Свет во тьме

Глава 1. Переговоры

Горелые пауки неприятно воняют.

Тошнотворный запах был похож на тот, что получился бы, если бы кто-нибудь разом сжёг целую вселенную волос. Вонь набивалась в ноздри, пропитывала одежду и, что самое ужасное, бороду. Отвратительная штука.

Поэтому я не удержал в себе пиво и выплеснул его себе под ноги.

Ну, может быть, не совсем поэтому. Но именно такое объяснение я заготовил для остальных. Даже в тесных сообществах дварфов блевать на глазах у боевых товарищей не очень принято.

Впрочем, меня никто ни о чём не спросил.

Все смотрели на ожившего мертвеца. Вернее, на дварфа. Или на то, что когда-то было дварфом. Он висел в коконе, удерживаемый толстыми белёсыми нитями. От спины и затылка к огромному пауку тянулись пульсирующие кишки — красные, блестящие, местами оплетённые паутиной. А последний живой паук с башкой размером с обеденный стол, похоже, врос прямо в свод. Раздутое тело паука, оплетённое серой от дыма паутиной, расщеплялось на отвратительные корни и прорастало между каменными плитами. Покрытая жёсткой щетиной голова свешивалась над нами.

Глаза у Матки были размером с тарелку. Чёрные, блестящие и неприятно человеческие. Должно быть, из-за того, что у них был белок. Говорить она не могла, но шевелила жвалами.

Говорил за неё дварф, скреплённый с ней длинными отвратительными пуповинами. У дварфа глаз не было.

Пустые глазницы затянула паутина. Зубы сгнили, губы исчезли, и рот походил то ли на незажившую рану, то ли на обрезок кишки. Рук и ног у него тоже почти не осталось. Только короткие обрубки, которыми он медленно шевелил, словно пытался куда-то ползти. А борода... Просто неописуемый ужас — то, во что у него превратилась борода.

Обидно, что стошнило только меня.

— Переговоры?! — прорычал Торв.

Он медленно двинулся к Матке. Тут бы даже дварф понял, что это скорее удивление и отрицание, чем согласие.

Плечи Белозуба становились шире. Он увеличивался в размерах. Это происходило... странно. Может, в прошлые разы я не разглядел, но сейчас казалось, что ему мешают доспехи. Кольчуга натягивалась на плечах, шлем будто вдавливал ему голову в плечи. Я почувствовал, как от Торва полыхнуло жаром. Съёжившиеся тушки задохнувшихся мелких пауков захрустели под его сапогами и начали чернеть.

Торв не смотрел на дварфа. То что осталось от него.

Он смотрел на огромную волосатую башку, на жвалы длиной с меч и на передние лапы, всё ещё способные дотянуться до пола.

— Да, — прошмякал голос Старого Врага. — Переговоры. Мы можем быть полезны друг другу.

Говорил не паук. Говорил соединенный с ним дварф. Его безгубый рот открывался и закрывался, выбрасывая влажные, хлюпающие слова. Вздрагивали кишки, соединявшие его с Маткой. Собственного дыхания у дварфа, кажется, уже не было. Паук закачивал в него воздух и выдавливал обратно, как кузнец давит на мехи.

— Вы уйдёте, — продолжил он. — Оставите мне это место. Я обещаю не нападать на вашу кладку.

— И всё? — удивительно спокойно спросил Грим.

Я машинально обернулся. Всего на секунду. Невероятный, бесконечно огромный паук совершенно меня обескуражил. Я был растерян и не собран. Впрочем, может, дело не столько в пауке, сколько в том, чем он говорил.

Грим опирался на копьё и улыбался. Нехорошо так улыбался. Смотрел он тоже на Матку. В принципе, логично. Зачем смотреть на её голос? Рук у голоса не было. Зубов тоже. Даже плюнуть — и то нечем.

Грим шагнул ближе.

Матка заметила движение. Несколько её глаз повернулись к нему, остальные продолжали следить за Торвом, Браском и мной.

Только сейчас я понял, что хеймары Медного Горна собрали стену щитов, но не подходили ближе. Вперёд пошли только охотники.

— Мы можем дать больше, — зачастил мертвец. — Шёлк. Мы будем плести его для вас. Покровы. Вы делаете из них броню и покрываете ими себя. Безопасные дороги. Грибные рощи. Мы можем поедать тех, кто появится рядом с вашими тропами.

Улыбка исчезла с лица Грима. Он наконец бросил взгляд на Голос Старого Врага.

— Легенды не врали, — сказал он. — Лучше смерть, чем быть захваченным Старым Врагом. И всё же я не верил. Я думал, вы нас просто жрёте.

— Мы используем всё.

— Но тебе нужен разум, — вдруг понял я.

Это же логично. А зачем она проросла в дварфа? Разведка, возможно. Но тогда она бы просто узнала всё, что могла, и сожрала его. Нет, она хранит его. Что есть у дварфа, чего нет у паука? Кроме всего остального, ещё и разум.

Ладно, доводы сомнительные. Но я был уверен. Прозрение. Впрочем, вполне может быть, учитывая, что боги тут вполне себе участвуют в жизни, это и в самом деле подсказка свыше. Или просто подслушанный маленьким Скьелем тихий разговор.

— Ты ведь сама по себе безмозглая тварь! — заявил я.

Пожалуй, вслух этого говорить не стоило. Все глаза Матки сразу повернулись ко мне.

Очень неприятное ощущение.

Я постарался не смотреть на них и медленно пошёл в сторону, обходя висящего дварфа. За его спиной пульсировала самая толстая из кишок. Если это и был поводок, то слишком уж он походил на корень.

— Ты безмозглая тварь, — повторил за мной Грим. Только с горячей, жёсткой и тяжёлой, как удар водяного молота, злобой. — Поэтому крадёшь чужие головы.

— Мой разум больше вашего.

— Разумеется, — согласился Грим. — Поэтому ты приросла задницей к потолку и разговариваешь чужим ртом.

Жвалы Матки разошлись.

Не угроза. Наверное. Возможно, она просто не умела выражать раздражение иначе.

— Хочешь наших детей? — спросил Торв очень опасным тоном.

Он стал ещё больше.

— Нет, — ответила Матка.

Она даже не задумалась.

— Зачем мне мозг без памяти? Зачем мне мозг без знаний? Молодые особи плохо подходят. Они долго обучаются и совершают много ошибок.

— Вот как, — тихо произнёс Торв.

— Отдавайте старых. Увечных. Осуждённых. Тех, чья польза для вашей кладки стала меньше стоимости пищи. Мне не требуется целое тело. Только голова и часть внутренних органов. Остальное можно вернуть в оборот колонии.

Торв на секунду оглянулся на нас. На его лице не осталось ни ярости, ни веселья. Только спокойное, почти торжественное обещание смерти.

Матка этого не поняла.

— Вы кормите непригодных особей, — продолжала она. — Защищаете тех, кто не способен защищать вас. Тратите пищу на слабых. Это уменьшает вашу общую силу. Я устраню потери. Вы получите шёлк, покровы и безопасные дороги. Обе стороны станут сильнее.

Дварф... Голос паука дёрнулся. Не Матка заставила его двигаться. Это я понял сразу. Обрубок руки судорожно взметнулся, пальцы, которых давно не было, попытались схватить пульсирующую кишку.

Внутри ещё кто-то оставался.

Матка заставила тело успокоиться.

— Этот скоро станет непригоден, — сообщила она. — Есть необходимость в его замене...

Вот тогда я рубанул по кишке.

Лезвие боевой кирки вошло легко, будто в переспелый гриб. Меня окатило тёплой слизью. Перерубленная кишка забилась на камнях, сворачиваясь кольцами, а дварф рухнул на пол.

Матка рванулась.

Она не закричала. Никакого рёва, никакого визга. Просто разом отбросила притворство.

Передняя лапа ударила сверху. Торв с невероятной для его размеров скоростью метнулся в сторону. А на его место шагнул Грим, подняв щит. Костяное остриё врезалось в бронзу с таким грохотом, будто по ней ударили кузнечным молотом. Грима швырнуло на одно колено, но щит он удержал. Копьё скользнуло вдоль лапы и вошло снизу, туда, где сходились хитиновые пластины.

— Сдохни! — прохрипел он.

Браск стрелял, с рычанием взводя рычаг своего хитрого механического арбалета. Первый арбалетный болт воткнулся в башку. Застрял в шкуре среди толстых волос. Второй и вовсе отскочил. И только третий вошёл в один из человеческих глаз. Чёрная поверхность лопнула, выплеснув густую прозрачную жижу.

Голова Матки дёрнулась, жвалы щёлкнули. Она снова ударила. Теперь вбок, целясь в Торва, и с грохотом расколола древний каменный выступ, судя по затянутой паутиной резьбой на поверхности, бывший когда-то частью убранства.

А потом ударил Торв.

Его топор обрушился на переднюю лапу.

Хитин выдержал первый удар. Вернее, почти выдержал. Его смяло, из глубокой раны брызнула белёсая жидкость, которая на воздухе быстро стала приобретать голубой цвет. Второй удар пришёлся точно в то же место. Лапа отлетела, ударилась о стену и продолжила скрести камень отдельно от тела.

Матка метнулась в сторону. Насколько позволяли корни, которыми её раздутое брюхо вросло в свод. Камень затрещал. Из мешанины серой паутины под телом показался длинный бледный яйцеклад, судорожно сжимающийся и выбрасывающий на пол комья паутины.

В одном из них что-то зашевелилось.

Ненавижу пауков.

Матка попыталась сцапать Торва, но он успел отскочить. Обозначила атаку на Грима, и он упёрся в землю, готовясь принять удар на щит, но вместо этого она неожиданно подхватила продолговатую плиту... Остатки общего стола. И метнула в нас.

Не очень ловко. Грима не задело, Стур успел отскочить, но удар зацепил край его щита и развернул здоровяка на месте. Грим снова шагнул вперёд и вновь вонзил копьё. Лапа ударила в щит, ещё раз и ещё. Бронза мялась. Край пошёл трещинами. Грим отступал, принимая удар за ударом, и всякий раз успевал ткнуть копьём в сочленение, глаз или мягкую складку под жвалами.

Он не пытался убить Матку. Он старался сделать так, чтобы она смотрела на него. Да, сейчас она вела себя скорее как огромный зверь. Он сразу это понял.

Торв не торопился, ожидая, когда паук полностью сосредоточится на раздражающем и колючем Гриме. А потом подскочил. Рубить ему было неудобно, но он ловко владел топором, поэтому перехватил его и ударил снизу.

Лезвие вошло под основание жвала. Матка дёрнулась так сильно, что из свода вырвало кусок камня. Одно из её... корней? Щупалец? Отростков? В общем, одно из них обвилось вокруг руки Торва.

Торв с рёвом дёрнул и выдрал эту дрянь из раздувшегося тела Матки.

Он был очень зол.

— Я Торв Белозуб! — прорычал он ей в морду. — Из Медного Горна!

Матка раскрыла жвалы. Копьё Грима вошло ей в пасть. Торв высвободил руку от висевшей на ней белёсой плоти, поднял топор обеими руками и обрушил его на голову огромного паука.

Ему потребовалось ударить трижды. Но он продолжал бить и после этого.

Матка обмякла. Её лапы ещё некоторое время скребли пол, корни сокращались в каменных щелях, а яйцеклад продолжал лениво выталкивать наружу белую жижу.

Потом затих и он.

Торв выдернул топор. Его с головы до сапог заляпало чем-то отливающим в свете нашлемных фонарей голубым и явно липким. От его жара оно чернело, и над ним поднимался дымок.

Грим постоял, прислушиваясь. Затем опустил изуродованный щит и посмотрел на лежащего у моих ног дварфа.

Тот не двигался.

— Переговоры окончены, — сказал Браск.

— Нет, — возразил Грим. — Мы согласились.

Он вытер остриё копья о паучью щетину.

— Мы уйдём. Она останется здесь.

Торв оглядел расколотую голову Матки и довольно кивнул. Условия его устраивали. Хеймары за моей спиной демонстративно оскалились, запрокидывая головы в беззвучном смехе. Не все. Через силу. Ну, прямо видно. Даже мне.

Неприятное зрелище, что и говорить. Я тоже радости не чувствовал.

Я некоторое время разглядывал паука. Уверен, в этой твари полно магии. Я увеличил яркость фонаря, раскрыв шторки на максимум. Скользнул лучом света по стенам. Под толстым слоем копоти и хлопьями паутины я вдруг разглядел куски рельефа.

И это была искусная работа.

— Нет, — громко сказал я. — Мы выбросим это сраньё. А сами останемся здесь.

И вот это уже вызвало вполне живой и весёлый смех. Торв расхохотался даже вслух. Он стремительно возвращался к своему нормальному размеру. Всё ещё слишком большому для дварфа. Он хлопнул меня по плечу, показывая, что оценил шутку.

Я улыбнулся. Люблю признание. Вот только я не шутил.

Я не стал настаивать.

Мы продолжили исследования. Нам попадались вялые, надышавшиеся дыма, но всё ещё живые пауки. Но после Матки их убийство было... почти обыденным. К тому же хеймары, похоже, решили реабилитироваться за свою нерешительность во время «переговоров» и теперь действовали куда увереннее. Мелкие твари и вовсе разбегались.

Позже мы нашли олово. Много. По моим приблизительным ощущениям — двести тридцать килограммов. Скорее, двести сорок.

Не так уж много. Пяток дварфов легко унесут.

Неугомонный Браск, увязавшийся за нами, сразу перевёл это в шлемы и щиты.

— Если тратить металл разумно и лить бронзу без излишков, этого хватит на тысячу шлемов и тысячу обитых бронзой щитов.

Пара тонн бронзы нам уже была гарантирована.

И это было много.

Я почти уверен, спрос на щиты и шлемы сейчас в Фейтхолле есть. Да и в Свартскарде, кстати, тоже.

Но, разумеется, бородачам никогда не бывает достаточно.

Перед тем как уйти, они разведали выработки и убедились, что там есть богатая оловянная жила. И мы остались, чтобы немного накопать олова.

Ещё чуть-чуть.

Чтобы с пустыми руками не уходить.

Пришлось, правда, устроить небольшую зачистку от выживших существ Старого Врага. Восстановить тоннели. Выковырять из проёмов огромных мёртвых пауков-дверей, намертво вплавившихся в камень, и вытесать новые двери. Нормальные. Каменные.

В общем, мы остались. Как все бородачи говорили друг другу, временно.

Первое время мы боялись, что Старый Враг вернётся и убьёт всех. Поэтому всё делали с опаской, в доспехах и держа оружие наготове. Почти не обустраивая быт. Как на вахте.

По человеческим меркам, разумеется, мы все делали весьма основательно.

Закончив с дверями, мы взялись за тоннели и барельефы. На Стене Памяти прочли название крепости — Тронхейм.

Пустой арсенал. Родовые галереи без останков и с пустыми сундуками. Женщины и дети остались живы. Что нельзя сказать о долгобородах, державших последний рубеж обороны.

Костей дварфов осталось немного, но в месте последнего боя лежало немало щитов и доспехов. Как и по всей крепости.

К нашему удивлению, гродсалы и фермы толстошлемников уцелели. Пауки тоже выращивали грибы. И хотя фермы, на мой взгляд, выглядели омерзительно, практичные бородачи просто переловили здоровенных пауков-фермеров и сожрали их. А потом принялись приводить в порядок фермы толстошлемников.

Вообще, недостатка в еде мы не испытывали. Вжавшиеся в углы здоровенные боевые твари могли быть опасны, если бы напали неожиданно и согласованно. Но теперь это были просто животные. Ни планов. Ни засад. Они боялись шума и огня. Да и встретилось их совсем немного. Почти все сгорели или задохнулись, пытаясь защитить Матку.

Зато осталось огромное количество тварей, которые были не опасны. Эти бедолаги просто пошли в еду. А похожих на безобразные, отталкивающие, надутые белёсые мешки пауков с рудиментарными лапками, дварфы собирали и складировали. Бородой почуяв, что это консервы. Теперь эти омерзительные запасы висели гроздьями на стенах и сплошь покрывали некоторые помещения.

И были медовыми на вкус.

Через полгода мы вдруг обнаружили, что никакая это уже не вахта. Мы жили в крепости, имя которой прочли на Стене Памяти.

В Тронхейме.

И каждую неделю в Тронхейм приходили попутчики. Иногда десятками.

Там, далеко за относительно безопасными тоннелями, бушевала война. Фейтхолл призвал Берна Одноглазого — вопреки желанию Дорна Меднорука. В ожесточённых, опустошительных схватках в узких тоннелях Берн остановил продвижение Свартскарда.

Если раньше перед облитыми бронзой посланцами Свартскарда открывались стены цитаделей, то последнюю они штурмовали несколько месяцев. Пробивали новые тоннели, стараясь обойти ловушки, и натыкались на встречные тоннели защитников.

Дварфы рубились в узких проходах, где невозможно было даже развернуть щит. Пускали друг на друга потоки воды, пробивая отводные штольни из защищённых ходов. Устраивали засады на путях.

Словно сами превратились в пауков.

Крепость, осаждённая Свартскардом, пала. Но к следующей они так и не подступили. Берн Одноглазый остановил бронзовый обвал. А потом начал обращать его вспять. Теперь уже его хирды совершали вылазки, нападали на перешедшие на сторону Свартскарда крепости и разоряли их.

Свартскард запросил мира.

Берн Одноглазый был против, но от лица всего Фейтхолла по-прежнему говорил Дорн Меднорук.

И мир был заключён.

Как ни странно, именно после этого и начался настоящий приток переселенцев. До мира ни один приличный дварф не покинул бы свою крепость. Как можно бросить своих перед лицом опасности? Но Свартскард остановился. Война закончилась. И к нам начали приходить даже женщины. Их оказалось неожиданно много.

Как-то так вышло, что мы оказались среди тех, кто управлял крепостью.

Хотя «управлял» — громко сказано. Бородачи и сами прекрасно знали, что делать. Грим распределял переселенцев на работы. Стур занимался запечатыванием паучьих ходов. Я пил пиво и рисовал новые руны, ни одна из которых так и не сработала. И так далее.

Ещё на подхвате у нас появились два толковых седоборода. Отец Скьеля оставался в Медном Горне, но мы поддерживали с ним связь письмами. Ради этого у Тронхейма завёлся самый настоящий регулярный почтальон. Не могу сказать, что это было плохое время. Немного тревожное — да. Слегка грустное из-за того, что боги дварфов затихли и никак не желали валидировать мои руны.

Но интересное. Насыщенное.

И повод для очередного собрания был хороший: аж из самого Раудмаля пришло больше сотни переселенцев. Среди них оказались два мастера, работавшие со мной над первыми рунами, и ещё один — тот самый, что делал протез для Стура. Это было потрясение, от которого я ещё не успел оправиться. Я скорее поверил бы, что один из гродсалов вдруг отрастил ноги и решил присоединиться к нам, чем в то, что великолепные мастера Раудмаля покинут свою крепость.

И всё же, несмотря на потрясение, на собрание я шёл с приятным нетерпением. Планировал как следует выпить пива в хорошей компании. Но мы даже не успели снять кружки с поясов, как Грим стукнул копьём о каменный пол. Пол Великого Зала был тщательно выровнен и покрыт искусной гравировкой. По людским меркам Грим только что пнул стол с дорогим чайным сервизом.

— Я устал, — сказал он. — Думаю, пришло время вам, седобородые, принять свод власти на свои плечи.

Я удивлённо обернулся и только сейчас понял, что на соседней лавке сидел пяток седобородых.

Двое знакомых. Двое незнакомых. И один так густо увешан золотом, что мне сразу захотелось ударить его кружкой.

Именно он кивнул. Будто Грим котроткобород, который наконец-то сделал так, как надо.

Величественно поднялся. Выверенным, явно заученным движением сложил руки поверх белоснежной бороды, подчёркивая бесчисленные хитро закрученные косички увешанные тяжелыми украшениями, указывавшие на древность рода и многочисленные заслуги. Я половину не распознал.

И неторопливо произнёс:

— Мы будем счастливы принять на себя этот груз, Грим Хирдов...

— Кто. Ты. Такой? — зарычал я, очень грубо перебив раззолоченного.

Он удивлённо вылупился на меня. Но его удивление длилось недолго. От соседнего стола к нам подступили несколько крепких долгобородов помоложе. А смех и песни по всему Великому Залу Тронхейма стихли. Бородачи оборачивались ко мне. И тут я вдруг понял, что не чувствую никакого смущения оттого, что весь Великий Зал смотрит на меня.

Только ярость.

Глава 2. Тронхейм

Ярость топила мысли, заставляя меня шипеть и брызгать слюной. Я подскочил к раззолоченному и крикнул ему в лицо:

— Кто ты такой?

Он недоумённо воззрился на меня. И раздражённо протянул в мою сторону руки, будто пытаясь оттолкнуть. Но я был далеко. Это был знак его прихвостням, которые двинулись было ко мне, но остановились. Из-за моей спины пахнуло жаром.

— Троните меня, — сказал я, даже не поворачивая бороды в сторону «силового ресурса» золочёного. — И мой друг оторвёт вам головы.

Золотой возмутился, яростно вздёрнул бороду, что-то начал говорить, оборачиваясь на остальных дварфов. Руками взмахнул. Я легко перехватил внимание — просто взобрался на стол и очень невежливо ткнул пальцем в Грима, продолжая смотреть на золочёного. Тут я наконец вспомнил, как орать, и в этот раз заорал:

— Это Грим, и он вёл нас в Первой битве на Кхар-Дуне! Он был прозван Хирдоводом за то, что спас войско Фейтхолла в Битве Ста! Он вёл нас сюда, и он убил Старого Врага вот этим самым копьём! Он взял Тронхейм! Мы первые из дварфов, кто отбил крепость у Старого Врага с тех пор, как ушли боги! И вел нас Грим!

Я ткнул пальцем в Белозуба, который, впрочем, сейчас не улыбался, а только раздавался вширь.

Он был без доспехов. Торв никому не говорил, но я подозревал, что железо блокирует его магию, поскольку последнее время он был занят тем, что искал себе подходящий доспех из камнежора. Сейчас он был одет скорее как подмастерье из хорошей семьи. Но вот только он был зол. И потому рос в размерах, возвышаясь над дварфами уже не на голову, а на две.

— У него странное состояние! — заорал золочёный. — Держите его, пока он не сотворил...

Ещё до того, как он договорил, несколько самых смелых или самых глупых из его родичей или прихлебателей бросились вперёд. Их встретил рёв Торва. Он ударил одного, второго, третьего схватил и бросил в сторону. Торв сейчас был почти в полтора раза крупнее обычного дварфа, но двигался быстро, как хорёк.

Золотой вздёрнул седую бороду и шагнул к Торву. Трудно сказать, на что он рассчитывал. Задавить авторитетом своей многосложной бороды?

Торв схватил его здоровенной лапищей за лицо, а второй рукой вцепился в пояс. А потом зарычал. Во все стороны ударила волна жара. Кружки на столе дрогнули, седая борода золочёного вспыхнула, а потом Торв с резким хрустом оторвал ему голову. И отбросил в сторону не глядя. Потом переступил через обезглавленное тело.

Дварфы шарахнулись назад.

— А это Торв Белозуб! На него смотрит сам Кхар-Гхрим! — рявкнул я.

Торв резко обернулся ко мне, долю секунды смотрел на меня с равнодушной жестокостью, но потом в его глазах промелькнуло узнавание, и он отвернулся.

— А я Скьель, Мастер Рун! — крикнул я в гулкой тишине. — А теперь назовите мне, кто больше достоин вести дварфов Тронхейма? Те, кто всю жизнь, до седых волос, просидел в Раудмаль-хейме, в безопасных родовых залах, или мы — те, кто всегда впереди? Кто из вас более достоин?

Я перевёл дух, отхлебнул пива, поскольку для меня это была довольно продолжительная речь, и продолжил:

— Какой глупец откажет мастеру в уважении, если видит перед собой плоды его труда и они хороши? Какой дварф не станет слушать мастера, который сделал искусную вещь? Но что, если такой вещи нет и все достоинства мастера лишь в том, что он годы провёл за верстаком? Разве доверите вы лить бронзу тому, кто никогда не держал в руках форму, но чья борода седа? Разве прожитые годы в полной мере равны делам? Грим вёл нас среди тьмы и огня, и мы живы. Разве не значит это, что он будет лучше, чем десять седобородых мудрецов, никогда не видевших Великих Битв и не вонзавших копья в Матку Старого Врага? Скажите, разве можно передать принятие решений совету старейших, когда сам Тронхейм всё ещё остаётся полем битвы?

Осмотрев молчаливых дварфов, я увидел на их лицах растерянность. Некоторые сжимали в руках кружки, готовые к драке, и посматривали в сторону арсенала, где при входе в Великий Зал сложили оружие. Но там уже стояли два хеймара Медного Горна в полном вооружении, которые дежурили у Великого Зала как раз на такой случай. Ну, или почти на такой. И рядом с ними уже стоял Стур.

Я повернулся к Гриму, спустился со стола. Положил ему руку на плечо.

— Тебе следовало посоветоваться с нами, прежде чем вручать Тронхейм седобородому придурку из Раудмаля.

Тем временем Торв вернулся к своим обычным размерам. Он подхватил кружку окровавленной рукой, забрался на стол, поднял её и крикнул:

— Так поднимем же кружки! — и сам показал пример. Улыбнулся во все зубы, обвёл взглядом зал и крикнул: — Скьель!

Незатейливые слова. Простые действия... Но у Торва это сработало. Дварфы вдруг подхватили его клич. Что бы он ни сделал, дварфы его любили. А может, то, что он сделал, на самом деле хотел сделать почти каждый.

Я тогда только остро позавидовал Торву: у меня никогда так не получится.

Так и не поняв, что это был не тост.

Трудно сказать, как именно это произошло. Я со свойственной дварфам увлечённостью погрузился в дела. Просто как-то само собой получилось, что Грим теперь чаще собирал нас прямо в общем зале и всё чаще спрашивал меня, что я думаю. И пока я говорил, все слушали.

В какой-то момент я обнаружил, что меня всё чаще называют даже не мастером, а арнаром — на свартскардский манер. Это меня сильно удивило и заставило осмотреться. И я обнаружил себя в Великом Зале, сидящим за отдельным столом.

Отдельный стол, оказывается, статусная вещь. Но статус в дварфийской крепости — он как очки. Обязывает соответствовать. Но меня раздражало, что ко мне постоянно подходят дварфы и спрашивают, что им делать. Или говорят, что мне делать.

Я учредил демократию.

Не сразу. Ну и не совсем прямо задумал и исполнил задуманное. Скорее, оно само получилось. Просто у меня в голове была сама идея. Концептуальная возможность самоуправления без строгого подчинения старикам.

Тронхейм не имел полноценного совета седобородых. Ну не было тут устоявшейся преемственности. Это как с каким-нибудь главным инженером ТЭЦ, который после института устроился туда работать, прошёл все ступени карьерной лестницы, знает каждый вентиль, где обвязка сделана тупо и постоянно течёт, нутром чует, где скоро авария. Вот похожая ситуация с советами седобородых в обычных дварфийских крепостях: огромный опыт однозначно был важнее всего остального. Поэтому, в принципе, вообще не было вопросов, как всё правильно устроить.

Но я-то знал о том, как люди управляли городами, пока не придумали министерства всякие и прочие специальные здания, где можно было заниматься странным и получать деньги.

Короче, у нас случились дварфийские Афины.

Разумеется, без рабов. Но не буду идеализировать. Для чистого страдания у нас были ступени.

Все важные должности в Тронхейме стали выборными. Смотритель гродсалов. Смотритель свеппсалов. Смотритель складов. Старший над рудокопами. Старший над плавильнями. Старший над водоводами. И ещё несколько старших, названия должностей которых менялись, когда мы лучше понимали, чем они занимаются.

Выбирали их на общем сходе.

Это не значит, что каждый раз в Великом Зале собирались все дварфы Тронхейма. Дварфы работали. А если дварф занят делом, оторвать его от этого дела... Бывает сложно. Поэтому приходили те, кого вопрос касался, и те, кому было что сказать. Ну и иногда те, кто услышал, что наливают пиво.

Говорить мог каждый.

После этого все орали, спорили и поднимали кружки. Иногда кружками стучали по столам. Несколько раз — по головам. Но в итоге неизменно выяснялось, кто пользуется доверием и кому поручат дело.

Работало удивительно хорошо.

Может быть, потому, что дварфы не выбирали смотрителем грибных ферм того, кто красиво обещал увеличить урожай толстошлемников. Они выбирали дварфа, который последние семьдесят лет выращивал толстошлемники и мог по запаху определить, на какой грядке надо посыпать вон тот желтоватый камень. Да не этот желтоватый, тебе что, камень на голову упал? Вот этот желтоватый! Ты что, разницы не видишь?!

Сам я обосновался в той половине Великого Зала, которая обычно была сакральным музеем во всех остальных крепостях. Немного с претензией, но не так величественно, как кажется.

Статуи были не очень хорошие. Их высекли первыми, ещё до того, как Тронхейм начал богатеть. Большие, угловатые, с бородами, похожими на каменные водопады. Понятно, что они были временными, но заменить их не успели.

И мы не торопились вкладываться — я по-прежнему выдумывал руны, благо рядом был мой личный рабочий стол. Но это в порядке отдыха — они так и не работали. Я помнил что-то про то, как один доброжелательно настроенный бог говорил, что должно пройти время. Около года. По моим прикидкам, прошло только месяцев девять, но мне не терпелось.

Отчасти потому, что другой, очень недружелюбно настроенный бог, грозился меня убить годика через три. И его срок тоже шёл.

Но спал я спокойно — мы затеяли постройку нового автоматона. В этот раз из бронзы, как и следовало из божественных чертежей. Теперь то её хватало. Массивная фигура быстро вырастала в мастерских. Я живо участвовал в начертании рун, но делал это по вечерам, перед сном. Я почти сразу отрубался, когда заканчивал. Не знаю, что там тратится из моего организма на активацию рун, но вырубало, как от удара Торва.

В общем, «музей» Тронхейма практически пустовал, если не считать искусно вырезанной каменной кирки, наверняка декоративной, и барельефа очень странного существа, смахивающего на медоеда.

Я долго залипал на «медоеда». Но никто ничего похожего не знал, и мне пришлось просто вписать его в длинный перечень загадок.

Мы поставили там несколько столов.

Тут собирались смотрители складов и мастерских, иногда приходил Стур со своими проходчиками и рудокопами. Забегал Браск, требовал грибнины, обработанной особым образом, или других необходимых вещей для механизмов. Мы назначали торговца, который сходил бы к соседям и выменял нужное на бронзу.

Браск из-за простоя начинал объяснять устройство какого-нибудь механизма, и все остальные постепенно уходили. Его внимательно слушали только я и Торв. Торв по своему обыкновению смеялся, а я, хочется верить, давал дельные советы.

Мы постепенно отстраивали заново подъёмники в главной штольне. Но для этого требовалось много верёвок, которые делать было не столько дорого, сколько долго. Поэтому путь наверх для нас оставался слишком долгим и тяжёлым, а торговля шла скорее с Медным Горном и несколькими другими ближними крепостями.

Ступеньки работали не хуже стен.

Торв у нас работал отделом по борьбе с общественностью и спецназом.

Именно так: в общем, дварфы — люди спокойные, но в бесконечном хаосе первых месяцев, который только постепенно начал устаканиваться, многие срывались, впадали в буйство, и то и дело вспыхивали драки. Иногда приходили бить и нас. Меня в том числе. Обычно присутствие Торва всех успокаивало.

Но нельзя сказать, что его боялись. Скорее, его любили.

Притом он выглядел... экстравагантно. И для дварфа это, прямо скажем, опасно. То, что он избавился от кольчуги и заменил железный щит на бронзовый, ещё можно понять. А вот его броня...

Я уверен, что идею подал ему я, поскольку теперь Торв ходил в том, что очень походило на стёганый доспех. Но это была ужасная роскошь — доспех из грибного композита, притворяющегося толстой тканью, набитый материалом, добываемым из бактериальных матов и обычно используемым для аналога матрасов.

Я такого никогда раньше не видел — это были достаточно редкие материалы. Дварфы как-то больше смотрели в сторону металла и камня. Не доверяли защиту тому, из чего делали одежду.

Но испытание ноу-хау Торва прошло успешно: доспех выдержал даже мастерские удары копья Грима. Наконечник увяз в стёганой броне. Получается, она была даже прочнее кольчуги.

Другое дело, что такой удар мог даже дварфу сломать кости. Но вот об этом как раз Торв беспокоился мало — в гневе он становился словно сделанным из дерева. Его надо рубить топором, а синяки от ударов будут, только если как следует приложиться каменной дубиной. А ещё он выкрасил доспех в синий цвет — незнакомый дварфам. Не знаю, где он раздобыл эту эльфийскую диковинку, но теперь Торв выглядел крайне непривычно. Но очень богато.

И если бы только это. В конце концов, дварфы были не чужды нововведениям. Даже Грим озадачился созданием стёганых доспехов для тех из хирда Медного Горна, кому не хватило нормального доспеха.

Нет, Торв ещё и заставил мастеров отлить себе новую кружку.

Она была даже где-то скромной... Если говорить об украшениях. Но очень большой. Очень — это значит очень: как ведро. Торв носил её не на поясе, а держал за ручку, как чемодан. И всё же даже это сошло ему с рук. Все вполне удовлетворились объяснением Торва, что, когда во время битвы на него падает взгляд Кхар-Гхрима, он становится больше. Это все заметили. И потом ему хочется пить. А кружка обычно остаётся такой же, так что ему нужна кружка побольше.

Торв проводил много времени с женщинами в свеппсалах, подлец, и даже подыскал мне жену. Но я был слишком занят управлением крепостью и рунами, чтобы как следует с ней поговорить. Просто договорились о свадьбе в общепринятый сезон.

Но немало времени он проводил и на тренировках, едва ли не больше, чем даже Грим и его хирд. Их двоих я видел реже остальных.

А главное, именно он был тем, кто брал свою секиру и шел в темные узкие еще неисследованные проходы первым. И часто находил там еще живых пауков.

У выборных смотрителей тоже была своя работа. Они не сидели целыми днями в Великом Зале, изображая власть. Они приходили туда перед сменой или после неё, переставляли несколько фигурок, спорили, оставляли метки и уходили обратно заниматься делом.

А моя работа большую часть дня была не улаживанием различных споров, как я боялся, а реальной работой руководителя. Я смотрел в тоннель будущего, и мои мысли освещали его на годы вперёд, а вспышками — и на десяток лет. И я был сосредоточен на развитии цитадели. Дварфы вполне справлялись и без меня, делая всю работу правильно. Я же следил, чтобы они делали правильную работу.

А настоящим центром управления Тронхеймом очень скоро стала Стелла. Это обычное женское имя у дварфов, но сейчас я говорю о куске камня.

Я придумал её почти сразу. Сначала это был просто грубый макет крепости, сложенный из камней прямо на одном из столов. Вообще, сначала был чертёж, но я не понял, как правильно отобразить крепость в объёме. Стур посмотрел, подвигал камни, потом обтесал некоторые и принёс новые. Пришло несколько проходчиков и мастеров, которые уже обживали мастерские. Они начали спорить...

Скоро для макета построили отдельный широкий стол, и он туда переехал. Через неделю стол оказался маловат, и его убрали. Впрочем, менялся и сам макет — удерживать в воздухе каменные блоки, изображающие помещения, было нечем, и их просто вырубили из единого камня. Через месяц это уже была настоящая каменная стелла — художественно переосмысленный макет Тронхейма.

Не масштабный. Если бы мы попытались соблюсти масштаб, некоторые шахты пришлось бы делать длиной в треть зала, а каменюка, изображавшая Великий Зал, заняла бы половину стола. Поэтому помещения изображались условно: гродсалы — широкими чашами, свеппсалы — плоскими зелёными плитками, жилые галереи — похожими на гроздья маленькими арками, копирующими входы в жилые комнаты. Тоннели обозначались чертами, а их размеры — желобками. Вода — вставками из лазурита. Это дорогой и красивый камень, чаще используемый для женских украшений, но...

Дварфы не умеют делать некрасиво. Даже наглядные пособия. Рано или поздно обязательно появляется кто-то, кто решает, что края следует покрыть резьбой, пустоты заполнить орнаментом, а обозначение отхожего места украсить аккуратно вырезанной из коричневого полупрозрачного кварца говняшкой.

Вокруг стеллы и вращалась жизнь крепости.

Маленькие медные слитки обозначали запасы металла. Каменные кружочки — продовольствие. Капли из прозрачного жёлтого камня — жар-желе. Изогнутые пластинки с рунами — инструменты. Всё это двигалось по стелле между складами, мастерскими, фермами и шахтами.

Было видно, сколько у нас есть сейчас, сколько должно появиться и куда всё это собирались направить.

А потом на стелле появились дварфы.

Сначала мы обозначали жителей простыми камушками. Я лишь слегка обозначил в них очертания дварфов. Ну, как — грубо... Любой коллекционер настольных игр удавился бы от зависти. Но я-то делал это как условность. Не по-дварфийски это. Незаконченно как-то...

Однажды какой-то резчик взял свой камушек, унёс и вернул вместо него крохотную фигурку самого себя. С похожими на оригинал бородой и кружкой. Разве что плечи у фигурки получились чуть пошире...

На следующий день сразу трое дварфов заменили свои камушки фигурками. Через неделю этим занялась половина Тронхейма. Некоторые вырезали себя сами. Другие заказывали у мастеров. Даже у меня. Торв, например.

Один из смотрителей гродсалов сделал себе фигурку с такой здоровенной бородой, пытаясь отобразить на ней оригинальные косички и подвески, что она занимала столько же места, сколько несколько других, и мешала передвигать фигурки камнежоров. Пришлось ввести правила — теперь имя и заслуги вкратце писались на спине или подставке.

Потом появились фигурки женщин, короткобородов и детей. Кто-то вырезал своего пса. Кто-то вместо себя ставил крохотную копию своей кружки.

Прибывший в Тронхейм дварф брал в руки безликую фигурку, которая стояла внизу, возле входа в крепость. Мы малость расширили потайной ход, и там постоянно дежурила минимум одна восьмёрка хеймаров. Пара стрелковых галерей, несколько камней, готовых с полпинка обрушиться вниз. Сооружение сразу считывалось.

Я показывал пальцем, где Великий Зал. Обычно двух этих реперных точек, вкупе с врожденным дварфийским чувством расстояния под землей, хватало чтобы разобраться в этой карте, хотя бы в общих чертах. Он переставлял свою фигурку туда и уходил пить пиво. Иногда возвращался, смотрел. Я задавал вопросы: кто он, что делал и что хочет делать. Иногда он спрашивал. Своеобразное собеседование обычно заканчивалось тем, что он понимал, где требуются его руки, иногда разговаривал со смотрителем и переставлял себя туда.

Иногда дварфы делали это сами и молча.

Никто не указывал мастеру и не следил за рабочей силой. Как только дварф заканчивал работу, он шёл пить пиво в Великий Зал, благо Тронхейм всё же не был богат длинными тоннелями, если не считать оловянных шахт. Зато, подойдя к стелле, он видел три фигурки возле проблемного места, уточнял задачу, ставил к тем трём свою и шёл за инструментом. Это так нам нравилось, что даже мастера переставляли свои фигурки из мастерских в Великий Зал, когда приходили. И обратно, когда уходили.

Тронхейм управлял собой сам.

Глава 3. Арнар

Весь хирд Медного Горна находился в Тронхейме, и работы ему хватало. В дальних ходах ещё оставались пауки. Без Матки они превратились в животных, но паук размером с корову — это всё ещё довольно жуткая тварь. Да даже корова размером с корову может неиллюзорно напугать, а тут паук-мутант.

Что тут говорить, Грим, который вёл хирдманов, по сути, стал Хирдоводцем не по прозвищу, а по должности. И как-то так получилось, что Грим перестал сдавать своё копьё при входе в Великий Зал и оно стало чем-то вроде знака его военной власти.

Должности, которые появлялись из-за насущной необходимости, быстро обрастали формальностями и традициями. Мне стали кивать — я в какой-то момент вызверился, что все встречные дварфы норовят поздороваться, а по правилам вежливости на приветствие надлежит ответить основательно и не торопясь. И если к тебе припёрлись один за другим десяток бездельников или даже дварфов со срочными делами, только на рукопожатия можно было полчаса потратить. Принято было обхватить предплечье и некоторое время его сжимать, глядя на бороду пожимаемого.

В общем, я отучил. Это переняли и остальные.

Грим же отучил дварфов даже кивать ему. Причём как он это сделал, оставалось загадкой — он всегда был хмур, но почти никогда не был свиреп. Торв иногда бывал свиреп, но в остальное время был весел и приветлив. И его подолжали приветствовать как обычно.

Хеймары и Торв под руководством Грима зачищали помещения, охраняли проходчиков, сопровождали переселенцев и стояли у выходов. А ещё и они, и все остальные тренировались. Время для тренировок экономили за счёт обустройства жилых залов. Почти двести дварфов по-прежнему спали в общих гостевых галереях рядом с Великим Залом. В ужасной тесноте.

Грим считал, что крепость, однажды потерянная из-за Старого Врага, не должна быть потеряна снова. Особенно из-за обустройства удобных спален. Я с ним соглашался. Но без особого рвения. Кстати, моя спальня уже была устроена.

Однажды у нас накопилось достаточно подсказок, чтобы понять, как погиб Тронхейм.

Я с самого начала был уверен, что Старый Враг проник снизу, через шахты, где добывали олово. Это ведь было логично. Старый Враг жил в глубине. Значит, он поднялся из нижних пещер, устроил резню поднатому по тревоге ополчению у Великого Зала и погнал дварфов вверх.

Но Стур не нашёл там ходов. А недобитые солдаты улья остались в основном в фермах, жилых залах и прочих помещениях.

Каждая дварфийская крепость стремится к совершенству.

Совершенная крепость — это вертикальный, пробитый в камне небоскрёб вокруг защищённой сердцевины из подъёмников и лестниц. Основа — прямая квадратная шахта, уходящая сверху вниз. По ней кранами поднимают клети с грузами и дварфами. Вдоль стен идут лестницы и площадки. От центрального ствола в разные стороны расходятся жилые галереи, мастерские, склады, свеппсалы, гродсалы и всё остальное.

Не очень далеко — мы устаём долго и далеко ходить. Не так сильно, как от ступенек, но всё же. Если для человека отмахать пять километров за час — норма, то у нас на это уйдёт минимум полтора. Потому что мы останавливаемся слегка передохнуть каждые двадцать минут.

Ладно, может, я утрирую, но лишь немного. Если до другой части крепости километров пять и туда не проложены каменные пути, по которым ходят вагонетки, я гарантирую: дварфы, которые там работают, могут месяцами не выбираться в Великий Зал.

Поэтому в идеале — центральный колодец, вокруг которого компактно, удобно и красиво расположены все нужные помещения.

И ни одна крепость так не устроена.

Потому что руда имеет своё мнение о том, как ей залегать в породе. Естественные пустоты тоже возникают без учёта будущей планировки. Вода вообще всё портит. Только вот без неё крепость невозможна.

Поэтому крепости тянутся вдоль жил, расползаются по трещинам, заполняют пещеры и постепенно превращаются в нагромождение помещений, похожее на гроздь картофельных клубней в земле.

А в центре — Великий Зал.

Ну, как в центре. Просто дварфы постепенно начинают считать центром то место, где стоит Великий Зал.

Тронхейм начинался правильно.

Из относительно безопасных тоннелей далеко наверху вниз пробили аккуратную отвесную шахту, красивую своей строгой геометрией. Тут понимать надо. Идеально ровная и прямая, как брусок. С чёткими прямыми углами. Не просто приятная глазу любого дварфа — она вызывает чувство, как от кружки хорошего пива.

Вкусное удовлетворение.

Ладно, я увлёкся восторгами, но это почти трёхсотметровое произведение искусства заслуживает восхищения.

А, вам не понять.

В центре поднимают грузы, в стенах спиралью идут вверх лестничные пролёты, с площадками для отдыха и установки подъёмных механизмов каждые двадцать метров.

Как же она красива...

Примерно на середине пути её строители почуяли пустоту.

Это дварфийская фишка. Камень иначе отдаёт удар, воздух движется через крохотные трещины, стены становятся влажнее. Впрочем, я просто подыскиваю правдоподобные объяснения — дварфы просто почуяли, что в той стороне есть пустоты.

Они пробили разведочный тоннель и нашли русло маленькой подземной речки. Почти ручья. Вода промыла в породе цепочку пещер, соединённых узкими ходами.

Разумеется, дварфы использовали их. Зачем вырубать помещение целиком, если боги уже выбрали большую часть камня? Это сэкономило кучу труда. Годы, если не десятилетия.

Они успели кое-где выровнять полы, устроить фермы. Не сразу, разумеется: сначала пришлось тщательно зачистить пещеры от той живности, что там была. Тем более что в нескольких местах эти пещеры соединялись проломами и трещинами с большой каверной.

Тронхейм почти мгновенно отрастил себе жилые галереи, гродсалы и свеппсалы. Ручей заключили в аккуратные каменные желоба и поставили водяные мельницы.

Так рядом с прямым стволом выросла неровная гроздь помещений. Она спускалась всё ниже. В самом низу построили Великий Зал — возле места, где ручей вытекал из крепости и впадал в подземную речку покрупнее. Его отвели в другую сторону, а бывшее русло превратили в потайной выход.

Тот самый узкий ход, по которому мы попали в Тронхейм.

А центральная шахта продолжалась дальше. Намного глубже Великого Зала. Потом она упиралась в особенно твёрдую породу и рассыпалась на несколько рудных штолен, где добывали олово.

Когда мы нанесли на стеллу все найденные паучьи норы, стало очевидно: Старый Враг пришёл не снизу. Первые пауки проникли в естественные пустоты возле центральной шахты.

Наверное, это были разведчики. Дварфы обнаружили их и поступили как обычно: попытались завалить опасные ходы, отсечь заражённые помещения, собрать хирд и всё зачистить.

Но Старый Враг уже понял устройство крепости.

Пауки быстро нашли центральную шахту. Прогрызли к ней несколько ходов, ворвались сразу на разных уровнях и перекрыли дорогу наверх. Защитники Тронхейма оказались отрезаны.

Поэтому они отступали вниз.

Стур нашёл множество паучьих нор, пробитых в обход дверей, укреплений и узких мест. Некоторые проходили всего в нескольких шагах от старых оборонительных рубежей. Дварфы готовились держать тоннель, а пауки прогрызали стену и выходили у них за спиной.

Старый Враг был умён. Или, как предположил Грим, узнал многое от тех, кого смог взять живыми.

Защитники Тронхейма не собирались умирать. Они последовательно удерживали рубеж за рубежом, давая женщинам и детям время спуститься к Великому Залу, пройти через потайной выход и уйти достаточно далеко. Потом хирд должен был отступить следом, завалить ход и покинуть крепость.

Хороший план.

Но потайной выход был узким. Я помнил его. Там нам приходилось идти гуськом. Чтобы через него прошли все женщины, дети, раненые и старики, требовалось много времени. И защитники это время им дали. Мы нашли их последний рубеж. Затянутый паутиной пол и обломки щитов и доспехов, всё ещё покрывающие остатки костей. Старый Враг снова оказался хитрее. В какой-то момент кто-то завалил русло ручья. Вода поднялась, затопила нижние помещения и скрыла потайной выход.

Трудно сказать, почему так случилось. Может, основные силы хирда уже оказались окружены и не могли отступить. А может быть, Хирдоводец Тронхейма опасался, что пауки организуют преследование. Матка могла не сразу разобраться, что часть добычи ушла, если залить нижние помещения водой, скрыть запахи и заставить её тварей искать выход среди затопленных тоннелей.

Не думаю, что к тому времени у него оставалось достаточно бойцов. Судя по жилым галереям, жителей здесь не могло быть больше двухсот. Это около сорока взрослых мужчин.

Хотя... Нас сейчас примерно столько же, но бородачей сотни полторы — всё же женщины пока приходят в Тронхейм куда реже.

Судя по всему, позже Старый Враг разобрал завал. Вода ушла, обнажив потайную дверь. Но ход, который она скрывала, пауки так и не обнаружили. Мы долго стояли вокруг стеллы, переговариваясь. И становились всё мрачнее. Старый Враг устроил тут гнездо. Мы убили молодую Матку. Но та тварь, которая когда-то победила наших предшественников, всё ещё была снаружи. Мы знали: они живут долго.

И стенка между цепочкой естественных пещер, ставших частью крепости, и опасной большой каверной, в которой тысячу лет плодился Старый Враг, была тонкой. Стур запечатывал проходы, проделанные пауками, но сама стена в некоторых местах вряд ли превышала десяток метров. Стур некоторое время молча смотрел на макет. Потом ткнул толстым пальцем в центральную шахту.

— Откуда они знали?

Неожиданный вопрос, но мы сразу поняли, о чём он. Откуда первые строители крепости знали, куда копать? Они очень уверенно пробивались к оловянной жиле. Как же они узнали, что она там?

Пока мы смотрели и думали, в зал промелькнула моя жена. Ну, теоретическая. Она смущённо мне улыбнулась, схватила со Стеллы несколько белых камушков, обозначавших съедобных пауков, и отступила в сторону, не торопясь уходить. Я машинально проверил запасы. Пауков оставалось ещё несколько сотен. Всего несколько сотен.

Они были вкусные, хоть и походили на белые резиновые шары с ножками. Скорее всего, дожрём за пару дней. К счастью, в гродсалах уже вылупились первые яйца камнежоров, а прикормку для них мы заказали аж из самого Свартскарда — чтобы точно быть уверенными, что они не заболеют. Оттуда же пригнали пару взрослых и здоровых камнежоров. Их надо будет скормить мелким, чтобы те заразились бактериями, которые живут внутри камнежоров и позволяют им переваривать камень.

Я спросил, как дела с фермами. Стур, который как раз бывал там на днях, начал отвечать. По всему выходило, что полноценно прокормить себя мы пока не можем. Да даже на пиво не хватит. К тому же не было у нас пока мастера-пивовара. Я вспомнил Орма. И тут же отогнал эту мысль.

Пока что старые запасы олова позволяли не только лить в Медном Горне щиты, шлемы и копья, которыми Грим решил вооружить весь свой хирд, но и без труда покупать всё нужное. Торговцы шли в Тронхейм вереницей. Но меня беспокоила наша неавтономность. Разговор плавно перетёк на насущные проблемы.

Вечером я зашёл в Галерею Памяти. Она оказалась коротенькой. Всего четыре барельефа. Два незаконченных. На третьем резчик успел лишь наметить общие линии, а на четвёртом из камня выступали лица без глаз и бород. Пришлось долго счищать паутину, грязь и засохшую слизь. Работа неприятная. Я машинально оценил качество резьбы и решил, что мастер не уступал в искусстве даже моему отцу и немного превосходил меня. Это оказалось болезненным осознанием.

Немедленно захотелось сесть и сделать не хуже, будто кто-то дёргал меня за бороду. Я добавил огня на нашлемном фонаре: хоть Великий Зал и находился за поворотом, тут было темно. Вот так. Однажды ты высекаешь историю своего народа. Через сто лет какой-то дварф отскребает от неё паучье дерьмо лопаткой из похожей на резину грибнины. В этом было что-то очень грустное. И величественное.

Я немного постоял молча.

Только под одним из законченных барельефов был текст:

«Агнар Стожар вывел из Фейтхолла сто сорок два долгоборода, восемьдесят шесть женщин и пятьдесят три короткоборода. Мы взяли пищи на два года, инструменты, семена толстошлемников и свет своих богов. Если олово окажется бедным, мы вернёмся. Если дорога закроется, Фейтхолл сохранит наши имена. Олово найдено. Жилы богаты. Мы заложили Тронхейм».

Теперь я знал, как называется эта крепость. Надо будет рассказать остальным. И спросить у Торва, как зовут мою будущую жену. Я опять забыл её имя, и сегодня было неловко, когда она принесла мне еду. Но откуда Агнар знал, где искать олово, текст не объяснял.

Объяснение через пару дней пришло само. Его привёл нам один знакомый свартскардец.

Хродваль из Мокробородов. Тот самый, что приходил в Медный Горн и диктовал условия Свартскарда моему отцу. Теперь он и трое его сопровождающих были одеты в хорошую, дорогую одежду, которая и близко не могла сравниться с роскошью бронзовых доспехов, в которых он явился в прошлый раз. Его вид показался мне весьма удивительным: честно говоря, я как-то не думал, что бывают свартскардцы без брони. Но ещё удивительнее было то, что он пришёл из тоннелей, ведущих со стороны Фейтхолла. А ещё с ним был старый Резчик Памяти по имени Хальв.

Хальв, похоже, был слегка безумен. Он был одет в настоящие обноски. Ладно, добротно залатанные, но всё же очень старые и покрытые заплатками. Впрочем, инструменты у него были неплохи. Не роскошны, но хороши. Однако дело было не в этом, а в том, что он говорил странно. Как будто белым стихом.

У меня это вызывало странное чувство иронии. Я усмехался и переглядывался с остальными. Но Хродваль и другие свартскардцы слушали его со странной серьёзностью. Напоив их пивом и соблюдя все законы гостеприимства, мы, а точнее Торв, начали было осторожные расспросы, но Хродваль сослался на усталость. Что и говорить, старый резчик Хальв и вовсе сомлел и уснул прямо за столом. Когда свартскардцы ушли, к нам подсел торговец, пришедший вместе с ними.

— Я иду с ними от самого Фейтхолла. И если вы скупите все мои товары по хорошей цене, я расскажу вам историю этих бород с самого начала! — сказал дварф с лицом, удивительно похожим на человеческое.

— Два дварфа за одним столом не могут смотреть на кружку с одной стороны. Так и два дварфа по-разному видят то, какую цену можно назвать честной, — тут же ответил ему Стур. — Разве что ты сначала расскажешь нам всё, что знаешь. И тогда может так статься, что твой товар станет в наших глазах сильно нужнее. И прежде чем ответишь, подумай: я ведь даже не спросил, что ты принёс в Тронхейм.

— Я принёс шесть больших листов одёжного материала, — вздохнул торговец. — Хорошего, фейтхолльского! Выменял их за бочонок яиц камнежоров из самого Кальдватн-хейма. Мне привезли его морем!

Я понятия не имел, что всё это значит. Зато Торв понимал расклады. Он запрокинул голову, беззвучно расхохотавшись:

— Ты опоздал с камнежорами: болезнь почти победили. И хоть некоторые говорят, что это проделки эльфов, это не мешает всем покупать у этих жердей их одёжный материал.

Собственно, сам Торв был тому ярким примером.

— А фейтхолльский материал слишком дорог для простых хеймаров, но уступает эльфийскому товару. Ты не сможешь хорошо продать его по эту сторону от Кхар-Дуна. Тебе придётся идти в Эйдскель, а может, и дальше — в Свартскард.

Торговец тяжело вздохнул.

— Думаю, нам всё равно следует делать запасы, — вступил я. — Расскажи же, как так случилось, что хирдоводец Свартскарда ходит фейтхолльскими тоннелями и всё ещё жив?

— Он был в паломничестве к Оракулу. Конечно, попадись он Берну Одноглазому, это могло бы его и не спасти. Он прошёл через Раудмаль, а седобороды Раудмаля давно ищут мира со Свартскардом, хоть и кричат о войне и мести перед каждым глотком пива, — хмыкнул торговец.

Он расстроился из-за упущенной выгоды и хотел в ответ уязвить Торва. Немного подумав, добавил:

— И он не хирдоводец, а командует одним из братств. Их войско делится на братства, если ты не знал.

— Не знал, — легко согласился Торв, пропустив мимо ушей довольно хамский тон торговца. — Расскажи же мне!

Торговец вдруг заметил кружку Торва. Её размеры его озадачили, но досада от упущенной выгоды не дала задуматься надолго. Он хохотнул:

— А ты горазд пить! Вот уж верно говорят: всем дварфам боги дают равные дары, да только у некоторых они идут в разум и мастерство, а некоторым достаются лишь рост да брюхо!

Торговец приложился к своей кружке. Торв успел показать нам успокаивающий знак, потому как Грим уже начал вставать, чтобы поставить наглого попрошайку на место. Убедившись, что Грим сел, Торв снова повернулся к торговцу и улыбнулся ему глупо и радушно. А потом подлил пива из своей кружки.

Ну да, я ввёл нормы пива для гостей. А то не напасёшься: каждый бочонок нам доставляли издалека на горбах носильщиков.

Торговец заметно оттаял.

— Так уж у них заведено, что они делят хирд на братства по сорок восемь человек. Так, чтобы можно было построить их глубиной в четыре ряда: два впереди со щитами и два с длинным оружием или арбалетами. Можно и в восемь, если предстоит биться в узком месте. А ходят они и вовсе по двое или по четыре. Как ни сложи, каждый раз получается удобно. Внутри братства есть главный среди двух, среди четырёх, среди двенадцати и среди двадцати четырёх. Потому и говорят, что каждый свартскардец — и подмастерье, и мастер.

— Это интересно, — пробормотал Грим.

— Ты удивительно сведущ, — искренне удивился я.

— Я умею слушать и замечать, — с несвойственным дварфу самодовольством заявил торговец.

— Я куплю твой товар. Что ты хочешь? — спросил я.

— Олова! С ладонь, — рявкнул он.

Он был трезвее, чем хотел казаться. Торв фыркнул.

— Пока ты наговорил на палец, — сказал я.

Понятия не имею, сколько его барахло стоило на самом деле, но прикинул, что надо предложить сильно меньше, чтобы потом было куда уступать. Торв удивлённо посмотрел на меня, а торговец не удержал довольной улыбки.

— Но ты так и не рассказал, как Хродваль оказался здесь почти один и без доспехов, — заторопился я.

— Я встретил его в Фейтхолле, но одну и ту же историю мне рассказали несколько разных бород. Эту часть я перескажу с чужих слов. Но то, что произошло в Фейтхолле, я видел сам, и за эту часть моей истории могу поручиться.

Глава 4. Хирдоводец

Торговец отхлебнул пива и оглядел нас странным взглядом: смотрел не на бороды, а прямо в глаза. Эльфийский взгляд. Он нравился мне всё меньше. Я вот, например, случайно поймав чужой прямой взгляд, разве что не вздрагивал, но пугался и опускал глаза. Если только не собирался убить того, на кого смотрел.

— Свартскард, как говорят, — и тут уж я и вовсе слушаю каверну из далёкого тоннеля, — потерял слишком много своих аристос и оттого пал духом. Так ли это, сказать трудно. Но все знают, что они запросили мира и Дорн Меднорук дал им его вопреки Берну Одноглазому. Впрочем, и Фейтхолл устал воевать, так что, как бы Одноглазый ни хотел сражаться дальше, за ним пошла едва сотня бород. Остальные разошлись по своим делам.

Торговец умолк, чтобы передохнуть и отпить пива.

— Как тебя зовут и откуда ты? — спросил Стур. И тоже пристально посмотрел торговцу в глаза.

— Манги, — ответил тот после едва заметной заминки. — Иду из Фейтхолла.

— Но вы хотите слушать про меня или про Хродваля из Свартскарда? — не став ждать ответа, продолжил он. — Ведь именно он, как говорят, среди всех свартскардцев ловчее прочих владеет оружием, которое многие недооценивают.

— Каким? — живо заинтересовался Торв.

— Словом, — хохотнул Манги. — Так уж случилось, что он взял больше крепостей, чем любой из арнаров Свартскарда, хотя сам он не арнар. Среди них и Медный Горн.

Манги оглядел нас.

— Пожалуй, это больше, чем можно сделать одним копьём, — неожиданно сказал Грим. — И не заливая камень кровью дварфов. Должно быть, и мне следует потренироваться с таким оружием.

Манги кивнул и продолжил:

— Надо ли говорить, что для заключения мира Свартскард послал именно его? Поскольку Свартскард враждует ещё и с Раудмалем, условием мира с Фейтхоллом стал мир с Раудмалем. Потому Хродваль отправился и туда. И, конечно же, не мог не посетить Оракула в Семидесятидвухвратной цитадели.

Манги помолчал, отпил пива и придвинулся к нам.

— Конечно, его вопрос никто прочесть не смог. Но жрец Оракула прочёл ответ громко, словно хотел, чтобы его услышали все. И знаете, каков был ответ?

Манги откинулся на лавке и снова приложился к кружке, явно наслаждаясь нашей заинтересованностью.

— Мне отчего-то кажется, там было сказано, чтобы Скьель попросил Торва бить некоего Манги об стену, пока тот не начнёт рассказывать нормально! — рявкнул я.

Забавно. Похоже, я быстро и легко привык к уважению по умолчанию. А ещё меня дико бесила идиотская манера Манги. Он всего лишь манипулировал нашим вниманием, ровно настолько, чтобы поддерживать интерес. Благодаря прошлому, человеческому опыту я это видел, и меня раздражало, как хорошо его приёмы работают на моих друзьях.

Разве что Стур не сидел, раскрыв рот, как Браск, даже забыв отпивать пиво. Он был собран и смотрел на Манги с подозрением. Я сказал бы «нескрываемым», будь Стур человеком. Но дварфы редко умеют скрывать эмоции, разве что отвернувшись.

Мою грубость Манги пропустил мимо ушей, хотя многие на его месте уже полезли бы в драку. Вместо этого он запрокинул голову, изображая беззвучный хохот, но лишь обозначил его и тут же продекламировал:

Проси у Фейтхолла хирдоводца,

прими того, кого дадут.

Не державший щита удержит хирд.

Того, кто боя не видел никогда,

Свартскард сильнейшим назовёт.

Мы задумались. Звучало… парадоксально.

— Похоже на слова Оракула, — обронил Стур.

— И если всё это я рассказал вам со слов других, то теперь скажу о том, что видел сам, — зачастил Манги.

Он снова откинулся на скамье, ожидая нашего внимания, но наткнулся на мой прямой, полный бешенства взгляд и тут же продолжил:

— Случилось так, что я по торговым делам оказался в Малом чертоге. Он находится неподалёку от Великого Зала Фейтхолла. Дорн Меднорук с другими уважаемыми дварфами решал текущие дела…

— Малый чертог? — нахмурился Грим ещё сильнее обычного.

— Потом. Пусть договорит, — сказал Торв.

Он по-прежнему улыбался, но напряжённость позы выдавала его сосредоточенность. Забавно: меня по-прежнему легко обмануть выражением лица, но благодаря долгим упражнениям с оружием я начал понемногу читать язык тела.

— Вокруг Малого чертога много тоннелей с барельефами, изображающими славные деяния Фейтхолла. Трудно их сейчас назвать тоннелями… Там же работал Резчик Памяти по имени Хальв. Я увидел его, когда проходил мимо, и, должен сказать, поразился разнице между тем, насколько хороши его инструменты и насколько плоха одежда. Вся в заплатах… Так вот, этот Хальв накричал и даже ударил одного из детей, которые бегали среди барельефов. Соглашусь, бегать там неподобающе, но и поступок Хальва, как по мне, был излишне суров.

Одним из этих детей оказался маленький сын Дорна Меднорука, да и остальные были детьми уважаемых дварфов из Совета Фейтхолла. И потому, когда они, рыдая, вбежали в Малый чертог и принялись кричать, что на них напали, Дорн немедленно вскочил и велел поймать преступника, толком не разобравшись в произошедшем.

Когда Хальв предстал перед Советом и рассказал, как всё было, стало ясно, что дело меньше камня в сапоге. Да и сам Хальв не выглядел особо страшным. Он приволакивал ногу, а ростом едва доставал мне до плеча. Вокруг, однако, стояли многие. Да и, как мне потом шепнули, случалось, что из Фейтхолла изгоняли и за меньшее.

Правда, Хальв был дварфом во всех отношениях… неприятным.

Манги глянул на меня, потом на остальных.

— Но всё же он был Резчиком Памяти, да вдобавок одним из последних. В Фейтхолле нынче вошло в обычай, чтобы за Галереями Памяти следили жрецы. И оттого нет у Резчиков Памяти прежнего уважения. То есть есть, но не у Дорна. Думаю, быть бы Хальву изгнанным: стоял он прямо, смотрел Дорну Меднорук прямо в бороду и говорил смело. Даже обвинял его и требовал наказать детей за их детскую живость. Но Дорн Меднорук не зря слывёт дварфом, у которого на каждый тоннель по три плана. Он вдруг кивнул и сказал Хальву, что обдумает его слова.

А спустя пять дней, когда Хродваль из Свартскарда вернулся из Раудмаля, заключив мир и привезя слова Оракула, Меднорук указал именно на Хальва.

— Берите его, — сказал Меднорук. — Если он, конечно, согласится.

Случилось так, что и при этой встрече я был. И видел, как свартскардцы упёрлись носами в бороды, увидев, кого Фейтхолл выбрал им в хирдоводцы.

Хальв же, услышав, что от него требуется, вдруг выпрямился, будто даже хромать стал меньше. И хотя одет был, словно короткобород, в старую одежду, какую надевают, когда чистят отводные каналы в родовых залах, заговорил громким и сильным голосом. От этого голоса, помню, в чертоге вдруг стало тихо. Все посмотрели на него.

А сказал Хальв Хромой следующее. И тут уж я помню каждое слово и могу за него поручиться.

Манги снова заговорил нараспев. В этот раз его голос наполнился неожиданной глубиной и какой-то дикостью. Он явно подражал манере Хальва:

— Взгляд поднимите, сыны пятиглавого, медью богатого града, Свартскарда, Драгнуром рождённого, бронзой одетого грозно! Там, где в утробе горы медь самородная глухо алеет, там, где олово спит, серебро томится во мраке… Знаю: Драгнур, добычи владыка, проводник по расселинам чёрным, сердце народу вложил, ненасытное к блеску металла. Что же, ведите меня! Принимаю я богов повеленье!

Манги немного подождал, давая нам прочувствовать услышанное, и добавил:

— И он первым вышел из чертога и направился прочь из Фейтхолла. Мне пришлось поторопиться, чтобы не отстать. И хотя вскоре он устал, говорить со свартскардцами не перестал. Поначалу я видел, что только недоумение удерживает их от ярости. Но вскоре Хальв уже говорил с Хродвалем, а Хродваль смотрел ему в бороду.

Манги снова откинулся на скамье, внимательно осматривая наши лица и оценивая реакцию.

— Это не стоит и ногтя олова, — сказал Торв.

Торговец тут же принялся торговаться, наседая, и наверняка выбил бы из меня обещанное олово, если бы Стур вдруг не начал расспрашивать, откуда Манги родом. Тот пытался отговориться, но всё же вынужден был назвать крепость под названием Носок Скальнира, после чего внезапно вспомнил о неотложных делах и исчез.

— Мне не нравится его борода, — сказал обычно молчаливый и сдержанный Стур, глядя ему вслед. — Вы, может, и не заметили, но мне знакомо, как он произносит некоторые слова и как расставляет их. Уверяю: кем бы он ни был на самом деле, родом он из Кальдватн-хейма. А Носок Скальнира, о котором он говорил, — совсем малая крепость. Там добывают лазурит и тем живут. Не думаю, что в ней наберётся и две сотни бород. Из-за смешного названия о ней многие слышали, а вот встретить выходца оттуда трудно. Нет крепости удачнее, если хочешь солгать о камне своего рода, но не хочешь, чтобы обман когда-нибудь вскрылся.

— Ты ведь хочешь сказать, что он бледный дварф Кальдватн-хейма? — спросил Торв.

Понятие «разведчик» у дварфов не прижилось. Честных дварфов, разведывавших опасные места, называли охотниками. А тех, кто разведывал чужие крепости, — бледными. Как тварей Старого Врага. Термин «Бледный дварф» для шпиона буквально описывал отношение к нему остальных дварфов.

— Странно… — сказал я. — Думаю, ты прав, Стур. Но тогда непонятно, зачем он здесь. Ему следовало остаться Манги, неудачливым торговцем, а не становиться Манги, чью бороду знает даже Совет Тронхейма.

Мы некоторое время молчали, пробуя эти слова на вкус.

Совет Тронхейма.

Мы ведь так толком себя и не узаконили. Но были Советом во всём, кроме названия.

— Что же здесь странного? Он хотел встать в наш ряд, продав нам то, что мы и так вскоре узнали бы, и сойти за соратника, — сказал Грим.

— Но зачем? — спросил Стур. — Что ему с того, что Совет Тронхейма запомнил его бороду?

Мы подумали, но так ни к чему и не пришли.

На следующий день на меня напал Хальв. Я сидел на своём рабочем месте, никого не трогал, и тут выскакивает этот чудак на букву «м» и лезет на меня разве что не с кулаками. Впрочем, несмотря на агрессивное поведение, ничего по-настоящему вызывающего он не сделал. Кулаками не размахивал. Только тыкал в меня пальцем, взмахивал руками и стучал костяшками по шлему, фактически называя меня дураком: камень, мол, на голову упал? Но самого оскорбления вслух не произносил.

Когда прошло первое удивление, я понял, что он побывал в Галерее Памяти Тронхейма и пришёл в ярость от её состояния. А потом ещё узнал, как именно я прочитал надпись под первым и единственным законченным барельефом, и пришёл в ярость снова.

— Кто дал тебе право у мёртвых отнять их единственное «мы»?

Хальв ударил пальцем мне в грудь и продекламировал:

— «Мы возвратимся, коль бедным окажется олово наше! Наши Фейтхолл сохранит имена, если путь нам закроется!» Так говорили они, покидая сияющий город. Ты же прочёл их чужими: «они возвратятся», «их имена». Дважды убил их: сперва не постигнув, потом рассказав это прочим!

— Там сколот нижний ус, — сказал я, дождавшись, пока Хальв наберёт воздуха. — Эту руну можно прочитать и как «они».

— Можно! — рявкнул Хальв. — Если найдёшь её одну на пустом камне! Но в начале сказано: «Мы взяли пищи на два года». В конце сказано: «Мы заложили Тронхейм». Кто посреди надписи сменил того, кто говорит? Камень? Камень не меняет голоса без разделительной руны. Это ты заставил его говорить иначе!

Я мысленно перечитал надпись.

«Мы взяли пищи на два года… Если олово окажется бедным, они вернутся. Если дорога закроется, Фейтхолл сохранит их имена… Мы заложили Тронхейм».

Хальв был прав. Смысл почти не менялся. Что «они вернутся», что «мы вернёмся» — речь шла об одних и тех же дварфах. Но для Резчика Памяти между рассказом о мёртвых и возможностью дать им говорить самим лежала пропасть.

Я поднялся, сложил руки поверх бороды и склонил голову:

— Ты прав, Резчик Памяти. Я прочёл плохо.

Хальв осёкся. Он явно приготовился к оправданиям, спору, а возможно, и к драке. Но спорить было не о чем. Он знал своё ремесло лучше меня.

Наверное, именно тогда он мне и понравился.

— Но я не Резчик Памяти, — добавил я уже чисто по-человечески. — Я всего лишь гравёр.

Хальв снова поднял палец.

— Тот, кто режет руны, но не ведает голоса камня…

— Зато я умею создавать новые.

Палец остановился, не долетев до моего шлема.

— Что?

— Новые руны. Такие, которых раньше не существовало.

Хальв долго смотрел мне в глаза. Потом на руки. Перехватил моё запястье, развернул ладонью вверх и принялся разглядывать пальцы, словно ожидал увидеть на них следы божественного огня.

— Ты создал новую руну?

— Это случалось.

Хальв отпустил мою руку и отступил на шаг. Потом торжественно сложил ладони поверх бороды и склонил голову уже передо мной. я Смустился и сказал:

— Но надпись я всё равно прочёл неправильно. Можешь продолжать ругаться.

Хальв задумался, после чего один раз стукнул меня костяшками по шлему. Уже без прежней ярости.

К этому времени на шум пришли Грим, Торв и Стур. Торв принёс пиво, что окончательно успокоило Резчика Памяти. Мы уселись прямо в мастерской: кто на каменные обрезки, кто на перевёрнутые ящики с инструментами.

— Тогда скажи, — спросил Стур, — откуда Агнар Стожар знал, где искать олово?

Хальв обхватил кружку обеими руками.

— Из Магл-Муга.

Мы переглянулись.

— Из чего? — спросил я.

— Из Старой Кружки, — ответил Хальв. — Вы основали крепость над богатейшей оловянной жилой и не знаете истории Магл-Муга?

Он посмотрел на меня, вспомнил, кто именно прочёл «мы» как «они», и, видимо, решил больше ничему не удивляться.

— Задолго до Агнара охотники Фейтхолла спустились в такую глубину, куда прежде не водили даже самые жадные до камня бороды. Вернулся лишь один. Он принёс чёрные тяжёлые камни, из которых мастера выплавили почти чистое олово. Олова получилось немного. Хватило бы на несколько колец или на маленькую чашу. Но Совет приказал отлить кружку.

— Разумно, — одобрил Торв.

Хальв благодарно кивнул ему и продолжил:

— Олово слишком мягкое. Кружка гнулась в руках и годилась лишь для того, чтобы стоять в Галерее Памяти. Но на её стенках Резчик высек весь путь охотников: спуски, повороты, водные ходы, пустоты и места отдыха. Руны шли вокруг неё по спирали. Чтобы прочитать дорогу, кружку требовалось медленно поворачивать в руках. Каверна, в которую вошли охотники, будто не имела дня. И потому было трудно правильно передать путь, тем более если читать будут всякие дураки.

Он выразительно посмотрел на меня. Я вздохнул:

— Понял.

— Прошли века. Кружка потемнела, покрылась вмятинами и стала Магл-Мугом — Старой Кружкой. Многие считали историю выдумкой. Говорили, что охотник принёс олово с торгового пути или украл его в Свартскарде. Но Агнар Стожар поверил камню и рунам. Он прочёл путь, собрал бороды и пошёл туда, куда указывал Магл-Муг. Но сделал уменее. Он не пошел по опасной большой каверне, он пробил штольню рядом с ней, в теле горы.

— Поэтому они так уверенно пробивались к жиле, — пробормотал Грим.

— Поэтому, — согласился Хальв. — Агнар не знал, что жила окажется богатой. Но он знал, что когда-то дварф уже держал в руках олово, найденное в этих глубинах.

— А где сама кружка? — спросил Торв с внезапным интересом, какого не проявлял даже к оловянной жиле.

— Агнар взял её с собой, — ответил Хальв. — В Фейтхолле остался только барельеф с точной копией рун. Магл-Муг должен быть здесь. В Тронхейме.

Мы снова переглянулись.

Торв медленно поставил свою кружку на пол.

— Вот это, — сказал он, — уже стоит ногтя олова.

— Объясните, — сказал я.

Торв снова поднял свою кружку размером с бочонок и поднёс её к Стелле, изображавшей Тронхейм.

— Вот здесь большая каверна, — сказал он.

— Нет, сдвинь на два пальца левее, — поправил Хальв.

— И она далеко уходит вверх и вниз! — тут же вступил Стур, как будто сам держал в руках кружку с картой. Впрочем, в пространственных спорах он почти всегда оказывался прав.

Вскоре за Хальвом пришли свартскардцы, чтобы забрать своего «хирдоводца». Они не собирались задерживаться. То, что они решили идти в Свартскард через Тронхейм и Медный Горн, объяснялось просто: они опасались встретить Берна Одноглазого, который не признал мира между Фейтхоллом и Свартскардом. Он вполне мог их убить, разбив все приличия о камень.

Стур поблагодарил Хальва и подарил ему на память лист фейтхолльского одёжного материала.

— Теперь я нашёл другой шатающийся камень, — сказал он, когда они ушли. — Отчего же Старый Враг напал не со стороны каверны Магл-Муг?

— Так может пришло время сходить и посветить? — сказал Грим.

Глава 5. Дверь

Отчего же Старый Враг напал не со стороны каверны, к которой привёл Магл-Муг? Ответ на этот вопрос я искал у богов. Впрочем, не только на этот.

Большую часть времени я проводил на «священной половине» Великого Зала — то есть в отделённой массивными колоннами его части со статуями богов. Она, впрочем, была не особенно священной и никак не тянула на половину, но называли её именно так. Главное, там были статуи богов. Поэтому я решил повторить приём с посещением богов во сне.

Чем Тронхейм хуже Семидесятидвухвратной цитадели?

Ладно, много чем. Семидесятидвухвратная цитадель явно была местом особенным. В конце концов, именно там стоял Оракул. Но и я не самый простой дварф.

После работы по организации крепости, в которой я нашёл неожиданное очарование, я просто для души рисовал руны. Как таксист, который после смены идёт таксовать. Для души. И только самые сложные руны.

Честно говоря, я уверен, что у дварфов что-то не так с мелкой моторикой рук. Хотя наоборот. Это у людей что-то не так, а у нас как раз всё правильно устроено. Мне невероятно легко давались вещи, которые, будучи человеком, я бы сделать не смог.

Например, чисто по-человечески я иногда в задумчивости вертел в пальцах крейцмейсель. Это такая похожая на маленькое копьё штучка — мой любимый инструмент для резьбы по меди. Очень человеческая привычка, принесённая из прошлой жизни. Нормальный дварф инструментом не балуется.

Так вот, вскоре я научился вытворять с ним настоящие цирковые номера — хоть представления давай. И крутил его между пальцами, и ловкими толчками подбрасывал так, что казалось, будто он меняет наконечник с одного конца на другой, и перекидывал вокруг кисти… И всё это при том, что пальцы у меня по толщине объективно мало уступали сарделькам.

Конечно, так могли далеко не все. Но многие. По крайней мере, подмастерья, приносившие мне материалы, очень быстро смогли повторить все мои приёмчики и выдумать новые.

Да, теперь у нас появились и другие мастера из Раудмаля — искусные резчики, которых, кроме сборки автоматона, занять было особенно нечем. При этом они создавали заметную нагрузку на снабжение Тронхейма. Вместе с шестьюдесятью четырьмя хеймарами Грима ещё три десятка мастеров составляли примерно треть всех взрослых мужчин крепости и почти не участвовали в работах, от которых зависело наше повседневное выживание.

Если не считать сбора урожая каждые две недели. Это был освящённый веками обычай, и на сбор выходили все. Даже я.

Фермы уже давали достаточно, чтобы четыре сотни взрослых дварфов и несколько десятков детей могли не только прожить, но и понемногу откладывать еду про запас. Честно говоря, даже сорока дварфов на добыче олова хватало с головой, чтобы через Медный Горн выменивать всё остальное необходимое.

Другое дело, что очень быстро захотелось того, что было совсем не обязательно.

Но хотелось.

Например, к нам пришёл торговец и рассказал, что знает где взять совсем недорого лазурит. Красивый синий камень, которым иногда отделывали кружки. Но по названной им цене можно было купить столько, что хватило бы облицевать весь Великий Зал.

Правда, крепость Носок Скальнира, где его добывали, находился далековато — чуть больше двух недель пути. Дорога шла по относительно безопасным тоннелям, но пол там был далеко не самым ровным. Двадцать-тридцать дварфов с тачками за дорогу туда и обратно сожрут раза в три больше еды, чем смогут увезти.

Ладно, возможно, не в три, а в полтора. Я ещё не очень хорошо умел считать караваны.

Сути это не меняло. Единственным разумным вариантом оставался длинный путь через несколько лежавших поблизости крепостей, причём по довольно замысловатой траектории. А далеко не в каждой крепости были готовы кормить дармоедов, которые везут товар на продажу куда-то дальше. Значит, часть груза пришлось бы распродавать по дороге.

Правда, в обычаях Фейтхолла был вариант проложить новый путь по подземной реке. Я помнил, как в мы в Медном Горне строили какие-то плоты и тащили их вдоль берега, точно бурлаки. Нечто очень похожее мы уже видели в Свартскарде.

Надо сказать, относительно безопасные дороги почти всегда тянулись по руслам подземных рек, за сотни лет проточивших в горе пещеры. Даже ход, по которому мы пришли в Тронхейм и который до сих пор оставался основным, поскольку вертикальную шахту ещё не ввели в строй, когда-то был таким руслом. А что, если и нам построить баржу? Правда, грибнины у нас было очень мало, а напрямую торговать с Фейтхоллом оказалось затруднительно. В общем, в последнее время меня занимали в основном вопросы логистики.

Стур внезапно предложил переселить к нам несколько родов из самого Кальдватн-хейма, того самого, о котором он упоминал после разговора с подозрительным Манги. Стур уверял — ну, по-дварфийски уверял. Сказал: «Я уверен». По его словам, там легко найдутся роды числом в сотню бород и несколько сотен безбородых, которые хоть завтра отправятся в путь, прослышав, что где-то стоит сытая крепость, в которой есть что добывать и где жить.

Пока мы решили не торопиться.

Бывшие естественные пещеры стараниями Грима и его хеймаров были в основном зачищены от остатков тварей Старого Врага. Но теперь мы вплотную столкнулись с другой проблемой: многочисленными проходами, ведущими из них в Большую Каверну. Оттуда то и дело просачивались то прыгунки, то ползуны. Но опаснее всего оказались, конечно, каменные пчёлы.

Здоровенные твари, больше похожие на чёрно-золотых ос размером с кошку, так и норовили поставить улей в любом тёмном углу. Впрочем, освещённых углов они тоже не стеснялись. Грим мрачно рассказал, что знал крепость, в которой пришлось заложить чуть ли не треть всех помещений, потому что дварфы так и не смогли очистить от каменных пчёл старые выработки и жилые галереи.

По моим ощущениям, дварфы были чрезвычайно устойчивы к яду. Человека даже один укол такого жала наверняка убил бы, а они могли пережить десяток. Правда, всё равно распухали, становились похожими на шарпеев и на пару недель теряли работоспособность.

Спасали нас две вещи. Во-первых, среди бородатых и безбородых обнаружилось немало тех, кто умел метко бросать камни. Сбитая каменная пчела становилась лёгкой добычей и, как выяснилось, даже считалась деликатесом. Во-вторых, у хеймаров Грима было много хороших доспехов. Они спасали не всегда — твари умудрялись находить слабые места и просовывать тонкие жала в самые узкие зазоры, — но всё же сильно помогали.

Так у нас началась небольшая пчелиная война. По её итогам мы отвоевали Верхние пещеры, где уже были начерно распланированы и начали вырубаться родовые галереи, а все найденные проходы в Большую Каверну запечатали стенами. Стены складывали из блоков прочного камня, скрепляя специально купленным клеем из ферментированного в пиве хитина.

Прочным, как суперклей.

Долго думали, что делать с каменным мёдом. Есть его просто так было можно.

Но тяжело.

Даже дварфам.

Каменные пчёлы, очевидно, были хищниками и делали мёд из плоти. Его дымный, насыщенный и солёный вкус был… своеобразным. Хотя попадалось в нём и немного сладкого вещества. Возможно, для личинок или для дварфов в голодное время это считалось превосходной пищей, но обычно каменный мёд использовали для особых сортов пива. Например, такого, какое нам выдали перед первой вылазкой за грибниной.

Как же давно это было.

Однако пивоварни у нас не имелось, и, честно говоря, в ближайшее время я не собирался её строить. Обычно ферма толстошлемников и пивоварня были первым, что закладывали в новой крепости. Если, конечно, не считать добычи того, ради чего эту крепость вообще основали. Но торговля пока полностью обеспечивала нас пивом, а ни мастера-пивовара, ни свободных рук у нас не было.

Так решил не только я. Мы не нашли никаких следов того, что первые обитатели Тронхейма успели заложить собственную пивоварню.

Поэтому мы накопили запасов пива на три месяца. Случись что, за это время успеем построить пивоварню и начать гнать обычное пиво.

Правда, полный цикл ферментации занимал около трёх месяцев...

Значит, надо накопить на шесть.

Да, точно, боги.

После работы я наносил новую руну на деталь будущего автоматона и со спокойным сердцем засыпал прямо на верстаке. Эйра, моя будущая жена, и её сестра, явно целившаяся на Стура, следили, чтобы я хотя бы иногда ел. Они постоянно приходили в наш штаб, а если обнаруживали меня спящим за работой, отволакивали на кровать, снимали доспехи и сапоги и оставляли досыпать.

Поскольку они были дварфийками, однажды усвоенный алгоритм — нести тело к кровати, а не кровать к телу — оставался нерушимым. Поэтому кровать я поочерёдно переставлял то к одной статуе, то к другой.

Пока безрезультатно. Никто из богов мне не отвечал. Но я не сдавался. Я же дварф.

Так шли дни, пока Стур внезапно не нашёл ещё один проход. Вопреки ожиданиям, он обнаружился не в одной из бывших естественных пещер, а в центральной шахте — у самого её верха.

Я узнал об этом штатно, как и полагается арнару: из донесения запыхавшегося короткоборода.

— Стур поднялся почти до самого верха шахты. Там дверь. С целой входной группой.

Дальше он посыпал меня какими-то проходческими и камнерезными терминами, отхлебнул пива и сорвался обратно.

В принципе, я мог спокойно подождать, пока придёт сам Стур. Или Грим, которого наверняка позовут оценить опасность. Или Браск, занятый в шахте сооружением лифтовой системы. А скорее, все трое. И всё мне расскажут. Но в тот конкретный день ситуация в штабе была сложная.

Я находился в осаде.

Всё началось с того, что вечером, когда я корпел над очередной руной, Эйра рассказала мне: Стур, оказывается, не собирался жениться на её сестре. Сначала я не особенно вслушивался, но возмущение в её голосе заставило меня вникнуть. Я даже перестал работать и поднял на неё глаза.

— А они что же… уже сошлись наедине? — удивился я.

И почувствовал лёгкую зависть.

Нельзя сказать, что дварфы были особенно стеснительны в таком деле, как продолжение рода. Все живут довольно тесно, всё у всех на виду. Но соблюдение приличий и ритуалов — совсем другое дело. Вот у нас с Эйрой вроде бы всё шло хорошо, но она меня ещё ни разу даже за бороду не держала. Это не эвфемизм, а признак доверительных отношений.

Я с интересом посмотрел на руки Эйры, сложенные на груди.

И на то, что находилось за ними.

— Что же ты за мысли держишь в голове о моей семье, Скьель Модринсон, раз говоришь такое?

Дальнейший разговор я запомнил плохо. Если вкратце, я в основном молчал и этим сделал всё только хуже. С моей точки зрения, ничего особенного не произошло: Стур просто понял, что сестра Эйры вознамерилась женить его на себе, и вежливо отказал.

Но Эйра считала, что он поступил ужасно. Как мне умудрились донести другие женщины, внезапно зачастившие в мой штаб по самым разным делам, того же мнения придерживались вообще все приличные дварфы. Стур должен был либо понести наказание, либо…

Я, честно говоря, так и не понял, чего они хотели.

Впрочем, строго говоря, даже я откуда-то знал, что Стура уже застолбили в мужья, и даже знал кто. Так что в некотором смысле в том, чтобы вот так обманывать чужие ожидания, действительно было что-то неприличное. Не по-дварфийски как-то.

И хотя от всех этих расстроенных чувств я уже не находил себе места, я собрался и спокойно всё обдумал. Я Стуру не отец, а Эйре не сваха. Так ей и сказал. Возможно, несколько дав волю нервам. Вопреки ожиданиям, она затихла и не стала перечить. Просто смотрела… Ну… Так.

Жалобно.

А на следующий день я и обнаружил себя в осаде. Эйра по-прежнему приносила еду и следила за порядком, но делала это с таким лицом… А потом она взяла и поправила лежавший на верстаке мой штихель. Просто коснулась его пальцем.

Я уверен: он и до этого лежал идеально.

Это мой любимый.

Ладно, один из любимых. Но это мамин подарок. Я помнил царапинку на его рукояти, сделанной из дедушкиной бедренной кости. Она очень удобно ложилась в…

Неважно.

У меня сердце пропустило удар. Я не знал, что сказать. Но, когда короткобород принёс новость, молча встал. Эйра была неподалёку и по-прежнему делала то самое лицо, от которого мне становилось стыдно. Я собрался, тщательно сложил в походный набор все любимые инструменты, взял свою боевую кирку и отправился к шахте.

Моё необязательное личное присутствие стало неизбежным.

Так уж случилось, что я решил подняться не напрямую по шахте, а пройти через жилые и складские помещения. Заодно посмотреть, как там идут дела. Дела шли хорошо. Я заглянул на ферму, где на вырубленных вдоль коридоров каменных полках зрели толстошлемники. Но там я бывал регулярно, поэтому ничего особенно интересного не увидел.

Поднявшись по сравнительно отлогим — но зато без ступенек! — пандусам и то и дело пропуская мимо себя торопящихся с тачками короткобородов, я миновал окрестности Великого Зала, представлявшие собой настоящий лабиринт.

Не потому, что там находилось особенно много помещений. Кроме многочисленных проходов, здесь были лишь несколько жилых покоев, оставшихся в наследство от прежних обитателей. В том числе мои. Покои оказались огромными, с потолками в полтора дварфийских роста и даже с проведённой водой. Но я там всё равно почти не бывал: от такого простора на меня нападали приступы одиночества.

Стены уже были покрыты гравировкой, а в них росли дикие синие кристаллы, дававшие достаточно света даже без фонарей. Таких покоев было ещё несколько, в каждом около десятка комнат, если считать вместе с небольшой баней и кухней. Всё это явно выдавало в основателях Тронхейма выходцев из Фейтхолла. В Медном Горне ничего подобного не было. Вернее, роскошь имелась, но всё же внутри отдельных родовых галерей, а здесь всё было рассчитано от силы на пять семей.

Впрочем, возможно, только для начала.

Недалеко от Великого Зала начинались участки влажной породы. Толстошлемники требовательны к воде, поэтому это было идеальное место для фермы. Хотя воду при желании можно подвести и к обычной породе…

Тут надо понимать, что никакой «обычной» породы на самом деле не существовало. Большая часть местного мира, похоже, состояла из камня, который я называл относительно мягким. Он легко поддавался инструменту, и именно в нём дварфы обычно строили крепости. Возможно, кто-нибудь более сведущий назвал бы его вулканическим туфом или нашёл другой аналог из моего прежнего мира.

Встречались и сравнительно твёрдые породы, как я подозревал, близкие к нашему граниту. Эйдскель как раз был крепостью, построенной среди такого камня, и считался знаменитым на все хеймы долгостроем. Тоннель, в котором могли разойтись два дварфа, усилиями сотни проходчиков удлинялся всего на сто шагов в год.

Это очень мало.

В обычном камне за то же время дварфы пробили бы целый километр. То есть больше полутора тысяч дварфийских шагов. Поэтому свойства породы имели значение.

Кроме того, камень различался не только влажностью, зависевшей от подземных источников и близости рек, но и рыхлостью. Порода часто была пористой. Помимо огромных каверн, в ней встречались пустоты самого разного размера, соединённые узкими проходами: от пузырей величиной с кулак до здоровенных гротов. Такие участки следовало тщательно исследовать.

Наличие многочисленных пустот размером с дварфа или комнату в хрущёвке зачастую вообще делало возможной проходку: в них складывали выбранный камень. В Эйдскеле и Медном Горне имелись тоннели, выходившие за пределы крепости, где через защищённые шлюзы пустую породу просто ссыпали наружу.

Нередко попадались и пространства с целой сетью полостей, растянувшихся на сотни метров. Первым строителям Тронхейма посчастливилось наткнуться на целый каскад таких пустот, должно быть оставшихся от древнего речного русла. Но осваивать их приходилось, подстраиваясь под естественные изгибы. Иначе весь выигрыш терялся.

Я прошёл мимо складов, устроенных в сухой пещере, и штабелей оловянной руды, уже готовой к отправке на переплавку в Медный Горн. Затем поднялся на лифте до Верхних пещер и с одобрением отметил, что здесь трудятся несколько десятков дварфов. Они одновременно прокладывали русло будущего канала, который должен был украсить центральную улицу, вырубали в стенах аккуратные каменные блоки и складывали из них внешние секции будущих жилых галерей.

Скоро это место будет ярко освещено и обзаведётся дополнительными потоками воды для санитарных нужд. Их аккуратно спрячут в камне, а вдоль главной улицы поднимутся арки входов с рунами родов по краям.

Ну, как скоро.

По прикидкам одного из моих седобородов, шести десяткам дварфов требовался примерно год. Выигрыш по сравнению с обычной проходкой получался не таким уж большим. Если бы они просто вырубали жилые помещения в сплошной породе, понадобилось бы около семи десятков работников. Зато уже через год здесь можно будет поселить шестьдесят — восемьдесят семей.

Другое дело, что по естественной пещере уже тёк небольшой ручеёк, который можно было развести на разные нужды. А ведь самое трудное под землёй — подвести воду.

Я задумался и остановился. Прибавил огня на фонаре. Один из седобородов, руководивший тут работой, заметив меня, взял мощный ручной фонарь проходчика и ярко осветил пещеру.

По человеческим меркам это было примерно как пытаться осветить не маленькую комнату зажигалкой.

Но мне хватило.

Часть стены была сплошь источена паучьими ходами. И не только ими: сама порода оказалась пористой, от мелких пузырей величиной с кулак до здоровенных гротов.

Первым строителям идея устроить здесь жилые помещения могла показаться удачной. Главное — поставить первые комнаты, а затем поселившиеся семьи смогут по мере необходимости расширять свои галереи, углубляясь в скалу по естественным пустотам.

Но теперь-то было очевидно, что эта стена слишком проницаема, а за ней находилась опасная каверна.

И Старый Враг.

Ведь мы наверняка убили не ту тварь, которая однажды захватила это место. Та, скорее всего, до сих пор была жива и сидела в своём старом логове, заселив пустоты собственным потомством вместо дварфов.

Вот уж действительно Старый Враг.

Мне следовало самому внимательнее осмотреть это место раньше. С тяжёлыми мыслями я двинулся дальше. Но очень скоро мне стало ещё тяжелее: добравшись до шахты, я обнаружил, что на лифте можно подняться всего на два пролёта. Хорошо хоть у подъёмных кранов стояли дварфы и размеренно шагали внутри огромных приводных колёс, поднимая наверх хеймаров Грима.

Я присоединился к ним и обнаружил там Браска, Грима, Стура и, ну конечно же, чудовищно радостного Торва.

Дальше мы продолжили путь пешком. С нами шли несколько короткобородов с тачками. Часть лестницы была снабжена узкими пандусами наподобие рельсов, по которым можно было катить груз. Тачки оказались заполнены бочонками с пивом. Сначала я не понял зачем. Но очень скоро понял.

Силы покидали меня с каждым новым пролётом — вместе с пивом из моей кружки. Мы останавливались на долгий отдых после каждого подъёма примерно на тридцать метров, а пролёты всё не кончались. Даже для человека тридцать метров вверх по ступенькам — это расстояние. Десять этажей. Нам приходилось тяжелее. Вскоре мы начали устраивать короткие привалы на середине пролёта. Потом два привала.

Мы миновали шесть площадок с полуистлевшими и оплетёнными паутиной кранами. Это было чудовищное испытание, о котором я хочу забыть. И там нас встретила дверь. Это было странно. Шахта продолжалась вверх ещё как минимум на сто метров.

Зачем было делать дверь здесь? А главное, вела она в противоположную от каверны сторону.

Что было ещё страннее, дверь едва угадывалась под слоем омерзительной жижи, которая, как мы уже хорошо знали, служила строительным материалом Старому Врагу.

— Будто многоногие хотели запечатать эту дверь понадёжнее, — пробормотал Браск.

Все посмотрели на меня. Я задумался. Понятно, что за дверью могла таиться опасность. И понятно, что, раз уж мы решили остаться здесь жить, нам следовало выяснить, что это за опасность.

Не найдя изъяна в своих рассуждениях, я, как когда-то Грим, решил спросить мнения остальных, по очереди обращаясь к каждому.

— Значит, Старый Враг чего-то опасается. Хотелось бы мне узнать чего, — сказал Грим.

— Мы можем уйти, но тогда всё пиво потеряет для меня вкус, а сам я зачахну от любопытства, — хохотнул Торв.

— Дверь делали дварфы, а запечатывали многоногие, — сказал Стур. — Я хочу знать почему.

— Мы всё равно будем восстанавливать шахту. Глупо не выяснить, что может повлиять на её работу, — рассудил Браск.

— Тогда давайте отдохнём, пополним кружки и посмотрим, что же находится за дверью, — решил я.