Свет во тьме

Глава 1

— Лично для меня брак не стал поводом для разочарования. Мы повзрослели и решили двигать дальше. Мы компенсировали друг другу те пробелы в воспитании которые остались после родительского воспитания, вылечили комплексы. А всему причина любовь. Тебе желаю в первую очередь обрести любовь к себе, — выдыхая, проговорила Валентина Олеговна и устало, поднявшись, облокотилась локтями на спинку стула. Непричёсанные длинные волосы упали на плечи. Когда-то широкое, овальное лицо, которое украшали курносый нос и толстые губы, осунулось и похудело. Как впрочем и она сама, а в молодости была полноватой женщиной высокого роста. Редкие и чёрные волнистые пряди на лбу компенсировали большие, некогда дикие глаза с открытым взглядом, и без того полуприкрытые от усталости. Свет из окна падал на сгорбленную спину, часть лица. Рядом на стуле съёжился парень. И так низкого роста и худощавого телосложения, он казался ещё меньше и тоньше от этого. Короткие, но густые курчавые волосы каштанового цвета со светлыми пёрышками торчали на едва заметной над столом голове, выделяли мелкие глаза. Лицо украшали узкий нос и маленькие губы.

— Не стоит придавать браку излишнюю важность — обретёшь страх и комплексы. Другая сторона медали — у каждого своя шкала боли, но принципы сужают кругозор. Ещё не вечер, ещё проигнорируется татуировка. Кроме того, ты человек с реальными принципами — поэтому не делай себе «напоминалку» о предыдущих неудачных отношениях. А теперь иди, а то твой отец не любит ждать, — улыбнулась женщина, подходя к парню. Ким, ответно улыбнувшись, накинул на плечи рюкзак, получил поддерживающий хлопок по плечу и побежал из квартиры. Очевидные и понятные вещи приходится осмыслять логически, но вряд ли стоит быть столь категоричными. Женщина вновь улыбнулась — всё-таки у неё много мудрости, а у Кима — любви к своему отцу. Скоро начнутся пары — а Буран Алифанов очень трепетно относится к пропускам, и несчастным опоздавшим ещё очень долго придётся ходить к нему домой отрабатывать Н-ки.

***

Ким шагал по весенней улице. Тоже казалось логичным — что им должен заниматься отец. Парень понимал, что был обязан заговорить раньше всех своих сверстников, что должен научиться читать раньше всех остальных детей и раньше других проявить понимание окружающего его мира… Ибо отцу парня — Бурану Алифанову — коллеги намекнули, что на пенсию мог уйти он сам, но не его педагогический и большой жизненный опыт. Только не сказали самому Киму, что преподавать студентам театрального вуза ОБЖ и фехтование будет его папа.

Да, Ким попал и учился на потоке своего отца. Так получилось… Ни в одной педагогической книге не сказано — что должен делать учитель, если прямо под носом, на первой парте возле окна, сидит его сын. Уговаривая Бурана стать к тому же куратором именно в группе №АМ-24-4 специальности 52.05.01 «Актёрское искусство» Дальневосточного государственного института искусств, декан сказал:

— Не отказывайтесь! Это предрассудки. Кто усомнится в вашей объективности?

Буран согласился. И потом два года подряд доказывал ту самую объективность, которую, по словам декана, не могли взять под сомнение. Ким сидел на первой парте потому, что любил сидеть на последней. Он должен был отвечать по ОБЖ блестяще даже о том, чего не проходили. На примере именно его эссе и действий на семинарах и практических занятиях объяснялось группе — какие ошибки являются наиболее характерными. У кафедры на занятии Кима держали очень долго и называли по имени, хотя других ребят звали по фамилии. Получалось, что отец всё же выделял сына… в отрицательном смысле. Как-то незаметно объективность превратилось в одну из его главных педагогических задач. Буран очень старался… Все должны были видеть, что он строг, бескомпромиссен и требователен также к своему сыну. Как Ким это выдержал, мужчина понять не мог.

— Помни, что ты мой сын, — внушал Буран Киму, — И понимай меня правильно.

Ким помнил, понимал — и не обижался. Но его друг Алтынай из Казахстана понимать не хотел и вторгался в план отношений с сыном-учеником, всё разрушая. Буран внушал, что Ким не имеет права пользоваться подсказками или шпаргалками на контрольных. А Алтынай доказывал сыну, что ОБЖ ему никогда в жизни не пригодится, — и продолжал делиться с ним на самостоятельных своими выживательскими способностями. Отец убеждал сына в том, что фехтование — это необходимая гимнастика. Казах же потом доказывал, что гимнастикой нормальные люди занимаются не более получаса в день. А тут — экзамены.

Буран знал, что за его отношениями с сыном следит ещё один человек — Варнава. Трудно было отыскать людей, схожих друг на друга, как Алтынай и Варнава. Оба осложняли положение Бурана.

Есть люди, которые, увидев на вас новое платье, не поздравят с обновкой, а скажут, покачают головой и повздыхают. Он болезненно переживал чужие успехи. Ему всюду чудились выгоды и привилегии, которыми обладают другие. Чётко сформулировать план было для Варнавы ужасной мукой — и за эти мучения он ненавидел ОБЖ и препода по нему. Он словно кружил над группой, приглядываясь и всех подозревая -не выхлопатывают ли себе какие-то привилегии? Буран видел в его глазах страстное желание, чтобы Ким с пути соскользнул. Тогда бы Варнава произнёс фразу, которую уже давно носил за пазухой: «Сначала бы сына своего воспитали». Буран и сам боялся, что поступок сына вступит в противоречие с его проповедями и наставлениями.

Надвигалась сессия. Выполнить сложный фехтовальный приём было для Кима тем же самым, что для Варнавы понять разницу между прусиком и бахманом. Парень распинывал прилипшие к асфальту листья, попадавшие под ноги на тротуаре. Накинутые на уши проводки наушников тёрли кожу, сами «капельки» болтались у мочки ушной раковины. Музыка вибрацией отзывалась в ушах. Пыль и песок на тротуарах сменялась лужами грязными ободками вокруг них и отдельными чистыми участками дороги. Осенённые веками традиции, элитный по-своему институт, богатейшая библиотека, классическое образование, справедливые учителя, свобода. На что пойдёт молодой человек из бедноватой семьи для принадлежности к такому миру? Терпеть отца, когда любишь его и поэтому бежать за советом к бывшей мачехе.

Глава 2

— Первая — это зрелая любовь. Человек стремится заботиться и познавать объект любви, он активно заинтересован в развитии своего партнера. Второй вид — незрелая любовь. Здесь не столько чувство, сколько желание обладать партнером, держать его под контролем, лишать его свободы. Фромм считает, что в такого рода отношениях нет жизни. Ведь, согласитесь, бывает: ты говоришь свое половинке о любви, но тебя как будто не слышат, — рассказывал Буран на лекции под откровенные смешки студентов. Ким прислонилась лбом к деревянной столешнице. Дерево было приятно прохладным на ощупь, гладким и успокаивающим. Ему пришла в голову мысль: если так держать лицо прижатым к надраенной выровненной поверхности, может и головная боль пройдёт, а если держать лицо прижатым ко льду весь день и при этом каким-то образом суметь выйти на улицу, тогда может, удастся пережить обед с матерью, пройти тусовку выпускников по блатному приглашению, когда ещё ни разу ни выпускник, и получить талон о сдаче книг в студенческую библиотеку, — Жутко конечно, получить такую травму, так отнестись к браку. Браки порой, как и чувства, изживают себя, люди ведь развиваются, так или иначе. Брак сам по себе — всего лишь документальное оформление отношений, всё остальное люди сами закладывают в это понятие. Я понимаю отношения «просто так» или «на пару раз», но, возможно, потому, что я крайне не тороплюсь вступать в отношения, я со всеми своими «бывшими» сохранил спокойные и стойкие дружеские отношения — ведь пройдено было много, а то, что отношения изжили себя — что ж, в мире всё имеющее начало имеет и конец — стоит ли драматизировать. Тем более в довольно молодом возрасте. Проблема в том, что люди оформляют отношения официально, толком не зная — какими они хотят быть на самом деле — и потом возникает «ах, я не для брака»…Нет людей «не для брака», вопрос в том, насколько подходит тот или иной человек для брака именно с вами. Многие гордо скажут «я дикарь»… Мы все «дикари» своего рода- якобы «приличия» остались в прежней эпохе. Весь вопрос — свою ли «стаю» человек нашёл или присоединился к чужой, «мимикрировал». Найдёте свою стаю — и всё.

За стеной вновь захохотали. На рядах раздались смешки. Ким же ощутил вибрацию звонка в кармане джинс. Одним движением подняв голову со стола и дёрнув руками, он вырубил телефон. Парень знал, кто звонит — мать, настоящая. Она условилась встретиться с сыном, чтобы вместе пообедать. Так они договорились два дня назад, в апреле, и вот теперь мать приедет в назначенное время, полная нетерпения и обязательная — как всегда. Однако проблема у Кима состояла в том, что впервые в жизни он не желал принимать в этом никакого участия. У него не было настроения обедать. Никакого смысла в чём-то давно не было. В голове у парня шумело.

Ким отвёл взгляд от зеркала на боковой стене аудитории и взглянул на Авенира — красавца-блондина с вечно взъерошенными волосами. Они были однокурсниками и состояли в одной студенческой ассоциации. Перед глазами появились и плясали тёмные круги, при этом всё тело бросило в жар.

— А потом их находят на пустыре с содержанием алкоголя не менее бочки. А что — логично — судя по поведению наших сотрудников, полицейские способны на любой идиотизм или преступники — две кассандры, месяц сидевшие в засаде и ждавшие — когда же сработает сигнализация, — вывел Кима из мыслей голос отца буквально в трёх метрах от него. По спине и вискам заструился холодный пот, низ живота пронзила острая боль.

— Ещё и интеллектом не мешало бы обладать, что далеко не каждому дано, — последовала следующая фраза Бурана, после чего по залу пробежали смешки.

— Разрешите выйти? — сдавленным голосом процедил Ким и, стараясь не шататься, вышел из аудитории. Уже в коридоре парень сгорбился, руки расслаблено повисли наподобе мокрых тряпок. На пути из института столкнулся с охранником, не стал пробовать и пошёл по коридору назад. На полпути в уборную ему преградила дорогу соседка по общежитию, появившаяся из своей части. Она зевнула, провела рукой по пышным волосам и тут, заметив Кима, понимающе улыбнулась с хитрым блеском в глазах.

В динамиках коридоров зазвучала музыка, знаменуя конец пары. Ничто — никакой шум, никакие крики — не могло в эту минуту отвлечь одиноко стоявшего перед вереницей раковин Кима от мысленного созерцания собственного бледного лица, отражающегося в зеркале. Отражение ему не нравилось. Это не крепкая, мужественная челюсть и шикарный квадратный подбородок отца, густые светло-каштановые волосы и сверкающие, орехового цвета глаза… прямо отпад!

— Ты торчишь здесь уже полчаса. Свои ровные и белоснежные зубы разглядываешь? — окликнул Кима, чьё внимание было поглощено зеркалом, приятель. Повернувшись к нему всем телом, Ким не стал отвечать и, немного постояв, поспешно покинул уборную.

<center>***</center>

Мелкий холодный дождик бил по лицу. Ким сморщился от неприятных ощущений и рывком подтянул сползший с плеча ремень спортивной тяжёлой от учебников сумки. От резкого движения руки парень издал тонкий писк и поспешил себя успокоить.

Наконец зайти в квартиру, в которой давненько не появлялся. На пару секунд в грудь от живота поднялась волна радости, но она исчезла, стоит следом представить — что ожидает за дверью этой квартиры. Предстоит выдержать бой с родной матерью — скандала ведь не избежать. Ким знал это точно, а ещё страшно и стыдно. Как отец отреагирует на случившееся? Встанет на его сторону? Отвернётся или вообще выгонит из дома? Родительского ведь нет.

— Спокойно, — успокаивал самого себя парень, — Это и твой дом тоже, и они не посмеют выгнать тебя.

— Потерпи, осталось чуть-чуть, дом уже рядом, — шепнул и двинулся дальше. Если учесть, что путь длился уже более трёх часов, а дома парень не ел — он явно голоден, и может в любой момент упасть, а значит нужно торопиться. На улице середина весны, кругом лужи, по обочинам дорог и тротуаров ещё не растаял снег и в тени сохранился лёд. Ноги в кроссовках давно промокли и замёрзли, отчего их неприятно сводило и покалывало, заставляя поджиматься пальцы, а в горле появлялось неприятное першение.

— Этого не хватало, — устало пробурчал себе под нос Ким и двинулся быстрее. Наконец заметил родной с детства подъезд дома и дёрнул дверь. Дотронулся до каменной стены подъезда на лестнице до лифта. Насколько мог быстро подошёл к лифту, нажал кнопку вызова и не сдерживал разочарованного стона — лифт сломан, а значит пришлось подниматься на девятый этаж пешком. Раньше это было нетрудно, но вот сейчас уставший, с инфекцией и тяжёлой сумкой… Упёрся лбом в металлическую, холодную стену у лифта, зажмуриваю глаза, прижался носом, и отрываясь от стены сделал шаг к лестнице. На второй этаж дома поднялся быстро, даже обрадовался, что сможет легко добраться до нужного этажа. Но к сожалению радость убавлялась с каждым этажом, сил оставалось всё меньше, ноги отказывались подниматься, тяжёлая сумка тянула назад, а в горле начинало попискивать.

— Ещё чуть-чуть, — прошептал пересохшими губами, и приваливаюсь плечом к стене лестничного пролёта. В квартире парень закутался с головой в одеяло. В комнате в книжном шкафу сколько книжек, расставленных не в алфавитном порядке, а по дате выхода в полном собрании в издании «Полного собрания» — многие подарок от его отца; потрёпанные книжки в мягкой обложке — то, что задавали по программе. Целая куча чёрно-белых мягких обложек издательств, главным образом — поэзия. Романы, которые Ким читал по секрету от всех. Издания «Супружеских пар», принадлежавшее его матери, в которые Ким украдкой заглядывала в старших классах; другие, которыми пользовался в качестве текстуального материала для курсовых по ОБЖ. Средних размеров, но портативная библиотека, включающая всё прочитанное, и сборник текстов, подобранных случайно. Вот какие книги были в комнате, где к вечеру лежал Ким, засунув голову под подушку. Некоторые сборники он прочитал все до единого, некоторые по нескольку раз, в некоторых подчёркнуты отрывки. Но сейчас было не легче. Ким пытался не обращать внимания на комнату и всё, что в ней, надеясь отплыть обратно в забвение, в котором можно безмятежно пребывать последние четыре часа. Стряхни он каплю сна — и придётся столкнуться лицом к лицу с неприятными фактами: количество и разнообразие принятых таблеток и сиропов, а также то — что он лёг спать, не сняв сразу мокрую одежду, а потом разделся до трусов — а этого ему не хотелось. Поэтому Ким поправил подушку, при этом отгораживая от света, и попытался уснуть.

Глава 3

— Когда твои пышные похороны? — раздался в трубке голос одногруппника, Толяна. Ким вздохнул; за ночь он побледнел и стал походить на привидение и выглядеть старше своих лет, щёки впали, под покрасневшими от полубессонной ночи глазами появились свидетельствующие о частых слезах и плохом сне тёмные круги. Когда после долгой тревожной ночи, заставшей его в квартире матери, Ким сошёл с кровати, было шесть часов утра, и солнце вставало в дымке облаков словно над горами, освещая березовые рощи и неправдоподобно зеленые луга. Парню никогда не доводилось бывать восточнее Владивостока или севернее Воркуты, и, измученный трёхчасовой дорогой и ночью почти без сна, я подумал, что оказался в какой-то волшебной стране. Только пропуска не хватало — пропуски по сценической речи могли привести к недопуску к экзамену.

— Я болею, — пробубнил Ким. Толян был единственным, с кем Алифанов общался. За всё время учёбы в театре Ким толком не смог наладить дружеских отношений с кем-либо. Ребята хоть и улыбались друг другу, спиной старались не поворачиваться — не хотели получить в неё пару ножей. Да и сами держали за спиной острое лезвие. Ким казалось, что Толику, как и ему, чужда вся эта конкуренция и снобизм. Поэтому неудивительно, что они к друг другу тянулись.

— Скажи старосте, — прогундосил парень и тут же оглушительно чихнул, от чего на другой стороне послышались отзвуки и хрипы. Ким смачно втянул сопли и подкинул сползшее одеяло обратно на макушку. Гундел он так, что эхом было слышно и в коридоре института, в котором предполагались совместное обучение, прогрессивная направленность и профильное направление — гуманитарные науки, а также строгий отбор. Вспомнилась далёкая реклама ДВГИИ в послешкольные годы. Она и не менялась всё прошедшее время.

<b>«Предлагая всесторонний курс изучения гуманитарных дисциплин, наш институт ставит целью обретение студентами прочного профессионального фундамента в выбранной области знаний и развитие ими способности свободно ориентироваться во всех направлениях искусства, мышления и культуры. Тем самым мы надеемся снабдить каждого студента не только сухими фактами, но и живым началом всякого истинного знания».</b>

— Вызови врача. Никто не хочет — чтоб узнали о наличии безработного разлагающего трупа в богатом пентхаусе, — снова раздался голос одногруппника в трубке, а Ким почувствовал, как опять по нарастающей стучат зубы — градус вновь повышался. Дыхание прерывисто задрожало. Стоило вызвать врача, иначе отцу в очередной раз придётся писать объяснительную. На фоне подвывал Семён Сергеевич, ещё один одногруппник Кима, которому за отсутствие ребят всегда попадало от преподавателей в виде допросов об их отсутствии. Ким усмехнулся — всё потому, что у них в группе были также Семён Александрович, Семён Петрович и Пётр Миронович. Последних двоих называли отец и сын. Впрочем, веселье быстро ушло — снова становилось плохо. Но его одиночество не нарушали: никто не отваживался зайти так далеко. Птицы прилетали на эту запретную землю и улетали — и ничего им за это не было.

Ким встал с кровати, подошёл к шкафчику, в котором лежали несколько бутылок с алкоголем, подаренных на работе. Достал самый крепкий и налил прямо в кружку, поднёс ко рту и тут же скривился от резкого вкуса. Поспешно вылил всё в раковину, при этом рука дрогнула, и часть пролилась на тунику и забрызгала стол. Выругавшись, парень всё вытер и убрал бутылку обратно в шкафчик, спрятал плеер в сумку. В общаге бы такое не проконало. Как рассказывали ребята, общежитие даже не были похожи на обычные общаги — во всяком случае, на те, которые доводилось видеть, со шлакобетонными стенами и унылым желтоватым освещением, — нет, это белые, обшитые вагонкой дома с зелеными крышами и ставнями, стоявшие в окружении ясеней, клёнов и амбры.

«Чёрт меня дёрнул с ним связаться!» — мысленно ругнулся парень и потом как ни в чём не бывало плюхнулся на кровать. Не в силах сдержать эмоции, смахнул с глаз набежавшие слёзы и набрал номер телефона отца, но потом сбросил. Когда он появился на свет, его матери было всего лишь семнадцать — хрупкая, капризная девочка с рыжими волосами и богатым папой, сбежавшая из дома с молодым преподом. Через три недели она вернулась домой, через шесть брак был признан недействительным. И что же? Как любил при случае заметить отец — он воспитал сына как нормально и сам, к совершеннолетию окружив такой заботой, что это производило впечатление даже на привыкших ко всему сплетников.

Ким вновь завалился спать, поддавшись слабости. В горле стояли противные спазмы рвоты, перед глазами плыло что-то серое и ощутимо мокрое, душное и тяжеловесное, давящее. Ему снова снился тот сон.

<i>Незнакомец был очень симпатичный, и при хороших деньгах. На нём был дорогой синий костюм, галстук, а на руке красовался золотой браслет. Мужчина элегантно ел десерт и, периодически, поднимал глаза на Инессу. Женщина расцвела и начала ещё больше стараться привлечь к себе внимание: она звонко смеялась, бережно расправляла рукава платья, женственно поправляла волосы.

Инессе было по душе внимание состоятельных мужчин, и она откровенно мечтала выйти за такого человека замуж, тем самым обеспечив своё благополучие. Женщина осталась вдовой, её муж был успешным бизнесменом. Выходила за него женщина больше по расчёту, а не по любви. Своё наследство она получила, но оно было неудачным. Она получила малую долю ценных бумаг, но они вскоре погорели, оставив её практически ни с чем. Только была ещё другая часть наследства, принадлежащая падчерице покойного от первого брака и его сводной сестре — инвалиду-колясочнице после неудачного падения с лошади.</i>

Проснулся Ким тяжело и в холодном поту. Пододеяльник промок и неприятно подмачивал кожу. Голова внутри раскалывалась красно-оранжевыми линиями. Эта квартира не вызывала ничего, кроме, пожалуй, определённого настроения, которым были проникнуты все детские годы, — чувства подавленности, связанного с воскресными сериями «Чудесного мира праздника». Воскресенье было грустным днём: рано в постель — завтра в школу; постоянная боязнь, что наделал в домашней работе ошибок, но, когда в ночное небо над залитыми светом башнями домов взмывал фейерверк, тогда ещё мальчика охватывала настоящая тоска. В такие минуты Ким думал, что ему никогда не выбраться из безотрадной круговерти школы и дома. Мать была вздорной и мелочной, дом — безобразным, отец никогда не баловал вниманием. Ким носил купленную по дешёвке одежду, был всегда слишком коротко подстрижен, и никто в классе не питал к нему симпатии. А поскольку так было всегда, с тех пор как он себя помнил, Ким боялся и привык — что дальше всё будет течь в том же мрачном русле. Ему казалось, что всё его существование поражено неким скрытым недугом или проклятием, избавиться от которого не суждено.

<center>***</center>

Буран закурил «Голуаз» — его единственная уступка влиянию кафедры сценического движения и физвоспитания. Формально это запрещено; но на этот день кафедра была полностью в его распоряжении, и никто не обратит особого внимания. В этот день по традиции студенты на кафедру не ходят, а кто-то занимается административными делами: пересчитывает учебники, приобретает и распределяет канцтовары и бумагу, проверяет расписание, составляет список студентов, часов и проектов у преподавателей и учеников, вводит в курс дела новых сотрудников, планирует, составляет и проводит кафедральные собрания. Мужчина представил, как с сыном гуляет по вечернему городу по толстому ковру листвы на ветреной весенней дороге. Город медленно погружается в закат, небо озарилось и окрасилось в тёмно-синие тона, тёмные окна, снег. На улицах начинают загораться фонари, освещая дорожки. Мимо проносятся машины, подмигивая фарами. В тот год он изучал фотографии Шотландии часами, словно надеясь, что если смотреть на них долго и пристально — благодаря некоему процессу можно проникну в их ясную, ничем не нарушаемую тишину. Алифанов вспоминал эти фотографии по сей день — как запоминаются картинки из любимой детской книжки. Залитые солнцем луга, расплывчатые очертания окутанных дымкой гор. Праздничные костры и стелющийся в долинах туман, изгибы виолончелей.

Буран сидел за столом, белый свет лампы падал на книгу. Глаза спокойно скользили по строчкам. На кафедру в полвосьмого зашёл коллега, молча закурил, прикрыв зажигалку ладонью при зажигании сигареты, будто абсолютно игнорируя попытку наладить контакт, как бывало каждый вечер. Несколько минут они поговорили, потом Буран вновь взялся за книгу. Настала весна, но на улице ещё темно, только ветер свистит. Мало кто в такие вечера пускался в дорогу, и в институте было тихо. Он бормотал себе под нос, слегка поворачивая голову в сторону Бурана, словно изучая неведомый фрукт на вопрос его съедобности. Этого коллегу студенты назвали красивым бродягой, за то, что в своих руках он часто держал дорожную сумку. Прошло полчаса. Вдруг дверь открылась, потянуло холодом, ветер с воем ворвался в комнату. На кафедру завалился запыхавшийся Толя. Мокрые волосы торчали во все стороны, испарина на лбу.

— Это что значит? — выдавил коллега, сделав затяжку. Буран промолчал, хотя тактично напрягся, что выдало его лицо. Первые за весну одинокие снежинки парили на фоне сосен. Толя стушевался, но быстро успокоенно расслабился. Всё-таки пришёл он сюда не просто так. К тому же — ни с кем из преподов у студентов нет ничего общего кроме знания предметов и года жизни, проведённого в их компании. Впрочем, если общность может быть основана на любви, то их объединяет любовь — хотя, Толя понимал, что это может показаться странным в свете историй, которые выпускники потом собираются рассказывать.

— Извините. Я по поводу вашего сына. Он заболел, — обратился парень к Алифанову, моментально изменившемуся в лице. Несмотря на многолетнюю службу в институте, он так и не отучился от резкой смены выражения. Тишину нарушал только шорох бумаги, словно переворачивали страницы, да дребезжание стекла, когда на окно налетал сильный шквал. Буран не ответил, и Толик спросил:

— Вы на сегодня уедете?

— То-то… нежданчик! — зло огрызнулся Буран, сам не понимая, почему его так задели слова о планах на будущее, и порылся в карманах. В одном было приглашение двухлетней давности — в старших классах сын получал много от разных колледжей, поскольку хорошо сдавал стандартные тесты (увы, не настолько, чтобы можно было рассчитывать на стипендию в московском вузе). Ким приглашение выкинул для избежания разочарования, а отец нашёл и хранил его в учебнике весь последний год школы. Как он оказался в кармане — после школьного выпускного Бурану стало жаль его выкидывать, и он переложил приглашение в карман. Решение было принято мгновенно, его тон моментально стал деловым, и мужчина отбросил лишние мысли:

— Моя машина в сервисе, так что я вызову такси и сразу к сыну!

— На такси уедешь? — изумился коллега, — Это твой сын обычно любит всякую чушь нести. Мелкий, бестолковый, да и колпак похожий.

— А у меня ещё варианты есть?! — огрызнулся Буран. Он звучит так рассудительно, что собеседник невольно начал задумываться, а не гном ли он часом? Коллега изучал черты мужчины — тонкий нос, чёрные полукружья ресниц. Его сын тоже милый. Простые, естественные черты. Так, стоп! Лицо может и правда похожее, а вот всё остальное: ничего это не чушь! И не такой уж Буран мелкий, как-никак метр восемьдесят шесть наберётся.

— И с чего это бестолковый? — хмурясь, Буран поднялся со стула и выбирая из рук неблагодарного коллеги пальто. По его словам, выбор актёрской профессии неизбежно приведёт к тому, что до конца жизни Ким будет выпрашивать у отца деньги, давать которые он должен совершенно не собираться. Но Ким начал изучать актёрское мастерство и ему это нравилось.

— Жди! — сказал Буран, обращаясь к сыну на расстоянии, затем шагнул к стойке и встряхнул вывернувшийся наизнанку зонтик, пытаясь сложить его как полагается. Дверь захлопнулась, шум утих. Коллега стоял посреди ковра, а Алифанов запрыгнул в машину. Водитель завёл двигатель. На улице прохладно и тихо, а главное — темно, хоть глаз выколи.

Где-то через час в дверь позвонили, и Ким поспешил открыть, но когда подошёл к створке — та вдруг сама собой распахнулась. На пороге стоял Буран. Откуда у него ключи — Ким знал. Но откуда он вообще узнал, где сын? Парня от волнения начало тошнить, а мужчина с лёгкой брезгливостью осмотрел обстановку. Во всех окнах горел слабый свет — ничего подобного Буран не видел никогда в этой квартире. Этот свет наводил на мысли о пыльных библиотеках, о древних манускриптах, о тишине.

— Ну здравствуй, сынок, — прошипел Буран на грани слышимости. Он был в дорогом костюме, с лёгкой щетиной на лице, но при этом с таким злым и колючим взглядом — что пробирало до самых костей. Дверь в квартиру по-прежнему была отворена.

«Боже, да что тут вообще происходит?» — подумал Ким и нерешительно опустился по стенке убрать в сумку телефон. Он был вообще не из пугливых, но тут почему-то от какого-то инстинктивного страха аж дыхание перехватило — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Отражение отца в зеркале облизнулось.

— Скажи мне, радость моя, разве я не предупреждал? — тихий голос не сулил ничего хорошего. Парень смотрел, как отец медленно подходит к нему. Шаг за шагом. Когда между ними осталось не больше полуметра, он поморщился:

— От тебя воняет. Ты что, пил?

Ким не стал отрицательно мотать головой, на лице отца видно — когда он сыну не верит. Глаза Бурана на мгновение как-то странно сверкнули, но, возможно, это просто освещение сыграло злую шутку. Он вздохнул, затем выдохнул. В какой-то момент Киму показалось, что отец его просто ударит — так он махнул рукой, но вместо этого Буран опустил её и заговорил более спокойным тоном:

— Знаешь, я пытался уважать твои желания и смирился с тем, что ты не хочешь иметь со мной ничего общего. Но теперь кое-что изменилось — я не позволю угробить своего ребёнка.

От нахлынувших эмоций и обиды Ким наконец отмёр. Это Толик ему рассказал. Вот стервак и змей! Буран покачал головой. Кроме сумки на полу никаких вещей. А когда Буран сел, он углядел ещё уголок книжного переплета и наушники.

— Тебе не дали права вот так ко мне вламываться! — уверенно произнёс парень, хватая первое, что попало под руку, в качестве орудия для защиты. Это оказалась ложка для обуви, но, ничуть не смутившись, он замахал ей перед лицом поднявшегося с пуфика отца:

— И вообще — ты меня пугаешь! Только попробуй что-нибудь сделать!

Буран втолкнул сына, который с трудом стоял на ногах, внутрь комнаты. Из-за шторы выглядывал букет цветов, завёрнутый в зелёную шёлковую бумагу букет цветов. Они жили в этом доме так недолго, что в нём было мало вещей, к которым он успел привязаться. Комната казалась ему чужой, и Бурану ничего в ней не приглянулось. Он помнил, какие вещи остались от жены и что принадлежало хозяину дома. На втором ярусе стола стояла фотография Кима и самого Бурана. Ким часто бывал в этой комнате, когда мамы здесь не было, но сейчас здесь для Бурана всё выглядело как-то по-другому. Даже у стула какой-то непривычный вид.

— Остроумно, — прошипел Буран, — Моя работа, если кто-то её и разглядит, — плод печальной наследственности, а вот твой брюзгливый характер — молодого возраста, который я конечно готов всячески уважать…