свет в сердце
Глава 1
Лес раскинувшийся на бескрайние просторы, являлся истинным домом магии. Высокие деревья с густыми кронами переплетались, образуя зелёный свод, сквозь который пробивались лишь проблески солнечного света. Каждое утро наполнялся звуками: шорохом листьев, пением птиц и шёпотом древних духов природы.
Чистые ручьи искрились на фоне мшистых камней, а разнообразные цветы, распускались в ярких и необычных оттенках.Это был домом для магов, обладающих особыми силами. Эти мудрые и таинственные существа жили в гармонии с природой, используя свои способности, чтобы охранять лес от всяческого зла. Их энергия помогала поддерживать баланс, а каждая ветка, каждый камень и каждая капля росы в этом лесу хранили в себе частицы магии. Через время время разведчики Короля Фириона узнали о существовании магов. Король тем временем не был заинтересован лесом и тем более этими существами, но советники, убеждали короля что это тот инструмент, который так нужен для процветания страны.
Император Фирион - Тридцати пятилетний мужчина, высокого роста, с бледной кожей и с острыми чертами лица. Имел скверный характер, не терпел неповиновение. В его власти была страна Банехайм.
С каждым годом мир становился всё более ненасытным. Народ чаще начинал заболевать, лекари заходили каждый раз в тупик и ломали головы над новыми болезнями из-за которых умирали люди. Аристократы, охваченные жаждой власти и желания быть выше чем Король, через время начали больше узнавать о слухах о магах и их способностях. Каждый хотел получить такую зверюшку и поиграться с ней.
Когда слухи начали разлетаться до народа те, больше ходили в церковь и молились о спасении лишь бы зло не проникло в их страну. Сначала разведчики и тайные наёмники проникали в лес, наблюдали, передавали всё что видели, что слышали. Но язык магов никто не мог разобрать, так началась охота на существ.
Среди разведчиков были охотники, которые искали сильных магов, способных предоставить им бессмертие и власть. До каждой страны доходили слухи о магах, кто-то уже отправлял своих людей за магами, кто-то ждал подходящего момента. Они слышали легенды о магах, которые могли исцелять, даровать бессмертие или даже подчинять волю природы.
С каждым новым днём растущие амбиции охотников угрожали спокойствию лесных обитателей. Когда охотники пришли с намерением завладеть любой ценой магами, они не только уничтожили жизнь мирным жителям но и нарушили хрупкий баланс леса. Их жестокие действия оставили глубокие шрамы на земле. Охотники сжигали деревья, распространяли яды в источниках, чтобы облегчить свои поиски и выйти на магов.
Каждый раз, когда охотник искал след, подтверждая свою злую волю, маги, пытаясь защитить свои дома, теряли силы, кто-то убегал из леса навсегда но был захвачен сразу. Практически всех сделали рабами страны. Один за другим, маги исчезали, оставляя после себя лишь еле слышимое эхо своих заклинаний, которое умирало в тишине. Умерший лес стал символом смерти и разрушения. Он остался заброшенным и забытым, лишь иногда можно было услышать как кто-то молиться в том лесу.
Глава 2
Прошло 50 лет с тех пор, как умерший лес затих в своей темноте, но память о магах не стерлась из истории. В это время, когда мир продолжал развиваться, вдалеке от мёртвого леса, на месте забытых останков магии появилась небольшая страна, названная Грион. Эта страна стал новым домом для магов, где они начали новую жизнь и восстановили свои силы. Никто не забыл что было 50 лет назад. Каждый маг не был спокоен до последнего что проживёт ещё один год, так старейшины магов объединив свои силы создали магический барьер для защиты народа.
Маги, пережившие преследования охотников, постепенно нашли укрытие в других уголках мира. Объединившись в тайные организации, они стали передавать свои знания ученикам, детям.
В Гионе маги стали хранителями древних традиций и были убеждены что людям среди них не место.
Многие стали находить способы облегчить свою жизнь при помощи магии. Магия дождя помогала улучшать урожай, а магия огня — делать ночи безопаснее. Кроме того, город также стал местом для обучения. Каждый год в академию приезжали молодые ученики из разных уголков, желающие научиться контролировать магию и преодолеть страх, связанный с их прошлым. Спокойные уроки о важности природы и уважении к ней стали основой их обучения. Допускали только детей с магическими способностями, строго проверяли каждого.
Глава 3
Утро в Гионе всегда начиналось одинаково — с тишины. Не той тишины, что бывает в горах или в старых библиотеках. А той, что повисает, когда мир замирает и ждёт, что кто-нибудь наконец скажет правду. Лима ненавидела эту тишину. Она будила её раньше будильника, раньше солнца, раньше птиц, раньше всего на свете.
Я лежала в узкой кровати, уставившись в потолок, и слушала, как дышит Лея — ровно, тихо, чуть приоткрыв рот. Соседка спала на боку, уткнувшись носом в подушку, и одеяло сползло у неё до пояса. Всегда знала, что если сейчас её разбудить, Лея прищурится, скажет что-нибудь вроде «ещё пять минут, я честно» и снова заснёт. Сегодня будет тяжёлый день поэтому я не стала её будить.
Сегодня — первый день нового семестра. Я неохотно села, откинула одеяло. Босиком прошлёпала к окну — единственному во всей Академии, которое выходило прямо на Пустошь.
Смотровая башня Академии Грань стояла на самой границе барьера. Моё окно было не на башне — на пятом этаже общежития, но отсюда, с высоты, всё равно было видно: тонкую дрожащую плёнку Барьера, а за ней — серое, ровное, мёртвое.Прижалась лбом к холодному стеклу. Дыхание оставило на нём крошечное облачко. Я смотрела на пустошь каждое утро с первого курса, и каждое утро видела одно и то же: ни деревьев, ни травы, ни движения. Только серая земля, серая дымка, серое небо.
Как будто кто-то однажды взял кисть и закрасил весь мир за Барьером одним цветом — цветом пепла.Как-то я спросила, на первом курсе магистра "А вернёмся ли мы в лес? Вернём ли все?" Ответ был короткий, холодный. Я услышала "Возможно". Прошло 50 лет с той страшной гибели магов, дела в стране не улучшились. Рождаемость падала, меньше детей рождались с даром. Когда-нибудь мы найдём способ улучшить наши жизни, но вопрос когда. Пора собираться.В отражении стекла мельком увидела себя — невысокую, среднего роста, с растрёпанными светлыми волосами до лопаток, которые вечно путались и вечно лезли в глаза. Кожа бледная — редко выходила на солнце, а в Гуане солнца и не было толком, только бледный, размытый свет через Барьер. Глаза — серо-голубые, почти бесцветные. Как вода в стакане. Как стекло.
Мне часто говорили, что у меня «неудобный взгляд» — люди под ним начинали нервничать, отводить глаза, поправлять воротники. Лениво натянула школьную форму — тёмно-синюю рубашку, серую жилетку с эмблемой Академии, чёрные брюки. Причесалась кое-как. Не стала краситься. Никогда не красилась. Либо у меня руки не из того места, либо я не понимаю, как люди могут рисовать эти стрелки..
—Ты как всегда встала раньше..— пробормотала Лея из-под одеяла.
Я обернулась. Лея уже открыла один глаз — зелёный, тёплый, сонный — и смотрела на неё с мягкой укоризной.
— И ты опять смотрела на Пустошь, — добавила Лея. — У тебя лицо такое. Как будто ты там что-то потеряла.
— Ничего я не теряла.
— Врёшь, —Фыркнула Лея. Она знала что я чувствовала, когда смотрела в это проклятое окно.
Мы живём вместе с первого курса. Два года. Странная пара: замкнутая, резкая, нелюдимая Лима и мягкая, тёплая, вечно уставшая Лея. Когда их только поселили вместе, весь этаж ставил на то, что мы разругаются через неделю. Не разругались. Лея оказалась единственным человеком, который не боялся смотреть мне в глаза. А я оказалась единственным человеком, который умел молчать так, что Лее рядом с ней было спокойно.
— Сегодня распределение пар, — сказала Лея, вставая. — Ты волнуешься?
— Нет.
— Ты три раза за ночь перевернулась. Я слышала.
— Мне было жарко.
— Лима.
— Что?
Лея подошла, взяла меня за плечи и развернула к себе. Она была выше на полголовы — почти на целую голову, если считать кудри. Смотрела прямо, без улыбки.
— Я знаю, что ты не хочешь пару, — сказала она тихо. — Знаю, что ты боишься, что тебе поставят кого-то, кто будет тебя бояться. Или ненавидеть. Или использовать. Но это не значит, что надо ходить с таким лицом, будто ты уже на похоронах. Обещай мне одну вещь, — продолжала Лея. — Если сегодня тебе поставят в пару идиота — ты дашь ему шанс. Хотя бы один день. Хотя бы один разговор. Ладно?
— Ладно, давай собирайся, опоздаем. И, подумав, добавила: — Но если он будет врать — я не виновата.
Лея вздохнула, отпустила меня и пошла умываться.
Столовая Академии Грань утром была похожа на улей, в который плеснули воды. Гул, крики, звон ложек, кто-то уже ссорился из-за места, кто-то хохотал, кто-то ругался на расписание. Никогда не любила столовую. Слишком много людей, слишком много лжи. У каждого — своя маленькая неправда: «я не хотел», «я забыл», «мне не важно», «я в порядке». Её свет цеплялся за эти фразы, как за колючки, и тянул на поверхность то, что люди хотели спрятать.
Когда шла с подносом мимо третьего стола, услышала: «Я не брал. Я вообще не заходил вчера в комнату». Голос был мальчишеский, дрожащий, слишком громкий. Мне пришлось остановиться, перед мной сидел первокурсник — невысокий, худой, с растрёпанными тёмно-русыми волосами. Напротив него стоял здоровенный парень с пятого курса и держал в руке амулет — серебряный, с синим камнем. Классический пропуск в библиотеку для старших.
— Ты взял, — сказал пятикурсник. — Я его оставил на столе. Ты сидел рядом. Больше некому.
— Я не брал!
Я не хотела вмешиваться. Правда, не хотела, было забавно наблюдать за спором где один лжёт как проклятый. Но мой дар, свет уже проснулся. Глаза зачесались, в висках зазвенело. Воздух вокруг первокурсника подёрнулся лёгкой рябью — той самой рябью, которую видела каждый раз, когда человек рядом врал.
— Он врёт, — сказала ровно.
Все за столом замолчали. Первокурсник побледнел. Пятикурсник обернулся к ней.
— Что?
— Он сказал, что не брал амулет. Это ложь.
— Ты кто такая?
— Лима. Третий курс.
Сказала это без вызова. Просто факт. Но воздух вокруг них уже стал другим — как будто кто-то выключил звук. Люди за соседними столами начали оборачиваться, первокурсник вскочил.
— Я не брал! — крикнул он, и голос у него сорвался.
Ещё минуту смотрела на него. Мне было его жалко. И одновременно было противно — от себя, от своей способности, от того, что сейчас делаю с человеком на глазах у всех. Но не могла молчать, я вижу всё ложь что вы так усердно пытаетесь спрятать внутри себя.
— Ты взял, — сказала тихо. — Положил в левый карман. Он до сих пор там.
Мальчик заплакал, не громко — беззвучно, крупными слезами, которые текли по щекам и капали на стол. Он вытащил амулет из кармана и швырнул его на стол. Пятикурсник схватил его, что-то буркнул и ушёл.
Вздохну, взяла поднос и пошла за стол к Леи, она сидела молча. Знала, сейчас не лучшее время для шуток. Мы старались быстро поесть чтоб успеть на сборы. Меня тошнило от еды, нет, она нормальная, но как же бесят эти святые лжецы. Первокурсник так и остался сидеть за своим столом и плакать. Никто к нему не подошёл.
— Я всё. Идём?
— Да, пошли.
Актовый зал Академии Грань был высокий, круглый, с витражным потолком. Через стекло — всё тот же бледный, размытый свет Барьера, только теперь он распадался на сотни цветных пятен и ложился светом на пол, на лица, на плечи учеников. Красиво. Лима всегда думала, что витражи здесь — единственное, что в Академии не врёт. Свет через них падал именно так, как падал. Без прикрас. Ученики собирались по курсам. Первый — у левой стены. Второй — у правой. Третий — посередине. Лима встала в свой ряд, рядом с Леей. Сильвен — рыжий, взъерошенный, с вечной ухмылкой — пристроился сзади. Он всегда приходил последним и всегда умудрялся встать так, чтобы видеть Лею. Никто из них не знал, кто с кем будет и что этот новый учебный год им преподнесёт.
На сцену вышел магистр Ирма — невысокая, седая, с прямой спиной. Она преподавала светлую магию и была одной из немногих, кого я очень уважала. Ирма никогда не врала. Никогда. Даже в мелочах.
— Ученики, — сказала с улыбкой. Голос у неё был ровный, спокойный, но зал мгновенно замолчал.
— Сегодня мы распределяем учебные пары на семестр. Как вы знаете, пары — не формальность. Пара — это ваша опора. Ваш партнёр в практике, ваш проверяющий в теории, ваш второй голос на защите. С этого дня и до конца семестра вы работаете вместе. Вы отвечаете друг за друга.
Магистр Ирма подняла свиток. Сердце стало всё чаще биться, в ушах звенело. Я конечно доверяла Магистру, но боялась, как бы я не упала в её глазах. А я могу..Если будет идиот рядом.
— Первый курс.
Мне хотелось убежать отсюда. Не оглядываясь. Меня всегда пугали подобные собрания где тебе приходится сталкиваться с кем-то или с чем-то неизвестным лицом к лицу. Почему мы не можем сами выбрать себе пару. Бесит.
— Третий курс, — сказала магистр Ирма.
Я медленно подняла голову. Вот момент где либо мне повезло, либо провал всего года.
— В этом году у нас редкость. Два светлых мага на одном курсе. Впервые за двенадцать лет.
— Лима Вейн и Адриан Кестрел, — сказала Ирма. — Вы будете работать в паре.
Я знала это имя. Конечно, знала. Все знали. Адриан Кестрел — лучший ученик третьего курса. Светлый маг. Сирота, как и она, — из провинции у самой Пустоши. Тот, о ком говорили: «Он ведёт за собой». Тот, на кого смотрели. Тот, кому верили все. Лима его не знала лично. Они учились на одном курсе, но на разных потоках, пересекались редко. Она видела его мельком в коридорах, на общих сборах, в столовой — высокий, тёмноволосый, всегда в окружении людей. Слишком далеко от неё. Слишком яркий. Слишком чужой.
Я сделала глубокий вдох и выдох. Не знаю идиот он или хороший, но надо хоть глянуть какой он. Пыталась найти его среди толпы и нашла. Он стоял в первом ряду третьего курса — высокий, на голову выше всех вокруг. Чёрные волосы, коротко стриженные, аккуратно уложенные. Прямая спина. Форма сидела на нём так, как будто её сшили специально под него — идеально, без единой складки. Тёмные глаза — почти чёрные, но с каким-то странным красноватым отливом, который появлялся, когда свет падал под определённым углом. Как угли, которые ещё тлеют под пеплом. Он смотрел на меня. Не в сторону, не на друга, не на соседку, на меня с такой улыбкой что хотелось провалиться сквозь Землю. Не той улыбкой, которой улыбаются, когда рады. Не той, которой приветствуют. А другой — как будто он знал заранее, что так будет.
Я резко почувствовала, как мой свет дёрнулся внутри — резко, как будто что-то ударило изнутри в рёбра. Ради интереса посмотрела на него своим светом — привычка, от которой не могла избавиться. И не увидела ничего. Как будто он вообще не мог врать. Или как будто его ложь была глубже, чем она могла разглядеть. Он чуть наклонил голову — приветствие, но такое, что все вокруг должны были заметить. И действительно — половина зала уже оборачивалась в его сторону, шепталась: «Она будет его парой?», «Почему с ней?», «Бедный Адриан».
— Ох.
— Что «ох»?
— Ты вся светишься.
— Я не свечусь.
— Светишься. Как лампа.
Магистр Ирма закончила зачитывать список. Зал загудел — все бросились друг к другу, обсуждать, спорить, радоваться, злиться. Я стояла на месте, как вкопанная. Лея меня толкнула плечом.
— Иди.
— Куда?
— К нему. Он твоя пара. Надо подойти.
— Я знаю, что надо. Но я не хочу.
— Иди. Поговорим позже.
Я боялась, что если подойду — снова свет что-нибудь покажет. А не уверена, что хочу это видеть. Всё-таки через силу пошла и с каждым шагом мне эта идея всё больше не нравилась. Сквозь толпу, которая расступалась — кто с любопытством, кто с осторожностью. Каждый шаг отдавался в ушах. Мне пришлось остановилась в двух шагах от него. Он был ещё выше, чем казался издалека. Смотрел на меня сверху вниз — не свысока, а просто потому что был на голову выше. Глаза — тёмные, с красными искрами в глубине, как у человека, который слишком долго смотрел в огонь и теперь носит этот огонь в себе.
— Лима Вейн,
Голос низкий, ровный, спокойный. Как будто он произносил её имя каждый день, уже много лет. Надеюсь я тебя во снах видеть не буду.
— Да.
— Адриан Кестрел.
— Я знаю.
— Конечно, знаешь. Все знают.
Он склонил голову чуть набок — изучающе. Я молчала, лишь не сказать из-за переживай что-то глупое.
— Ты знаешь, что тебя все здесь боятся?
— Знаю.
— И тебе всё равно?
— Нет. Но я не могу это изменить.
Он смотрел на неё ещё секунду. Потом кивнул — как будто услышал именно то, что ожидал.
— Хорошо, — Он откашливается,. — Тогда так. Раз мы теперь пара — давай сразу договоримся о правилах.
— О каких правилах?
— Первое, — он поднял палец. — Мы не врём друг другу. Никогда. Ни в мелочах, ни в серьёзном. Ты этого не любишь. И я, честно говоря, тоже устал от этой игры.
— Второе, — продолжал он. — Ты не используешь на мне свой свет без моего разрешения. Я знаю, что ты только что меня проверяла. Мне было неприятно.
У меня вспыхнули щёки. Не успев открыла рот — сказать что-нибудь резкое, защититься — но он уже поднял третий палец.
— Третье. Если ты однажды увидишь во мне что-то, чего не поймёшь — скажи мне. Не молчи. Не «потом подумаешь». Скажешь сразу. Обещаешь?
— Хорошо, — хитро улыбаясь. — Но и ты тогда пообещай.
— Что?
— Что, если я однажды увижу что-то, чего не пойму — ты ответишь честно. Не уйдёшь. Не отшутишься. Ответишь.
— Договорились, —прошептал он. И протянул руку.
Лима смотрела на его руку секунду слишком долго. Потом пожала. Ладонь у него была сухая и тёплая. Крепкая. Он отпустил её руку и отступил на шаг.
— Тогда до завтра, пара.
— Не опаздывай.
Развернулся и ушёл — в толпу, к своим, к тем, кто его любил. За его спиной тут же кто-то спросил: «Ну что, как она?» Он ответил что-то короткое, и все засмеялись. До сих пор не понимая, что произошло я стояла на месте. Смотрела как он общается, смеётся. Лея подошла сзади, взяла меня за локоть.
— Ну? — спросила тихо.
— Лея, — сказала ещё тише. — Мне кажется, мне конец.
— Какой конец? О чём ты?
— Не знаю. Но попала я точно.
Глава 4
Я не спала всю ночь. Ну, почти. Часа три, наверное — урывками, с перерывами на потолок и на мысль «что, если он всё-таки врал, а я просто не разглядела». К утру я знала наизусть каждый шов на потолке нашей комнаты. Двадцать три шва. Один — кривой, у самой лампы, как будто строитель устал и махнул рукой. Лея спала на боку, как всегда. Дышала тихо. Я смотрела на её спину и завидовала. Она умела спать. Она вообще умела жить спокойно — принимать вещи такими, какие они есть, не грызть их изнутри, как я. Только когда за окном стало чуть светлее — не рассвет, просто Барьер начинал светиться чуть-чуть ярче, — я встала, умылась, оделась и вышла. Не разбудила её. Пусть спит. Ей вчера и без меня хватило.
Коридор общежития в такую рань был пустой. Шаги гулкие. Я шла и думала одно и то же, по кругу, как заезженная пластинка. Я вижу всех. Всех, всегда, с первого взгляда. Я вижу, когда магистр Ирма говорит «всё под контролем» и сама в это не верит. Я вижу, когда первокурсник в столовой говорит «я не брал», и правда выползает у него на лицо, как пятно. Я вижу даже Лею, когда она говорит «я в порядке» — а она говорит это каждый день, и каждый день это ложь, и мы обе это знаем, и мы обе молчим. Но вчера я смотрела на Адриана Кестрела и видела ничего. Пустое, гладкое, ровное. Как стекло. И это было хуже, чем если бы я увидела ложь. Потому что ложь я хотя бы понимаю. Ложь — это правда, которая боится. А тут было нечто, чего я вообще не знала. Я остановилась у окна на лестнице. Посмотрела на Пустошь.
Знаешь, что странно? Глядя на мёртвый лес, я впервые подумала: может, я тоже такая. Может, я тоже серое пятно в чьей-то голове. Может, я тоже не вижу вещи такими, какие они есть, а вижу только то, что удобно видеть. Может, я придумала про Адриана что-то своё, а он просто... улыбнулся.
И всё. «Хорошенькая теория», — сказала я себе. И пошла на завтрак.
Столовая гудела. Я вошла и сразу поняла: обо мне говорят. Не громко. Не в лицо. Но воздух вокруг меня изменился — как будто кто-то повернул в комнате невидимый вентилятор. Головы повернулись на пару градусов в мою сторону. Потом отвернулись. Слишком быстро, чтобы я успела поймать взгляд. Классика. Как будто я не вижу.
«Почему она? У неё же свет. У него тоже свет. Это вообще работает?», «Может, специально. Может, чтобы она не портила воздух другим», «Мне его жалко».
Я прошла к своему месту. Села. Лея уже была там — с чаем, сонная, с тёмными кругами под глазами, которые она упорно не лечила, хотя её дар буквально для этого.
— Ты выглядишь как человек, который не спал, — сказала Лея вместо «доброе утро».
— Я спала.
— Ты живёшь со мной третий год, Лима. Я знаю, как ты выглядишь, когда спишь.
Я взяла ложку и стала мешать кашу. Кашу, которую не собиралась есть. Просто чтобы занять руки.
— Все говорят про меня и Адриана?
— Да.
— И что говорят?
Лея отпила чай. Посмотрела на меня внимательно — так, как умела только она.
— Что ему не повезло.
Я фыркнула. Каша под ложкой превратилась в серую массу, которую я бы и врагу не отдала.
— Логично. Я бы тоже так думала, будь я кем-то другим.
— Не говори так.
— Почему? Это правда. Я — не удобный человек. Со мной нельзя расслабиться, потому что я всё вижу. Со мной нельзя соврать. Со мной нельзя просто поболтать ни о чём, потому что «ни о чём» — это в девяноста случаях из ста прикрытие для чего-то, и я это вытаскиваю наружу, даже когда не хочу. Я неудобная. Это факт. Я с ним живу всю жизнь. Не ври мне.
Я сама услышала, как это прозвучало. Слишком громко. Слишком резко. Кто-то за соседним столом обернулся. Лея поставила чашку. Наклонилась ко мне.
— Я и не вру, — сказала она тихо. — Я говорю не о том, что ты удобная или неудобная. Я говорю: не решай за него. Ты не знаешь, что он думает. Ты даже не пыталась узнать.
— Вчера пыталась. Не увидела ничего.
— Вот именно. Может, не потому что он прячет, а потому что ты не знаешь как смотреть. Ты всегда смотришь на людей как на задачку, у которой есть правильный ответ. А некоторые люди — не задачки.
И тут за моей спиной кто-то поставил поднос на стол. Слишком близко. Слишком уверенно.
— Доброе утро, пара.
Я обернулась. Адриан. Стоял у нашего стола — при всём зале, где полно свободных мест, — и смотрел на меня сверху вниз. Форма на нём была идеальная, как вчера. Чёрные волосы уложены так ровно, что я сначала даже подумала, будто он их намочил и пригладил. Только одна прядь на виске торчала чуть в сторону, как будто он всё утро с ней боролся и проиграл. Почему-то эта прядь разозлила меня сильнее всего. Вблизи его глаза были не просто тёмные. Они были почти чёрные, но с красноватым отливом — как угли, которые уже погасли сверху, но внутри ещё тлеют. И когда он смотрел на меня в упор — а он смотрел в упор, — этот отлив становился чуть заметнее. Я поняла, что молчу слишком долго. Лея рядом сделала очень глубокий вдох и очень аккуратный глоток чая.
— Доброе, Адриан.
Получилось не приветствие, а диагноз. Адриан улыбнулся. Спокойно. И сел — прямо напротив меня. Поставил поднос, разложил салфетку, взял вилку. Как будто так и было запланировано с самого начала.
— Ты не против? — спросил, уже сидя.
— Уже поздно быть против.
— Согласен.
Лея отставила чашку. Посмотрела на него. Потом на меня. Потом опять на него.
— Я Лея, — вздыхает досадливо. — Мы, вроде, знакомы, но давай формально.
— Адриан.
— Знаю. Все знают.
— Все знают, — согласился он. И посмотрел на меня. — А ты, кажется, вчера этому не обрадовалась.
— А ты, кажется, вчера этому обрадовался.
— Да.
— Что «да»?
— Да, обрадовался. — Он пожал плечами, будто говорил очевидную вещь. — У меня никогда не было пары с человеком, который видит правду. Все мои пары раньше просто соглашались со мной. Делали то, что скажу. Это удобно, но скучно. А ты не согласишься.
Я смотрела на него. Мой свет — мой проклятый, вечно включённый свет — потянулся к нему, как рука к горячей плите. Я сказала себе «нет». Он всё равно потянулся. Снова ничего. Да что с тобой такое? Или он говорил правду. Или его ложь устроена так, что я её не вижу. И оба варианта были плохи.
— Ты знаешь, что со мной невозможно разговаривать? — спросила я.
— Знаю.
— И всё равно сел.
— Да.
— Зачем?
Он отложил вилку. Вытер руки о салфетку. Сделал это медленно, спокойно — как человек, которому некуда спешить и который умеет пользоваться чужим нетерпением.
— Потому что я вчера соврал тебе.
Лея поперхнулась чаем. Я просто замерла. Внутри у меня всё сжалось в один тугой комок. Мы уставились на этого умника и глаза наши были по 5 копеек.
— Что?
— Не в главном, — уточнил он. — В главном я не врал. Я правда хочу, чтобы мы не врали друг другу. И правда не хочу, чтобы ты читала меня без разрешения. И правда хочу, чтобы ты мне говорила, если увидишь что-то странное. Это всё — правда.
— Тогда в чём ты соврал?
— В том, что не понял, зачем меня к тебе поставили.
Он смотрел на меня. Красноватый отблеск в глазах стал чуть сильнее — как будто внутри что-то повернулось.
— Я знаю, зачем.
— И зачем?
— Учителя думают, что свет и свет должны друг друга дополнять. У одного — правда, у другого — вера. Вместе — гармония. Это их официальная версия. — Он сделал паузу. — А на самом деле они надеются, что мы будем друг друга держать. У тебя слишком острый свет. У меня — слишком сильный. По отдельности мы опасны. Вместе — удобны. Они думают, что мы будем взаимной клеткой.
— Ты только что назвал себя опасным.
— Да.
— И не стал отшучиваться.
Он откинулся на спинке стула, по нему не сказать, что он переживает. Будто каждый день готовился к этому опыту.
— Потому что ты единственный человек в этой школе, который может это понять. И если я буду прятаться от тебя — какой смысл? Ты всё равно увидишь. И решишь, что я прячу что-то хуже, чем есть.
Он произнёс это ровно. Без вызова. Без надрыва. Как человек, который давно смирился с тем, что он — такой. А я сидела напротив и не знала, что делать руками. Мне вдруг стало очень важно не смотреть на его лицо. Я посмотрела вниз — на свою кашу. Серая масса. Холодная. Я услышала, как Лея рядом тихо встала.
— Я пойду, — сказала она тихо. — У меня... занятие.
Никакого занятия у неё не было. Мы обе это знали. Она ушла. Я осталась с ним. Столовая становилась шумнее — старшие курсы подтягивались, кто-то смеялся, кто-то спорил. А за нашим столом было тихо, как в отдельной комнате.
— А ты не боишься?
— Чего?
— Что я однажды увижу в тебе что-нибудь. И скажу тебе прямо в лицо. Как вчера первокурснику.
Он улыбнулся — не той вчерашней улыбкой, а другой. Простой.
— Боюсь, — сказал он. — Очень.
— Правда?
— Да. Ты не представляешь, как сильно.
— Тебе б поучиться ещё сарказму.
—Пойдём, учитель.
—Куда?
— На первое совместное занятие. Магистр Ирма ждёт.
Он встал. Забрал свой поднос. Забрал мой — я даже не успела возмутиться и пошёл к выходу. Я осталась сидеть ещё секунду. Смотрела ему в спину — широкую, ровную, слишком уверенную для семнадцатилетнего. И думала одно. Как же я попала.
Первое занятие пары проходило в малом зале — круглом, без окон, с полом, выложенным тёмным камнем. Я была здесь всего пару раз. Обычно пары тренировались в общих залах, где можно было смотреть, как другие работают. А тут — глухо, тихо, никого. Магистр Ирма стояла в центре. Распоряжения она выдавала коротко, как хирург.
— Вы двое — свет и свет. Работаете вместе весь семестр. Один ведёт, другой проверяет. Потом меняетесь. Задача — не победить друг друга, не сломать, не переспорить. Задача слушать и понимать друг друга. Ясно?
Она посмотрела на нас по очереди.
— Лима. Твоя задача — не врываться. Свет в твоём исполнении — это молот. Ты бьёшь правдой, не заботясь, что от человека остаётся. Сегодня ты будешь учиться спрашивать, а не обличать.
Я стиснула зубы. Хотела сказать, что правда не виновата в том, что люди лгут. Не сказала. Ирма не любила оправданий.
— Адриан. Твоя задача — не уводить. Ты умеешь убеждать. Ты умеешь делать так, что человек сам хочет того, что тебе нужно. Сегодня ты будешь учиться не это делать. Никакого давления. Никакой веры. Только факт.
Адриан поклонился — коротко, вежливо. Как будто ему сказали что-то приятное. Ирма подняла руку.
— Начинайте.
Мы встали друг напротив друга. Расстояние — три шага.
— Кто первый? — спросил он.
— Ты ведёшь. Я проверяю.
— Хорошо.
Он поднял ладонь. Свет у него был красивый — ровный, тёплый, без единой трещины. Я видела, как он идёт через комнату, как ложится на стены, как заполняет пространство — не давлением, а мягко. Как солнце в открытое окно.
У меня свет был другой. Резкий. Как прожектор в темноте.
— Задание простое, — сказала Ирма. — Адриан, ты создаёшь образ. Я скажу какой. Лима, ты его читаешь. Если увидишь ложь — скажешь.
— Какую?
— Он скажет: «Я спокоен».
Я посмотрела на Адриана. Он выглядел спокойным. Очень. Слишком.
— Я спокоен.
Мой свет рванулся вперёд — привычка, рефлекс, как удар коленом. Я почти увидела — рябь, сбой, что-то. Но нет. Ничего. Гладко. Ровно. Как стекло. Я смотрела. Секунду. Две. Три.
— Врёшь.
Он не изменился в лице. Ни на миллиметр.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что ты слишком спокоен. Люди так не выглядят, когда им правда спокойно. Так выглядят, когда очень хотят, чтобы их такими увидели.
— Но ты не видишь ложь.
— Не вижу.
— Тогда как ты можешь сказать, что я вру?
— Потому что я вижу тебя. И ты слишком ровный.
Он молчал секунду. А потом сделал то, чего я не ждала. Он засмеялся. Не громко. Тихо, почти про себя. Но по-настоящему — не тем смехом, которым смеются в толпе, чтобы все заметили. А тем, который вырывается, когда человек не собирался смеяться.
— Что?
— Ничего. Ты первая, кто это сказал.
— Что сказала?
— Что я слишком ровный
Он опустил ладонь. Свет погас. В комнате стало темнее — я только сейчас заметила, что его свет всё это время давал нам и тени, и воздух, а мой — нет. Мой свет только выхватывает. Магистр Ирма смотрела на нас внимательно.
— Лима, — сказала она. — Ты не увидела ложь светом. Ты угадала. Это другое.
— Я знаю.
— Но ты угадала правильно.
Ирма что-то записала в блокнот. Я не стала спрашивать что.
— Продолжайте, — сказала она. — Теперь наоборот.
Мы поменялись. Я вела. Он проверял. Я подняла ладонь. Мой свет всегда идёт как молния — резко, сразу, без подготовки. Я сказала:
— Я не боюсь тебя.
И сразу поняла, что это ложь. Мой свет дрогнул. Как всегда дрогает, когда говорит ложь сама. Единственный человек, чью ложь я вижу всегда, — это я.
Адриан посмотрел на меня. Спокойно. Без победного блеска, без желания ткнуть. Просто посмотрел.
— Врёшь, — сказал он.
— Да.
— Почему?
Я молчала.
— Лима.
— Потому что мне есть чего бояться.
— Чего?
— Тебя.
Он не отвёл взгляд. Ни на секунду. Не улыбнулся. Не отшутился. Просто стоял и смотрел — так, как будто я сказала не «ты страшный», а «я устала». И я вдруг поняла, что он услышал не то, что я сказала, а то, что я хотела сказать.
— Ладно, — сказал он тихо.
Магистр Ирма закрыла блокнот.
— На сегодня достаточно, — сказала она. — Вы оба справились. Хуже, чем я надеялась. Лучше, чем я боялась.Я стояла, опустив руку. Свет во мне постепенно гас — привыкал, что его больше не нужно. Адриан — напротив. Молчал.
— Ты знаешь, что самое странное?
— Что?
— Когда ты сказал, что боишься. Я поняла, что ты не соврал. Но я не увидела этого светом. Я это просто... знала.
Он смотрел на меня долго. Как будто пытался понять что со мной происходит.
— А я знал, что ты скажешь про ложь. До того, как ты открыла рот.
— Как?
— Не знаю. — Он пожал плечами, но вышло у него не небрежно, а как-то... устало. — Может, потому что ты — моя пара. Может, потому что свет чувствует свет. Может, потому что нам обоим нечего скрывать друг от друга. Не знаю, Лима. Правда не знаю.
Он развернулся и пошёл к двери.На середине шага остановился. Не обернулся. Просто замер — как вчера, в актовом зале. Как будто что-то тянуло его назад.
— Адриан?
— Не оборачивайся, — сказал он тихо.
— Почему?
— Потому что если ты сейчас обернёшься и посмотришь на меня — я не смогу держать лицо. А я не хочу, чтобы ты это увидела. Пока не хочу.
Он ушёл. Я осталась стоять в пустом круглом зале. Свет внутри меня погас окончательно. И вместе с ним — что-то ещё. Что-то, чему я пока не знала названия. Я подняла руку и очень долго смотрела на свою ладонь. У меня было такое чувство, что я уже видела этого человека раньше. Я покачала головой. Собрала сумку. Пошла к выходу. И, уже взявшись за ручку двери, услышала или мне показалось — как будто кто-то за моей спиной выдохнул. Долго. Тяжело. Как человек, который всё это время стоял и не дышал. Я обернулась. Зал был пуст.
Глава 5
Первую неделю после распределения я думала, что привыкну. Не привыкла ни капли. Так прошло полгода. Мы тренировались вместе каждый день. Магистр Ирма гоняла нас по одной и той же схеме: смотри, читай, спрашивай, не бей. Я не умела не бить. Мой свет — это не лампа, это молот, я говорила это уже сто раз и буду говорить дальше. Но с Адрианом что-то шло не так. Он не защищался совсем и не спорил, будто моя пара это робот. Вот в чём было дело. Все остальные от моего света закрывались — руками, словами, обидами.
Среда
Он просто стоял. Не закрывался, не уворачивался, не пытался переиграть. Смотрел прямо и ждал, что я скажу. И каждый раз, когда я говорила, он кивал.
— Ты врёшь, когда говоришь, что тебе всё равно, как тебя видят другие.
— Да. Вру.
— Ты врёшь, когда говоришь, что тебе нравится быть лучшим.
— Да. Не нравится.
— Ты врёшь, когда говоришь, что не боишься меня.
— Да. Боюсь.
И всё. Точка. Никаких «но», никаких «ты не понимаешь», никаких «это сложнее». Просто «да». Я не знала, что с этим делать. Я привыкла, что люди защищаются. Он не защищался — и от этого я чувствовала себя почти виноватой. Один раз я не выдержала, меня захватили эмоции.
— Почему ты не споришь? — спросила я в конце тренировки, когда Ирма ушла и мы остались одни.
Он сидел на полу, вытянув ноги, и разматывал бинт с ладони. Я его не била. Он сам обжёгся — не в этом была суть, просто вёл свет слишком долго.
— Зачем?
— Все спорят. Все защищаются. Ты — нет. Это странно.
— Это честно.
— Это странно.
Он поднял на меня глаза. Тогда, вблизи, я заметила это впервые — как краснота в них не гаснет, а медленно переливается. Как угли под пеплом. Он смотрел на меня долго, потом сказал:
— Знаешь, что самое смешное? Я всю жизнь мечтал, чтобы рядом был человек, который не будет притворяться. А когда он появился — оказалось, что я сам не знаю, что с ним делать.
Я открыла рот но не нашла что сказать. Он закончил с бинтом, встал и молча направлялся к общежитию.
Четверг
В четверг он не пришёл на тренировку.
Я подождала его в зале минут двадцать. Походила по кругу. Проверила расписание. Посмотрела в окно — на Пустошь, на серую полосу, которая в тот день была особенно ровной. Магистр Ирма пришла, увидела, что я одна, и поджала губы.
— Где Кестрел?
— Я не знаю.
— Он не предупреждал?
— Нет.
Она смотрела на меня секунд пять. Потом сказала:
— Тренируйся одна. Он вернётся.
Я потренировалась одна. Полчаса. Потом ещё полчаса. Потом просто сидела на полу, на холодном камне, и смотрела в стену. Мой свет в тот день не работал. Я пыталась вызвать его и чувствовала, как он ворочается где-то внутри, недовольный, тёплый, но не выходит. Как будто затаился. «Он вернётся», — сказала я себе. Но он не вернулся. Как будто пропал. В столовой не было и даже его друзья не знали где он.
В пятницу я пошла в столовую. Наш стол был пуст. Лея ждала меня с двумя подносами — со своим и с моим. Она знала. Она всегда знала заранее.
— Садись, — сказала она.
— Я не голодна.
— Садись, Лима.
Пришлось сесть чтоб не было скандала. Она поставила передо мной кашу. Я посмотрела на неё. Потом на Лею. Потом на её руки — которые чуть дрожали над чашкой, хотя она держала её обеими ладонями.
— Ты в порядке?
— Это я хотела спросить.
— Я в порядке.
— Врёшь.
— Не издевайся.
Она вздохнула. Отставила чашку. Сложила руки на столе. И сказала — тихо, мягко, но так, что я поняла: это не вопрос, это факт:
— Его нет третий день. Ни в столовой, ни в общежитии, ни на занятиях. Магистры говорят одну и ту же фразу: «Он в отъезде по личному делу». Записи в журнале — нет. Заявки в деканат — нет. У него нет родни в Гионе. Ему некуда ехать, Лима.
Три дня. Три дня, а она знала больше меня. Я смотрела на неё и почему-то почувствовала себя так одиноко.
— Ты спрашивала?
— Да.
— У кого?
— У магистра Инессы. У коменданта. У старшекурсников. У его соседа по комнате. — Она замолчала, потом добавила: — Его сосед сказал, что ночью в воскресенье Адриан вышел и не вернулся. И ещё он сказал, что Адриан снял со стены все свои награды.
— Что?
— Ага. Всё. Академический щит, медаль за первый курс, грамоты. Всё снял и... — она развела руками, — куда-то дел.
У меня внутри что-то сжалось. Резко. Как будто из груди вытащили воздух, и я даже не заметила, когда. Только год начался, а от меня уже сбежала пара.
— Почему ты мне сразу не сказала?
— Потому что ты бы не спала ещё больше.
Я уставилась на неё и понимала, она права. Она всегда права. Спорить не было смысла.
— Ешь, — сказала Лея. — Пожалуйста. Не для того, чтобы набрать калорий. Просто — для меня.
Я взяла ложку, три ложки съела и всё. Мне было отвратительно на душе.
Суббота
В субботу утром в дверь нашей комнаты постучали. Лея ещё спала. Я встала, натянула жилетку и открыла. На пороге стоял Сильвен.Он был в форме — правда, застёгнутой неправильно, криво, — взъерошенный, с каким-то подносом, накрытым блюдцем. Мы встретились взглядами.
— Что?
— Ничего. — Он сунул поднос мне в руки. — Держи. Ты не ела вчера вечером. И позавчера.
— Откуда ты знаешь?
— Лея сказала.
Я обернулась. Лея уже сидела в кровати — сонная, со спутанными кудрями, смотрела прямо на нас обоих.
— Ты репетировал эту фразу по дороге?
— Нет.
— Три раза?
— Один.
— Два. Ты красный.
Я стояла в дверях с подносом и вдруг, впервые за три дня, почувствовала, что могу дышать. Сильвен, ворча, прошёл мимо меня в комнату. Огляделся. Увидел на столе мою пустую кружку. Взял. Ушёл за водой. Вернулся. Поставил кружку с водой передо мной.
— Пей.
— Я не...
— Пей, Лима. Не спорь. Мы не в той ситуации, чтобы спорить.
Он сказал это резко — резче, чем хотел. И тут же отвернулся, чтобы не встретиться взглядом с Леей. Она смотрела на него — прямо, спокойно, без улыбки. Потом перевела взгляд на меня.
— Я рассказала ему.
— Я заметила.
— Ты не против?
— Не против.
Сильвен встал у окна. Сложил руки на груди. Посмотрел на Пустошь. Посмотрел на меня, потом на Лею.
— Я не знаю, где он, — сказал он, не оборачиваясь. — Не знаю, что произошло. Но у меня есть одна мысль. И она мне не нравится.
— Какая?
— Его сосед — я с ним говорил вчера. Он сказал, что за неделю до того, как Адриан исчез, к нему приходил один человек. Поздно. В общежитие. В тёмном плаще. С капюшоном. Никто не разглядел лица. Но комендант сказала ему наверх, к Адриану —не спрашивая. Комендант. Спрашивать не стала. Ты понимаешь, что это значит?
Я понимала. К Адриану пускали кого-то, кому не положено быть в Академии. И комендант знала, что этот кто-то придёт. Лея встала. Натянула халат. Подошла к нам.
— Мы идём в его комнату.
Это не был вопрос. Сильвен обернулся.
— Сейчас?
— Сейчас. Пока все на завтраке.
— Лея, это...
— Сильвен. — Она посмотрела на него. Спокойно, мягко. Именно поэтому это подействовало. — Ты идёшь или нет?
— Иду.
И — очень тихо, почти себе под нос — добавил:
— Как будто у меня есть выбор.
Комната Адриана
Комната Адриана была в конце третьего коридора. Мы шли по общежитию осторожно, прижимаясь к стенам, как воры. Я — впереди. Лея — за мной. Сильвен — замыкающим, и он то и дело оглядывался.
— Позор, — пробормотал он. — Мы в собственной школе.
— Мы вообще-то в гостях у человека, которого нет, — ответила Лея.
— Поэтому и позор.
Я не слышала их. Я думала о другом. Я не была здесь ни разу. За три недели пары — не заходила ни разу. Не заходила и не думала, что зайду. Между мной и его дверью было что-то — не расстояние, а что-то вроде границы. Как будто если я открою эту дверь, то уже не выйду прежней. Теперь я стояла перед ней и не могу даже поднять руку.
— Лима? — Лея тихонько тронула меня за локоть.
— Да. Сейчас.
Я взялась за ручку н дверь была заперта на ключ.
— Ясно, — сказал Сильвен. — Отходите.
— Ты что, взломаешь дверь Академии?
— Не взломаю. Отоплю.
— Ты спятил.
— Лея, я отлично контролирую огонь.
— Ты свой огонь вообще не контролируешь, ты на прошлой неделе спалил...
— Да? — Он поднял бровь. — Спалил что?
— ...Ничего. Забудь.
— Отойдите, — сказал он тихо.
Мы отошли.Он подставил ладонь к замку. Я видела, как от его руки потянуло жаром — мелким, точным, на кончике пальца, как от спички. Металл щёлкнул. Дверь открылась на пару сантиметров.
— Вот, — сказал он с деланым равнодушием. — И ничего не сгорело.
Когда мы зашли в комнату первое что я почувствовала, — холод. В комнате было отчего-то очень холодно. Как в подвале. Как на Пустоши. Я обхватила себя руками. Комната была почти стерильной. Кровать застелена. Учебники ровно, в стопке. Кружка на столе — пустая, чистая. Перо в чернильнице. Ни бумаг, ни забытых вещей, ни мятой рубашки на стуле. Как будто здесь никто никогда не жил. Будто человек собрал всё, что было им, и вышел.
— Он не сбежал, — сказал Сильвен, читая мои мысли. — Тот, кто сбегает, оставляет бардак.
— Согласна, — тихо сказала Лея.
Я подошла к письменному столу. Провела по нему рукой. Ни пыли. Её и быть не могло — но ощущение было такое, как будто что-то стёрли.
— Награды, — сказал Сильвен. — Сосед говорил, он снял награды со стены. Тут вообще ничего нет.
— Ага.
Я присела и заглянула под стол. Я замерла от увиденного. Под столом, у самой ножки, я заметила царапину. Кровь отлила от головы. Я подцепила ногтем край — это был не паркет и не камень. Это было дерево. Доска, которой не должно быть в комнате.
— Лея.
— Что?
— Иди сюда.
Она подошла. Посмотрела. Побледнела быстрее меня.
— Сильвен.
— Что?
— Сильвен, иди сюда.
Под столом, спрятанная под ковром, в полу была доска с выжженным крестом. Крест был маленький — размером с ладонь. Не вырезан, не нарисован — выжжен, вдавлен в дерево, как раскалённой печатью. По краям дерево было обуглено, но не обсыпалось. Как будто ожог сделан давно и уже зажил. Сильвен долго смотрел на него, выпрямился, закрыл глаза и сказал очень тихо:
— Я знаю этот знак.
— Какой? — спросила я.
Он не ответил. Он стоял с закрытыми глазами, и я видела, как у него дрожит рука — та самая, которой он только что вскрыл замок.
— Сильвен.
— Позже, — сказал он глухо. — Не сейчас.
— Сильвен, чёрт возьми, сейчас!
— Не сейчас!
Он открыл глаза. Посмотрел на меня. И я впервые увидела в нём не дерзкого мальчишку, который поджигает чучела, а кого-то другого. Взрослого. Испуганного.
— Лима, — сказал он тихо. — Я знаю этот знак. Я видел его раньше. Я не хочу говорить об этом здесь.
— Почему?
— Потому что если мы обсуждаем это в комнате человека, которого нет, — ответила Лея за него, — то, скорее всего, за нами тоже кто-то наблюдает.
Сильвен наклонился, посмотрел на крест ещё раз, потрогал пальцем. Пальцы у него были в чёрных разводах — от сажи, которая осталась от ожога. Он вытер руки о штаны и сказал:
— Уходим. Немедленно.
И тут — в коридоре послышались шаги. Времени было мало мы выскочили из комнаты. Сильвен закрыл дверь — тихо, без щелчка. Мы прижались к стене и замерли. Шаги приближались. Медленные. Двое. Я слышала обрывки разговора — голоса низкие, спокойные. Как у людей, которым нечего бояться.
— ...он всё понял, это было предсказуемо. Слишком рано.
— Не слишком. Раньше — лучше. Он подписал.
— Подписал?
— Да. Своей рукой. Это важно.
— А его пара?
Тишина. Я почувствовала, как у меня подгибаются ноги.
— Что с его парой?
— Учителя не дураки. Они поставили их вместе не просто так. Световая пара — это привязка. Пока она здесь — он не сломается до конца.
— Значит?
— Значит, у нас есть время. Недели две. Может, три. Дальше — сама разберётся.
— А если не разберётся?
Голос — второй, тот, что помоложе — засмеялся. Тихо. Очень нехорошо. Я не понимала что происходит и кто сломается.
— Тогда у нас будет двое.
Шаги удалились. Стихли. Мы стояли в коридоре долго. Слишком долго. Пока Лея не сказала:
— Лима.
Я смотрела в стену. Я не могла отвести глаз от стены. Ничего в ней не было. Ровная серая стена. Но я смотрела на неё так, как будто там написаны все ответы, которых нет.
— Лима, ты слышала?
— Слышала.
— Что это значит?
Лея стояла очень бледная. Сильвен — рядом с ней, тоже бледный, но иначе — как человек, который уже давно что-то подозревал и теперь получил подтверждение.
— Это значит, — сказала я медленно, — что Адриан не сбежал. Его забрали. И его использовали. И теперь используют меня.
— Как?
— Не знаю. — Я смотрела на свои руки. — Но кто-то здесь, в Академии, знает больше, чем нам говорят. И этот кто-то был у него в комнате. И этот крест под столом — значит, что Адриан не просто так прятал шею. Значит, это было с ним давно.
— Лима. — Лея подошла, взяла меня за руку. Её пальцы были тёплые. Её пальцы всегда были тёплые, пока она их не сжигала своими исцелениями. — Скажи мне. Ты видела крест раньше?
— Да.
— Где? — спросил Сильвен.
— В первую ночь после распределения. Мне постучали в дверь. Я открыла. Никого не было. На полу лежало чёрное перо.
— Я знаю, — сказал он тихо. — У меня дома такое. В коробке отца. Вместе с медалью. На медали — крест. Точно такой же.
Мы стояли втроём в пустом коридоре общежития, где никого не было, и молчали. Каждый знал что-то, чего не знали другие. Каждый был в чём-то виноват.
— Ладно, — сказала я первой. — Раз так, план такой. Мы не идём к магистрам. Мы не идём в Совет. Мы не говорим никому.
— Почему? — спросила Лея.
— Потому что вы только что слышали, как двое взрослых людей в этой школе говорили о моей смерти как о решённом вопросе. — Я слышала, как дрожит мой голос, но не могла его остановить. — Потому что комендант пускала в общежитие человека в капюшоне без записи. Потому что Ирма молчит. Потому что Совет знает больше, чем говорит.
— Ты хочешь сказать...
— Я хочу сказать, что мы не знаем, кому верить. Пока не знаем.
Мы вышли из общежития в пустой холл. Утро было серое, как всегда. За окном стоял Барьер и за ним — Пустошь. И тогда я увидела на дальней стене холла, у самой лестницы, там, где утром никого не было, — на сером камне был выведен крест. Большой. В два человеческих роста. Сделанный не краской, не мелом. Сажей. Как будто кто-то обмакнул палец в пепел и провёл по камню толстую линию — вертикаль, потом горизонталь. А под крестом — четыре имени. Адриан, Лима, Лея, Сельвен.
Я обернулась к ним. Стояла между двумя людьми, которые были моими единственными друзьями, и понимала, что теперь мне нельзя ошибаться ни в одном слове.
— Он вернётся, — сказала я. — И когда вернётся — я хочу знать, что здесь было. Я хочу, чтобы это видели все. Не только мы. Все.
Глава 6
Первым, кто увидел стену, был не магистр и не сторож. Это был второкурсник с ведром мыльной воды и тряпкой. Он вышел убирать холл — каждое утро к семи, по расписанию, потому что дежурные меняются, а убирать надо всё равно. Он шока уронил ведро. Я слышала, как вода разлилась по каменному полу — тихо, шипя, как будто камень выдохнул. Я стояла в десяти шагах, у лестницы, с Леей и Сильвеном по бокам. Мы успели за эти минуты договориться, что молчим. Что ничего не касаемся. Что просто стоим здесь и ждём, пока это увидят другие.
Первый второкурсник замер. Потом второй. Потом из столовой повалили все — старшие, младшие, первогодки с подносами, магистры с чашками кофе, комендант с ключами на поясе. Кто-то сказал: «Это проклятие», «Это приговор». Мы стояли втроём у лестницы и смотрели на свои имена. Магистр Ирма пришла через десять минут. Прошла сквозь толпу. Посмотрела на крест. Потом на нас.
— Ко мне. Сейчас.
В кабинете она не спросила, кто видел первым. Не спросила, когда появилось. Мы стояли как первоклашки, в ужасе что будет дальше. Слишком много всего за эту неделю, а я думала, она будет лёгкой, короткой, наслажусь днями. Ага..Если бы.
— Что вы знаете?
— Ничего..
— Вейн, не ври.
Сильвен шагнул вперёд.
— Мы нашли это утром. Мы не знаем, кто это сделал. Мы не знаем, что это значит.
Ирма посмотрела на него с недоверием, тяжело вздохнув сказала:
— Сильвен. Ты сказал три предложения. Из них два — правда.
— Какое ложь?
— Второе.
Я смотрела на Ирму и впервые за три года не понимала, кто передо мной. Она всегда была честной. Абсолютно. Магистр Ирма никогда не врала — её свет был как её характер, прямой и без трещин. И сейчас она говорила правду. Но говорила не всю.
— Вы знаете, что это значит, — сказала я
— Знаю.
— Тогда что это и для чего?
— Не могу.
— Тогда не сможете нас защитить.
— Смогу, — сказала она. — Две недели. Может, три. Дальше — не я.
— Две недели до чего?
— Стену не трогать. Никому. Это свидетельство. Пока я жива — никто не сотрёт. Свободны.
Мы молча вышли из кабинета и направились в комнату. У каждого были свои мысли, свои переживания. У меня раскалывалась голова от одной мысли о Адриане, сколько неизвестного рухнуло на наши плечи.
Уже в комнате Сильвен сел на стул. Я продолжала стоять. Лея присела на кровать. Мы продолжали молчать, кто в окно смотрел, кто в пол.
— Говори.
— Что?
— Ты знаешь про крест. Я вижу.
Он поднял глаза. И засмеялся — коротко, зло, не своим голосом.
— А, ты видишь.
— Сильвен.
— Знаешь, что самое смешное, Лима? — Он встал. — Ты у нас видишь всё. Всегда. Всех. Его ты видела каждый день три недели подряд — и не увидела ничего. Ни креста. Ни того, что он не спит. Ни того, что он тебя боится больше, чем ты его.
— Замолчи, — сказала Лея.
— Почему? — Он шагнул ко мне. — Ты была его парой. Ты была ближе всех. И ты не увидела. А теперь стоишь и говоришь мне, что я что-то скрываю?
Он остановился в шаге от меня. Мне стало страшно. Я как будто в клетке со зверем и зверь находится ближе чем кажется.
— Ты тоже виновата. Не только я.
Я смотрела на него и не могла сказать «нет». Три недели. Три недели я видела высокие воротники. Видела, что он не ест. Видела, что он опаздывает, пропускает, молчит. Видела, что он смотрит на меня не так, как раньше.
— Ты прав, — тихо прошептала.
— Что?
— Ты прав. Я могла увидеть. И не стала. Я боялась узнать то, что узнала бы. И теперь его нет.
— Хватит, — сказала Лея. — Ты, — она указала на Сильвена. — Обвиняешь её. А сам знал про медаль отца. Знал про крест. Знал, что это имперский знак. И молчал. Месяц. Потому что не хотел, чтобы это касалось тебя.
— Я не...
— Не ври. Я тебя знаю,— А ты. Я тебя люблю. Ты это знаешь. И всё равно не пришла ко мне в тот вечер, когда увидела воротник. Не пришла ни на второй, ни на десятый. Ты держала это внутри, как всегда, потому что решила, что это твоё дело. Что это не касается никого.
— Лея...
— Это касается всех. Его не только ты потеряла. Мы все его потеряли. Вместе.
Сильвен подошёл к Леи, он видел, ей тяжело также как и всем. Опустился на корточки рядом, он переживал за эту девушку. Она ему нравилась с первой встречи, он не мог забыть её красивых зелёных глаз и как каждый раз она смущалась когда здоровалась с ним.
—Прости, я люблю тебя.
— Я знаю, — сказала она. — Давно знаю.
— И?
— Сейчас не до романтики. Мы не знаем что от нас хотят, поэтому пока думай как бы нас не убили где-то за школой или хуже..В ней самой.
Он кивнул, не спорил. Просто сидел на полу рядышком и прикрыл глаза. А я сидела рядом с Леей и думала о том, что у нас больше нет времени. Ни у кого.
Глава 7
Я стояла на коленях в пустом холле, в темноте, где единственным светом был мертвенно-бледный отблеск Барьера за окном, и смотрела на это имена, написанное сажей под нижней чертой креста, и не могла понять — то ли я сплю, то ли это действительно здесь, то ли мне всё это кажется, потому что я уже вторые сутки не сплю нормально и мой собственный свет начал давать мне галлюцинации. Я протянула руку и коснулась букв, сажа была тёплой. Не остывшая — тёплая, как остывающая кружка, которую недавно держали в руках. Я отняла ладонь и посмотрела на пальцы: на них остался тонкий чёрный след, и этот след был влажный, как будто написанное ещё не успело высохнуть. Значит, кто-то был здесь. Только что. Пока я стояла в видении, с рукой, прижатой к стене, с открытыми глазами, ничего не видя, — кто-то стоял рядом и писал ещё одно имя. Имя которое ударяло в голову воспоминаниями светлыми, яркими, приятными. Тия.
Тия — младшая сестра Леи. Одиннадцать лет. Худая девчонка с такими же кудрями, как у старшей, только рыжее и жёстче, которая дважды приезжала в Академию на зимние каникулы, потому что Лея не могла уехать домой из-за практики, и оба раза она заставляла меня играть с ней в карты и хохотала так громко, что комендант стучала по батарее, и я тогда думала — как вообще может человек так смеяться, откуда столько жизни в такой маленькой девочке, а потом она уезжала, и Лея грустила три дня, и я поила её чаем и знала, что она всё равно будет уезжать каждую зиму, пока не закончит, потому что Лея не умеет жить для себя, она умеет жить только для кого-то другого. А теперь её имя было написано сажей на стене Академии, под крестом, рядом с моим.
Ноги не слушались. Я оперлась на стену — на ту самую стену, на этот крест, на своё собственное имя, — и постояла так секунду, приводя в порядок дыхание, потому что если бы я не привела его в порядок, то закричала бы здесь, в пустом холле, ночью, и разбудила бы всё общежитие и никогда бы себе этого не простила. Спать не хотелось и вовсе, какую ночь мне не удаётся нормально поспать, у меня было сильное желание увидеть Адриана и наорать, дать пощёчину. Я встала и медленно пошла до комнаты где находились мои друзья.
Лея спала, а Сильвен — нет. Меня неизменно поражала способность Леи сохранять полное спокойствие и безмятежность даже в самых сложных ситуациях. Мне хотелось бы также закрыть глаза и забыть, что мы не замешены в каком-то деле.
— Ты где была?
— Внизу.
— Лима, ты выглядишь как...
Я подошла к кровати, тронула Лею за плечо. Она открыла глаза сразу — не сонная, как обычно, а как будто и не спала, только лежала с закрытыми. По её лицу было видно, что она не понимала, что успело произойти за пару часов или чего я хотела от неё в такое время.
— Что случилось?
— Вставай.
— Лима.
— Вставай!
Она встала. Натянула халат. Посмотрела на меня — на мою руку, на чёрные от сажи пальцы, на лицо. И, судя по тому, как она побледнела, она уже поняла, что я скажу.
— Лея, — тихо прошептала. — Там ещё одно имя.
— Чьё?
— Тия.
Она стояла, смотрела на меня и не говорила ничего секунд пять, может, десять. Сильвен поднялся с пола, узнал имя девочка недавно, буквально на днях. Он впервые увидел подобное выражение лица Леи и её дрожь. Обычно она этого не показывала, всегда улыбалась и не показывала своих слабостей. Ощутив подступающий к горлу ком, он медленно подошёл и обнял её.
— Это не может быть она, — сказала Лея. — Ей одиннадцать. Она не в Академии. Она дома. Она...
— Я знаю.
— Она не может быть там. Она не может быть там! Лима, она не имеет к этому никакого отношения, она вообще ребёнок, она...
— Лея, я знаю.
— Тогда почему её имя? Почему?!
В комнате воцарилась гробовая тишина, и мы не знали, как поступить, как правильно подобрать слова чтоб утешить, где найти Адриана и отыскать ответы на все вопросы. Лея сделала то, чего я никогда раньше не видела: она села на пол, прямо там, где стояла, обхватила колени руками и заплакала. Громко. Так, как плачут люди, которые держались очень долго и вдруг поняли, что держаться больше не для чего. Сильвен опустился рядом. Он не сказал «не плачь» — потому что это была бы глупость — и не сказал «всё будет хорошо» — потому что врать было бессмысленно. Он просто сел рядом, обнял её за плечи и держал, и я видела, как у него самого дрожит подбородок, хотя лицо он держал ровно.
Я стояла у окна и смотрела на Пустошь. Всё, о чём я могла думать, — это о том, что я не понимаю, как это возможно. Тия никогда не была в Вэллорне больше двух недель за раз. Тия никогда не касалась магии. Тия вообще не имела отношения ни к Совету, ни к Академии, ни к кресту, ни к Адриану, ни к императорским птицам. Она была ребёнком, живущим на другом конце страны, у самой границы Барьера, в маленьком доме с яблоневым садом, и её имя не должно было появляться нигде, кроме школьного журнала и писем старшей сестре. Значит, тот, кто это писал, знал её. Знал, кто она такая. Знал, что её имя что-то для нас значит. Знал достаточно, чтобы ударить именно туда, где больнее всего
Глава 8
Следующие два дня тянулись медленно. Академия гудела. Все говорили о кресте. Все смотрели на нас. Двое старшекурсников остановили меня в коридоре и спросили прямо: «Это правда, что на стене твоё имя?» Я сказала: «Да». Они переглянулись и ушли. Больше со мной никто не разговаривал. Крест не стирали. Ирма распорядилась — ещё до отъезда, через коменданта, — и никто не смел нарушить. Каждое утро уборщик проходил мимо, ставил ведро на пол, смотрел на стену, потом мыл пол вокруг и уходил. Крест оставался и пятое имя тоже.
Никто не спрашивал, чьё оно. Никто не хотел знать. Я видела, как люди проходят мимо, косятся на четыре буквы и отводят глаза. Кто-то даже перекрестился — здесь, в Гионе, где крест не значит ничего, — и мне стало страшно от того, как быстро взрослые люди могут испугаться четырёх букв на стене. Лея почти не разговаривала. Она лечила — как всегда, но теперь иначе. Раньше она лечила с улыбкой: скажет что-нибудь тёплое, поправит одеяло, уйдёт, и человеку становится легче не только от магии, но и от неё самой. Теперь она лечила молча. Делала, что нужно, разворачивалась и уходила. И я видела, как после каждого раза она трётся рукой о руку — как будто пытается стряхнуть что-то, что прилипло.
Сильвен ходил за ней по пятам. Не навязчиво — просто всегда рядом, на расстоянии двух шагов. Если она садилась — садился. Если вставала — вставал. Один раз она резко обернулась и сказала: «Прекрати». Он ответил: «Не могу». Она ничего не сказала, но и не прогнала.
Я в эти дни почти не видела Адриана. В смысле — я видела его везде. В каждом чёрном силуэте в конце коридора, в каждом повороте головы, в темноте за окном. Я ловила себя на том, что ищу его взглядом в столовой, а потом вспоминала, что его нет, и что-то внутри обрывалось — коротко, глухо, как будто струна натянулась и лопнула. Я злилась на него — за то, что ушёл. На себя — за то, что не остановила. На Ирму — за то, что бросила. На Совет — за то, что молчит. На весь мир — за то, что всё это происходит, и никто не виноват конкретно, и от этого только хуже. Я не спала. Свет внутри меня дёргался, как сумасшедший, вспыхивал без повода, гас без причины. Один раз я зашла в библиотеку и от меня так полыхнуло, что три человека за соседним столом уронили книги. Я извинилась и ушла.
На третью ночь я снова спустилась в холл. Я не собиралась. Я вообще не хотела туда идти — потому что была уверена, что ничего не увижу, что стена уже остыла, что видение было один раз и больше не повторится. Но тело само меня туда привело, ноги сами спустились по лестнице, рука сама взялась за перила, и вот я уже стояла перед крестом, в темноте, одна, и смотрела на пять имён: четыре написанные ночью Адрианом и одно — тёплое, чужое, появившееся потом. И тогда я услышала шаги они были не с коридора, не сверху, они были позади. Медленные, спокойные, твёрдые — как у человека, который всю жизнь ходил по ровному полу и наконец вернулся домой. Мне было страшно оборачиваться, так как я не хотела вновь столкнуться с чем-то пугающим, доводящим до отчаяния и угрозы жизни, но, преодолев страх, я всё же обернулась.
Глава 9
Он стоял в дверном проёме холла — его было практически не видно из-за темноты, я сначала не поверила. Просто стояла и смотрела, потому что за три недели я так много раз представляла себе эту секунду, что теперь не могла отличить реальность от того, что сама себе нарисовала. Это был Адриан.
Он был в форме — но не в той, что носил раньше. Простая, тёмная, без нашивок Академии. Плащ, накинутый на плечи. Высокий — как всегда, выше меня на голову, — но от этой высоты теперь почему-то не было ощущения защиты, которое я помнила. Наоборот. Раньше он был высокий, как человек, за которым можно встать. Теперь он был высокий, как человек, за которым ничего не видно.
Он сильно похудел, я это увидела сразу. Скулы стали заметнее, под глазами — синяки, слишком тёмные для семнадцати лет. Волосы были короче, чем я помнила, — почти под ноль по бокам, чуть длиннее сверху, ровно. Как у человека, которого стригли не в парикмахерской, а где-то, где торопятся. Но глаза были те же. Тёмные, почти чёрные, с красноватым отливом в глубине — как угли, которые всё ещё тлеют под пеплом. Мы долго и молча смотрели друг на друга. У меня возникло множество вопросов, но почему-то половину из них не вспомнила. Я просто смотрела, ждала правды, ждала ответа за наши общения.
— Ты вернулся.
— Да.
— Три недели.
— Ровно.
— И ты ничего не сказал.
— Должен был?
— Ты хотя бы понимаешь, что ты натворил?
— Понимаю.
— Нет, не понимаешь. — Я шагнула к нему. — Не понимаешь. Ты не знаешь, что было здесь. Ты не знаешь, как мы искали. Ты не знаешь, как Лея плакала, когда увидела твоё имя на стене. Ты не знаешь, что я каждый день, каждую чёртову минуту последние три недели думала о том, что я что-то упустила, что я могла что-то сделать, что если бы я была чуть внимательнее, чуть настойчивее, чуть...
— Лима.
— Ты не знаешь, что я видела в первую ночь после распределения. Ты не знаешь, что мне постучали в дверь и оставили перо. Ты не знаешь, что я нашла в твоей комнате под столом. Ты не знаешь, что ты сам, своими руками, написал здесь наши имена — и я это видела! Через свет. Из прошлого. Ты стоял здесь и плакал, и говорил: «Прости, я не хотел, чтобы ты была одна».
— Значит всё видела?
— Тогда почему ты ушёл?
— Я не мог остаться.
— Не мог или не хотел?
Он долго смотрел на меня перед тем, как ответить: понимал, врать смысла нет, я всё увижу, узнаю. Адриан тяжело вздохнул, словно готовясь к долгому рассказу, о котором предпочёл бы молчать всю жизнь, лишь бы избежать лишних расспросов.
— И то, и другое.
— Ты бросил нас.
— Да.
— Ты бросил меня! Свою пару! А твои тупые правила?! Они ничего не значат для тебя?
— Всё не так.
— Скажи что-нибудь ещё, — почти крикнула я. — Скажи, что ты нас не любил. Скажи, что мы для тебя ничего не значили. Скажи что-нибудь, за что мне будет легче тебя ненавидеть.
Он хранил молчание, пристально глядя мне в глаза. Его холодный взгляд, выражающий полное безразличие, навсегда останется в моей памяти, словно он смотрел на на игрушку, которая престала его интересовать, или так было с самого начала? Быть может его инициатива в общении была лишь игрой для нас двоих. Мне было тяжело сдерживать свои чувства, я испытывала сильное разочарование и боль, верила ему как себе и это была моя ошибка. Звонкая пощёчина оборвала тишину. Её тонкие пальцы на мгновение отпечатались багровым следом на его щеке, а в воздухе повисла тяжёлая, тишина.
— Ударь ещё, — прошептал он тихо. — Если тебе станет легче.
— Зачем ты вернулся?
— Потому что мне нужно было тебе кое-что показать.
— Что?
Он взялся за воротник и потянул его вниз и показал крест. Тот самый который я заметила. Это уже был не маленький знак размером в детскую ладошку, который я видела месяц назад на тренировке. Теперь это был настоящий крест — размером с две ладони, выжженный прямо в коже, от ключиц до основания шеи. Линии были не коричневыми, как обычные ожоги, а чёрные. И от углов креста вниз, под воротник, уходили тонкие чёрные линии — вены, или корни, или что-то ещё, что росло под кожей и шло дальше, к груди.
— Что это.
— Это то, что было у меня с самого начала, — сказал твёрдо. — Только раньше оно было маленькое.
— Это можно вылечить. Лея может. Она исцеляет всё, она...
— Она умрёт, если попробует.
— А чего ты хочешь?
— Закончить здесь дела и наслаждаться новой жизнью.
— Тогда зачем ты вернулся?
— Потому что там есть имя, — кивнул на стену.
— Ты знаешь, чьё оно?
— Да.
— Кто это написал?
— Я не знаю.
— Это ложь.
— Это правда. И ты это знаешь, ты видишь это светом.
Я смотрела. Свет внутри меня дрогнул, потянулся к нему — и опять, как тогда, в актовом зале, как на первом занятии у Ирмы, я не увидела ничего. Ни сбоя. Ни следа лжи.
— Почему я тебя не вижу.
— Лима, у меня нет времени. — Впервые за весь разговор в его голосе появилось что-то живое. Спешка. Боль. — Я пришёл не для того, чтобы объясняться. Я пришёл сказать тебе одну вещь, и потом уйду.
— Ты никуда не уйдёшь! Не в этот раз.
— Я пришёл сказать тебе, что тебе нужно бежать.
— О чём ты?
— Из Академии. Сегодня ночью. Возьми Лею и Сильвена и уходи за Барьер. Не через главные ворота — есть проход у восточной стены, там, где старая канализация. Подсказка и инструкция в твоей комнате, в шкафу.
— Что ты несёшь? Объясни.. Зачем бежать ?
— Потому что через четыре дня они придут за тобой.
—Кто они?
— Совет.
— Ты..
Адриан медленно сократил расстояние между нами, едва заметно склонил голову, коснувшись дыханием моих волос, тихо шепнул на ухо слова, от которых мне больше хотелось его не отпускать.
—Ты скоро снова меня увидишь. А пока поспи.
Я не поняла, что он хотел этим сказать. Пальцы онемели, через пару секунд я отключилась, а последнее, что я видела— это его силуэт, растворяющий в той самой тьме, откуда он пришёл.
Глава 10
Я очнулась в своей кровати, потолок. Двадцать три шва. Один кривой, у самой лампы. Я попыталась сесть. Тело не послушалось сразу — сначала голова, потом плечи, потом всё остальное, медленно, по кускам, как будто меня собирали из разрозненных деталей, и не все встали на место. В висках стучало.
— Тише.
Лея сидела на краю моей кровати, в халате, с растрёпанными кудрями, и в её лице было что-то, чего я не видела раньше. Не усталость — усталость я видела у неё каждый день. Что-то другое. Старше. Глубже. Как будто за те часы, что я лежала, она прожила несколько лет.
— Сколько я...
— Одиннадцать часов.
Я посмотрела на окно. За Барьером всё та же серая мгла, но свет другой — утренний, тусклый, влажный. Значит, уже утро. Может это всё было сном? И я просто провалилась в сон.. Только тело очень сильно болело. Значит не сон.
— Кто меня нашёл?
— Сильвен, — она тяжело вздохнула. — Ты не вернулась через час, и он пошёл. Нашёл тебя в холле, у стены. Ты лежала на полу. Рядом с твоей рукой — сажа. Не от стены — просто сажа, как будто ты её держала в ладони.
Я опустила глаза на левую ладонь. Она была чистой — Лея, конечно, вымыла её, — но на коже остался розовый след, как от лёгкого ожога. Пять точек. Отпечаток моих пальцев. Но я не помню этого момента. Что этот придурок задумал..
— Он тебя нёс через весь холл, — продолжала Лея тихо. — Через всю Академию. Орал, чтобы позвали меня. Я выбежала — ты была белая, как стена. Я три раза запускала в тебя свет, и три раза он уходил, как вода в песок. Ты не отвечала. Я думала, что потеряла тебя.
Дверь открылась, Сильвен вошёл без стука — как входил всегда, — с двумя кружками в руках, взъерошенный, красноглазый. Он не спал всю ночь. Чуть громче обычного поставил кружки на стол, подошёл к кровати и сел на пол, у стены, спиной к нам. Как всегда.
— Очнулась.
— Ага..
— Хорошо.
Он не смотрел на меня. Смотрел на стену. Но я видела, как у него дрожит правая рука — та, которой он нёс меня.
— Спасибо.
— Заткнись.
— Сильвен.
— Я сказал — заткнись. — Он повернул голову, посмотрел на меня. — Ты лежала у этой чёртовой стены, как мёртвая. Я тебя нёс через весь холл, а ты висела у меня на руках, как тряпка, и я не знал, дышишь ты или нет. Так что не благодари. Просто скажи, что там было.
Я посмотрела на Лею, на Сильвена, на кружку с чаем, которую Лея уже поставила мне в руки — тёплую, с травами, которые она всегда добавляла, когда кто-то не спал. Я сделала глоток. Чай был горький. Хорошо. Значит, я ещё чувствую вкус уже неплохо. Я рассказала ребятам всё что видела, слышала, чувствовала.
— И ты считаешь, что он опасен?
— Я считаю, да..
— Значит, он теряет свет?
— Да, постепенно. За три недели он потерял больше половины. А то, что осталось, — уже что-то опасное, но уже часть его.
— И что это значит для нас? — спросил Сильвен.
— Вероятно, он начал охоту на меня. Я являюсь последним чистым светом в Академии, его крест питается светом. А поскольку вы мне дороги и всегда рядом..Я..
— Лима.
— Я не выдумываю. Я это чувствовала и чувствую до сих пор. У стены, когда он стоял передо мной, я почувствовала это ясно, как никогда. Он не пришёл мириться, тем более возвращаться. Он пришёл предупредить что цель у него одна.
— А цель так какая?
— Цель быть единственным белым светом Академии, единственным, кто ещё способен держать Барьер. Единственным, кого Совет поставит во главе. Он не хочет меня убить. Он хочет меня сломать..Или сделать игрушкой которой можно пользоваться. Чтобы я сказала Совету: «Он сильнее. Он достоин. Он — единственный». И тогда Совет признает его. И тогда ему не нужен будет крест. Крест можно снять — если он получит официальное признание. А до тех пор — крест будет расти. И тьма — тоже.
— Он будет давить на тебя медленно. Через нас, через Лею, через Тию.
— Да.
В комнате повисла тишина. Сильвен сжал кулаки и матерился как не в себя на стенку, ударив по ней один раз. Я обняла Лею и думала, как новый учебный год превратился в ад. И не факт, что мы выживем ещё.
— Мы уходим.
— Куда?
— Куда угодно. За Барьер. В Пустошь. Я знаю как пройти в безопасное место.
— И откуда такие знания?
— Адриан постарался.
Я решительно направилась к шкафу и приступила к поиску упомянутой Адрианом подсказки. Перерыв все вещи, я обнаружила блокнот среднего размера в красном переплёте. Открыв его, я увидела нарисованную мини-карту с указателями пути: куда идти и где повернуть. Через час мы были собраны. Понимали, это может быть ловушка и если мы ошибёмся это будет нам дорого стоить.
— Мы не уйдём навсегда. Мы уйдём, чтобы вернуться. С тем, чтобы снять крест с Адриана. С тем, чтобы разрушить барьер.
— Разрушить? — переспросила Лея.
— Да, барьер — это клетка. Пока он стоит, маги не свободны и даже не под защитой. Лес умирает от того, что маги исчезли и истребили. Если Барьер падёт — магия вернётся в лес.
— Ты уверена? — тихо спросил Сильвен.
— Нет, но мы проверим.
В одиннадцать вечера мы вышли из общежития. Академия спала, коридоры были пусты. Мы шли тихо, прижимаясь к стенам, как воры. Спустились на первый этаж. Через боковую дверь, запасной выход, вышли во двор. Ночь была холодная. Барьер светился — ровно, бледно, как луна, которой нет. За ним — Пустошь. Чёрная, мёртвая, бесконечная. Сильвен шёл впереди. Он уже так ходил, иногда смотрел в блокнот. Он ориентировался по каким-то ему одному ведомым приметам — по старым стенам, по теням, по камням. Лея шла за ним а я — последней. У восточной стены мы остановились Сильвен отодвинул камень. За ним открылся проход — узкий, тёмный, ведущий вниз.
— Я попробую первым.
Мы ожидали около минуты или меньше, прежде чем из темноты послышался голос.
— Спускайтесь.
Проход был тесный. Каменные стены — холодные, влажные, пахло землёй и сыростью. Я ползла на четвереньках, и мои колени и ладони были в грязи. Наверху остался двор Академии — тёплый, знакомый.
Через десять минут мы вышли наружу. Земля здесь была мёртвая. Прямо под ногами — серая, сухая, как пепел. В воздухе — ни запаха, ни влаги, ни жизни. Только тишина, от которой звенело в ушах. Барьер остался за спиной, тонкая, дрожащая плёнка. За ней — серый силуэт Академии. За эти 3 года Академия стала для нас настоящим домом.
— Лима, пошли.
Глава 11
Мы шли всю ночь. Пустошь оказалась хуже, чем я себе представляла. Мёртвые деревья — серые, окаменевшие, стояли как столбы, прямые, без ветвей, воздух был сухой, колючий, как будто наждачная бумага. Вода из фляжек казалась кислой, аппетита не у кого не было. К утру мы добрались до первых развалин. Это была старая деревня — дома, сложенные из камня, почти не тронутые временем, крыша провалилась, но стены стояли. В одном доме даже сохранилась печь.
Сильвен разжёг огонь — тихо, аккуратно, не как раньше. Он был другим здесь собранным, взрослым. Как будто Пустошь его наконец признала.
— Что теперь?
— Теперь идём дальше, найдём тех, кто уже ушёл. Слышала от беженцев в Академии — есть подполье. Маги, которые бежали, они знают больше, чем мы.
— Как мы их найдём? — спросил Сильвен.
— По меткам, — сказала я. — На камнях. Один из студентов рассказывал, что у подполья есть метки. Маленькие кресты, но перечёркнутые. Как знак: «здесь безопасно». Если найдём — значит, идём правильно.
— Хорошо, но у нас мало еды. Два дня максимум.
— Значит, найдём подполье за два дня.
— Когда вернёмся, вы представляете, сколько объяснительных писать будем?— засмеялся Сильвин.
—Если вернёмся.
Глава 12
Ночь выдалась бессонной, я не могла сомкнуть глаз ни на минуту. Меня не покидал страх, что кто-то может прийти и забрать меня с друзьями обратно. Я вышла на улицу и присела у костра. Он горел так ярко и красиво, что мне хотелось коснуться пламени и не отводить руки. Наблюдая за красотой костра, я услышала хруст сухих веток: кто-то приближался. По моему телу пробежала дрожь, но, схватив первое, что попалось под руку, я попыталась сохранять спокойствие и не закричать лишний раз. Показался высокий силуэт в черной форме, и лишь по красным огонькам в глазах я поняла, что это Адриан.
От его прихода на душе легче не стало. Он подошел ближе к костру и взглянул на меня снизу вверх; он не улыбался, и в его темных глазах я видела лишь опасность. Интуиция подсказывала мне бежать, не приближаться и не вступать в разговор, но я оставалась неподвижной, ожидая дальнейших действий.
— Как быстро наступила встреча.
Я перевела взгляд на костер, чтобы не так сильно бояться его присутствия. Пламя — единственное, что успокаивало, от него не исходило такой угрозы, как от Адриана.
— Я пришел за тобой.
— Зачем?
— Слишком много вопросов.
— Я не поеду.
Адриан вздохнул и присел на корточки. Он поймал мой взгляд, и я поняла: он не шутит. Слегка наклонив голову и усмехнувшись, он ответил:
— Я не спрашиваю, я ставлю тебя перед фактом.
— А что будет с ними?
— Охрана заберет их и передаст Совету лично.
— Я тебя ненавижу.
Я ничего не понимала — что у него на уме и чего он от меня хочет? Лишь в последний момент осознав, что это была ловушка, я резко вскочила и хотела рвануть к домику, но Адриан перехватил мое запястье, мои попытки освободиться не увенчались успехом.
— Тише.
Адриан не ослаблял хватку: ощущая его дыхание на своей шее, я почувствовала прикосновение, оставившее на коже отчетливый след. Он притянул меня к себе, обхватив за талию, а я ответила ему взглядом, полным боли и неприязни. Моим единственным желанием было вернуться к привычному ритму: видеть Адриана в столовой, ощущать его насмешки и слышать замечания во время занятий, однако сейчас в его глазах читалась лишь пугающая пустота. Я тихо спросила:
— За что, Адриан?
На моих глазах выступили слезы. Я была истощена этими резкими переменами и опасалась, что эти мгновения станут последними. Он отчетливо осознавал мое состояние, однако намеренно не демонстрировал никаких эмоций. Его пальцы мягко коснулись моей щеки, заставляя замереть. Он наклонился так близко, что я почувствовала тепло его дыхания, а в следующее мгновение его губы осторожно и невесомо прижались к моим губам. Поцелуй вышел коротким, почти сухим, но от этого не менее пронзительным. Он прижался к моим губам на секунду — ровно столько, чтобы запомнить этот вкус и тут же отстранился, не глядя в глаза.
Дальнейшие события развивались быстро: он подал сигнал, после чего появилась имперская охрана. Меня передали охране, в то время как остальные направились в дом для задержания Сильвина и Лию. Их выкрики стали последним, что я запомнила перед тем, как потерять сознание.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге