Свет в конце тоннеля

Глава 1 Дорога в прошлое

Мимо тянулись маленькие незаметные домики, залитые закатным солнцем. Она ехала, прислонившись к окну. Пейзаж за ним был размытым пятном — куда живее были мысли в ее голове, они не давали сосредоточиться ни на чём внешнем.

Сосновый бор сменился огромными многолетними дубами и березами. Закатное солнце переливалось теплым оранжевым светом, деревья мелькали в окне, окруженные золотым блеском. Тонкие березки, освещенные закатным солнцем, мелькали желтыми вспышками. Женя сидела у окна, прижавшись виском к холодному стеклу, и думала о том, что восемь лет — это слишком много и слишком мало одновременно.

—Волнуешься? — спросила Жанна.

Женя не ответила. Она смотрела на свои руки, сжимающие золотой медальон на шее. Его подарок…

—Я не знаю, зачем еду, — сказала она наконец. — Там никого не осталось. Бабушка умерла восемь лет назад. Мать и Света ушли тринадцать лет назад.

—Ты едешь попрощаться.

Женя промолчала. Она ехала не попрощаться. Она ехала понять, почему мать выбрала не ее.

Поезд все продолжал свой неспешный ход, теплое закатное солнце сменилось холодной луной. На небе появились яркие звезды, в купе немного похолодало.

—Наверное, пора на боковую, что думаешь, Жанн?

Брюнетка неохотно посмотрела в окно и, немного сощурившись, словно задумавшись о чем-то, неспешно согласилась:

—Да, ты как всегда права, Жень

Женя лишь легко улыбнулась уголками губ и закрыла глаза.

Поезд нес ее в темноту.

Глава 2 Утро

В нос ударил смрадный запах алкоголя. Красное месиво вместо лица.Она снова была в том дне. В том утре. Запах блинов. Она открыла глаза.

Руки были маленькими. Тело — нелепым, чужим. Пижама, купленная на вырост, висела мешком. Она попыталась встать с кровати и, как в тот день, ударилась о край. Она вышла из спальни и пошла по знакомым комнатам, зашла на кухню, из глаз потекли слезы. Это была она. Мама. Рыжеволосая, с собранным пучком и уставшими, но добрыми глазами стояла, держа тарелку, полную блинов.

Мама улыбнулась устало.

—Иди умойся. И разбуди Свету.

За окном собирался дождь.

Женя проснулась со слезами на глазах. Она посмотрела вниз и увидела, что Жанна ещё спала на койке. Она хотела ещё заснуть, ведь за окном мелькали звёзды и ярко светила луна, но не смогла.

Женя достала из сумки маленький ноутбук в кожаной обложке и открыла файл с названием «Жизнь продолжается». Теперь её взгляд был устремлён на книгу. Она нашла ее сразу, ту самую главу об этом ночном кошмаре. Женя растерянно посмотрела на название — «Ярость», более точно этот эпизод своей жизни она назвать не могла, — и, сглотнув ком, вставший в горле, начала читать.

Глава 3 Ярость

«Ярость»

Дверь со скрипом отворилась, и манящий аромат только испеченных блинов неторопливо пробрался в едва освещенную комнату.

Так редко появляющийся здесь, этот запах привел мое еще не пробудившееся сознание в настоящий восторг. Сначала мне причудилось, что окончательно сойдя с ума от непрекращающейся голодовки, я начала чувствовать запахи еды даже во сне, но приоткрыв глаза, поняла — аромат вполне реальный. Поверить в это было очень сложно, казалось, что сознание еще не пришло в себя, и строит сладкую сказку, историю, которая вероятно не сбудется. Действительно, ну какие блины могут быть в этом доме на завтрак? Когда мы вообще в последний раз ели что-то настолько вкусное? Я снова прикрыла глаза и напрягла свою фантазию настолько, насколько это было возможным, единственная всплывшая в голове еда — каша из дешевой, невкусной крупы, сваренная на обычной воде. Просто безвкусная клейкая масса, лишенная даже прелести сахара или соли. Но должно же быть что-то еще? Решив оставить эту бессмысленную затею, я вновь вдохнула приятный аромат. Не поверив на этот раз своему носу больше, чем сознанию, и в спешке натянув носки наизнанку, я спрыгнула с кровати, да как спрыгнула — запуталась в клочке одеяла, свисающего с края, и со всей силы ударилась мизинцем об этот же край — прекрасное начало утра. После жалкого заглушенного взывания от боли, больше похожего на скулеж щенка и смешного подпрыгивания у кровати, была предпринята попытка унять неприятные последствия удара. Когда палец перестал, буквально пылать от боли, я продолжила начатое. Я, стараясь не шуметь, прокралась на кухню, откуда исходил этот приятный, так редко появляющийся здесь, запах. В коридоре стояла кромешная тишина, нарушаемая лишь непонятной возней, доносившейся с кухни. На цыпочках дойдя до дверного проема, лишенного, как не странно, самой двери, я встала у него, аккуратненько облокотившись телом о темную коричневую деревянную рамку, окантовывающую зияющую прямоугольную дыру. У плиты, что-то по привычке напевая и перемещая, стояла мама. Она перекладывала, готовые блины в тарелку, и, видимо собиралась поставить ее на маленький неприглядный деревянный столик, стоящий в центре этой такой же крошечной, как он, комнаты, но, увидев меня, остановилась, бросив удивленный взгляд.

— Ты чего это, в такую рань поднялась, случилось чего? — ее глаза вновь стали, по обыкновению, расслабленными, даже слегка уставшими. Она откинула голову набок, и посмотрела так, как умеют смотреть только мамы: заинтересованно, с небольшим укором и в то же время бесконечной добротой и лаской.

— Просто почуяла этот прекрасный аромат, и решила сразу проверить, не приснилось ли, у нас сегодня какой-то праздник? — я, переступила с ноги на ногу и, хитро прищурившись, улыбнулась, смотря прямо на тарелку с заветными блинами. — Да так, нашла небольшую заначку твоего отца, и решила сходить в магазин, пока он где-то шатается — она произнесла это с грустью и некоторой долей иронии. Но мне было не до смеха, обычно нахождение его заначек ничем хорошим не кончалось, но не голодать же целую неделю, в самом деле. Я медленно кивнула, дав понять, что услышала эту не очень то и приятную информацию, и направилась к тарелке, которую мама все еще держала в руках. Она улыбнулась, поставила тарелку на стол и, указав рукой в сторону ванны, кивнула, напоминая об утренних процедурах, предшествующих завтраку. А я, наигранно стукнув себя по лбу, улыбнулась в ответ, и направилась в ванну. Было обидно, что меня прогнали с кухни, тем более, когда мама приготовила, наверное, ну очень вкусные блины. Когда я уже стояла в дверном проеме, грустная и погруженная в свои мысли, она позвала меня и бросила что-то вроде: «Когда закончишь, разбуди, пожалуйста, сестру». Я снова кивнула и уже не останавливаясь, направилась в ванну. Проходя мимо своей комнаты, обернулась к дверному проему: Света крепко спала в кровати, свернувшись калачиком, ее смешные бараньи кудряшки, по цвету постоянно напоминающие мне мандарин, хаотично распластались на кровати. «И снова одеяло на полу, маленькая неряха». Но радостное настроение было не долгим, обычно так всегда и происходило в этом доме. Сначала что-то прекрасное, заставляющее улыбаться и радоваться, а после сразу же светлые чувства сменялись тоской и грустью, будто в доме находилась машинка, высасывающая все прекрасное, и наполняющая тебя до краев неприятными и злыми чувствами. Я запомнила это правило дома, еще с детства, и сейчас снова чувствовала это ужасное ощущение . Зеркало в ванной, уже начало покрываться паром от горячей воды. Я выключила её и посмотрела в помутненное зеркало: лицо перекосилось в угрюмое выражение, с полуулыбкой, хоть как-то улучшающей положение. Больше находиться в ванной нельзя, и так потрачено слишком много времени, а ведь его катастрофически мало. Лишь только папа вернется домой, он устроит скандал с мамой из-за найденной заначки. Крики, удары, просьбы о помощи — все так до ужаса привычное для меня. Глупый алкоголик, он только и умеет прятать мамины деньги по разным углам, используя их для того, чтобы как следует напиться. И ему абсолютно все равно, что мы уже целую неделю не питались нормально. Меня каждый раз передергивало, когда он возвращался домой, я просто ненавидела его, и единственным моим желанием было, чтобы он поскорее умер и оставил нас в покое. Но он был на удивление живучим, несмотря на то количество алкоголя, которое он каждый день вливал в себя, чудеса, честно…

Наша комната осветилась приглушенными лучами солнца, едва выглядывающими из-за серых тучек, скопившихся на небе. Я подошла к кровати сестры и снова взглянула на нее: она лежала уже не калачиком, а доверившимся хозяину котом, открывшим свое мягкое маленькое пузико. Ее смешной немного скругленный животик, выпирал из-под задравшейся розовой майки, ручки были подняты наверх и сжимали края подушки, единственное, что осталось неизменным — одеяло, так безобразно распластавшееся на полу. Разбудить Свету оказалось не так то и сложно, мне показалось, что эта мелкая зараза лишь притворялась все это время спящей. Я только дотронулась до ее плеча, а она тут же открыла глаза, хитрый жук. Пока она пыталась своими маленькими неуклюжими ручками заправить кровать, я смотрела в окно: оказалось, все это время шел дождь, до этого он был небольшой и я, видимо, просто не обращала на него внимание. Сейчас же погода на улице бушевала: огромные темные тучи, полностью закрыли солнце, с неистовыми силами дул ветер, практически вырывая с корнями тоненькие деревья, которые, казалось, лишь чудом еще находились в земле. Вдруг в моей голове на секунду пронеслась мысль, которая привела меня в ужас: «Если отец все это время шатался со своими друзьями-алкоголиками на улице рядом с домом, то место, в которое он сейчас направляется?..» И лишь я, как какой-то супер детектив, подумала об этом, дверь входной ручки устрашающе заскрипела. Я затаив дыхание, стала ждать, когда он, наконец, сможет в правильную сторону повернуть ручку и зайти: «Он сильно пьян? Он в хорошем настроении, или нет?» — эти вопросы крутились в голове. Но, кажется, пьян он был не так уж и сильно, всего минуты две открывал дверь, обычно, когда он напивался, дверь мог открывать минут десять. Я немного выглянула из дверного проема комнаты, а он, пошатываясь, ввалился в дом, и, судя по выражению лица, с которым он это сделал, ждать чего-то хорошего точно не стоило. Едва он «зашел», прекрасный аромат блинов, до сих пор витавший в воздухе, сменился до боли тошнотворной вонью алкоголя. Еще от входа от него несло этим ароматом.

Атмосфера сразу стала напряженная, а когда он, шатаясь, дошел до середины коридора, и стал, орать, как больной, стало понятно — лучше уже не будет. — Мария, где тебя носит, черт побери! — он смотрел сквозь стену, шатался и выглядел разъяренным. Он спотыкался на каждом шагу, но не прекращал своего дикого вопля, все, повторяя одну и ту же фразу. Как будто она заела в его опьяненных мозгах. Не знаю, что было в его голове, но когда он подошел к маленькой тумбочке в коридоре, и со всей силы швырнул огромное зеркало, так неподходящее этой мизерной тумбочке, так, что оно вдребезги разлетелось в разные стороны, я поняла — настроен он был серьезно. Света стояла рядом со мной, и сильно сжимала своей ручкой мою штанину, она испуганно смотрела в сторону двери, дрожала, и казалось, вот-вот заплачет. Я с усилием подняла ее на руки, и понесла к шкафу. Сестра не сопротивлялась. Она сидела молча и неподвижно, будто взрослая, понимая — так будет лучше. Я аккуратно опустила ее на деревянное покрытие, села рядом и прикрыла дверь, так чтобы оставалась лишь маленькая щелка, позволявшая наблюдать за происходящим. В шкафу было душно, старые свитера и кофты, кучками лежали здесь, беспощадно съедая и так мизерное пространство. Воздуха не доставало, маленькая щелка практически не решала эту проблему. Я смотрела в сторону двери и, затаив дыхание, слушала. Слушала его шаги, крики, звуки разрушений, гадая, что же будет в следующую секунду. Предчувствие меня мучило ну уж очень нехорошее, еще с того момента, как я наблюдала за негодованием погоды за окном, и думала о жизни, смотря в запотевшее зеркало. По звукам он был рядом с ванной, даже не рядом, в ней, круша все, к чему прикасался. Я очень сильно боялась за Свету, но еще сильнее я боялась за маму — успела ли она спрятаться, или так и осталась на кухне, с тарелкой этих несчастных блинов? Но, судя по продолжению его неистовых воплей, полных ярости и отчаяния, мама все же успела спрятаться. И будто поняв, что ее он уже так просто не найдет он решил приняться за нас.

— Светик, Женя, где же вы, глупышки, что же вы прячетесь и не выходите встречать, папа пришел — он прокричал это слишком фальшиво. Но эта напускная любовь и «искренность» была недолгой, не услышав ответа, не увидев никакой реакции, он мгновенно изменился, как же ожидаемо. Со стороны кухни послышался грохот — видимо тарелки. Я тут же представила, как блины, над которыми так старалась, напевая, мама, безжалостно оказались на полу, как с них стекало масло, как оно медленно стекало на пол. А после послышались и его гневные крики, направленные уже в нашу сторону.

— Света, Женя, где же вы прячетесь маленькие твари, только найду и вам конец — его голос прозвучал еще страшнее, чем когда он, тем неистовым криком звал маму. Ну где же твоя любовь, папочка? Быстро же спала маска. В горле встал комок, хотелось закричать, хотелось сказать ему какой же он нехороший человек, но я не могла. Не потому что трусила, нет, потому что рядом была Света, а я как, никак за нее ответственность все еще несу. После его обращения вновь последовали звуки бьющихся тарелок, видимо он решил разбить всю посуду, что была в доме, как же это в его духе. Я была больше, чем уверена, что сейчас соседи находятся дома, и слышат весь этот ужас. Они всегда находятся дома в такие моменты, но никогда ничего не предпринимают, им, что совсем плевать на то, что он так ужасно относится к нам? И я тут же мгновенно поправила свои, вылезшие вскользь рассуждения — относится к маме.

Несмотря на весь гнев, исходящий из него в таком состоянии, на нас он руку никогда не поднимал. Не знаю, с чем это было связано, но очень часто мне хотелось, чтобы вместо мамы он что есть мочи избил меня, чтобы бил только меня и не трогал ее. Чтобы я не видела ее испуганное и жалкое лицо, слезы, которые она всегда скрывала от него. Чтобы не слышала больше ее крики, и мольбы о прощении. Но судьба видимо всегда беспощадно распоряжалась иначе. Он вышел из кухни, что я поняла по ужасному грохоту, похоже, стульев, и направился в сторону нашей комнаты. И тут от этого осознания мне вдруг стало очень страшно: сердце бешено заколотилось внутри, будто хотело выскочить наружу, в глазах немного потемнело, а тело задрожало, словно по нему забегала куча маленьких бешеных жуков. Какое же мерзкое ощущение. Но еще страшнее мне стало, когда он, шатаясь, все же доковылял до нашей комнаты. Выходить, или хотя бы подавать признаки того, что мы здесь, сейчас точно нельзя — отец в полном неадеквате, и на что он способен в таком состоянии одному богу известно. Я с ощущением животного, нечеловеческого страха смотрела на него через щелку, как же омерзителен он был: неживой взгляд в пустоту, мерзкая нечеловеческая улыбка, опухшее красное лицо и ужасный смрадный запах алкоголя, который перебил уже все нормальные ароматы в этом доме. Но сделать то, что он собирался, ему не дала мама, как какой-то герой из сказок, появившийся из неоткуда за его спиной.

— Не смей трогать детей, я не прощу тебе этого, гребенная мразь! — как же она прокричала это, наверное, даже страшнее, чем все это время неистово и бестолково орал отец. Сначала пошатываясь, он стоял, не понимая, откуда исходит звук. Но состояние это было недолгим, он резко развернулся, лишь чудом не упав, и начал свое «правосудие».

— Где тебя носило, дрянь? — послышался глухой шлепок. Он снова ударил ее по щеке. Она пошатнулась, но осталась стоять. Смотрела на него гордо и упрямо, как всегда, она никогда не отворачивала от него головы, не опускала глаз, смотрела прямо в его уродливое, искривленное гневом лицо.

— Что ты устроил здесь, старый дурак? — она итак надорванным голосом, со всей силой прокричала это. Ее крик звучал устрашающе и больно, он пронимал до глубины души, оставляя на теле мурашки, но видимо не на его теле, он снова замахнулся, чтобы ударить, но не успел. Звонкая горячая пощечина заслуженно была отправлена в его сторону. Он пошатнулся, закричал, как резанный в бреду больного сознания. Крик был неразборчивым, оглушительно громким, единственная понятная фраза звучала как: «Гребанные твари, я вас всех просто поубиваю», а потом снова шел бред умалишенного человека, сбежавшего из психушки с серьезным диагнозом.

— Старый маразматик, что ты себе позволяешь?! — ее крик стал значительно громче, казалось, если она прокричит еще хоть что-то, голос вместе с силами положенными на этот звук сразу же покинут ее. Но, несмотря на все сопротивление, с маминой стороны отец даже не задумывался об окончании концерта. И если бы не произошедшее дальше, все в тот день могло бы сложиться совершенно по-другому. Придя в себя после унизительного удара, он развернулся и со всей своей богатырской силой впечатал маму в стенку этой несчастной комнатушки. Она издала жалостный вздох, а после безжизненно распласталась на полу. Из моей груди вырвался истошный крик. Сжавшаяся в маленький комок Света, все это время ужасно трясущаяся, жалобно заплакала. Она не поднимала лица, от поджатых коленок, тряслась, и всхлипывала. Я, отвлеклась на ее плач, а, обернувшись обратно к щелке, не увидела отца. Меня накрыла паника, сердце учащенно забилось, я внимательно осматривала несчастный клочок, что был в нашем распоряжении, двигать дверь было категорически нельзя, мы итак себя выдали. Оставалось лишь надеяться, что отец из-за своего пьяного бреда просто не сможет добраться до шкафа, обессилив, упадет где-нибудь в уголочке и заснет.

Вдруг дверь резко распахнулась, и я увидела его лицо, оно было прямо перед моими глазами, искаженное и опухшее, оно лишь издалека напоминало человеческий лик, я закричала, и моментально вжалась назад в стенку. Идти было некуда — мы были в ловушке. А он, победно улыбался кривой нечеловеческой улыбкой, щурил глаза и рассматривал нас, как интересные побрякушки в игрушечной лавке. Сначала он смотрел на меня, а после бросил взгляд на плачущую Свету. Внутри все скрутилось. Он потянулся к сестре. Я рванулась, закрыла ее собой, придавив к стене так сильно, что Света вскрикнула от боли и неожиданности, на секунду прервав свои рыдания. Я яростно взглянула отцу в лицо. Он с силой впился в мою руку и, буквально, вышвырнул из шкафа, как какую-то жалкую мошку, едва он снова потянулся к Свете, я снова закрыла ее собой, на этот раз, впившись, что есть мочи, в деревянные дверцы шкафа. Отец негодовал, он был в полном бешенстве.

— Маленькая дрянь, что ты себе позволяешь! — ухватившись за мои руки, он стал тянуть их на себя, буквально, выкручивая. Но я не собиралась так просто сдаваться. Пальцы скользили по деревянному покрытию, от трения и моего усиленного сжимания они ужасно болели и были огненно-красными.

— Отец, не трогай Свету, бей меня, но не смей трогать ее! Он разъяренно смотрел на меня и кричал, снова что-то невнятное, но не перестающее от того быть менее пугающим. Смрадный запах, отравивший всю квартиру, вылетал из его рта и останавливался у моего носа. Я хотела перестать дышать и видеть, чувствовать боль и слышать. Пусть он хоть руки мне вырвет, Свету я в обиду не дам!

— Я же от тебя сейчас мокрого места не оставлю, дрянная девчонка, уйди! — его лицо превратилось в разъяренное красное месиво, на котором уж не различалось ничего: нос, глаза, рот — все превратилось в единое непонятное выражение. Света, все еще свернутая в трясущийся комок, заплакала за моей спиной еще громче и испуганнее, ее голос дрожал, так же как и все тело. Видимо это окончательно вывело отца из себя. Я стояла, дрожа, как осиновый лист. Не двигалась.

Он смотрел на меня. Не двигался. Его рука с бешеной силой взметнулась над моим лицом. И вдруг — оглушающий удар. Это была она: бледная, словно призрак, с красной, слегка опухшей щекой, кровью, застывшей на лбу и с яростным, бешенным, готовым, если нужно просто разорвать на части, выражением лица. Отец успел лишь глухо выдохнуть, перед тем как прозрачные осколки впились в его голову, мгновенно окрасившись в мерзкий алый цвет.

Когда она успела взять вазу? Его глаза дернулись, и поднялись вверх, на лице застыло то страшное гневное выражение, с которым он творил свой суд. Он, корчась, шатнулся и со всей высоты своего роста упал на пол, прямо на затылок, еще сильнее впив в себя осколки.

— Женя, быстро хватай Свету и за мной, пока он не пришел в себя. Мама повернулась спиной и направилась в коридор, быстрыми неразмеренными шагами, я с усилием подняла сестру, уместила ее на своих плечах со словами: «Теперь все будет хорошо, Светик, все точно будет хорошо», и побежала за мамой. Я больше не хотела оставлять ее. Перед выходом она наклонилась к той маленькой тумбочке, с которой так беспощадно было скинуто зеркало, достала белый конверт, который навсегда отпечатался в моей памяти, и быстрым шагом направилась на улицу. К моему удивлению дождя уже не было, практически ни одного следа от него не осталось, единственное, что напоминало о недавнем бушевании стихии — не просохшие лужи, размывающие землю лужаек, и превращающие ее в грязную болотную кашицу. Мама шла быстрым шагом, и мне было сложно ее догнать.

Она шла, молча, вид у нее был изнеможенный и слегка растерянный, будто внутри нее шла борьба: идти к месту назначения, или развернуться и пойти обратно в объятия тирана с извинениями. Но к нашему счастью борьба вроде окончилась первым вариантом. Я решила не тревожить ее, и оставить наедине с мыслями, все-таки сегодня похоже и ее терпению пришел конец. Она терпела очень долго, терпела побои, оскорбления, ссоры, ругань — терпела все, от чего любой бы уже убежал куда подальше. Но у нее видимо были свои причины оставаться, мы никогда не разговаривали на эту тему. Она не заводила разговор первой, а я не спрашивала. Где-то в глубине души, я думала, что она терпит все это, только из-за надежды, живущей внутри. Этот маленький огонек горел, и грел ее сердце, давая ложные иллюзии на возвращение былого. Но как раньше уже никогда не будет, папа другой, и прежним он больше не станет, слишком многое произошло, и поздно уже пытаться что-то изменить. Я шла и думала об этом, о надежде, о том, чтобы я делала, если бы оказалась когда-нибудь на месте мамы. Ведь она полюбила не алкоголика и тирана, просто так сложились карты, она не смогла ему вовремя помочь, а он не смог вовремя остановится, но разве из-за этого должны страдать Света, я? Вопрос так и остался открытым, ибо из-за своих рассуждений, я снова не заметила, как мимолетно пролетело время. Мы уже дошли.

Глава 4 Диалог

Когда Женя дочитала главу за окном светило мягкое и теплое рассветное солнце, а мимо проносились уже знакомые леса.

Поезд медленно приближался к ее родному краю, и она чувствовала это, хоть и не была дома около восьми лет. Дом? Могла ли она назвать это место так. Она не знала. Все детство пока ее отец выпивал и измывался над матерью, она мечтала поскорее покинуть это место, желательно вместе со Светой и мамой, но жизнь повернулась иначе. Именно ради собственной книги, она решилась покинуть постоянно шумящую и бегущую вперед Москву и вернуться в родные места в Тульской области, тихой, спокойной и медленно плывущей по течению жизни.

Женя закрыла ноутбук и убрала его обратно в сумку, она решила пройтись и проветрится. Она осторожно спустилась с верхней койки, постаравшись не задеть спящую Жанну, и неспешно отправилась в сторону туалета, Женя решила, что после такой неспокойной ночи просто необходимо умыться холодной водой, чтобы окончательно проснуться. Она посмотрела в зеркало на свои же уставшие не выспавшиеся зеленые глаза с синяками под ними и грустно улыбнулась, рыжие волосы волнами спадали на ее плечи. Женя смотрела на себя в зеркало и разные мысли тяготили ее голову, она не понимала почему ей впервые за столь долгое время приснился тот кошмар, словно это был какой-то знак.

Когда Женя вернулась в купе Жанна уже проснулась. Женя считала Жанну членом своей семьи, настолько близки они были. Жанна всегда была рядом и в радости и в печали, она умела как никто другой поддержать и найти нужные слова в необходимую минуту, за это Женя и ценила подругу, Они познакомились в университете и сначала даже не общались — были слишком разные — но сильно сблизились по воле случая. Как они сблизились, целая история.

После школы Женя была довольно замкнутой в себе девушкой, ей было сложно завести друзей в университете и часто она просто сидела в одиночестве, Жанна же была старостой, инициативной, умеющей хорошо ладить с коллективом, она всегда была окружена компанией людей, но чувствовала в этой компании пустоту. Девушки были слишком разными — одна, словно потухший огонек, замкнутый в себе и верящий в чудо, другая подобно яркому пламени, горящему и освещающему путь другим людям. В университете Женя училась на психолога, всегда посещала пары, училась на отлично и была эталоном собранности. Жанна была старостой, несла ответственность за каждого в своей группе, всегда была в центре событий и отдавала людям всю себя, но часто чувствовала, что это горение впустую.

И вот однажды Женя не пришла на пары. Впервые за два курса обучения. Жанна сразу почувствовала — что-то не так. Что-то серьезное. Она решила навестить Женю, хоть они и не общались, тогда она почему то почувствовала, что так должно быть. В тот день она впервые увидела Женю такой: с потухшими, опухшими от слез глазами, в грязной, неубранной квартире. Она впервые увидела не идеальную студентку, а сломленного человека.

Жанна без слов, почти без спроса вошла. Она не задавала вопросов. Просто начала убираться. Собрала разбросанные вещи, помыла посуду, распахнула окно, впуская в затхлую атмосферу горечи глоток свежего воздуха. И только когда вокруг воцарился порядок она подошла к Жене и просто крепко ее обняла. И тут Женя сломалась. Она просто тихо, почти безмолвно заплакала на плече у Жанны, ее слезы градом стекали на кофту Жанны, но той было все равно, сейчас она как никогда чувствовала, что нужна этой рыжеволосой девушке. В этот момент она сильнее, чем когда либо, чувствовала — ее пламя наконец-то греет не воздух. Потом они пили чай. Молча. И тогда Женя заговорила. Тихо, сбивчиво, продираясь сквозь боль, она впервые в жизни рассказала кому-то все. Об отце. О матери. О страхе и одиночестве.

Выслушав, Жанна посмотрела на нее не с жалостью, а с огненной решимостью.

—Ты не должна забывать свою жизнь и теряться в боли, — сказала она твердо.

—Это нужно записать. Ты должна написать об этом книгу.

Так они сблизились. В тот переломный для Жени момент, Жанна стала для нее настоящим островком спасения, ее горячее полыхающее пламя осветило и Женин путь.

Жанна смотрела на Женю недоуменным взглядом.

—Когда ты успела проснуться? Я хотела пожелать тебе доброго утра, подняла глаза наверх и увидела пустую койку… Сколько ты вообще сегодня спала?

Женя неискренно улыбнулась и села рядом с Жанной.

—Сказать тебе честно?

Брюнетка недоверчиво посмотрела на Женю, она сразу увидела фальшь в её улыбке.

—Конечно, честно. По-другому и быть не может.

—Я практически вообще сегодня не спала.

—Вообще?! — Жанна выпучила глаза и пристальнее всмотрелась в лицо подруги. — Тогда понятно, откуда у тебя такие синячищи под глазами.

Она задорно рассмеялась, пытаясь разрядить обстановку, но тут же сменила тон на мягкий и участливый.

—Тебе опять что-то снилось? Ведь так?

От этого вопроса Женя слегка поежилась. Она не хотела нагружать подругу с утра дурными разговорами, но знала: раз Жанна спросила, то не отстанет, пока не получит ответ. Поэтому Женя решила не юлить и ответить прямо.

—Мне снился день, когда я потеряла отца.

—Неужели?.. — не спросила, а просто выдохнула Жанна, и её взгляд наполнился бездонной тревогой. Она обеспокоенно посмотрела на подругу. Жанна не стала больше ничего говорить, не стала спрашивать. Просто взяла Женю за руку, крепко, переплетя их пальцы. И замолчала. Женя тоже замолчала.

Они сидели несколько минут в полной тишине, пока за окном мелькали поля и леса. В этом молчании не было неловкости; оно было целебным, как мазь на старой ране. Не нужно было слов — Жанна своим теплом и молчанием говорила яснее любого красноречия: «Я здесь. Я с тобой. Ты не одна». И только когда поезд дернулся, входя в поворот, Жанна плавно разжала пальцы.

—Что же ты делала вместо сна? — Она резко нарушила молчание этим вопросом, но в её голосе не было ничего, кроме участия.

И Женя не почувствовала дискомфорта. Напротив, она была готова к этому разговору, будто ждала его.

—Перечитывала главу. «Ярость».

Жанна сглотнула ком в горле. А затем мягко, почти по-матерински спросила.

—Зачем? Почему ты снова ранишь себя после того кошмара, что испытала ночью, а я уверена, что это был кошмар?

—Я не знаю.

Глаза Жени потускнели, и она на несколько мгновений отвела взгляд от Жанны в сторону окна. На улице посерело, надвигались тучи. Собирался дождь. Словно погода чувствовала настроение Жени, так ей показалось в то мгновение, а потом она снова взглянула на Жанну.

—Я не хочу забывать это… Иногда мне начинает казаться, что мой отец был не таким монстром, но затем я перечитываю главу и снова всё вспоминаю. Я вспоминаю всё, понимаешь, Жанн?

Подруга с тёплым участием кивнула и просто сказала.

—Знаешь, ты молодец, Жень. Ты пережила всё это и нашла спасение в написании книги. Помни, книга — это способ не забыть всё, а залечить свои незажившие раны. Ты же не просто перечитываешь. Ты превращаешь боль в свою силу.

Жанна обняла её за плечи.

—Спасибо, — прошептала Женя. — Что напоминаешь мне, кто я сейчас, а не кем я была тогда.

—Всегда, — так же тихо ответила Жанна. — Я всегда буду здесь, чтобы напомнить.

Она решила немного разрядить обстановку и сменить тему.

—Куда мы направимся в первую очередь, когда приедем?

—Сначала в бабушкин дом, мы так давно там не были… Мне кажется, сначала там нужно будет навести генеральную уборку.

Она улыбнулась, но теперь уже искренне, по-настоящему.

—Я тоже так подумала. Там же мы и сможем остановиться, ключи от её дома всё ещё у тебя?

—Конечно.

Женя снова потускнела, и именно в этот момент по окну забарабанили крупные капли дождя. Поезд подъезжал к конечной остановке. Женя и Жанна стали потихоньку собирать вещи, продолжая беседу. Дошло до обсуждения их дружбы.

—Ты помнишь, как мы вообще подружились? — спросила Женя.

—Да, такое никогда не забывается. Тогда я впервые увидела примерную студентку и отличницу полностью разбитой и сломленной. Я помню, как буквально ворвалась в твою квартиру без приглашения. В тот день ты потеряла бабушку, да?

Женя снова погрустнела.

—Да. Мне позвонили из больницы и сказали, что она умерла. А я даже не подозревала, что она там лежит… Хотела навестить на неделе, привезти ей её любимых орехов в шоколаде… Я ведь ей звонила тогда, она ни словом не обмолвилась, что ей плохо.

—И снова мы о грустном, даже дождь за окном пошёл. Прямо как будто Тула нас встречает.

—И не говори.

И они весело рассмеялись, впервые за всё время этого продолжительного и трудного разговора.

Поезд остановился на конечной остановке. Они взяли сумки и направились в своё путешествие по страницам жизни...

Глава 5 Вторая мама

Знакомый запах сырого дерева ударил в ноздри. Крохотный домик, затерянный в глубине запущенного огорода. Они прибыли. Женя замерла на пороге, жадно вдыхая воздух, состоящий из памяти. Она пристально вглядывалась по сторонам, пытаясь совладать с нахлынувшим водоворотом чувств. В этот момент Жанна подошла не слышно и, едва коснувшись, обняла ее за плечи. Ее молчаливый жест был красноречивее любых слов: “Я здесь. Ты не одна”. И Женя с облегчением поняла: да, с подругой возвращаться в прошлое совсем не страшно. Она достала из сумки маленький, покрытый легкой пылью ключ и вставила его в замочную скважину. Дверь со скрипом, будто нехотя, отворилась. Пропыленная терраса, вторая дверь… Тот же ключ, тот же скрип.

Запах сырого дерева внутри смешался с запахом затхлости и пыли. Дом пустовал около восьми лет, и время здесь, казалось, застыло толстым слоем на полу и мебели. Они включили свет — и чуть не задохнулись. Женя, скинув обувь, прошлепала босиком в гостиную и настежь распахнула окна. Ворвавшийся ветерок, пахнувший остывающей после дождя землей, тут же вступил в схватку с затхлым воздухом, наполняя дом свежестью и жизнью.

—Ну что, а теперь за уборку? — Жанна задорно улыбнулась, с энергией закатывая рукава.

—Ты как никогда права, моя верная спутница.

—Ох, какая честь!

Они рассмеялись, и под этот смех началась генеральная уборка.

День пролетел в труде — пылесосить, мыть, вытирать, проветривать. К вечеру дом преобразился. Прохладный воздух наполнил чистые комнаты, а закатное небо, провожающее прошедший день, заглядывало в вымытые окна.

—Знаешь, Жанн, — тихо начала Женя, — я так благодарна, что ты со мной. Одна я бы, наверное, не смогла даже переступить порог. Купила бы билет обратно в Москву и все.

—Я всегда буду рядом в такие моменты, ты же знаешь.

—Знаю. И за это я тебя ценю…Честно, в универе, до нашего знакомства, я тебе ужасно завидовала. Ты была как огонек — яркая, общительная, открытая, окруженная людьми. Я так хотела быть похожей на тебя.

—А я… я видела тоску и одиночество в твоих глазах. Все время хотела заговорить, но что-то меня останавливало. Внутренний барьер. А эта толпа… — Жанна вздохнула. — В толпе я чувствовала себя одинокой как нигде больше.

—Мне жаль, что ты не застала мою бабушку, — голос Жени дрогнул. — Она стала мне второй матерью, когда моя… сбежала в “лучший мир”, бросив меня.

—Мне тоже жаль. Расскажи о ней? Мы всегда обходили эту тему стороной. Я боялась тебя ранить. Но сейчас мы в ее доме… Давай отдадим ей дань памяти.

—Она была… как ты. Луч света в темном царстве. Всегда улыбалась. Эти ее вечно смеющиеся глаза… — Женя замолчала, уносясь в прошлое. — Лишь однажды я слышала, как она плачет. В день, когда мой отец погиб.

И тут Женю будто осенило. Она порывисто вскочила и побежала к сумкам, торопливо отыскивая ноутбук.

—Мне нужно срочно это записать! Я хочу написать главу о дне, когда умер отец. Поможешь мне, Жанн? — Она лукаво улыбнулась. — Ты будешь первым читателем.

Глава 6 Нож в спину

Женя открыла ноутбук, и её пальцы привычно замерли над клавишами. Она сделала глубокий вдох, словно перед тем как нырнуть в воду. Чтобы написать о том дне, ей нужно было снова стать той тринадцатилетней девочкой, сидящей на полу в бабушкином доме и сжимающей в руках белый конверт. Она закрыла глаза и погрузилась… А потом стала быстро печатать.

«Нож в спину»

Дом бабушки. И сама она, укутанная в какой-то темно-серый кардиган, на два размера больший, чем ее миниатюрное тельце. — Ну, что, пришли, родимые? — бабушка посмотрела своим обычным улыбающимся взглядом. Эти ее бездонные, всегда смеющиеся сощуренные глаза — достаточно лишь посмотреть на них, и все плохое настроение мигом улетучится. Ну как можно грустить, рядом с такой бабушкой?

Но к маме сегодня это видимо не относилось, она немного приобняла свою мать, и сразу же отстранилась, идя в дом. На непонимающий взгляд, брошенный бабушкой, мама просто махнула рукой. Я поздоровалась с ней, и, придерживая Свету, аккуратно зашла на террасу, предварительно согнувшись, чтобы та, не ударилась головой о деревянную навеску… Снова знакомый и любимый мной запах: запах мокрого дерева, свежего ветерка, запах бабушки, и сладостей, лежащих месяцами в одной и той же тарелочке, до состояния полного затвердевания и выветривания. Когда мы, наконец, зашли в дом, я сразу спустила Свету на пол, а она недолго думая, потопала прямиком к бабушке, начала ей что-то увлеченно рассказывать на своем языке, в котором вместо тридцати трех букв, наверное, было лишь букв десять.

И когда бабушка начала слушать что-то вроде: «Я писла и казала сьто мне ласно, и Зеня сятала», она сдалась, и хитрым бабушкинским методом завлекла внимание ребенка наивкуснейшей конфеткой, под наиинтереснейший мультик. А сама аккуратно ушла на кухню, прояснить все, что случилось у дочери. Я сидела в своей комнате и внимательно слушала все, что они говорили, любое слово — информация о том, что будет дальше. А ожидание того, что нас ожидает, вызывало во мне еще больший страх, чем вся сегодняшняя ситуация. И я, и мама, понимали — возвращаться нельзя, по крайней мере, с нами. И именно об этом мама разговаривала с бабушкой, их разговор был очень эмоциональный, я слышала, как больно было маме, слышала, что бабушке было еще больнее: ее голос дрожал, она все чаще говорила «Машка», а это значило, что она очень переживает. Я снова задумалась, как бы я себя чувствовала на ее месте, как бы чувствовала себя, если бы видела, что мой ребенок страдает, принимает неправильные решения, ошибается и делает себе своими ошибками лишь больнее, а я ничего не могу сделать, лишь дать совет, которого, скорее всего никто даже не послушает. Больно, очень больно. И снова, проведя за своими рассуждениями непонятный промежуток времени, я пропустила самое главное — что будет дальше?

—Ну и дуреха ты у меня, Машка, страдальная моя

последнее, что я услышала из их разговора, а после лишь всхлипывания мамы, и утешения, что ласково приговаривала бабушка. А потом, теплый семейный ужин — блинчики, которые они приготовили вместе. Лучший ужин, в лучшем месте, как же давно я не была тут…

Темнота пробралась в нашу комнату, это было поздно ночью: лунный свет, тоненькими лучами едва пробирался сквозь оконную раму, освещая помещение. Сама ли судьба распорядилась, чтобы я в этот момент находилась в бодрствовании, или мое сознание истерзанное происходящим сегодня настолько, что предаться сну оно просто было не в силах — загадка.

—Этого просто не может быть, они ошиблись адресом, это не наш дом, этого не может быть! — голос мамы едва доносился с кухни, но разобрать её слова было возможно. Она говорила взволнованно, дрожащим голосом, повторяя одни и те же слова по нескольку раз, будто сама не верила произнесенному.

— Ты же не поедешь проверять это сейчас, на дворе ночь-полночь, дети спят, — голос бабушки был спокойным, ровным, она говорила тише, чем мама.

Их диалог был очень непонятным: они то еле шептали слова, проглатывая все окончания, то говорили обычным голосом, сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик. Они что-то горячо обсуждали, и казалось, вот-вот поссорятся из-за предмета диалога. Я услышала, как мама резко встала из-за стола — так, что его деревянные ножки беспощадно скрипнули по поверхности пола, — а после направилась в сторону террасы и двери на улицу.

— Одумайся, разве ты действительно хочешь увидеть это сейчас, Маша? — сейчас бабушка не смогла скрыть волнение: голос слегка дрожал, а слово «это» она сильно выделила интонацией.

Я не понимала, что происходит и о чём они говорят. Единственное, что я осознала по звуку застёгивающегося замка куртки и скрипу двери — мама действительно собиралась в нашу квартиру. Но зачем? Что она хотела там увидеть? Неужели передумала и выбрала второй вариант — возвращение к тирану-мучителю с повинной? Меня аж мысленно передёрнуло от этой мысли.

— Да, мама, хочу, и не просто хочу, я обязана. Это ошибка, я просто убежусь в том, что они ошиблись, и вернусь домой, а ты пока побудешь с детьми.

Дверь глухо хлопнула. Послышался тяжёлый бабушкин вздох, а после её шаги, направленные в сторону комнаты. Я быстро отвернулась лицом к стене и притворилась спящей. Она дошла до входа и остановилась — наверное, просто проверяла, спим ли мы. Снова тяжёлый вздох и медленно удаляющиеся на кухню шаги…

Звук кипящего чайника, перемешивания сахара в кружке, звук моющейся посуды, звуки шагов, вздохов, причитаний и бормотания — всё это перемешалось в моей голове. Я не понимала, сплю я или слышу это в реальности. Так за помутнённым состоянием между сном и реальностью, бесконечными причитаниями и хождениями бабушки по кухне от одного конца к другому прошло продолжительное количество времени. Я уже думала выдать себя, встать с кровати и сделать вид, что я только проснулась, как вдруг входная дверь отворилась. Я решила повременить со своим признанием, и хоть слушать вздохи бабушки было уже невозможно, я подумала ещё немного потерпеть и послушать, что же будет дальше.

По звукам, мама будто ввалилась в дом, шаги её были тяжёлыми. Она скинула с себя куртку и перестала двигаться вообще. Едва бабушка дошла до коридора, мама навзрыд заплакала. Она стала, всхлипывая и запинаясь, говорить что-то невнятное.

— Они… они… это не ложь… там в квартире… — отдышка прервала её рассказ.

Бабушка не перебивала, я вдруг представила, как она поглаживает маму по голове, обнимает и смотрит той прямо в глаза, внимательно слушая. И мне почему-то эта картинка настолько понравилась и настолько правдивой представилась, что я так и оставила её в голове. Лежала с закрытыми глазами, представляла действия мамы и бабушки и слушала происходящее. И мне настолько эта затея показалась забавной, так усердно я стала это всё представлять, будто это действительно перенеслось в реальность. Картинки стали такими правдоподобными, что я испугалась и открыла глаза.

— Он сгорел… заживо… всё… умер… нет больше, — и снова всхлипывания и вздохи.

Я упорно пыталась понять, о ком идёт речь и почему мама плачет, но проницательность, как назло, покинула меня. Оставалось или дальше лежать и выслушивать это, или наконец встать и спросить прямо. Но не успела я и слегка приподняться, как мама, будто прочитав мои мысли и наконец собравшись с силами, спокойно всё объяснила. Да настолько спокойно, что мне показалось, будто её подменили. Ещё недавно она навзрыд плакала и не могла связать и двух слов, а тут вдруг моментально пришла в себя.

— В доме случился пожар. Сгорело всё. Он не выжил, — её леденящее спокойствие, с которым она это произнесла, вселило в меня ужас. Но произошедшее дальше я запомнила на всю жизнь.

— Как не выжил? Что же теперь будет, Машка, как девчонкам-то сказать? — голос бабушки задрожал, и заплакала уже она. Тихо, жалко, без громких всхлипываний и завываний.

Я впервые слышала, как она плакала, впервые слышала, чтобы её голос дрожал настолько. Бабушка всегда была лучиком света, всегда, сколько себя помню. Этот её вечно смеющийся взгляд и улыбка, пробирающие до глубины души и заставляющие если не так улыбаться, то хотя бы снова чувствовать себя живым и радостным. Она улыбалась везде и всегда, даже когда всё было ужасно, даже когда было больно и страшно, она улыбалась всегда. И тут я вдруг услышала, как этот сильный, светлый человек, не скрывая эмоций за улыбкой и шутками, плачет. Это был удар, словно сердце изнутри что-то очень острое проткнуло насквозь, а дальше так же резко и неожиданно, как проткнуло, выскочило наружу, оставив лишь сквозную, кровоточащую дыру…

А потом я снова будто погрузилась в то состояние между сном и реальностью. Переживания и потрясения, испытанные сегодня, лишили меня последних остатков сил. Я вроде слышала приглушённые звуки, но не могла ничего разобрать. Я просто лежала, не двигаясь, с закрытыми глазами, слушая непонятный шум, не в силах поднять веки и наконец встать…

Но стоило мне открыть глаза, как я сразу почувствовала что-то неладное. Лучи оранжевого, тёплого, рассветного солнца едва пробирались через открытое старое окно, лишённое всяких занавесок. Слишком тихо было в доме, ни единого шума, ни Светиного, ни бабушкиного, ни маминого. Вообще никакого — идеальная тишина. Я с усилием привстала с кровати и пошла в сторону кухни, ощущение было, будто меня вчера чем-то тяжёлым со всей силы ударили сначала по голове, а после по рукам.

События произошедшего редкими вспышками всплывали в раскалывающейся голове и вновь вызывали чувство животного страха. На кухне стояло две кружки, одна видимо ещё со вчерашнего дня, тарелка, в которой были какие-то нарубленные овощи и крошки от хлеба. Я внимательно осмотрела кухню и, не заметив ничего интересного или подозрительного, сонно побрела в комнату бабушки, от которой потом собиралась зайти в зал. Зайдя в комнату, я с облегчением вздохнула — бабушка, тепло укутавшись в белый махровый плед, сладко спала на кровати. Я решила не будить её, она столько всего пережила вчера, сегодня ей точно надо отоспаться, и аккуратными шагами на цыпочках направилась в гостиную, посмотреть на маму и Свету. Но планам моим в тот день, видимо, не суждено было сбыться.

Едва я зашла в комнату, увидела аккуратно заправленную кровать. На ней этой ночью спали Света и мама, но их следов мною обнаружено не было. Почувствовав небольшой прилив волнения, я быстро вошла в комнату, уже забыв про тишину и аккуратность, и стала осматривать её: сначала кровать, потом кресло, маленький прикроватный столик — всё, что могло бы дать хоть какую-нибудь информацию. Когда я дошла до небольшого деревянного шкафчика с округлым зеркальцем, мой взгляд притянул к себе тот самый белый конверт, который мама вчера в спешке захватила из квартиры. Но меня заинтересовал не столько сам белый конверт, сколько аккуратно выведенная светло-синей ручкой надпись — «Жене». Я трясущимися руками схватила конверт. Нечаянно чуть не порвав бумагу от волнения, я наконец смогла распечатать его, достав аккуратно сложенный лист и старую семейную фотографию, где Света ещё не родилась, а папа ещё не был, словно по волшебству, превращён в тирана

Я остановила мимолётный взгляд на ней, какими же счастливыми мы здесь были. Мама, какой же красивой она была тогда! Широко распахнутые изумрудные глаза с длиннющими светлыми ресницами, сияющая улыбка, так и освещающая лицо, и прекрасные апельсиновые распущенные вьющиеся волосы. Они аккуратно свисали с плеч и очень напоминали Светины волоски. Мой взгляд сместился вправо, рядом со смеющейся мамой стоял молодой отец, так непривычно влюблённым взглядом смотрящий на неё. Он тоже улыбался, широко, лучезарно, одной рукой держал её за талию, приобнимая, а другой теребил мои детские кудри. А рядом с этими счастливыми, молодыми и такими красивыми людьми стою я, с папиной огромной ладонью на макушке, хитрым лисьим взглядом и широченной улыбкой до ушей.

Как мимолётно и быстро закончилось всё это. С того дня на моей памяти не было больше ни одного, когда мама ходила бы с распущенными волосами и широко открытыми глазами. Её взгляд всегда уставший, веки сомкнуты, они образуют своеобразный мешочек под глазами, её брови опущены, а волосы собраны или в пучок, так смешно растрепывающийся к окончанию дня, или в тугую косу. И никаких исключений, лишь так, каждый день, несмотря на время года, праздники, настроение.

Я с грустью положила фотографию. Лицом вниз. Тревога нарастала, с ней нужно было что-то делать. И я развернула листок. Едва я развернула его, узнала старый добрый мамин почерк и те же чернила, которыми так аккуратно был подписан сам конверт. А написано было лишь это:

«Женя, моя маленькая девочка, в последние дни произошло слишком много всего, твой отец мёртв, наша квартира сгорела дотла, а я места себе не нахожу после осознания произошедшего. Я не могу больше здесь находиться, стены душат, они медленно убивают меня. Девочка моя, поверь, так будет лучше. Я не буду извиняться за содеянное, если когда-нибудь сможешь, ты сама простишь, я знаю. Света со мной, с ней всё будет хорошо, а тебе лучше остаться с бабушкой, я не хочу ломать ещё и твою жизнь, пожалуйста, живи дальше, живи так, будто ничего не было. Помни, жизнь продолжается.

С любовью,

Мама».

Всё письмо было написано беглым торопливым почерком, совсем не похожим на тот, которым был подписан сам конверт. Были видны отчётливые следы растёкшейся ручки и капель, которые обычно остаются на бумаге от слёз. Но сейчас мне было совсем не жалко маму, мне было жалко себя. Я злилась, хотела разорвать письмо вместе с конвертом и этой несчастной фотографией, но что-то внутри останавливало, говорило мне, что это последняя ниточка, последняя память, связанная с матерью и сестрой. Об отце в тот момент я даже не думала, я вычеркнула его из своей жизни ещё ночью, когда узнала, что моё заветное желание наконец сбылось — он умер, и это оказалось не тем освобождением, о котором я мечтала.

Я смотрела на белоснежный конверт, на фотографию, лежащую на тумбочке, лишь сейчас я заметила, что на обратной стороне было выведено аккуратное «Прости». Вдруг стало как-то очень больно, дышать стало до невозможности трудно. Сама не помню, как, но я оказалась на полу. Сидела, облокотившись об тумбочку, и смотрела на фотографию, на конверт, на письмо, а из глаз текли жгучие слёзы. До невозможности медленно они крупными каплями скатывались по щекам, капая на пол, а рядом сидела бабушка…

Она гладила меня по голове, обнимала, пыталась успокоить. Но слёзы, как назло, не останавливались, внутри будто что-то рухнуло, с грохотом треснуло пополам. Именно тогда я впервые ощутила жгучее, больно режущее прямо по сердцу чувство предательства. Мне хотелось истошно кричать, выплеснуть всю свою боль, накопившуюся за это время внутри. Но крик не мог выбраться наружу, рот будто склеила какая-то неприятная клейкая и холодная масса, которая не давала мне издать и звука, облегчить хоть немного все страдания, испытанные за два этих ничтожных дня. Я тряслась и продолжала плакать, а бабушка лишь сильнее обнимала меня. Мне было так хорошо от ощущения на себе её тепла, доброты, и хотелось благодарить её за всё. Что пустила в свой дом, несмотря на все риски, что накормила и напоила, что успокаивала маму, отговаривала её от похода домой. Да вообще за всё, если бы не бабушка, даже не знаю, как бы сама пережила всё это…

Глава 7 Письмо из прошлого

Утром в чистые окна выглянуло рассветное солнце. Так хорошо Женя не спала давно. Она проснулась с лёгкостью и готовностью отправляться в новый путь. Первое, что она увидела, — это аккуратно застеленную кровать Жанны и саму подругу, сидящую на полу и с любопытством что-то разглядывающую у своих ног.

—Что ты нашла такого интересного, что проснулась даже раньше солнца? — Женя босиком подошла к ней.

— Я? — Жанна оторвалась от своего занятия и посмотрела на Женю рассеянным взглядом. Потом выдохнула. — Ты должна это увидеть.

Она отодвинула в сторону небольшую потёртую картонную коробку, доверху набитую старыми фотографиями и письмами — видимо, бабушкиным архивом.

— Посмотри вот на это письмо. — Жанна протянула ей белый конверт.

Женя тут же узнала знакомый почерк. Тот самый. Её. Мамин.

Она медленно, почти не дыша, взяла из рук Жанны конверт и развернула его дрожащими пальцами.

— Ты уверена, что хочешь прочитать его прямо сейчас? — обеспокоенно спросила Жанна, её рука инстинктивно потянулась, чтобы забрать письмо назад.

— Да, — тихо, но твёрдо сказала Женя. — Я хочу узнать всё, всё, что от меня скрывали.

И она погрузилась в чтение.

«Мама, я так сожалею о случившемся. Мы со Светой живём теперь в другой стране, и она постоянно спрашивает меня об отце и Жене, а я… а я ничего не могу ей сказать… Я была разбита, сломлена, опустошена в тот день, когда он умер. Врачи говорили, что после смерти матери он стал другим, что он уже не вернётся к прежнему себе, но я верила, я надеялась, какой же слабой я была. Какой же слабой я остаюсь. Я бросила Женю с единственным сильным человеком, таким же сильным, как она сама. Я забрала Свету, чтобы дать ей возможность прожить нормальное счастливое детство вне этих стен, которые хранили столько боли. Я была неправа, мама, но что-то менять уже слишком поздно. Надеюсь, с Женей всё в порядке и она проживает свою счастливую пору юности, прости меня, мама.»

Женя опустила листок. Грусть — не острая и режущая, как тогда, в детстве, а тихая, тяжёлая, как свинец — накрыла её. Она не простила. Простить такое нельзя. Но сквозь щель своей собственной боли она впервые разглядела чужую — боль той самой женщины с фотографии, с распущенными апельсиновыми волосами, которая тоже не справилась и сбежала. Она увидела не монстра, а потерпевшую крушение. Она не нашла оправданий. Но она нашла причину. И в этом была огромная, горькая разница.

Жанна аккуратно забрала письмо из рук подруги.

— Ты в порядке? — спросил её безмолвный взгляд.

Женя, поймав его, спокойно выдохнула.

— Со мной всё в порядке. Правда. Я просто… смогла разглядеть в матери то, чего не видела раньше. Она была сломана. Так же, как когда-то сломалась я.

— Ты когда-нибудь сможешь простить её?

— Наверное, никогда. Такое не забывается. Это как рана, которая не заживает, сколько бы лет ни прошло.

—Куда мы направимся первым делом?

— Честно? Не знаю. Мест, которые нужно посетить, много: больница, где лежала бабушка, школа, наша старая сгоревшая квартира, … Наверное, это всё, что я могу вспомнить.

— Может, начнём со школы? — предложила Жанна. — Мне так интересно, как будут вести себя учителя, закрывавшие глаза на буллинг.

— Можем начать и с неё, — выдохнула Женя

Ей не хотелось начинать своё путешествие со школы, хранившей столько горьких воспоминаний. Но подруге об этом она говорить не стала — та считала, что Женя уже давно всё забыла. А Женя не забыла. Она помнила всё. Особенно Кирилла…

В школе над Женей издевались. Запирали в раздевалке, прятали вещи, смеялись за спиной и игнорировали все её попытки подружиться. Она была изгоем — слишком доброй, слишком открытой, пока не научилась носить маску безразличия. А Кирилл… Кирилл был на год старше. Первым парнем, который, как ей казалось, разглядел в ней человека. Рассмотрел сквозь насмешки и обидные клички вроде «Мышь». Но всё оказалось ложью. Лишь жестокой шуткой, которую подстроили её же одноклассники.

—Жень, ты вообще на этой планете? — громкий вопрос Жанны вырвал её из тяжких дум.

— Да, да… — рассеянно ответила Женя.

— Тогда может начнём путь?

Женя снова не слышала подругу, сейчас она провалилась в воспоминания, так далеко отложенные в памяти. Жанна просто подошла к Жене и аккуратно потрясла её за плечи — это быстро привело Женю в сознание.

— Может быть, наконец, начнём путь? — повторно спросила Жанна с лёгкой улыбкой, чтобы её вопрос не прозвучал слишком уж грубо.

— Да, я думаю, пора, — печально выдохнула Женя.

Они покидали дом, надеясь найти новые воспоминания для книги. А он, забытый в запущенном огороде, молча и печально провожал их в новую главу их путешествия.

Глава 8 Каменное сердце

Осень. Когда-то осенью Женя впервые пошла в школу. Золотая пора, листья кружатся в прощальном танце. Какое совпадение, что спустя столько лет они снова идут в школу. И снова осенью.

Автобус медленно подъезжал к остановке, а они просто молчали и смотрели в окно, завороженные окружающей красотой. Небо было ясным, а солнечные лучи играли на багряной листве. Через открытое окно в салон ворвался свежий ветер, но Жене он не принес облегчения.

—Как ты? — тихо спросила Жанна, нарушая молчание. — Дома мне показалось, ты не в восторге от этой затеи.

—Я в порядке, — ответила Женя, не отрывая взгляда от окна. — Просто… страшно. Возвращаться сюда спустя столько лет.

—До сих пор?

—До сих пор, — Женя грустно улыбнулась уголками губ.

Автобус резко остановился.

—Остановка «Школьная»! Конечная, выходите!

Подруги не спеша вышли, и свежий воздух ударил им в лица. Жанна взяла подругу за руку и посмотрела ей прямо в глаза.

—Я с тобой, слышишь? Вместе будет не так страшно. Я рядом.

Они направились к небольшому жёлтому зданию. Обычная школа с крошечным спортзалом. Двухэтажное, когда-то казавшееся огромным, строение. Они вошли внутрь.

Знакомые персиковые стены. Запах школьной столовой, смешанный с запахом пыли и старого паркета. Словно совсем ничего не изменилось за столько лет.

И вдруг… он.

Она увидела его издалека. Он выходил из спортзала в спортивной форме. Их взгляды встретились. Он замер, и выражение шока на его аристократическом, повзрослевшем, но всё таком же узнаваемом лице сменилось недоумением.

—Женя?.. Это ты?

Она стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Сердце бешено колотилось, отказываясь верить. Из её сжатого горла вырвался хриплый, натянутый как струна, шёпот:

—За что?

Он опустил взгляд, переминаясь с ноги на ногу. Прошла вечность, прежде чем он ответил, глядя куда-то мимо неё:

—Не знаю…

Это был Кирилл. Тот самый.

Он сделал шаг вперёд, и его взгляд скользнул по Жанне, будто ища в ней спасения.

—А вас как зовут?

—Жанна. А вас?

—Кирилл. Приятно познакомиться. — Его голос прозвучал неестественно бодро. Затем он снова повернулся к Жене, и маска светской беседы упала. — После стольких лет… Я не думал, что мы ещё встретимся.

Женя почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. В его голосе не было ни злобы, ни насмешки — лишь усталое смущение.

—Хоть каплю стыда ты чувствуешь за то, что сделал? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим.

Кирилл глубоко вздохнул, наконец-то посмотрев на неё прямо. В его глазах не было оправданий.

—Да, — выдохнул он. — Мне… безумно стыдно.

—Я ведь действительно тогда влюбилась, как дурочка, — голос Жени дрогнул, но она не отводила взгляда. — Считала, что это взаимно… А это… всё было ложью. Спектаклем.

Кирилл сглотнул, его плечи опустились под тяжестью её взгляда.

—Я понимаю, что прошлое не вернуть. Но я… я хотел бы извиниться перед тобой. По-настоящему.

Он посмотрел на неё — искренним, полным неподдельной печали взглядом, в котором не было и тени былой насмешки.

—Я тогда был дураком. Глупым мальчишкой, который боялся стать изгоем сам. И чтобы этого не случилось… я сам стал тем, кого боялся. Прости.

Жене не стало легче. Рана, которую он когда-то нанёс, не затянулась от простых слов. Но сквозь туман старой боли она разглядела кое-что важное. Он изменился. Не просто повзрослел — он смог посмотреть в глаза своей подлости и признать её. Искренне, без оправданий.

—Твои извинения… я их слышу, — медленно произнесла она, подбирая слова. — Но они не стирают того, что было. Ты сломал меня тогда. Научил не доверять. Часть этой стены, что во мне выросла, — твоих рук дело

Она сделала паузу, видя, как он выслушивает каждое её слово, не пытаясь перебить.

—Но… я вижу, что ты не тот человек, каким был. И за это… спасибо.

Это было всё, что она могла ему дать. Не прощение — его ещё предстояло заслужить. Но признание. Признание того, что и обидчики могут вырасти и прозреть. И в этом был самый странный, горький, но важный урок.

—Наверное, нам пора, да, Жан? — Женя с надеждой посмотрела на подругу.

Она получила всё, что хотела, и теперь волна воспоминаний накрывала её с головой. Давние обиды, смешанные с новым, странным чувством — не прощения, но понимания, кружились в ней вихрем. Она чувствовала острую, почти физическую потребность остаться наедине с ноутбуком и превратить этот хаос в строки. Женя была готова к написанию новой главы.

—Да, — тут же отозвалась Жанна, ловя её взгляд без слов. — Пора.

Она взяла подругу под руку, словно защищая от невидимых взглядов и призраков прошлого, и повела к выходу. Женя не оглядывалась. Она знала, что Кирилл провожает их взглядом, но это больше не имело значения. Его фигура осталась там, в прошлом, где ей и место.

Вышли на улицу. Осенний воздух, уже без школьной затхлости, снова ударил в лицо, но на этот раз он пах не страхом, а свободой.

—Ну что? — спросила Жанна, когда они отошли от школьного крыльца. — Какое оно, «каменное сердце»? Уже не такое каменное?

Женя на мгновение задумалась, глядя на золотые кроны деревьев.

—Нет, — тихо ответила она. — Оно всё такое же тяжелое. Но кажется, в нём появилась трещина. Сквозь неё… сквозь неё теперь видно не только свою боль.

Она повернулась к Жанне, и в её глазах впервые за этот день появилось нечто, отдалённо напоминающее покой.

—Теперь я знаю, о чём писать.

Глава 9 Первая любовь

Женя аккуратно достала из сумки ноутбук. Кожаная обложка была теплой от прикосновений — и ее, и его. Это был его подарок. «Пиши, — говорил он, — ты должна писать. В этом твоя сила». Максим… Интересно, как он сейчас. Чувствует ли что-нибудь?

—О чём задумалась? — тихо спросила Жанна. — Неужели опять о Кирилле?

—О Максе… — выдохнула Женя, опуская взгляд на ноутбук. — Как он там. До сих пор не могу…. Не могу смириться с мыслью что его нет рядом. Если бы не тот дурацкий торговый центр … он бы сейчас был здесь. Со мной.

Она сжала в ладони маленький золотой медальон на шее — их общий талисман, Он был холодным.

—Ну-ну, — Жанна мягко, но настойчиво положила руку ей на плечо. — Твоей вины здесь нет. Ты слышишь меня? Никакой. Кто мог предсказать, что здание, десятилетия стоявшее, решит сложиться именно в эту секунду? Ты не могла этого знать.

Женя молчала, и её молчание было красноречивее любых слов. Вина была её крестом, самым верным и тяжёлым спутником.

—Знаешь, что? — Жанна перешла в практическое русло, видя, что слова утешения не работают. — Позвони в больницу. Узнай, как Максим. Услышишь голос дежурной сестры, убедишься, что с ним всё стабильно — и тогда сможешь дышать. И писать. Для него.

Женя кивнула, с трудом сглотнув ком в горле.

—Ты права. Просто… я чувствую эту вину каждой клеткой. Он там, в четырёх стенах, борется за каждый вздох. А я здесь. Дышу полной грудью. Пишу книгу… Живу. И от этого ещё больнее.

Женя с замиранием сердца набрала номер больницы. В трубке послышались монотонные гудки, отбивающие секунды ожидания. Наконец — щелчок и знакомый, невозмутимый голос дежурной сестры.

—Алло?

—Здравствуйте, это Женя Камышина… — голос дрогнул, и она с силой сжала медальон в ладони. — Я хотела бы узнать о состоянии Максима Светлова.

—А, Женя, это вы? — в голосе медсестры прозвучала тень усталого участия. Она звонила так часто, что её уже узнавали.

—Да, я. Как он?

—Стабильно. Если это слово здесь вообще применимо. Сердцебиение в норме, дыхание ровное. В сознание, к сожалению, пока не приходил.

Слово «к сожалению» прозвучало как тонкий нож. Оно напоминало, что «стабильно» — это не «хорошо», а лишь пауза между жизнью и смертью.

—Спасибо вам, — прошептала Женя. — Я… я рада, что нет ухудшений.

Она сбросила вызов и опустила телефон на колени. Рука дрожала. «С ним всё в порядке», — попыталась убедить себя Женя, делая глубокий, прерывистый вдох. Да, он не умирал. Его сердце билось. Этого было достаточно, чтобы сделать следующий шаг. Этого было достаточно, чтобы жить дальше и писать эту книгу — возможно, самую важную в своей жизни, которую он так и не успел прочитать.

И Женя принялась печатать, снова окунаясь в прошлое с головой.

«Первая любовь»

—Камышина, тебе не кажется, что ты начала борзеть? — передо мной стоял, нахохлившийся как петух, Дима Нагибов.

В школе все звали его просто Митькой. Но называть двухметрового широкоплечего атлета

«Митькой» я не рисковала. За что он так грубо обратился ко мне? Всё просто: меня пересадили на его место без предупреждения самого болеющего спортсмена. А выйдя с больничного, Дима обнаружил нелицеприятную перестановку и, как обычно, решил отыграться на ком-то более слабом.

Его высокая фигура устрашающе нависала над моим маленьким скукожившимся тельцем. А надменный взгляд, осматривающий меня, говорил сам за себя: «Мне здесь можно всё, и наказания не последует». Я готова была уже к худшему — что Дима может и ударить за своё место, сомнений не было. Я лишь подняла голову и взглянула в его хитрые надменные глаза, чем, видимо, ещё сильнее разозлила.

—Ты тут ещё глазки строить будешь?! Не в том ты положении, мышь, чтобы голову поднимать! — он замахнулся, а я закрыла глаза и мысленно подготовилась к своей смерти: один удар этого громилы, и добро пожаловать, могила. Но удара не последовало. Я стояла, не размыкая глаз, слушая чей-то незнакомый голос.

—Полегче, Митька, ты посмотри — одни кости. Ударишь, и от неё ничего не останется.

Я медленно открыла сначала левый глаз, поводила им в разные стороны, а после и правый, окончательно успокоившись — опасность миновала. Передо мной стоял неизвестный и такой же высокий, как Дима, парень. Он был не таким коренастым и спортивным, но состояние, в котором он находился, точно можно было назвать «в форме».

Пока незнакомец о чём-то очень тихо говорил с Митькой, я аккуратно его разглядывала, всё ещё не веря в свою свободу. У него были приятные каштановые волосы, слегка волнистые и почти доходившие до плеч. Чёткие линии лица, ярко выраженный овал, узкое, можно сказать, практически модельное лицо. У него был аккуратный нос с небольшой горбинкой, придававшей его профилю особую изюминку какого-то аристократа прошлых веков. Глаза его хорошо рассмотреть мне не удалось — они были устремлены прямиком в сторону атлетичного Димы. Но то, что я приметила сразу: глубокий прямой взгляд, так и проникающий прямо в душу. И по тому, как Дима стушевался от устремлённого на него взгляда, сразу стало понятно — незнакомец тут авторитет.

Казалось бы, как такой широкоплечий гигант, как Дима, может стушеваться от какого-то взгляда, брошенного человеком в два раза уже его самого? Но, видимо, может.

Закончив разговор и обернувшись ко мне, незнакомец посмотрел на меня именно в тот момент, когда я, уже не придерживаясь никакой аккуратности, в наглую рассматривала родинку на его щеке. Улыбку он скрывать не стал и, неожиданно подойдя ко мне, оставив несчастного Диму в одиночестве, бросил что-то вроде: «Если он к тебе ещё раз подойдёт — обращайся», — и скрылся в коридоре.

Я снова взглянула на Диму, но от прежних его нахохленности и расфуфыренности не осталось и следа.

Он выглядел жалко: опущенные глаза, сжавшееся тело. Постоял так секунд десять, резко встал и ушел.

Головой я понимала, что скоро звонок, но идти в класс совсем не хотелось — в голове всплывал образ героя, освободившего меня, и думать о чём-то другом казалось невозможным. «Даже имя своё не назвал», — с такими мыслями я и вошла в кабинет прямо под изрядно надоевший звук звонка.

Все уроки в голове то и дело всплывал то его образ, то профиль, то прямой взгляд, пробирающий до мурашек, то родинка, которую я, как следует, так и не успела рассмотреть. Как же хорошо, что в тот день ни на одном из уроков меня не спросили, лишь учительница математики бросила колкое замечание: «Камышина опять в себя погрузилась, не будем мешать».

Вернулась домой я впервые в непривычном для меня состоянии. Я была счастливой и жизнерадостно улыбалась. Как бы жалко и смешно это ни звучало, такой я приходила, действительно, впервые…

Обычно я возвращалась домой полуживая — падала на кровать и смотрела в потолок, прокручивая в голове все их насмешки и придумывая, как бы я могла ответить, если бы не была такой трусихой. Мечты о мести я оставляла на ночь, как последний кусочек сладкого.

Но сегодня день был необыкновенным, я чувствовала это всей своей натурой ещё со школы. Вместо того чтобы мысленно проклинать всех своих обидчиков и придумывать коварные, порой неосуществимые планы мести. Я думала о нём. Только о нём. И так я лежала, по обыкновению смотря в потолок, и думала о таинственном незнакомце, улыбнувшемся мне.

Я уже представляла нашу свадьбу, двоих детей — мальчика, похожего на него, девочку, похожую на меня. Не заметила я и бабушку, стоящую в проходе и облокотившуюся на стенку. Бабушку, смотрящую на меня хитрым сощуренным взглядом.

—О ком мечтаем? — меня словно обдало зарядом электрического тока, и хотя бабушка сказала это по-доброму, с искренней улыбкой и горящими заинтересованными глазами, рассказывать о сегодняшнем мне ей абсолютно не хотелось. Так было по нескольким причинам.

Во-первых, я хранила в тайне все оскорбления и издевательства, и о моих обидчиках бабушка не знала ни слова, я молчала как партизан. Во-вторых, мне не очень хотелось, чтобы уже на следующий день бабушка заинтересованно рассказывала мою тайну своей подружке Зинке. И да, бабушка была не из тех людей, что при любом удобном случае сразу чешут языком со всеми родственниками, раскрывая все карты и секреты. Попроси я её не говорить, она бы молчала, но раскрывать свою маленькую и такую приятную тайну казалось неправильным.

—Да так, просто задумалась, — я попыталась как можно скорее закончить разговор и бросила эту короткую фразу максимально быстро и лаконично.

Но бабушку это не остановило. Впервые видя меня в таком радостном и мечтательном состоянии, она хотела узнать всё. И я полностью понимаю её, но, будь она даже самым близким и дорогим мне человеком, иногда лучше сразу остановиться и не продолжать разговор. Я надеялась, что бабушка по моему короткому и незаинтересованному ответу поймёт, что нужно остановиться, но этого не произошло. Наоборот, своим ответом я будто оживила весь её интерес и любопытство, прячущиеся внутри и ждущие с надеждой и упоением своего звёздного часа.

—Влюбилась что ли? Ишь, глаза как горят, будто в них искорки метаются! — А у неё самой-то как в тот момент искорки метались, словно в глазах горел живой огонёк!

Я, наверное, никогда не прощу себя за всё, произошедшее дальше. Это сейчас я понимаю, насколько жестоко, неправильно и ужасно поступила, но тогда это казалось правильным и единственным выходом из ситуации.

—Какое тебе до этого дело? Не влюбилась я, просто задумалась, сказала же уже, — я отрезала это очень грубо. Непроизвольно, фраза сама вылетела из уст, я хотела сразу же извиниться

. Но фраза, пусть даже брошенная случайно, обратно уже не вернётся. Огонёк, ещё секунду назад ярко сиявший в бабушкиных глазах, тут же потух. Моя грубость очень задела её. Ещё бы — она ко мне со всей добротой, интересом, искренностью, а я своей фразой её как отрезала от себя. Глаза её, уже потухшие, заметались из стороны в сторону, и она растерянно посмотрела на меня, не понимая, что же она сделала не так. И так жалобно и растерянно она посмотрела, что на душе тут же стало так скверно и гадко, словно я ей не слово сказала, а ударила как-то.

—Я же спросить только, я же не хотела обидеть, что ж я такого сделала-то? — она растерянно забормотала, снова мечась глазами по комнате.

И ведь внутри я очень хотела извиниться, обнять её, сказать, что просто не в настроении, но на деле начала делать только хуже. Подливать масла в едва начинающий появляться огонь.

—О таком не нужно спрашивать, я бы захотела — сама с удовольствием рассказала!

Бабушка вновь рассеянно посмотрела на меня, и при всей её миролюбивой и доброй натуре нотки моей злости начали передаваться и ей. Она немного сдвинула брови и уже недобро сощурила глаза. Она начала злиться, и я чувствовала это.

—Я просто спросила, не нужно так переживать, не хочешь рассказывать — не нужно, но знаешь, это по-разному можно сказать.

Эта любимая бабушкина фраза «по-разному сказать» всегда очень злила меня. И сейчас она сыграла со мной очень злую шутку. Окончательно выйдя из себя, я со злостью крикнула:

—Ну и не заходила бы тогда вообще в мою комнату! Тебя не учили, что стучаться нужно! Встала как привидение какое-то, а если бы ты меня до сердечного приступа так довела?!

Бабушка опешила. Она посмотрела на меня разъярёнными глазами. Злости её не было предела. Казалось бы, такая безобидная вещь — спросить у внучки, нравится ли ей кто-то, — а на деле получить вот это. К такому бабушка была точно не готова.

—До сердечного приступа сейчас ты меня доведёшь, неблагодарная! К ней со всей душой, а она ведёт себя как не пойми кто! Всегда всё рассказывала, делилась, а тут — посмотрите! — за живое тронули!! Вот попроси меня ещё о чём-нибудь — выслушаю я тебя ещё хоть раз! — она гневно прокричала это и пулей вылетела из комнаты, яростно стукнув дверью, так что с потолка посыпались куски побелки.

Я ещё минуту стояла, смотря на закрытую дверь, видимо, не до конца осознавая, что же натворила. А после пришло осознание. И вдруг стало так больно, сердце медленно сжалось, замерев в таком положении на мгновение. Кровать, подушка и слёзы. Много слёз. Горячих, горячих слёз. Я лежала и прокручивала в голове всё сказанное мной, медленно осознавая всю тяжесть сложившейся ситуации. Как же извиниться? Как загладить свою вину (на тот момент она казалась мне неизгладимой)? Я лежала и думала только о своей вине и способах её загладить, улыбающийся незнакомец ушёл на далёкий-далёкий задний план. Так и прошел весь вечер и часть ночи в душевных терзаниях и муках, до тех пор, пока я не забылась и не заснула.

Утром я хотела попросить прощения за содеянное вчера, но к моему удивлению и огромной жалости бабушку я не нашла. Видимо, обиженная вчерашним, она решила выйти пораньше, «чтобы не смотреть в эти бесстыжие глаза», как она говорила всегда после наших ссор. Но именно сейчас я отдала бы всё, лишь бы она посмотрела в эти глаза, выслушала, простила. Я не любила ссориться с бабушкой, каждый раз, когда мы ссоримся, мне казалось, что я предаю её, а предателем, как моя мать, мне быть не хотелось. Лучше бороться и идти вперёд, чем в страхе становиться дезертиром, предающим свой народ.

Идя в школу, я также не могла выбросить из головы мысли о бабушке и дезертирстве, а вся история с незнакомцем уже казалась просто сном, историей, которой никогда и не было вовсе. Но всё изменилось в школе…

Сначала я мельком заметила его по дороге в столовую, он шёл в противоположном направлении и, казалось, не заметил меня. Потом мы пересеклись на большой перемене, да как пересеклись — я, всё ещё терзающая себя мыслями о том, что бабушка меня никогда не простит, просто не заметила его, идущего впереди, и врезалась. Он удивлённо обернулся, но, увидев меня, оживлённо улыбнулся и, словно заканчивая вчерашнее знакомство, сказал: «Кирилл, рад знакомству». При этом он протянул руку, помогая встать с пола.

А я, как дурочка, смотрела на него и молчала. Буквально застыла на месте, будто меня поставили на паузу. И этим своим молчанием вызвала его искренний смех. Он смотрел на меня и смеялся, а я смотрела на него и думала: «Какой же красивый смех». А потом, словно наконец придя в себя, завершила наше знакомство фразой: «Евгения, взаимно». И тогда же мысленно отругала себя за то, что сказала полное имя, могла же сразу кратко сказать.

—Как официально, — будто прочитав мои мысли, сказал Кирилл. — Можно, я буду называть тебя просто Женя?

А я растаяла от его этого «просто Женя» и, не в силах что-то сказать, просто кивнула. Благо звонок в тот день был на моей стороне, его оглушительный звук прервал наше столь спонтанное знакомство, и спасибо ему за это. Чувствую, если бы ещё хоть немного я рядом с Кириллом постояла, снова впала бы в ступор, но в этот раз он меня в чувства уже бы не привёл. А как неловко было, что я в него врезалась, мне хотелось сгореть от стыда по дороге в класс.

Я думала, что на этом наши пересечения на сегодня закончатся, но как же я ошибалась. Мы встречались почти на каждой перемене в самых неожиданных местах: библиотека, коридор, путь в туалет, путь в раздевалку, диван, стоящий в холле. Под конец дня мне начало не на шутку казаться, что он преследует меня. За этот день мы достаточно сильно сблизились, он даже дал мне свой номер со словами: «Можешь писать в любое время дня и ночи, тебе я всегда отвечу», — и это его «тебе» меня снова ввело в ступор. Всё, что мне оставалось, — кивнуть и забрать бумажку с его номером, в спешке удаляясь в раздевалку.

Радовало меня и то, что, придя домой, я всё же обнаружила бабушку. Вид у неё был уже обычный, от прежней злости, казалось, не осталось и следа. Я, недолго думая, почти сразу же после прихода подошла к ней со спины и обняла. Просто обняла, без слов. А когда поняла, что она уже простила, с улыбкой сказала: «Прости меня, я такая дурочка иногда бываю, честно».

А потом мы стали пить чай, есть бутерброды с колбасой и сыром и смотреть телевизор. По телевизору шёл какой-то неинтересный сериал, который бабушка уже видела.

—Опять крутят одно и то же, ну что за люди! — она проговорила это с разочарованием, после посмотрела на меня, будто ожидая, что я поддержу её тоску.

—Да, как так вообще можно. Могли бы уже и новые серии показать!

—Ещё снял бы их кто-нибудь, эти новые серии. Они все обещания дают, дают, рекламу крутят, крутят, а как показывать — так и нечего. — Бабушка печально вздохнула и снова посмотрела на телевизор, а потом снова на меня, светящуюся от счастья.

Но в этот раз всё было по-другому. Мы стали говорить о фильмах, режиссёрах, бабушка стала рассказывать мне о советских актёрах, которые ей больше всего нравились, когда она была чуть старше меня. И как-то разговор всё-таки привёл нас к Кириллу. Я рассказала бабушке о нём, похвасталась номером, красивым, почти каллиграфическим почерком, выведенным на бумажке.

—Ну, дела, красивый хоть? — удивлялась бабушка, внимательно слушая меня, всё с тем же живым огоньком в глазах, который я так бессердечно затушила вчера.

—Ещё какой, лицо прямо модельное, а его смех — слышала бы ты, ба, как он смеётся. — И моё лицо снова приняло тот мечтательный вид, с которым я вчера фантазировала о двоих детях от Кирилла.

Бабушка не стала мешать моему мыслительному процессу. Она уже привыкла, что я часто ухожу в себя. Такой я была с самого детства, сколько себя помню. Просто сейчас это стало происходить чаще, бабушка всё списывала на боль от потери отца и ухода матери с сестрой, но это были лишь шрамы, на которые ты стараешься не обращать внимания, пока они не начинают ныть и напоминать о себе. По-настоящему же я уходила в себя именно из-за унижений в школе, о которых бабушка даже не подозревала. В детстве, кроме фантазии, у меня было ещё одно средство унять страх и боль — слёзы. Не зря же говорят, что лучше выпустить наружу то, что накопилось внутри. Вот я и выпускала: ночью, когда все спали и никто не мог меня увидеть, я поворачивалась к стене, сгорбившись маленьким комочком, и беззвучно плакала, вслушиваясь в ночную тишину.

Как оказалось, бабушка видела однажды эту мою привычку, но никому об этом не рассказывала, а сама проговорилась мне в одной из бесед за ужином. А видела она её на своём дне рождения. Родители тогда сильно поругались прямо в этом доме, а я лежала, отвернувшись к стене, и беззвучно плакала. Бабушка зашла в комнату проверить, спим ли мы, и увидела такую картину: я, отвернувшаяся к стене и свернувшаяся калачиком, обнимаю подушку и дрожу, тихо, почти неслышно всхлипывая.

И именно из-за этого бабушкиного свойства — уметь услышать, поддержать, сохранить в тайне то, что должно быть спрятано от чужих ушей и глаз, — я была ей безмерно, безмерно благодарна. Именно этот бесконечно добрый и честный человек стал для меня самым дорогим сокровищем после ухода матери. Между нами были прекрасные отношения, держащиеся прочно и несокрушимо на чём-то более сильном, чем просто доверие: она рассказывала мне всё, что её тревожит, и я делилась с ней практически всем. Единственное, о чём я не рассказывала, — это школьные унижения.

Сама не знаю, почему вышло именно так. Где-то в глубине души я считала, что причина в том, что бабушка всё равно ничем не могла бы мне помочь, а значит, и беспокоить, расстраивая её лишний раз, не стоит. И мне казалось, что это правильно. Когда меня били (а это происходило не часто), я придумывала глупые отговорки: упала на асфальт, ударилась, не заметив столб, врезалась в старшеклассника и потеряла равновесие, получила мячом в глаз на физкультуре. И эти отговорки всегда работали. Бабушке никто не сообщал настоящей причины моих синяков и ушибов, да я и считала, что это излишне, и именно поэтому она слепо верила всем моим нелепым историям про мячи и асфальт.

Когда я, наконец, вышла из своего достаточно продолжительного транса, бабушка, взглянув на меня, заливисто засмеялась.

—Что такое, почему ты смеёшься, с лицом что-то не так? — я непонимающим взглядом посмотрела на неё.

—Видела бы ты своё лицо секунду назад, ты бы смеялась также. Ну что, как говорится, совет вам да любовь, молодые. Как надумаешь познакомить нас — скажи. — И бабушка, как какая-то сваха, хитро улыбнулась, а потом, будто опомнившись, взглянула на часы и ахнула: «А сколько времени-то прошло, мама дорогая! Всё, на сегодня мечтания окончены. Спать!».

И я под внимательным бабушкиным надзором направилась прямиком в ванную готовиться ко сну. По дороге до места назначения, обернувшись и мельком взглянув на круглые кухонные часы, висящие над телевизором: ровно одиннадцать. Как время снова пролетело так быстро, вновь осталось загадкой. Но так происходило всегда, когда мы с бабушкой оживлённо разговаривали о чём-то. Сначала мы беседовали, находясь в медленно движущемся временном потоке, но стоило по-настоящему разговориться, медленный поток превращался в бешено несущийся поточище, беспощадно перемещающий стрелки часов. С такими мыслями я и легла спать, а перед тем как предалась сладкому здоровому сну, в голове снова всплыл смех Кирилла.

Так, за разговорами о жизни и Кирилле с бабушкой, за бесконечными встречами с самим виновником торжества в школе, за днями, полными счастья и любви к жизни, прошло три недели. Лучшие три недели во всей моей школьной жизни за эти 8 лет.

За это время мы сблизились с моим, казалось ещё недавно, героем настолько, что складывалось ощущение, будто мы знакомы уже целую жизнь, и, действительно, скоро войдём в статус парня и девушки. От этого непрекращающегося ощущения сердце наполнялось бешеной радостью. Хотелось кричать, танцевать, прыгать и просто радоваться жизни, забыв обо всём плохом, происходившем раньше. И эти желания наполняли мою жизнь красками и смыслом, которые, казалось, были утеряны.

—Ну что, Женек, ещё не передумала насчёт свидания? — он стоял, нависая надо мной, и заинтересованно смотрел с полуулыбкой, двигающей его родинку чуть левее её природного местонахождения, ожидая моей реакции.

А я сидела на небольшом зелёном диване, скрестив ноги и руки, и хитро улыбалась, смотря прямо в его заинтересованные бездонные глаза. Очень часто мне хотелось просто раствориться в них, смотреть в его янтарные глаза, рассматривать движение зрачка, угадывать эмоции, которые он закладывал в свой взгляд. Я не хотела отвечать сразу, хотела ещё немного подразнить его, заставить дождаться ответа. Поэтому сделала задумчивый вид и стала также ждать, наблюдая за его реакцией. А он лишь начал улыбаться сильнее, видимо, почувствовав, что я передумала. Решив больше не мучить нас двоих, я, хитро улыбаясь и щуря взгляд, сказала: «Всё-таки передумала, я согласна». На его лице тут же расплылась улыбка удовлетворения, глаза приняли счастливое выражение и немного сощурились, создавая под нижними веками своеобразные мешочки.

—Тогда в эту субботу приходи на вечеринку, мне кажется, тебе понравится. — Он вновь посмотрел на меня, подмигнул левым глазом и скрылся за стенкой.

А потом прозвенел звонок. В класс я шла, находясь на седьмом небе от счастья. «Он позвал меня на свидание» — мысль, занимавшая меня весь оставшийся день. Все смотрели на меня как на последнюю дурочку. Наверное, из-за широченной улыбки, всё никак не хотевшей сходить с губ. Домой я пришла ещё в более радостном состоянии — суббота уже через два дня! Но едва я зашла на кухню, радостное состояние сменилось ужасом. Бабушка настороженно посмотрела на меня, а я, полная отчаяния, прокричала: «Мне совсем нечего надеть!». А дальше всё происходящее было похоже на момент, вырезанный из какой-то комедии. Я бегу в комнату, поскальзываюсь, падаю, бабушка смотрит на всё это и смеётся, бежит за мной, я открываю дверь в комнату, врезаюсь в стул, который забыла убрать утром, бабушка врезается в меня, и мы обе сваливаемся на пол, заливаясь хохотом.

—О чём ты, а главное, что за повод? — успокоившись от смеха, спросила бабушка.

А потом началась долгая и душевная беседа, сопровождаемая смехом, улыбками и красочными мечтами. Когда разговор был окончен, бабушка не торопясь встала с дивана и направилась к выходу, но, дойдя до двери, она обернулась и задорно сказала: «Платье я тебе куплю завтра сама, жди». Она вышла, а я, схватив несчастную подушку, с размаха прыгнула на кровать, начала сжимать её, смешно шевелить ногами и кататься из стороны в сторону, даже не знаю, как описать это.

Весь вечер и часть ночи до сна я представляла предстоящую вечеринку, в голове всплывал один образ: Кирилл в чёрном элегантном костюме и длинном галстуке приобнимает меня за талию и ведёт в прекрасном вальсе вокруг столпившихся и шокированных одноклассников. Больше нарядного и такого красивого Кирилла в этом образе мне нравилась я: длинное шёлковое приталенное алое платье на тонких бретельках, чёрные туфли на тоненьких шпильках и распущенные огненные волосы, развевающиеся на ветру от быстроты танца. С этим образом я заснула, и с ним же проснулась, словно он застыл в сознании и всё не хотел уходить. А потом я бросила совсем ещё сонный взгляд в сторону шкафа и завизжала от радости: длинное шёлковое алое платье, почти точь-в-точь из моего сна.

—Ты чего кричишь, как ужаленная? — сказала бабушка, стоя в дверном проходе, но стоило ей лишь взглянуть на меня, жадно прожигающую взглядом платье, она поняла всё без объяснений и, недолго думая, направилась на кухню. А я, словно меня действительно кто-то ужалил, подскочила с кровати и стала в спешке надевать платье на себя.

—Бабушка, как по мне сшито! — Я радостно запрыгала на месте, ожидая лучшего критика.

—Чу, и правда. Не прогадала бабка с выбором, видишь — глаз-алмаз! — донеслось из коридора, и она залилась радостным смехом. Её крохотное тельце сотрясалось от переполняющих эмоций, а глаза сощурились до удивительно маленьких размеров: вместо огромных кружков на её лице появилось два узеньких овала.

—А какие туфли мне к нему надеть? Оно такое красивое, у меня, наверное, подобающей ему обуви-то и нет.

—А я тебе свои любимые дам, по такому случаю можно! Ладно, переодевайся, тебе ещё в школу идти, — последнюю фразу бабушка произнесла как-то очень печально. У неё сегодня был выходной, а сидеть дома одной ей, видимо, не хотелось.

Разгадав её тайный и, возможно, даже ненамеренный план, я с видом просящего лакомство щенка протянула: «Ба, а может, я сегодня не пойду, дома побуду, с тобой посижу?». В моих глазах теплился огонёк надежды, и так как бабушка действительно не хотела быть сегодня одна, она сразу же согласилась. Так под предлогом похода к врачу я впервые прогуляла школу.

Эту пятницу я запомнила надолго: показ мод с бабушкой, караоке, кафе, фильм про парня, влюбившегося в девушку на инвалидной коляске, выбор украшений для завтрашнего дня, салон красоты, где бабушка впервые разрешила мне воспользоваться её косметичкой и даже научила немного краситься — всё это тёплыми яркими воспоминаниями осталось в моей голове.

—Но завтра красить я тебя буду сама! Всё должно быть и-де-аль-но, — с этой фразой бабушка отправила меня спать, сказав, что вставать завтра придётся рано, и «такова обратная монета красоты».

Но сразу заснуть сегодня оказалось не такой уж и простой задачей, в голове металась куча мыслей. Волнение. Страх. Предвкушение предстоящих событий. Всё перемешалось, не давая спокойно заснуть. И когда казалось, что поток мыслей утих и можно погрузиться в сладкий сон, какие-то давние воспоминания, как назло, всплывали в голове. Найденные мозгом в самых дальних его глубинках, они вызывали сладкое и приятное чувство вспоминания.

Вот мама впервые занесла плачущую Свету в нашу старую, сгоревшую квартиру. Это маленькое розовое и завернутое в белый кулёк существо в тот момент не имело ничего общего с человеком. Вот папа, ещё не страдающий от пьянства, учит меня кататься на велосипеде, предательски отпуская его, так что я, теряя управление, врезаюсь в дерево и расшибаю в кровь коленку. Вот бабушка, читающая перед сном сказку о медведе и лисе. Она была моей любимой в детстве. Первая родительская ссора, когда папа ударил маму, первые Светины шаги, её первое слово, звучащее как «мапа», её первый день рождения с тортом и свечкой, которую вместо неё задула я, от чего началась ужасная истерика, успокоить которую мы не могли целый час, первый поход в парк аттракционов, первая поездка на колесе обозрения, когда я испуганно смотрела вниз и кричала с просьбой опустить меня на землю. И перед тем как окончательно заснуть, в голове всплыла моя первая любовь, улыбающаяся мне.

—Женя, подъём! Сейчас все празднование своё проспишь!

Я проснулась скорее не от возгласов бабушки, а от её тряски моих плеч. Она стиснула их так сильно, что казалось, от этой хватки останутся следы (мне не казалось, так оно и случилось в итоге).

—Встаю, встаю, можешь, пожалуйста, не стискивать так плечи, мне больно.

—Ой, конечно, прости, — она в спешке отпустила мои плечи и, довольная проделанной работой, отправилась на кухню.

А затем все приготовления словно пролетели с неимоверной скоростью. Причёска, одежда, макияж, во время нанесения которого мне было очень смешно, но смеяться, как назло, было нельзя. И бабушкины любимые туфли! В момент их показа время будто остановилось: алые туфли-лодочки на высоком каблуке, блестящие так, словно на них была тысяча, тысяча страз.

—Они прекрасны!! — Я вновь закричала от восторга, а когда эти восхитительные туфли оказались на моих ногах в сочетании с алым платьем, я визжала на весь дом.

—Теперь ты готова, дитя моё, — протянула бабушка голосом престарелой бабульки, после того как отдала мне крошечную белую лакированную сумку на тонком ремешке, сделанном из жемчужных бусин.

—Теперь да, — я счастливо улыбнулась и вышла из дома навстречу ветру, приключениям и свободе.

Всю дорогу до назначенного в сообщении места я шла, обуреваемая сомнениями: «Идти или развернуться обратно и вернуться домой, пока не поздно?» Кирилл был первым парнем, обратившим на меня внимание, первым, кто не задирал и не оскорблял меня, а наоборот, защищал и делал комплименты, первым, кто позвал на свидание, и первым, кто позвал на вечеринку. Именно из-за этого сердце бешено колотилось, а в мозг поступали все новые безумные теории того, что может произойти. «Вот я и дошла», — пронеслось в голове. Сердце подпрыгнуло, а затем снова стремительно вернулось на своё положенное место, как бы остановившись на мгновение.

Передо мной стоял огромный дом — двадцать четыре этажа, я никогда не видела таких высоких. В лифте я перевела дух и взглянула в зеркало: тушь не осыпалась, губы алые, волосы аккуратно лежат на плечах. «Всё в порядке», — сказала я себе, — с этой мыслью я направилась на поиски 439 квартиры, которые не оказались такими уж и сложными. Лишь выйдя из лифта, я сразу услышала музыку, доносившуюся с бешеной сумасшедшей громкостью на весь этаж. Подойдя к источнику шума, я с почти остановившимся сердцем нажала на кнопку домофона, ожидая, когда мне, наконец, откроют дверь.

Ждать долго также не пришлось, едва я собиралась пойти на попятную, дверь почти бесшумно отворилась. Передо мной стоял он: в чёрном узком костюме, белой рубашке, чёрной бабочке, так удивительно подходящей к его распущенным и уложенным длинным волосам.

—Неужели и правда передумала? — он галантно, как истинный кавалер, улыбнулся и протянул мне руку.

Лишь в этот момент я увидела до невозможности красивое чёрное кольцо, восхитительно окантовывающее его указательный палец. Как же я раньше не замечала такой красоты? Я протянула руку в ответ, а он бережно завёл меня в такое новое незнакомое и интересное место. Повсюду был полностью выключен свет, единственными источниками освещения являлись гирлянды и светодиодные ленты, в хаотичном беспорядочном танце перемещающие кислотные цвета. Сначала был алый красный цвет, затем шёл неоново-голубой, а завершалось всё кислотно-жёлтым. И так по кругу. До невозможности громкая музыка эхом разносилась по всей квартире. Песни играли самые разнообразные, были среди них те, которые я знала, и те, которые впервые слышала. Но независимо от того, слышала ли я их раньше или нет, мне было до невозможности весело. Кирилл, приобнимая меня за талию, провёл до главного зала, где собралась основная масса людей. Этот зал не напоминал комнату квартиры, скорее какое-то непонятное место, совмещающее в себе комнату и помещение для развлечений. В нём находились диваны и столики, огромный телевизор и мощные колонки, неоновые фигуры, висящие на стене, и множество незнакомых и интересных людей. Среди находящихся здесь были и люди моего возраста, но основная масса, толпящаяся у длинного стола, наполненного всякого рода алкоголем, была возраста Кирилла и даже старше. Непонятная цветная масса лихорадочно танцевала, смеялась, оживлённо разговаривала и вытворяла другие, порой очень странные вещи. Так, какой-то парень, на вид старше Кирилла года на два, выпив непонятный стакан, встал на крохотный белый столик у дивана и начал истошно вопить что-то невнятное. Он так шатался, что стоящие рядом ребята сразу его сняли, чтобы он не упал, свернув себе что-то.

Я разбегающимися глазами смотрела на это разнообразие лиц и не понимала, к кому подойти первым. Кирилл пытался один раз выпить со мной, но я сразу отказала, сказав, что у меня непереносимость алкоголя (не уточнив при этом, чем она вызвана). Он всё сразу понял и больше не приставал ко мне с просьбами выпить. Больше всего мне понравилось танцевать с ним: мы двигались как крутящиеся волчки, смешно кружились и прыгали, громко выкрикивая слова знакомых песен. Всё время он обращался со мной очень бережно и аккуратно, его прикосновения, часто случайные, были пропитаны этой нежностью. А больше всего мне нравилось, когда он придерживал меня за талию, медленно кружась, обходя собравшихся гостей. В голове всё ещё теплилась надежда станцевать вальс, я не просила об этом, но всей душой надеялась, что Кирилл, как обычно, прочувствует меня и поймёт, чего я хочу. Так и случилось. Он, словно прочитав мои мысли, попросил поставить вальс. Ему всегда так легко удавалось понять меня, он читал меня словно раскрытую книгу. Своим взглядом просматривал насквозь, читая все мысли, таящиеся внутри.

Вальс медленно заиграл, сначала он прозвучал тихо-тихо, а после начал стремительно набирать звуковые обороты. Люди, столпившиеся вокруг, стремительно вставали в пары. Грустные и одинокие, не сумевшие найти пару, толпились у стола с алкоголем или просто сидели на диване, с завистью наблюдая за танцующими счастливчиками. Кирилл бережно подхватил меня одной рукой за талию, а другой сцепил мою руку в замок. И начал танец. Этот танец я запомнила навсегда: мы плавно и грациозно, словно два белоснежных лебедя, растворялись в водной пучине, плывя навстречу рассвету. В тот вечер я отдалась ему полностью. Я танцевала, делясь любовью и внутренним огнём, пела, отдавая частичку себя, вмещающую бесконечную радость и счастье, смотрела на него так, как никогда не смотрела ни на кого раньше.

Не знаю, как описать всё, что я испытала в тот вечер. Моё дыхание не могло вернуться в прежний темп и неслось в неизведанную даль, прерывисто останавливаясь передохнуть. Сердце бешено колотилось внутри, ни на секунду не останавливаясь, вот-вот норовя вырваться из груди. Глаза смотрели лишь на него, не замечая никого и ничего вокруг. Даже сказать честнее — меня и не интересовало происходящее, я хотела остаться лишь с ним, смотреть в его бездонные янтарные глаза, утопать в этом пронзающем до глубины души взгляде, задыхаясь от переполняющих эмоций. Он чувствовал то же, что чувствовала я, казалось, мы были созданы друг для друга. Смотрел на меня влюблённым и пронзительным взглядом, в котором горел огонь непонятных для меня чувств.

А потом всё словно оборвалось. Вся та радужная сказка, происходившая на протяжении всего этого времени, так резко и неожиданно закончилась, заставив впасть в отчаяние, медленной волной нарастающее и заполняющее вместо любви. Он стоял, приобняв меня за талию, а свободная рука его нежно коснулась моей щеки. Музыка на мгновение остановилась, а он посмотрел на меня уже не тем нежным и проницательным взглядом, которым, казалось, ещё недавно так щедро одаривал меня, а затуманенным и жадным, зверски ожидающим чего-то. Я испуганно посмотрела на него, стараясь узнать в этом лице и взгляде Кирилла, который был рядом со мной всё это время. Но тщетно.

Безмолвная игра глазами длилась несколько секунд, но за это время я успела понять всё. Он провёл своей холодной рукой по моей щеке, а я не могла пошевелиться, стояла как вкопанная и жалобно смотрела на него. А потом произошло непоправимое. Он закрыл глаза и непозволительно близко придвинулся ко мне, впившись своими холодными губами в мои. Сердце бешено забилось, а по телу прошёл лёгкий озноб, сопровождаемый мурашками, хотелось убежать, но ноги сделались ватными, не позволяя мне сдвинуться с места. Я была в ловушке, окружённая десятками пронзительных глаз. Вдруг в толпе, окружающей меня и о которой я совершенно забыла, раздался истерический хохот.

—Какая же ты дурочка, Камышина! — я стремительно отодвинула от себя Кирилла и посмотрела в сторону, откуда исходил этот ехидный змеиный голос.

Передо мной, освещённая светом неонового лебедя, стояла Лена, мерзко улыбаясь. Я бросила непонимающий взгляд сначала в сторону Кирилла, а потом обратно в её сторону. Волнение нарастало с бешеной скоростью. Обернувшись, я увидела, как из толпы выходят все новые и новые знакомые лица, истерически смеющиеся и гадко улыбающиеся, смотрящие прямо на меня. Кирилл стоял, понуро опустив голову, смотря прямиком в пол, он выглядел как какой-то провинившийся ребёнок, вытворивший пакость и старающийся загладить свою вину. Последнее, что я отчётливо помню: его поднятое лицо, виновато устремлённое на меня. Прежний его ясный и проницательный взгляд, сменённый взглядом, полным отчаяния, жалости и боли. И неслышное, проговорённое одними губами, жалкое: «Прости».

—Фотографии получились отличными, Кира, а видео, мне кажется, ещё фееричнее! Как вы тут выплясывали вальс, просто умора! — Лена Овсова смотрела на этого предателя так же, как ещё мгновение назад на него смотрела я.

Как она перед ним лебезила и стелилась, всё было напрасно. Он понуро посмотрел в её сторону и пошёл к столу с алкоголем. Выпив залпом бокала два алой жидкости, он снова весело улыбнулся и направился в сторону своей компании, бросив меня одну в самом центре, в самой гуще событий.

Лена, одетая, как всегда, наверное, лучше всех, медленно подошла ко мне. Её золотое пышное платье доходило до самого пола, длинный разрез оголял прекрасные тонкие фигурные ноги, обутые в чёрные вытянутые туфли. Платье подчеркивало её восхитительную фигуру и пышные, длинные, идеально ровные белесые волосы. Она зверски смотрела на меня своими маленькими голубыми глазками, которые в порыве гнева превращались в две крохотные, почти незаметные точки.

—Где ты и где он, жалкое отродье! — она яростно замахала фотографией, запечатлевшей предательство во всей его кульминации.

—Ты и пальца его не стоишь, несчастное создание! — она с бешеной силой кинула несчастную фотографию прямо в моё лицо и истерически, невероятно громко засмеялась.

А за ней засмеялись, словно безмозглые повторяющие все существа, и остальные находящиеся в комнате животные. Я стояла, оглядывая всех вокруг, и искала его. Увидев Кирилла с бокалом в руке, также смеющегося надо мной, я оказалась разбитой. Подобрав несчастную фотографию, я прямо с ней, в неудобном узком платье и на каблуках, побежала к выходу, не замечая ничего на своём пути.

—Гори в аду, несчастный предатель! — последнее, что я яростно прокричала, перед тем как скрыться из этого сумасшедшего места.

Разочарование? Боль? Ощущение очередного предательства? Что я чувствовала, когда неслась по оживлённой улице? Ну почему, почему это произошло именно сегодня? Лишь я, как последняя дурочка, снова доверилась, лишь снова открыла своё сердце — меня разбили. Растоптали, безжалостно вмазали в грязь, не оставив и следа от прежней меня.

Но за что? Что я сделала этим несчастным людям, что они, как безжалостные цепные собаки, кидаются на меня, словно я лишь кусок какого-то жалкого мяса?! Я человек! Я живой человек, которому бывает больно, страшно, одиноко! Сколько ещё меня будут предавать? Мать, отец, Света, Кирилл, одноклассники! Хватит! Кто ещё хочет испытать меня на доверчивость и доброту? Даже люди, идущие по улице! Они идут, замкнутые в своём маленьком узком мирке, идут, думая о своих ничтожных проблемах, смотря в бесконечно тянущийся асфальт. Поднимите свои глаза! Посмотрите вокруг! Ну почему вы молчите? Почему вы просто проходите мимо? Почему!

Я бегу вперёд, а ветер словно играет со мной в догонялки — пытается догнать, схватить за подол платья, за волосы. Но у него ничего не получается, и он просто проносится мимо. И все, подобно ветру, проносятся мимо меня, проскальзывают, словно я стеклянная бесчувственная статуэтка.

Ноги путаются в подоле платья. Носок туфель цепляется об асфальт. Я падаю. Колени разбиты в кровь. Платье порвано. Носок туфли стёрт, словно об него прошлись наждачкой. Волосы спутаны. Я даже боюсь представить, что сейчас на моём лице…

Как я добралась до дома? Не помню. Помню падение, досаду, боль, проносящиеся на огромной скорости безжизненные лица, смотрящие на асфальт. Я вроде была там, а вроде нет. Всё проносилось, подобно ветру, сквозь меня. Отчётливее всего мне запомнилось жгучее и до невозможности обидное чувство предательства. А ведь это чувство больнее всего ранит именно от того человека, от которого никак не ожидаешь подобной нечестной игры. Я не ожидала подобного и от Кирилла. А он поступил так! Подло, низко, эгоистично! Просто сыграл над моими чувствами, да ещё и так искусно сыграл. И от этого осознания его искусства становится лишь больнее. Я думала, что, когда приду домой, всё закончится, урегулируется само собой. Но и этого не произошло.

Лишь входная дверь со скрипом отворилась, известив того, кого точно не нужно было извещать, о моём приходе, она сразу же появилась в проёме. Первые секунды лицо её выражало заинтересованность и радость. Она словно хотела ещё с порога начать расспрашивать меня о женихе, но лишь взгляд её осознанно опустился на меня, на то несчастное жалкое создание, которое предстало перед ней, выражение сменилось беспокойством и тревогой. Прямо в шёлковом изумрудном халате, в тапочках, в белом полотенце она подбежала ко мне и обняла. А из моих глаз лишь потекли горячие слёзы. Не было объяснений, громких фраз, истерик, изо рта не издалось ни звука. Бабушка и не стала спрашивать, она бережно приобняла меня за плечо и помогла добраться до кухни. Она обработала ужасные изуродованные коленки, аккуратно расчесала спутанные волосы. Она сделала всё. А я не сделала ничего. Меня буквально тошнило от собственного бессилия и жалкости, тошнило от всей этой глупой ситуации. «Влюбилась, дура! Получай», — как же справедлив сейчас был внутренний голос.

А она лишь сидела и с жалостью смотрела на моё, изувеченное злобой и обидой, лицо. И была в этой жалости всё же крохотная капля любопытства, тщательно скрываемая этой непрекращающейся заботой. И как бы ни хотелось, чтобы всё разрешилось само собой, рассказать всё же пришлось.

—Ба, у меня к тебе есть очень серьёзный разговор, — я решила рассказать ей всё. Всё с самого начала.

Вспоминать так тщательно спрятанные мозгом детские воспоминания оказалось очень трудно. Я не помню, мне кажется, практически половину из всего ужаса, происходящего на протяжении всего этого времени. Но тянуть больше смысла не было. Когда если не сейчас? И я начала свой серьёзный, долгий и болезненный разговор, тщательно откладываемый до самого последнего момента.

—Я честно не хотела тебе рассказывать обо всём этом. Ещё тебя впутывать в свои проблемы, тем более такие несерьёзные. Ба, ты знаешь, какая я глупая бываю иногда, да? Нужно было сразу всё рассказать, и ничего этого никогда, никогда бы не было!

Ты знаешь, всё началось, наверное, с того момента, когда я пошла в школу. Папа тогда пить только начинал, Светы ещё не было, а я такая глупая была! Не видела, как дети на меня смотрели, улыбалась всем подряд, делала всё, что говорили, и смеялась, смеялась постоянно. А они ведь с презрением, ба, смотрели. С ненавистью даже. И откуда в таких маленьких людях столько ненависти! Откуда? И я не замечала этого, не видела, как за моей спиной смеялись, не слышала гадостей, которые они говорили друг с другом. Я ведь свято верила, что дружу со всеми! Верила, что они все-все мои друзья, самые близкие! Все секреты им рассказывала. А знаешь, когда начала понимать, что они ко мне по-другому относятся? Когда мои секреты все узнавать начали, когда все стали смеяться над ними. И я с того момента решила больше ничего никому не рассказывать! Так ни одного секрета больше и не рассказала, представляешь, ба! И ведь думала, что этим всё и закончится. Как же наивно это было! Всё ведь тогда только начиналось.

Вот я пришла в среднюю школу, пришла всё той же наивной и глупой улыбающейся дурочкой. Снова надеялась подружиться со всеми. Вот только знаешь, не учла одного момента — состояние не подходящее у меня. Отец-алкоголик, мать, работающая на трёх работах, только родившаяся сестра и огромные проблемы с деньгами. Видишь ли, не того я уровня была, чтобы со мной кто-то по своей воле дружил. Так и стала кем-то из серой массы. Игнорируемая всеми, находящаяся в тени и, словно не существующая. Мне кажется, так первый год средней школы и прошёл. А потом начался настоящий ужас. А я ведь ничего им не сделала!

Мой голос сорвался и задрожал. Бабушка уже обеспокоенно потянулась успокаивать меня, думая, наверное, что я сейчас заплачу, но рассказ был продолжен под нервное сглатывание вставшего в горле комка.

—Меня начали унижать. Сначала это были вполне безобидные шутки, прозвища. Любимым было «Мышь», думаю, сама понимаешь почему, — я серьёзно посмотрела на неё, мне хотелось, чтобы она смотрела на меня со строгостью, чтобы не жалела, а ругала за молчание! Но, не увидев и капли строгости в её добрых глазах, я продолжила свой рассказ, который должен был подойти к своей кульминации.

—Безобидные вещи вскоре стали наполняться жесткостью. Шутки за спиной и обидные прозвища стали превращаться в спрятанный рюкзак и выброшенный в мусорку пенал. И это было лишь началом. Помнишь, когда в один из дней я пришла домой под самый вечер, ты тогда спросила, что случилось, а я нагло соврала. «Искала телефон» — это всё, что удалось придумать на ходу, а ты ведь поверила.

Но это неправда! Меня закрыли в раздевалке. Они ушли, бросив меня. Оставили одну с выключенным светом. Я кричала и просила их открыть, но они просто ушли, смеясь своей гениальной шутке. И знаешь, на этаже ведь никого не было! Все ушли домой. А те, кто только уходили, лишь проходили мимо, даже не задумываясь помочь. Мне кажется, я бы так и просидела там до утра, если бы не уборщица, которая открыла дверь. А помнишь, когда я пришла с синяком под глазом, сказала тебе, что в меня прилетел мяч на физкультуре? Но ведь это тоже ложь! Меня ударили за то, что я отказалась пересесть. Представляешь только — из-за жалкого места! Они окружили меня после школы, а один из самых смелых ударил, ударил под одобрительный смех окружающих. Они лишь стояли и смотрели, как меня бьют. Никто даже слова против не сказал. Как же это мерзко! И ведь знаешь, у меня был синяк не только под глазом. Они били в живот, в спину, в ноги. Как жалкие трусы били в самые незаметные места! А ведь сколько раз меня посыпали проклятиями из-за этого несчастного места! Они никогда не нападали поодиночке, только группами. Знаешь, наверное, каждый раз, когда я приходила домой с увечьями, это делали они. Я уже и не помню, сколько раз врала тебе. Прости, я такая дура! Я терпела все эти унижения очень долго, но больше не могу! Я влюбилась, искренне, по-настоящему, мечтала о свадьбе, о счастливой жизни, о взаимности! А это оказалось лишь очередной глупой, фальшивой игрой! Игрой, которая окончательно разбила меня! Я так больше не могу! Не хочу! Не буду!

Истерику сдерживать уже не получилось, слёзы подступили к горлу, не давая сказать больше ничего, всё окружающее размылось в одно большое прозрачное пятно. И всё, всё что так долго тяжким грузом копилось внутри, вырвалось в одно мгновение наружу. Нет, не слезами, всё вылилось истошным протяжным криком. Криком, выпускающим все мои страдания навсегда. Криком, временно освобождающим меня от тяжких оков, связывающих всё это время. И за всем этим я абсолютно не заметила, как переменилось бабушкино лицо. От прежней доброты и радости не осталось и следа. Лицо её наполнилось гневом и искривилось болью и страданием. Из глаз выступили прозрачные слёзы, а дальше произошло то, чего я никак не могла ожидать от бабушки.

—Камышина, ты не просто дура, ты полнейшая идиотка! — она прокричала это зверским голосом, не имеющим ничего общего с её настоящим.

Со слезами на глазах, в размотанном полотенце, она гневно смотрела на меня. Глаза её буквально метали молнии. Её крики были пронзительно громкими, казалось, их слышала вся улица. Она кричала скороговорками, бросала слова, казалось, не думая об их смысле. Каким же матом она покрыла меня в тот день! Мне кажется, таких выражений я не слышала прежде никогда. Именно тогда я почувствовала себя по-настоящему жалко. Жалко и стыдно. Всё, что мне удалось сделать за время её непрекращающихся оров, — посмотреть в её глаза. И лишь я посмотрела в них, слёзы из этих самых глаз потекли ещё сильнее. Казалось, её взгляд стал стеклянным.

—Глаза мои чтоб тебя больше не видели! — Она яростно прокричала это и выбежала из кухни. С грохотом хлопнув дверью, она заперлась в своей комнате.

Больше я её в тот день не видела. Из комнаты она так и не вышла. А этот день навсегда отпечатался в моей памяти наравне с днём, когда отец впервые поднял на меня руку. И объединяло эти дни одно — я узнавала новое в людях, о которых, казалось, знала всё. Так произошло и сегодня. А бабушкино лицо, искривлённое гневом и непередаваемыми муками, впечаталось в моё сознание надолго.

После нашего «разговора по душам» из её комнаты ещё долго доносились звуки плача и причитания. А дни, что наступили после, мы так и назвали — «эра молчания».

Глава 10 Луч света в темном царстве

Женя выдохнула и закончила печатать, она вновь пережила всю ту запрятанную в глубине боль. Но сейчас она чувствовала облегчение, перенеся её на бумагу. Теперь это была не её боль, а боль героини книги.

Готова? — поинтересовалась Жанна, всё это время сидевшая рядом на стуле, с замиранием сердца следившая за яростной печатью подруги, не в силах прервать или отвлечь её.

Да, — прошептала вымотанная Женя. — Теперь вся моя боль не здесь… — она приложила руку к груди, — а там…

—А что же было после эры молчания? — спросила дочитавшая с упоением главу Жанна.

— Было прощение и восстановление отношений. Оказывается, пока я страдала от того, что бабушка на меня обиделась, она без дела не сидела.

Ходила, разбиралась с моими обидчиками. Все потом извиняться приходили, даже Лена Овсова, чего я никак не могла ожидать.

— Как сейчас помню тот день, когда она пришла извиняться. Мы не разговаривали больше недели, и всё это время бабушка уходила рано и возвращалась поздно, будто специально не давая мне шанса сказать и слова и извиниться. Я жутко страдала всю эту неделю, мне казалось, что моя вина неизгладима, что бабушка меня никогда не простит и что я навсегда поломала с ней отношения. Я чувствовала себя последним предателем.

— А как ты узнала, что она ходила разбираться с твоими обидчиками?

— Сначала мне показалось странным, что в школе все вдруг резко стали ко мне нормально относиться, прекратились насмешки и разговоры за спиной, больше никто не трогал мои вещи и тем более не трогал меня, я была удивлена.

А потом передо мной стали извиняться мои обидчики: сначала извинился Кирилл, потом Дима Нагибов, а после Лена Овсова со всей своей компанией. Лена тогда, не поднимая глаз, пробормотала: «Твоя ба… твоя родственница приходила. Сказала, что если я ещё раз…» Она замолчала, сглотнув. Мне даже стало её жаль — так она была перепугана.

Я была в недоумении. Через неделю я наконец смогла застать бабушку дома, она не ушла как обычно рано, а сидела на кухне и пила чай из своей любимой жёлтой кружки. Тогда я просто подошла к ней, села рядом и крепко-крепко обняла и тихо-тихо произнесла одно единственное слово: «Прости…» И она простила. Сама устала обижаться на меня, а потом был долгий разговор по душам.

— Я ведь тогда не на тебя разозлена была, когда кричала, а на себя, что не заметила, упустила из виду, — сказала она мне тогда. Мы долго разговаривали обо всём, и именно тогда она рассказала, что в течение недели ходила разбираться со всеми в школу, разговаривала с учителями, директором, родителями моих обидчиков. Я была шокирована.

— Какая же всё-таки твоя бабушка сильная, — с неподдельным восхищением произнесла Жанна. — Пока ты была в неведении, ходила и разбиралась со всеми, ей же ведь так больно было из-за того, что она упустила, как тебя обижали.

— Да, моя бабушка очень сильная, всегда на позитиве и с улыбающимися глазами, к ней всегда можно было обратиться за помощью, поделиться тайной… Она всегда была моим лучом света, — глаза Жени наполнились слезами, — пока была жива… Жанна легко коснулась руками плеч Жени и приобняла их, давая подруге так необходимую в эту минуту поддержку. И когда рыдания приутихли, она спросила то, что назревало само собой.

— Жень, а давай следующим местом нашего путешествия станет та самая больница. Ты говорила, она ни словом не обмолвилась о своей болезни. Может, там ты найдёшь ответы.

— Да… думаю, ты права. — она вытерла рукавом слёзы. Мысль о том, чтобы посетить место, где покинула этот мир бабушка, ранила её, но была такой необходимой. И они направились в новое путешествие по страницам жизни. Пункт назначения — больница.

Место, где погас её луч света, но где она надеялась найти последние следы его тепла. Они снова ехали на том же автобусе. За окном в этот раз было пасмурно, казалось, что вот-вот польёт дождь. Автобус ехал на удивление медленно — либо так казалось Жене, погружённой в свои мысли. Её верная спутница молчаливо смотрела в окно, то и дело участливо поглядывая на задумавшуюся подругу, чего та, казалось, даже не замечала.

А Женя думала лишь об одном: выдержит ли её сердце эту поездку? «Остановка “Больница”. Покиньте автобус!» — так же громко, как и в прошлый раз, прокричал водитель. В этот раз тяжесть на душе у Жени была ещё сильнее, чем в прошлый. Она направлялась в то место, где погас её луч света, её защитница и вторая мать.

— Жень, ты главное дыши глубже. Не забывай, я рядом, — Жанна протянула руку Жене, но та не ответила на жест.

Женя глубоко вдохнула и первой пошла в сторону больницы, удивлённая за ней направилась Жанна.

Запах лекарств смешался с запахом стен и непросохшей краски. Они вошли в унылое помещение с белыми, как снег, стенами.

— Здравствуйте, вы к кому? — послышалось со стойки регистрации. Не успела Женя вымолвить и слова, как вмешалась Жанна.

— Мы к персоналу, который обслуживал Екатерину Павловну Теплову. Есть несколько вопросов, которые нам бы очень хотелось им задать. На стойке регистрации видимо слегка напугались такой просьбы, судя по удивлённым взглядам и перешёптыванию.

Тут в дело вмешалась Женя.

— Здравствуйте. Дело в том, что я внучка Екатерины, и сейчас я работаю над автобиографической книгой. Моя бабушка при жизни не рассказывала о том, что лежала здесь, и мне бы очень хотелось найти ответы на некоторые свои вопросы.

— А, так бы сразу и сказали. С вашей бабушкой, пока она была ещё жива, занималась Евгения Александровна, можете найти её в кабинете 12. И девушки направились в кабинет номер 12, который должен был открыть завесу тайны.

— Здравствуйте, Евгения Александровна, ведь так? — Женя задала этот вопрос громко и чётко, взволнованным, натянутым как струна голосом.

— Да, вы что-то хотели? — с удивлением обернулась на зашедших незнакомок черноволосая женщина лет тридцати с огромными зелёными глазами.

— Расскажите, пожалуйста, нам всё о Екатерине Павловне Тепловой, — хором проговорили подруги

. — А вы кем приходитесь?

— Внучкой.

— Евгения? — медсестра искренне улыбнулась.

— Так вот какая вы, Женя. Ваша бабушка столько рассказывала о вас, она до самого конца пронесла ваше имя.

И Евгения Александровна начала свой долгий рассказ.

— Ваша бабушка поступила к нам с острой сердечной недостаточностью уже в очень плохом состоянии. Мы спрашивали у неё, почему она так медлила с вызовом скорой, но на все у неё был лишь один ответ: «Отжила я уже свой срок, время мне пришло отправляться на покой». Она часто рассказывала нам о вас, Евгения, о том, как растила вас вместо вашей матери, о том, как до сих пор винит себя за то, что пропустила мимо глаз и ушей издевательства над вами в школе. Ваша бабушка была такой сильной, несмотря на боль и страдания, она продолжала оставаться в сознании и рассказывать о вас.

Я часто спрашивала у неё, почему она скрывает своё тяжёлое состояние от вас, ведь она потихоньку угасала, острая сердечная недостаточность была симптомом ещё более тяжёлого неизлечимого заболевания. На что она лишь говорила: «Не хочу, чтобы моя внучка видела, как я умираю, это принесёт ей новые неизлечимые страдания. Лучше уж пусть попрощается со мной как следует потом, чем видит мой медленный уход из жизни». И я не стала её переубеждать, всё-таки это было, можно сказать, её последнее желание.

Ваша бабушка продержалась неделю, потом её состояние резко стало ухудшаться, она медленно и плавно «отправлялась в мир иной». Так она и умерла с вашим именем на устах и улыбкой. Её последней фразой стало: «Сообщите Жене», а после глаза её медленно закрылись, и она оставила этот мир в поисках лучшего иного мира.

На этом Евгения Александровна закончила свой рассказ, пронзительно с сочувствием смотря своими глазами в зелёные глаза Жени, наполненные слезами.

— Я так и знала… — прошептала Женя, и голос её сорвался.

— Я знала, что была какая-то причина, по которой она решила не рассказывать мне обо всём. Спасибо вам… Огромное спасибо.

И подруги медленно вышли из кабинета. Плотная дверь закрылась, оставив за собой тишину больничного коридора. Женя заплакала, беззвучно и тихо. Впервые её боль уходила вместе со слезами. Жанна молча стояла рядом, давая подруге выплакаться, и лишь лёгкая дрожь в её сжатых руках выдавала её собственное потрясение.

Когда они вышли на улицу, небо по-прежнему было пасмурным, но Жене показалось, что воздух стал чище. Она сделала глубокий вдох, вытирая последние слёзы рукавом. Бабушка хотела лучшего для нее, теперь она знала это. И это знание было лучшей целебной мазью на незажившие шрамы. Она до конца оставалась сильной и умерла с улыбкой на лице, произнеся её имя. Этого Жене было достаточно, она получила новые ответы для новой главы книги.

Сейчас она как никогда раньше хотела посвятить главу своей любимой и единственной бабушке. И они направились домой. Жанна лишь молча, обеспокоенно смотрела на подругу. А Женя ехала и улыбалась.

Глава 11 Воспоминания

Вернувшись домой, Женя решила не откладывать и сесть за написание новой главы, посвящённой своему самому близкому человеку — бабушке. За окном уже вечерело, прохладный ветерок освежал комнату. Женя аккуратно потянулась к сумке с ноутбуком, но достала оттуда совсем не его.

Она достала из нее маленький потрёпанный блокнот в кожаном коричневом переплёте, и тут же воспоминания, не стучась, нахлынули волной.

Она вспомнила свой шестнадцатый день рождения, второй год без матери, второй год под крылом бабушки, десятый класс с этой бешеной подготовкой к экзаменам. Воспоминания окутали Женю с головой, она словно перенеслась в тот ноябрьский день.

Но теплее всего было осознание того, что тогда бабушка была ещё рядом, здоровая и полная сил, именно она тогда подарила Жене этот блокнот, именно она ещё до Жанны стала первым читателем. Она вспомнила тот день, когда впервые показала бабушке свои стихи. Это было в восьмом классе, в депрессивный для Жени период, когда с унижениями ещё не было покончено, именно тогда родились первые стихотворения Жени. Она вдруг ярко вспомнила, как с учащённо бьющимся сердцем протянула бабушке свою рукопись, на которой был один из её стихов:

Последняя слеза

Она металась, кричала, просила,

Умоляла и слёзы лила.

Крик истошный шёл —

Только мимо.

Он не трогал людей сердца.

Крик истошный и вопль страшный,

Голос сердца и голос души.

И от боли она разрывалась,

А сердца словно камень твёрды.

И когда уже кончились силы,

Одиноко скатилась слеза.

Одно сердце она растопила,

Но сказать ничего не смогла.

Женя принесла бабушке это стихотворение и не знала, какой реакции ей ждать, но бабушка, как настоящий читатель, оценила произведение по достоинству.

Женя вспомнила, как она тогда похвалила внучку и сказала, что ей стоит продолжать писать. И вот на её шестнадцатый день рождения бабушка подарила ей этот блокнот со словами: «Твори и создавай, пиши, в писательстве твоя сила, родная».

Женя улыбнулась, вспомнив этот момент своей жизни. Она погладила корешок блокнота, в котором когда-то рождались стихи-крики. А потом открыла ноутбук — для истории, которая должна была эти крики услышать и понять. Она не планировала отдыхать. Пока боль и облегчение были свежи, нужно было выплеснуть всё на бумагу — не просто как крик, а как начало понимания. Она вновь закрыла глаза и погрузилась в глубины памяти, но на этот раз путешествие её было счастливым. А потом стала печатать, перенося все свои нахлынувшие от воспоминаний чувства на бумагу.

«Воспоминания»

«Сколько себя помню, бабушка всегда была для меня самым сильным и светлым человеком. Она никогда не отступала от своего, была целеустремлённой и всегда боролась до конца, до победного. Одного её взгляда мне хватало, чтобы понять всё… В её глазах была целая вселенная: искренняя и чистая любовь, безмерная поддержка, понимание, радость. Эти её вечно смеющиеся глаза… Для меня бабушка всегда была примером для подражания. Я удивлялась её стойкости и целеустремлённости, пыталась быть похожей на неё — ставить цели и достигать их, чего бы это ни стоило. Помню, как в 15 лет открыла для себя мир дорам. Другая бы бабушка фыркнула: “Как можно этой корейщиной вообще увлекаться”, а моя — она была не такая. Она, наоборот, искренне поддержала меня в моём увлечении. Помню наши особенные вечера, когда мы вместе смотрели новые серии. Она всегда искренне интересовалась сюжетом, переживала за героев, осуждала злодеев и негативных персонажей, полностью отдавалась. Как сейчас помню эти счастливые времена.

Помню наши разговоры по душам, в них мы действительно изливали себя, делились секретами, разговаривали о многих вещах, в них не было запретных тем. Однажды я спросила бабушку о моей матери, почему она поступила так со мной, почему оставалась с пьющим отцом до конца.

На что бабушка мне тогда ответила: «Понимаешь, Жень, мир не состоит только из чёрного и белого цвета, поступки людей многогранны, и их нельзя рассматривать только с хорошей или плохой стороны. Твоя мать действительно любила, а любовь порой ослепляет.

Я думаю, она до конца хранила надежду, что твой папа вернётся к прежнему себе, поэтому и оставалась с ним. Она была разбита его смертью и опустошена, поэтому, скорее всего, и оставила тебя со мной, так как не смогла бы потянуть в одиночку воспитание подростка, когда она сама расколота».

Женя остановилась, пальцы замерли над клавиатурой. Она впервые так ясно поняла: бабушка прощала не потому что была слабой. А потому, что видела дальше и глубже всех. И теперь, написав это, Женя наконец-то позволила себе увидеть свою мать — и себя — теми же глазами.

Глава 12 Первая встреча

Утомлённая всеми недавними событиями — и запланированными, и незапланированными, — Женя не заметила, как уснула прямо за столом. Жанна, возвращавшаяся с кухни, заметила сопящую подругу и решила не будить. Она принесла из спальни одеяло и подушку, аккуратно подложила одну под лицо Жени, накрыла другим.

Ненадолго остановилась, вглядываясь в светящийся монитор. «Всё-таки дошли наконец руки до главы с бабушкой», — улыбнулась Жанна и закрыла ноутбук. А Женя в это время, сама того ещё не зная, медленно погружалась в своё самое приятное воспоминание — первую встречу с Максимом.

Женя снова оказалась в университетской библиотеке, той самой с ароматом древних книг вперемешку с пылью, деревянными старыми полами и крохотными столиками для чтения, той самой, в которую практически никто не заходил. Женя удивлённо оглядывалась, не понимая, как она тут оказалась. Сейчас она была студенткой третьекурсницей, сидела за своей любимой партой. Она заинтересованно посмотрела на груду книг на столе и увидела знакомые названия. Она сразу же вспомнила тот день, когда разбирала эти книги, день, когда она впервые увидела Максима. Женя не управляла собой, во сне всё происходило против её воли, она только знала всё, что будет происходить наперёд, как будто пересматривала уже знакомый фильм. Она знала, что сейчас встанет и пойдёт за нужной книгой, как назло находящейся на самой высокой полке, и знала, что последует потом. Вот снова тщетные попытки достать нужную книгу, и вдруг чья-то рука с длинными пальцами, появившаяся из ниоткуда, достаёт ту самую книгу.

—Не это ли ищете? — спросил мужской приятный голос.

Женя обернулась и увидела его. Не ответив, она задержала взгляд на шатене с небольшой горбинкой на носу и тёмно-карими глазами. От него пахло чем-то древесным, краской и старыми книгами — аромат такой до боли знакомый и родной, что она на миг застыла, просто вдыхая его.

Парень стоял и смотрел на Женю. Он вдруг неожиданно улыбнулся и повторил тот же вопрос, взмахнув книгой в руке.

—Да, спасибо огромное, именно это и ищу. — Женя улыбнулась и попыталась вытянуть книгу из рук незнакомца.

Но он не хотел так просто расставаться с книгой.

—Я постоянно вижу вас в библиотеке за одной и той же партой, вы словно живёте тут.

—Если вы так часто видите меня тут, то, вероятно, и сами тут обитаете, — усмехнулась Женя, наконец вытянув книгу из цепких пальцев.

И слово зацепилось за слово. Фраза — за улыбку. Вопрос — за искренний интерес в его глазах.

Их разговор был похож на спуск по тёплой реке: её несло течением его внимания, и она не хотела сопротивляться. Они говорили обо всём на свете, и каждый новый поворот темы был как поворот реки — открывающий новый, ещё более прекрасный пейзаж. А она уже знала: эта река ведёт к водопаду. Но в тот момент ей было важно только плыть.

Глава 13 Пепел

Запах свежеиспечённых блинов разбудил Женю — сладкий, домашний, несовместимый с тяжёлым осадком сна. Она проснулась мокрая от слёз. Раньше этот запах в её доме был не праздником, а предвестником бури. Теперь он пах безопасностью, заботой Жанны… и болью другого рода. Болью от того, что рядом не было Максима, не было поблизости того улыбающегося разговорчивого шатена, что привнёс в жизнь Жени множество перемен. Остались лишь его следы: ноутбук, подаренный с любовью, да золотой медальон, который никак не хотел нагреваться от тела.

Женя вытерла рукавом слёзы и не спеша пошла на кухню, где, по-видимому, как пчёлка трудилась до этого момента Жанна.

—Что у нас за повод, по которому можем позволить себе блинчики? — улыбнувшись, спросила Женя.

—Ещё одна удачно завершённая глава, по-моему, превосходный повод, который стоит отметить.

Они сели за стол и стали пить чёрный смородиновый чай, заедая его тёплыми блинами. Она на мгновение перенеслась в детство: бабушкина кухня, блины с малиновым джемом, смех. А потом… другая кухня. Отец. Разбитые тарелки на полу, по которым стекало масло с тех самых, маминых блинов. Тело сжалось в комок — старый, детский рефлекс, приказ спрятаться, стать невидимой. Пальцы разжались сами собой. Фарфоровая чашка звякнула о блюдце, и тёплая жидкость растеклась по скатерти, повинуясь тем же законам, что и масло с тех далёких, проклятых блинов.

—Жень, у тебя чай до рта не доходит, где ты опять летаешь? — Жанна легонько потрясла подругу по плечу, приведя её в чувство.

Женя улыбнулась, но ничего не ответила и продолжила пить чай, больше не погружённая в размышления. После небольшой паузы она первая завела разговор.

—Знаешь, мне стало так легко после написания главы, посвящённой бабушке, словно крылья выросли за спиной, — сказала Женя, отодвигая тарелку. — И почему-то от этого стало… страшновато. Как будто я подошла к самому краю. Осталось сделать последний шаг.

Жанна посмотрела на неё, сразу поняв: «В квартиру?»

— В квартиру, — кивнула Женя.

Чай они допивали в полной тишине, обе были погружены в свои мысли, обе думали о сгоревшем дотла месте ада.

Первой тишину нарушила Женя: «Я хочу отправиться туда в ноябре, в свой день рождения». Она проговорила это уверенным, твёрдым, как сталь, голосом.

—Ты уверена? — Жанна с недоверием и тревогой посмотрела на подругу, но спорить не стала. Она уже научилась понимать: некоторые решения нужно принимать в полной тишине.

Спорить было не о чем. Ад должен был быть оплачен визитом в день, когда она появилась на свет. Чтобы больше никогда не претендовать на её жизнь.

Женя обвела комнату пустым взглядом, будто ища в родных стенах поддержки.

—Но что же я буду делать два месяца ожидания? Это безумно долгий срок!

—Ты будешь писать! — Жанна воодушевлённо взглянула на подругу, сияя от пришедшей ей в голову идеи. — Ты будешь писать, но не главы книги о прошлом, а письма себе в прошлое, той девочке, которую оставили в том аду. А потом мы сожжём эти письма на пепелище.

Женя удивлённо посмотрела на подругу, но, обдумав все за и против, поняла: это был не просто хороший совет. Это был единственно верный путь. Написать письма от лица взрослой себя себе маленькой, подобрать те самые, запоздалые слова, которые никто тогда не сказал.

—Я хочу написать три письма, — выждав небольшую паузу, сказала Женя. — Письмо девочке в шкафу, письмо преданной любовью и письмо той, кого бросила мать.

Она назвала три свои самые глубокие раны по имени. Теперь им предстояло получить ответ.

Жанна понимающе кивнула и улыбнулась.

Идея написания писем понравилась Жене, но вот процесс их написания был совершенно не таким, как она его представляла. Со дня их разговора прошло два дня, а Женя всё никак не могла взять себя в руки и начать писать, всё время что-то отвлекало. То на улице была слишком хорошая погода, и вместо того чтобы писать, она прогуливалась с Жанной по до боли родным и знакомым улочкам Тулы, в которых, казалось, за восемь лет её отсутствия ничего практически не изменилось. Они шли по улице, и Женя ловила себя на мысли, что её ноги помнят маршрут.

Фасады спальных пятиэтажек не побелили и не покрасили. Серый «сиротский» бетон впитал в себя ещё восемь лет копоти, дождей и пыли, став цветом влажного пепла. Те же маленькие магазинчики с выпечкой и кофе, от которых всё так же пахло свежим хлебом и кофейными зёрнами вперемешку с ванилью. Женя шла, и воспоминания ненавязчиво, но ярко сопровождали её во время пути. Их любимое кафе с бабушкой, в котором они часто отдыхали от людской суеты и разговаривали. Женя подошла к окну и взглянула внутрь. Те же старые вывески на стенах, деревянные дубовые столики, книжные полки как часть интерьера, которые всегда с любопытством и интересом рассматривала Женя. Старая автобусная остановка, с которой она постоянно отправлялась ранними утрами в школу. Ненавистное место подростка Жени. Сейчас же, проходя мимо остановки, взрослая Женя ничего не чувствовала к этому месту — ни отвращения, ни боли, ни одиночества, как раньше.

—Ничего не чувствуешь? — тихо переспросила Жанна, следуя за её взглядом на ржавый навес остановки. — Это же огромная победа, Жень. Раньше это место было для тебя синонимом пытки. А теперь… просто остановка.

—Да. Просто остановка, — согласилась Женя, и её собственное равнодушие показалось ей странным, почти предательским по отношению к той девочке, которая молилась, чтобы автобус никогда не пришёл.

— Как будто кто-то вынул из раны осколок. Осталась дыра, но она уже не болит. Она просто… есть.

Потом дошли до городского парка, в котором она часто в полном одиночестве проводила выходные, прогуливаясь мимо старых великанов-дубов, крохотных берёзок и вечнозелёных ёлок. Всё в этом городе напоминало ей о её подростковом возрасте, о её бабушке. Город словно застыл во времени и пространстве. Женя подошла к старому, уже покосившемуся от времени дубу и приложила ладонь к нему, как делала в юности. Шероховатая кора, покрытая трещинами, была твёрдой и живой под ладонью. «Я помню тебя», — говорило прикосновение. «А я тебя переросла», — отвечала тишина внутри неё. Эти трещины были старше её боли. Дуб стоял здесь, когда её ещё не было на свете, и простоит, когда она уедет. В этой мысли была не грусть, а своеобразное утешение. Её травма была лишь мигом в жизни этого великана. И в этом миге она теперь была не жертвой, прижавшейся к стволу в слезах, а свидетелем, который вернулся, чтобы закрыть гештальт.

Дорога домой прошла в тишине. Шли вечером. В потёмках. Женя задумчиво смотрела на горящие тёплым светом огни фонарей, в её голове кружился поток разных мыслей. Почему-то именно сейчас вспомнился тринадцатый день рождения. В тот день они с мамой и Светой пришли в гости к бабушке пить чай. Она приготовила любимый Женин торт — блинный с шоколадом. Женя обожала этот торт, именно приготовленный любимыми руками бабушки. И всё в тот день было по-детски волшебно: ожидание подарков утром, красивый праздничный наряд и тёплое чаепитие. Бабушка тогда подарила Жене браслет с бусинами гематита на красной нити. Женя как сейчас помнила своё недоумение от подарка, она впервые видела такой камень, и их с бабушкой разговор.

—Ба, а что это за чёрный камень? Я никогда не видела таких камней.

—Это гематит, родная, он как щит, снаружи холодный, а внутри — огонь спрятан. Бережно носи, он будет от сглаза оберегать и напоминать, из какого прочного камня твоя душа сделана.

—А красная полоска на нём? Что это?

—Это твоя жизнь, — бабушка провела пальцем по черте, — она всегда внутри, даже когда сверху всё остальное стальным цветом кажется. Главное — не бояться её увидеть.

Женя улыбнулась от нахлынувшего внезапно воспоминания. А Жанна всё это время молча шедшая рядом и мельком поглядывающая на задумавшуюся подругу, она тоже улыбнулась, когда улыбка коснулась губ подруги, — словно на ментальном уровне прочувствовала, что та думает о чём-то хорошем. Дома долго пили смородиновый чай. Жанна радовалась маленькой победе на остановке, а Женя думала о том, с какого письма ей начать, — выбор пал на письмо девочке в шкафу.

—Почему ты улыбалась там, на улице? — нарушив тишину, спросила Жанна.

—А… я? Я просто вспомнила свой тринадцатый день рождения и бабушку. Женя потрепала руками бусины гематита.

— Помнишь этот мой браслет? — она подняла руку перед подругой и оголила запястье. — Это бабушкин подарок, оберег, как она тогда сказала. Всегда, когда на душе темно и мне кажется, что света нет, я непроизвольно тереблю рукой эти бусины, и мне становится гораздо легче, как будто они действительно меня оберегают. Женя улыбнулась.

—Я иногда замечала, что ты так делаешь, думала, что это просто привычка или смещённая активность, а здесь всё оказывается гораздо глубже…

—Ох, ты снова за психологические термины, давай хотя бы в этой поездке немного отдохнём от нашей общей специальности!

Жанна задорно рассмеялась. За разговором по душам прошёл остаток дня. Но и на следующий день Женя не села за первое письмо — страх. Он окутывал её и не давал начать писать. Нет, не страх чистого листа, страх подвести маленькую себя и не подобрать нужных слов. В тот день, чтобы отвлечься от негативных мыслей, Женя решила одна пройтись до канцелярского магазинчика и почты — купить марки и конверты для писем. Это было безумно важным шагом в начале работы над письмами, посчитала Женя. И днём, когда Жанна решила навести генеральную уборку во всём доме, она отправилась в своё маленькое одинокое путешествие.

Погода в тот день была пасмурная, тучи заволокли небо, и ни один лучик солнца не пробивался из-за этой ограды. Женя шла, думая о Максиме. «Как он там?» — размышляла она, ведь давно не звонила в больницу. Она шла, придерживая руками холодный золотой медальон. Максим подарил его Жене в их первую совместную поездку в Санкт-Петербург — город романтики и разводных мостов. В той поездке Женя чувствовала себя по-настоящему единственной и любимой. Ах, как они прогуливались по вечернему Питеру, огибая Неву, целовались как подростки, смотря на развод мостов! Как гуляли по крышам, с интересом наблюдая за жизнью города. Как выбирали магниты для их холодильника! В ту поездку Максим подарил ей этот медальон со словами: «Носи его как напоминание о нас». Он сам застегнул его, и с того самого дня Женя ни разу не снимала медальон, бережно храня его как самое тёплое совместное воспоминание. На мгновение Жене показалось, что медальон стал теплее, но только на мгновение. Ничего не могло заменить тепла Максима, его крепких объятий, его нежных прикосновений. Женя с грустью осмотрела дорогу, по которой она шла. Кленовые листья ковром лежали на пыльной, загазованной дороге. Следы ещё не просохших от дождя луж. Она почти дошла до первого места назначения — магазинчика с канцелярией. Того самого, где они с бабушкой выбирали ей тетрадки для университета перед её отъездом. Ровно восемь лет назад она провожала её на поезд до Москвы: «Возвращайся, когда захочешь», — сказала она тогда, но в глазах читалось: «Возвращайся, когда будешь готова». Бабушка умерла через полгода. Женя вернулась лишь спустя восемь лет.

И вот он, тот самый магазинчик, в котором всё так же пахнет книгами, бумагой и клеем. Женя неторопливо зашла, легонько придерживая дверь, на кассе сидела совсем другая девушка. Раньше там была шатенка средних лет — теперь же совсем ещё молодая длинноволосая блондинка. Женя поздоровалась с кассиром и направилась искать конверты, она планировала ответственно подойти к выбору их цвета — прочувствовать каждый цвет. Блуждая по магазину, она всё никак не могла найти то, что зацепит её внимание. Наконец, она дошла до стойки с конвертами, сколько же их там было: конверты ко дню рождения, Новому году, свадьбе, даже к рождению ребёнка. Но это всё было Жене не нужно, хотя, увидев конверт с львицей ко дню рождения, она на мгновение задумалась купить его, символически подарив на день рождения Жанны, но до этого дня оставалось ещё почти одиннадцать месяцев, так что Женя быстро передумала. Её взор привлекли простые цветные конверты без надписей. «То, что нужно», — мгновенно решила она.

Осталось только выбрать три необходимых цвета, и первая цель будет выполнена. Но выбор цвета оказался задачей не из простых, Жене хотелось, чтобы цвет ассоциировался с тем моментом, о котором она собиралась писать письмо, но выбрать его оказалось не так-то и легко. Остановившись у одного конверта, она мгновенно вспомнила про предательство Кирилла, в её памяти тот вечер окрасился не алым цветом позора, а грязно-розовым. Цветом конфетной обёртки, брошенной в лужу, цветом стыда, который сладок только для тех, кто его устраивает. «Выцветший розовый! Самое то для преданной любовью, розовые мечты которой разбили о реальность жизни». Первый конверт был выбран, что несказанно обрадовало Женю, оставалось ещё два, их выбрать было сложнее, все цвета казались не теми. Вдруг её взгляд снова привлёк один конверт. И снова новая вспышка в голове, на этот раз о матери. Письмо, оставленное ей, было написано синими чернилами, но для Жени оно всегда виделось серым. Таким же, как лицо матери в тот последний миг перед уходом, — серым и размытым. «Серый — цвет пепла от сгоревшего письма, цвет пыли на забытых вещах в покинутом доме, он как никакой другой подойдёт для тихого, трусливого предательства матери», — решила Женя. Оставался лишь один конверт — конверт девочке в шкафу.

Его выбрать оказалось сложнее всего. Сама Женя не представляла, каким цветом описать тот день, когда она, трясясь от животного страха, сидела в шкафу. Её рука потянулась к бледно-жёлтому конверту. «Обычно жёлтый — это цвет радости и праздника, но бледно-жёлтый уже совсем другой тональности — это цвет праздника, которого никогда не было в нашем доме, цвет блинов, ставших предвестником бури, цвет украденного детства, он как никакой другой подходит для письма девочке в шкафу», — решительно подумала Женя.

Она выходила из магазина полная радости от первой выполненной цели. Конверты были куплены не просто как место для писем, а как символы, каждый был окрашен в свой цвет, тесно перекликающийся с событием её жизни. Это были не просто конверты — это были события, запечатлённые в них. Дальше дорога вела на почту, где нужно было купить марки. «А потом с чистой совестью домой».

Придя на почту, Женя сразу спросила, можно ли выбрать художественные марки, на что ей последовал короткий, но удовлетворительный ответ.

«Конечно, можно выбирать, — сказала оператор, доставая из-под стойки небольшой альбом. — Вот всё, что есть в продаже. Художественные».

Женя перелистала страницы. Портреты писателей, виды городов, бабочки… Её пальцы замерли на марке с изображением одинокого дуба на фоне заката. «Выстоявший», — подумала она. — «Вот эту, пожалуйста». Она продолжила листать альбом, и её взгляд остановился на марке с изображением заброшенного, полуразрушенного дома с пустыми оконными проёмами. «Как наш семейный очаг, превратившийся в руины». — «И вот эту, пожалуйста».

Она перелистнула ещё несколько страниц и увидела марку с масками комедии и трагедии, изображённые вместе. «Как моя трагедия первой любви, ставшая для него и друзей злой шуткой». — «И ещё вот эту, пожалуйста».

Забрав марки и положив их в пакет с конвертами, Женя вышла из отделения почты с ощущением выполненного долга. Она выбрала обложку для будущих писем, осталось лишь набросать содержание. Довольная собой, она в хорошем расположении духа направилась домой. Дома её уже ждала Жанна, закончившая с уборкой.

—Ну что, купила? — Жанна с любопытством заглянула в пакет подруги. — Ого, даже разноцветные, а не простые белые, наверное, даже для каждого письма своя ассоциация с цветом, умно придумано. Рассказывай, какое письмо начнёшь первым, о чём планируешь писать?

—Первым будет письмо девочке в шкафу. О чём буду писать — пока не могу сказать, сама не знаю, но знаю одно: я должна вселить в эту девочку надежду на лучшее и светлое, подарить ей свет в конце тоннеля.

—Правильный настрой, так держать! А теперь пойдём есть, я там курицу запела, думаю, ты проголодалась!

—О, ещё как, хозяюшка, чур, посуду сегодня мою я! — И Женя весело рассмеялась, а от её смеха по инерции рассмеялась и Жанна.

Тепло. Уют. Вот что сейчас чувствовала Женя, находясь в бабушкином доме, в который она думала никогда больше не вернётся, но, как оказалось, — жизнь штука непредсказуемая, никогда не знаешь, куда в следующий раз заведёт поворот судьбы.

—Жанн, знаешь, что я ещё хочу написать в книге?

—М? Что же? — с набитым ртом еле выговорила Жанна.

—Главу о Максиме и о тебе. Я хочу написать главу о Максиме в ближайшее время, а глава о тебе станет последней в моей книге.

—Неужели уже последней?.. Как быстро время пролетело. А ещё казалось, только недавно мы вместе за чашкой кофе, ещё там, в Москве, обсуждали черновики, поездку сюда…

—Да… Быстро время пролетело, ничего не скажешь. Жанн, я так скучаю по нему, так хочу скорее вернуться обратно в Москву и навестить его.

—Ну, ну, ещё пара-тройка месяцев, и мы вернёмся из этого путешествия по страницам жизни.

—Да, ты права, осталось совсем немного.

За болтовнёй подруги не заметили, как наступила ночь. Спать совершенно не хотелось ни одной, ни второй, но нужно было. Они разошлись по комнатам, когда за окном уже совсем стемнело и на огромном тёмно-синем небе появились маленькие-маленькие звёздочки и большая-большая луна. Женя быстро заснула, в ту ночь ей снилась и Жанна, и Максим, и бабушка, все те, кого она любила больше всего на свете, те, ради которых могла не задумываясь пойти на жертвы.

Проснулась Женя с первыми лучами солнца, пока Жанна ещё сладко сопела в постели, и сразу же пошла к столу пытаться начать первое письмо. Она взяла чистый белый лист бумаги и ручку — давно не писала на бумаге, рука немного тряслась от волнения. Она не знала, о чём писать, не знала, как обращаться к себе маленькой в прошлом, но знала точно, что девочке в шкафу нужна была надежда и вера.

«Привет, маленькая я, тебе безумно страшно сейчас сидеть в этом крохотном шкафу, смотря в эту щёлку, но поверь, всё скоро будет позади».

Она перечитала написанное и скомкала листок — слишком приторно, слишком быстро — ничего не будет позади, всё только начинается.

Она схватилась руками за голову — ни строчки не хотело писаться. Она не знала, о чём писать, не знала, что хочет донести до себя этим письмом — надежду на светлое и доброе? Но как подобрать нужные слова… О чём написать той маленькой девочке, что, сжавшись в комок, сидела, наблюдая за пьяным неадекватным отцом? Вопрос за вопросом крутились в голове, но ответов всё не было. Она обессиленно опустила руки на стол и снова взяла ручку и чистый лист. Новая попытка начать.

«Я из будущего передаю привет девочке в шкафу, знай, ты безумно сильная духом, раз решилась противостоять отцу. Помни, что всегда после плохого наступает светлое и хорошее».

Она снова остановилась писать и снова стала перечитывать написанное, и снова — скомканный листок, брошенный в мусорку. Женя попыталась погрузиться в воспоминания: «смрадный запах алкоголя, разбитая тарелка с блинами, красное месиво вместо лица и плачущая Света, тоже сжавшаяся в комок», — но как будто это не помогало, лишь отвлекало от сути. Она решила вспомнить свои чувства, что она чувствовала в тот день? Сначала радость и праздник, потом ненависть и ярость, страх, боль. Всё смешалось воедино. Она взяла новый лист и попробовала начать всё сначала.

«Девочка в шкафу, запомни стук его шагов, его омерзительный запах. Запомни леденящий душу животный страх, ненависть и ярость — это часть тебя, твои чувства. Знай, тот, кто смог однажды противостоять этому зверскому взгляду, этим грязным словам, тот, кто смог однажды вцепиться в петли шкафа, так что пальцы были красными от трения и казалось, сломаются от боли, сможет большее, гораздо большее. Ты не ждала спасения, ты создала его сама — своим упорством, своим телом, заслоняющим сестру. Ты, маленькая девочка в шкафу, которая сама ужасно боится, уже совершила подвиг над самой собой, пересилив страх, ты смогла сделать это, не зная об этом. Просто держись, ещё немного, и дверь откроется, тьма отступит, и ты увидишь тот самый свет в конце тоннеля. Начнётся новая война. И ты выиграешь её. Потому что тот, кто смог вцепиться в петли шкафа, сможет вцепиться и в жизнь.

—Твоя будущая я, которая больше не боится темноты в коридорах».

Остановившись, Женя замерла над написанным, перечитывая снова и снова, теперь ей казалось, что она сказала всё то, что хотела. Подарила той девочке из шкафа надежду, написала про её подвиг, сказала те самые важные слова, которые она бы хотела услышать ещё тогда. Она взяла бледно-жёлтый конверт, аккуратно сложила письмо пополам и вложила его в конверт. А потом подписала, наклеив марку, ту самую с дубом.

Девочке в шкафу. Ул. Страха, дом 13, квартира Кошмар.

Второе письмо Женя писать в этот день не решилась, да ей и казалось, что она его сразу не напишет — о чём писать во втором письме, она вообще не знала. Вторым она решила сделать письмо преданной любовью.

Вскоре проснулась Жанна, пока подруга спала, Женя успела заварить смородиновый чай и приготовить салат с омлетом. Жанна была сильно удивлена уже готовому завтраку и тому, что подруга проснулась так рано, но она сердечно поблагодарила Женю и принялась за завтрак, попутно расспрашивая подругу обо всём.

—Ты представляешь, Жанн, а я ведь закончила первое письмо!

—Да ну, правда?

—Да, сегодня утром написала, спустя две провальные попытки вышло что-то стоящее, в письме я написала всё то, что хотела бы услышать тогда, когда была ещё той самой девочкой в шкафу.

—Ну что могу сказать, поздравляю с первым успешно написанным письмом! — Жанна улыбнулась и протянула руку подруге, чтобы пожать её.

После первого успеха пролетело две недели. В мыслях, тщетных попытках написать хоть что-то, в разговорах с Жанной. Женя садилась за письмо и сразу же вставала — шла мыть посуду, гулять на улице, в общем, делать всё что угодно, только не писать. Ей было безумно стыдно погружаться в те воспоминания прошлого, стыдно и больно. Она не понимала, о чём хочет рассказать преданной любовью. Что бы она тогда хотела услышать? Что все дураки и виноваты они, или что она была дурой, раз поверила в сказку, разрушившуюся прямо на глазах.

В один четверг она всё-таки взяла себя в руки и решила сесть за написание второго письма. Она снова взяла ручку и чистый лист бумаги.

«Девочка, преданная любовью, знай, что твоя самая сильная сторона в умении любить, чисто, искренне, по-настоящему, отдаваясь полностью человеку. Но не каждый способен поступать также. Ты была честна с самого начала, но с тобой не были с самого начала, с самого начала всё это было лишь спектаклем с заранее продуманным финалом. Ты не виновата, что полюбила, ведь любовь — это светлое и прекрасное чувство, самое прекрасное, которое может испытать человек».

Женя перечитала письмо заново и яростно скомкала его — выходит, что она не виновата, а все вокруг подлецы, играющие спектакль.

Она не понимала, о чём стоит писать. Снова пошла мыть посуду. Вода медленно стекала по рукам. Она думала, и огромное множество дум тяготило эту маленькую кудрявую рыжую голову. Вдруг её словно озарило — вспышкой в голове пронеслось воспоминание из библиотеки, то самое, которое ей недавно снилось. «Точно, ключ этого письма не в том, что было потеряно, а в том, что было обретено!» — с ликованием обнаружила для себя Женя. Она домыла посуду и снова вернулась к столу. Взяла чистый лист и ручку и начала писать, плавно, легко, текст лился плавной текучей рекой, ведь теперь она поняла, о чём писать.

«Девочка, преданная любовью, в алом платье, которое сейчас в пыли и асфальте. Твое платье испачкано, но твоё чувство — нет. Они украли у тебя не любовь. Твоя самая сильная сторона в том, что ты умеешь любить, чисто, искренне, по-настоящему, отдаваясь полностью человеку. Запомни — твоя способность любить так яростно и безоглядно — это не слабость, это твоя самая сильная сторона. Они не смогли её оценить, поэтому подделали. Скоро ты узнаешь, что такое настоящая любовь. Она не будет похожа на вальс при всех. Она будет тихой. Как стук клавиш ноутбука, подаренного человеком, который увидел в тебе не куклу для спектакля, а соавтора для жизни. Он придёт. А они останутся там, в том дешёвом свете гирлянд, навсегда маленькие.

—Твоя будущая я, которая носит не платья, а джинсы, и любит так тихо, что это слышно даже в коме».

Когда Женя перечитывала письмо, у неё на глаза навернулись слёзы. Как же ей не хватало Максима рядом, того, кто действительно любил её, а не показушно играл роль. Не хватало его прикосновений, его объятий, его присутствия. А ведь рядом с ним, хоть и недолго, она была действительно по-настоящему, искренне счастлива.

Женя потянулась рукой к браслету, начав перебирать бусины гематита, а потом также непроизвольно потянулась к медальону, сжав его в ладони, пытаясь нагреть холодное золото, но тщетно. Она вдруг резко поняла, что хочет начать писать главу о Максиме прямо сейчас. Она достала ноутбук из сумки и бережно открыла. А потом начала медленно печатать, чувствуя каждое слово, посвящённое ему, каждую букву. Она писала, а по её щекам медленно стекали жгучие слёзы, её руки тряслись.

«Архитектор»

Я помню нашу первую встречу как тогда. Университетская библиотека, пахнущая пылью и старыми книгами. Тишина, не нарушаемая никем. Мои тщетные попытки достать книгу и из ниоткуда взявшиеся его длинные цепкие пальцы, покрытые графитом. Помню наш диалог, завязавшийся из ничего, нарушивший эту привычную тишину, сломавший мир, в котором я раньше жила.

Он подарил мне свет и сам стал тем светом, к которому я летела, словно мотылёк. С каждой нашей встречей я всё больше привязывалась к нему, всё больше начинала чувствовать то давно забытое, перечёркнутое Кириллом чувство. Он был не Кириллом, его звали Максим, и он видел меня насквозь, как раскрытую книгу, читал меня, как читал свои чертежи.

Он был архитектором. От него постоянно пахло въевшейся в одежду краской и старыми книгами, запах, запомнившийся до мельчайших подробностей, ставший таким родным и близким. Рядом с ним я не понимала себя совсем. Я запоминала его до мельчайших подробностей: его неправильный зуб, который делал его улыбку не голливудской, а настоящей, случайной, подаренной мне как секрет; карие глаза, заглядывающие прямо в душу; его запах; тепло его рук. Я запоминала всё, даже не представляя, насколько больно это потом будет вспоминать, словно сердце кто-то вытаскивает наружу и сжимает со всей силы, не давая ему разжаться обратно.

Помню, как после встречи в библиотеке он привёл меня на своё место.

Это было поздним ноябрьским вечером. Мы были на крыше недостроенного здания. Промозглый осенний ветерок дул в лицо, а вечернее небо выглядело прекрасно. Он вёл меня вслепую, закрыв мои глаза своими руками, такими тёплыми, такими живыми.

—А теперь можешь открывать глаза. Давай на счёт три! Один… два… три!

Я открыла глаза и увидела зачаровывающий вид. В воздухе пахло бетонной пылью, холодным металлом и далёким дождём. С крыши было видно почти весь город, он словно помещался на ладонь.

—И ты здесь один бываешь? Со своими чертежами? — спросила тогда его я, закутавшись в тёплый шарф.

Он кивнул, прислонившись спиной к бетонной колонне.

—Да, чтобы проверить идею. Бумага и программа могут врать. А вот если встать внутрь будущего пространства, даже если его ещё нет… оно начинает само подсказывать. Где будет тяжело. Где — пусто. Где человек захочет остановиться и куда побежит, даже не думая.

Женя слушала и смотрела уже не на вид, а на него. На его серьёзное лицо.

—Ты говоришь о зданиях, как о живых. У которых есть… психология.

Тут его лицо изменилось, оно словно засияло, а в глазах загорелся тот самый огонь, когда он рассказывал мне о деле.

—А разве не так? Каждый дом — это застывшая в бетоне и стекле попытка диалога. Лестница — это не просто соединение этажей. Это вопрос: «Ты уверен, что хочешь подняться? Или тебе удобнее остаться внизу?» Окно — это не дыра в стене. Это взгляд: «На что ты будешь смотреть каждое утро? На стену соседнего дома или на линию горизонта?» Архитектура — это первый, молчаливый сеанс терапии для того, кто в этот дом войдёт.

Тогда я замерла. Мне показалось тогда, что я наконец нашла родственную душу, пусть даже, казалось бы, в совершенно чужой области.

—Дай угадаю. Плохая архитектура — это когда твои вопросы заданы неправильно. Или их боятся задать. Получается… шизофрения пространства. Когда лестница ведёт в тупик, окно смотрит в стену, а дверь приглашает туда, где тебе быть не нужно? — Я улыбнулась и снова посмотрела на Максима, ожидая его реакции.

А он засмеялся. Заливным заразительным смехом. И я улыбнулась тогда ещё шире. Он вдруг резко отвёл взгляд от раскрывавшегося с крыши вида и мельком, на секунду, посмотрел на меня. Но этой секунды мне хватило, чтобы моё сердце учащённо забилось. Всего одной секунды.

—Именно! Ты видишь. Большинство домов-муравейников — это диагноз. Диагноз страха высоты, диагноз экономии на свете, диагноз нежелания видеть соседа. Они не для жизни. А хороший проект… — он сделал шаг к краю, жестом очерчивая воображаемое здание. — Он должен быть чуть-чуть терапевтом. Не утешать, — а направлять. Не прятать человека от мира, — а готовить его к встрече с ним.

Женя задумалась, а потом тихо-тихо проговорила.

—Знаешь, а в психологии это называется «средовая терапия». Создание пространства, которое лечит не словами, а возможностями. Которое предлагает выбор там, где человек привык к тупику.

Он снова посмотрел на меня, в его глазах читалась искренняя радость и живой интерес.

—Вот! Мы говорим об одном и том же. Только ты работаешь с душой изнутри. А я — пытаюсь построить для неё правильную «оболочку» снаружи. Чтобы внутреннему свету было куда падать. Чтобы тени были не удушающими, а объёмными.

Наступила тишина, не напрягающая, а приятная. С ним мне даже в молчании было уютно. Где-то вдалеке загудел поезд. Параллель между нашими профессиями висела в воздухе такая осязаемая и прекрасная.

После небольшой паузы в тишине я его тогда спросила: «А что архитектура говорит о страхе? Не бытовом, а о том… древнем. О котором не говорят».

Его взгляд тогда стал серьёзнее, а голос ещё мягче, словно он почувствовал, что этот вопрос значит для меня.

—Страх — это всегда недостаток пространства. Физического или воздушного. Поэтому самые подавляющие здания — тесные, с низкими потолками, с лабиринтами коридоров. Они моделируют панику. А чтобы победить страх… — Он снова посмотрел вдаль и задумался. — Нужно дать человеку точку опоры. Неподвижную. И — перспективу. Чтобы он знал, где стоит, и видел, куда может пойти. Даже если это всего один шаг. Это и есть основа — всё остальное — декор.

Я посмотрела на свой гематитовый браслет и подняла перед Максимом руку, оголяя её от рукава пальто.

—Моя бабушка говорила, что я сделана из прочного камня. А ты… Кажется, знаешь, как из этого камня выстроить дом. В котором не будет страшно.

Он посмотрел на меня. Мягко. Продолжительно, не отводя взгляд.

—Я не знаю. Но я хотел бы попробовать. Если ты позволишь.

Женя остановилась, взглянув в монитор. Предел достигнут. Слишком больно. Слёзы всё ещё текли по лицу, мешая перечитывать написанное. До ползучих неприятных мурашек. До тяжести в грудной клетке. До прерывистого дыхания. Больно. Больно погружаться в счастливое прошлое, когда сейчас в настоящем он так далеко в коме. Женя выключила ноутбук и пошла в ванную. Нужно было умыть опухшее от слёз лицо. Она пыталась перестать думать о Максиме, но не могла, в голове то и дело всплывали его карие глаза, его бархатный низкий голос, его шершавые, тёплые руки, постоянно испачканные в графите, его нос с горбинкой, которую так любила Женя… Он всплывал в её голове не как единый образ, а как разрозненные кусочки прошлого, осколки воспоминаний.

Пока Женя работала над письмом и книгой, наступил вечер. Жанны весь день не было дома, она ушла в город по делам. Жене было не с кем поговорить, некому излить свою боль, так тяготившую её, она решила, что лучше всего будет попытаться уснуть, чтобы хоть немного заглушить её. На удивление сон не заставил себя ждать, измотанная морально Женя довольно быстро уснула.

Она открыла глаза и увидела до боли знакомую кухню… Тот самый тёмно-серый холодильник цвета графита с магнитами с изображением всех животных восточного календаря и тем самым магнитом из Питера с двумя котами, которые вместе смотрят на луну, тот самый холодильник, который они так долго вместе выбирали. Большой стол из тёмного дерева, стулья с бордовыми подушками, которые так понравились Жене в магазине. Светло-персиковые стены и большая люстра. Это была их кухня. Их кухня с Максимом. Она подошла к столу и потрогала его, такой же шершавый. Вдруг она услышала знакомое посвистывание. Не веря своим ушам, Женя направилась на лоджию, чтобы увидеть там его… Он стоял и смотрел в окно, что-то насвистывая себе под нос. У Жени сразу навернулись на глаза слёзы при виде Максима… Живого, здорового, насвистывающего по привычке, когда он о чём-то размышляет. Он обернулся, услышав всхлипывание, и она увидела его обеспокоенные карие бездонные глаза. Он ничего не спрашивал. Просто подошёл и обнял. Она почувствовала его прикосновение, оно было таким тёплым и таким родным.

—Что-то случилось, Жень, что за слёзы посреди белого дня? — он спросил это легко, мягко, но в голосе его чувствовалась нотка обеспокоенности.

—Я так боюсь тебя потерять, совсем… навсегда.

—Ну, ну, что ты, я же сейчас здесь с тобой. — Он провёл своей рукой по её голове, хватая её кудри, пропуская их через пальцы.

От него всё так же пахло краской и книгами. Она растворялась в этих объятьях, вдыхала этот дурманящий голову аромат. Сейчас. Она знала, что потом она проснётся, и это будет подобно погружению в ледяную воду с головой. Страшно, темно и холодно. Так же холодно, как жить без Максима, так же темно, потому что его свет угас, так же страшно, переживая каждое мгновение за его жизнь. Но сейчас это всё было неважно, она обняла его в ответ. Потом они пили чай и долго разговаривали обо всём. А потом Женя проснулась. Мокрая от слёз.

Так пролетел месяц в тщетных попытках продолжить главу «Архитектор» и в муках из-за письма брошенной матерью. Письмо совсем не получалось, оно давалось тяжелее всего — порванные и скомканные листы, слёзы и растекшиеся чернила. Уход от написания и побег в бытовые дела и никакого продвижения. Оставался всего месяц до назначенной даты, а у Жени было лишь два готовых письма из трёх. При попытке написать что-то в письме она то обвиняла мать во всех грехах, что звучало как обвинительный приговор, то писала что-то напоминавшее жалостливое оправдание, ни то ни другое не являлось правдой, и Женя это прекрасно понимала. Писать письмо человеку, так сильно ранившему и оставившему такие шрамы, было тяжелее всего.

В один из ещё одних мучительных дней, наполненных попытками выдавить из себя хоть строчку, Женя решила перечитать два письма матери, найденные в архиве бабушки и адресованные Жене. Начать решила с адресованного ей — было интересно, какие чувства оно вызовет спустя четырнадцать лет. Женя всегда носила это письмо с собой как напоминание о случившемся, но она чётко решила для себя, что и письмо матери, и счастливая фотография в конверте превратятся в пепел вместе с её письмами тогда, в ноябре.

Она достала письмо из заднего кармана сумки, в которой хранила ноутбук. Распечатала конверт и принялась перечитывать уже забытые строчки.

«Женя, моя маленькая девочка, в последние дни произошло слишком много всего, твой отец мёртв, наша квартира сгорела дотла, а я места себе не нахожу после осознания произошедшего. Я не могу больше здесь находиться, стены душат, они медленно убивают меня. Девочка моя, поверь, так будет лучше. Я не буду извиняться за содеянное, если когда-нибудь сможешь, ты сама простишь, я знаю. Света со мной, с ней всё будет хорошо, а тебе лучше остаться с бабушкой, я не хочу ломать ещё и твою жизнь, пожалуйста, живи дальше, живи так, будто ничего не было. Помни, жизнь продолжается.

С любовью, мама».

Женя медленно читала каждую строчку. Боль? Ненависть? Равнодушие? Что она чувствовала сейчас при виде этих строк? Она видела лишь голос сдавшейся, слабой женщины, не справившейся и сбежавшей, как жалкий трус. «Жизнь продолжается» — как бы странно эта фраза ни звучала сейчас, но именно её Женя сделала названием своей книги, ведь жизнь действительно продолжалась, в ней была бабушка, появилась Жанна, Максим. Жизнь, несмотря ни на что, продолжалась со своими поворотами, со своими падениями и взлётами. Женя дочитала письмо и ощутила, что уже не чувствует того же, что тогда, — четырнадцать лет назад. Больше не было слёз, не было ненависти, не было боли. Не было ничего. Это письмо воспринималось лишь как факт капитуляции. Она сбежала, но в одном она была права — с бабушкой Жене действительно было лучше. Она не простила, но она поняла слабость женщины, потерявшей всё, что было ценным для нее.

После первого письма последовало второе, адресованное уже не Жене, а бабушке.

«Мама, я так сожалею о случившемся. Мы со Светой живём теперь в другой стране, и она постоянно спрашивает меня об отце и Жене, а я… а я ничего не могу ей сказать… Я была разбита, сломлена, опустошена в тот день, когда он умер. Врачи говорили, что после смерти матери он стал другим, что он уже не вернётся к прежнему себе, но я верила, я надеялась, какой же слабой я была. Какой же слабой я остаюсь. Я бросила Женю с единственным сильным человеком, таким же сильным, как она сама. Я забрала Свету, чтобы дать ей возможность прожить нормальное счастливое детство вне этих стен, которые хранили столько боли. Я была неправа, мама, но что-то менять уже слишком поздно. Надеюсь, с Женей всё в порядке и она проживает свою счастливую пору юности, прости меня, мама».

И снова лишь подтверждение слабости. Женя видела свою мать с другой стороны в этих письмах. Не ту, что с вазой бесстрашно пошла на отца, а ту, что со страхом сбежала в другую страну, не смирившись с потерей. Она поняла, что в письме стоит писать не обвинения, а правду — болезненную, режущую ножом по сердцу, но правду. Мать тоже была человеком со своими надеждами и своими слабостями, но это не значит, что Жене обязательно нужно простить, достаточно лишь понять и принять, как она это уже сделала сейчас. Она отложила письма в сторону и достала чистый лист бумаги и ручку и принялась писать, медленно, вдумываясь в каждое слово, адресованное той самой маленькой девочке, брошенной матерью.

«Девочка, брошенная матерью, однажды тебе сказали: «Жизнь продолжается», и поверь, это действительно так. Твоя мать не монстр, а не справившаяся с управлением собственной жизни женщина. Она была сломана, сломана так же, как и ты когда-то по её и не только её вине. Она потеряла всё, что у неё было, и решила выбрать самый простой путь — сбежать и прекратить борьбу с самой собой. Ты же выбрала сложный и тернистый путь — ты выбрала борьбу с собой, и поэтому ты сильнее. Поэтому твоя жизнь продолжается. У тебя есть бабушка. У тебя будет Жанна. У тебя будет книга. У тебя будет любовь, которая не сбежит. А у нее… у неё осталась только Света. И, наверное, чувство вины, которое она так и не смогла оставить, как я оставляю сейчас это письмо. Ты уже сильнее, чем она. — Твоя будущая я, которая так и не простила, но научилась нести это бремя, не сгибаясь».

Дописав письмо, Женя на мгновение задумалась о сестре: «Что она сказала Свете обо мне? Что её старшая сестра умерла? Или просто молчала, как молчала о своей болезни бабушка? Эти вопросы больше не требовали ответов. Они были частью той жизни, которая для матери — продолжалась где-то там, а для меня — закончилась здесь, у бабушкиного стола с конвертами». Она положила серый конверт рядом с розовым и бледно-жёлтым. Пачка была готова. Оставалось только дождаться дня, когда эти слова, адресованные самым страшным призракам прошлого, превратятся в дым и улетят в ноябрьское небо, освободив в её груди место для чего-то нового. Место, которое уже не болело, а просто… ждало.

Глава 14 Пустота

Три недели сжались в тугую, немую пружину. И вот она распрямилась. Седьмое ноября. Этот день настал. Женя проснулась с ощущением ледяного камня под рёбрами. Не страх — холодная, ясная решимость. Впервые за долгие годы она ждала свой день рождения. Не чуда. Она ждала возможности распрощаться навсегда со своим личным адом, возможности отпустить свой травмирующий опыт вместе с пеплом, забыв про него навсегда. В сумке лежали три конверта. Невесомые и нестерпимо тяжёлые. Гробы для старых ран… Жанна проснулась следом, будто почувствовав на расстоянии это волнение, повисшее в воздухе, это ожидание. Они собирались молча, не торопясь. Женя думала о своём, Жанна думала о ней. И так в молчании пролетели часы. Пора было выдвигаться в путь.

—Ты готова к этому дню? — немного обеспокоенно спросила Жанна у подруги перед выходом.

—Готова, как никогда. Я ждала этого восемь лет.

Они открыли дверь и отправились в путь навстречу аду, готовясь пройти через все его круги вновь, но уже вместе.

На улице стояла пасмурная погода. Пахло дождём и сыростью. Словно всё вокруг замерло в томительном ожидании свершения ритуала, как будто сама природа чувствовала напряжение и тревогу. Они шли также в тишине, молча смотря вперёд. Лишь Жанна изредка поворачивала голову в сторону Жени, словно желая что-то спросить, но не находила в себе сил для этого шага. В тишине дошли до автобуса, в тишине сели в него и поехали навстречу прошлому. За окном мелькали серые дворы, а перед глазами — обрывки другой жизни. Вспышка: розовый, плачущий комок на руках у матери. Вспышка: запах краски, её и мамины пальцы, размазывающие по стене бабочку. Вспышка: смех отца, склонившегося над шашечной доской, и горькие слёзы от очередного проигрыша. Женя смотрела сквозь пейзажи, её взгляд был устремлён в никуда, в одну точку, мысли полностью поглотили её внимание. Только сумка, давящая на плечо, напоминала о том, что её тело здесь. В этом автобусе.

Мысли же уносились далеко в прошлое. Болезненное прошлое. Автобус ехал, казалось, безумно медленно. Либо просто для Жени время застыло в ожидании момента, который логически завершит всю их поездку сюда. Деревья один за другим проносились в окне, для Жени же время тянулось, как опущенная пружина.

И вот остановка — «Тупиковая». Женя мельком заметила название на проржавевшей от времени табличке. Пора выходить. Удивительно, а она ведь даже не узнала родные пейзажи: маленький садик вокруг заброшенной ныне пятиэтажки превратился в пустырь, заросший сорняками. Многолетние берёзки, повидавшие жизнь, заросли грибами и увяли. Дорога, по которой уже, наверное, много лет не ездили машины, потрескалась от времени. Но ужаснее всего выглядел дом, сгоревший дотла. Лишь бетонные стены, одиноко стоящие посреди пепелища, напоминали о том, что когда-то здесь стояло здание. Женя и Жанна вышли из автобуса под странные взгляды бабушек и женщин, видимо совершенно не понимавших, что две молодые девушки забыли у заброшенного и забытого Богом и временем здания.

А они шли по потрескавшейся дороге, осматриваясь по сторонам, совершенно не обращая внимания на непонимающие и не одобряющие взгляды. У Жени внутри всё сжалось, сердце словно зажало где-то под рёбрами, а лёгким не хватало воздуха для вдоха и выдоха. Мурашки, похожие на огромных жуков, как тогда в детстве, поползли по всему телу, ноги словно стали ватными. Она остановилась, чтобы сделать глубокий вдох. Воздуха не хватало, как будто она нырнула под воду. Жанна, заметив остановку подруги, остановилась и повернулась лицом к Жене. Она посмотрела на неё и протянула руку, показывая этим жестом, что теперь Женя не одна и эти круги ада они пройдут вдвоём.

Женя повернулась к подруге и судорожно взяла протянутую руку, сжав её что есть мочи. Стало легче. Она сделала глубокий вдох и продолжила идти вперёд, крепко держа Жанну за руку, боясь отпустить. Они дошли.

Женя словно почувствовала в воздухе фантомный запах гари, пыли и сырого бетона. Пепелище во всей красе предстало перед ними. Тишина здесь была особой. Не мирной, а выдавленной, выжженной. Она не поглощала звуки, а подчёркивала каждый шорох: как шелестит пепел под ногой, как скрипит на ветру последний клочок кровли. Раньше здесь слышались крики, плач, звон посуды. Теперь слышалось лишь отсутствие этих звуков.

Тишина была глухотой после долгого взрыва. Она подошла к чёрной, обугленной стене и прикоснулась к ней. Стена была холодной до костей и шершавой. Ничего в этих обугленных остатках прошлого не напоминало дома, если можно было вообще назвать то место домом. Была лишь география того, где он когда-то стоял.

Глаза против воли искали их окно на третьем этаже. Окна не было. Был зияющий провал, за которым виднелась часть соседнего дома. Всё вокруг казалось чужим и ненастоящим. Они подошли к бетонной лестнице, чтобы подняться до третьего этажа. Каждая ступень напоминала о боли, похороненной в этих обломках, в этом пепле. И вот она — их квартирка. Вместо двери — пустой проём и обугленные балки. Они зашли внутрь: чугунная ванна, покрытая гарью и пылью, стояла в бывшей когда-то ванной. От комнаты Светы остались только железные балки кровати, от кухни лишь почерневшая плита и не догоревший до конца, лишь обугленный наполовину стол. От комнаты родителей не осталось ничего. В горле стоял ком, слёз не было. Было лишь осознание потерянного в этих обломках детства, осознание предательства матери. Где-то в этом пепле был похоронен заживо и её отец.

Она бродила по сгоревшим комнатам, надеясь найти хоть какой-нибудь клочок прошлого, но впустую. Квартира сгорела дотла, оставив лишь крохотные куски воспоминаний в виде плиты, ванной и остатков кровати.

Они остановились на кухне. Женя решила так: там, где всё началось, всё и должно закончиться. Она достала из сумки пачку писем и конверт с письмом матери и той самой злосчастной фотографией внутри. В груди всё сжалось. Этот момент наступил. Пора было прощаться. Женя достала спички и жестяную банку, взятую для ритуала. Всё произошло быстро.

Она взяла в руки первый конверт — девочке в шкафу. Подожгла спичку и медленно поднесла к краю бледно-жёлтого конверта. Тот мгновенно вспыхнул. Женя бросила конверт и спичку в жестяную банку.

Пламя начало нарастать и пожирать конверт кусок за куском. Женя смотрела на картину пустыми, остекленевшими глазами, слёзы не текли, но она чувствовала боль, ту самую, щемящую где-то в груди. Воздуха снова не хватало, хотелось зареветь, но слёзы упорно не хотели идти. Жар от пламени. Запах горящей спички и пепла. Всё смешалось.

И вот уже второй конверт в её руке — девочке, брошенной парнем. Снова спичка. Снова огонь. Бледно-розовый конверт медленно окрашивался в пепельно-чёрный цвет. Куски бумаги разлетались в разные стороны. Пламя стало ещё сильнее и яростнее.

Наконец, самое сложное письмо — покинутой матерью. Оно горело дольше всех. Медленно, сгорая часть за частью. После, без сожалений, в кипящий котёл было брошено и письмо матери вместе со счастливой фотографией. Белый конверт с письмом матери не горел, а тлел, нехотя, будто сама бумага отчаянно цеплялась за существование. И тогда Женя увидела, как из-под пепельной корки на секунду проступили синие чернила — та самая строчка «Жизнь продолжается». Они вспыхнули ярко-фиолетовым пламенем и исчезли навсегда. Фотография сгорела первой, свернувшись в чёрный пепельный бутон. Пламя бушевало, словно радуясь такой пище. Оно вздымалось вверх и опускалось вниз, дотла сжигая боль. А потом, насытившись, стало тихим и ровным. Оранжевый язычок лизал жесть банки, дотла сжигая последние угольки боли. И тут по щеке скатилась одинокая жгучая слеза, а за ней ещё одна, и ещё одна. Боль прошлого ушла, оставив огненные слёзы, прожигающие кожу. А письма всё горели, но Женя смотрела уже не на них, а куда-то вперёд, мимо окна. В новую счастливую жизнь, жизнь без страхов и теней прошлого. Она отпустила всё вместе с пеплом. В душе стало пусто.

Глава 15 Архитектор

Огонь потух. И стало холодно. Не снаружи — внутри. Опустошение, вот что чувствовала Женя после сожжения писем. Не облегчение, не радость — пустоту. Ледяную, зияющую пустоту.

Дома был прощальный пир — блинный торт, тот самый с шоколадом. Но даже он не смог заполнить дыру в душе. Говорили о завтрашней поездке домой, в Москву. Это был их последний день в бабушкином доме. А завтра — снова в путь. В настоящее. Завтра — Москва. Максим. И самое страшное путешествие: из пепла прошлого — в подвешенное, хрупкое настоящее.

Женя поняла, что единственное, что она хочет успеть сделать, пока ещё не покинула бабушкин дом, — закончить главу о Максиме. Она понимала, что её книге осталось совсем немного — всего две главы. Посвящённая Максиму и посвящённая Жанне. И от этого осознания было не по себе. Столько труда, столько воспоминаний, столько боли — и вот книга подходит к финалу. Женя не чувствовала, что «Жизнь продолжается» уже почти завершена. Не было того сладкого ощущения от завершения долгой и упорной работы, не было удовлетворения, не было радости. Было только непонимание и страх подвести саму себя. Но для себя она чётко решила: глава «Архитектор» будет дописана здесь, в бабушкином доме.

Она предупредила о своём решении Жанну и попросила не беспокоить, пока будет идти работа над главой — нужна была максимальная концентрация. Этой главе нужна была вся она целиком.

И вот снова кожаная обложка ноутбука, потрёпанная временем, тёплая, хранящая его прикосновения. Она открыла обложку и достала ноутбук. В голове была ясная, холодная решимость. Дописать то, что уже было начато, дописать после того, как прошлое кануло в небытие. Писать, думая только о хрупком настоящем и непонятном будущем. Писать о нём, с любовью подбирая каждое слово, с той любовью, которую он успел подарить ей. Она открыла файл и медленно стала перечитывать написанное, стараясь ничего не упустить.

«Архитектор»

Я помню нашу первую встречу как тогда. Университетская библиотека, пахнувшая пылью и старыми книгами. Тишина, не нарушаемая никем. Мои тщетные попытки достать книгу и из ниоткуда взявшиеся его длинные цепкие пальцы, покрытые графитом. Помню наш диалог, завязавшийся из ничего, нарушивший эту привычную тишину, сломавший мир, в котором я раньше жила.

Он подарил мне свет и сам стал тем светом, к которому я летела, словно мотылёк. С каждой нашей встречей я всё больше привязывалась к нему, всё больше начинала чувствовать то давно забытое, перечёркнутое Кириллом чувство. Он был не Кириллом. Его звали Максим, и он видел меня насквозь, как раскрытую книгу, читал меня, как читал свои чертежи. Он был архитектором. От него постоянно пахло въевшейся в одежду краской и старыми книгами — запах, запомнившийся до мельчайших подробностей, ставший таким родным и близким.

Рядом с ним я не понимала себя совсем. Я запоминала его до мельчайших подробностей: его неправильный зуб, который делал его улыбку не голливудской, а настоящей, случайной, подаренной мне как секрет; карие глаза, заглядывающие прямо в душу; его запах; тепло его рук. Я запоминала всё, даже не представляя, насколько больно это потом будет вспоминать, словно сердце кто-то вытаскивает наружу и сжимает со всей силы, не давая ему разжаться обратно.

Помню, как после встречи в библиотеке он привёл меня на своё место.

Это было поздним ноябрьским вечером. Мы были на крыше недостроенного здания. Промозглый осенний ветерок дул в лицо, а вечернее небо выглядело прекрасно. Он вёл меня вслепую, закрыв мои глаза своими руками, такими тёплыми, такими живыми.

А теперь можешь открывать глаза. Давай на счёт три! Один… два… три!

Я открыла глаза и увидела зачаровывающий вид. В воздухе пахло бетонной пылью, холодным металлом и далёким дождём. С крыши было видно почти весь город, он словно помещался на ладонь.

И ты здесь один бываешь? Со своими чертежами? — Спросила тогда его я, закутавшись в тёплый шарф.

Он кивнул, прислонившись спиной к бетонной колонне.

Да, чтобы проверить идею. Бумага и программа могут врать. А вот если встать внутрь будущего пространства, даже если его ещё нет… оно начинает само подсказывать. Где будет тяжело. Где — пусто. Где человек захочет остановиться и куда побежит, даже не думая.

Женя слушала и смотрела уже не на вид, а на него. На его серьёзное лицо.

Ты говоришь о зданиях, как о живых. У которых есть… психология.

Тут его лицо изменилось, оно словно засияло, а в глазах загорелся тот самый огонь, когда он рассказывал мне о деле.

А разве не так? Каждый дом — это застывшая в бетоне и стекле попытка диалога. Лестница — это не просто соединение этажей. Это вопрос: «Ты уверен, что хочешь подняться? Или тебе удобнее остаться внизу?» Окно — это не дыра в стене. Это взгляд: «На что ты будешь смотреть каждое утро? На стену соседнего дома или на линию горизонта?» Архитектура — это первый, молчаливый сеанс терапии для того, кто в этот дом войдёт.

Тогда я замерла. Мне показалось тогда, что я наконец нашла родственную душу, пусть даже, казалось бы, в совершенно чужой области.

Дай угадаю. Плохая архитектура — это когда твои вопросы заданы неправильно. Или их боятся задать. Получается… шизофрения пространства. Когда лестница ведёт в тупик, окно смотрит в стену, а дверь приглашает туда, где тебе быть не нужно? — Я улыбнулась и снова посмотрела на Максима, ожидая его реакции.

А он засмеялся. Заливным заразительным смехом. И я улыбнулась тогда ещё шире. Он вдруг резко отвёл взгляд от раскрывавшегося с крыши вида и мельком, на секунду посмотрел на меня. Но этой секунды мне хватило, чтобы моё сердце учащённо забилось. Всего одной секунды.

Именно! Ты видишь. Большинство домов-муравейников — это диагноз. Диагноз страха высоты, диагноз экономии на свете, диагноз нежелания видеть соседа. Они не для жизни. А хороший проект… — он сделал шаг к краю, жестом очерчивая воображаемое здание. — Он должен быть чуть-чуть терапевтом. Не утешать, — а направлять. Не прятать человека от мира, — а готовить его к встрече с ним.

Женя задумалась, а потом тихо-тихо проговорила.

Знаешь, а в психологии это называется «средовая терапия». Создание пространства, которое лечит не словами, а возможностями. Которое предлагает выбор там, где человек привык к тупику.

Он снова посмотрел на меня, в его глазах читалась искренняя радость и живой интерес.

Вот! Мы говорим об одном и том же. Только ты работаешь с душой изнутри. А я — пытаюсь построить для неё правильную «оболочку» снаружи. Чтобы внутреннему свету было куда падать. Чтобы тени были не удушающими, а объёмными.

Наступила тишина, не напрягающая, а приятная. С ним мне даже в молчании было уютно. Где-то вдалеке загудел поезд. Параллель между нашими профессиями висела в воздухе такая осязаемая и прекрасная.

После небольшой паузы в тишине я его тогда спросила: «А что архитектура говорит о страхе? Не бытовом, а о том… древнем. О котором не говорят».

Его взгляд тогда стал серьёзнее, а голос ещё мягче, словно он почувствовал, что этот вопрос значит для меня.

Страх — это всегда недостаток пространства. Физического или воздушного. Поэтому самые подавляющие здания — тесные, с низкими потолками, с лабиринтами коридоров. Они моделируют панику. А чтобы победить страх… — Он снова посмотрел вдаль и задумался. — Нужно дать человеку точку опоры. Неподвижную. И — перспективу. Чтобы он знал, где стоит, и видел, куда может пойти. Даже если это всего один шаг. Это и есть основа — всё остальное — декор.

Я посмотрела на свой гематитовый браслет и подняла перед Максимом руку, оголяя её от рукава пальто.

Моя бабушка говорила, что я сделана из прочного камня. А ты… Кажется, знаешь, как из этого камня выстроить дом. В котором не будет страшно.

Он посмотрел на меня. Мягко. Продолжительно, не отводя взгляд.

—Я не знаю. Но я хотел бы попробовать. Если ты позволишь.

Она дочитала написанное, лёгкая улыбка коснулась губ. Они тогда были едва знакомы, а он уже понимал её как никто другой до этого. Она медленно опустила руки на клавиатуру, чувствуя каждую клавишу, и продолжила свой рассказ, погружаясь в самые счастливые воспоминания вновь, с улыбкой на лице.

Помню наши вечерние прогулки по городу. Он рассказывал мне о каждом здании, встречавшемся на пути, словно оно было живым, и это меня безумно удивляло. Я видела огонь в его глазах, когда он говорил о домах. Он водил меня по городу как по тексту, «читая» вслух историю зданий: «Вот этот дом 1930-х — он кричит о страхе. А эта сталинка — лжёт о величии». Я смеялась и говорила ему, что это звучит безумно. А он лишь улыбался и отвечал: «Я знаю».

Наше знакомство было совершенно спонтанным. В ноябре третьего курса я даже представить себе не могла, что встречу человека, без которого не смогу представить своей дальнейшей жизни.

Мы сближались постепенно. Сначала это были вечерние прогулки по городу, потом разговоры в библиотеке обо всём, потом свидания по паркам и нашим любимым местам. И вот — середина четвёртого курса, а мы уже живём вместе в нашей маленькой съёмной квартире.

Он был погружён в дело всей, как он любил выражаться, «его жизни», я работала над автобиографической книгой. Мы были творцами — он творил из бетона и камня, я творила из слов.

Он горел одним проектом — реконструкцией старой библиотеки в современный культурный центр. Буквально жил им. Я помню валяющиеся макеты на полу, чертежи, которыми были завешаны все стены его кабинета. Он был одержим этим проектом. Помню, с каким огнём в глазах, с какой искренностью и проникновенностью он делился со мной идеями будущего здания.

Я видела в нём отражение себя в такие моменты. Именно так я делилась с ним наметками будущей книги, идеями о названиях глав. Мы во всём поддерживали друг друга. Он молча приносил мне любимый чай, когда я в истерике билась над монитором. Я крепко обнимала его, когда в очередной раз на его проект давили. Чиновники требовали упростить проект, девелоперы хотели сделать вместо культурного центра очередной безликий торговый центр. А он боролся со всеми ними, как с цепными собаками. Наша совместная жизнь кипела. Быт не разделил нас, а лишь укрепил союз двух творческих людей.

Помню, как Максим помогал мне с названием для первой главы моей книги. Я закончила писать безымянную главу и сидела над монитором, не зная, как подписать её. Это была самая первая глава, хотелось назвать её как-то ярко, броско, со смыслом. Он тогда просто постучался и вошёл в мою комнату, сел рядом на пол и заинтересованными глазами взглянул в экран: «Что-то не получается? »

Да, никак не могу придумать название для первой главы, в голову ничего не приходит.

А вспомни, что ты тогда чувствовала?

— Ярость, гнев, обиду. А что?

— Тебе не кажется, что лучшим названием для главы будет твоё переживание и проживание момента?

— Слушай, Максим, это гениально! Я назову её «Ярость».

Я тогда встала с кресла и крепко обняла его, поцеловав в щеку. Получается, что начало этой книги мы положили вместе. Я написала главу, а он этой главе дал имя.

Роковой день наступил внезапно. Мы решили прогуляться по торговому центру, а он тогда предупредил, что хочет сказать что-то очень важное. Это было в мае. Мы ехали в душном автобусе, переполненном людьми. Зачем-то Максим предложил поехать в торговый центр «Надежда», находившийся довольно далеко от нас.

Я была в предвкушении от его слов, ждала, о чём он хочет мне рассказать. Но даже не ожидала, чем вся эта поездка обернётся. У меня было какое-то тревожное предчувствие, было какое-то волнение, но я не придала этим ощущениям значимости. Ехали мы, казалось, до невозможности долго, из-за духоты в автобусе кружилась голова.

Я была так счастлива, когда эта поездка наконец завершилась и двери автобуса со скрипом открылись, впустив в салон свежий воздух. Мы вышли из автобуса одни из последних, и вот перед нами предстал он — торговый центр «Надежда». Огромное многоэтажное здание с громадными застеклёнными окнами и до ужаса большой светящейся вывеской «Надежда».

Всё было безумно красивым и красочным: стеклянные крутящиеся двери, огромные эскалаторы и куча магазинов. Максим молча шёл рядом, я мельком поглядывала на него.

Мы вошли в здание. Прохладный ветерок от кондиционера ударил в лицо и спину. В уши ударил гул голосов и громкая музыка. После тихой улицы это ощущалось на большом контрасте. Окружающее казалось нереальным. Было слишком светло, шумно, многолюдно.

Но меня волновало лишь одно — что же мне хотел сказать Максим. Он лишь молча оглядывался по сторонам, осматривал здание, как архитектор, а не посетитель. Для меня тогда было загадкой, почему он привёл меня именно в торговый центр, который так не любил. Помню, как однажды рассказывала ему, что в детстве для меня было подобно чуду посещение с родителями торгового центра. Думаю, только по этой причине он позвал меня в своё нелюбимое место. Он взял меня за руку и молча, без слов, повёл в сторону какого-то ресторана, а я, повинуясь, шла за ним, не задавая вопросов. Я думала, он знает, куда ведёт.

И вдруг — глухой, протяжный звук. Не прошло и мгновения, как свет вдруг померк. Крики, плач и несущаяся прочь толпа. Всё произошло стремительно. Рухнула крыша, начали обваливаться стены. «Надежда» рушилась у нас на глазах. Я помню только перепуганное до ужаса лицо Максима и немой крик. А потом — его руки, толкающие меня в сторону. К выходу. И огромный кусок стены, рухнувший на то самое место, где секунду назад стояла я. На то самое место, где оказался он.

Помню свой протяжный, оглушительный крик. Слёзы, льющиеся водопадом. Отрицание. Гнев. Бессилие. И его замершее неживое лицо. Я сидела рядом с ним и гладила его торчащую из-под завала руку. Звала его. Всматривалась в потухшие глаза.

На экране ноутбука последнее предложение застыло, упёршись в пустоту. Пальцы Жени замерли над клавишами. В комнате стояла густая, полная тишина, нарушаемая только мерным тиканьем бабушкиных часов на кухне.

Слёзы текли по её лицу молча, горячими, солёными ручьями, но она даже не пыталась их смахнуть. Она снова там. Снова чувствует холод бетонной пыли на губах, вкус железа во рту, оглушительную тишину в ушах после своего собственного крика. Она дописала. Дописала до самого края. До той секунды, где их общая история остановилась, а её личная — разбилась на «до» и «после».

Она медленно потянулась к медальону на шее, сжала его в ладони. Он был холодным. Как тогда его рука под завалом.

Глава «Архитектор» была закончена. Не счастливым концом, не выводом. Констатацией. Местом обрушения.

Женя закрыла глаза, сделала глубокий, прерывистый вдох и нажала «Сохранить».

Глава 16 Точка опоры

Поезд медленно тронулся с места, постепенно набирая ход. В окне уносились прочь ставшие такими родными за эти три месяца пейзажи. Женя чувствовала тоску по их квартире.

— Что ты чувствуешь после всей этой поездки? — в какой-то момент спросила Жанна.

— Я чувствую опустошение. Словно внутри освободилось место для чего-то важного.

Колёса поезда стукнули о рельсы, и он резко повернул в сторону. Жанна легко кивнула.

— Я рада, что ты смогла. Честно, мне было так сложно и страшно за тебя все эти месяцы. Каждый раз как в первый проживала с тобой все эти круги ада.

— Без тебя я бы в первом круге и осталась. Ты была моим проводником. — Женя улыбнулась и посмотрела в карие глаза подруги.

— Какие планы по возвращении? Что первым делом сделаешь?

— Тише, тише, Жанн, слишком много вопросов, прямо допрос какой-то получается.

Первым делом я в больницу. К Максиму. Столько месяцев его не видела, он даже не представляет, что произошло за эти дни!

Жанна, помолчав, мягче спросила: «Ладно, про работу потом. А книга? «Жизнь продолжается» … Ты её закончила, по сути. Что с ней будешь делать?»

Женя, отведя взгляд в окно, где мелькали леса: «Не знаю. Кажется, она… закончилась не там, где я думала. Раньше финалом казались те дни в Туле. А теперь…» Она повернулась к Жанне. «Теперь кажется, что последняя глава — это то, что будет в больнице. Или то, что мы с тобой сейчас говорим. Я не могу её отправить в издательство, пока… пока не пойму, какой у неё конец. Настоящий.»

Жанна оглядела подругу и, увидев, что та будто снова уходит из реальности, решила сменить тему.

— А что с работой? Когда планируешь снова брать клиентов?

— Думаю, осмыслю всё произошедшее пару-тройку дней и снова начну проводить онлайн-сессии. В офис я пока как будто не готова ездить.

Женя снова посмотрела в окно: «И глава о тебе… она тоже ещё не дописана до конца. Я всё думаю, как втиснуть в несколько страниц то, что ты для меня сделала».

Поезд тем временем замедлял ход, в окне мелькали забытые высотки-муравейники. На улице было пасмурно и серо. Замедленный ритм Тулы, где всё было неспешно, сменялся бегущей вперёд Москвой.

— Ты не устала от всего этого? Не устала быть со мной рядом эти три месяца? — почему-то резко захотелось спросить Жене. Она задала этот вопрос внезапно, он казалось, родился сам собой и вырвался из её уст.

— Честно? Мне было очень трудно. Ты путешествовала по местам прошлого, погружалась в такие болезненные воспоминания, творила и создавала свою историю! А я? Мне порой казалось, что я не могу ничего дать взамен.

Женя с удивлением посмотрела на подругу. Она ожидала какого угодно ответа, но не такого.

— Жанн, ты дала мне даже больше, чем представляешь себе. Ты дала мне точку опоры! Поддержку, пространство. Без тебя я бы никогда не решилась на это путешествие. — Она встала с места и крепко обняла подругу. — Спасибо тебе за всё, без тебя я бы не справилась.

Поезд остановился. Точка прибытия — Москва. И вот они с чемоданами, укутанные в шарфы, направились к метро. Вдвоём решили: сначала заедут в квартиру Жени и Максима и оставят там вещи, а уже потом вместе поедут в больницу.

Люди. В Туле Женя отвыкла от них, там было спокойно и немноголюдно. Изредка кто-то прогуливался по улице. В Москве же всё было иначе, этот город кипел жизнью. Люди в нём были повсюду. Женя осознала, что вернулась домой, когда спустилась в метро и увидела эту толпу: спешащих куда-то, смотрящих в экраны телефонов, с огромными наушниками на ушах людей.

Что-то не так? — Тихо спросила Жанна, замечая, как подруга замедлила шаг. — Отвыкла от давки?

Немного. — Женя сильнее прижала к себе сумку с ноутбуком и направилась вслед за Жанной. Навстречу хрупкому настоящему.

Звон ключей. Скрип давно нетронутой двери. Запах пыли и краски, старых книг и дерева. Она дома. Женя медленно зашла в квартиру и включила в прихожей свет.

— Проходи, не стесняйся, — мельком бросила она Жанне, разуваясь.

В коридоре на тумбочке стояли нетронутые ботинки. Его кроссовки, её ботинки. Лишь время коснулось их небольшим слоем пыли.

Женя аккуратно поставила чемодан и сумку с ноутбуком в прихожей и в носках пошла в гостиную. Подняла жалюзи и впустила в комнату осенний тусклый свет. А затем открыла окно. В комнату сразу ворвался ноябрьский прохладный ветерок.

Жанна разулась и тоже оставила вещи в коридоре, рядом с Жениными.

Я так давно тут не была, а как будто ничего совсем не изменилось! — Заметила Жанна, проходя на кухню и включая там свет. — Ты какой чай будешь? Простой чёрный или со смородиной? — Словно хозяйка, спросила Жанна, уже доставая кружки.

Со смородиной, — только и ответила Женя.

Она зашла в ванную. Здесь всё тоже как будто застыло во времени. Всё то же большое зеркало с подсветкой, куча её баночек, их щётки, стоящие рядом друг с другом. Она взглянула в зеркало — уставшие зелёные глаза, растрёпанные рыжие волосы, но что-то во взгляде изменилось, она не могла понять, что. Потом пошла в свою комнату. На столе стояла кружка с трёхмесячным заплесневевшим чаем — забыла убрать. На столе лежали тонны бумажных черновиков, мусорка была полна скомканными листами, а на полке над столом стояла их совместная фотография и много книг. Женя вдыхала аромат старых книг. Это её место, место, где началась вся история «Жизнь продолжается», место, где эта же история и закончится главой о Жанне.

— Жень, ну ты идёшь? Я уже заварила чай!

— Да, да, бегу. — И Женя направилась на кухню.

— Ты поедешь со мной к Максиму?

— Ну конечно, ты ещё спрашиваешь! Я тоже соскучилась по нему. — И Жанна улыбнулась.

Потом они просто пили чай в тишине. Женя собиралась с мыслями: «О чём она расскажет Максиму? » «Как увидит его спустя три месяца разлуки?». Жанна думала о своём, она размышляла о работе, стоит ли сейчас бросать Женю и возвращаться в офис или пока повременить и устроить себе ещё продолжение отпуска рядом с подругой.

Женя подняла глаза на часы, допивая последний глоток чая: «Без пяти четыре, как быстро пролетело время».

Жанна посмотрела на подругу, она приняла решение.

— Жень, я поеду с тобой, а потом мне нужно на пару дней в офис разобраться с делами.

— Удачи на работе и спасибо ещё раз за всё! Я пока не готова брать клиентов в офисе, буду работать из дома.

— Это правильно! Тебе нужно отдохнуть от всего произошедшего, проанализировать всё.

Они допили чай и помыли кружки. Пора в путь. Подруги накинули пальто и шарфы. Перед выходом Женя в последний раз окинула квартиру. Она наконец-то дома. Снова звон ключей, скрип двери, и вот они уже на улице, готовые отправиться в путь.

Женя ехала с бьющимся сердцем. Она предвкушала встречу с любимым человеком. В кармане пальто была чистая тетрадь для чертежей — подарок из Тулы. Она не думала ни о чём, просто ожидала момента, смотрела в окно на многоэтажные здания, на проносящиеся магазины, на идущих по своим делам людей. И ждала, ждала, когда войдёт в его палату, когда возьмёт его руку в свою, когда начнёт рассказывать о том, что пережила в Туле. А в голове её, как тихая фонограмма, звучали строки, которые она дописала сегодня утром, пока Жанна спала. Строки, которые станут последней главой её книги:

«Точка опоры»

Однажды Максим сказал мне, что для того, «чтобы победить страх… нужно дать человеку точку опоры». Я тогда не поняла его слов, пока не осознала, что рядом со мной всегда была моя точка опоры.

Она ворвалась в мою жизнь неожиданно в самый переломный момент — день смерти бабушки. В день, когда я была сломана и разбита на части. Жанна не стала расспрашивать, не стала утешать, она просто пришла и стала убираться в моей квартире. Представляете! Она никогда не бросалась громкими заявлениями и фразами, что будет легко, никогда не обещала, что исцеление — это просто. Но она всегда была рядом.

Она научила меня не ждать спасителя, а быть благодарной за того, кто просто готов быть рядом. Однажды мы говорили о нашей дружбе. Жанна тогда сказала, что благодарна мне. В толпе она чувствовала себя одинокой, но рядом со мной она почувствовала себя живым человеком, рядом со мной она почувствовала, что кому-то действительно нужна. Я же тогда сказала, что благодарна ей за тот свет, который она, как маяк, подарила мне.

Она лишь отшутилась: «Я твой маяк, тогда ты мой якорь». Она призналась мне тогда, что пришла в психологию, чтобы спасать людей, но только рядом со мной поняла, что психология — не про спасение, а про сопровождение. Я хочу посвятить последнюю главу книги своему проводнику, своей подруге, своему маяку. Девушке, без которой этой книги не было бы написано вовсе. Я посвящаю эту главу Жанне и говорю ей спасибо. Спасибо за то, что была рядом все эти годы

В окне показалось знакомое серое здание.

— Приехали, — негромко сказала Жанна, глуша мотор.

Сердце Жени забилось ещё сильнее. «Пора», — словно говорило оно.

Они вышли одновременно. Ноябрьский воздух был резким и ясным. Женя поправила сумку, Жанна — шарф. Они переглянулись — и пошли к входу. Не «Женя и её сопровождающая», а две женщины, шагающие навстречу надежде. Одна — чтобы встретиться с любовью. Другая — чтобы просто быть рядом. Как всегда.

Глава 17 Настоящее

Они медленно вошли в до боли знакомое место. Больничный запах ударил в лицо, яркий свет ослепил глаза. Белые стены, пикание аппаратов. Женя отвыкла от всего этого.

—Здравствуйте, вы к кому? — спросил знакомый голос на ресепшене.

—А, это вы, Евгения! — тут же послышалось после того, как показалась голова Жени и Жанны. — Можете проходить.

Они прошли через турникеты и отправились к лифтам. Жанна шла рядом, краем глаза отмечая, как подруга выпрямляет спину с каждым шагом, будто готовясь к самому важному в жизни параду. Его палата находилась на третьем этаже. Она была самой последней. В лифте было тихо и душно. Женя сжала ручку сумки так, что костяшки побелели. Жанна молча прижалась к ней плечом. Три этажа.

Три последних вздоха «до». Лифт подпрыгнул и остановился, двери со скрипом открылись. Они вышли в коридор. Прохладный ветерок от открытого окна гулял по коридору. Женя огляделась вокруг. Белые стены. Скрип тележки, чьи-то шаги. Больница жила своей тихой жизнью. И где-то там, в конце коридора, её ждала другая жизнь. Его жизнь, каждый день висящая на волоске. Она сглотнула и сильнее прижала сумку к себе. Сердце было готово выпрыгнуть из груди, но её собственные шаги звучали тихо и неуверенно.

Она шла по коридору, смотря в одну точку, на последнюю дверь палаты №13. Ладонь на холодной поверхности. Рука дрожала. Она чувствовала взгляд Жанны у себя за спиной — не давящий, а просто присутствующий. Женя сделала последний, самый глубокий вдох, пахнущий больничным антисептиком и пылью коридора. И вошла.

Шаг из мира звуков (скрип, шаги, шипение) в мир тишины, нарушаемой только биением его сердца на мониторе. Он лежал неподвижно, был похож на куклу, а не человека. Бледная, наверное холодная кожа. Растрёпанные каштановые волосы. Она медленно подошла и рухнула на стул. Его глаза были закрыты. Закрыты всё так же как и три месяца назад. Сердце ритмично отбивало такт на аппарате. Дыхание Жени сбилось. Сердце забилось ещё сильнее. Она перевела взгляд с аппарата на Максима. Провела рукой по его лбу, убирая непослушные волосы с лица. Холодный.

—Ну вот и я, Спящая Красавица, — она улыбнулась и провела рукой по его щеке. А потом взяла его ледяные руки в свои тёплые. Согреть.

Жанна тихо вошла и поставила корзину с фруктами на тумбочку. Села поодаль на стул.

—Макс, ты не представляешь, где я была.

Она гладила его руки, перебирая длинные пальцы.

—Где мы были, — поправила она себя.

Она сжала его руки, чувствуя, как от её прикосновений они становятся теплее.

—Мы с Жанной были в Туле. Спустя восемь лет я вернулась в дом бабушки. А он всё такой же. Там пахло сырым деревом, затхлостью и пылью. — Она рассмеялась. — Мы чуть не задохнулись, когда вошли туда, представляешь?

—А ещё я была в школе. Встретила того самого Кирилла. Он… извинился. Представляешь? Я даже не знала, что сказать. Чувствовала себя не в своей тарелке, когда разговаривала с ним. Всё-таки я не простила.

Она придвинулась ближе к Максиму. Положила свои руки на его грудь.

—Я так по тебе скучала. Мне так нужен твой совет. Я закончила книгу, но не знаю, что делать дальше… без тебя.

Не отрывая рук, она положила голову рядом с его плечом, прильнула щекой к его руке.

Жанна в это время тихо вышла в коридор. Она, прислонившись к стене в коридоре, увидела через стеклянное окошко в двери, как монитор над кроватью Максима вздрогнул. Ровная зелёная линия сердца сделала один резкий, высокий пик, а затем снова замерла. Медсестра, проходившая мимо, остановилась, пригляделась и бросила на дверь палаты удивлённый взгляд. А Женя продолжала свой рассказ.

—Я снова прошла через весь тот ад. Я прошла его, думая о тебе. Рядом со мной весь путь была Жанна. Я была в сгоревшей квартире, от неё остались лишь бетонные стены и торчащие балки. Я была в больнице, где не стало бабушки.

—Максим, я была там без тебя. Мне так хотелось услышать твой голос, так хотелось прильнуть к твоим объятиям. Но тебя не было рядом. Мы прошли этот путь вместе с Жанной.

Она замолкла, почувствовав, как его дыхание изменилось. Стало глубже, прерывистее. Женя замерла, подняла голову, всматриваясь в его лицо. Его веки дрогнули.

—Макс… ты меня слышишь?

Жанна стремительно открыла дверь, следом за ней зашла медсестра. А Женя, она не слышала и не видела ничего, она смотрела на его дрогнувшие веки, и её сердце бешено колотилось в груди.

Его глаза открылись.

Жанна застыла в дверях, зажав рот ладонью, чтобы не закричать. Медсестра стремительно зашевелилась у аппаратов, что-то проверяя. А они продолжали смотреть друг на друга, создавая в центре медицинского хаоса островок немой, совершенной тишины. Женя не дышала. Её рука сама потянулась к его щеке.

—Привет, — прошептала она, и голос её сорвался.

В ответ его зрачки медленно, с огромным усилием сфокусировались на её лице. Слёзы — не боли или отчаяния, а немого счастья — потекли по лицу Жени. Губы Максима слабо зашевелились, из них вырвался глухой вдох.

Пока их взгляды были склеены, Жанна медленно опустила руку ото рта. По её лицу текли беззвучные слёзы, но на губах дрожала победная, самая искренняя улыбка. Она сделала шаг назад, в коридор, и закрыла за собой дверь, оставив их наедине с началом их нового «настоящего». Её работа была сделана. Точка опоры выдержала. Теперь можно было просто быть другом, который ждёт в коридоре с двумя стаканчиками кофе — горьким для себя и сладким для Жени. Ведь жизнь, чёрт возьми, действительно продолжалась.

Медсестра мягко, но настойчиво взяла Женю за плечо.

—Евгения, нужно дать врачам поработать. Выйдете, пожалуйста, ненадолго.

Женя кивнула, не в силах оторвать взгляд. Она позволила себя вывести, но в дверях обернулась. Их взгляды встретились в последний раз перед тем, как дверь закрылась. В его глазах уже не было пустоты. Была борьба. И узнавание.

Она прислонилась к стене в коридоре, рядом с плачущей Жанной, которая протянула Жене стакан с кофе.

—Спасибо, — глухо вымолвила одними губами Женя.

Эпилог

Два месяца не прошли, а пронеслись в бешеном течении жизни. Они сидели дома. Втроём. Женя сидела в кабинете и заканчивала сессию с клиентом.

Максим — в соседней комнате, в мягком кресле у окна — склонившись над планшетом, пытался одной рукой (левой, не парализованной) вывести на экране кривую, похожую на крышу. Чертеж получался корявым, детским. Он хмурился и стирал. И снова пробовал.

Жанна трудилась на кухне, гремела сковородками и кастрюлями. Она пришла к ним в гости в свой выходной и даже в него умудрялась работать.

Над диваном, на стене, где раньше висела картина, теперь висел новый снимок: Женя и Максим во дворе больницы. Он в инвалидном кресле, она, присев на корточки, обнимает его за плечи. Оба щурятся на солнце. А сбоку, на полях фотографии, чьим-то весёлым почерком (явно Жанниным) было выведено: «Экипаж в сборе!»