноценной работы. Все, что ты видишь, лишь самое необходимое. Я все еще мечтаю расширить свои возможности. Мечтаю об истинной лаборатории, которая сможет быть настоящим центром аномальных исследований. Но даже здесь можно проводить множество интереснейших опытов. Впрочем, дома с опасными веществами я дел не имею — дети.

— Понимаю.

В этот момент вошла служанка с подносом.

— Кофе, ваше сиятельство.

— Благодарю, Лиля. Нам больше ничего не понадобится. Ступайте.

Она поставила поднос перед нами и удалилась. Мы устроились поудобнее, и я почувствовал, что пора говорить открыто.

— Ты наверняка хочешь знать, как я оказался здесь, — сказал я, заглядывая в чашку и ощущая легкую горечь кофе. — Двести лет работы, а теперь — заслуженный отпуск длиною в одну жизнь. Мой срок здесь — семьдесят пять лет. А после… Я должен вернуться к работе.

Толстой откинулся назад, прислушиваясь. Его лицо стало задумчивым.

— Семьдесят пять лет… — проговорил он, как бы размышляя вслух. — Это много. Но всегда недостаточно. Для меня же путь назад закрыт — ритуал был неполным. Я получил от магистра последний подарок — новую жизнь в этом мире, и никто не знает, сколько мне осталось. Так что каждый миг может стать для меня финальным.

Я молча слушал его. Стагнис-Толстой говорил об этом просто, словно давно принял свою судьбу. Впрочем, так и было. Его жизнь должна была оборваться в том взрыве, но магистр каким-то чудом смог хотя бы частично провести ритуал. Это не второй шанс. Это возможность прожить жизнь по-другому. Пусть она и будет короче, чем жизнь мага-преобразователя в родном мире.

— И я благодарен за это, от всей души, — улыбнулся мой старый друг. — Правда, поначалу было тяжело. Я не знал, что делать, как быть. Здесь же многое совсем иначе устроено. Но теперь… теперь это мой дом. Пожалуй, настоящий.

Его слова прозвучали с тоской, но без горечи.

— У меня тоже появилась семья. Точнее, родня, — улыбнулся я. — Давно забытое чувство, что есть на свете люди, которые и правда о тебе пекутся.

— Не считая Ордена, — усмехнулся Стагнис.

Я пожал плечами.

— Орден — это вторая семья. А первой у меня толком-то и не было. Вот, наверстываю.

— Ничего, еще и собственной обзаведешься, ты у нас вон какую видную оболочку отхватил. — Стагнис уставился на меня в упор и протянул руку. — Я и не думал, что встречу здесь кого-то из старых товарищей. А тем более, тебя. Я рад, что мы снова пересеклись, Алексиус. Нам нужно держаться друг друга.

— Согласен. У нас слишком длинное общее прошлое, — улыбнулся я.

Толстой кивнул, а затем с его лица резко сползла улыбка.

— Алексиус… — его голос стал тише, а выражение лица серьезным. — Ты действительно хочешь вернуться?

— В смысле?

Толстой-Стагнис подался вперед.

— Если бы я сказал, что есть способ задержаться здесь… подольше? Что бы ты ответил?