Светильник для тела. Том 2
Часть шестая. Алексей. Глава 1
Улицы заметало колючей крупой, на столбах до сих пор перемигивались оставшиеся с Нового года гирлянды — они будут радовать глаз до ближайшей оттепели, когда мастера смогут к ним взобраться. Водитель резко выкрутил руль влево, машина развернулась и, отфыркиваясь снежными брызгами, остановилась у входа в известный ресторан. У Маши неплохой вкус. И запросы. Что ж, она сама пригласила. Алик отплатит тем, что закажет что-нибудь не особо дорогое. Хотя… В таком ресторане из недорогого только вода из-под крана и салфетки, да и в те заранее включены плата за обслуживание, наценка за бренд и еще некоторая сумма с потолка, которая в тот момент пришла в голову хозяину заведения.
Несколько метров, отделявших проезжую часть от дверей ресторана, Алик и Маша пронеслись бегом. Пока бежали, вдохнули морозного воздуха. В легкие словно когти монстров впились, чтобы разорвать изнутри. Под ногами ругался последними словами раздавленный снег. В заиндевевших дверях гостей встретил услужливый швейцар в ливрее, в зале мгновенно подбежал официант, он проводил к столику в отдельной нише, отгороженной от остального зала легкой полупрозрачной занавесью. Алик и Маша сделали заказ. Вместо алкоголя Алик выбрал фруктовый коктейль и колу, Маша взяла себе бокал белого полусладкого. Выбор блюд Алик доверил Маше, сам он ничего не понимал во французских названиях, а нормальных в перечне не обнаружилось.
Ресторан состоял из центрального зала и отдельных ниш, звучала мягкая музыка, большинство столиков, видных из ниши, пустовали. Впрочем, на каждом белела табличка «Заказано». Народ соберется к вечеру. Праздник, все-таки. В нише Алика и Маши стены походили на каменный грот, что в сочетании с изысканной мебелью и почти антикварной посудой, достойной стола королей, выглядело волшебно. Посетителей будто в сказку переносило. Тьма и свет, мрак и великолепие. Длинный стол, рассчитанный на четверых, а то и на шестерых, покрывала идеально белая скатерть, она спускалась почти до пола. К столу с двух сторон примыкали мягкие диваны с подушками. Алику хотелось сидеть рядом с Машей, но она опустилась на край дивана, перекрыв проход к соседнему с собой месту, и Алик опустился на противоположный диван. Сидеть напротив тоже неплохо. Смотреть в лицо, а иногда, возможно, «случайно» касаться ногой…
Брысь, глупые мысли.
Пока заказ готовился, Маша попросила Алика прочитать еще какой-нибудь из его рассказов.
— Если можно, что-нибудь позитивное.
— Есть юмористический.
— Отлично. Кстати, если что — помыть руки, поправить одежду и сделать все прочее можно вон там. — Маша кивнула в сторону уводившего из зала узкого коридорчика.
Сбросив ей на телефон файл с рассказом «Сын своей матери», Алик отправился мыть руки и, как выразилась Маша, делать все прочее. «Сделать все прочее можно вон там». Фантазия разыгралась. Если откопать в словах намек…
Как же плохо иметь богатую фантазию.
Туалет оказался шикарным, под стать дворцу падишаха или императора: блеск инкрустированной плитки, позолоченные краны, огромные кабинки, больше похожие на люксовые номера в пятизвездочном отеле…
Кабинки, как им полагалось, закрывались. «Сделать все прочее можно…» Да, можно. В ресторане почти пусто, и так легко вдвоем прошмыгнуть в одну из кабинок никем не замеченными, и здесь, никем не видимыми, никому не нужными, запертыми на защелку…
Может быть, Люба-номер-два права, и Алик — маньяк? Собственной девушкой посаженый на голодный паек, он до желудочных колик хотел есть — все, что дадут и до чего дотянутся руки. Есть, жрать, запихивать в себя огромными кусками, глотать, не пережевывая, и требовать еще. От возможного употребления Маши давно удерживала не совесть, а опасность разоблачения. Не будь у Алика и Маши необходимости всю жизнь пересекаться, он давно бы рассказал ей о тайне неродства, и жизнелюбие бывшей родственницы могло выплеснуться на него — человека самого близкого в территориальном плане. Соседняя комната и соседняя кровать — что может быть ближе?
И все же он не расскажет. Никогда. Он дает слово.
Но собственным здоровьем или будущим счастьем с Любой не поклянется. Не потому, что не верит себе, а потому что никому не верит. Человек слаб. Сам же Алик не слаб, он предусмотрителен и ответственно относится к данному собой слову.
Стоп. Мысль, что он посажен на голодный паек собственной девушкой — безбожное вранье. Фальшивая причина, придуманная для самооправдания. На самом деле, как сказано в древнем тексте, «есть время разбрасывать камни и время собирать камни; время обнимать и время уклоняться от объятий». Всему свое время. Мало того, еще и каждому свое время. Это очень важно. Алик и Люба понимали это как никто другой, но, в отличие от Алика, Люба не только понимала, но и жила по тем правилам, которые считала единственно верными. Изначально Алик тоже с ними согласился. Должно быть только так и никак иначе. Для Любы он другого пути не представлял. А для себя…
Всему свое время и каждому свое время. В таком случае… Если что-то само идет в руки — может быть, время Алика пришло?
Софистика. Самооправдание. Двойные стандарты.
Да. Но внешние обстоятельства оказали надавили, и прежние воззрения скукожились и подвинулись, частично уступив место новым. А новый взгляд на мир еще не устоялся, он допускал многое из того, что раньше было немыслимо. При этом он не отказывался и от прежних внутренних установок. Особенно, когда дело касалось Любы. Будь Люба такой, как Маша, разве Алик уважал бы ее и разве хотел бы провести всю жизнь вместе? От Любы он хотел детей и долгого совместного счастья, а от Маши — короткого совместного счастья, и ничего более. Все просто.
Когда Алик вернулся к столику, расторопный официант уже сгрузил с подноса заказанные яства, налил в пустой бокал из протертой бутыли и удалился, кивнув на прощание и задернув за собой занавеску.
Маша подняла глаза от экрана.
— Ты удивляешь меня все больше и больше.
— Дочитала?
— Еще нет. У меня сразу вопрос к названию: разве у литераторов не принято бороться со словом «свой»? Ты нарушаешь канон и заранее выглядишь неумехой. Слово «свой» однозначно лишнее, без него смысл сохраняется, а читается лучше. Например «Я кивнул своей головой» — та же ошибка.
— В твоем примере не только «свой» лишнее, для передачи смысла достаточно местоимения и глагола. Кивать чем-то, кроме головы, с некоторых пор невозможно. А название рассказа перекликается с выражением «сын своего отца», как говорят про ребенка, у которого те же недостатки, что и папаши. Дочитай, тогда поговорим.
— Хорошо, но не могу не спросить: «с некоторых пор» — это как?
— У классиков девятнадцатого века герои кивали и ногами, и другими частями тела. Со временем глагол стали применять только к голове, теперь прежние варианты режут глаз.
— Ясно. — Маша подняла свой бокал. — За тебя, Алик, и за твой успех на любом поприще, за что бы ты ни взялся!
Алик поднял высокий стакан с коктейлем, чокнулся за приятный тост и не удержался, чтобы не высказать:
— Ты обещала не пить.
Через стол Маша протянула ему свой бокал:
— Попробуй.
— Я не пью алкоголь.
— Потому и говорю — попробуй. Я заказала безалкогольное вино!
Алик сделал глоток из бокала Маши, придерживая ее руку своей. Терпкий сладенький вкус. Спиртом не пахнет.
— Тогда такой же тост за тебя! — провозгласил он ответно.
— И чтобы у меня все получилось.
— Именно.
Маша отпила, отставила стакан и поерзала, будто ее что-то напрягало.
— Алик.
Интонация говорила о серьезности момента. Алик встревожился. Когда все хорошо, любое изменение ведет только к худшему.
— Что?
— Дай руки. Положи перед собой на стол.
Не понимая смысла, он протянул руки вперед, оставив благоухавшую тарелку посередине, Маша так же положила свои и через стол сжала ладони Алика:
— Поклянись, что в ближайшие пять минут не отпустишь меня, что бы ни произошло. Сможешь?
— Не вижу проблемы.
— Обещаешь?
— Конечно.
— Запомни, ты обещал. Закрой глаза.
Алик закрыл. Голос Маши приказал:
— Считай до трех.
— Один. Два. Т…
Алик подавился звуками и замер, не в силах вымолвить ни слова, ни полслова. «Вжик!» — сказала под столом молния на его брюках. Маша сидела напротив и держала его за руки, а под столом, между четырех деревянных ножек и двух пар человеческих ног, был кто-то еще.
Глаза Алика, похоже, выразили очень многое. Маша покачала головой:
— Тсс! Молчи!
Алик нервно вобрал в себя в воздух, не в силах поверить и в ошеломлении от невозможности не верить в жарко ощущаемое происходящее.
— Расслабься, все хорошо, а будет еще лучше. — Маша погладила его одеревеневшие ладони. — Закрой глаза и отрешись от всего. Забудь все, стань как окружающее ничто, растворись в нем. Теперь открой глаза. Видишь, все осталось по-прежнему, ничего не изменилось. И не изменится. Есть только миг, который здесь и сейчас, больше ничего, остальное мираж, а впереди только лучшее. Теперь опять закрой глаза, а себя открой — открой миру, открой тому, что происходит, что происходит только здесь и только для тебя и чего больше никогда не повторится. Ты этого достоин. Как никто другой. Только ты.
Магия успокаивающего шепота работала, она гипнотизировала, сознание плыло и соглашалось с каждым словом. То, чего не бывает — будет. Да. То, чего категорически не может быть. Нужно лишь победить свои страхи и тянущие ко дну комплексы. Взломать закостеневший консерватизм и согласиться на безумство, будоражившее воображение и достойное только тех, кто летает.
Столик покрывала низко свисавшая скатерть, это не позволяло заглянуть вниз, и Алик весь обратился в чувства — каждым вставшим дыбом волоском, каждым нервом, каждой клеточкой. На столе стыла еда. Алик сидел в чуть съехавшей вниз позе, с дурным и почти отсутствующим взглядом, раз за разом сбивавшимся на глупую радость ребенка.
— Надо же было что-то сделать? — говорила Маша с другого конца стола. — Я не могла не отблагодарить. Пойти с родственницей в ресторан тебе никто не запрещает, это нормально, и повлиять на твои отношения с Любой такой поход не может, а то, что у родственницы богатая фантазия и понимающая подруга — это не твои проблемы. Подними стакан. Выпьем за взаимопомощь. Смотри на меня. Только это останется в твоей памяти. То, что ты видишь. Остальное — игры твоего воображения, сон, глюки подсознания.
Стакан в отпущенной Машей правой руке Алика поднялся машинально, будто рукой напрямую управлял голос Маши.
Бред. Жуть. Сон. Шик. Сумасшествие. Чувственное безумие. Алика хотели исследовать — он ждал этих исследований. Хотели покорить — он послушно отдавался невидимой покорительнице. Хорошо, что Маша упомянула про подругу, а то фантазия у нее действительно богатая, можно сказать изощренная. Можно успокоиться. Почему-то знание, что под столом находится особа женского пола, показалось оправданием.
Маша не отрывала от Алика, напряженного и нелепого, своего взгляда — серьезного, благодарно-спокойного, с искоркой лукавства. Лицо игриво пряталось за хрустальным телом бокала. На взгляд постороннего, кто не знал, что происходит, ничего необыкновенного не происходило, но лицо Алика, как он понимал, выдавало многое. Все, о чем он думал, что ощущал и чем жил. Восторг и мука, и ликующее предвкушение, и стыд, и отстраненное, но явное согласие с колюще-режущим ощущением невозможности что-то изменить, и жадное нетерпение, и жгучее желание безудержного бесшабашного чуда, и наслаждение этим сбывающимся желанием, и подгоняющее кровь телесное счастье, настигшее в самый, казалось, непредназначенный для этого момент…
Судорожный вздох заставил тело одновременно взлететь и опасть, словно осенний лист на ветру. Алик проявлялся в окружающей реальности с трудом и с огромным нежеланием, как старая полароидная фотография. Реющий в дымке мираж становился явью, наполнялся мощью и материей, обретал конструктивную жесткость и надежность овеществленной картины мира. Алик в ресторане. С Машей. На столе остывшие блюда.
— Привет. — Маша улыбалась.
«Но я никуда не уходил…»
Она права, он уходил.
— Привет.
— Помыть руки, поправить одежду и сделать все прочее можно вон там. — Как и вечность назад, Маша с улыбкой произнесла ту же фразу и так же указала на дверь в конце коридора.
Тяжело переступая на ставших ватными ногах и медленно приходя в себя, Алик вышел «помыть руки».
Случилось невозможное. Теперь с этим жить. С этими ощущениями. И с наблюдавшими за апофеозом агонии Алика глазами Маши. Перед Любой не стыдно, она ничего не узнает. Никогда. Стыдно было перед Машей.
Вернулся он минут через пять и, первым делом, провел ногой под столом. Там никого не было.
— Зачем?
Это был единственный вопрос из оставшихся. Сначала их было много, но все рассыпались, растаяли, испарились. Все стало вторичным, кроме главного: зачем?
Маша пожала плечами:
— Люблю удивлять. Особенно — удивлять приятно.
— Это не полный ответ. Благодарность за помощь — предлог, на самом деле есть что-то еще.
— А что мне было делать? — Озорство исчезло из глаз Маши. — Ты так смотришь на меня в последнее время, что, я боюсь, в любую минуту забудешь, что мы родственники. С Любой тебе плохо, без нее тебе плохо, а чтобы стало хорошо, ты ничего не предпринимаешь. Я помогла. Потому что ты мне небезразличен. Люди должны помогать друг другу, особенно когда другому плохо. И я знаю, что когда помощь понадобится мне, ты мне поможешь. Ведь поможешь?
— Да.
«Если просьба будет разумной». Маша это понимала, пояснять вслух не требовалось.
— Спасибо. Кушай, а то совсем остыло.
Пока Алик жевал, глядя в тарелку, Маша дочитывала рассказ:
«Сын своей матери»
«Двор замер в предвкушении. С тех пор, как во флигеле поселились Сидоровы, редкая неделя проходила без концерта. Что раньше показывало кино, теперь разносилось под свинцовым небом Севера, словно Одесса переехала с Черного моря на Белое.
О скором начале спектакля сообщали распахнутые створки окна, в котором курсировала взад-вперед Роза Марковна. Она готовила речь. Пучок иссиня-черных волос почти задевал потолок пристройки, цветастое платье подчеркивало худобу и пело некролог юности, в которую стремилась душа, но вернуться в беззаботность которой не позволяли семья и годы. Красота, в свое время сразившая Сидорова-старшего, еще влекла взоры, но уравновесилась изможденным изломом губ, сварливым настроем и вечно недовольным взглядом. Розе Марковне, как и главе семьи, было чуть за сорок, но апломба в узнаваемом всем городом голосе звучало минимум на шестьдесят, причем депутатских. И с мнением о том, кто именно глава, она бы убедительно поспорила.
С трех сторон двор охватывала клешня побитых временем пятиэтажек, с четвертой не сдавался плану застройки бревенчатый дом, заставший еще царя, пусть и не лично, а временем сосуществования. Слева к обветшалой стене притулилась щитовая пристройка, у нее имелся собственный, обнесенный палисадом, дворик, внутри которого сверкала намытыми боками недавно приобретенная Лада — единственное достояние Сидоровых, если не считать совместно прожитых лет. Пристройку, где обосновались Сидоровы, в народе красиво назвали флигелем — новым словом в суровом северном крае.
С некоторых пор флигель стал центром культурной жизни городка, в котором не было даже кинотеатра. Сгущался вечер короткого лета, с моря несло йодом и пронизывающей сыростью, но горожане не расстраивались — все говорило о том, что день пройдет не зря. Зрители заранее занимали места на лавочках у подъездов, а в квартирах приглушали звук телевизоров, чтобы не пропустить начала «концерта».
Когда в промежутке между домами показались две возвращавшиеся из магазина фигуры, Роза Марковна встала наизготовку, как ведущая ток-шоу перед прямым эфиром: взгляд сосредоточился, а руки, сжавшиеся в кулаки, опустились на подоконник, будто на руль огромного мотоцикла.
Таймер начала представления отсчитывал последние секунды тишины.
Мужчина и подросток ни о чем не подозревали. Каждый держал по объемному пакету с продуктами, оба чему-то смеялись. Сидоров-младший, в следующем году заканчивавший школу, внешне походил на мать — такой же худой, высокий, чернявый. Сидоров-старший, соответственно, являл противоположность жене и сыну: светлые волосы безуспешно боролись с наступавшей пустыней, а роскошное брюшко через год-другой грозило избавиться от ласкательно-уменьшительного звучания. Занятые разговором, отец и сын прошли за калитку, и у стоявшей во дворе машины их накрыло знакомым голосом:
— И здрасьте вам, идет, мишигене недоделанное, паралич тебе зибен мозгес. И знаете, какой он фортель выкинул? Тут такой цорез, что балконом по темечку пошло бы за райскую благодать по сравнению с этим известием.
Острие речи направлялось на мужа, но обращалась Роза Марковна одновременно и к нему, и ко всем, кто в силу вовлечения в процесс был обязан, по ее мнению, встать на защиту поруганной добродетели. Не сразу улавливалось, кому она говорит в каждый конкретный момент, это становилось понятно позже, из контекста.
— И как вам это нравится? Когда надо, он без мыла в тухес пролезет, а сейчас посмотрите — имеет припереться до меня чистый ангел, только крылышки в другом месте. Прикинулся шлангом, выпятил свой курган над могилой павшего героя и думает, что одной уксусной физиономии на морде лица таки достаточно, чтобы собрать порванное на кусочки сердце родной жены.
Как обычно в таких случаях Роза Марковна «включила маму». Ее мама, Софья Соломоновна, недавно приезжала в гости, город помнил. Пусть о визите не сообщали в новостях, но на кухнях обсуждали до сих пор, приезд Сидоровой тещи стал событием городского масштаба. Недельку пообщавшись с горожанами, Софья Соломоновна в равной степени обогатила лексикон местных гопников и интеллигентов, отчего теперь их легко путали, если костюм не соответствовал заявленному статусу. Не признававшая авторитетов гопота с удивлением узнала, что наименование она получила от Одесского ГОПа — городского общества призрения. Нежданчик произвел фурор, и Софью Соломоновну неформально возвели в ранг почетного жителя, пообещав не трогать, даже если среди ночи она пройдет по улице в кольцах и золотых серьгах.
После отъезда Софьи Соломоновны поток словесных изысков Розы Марковны резко возрос и превратился в рог изобилия, будто в него вдохнули вторую жизнь, а для разгона смазали скипидаром. Сейчас в ожидании новой порции в домах открылись окна и форточки; жители квартир, что выходили окнами на другую сторону, заняли позицию на балконах и детской площадке, несколько человек подтянулось из соседнего двора.
Мужчина и подросток остановились около машины. Идти дальше не имело смысла: пока Роза Марковна не выговорится, не спасут ни бегство, ни взывание к здравому смыслу. Чувство собственного достоинства у Розы Марковны выражалось альтернативно общепринятым понятиям и не всегда понималось даже членами семьи. Скандал на полгорода с ором и перетряхиванием семейных тайн Роза Марковна относила к средствам воспитания и, как догадывались горожане, развлечения. Оба Сидоровых — старший и младший — знали, что торг или капитуляция на условиях победителя возможны не ранее, чем закончится взывающая к совести обличительная часть. И, в любом случае, пока речь не высказана до конца, дверь в дом не откроется.
Роза Марковна вещала как жрица ацтеков на пирамиде перед человеческим жертвоприношением: взгляд горел кровожадностью, взвившиеся к небесам руки умоляли высшие силы обратить внимание на взывающую и посильно оградить от подлости и ничтожества тех, с кем приходится жить.
— Говорила мама, что судьба слепа, и с такой фамилией Сидорову Розу ждет тот же гембель, что Сидорову козу. И что мне было не послушать родную маму?
Тема концерта еще не вскрылась, зрители переглядывались: вечер обещал что-то новое. Обычно Сидорову-старшему доставалось за то, что испортил жизнь и похитил лучшие годы. В таком случае виновник кивал, пошатываясь, поскольку ответить внятно не мог по техническим причинам, кои вызывал одноименный с причинами спирт — его бесплатно выдавали на производстве для протирки аппаратуры. А Сидоров-младший становился объектом оральной терапии, когда утаскивал деньги, рвал одежду или где-то пропадал, вместе с телефоном отключив «сострадание к умирающей от волнения родной маме, которая все морги и больницы обзвонила». Последнее представляло не больше, чем красивую фигуру речи, поскольку в городке они являлись единым и единственным заведением.
Сегодня старший Сидоров стоял прямо, младший выглядел достойно, и причина концерта оставалась загадкой.
— Сидоров, не делай форшмак из моих нервов, с тобой разговаривать — нужно объесться гороховой каши. Оно мне надо?
Сцена затягивалась, а смысл не прояснялся. Не выдержав, Сидоров-старший поднял лицо к окну:
— Роза, да что случилось, в конце концов?
— И этот гомик-сапиенсик спрашивает, что случилось. И кого спрашивает? Меня спрашивает, чмурик малахольный. Дыши носом, поцадрило чиканутый, клиент сотой бригады. Думает, что сделает полный рот фалов, подарит Розочке розочки, и родненькая Роза растает, как китайские носки под утюгом, и забудет, как на ее жизни сплясали коровяк. Да чтоб ты был так здоров, как делаешь мне счастье. Нет, только представьте, а лучше не представляйте: решила у машины сделать чисто и таки нахожу под сиденьем грязную резинку, и не подумайте, что от трусов. Лучше бы трусы нашла, остался бы шанс для поговорить за превратности бытия. Но этот хосэ-аркадио тихо-мирно отаврелианил там какую-то ремедию, но вознестись вслед позабыл, шлемазл задрипанный, и теперь — посмотрите на него — съежился до размеров цуцика на морозе, и это чмо лохматое имеет наглость спрашивать, что случилось.
Сын покраснел. Все же наполовину он был Сидоров, и причуды половины с фамилией Раппопорт нервировали его не меньше, чем Сидорова-старшего. Стоя плечом к плечу с отцом, он встрял в разговор:
— Мама, уймись. Может быть, папа не виноват.
К родительнице сын обращался уважительно, но на ты. В этом он тоже был больше Сидоровым, чем Раппопортом.
— Ой, я тебя умоляю, — принеслось из окна. — Пусть он такие дешевые мансы бабушке рассказывает.
— Не лезь, сынок, — тихо сказал Сидоров-старший, — мама у нас Паганини скандалов, ей не интересно, что говорят другие, ей интересно самой говорить.
У Паганини оказался отличный слух.
— Ты посмотри на него, открыл свой фирменный рот на ширину плеч. Так ты скажи, если найдешь, что сказать за этот случай, и будешь иметь, что послушать.
Сидоров-старший не отказался.
— А ты не думала, что твоя находка от старых хозяев осталась?
Зрители воодушевились и зашумели: хорошая версия, машина куплена как бывшая в употреблении, и мало ли в каком качестве ее употребляли раньше.
Поднявшийся рейтинг мужа заставил Розу Марковну грозно переставить руки на бока.
— Слушай сюда, выпускник школы номер семьдесят пять. Последний раз я там смотрела, когда ихние кинды трусили ковры, — последовал кивок на соседскую жилую часть, — это было в понедельник, и кроме киндов, ковров и понедельника в тот день таки ничего не было. Хватит морочить мою полуспину, одень глаза на морду и думай теперь за свое светлое будущее.
Налившуюся злостью речь перебил голос Сидорова-младшего:
— Мама, перестань ругаться на папу, он вполне может быть ни при чем. Тогда ты будешь выглядеть глупо.
— Ой, я тебя прошу, — отмахнулась Роза Марковна, — не делай мне смешно.
Зрители ждали развития интриги. Серьезность обвинений давно разрушила бы любую другую семью, однако здесь главный посыл речи — "что мне за это будет?" — четко угадывался всеми. Роза Марковна привычно "делала гешефт". Каждый концерт в итоге давал ей что-то в материальном или бытовом плане. Сын исправлялся отметками и уборкой квартиры, муж — покупками вещей и походами в ресторан.
Сегодняшние обвинения вышли за рамки прежних, которые казались теперь наивными и по-детски безобидными. Среди зрителей начались споры: что Роза Марковна потребует за невероятный прокол? Раньше грозилась выгнать, теперь самое время выгонять, но тогда в чем смысл закатывать сцену перед посторонними?
Сидоров-старший опустил лицо, кусание губ и играющие желваки сопровождали работу мысли.
И тут произошло невозможное. Сын-старшеклассник опустил взгляд и процедил:
— Мама, хватит. Под сиденьем было мое.
В телерепортажах это называют эффектом разорвавшейся бомбы. Двор погрузился в тишину. Только на соседней улице кто-то стучал молотком, и где-то лаяла собака.
Роза Марковна сокрушенно опустила руки.
— Э-э... да? Масик, кто же знал? — Она с минуту помолчала, что явилось событием одного ряда с Тунгусским метеоритом и зарождением жизни на Земле. — Вот так, мальчик вырос, а родная мама не заметила. Одно слово — сын своего отца. Чего встали, когда на улице такой зусман, идите ужинать, жидкое стынет.
Окно захлопнулось.
Бурно обсуждая новости, зрители потянулись по домам. Сидоров-старший, прежде чем двинуться, шепнул младшему:
— Спасибо.
Сын на миг замер, глаза расчетливо сощурились.
— Сочтемся, пап. — Сидоров-младший любовно погладил блестящий борт источника конфликта. — Надеюсь, в этой теперь м о е й машине такого больше не повторится?»
В прежнем рассказе Маша нашла «измену во спасение». Что найдет в этом, который тоже об измене?
Дочитав, она подняла на Алика удивленные глаза:
— Скажи что-нибудь по-одесски.
— Не умею.
— У тебя герои так разговаривают!
— То герои, а то я. Автор должен знать, о чем пишет, но ему не обязательно перевоплощаться в героя и думать или говорить как он. У героя своя жизнь, от автора требуется только достоверность. К достоверности претензии есть?
— Но нельзя придумать такой живой и сочный язык! Некоторые выражения я слышала в кино!
— Я читал рассказы Бабеля, захотелось написать что-то столь же колоритное. Большинство нужных слов взято из кино и литературы. Недостающие фразы я составил из других местечковых выражений. Несколько слов придумал в соответствующем ключе. Главная героиня, Роза Марковна, могла работать, к примеру, учительницей или библиотекарем, поэтому несколько псевдоодессизмов, которые я сварганил по мотивам Маркеса и Кортасара, в ее речи смотрятся органично. Еще вставлена пара исторических фактов, и получился рассказ про Одессу, в которой я никогда не бывал.
— Круто. А почему тема опять про ложь во спасение?
Надо же. Когда Алик писал, он об этом не думал. История была о женщине, привыкшей из всего извлекать выгоду, о муже-изменщике и о сынке — истинном сыне своей матери. А непредвзятый читатель увидел жертвенность сына, пусть и за определенные «плюшки», но спасшего родного отца и, тем самым, семью.
— Тема жертвенности и помощи ближнему неисчерпаема, — сказал Алик. — Сколько о ней ни говори, всегда найдется, что сказать еще.
Маша подняла бокал, где оставалась пара глотков:
— За успех и взаимопомощь!
Алик поддержал.
О чем бы ни заходил разговор, он упорно сползал на тему помощи. Наверное, это знак свыше. Сейчас или никогда. В салоне Алику показали некоторые профессиональные секретики, о которых он никогда не догадался бы сам. Пусть ему открылись не все тайны профессии, но полученного опыта достаточно, чтобы чувствовать себя подкованным в вопросе.
— Маша. — Алик отвел глаза и прокашлялся. — Если понадобится помощь как в прошлый раз…. ну, когда с ушибленными пальцами... Обращайся. Я узнал, как это делать правильно.
— Ты и тогда сделал просто божественно, я же говорила, что даже у меня получается хуже. У тебя просто волшебные руки. Нет-нет, погоди, я не отказываюсь. Конечно же, я согласна. Сама хотела напроситься, но не знала, как подступиться. Вопрос настолько деликатный, а ты всегда такой суровый и неприступный, просто дрожь берет. Мне казалось, что если попрошу еще раз, ты пошлешь меня далеко и навсегда. Кстати, я даже кое-что предприняла по этой линии, и у меня для тебя есть хорошая новость. У тебя вечная проблема с финансами, поэтому я рассказала приятельницам на работе, что у моего брата невероятно легкая рука, и нашла тебе двух клиенток. Оплата, конечно, будет в разы меньше, чем если бы они сходили к салон, зато тебе никуда не надо ездить, они будут приходить сюда. Позже плату можно поднять, достойный труд должен оплачиваться достойно. Написать, что ты согласен?
Она взяла в руки телефон и включила.
Отказаться от такого предложения?! Само собой Алик кивнул.
Работа в салоне у Любы-номер-два отменяется, туда больше незачем ходить. Возможно, визиты к хозяйке в планах останутся, но работа у нее подразумевает оформление и ответственность, и, когда дело дойдет до свадьбы, «сухим из воды» не выйти. Утаивание — тоже ложь, и если что-то выплывет, Люба не простит. Лучший выход — не лезть туда, откуда не выбраться, просчитывать каждый шаг и не допускать ситуаций, от которых останется нечто более весомое, чем слова. Слова Алика против чужих слов — итог, естевенно, в его пользу. Люба поверит Алику, а не кому-то постороннему. Любить — значит, верить.
— Будешь безалкогольное вино? — спросила Маша.
— За что хочешь выпить?
— Для начала укрепим прежний тост.
— «За взаимопомощь»? Давай. И за то, чтобы у нас всегда все получалось.
Маша обернулась к выходу из ниши в центральный зал:
— Официант!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
