Свет смерти

Книга первая. Пыль дорог

Книга первая. Пыль дорог

Глава 1. Первое воспоминание

Я не знаю, было ли у меня что-то до этого. Бывает ли что-то у человека до первого воспоминания? Должно быть, материнское тепло, темнота, в которой тепло и не страшно, первые слова на незнакомом, ставшем потом родным языке. Но у меня — пустота. Точно кто-то взял мокрую тряпку и стер всё с грифельной доски, оставив лишь серые разводы.

Мое первое воспоминание — это дорога.

Она бесконечна. Она пыльная, серая, изрытая колесами телег и копытами, но сейчас — пустая. Низкое, тяжелое небо давит на плечи, хотя плечи эти так малы, что, кажется, и давить-то не на что. Ноги мои босы, и я смотрю на них, когда идти становится совсем невмоготу. Они тонут в пыли, становятся такими же серыми, как и всё вокруг, и кажется, что это не я иду, а просто две пыльные колонны переставляют себя вперед и вперед по инерции.

Язык во рту распух и стал шершавым, как терка. В голове — гул, похожий на тот, что бывает, если приложить ухо к большой пустой ракушке. Я не помню, откуда я шел. Я не помню, зачем я шел. Я просто шел, потому что если остановлюсь — упаду, а если упаду — уже не встану.

Перед глазами всё плыло, когда я увидел их. Сначала — просто темные пятна на сером фоне, потом они сложились в избы. Деревня. Маленькая, кривая, с соломенными крышами, которые казались взлохмаченными, как головы нищих.

Я ступил на траву, и это было странное ощущение — мягкое, непривычное после жесткой пыли. Я побрел между домами, как слепой щенок, тыкаясь в стены. Людей не было видно, лишь где-то лаяла собака да скрипел журавль колодца.

— Эй! — Голос ударил по ушам, заставив вздрогнуть. Я обернулся.

Передо мной стоял мужик. Широкий в кости, но худой, с темным от загара и грязи лицом и руками, которые, казались сделанными из корней деревьев — такие же узловатые и сильные. Одет он был в рваную рубаху и порты, подвязанные веревкой.

Он смотрел на меня с недоумением, но без злобы. Просто смотрел на странную находку — ребенка, возникшего из ниоткуда посреди дороги.

— Ты чей? — спросил он. Голос у него был низкий, грубый, но в нем слышалась скорее усталость, чем угроза. — Откуда бредешь? Немтырь, что ли?

Звуки, которые он издавал, были для меня пустым набором шорохов и мычания. Я смотрел на его шевелящиеся губы и чувствовал, как стена непонимания становится почти осязаемой, толстой и холодной, как речной лед весной.

Я открыл рот, чтобы ответить, и выдавил из себя хрип. Просто хрип. В горле заскрежетало, как по стеклу. Я не знал этих слов. Я вообще не был уверен, знаю ли я какие-то слова.

Мужик нахмурился, почесал затылок. Он сказал еще что-то, уже громче, словно надеясь, что если крикнуть, меня это прошибет. Потом, видимо, потеряв терпение, шагнул ко мне и взял за подбородок, задрав мою голову вверх. Заглянул в глаза.

— Тощий-то как… — пробормотал он уже тише. — Голодный? Эй, ты есть хочешь?

Я не понимал слов. Но в тот момент, когда он произнес это, мир вокруг меня качнулся. Черные тени выросли из-под земли, заполнили глаза, и я почувствовал, как ноги мои подломились в коленях, точно из них выдернули все кости. Я не упал — я просто стек на землю, как пустой мешок.

Последнее, что я помню перед провалом — это испуганное лицо мужика, склонившееся надо мной, и его руки, которые подхватили меня прежде, чем я ударился лицом о придорожную пыль.

Очнулся я не сразу. Сначала была темнота, теплая и густая, как парное молоко. Потом в темноту начали просачиваться звуки: треск огня, чье-то тяжелое дыхание, далекий плач ребенка. Открывать глаза не хотелось. Тело было ватным, невесомым и одновременно невероятно тяжелым. Но запах… запах заставил меня очнуться окончательно. Это был запах хлеба. Ржаного, грубого, но такого живого, что у меня свело скулы.

Я открыл глаза. Лежал я на чем-то жестком и пахнущем овчиной, укрытый рваным армяком. Вокруг был полумрак, лишь печной огонь освещал углы небольшой, до невозможности тесной избы.

Мужик, тот самый, сидел за грубо сколоченным столом и смотрел на меня. Взгляд у него был усталый и затравленный.

— Очухался, — сказал он без особой радости. В руках у него была краюха хлеба. Черная, подгоревшая с одного боку, но самая прекрасная вещь на свете.

Я сел, привалившись спиной к стене. Голова закружилась, но я не сводил глаз с хлеба.

Мужик понял. Он отломил кусок и, глядя на меня, как на дикого зверька, медленно поднес его ко рту. Откусил сам. Прожевал. Потом отломил еще один маленький кусочек и протянул мне на ладони.

— Еда, — сказал он медленно и громко, ткнув пальцем в хлеб, потом себе в рот. — Е-да. Понимаешь? На, ешь.

Я протянул руку. Пальцы мои дрожали. Я схватил кусок и запихнул его в рот целиком. Вкус был такой, что слезы брызнули из глаз. Грубый, кисловатый, с примесью мякины, но для меня это было вкусом жизни. Я жевал, давясь и торопясь, боясь, что сейчас этот кусок отнимут.

— Савелий! — Женский голос, визгливый и злой, ударил по ушам. Я вздрогнул и вжался в стену.

В горницу из-за занавески выскочила баба. Худая, простоволосая, с красными от недосыпу и, как мне показалось, от слез глазами. За ее юбку цеплялись двое чумазых ребятишек, а на руках она держала третьего, который надрывался от плача.

— Ты что ж это удумал, Савелий! — зашипела она, косясь на меня с такой ненавистью, что мне стало холодно, несмотря на жар от печи. — У самого ртов четверо, жрать нечего, последнюю картошку по пальцам считаем, а он подкидыша в дом тащит! Своих бы выкормить, а он!..

— Молчи, Дарья, — глухо ответил мужик, которого, выходит, звали Савелий. — Не видишь, человек помирал. Не псу же под забором кидать.

— А нам теперь что — всем под забор? — баба уже не шипела, а выла в голос, укачивая орущего младенца. — Чем кормить-то его, Савелий? Воздухом? Ты пойди, погляди в закромах — мыши с голоду повесились! А он…

Дальше я не слушал. Вернее, я не мог слушать, потому что для меня это был просто шум. Но я видел. Видел ее злые, полные отчаяния глаза, видел, как Савелий ссутулился еще сильнее под этим градом упреков, видел голодные мордашки детей, таращившихся на меня из-за материнской юбки. Я был лишним. Я был камнем, который бросили в тощую, и без того переполненную до краев, лодку их жизни.

Савелий молчал, пока жена не выдохлась. Потом тяжело поднялся из-за стола, надел рваный зипун.

— Пойду к старосте, — сказал он, не глядя на нее. — Может, рассудит. Или на мельницу к Игнату зайду. У него башка варит.

Он вышел, хлопнув дверью. А я остался лежать, сжимая в руке корку, и смотрел, как баба Дарья, успокаивая ребенка, с ужасом и злобой смотрит на меня. Я стал для нее не человеком, а бедой.

Савелий шел по деревне, пиная носком разбитого сапога комья грязи. На душе скребли кошки. Дарья, конечно, права. Куда им еще один рот? Свои-то вон пузатые от голодухи, а не от сытости. Но как иначе? Не добивать же мальца. Не волчонок ведь.

У пруда, возле мельницы, он увидел Игната. Мельник был мужик кряжистый, с седой бородой лопатой и тяжелым взглядом. Чинил порванную сеть, сидя на перевернутой лодке.

— Здорово, Игнат, — Савелий присел рядом на корточки, помолчал, собираясь с мыслями.

Игнат глянул исподлобья, кивнул. Сын у него, Митяй, года три как на войне сгинул. С тех пор мельник стал молчалив и суров, словно сама земля.

— Слушай, Игнат… — начал Савелий, теребя в руках травинку. — Беда у меня. Нашел я мальчонку на дороге. Чумазого, тощего, языка не знает, откуда — не ведает. Помешанный, что ли? Принес домой. Дарья вон ревет, последними словами клянет. Куда его девать? К старосте идти? А староста что — в батраки к себе возьмет? У него своих полон двор.

Он замолчал, ожидая ответа.

Игнат отложил сеть. Долго смотрел куда-то вдаль, на темнеющий лес за околицей. Потом перевел взгляд на Савелия, и в глазах у него была такая глухая, застарелая тоска, что Савелию стало не по себе.

— Сын, говоришь? — спросил Игнат хрипло. — На дороге нашел?

— Ну.

— А моего… Моего Митьку с дороги принесли. Только доской.

Он снова замолчал. Савелий понял, о чем думает мельник. Сердце у него сжалось.

— Так я ж не о том, Игнат… — начал было он.

— А ты приведи его, — перебил его мельник. — Покажи.

Савелий поднял глаза. В голове у него мелькнула робкая, почти безумная мысль. Неужели?..

— Приведи, говорю, — повторил Игнат, и голос его дрогнул. — Погляжу.

Небо над деревней тем временем затянуло совсем. Пахло дождем и той особой, щемящей грустью, которая всегда приходит в эти края перед осенью, когда надежд на хороший урожай уже нет, а впереди — только долгая, холодная зима.

Глава 2. Чужой огонь

Савелий пришел за мной на следующее утро. Дарья к тому времени словно выдохлась — не ругалась, только смотрела с каменным лицом и гремела ухватами у печи громче обычного. Меня она старалась не замечать, точно пустое место, и это было даже лучше, чем если бы плевалась.

Савелий кивнул мне на дверь и поманил пальцем. Я понял. Встал. Ноги еще дрожали, но голод уже не выкручивал внутренности так люто — вечером мне перепало еще две ложки пустых щей, и желудок теперь только ныл, напоминая о себе тупой болью.

Мы вышли на улицу. Деревня встретила нас сырым утренним туманом и запахом навоза. Савелий шел быстро, не оглядываясь, и я плелся за ним, босыми ногами шлепая по холодной росе. Люди на нас поглядывали, но не окликали. Чужой ребенок за чужим мужиком — кому какое дело в этих краях, где каждый думает только о том, как дотянуть до весны?

Мельница стояла на отшибе, у пруда. Она не работала — колесо замерло, и с него свисали зеленые космы тины, точно борода утопленника. Рядом — изба, покрепче савельевской, с резным коньком на крыше, но и она глядела сиротливо. Ставни закрыты, двор пуст.

Савелий постучал. Долго никто не открывал. Потом засов лязгнул, и на пороге появился тот самый мужик, с которым он говорил вчера. Мельник.

Он окинул меня взглядом. Взгляд у него был тяжелый, как жернов, и какой-то пустой одновременно. Словно он смотрит сквозь тебя, куда-то далеко, где уже ничего нет.

— Этот? — спросил он глухо.

— Он самый, Игнат, — Савелий слегка подтолкнул меня в спину. Я шагнул вперед и замер.

Игнат долго молчал. Потом повернулся и бросил через плечо:

— Заходите.

Внутри у мельника было чище, чем у Савелия, но бедность чувствовалась и здесь. Добротный стол, лавки, образа в углу. В печи потрескивало полено. Из-за печи вышла старуха — маленькая, сгорбленная, в темном платке. Она посмотрела на меня выцветшими глазами, всплеснула руками, но ничего не сказала. Только вздохнула, как вздыхают над могилой.

— Садись, Савелий, — Игнат указал на лавку. Сам сел напротив. Жена его — Агафьей, как потом оказалось, — осталась стоять у печи, сложив руки под фартуком.

Я стоял посреди избы, не зная, куда деваться. Чувствовал себя нашкодившим щенком, которого привели показывать новому хозяину.

— Работать умеешь? — вдруг спросил меня Игнат. Спросил громко, раздельно, будто я мог понять.

Я не понял. Только смотрел на него.

Игнат усмехнулся горько, покачал головой.

— То-то. Ни уха, ни рыла. — Он перевел взгляд на Савелия. — Немой, что ли? Или придурок?

— Не знаю, Игнат. Может, от страха. Может, от голодухи. Языка не понимает — это точно. Чужеземец, видать. Из каких-то захудалых, что ли? Говорят, за Лесным хребтом люди по-другому бают.

Игнат потер лицо ладонью. Рука у него была широкая, в мозолях, но пальцы дрожали мелкой дрожью — старость или болезнь.

— Оставлю, — сказал он вдруг. Просто и буднично, как о цене на муку. — В хозяйстве руки нужны. Воды натаскать, дров наколоть, за скотиной прибрать. А не выучится — выгоню. Понял?

Последние слова он опять адресовал мне. Я вздрогнул, услышав резкость, но не двинулся с места.

Савелий облегченно вздохнул, встал.

— Спасибо, Игнат. Век не забуду. Дарья моя… она баба ничего, но голод — он не тетка. Своих трое, сам знаешь…

— Знаю, — оборвал его мельник. — Ступай.

Савелий подошел ко мне, хотел что-то сказать, но только махнул рукой. Потом вышел, и дверь за ним закрылась с тяжелым стуком.

Я остался один среди чужих людей.

Первые дни были как в тумане. Агафья, жена мельника, оказалась не злой, но молчаливой. Она кормила меня — правда, скудно, но кормила. Каша на воде, ломоть хлеба, изредка — пустые щи. Показывала пальцем на вещи и медленно, с расстановкой, называла их.

— Хлеб, — говорила она, тыча коркой мне в лицо. — Хлеб. Запомнил?

Я кивал, и она протягивала мне кусок.

— Вода. Вода.

— Во-да, — пытался повторить я. Получалось хрипло, картаво. Но она почему-то кивала и даже улыбалась краешком губ.

Игнат в эти дни почти не разговаривал со мной. Только смотрел. Пристально, изучающе, будто пытался разглядеть во мне что-то, чего не было. Или кого-то, кого уже нет.

А по ночам он зажигал лампу.

Я просыпался оттого, что свет бил в глаза сквозь щели в ставнях. Сначала думал — пожар. Потом привык. Мельник выходил во двор с жестяным фонарем, в котором чадил масляный фитилек, и вешал его на высокий шест у ворот. Лампа горела всю ночь до рассвета, мигая желтым глазом в темноте.

Однажды я не выдержал. Вышел следом. Ноги мои уже окрепли, и я ступал тихо, как кот. Игнат стоял у шеста, подняв голову, и смотрел на огонь. В лицо ему я боялся заглянуть, но видел со спины, как вздрагивают широкие плечи.

Я кашлянул. Он обернулся резко, зло, но, увидев меня, злость погасла. Осталась только усталость.

— Чего не спишь? — спросил он. Голос сел почти в шепот.

Я молчал. Словарный запас мой тогда состоял из десяти слов: хлеб, вода, печь, дрова, спи, ешь, Игнат, Агафья, да и нет.

Но я ткнул пальцем в лампу.

Игнат проследил за моим пальцем и долго молчал. Потом сел прямо на землю, у ноги, на которой болтался фонарь, и посадил меня рядом.

— Сына жду, — сказал он тихо. — Митьку. По привычке. Хотя знаю, что не придет.

Я не понял половины. Но слово «сын» я уже знал. Агафья показывала на икону в углу и говорила: «Сын. Сын был. Нет сына».

— На войне он, — продолжал Игнат, глядя в огонь. — За короля нашего пошел. За Гостомысла Третьего, чтоб ему пусто было. Воевать с соседями — это у них, у князей да баронов, забава, а кровь — наша, мужицкая.

Я сидел, прижав колени к груди, и слушал. Голос его лился тяжело, как переполненная река, и мне казалось, что я понимаю не слова, а саму боль, которая из этих слов сочилась.

— Обещали, что за веру и короля… А какая вера в этой резне? Бог давно отвернулся от этого мира, — Игнат сплюнул в траву. — И магия ушла. Раньше-то, сказывают, умели люди. Могли огонь с неба свести, могли раны залечить словом. А теперь… Теперь только мечом да топором. И детей наших режут, как скот.

Он замолчал. Я смотрел на лампу. На огонь, который горел зря, в пустоту, для того, кого нет.

— Ты не похож на него, — вдруг сказал Игнат, покосившись на меня. — Митька светлый был, кудрявый, веселый. А ты чернявый, дикий, как волчонок. И молчишь всё. Но все одно — живая душа.

Он тяжело поднялся, взял фонарь с шеста и, к моему удивлению, повесил его на гвоздь у двери, ниже. Так, чтобы свет падал на порог.

— Спи, — бросил он мне. — Завтра работать будешь. Раз живешь здесь — отрабатывать должен.

С тех пор лампа горела каждую ночь. Я привык к ней, как привыкают к собачьему вою или скрипу половиц. И каждый раз, просыпаясь, я видел свет и вспоминал, что где-то во тьме есть огонь, который ждет. Ждет того, кто никогда не вернется.

Имя мне дали через неделю.

Игнат долго ломал голову. Агафья предлагала назвать Петром, в честь ее деда. Игнат морщился — не нравилось. Однажды он сидел на завалинке, чинил упряжь, а я возился рядом, собирал щепки. Вдруг он поднял голову и уставился на меня.

— Глаза у тебя, — сказал он задумчиво. — Светлые. Не наши. Словно выцветшие на солнце. Или вымороженные. Как у тех, кто с севера приходит. Там, говорят, народ есть — весь светлоглазый.

Он помолчал, повертел в руках шило.

— Знаешь, как на северном наречии «свет» будет? — спросил он вдруг. — Сварог. Язычники они, старых богов чтят. Но красиво. Сварог — это свет, небо. А у нас по-простому… Светом бы тебя назвать. Свет. Коротко и ясно.

— Свет, — повторила Агафья, выходя из избы с корытом. — И то верно. Чужой свет в нашем темном царстве. — Она вздохнула. — Пусть будет Свет. Светом крестить не будут, а для жизни сгодится.

Так я стал Светом.

Свет.

Я повторял это слово про себя, ложась спать. Свет. Свет. Света. Оно было теплым, оно было моим. И в ту ночь, когда я впервые уснул, зная свое имя, лампа на дворе горела особенно ярко. И мне показалось на миг, что она ждет не только Митьку. Она ждет и меня тоже. Ждет, чтобы я не заблудился во тьме.

Глава 3

Глава 3. Лесная девочка

Деревня наша стояла на отшибе баронства фон Рутгара. Сам барон — сухой, длинный, как жердь, мужчина с вечно поджатыми губами — появлялся в этих краях редко, только когда собирал оброк или забирал мужиков на очередную войну. Замок его, сложенный из серого камня, громоздился на холме в двух верстах от мельницы, и оттуда, как говорили, было видно всё баронство до самого горизонта.

Замок я видел редко — только когда поднимался на дальние покосы. Он всегда казался мне чужим, враждебным, точно каменный зверь, припавший к земле перед прыжком. И люди оттуда были такие же — чужие.

А обижали меня часто.

Сначала просто дразнили. Собиралась ватага деревенских ребятишек, и начиналось:

— Свет! Свет! А где твой батюшка? А где твоя матушка? Нету! Потому что ты подзаборный! Чужеземец поганый! Свет-свет, язык как ветошь!

Я молчал. Я уже научился понимать их речь, но говорить всё ещё стеснялся. Слова вставали в горле колом, выходили коряво, с чужим, непривычным для здешнего уха выговором. И чем больше я молчал, тем злее становились они.

Особенно усердствовал Ратмир.

Ратмир был сыном десятника баронской стражи — мужика здоровенного, жестокого, который за малейшую провинность порол мужиков плетьми. Сам Ратмир пошёл в отца: широкий в кости, мордатый, с кулаками, похожими на маленькие кузнечные молоты. Он был года на три старше меня, но сильнее — раза в три.

— Эй, чучело! — орал он, завидев меня на улице. — Сколько будет дважды два?

Я молчал. Я знал, что дважды два — четыре, Агафья учила меня считать, когда мешки с мукой взвешивали. Но если отвечу — он начнёт выкручивать уши и требовать, чтоб я говорил ещё, и будет ржать над каждым моим словом.

— Язык проглотил? — Ратмир подходил ближе, и его прихвостни — двое тощих пареньков с куриными мозгами — заходили с боков. — А ну скажи: «хлеб». Скажи, кому говорю!

Я говорил. Потому что если не скажешь — ударит сразу. А если скажешь — ударит после того, как насмеётся.

— Хле-еб, — тянул я, и они валились наземь от хохота.

— Слышали? Слышали? Хле-еб! Как есть немтырь! Может, ты из псов? Гавкни!

Я терпел. Я научился терпеть ещё в те первые дни, когда Савелий привёл меня к Игнату. Терпеть — это было единственное, что я умел хорошо. Может, потому что внутри у меня была такая пустота, что туда можно было складывать любую боль, и она там просто терялась, как камешек, брошенный в глубокий колодец.

Я терпел и работал.

Работа стала моим спасением. Чем больше я уставал, тем меньше думал. Мельница, двор, огород — я хватался за всё. Игнат кряхтел, но не останавливал — сам был работяга. А Агафья только вздыхала, глядя, как я таскаю воду, колю дрова, чищу хлев.

— Надорвёшься, малый, — говорила она. — Погодь, успеешь ещё.

Но я не мог ждать. Работа гнала мысли прочь.

А потом случилась бабка Фёкла.

Фёкла была деревенская знахарка — старуха древняя, как сам этот лес, с лицом, похожим на печёное яблоко, и руками, которые пахли травами так сильно, что этот запах не выветривался из её избушки даже зимой. Жила она на отшибе, у самого леса, и деревенские её боялись. Поговаривали, что она колдует. Что умеет то, что давно забыто. Что в ней кровь не наша — старая, языческая.

Я зашёл к ней случайно. Игнат послал отнести мешочек муки — бабка Фёкла мельницу нашу уважала, говорила, что у Игната жернова добрые, не жгут зерно. Я постучал, вошёл и замер.

В избе у неё было тесно от висящих пучков трав, от склянок с тёмными настоями, от каких-то корешков, разложенных на полатях. Сама Фёкла сидела у печи и смотрела на меня так, будто видела насквозь.

— А-а, — сказала она скрипуче. — Подкидыш. Свет, стало быть. Ну, клади муку на лавку.

Я положил. Хотел уйти, но она остановила:

— Погодь. Вижу, руки у тебя не заняты. Помоги-ка мне, Свет. В лесу вона траву надобно собрать, пока роса не сошла. А ноги мои уж не те.

Так я и стал к ней ходить.

Сначала просто помогал по хозяйству: воды натаскать, дров нарубить, траву нужную найти. Потом Фёкла начала учить меня различать растения. Показывала сухие пучки, называла, объясняла, от чего какая хворь.

— Вот это — полынь, — говорила она, тыча скрюченным пальцем. — От живота помогает. А это — зверобой, от хвори всякой. А это — белена. Запомни: белену не трожь. Белена — смерть. Или безумие.

Я запоминал. Мне нравилось у Фёклы. Здесь было тихо, пахло лесом и сушёным разнотравьем, и старуха не гнала меня, не смеялась над моей речью. Она вообще редко говорила. Только смотрела своими выцветшими глазами и иногда вздыхала.

— Чудится мне, — сказала она однажды, — что не зря ты к людям прибился. И не зря у Игната живёшь. Может, для того огонь его по ночам горит, чтоб ты с пути не сбился.

Я не понял тогда. Только потом вспомнил эти слова.

В тот день Фёкла послала меня в лес за корнем валерианы. Сказала, что у старосты животы у детей прихватило, надо отвар варить, а корень весь вышел.

Лес за деревней начинался сразу — тёмный, густой, с вековыми елями, что роняли иголки на землю так густо, что под ними ничего не росло, кроме мха. Я любил лес. Здесь меня никто не дразнил, здесь я был сам себе хозяин. Звери не смеются над чужим выговором.

Я нашёл валериану в низине, у старого ручья. Уже начал выкапывать корни, когда услышал плач.

Сначала я подумал — зверёк попал в капкан. В наших лесах ставили силки на зайцев, и частенько попадались лисы или даже барсуки. Я пошёл на звук.

Плач становился громче. И вдруг я понял: это не зверь. Это человек. Ребёнок.

Я раздвинул ветки и увидел её.

Она сидела на поваленном дереве, сжавшись в комок, и плакала навзрыд, уткнувшись лицом в колени. Платье на ней было не наше — из тонкой ткани, с кружевами, но всё перепачкано лесной грязью, а волосы, светлые, как спелая рожь, растрепались и висели сосульками.

Я кашлянул. Она вскинула голову и закричала от испуга.

— Не бойся! — вырвалось у меня. Получилось глухо, картаво. — Я не злой.

Она смотрела на меня огромными глазами, мокрыми от слёз. Глаза были синие, чистые, как небо после дождя. Таких я не видел никогда.

— Ты кто? — спросила она дрожащим голосом. — Ты из людей? Ты не леший?

Я чуть не рассмеялся. Чудно́: она меня боится, хотя я тощий, грязный, в рваной рубахе, а она — как картинка из церковной книги.

— Люди, — сказал я. — Я Свет. А ты кто?

Она всхлипнула, вытерла нос рукавом (совсем по-детски, несмотря на нарядное платье) и ответила:

— Я Элиан. Я... я гулять пошла. А обратно дорогу не найду. Там забор высокий, а я в дыру пролезла, а назад не могу, дыра маленькая... — и снова разревелась.

Тут до меня дошло. Забор. Высокий забор. В баронстве только одно место огорожено таким забором, что в дыру не пролезешь обратно. Замок.

— Ты... — я запнулся, подбирая слово. — Ты дочка барона?

Она кивнула, шмыгая носом.

Я растерялся. Баронская дочь в лесу, одна, в соплях и грязи, и ревёт, как простая деревенская девчонка. Такого не бывает. Такие, как она, должны сидеть в высоких башнях и в окно глядеть, а не по лесам шастать.

— Ты говорить как-то... странно говоришь, — вдруг сказала она, перестав плакать и с любопытством уставившись на меня. — Ты не здешний?

Обида кольнула под ребро. Опять про речь. Даже эта, напуганная, и та заметила.

— Я тут живу, — ответил я коротко. — У мельника. Работаю.

— У мельника? — она сморщила носик. — А это кто? Муку мелет, да? А почему ты так говоришь? Ты заика? Или у тебя язык неправильный?

Я промолчал. Повернулся и пошёл прочь.

— Эй! — закричала она. — Ты куда? Не уходи! Я боюсь!

Я остановился. Вздохнул. Вернулся.

— Пошли, — сказал я. — Провожу. Замок знаю. Вон туда, через овраг.

Элиан вскочила, подобрала подол и послушно зашагала за мной, как привязанная. Некоторое время шли молча. Потом она снова заговорила:

— А ты на меня не сердись. Я не со зла. Просто интересно. Я никогда не видела... таких. Ты из чужих земель, да?

— Не знаю, — буркнул я. — Не помню.

— Как это — не помнишь?

Я пожал плечами. Не хотелось рассказывать про дорогу, про пыль, про то, как я появился из ниоткуда. Это было моё, личное, не для барышень в кружевах.

— Ты, наверное, сирота, — вздохнула она. — У меня тоже мамы нет. Умерла. Два года назад.

Я покосился на неё. Говорила она просто, без жалости к себе, просто сообщала факт. И в этот момент она перестала быть для меня «баронской дочкой». Стала просто девочкой, у которой нет матери.

— У меня тоже, — сказал я тихо. — Нет никого.

Она остановилась и посмотрела на меня по-новому. Взгляд у неё был острый, но не злой. Такой взгляд бывает у людей, которые привыкли видеть больше, чем другие.

— Значит, мы одинаковые, — сказала она просто. — Только ты в деревне живёшь, а я в замке. А так — одинаковые. У обоих никого.

Я не знал, что ответить. Никто никогда не говорил со мной так. Как с равным.

— Спасибо, что проводил, — добавила она, когда мы вышли к опушке, откуда уже видна была стена замка и ворота. — А ты приходи ещё. В лес. Я иногда гуляю. Только никому не говори, ладно? Мне нельзя одной, но я всё равно хожу. Нянька старая, не углядит.

Она улыбнулась мне — светло, открыто, будто мы были давними друзьями. И убежала, мелькая светлым платьем между стволов.

А я стоял и смотрел ей вслед, и в груди у меня что-то странно щемило. Не больно. А так... тепло, что ли. Будто маленький огонёк зажёгся там, где до этого была только пустота.

Вечером я пришёл к бабке Фёкле с пустыми руками. Валериану так и не выкопал.

— Что ж ты, Свет? — спросила она, глядя на меня пристально. — Заблудился, что ли?

— Нет, — ответил я. — Девочку встретил. Баронскую. Провожал.

Фёкла долго молчала, помешивая варево в горшке. Потом сказала, не оборачиваясь:

— Баронскую, говоришь? Элиан, поди?

— Откуда ты знаешь? — удивился я.

— А я много чего знаю, — усмехнулась старуха. — Про неё особенно. Мать у неё, покойная баронесса, ко мне хаживала. Травы просила. От хвори женской. Да не помогло. А девочка та... — она покачала головой. — Непростая девочка. Не по времени разумная. И глаза у неё... пустые. Как у той, кто много видит, да сказать не может.

Я не понял тогда, что она имела в виду. Только позже, много позже, я вспомнил эти слова.

А пока я просто сидел в тёплой избе, слушал, как потрескивают дрова, и думал о синих глазах и светлых волосах. И о том, что в этом мире, где все надо мной смеются, нашёлся кто-то, кто назвал меня одинаковым.

Это было странное чувство.

И немного страшное.

Глава 4

Глава 4. Красная ночь

Город назывался Звенигор. Старинный, торговый, стоящий на перекрёстке трёх дорог. Повар, дородный мужик по имени Ерема, рассказывал о нём с таким придыханием, будто речь шла о райских кущах: мол, там и ярмарки, и собор каменный, и люди в шелках ходят. Я слушал и не верил. Как можно ходить в шелках, когда кругом пыль да грязь?

Но ехать хотелось. За три года я ни разу не отлучался дальше леса, где собирал травы для бабки Фёклы. А тут — целый город. Да ещё и Эллен там будет. Мельком, издалека, но всё же.

Ерема словцо замолвил перед управителем. Тот поглядел на меня с сомнением — тощий, длинный, руки в мозолях, но рожа чужеземная, — однако кивнул. Рабочие руки в дороге не лишние.

— Поедешь в повозке с припасами. Поможешь грузить, стеречь. Кормить будут. Обратно — так же. Согласный?

Я кивнул. Ещё бы не согласный.

Сборы были недолги. Игнат хмурился, но не перечил. Агафья сунула мне краюху хлеба и тряпицу с солью. Бабка Фёкла, узнав о поездке, долго смотрела на меня своими выцветшими глазами, потом достала из-за пазухи маленький узелок.

— Трава тут. Горькая. Если живот прихватит — завари. А если что другое... — она замолчала и перекрестила меня. Я впервые видел, чтобы она крестилась.

— Ты чего, баб Фёкл? — спросил я.

— Ничего, — ответила она. — Езжай. И помни: в лесу не кричи, на воду не смотрись, от чёрного зверя беги. Всё.

Странная она была. Но я не придал значения.

Выехали на рассвете. Карета Эллен — обитая тёмно-синим сукном, с гербом барона на дверцах — катила впереди. За ней две повозки: одна с поклажей и слугами, другая — со мной и товарами для ярмарки: мешки шерсти, бочонки мёда, копчёные окорока.

Солдаты — четверо верховых в кожаных куртках с железными бляхами — ехали по бокам. А Ратмир гарцевал впереди, на гнедом жеребце, и то и дело оглядывался на повозки с таким видом, будто лично короля охранял.

За три года он вырос и раздался в плечах. Отец его, десятник, протащил сына в обучение к баронским воям. Теперь Ратмир носил кожаный доспех с медной бляхой и считал себя чуть ли не рыцарем. Меня он, завидев, скривился, но вслух ничего не сказал. Только поглядел так, что я понял: не забудет старых обид, припомнит.

Первый день прошёл скучно. Дорога пыльная, телегу трясёт, солнце печёт. К вечеру сделали привал у ручья, развели костёр. Я таскал воду, носил хворост, чистил лошадей. Солдаты сидели кружком, пили кислое вино и травили байки. Эллен из кареты не выходила.

На второй день к вечеру въехали в лес. Дорога сузилась, деревья обступили нас со всех сторон — старые, корявые, с ветвями, похожими на скрюченные пальцы. Солнце садилось, и в лесу стало темно, хоть глаз выколи.

— Привал! — скомандовал старший из солдат, усатый детина с нашивками десятника. — Здесь заночуем. До тракта ещё вёрст десять, а в темноте по такой дороге — только шеи ломать.

Повозки свернули на поляну. Солдаты спешились, начали ставить шатёр для Эллен. Ратмир крутился рядом, важничал, покрикивал на слуг. Меня, само собой, погнали за хворостом.

Я сходил раз. Потом второй — воды наносить из ручья. Ноги гудели, спина ныла. Присел у костра, протянул руки к огню. Рядом возились с ужином, пахло похлёбкой. Хоть бы кружку дали...

— Эй, чучело!

Ратмир стоял надо мной, руки в боки, рожа красная от выпитого вина.

— Хворост кончается. Шевелись давай!

— Темно уже, — сказал я тихо. — В лесу темно. И зверьё...

— Ах ты, тварь! — он пнул меня сапогом в бок, не сильно, но чувствительно. — Ты ещё спорить? Я кому сказал? Волков боишься? А здесь, у костра, бояться не будешь? Вставай, шваль подзаборная, и чтоб через четверть часа хворост был! А нет — сам пойдёшь искать, да не один, а с моим кулаком.

Он потряс перед моим носом кулаком, похожим на булыжник. Солдаты засмеялись. Я встал и пошёл в лес.

«Покормят, — думал я, шагая в темноту. — Обратно покормят, если хорошо работать. А если спорить — ещё и побьют. Ничего, потерплю. Всегда терпел».

Лес встретил меня холодом и тишиной. Луна ещё не взошла, и под деревьями стояла такая чернота, что я не видел собственных рук. Хворост собирал на ощупь, спотыкаясь о корни и падая в колючий кустарник. Сучья царапали лицо, руки, но боль была привычная, почти не чувствовалась.

Я бродил долго. Специально тянул время. Пусть Ратмир думает, что я далеко. Может, заснёт к тому времени, как вернусь. Я набрал охапку сухих веток, прижал к груди и пошёл обратно.

И тут я услышал голоса.

Сначала я подумал, что это наши. Потом понял: нет. Голоса были чужие. Гортанные, грубые, с каким-то нездешним выговором. И говорили они не у костра, а где-то сбоку, ближе к дороге.

Сердце моё забилось часто-часто, как птица в силках. Я замер, вжимаясь в ствол старой сосны. Хворост выпал из рук, но я не посмел нагнуться.

Голоса приближались. Я различал уже слова:

— ...трое у повозок, двое у кареты. Лошадей сразу бери, без лошадей не уйдут.

— А баба?

— Бабу не трогать. Она наша корова дойная. Барон заплатит, не сомневайся. Такую дочку просто так не бросают.

— А если не заплатит?

— Тогда и трогать будем. Но сначала — выкуп. Всё, замолкли. Подходим с двух сторон. Как я свистну — режьте всех, кто с оружием. Слуг не обязательно, но если под руку попадутся — не жалеть.

Холод пробежал по спине. Я стоял ни жив ни мёртв, боясь дышать. Мимо меня, в двух шагах, проскользнули тени. Много теней. Я насчитал семь, но мог и ошибиться — темнота мешала.

Они ушли в сторону лагеря. А я остался стоять, прижавшись к дереву, и слушал, как в груди колотится сердце.

Надо бежать. Надо крикнуть. Предупредить.

Но ноги не слушались. И горло сжалось так, что я не мог выдавить ни звука. А потом лес расколол крик.

Это был не человеческий крик. Так кричит только мясо, когда в него входит нож. Я слышал, как режут скотину — Игнат посылал меня на бойню за требухой. Но там кричат животные. А здесь кричал человек.

Крик оборвался сразу, захлебнувшись бульканьем.

Потом зазвенело железо. Кто-то успел схватиться за меч. Я услышал тяжёлое дыхание, мат, ещё один крик — тоньше, похожий на визг.

— Стой, сука! А-а-а!

Звук удара. Хруст. И тишина.

Я стоял, вцепившись пальцами в кору, и не мог пошевелиться. Перед глазами стояла красная пелена. Нет. Нельзя здесь оставаться. Надо уходить. Но ноги сами понесли меня не прочь от лагеря, а к нему.

Я не думал. Я не хотел идти. Но тело двигалось помимо воли, пригибаясь к земле, перебегая от дерева к дереву. Я должен был увидеть. Должен был знать.

Поляна открылась передо мной вся, как на ладони.

Костёр догорал, но углей хватало, чтобы осветить это.

Стражники лежали вповалку. Трое — у повозок. Десятник — у шатра Эллен, с мечом в руке, но меч так и не успел опуститься. Горло ему перерезали от уха до уха, и голова запрокинулась назад под неестественным углом, открывая чёрную дыру, из которой всё ещё сочилась кровь, заливая траву.

Второй солдат — молодой совсем, почти мальчишка — сидел, прислонившись спиной к колесу, и смотрел в небо мёртвыми глазами. Кинжал торчал у него из груди по самую рукоять. Кто-то из разбойников, проходя мимо, выдернул его, и тело завалилось набок.

Третий лежал ничком, и из спины у него торчало древко стрелы.

Четвёртого я не увидел — видно, упал в темноте.

Ратмир валялся у самых кустов, лицом в грязи. Он был жив? Я не знал. Он не шевелился. Рядом с ним на земле темнела лужа, большая, чёрная в свете углей.

Слуги — двое, что ехали в передней повозке — лежали там же, где их застала смерть. Один у костра, свёрнутый калачиком, будто спал. Только голова была повёрнута не так.

Разбойники уже не убивали. Они хозяйничали.

— ...этого оставь, — услышал я голос старшего. Он стоял над телом молодого стражника и вытирал нож о его же куртку. — Живой ещё, дышит. Очухается — пусть бежит к барону.

— Этого? — второй пнул сапогом тело слуги.

— Нет, этот готов. Вон того, рыжего. Он вроде не при делах, просто прислуга. Эй, ты! Живой?

Рыжий парень — я знал его, он работал на кухне в замке — застонал. Разбойник подошёл, схватил его за волосы, приподнял голову.

— Слышь, ты. Сейчас ты встанешь, сядешь на лошадь и поедешь к своему барону. Скажешь: дочка у нас. Выкуп — тысяча золотом. Через три дня на Старом тракте, у Чёртового камня. Если опоздают или приведут солдат — получите её по частям. Понял?

Рыжий всхлипнул. Разбойник отпустил его голову, и та стукнулась оземь.

— Девку не бить! — рявкнул старший, заметив, что двое полезли к шатру. — Она нам живая нужна. И не трогать! Я сказал — не трогать! Завалите пасть тряпкой и вяжите, потом в лес унесём.

Из шатра донёсся приглушённый вскрик, потом возня. Я увидел, как двое выволокли Эллен. Она была босая, в одной ночной рубашке, рот заткнут кляпом, руки связаны за спиной. Глаза её, огромные на бледном лице, были полны такого ужаса, что у меня внутри всё оборвалось.

— Грузите добро! — командовал старший. — Лошадей всех берите, карету оставьте — не пролезет в лесу. Бочки с мёдом не берите, тяжело. Окорока возьмите, вино, шерсть. Шевелитесь!

Разбойники заметались по поляне, как тараканы. Я смотрел из-за дерева и не мог отвести взгляда. Эллен, светлая моя девочка, которая три года назад назвала меня «одинаковым», стояла связанная, с кляпом во рту, и смотрела на тела, на кровь, на то, как её будущее разбивают на куски.

И тут один из разбойников — молодой, с белыми от выцветшей краски волосами — подошёл к ней, схватил за подбородок, повернул лицо к огню.

— Хороша, — осклабился он. — Жалко, что нельзя сейчас. Атаман, может, хоть потискаем? Пока везём?

— Тронешь — убью, — лениво ответил атаман, проверяя сёдла на захваченных лошадях. — Дело сделаем — тогда хоть женись на ней. А пока — не порть товар.

Он усмехнулся своей шутке. Разбойники заржали.

Через полчаса поляна опустела. Разбойники ушли в лес, уводя лошадей, гружёных добром, и унося связанную Эллен. Рыжий слуга так и остался лежать — то ли в обмороке, то ли притворялся мёртвым. Ратмир не шевелился. Остальные не шевелились уже никогда.

Я стоял за деревом, вцепившись в кору до крови, и смотрел на догорающий костёр.

Я пошёл за ними.

Не знаю, как решился. Ноги сами понесли. Или не ноги, а что-то другое. То, что три года назад привело меня в эту деревню. То, что заставило выжить. То, что горело в груди ледяным огнём.

Эллен не должна умереть там.

Я шёл на звук. На редкие голоса. На хруст веток. Лес для меня был домом, я знал его, как знают избу, в которой выросли. Я умел ступать бесшумно, умел прятаться в тени, умел ждать.

Разбойники шли недолго. Через час, может, меньше, они вышли к оврагу, где в склоне чернела дыра — старая штольня или пещера. Вход был завален валежником, но они откинули его и ввели лошадей внутрь. Я видел, как мелькнула в темноте светлая рубашка Эллен. И как её толкнули в спину, заставляя шагать в эту чёрную пасть.

Я лёг в кусты и стал ждать.

Страх душил. Сердце колотилось так громко, что я боялся: услышат. Каждая ветка подо мной казалась громовой. Каждый комар, впивавшийся в лицо — пыткой. Но я лежал и ждал. Потому что не мог уйти.

Под утро разбойники выставили часового. Тот сел у входа, зевнул, прислонился спиной к камню и... задремал. Усталость после налёта, выпитое вино, украденная еда — всё свалило их раньше, чем они ожидали.

Я лежал до вечера.

Днём я слышал их голоса. Они пировали. Хвастались, кто скольких зарезал. Смеялись над тем, как хрустели рёбра под кинжалом. Обсуждали выкуп.

А потом я услышал то, от чего кровь застыла в жилах.

— ...а девку когда? — спросил молодой, тот самый, белоголовый.

— А не потерпишь? — ответил атаман. — Выкуп получим — тогда и потешишься. И не ты один.

— А если барон пришлёт солдат?

— Не пришлёт. Там из стражников одни покойники. А этот, рыжий, которого мы отпустили, трясётся как заяц. Он донесёт как миленький. А мы тут сидим, ждём. А как получим золото — девку в расход. И сами в леса уйдём. Нам на том конце баронства уже дорога заказана, так хоть с золотом сбежим.

Я сжал кулаки. Значит, не отпустят. Значит, убьют. Как только выкуп получат — так и убьют. А может, и раньше. Этот белоголовый не утерпит.

Ждать больше нельзя.

Ночь пришла быстро, как всегда в лесу. Луна спряталась за тучи. Часовой у входа сменился, но и новый, посидев с час, начал клевать носом. Я слышал, как из пещеры доносится храп — все перепились и пережрали украденного, как свиньи.

Я двинулся.

Обходить капканы учила меня бабка Фёкла. «Зверя ловят, — говорила она, — на тропах ставят. Если тропа звериная — смотри под ноги, там может быть петля. Если тропа человечья — тоже смотри, там может быть яма с кольями». Я смотрел. Я видел. Я обходил.

Вход в пещеру зиял чёрной дырой. Часовой спал, привалившись к стене, и тихонько похрапывал. Я проскользнул мимо него, как тень. Как те тени, что проходили мимо меня вчера.

Внутри пахло псиной, потом, кровью и жареным мясом. В глубине горел маленький костерок, разгоняя тьму. Вокруг него, как бревна, валялись разбойники. Кто навзничь, кто ничком, кто уткнувшись мордой в пустой бурдюк. Двое возились в углу, деля добычу, но и они скоро должны были уснуть.

Эллен сидела у стены, привязанная к вбитому в землю колу. Руки за спиной, ноги связаны, во рту кляп. Она не спала. Она смотрела в темноту широко открытыми глазами, полными ужаса.

Я подполз к ней по-пластунски. Она увидела меня, и глаза её стали ещё больше. Я прижал палец к губам. Потом осторожно, стараясь не дышать, вытащил нож. Маленький, засапожный — бабка Фёкла дала его перед отъездом, сунула в руку и сказала: «Возьми. Не спрашивай зачем. Возьми».

Перерезать верёвки.

Раз — и руки свободны. Два — и ноги.

Эллен не издала ни звука. Я прижал ладонь к её рту и потянул за собой. Она поняла. Поползла следом.

Часовой у входа дрых. Луна выглянула из-за туч, осветив поляну серебряным светом. Мы побежали. В лес. В темноту. Туда, где нас не найдут.

Сзади за спиной осталась пещера, полная убийц и смерти. Впереди — чёрный лес, в котором я не знал дороги.

Но это было неважно.

Важно было только то, что она рядом, живая, и что её рука в моей руке дрожит мелкой дрожью.

— Бежим, — шепнул я. — Просто бежим. На юг. По мху.

И мы побежали.

Глава 5-6

Глава 5. Чужая грамота

Мы бежали двое суток.

Я не считал часов, не различал дней. Была только темнота леса, хруст веток под ногами и тяжелое дыхание Эллен за спиной. Она держалась первые несколько часов, пока ужас гнал её вперёд быстрее любых лошадей. А потом силы кончились.

— Я не могу, — прошептала она, оседая на землю. — Свет, я не могу. Иди без меня. Спрячься. Они... они меня найдут и убьют, а ты...

Я не слушал. Просто подхватил её, взвалил на спину и пошёл дальше. Она была лёгкая, почти невесомая — кости да кожа под тонкой ночной рубашкой. Но через час я сам начал задыхаться.

Ни еды. Ни воды. Только лес, бесконечный, равнодушный, смотрел на нас тысячами чёрных глаз.

Эллен плакала тихо, уткнувшись лицом мне в шею. Слёзы её текли за воротник, смешивались с потом и грязью. Я шёл. Останавливался, прислушивался — нет ли погони. И снова шёл.

На второй день, когда солнце уже поднялось высоко, я вынес нас к опушке. Внизу, в распадке, дымили трубы. Деревня. Обычная, как наша, с соломенными крышами и огородами.

— Держись, — сказал я, опуская Эллен на траву. — Сейчас помогут.

Она уже не отвечала. Глаза её закрывались, губы потрескались, на лбу выступила испарина. Я подхватил её на руки — сил уже не было, но откуда-то они брались — и пошёл вниз, к людям.

Староста той деревни оказался мужиком толковым. Увидев нас — оборванных, грязных, едва живых — не стал задавать лишних вопросов. Эллен сразу увели в дом, дали воды, уложили в постель. Меня накормили похлёбкой и указали на сарай.

— Переночуешь тут. А завтра разберёмся, кто вы и откуда.

Я не спорил. Рухнул на солому и провалился в сон без сновидений.

Утром Эллен уже сидела в горнице, умытая, причесанная, в чужой, великоватой ей одежде — видно, старостиха дала что-то из своего. Она пила молоко и, увидев меня, улыбнулась. Улыбка у неё была слабая, но настоящая.

— Живы, — сказала она просто. — Спасибо тебе.

Я кивнул. Слова застряли в горле.

Староста отправил гонца в город. К барону. А мы сидели и ждали. День. Ещё день. Я помогал по хозяйству — не привыкать. Эллен отсыпалась и приходила в себя. Мы почти не говорили. Да и о чём? Она — баронская дочь, я — подкидыш с мельницы. Всё уже было сказано той ночью, когда я тащил её на себе через лес.

Барон приехал через день.

Карета влетела в деревню в клубах пыли, сопровождаемая десятком всадников в полном вооружении. Сам барон фон Рутгар выскочил, не дожидаясь, пока лакей откроет дверцу. Он вбежал в избу, и я услышал крик — не гневный, а скорее похожий на вой раненого зверя.

— Эллен! Доченька!

Я стоял у крыльца, смотрел, как обнимаются отец и дочь, и чувствовал себя лишним. Пустым. Таким же пустым, как в тот день, когда очнулся у Савелия в избе.

Барон вышел ко мне через час. Глаза у него были красные, но смотрел он на меня твёрдо.

— Ты спас её, — сказал он без предисловий. — Один. Против семерых разбойников. Ты вытащил её из того вертепа и нёс на себе двое суток.

Я молчал.

— Что хочешь? Денег? Земли? Мельницу Игнату твоему отпишу, если хочешь. Или, может, хочешь к нам в дружину? Ратмир... — он запнулся. — Ратмира больше нет. Там, в том лагере... его нашли мёртвым. Место есть.

Я покачал головой. Я не хотел в дружину. Не хотел денег. Мельница Игната... она и так моя, пока я там живу. Игнат не гонит.

— Я в академию хочу, — сказал я.

Барон удивился. Даже брови поднял.

— В академию? — переспросил он.

— Да.

Он долго смотрел на меня. Потом усмехнулся, но не зло, а скорее грустно.

— Парень, ты хоть грамоте обучен?

— Нет.

— Тогда о чём речь? В академию даже вольных слушателей без грамоты не берут. И без задатков магических. Это тебе не церковно-приходская школа.

Я опустил голову. Конечно. Глупо было надеяться. Откуда у меня, мельничного подкидыша, магические задатки? Откуда грамота?

Барон вздохнул. Помолчал, потом сказал:

— Учитель у Эллен есть. Из столицы выписанный, учёный. Если хочешь — будешь с ним заниматься. Раз в неделю. Научит читать, писать, счёту. А там... там видно будет. Может, через год-два что и проявится. Или просто грамотным человеком станешь — это тоже не худо.

Я поднял глаза. Барон смотрел на меня серьёзно, без насмешки.

— Согласен, — сказал я. И добавил, как учила Агафья: — Спасибо, господин барон.

Он кивнул, хлопнул меня по плечу тяжёлой ладонью и пошёл к карете.

Через час мы выехали. Я сидел рядом с кучером на облучке, смотрел, как убегает назад пыльная дорога, и думал о том, что впервые в жизни у меня появилось будущее.

В городе барона ждали дела. Эллен увезли в особняк, меня определили к слугам. Я таскал воду, колол дрова, чистил конюшню — привычная работа, от которой не болела душа. А вечерами сидел в углу людской и слушал, о чём говорят.

Говорили о многом. Но главное — об Эллен.

— ...слыхали? Герцог фон Эйзен сам пожалует. С сыном.

— Да ну? Зачем?

— А ты не знаешь? Обручение. Наша-то баронесса за его сына выходит. Партия что надо! Герцогство большое, земли богатые, и сам он при дворе в силе.

— А жених как?

— Молодой, красивый, говорят. Учился в академии, между прочим. Маг, поди.

Я слушал и молчал. В груди шевелилось что-то нехорошее, липкое. Я гнал это прочь. Какое мне дело? Она — баронесса, я — мельничный подкидыш. Она спасена — и ладно. Моё дело сделано.

Но когда через три дня герцог с сыном прибыли, я стоял в толпе слуг и смотрел.

Сын герцога был среднего роста, стройный, темноволосый. Одет богато, но не вычурно. Лицо правильное, даже красивое. И глаза — умные, спокойные. Он не выглядел злым. Не выглядел спесивым. Он просто был другим. Из другого мира.

Эллен вышла к ним в парадном платье, причёсанная, нарумяненная, как кукла. Она улыбалась. Жених поклонился. Герцог и барон обменялись рукопожатиями.

Всё чинно. Всё правильно. Всё так, как должно быть.

Я отвернулся и пошёл в конюшню. Чистить лошадей.

Через пару дней мы тронулись обратно. Эскорт был в пять раз больше, чем по дороге туда. Барон не желал больше рисковать.

Въезжая в нашу деревню, я увидел его сразу. Десятник, отец Ратмира, стоял у дороги. Он изменился за эти дни — осунулся, почернел лицом, глаза ввалились и горели безумным огнём. Увидев обоз, он рванулся к нам.

— Стойте! Стойте, сволочи!

Солдаты осадили лошадей. Десятник подбежал к повозке, где сидел я, вцепился руками в борт.

— Это ты! — заорал он, брызгая слюной. — Ты, выродок! Ты их привёл! Ты с ними сговорился, потому и выжил! Все мои ребята полегли, а ты, тварь, жив! Где мой сын? Где Ратмир?!

Он тряс повозку так, что я едва удерживался на месте. Солдаты спешились, но не спешили вмешиваться — десятник был свой, а я чужой.

— Ты навёл их! — орал он. — Ты, немтырь поганый! Я тебя своими руками...

— Отставить!

Голос барона прозвучал как удар хлыста. Он вышел из кареты, подошёл к нам. Десятник отпустил борт, но смотрел волком.

— Господин барон... — начал он.

— Молчать, — оборвал его барон. — Дочь мне рассказала всё. Этот парень спас её. Вытащил из разбойничьего логова, нёс на себе двое суток без еды и воды. А твой сын... — он помолчал. — Твой сын погиб, когда они напали. Я приношу соболезнования. Но если я ещё раз услышу, что ты обвиняешь его, — пойдёшь под суд. Понял?

Десятник молчал. Смотрел в землю. Кулаки его сжимались и разжимались.

— Понял, — выдавил он наконец.

Барон кивнул и ушёл в карету. Обоз тронулся. А я смотрел на десятника, который стоял у дороги и сверлил меня взглядом, полным такой ненависти, что мне стало холодно, несмотря на тёплый день.

Эта ненависть не уйдет. Она останется. Будет ждать своего часа.

Игнат и Агафья встретили меня как родного. Старуха всплакнула даже. Игнат долго тряс руку и всё повторял: «Молодец, Свет, молодец». Бабка Фёкла, узнав о случившемся, только головой покачала и сказала:

— Не зря я тебе нож тот дала. Не зря.

Через неделю пришёл учитель.

Звали его Степан Лукич. Был он тощ, высок, с козлиной бородкой и очками на носу — диковина по нашим краям. Говорил тонким голосом и постоянно поправлял съезжающие очки.

— Ну-с, молодой человек, — сказал он, усаживаясь за стол в избе Игната (Агафья напекла пирогов по такому случаю). — Говорят, вы желаете обучаться грамоте?

Я кивнул.

— Похвально. Похвально. В вашем возрасте, конечно, поздновато начинать, но... при старании и усердии... Бог даст... — Он достал из сумки книжицу, потрёпанную, с засаленными страницами. — Это букварь. Будем учить буквы. Вот это — «аз». Запомнили?

Так и началось.

Раз в неделю, по субботам, Степан Лукич приезжал из замка и занимался со мной. Часа два, иногда три, пока не темнело. Я учил буквы, потом слоги, потом слова. Читал по складам жития святых и наставления о домоводстве. Писал на вощёных дощечках, выводя корявые буквы.

Игнат поначалу ворчал: «Работу забросишь». Но когда увидел, что я и успеваю везде, и книги читаю по вечерам при лучине, отстал. Даже гордиться начал, кажется.

— Гляди-ка, Агафья, — говорил он, — наш-то подкидыш грамотей становится. Кто б мог подумать?

Агафья вздыхала и крестилась на иконы.

Прошло три месяца.

За это время я выучился читать бегло, писать — коряво, но разборчиво, и считать до тысячи. Степан Лукич хвалил: «Способности есть, память хорошая». Я слушал и не верил. Просто я вкладывал в это всю душу. Потому что это было моё. Единственное, что у меня могло быть своего.

Эллен я видел редко. Иногда издали, когда возил муку в замок. Она всегда была окружена людьми — служанками, няньками, учителями. Мы не говорили. Только однажды, встретившись взглядами в коридоре, она чуть заметно улыбнулась мне. И я улыбнулся в ответ.

А потом она уехала.

В Белозёрск. В академию. Там, говорили, лучшие магические школы во всём королевстве. Туда принимают только знатных и только с даром. А у неё дар был, это все знали.

Я стоял на мельнице и смотрел, как карета, окружённая эскортом, исчезает за поворотом дороги. В руках у меня был букварь. Я сжал его так, что затрещала обложка.

— Ничего, — сказал я себе. — Ничего. Я тоже выучусь. Я тоже... чего-то добьюсь.

Ветер дул в лицо, принося запах осени и далёких дорог. А я стоял и смотрел вслед уехавшей карете, и в груди у меня было пусто и холодно.

Будто тот огонёк, что зажёгся три года назад в лесу, погас.

Но нет. Не погас. Просто стал тлеть глубоко внутри, ждать своего часа.

Глава 6. Дорога в Белозёрск

Осень в том году выдалась долгая и тёплая. Листья на берёзах желтели медленно, нехотя, точно не желали уступать зиме своё время. Я стоял на мельничном крыльце, смотрел на дорогу, убегающую за горизонт, и чувствовал, как внутри разрастается что-то тяжёлое и одновременно лёгкое — тоска пополам с надеждой.

Белозёрск.

Я повторял это про себя, как заклинание. Там, за тридевять земель, стоял этот город. Там были академии, где учат магии. Там были книги — настоящие, не жития святых и не наставления о домоводстве. Там был мир, о котором я не знал ничего, но который манил меня сильнее, чем огонь манит мотылька.

И там была Эллен.

Я гнал эту мысль прочь. Что мне до неё? Она невеста герцогского сына, она учится в академии, она из другого мира. Но мысль возвращалась снова и снова, точно бродячий пёс, которого сколько ни гони — всё равно прибежит обратно.

Три дня я не спал. Ворочался на сеновале, смотрел в темноту и думал. А на четвёртый — пошёл к Игнату.

Мельник сидел на завалинке, чинил порванную упряжь. Руки его, узловатые, в синих венах, двигались медленно, но привычно. Завидев меня, он поднял голову и сразу всё понял. Не зря мы столько лет жили под одной крышей.

— Что, Свет? — спросил он тихо. — Чего маяшься?

Я сел рядом. Долго молчал, собираясь с духом. А потом сказал:

— Игнат... батя... мне уезжать надо.

Он не удивился. Только упряжь отложил и посмотрел куда-то вдаль, на лес, черневший за околицей.

— В Белозёрск? — спросил он.

— Да.

— К ней?

— Не к ней, — ответил я твёрже, чем чувствовал. — К знаниям. Я грамоту теперь знаю, читать умею. А в деревне... тесно мне, батя. Понимаешь? Тесно. Душно. Каждый день одно и то же. А там... там книги, там магия, там люди учёные. Может, и во мне что есть. Может, и мой дар проснётся.

Игнат долго молчал. Потом вздохнул тяжело, по-стариковски.

— Значит, чуешь в себе силу? — спросил он негромко.

— Не знаю, — честно ответил я. — Ничего не чую. Но если не попробую — всю жизнь буду жалеть.

Он кивнул. Посидел ещё, потом поднялся, опираясь на моё плечо — колени у него в последнее время болели, не давали покоя.

— Пойдём в избу, — сказал он. — С Агафьей поговорим.

Агафья выслушала меня молча. Стояла у печи, теребя край фартука, и смотрела на меня своими выцветшими глазами. В них я увидел то, что видел у Фёклы, — знание. Словно они обе знали что-то, чего не знал я.

— Значит, решил? — спросила она наконец.

— Решил, мать.

Она перекрестилась мелко, быстро, потом подошла к сундуку в углу. Долго там копалась, перебирала тряпьё, и наконец достала холщовый мешочек. Тяжёлый. Звякнуло внутри.

— Вот, — сказала она, протягивая мне. — Копила. На чёрный день. Для тебя копила, Свет. Знала я, что придёт такой день. Возьми.

Я взял мешочек. Развязал. Внутри — медяки и серебро, немного, но для деревни — целое состояние. Сколько лет она откладывала по грошику, по копеечке?

— Мать... — голос мой дрогнул. — Я не могу...

— Можешь, — отрезала она. — Не мне они теперь нужны. Мне с Игнатом век доживать, а тебе — жить. Жить, Свет. Понимаешь? По-настоящему жить.

Игнат подошёл, положил тяжёлую руку на плечо.

— Ступай, сынок. Благословляем. А мельница наша... она твоя всегда. Если что — возвращайся. Мы примем.

Я стоял и смотрел на них — на стариков, ставших мне роднее родных. И чувствовал, как к горлу подкатывает ком. Тот самый, который я не позволял себе чувствовать с самого детства.

— Я вернусь, — сказал я хрипло. — Обязательно вернусь.

— Вернёшься, — кивнул Игнат. — Только ты там... это... не пропади. Люди в городе разные. Кому ты нужен — никто. Себя береги.

Через три дня я сидел на телеге купца Антипа, который вёз в Белозёрск партию льна и мёда. Дорога была долгая — дня четыре, если без приключений. Но я не боялся. Я смотрел вперёд, на уходящую за горизонт ленту тракта, и думал о том, что впервые в жизни еду не как придаток, не как рабочий скот, а как человек. Свободный человек.

Антип оказался мужиком разговорчивым. Всю дорогу травил байки, рассказывал о городе, о базарах, о купцах. Я слушал вполуха, но запоминал.

— Белозёрск, парень, это тебе не деревня, — говорил он, поплёвывая семечки. — Там стены каменные, там соборы, там народ важный ходит. Академия эта ихняя... Я как мимо еду, всегда крещусь. Жуть берёт. Говорят, там такое творят... магию всякую изучают. Огонь из пальцев, птиц говорящих... Нечистое дело, скажу я тебе. Бог создал человека как человека, а они лезут, переделывают...

Я молчал. Мне не хотелось спорить. Для меня магия была не «нечистым делом», а чудом, которое я мечтал познать. Но говорить об этом с Антипом... зачем?

На четвёртый день, к вечеру, мы увидели его.

Белозёрск.

Город лежал в низине, у большой реки, и стены его вздымались к небу, белые, известняковые, с башнями по углам. Купола церквей горели золотом в лучах закатного солнца. А над всем этим, на холме, возвышалось здание — огромное, мрачное, с острыми шпилями, уходящими в небо.

— Академия, — сказал Антип, перекрестившись. — Магическое гнездо.

Я смотрел и не мог отвести взгляд. Сердце колотилось где-то в горле.

Я доехал. Я здесь.

В город въехали, когда уже стемнело. Антип знал постоялый двор на окраине, где останавливались купцы. Там он и высадил меня.

— Дальше сам, парень, — сказал он. — Мне в другую сторону. Удачи тебе. И помни: людей остерегайся, а Бога не забывай.

Я соскочил с телеги, поправил котомку за плечами. Мешочек с деньгами висел на поясе, спрятанный под рубахой. Рядом — нож, тот самый, что дала бабка Фёкла.

Постоялый двор назывался «Весёлый гусь». Внутри было шумно, пахло щами и кислым пивом. Хозяин — толстый мужик с красной рожей — окинул меня взглядом, хмыкнул, но комнату дал. Самую дешёвую, каморку под лестницей, но мне и того хватило.

Я лёг на жёсткую лавку, положил котомку под голову и долго смотрел в потолок. Где-то за стеной пели пьяные голоса, скрипела телега на улице, лаяли собаки.

А я думал о том, что завтра начнётся новая жизнь.

И о том, что Эллен где-то здесь, в этом городе. Спрятанная за высокими стенами академии. Недосягаемая.

Я зажмурился и приказал себе не думать о ней. Но она всё равно стояла перед глазами. Светлая, как то утро в лесу, когда она улыбнулась мне и сказала: «Значит, мы одинаковые».

— Одинаковые, — прошептал я в темноту.

И уснул.

Глава 7

Глава 7. Восьмой номер

Три месяца в Белозёрске сделали из меня то, что я меньше всего ожидал увидеть в зеркале, — загнанного зверя.

Город оказался огромным, шумным и равнодушным. Здесь никому не было дела до тощего паренька с мельницы, который умел читать и писать, но не умел пробиваться локтями. Работа была — да. Но платили за неё такие гроши, что я только диву давался, как вообще люди выживают в этом городе.

Я таскал грузы в порту. Разгружал баржи с зерном и лесом. Чистил выгребные ямы зажиточных купцов. Мыл посуду в дешёвых харчевнях, где посетители норовили запустить руку в миску раньше, чем её поставят на стол. Носил воду, колол дрова, делал всё, за что платили хоть какие-то медяки.

Но медяки таяли быстрее, чем я успевал их зарабатывать.

Постоялый двор «Весёлый гусь» пришлось покинуть уже через две недели. Хозяин, толстый красномордый детина, смотрел на мои тощие мошну с нескрываемым презрением и каждый раз напоминал, что «таким как я» здесь не место. Я перебрался в бараки на окраине.

Бараки — это даже не жильё. Это сарай с нарами в три яруса, где на квадратную сажень приходилось по десять человек. Воняло там так, что непривычный глаз слезился, а привычный — уже не замечал. Клопы, крысы, вечные драки за место у печки, если печка вообще топилась. Здесь жили такие же, как я, — отверженные, нищие, потерявшие всё или не имевшие ничего с самого начала.

Я спал, поджав ноги к подбородку, чтобы не стащили котомку. Мешочек с остатками агафьиных денег я зашил в подкладку рубахи и не снимал даже ночью. Но денег тех оставалось уже — кот наплакал. А впереди была зима.

Об академии я старался не думать.

Иногда, проходя мимо её стен — белых, неприступных, с высокими башнями, уходящими в самое небо, — я останавливался и смотрел. Там, за этими стенами, учились дети знати. Там была Эллен. Там была магия, знания, другая жизнь. Недосягаемая, как звёзды.

— Мечтаешь, парень? — раздался однажды голос за спиной.

Я обернулся. Передо мной стоял мужик лет сорока, одетый небогато, но чисто. Лицо обычное, неприметное, таких на улице сотни. Только глаза — быстрые, бегающие, цепкие.

— Чего надо? — спросил я хмуро. За три месяца я научился не доверять никому.

— Да ничего, — ухмыльнулся он. — Вижу, стоишь, смотришь. Думаешь, как туда попасть?

Я промолчал.

— А не попасть тебе, — спокойно сказал мужик. — Туда только благородных берут. Да и то — с даром. А у тебя дар есть?

— Откуда ты знаешь, есть или нет? — огрызнулся я.

— А по роже вижу, — засмеялся он. — Не обижайся. Я ж не со злом. Я с делом. Работа нужна?

— Какая работа? — насторожился я.

— Хорошая работа. Платят хорошо.

Я усмехнулся. Слишком часто мне обещали «хорошую работу», а потом посылали чистить отхожие места за три медяка в день. Но этот мужик... в нём было что-то другое. Не знаю, отчаяние ли во мне заговорило, или голод, но я спросил:

— Сколько?

— Много. Столько, сколько ты за три месяца не заработаешь. За один вечер.

Я посмотрел на него. Потом на стены академии. Потом снова на него.

— Идём, — сказал я.

Он привёл меня в район, где я ещё не бывал. Дома здесь были богаче, улицы чище, но людей мало — точно все попрятались по щелям. Мы подошли к большому каменному зданию с глухими стенами и без вывески. Мужик постучал особым образом — три раза, пауза, ещё два.

Дверь открыл детинушка с рожей, не предвещавшей ничего хорошего. Окинул меня взглядом, хмыкнул и пропустил.

Мы спустились в подвал. Лестница уходила глубоко, ступени были каменные, стёртые сотнями ног. Внизу пахло сыростью, потом и ещё чем-то — металлическим, острым. Кровью, понял я вдруг. Здесь пахло кровью.

— Заходи, — мужик подтолкнул меня в спину к двери, за которой слышались голоса.

Я вошёл.

Комната оказалась большой, с низким сводчатым потолком. Вдоль стен — скамьи, на которых сидели мальчишки. Много мальчишек. Я насчитал два десятка. Все — тощие, оборванные, с такими же, как у меня, лицами — затравленными и одновременно отчаянными. На них были надеты белые холщовые рубахи, а на груди у каждого — нашита цифра. Чёрная, крупная.

Посреди комнаты стоял толстяк в богатом камзоле, с жирными пальцами, унизанными перстнями. Он оглядел меня и улыбнулся. Улыбка у него была неприятная — сытая, равнодушная.

— Новенький? — спросил он.

Мужик, что привёл меня, кивнул и быстро исчез за дверью.

— Раздевайся, — приказал толстяк. — До исподнего.

Я заколебался. Мальчишки на скамьях смотрели на меня — кто с любопытством, кто с жалостью, кто с пустотой в глазах.

— Быстро! — гаркнул детина у двери.

Я стянул с себя рваный армяк, рубаху, штаны. Остался в одних портах. Толстяк подошёл, ощупал меня, как скотину на базаре, заглянул в рот, пощупал мышцы на руках.

— Худой, — сказал он с неудовольствием. — Но жилистый. Выживет, может. — Он кивнул детине. — Оденьте. Восьмой номер.

Мне сунули белую рубаху, грубую, колючую. Я натянул её через голову и тут только увидел нашитую на груди цифру. Восемь.

Я сел на скамью, куда указали. Сосед слева, парнишка лет двенадцати с цифрой «три» на впалой груди, покосился на меня.

— Первый раз? — спросил он шёпотом.

— Да, — ответил я.

Он усмехнулся горько.

— И даже не знаешь, куда попал?

— Сказали — работа. Платят хорошо.

— Работа, — он хмыкнул и отвернулся. Потом добавил, не глядя: — Счастливый ты, дурак. Хоть не знаешь. А я знаю. И трясусь уже третий час.

Я похолодел.

— Что здесь будет? — спросил я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В глазах у него плескался такой ужас, что у меня внутри всё оборвалось.

— Ты точно не уйдёшь отсюда живым, — сказал он тихо. — Если повезёт — умрёшь быстро. Если не повезёт...

— Заткнись! — рявкнул детина. — Разговоры!

Парнишка замолчал и уставился в пол. А я сидел, сжимая кулаки, и чувствовал, как холод поднимается откуда-то из живота, заполняет грудь, сдавливает горло.

— Слушайте сюда! — толстяк вышел на середину комнаты, и все разговоры стихли. — Правила для новичков. Слушайте и запоминайте, у меня времени нет по два раза повторять.

Он обвёл нас взглядом, смакуя наше внимание.

— Сейчас вас выведут на арену. В руках у вас ничего не будет. Только рубахи. На арене — лабиринт. Три ряда стен. В центре — Зверь. Кто не знает, что такое Зверь, — объясняю. Мы зовём его Мясоедом. Когда-то, говорят, такие водились в северных лесах, пока их всех не перебили. Ростом с доброго медведя, но длинный, как ящерица. Пасть — от уха до уха. Когти — в палец толщиной. Бегает быстро, чует кровь за версту.

По комнате прошёл вздох. Кто-то всхлипнул.

— Молчать! — гаркнул толстяк. — Первые три минуты Зверь будет в центре, стены вокруг него. Вас выпустят с краю. Стены не дают ему пройти сразу. У вас будет время... побегать. Через три минуты опускается первый ряд стен. Ещё через три — второй. На девятой минуте упадёт последняя стена, и вы останетесь с Мясоедом один на один на открытой арене. Кто доживёт до этого момента — тот молодец. Но главное — кто доживёт до конца. Десять минут. Всего десять минут.

Он улыбнулся своей жирной улыбкой.

— За каждого, кто не доживёт, хозяин платит золотой. Золотые делят между выжившими. Если выживет один — получает всё. Двадцать золотых, если все двадцать полягут, кроме него. Или девятнадцать, если один умрёт, а остальные... ну, вы поняли.

Я смотрел на него и не верил. Этого не может быть. Это шутка. Такого не бывает.

— А теперь самое интересное, — продолжил толстяк. — Наверху, на галереях, сидят богатые господа. Они ставят деньги на то, кто выживет. Кто умрёт первым. Кто продержится дольше всех. Им нравится смотреть. Очень нравится. Так что постарайтесь не разочаровать публику. Бегайте быстро. Кричите громко. Пусть зрелище будет красивым.

Он засмеялся. Детина у двери подхватил.

— А если я откажусь? — спросил я. Голос мой прозвучал глухо, но твёрдо.

Толстяк перестал смеяться. Посмотрел на меня с любопытством.

— Откажешься? — переспросил он. — Милый мой, ты уже здесь. Ты уже получил номер. Ты уже надел рубаху. Отказаться можно было на входе. Теперь поздно.

Он подошёл ко мне близко, наклонился, дохнул в лицо перегаром и жареным мясом.

— Видишь тех парней у дверей? — он кивнул на детин с дубинами. — Если откажешься — они выведут тебя на арену силой. Только сначала сломают руки и ноги. Чтобы ты не бегал. Чтобы Зверю было легче. А потом выкинут. И ты будешь лежать в центре, смотреть, как он идёт к тебе, и молиться, чтобы он убил тебя быстрее, чем ты истечёшь кровью.

Я молчал.

— Вот и умница, — толстяк похлопал меня по щеке. — Сиди и жди. Скоро начнём.

Он ушёл. Детина у двери зевнул и прислонился к косяку. Мальчишки сидели, вжав головы в плечи. Кто-то молился шёпотом. Кто-то плакал, уткнувшись в колени. Кто-то смотрел в пустоту остановившимися глазами.

Я смотрел на цифру «8» на своей груди.

И вспоминал Игната. Агафью. Бабку Фёклу. Мельницу. Лес. Ту ночь, когда я нёс Эллен на спине через бурелом.

Неужели всё это было зря? Неужели я затем пришёл в этот мир, чтобы умереть в подвале, в белой рубахе с номером, под рёв пьяной толпы?

Где-то наверху загудел рог. Глухо, протяжно.

— Встать! — скомандовал детина. — Построиться по номерам! Выходим!

Мальчишки зашевелились, поднимаясь со скамей. Лица у всех были белые, как наши рубахи.

Я встал. Ноги дрожали, но я заставил их идти.

Впереди открылась дверь, за которой начинался узкий коридор, уходящий куда-то вверх, к свету. К свету, который для многих из нас станет последним.

Я шагнул в этот коридор.

Восьмой номер.

Глава 8-13

Глава 8. Десять минут

Гонг ударил так, что у меня заложило уши.

Металлический гул разнёсся над ареной, отразился от каменных стен, и в следующее мгновение два десятка мальчишек в белых рубахах рванули в разные стороны, как тараканы, когда поднимают половик.

Я стоял столбом.

В первые секунды я просто не мог пошевелиться. Глаза мои пытались охватить всё сразу — огромное пространство арены, уходящее вдаль, высоченные стены, сложенные из тёсаного камня, ряды этих стен, уходящие к центру, где в глубине, ещё невидимое, таилось то, что должно было нас убить. И над всем этим — чёрный провал вверху, откуда доносился гул голосов. Там, на галереях, сидели они. Толстосумы. Зрители. Те, кто поставил на наши смерти.

— Беги, дурак!

Чья-то рука вцепилась мне в плечо и рванула с места. Я споткнулся, едва не упал, но меня потащили дальше. Мальчишка с цифрой «12» на груди — рослый, шире меня в плечах, с жёстким, обветренным лицом — тащил меня за собой, не давая опомниться.

— Стоять и смотреть вздумал? — крикнул он, не оборачиваясь. — Зверь чует за версту! Беги!

Я побежал. Ноги сами нашли ритм, и вскоре мы уже петляли между стен лабиринта, не разбирая дороги, лишь бы подальше от того места, где нас выпустили. Рядом, чуть позади, мелькала цифра «3» — тот самый парнишка, что говорил со мной в подвале. Маленький, тощий, но шустрый, он бежал, низко пригибаясь к земле, точно затравленный заяц.

Сзади уже кричали.

Первый крик я узнал сразу — так кричат только тогда, когда смерть приходит внезапно и больно. Крик оборвался бульканьем, и тотчас же ещё один, тоньше, пронзительнее, ударил по ушам. Кто-то визжал, захлёбываясь, и визг этот становился всё тише, точно его уносили вглубь.

— Не оглядывайся! — рявкнул 12-й.

Я не оглядывался. Мы бежали.

12-й бежал первым. Я разглядел его на бегу — ростом он был почти с меня, но шире в кости, с крепкими, мозолистыми руками. На вид лет четырнадцать, но глаза старые, жёсткие, точно он уже видел в этой жизни всё, включая собственную смерть. Коротко стрижен, на скуле шрам — старый, давнишний. Бежал он легко, ровно дыша, и я понял: этот не в первый раз на арене. Или просто успел нахлебаться жизни так, что хуже уже некуда.

3-й — тот самый, что говорил со мной в подвале, — был полной противоположностью. Щуплый, бледный, с огромными испуганными глазами на худом лице. Бежал он неровно, спотыкался, дышал со свистом. Ему бы дома сидеть, у печи, а он здесь, в белой рубахе с цифрой, мчится от зверя, которого даже не видел ещё.

— Сколько прошло? — выдохнул я, поравнявшись с 12-м.

— Две минуты, — ответил он, не сбавляя шага. — Слышишь?

Я прислушался. Крики за спиной не стихали — они множились, раздавались то справа, то слева, перекликались, обрывались, вспыхивали вновь. И сквозь них — низкий, утробный рёв, от которого холод пробегал по коже. Зверь. Он был где-то здесь. Он убивал.

— Бежим дальше, — сказал 12-й. — Надо уйти в дальний конец. Там, может, успеем...

Скрежет.

Металлический лязг, тяжёлый, как вздох великана, прокатился над ареной. Первый ряд стен пришёл в движение. Медленно, со скрипом, каменные плиты уходили вниз, открывая проходы. Теперь зверь мог пройти дальше.

— Стоять! — скомандовал 12-й, останавливаясь как вкопанный. — Одышись. Бежать без толку. Нужно головой думать.

Мы замерли, прижимаясь к стене. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели огнём. 3-й упал на колени, его вырвало — от страха, от бега, от всего сразу.

— Вставай, — 12-й дёрнул его за руку. — Вставай, тварь, или я тебя здесь оставлю.

3-й поднялся, вытирая рот рукавом. Лицо у него было зелёное.

— Пойдём, — 12-й махнул рукой. — Тихо. Не бегом. Слушаем.

Мы двинулись вдоль стены. Шаг, ещё шаг. Где-то впереди, за поворотом, слышались голоса — несколько мальчишек, видно, тоже решили держаться вместе. Они переговаривались, перекликались, и от этого шума у меня внутри всё сжималось. Не кричите, дураки. Он же услышит.

Он услышал.

Мы завернули за угол и увидели это.

Метрах в тридцати от нас, на открытом пространстве между стен, стоял Зверь.

Я никогда не видел таких тварей. Даже в страшных сказках бабки Фёклы не было ничего подобного. Ростом с доброго медведя, но длинный, приземистый, на коротких, но мощных лапах. Шерсть — бурая, свалявшаяся, в тёмных подтёках. Морда — плоская, широкая, с огромной пастью, полной жёлтых клыков. И глаза. Глаза были маленькие, красные, и в них не было ни злобы, ни ярости — только голод. Бесконечный, ненасытный голод.

Он уже нашёл себе добычу.

Четверо. Они бежали вместе, сбившись в кучу, как бараны. Наверное, думали, что вместе легче. Глупые. Зверь не боится толпы.

Первого он достал лапой. Просто махнул, даже не глядя. Когти — чёрные, загнутые, длиной с мой палец — вспороли мальчишке живот от горла до паха. Тот даже закричать не успел. Только рот открыл, а оттуда вместо крика хлынула кровь — густая, тёмная, кипятком. Он упал, и внутренности его вывалились на песок, дымясь в холодном воздухе.

Второй попытался бежать. Зверь не погнался — просто прыгнул. Тяжёлая туша накрыла мальчишку, прижала к земле. Пасть сомкнулась на голове — хруст, как от раздавленного ореха, и голова исчезла. Тело ещё дёргалось, когда Зверь отшвырнул его в сторону и повернулся к остальным.

Третий и четвёртый замерли, прижавшись друг к другу. У одного, мелкого, цифра «15» на груди вся промокла от слёз. Он выл в голос, тонко, по-щенячьи. Второй, постарше, пытался отбиваться — кулаками, ногами, чем придётся.

Зверь не торопился. Он подошёл к ним медленно, смакуя. Потом ударил. Просто ткнул мордой, и мальчишка с цифрой отлетел к стене, сломанной куклой. Тело ударилось о камень, хрустнуло, сползло на песок, оставляя на стене мокрый кровавый след.

Остался только маленький, пятнадцатый.

Зверь смотрел на него. Мальчишка смотрел на Зверя. Руки его тряслись, ноги подкосились, он упал на колени и закрыл лицо ладонями. Наверное, думал, что так легче. Не видеть.

Зверь наклонился, взял его голову в пасть — аккуратно, почти нежно. И сжал.

Хруст был такой, что у меня подогнулись колени. Я видел, как между клыков брызнуло — красное, белое, серое. И как тело, обезглавленное, ещё стояло на коленях мгновение, прежде чем завалиться набок.

— Бежим, — голос 12-го вырвал меня из оцепенения. — Бежим, пока он жрёт!

— Он не жрёт, — сказал я вдруг. Сам не знаю, зачем. — Он просто убивает. Смотри.

Зверь действительно не ел. Он перешагнул через тела и двинулся дальше, туда, откуда доносились крики. Ему не нужна была еда. Ему нужна была смерть.

— Бежим! — 12-й рванул с места, увлекая нас за собой.

Мы побежали.

Четыре минуты. Пять. Шесть.

Мы бежали, не разбирая дороги, петляя между стен, спотыкаясь о камни. Где-то сзади опустился второй ряд стен — скрежет прокатился по арене, и я понял, что времени осталось всё меньше.

Трупы попадались на каждом шагу.

Вот мальчишка с цифрой «7» — он лежит ничком, и из спины у него торчит острый камень. Сам наткнулся, в панике, глупая смерть.

Вот двое — «4» и «11» — лежат в обнимку, точно братья. У одного горло разорвано так, что голова держится на одной коже. У второго грудь вспорота, и видно, как белеют рёбра в глубине раны.

Вот «19» — он сидит, прислонившись к стене, и смотрит на нас мёртвыми глазами. Руки его сложены на груди, как у покойника. Может, сам сел, когда понял, что не убежать. Может, его так оставили.

Кровь была везде. Она заливала песок, стекала по стенам, пахла железом и чем-то ещё, сладким, тошнотворным. Я наступил в лужу, и нога моя противно чвакнула, оставляя кровавый след.

3-го вырвало снова. Он уже не мог бежать — плёлся, держась за стену, белый как мел.

12-й оглянулся, выругался, подхватил его под руку.

— Держись, падаль. Осталось немного.

Я не знал, откуда он знает, сколько осталось. Но он знал. Он всё знал.

Скрежет.

Третий ряд стен ушёл вниз. Арена открылась полностью. Мы стояли в дальнем углу, прижимаясь к каменной ограде, и видели всё.

В центре арены, шагах в пятидесяти от нас, Зверь добивал последних.

Их оставалось четверо. Они бежали по открытому пространству, но Зверь был быстрее. Он настиг одного, сбил с ног, прижал лапой. Мальчишка бился, кричал, но пасть уже смыкалась на его голове.

Второй споткнулся, упал, попытался ползти. Зверь не обратил на него внимания — рванул за двумя другими. Те бежали, держась за руки, точно это могло им помочь. Зверь догнал, ударил сразу обоих — они разлетелись в разные стороны, как кегли.

Один остался лежать. Второй попытался встать, но нога его была сломана, и он только дёргался на песке, оставляя кровавые полосы.

Зверь вернулся к тому, что полз. Недолго думая, наступил ему на спину лапой. Хруст позвонков я услышал даже отсюда.

Потом добил сломанного.

Потом того, кто лежал без движения — на всякий случай, для верности.

— Сколько нас? — спросил я.

12-й огляделся.

— Мы трое. Вон тот, у стены, — он кивнул. Я увидел мальчишку с цифрой «6», прижавшегося к камням в другом конце арены. — Ещё двое, там, — он указал на противоположную сторону. — И там один. Шестеро. Шестеро осталось.

— Сколько времени? — спросил 3-й, заикаясь.

— Минута. Меньше.

Зверь повернул голову. Он нас заметил.

Он не побежал сразу. Он пошёл. Медленно, вразвалочку, как кот, который знает, что мышь никуда не денется. Кровь капала с его морды, оставляя на песке тёмный след.

— Бежим, — сказал 12-й. — В разные стороны.

Мы рванули.

Я бежал, не чувствуя ног. Воздух рвал лёгкие, сердце колотилось где-то в ушах, перед глазами плыли красные круги. Сзади слышался топот — это Зверь наконец побежал. Он был быстрее. Намного быстрее.

Я оглянулся на бегу и увидел.

Зверь мчался прямо на нас. На троих. Расстояние таяло с каждым мгновением. Ещё секунда — и он настигнет.

И тут 12-й сделал это.

Он резко остановился, развернулся и со всей силы ударил 3-го кулаком в солнечное сплетение. Тот охнул, сложился пополам и рухнул на песок.

— Ты что?! — закричал я.

12-й уже бежал дальше, в сторону. Зверь, увидев упавшую жертву, затормозил, развернулся и пошёл к 3-му.

— За что? — крикнул 3-й, глядя на него снизу вверх. В глазах его была такая боль, такая обида, что у меня сердце разорвалось бы, если бы было время. — За что?!

12-й не ответил. Он бежал.

А я понял.

Это был расчёт. Гнусный, циничный расчёт. Зверю всё равно, кого убивать. Главное — чтобы он убивал кого-то, пока не кончится время. И 12-й принёс 3-го в жертву, чтобы выиграть эти последние секунды.

Я рванул в другую сторону, подальше от них, подальше от этого ужаса. Сзади раздался крик — короткий, захлебнувшийся. Потом хруст. Потом тишина.

Я бежал, не оглядываясь.

Гонг.

Гул металла прокатился над ареной, и в то же мгновение из-под земли, из невидимых щелей, взметнулись решётки, отгораживая Зверя от нас. Он ударился в прутья мордой, зарычал, но решётки держали крепко.

Всё кончилось.

Я упал на колени и меня вырвало. Прямо на песок, на котором ещё не высохла кровь.

Их осталось четверо. Я, 12-й, 6-й и ещё один парнишка с цифрой «14», который выполз из какого-то угла, весь в чужой крови, но живой.

Нас вывели с арены тем же путём, каким привели. В подвале нас ждал толстяк. Он улыбался во весь рот, потирал жирные руки.

— Ну что, мальчики, — сказал он. — Поздравляю. Вы выжили. Шестнадцать золотых на четверых. По четыре каждому.

Он кинул на стол монеты. Я смотрел на них и не мог пошевелиться. Четыре золотых. Целое состояние. То, ради чего я сюда пришёл.

12-й спокойно взял свою долю, ссыпал в карман. Потом повернулся ко мне. Взгляд у него был пустой, равнодушный.

— Зачем? — спросил я. Голос мой прозвучал хрипло, чуть слышно.

— Что — зачем? — он усмехнулся.

— Зачем ты его... 3-го?

12-й пожал плечами.

— Мы бы все сдохли. Все четверо. А так — четверо выжило. Он умер, зато мы живы. Арифметика, парень.

— Это не арифметика, — сказал я. — Это...

Я не нашёл слова.

— Это жизнь, — закончил за меня 12-й. — Ты здесь новенький, я вижу. Не в первой, что ли? Ну так запомни: на арене каждый сам за себя. Он бы тоже не постеснялся, если б мог.

Я посмотрел на монеты в своей руке. Четыре золотых. Тяжёлые, жёлтые, с оттиснутым гербом. Цена крови. Цена жизни. Цена того, что я позволил этому случиться.

— Если бы не он, ты бы тоже сдох, — сказал 12-й, направляясь к выходу. — Так что не бери в голову. Радуйся, что живой.

Он ушёл. 6-й и 14-й тоже забрали монеты и ушли, не глядя друг на друга.

А я остался стоять, сжимая в руке золото, и смотрел на дверь, за которой скрылся 12-й.

Он был прав. Если бы не он, я бы умер. Он спас мне жизнь, принеся в жертву другого. И от этого правда была ещё горше.

Я вышел на улицу. Ночь стояла тёмная, безлунная. Где-то вдали лаяли собаки, пьяные голоса пели песни. Город жил своей жизнью, не зная и не желая знать о том, что произошло сегодня в подвалах.

Я сунул золотые в карман и пошёл прочь.

Четыре золотых.

Цена моей жизни.

Цена смерти того мальчишки с цифрой «3», который сидел рядом со мной в подвале и говорил: «Ты точно не уйдёшь отсюда живым».

Я ушёл. А он остался там, на песке, с размозжённой головой.

И ночь приняла меня в свои объятия, холодная и равнодушная, как та тварь на арене.

Глава 9. Пепел

Четыре золотых жгли карман.

Я чувствовал их тяжесть при каждом шаге, при каждом движении. Они были тёплыми, точно хранили тепло той крови, которой были оплачены. Но я гнал эти мысли прочь. Что сделано, то сделано. Мёртвым не поможешь, а живым — надо жить.

Наутро после арены я пошёл на базар. Купил одежду — небогатую, но чистую, в какой ходят горожане среднего достатка: суконные штаны, льняную рубаху, добротные башмаки вместо моих развалившихся опорок. Потом постригся у цирюльника, умылся, привёл себя в порядок. В зеркале на меня глядел другой человек — не тот оборванный, затравленный парень, что три месяца мыкался по баракам. Но глаза остались те же. Пустые.

Академия встретила меня воротами из кованого железа и стражником с рожей, не обещавшей ничего хорошего.

— Тебе чего? — спросил он, окидывая меня взглядом. Одет я был прилично, но стражник сразу определил: нездешний, не из благородных.

— Хочу узнать насчёт поступления, — сказал я как можно твёрже.

— Поступления? — он хмыкнул. — Ты? В академию?

— Да.

Он оглянулся на будку, откуда выглядывал второй стражник. Переглянулись. Потом первый сказал:

— Обожди. Схожу спрошу.

Я ждал долго. Солнце поднялось выше, потом начало клониться к закату. Ноги затекли, но я стоял. Наконец стражник вернулся с каким-то человеком в длинном плаще и с цепью на шее — видно, из учёных.

— Ты кто таков? — спросил учёный, разглядывая меня сквозь очки. Говорил он свысока, растягивая слова.

— Свет. Из баронства фон Рутгара. Хочу учиться.

— Учиться? — он усмехнулся. — Читать-писать умеешь?

— Умею. Меня учитель обучал.

— Да ну? И кто же такой добрый?

Я назвал имя. Он пожал плечами — не слыхал. Потом спросил ещё о чём-то, о родителях, о знатности, о деньгах. Я отвечал коротко, глотая обиду.

— Вольные слушатели, — сказал он наконец, — платят десять золотых в год. За право посещать лекции и пользоваться библиотекой. Без права на экзамены и диплом, разумеется. Есть у тебя десять золотых?

У меня было три с половиной. Четыре с арены минус то, что потратил на одежду и стрижку.

— Нет, — сказал я.

— Тогда о чём речь? — учёный развёл руками. — Ступай, молодой человек. И не загораживай проход.

Он ушёл. Стражник задвинул тяжёлый засов. Я остался стоять у ворот, глядя на герб академии — раскрытую книгу и факел над ней. Факел знаний, до которого мне было как до неба.

Библиотека оказалась платной.

Я узнал об этом случайно, когда после неудачи с академией просто пошёл бродить по городу и наткнулся на старое здание с вывеской «Книгохранилище имени святой Ольги». Вход для неучащихся — десять серебряных.

Десять серебряных — это почти золотой. Дорого. Очень дорого. Но у меня были деньги, и я понимал: другой возможности прикоснуться к знаниям у меня не будет.

Я заплатил за неделю.

Библиотека оказалась огромной. Высоченные стеллажи уходили под самый потолок, пахло старыми книгами, пылью и воском. Библиотекарь — древний старик с лицом, похожим на печёное яблоко — взглянул на меня с подозрением, но билет выписал.

— Бери что хочешь. Только не порть. И не выноси. У меня память хорошая.

Я взял.

Первую книгу я выбрал по обложке — она была красивая, с тиснёным золотом переплётом. Внутри оказались стихи. Любовные стихи. Я читал и не понимал половины, но от этого они казались ещё прекраснее.

Потом я брал всё подряд. Географические описания дальних стран, где люди ходят вниз головой и где реки текут из золота. Исторические хроники королей, что правили сотни лет назад. Трактаты о политике, из которых я понимал только то, что все друг друга ненавидят и хотят обмануть. Книги по естественной истории, где рассказывалось о зверях, каких я в жизни не видал.

Я читал запоем. Сидел в библиотеке с утра до вечера, пока не прогоняли. Пытался запомнить каждую страницу, каждую строчку, каждую букву. Мозг кипел, мысли путались, но я не мог остановиться. Это было как голод — только вместо еды я поглощал слова.

Системы не было. Я брал то, что нравилось глазу, то, что казалось важным. Романы соседствовали с военными уставами, географические карты — с житиями святых. Я проглатывал всё подряд, надеясь, что это когда-нибудь пригодится. Что из этого хаоса сложится знание.

На седьмой день я дочитывал книгу о звёздах и их влиянии на судьбы людей, когда чья-то рука легла мне на плечо.

— Свет? — спросил голос.

Я поднял голову. Передо мной стоял он. Савелий. Тот самый мужик, что нашёл меня на дороге много лет назад. Он сильно изменился — постарел, сгорбился, лицо изрезали глубокие морщины. Одет бедно, хуже, чем тогда. Глаза красные, воспалённые.

— Савелий? — я встал, не веря своим глазам. — Ты... как ты меня нашёл?

— Долго искал, — сказал он хрипло. — По всему городу. Спрашивал, где тут парнишка из наших краёв объявлялся. Мне про тебя на базаре рассказали, что ходит тут один, в библиотеку. Я уж думал, не найду.

Сердце моё сжалось нехорошим предчувствием.

— Что случилось? — спросил я. — Дома что?

Савелий опустил глаза. Помолчал. Потом поднял на меня взгляд, и я увидел в нём такое, от чего внутри всё оборвалось.

— Мельник твой... Игнат... занемог сильно. Совсем плох. Послал меня тебя искать. Сказал: найди Света, скажи, чтоб ехал. Проститься, может. Пока не поздно.

Книга выпала из моих рук.

Я не помнил, как выбежал из библиотеки. Как искал обоз, идущий в нашу сторону. Как договаривался с возницей, отдав последние серебряные. Как трясся на телеге двое суток, глядя в одну точку и ничего не видя вокруг.

В голове было пусто. Только одна мысль билась, как птица в клетке: успеть. Только успеть.

Я не знал, сколько времени. Дорога тянулась бесконечно. Ночь сменялась днём, день — ночью. А я всё смотрел вперёд и молился тем богам, в которых никогда не верил, только бы успеть.

Когда телега въехала в деревню, была уже глухая ночь.

Я спрыгнул, не дожидаясь, пока возница остановит лошадей, и побежал. Мимо изб, мимо пруда, мимо старой ветлы. К мельнице. К дому.

И остановился как вкопанный.

Лампа не горела.

Тот самый фонарь, что Игнат зажигал каждую ночь семнадцать лет, надеясь, что вернётся сын, — он был пуст. Тёмный. Мёртвый.

У меня подкосились ноги. Я упал на колени прямо в грязь и завыл. Как зверь. Как тот мальчишка на арене, когда понял, что сейчас умрёт. Потому что я понял: не успел. Опоздал.

Слёзы хлынули сами, я не мог их остановить. Они текли по лицу, смешивались с грязью, падали на землю. Я не плакал с самого детства. С той самой пыльной дороги, с которой началась моя жизнь. А теперь плакал, уткнувшись лицом в мокрую траву, и выл, и не мог остановиться.

— Свет... — голос Агафьи донёсся откуда-то издалека. — Свет, сыночек...

Я поднял голову. Она стояла на пороге, в тёмном платке, сгорбленная, маленькая, и смотрела на меня. Лицо у неё было спокойное. Только глаза — красные, опухшие.

— Опоздал я, мать, — сказал я, и голос мой был чужой. — Опоздал.

— Заходи, — сказала она тихо. — Заходи, сынок. Помяни отца.

В избе было пусто.

Я сидел за столом, на котором стояла тарелка с кутьёй и горела свеча. Смотрел на образ в углу, под которым всегда сидел Игнат, и не мог поверить, что его больше нет.

— Вчера схоронили, — говорила Агафья, помешивая в печи. — Ты уж прости, Свет. Долго ждать не могли. Лето, жара, тело... ну, ты понимаешь.

Я кивнул. Понимал.

— Как это случилось?

— Сердце, — вздохнула она. — Давно уж болело, ты ж знаешь. А тут как ты уехал, он всё переживал. То ли за тебя боялся, то ли ещё что. А неделю назад упал прямо во дворе. Я выбежала, а он уж не дышит. — Она перекрестилась. — Легко ушёл. Хоть за то спасибо.

Я молчал. Смотрел на свои руки. На них не было крови 3-го. Но было что-то другое. Тяжёлое. Неподъёмное.

— Прости меня, мать, — сказал я вдруг. — Это я во всём виноват. Уехал, бросил вас...

— Глупости не говори, — оборвала она резко. — Не твоя вина. Судьба. Бог дал, Бог взял. А ты живи. Для того и ездил, чтоб жить по-человечески.

Я достал из-за пазухи мешочек с остатками денег. Три золотых и немного серебра.

— Возьми, мать. Здесь почти всё, что у меня было. Тебе на жизнь.

— Что ты, Свет! — всплеснула она руками. — Себе оставь! Ты ж в город ехал, учиться хотел...

— Не надо уже, — перебил я. — Не выйдет из меня учёного. А ты одна осталась. Возьми. Мне легче будет.

Она долго смотрела на меня, потом взяла мешочек дрожащими руками. Спрятала за пазуху.

— Спасибо, сынок, — сказала тихо. — Спасибо.

Я пробыл в деревне три дня.

Ходил на могилу. Игната похоронили на деревенском кладбище, под старой берёзой. Крест простой, деревянный, с табличкой, на которой коряво вырезано имя. Я стоял над ним и не мог сказать ни слова. Что говорить? Прости, что не застал? Прости, что уехал? Прости, что был тебе не родным сыном?

Он сам меня сыном называл. Все эти годы. И я только сейчас понял, как много это значило.

На третий день я пошёл к Агафье.

— Мать, — сказал я. — Я уезжаю.

— Куда? — она подняла на меня глаза.

— В солдаты пойду. Наниматься. Деньги нужны, а где их ещё взять, кроме как на войне?

Она перекрестилась.

— Опомнись, Свет! Война — это смерть. Там убивают.

— А здесь не убивают? — усмехнулся я горько. — Здесь, мать, тоже убивают. Только медленнее. И подлее.

Она долго молчала. Потом встала, подошла, обняла меня. Я чувствовал, как дрожат её старые руки.

— Возвращайся, — сказала она шёпотом. — Ты у меня один остался. Возвращайся, слышишь?

Я не ответил. Просто обнял её в ответ и вышел.

У калитки оглянулся. Лампа на шесте так и висела — пустая, тёмная. Зажигать её теперь некому.

Я пошёл по дороге прочь от деревни. Туда, где начиналась большая дорога. Туда, где ждала война.

И не оглядывался больше.

Глава 10. Солдатская кость

Дорога до границы заняла пять дней.

Я ехал на перекладных: то с купцом, везущим соль, то с бродячим сапожником, то с каким-то подозрительным типом, который всю дорогу молчал и только косил на меня глазом. Ночевал в придорожных сёлах, работая за хлеб и угол. Деньги кончились быстро, и к концу пути я представлял собой жалкое зрелище — оборванный, грязный, с ввалившимися щеками.

Но я дошёл.

Крепость называлась Каменный Брод. Она стояла на высоком берегу реки, разделяющей два королевства: наше, Белозёрское, и враждебное — Дрэговское. Река эта, быстрая и холодная, звалась Студёной. Говорили, что по ночам с того берега доносятся волчьи завывания, но волки там были не самые страшные.

Сама крепость громоздилась на скале — серые стены, сложенные из дикого камня, башни по углам, узкие бойницы. Внизу, под стенами, ютился посад — десяток покосившихся изб, кузница, пара лавок. Всё это жило одной жизнью с крепостью, дышало войной, ждало её.

Я вошёл в ворота, когда уже смеркалось. Стражник — пожилой, с рыжей, выцветшей на солнце бородой — окинул меня взглядом и сплюнул сквозь зубы.

— Тебе чего, оборванец?

— К коменданту, — сказал я твёрдо. — В солдаты хочу.

Он хмыкнул, но пропустил. Видно, не в диковинку были здесь такие, как я.

Комендант крепости, старый полковник по имени Ратобор Всеславович, сидел в низкой прокуренной избе, заваленной бумагами и картами. Сам он был грузен, сед, с лицом, изрезанным глубокими морщинами и сабельным шрамом через всю щёку. Глаза у него были маленькие, колючие, но смотрели они на меня не зло, а устало.

— В солдаты, значит? — спросил он, не поднимаясь из-за стола. — Худой ты больно, парень. Кожа да кости. Чем кормить такого? Ветром?

Я молчал.

— Что умеешь? — спросил он, откидываясь на спинку стула.

— Читать умею. Писать.

Он поднял бровь. Переглянулся с писарем, сидевшим в углу.

— Читать? Это хорошо. Грамотные люди в войске нужны. — Он помолчал. — Только на войне это без разницы. Мечом махать умеешь? Копьём? Луком?

— Нет, — ответил я.

— Так я и думал. — Он вздохнул. — Ну, ничего. Научим. У нас тут школа своя, солдатская. Только сразу скажу: пока учишься, денег не получишь. Только еда и крыша над головой. А как обучим — тогда и жалованье пойдёт. Если, конечно, жив останешься.

Я кивнул.

— Ещё вот что, — комендант наклонился вперёд. — Подпишешь бумагу — дороги назад не будет. Десять лет службы, если повезёт. Если не убьют раньше. А потом — сам решай: оставайся или ступай на все четыре стороны. Но эти десять лет ты мой. Мой и короля. Понял?

— Понял, — сказал я.

Он протянул мне лист, густо исписанный витиеватыми буквами. Я пробежал глазами — стандартный договор, обязующий служить верой и правдой, не дезертировать, не красть, не бунтовать. Внизу — подпись коменданта и печать.

Я взял перо, обмакнул в чернильницу и вывел своё имя: Свет.

— Без фамилии? — удивился писарь.

— Без, — ответил я.

Комендант усмехнулся в усы.

— Бывает. Ладно, ступай в казарму. Найди ротного, Никанора Семёныча. Отдай ему эту бумагу. Он определит.

Я поклонился и вышел.

Казарма оказалась длинным низким строением у внутренней стены. Внутри пахло потом, махоркой, кислыми щами и ещё чем-то неуловимым, что я потом научился определять как запах солдатского жилья — особый, ни с чем не сравнимый запах мужского пота, оружия, кожи и вечной усталости.

Ротный, Никанор Семёныч, оказался мужиком лет сорока, коренастым, кривоногим, с лицом, похожим на старую картофелину. Прочитав бумагу, он оглядел меня с ног до головы и крякнул.

— Тощий, — сказал он. — Кормить тебя теперь, что ли? А где взять? Самим мало. — Он почесал затылок. — Ладно, определим. Эй, Хромой! — крикнул он в глубь казармы. — Прими новенького. Покажешь ему, где спать, что делать. И проследи, чтоб не сбежал, пока не очухается.

Из темноты вышел солдат — молодой ещё, но с костылём под мышкой. Левая нога у него была обрублена ниже колена, культя туго замотана тряпками.

— Хромым кличут, — сказал он, ухмыляясь. — За мной иди.

Он провёл меня в угол казармы, где на нарах лежали какие-то тряпки.

— Вот тут твоё место будет. Если обживёшься, конечно. Вон сундук для вещей, только вещей у тебя нет. Ну ничего, казённое получишь. А пока — спать ложись. Завтра с петухами подъём.

Я лёг на жёсткие доски, прикрывшись рваным армяком, который кто-то оставил на нарах. Вокруг храпели, кашляли, ворочались люди. Пахло так, что непривычного могло вывернуть наизнанку, но я за три месяца бараков привык ко всему.

Закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

Три месяца пролетели как один день.

Подъём — затемно. Бегом на плац. Разминка, от которой поначалу ныло всё тело, даже те мышцы, о существовании которых я не подозревал. Потом завтрак — жидкая каша и кружка воды. Потом — учёба.

Меч, копьё, щит.

Сначала деревянные макеты, втрое тяжелее настоящих. Руки отваливались, спина не разгибалась, но Никанор Семёныч стоял над душой и орал так, что стены дрожали:

— Выше щит! Ноги шире! Ты не девка на сеновале, ты солдат! Меч — это твоя жизнь! Запомни: кто меч уронит — тот и голову потеряет!

Я учился. Медленно, со скрипом, но учился. Тело, привыкшее к тяжёлой работе, быстро обретало силу. Через месяц я уже мог держать строй, через два — не выронил меч после первого же удара. Через три — Никанор Семёныч впервые похвалил, правда, в своей манере:

— А ничего, щенок, живучий. Может, и не сдохнешь в первой же сече.

В свободное от тренировок время я работал в казарме. Чистил сортиры, таскал воду, колол дрова, штопал порванные порты сослуживцев. Здесь все так делали — новички были на побегушках у стариков. Это было унизительно, но справедливо: каждый через это прошёл.

Хромой, потерявший ногу в стычке с дрэговскими разъездами, учил меня жизни.

— Ты главное, Свет, — говорил он, сидя на нарах и набивая трубку дешёвым табаком, — не высовывайся. В первом бою главное — выжить. Не геройствуй, не лезь вперёд. Держись середины, слушай команды. А как обстреляешься — тогда и сам поймёшь, что к чему.

Я слушал и запоминал.

По ночам, лёжа на нарах, я думал об Игнате. О лампе, которая больше не горит. О матери Агафье, оставшейся одной. Об Эллен, которая где-то там, в академии, учится магии и готовится стать герцогиней. О 3-м, оставшемся на песке арены.

Я гнал эти мысли прочь. Здесь, в крепости, было только одно: война. Близкая, неизбежная, уже дышащая в затылок.

Говорили, что дрэговский король, старый лис Болеслав Кривой, собирает войско на той стороне. Что со дня на день ждут вторжения. Что наша граница — самое пекло, и что многим из нас не суждено увидеть следующую осень.

Я слушал и молчал. Страха не было. Была только пустота внутри и странное, почти болезненное спокойствие.

В конце третьего месяца Никанор Семёныч подозвал меня после учёбы.

— Ну что, Свет, — сказал он, оглядывая меня с ног до головы. — Мечом махать научился. Копьё в цель кидаешь. Строй держишь. Пора и жалованье получать. Десять серебряных в месяц. Поживёшь — увидим.

Я кивнул. Десять серебряных — это немного. Но для меня, никогда не имевшего ничего, это было богатство.

— Только ты это... — ротный понизил голос. — Береги себя. Завтра идём в дозор. Впервые. Посмотрим, чего ты стоишь на самом деле.

В ту ночь я не спал.

Смотрел в потолок, слушал храп товарищей и думал о том, что завтра, возможно, умру. Или убью. Впервые в жизни по-настоящему, не на арене, не глядя, как другие убивают, а сам. Своей рукой.

Странно, но я не боялся. Только любопытство — каково это? И ещё — мысль о том, что если я умру, то, может быть, встречусь там с Игнатом. И он, наконец, перестанет зажигать лампу по ночам, потому что я приду к нему сам.

Я усмехнулся в темноте. Глупые мысли.

Но они грели.

Глава 11. Прорыв

Дозор — это всегда лотерея.

Нас вышло десятеро. Ротный, Никанор Семёныч, сам повёл — не доверял молодым, говорил, что у стариков нюх на засаду лучше. Мы шли налегке: кожаные куртки с нашитыми железными бляхами, мечи, копья, щиты — всё как положено. Шли быстро, почти маршем, вдоль реки, потом свернули к лесу. Там, за лесом, начиналась спорная полоса — нейтральная земля, где частенько шастали дрэговские разъезды.

День выдался серый, тяжёлый. Небо набухло свинцом, но дождь так и не пошёл. К вечеру стало смеркаться, и ротный уже собрался поворачивать назад, когда мы вышли к опушке.

— Стой, — скомандовал Никанор Семёныч, поднимая руку. — Чует моё сердце...

Он не договорил.

Свист. Тёмная стрела выросла из его горла, как чёрный цветок. Ротный схватился за шею, хрипя, кровь хлынула между пальцев, и он рухнул на колени, потом ничком в траву.

— Засада! — заорал кто-то.

Стрелы посыпались градом. Откуда — непонятно. Слева, справа, спереди — лес ожил, зашевелился, выплёвывая чёрные точки. Трое наших упали сразу. Один — с пробитым насквозь горлом, другой — с торчащим из глаза древком, третий закричал и повалился, схватившись за бедро.

— Щиты! Кругом! — рявкнул десятник, оставшийся за старшего.

Мы сомкнулись, подняли щиты над головой и с боков. Стрелы застучали по дереву, как крупный град. Кто-то вскрикнул — стрела нашла щель между щитами.

А потом из леса полезли они.

Дрэговцы. Много. С десяток, а то и больше. В тёмных плащах, с кривыми саблями и топорами. Они выскакивали из-за деревьев, как черти из преисподней, и с воплями неслись на нас.

— Держать строй! — заорал десятник.

Мы держали. Первую волну отбили — трое дрэговцев остались лежать у наших щитов, но и у нас упал ещё один. Потом вторая волна. Третья.

Я бил мечом, не думая, не глядя. Тело работало само, как учили. Удар — в морду, удар — под щит, удар — по ногам. Кто-то падал, кто-то кричал, кровь летела в лицо, но я не останавливался.

— Много их! — крикнул десятник, отирая с лица чужую кровь. — Нас перебьют! Надо прорываться, пока не окружили совсем!

— Кто-то должен уйти! — отозвался пожилой солдат, Тимофей, с обожжённым лицом. — Доложить коменданту! Если они здесь — значит, война началась!

Десятник оглядел нас. Нас осталось шестеро, считая его.

Взгляд десятника остановился на мне.

— Свет! — крикнул он.

Я поднял голову.

— Слушай приказ! Сейчас мы ударим вон туда, где их поменьше. Пробьём брешь. Как только увидишь проход — беги. Беги, не оглядывайся. Ты самый молодой, у тебя ноги быстрее. Доложи коменданту: дрэговцы перешли границу. Засада. Нас всех положили, понял?

— Я не могу... — начал я.

— Молчать! — рявкнул он. — Это приказ! Ты понял?!

Я кивнул. В горле стоял ком.

— Тогда — с Богом! — десятник поднял меч. — Ребята, за мной! Ура!

Они рванули. Я — за ними, но чуть сзади, как учили.

Дрэговцы ждали. Но не ждали такой ярости. Наши бились как бешеные. Тимофей принял удар на щит, но тут же получил копьём в бок — упал, но успел подрубить ноги нападавшему. Десятник рубился сразу с двумя, прорывая дорогу. Ещё двое прикрывали фланги.

Я видел, как пал сначала один, потом второй. Как десятник, получив удар саблей по плечу, не остановился, а рванул вперёд, расширяя брешь.

— Беги! — заорал он, падая на колени. — Беги, мать твою!

Я побежал.

Краем глаза увидел, как его добили. Как последний из наших, истекая кровью, ещё пытался заслонить меня, но рухнул лицом в грязь. Я бежал.

Ветки хлестали по лицу, ноги заплетались, но я бежал. Сзади слышались крики погони, но я не оглядывался. Я бежал так, как никогда в жизни. Быстрее, чем от зверя на арене. Быстрее, чем от разбойников в лесу.

Я бежал, потому что они велели. Потому что их смерть должна была стать не напрасной.

В крепость я влетел уже затемно.

Стражник у ворот шарахнулся, увидев меня — всего в крови, с безумными глазами, без щита, без копья, только с мечом в руке.

— Дрэговцы! — выдохнул я, хватая его за грудки. — Перешли границу! Наш дозор... Всех убили... Ротного... Война!

Он побелел, рванул колокол.

Тревога завыла над крепостью, как раненый зверь. Вспыхнули факелы, забегали люди, зазвенело оружие. Кто-то подхватил меня под руки, поволок к коменданту.

Ратобор Всеславович уже стоял на крыльце, накинув плащ наспех. Увидев меня, он понял всё без слов.

— Сколько вас было? — спросил он глухо.

— Десять. Я один.

— Ротный?

— Мёртв. Все мёртвы.

Он сжал кулаки. Помолчал секунду. Потом рявкнул:

— Трубить общий сбор! Всем на стены! Гонцов к королю! Война, мужики! Война!

Я стоял, прислонившись к стене, и смотрел, как крепость оживает. Как бегут солдаты, как тащат бочки с водой, как проверяют тетиву луков. А перед глазами стояли они. Десятник, падающий на колени. Тимофей, закрывающий меня собой. Остальные, чьих имён я даже не запомнил.

Они погибли, чтобы я жил.

Чтобы я рассказал.

Я рассказал.

А теперь — что? Теперь надо воевать.

Хромой, ковыляя, подошёл ко мне, сунул в руки кружку с водой.

— Пей, — сказал он. — И иди к себе. Завтра будет день. Страшный день.

Я выпил. Вода была холодная, почти ледяная. Она не смыла кровь, но немного привела в чувство.

— Они все... — начал я.

— Знаю, — перебил Хромой. — Ты не виноват. Такова война. Одни умирают, чтобы другие жили. Завтра, может, ты умрёшь, чтобы жил кто-то другой.

Я посмотрел на свои руки. На них была кровь. Не чужая — своя, сбитые костяшки, и чужая — та, что летела от ударов. Я не знал, убил ли кого-то сегодня. Наверное, да. Но не помнил. Только мелькающие лица, только крики, только хруст ломаемых костей.

— Иди, — сказал Хромой. — Поспи. Завтра всё по-настоящему.

Я пошёл. Но спать не лёг. Сел на нары, обхватил голову руками и сидел так до самого утра. Слушал, как за стенами крепости нарастает гул — дрэговское войско выходило из леса, готовясь к штурму.

Война началась.

И я был в ней по самую душу.

Глава 12. Стена

Наутро мы увидели знамёна.

Они поднимались из-за леса, как чёрные грибы после дождя — десятки, сотни знамён. Дрэговский дракон на чёрном поле, гербы баронов, простые бунчуки конницы. Войско выползало из утреннего тумана сплошной массой, заполняя долину перед крепостью до самого горизонта.

Мы стояли на стенах и молчали.

— Матерь Божья... — прошептал кто-то рядом.

Я смотрел и не мог отвести взгляд. Там было не просто много — там была тьма. Тысячи. Конница, пехота, обозы. И среди всего этого — чудовищные машины. Требушеты, выше крепостных башен, с длинными рычагами и огромными пращами. Лестницы, связанные из сырого дерева, — их несли на плечах сотни людей. Тараны — брёвна с окованными железом наконечниками, подвешенные на цепях к телегам.

— Долго не продержимся, — сказал Хромой, опираясь на костыль. В этот день он вышел на стену вместе со всеми, хотя его место было в лазарете.

— Заткнись, — оборвал его пожилый солдат по прозвищу Кожан — за кожаную куртку, которую он не снимал даже в бане. — Не каркай.

Комендант, Ратобор Всеславович, обходил стены. Лицо у него было спокойное, даже равнодушное, только глаза бегали, считая, прикидывая, оценивая. Он остановился возле нас, посмотрел на вражеское войско, потом на нас.

— Держаться, — сказал он негромко. — Помощь будет. Король уже выслал войско. Надо продержаться три дня. Всего три дня.

— Три дня... — хмыкнул Кожан. — Да они нас за три часа размажут.

— Значит, будем держаться три часа, — ответил комендант. — А там — как Бог даст.

Он пошёл дальше, а мы остались стоять, глядя, как враг разворачивается в боевой порядок.

Обстрел начался к полудню.

Первый снаряд я увидел, когда он летел — чёрная точка в небе, растущая с каждой секундой. Казалось, что он падает прямо на меня, но в последний момент просвистел мимо и рухнул где-то внутри крепости. Грохот, треск, крики — там, за стеной, что-то случилось.

— Не смотреть! — заорал десятник, оставшийся за старшего после гибели Никанора Семёныча. — Щиты над головой! Рассредоточиться!

Снаряды летели один за другим. Требушеты били чётко, планомерно, как часы. Каменные глыбы весом в несколько пудов обрушивались на крепость, круша зубцы стен, разбивая крыши, убивая людей.

Я прижимался к стене, втянув голову в плечи. Рядом со мной стоял парнишка лет шестнадцати, новобранец из соседней деревни. Звали его Митька. Он трясся так, что стучали зубы, и всё крестился мелко, быстро.

— Боюсь, — шептал он. — Боюсь, Свет...

— Не бойся, — ответил я, хотя сам боялся не меньше. — Они просто камни кидают. Главное — не попасть.

В этот момент огромный булыжник врезался в стену в трёх шагах от нас. Каменная крошка брызнула в лицо, Митька закричал и упал. Я подхватил его, оттащил к лестнице.

— Цел? Цел?!

— Нога... — он морщился от боли.

Нога у него была цела, но здоровенный осколок камня распорол голень до кости. Кровь хлестала ручьём. Я рванул рубаху, кое-как перетянул рану, затянул зубами узел.

— В лазарет иди, — крикнул я. — Бегом, пока не убило!

Митька пополз к лестнице, тащит его в лазарет было не кому и некогда, а я вернулся на стену.

Снаряды падали. Кричали люди. Где-то внутри крепости горело — чёрный дым поднимался к небу. Но стены пока держались.

Ночью обстрел прекратился.

Мы собирали убитых и раненых. За день погибло семнадцать человек. Тридцать — ранено. Из четырёхсот защитников крепости мы потеряли почти десятую часть, даже не вступив в бой.

Раненых тащили в подвал, где устроили лазарет. Там уже не хватало места, не хватало бинтов, не хватало рук. Женщины из посада помогали чем могли — стирали тряпки, варили похлёбку, перевязывали.

Я сидел у костра, разведённого во внутреннем дворе, и смотрел на огонь. Рядом сидели Хромой, Кожан, ещё несколько солдат. Шутили.

— Слышь, Кожан, — сказал Хромой, закуривая самокрутку. — А если завтра убьют, кому твои сапоги отпишешь?

— А тебе, — усмехнулся Кожан. — Только ты их всё равно не наденешь — они на две ноги, а у тебя одна.

— Ничего, — не сдавался Хромой. — Я в них костыль обую. Теплее будет.

Засмеялись. Страшно было смеяться, но смеялись. Потому что если не смеяться — можно завыть в голос.

Я сидел и молчал. Вспоминал лица тех, кто погиб сегодня. Особенно одного — молодого парня, которого раздавило камнем прямо на моих глазах. Он даже крикнуть не успел. Просто исчез под грудой щебня.

— Ты чего, Свет? — спросил Хромой, заметив мой взгляд. — Не боись. Завтра всем будет веселее.

— Чем же?

— Рукопашная, — осклабился он. — Там уж не до раздумий. Там просто: или ты его, или он тебя. Проще.

Я кивнул. Может, он и прав.

Утром они пошли.

Это было страшное зрелище. Волна за волной — пехота с лестницами, лучники. Они заполнили всё пространство перед крепостью, и казалось, что их не остановить.

— Лучники — к бою! — заорал комендант.

Тучи стрел взвились с наших стен, понеслись вниз. Вражеские ряды поредели, но не остановились. Они лезли по стенам, как муравьи.

Я стоял на стене с копьём. Рядом — десяток таких же, как я. Первого дрэговца я увидел, когда его голова показалась над зубцом. Тёмное, злое лицо, кривой шрам на щеке, в руках — топор. Я ударил копьём, целя в горло. Попал. Он захрипел, сорвался вниз, увлекая за собой ещё двоих.

Но лезли новые.

— Держать стену! — орал десятник.

Я бил, колол, толкал. Руки работали сами, голова отключилась. Вокруг кричали, умирали, падали. Кто-то слетел со стены рядом со мной — я даже не понял, свой или чужой.

— Таран! — закричали слева.

Я глянул вниз. Огромное бревно, подвешенное на цепях, раскачивалось и било в ворота. Раз. Два. Три. Ворота трещали, но держались.

— Смолу! Горячую смолу на таран! — заорал комендант.

Котлы со смолой уже тащили к стенам. Я бросился помогать. Вдвоём с каким-то солдатом мы подняли тяжёлый котёл, опрокинули вниз. Чёрная жижа хлынула на таран, на людей вокруг. Запахло палёным мясом — смола попала на кого-то из врагов. Они заорали, заметались.

— Факел! Факел давай!

Кто-то кинул горящую головню. Смола вспыхнула мгновенно. Таран загорелся, люди в панике бросили его и побежали. Ворота были спасены. Пока.

— Отбились! — заорали вокруг. — Отбились!

Но это было только начало.

День тянулся бесконечно.

Мы отбивали приступ за приступом. Они лезли, мы их сбрасывали. Они падали, на их место лезли новые. Стены почернели от крови, воздух пропах смертью.

Я уже не различал лиц. Только руки, только оружие, только крики. Убил ли я сегодня? Не знаю. Наверное, да. Много. Счёт потерял.

Под вечер они отступили.

Мы стояли на стенах, тяжело дыша, глядя, как враг уходит в свой лагерь. Внизу, под стенами, лежали горы трупов. Своих и чужих — теперь уже не разобрать.

— Живые? — спросил кто-то.

— Живые, — ответили ему.

Я посмотрел на свои руки. Руки тряслись. Я сел прямо на камни, прислонился спиной к зубцу и закрыл глаза.

Рядом сел Хромой. Протянул флягу.

— Пей.

Я глотнул — вода, тёплая, отдающая медью. Или кровью?

— Сколько нас? — спросил я.

— Не знаю. Много полегло. — Он помолчал. — Но мы отбились. Первый день — наш.

Я кивнул. Первый день. А завтра — второй. И третий. А потом — неизвестно.

— Ты молодец, — сказал вдруг Хромой. — Держался хорошо.

Я не ответил. Я вспоминал лица тех, кто пал сегодня. Митька, которого я отправил в лазарет, — жив ли он? Десятник, что командовал на нашем участке, — его убили под вечер, стрелой в глаз. Кожан — видел я его в последний раз, когда он рубился сразу с троими.

— Завтра будет хуже, — сказал я.

— Будет, — согласился Хромой. — Но мы будем.

Он встал, похромал куда-то во тьму. А я остался сидеть, глядя на звёзды, которые зажигались над крепостью. Такие же звёзды светили над мельницей, когда я был маленьким. Такие же звёзды видел Игнат, когда зажигал свою лампу.

Где ты теперь, отец? Видишь меня?

Я закрыл глаза. Завтра будет новый день. И новая смерть.

Но пока я жив. Пока я на стене. И пока я буду драться.

На второй день они проломили первую стену.

Я помню этот миг — грохот, пыль, камни, летящие во все стороны, и чёрная масса дрэговцев, хлынувшая в пролом, как вода в прорванную плотину. Мы дрались за каждый камень, за каждый обломок. Я потерял счёт времени, потерял счёт убитым. Вокруг были только лица, искажённые яростью, и руки, сжимающие оружие.

К вечеру нас оттеснили ко второй стене.

Внутренняя стена была ниже и хуже первой. Её строили на скорую руку лет сто назад, когда крепость расширяли, и с тех пор почти не чинили. За ней — всё, что осталось: цитадель, колодец, несколько домов да горстка людей.

Сколько нас? Я не знал. Сотня? Меньше? Мы собрались на стене, глядя вниз, где в сумерках копошилось вражеское войско. Они праздновали победу — жгли костры, орали песни, глумились.

— Эй, белозёрские! — доносилось снизу. — Сдавайтесь! Пощадим! В рабы пойдёте!

— А мать вашу не пощадили?! — орал в ответ Кожан, потрясая кулаком. — Мы вам тут не рабы, мы вам смерть!

Смеялись. Свои — надрывно, истерически. Чужие — зло, уверенно.

Я сидел на камне, привалившись спиной к зубцу, и смотрел на небо. Звёзды сегодня были особенно яркими. Холодными. Равнодушными.

— Третий день завтра, — сказал Хромой, присаживаясь рядом. Культя его была замотана свежими тряпками, но сквозь них уже проступала кровь. — Где подмога, Свет? Где?

Я молчал. Что я мог ответить? Король обещал три дня. Три дня прошли. А войска не было.

— Может, не успели, — сказал я наконец. — Может, завтра...

— Завтра, — усмехнулся он горько. — Завтра нас тут уже не будет.

Утро третьего дня началось с тишины.

Это было хуже всего. Они не кричали, не глумились, не били в барабаны. Они просто стояли внизу, молча, и смотрели на нас. Тысячи глаз, полных голода и злобы.

— К бою! — скомандовал комендант.

Мы встали на стену. Кто с мечом, кто с копьём, кто с топором, снятым с убитого. У меня был меч — зазубренный, в крови, но ещё острый. И щит, весь в щербинах и выбоинах.

Они пошли.

Первая волна захлебнулась у подножия стены. Мы лили на них смолу, кидали камни, стрелы. Они падали, но на их место вставали новые. И новые. И новые.

— Сколько их там?! — заорал кто-то.

— До хрена! — ответил Кожан и засмеялся. — На всех хватит! Давай, ребята, веселее! Вон тому, с рыжей бородой, я уже место в аду заказал!

— А чего ему одному? — подхватил Хромой, с трудом удерживая равновесие на одной ноге. — Пусть всех своих ведёт! Там места много!

Смеялись. Стреляли. Убивали.

Вторая волна. Третья.

Я уже не чувствовал рук. Меч стал продолжением тела — тяжёлым, горячим, живым. Я видел только лица, только открытые рты, только занесённые надо мной топоры. И бил. Бил. Бил.

— Свет! — крикнул кто-то. — Справа!

Я развернулся. Трое дрэговцев уже лезли на стену в десяти шагах. Я рванул туда, поскользнулся на крови, упал, вскочил. Первого встретил щитом, второго — мечом, третьего сбросил вниз ударом ноги.

— Готов! — выдохнул я.

— Молодец, — Кожан хлопнул меня по плечу. — А теперь смотри!

Он показал вниз. Там, у ворот, дрэговцы тащили новый таран. Огромный, окованный железом, с наконечником в виде бараньей головы.

— Ворота не выдержат, — сказал я.

— Не выдержат, — согласился Кожан. — Значит, будем драться здесь.

Ворота рухнули к полудню.

Грохот был такой, что заложило уши. Чёрная масса хлынула во внутренний двор, и мы побежали туда, оставив стену. Теперь бой шёл везде — на каждом клочке земли, у каждого камня.

Я дрался плечом к плечу с Кожаном. Слева — Хромой, припавший на колено и отбивающийся костылём как дубиной. Справа — какой-то парень, имени которого я не знал, но видел его впервые только вчера.

— Держимся! — орал комендант где-то впереди. — Держимся, братцы! Подмога близко!

— Где она?! — заорал кто-то в ответ.

— Там! — комендант махнул рукой на восток.

Я глянул. На горизонте, за рекой, поднималась пыль. Много пыли. Тысячи копыт.

— Наши! — заорали вокруг. — Наши идут!

Дрэговцы тоже увидели. Заметались, заорали. Но отступать не собирались — наоборот, полезли с удвоенной яростью. Они хотели добить нас до того, как подойдёт помощь.

— Стоять! — заорал комендант. — Ни шагу назад! Держать!

Мы держались.

Я уже не видел ни Кожана, ни Хромого. Вокруг были только враги. Я бил, падал, вставал, снова бил. Кровь заливала глаза, руки скользили от пота и чужой крови.

— Свет!

Голос пробился сквозь пелену. Я обернулся. Хромой лежал на земле, прижатый каким-то дрэговцем. Тот заносил над ним топор.

Я бросился. Удар — дрэговец покачнулся. Ещё удар — упал. Я протянул руку Хромому.

— Вставай!

— Нога... — он скривился. — Новая нога... отрубили, гады...

Я глянул. Второй ноги у него действительно не было — культя, перетянутая ремнём, из которой хлестала кровь.

— Держись! — я подхватил его, потащил к стене.

— Оставь, — прохрипел он. — Беги... подмога...

— Заткнись!

Я дотащил его до угла, где уже лежали раненые. Там были женщины из посада — перевязывали, поили, утешали. Я сунул Хромого им в руки и побежал обратно.

Бой кипел уже у самых дверей цитадели.

Я пробивался туда, когда увидел Кожана. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и отбивался сразу от троих. Лицо его было залито кровью, но глаза горели бешеным огнём.

— Кожан! — заорал я.

Он глянул на меня, усмехнулся разбитыми губами и вдруг запел:

— Ой, да не вечерняя заря, братцы, занимала-а-ась...

Дрэговцы опешили на секунду. Этой секунды хватило, чтобы я врезался в них сбоку. Двое упали, третий отскочил.

— Ты чего орёшь? — спросил я, тяжело дыша.

— А что делать? — ответил Кожан, утирая кровь с лица. — Помирать — так с музыкой!

Он засмеялся — страшно, надрывно, но засмеялся. И я вдруг тоже засмеялся. Стоя посреди бойни, залитый кровью, с мечом в руке, глядя, как наши подходят к реке, я смеялся.

Потому что если не смеяться — можно сойти с ума.

К вечеру дрэговцы побежали.

Подмога ударила им во фланг, когда они уже ворвались в цитадель. Удар был такой силы, что вражеское войско дрогнуло, смешалось и покатилось назад, к пролому в стене. Их рубили, давили конями, гнали до самого леса.

Я сидел на груде камней и смотрел, как они бегут. Рядом сидел Кожан. Целый, живой, только левая рука висела плетью — выбили плечо.

— Ну что, Свет, — сказал он, доставая из-за пазухи флягу. — Дожили. Третий день. А подмога пришла.

— Пришла, — кивнул я.

— А могла бы и пораньше, — усмехнулся он. — Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда.

Он протянул мне флягу. Я глотнул — обжигающая кислятина ударила в нос.

— Что это?

— Самогон. Из брюквы. Последний. Хранил на чёрный день. — Он помолчал. — День сегодня, похоже, самый чёрный. Самое время.

Мы сидели и смотрели, как садится солнце. Красное, огромное, оно уходило за горизонт, заливая небо кровью.

— Много наших полегло, — сказал я.

— Много, — согласился Кожан. — Но мы живы. Пока.

— Хромой... — начал я.

— Жив, — перебил он. — Видел я его. Без обеих ног теперь, но жив. Будет на костылях скакать. Две культи вместо одной — ещё веселее.

Я усмехнулся. Горько. Но усмехнулся.

— А ты как? — спросил Кожан. — Дальше что?

Я пожал плечами. Война не кончилась. Дрэговцы отступили, но не разбиты. Завтра будет новый бой. Послезавтра — ещё один. И так до самой смерти.

— Буду воевать, — сказал я. — А что ещё делать?

— Правильно, — кивнул Кожан. — Солдатская доля. Родину защищать. Дом. Семью.

Кожан посмотрел на меня долгим взглядом. Потом хлопнул по плечу здоровой рукой.

— Теперь мы твоя семья. Все, кто выжил. — Ты за неё кровь проливал. Значит, твоя.

Я посмотрел на стены. На закопчённые камни, на проломы, на трупы, которые уже начали убирать. На людей, которые бродили среди развалин, искали раненых, хоронили мёртвых.

И вдруг я понял: он прав.

Здесь мой дом.

— Пошли, — сказал Кожан, поднимаясь. — Там, говорят, комендант велел всех уцелевших собрать. Будем считать, кто остался.

Я встал. Тело ныло, руки дрожали, но я стоял. И пошёл за ним.

Потому что так надо.

Потому что я солдат.

Глава 14-19

Глава 14. Мясорубка

Враги отошли, но не отступили.

Они перегруппировались за лесом, и разведчики доносили: готовятся к генеральному сражению. Подтягивают свежие силы, обозы, тяжёлую конницу. Наше командование тоже не дремало — армия короля подошла и встала лагерем на восточном берегу, прикрывая дорогу на столицу.

Нас, выживших в крепости, построили наутро. Оборванных, грязных, перемотанных тряпками, но живых. Комендант Ратобор Всеславович прошёл вдоль строя, вглядываясь в лица.

— Молодцы, — сказал он коротко. — Отстояли крепость. Теперь идём дальше. Через два дня — битва. Вы будете в первом ряду.

Кто-то охнул. Кто-то выругался матом. Кожан, стоявший рядом со мной (рука его висела на перевязи, но он настоял, что пойдёт в строй), усмехнулся:

— Первый ряд? Это честь, что ли?

— Это расходный материал, — буркнул Хромой, которого вынесли на носилках. Он потерял обе ноги, но всё ещё был в сознании и не желал уходить в обоз. — Нас, мужиков, всегда вперёд суют. А аристократы сзади постоят, подождут, пока мы кровью умоемся.

— Заткнись, — оборвал его комендант, но без злобы. — Приказ есть приказ. Готовьтесь.

Два дня прошли как в тумане. Нас кормили, выдали новое обмундирование — кожаные куртки с нашитыми железными пластинами, шлемы, щиты. Оружие — кто с мечом, кто с топором, кто с копьём. Я взял меч и копьё — так надёжнее.

Кожан всё время шутил. Страшно, чёрно, но шутил.

— Слышь, Свет, — говорил он, примеряя шлем. — А если меня завтра убьют, ты мои сапоги забери. Только не носи сразу, просуши сначала. А то ноги сопреют.

— Сам просушишь, — отвечал я.

— Ага, — кивал он. — Если успею.

Под утро задремал. И приснился мне 3-й. Тот мальчишка с арены, которого 12-й ударил в солнечное сплетение и отдал зверю. Он стоял передо мной, белый, как его рубаха, и спрашивал: «Ты почему живой, а я нет?»

Я проснулся в холодном поту. Рядом уже строились.

Утро выдалось ясное, холодное. Осень уже вступала в свои права — трава поседела от инея, дыхание вырывалось паром.

Нас построили на правом фланге авангарда. Стояли плотно, плечом к плечу. Слева от меня — Кожан, справа — незнакомый парень из какого-то дальнего полка. Впереди — пустое поле, за ним, у леса, чернело вражеское войско.

— Красиво стоят, — сказал Кожан, кивая на врага. — Прямо как на параде.

— Заткнись, — ответил я машинально.

В тылу, на холме, я заметил их впервые. Маги.

Они стояли отдельной группой — человек десять в длинных тёмных плащах, с посохами в руках. Вокруг них переливалось какое-то слабое сияние, воздух дрожал, как над костром.

— Смотри, — толкнул я Кожана. — Маги.

— Ага, — кивнул он. — Чудодеи наши. Сейчас начнут — только держись. Говорят, они такое могут... огонь с неба, молнии... — Он сплюнул. — Только нам от того не легче. Их магия против нашей — а мы промеж них мясом.

Заиграли трубы. Наши двинулись.

— С Богом, ребята! — пронеслось по рядам.

Мы пошли.

Сотня шагов. Двести. Тишина, только топот ног да лязг оружия. Впереди враг тоже тронулся — чёрная лавина поползла навстречу.

— Щиты! — заорал десятник.

Мы подняли щиты над головами, сомкнули ряд. И тут же — свист. Тысячи стрел взвились в небо, заслонили солнце. Они падали градом, стучали по щитам, вонзались в землю, в людей.

Рядом со мной охнул парень справа — стрела вошла ему в плечо. Он упал, его затоптали. Я не оглядывался.

Ещё залп. Ещё.

Кто-то кричал, кто-то падал, но строй держался. Мы шли.

Стрелы кончились, когда до врага осталось шагов пятьдесят. Мы увидели их лица. Чёрные от копоти, злые, с горящими глазами. Они тоже шли на нас.

— Копья! — рявкнул десятник.

Я опустил копьё, упёр древко в землю. Первая шеренга врага налетела на частокол наших копий. Хруст, крики, кровь. Кто-то упал, кто-то прорвался, и началось.

Месиво.

Я бил копьём, пока древко не переломилось. Выдернул меч. Вокруг были только лица, зубы, налитые кровью глаза. Я рубил, колол, толкал. Кто-то рубил меня — щит принял удар, ещё удар, ещё.

— Держись, Свет! — орал Кожан слева. Он работал одной рукой, но зверел так, что враги шарахались.

Я не видел, что творится справа. Не видел, что слева. Был только этот миг, этот удар, этот враг передо мной.

— А-а-а! — заорал я, рубя какого-то дрэговца с рыжей бородой. Меч вошёл ему в шею, брызнуло горячим, он упал.

— Конница! — закричали сзади.

Я обернулся. С фланга, вынырнув из дыма, на нас неслась лавина конницы. Тяжёлые всадники в броне, с длинными копьями, кони в попонах. Они врезались в наши ряды, как таран в ворота.

Меня сбило с ног. Кто-то упал сверху, кто-то наступил на руку. Я пытался встать, но вокруг были только ноги, кони, кровь.

— Вставай! — Кожан дёрнул меня за шиворот, поставил на ноги. — Бежим!..

Он не договорил. Конник налетел сзади, и Кожан отлетел в сторону, как тряпичная кукла.

— Кожан! — заорал я.

Но его уже не было видно в толчее.

Я побежал. Куда — не знаю. Просто прочь от этой мясорубки. Вокруг рубились, падали, умирали. Крики, ржание коней, лязг металла — всё смешалось в один сплошной вой.

И тут я увидел его.

Всадник в чёрном плаще, на огромном вороном коне, с палицей в руке. Он нёсся прямо на меня. Я поднял меч, попытался заслониться щитом.

Удар.

Палица обрушилась на мой шлем. Мир взорвался болью и ярким светом. Я упал.

Земля была холодной и мокрой от крови. Надо мной проплывали облака, белые, спокойные, равнодушные. Где-то далеко кричали люди, но крики становились всё тише, всё дальше.

Я закрыл глаза.

И всё исчезло.

Глава 15. Выбор

Очнулся я не сразу.

Сознание возвращалось толчками — как волны прибоя, которые то накрывают с головой, то отступают, оставляя на мокром песке обрывки мыслей. Первое, что я почувствовал, — боль. Голова раскалывалась, точно в ней поселился кузнец и бил молотом без устали. Второе — запах. Запах смерти. Тяжёлый, сладковатый, въедающийся в ноздри.

Я открыл глаза.

Надо мной было небо. Серое, низкое, осеннее. Мимо плыли облака, такие же равнодушные, как в тот миг, когда я упал. Я попробовал пошевелиться — и едва не закричал. Каждое движение отдавалось в голове взрывом боли, к горлу подкатывала тошнота.

Я сел. Медленно, осторожно, хватаясь за что-то мягкое и холодное под руками. И только тогда понял, на что опираюсь.

Трупы. Вокруг были трупы.

Они лежали везде — вповалку, друг на друге, в неестественных позах. Свои и чужие, перемешавшиеся в последней схватке. Кровь уже почернела, впиталась в землю, но воздух всё ещё был пропитан ею.

Я встал. Ноги дрожали, подкашивались. Голова кружилась так, что я едва удерживал равновесие. Сделал шаг — и меня вывернуло наизнанку. Желудок был пуст, поэтому наружу вышла только жёлчь — горькая, обжигающая горло.

— Тихо, тихо... — прошептал я сам себе. — Иди. Надо идти.

Я пошёл. Перешагивая через тела, скользя по лужам запёкшейся крови, спотыкаясь о брошенное оружие. Мимо проплывали лица. Вот молодой парень из нашего полка — я запомнил его, потому что он всё время крестился перед боем. Теперь он лежал с открытыми глазами и смотрел в небо, но уже ничего не видел. Вот дрэговец с разрубленной головой — мозги вытекли на траву, и на них уже садились мухи.

— Кожан... — позвал я тихо. — Хромой...

Никто не отзывался.

Я бродил по полю, как призрак среди мёртвых, пока не увидел их. Трое. Они сновали между трупами, нагибались, шарили по карманам, стаскивали сапоги, снимали кольца. Мародёры.

Меня они заметили не сразу. А когда заметили — один поднял голову, осклабился:

— Гляди-ка, живой! Эй, ты, иди сюда!

Я не двинулся. Сил не было. Да и какая разница? Убьют так убьют.

Они подошли. Трое оборванцев, с ножами за поясами, с мешками за спиной. Старший, с рыжей щетиной, оглядел меня с ног до головы.

— Контуженый? — спросил он без особого интереса.

Я кивнул.

— Свои? — он мотнул головой в сторону, где виднелись шатры.

Я не понял сначала. Потом до меня дошло: он спрашивает, чей я. Белозёрский или дрэговский. А я в одежде белозёрского солдата.

— Белозёрский, — сказал я хрипло.

— А, — он махнул рукой. — Тогда вон туда. Там пленных собирают. Иди, не задерживайся.

И они пошли дальше, к новым трупам. Для них я был просто досадной помехой. Живой — и ладно. Не их забота.

Я побрёл, куда указали.

Лагерь для пленных оказался наспех огороженным местом за линией вражеских шатров. Частокол из брёвен, врытых кое-как, внутри — голая земля, на которой сидели и лежали люди. Много людей. Сотни. Все в грязных, окровавленных лохмотьях, перемотанные тряпками, с пустыми глазами.

Меня пропустили без вопросов. Стражник у входа — дрэговец с усталым лицом — только махнул рукой: проходи, мол. Я вошёл и сразу провалился в эту массу страдания.

Кто-то стонал, кто-то молился, кто-то просто сидел, уставившись в одну точку. Пахло гнилью, нечистотами и той особой вонью, которая появляется, когда много раненых людей собирают в одном месте без всякой помощи.

Я нашёл свободный клочок земли у самого частокола, сел, прислонился спиной к брёвнам и закрыл глаза. Голова гудела, тошнота не проходила, но хотя бы не нужно было никуда идти.

— Эй, — раздалось рядом.

Я открыл глаза. Сосед слева — пожилой солдат с седой бородой и оторванным ухом — смотрел на меня.

— Живой?

— Живой, — ответил я.

— Повезло, — он усмехнулся беззубым ртом. — Или не повезло — это ещё как посмотреть.

Я не ответил.

— Чего молчишь? — не унимался он. — Или язык отняло? Тоже контузия?

— Контузия, — сказал я.

— А-а, — протянул он. — Тогда понятно. У меня тоже контузия была, в прошлую войну. Три дня свет божий не мил был. А потом ничего, отошло. — Он помолчал. — Ты откуда сам?

— Из-под Каменного Брода, — ответил я.

— Из крепости? — он оживился. — Слышал, вы там молодцы. Три дня держались, пока подмога не подошла. Жаль, подмога не спасла.

Я промолчал. Что тут скажешь?

— Меня Ерёмой звать, — представился старик. — Из обозных я. В бою не участвовал, а в плен попал — вот, сижу теперь. А ты как?

— Свет. В авангарде был.

— В авангарде? — он покачал головой. — Тяжело. Много вас там полегло.

— Много, — согласился я.

Вечером принесли еду. Бадья с какой-то бурдой, похожей на баланду из гнилого зерна, и краюха хлеба на десятерых. Мы разделили как могли. Я почти не ел — тошнота не проходила, да и кусок в горло не лез. Но воду выпил жадно.

Ночь была холодная. Мы жались друг к другу, чтобы согреться. Кто-то кашлял, кто-то бредил, кто-то плакал во сне. Я смотрел в небо и думал о том, что все, кого я знал, вероятно, мертвы. Кожан, Хромой, десятник, те парни, с которыми я стоял плечом к плечу. Остался ли хоть кто-то?

— Слышь, Свет, — прошептал Ерёма в темноте. — А ты веришь, что нас обменяют или отпустят?

— Не знаю, — ответил я.

— А я не верю, — сказал он. — Слышал я, что наши проиграли. Король наш... говорят, сбежал. С казной сбежал, а нас бросил.

— Откуда знаешь? — спросил я.

— Сторожей слышал, — вздохнул он. — Они меж собой балакали. Говорят, наши аристократы уже новому королю присягают. А мы тут сидим, как скотина, и никому не нужны.

Я закрыл глаза. Если это правда... тогда что? Кому мы теперь служили? За что умирали?

Неделя в этом аду тянулась бесконечно.

Каждый день был похож на предыдущий: утро, баланда, бессмысленное сидение, вечер, баланда, ночь. Люди умирали — от ран, от грязи, от тоски. Их выносили за ограду и складывали в штабеля, как дрова. Иногда приезжали телеги и увозили трупы — куда, никто не знал.

Разговоры в нашем углу не умолкали. Говорили о войне, о короле, о жизни. Кто-то ругал командиров, кто-то клялся отомстить, кто-то просто молчал, глядя в пустоту.

— Я вот что думаю, — рассуждал Ерёма, грея руки о пустую кружку. — Бог нас наказывает за грехи. За то, что друг друга режем, за то, что забыли заповеди.

— Бога тут нет, — огрызался молодой парень с перебитой рукой, которого звали Стёпка. — Если бы Бог был, он бы не допустил такого.

— А ты не богохульствуй, — строго говорил Ерёма. — Бог всё видит. Просто пути его неисповедимы.

— Пути, — усмехался Стёпка. — Значит, путь такой — чтоб мы тут с голоду подыхали? А те, кто нас предал, чтоб в золоте купались?

— Молчи, — обрывал его кто-то третий. — Не трави душу.

Я слушал и молчал. У меня не было ни веры, ни злости. Была только пустота. Та самая, с которой я пришёл в этот мир на пыльной дороге.

Иногда я вспоминал Игната. Его лампу, которая горела каждую ночь. Теперь я понимал, что он чувствовал, когда ждал сына. Ждал и знал, что не дождётся. Вот и мне теперь некого ждать и незачем жить.

Но что-то внутри цеплялось за жизнь. Маленькое, упрямое, как тот мальчишка, который семнадцать лет назад брёл по дороге и не упал только потому, что шёл.

На седьмой день утром за оградой поднялся шум.

— Встать! — заорали стражники. — Построиться!

Мы зашевелились, поднимаясь с земли. Кто мог — встал, кого ранило тяжелее — помогали товарищи. Я стоял, держась за бревно, и смотрел на ворота.

В лагерь вошёл генерал.

Он был в парадном мундире, при всех регалиях, с лицом сытым и надменным. За ним — свита офицеров, переводчики, писаря. Он остановился в центре лагеря, обвёл нас взглядом, полным брезгливости, и заговорил громко, чтобы слышали все:

— Солдаты бывшего Белозёрского королевства!

Толпа замерла.

— Ваш король, Гостомысл Третий, бросил вас. Сбежал с казной за границу, как последний трус. Ваши аристократы — те, кто не погиб в битве, — присягнули нашему государю, королю Дрэговскому. Их земли и титулы сохранены за ними. Вы же...

Он сделал паузу, наслаждаясь нашим молчанием.

— Вы — никто. Вы — мясо, которое бросили догнивать в поле. Но наш король милостив. Он даёт вам выбор.

В толпе зашептались.

— Первое, — генерал поднял палец. — Вы можете вступить в армию Дрэговского королевства. Получить жалованье, обмундирование, довольствие. Воевать будете там, куда пошлют. Но вы будете жить. И даже сможете выслужиться, если хватит ума и смелости.

Он помолчал.

— Второе. Можете идти на все четыре стороны. Мы вас не держим. Ваши дома, если они уцелели, теперь принадлежат новым хозяевам. Ваши семьи — если они ещё живы — либо присягнули, либо разделят вашу участь. Идите. Но знайте: никто вас не ждёт.

Он повернулся и пошёл к выходу. У ворот остановился, бросил через плечо:

— Даю вам время до заката. Решайте.

Ворота захлопнулись. Толпа взорвалась гулом.

Я стоял и смотрел на людей вокруг. Кто-то уже кричал, что пойдёт служить новому королю — всё равно где жрать, лишь бы жрать. Кто-то ругался, обещал уйти в леса и партизанить. Кто-то плакал, уткнувшись в колени.

— А ты что решишь, Свет? — спросил Ерёма, подходя ко мне.

Я молчал.

— Я вот, наверное, пойду, — вздохнул он. — Старый я уже, в лесах не выживу. Да и семья у меня... там, в деревне. Может, живы ещё. Надо идти, искать.

— А если они не присягнули? — спросил я.

— Значит, погибли, — ответил он просто. — Но я должен узнать.

Стёпка, тот, с перебитой рукой, подошёл к нам. Глаза у него горели ненавистью.

— Я не пойду к ним, — сказал он зло. — Они наших резали, как скот. Я лучше сдохну, чем на них работать.

— И что ты будешь делать? — спросил Ерёма.

— В леса уйду. Там, говорят, отряды собираются. Кто не сдался. Буду бить их, пока не убьют.

Он посмотрел на меня.

— А ты, Свет? С нами?

Я покачал головой.

— Не знаю, — сказал я. — Мне некуда идти. И не за кого воевать. Король сбежал, аристократы предали. За что мне теперь умирать?

— За родину, — сказал Стёпка.

— Родина — это где? — усмехнулся я горько. — Где та земля, за которую я кровь проливал? Её теперь другим отдали. Где люди, с которыми я дрался? Они мертвы. Где дом? У меня никогда не было дома.

— А мельник? — тихо спросил Ерёма. — Ты рассказывал про мельника, который тебя вырастил.

Я вздрогнул. Мельник. Игнат. Его лампа.

— Он умер, — сказал я. — Я не успел.

— А мать? Агафья?

Я вспомнил её глаза, когда уходил. Её руки, дрожащие на моих плечах. Её шёпот: «Возвращайся».

— Она одна осталась, — сказал я.

— Вот видишь, — Ерёма положил руку мне на плечо. — Есть зачем возвращаться. Не за королём, не за аристократами. За ней.

Я смотрел на него и чувствовал, как в груди шевелится что-то забытое. Тёплое. Живое.

— Я пойду, — сказал я вдруг. — Не к ним. Не в леса. Я пойду домой. К ней.

Ерёма кивнул.

— Правильно, сынок. Иди. А мы уж как-нибудь...

К вечеру ворота открыли.

Мы выходили группами. Кто — к столу вербовщиков, ставить подпись под присягой. Кто — в сторону леса, где уже темнели деревья. А кто — просто в никуда, по дороге, ведущей на восток, к разорённым деревням и пепелищам.

Я вышел одним из последних. Голова ещё болела, но тошнота почти прошла. Ноги несли с трудом, но несли.

Глава 16. Возвращение

Дорога домой заняла неделю.

Я шёл пешком, потому что денег не было, а просить милостыню не позволяла гордость. Кормился тем, что давали в придорожных сёлах за рассказы о войне. Люди слушали жадно, кивали, вздыхали, но в глазах их читалось одно: «А нам-то что?» Война была где-то там, у границы, а здесь, в глубине, жизнь текла по-старому.

Чем ближе я подходил к родным местам, тем страннее становилось на душе. Всё вокруг казалось знакомым до последней берёзки, до последнего камня на дороге, и одновременно чужим. Будто я вернулся в сон, который видел много лет назад, и никак не мог проснуться.

Деревня встретила меня тишиной.

Та же околица, те же покосившиеся избы, тот же запах дыма и навоза. Только народу на улице не было — видно, все по домам сидели, отлёживались после страды. Осень вступала в свои права, и крестьяне готовились к долгой зиме.

Я прошёл мимо дома Савелия — того самого, где меня когда-то выходили. Изба выглядела ещё беднее, чем прежде: крыша прохудилась, забор покосился совсем. На крыльце сидела баба Дарья — постаревшая, седая, с лицом, изрезанным морщинами. Она грызла семечки и смотрела на меня равнодушно, не узнавая.

— Здравствуй, Дарья, — сказал я, останавливаясь.

Она прищурилась, вглядываясь, и вдруг всплеснула руками:

— Свет?! Ты ли это?! Господи Иисусе! А мы уж думали... Савелий! Савелий, иди скорей!

Из избы вышел Савелий. Он сильно сдал: сгорбился, поседел, левая рука висела плетью — видно, паралич разбил. Но глаза узнали сразу.

— Свет... — выдохнул он. — Живой... Вернулся...

Я подошёл, обнял его. Он был лёгкий, как ребёнок.

— Вернулся, — сказал я. — Как вы тут?

— Да как... — он махнул здоровой рукой. — Живём помаленьку. А ты... насовсем?

— Не знаю, — ответил я честно. — Пока не знаю.

Дарья засуетилась, потащила меня в избу. На столе появилась миска щей, краюха хлеба, луковица. Я ел молча, а они смотрели на меня и вздыхали.

— А я ведь к мельнице иду, — сказал я, отодвинув пустую миску. — К матери.

Савелий переглянулся с Дарьей.

— Ты, это... — начал он неловко. — Там у нас новости. Мельница теперь... я работаю на ней. Помогаю Агафье по силам своим.

— Как? — не понял я.

— А так, — вздохнул он. — Барон наш... он ведь присягнул новому королю. Земли свои сохранил. А мельница... она ведь на его земле стоит. Он мог бы и отобрать, но Агафью пожалел. Старуха, говорит, пусть живёт. А работать некому — я и вызвался. Всё не милостыню просить.

— А она как? — спросил я, чувствуя, как сжимается сердце.

— Держится, — ответила Дарья. — Крепкая старуха. Но сдала, конечно. Глаза уже плохо видят, ноги болят. Без помощи ей никак.

Я встал.

— Пойду.

— Иди, — кивнул Савелий. — Она обрадуется. Каждый день тебя вспоминает.

Мельница стояла на прежнем месте, у пруда. Но какой она стала другой! Колесо не вертелось, сломанное ещё при осаде, так и стояло. Двор зарос бурьяном, крыша прохудилась. Только лампа на шесте висела — пустая, тёмная.

Я подошёл к двери, постучал. Тишина. Потом шаркающие шаги, и дверь приоткрылась.

Агафья.

Я узнал её не сразу. Она превратилась в маленькую сгорбленную старушку, почти невесомую. Лицо в глубоких морщинах, глаза выцвели, но в них теплился тот же свет, что и раньше.

— Мать, — сказал я.

Она всмотрелась, и вдруг лицо её дрогнуло, сморщилось, и слёзы потекли по щекам.

— Свет... Свет, сыночек... — она протянула руки, и я шагнул в её объятия. — Живой... Дождалась... Господи, спасибо тебе...

Я обнимал её и чувствовал, как в груди отпускает что-то, что сжималось все эти месяцы. Она была жива. Она ждала.

— Заходи, заходи, — засуетилась она, утирая слёзы. — Сейчас я тебя накормлю, обогрею... Худой-то какой, страсть! Не кормили там, что ли?

— Кормили, мать. Война.

Она вздохнула, перекрестилась на иконы.

— Война... много наших полегло? Я слышала, страшная битва была.

— Много, — ответил я коротко. — Почти все, с кем я служил.

Она помолчала, потом погладила меня по руке.

— Ничего, сынок. Ты живой — и слава Богу. Остальное наживётся.

Вечером пришёл Савелий. Сидели за столом, пили чай с травами. Агафья расспрашивала про войну, про ранение, про плен. Я рассказывал скупо, не вдаваясь в подробности. Зачем ей знать про кровь и грязь?

— А ты надолго? — спросил Савелий.

Я пожал плечами.

— Не знаю. Хотел с вами побыть. Помочь по хозяйству. А там видно будет.

— Оставайся, — сказала Агафья твёрдо. — Куда тебе сейчас идти? Война кончилась, мир. Здесь твой дом.

— Дом, — повторил я. И вдруг понял, что это правда. Другого дома у меня никогда не было.

Савелий вздохнул.

— А я уж на мельнице твоей... не обессудь, Свет. По старой памяти. Силы не те, но пока шевелюсь.

— Спасибо тебе, — сказал я. — Ты меня когда-то спас. Я этого не забыл.

Он отвёл глаза.

— Брось. Какое там спас... Все мы под Богом ходим.

Ночь я провёл на сеновале. Лежал, смотрел в щели на звёзды и думал о том, что всё могло быть иначе. Мог не вернуться. Мог сгинуть в том поле, как тысячи других. Но вернулся. К этим людям, к этому запаху сена, к этой тишине.

Завтра надо будет посмотреть мельницу, подумать, как чинить. Надо помочь Агафье по дому. Надо жить дальше.

Война кончилась. Для кого-то — победой, для кого-то — поражением. А для нас, простых людей, она просто кончилась. И слава Богу.

Я закрыл глаза и впервые за много месяцев уснул спокойно.

Глава 17. Свои

Утро выдалось на редкость погожим. Солнце поднялось над лесом, разогнало туман, и мельница, мокрая от росы, заблестела на свету, как старая, но ещё крепкая игрушка.

Я вышел во двор, потянулся. Голова почти не болела — только иногда, если резко повернуться, всплывала та самая палица. Но это уже было терпимо.

— Свет! — раздалось от калитки.

Я обернулся. Во двор заходили люди. Савелий — с перевязанной рукой, но бодрый. За ним — двое его сыновей. Старшего, Степана, я помнил ещё мальчишкой, теперь это был коренастый мужик лет двадцати с хитрым прищуром. Младшего, Петра, я видел впервые — он родился уже после того, как я ушёл к Игнату, и сейчас был долговязым подростком с оттопыренными ушами и вечно удивлённым лицом. А за ними — ещё человек пять соседей: дядька Фёдор, вечно пьяный кузнец, но руки золотые; баба Глаша, что славилась на всю деревню своим языком; дед Матвей, древний старик, который помнил ещё прежнего короля; и прочий люд.

— Это чего? — спросил я, оглядывая толпу.

— Как чего? — удивился Савелий. — Мельницу чинить. Ты ж не думал, что мы тебя одного оставим? Тут работы на месяц, ежели в одиночку. А миром — за неделю управимся.

— И дом Агафьи подлатаем, — добавила баба Глаша, подбоченясь. — А то смотреть страшно: крыша худая, стены гнилые. Старуха замёрзнет зимой.

Я хотел возразить, но Агафья уже вышла на крыльцо, всплеснула руками:

— Батюшки! Да что ж вы это, люди добрые! Я и не просила...

— А чего просить? — махнул рукой Фёдор, от которого за версту разило перегаром, несмотря на ранний час. — Сами видим. Свет наш, деревенский, войну прошёл, кровь проливал. Нешто мы ему не поможем? Савелий, давай командуй, ты у нас теперь вроде старшего.

Савелий расправил плечи — видно, приятно было, что признают — и начал распределять: кому колесо чинить, кому крышу перекрывать, кому жернова осматривать.

К полудню работа кипела вовсю. Степан и Пётр таскали брёвна, Фёдор налаживал поковку, дед Матвей сидел на завалинке и руководил теоретически — он уже лет десять как не брался за тяжёлую работу, но память у него была цепкая, и он помнил, как ещё его отец чинил эту мельницу.

Я рубил новую балку для крыши, когда ко мне подошёл Степан. Утёр пот со лба, присел на чурбак рядом.

— Дай передохну, — сказал он, доставая кисет. — Закуришь?

— Не курю, — ответил я.

— А чего так? — удивился он. — На войне-то, поди, все курят? Мне батя рассказывал, что солдаты без табаку как без рук.

— Не все, — усмехнулся я. — Я вот не научился.

— А чему научился? — Степан прищурился, явно собираясь выведать всё, что можно. — Расскажи, Свет. А то мы тут сидим, ничего не знаем. Город-то какой, Белозёрск? Страшно?

Я отложил топор, посмотрел на небо.

— Город большой. Каменный. Людей много, всё бегут куда-то, суетятся. А по сути — те же люди, что и здесь. Только злее.

— Злее? — удивился Степан.

— А ты думал, — вмешался Фёдор, подходя с клещами в руках. — В городе каждый сам за себя. Там сосед соседа за копейку продаст. А у нас — деревня, мы друг за дружку держимся. — Он икнул и добавил: — Вот как сейчас, к примеру.

— А воевать как? — не унимался Степан. — Страшно?

Я помолчал. Вспомнил тот день, когда мы стояли на стене, когда падал Кожан, когда конница смяла наши ряды.

— Страшно, — сказал я просто. — Только на войне некогда бояться. Надо делать дело.

— А много наших полегло? — спросил Пётр, подходя поближе. Глаза у него были круглые от любопытства.

— Много, — ответил я. — Почти все, с кем я служил.

— А ты как выжил? — выпалил он и тут же смутился. — Я не в том смысле... просто...

— Повезло, — сказал я. — Или не повезло — это ещё как посмотреть.

— Это точно, — крякнул дед Матвей со своей завалинки. — Мне вот тоже в молодости везло. Три раза тонул, два раза горел, один раз медведь драл. А живой. — Он засмеялся беззубым ртом. — Видно, Господь бережёт для чего-то особенного. Только вот для чего — сам не пойму. Сижу вот, старый, никому не нужный...

— Нужный, дед, нужный, — крикнула баба Глаша, проходя мимо с коромыслом. — Без твоих советов мы б тут всё развалили. Вон, Фёдор уже чуть колесо не задом наперёд поставил!

— А что я? — обиделся Фёдор. — Я как лучше хотел. Оно ж крутиться должно, нет?

— Должно, — усмехнулся я. — Только в другую сторону.

Все засмеялись. Фёдор почесал затылок, крякнул и пошёл переделывать.

К вечеру управились с самым главным. Колесо починили, крышу перекрыли наполовину, жернова осмотрели — оказалось, целы. Агафья наварила огромный чугунок картошки с мясом — последнее, что оставалось от старого запаса — и выставила на стол во дворе.

Ужинали всем миром. Сидели на брёвнах, на завалинке, кто на чём. Луна уже взошла, но расходиться никто не спешил.

— А правда, Свет, — спросила баба Глаша, жуя картошку, — что в городе бабы в штанах ходят? Мне кум рассказывал, он на ярмарку ездил, видел будто бы.

— Видел, — кивнул я. — Некоторые ходят. Только это не бабы, а... как их... из благородных. Наездницы. Они верхом ездят, потому и в штанах.

— Ну, дела! — всплеснула руками Глаша. — А я своему куму не поверила. Думала, врёт, старый пень. Ан нет, правда оказалась.

— А магию ты видел? — подал голос Петя. Глаза у него так и горели. — Настоящую?

— Видел, — ответил я. — В битве. Они в тылу стояли, в плащах длинных. Я не разглядел толком — далеко было. Но сияние вокруг них видел. И воздух дрожал.

— О-хо-хо, — покачал головой дед Матвей. — Магия... Это не к добру. В старину говорили, что магия от нечистого. Кто ей занимается — тот душу губит.

— А король наш... бывший... — осторожно начал Савелий. — Правда, что сбежал?

— Правда, — ответил я. — В плену слышал. С казной сбежал, а армию бросил.

Мужики переглянулись. Помолчали.

— Вот тебе и король, — вздохнул Фёдор. — А мы за него кровь проливали. Вернее, не мы, а вы. А он — сбежал.

— Все они такие, — философски заметил дед Матвей. — Короли, бароны... Им наш брат — что трава под ногами. Сегодня одна трава, завтра другая. А мы расти должны. Всё одно.

— Барон наш, говорят, присягнул новому, — сказал Степан. — И земли сохранил.

— Сохранил, — подтвердил я. — Савелий говорил.

— Ну и ладно, — пожал плечами Фёдор. — Нам-то что? Барон и барон. Был один, стал другой. А мы как пахали, так и будем пахать. Лишь бы налоги сильно не драли.

— А дочку его, Эллен, помнишь? — вдруг спросила Агафья тихо.

Все замолчали. Я почувствовал, как внутри что-то ёкнуло.

— Помню, — ответил я.

— Говорят, она замуж вышла. За герцогского сына. В столице живёт.

— Знаю, — сказал я. — Ещё до войны слышал.

— Хорошая девка была, — вздохнула Глаша. — Добрая. Помню, приезжала к нам с батюшкой, так с ребятишками играла, гостинцы раздавала. Не то что другие барчуки — нос воротят.

— Свет ей жизнь спас, — напомнил Савелий. — От разбойников.

— Это мы знаем, — кивнул Фёдор. — Вся деревня знает. Потому и помогаем тебе, Свет. Ты свой. Хоть и пришлый, а свой.

Я смотрел на их лица, освещённые луной. Простые, грубые, морщинистые. Но в каждом — та самая тёплая человечность, которой так не хватало в городе.

— Спасибо вам, — сказал я просто.

— Да ладно, — отмахнулся Степан. — Ты лучше расскажи, как в плену сидел. Страшно было?

— Скучно, — ответил я. — Голодно и скучно. И грязно.

— А не били? — спросил Петя.

— Не били. Мы им нужны были живые. Для обмена. А потом обмена не вышло — король сбежал.

— Вот сука, — выругался Фёдор и тут же перекрестился: — Прости Господи.

Все засмеялись. Даже Агафья улыбнулась.

— Ладно, — сказал Савелий, поднимаясь. — Засиделись. Завтра ещё работать. Пойдём, мужики.

Народ зашевелился, засобирался. Расходились по домам, перекликались в темноте, желали спокойной ночи.

Я остался сидеть у стола. Агафья подошла, накинула мне на плечи тулуп.

— Спасибо тебе, сынок, — сказала она тихо. — Что вернулся.

— Спасибо им, — ответил я, кивая в сторону уходящих.

— Им тоже. А ты главное. Ты у меня один остался.

Я обнял её, прижал к себе. Маленькая, тёплая, родная.

— Я никуда больше не уйду, мать. Обещаю.

Она вздохнула и перекрестила меня.

А луна светила над деревней, над починенной мельницей, над людьми, которые стали моей семьёй.

Глава 18. Пустота

Зима пришла внезапно, как всегда в этих краях. Ещё вчера моросил холодный дождь, а сегодня утром я проснулся от тишины — снег падал крупными хлопьями, укутывая деревню в белое одеяло. Мельница стояла молча, колесо примерзло к земле, и только дым из трубы напоминал, что здесь кто-то жив.

Делать зимой в деревне было нечего. Мужики сидели по домам, латали упряжь, рассказывали сказки детям. Я приходил к Агафье каждый день, топил печь, носил воду, чинил то, что просило починки. Она слабела на глазах — таяла, как свеча, догорающая до конца.

— Ты не сиди со мной, Свет, — говорила она. — Молодой ещё, тебе гулять надо. Вон, в деревне девки есть, присмотрись.

— Куда мне, мать, — отвечал я. — У меня на душе не до гуляний.

— Это ты зря, — вздыхала она. — Жизнь она одна. Пока молодой — надо жить. А потом поздно будет.

Я молчал. Что я мог ей сказать? Что внутри меня пустота? Что война выжгла всё, что могло гореть? Что я не знаю, как жить дальше?

Она будто понимала, не спрашивала больше. Только гладила по руке сухой, тёплой ладонью и шептала молитвы.

В ту ночь я ушёл от неё поздно. Снег всё валил, и я шёл до мельницы, утопая по колено в сугробах. Луна светила сквозь тучи, и тени от деревьев казались чудовищами из детских сказок.

Утром я не пошёл к ней сразу — решил дать поспать подольше. Сам расчищал дорогу к дому, колол дрова, возился с засовами. А когда к полудню всё же собрался, на пороге стоял Савелий.

— Свет, — сказал он тихо, не глядя в глаза. — Там это... Агафья... не встаёт.

Я побежал.

Она лежала на лавке, укрытая тулупом, с иконой в сложенных на груди руках. Лицо спокойное, даже умиротворённое. Ни следа боли, ни тени страдания. Просто уснула и не проснулась.

Я стоял и смотрел на неё, и внутри было пусто. Так пусто, что даже слёз не нашлось. Только ком в горле, который не давал дышать.

— Как же так, мать... — прошептал я. — Только ж сказала: живи... А сама...

Савелий положил руку мне на плечо.

— Легко ушла. Во сне. Сама говорила, что так хочет. Бог дал — Бог взял.

Я кивнул. Надо было делать дело.

Позвали попа. Отец Никодим — старый, глуховатый, с трясущейся головой — пришёл к вечеру, когда уже стемнело. Облачился в ризу, зажёг кадило, запел дрожащим голосом:

— Со святыми упокой, Христе, душу рабы Твоея...

Я стоял в углу и слушал. Слова отскакивали, не задевая. Только запах ладана смешивался с запахом смерти, и от этого кружилась голова.

После отпевания поп подошёл ко мне, положил руку на плечо.

— Скорбишь, сыне?

— Скорблю, батюшка, — ответил я.

— Не скорби, — сказал он наставительно. — Господь дал, Господь взял. Буди имя Господне благословенно. Она жизнь праведную прожила, мужа схоронила, тебя вырастила. Теперь ей на небесах легче.

Я молчал.

— А ты, — продолжал поп, — не ропщи. Ропот — грех великий. Сколько людей в войне полегло, а ты жив остался. Значит, есть на тебе воля Божья. Значит, должен жить дальше и нести свой крест.

— Какой крест, батюшка? — спросил я глухо.

— А какой Господь даст, — ответил он. — Терпение и смирение. Вот твой крест. Не ищи лёгкой доли, не бегай от судьбы. Принимай всё, что посылается, с благодарностью.

Он перекрестил меня и ушёл, шаркая валенками по снегу. А я остался стоять, и слова его падали в пустоту, как камни в колодец.

Похоронили Агафью рядом с Игнатом. Могилу копали в промёрзшей земле долго, мужики сменяли друг друга, отогревались у костра. Опускали гроб на верёвках, и я смотрел, как он уходит в чёрную яму, и думал: вот и всё. Теперь я снова один.

Савелий с сыновьями помогали, Дарья принесла поминальное — кутью, блины, кисель. Сидели за столом, поминали, говорили хорошие слова. Я слушал и кивал, а внутри была только пустота.

— Ты держись, Свет, — сказал Степан, хлопая меня по плечу. — Мы рядом. Если что — приходи.

— Спасибо, — ответил я.

Но уже тогда знал: не приду. Не потому что не нужны, а потому что своё горе надо носить одному.

Зима тянулась бесконечно.

После похорон всё пошло наперекосяк. Сначала у мельницы сломалось колесо — новая балка, которую мы ставили, треснула пополам в самый сильный мороз. Потом в доме провалилась печная труба — пришлось разбирать половину крыши, чтобы чинить. Потом я заболел — простудился, неделю лежал в жару, и только Дарья приходила, поила отварами, ругалась, что себя не берегу.

А как выздоровел — новая напасть. Корова Агафьина, которую я оставил себе, отелилась мёртвым телёнком. Ветеринара в деревне не было, корова маялась, и пришлось её зарезать, чтобы мясо не пропало. Савелий помогал, кряхтел, ругался на нелёгкую долю.

— Видать, не везёт тебе, Свет, — сказал он, свежуя тушу. — Одна беда за другой.

— Не везёт, — согласился я.

— Может, сглазил кто? — предположила Дарья, стоя рядом. — Ты на войне был, кровь проливал. Завистники могли быть.

— Кому я нужен? — усмехнулся я.

— А мало ли, — не унималась она. — Ты вон в городе был, людей видел. Может, кто слово недоброе кинул.

Я только рукой махнул. Какая разница?

А беды всё сыпались. То сбруя порвётся, то топор сломается, то в избе мыши заведутся — не вытравить. Мелкие, дурацкие, но они складывались в одно большое чувство: здесь мне не место. Здесь всё против меня.

Я ходил по вечерам на могилы. Стоял у двух крестов — Игната и Агафьи — и молчал. О чём говорить? Что я не справился? Что жизнь идёт под откос? Что снова один?

Они не отвечали. Только снег скрипел под ногами да ветер гулял по полю.

К весне я решился.

Как только снег начал таять, я пошёл к Савелию. Он сидел на крыльце, грелся на солнышке, щурился как старый кот.

— Савелий, — сказал я, присаживаясь рядом. — Я уйду.

Он не удивился. Только вздохнул.

— Давно понял, — ответил он. — Чувствую я. Не сидится тебе на месте. Как птице перелётной.

— Не могу я здесь, — сказал я. — Всё напоминает. Игнат, Агафья... Пусто.

— Понимаю, — кивнул он. — А куда?

— В город. В Белозёрск. Попробую снова. Может, в академию поступлю, может, работу найду. Там хоть люди, там жизнь.

— Там злые люди, — покачал головой Савелий. — Ты ж сам говорил.

— А здесь — добрые, — усмехнулся я. — Только я среди них чужой. Всегда был чужой. Игнат с Агафьей меня своим сделали, а их нет теперь. И не держит меня ничего.

Савелий долго молчал. Потом встал, покряхтывая, ушёл в избу. Вернулся с узелком.

— Вот, — протянул он. — Тут хлеб, сало, пара яиц. В дорогу.

— Не надо, — начал я.

— Бери, — оборвал он. — Не мне тебя учить, Свет. Ты вон войну прошёл, город видел. Но я тебя на дороге нашёл когда-то. И если б не ты, я б ту старую лампу до сих пор зажигал? — Он усмехнулся. — Бери. И помни: здесь у тебя дом есть. Вернёшься — примем.

Я взял узелок. Смотрел на его морщинистое лицо и думал о том, как странно устроена жизнь. Чужой человек, который приютил меня когда-то, стал почти отцом. И снова провожает.

— Спасибо тебе за всё, Савелий. И Дарье спасибо. И сыновьям.

— Иди уже, — махнул он рукой. — А то разжалобил старика.

Я улыбнулся в первый раз за много месяцев. Обнял его, развернулся и пошёл по дороге, на которой когда-то появился в этой деревне.

Сзади скрипела мельница, лаяли собаки, где-то пел петух.

Глава 19. Дикие земли

Белозёрск встретил меня привычным шумом и суетой. Я бродил по улицам, смотрел на спешащих куда-то людей и чувствовал себя чужим среди этой каменной круговерти. Деньги, что дал Савелий, таяли быстро, а работы не было.

Я обошёл все трактиры, все постоялые дворы, все лавки. Везде одно и то же: «Охранники? Да таких, как ты, тут сотни. Все с войны вернулись, всем жрать надо. Иди в очередь».

В очереди я стоять не привык. Да и какая очередь, когда на одно место десять здоровых мужиков, каждый с мечом и злым взглядом? Я пошёл в порт — там иногда нанимали грузчиков. Но и там было полно народу, и платили копейки.

Неделя прошла впустую. Я ночевал в ночлежке, ел раз в день, и с каждым часом отчаяние росло. Неужели опять бараки? Опять работа за еду? Я не для того выжил в той мясорубке, чтобы сдохнуть с голоду на улице.

Всё решил случай. Вечером я сидел в дешёвой таверне «Пьяный сом», грел руки о кружку с тёплым пойлом, которое здесь называли пивом, и слушал разговоры. В углу, за отдельным столом, сидели двое — по виду купцы, небогатые, но и не нищие. Один — толстый, краснорожий, с хитрыми глазками. Другой — сухой, длинный, с лицом аскета и цепким взглядом. Они о чём-то спорили вполголоса, но я уловил обрывки фраз:

— ...никто не идёт, говорю тебе. Третьего дня пятеро отказались, как узнали, куда.

— А ты им сразу говоришь? Ты сперва замани, а потом уж...

— Нельзя заманивать, Еремеич. Там такие места, что если человек не готов, он либо сбежит, либо подведёт. Мне надёжные нужны.

Я навострил уши. Места, куда не идут, — это по мне. Выбирать не приходится.

Я поднялся, подошёл к их столу.

— Извиняйте, — сказал я, стараясь говорить твёрдо. — Слышал ваш разговор. Люди нужны?

Краснорожий оглядел меня с ног до головы. Взгляд у него был тяжёлый, оценивающий.

— Тебе чего, парень?

— Работы ищу. Охранником. Опыт есть.

— Опыт, — хмыкнул он. — У всех сейчас опыт. Ты где служил?

— В Каменном Броде. Осаду держал. В плену был. Сбежал.

Сухой, которого звали Еремеич, поднял бровь.

— Каменный Брод? — переспросил он. — Это те, что три дня держались?

— Да.

— И выжил? — в голосе его просквозило уважение.

— Как видите.

Краснорожий почесал затылок.

— Ну, допустим. А чего сам идёшь? Работы мало?

— Мало, — ответил я честно. — Ветеранов много. А в порту гнуть спину за медяки я не нанимался.

Еремеич усмехнулся.

— Парень с гонором. Это хорошо. Гонор в таких делах нужен. — Он посмотрел на толстяка. — Возьмём, Прохор?

Прохор пожал плечами.

— А чего не взять? Лишь бы не сдрейфил. Ты хоть знаешь, куда идти?

— Знаю, — соврал я. — Дикие земли.

— Ого, — Прохор присвистнул. — И не боишься?

— Бояться буду, когда увижу. А пока — работа нужна.

Они переглянулись. Еремеич кивнул.

— Садись. Поговорим.

Я сел за их стол. Прохор налил мне кружку пива — настоящего, не той бурды, что я пил до этого. Я отхлебнул, ожидая подвоха.

— Значит, так, — начал Еремеич. — Мы, Семён Еремеич и Прохор Иваныч, купцы. Торгуем с северными поселениями. Обычно возим туда железо, ткани, соль, а оттуда — пушнину, рыбу, кость моржовую. Дело выгодное, но опасное. Дикие земли — они дикие и есть. Леса дремучие, зверьё, а главное — люди. Не наши. Чудины, самоядь, всякие племена. Мирные вроде, но если что не так — стрелу в спину поймаешь.

— И лихие люди тоже шастают, — добавил Прохор. — Разбойнички. Им тоже пушнина нужна, только они за так брать привыкли.

— А почему мало желающих? — спросил я.

— Потому что дорога долгая, — вздохнул Еремеич. — Месяца два туда, месяц обратно, если повезёт. Ночевать в лесу, мёрзнуть, мокнуть. И плата — не сахар. Два золотых за всю дорогу, если живой вернёшься.

— Два золотых? — я поднял бровь. Это были неплохие деньги.

— Два, — подтвердил Прохор. — Но снаряжение дадим. Тёплую одежду, оружие, припасы. Только потом из жалованья вычтем.

— Сколько вычтете?

— По справедливости. Ползолотого где-то. Остальное чистыми получишь.

Я прикинул. Полтора золотых за три месяца работы — не густо, но лучше, чем ничего. А если повезёт, можно и приторговать чего-нибудь на месте.

— Согласен, — сказал я.

— Погоди, — остановил меня Еремеич. — Ты не один пойдёшь. Нас двое, охранников будет пятеро. Вы уже трое есть. Двоих ещё найдём. Познакомлю пока с теми, кто уже нанялся.

Он подозвал трактирщика, велел позвать людей. Через несколько минут к столу подошли трое.

Первый — огромный детина, ростом под два метра, с бородой лопатой и руками, похожими на кузнечные молоты. Одет в потёртый кожаный доспех, на поясе — здоровенный топор.

— Это Молчун, — представил Прохор. — Не потому, что немой, а потому что говорит редко. Но если скажет — слушать надо. Бывалый, север знает.

Молчун кивнул мне, даже не улыбнувшись, и сел за стол, сразу налил себе пива и опрокинул одним глотком.

Второй — парень лет двадцати, худой, жилистый, с острым носом и бегающими глазами. Одет бедно, но опрятно. На поясе — короткий меч и кинжал.

— Это Щегол, — усмехнулся Еремеич. — Прозвали так, потому что поёт хорошо. И стреляет тоже. Лучший лучник из всех, кого я знаю. Правда, трусоват немного, но в нашем деле трусость — не порок. Лишь бы спину не подставлял.

Щегол обиженно посмотрел на купца, но смолчал. Только поздоровался кивком.

Третий оказался неожиданностью. Это был старик. Лет шестидесяти, седой как лунь, но жилистый, с глазами молодыми и цепкими. Одет в старый, но добротный стёганый доспех, при нём меч и кинжал.

— А это Дед, — сказал Прохор. — Не знаю, как зовут по-настоящему, все Дедом кличут. Старый вояка, ещё с прошлой войны. Он у нас за старшего будет.

Дед окинул меня взглядом с ног до головы и коротко спросил:

— Где служил?

— Каменный Брод. Первый ряд.

Он кивнул, видимо, удовлетворённый ответом.

— Пойдёшь вторым номером. В бою слушай меня. Не высовывайся без команды. Вопросы есть?

— Нет, — ответил я.

— Тогда знакомься, — Дед кивнул на Молчуна и Щегла. — С ними и пойдём.

Вечером мы сидели вместе, пили пиво, и понемногу разговорились. Щегол, несмотря на прозвище, оказался разговорчивым.

— Ты, главное, не бойся, — сказал он мне. — Дед знает своё дело. Я с ним уже второй раз иду. В прошлом году отбились от разбойников — человек десять было, а мы их раскидали.

— А ты чего стреляешь? — спросил я.

— Лук у меня хороший, — похвастался он. — Из Белозёрска, заказной. Сто шагов белку в глаз бьёт. Только в упор не люблю — мечом я так себе.

Молчун молчал, но слушал внимательно. Изредка кивал или мычал что-то нечленораздельное.

— А ты, Свет, — спросил Дед, — откуда родом?

Я рассказал вкратце. Про детство, про мельницу, про войну. Про арену умолчал — незачем.

Дед выслушал, покивал.

— Бывалый, значит. Это хорошо. В Диких землях бывалые нужны. Там, брат, не то что на войне. На войне враг виден, а там — лес, тишина, и никогда не знаешь, откуда беда придёт. Может, зверь, может, человек, а может, и нечисть какая. Говорят, в тех лесах ещё старая магия осталась. Не наша, не людская.

— Магия? — переспросил я.

— Ага, — кивнул Щегол. — Местные шаманы колдуют. Духов задабривают. Мы с ними ладим — дань платим, подарки даём. Но если что не так — могут и наслать чего.

— Брось, — махнул рукой Прохор. — Никакой магии нет. Просто дикие люди, боятся всего. Мы с ними по-хорошему, и они с нами по-хорошему.

— Ты не видел, а я видел, — обиделся Щегол. — В прошлый раз, когда мы на становище ночевали, их шаман такое творил... Огонь изо рта пускал, и тени плясали. Нечисто.

— Ладно вам, — остановил спор Дед. — Будем на месте — разберёмся. А пока — спать. Завтра рано вставать, снаряжение получать.

Мы разошлись по углам. Я улёгся на лавку, укрылся тулупом, который дал Прохор, и смотрел в потолок. Дикие земли, магия, шаманы... Всё это было ново и странно. Но выбора не было.

Где-то за стеной шумел город, пьяные голоса пели песни. А я думал о том, что завтра начинается новый путь. И куда он приведёт — одному Богу известно.

Или тем духам, о которых говорил Щегол.

Глава 20-30

Глава 20. Первая кровь

За два дня до отъезда Прохор привёл ещё двоих. Оба — бывшие военные, каких сейчас в Белозёрске пруд пруди, но эти выглядели надёжнее прочих.

Первого звали Панкрат. Лет тридцати, коренастый, с квадратной челюстью и руками, покрытыми синими наколками — старыми, выцветшими, но ещё различимыми. Сразу видно — служивый, и не в одном походе побывал. Говорил мало, но по делу. При себе имел длинный меч и кинжал, а за спиной — небольшой круглый щит.

— Два года в пехоте, — коротко представился он, пожимая мне руку. — Потом в обозе. Домой вернулся — жена померла, дети у тётки. Делать нечего, подался в наёмники.

— Свой, — кивнул Дед, оглядев его цепким взглядом. — Пойдёшь в паре со Светом.

Второй был полной противоположностью. Молодой, лет двадцати двух, светловолосый, с лицом почти девичьим и глазами, горящими каким-то внутренним огнём. Звали его Ладимир, или попросту Ладя.

— Я из лучников, — сказал он тонким голосом. — Но и мечом владею. Отец учил. Мы из-под самой границы, всё разорено, вот и подался...

— Ладно, ладно, — перебил его Прохор. — Разберёшься на месте. Лук-то есть?

— Есть, — Ладя похлопал по чехлу на спине. — Дальнобойный. Сто двадцать шагов берёт.

— Хорошо, — одобрил Щегол, который до этого ревниво косился на конкурента. — Вместе в дозоре ходить будем.

Ладя просиял.

Выехали на рассвете. Две телеги, гружёные товаром: железо, ткани, соль, пара бочонков дёгтя, мелочь разная. Еремеич правил первой, Прохор — второй. Мы, охранники, шли пешком по бокам и сзади. Впереди, шагах в пятидесяти, шёл дозор — Щегол и Ладя по очереди, сменяясь каждые два часа.

Дорога сначала была наезженная, потом превратилась в просёлок, потом вовсе в тропу, петляющую среди холмов и перелесков. Чем дальше на север, тем реже встречались деревни, тем глуше становились леса. Осень уже вступала в полные права: листья облетали, по утрам землю схватывал лёгкий морозец, небо почти всегда было серым.

— Скоро зима, — сказал как-то Дед, шагая рядом со мной. — Надо успеть до снега. А то застрянем — не выберемся.

— А далеко ещё? — спросил я.

— До становищ самояди — недели две, если без задержек. А там обратно — надо до морозов.

Я кивнул, кутаясь в тулуп. Погода портилась с каждым днём.

Нападение случилось на исходе первой недели.

Мы только разбили лагерь на ночлег — выбрали поляну у ручья, окружённую густым ельником. Телеги поставили кругом, лошадей стреножили, выставили дозор. Первым дежурил Панкрат, вторым — Ладя. Остальные грелись у костра, варили похлёбку.

— Тихо сегодня, — сказал Щегол, помешивая в котелке. — Аж жутко.

— Помолчи, — буркнул Молчун. — Накаркаешь.

— А что я? Я ничего. Просто тихо. Звери не шумят, птицы молчат. Не к добру.

Дед нахмурился, поднялся, всмотрелся в темноту.

— Ладя! — крикнул он негромко. — Что там?

— Всё спокойно, — донеслось от опушки. — Темно только...

Он не договорил.

Свист. Тёмная стрела вынырнула из темноты и вошла Ладе точно в горло. Он захрипел, схватился за шею и рухнул лицом в траву.

— Тревога! — заорал Дед, хватая меч.

Лес ожил. Из-за деревьев с дикими воплями выскочили люди — человек десять, в рванье, с топорами и дубинами. Они набегали со всех сторон, метали стрелы, размахивали оружием.

Я вскочил, выхватил меч. Рядом уже рубился Панкрат — он успел встать в стойку и встретил первого нападавшего щитом, тут же ткнул мечом в живот. Тот упал с воем.

Молчун работал топором, как мясник: раз, два — двое разбойников отлетели с размозжёнными головами.

Щегол схватил лук, но стрелять не мог — в темноте не разобрать, где свои, где чужие. Он пятился к телегам, выпустив пару стрел наугад.

Я бился сразу с двумя. Один, тощий, с ножом, пытался зайти слева, другой, здоровенный детина, наседал с дубиной. Я уклонился от дубины, полоснул мечом по руке детины — он взвыл, выронил оружие. Тут же развернулся, встретил тощего ударом в грудь.

— К телегам! — орал Еремеич, размахивая факелом. — Стройтесь!

Мы начали отступать к кольцу повозок. Но тут я увидел Панкрата. Он лежал на земле, а над ним стоял разбойник с окровавленным топором. Панкрат ещё шевелился, пытался подняться, но силы оставляли его.

— Панкрат! — заорал я и рванул к нему.

Поздно. Топор опустился — раз, другой. Панкрат затих.

Я бросился на убийцу, ударил мечом снизу вверх, попал под рёбра. Он осел, захрипел, заливая меня кровью.

— Свет! Назад! — Дед схватил меня за плечо и оттащил к телегам.

Разбойники, потеряв четверых, замялись. Их атака захлебнулась. Они переглянулись, кто-то свистнул, и они начали отступать в лес, унося раненых.

— Стоять! Не преследовать! — скомандовал Дед. — Щегол, свет!

Мы зажгли факелы, осмотрелись. Ладя лежал у опушки — стрела так и торчала из горла, глаза открыты, смотрят в небо. Панкрат — в двадцати шагах, изрубленный почти до неузнаваемости.

— Двое, — глухо сказал Молчун. — Наших.

— А их? — спросил Прохор, дрожа всем телом.

— Четверо, — ответил я, вытирая меч о траву. — Одного я, одного Панкрат, двоих Молчун.

— И один раненый, — добавил Щегол. — Я видел, как его уволокли.

Дед обвёл нас взглядом. Тяжёлым, страшным.

— Хорошо, что не всех. Могли бы и нас положить, если б не дозор. Ладя... молодец, успел крикнуть.

Я подошёл к Панкрату. Он лежал ничком, разбросанные руки, разрубленная спина. Я перевернул его — лицо было спокойное, почти удивлённое. Словно он не понял, что умер.

— Прости, — сказал я тихо. — Не успел.

Ночь не спали. Разбойники могли вернуться, поэтому держали дозор усиленно, по двое. Я сидел у костра с Молчуном, смотрел на огонь и думал о Панкрате. Он говорил, что жена умерла, дети у тётки. Теперь и он сам.

— Много их тут? — спросил я у Молчуна.

Тот пожал плечами.

— Хватает. Война всех разогнала. Кто не пристроился — в леса ушёл. Грабить.

— А местные?

— Местные сами боятся. У них свои разбойники — чудь, самоядь. Но эти на них не похожи. Эти — наши, белозёрские. Дезертиры, поди.

Я кивнул. Война кончилась, но смерть осталась.

Утром мы похоронили Ладю и Панкрата. Могилы копали тут же, на поляне, под старой сосной. Дед прочитал молитву — не по-церковному, а как умел, своими словами:

— Господи, прими души рабов твоих. Ладя ты, парень молодой, не пожил почти. Панкрат — воин хороший, жизнь прожил, да не до конца. Прости им грехи вольные и невольные и упокой в селениях праведных. Аминь.

Мы засыпали могилы, поставили кресты из сырых веток, перекрестились.

— Выезжаем, — скомандовал Еремеич, стараясь не глядеть на свежие холмики. — Надо ехать.

— А разбойники? — спросил Щегол, нервно озираясь.

— Ушли. Если вернутся, мы уже будем далеко. А нет — значит, нет. Дорога длинная.

Мы тронулись. Я оглянулся на могилы — две маленькие горки земли под старой сосной. Никто не узнает, что здесь лежат Панкрат и Ладя. Никто не придёт поплакать. Только ветер да звери.

— Первая кровь, — сказал Дед, поравнявшись со мной. — Не последняя.

— Я знаю, — ответил я.

— Ты держись. Ты в бою хорош. Панкрата жалко, но ты не виноват.

Я промолчал. Виноват или нет — какая разница? Мёртвым не легче.

Глава 21. Мёртвая деревня

Три дня мы шли без происшествий. Лес поредел, дорога стала шире, и на горизонте замаячили первые признаки жилья — распаханные поля, брошенные огороды, покосившиеся изгороди. Еремеич оживился:

— Должна быть деревня Ключи. Там всегда останавливались. Люди добрые, припасами поделятся, ночлег дадут. Ещё день — и мы на месте.

Мы прибавили шагу. Солнце уже клонилось к закату, и ночевать в лесу никому не хотелось. После той резни все стали осторожнее, каждый шорох заставлял хвататься за оружие.

Деревня показалась за поворотом. Несколько десятков изб, рассыпанных по холму, над ними — старая деревянная церквушка с покосившимся крестом. Всё как обычно. Только тишина стояла такая, что уши закладывало.

— Странно, — сказал Щегол, озираясь. — Ни дыма, ни огней. А уже вечер.

— Может, спят? — неуверенно предположил Прохор.

— В такую рань? — Дед покачал головой. — Нет тут никого. Чует моё сердце.

Мы въехали в деревню. Телеги громыхали по разбитой дороге, лошади фыркали, но ни одна собака не залаяла, ни одна дверь не скрипнула. Пусто. Мёртво.

— Стойте здесь, — приказал Дед. — Молчун, Свет, со мной. Остальные — охранять обоз. Если что — сигнальте.

Мы пошли к первой избе. Дверь была приоткрыта, скрипела на ветру. Дед толкнул её плечом, и мы вошли внутрь.

Внутри было темно. Пахло затхлостью, но не смертью. Лавки, стол, печь — всё на месте. На столе — миска с засохшей кашей и ложка рядом. Будто человек ел и вдруг исчез.

— Никого, — сказал Молчун, заглянув в клеть. — Вещи все. Даже топор у печи стоит.

— Пошли дальше, — Дед вышел.

Вторая изба — та же картина. Раскрытая постель, детские игрушки на полу, вышитая рубаха, брошенная на лавке. Третья — пусто. Четвёртая — пусто.

Мы обошли полдеревни, и везде одно и то же: люди исчезли, оставив всё как есть. Как будто их забрали прямо из жизни, не дав собраться.

— Это не разбойники, — сказал Дед, когда мы вернулись к телегам. — Разбойники забирают добро. А тут всё цело.

— Может, мор? — предположил Прохор, бледный как мел.

— Нет, — покачал головой Молчун. — Мёртвые бы были. А тут — никого. Ни живых, ни мёртвых.

— Духи, — прошептал Щегол, крестясь. — Я же говорил! Здесь дикие места! Они их забрали!

— Кончай бабьи сказки, — оборвал его Дед, но голос его звучал неуверенно. — Есть другое. Война. Может, угнали всех? Или сами ушли?

— Куда? — спросил я. — Ушли — взяли бы вещи. А тут... смотрите.

Я показал на колодец. Бадья висела на цепи, наполовину поднятая, будто человек набирал воду и бросил.

— Как в Помороке, — вдруг сказал Еремеич. Все обернулись к нему. — Легенда такая. Говорят, в старые времена целые деревни проваливались. В одночасье. Люди исчезали, а избы оставались.

— Что за Поморок? — спросил я.

— Местное поверье, — ответил купец. — Будто есть в лесах нечистая сила, которая забирает людей. Не убивает, а забирает. В другое место. Или вовсе никуда.

— Хватит, — резко оборвал Дед. — Темнеет. Надо решать, где ночевать. Здесь оставаться — жуть берёт. Но в лесу — разбойники.

Мы замолчали. Выбор был между двумя страхами.

— Остаёмся, — решил Дед. — Запритесь в избе. Самой большой. Телеги к дому придвинем. Костер не разводить — света не давать. Дозор — по двое. Остальные — спать. На рассвете уходим.

Мы выбрали избу старосты — самую большую, с крепкими стенами. Втащили туда припасы, задвинули телеги к крыльцу. Дед расставил дозор: первыми — Молчун и Прохор, потом — я со Щеглом, потом — Дед с Еремеичем.

Я лёг на лавку, укрылся тулупом, но сон не шёл. В избе было тихо, только мыши шуршали где-то под полом. За окнами — чернота. Ни луны, ни звёзд. Деревня лежала мёртвая, и от этого мёртвого покоя веяло такой тоской, что хотелось выть.

— Свет, — прошептал Щегол, лежавший рядом. — Ты спишь?

— Нет.

— Страшно мне. Не из-за разбойников. Из-за этого. — Он обвёл рукой темноту. — Деревня мёртвая, а вещи целы. Как думаешь, куда они делись?

— Не знаю.

— А вдруг их духи забрали? Поморок этот? Я слышал от стариков, в наших краях тоже такое бывало. Люди исчезали. Потом находили их в лесу — без памяти, без разума. Как куклы.

— Не выдумывай, — сказал я, хотя самому стало не по себе.

— А если не выдумываю? — не унимался Щегол. — Если мы тут переночуем, а утром тоже исчезнем? Или в лесу очутимся, без памяти?

— Тогда хоть разбойников не будет, — усмехнулся я. — Спи давай.

Щегол вздохнул, поворочался и затих. А я лежал и смотрел в потолок, пока сон не сморил.

Проснулся я от того, что кто-то тряс меня за плечо. Открыл глаза — надо мной стоял Дед.

— Вставай, — сказал он тихо. — Пора.

За окнами уже серело. Я поднялся, разбудил Щегла. В избе собирались молча, почти не глядя друг на друга. Выходили по одному, с оружием наготове.

Утро было серое, туманное. Деревня стояла всё такая же мёртвая, тихая. Ничего не изменилось. Но на душе было тяжело, будто за ночь мы все чем-то пропитались — этой пустотой, этой тоской.

— Запрягайте, — скомандовал Дед. — Быстро.

Мы работали молча. Лошади нервничали, прядали ушами, но подчинялись. Через полчаса телеги были готовы.

— Уходим, — сказал Еремеич. — Скорее.

Мы двинулись прочь из деревни. Я сидел на телеге, смотрел, как избы тают в тумане, и думал: куда же делись эти люди? И почему у меня такое чувство, что они всё ещё здесь? Смотрят на нас оттуда, из мёртвых домов, и молчат.

— Дед, — окликнул я. — Ты как?

Дед обернулся. Лицо у него было серое, глаза потухшие. Он посмотрел на меня долгим взглядом, словно не узнавая, потом тряхнул головой.

— Нормально, — ответил он хрипло. — Едем.

Я хотел спросить ещё, но передумал. Может, ему просто не спалось. Может, тоже чудилось всякое. А может, он знал больше, чем говорил.

Лес сомкнулся вокруг, скрывая мёртвую деревню. Мы ехали дальше, на север, в неизвестность.

Но в душе у каждого остался этот холод. И вопрос без ответа.

Глава 22. Зараза

Мы ехали молча.

Дорога тянулась вдоль реки — широкой, тёмной, с холодной водой, которая даже днём не отражала солнца. Лес обступил нас с обеих сторон, глухой, старый, полный шорохов и непонятных звуков. Никто не говорил о мёртвой деревне, но каждый думал о ней. Особенно о Деде.

Он изменился после той ночи. Я заметил это ещё утром, когда мы уезжали — взгляд у него стал какой-то пустой, отрешённый. Сначала я списывал на усталость. Мало ли, старик, войну прошёл, всякого видел, но такие места выбивают любого.

А теперь он молчал всю дорогу. Даже на привалах сидел отдельно, смотрел в одну точку и не отвечал на вопросы.

— Может, приболел? — тихо спросил Прохор у Еремеича. — Слышь, Дед, ты как?

— Нормально, — ответил тот коротко и снова замолк.

К вечеру мы остановились у реки. Место выбрали открытое, чтобы далеко видать. Развели костёр, сварили ужин. Дед к еде не притронулся. Сказал, что пить хочет, и пошёл к воде с котелком.

Я сидел у костра, чистил меч. Краем глаза видел, как он спустился к реке, нагнулся, зачерпнул воду. Потом замер. Стоял так долго, что я уже хотел окликнуть, но он вдруг выпрямился и шагнул в воду.

— Дед! — крикнул я.

Он не обернулся. Вошёл в реку по пояс, по грудь, по шею... и исчез. Просто ушёл под воду и не вынырнул.

Мы все повскакивали. Молчун бросился к берегу, но было уже темно, река быстрая. Мы звали, светили факелами, но вода молчала. Дед не вернулся.

— Что это было? — прошептал Щегол. — Он что, утопился?

— Не знаю, — ответил Еремеич, и голос его дрожал. — Может, оступился? Темно же...

— Нет, — сказал я. — Я видел. Он пошёл сам. Как будто его позвали.

Все замолчали. Мы стояли на берегу, и река шумела, тёмная, равнодушная. Никаких следов. Ни крика. Ничего.

— Надо уходить, — сказал я. — Сейчас же.

— Куда? Ночь на дворе! — возразил Прохор.

— Всё равно. Здесь оставаться нельзя.

Но Еремеич покачал головой.

— В темноте по лесу — верная смерть. Дождёмся рассвета. И уйдём. А Деда... помянем.

Ночь прошла в страхе. Мы не спали, сидели у костра, прижавшись спинами друг к другу. Каждый шорох заставлял хвататься за оружие. Река шумела, и в этом шуме мне чудились голоса.

И тут я вспомнил.

Книга. В библиотеке Белозёрска я читал старый трактат по естественной истории. Там были описания тварей, о которых даже думать не хотелось. Один раздел назывался «О водяных червях, поедающих мозг». Там говорилось о существах, что живут в стоячей или медленной воде. Они малого разера, проникают в человека через кожу или с питьём. Поселяются в голове, пожирают мозг, подчиняют волю. И заставляют носителя идти к воде, чтобы выйти наружу и найти новую жертву.

Я похолодел. Дед пил из реки. Дед замер у воды. Дед вошёл в реку и не вернулся.

— Свет, ты чего? — спросил Щегол, заметив моё лицо.

Я открыл рот, чтобы ответить, и вдруг заорал:

— Надо ехать! Сейчас! Немедленно! Эта вода... там твари! Они в воде! Они забрали Деда!

— Какие твари? — не понял Прохор.

Я в двух словах рассказал то, что вспомнил. Лица у всех побелели.

— Бред, — сказал Еремеич, но голос его выдавал сомнение. — Сказки.

— А деревня? — спросил я. — Там тоже была река? Там тоже пили воду? А теперь — никого!

— Да если б они все в воду полезли, мы б видели! — возразил Прохор.

— Может, не сразу, — сказал Молчун. — Может, сначала сходят с ума, а потом... как Дед.

Мы замолчали. Костер трещал, отбрасывая пляшущие тени. За рекой ухал филин.

— Утром уедем, — решил Еремеич. — А сейчас — дозор. Смотреть друг за другом. Если кто к воде потянется — вязать.

Утром мы уехали. Быстро, не оглядываясь. Я всё время оглядывал спутников — не появилось ли у кого того самого пустого взгляда, как у Деда. Пока все были в норме. Молчун хмурился, Щегол нервничал, купцы тряслись от страха.

К вечеру второго дня мы остановились на ночлег далеко от реки, в глубине леса. Воды не пили — только из фляг, которые набрали ещё до того злополучного места. Я думал, что самое страшное позади.

Ошибся.

Ночью я проснулся от странного звука. Кто-то бормотал. Я приподнялся — Щегол сидел у костра, раскачиваясь, и что-то говорил сам себе.

— Щегол, — позвал я. — Ты чего?

Он повернулся. Лицо его было перекошено, глаза бегали, губы дрожали.

— Вода... — прошептал он. — Там вода... зовёт... слышишь? Вода...

— Какая вода? — я вскочил, схватил его за плечи. — Щегол, очнись! Здесь нет воды!

— Есть, — он заикался, слова вылетали с трудом. — Под землёй... она течёт... я слышу... она хочет, чтобы я пришёл...

Он попытался встать, но я удержал его. Проснулись остальные.

— Что с ним? — спросил Еремеич.

— То же, что с Дедом, — ответил я. — Он пил из реки?

— Пил, — вдруг сказал Молчун. — Я видел. В тот вечер. Он тоже набирал воду.

— А ты? — спросил я.

Молчун покачал головой. Купцы тоже — они пили только из фляг.

— Значит, он заражён, — сказал я. — Надо его связать. Пока не ушёл.

Мы связали Щегла верёвками, уложили у костра. Он бился, выл, умолял отпустить его к воде. Глаза его стали чужими, звериными.

— Что делать? — спросил Прохор.

— Не знаю, — ответил я. — В книге было написано, что спасает только одно...

— Что?

— Если убить носителя, пока твари не вышли. Иначе они найдут нового.

Мы замолчали. Смотреть на Щегла было невыносимо — он корчился, плевался, и вдруг затих. Посмотрел на меня осмысленным взглядом.

— Свет, — сказал он почти нормальным голосом. — Свет, помоги. Не дай им... не дай... убей меня, Свет. Пожалуйста. Я не хочу в воду.

У меня внутри всё оборвалось.

— Щегол...

— Убей! — закричал он, и голос его сорвался на визг. — Они уже тут! Я чувствую! Они лезут! Убей, пока...

Он захрипел, выгнулся дугой, и из уха его потекла тонкая струйка крови. И что-то зашевелилось там, внутри.

Я не помню, как выхватил меч. Помню только, что ударил — один раз, точно в сердце. Щегол дёрнулся и затих.

Мы стояли вокруг, глядя на тело. Тишина длилась несколько секунд. А потом из головы убитого, из ушей, из носа, изо рта, полезли они.

Тонкие, бледные, длинные, как черви, но с головами, усеянными зубами. Они извивались, выползали наружу, тянулись к нам.

— Огонь! — заорал Еремеич.

Молчун уже хватал лопату, сгрёб горящие угли и дрова и швырнул на тело. Вспыхнуло, запахло палёным мясом и ещё чем-то сладковатым. Черви зашипели, закрутились, сгорая.

Мы отбежали, смотрели, как костёр пожирает останки Щегла и его убийц. Никто не говорил ни слова. Только ветер шумел в ветвях.

Когда всё догорело, Еремеич перекрестился.

— Господи, прости и помилуй. Что это было?

— То, о чём я читал, — ответил я. — Они были в воде. Дед и Щегол пили.

— А мы? — прошептал Прохор.

— Мы — нет, — сказал Молчун. — Мы не пили.

— Но они могли... — Прохор не договорил. Он смотрел на свои руки, будто ожидая, что из-под ногтей полезут черви.

— Завтра утром проверим друг друга, — сказал я. — А пока — сидеть здесь, не пить, не есть. До рассвета.

Ночь мы не спали. Сидели вокруг костра, смотрели на огонь и боялись пошевелиться. Иногда кто-то вздрагивал, и все хватались за оружие.

Нас осталось четверо. Молчун, Еремеич, Прохор и я. Восемь было — теперь четверо.

Глава 23. Дорога вперёд

Мы отъехали от того места, когда уже совсем рассвело. Лошади нервничали, чуяли страх, но шли. Люди молчали. Каждый думал о своём, и мысли эти были тяжёлыми, как камни.

Дорога виляла между холмов, лес поредел, потянулись низкорослые кустарники, болотца. Север чувствовался во всём — в холодном ветре, в сером небе, в запахе прелой листвы и мха.

К полудню Прохор не выдержал.

— Всё, — сказал он, останавливая лошадь. — Не могу больше. Поворачиваем назад.

— Чего? — Еремеич обернулся с первой телеги.

— Говорю, назад. Ну их, эти деньги. Жизнь дороже. Вернёмся, отдадим товар, скажем, разбойники напали... что-нибудь придумаем.

Еремеич спрыгнул с телеги, подошёл к нему. Лицо у него было серое, усталое, но глаза смотрели твёрдо.

— Ты понимаешь, что говоришь, Прохор? Мы взяли товар под залог. Под залог наших домов, наших семей. Если мы не вернёмся с деньгами или хотя бы с пушниной — нам крышка. Кредиторы сдерут шкуру. В тюрьму посадят, а в тюрьме сейчас... сам знаешь, кто сидит. Ветераны, которым нечем платить. Они нас там сгноят.

— А здесь? — Прохор обвёл рукой окрестности. — Здесь мы сгниём заживо! Ты видел, что с людьми делается? А если мы все заражены? Если у кого-то из нас уже эти твари в голове?

— Не заражены, — отрезал Молчун. — Я следил. Никто больше воду не пил.

— А если через кожу? — не унимался Прохор. — Свет же говорил — они через кожу могут!

— Через кожу, если долго в воде сидеть, — ответил я. — А мы не сидели.

— Но Дед... Щегол... — Прохор всхлипнул. — Я не хочу так умирать.

— А в тюрьме лучше? — Еремеич положил руку ему на плечо. — Там, брат, своя зараза. Гниль заживо. Без суда, без следствия. Сгноят в подвалах, и никто не узнает. А у меня — жена, дочка. Им без меня тоже крышка.

Прохор поднял на него глаза.

— У тебя семья?

— А ты думал? — усмехнулся Еремеич горько. — Двенадцать лет как женат. Дочке десятый год. Ради них и пру. Если с этим товаром прогорю — всё, они по миру пойдут. Имущество заберут, дом отберут. Куда денутся?

— А у тебя? — Прохор повернулся к Молчуну.

Тот долго молчал. Потом буркнул:

— Была семья. Нету.

— Война?

— Чума. Год назад. Все трое.

Больше он ничего не сказал. Прохор перевёл взгляд на меня.

— Свет?

Я покачал головой.

— Нет у меня никого. Были приёмные родители. Умерли.

Прохор вздохнул. Помолчал, потом сплюнул.

— Значит, я один такой трус? У всех есть за что умирать, а у меня — только долги?

— У тебя тоже есть, — сказал Еремеич. — Ты сам есть. И жизнь твоя. Если мы сейчас повернём — мы её точно потеряем. А если пойдём вперёд — может, и выживем. И заработаем. И заживём по-человечески.

Прохор долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на дорогу, уходящую на север.

— Ладно, — сказал он тихо. — Чёрт с вами. Едем.

Мы тронулись дальше.

Остаток пути прошёл спокойно. Странно, но после всего случившегося природа словно дала нам передышку. Лес расступился, дорога стала шире, и через три дня мы увидели его.

Северный город.

Если это можно было назвать городом. Несколько десятков деревянных построек, обнесённых частоколом, на высоком берегу реки. Вокруг — тундра, болота, низкорослые деревья. Небо здесь казалось ниже, а ветер — злее.

— Нярьян, — сказал Еремеич. — Столица самоедского края. Ну, как столица... Главное становище. Здесь меняют товар.

Мы въехали в ворота. На нас смотрели местные — невысокие, скуластые, в меховых одеждах. Кто-то указывал пальцем, кто-то уже бежал к купцам.

— Приехали, — выдохнул Прохор. — Живые.

Я оглянулся назад, туда, откуда мы пришли. Лес, реки, мёртвая деревня, утонувший Дед, сгоревший Щегол... Всё осталось позади.

Глава 24. Шаман

Три дня в Нярьяне пролетели как один. Мы обменяли товар на пушнину — соболя, песца, несколько шкур белого медведя. Еремеич сиял, прикидывая барыши. Прохор повеселел, даже начал шутить. Молчун, как всегда, молчал, но в глазах его появилось что-то похожее на покой.

На третий день купцы наняли ещё двоих — молодых парней из местных, которые захотели увидеть мир. Звали их Вук и Пэй. Оба лет восемнадцати, тощие, но жилистые, с раскосыми глазами и неожиданно звонкими голосами. Они говорили на ломаном белозёрском, но понимали хорошо. Еремеич объяснил им работу: помогать с телегами, караулить, таскать груз. Плата — еда и обещание приключений. Парни довольно закивали.

— Завтра на рассвете выезжаем, — объявил Еремеич. — Сегодня последний ночлег. Отдыхайте, ребята. Дальше дорога долгая.

Я бродил между домами. Городок был маленький, всё на виду. Чумные постройки, амбары на сваях, загоны для оленей. Люди здесь жили бедно, но как-то по-своему уютно. Пахло рыбой, кожей, дымом.

И вдруг я увидел дом.

Он стоял на отшибе, у самого частокола. Большой, сложенный из брёвен, с резными столбами у входа. На столбах были вырезаны странные звери — не то медведи, не то люди. Над дверью висели черепа — оленьи, медвежьи, и один, похожий на человечий.

Я остановился. Местные обходили это место стороной, даже не глядя в его сторону. Кто-то, проходя мимо, сплёвывал через плечо, кто-то крестился по-своему.

— Там шаман живёт, — раздался голос за спиной.

Я обернулся. Вук, один из нанятых парней, стоял в двух шагах, кутаясь в оленью парку.

— Его все боятся, — добавил он. — Он сильный. Духов видит. Мёртвых слышит. Ты туда не ходи.

— Почему?

— Потому что он не просто так живёт. Он с теми... — Вук покрутил пальцем у виска. — Сам не свой. И другим не даёт.

Он убежал, а я остался стоять. Смотрел на дом и чувствовал, как внутри закипает странное любопытство. Шаман. Магия. В этих землях нет власти короля, нет законов, запрещающих некромантию. Здесь свои порядки.

Я вспомнил академию, закрытые ворота, насмешливого учёного. Вспомнил, как мечтал о магии, но не имел ни денег, ни дара, ни знатности. А здесь... здесь мог быть шанс.

Я подошёл к двери. Рука сама потянулась к ручке, но замерла на полпути. Страх. Что я скажу? Что я здесь делаю? А если он меня проклянёт? Или того хуже — не захочет говорить?

— Входи, — раздалось изнутри.

Голос был глухой, низкий, но странно отчётливый. Я вздрогнул. Откуда он знал, что я здесь?

Дверь приоткрылась сама. Или мне показалось? Я шагнул внутрь.

Внутри было полутемно. Пахло травами, дымом и ещё чем-то острым, незнакомым. В углу горел очаг, над ним висел котёл. Вдоль стен — полки с черепками, пучками сушёных растений, какими-то амулетами. На полу — шкуры.

В центре, на медвежьей шкуре, сидел старик.

Он был стар. Стар настолько, что трудно было определить возраст. Лицо в глубоких морщинах, длинные седые волосы, глаза — чёрные, без зрачков, или мне только показалось. Одет в меховую парку, расшитую костяными бусинами. В руках — посох с резным набалдашником, изображающим человеческую голову.

— Садись, — сказал он, указывая на шкуру напротив.

Я сел. Колени подгибались, сердце колотилось.

— Ты не здешний, — сказал шаман. — Издалека. Воевал. Много видел смерти. Душа у тебя странная, не такая, как у всех.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

Он усмехнулся. Беззубый рот открылся, но смеха не было.

— Я вижу. Души вижу. У каждого она светится. У одних — как костёр, у других — как лучина. А у тебя — как тлеющий уголь. То ли погаснет, то ли разгорится. — Он помолчал. — И ещё: ты пришёл не просто так. Тебе нужно что-то.

Я сглотнул.

— Магия, — сказал я. — Я хочу научиться магии.

Шаман поднял бровь. Единственную, что у него осталась.

— Магии? Здесь? У меня? Ты знаешь, кто я?

— Шаман. Колдун. Здесь говорят, ты мёртвых слышишь.

— Слышу, — кивнул он. — И с ними говорю. И их силой пользуюсь. Только это не та магия, о которой вы там, в своих каменных городах, читаете. Это магия душ. У нас её называют некромантией.

Я вздрогнул. Некромантия. Запрещённое искусство. В Белозёрске за неё жгли на кострах. Но здесь...

— У вас это запрещено, — продолжал шаман, словно читая мои мысли. — У нас — нет. Здесь каждый сам за себя. Духи, мёртвые, живые — всё вместе. Если умеешь с ними говорить — ты сильный. Если нет — ты мясо.

— Ты научишь меня? — спросил я прямо.

Он долго смотрел на меня. Чёрные глаза, казалось, проникают в самую душу.

— А чем заплатишь?

Я растерялся. Денег у меня почти не было. Один золотой, что дали купцы, да пара серебряных.

— Денег мало, — сказал я честно.

— Деньги мне не нужны, — отрезал шаман. — Мне нужно другое. Твоя душа.

У меня похолодело внутри.

— В прямом смысле? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он рассмеялся. Странно, скрипуче.

— Нет, глупый. Не заберу. Мне нужно её изучить. Она необычная. Я таких не видел. Ты будто... не отсюда. Будто пришёл из пустоты. В тебе нет корней. Нет рода. Ты сам по себе. Такие души редко встречаются.

— И что ты хочешь?

— Позволь мне посмотреть. Изучить. Понять. А взамен я научу тебя тому, что умею сам. Магии душ. Некромантии. Будешь слышать мёртвых, видеть духов, может, даже управлять ими. Но предупреждаю: это не игрушки. Это страшно. Это тяжело. Это меняет человека. Ты готов?

Я молчал. В голове проносились мысли. Академия, закрытые ворота, мечты о магии. И вот — шанс. Не такой, как я представлял. Страшный, тёмный, запретный. Но шанс.

— А если я не соглашусь? — спросил я.

— Уходи, — пожал плечами шаман. — Живи своей жизнью. Умрёшь когда-нибудь, как все. Но ты ведь не просто так пришёл. Ты ищешь. Ищешь смысл, ищешь силу, ищешь себя. Я прав?

Он попал в точку. Я кивнул.

— Тогда оставайся. Давай изучим твою душу. А там посмотрим.

— Сколько времени это займёт? — спросил я.

— Не знаю. Месяц, два, год. Душа не книга, её быстро не прочтёшь.

— Но мои спутники завтра уезжают.

— Значит, простишься с ними. Выберешь сам.

Я закрыл глаза. Передо мной стояли лица: Еремеич, Прохор, Молчун. Они стали почти родными за этот месяц. Но у каждого из них была своя дорога. А у меня?

У меня была только пустота. И желание её заполнить.

— Я останусь, — сказал я, открывая глаза.

Шаман кивнул.

— Хорошо. Завтра приходи. Сегодня иди, прощайся с друзьями. И помни: назад дороги не будет. Ты выбрал путь тени.

Я встал. Ноги дрожали. У двери обернулся.

— А как тебя зовут?

— Нет имени, — ответил он. — Я шаман. Этого довольно.

Утром я пришёл к телегам. Купцы уже запрягали, местные парни суетились рядом. Еремеич увидел меня, махнул рукой:

— Свет! Давай, запрягайся, скоро выезжаем.

— Я не еду, — сказал я.

Он замер. Прохор подошёл ближе, Молчун поднял голову.

— То есть как? — не понял Еремеич.

— Я остаюсь. Здесь. Надолго.

— С ума сошёл? — Прохор выпучил глаза. — Здесь же глушь! Зима скоро! Что ты тут будешь делать?

— Учиться, — ответил я. — Магии.

Все переглянулись. Молчун хмыкнул.

— У шамана? — спросил он.

Я кивнул.

— Ты видел его дом? — подал голос Вук. — Туда никто не ходит! Он проклятый!

— Может, и проклятый, — сказал я. — Но это мой выбор.

Еремеич подошёл, положил руку мне на плечо.

— Свет, ты парень хороший, мы тебе обязаны. Но это... это дурь. Поехали с нами. Деньги получишь, дело найдёшь.

— Нет, — покачал я головой. — Спасибо за всё. Но я остаюсь.

Он вздохнул. Достал из кармана монету — золотую.

— Твоя доля. Держи.

Я взял монету, посмотрел на неё. Тяжёлая, жёлтая, с оттиснутым гербом. Цена крови? Или надежды?

— Спасибо.

— Ну, бывай, — Прохор протянул руку. — Если надумаешь — ищи нас в Белозёрске. Всегда найдём работу.

— Бывай, — Молчун кивнул. И добавил неожиданно: — Держись.

Они уехали. Я стоял и смотрел, как телеги скрываются за поворотом. Потом развернулся и пошёл к дому шамана.

Впереди была тьма. Или свет. Я не знал. Но это был мой путь

Глава 25. Путь тени

Так началось моё обучение.

Шаман, как я скоро понял, был учителем своеобразным. Он не объяснял, не наставлял, не читал лекций. Он просто был рядом и показывал. А всё остальное я должен был постигать сам — через боль, через страх, через откровения, которые приходили в моменты, когда грань между мирами истончалась.

— Магию душ нельзя объяснить, — сказал он в первый день. — Её можно только почувствовать. Твоя душа — ключ. Всё остальное — просто слова.

Месяц я учился видеть.

Сначала это было как в тумане. Шаман вводил меня в транс — травами, барабанами, монотонным пением. Я сидел у очага, смотрел на огонь, и мир вокруг начинал двоиться, троиться, распадаться на тысячи искр. В какой-то момент я увидел их.

Души.

Они были везде. В воздухе, в земле, в воде. Одни — тусклые, едва заметные, другие — яркие, живые. Они не имели формы, но я чувствовал их присутствие, их взгляды, их боль. Некоторые тянулись ко мне, другие, наоборот, шарахались.

— Кто это? — спросил я шамана, когда впервые вышел из транса, мокрый от пота.

— Мёртвые, — ответил он. — Те, кто не ушёл. Застряли между мирами. У каждого своя причина. Кто не простил, кого не простили, кто умер внезапно, кто проклят. Они ждут. Иногда годами, иногда веками.

— Они опасны?

— Опасны, если боишься. Если не боишься — они как дети. Или как звери. С ними надо уметь говорить.

И я учился говорить.

Сначала они просто являлись мне во снах. Я видел их лица, слышал голоса. Потом начал различать их наяву — в тенях, в отблесках огня, в шорохе ветра.

Одна душа пришла ко мне ночью. Женщина, молодая, в порванной одежде. Она стояла у порога и смотрела на меня с такой тоской, что у меня сердце сжалось.

— Ты кто? — спросил я.

— Меня убили, — ответила она. Голос её звучал как шелест листвы. — Три года назад. Муж приревновал к купцу проезжему. Зарубил топором, а тело в болоте спрятал. Думал, никто не узнает. А душа моя не уходит. Не могу я уйти, пока он жив.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы он знал. Чтобы помнил. Чтобы мучился. Но ты не можешь этого сделать. Ты ещё слаб.

Она исчезла, оставив меня в холодном поту.

Другая душа — старик с проваленными глазами. Он сидел на камне у реки и смотрел на воду.

— Я рыбу ловил всю жизнь, — сказал он. — А в один день лёд проломился, утонул. И теперь сижу здесь, жду, когда сын придёт. Он обещал прийти, да всё не идёт. А я жду.

— Сколько ты ждёшь?

— А я не знаю. Время тут другое. Может, год, может, сто лет.

Я спросил шамана, как помочь этим душам. Он усмехнулся.

— Никак. Они сами должны решить. Ты можешь только слушать. И иногда — использовать.

— Использовать?

— Для силы. Души — это источник. Если ты умеешь их подчинять, они дадут тебе власть. Но помни: каждая душа, которую ты возьмёшь под контроль, оставит след в твоей. Чем больше их будет, тем тяжелее станет твоя ноша.

Я не понял тогда. Понял позже.

Через месяц я научился не только видеть, но и подчинять.

Первая душа, которую я призвал по своей воле, была той женщины, убитой мужем. Я долго не решался, но шаман настаивал.

— Ты должен попробовать. Иначе никогда не научишься.

Я закрыл глаза, сосредоточился, позвал её. Она явилась сразу, будто ждала.

— Ты хочешь мне служить? — спросил я, и слова эти показались мне кощунственными.

— Хочу, — ответила она. — Если поможешь мне отомстить.

— Я не буду мстить. Я просто... хочу понять.

Она кивнула и вошла в меня. На мгновение я почувствовал её боль, её гнев, её отчаяние. Это было невыносимо — чужая душа внутри, чужая жизнь, чужая смерть. Я закричал и вышвырнул её вон.

— Плохо, — сказал шаман. — Ты испугался. Нельзя бояться. Нужно принимать. И управлять.

— Но это больно! — выдохнул я.

— Больно, — согласился он. — Всё, что связано со смертью, больно. Ты думал, будет легко?

Я не думал. Но и такого не ожидал.

Со временем я научился терпеть эту боль. Научился брать души под контроль, чувствовать их, но не сливаться с ними. Это было как езда на диком коне — нужно держаться и направлять, но не позволять сбросить себя.

Второй месяц принёс новые знания. Проклятия.

— Проклятие — это слово, усиленное душой, — объяснял шаман. — Ты берёшь душу, которая жаждет мести, и направляешь её на врага. Она сделает всё сама. Но помни: проклятие — это бумеранг. Если враг сильнее духом, оно вернётся к тебе.

Я учился осторожности. Проклятия, которые убивают тело. Проклятия, которые убивают душу. Проклятия, которые просто мучают. Я не хотел их применять, но шаман заставлял тренироваться на животных, на предметах. Я чувствовал, как во мне нарастает тёмная сила, и это пугало.

Но больше всего пугало другое: я перестал испытывать угрызения совести. Война, смерть товарищей, гибель Агафьи, все эти годы боли и потерь — они словно выжгли во мне ту часть, которая отвечает за мораль. Я смотрел на чужие страдания и думал: «Это жизнь». Без жалости, без сострадания.

— Ты становишься сильным, — сказал однажды шаман. — Сильным, но пустым. Пустота — это тоже сила. Или слабость. Смотря как использовать.

— Что ты имеешь в виду?

— В тебе нет зла, — ответил он. — Но нет и добра. Ты как лёд. Холодный, твёрдый. Таким и должен быть некромант. Иначе сгоришь.

Я не знал, хорошо это или плохо. Я просто принимал себя таким, какой есть.

Последнее, чему научил меня шаман, было самым страшным.

— Ты уже умеешь видеть души, подчинять их, проклинать, — сказал он. — Теперь научишься не давать им уходить. Запирать в мёртвых телах. И заставлять служить.

— Поднимать мёртвых? — спросил я.

— Да. Это высшее искусство. Но не всякое тело подойдёт. Нужно, чтобы душа ещё не ушла далеко. Чем свежее труп, тем легче. И лучше, если смерть была недавней и насильственной — тогда душа злая, цепкая, её легче удержать.

— Это... неправильно, — сказал я, но в голосе не было уверенности.

— Правильно или неправильно — придумали люди. В мире духов нет таких понятий. Есть сила. И есть слабость. Выбирай.

Я выбрал силу.

Моим первым подопытным стала мышь.

Кот поймал её утром, принёс к порогу, поиграл и бросил. Мышь была ещё тёплой, когда я взял её в руки. Крошечное тельце, приоткрытый рот, застывшие глазки-бусинки.

— Попробуй, — сказал шаман.

Я закрыл глаза. Почувствовал душу мыши — маленькую, испуганную, она ещё кружила возле тела, не понимая, что случилось. Я потянулся к ней, обхватил своей волей, как рукой. Она сопротивлялась, но слабо, по-мышиному.

— Не отпускай, — шептал шаман. — Тяни обратно, в тело.

Я тянул. Долго, с напряжением, до ломоты в висках. И вдруг почувствовал, как душа вошла обратно. Мышь дёрнулась, открыла глаза.

Она смотрела на меня. Пусто, мёртво. Но двигалась. Встала на лапки, сделала шаг, другой. Потом замерла, ожидая команды.

— Получилось, — выдохнул я.

Шаман улыбнулся беззубым ртом.

— Получилось. Теперь ты некромант. Поздравляю.

Я смотрел на мышь. Она была жива? Нет. Мертва. Но двигалась, подчиняясь моей воле. Я мог заставить её бежать, сидеть, умереть снова. И это чувство власти было... пьянящим.

И страшным.

Потому что я знал: следующей может быть не мышь.

Глава 26. Пёс

Месяцы текли незаметно. Я перестал считать дни, недели, даже время года различал с трудом — только по тому, как солнце поднималось над тундрой и как ветер менял направление. Шаман был прав: магию душ нельзя выучить по книгам. Её можно только впитать, как губка впитывает воду, пропустить через себя, через боль, через кровь.

Я научился всему, чему он мог научить. Дальше была только практика — бесконечная, кропотливая, выматывающая. Шаман наблюдал за мной, изредка поправлял, но чаще просто сидел в углу, закрыв глаза, и молчал. Иногда мне казалось, что он сам уже наполовину в мире мёртвых.

— Ты готов, — сказал он однажды утром. — Дальше я тебе не нужен. Иди.

— Куда? — спросил я.

— Куда хочешь. Ты свободен.

Я вышел из его дома и впервые за долгое время огляделся вокруг. Солнце светило тускло, но всё же светило. Тундра дышала холодом, готовясь к зиме. Где-то далеко, на юге, осталась моя прошлая жизнь. Белозёрск, война, мельница, Агафья... Всё это казалось сном.

Я бродил по становищу, смотрел на людей. Они обходили меня стороной — чуяли, наверное, ту тьму, что поселилась во мне. Или просто знали, что я живу у шамана. Здесь такие вещи не прощают и не забывают.

И тут я увидел пса.

Он лежал у крайнего чума, свернувшись клубком, и тихо скулил. Обычная дворняжка — худая, лохматая, с рыжими подпалинами на боках. Таких здесь много — едят отбросы, спят где придётся, никому не нужны. Но этот был болен. Я подошёл ближе. Пёс поднял голову, посмотрел на меня мутными глазами и слабо вильнул хвостом.

— Что с тобой? — спросил я вслух.

Он не ответил, конечно. Только скулил тихо, жалобно. Я присел рядом, потрогал его — шерсть сухая, горячая, нос тоже горячий. Болезнь. Может, чумка, может, ещё что. Я не разбирался в собачьих хворях.

Пёс смотрел на меня, и в его взгляде было что-то такое... доверчивое, что ли. Будто он знал, что я могу помочь. А я мог. Но не так, как он думал.

Лечить я не умел. А вот дать вторую жизнь — вполне.

Я сидел рядом с ним до вечера. Пёс то проваливался в забытьё, то приходил в себя и снова скулил. Страдания его были видны невооружённым глазом. И во мне не было жалости в прежнем смысле — той, что заставляет плакать и рвать на себе волосы. Было другое: спокойное понимание, что я могу прекратить эту боль. Легко и просто.

— Ты не бойся, — сказал я ему, когда стемнело. — Я помогу.

Он, кажется, понял. Или просто сил не осталось.

Я взял его на руки — лёгкий, почти невесомый — и отнёс в свою каморку при доме шамана. Там, при свете очага, я достал нож. Тот самый, что когда-то дала мне бабка Фёкла. Он был со мной всюду — через войну, через плен, через тундру.

— Прости, — сказал я.

Один удар в сердце — точный, быстрый. Пёс даже не вздрогнул. Просто закрыл глаза и выдохнул в последний раз.

Я сидел над ним, ждал, пока душа отделится от тела. Это было легко — она была маленькая, чистая, без злобы. Она металась возле, не понимая, что случилось. Я потянулся к ней, обхватил своей волей. Она сопротивлялась, но слабо, скорее по привычке.

— Иди обратно, — приказал я. — Ты ещё нужен.

Душа вошла в тело. Пёс открыл глаза.

Теперь они были другие. Мёртвые. Но он смотрел на меня с тем же доверием, что и при жизни. Только теперь это доверие было абсолютным — он стал моим, полностью, без остатка.

— Вставай, — сказал я.

Он встал. Шагнул ко мне, ткнулся носом в руку. Нос был холодный, как и положено мёртвому.

— Будешь со мной, — решил я. — Назову тебя... Волчок. Ты на волчонка похож.

Он вильнул хвостом. Нежить, а повадки живые. Интересно.

Утром я собрался в дорогу. Шаман проводил меня до порога, вгляделся в лицо своими чёрными глазами.

— Ты изменился, — сказал он. — Теперь ты не тот, кто пришёл.

— Знаю, — ответил я.

— Смотри не потеряй себя. Сила дана, но цена у неё есть. Когда-нибудь заплатишь.

— Заплачу, — согласился я. — Когда-нибудь.

Он кивнул и закрыл дверь. Я остался один.

Волчок сидел у ног, смотрел на меня преданными мёртвыми глазами. Я двинулся на юг, по дороге, ведущей обратно к людям. Пёс бежал рядом, стараясь держаться в тени, не попадаться на глаза. Он понимал, что живые его не примут. Чуяли они, что ли?

Мы шли долго. Дни сменялись ночами, погода портилась, но я почти не замечал этого. Мысли были заняты другим: что я скажу людям? Как объясню, где был? Да и нужно ли объяснять?

Волчок оказался хорошим спутником. Он не просил еды, не жаловался на усталость, просто бежал рядом и ждал команд. Иногда, когда мы останавливались на ночлег, он ложился у моих ног и закрывал глаза. Спал он или просто изображал — не знаю. Но мне было спокойно с ним. Странное чувство — спокойствие рядом с мёртвым.

С такими мыслями я шёл на юг, и мёртвый пёс бежал рядом. Два существа, отмеченных смертью. Два одиночества, нашедшие друг друга.

Глава 27. Верный

Мы шли на юг уже четвёртый день. Тундра постепенно сменялась редколесьем, потянулись чахлые берёзки, кустарник. Зима дышала в спину — ночи становились холоднее, по утрам лужи затягивало ледком. Волчок бежал рядом, не отставая, не жалуясь. Мёртвому псу не нужен был отдых, не нужна была еда. Только моя воля двигала им.

Ночью мы остановились у небольшого ручья. Я развёл костёр, грел руки. Волчок лежал в тени, и глаза его тускло поблёскивали, отражая пламя. Иногда мне казалось, что он смотрит на меня с какой-то странной благодарностью. Или это просто игра света?

— Ты хороший пёс, — сказал я ему. — Лучше многих живых.

Он вильнул хвостом.

А потом я услышал вой.

Он донёсся издалека, с востока. Протяжный, тоскливый, звериный. Волки. Я знал, что они здесь водятся — местные рассказывали. Зимой они сбиваются в стаи и становятся опасны.

Волчок поднял голову, навострил уши. В его мёртвом теле не было страха, но было что-то вроде любопытства. Или готовности.

— Лежать, — приказал я. — Если сунутся — тогда и встанешь.

Вой приближался. Они шли по следу — может, по моему, может, просто патрулировали свою территорию. Через полчаса я увидел их глаза.

Серые тени мелькали между деревьями. Одна, две, три... шесть. Стая. Голодные, злые, с поджатыми животами. Они окружили поляну, скалили зубы, рычали. Шерсть на загривках дыбом.

Я встал, вытащил меч. Но Волчок уже был на ногах. Он вышел вперёд, заслоняя меня, и замер. Не рычал, не лаял, просто стоял и смотрел на них своими мёртвыми глазами.

Волки замялись. Они чуяли неладное — запах смерти, который шёл от пса, отсутствие страха, отсутствие жизни. Вожак — крупный, седой, с рваным ухом — шагнул вперёд, принюхался. И вдруг попятился.

— Давай, — тихо сказал я Волчку.

Он бросился.

Я даже не ожидал такой скорости. Мёртвое тело не знает усталости, не знает боли. Волчок врезался в вожака, сбил его с ног, вцепился в горло. Тот завизжал, забился, но челюсти пса сомкнулись мёртвой хваткой. Остальные волки отпрянули, заметались. В их глазах был ужас — они не понимали, с чем имеют дело.

Вожак захрипел и затих. Волчок отпустил его, повернулся к стае. На его морде, на груди была кровь — чужая, тёплая, парная. Он стоял и смотрел на них, и в этом взгляде было что-то такое, отчего у меня самого мурашки побежали.

Волки побежали. Все разом, врассыпную, поджав хвосты. Только треск веток и удаляющийся вой нарушали тишину.

Волчок вернулся ко мне, лёг у ног, положил окровавленную морду на лапы.

— Молодец, — сказал я. — Хороший пёс.

Утром я осмотрел его. Шерсть на боках была выдрана клочьями — волки всё-таки успели куснуть пару раз. Из ран не текла кровь — только темнели рваные дыры, сквозь которые виднелось что-то серое, неживое. В одном месте торчала сломанная кость — ребро, кажется. Волчок не обращал на это внимания, но я понимал: долго он не протянет. Нежить не разлагается, но если тело сильно повреждено, оно перестаёт служить.

— Ничего, — сказал я. — Ты своё дело сделал.

Мы пошли дальше.

Через два дня мы наткнулись на разбойников.

Их было пятеро. Сидели у дороги, жгли костёр, жрали краденое. При виде меня — тощего, оборванного, с псом — они оживились. Легкая добыча, решили.

— Эй, парень! — крикнул один, поднимаясь. — Денег нет?

— Нет, — ответил я.

— А что есть?

— Жизнь, — сказал я. — Ваша.

Они заржали. Встали, обступили меня полукругом. Ножи, дубины, один с мечом. Обычная шантрапа, дезертиры или беглые каторжники.

— Слышь, — сказал главарь, здоровенный детина с нашивками бывшего десятника. — Ты смотри, борзый какой. А пёс у тебя худой, дохлый почти. Зачем такого держишь?

— Он не дохлый, — ответил я. — Он уже того.

— Чего?

Я свистнул.

Волчок рванул с места, как выпущенный из арбалета. Он вцепился в ногу ближайшего разбойника, тот заорал, повалился. Хруст кости, вопль, кровь фонтаном. Пёс уже бросил его и кинулся на следующего.

Я выхватил меч. На меня набегали двое — с ножом и дубиной. Дубина просвистела над ухом, я уклонился, рубанул по руке. Кровь, крик. Второй ткнул ножом, попал в плечо, но я уже привык к боли. Удар — он упал.

Волчок работал сзади. Он прыгал, кусал, рвал. Мёртвая хватка — не отцепишь. Ещё один разбойник упал, зажимая разорванное горло.

Главарь понял, что дело плохо. Выставил меч, попятился к лесу.

— Стоять! — крикнул я.

Он не послушал. Волчок прыгнул ему на спину, сбил с ног. Главарь закричал, пытался отбиться, но пёс уже вцепился в шею. Хруст, бульканье, тишина.

Я огляделся. Пятеро мертвы. Я ранен в плечо, но не сильно. Волчок стоял над последним, смотрел на меня.

— Хватит, — сказал я. — Отпусти.

Он отпустил. Подошёл ко мне, ткнулся мордой в ногу. Весь в крови, шерсть клочьями, из пасти свисает кусок плоти. Зрелище не для слабонервных.

— Хороший пёс, — повторил я.

Но когда я осмотрел его, стало понятно: это конец. Вся шкура была исполосована, рёбра торчали наружу, задняя лапа висела на сухожилиях. Он не чувствовал боли, но тело разрушалось на глазах.

— Не жилец, — сказал я вслух.

И тут я посмотрел на трупы разбойников. Четверо целых, почти не тронутых. Один с разорванным горлом, но тело крепкое, молодое. Мысль пришла внезапно и холодно.

Я подошёл к тому, что помоложе. Светловолосый, лет двадцати, бывший крестьянин, наверное. Лицо спокойное, удивлённое — не успел понять, что умер. Я присел рядом, положил руку ему на грудь. Душа ещё не ушла — металась где-то рядом, злая, испуганная.

— Иди сюда, — позвал я.

Она сопротивлялась, но я был сильнее. Я влил её обратно в тело. Труп дёрнулся, открыл глаза.

Пустые, мёртвые глаза. Но смотрели на меня.

— Вставай, — приказал я.

Он встал. Медленно, неуклюже, как новорождённый телёнок. Руки висели плетьми, голова клонилась набок. Но стоял.

— Будешь служить, — сказал я. — Имени у тебя нет. Будешь просто... слуга.

Он кивнул. Механически, безжизненно.

Я посмотрел на Волчка. Тот сидел рядом, смотрел на меня и на нового слугу. В его глазах не было ревности — только пустота.

— Ты своё отслужил, — сказал я ему. — Можешь идти.

Я протянул руку, коснулся его головы. И отпустил связь. Тело Волчка обмякло, рухнуло на землю. Мёртвый пёс стал просто мёртвым псом.

Я выкопал яму под сосной, закопал его. Без молитв, без слов. Просто засыпал землёй.

— Прощай, — сказал я.

И пошёл дальше. Рядом, спотыкаясь и шатаясь, плёлся новый слуга. Шею ему я обмотал тряпкой, чтобы скрыть дыру, где её перегрыз Волчок.

Глава 28. Городская кровь

Город назывался Сольвычегодск. Небольшой, деревянный, с десятком церквей и сотней лавок. Торговый люд сновал туда-сюда, купцы горланили, бабы торговали пирогами. Обычная жизнь, от которой я отвык за месяцы в тундре.

Я вошёл в ворота под вечер. Слуга плёлся сзади, стараясь держаться в тени. Шея его была туго замотана тряпкой, капюшон надвинут на глаза — мало ли кто что подумает. В городе, где полно народу, лучше не светить мёртвыми лицами.

Мы нашли постоялый двор на окраине. Хозяин — толстый мужик с хитрыми глазками — окинул меня взглядом, хмыкнул, но комнату дал. Денег у меня было немного, на пару ночей хватит.

— Ужин нужен? — спросил он.

— Нет. Только ночлег.

Он пожал плечами, взял серебро и ушёл. Я запер дверь, приказал слуге сидеть в углу и не шевелиться. Сам лёг на лавку, закрыл глаза.

Но уснуть не дали.

Стук в дверь раздался глубокой ночью. Громкий, наглый.

— Открывай! — заорали снаружи. — Стража!

Я встал, надел меч. Слуга поднялся, замер у стены, ожидая команды. Я открыл дверь.

На пороге стояли не стражники. Пятеро. Крепкие, в добротных кожах, с мечами и топорами. Разбойники, но не шантрапа придорожная — сразу видно, бывалые. Главарь — лысый, с рваным шрамом через всю рожу — ухмыльнулся.

— Слышь, парень, — сказал он. — Тут такое дело. Мы знаем, что у тебя деньги есть. С севера идёшь, с пушниной. Давай по-хорошему: отдай половину — и гуляй дальше.

Я молчал, оценивая. Пятеро. Двое с мечами, один с топором, двое с ножами. Опыт чувствуется — встали грамотно, перекрыли выход. Если бой — мне не выстоять.

Но у меня был слуга.

— Денег нет, — сказал я спокойно.

— Врёшь, — осклабился главарь. — Обыщем — найдём. А не найдём — сами возьмём, что понравится.

Он шагнул вперёд. Остальные двинулись за ним.

— Жаль, — сказал я. — Ты сам выбрал.

И свистнул.

Слуга рванул из темноты, как выпущенный из пращи. Он не знал страха, не чувствовал боли, не думал о защите. Он просто убивал.

Первый разбойник даже не успел понять, что случилось. Слуга врезался в него, сбил с ног, и тут же — хруст, удар, ещё удар. Я не видел, чем он бил — руками, ногами, зубами. Видел только кровь, летящую во все стороны.

— Что за... — главарь попятился, выхватил меч.

Я тоже вышел вперёд. Второй разбойник с топором кинулся на меня. Я уклонился от удара, рубанул по ноге — он заорал, упал. Третий набегал с ножом, я встретил его мечом, клинки скрежетнули, он был сильнее, оттеснял меня к стене.

Слуга уже разобрался со своим. Он бросил тело с развороченной грудью и кинулся на помощь. Подскочил сзади, схватил нападавшего за голову, рванул. Хруст позвонков, и разбойник обмяк.

— Двое, — прохрипел я, вытирая кровь с лица.

Главарь пятился к выходу, глаза его бегали. Он видел, как падают его люди, как этот странный тип в капюшоне убивает голыми руками, не получая ран.

— Это... это нечисто, — выдохнул он. — Вы оба... черти...

Он развернулся и побежал.

Я не мог позволить ему уйти. Свидетели — смерть. Если он расскажет, что здесь было, меня сожгут на костре как некроманта. А он побежит прямо к властям.

Я закрыл глаза. Сосредоточился. Главарь уже выскочил во двор, ломился к воротам. Я видел его спину, хотя глаза были закрыты. Видел его душу — яркую, злую, полную страха.

— Проклинаю тебя, — прошептал я. — Душа, что мечется в страхе, услышь меня. Войди в него, разорви его изнутри. Пусть кровь его станет водой, пусть плоть его станет гнилью, пусть дух его не найдёт покоя. Именем смерти, именем тьмы, именем всего, что я в себя впустил — да будет так!

Главарь замер на полпути к воротам.

Я почувствовал, как моя воля настигла его, как впилась в его душу, как сжала её ледяными пальцами. Он захрипел, схватился за грудь, упал на колени. Его тело выгнулось дугой, изо рта хлынула кровь — чёрная, густая, смешанная с кусками внутренностей. Он попытался закричать, но из горла вырвался только булькающий хрип.

Глаза его вылезли из орбит. Кожа на лице пошла пузырями, лопнула, потекла. Он упал лицом в грязь и затих. Только дымок вился над телом — слабый, едва заметный.

Я открыл глаза. Руки дрожали. Во рту был привкус железа и гнили.

— Хватит, — сказал я слуге. — За мной.

Мы вышли через чёрный ход, перелезли через забор и растворились в ночи. Город спал, не зная, что произошло на постоялом дворе. А если и узнает утром — никто не свяжет это с тощим путником и его молчаливым спутником.

Мы шли по пустынным улицам, и я думал о том, что только что сделал. Проклятие — не просто слово. Это часть души, отданная тьме. Каждый раз, когда я его использую, часть меня умирает.

Или становится чем-то иным.

Слуга плёлся рядом. В свете луны я видел его лицо — спокойное, пустое, равнодушное. Ему неведомы сомнения. Может, в этом его счастье?

Мы вышли за ворота.

Глава 28. Ночная сеча

Дорога на Сольвычегодск петляла между холмов, поросших мелким осинником. До города оставалось вёрст пять, когда начало смеркаться. Я решил не идти ночью — мало ли что таится в этих лесах. Слуга плёлся сзади, как всегда молчаливый, и я свернул с тракта к небольшой рощице, чтобы развести костёр и передохнуть до утра.

Луна уже поднялась, когда я услышал их.

Шаги. Много шагов. И тяжёлое дыхание людей, которые не хотят, чтобы их слышали.

Я встал, положил руку на меч. Слуга замер у дерева, ожидая команды.

Они вышли из темноты полукругом. Семеро. В руках у троих мечи, у двоих — топоры на длинных древках, ещё двое с ножами и кистенями. Одеты добротно, в кожаные доспехи с нашитыми железными бляхами. Бывалые. Может, дезертиры, может, разбойники, промышляющие на больших дорогах.

— Стой, где стоишь, — сказал старший — широкоплечий детина с седой прядью в чёрной бороде. — Деньги давай — живым отпустим.

Я молчал, оценивая. Семеро. Мечи, топоры. Против меня и мёртвого слуги. Шансы? Если слуга возьмёт на себя троих, я управлюсь с двумя. Остаются двое — перевес. Но у меня есть козырь.

— Денег нет, — ответил я спокойно.

— Врёшь, — осклабился седой. — С севера идёшь, при мече, при слуге. Значит, есть чем платить. Обыщем — найдём.

Он шагнул вперёд, взмахнул мечом, примеряясь. Остальные двинулись следом, заходя с флангов.

Я выдохнул. И свистнул.

Слуга рванул из-за дерева, как выпущенный из пращи. Первый разбойник с топором даже не успел поднять оружие — мёртвый врезался в него, сбил с ног и тут же вцепился зубами в горло. Тёплая кровь брызнула фонтаном, разбойник захрипел, забился, но слуга уже вскочил и кинулся на следующего.

Я тоже вышел вперёд. Седой взмахнул мечом, целя в голову. Я ушёл в сторону, клинок просвистел у самого уха. Рубанул снизу вверх — он парировал, сталь лязгнула, искры посыпались. Сильный, гад. Я отскочил, перехватил меч поудобнее.

Второй разбойник с мечом наседал справа. Я крутанулся, уходя от его выпада, и рубанул по ногам. Клинок вспорол кожу, разбойник взвыл, рухнул на колено. Следующий удар — в шею. Кровь хлынула, он завалился набок и затих.

Седой уже снова нападал. Удар сверху — я принял на меч, удар слева — еле увернулся. Он был быстр, опытен, каждый выпад метил в жизненно важные места. Я пятился, парируя, и понимал: в открытом бою мне его не взять.

Слуга тем временем разобрался со своим вторым. Тот лежал с вырванным кадыком, заливая кровью лесную подстилку. Теперь мёртвый набросился на третьего — того, что с кистенём. Кистень свистнул, ударил слугу в плечо. Кость хрустнула, рука повисла плетью, но слуга даже не замедлился. Он просто ткнул врага пальцами в глаза, а когда тот заорал, схватил за голову и свернул шею. Хруст позвонков прозвучал отчётливо даже в шуме боя.

Оставались ещё двое с топорами. Они бросились на слугу вдвоём. Один рубанул топором по груди — лезвие вошло глубоко, застряло в рёбрах. Слуга не упал. Он схватил разбойника за горло одной рукой, сжал — хруст, хрип, и тот осел. Второй побелел, попятился, но слуга уже шагнул к нему, волоча застрявший топор в груди.

Я не видел, чем кончилось — потому что седой наседал. Он теснил меня к деревьям, не давая развернуться. Я принял ещё один удар, отбил, но меч дрогнул в руке. Слишком долгий бой, слишком много сил ушло.

И тут седой допустил ошибку. Размахнулся слишком широко, открыв бок на мгновение. Я рубанул туда что было силы. Клинок вошёл под рёбра, вспорол кожу, мясо. Седой взревел, выронил меч, схватился за рану. Кровь хлестала между пальцев, чёрная в лунном свете.

— Сдохни, — выдохнул я и добил его ударом в шею.

Он упал лицом вниз, вздрагивая в последних судорогах.

Я огляделся. Слуга стоял над телами двух разбойников с топорами. Один лежал с развороченной головой, другой — со сломанной шеей. Сам слуга был страшен: топор так и торчал из груди, из раны текла чёрная, почти не пахнущая кровь, рука висела плетью, но он стоял и ждал новых приказов.

— Хватит, — сказал я. — Отдыхай.

Он сел на землю, прислонившись к дереву. Мёртвые глаза смотрели в пустоту.

Я пересчитал тела. Семеро. Все мертвы. Мы справились. Но радости не было — только усталость и тупая боль в плече, куда всё-таки достали мечом.

И тут я заметил движение.

Один из разбойников — тот, что с кистенём, которого слуга ослепил и свернул шею — вдруг дёрнулся. Я подошёл ближе. Он был жив? Нет, мёртв. Но душа его... душа не уходила. Она металась над телом, злая, испуганная, полная боли.

Я оглянулся. Мы были одни. Живых свидетелей не осталось.

— Уходи, — приказал я душе. — Ты свободна.

Но она не уходила. Она цеплялась за жизнь, за тело, за этот мир. И во мне шевельнулось что-то тёмное.

— Хочешь жить? — спросил я. — Тогда служи.

Я протянул руку. Душа рванулась ко мне, впилась в мою волю, и я почувствовал её — холодную, злую, но послушную. Я влил её обратно в тело.

Разбойник открыл глаза.

Мёртвые, пустые глаза уставились на меня. Он сел, пошевелил сломанной шеей — голова склонилась набок под неестественным углом. Потом встал, шатаясь, и замер, ожидая приказа.

— Будешь вторым, — сказал я. — Имени тебе не надо.

Он кивнул. Механически, как кукла.

Я посмотрел на двух мёртвых слуг — старого, с топором в груди, и нового, с кривой шеей. Силы таяли — держать двоих было тяжело. Но и бросить жалко.

— Пошли, — сказал я. — Надо уходить. Скоро рассвет.

Мы двинулись в лес, прочь от дороги, прочь от трупов. Сзади остались семеро мёртвых , которые уже никогда никому не расскажут о странном путнике и его безмолвных спутниках.

Глава 29. Ночная жатва

Утром я вошёл в Сольвычегодск. Город как город — деревянные стены, грязь на улицах, торговый люд, шум, крики. Мои слуги остались за воротами, в леске — с такими спутниками в город лучше не соваться. Сам я, почистив одежду и прикрыв раны, смешался с толпой.

На базарной площади, у позорного столба, висело объявление. Крупными буквами, с рисунком виселицы. Я остановился, прочёл:

«Разыскиваются особо опасные преступники!

Шайка Лютого Косого, что зверствовала на Северном тракте, грабила обозы, жгла деревни, насиловала и убивала без суда.

Награда:

— за голову атамана Лютого Косого — 30 золотых;

Живыми или мёртвыми.

Предъявить в управу городской стражи.»

Я перечитал дважды. Тридцать золотых за одного — это целое состояние. А если положить всю шайку... Правда, их там, говорят, человек пятнадцать. Но мне много и не надо — хватит нескольких, чтобы подняться.

Я пошёл в ближайший трактир, заказал похлёбку и кружку пива. Трактирщик — юркий мужичок с бегающими глазками — сам подсел ко мне, заговорил:

— С севера, путник? Не слыхал про Лютого Косого?

— Слыхал, — ответил я. — Объявление видел.

— И что думаешь? — он понизил голос. — Ежели хочешь заработать, так их логово недалече. Вёрст десять отсюда, в старом урочище, за Мёртвым болотом. Они там в заброшенном остроге обосновались. Не прячутся даже, потому что бояться нечего. Стража к ним сунуться боится, а добровольцев всё нет. А ты, гляжу, мужик крепкий, может, рискнёшь?

Я усмехнулся.

— А ты почему не рискнёшь?

— Я — человек мирный, — замахал он руками. — Мне бы пиво цедить. А тебе — удачи, коль решишься.

Я допил пиво, кинул монету на стол и вышел. Решиться? Я уже решился. Только не так, как они думают.

К логову я подошёл глубокой ночью. Место и впрямь глухое: старый полуразрушенный острог на холме, окружённый сгнившим частоколом. Вокруг — болото, жидкий лес, тишина, только совы ухают. Внутри острога горели костры, слышались пьяные голоса, бренчание балалайки.

Я приказал слугам ждать в тени. Сам подполз ближе, оценил обстановку. Часовых двое — у ворот, скучают, опершись на копья. Остальные, судя по голосам, пьянствуют во внутреннем дворе.

Я вернулся к слугам.

— Идите, — сказал я. — Убейте всех, кого встретите. Не останавливайтесь, пока все не лягут.

Они пошли. Молча, не таясь, просто шагая к воротам.

— Стоять! — окликнул часовой. — Кто такие?

Слуги не ответили. Продолжали идти.

— Стой, стрелять буду! — часовой вскинул арбалет.

Болт впился в грудь первому слуге (тому, что с топором). Он даже не покачнулся. Подошёл вплотную, схватил часового за горло одной рукой, сжал. Хруст, и тело упало.

Второй часовой заорал, побежал внутрь. Но слуга со сломанной шеей оказался быстрее — настиг, ударил в спину ножом, потом ещё, ещё. Часовой рухнул лицом в грязь.

— Тревога! — заорали внутри.

Из ворот повалили разбойники. Человек десять, кто с чем: мечи, топоры, дубины. Впереди — здоровенный детина с седой космой, видно, сам Лютый Косой.

— Что за... — начал он, увидев двух молчаливых фигур, приближающихся к ним.

Слуги уже врезались в толпу.

Первый (с топором в груди) работал руками, ногами, зубами. Он схватил ближайшего разбойника за голову и сломал шею одним движением. Тут же получил удар мечом по спине — лезвие вспороло кожу, но не остановило. Он развернулся, вцепился в нападавшего, повалил, впился зубами в горло.

Второй слуга (с кривой шеей) дрался ножом. Он всадил его в живот одного, выдернул, полоснул по горлу другого. Кровь хлестала фонтанами, брызгала на лица, на стены.

Разбойники орали, рубились, но слуги не падали. Их рубили, кололи, но они продолжали убивать. Один бандит — здоровенный, похожий на Хряка — обрушил топор на голову первого слуги. Лезвие вошло глубоко, раскроило череп. Слуга пошатнулся, выпрямился, сделал ещё шаг и рухнул замертво.

— Есть! — заорал Хряк. — Я завалил его!

Но радость его была недолгой. Я уже тянул руки к ближайшему трупу — тому самому, которого только что убил второй слуга. Душа ещё металась рядом, полная боли и злобы. Я схватил её, влил обратно.

Мёртвый разбойник открыл глаза. Вскочил. И бросился на своих.

— Что за... — Хряк не успел понять. Мёртвый товарищ вцепился ему в лицо, повалил, и они покатились по земле, пока Хряк не затих с переломанной шеей.

Бой кипел. Второй слуга, оставшись один, продолжал сеять смерть. Но его тоже зарубили — трое навалились, изрубили в куски. Я поднял ещё одного. Потом ещё. Каждый раз, когда падал мой слуга, я поднимал убитого разбойника, и он вставал в строй.

— Это нечисть! — завопил кто-то. — Ведьмак! Некромант! Бежим!

Но бежать было некуда. Мёртвые уже окружили их со всех сторон. Я поднял всех, кто лежал на земле — шестеро, семеро, девятеро. Они стояли, покачиваясь, с пустыми глазами, и ждали моей команды.

Лютый Косой, видя это, побелел. Он выхватил меч, кинулся на меня, прорвался сквозь толпу мёртвых, рубя направо и налево. Я не двинулся с места. Когда он подбежал, я просто шагнул в сторону, и один из моих слуг вонзил ему нож в спину. Косой упал на колени, выронил меч.

— Не убивай, — прохрипел он. — Заплачу... Всё отдам...

Я подошёл к нему, наклонился.

— Ты уже всё отдал, — сказал я. И кивнул слуге.

Топор обрушился на шею атамана. Голова отделилась от тела, покатилась по земле, заливая кровью камни.

Я огляделся. Вокруг лежали трупы — семнадцать человек. Мои слуги, павшие и вновь поднятые, стояли молчаливой шеренгой. Я насчитал двенадцать стоящих. Остальные были слишком изрублены, чтобы служить.

Я прошёлся между ними, выбирая. Двое выглядели наиболее целыми — один, коренастый, с мечом, второй — долговязый, с топором. Остальных я отпустил — просто разорвал связь, и они рухнули на землю мёртвыми куклами.

Голову Косого я завернул в тряпицу. Двоих слуг приказал следовать за мной.

— Пошли в город, — сказал я. — Получать награду.

Мы двинулись к Сольвычегодску. Впереди шёл я, за мной, чуть поодаль, шагали двое — молчаливые, страшные, с мёртвыми глазами. Луна освещала нам путь.

Я думал о том, что только что сделал. Убил семнадцать человек. Не сам — руками мёртвых. Но какая разница? Они были убийцами и насильниками, не заслуживали жалости. Но от этого не легче. Во мне не было ни торжества, ни раскаяния. Только усталость и странное спокойствие.

В мешке лежала голова атамана. Впереди ждали деньги.

Глава 30. Кара

Месяцы летели незаметно. Я стал тем, кого раньше боялся и презирал, — охотником за головами. Только моя охота отличалась от обычной. Я не просто убивал — я собирал жатву, платил дань смерти и получал за это золото.

Деревня сменялась деревней, город — городом. Везде одно и то же: разбойники, убийцы, насильники. Люди боялись их, стража закрывала глаза, а я приходил и делал то, что никто не решался. Мёртвые слуги косили живых, а я поднимал павших и пополнял ряды.

Деньги текли рекой. Я забирал всё — золото, оружие, добро, награбленное убийцами. Не пропадать же добру? В городах, где не было награды, я сам искал бандитов. Выслеживал, выманивал, уничтожал. Слуг менял как перчатки — они редко выдерживали больше пары боёв. Тела изнашивались, и я оставлял их в лесу, забирая новых.

Но больше двух постоянно держать не получалось. Слишком тяжело, слишком много сил уходило на поддержание связи. Двое — предел. Я привык к этому, научился выбирать самых крепких, самых живучих.

И вот однажды, в глухой деревне на границе с Дикими землями, я услышал разговор.

— ...опять они объявились. Шайка та самая, что лет пять назад караван баронский разграбила. Помните? Ещё до войны.

— Как не помнить! Там же баронскую дочку похитили, выкуп требовали. Потом говорят, какой-то парень её спас, а они ушли. И вот опять здесь.

— Да, здесь. В старом лесу, за болотом, овраг есть. Они там схрон устроили. Местные боятся нос казать.

Я замер. Сердце, которое давно уже не билось быстро, вдруг заколотилось.

Эллен. Те разбойники. Те самые, что убили дозор, Ратмира, стражников. Те, что хотели надругаться над ней и убить после выкупа. Я помнил их лица. Помнил голоса. Помнил, как они хвастались, кто скольких зарезал.

Они были здесь.

Я допил кружку, бросил монету на стол и вышел. Слуги ждали в тени у околицы — двое, крепкие, с пустыми глазами.

— Идём, — сказал я. — Охота будет особенная.

Лес за болотом был глухим, старым. Деревья здесь росли кривые, корявые, увешанные седым мхом. Воздух стоял тяжёлый, сырой, пахло гнилью и чем-то ещё — давней смертью. Я шёл, и каждый шаг отдавался в висках глухой болью.

Овраг открылся внезапно. Внизу, у ручья, горели костры, стояли шалаши. Человек десять, не меньше. Я всмотрелся, узнавая лица. Вот тот, белоголовый, что тогда, в лагере, просил атамана: «Дай хоть потискать». Вот старший, что командовал — он ещё жив, сидит у костра, жрёт мясо. Вот остальные — кто-то постарел, кто-то оброс бородой, но я помнил их всех.

Я спустился в овраг. Не таясь. Слуги шли за мной.

— Эй! — окликнул часовой. — Стоять! Кто такие?

Я не ответил. Просто шёл.

— Стоять, стрелять буду!

Из шалашей повыскакивали разбойники. Узнали? Нет, не узнавали. Просто видели троих, идущих прямо на них.

— Это те двое? — спросил белоголовый, щурясь.

— Да кто ж их разберёт... — старший встал, вытер руки о штаны. — Эй, вы! Чего надо?

Я остановился в десяти шагах. Посмотрел на них. На каждого.

— Узнаёте? — спросил я.

— Тебя, что ли? — усмехнулся старший. — Первый раз вижу. Ты кто?

— Я тот, кого вы оставили умирать в лесу, — сказал я. — Семнадцать лет назад. Вы убили стражников, убили Ратмира, убили слуг. А Эллен... вы хотели её изнасиловать и убить после выкупа. Помните?

Лица их изменились. Кто-то попятился, кто-то схватился за оружие. Белоголовый побледнел.

— Тот парень... — прошептал он. — Не может быть...

— Может, — ответил я. И свистнул.

Слуги рванули вперёд.

Первый — здоровенный, с топором — врезался в толпу. Удар, хруст, и один разбойник упал с разрубленной головой. Второй слуга — с длинным ножом — работал быстрее змеи: полоснул по горлу одному, ткнул в глаз другому.

Я тоже вышел вперёд. Меч сам прыгнул в руку. Белоголовый бросился на меня с криком, размахивая тесаком. Я ушёл в сторону, рубанул по ноге — он упал, заорал. Второй удар — по руке, тесак отлетел. Третий — в плечо, глубоко, до кости.

— Не убивай сразу, — прошептал я. — Ты будешь долго.

Я оставил его корчиться на земле и пошёл дальше.

Слуги уже положили четверых. Остальные пятеро сбились в кучу, выставив мечи и топоры. В их глазах был ужас — они видели, как падают товарищи, как мёртвые слуги не чувствуют боли, как я, хладнокровно, перерезаю одного за другим.

Они бросились на меня. Я встретил первого ударом в живот, второго — в шею, третьего... третий оказался слишком близко. Я схватил его за волосы, рванул на себя и вонзил кинжал в глаз. Он забился, захрипел и обмяк.

Слуги добивали остальных. Я подошёл к старшему. Он сидел на земле, прижав руки к распоротому животу, пытаясь удержать кишки.

— Помнишь, — сказал я, наклоняясь, — как ты убивал? Как резал тех стражников? Как хвастался, что зарезал молодого? Ты говорил: «Он даже пикнуть не успел». А теперь?

Он смотрел на меня с ужасом, пытался что-то сказать, но из горла вырывался только хрип.

Я встал, отошёл. Подозвал слугу.

— Руби ему ноги. Медленно.

Слуга подошёл, занёс топор. Удар — крик, хруст, кровь. Ещё удар — ещё крик. Старший забился, завыл, но я смотрел равнодушно. Он заслужил.

Потом была очередь белоголового. Он полз к лесу, оставляя кровавый след. Я догнал, перевернул на спину.

— Ты хотел её «потискать», — сказал я. — Помнишь? «Дай хоть потискать, атаман». Теперь я тебя потискаю.

Я вынул нож. Медленно, с наслаждением, начал резать. Не убивая. Просто резать. Лоскут за лоскутом. Он кричал так, что лес дрожал. Потом захрипел, затих.

— Живи, — сказал я. — Я тебя ещё не отпустил.

Я поднял его. Влил силу. Он открыл глаза — мёртвые, пустые, но послушные.

— Будешь моим слугой, — сказал я. — Вечно. Понял?

Он кивнул. Из разорванного горла вырывался только свист.

Я огляделся. Из двенадцати разбойников в живых не осталось никого. Мои слуги — двое — стояли над трупами. Я подозвал их, выбрал самых целых — старшего атамана (ноги ему я отрубил, но тело крепкое) и белоголового (пусть и порезанный, но для нежити сойдёт). Остальных просто отпустил — пусть лежат.

— Пошли, — сказал я. — Надо забрать добро и искать новый заказ.

Мы двинулись прочь из оврага. Сзади остались двенадцать трупов, вороны уже кружили над ними. А впереди была дорога.

Я не чувствовал ничего. Ни радости, ни удовлетворения. Только пустоту. Ту самую, с которой пришёл в этот мир.

Может, это и есть кара? Не для них — для меня.

Глава 31-конец

Глава 31. Врата знаний

Дорога до Белозёрска заняла две недели. Я отпустил слуг за несколько вёрст до города — в лесу, у старого тракта. Приказал им лечь в овраг и ждать. Если понадобятся — позову. Если нет — пусть лежат, пока не сгниют. Мёртвые терпеливы.

В город я вошёл один. Обычный путник, каких тысячи. Деньги — увесистый кошель с золотыми — грел бок. Хватит на год учёбы, на жизнь, на книги. Если, конечно, примут.

Я снял небольшую квартирку у вдовы-мещанки на окраине. Комнатка чистенькая, с окошком во двор, с печкой и периной. Хозяйка, тётка Аглая, оказалась говорливой, но незлой. Узнав, что я собираюсь в академию, всплеснула руками:

— Батюшки! Да неужто поступишь? В академию-то! Это ж какие деньги надо! А ты, поди, из крестьян? По виду вроде наш брат.

— Из крестьян, — подтвердил я. — Накопил.

— Ну, дай бог удачи, — перекрестила она меня. — У меня племянник тоже хотел, да не выдюжил, больно трудно. А ты, гляжу, крепкий. Может, и сладится.

Я оставил вещи и пошёл в академию.

Белые стены, кованые ворота, герб — раскрытая книга и факел. Всё как пять лет назад, только теперь я не стоял снаружи с пустыми карманами. Теперь у меня были деньги. И цель.

Приёмная комиссия помещалась в пристройке у ворот. В коридоре толпились абитуриенты — молодые люди в богатых одеждах, с надменными лицами, и несколько девушек под присмотром маменек. Я, в простом суконном кафтане, смотрелся среди них белой вороной. На меня косились, но не трогали — слишком усталый и опасный вид был у человека, прошедшего войну и не знаю что ещё.

Я подошёл к окошечку, за которым сидел тощий клерк с длинным носом.

— Поступать? — спросил он, не поднимая глаз.

— Да.

— Вступительные экзамены через месяц. Сто золотых за право сдавать. Оплатите — получите перечень вопросов за прошлый год.

— А зачем мне прошлогодние вопросы? — уточнил я.

Клерк поднял глаза, усмехнулся.

— Затем, что они каждый год почти одни и те же. Ну, или вы хотите вслепую идти?

Я положил на прилавок сто золотых. Глаза клерка расширились — такие деньги редко видели от оборванцев. Он быстро пересчитал, кивнул и протянул мне тонкую тетрадку.

— Экзамены через месяц. Явитесь к этому числу. Опоздаете — деньги не вернут. Вопросы не копировать, не распространять. Удачи.

Я взял тетрадку и вышел.

Месяц пролетел как один миг. Каждый день я просиживал в библиотеке — той самой, где когда-то читал запоем, не имея системы. Теперь система была. История, арифметика, естественные науки, теория магии, литература. Пять предметов. Пять томов конспектов, которые я выписывал из книг.

Библиотека стоила десять серебряных в день — дорого, но я мог себе позволить. Хозяйка Аглая удивлялась, куда я пропадаю с утра до ночи, но не лезла с расспросами.

В библиотеке я познакомился с ним.

Он сидел за соседним столом, такой же оборванный, как я, и с таким же отчаянием вгрызался в книги. Молодой, лет восемнадцати, рыжий, веснушчатый, с огромными зелёными глазами и руками, испачканными чернилами. Когда он в очередной раз запустил пальцы в шевелюру и застонал, я не выдержал.

— Тяжело? — спросил я.

Он поднял голову, уставился на меня, потом улыбнулся.

— Ой, тяжело! Эта история... я её уже третью ночь учу, а она не лезет! А у вас как?

— Тоже не лезет, — признался я. — Особенно теория магии. Какие-то потоки, резонансы...

— Ой, не говорите! — он замахал руками. — Я вообще не понимаю, зачем это нужно, если у меня магии нет и не будет. Но без теории не примут. Так и сказали: «Вы должны знать основы, даже если не станете магами».

— А вы не маг? — спросил я.

— Нет, — вздохнул он. — Я из мещан, отец лавку держит. Скопил денег, послал учиться. Говорит, выучишься — будешь приказчиком у купца или в управе служить. А я... я сам не знаю, чего хочу. Может, просто мир посмотреть.

— А зовут как?

— Остап. А вас?

— Свет.

Мы разговорились. Остап оказался простым, открытым парнем, с юмором и без спеси. Он тоже мыкался по дешёвым углам, тоже экономил каждую монету. Мы стали заниматься вместе — так легче, можно спрашивать друг друга, объяснять.

— Свет, а ты где такую память натренировал? — удивлялся он. — Ты же страницы наизусть пересказываешь!

— Приходилось, — уклончиво отвечал я. — Всякое бывало.

Он не лез в душу, за что я был благодарен. Сам рассказывал о себе охотно: об отце-лавочнике, о матери, умершей от чахотки, о младшей сестре, которую надо выдать замуж.

— Если не поступлю — всё, позор на всю семью. Деньги-то отдал почти все. Отец последнее отложил.

— Поступим, — сказал я. — Куда денемся.

Экзамены начались через месяц.

Первый — история. Билеты вытягивали из барабана. Мне попался вопрос о войнах Белозёрского королевства с Дрэговским. Я знал это лучше всех — сам через это прошёл. Отвечал спокойно, без запинки. Экзаменатор — сухой старик в очках — слушал, кивал, потом спросил ещё пару вопросов из других билетов. Я ответил.

— Хорошо, — сказал он. — Пять.

Остап вытянул билет про древних князей. Он волновался так, что у него дрожали руки, но ответил твёрдо. Получил четвёрку.

— Нормально, — успокаивал я его. — Главное — сдать.

Второй — арифметика. Тут я плавал, но Остап оказался силён. Он подсказывал мне знаками, когда экзаменатор отворачивался. Мы сдали оба на четвёрки.

Третий — естественные науки. Тут мы оба зубрили, и оба ответили на четвёрки.

Четвёртый — теория магии. Самый страшный. Я сидел перед экзаменатором, старым магом в синей мантии, и чувствовал, как холодный пот течёт по спине. Вопрос про потоки и резонансы я знал, но в голове всё путалось.

— Ну, молодой человек, — сказал маг. — Рассказывайте.

Я начал. Сначала запинался, потом вошёл в ритм. Говорил то, что вызубрил, и вдруг понял, что понимаю, о чём говорю. Не знаю, откуда пришло это понимание — может, от долгой практики с душами, может, просто озарение. Маг слушал, и его брови ползли вверх.

— Любопытно, — сказал он. — Вы необычно трактуете взаимодействие потоков. Откуда такие мысли?

— Из книг, — ответил я. — И из жизни.

Он хмыкнул, поставил пять. Я вышел на ватных ногах.

Остап сдал на три. Вышел бледный, шатаясь.

— Всё, — прошептал он. — Кранты. Не поступлю.

— Не каркай, — оборвал я. — Зачёт есть зачёт.

Пятый — литература. Тут мы оба были сильны — стихи, поэмы, жития. Я получил пять, Остап — четыре.

После экзаменов началось самое страшное — ожидание.

Три дня мы бродили по городу, заходили в трактиры, пили дешёвое пиво и говорили о всякой ерунде. Я почти забыл, зачем вообще сюда пришёл. Но иногда, проходя мимо академических корпусов, я ловил себя на мысли, что ищу среди студенток светловолосую девушку. Эллен.

Она должна быть на третьем курсе. Если, конечно, не бросила, не вышла замуж, не уехала. Мы не виделись пять лет. Я изменился. Она, наверное, тоже.

— Ты чего такой задумчивый? — спросил Остап. — Всё думаешь, сдал или нет?

— И это тоже.

— А о чём ещё?

— О старом, — ответил я. — О людях, которых знал когда-то.

— А-а, — протянул он. — Ну, это у всех бывает. Я вот о мамке думаю. Она бы порадовалась, если б увидела, что я в академию поступил. Не дожила.

Он вздохнул. Мы помолчали.

На четвёртый день у ворот академии вывесили списки.

Толпа абитуриентов и родителей запрудила всю площадь. Мы с Остапом пробивались сквозь людское море, и я чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Глупо. Я столько раз смотрел смерти в лицо, а тут — бумажка с фамилиями.

Списки висели на огромных щитах, разбитые по факультетам. Мы искали себя в общем списке — те, кто прошёл, но не определился с направлением.

— Смотри! — заорал Остап, тыча пальцем. — Я! Я двести первый!

Я всмотрелся. «Остап Мельников — 201». Он поступил.

— Молодец! — крикнул я, хлопнув его по плечу. — А я?

Мы вглядывались дальше. Сотые, двухсотые, трёхсотые... И вдруг я увидел:

«Свет (без фамилии) — 245».

Поступил.

Я выдохнул. Остап повис на мне, заорал что-то радостное, вокруг тоже кричали, плакали, обнимались. А я стоял и смотрел на эту строчку. Свет, без фамилии. Семнадцать лет назад меня нашли на пыльной дороге. Теперь я студент академии.

— Пошли, — сказал Остап, таща меня куда-то. — Отметим! У меня ещё есть серебрушка!

Я дал себя увести. Но перед тем как уйти, ещё раз оглянулся на списки. Там, среди имён, было моё. Я существовал. Я был здесь.

И где-то здесь была Эллен.

Я не знал, зачем хочу её увидеть. Просто хотел. Может, чтобы убедиться, что она жива. Может, чтобы вспомнить, кем я был до всей этой тьмы. А может, просто потому, что в этом огромном мире она была единственной, кто когда-то назвал меня «одинаковым».

Мы пошли в трактир. Впереди был первый курс. Новая жизнь.

А старая... старая осталась за спиной.

Глава 32. Будни академии

Учёба началась обыденно, без фанфар. Никто не бил в литавры, не кричал торжественных речей. Просто утром, в понедельник, мы собрались в большой аудитории, и писарь зачитал списки распределения по группам. Меня определили в седьмую группу, вместе с Остапом и ещё двумя десятками таких же новичков.

Группа оказалась пёстрой. Были здесь и дети богатых купцов, и обедневшие дворяне, и несколько человек, похожих на меня — из простых, пробившихся своим горбом. Держались они особняком, но Остап быстро перезнакомился со всеми. Я больше молчал, наблюдал.

Старосту нам назначили сразу — какого-то вертлявого парня в очках, с фамилией Княжевич. Как он получил эту должность, осталось загадкой: никто его не выбирал, просто объявили. Видимо, так было заведено.

— Слушайте все! — закричал Княжевич, размахивая бумажкой. — Расписание на неделю! Записывайте!

Он продиктовал: понедельник — История магии (лекция), Основы теории магии (семинар); вторник — Практическая алхимия (лаборатория), Литература (семинар); среда — повтор понедельника; четверг — повтор вторника; пятница — самостоятельные занятия в библиотеке; суббота — факультативы.

— А воскресенье? — спросил кто-то.

— Воскресенье — молиться, — фыркнул Княжевич. — Или отдыхать, кому как нравится.

Мы разошлись по аудиториям. Первая пара — История магии.

Профессор Велемир Арсеньевич Ставрогин оказался сухим стариком с козлиной бородкой и глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Он вошёл в аудиторию, шаркая стоптанными башмаками, и сразу же, без предисловий, начал:

— Магия, молодые люди, существует столько же, сколько существует человечество. Но не думайте, что она всегда была такой, как сейчас. Нет. Раньше...

Он остановился, обвёл нас взглядом.

— Раньше магия была другой. Сильнее, грубее, опаснее. Древние маги не нуждались в формулах и расчётах — они просто брали силу из мира, из себя, из крови. Потом пришла цивилизация, и магию загнали в рамки. Хорошо это или плохо — не нам судить.

Кто-то поднял руку.

— Профессор, а правда, что до Катаклизма маги могли горы сворачивать?

Ставрогин усмехнулся.

— Правда. И не только горы. Легенды говорят, что древние владели такой мощью, что могли менять русла рек, вызывать землетрясения, даже воскрешать мёртвых. — Он сделал паузу, и я вздрогнул. — Но за всё приходится платить. Те, кто слишком увлекался, сгорали дотла. Или становились чудовищами.

Он начал рассказывать об эпохах развития магии, о школах, о великих магах прошлого. Я слушал вполуха, но когда речь зашла о запретных направлениях — некромантии, демонологии, — я насторожился.

— Некромантия, — Ставрогин посмотрел куда-то вдаль, — это не просто работа с мёртвыми. Это путь, на котором человек теряет себя. Я знал одного некроманта... в молодости. Блестящий ум, талантливейший маг. А кончил тем, что поднял восстание мертвецов в трёх губерниях. Его сожгли на костре, но перед смертью он смеялся и говорил, что смерть — это только начало.

— А вы верите, профессор, что можно воскресить мёртвого? — спросил Остап.

Ставрогин покачал головой.

— Воскресить — нет. Вернуть душу в тело — да. Но это будет уже не человек. Пустая оболочка, которой движет только воля некроманта. Или жажда крови. — Он поморщился. — Впрочем, довольно. Это не для первого курса. Записывайте: первый период — Магия стихий. Истоки...

Я записывал, но мысли были далеко. Он знал некроманта. Интересно, что бы он сказал, если б узнал, что перед ним сидит такой же?

Вторым уроком была Теория магии. Преподавательница, госпожа Клавдия Петровна Звенигора, оказалась полной противоположностью Ставрогину. Высокая, строгая, с пучком седеющих волос и очками на носу. Она вошла, и в аудитории сразу стало тихо.

— Основы теории магии, — начала она металлическим голосом. — Предмет, который многие считают скучным. Напрасно. Без понимания теории вы никогда не станете настоящими магами. Даже если у вас нет дара — а у большинства из вас его нет, — вы должны знать, как магия работает. Хотя бы для того, чтобы не попасть под чужое заклинание.

Она подошла к доске, взяла мел.

— Магия — это энергия. Она течёт повсюду, как вода. Маг умеет открывать каналы и направлять этот поток. Вопрос: откуда берётся энергия?

Кто-то робко ответил:

— Из мага?

— Из мага — только у самых сильных, — отрезала Звенигора. — И ценой их жизни. Обычно энергия берётся из окружающего мира: из огня, воды, воздуха, земли. Из живых существ. Из эмоций. И — реже — из смерти.

Она сказала это так спокойно, будто речь шла о погоде. А я вспомнил, как поднимал мертвецов, и холодок пробежал по спине.

— Потоки бывают разных типов, — продолжала она. — Есть грубые, материальные — для огненных шаров и ледяных стрел. Есть тонкие — для иллюзий, ментального воздействия. Есть тёмные... но о них позже.

Началась перекличка. Когда дошла очередь до меня, Звенигора посмотрела на список, потом на меня.

— Свет, без фамилии? — переспросила она.

— Да, — ответил я.

— Откуда?

— Из баронства фон Рутгара.

— Грамоте обучен?

— Да.

Она кивнула и перешла к следующему. Но взгляд её задержался на мне чуть дольше, чем на других. Будто что-то почуяла.

После обеда была Практическая алхимия. Лаборатория оказалась светлой комнатой с длинными столами, уставленными склянками, ретортами и горелками. Преподаватель, молодой ещё человек по имени Эразм Викентьевич, с растрёпанными рыжими волосами и веснушками на носу, встретил нас радостной улыбкой.

— Ну-с, молодые люди, — сказал он, потирая руки. — Сегодня будем варить простое зелье от головной боли. Кому пригодится — потом угощайтесь. Кому нет — всё равно варите, для навыка.

Он объяснил рецепт, показал, как измельчать корни, как следить за огнём, когда добавлять настойку полыни. Мы разбились на пары. Я оказался с Остапом.

— Слушай, — шепнул он, толкая меня локтем. — А ты что-нибудь в этом понимаешь?

— Немного, — ответил я. — Травы знаю. Бабка учила.

— О, повезло! А я нюх потеряю, честное слово. Всё перемешаю.

Эразм Викентьевич ходил между столами, заглядывал в котлы, давал советы. Когда он подошёл к нам, я аккуратно снимал пену с отвара.

— Отлично, отлично! — воскликнул он. — Чувствуется рука. Раньше занимались?

— Немного, — повторил я.

— Замечательно! У вас талант, молодой человек. Если будет интерес — приходите на факультатив, я веду углублённый курс.

Я кивнул. Талант... Интересно, что бы он сказал, узнав, чем я занимался на самом деле?

К концу пары у нас получилось вполне приличное зелье. Остап попробовал на себе (голова у него действительно болела после вчерашнего пива) и удивился: помогло.

— Свет, ты гений! — заявил он. — Без тебя я бы тут сварил отрааву.

— Без меня ты бы и не поступил, — напомнил я.

Он засмеялся.

Последним уроком была Литература. Профессор Милий Аркадьевич Сладкопевцев оказался полным, румяным старичком с бакенбардами и сладким голосом. Он говорил о поэзии с таким упоением, будто речь шла о женщине.

— Литература, господа, — вещал он, — это душа народа. Это то, что остаётся, когда империи рушатся, а магия исчезает. Через стихи и прозу мы постигаем вечные истины. Сегодня мы поговорим о Белозёрском эпосе.

Он начал читать нараспев древние баллады о героях, о битвах, о любви. Студенты скучали, кто-то даже задремал, но я слушал. Слова отзывались во мне чем-то знакомым. Баллада о воине, который вернулся с войны и не нашёл дома, — это было про меня.

— ...И встал он на пепелище, и не знал, куда идти, — читал Сладкопевцев. — Ибо дом его сгорел, и жена его мертва, и дети разбрелись по свету. И понял он, что нет ему места среди живых...

Я сжал кулаки. Слишком близко.

— Скажите, молодой человек, — вдруг обратился ко мне профессор, — что вы чувствуете, слушая эти строки?

Я поднял голову. Все смотрели на меня.

— Правду, — ответил я. — Он чувствует правду.

Сладкопевцев улыбнулся.

— Именно. Правду, которую нельзя выразить иначе, только стихами. Садитесь, пять.

Я сел, а Остап толкнул меня в бок:

— Ты чего? Побледнел весь.

— Ничего, — ответил я. — Вспомнилось.

После занятий мы вышли во двор. Осеннее солнце золотило листву, студенты сновали туда-сюда, смеялись, болтали. Я смотрел на них и чувствовал себя чужим. Слишком старым, слишком битым, слишком тёмным.

— Свет, — окликнул Остап. — Ты куда? Пойдём пиво пить, обмоем начало учёбы!

— Иди, — ответил я. — Я потом.

Он пожал плечами и убежал с новыми друзьями. А я остался стоять, глядя на окна третьего этажа, где учились старшие курсы.

Где-то там была Эллен.

Я не знал, зачем хочу её увидеть. Может, просто убедиться, что она жива. Может, спросить, помнит ли она того мальчишку, который нёс её на спине через лес. А может... не знаю.

Я пошёл в сторону библиотеки. Учёба только началась, а впереди было ещё много всего. И тьма, которую я носил в себе, никуда не делась.

Но здесь, среди книг и лекций, она казалась чуть менее давящей.

Глава 33. Учебный день

Утро началось с колокола — мерзкого, дребезжащего звона, от которого хотелось зарыться головой в подушку и умереть. Но в академии такие желания никого не волновали. Я натянул казённую форму — тёмно-синий мундир с серебряными пуговицами — и побрёл в столовую.

Остап уже сидел за столом, уплетая кашу за обе щеки. Рядом с ним расположились двое наших сокурсников: тощий длинный парень по прозвищу Жердяй (настоящее имя было Никодим, но его никто не использовал) и круглый, как колобок, Тишка, который, кажется, никогда не переставал жевать.

— Свет! — замахал Остап. — Садись, а то кашу разберут. Она сегодня с маслом!

Я сел, налил себе чаю. Тишка жевал пирожок и жаловался Жердяю:

— Ты представляешь, вчера на алхимии я перепутал настойку полыни с настойкой чемерицы. Эразм Викентьевич так посмотрел, что я думал — в угол поставит. А он только вздохнул и сказал: «Молодой человек, вы бы ещё уксус с серной кислотой перепутали. Эффект был бы тот же, но веселее».

Жердяй хмыкнул.

— А мне на истории магии профессор Ставрогин сказал, что я похож на молодого летописца. Тощий, говорит, и глаза горят, как у фанатика.

— Это он про глаза, наверное, потому что ты ночью при свечах читал, — вставил Остап. — У тебя ж до сих пор круги под глазами, как у енота.

— Сам ты енот, — беззлобно огрызнулся Жердяй.

Я жевал кашу и слушал их болтовню. Странное чувство — быть среди живых, обычных людей, у которых главные проблемы — это оценки и невыученные лекции. Они не знают, что такое смотреть в глаза человеку, которого сейчас убьёшь. Не знают, как пахнет смерть на поле боя. И слава богам, что не знают.

Прозвенел второй колокол. Пора на первую пару.

Физическая подготовка проходила во дворе, на плацу, вымощенном крупным булыжником. Инструктор — огромный детина с усами, которые могли бы посрамить любого кота, — представился как господин Порфирий Кузьмич Ломов.

— Вольно! — рявкнул он так, что у меня заложило уши. — Я ваш новый бог, отец и командир на ближайшие два года. Если кто думает, что маги — это хилые очкарики, которые только книжки листают, — выкиньте это из головы. Маг должен быть быстрым, выносливым и, если понадобится, уметь проломить голову врагу без всякой магии.

Он обвёл нас взглядом.

— Значит, так. Сегодня бег. Вокруг плаца, пока не упадёте. Но падать не советую — я заставлю отжиматься.

— А можно мы сразу отожмёмся? — пискнул кто-то.

Ломов усмехнулся.

— Можно. Только после бега. В три раза больше. Вопросы? Вопросов нет. Бегом!

Мы побежали. Я легко держал темп — армия и скитания приучили тело к нагрузкам. А вот остальные... Остап пыхтел, как паровоз, Жердяй мотался, как флаг на ветру, а Тишка, бедный Тишка, отстал уже на втором круге и теперь плелся сзади, держась за сердце.

— Не отставать! — орал Ломов. — Ты, колобок, шевелись! Магию будешь применять — тоже бегать придётся! Или думаешь, враг подождёт, пока ты запыхтишься?

— Я... не маг... — выдохнул Тишка.

— Тем более! Беги, кому говорю!

На пятом круге половина группы валялась на земле, ловя ртом воздух. Ломов ходил между ними и комментировал:

— Это позор. Позор на всю академию. Бабки в деревне и то быстрее бегают. А ну, подъём! Отжимания! Сто раз!

— Сто?! — простонал кто-то.

— Двести. Ещё слово — триста.

Мы отжимались. Я делал ровно, спокойно, считая про себя. Остап рядом пыхтел, но старался не отставать.

— Свет, — прошептал он, — ты чего, из железа сделан?

— В армии служил, — ответил я.

— А-а, — понимающе выдохнул он.

После физподготовки мы еле доползли до аудитории. Впереди была теория магии, и Клавдия Петровна Звенигора не прощала опозданий.

— Итак, продолжим, — сказала она, когда мы расселись по местам. — На прошлом занятии мы говорили о типах магических потоков. Сегодня разберём конкретные примеры.

Она подошла к доске, взяла мел.

— Представьте, что вы хотите зажечь свечу. Как это сделать?

— Спичками, — буркнул кто-то.

Звенигора даже не обернулась.

— Ещё варианты?

— С помощью магии огня, — ответила девушка с первой парты. Кажется, её звали Любава.

— Правильно. А теперь вопрос: откуда вы возьмёте энергию для этого простейшего действия?

— Из себя? — неуверенно предположил Жердяй.

— Если вы сильный маг — да. Если нет — вы просто устанете, а свеча не загорится. Где ещё?

— Из огня, — сказал я. — Если рядом есть пламя, можно взять его часть.

Звенигора обернулась, посмотрела на меня с интересом.

— Верно. Это называется «переток». Маг может использовать уже существующий источник, усиливая его или меняя. Но есть нюанс: если источник слаб, вы его просто погасите. Что ещё?

— Из воздуха? — робко спросила Любава.

— Можно. Но воздух даёт мало энергии, только для самых тонких манипуляций. Ещё?

Тишка поднял руку.

— А из еды? Я слышал, что маги много едят, потому что тратят энергию.

Звенигора неожиданно улыбнулась.

— Вы почти угадали. Из еды — опосредованно. Пища даёт силу телу, а тело преобразует её в магическую энергию. Поэтому, кстати, многие маги действительно едят больше обычных людей. Но это долгий и неэффективный способ. Самый мощный источник — это...

Она сделала паузу.

— Стихии. Огонь, вода, земля, воздух. И жизнь. Живые существа, особенно люди, обладают огромным запасом энергии. Именно поэтому запрещена магия, использующая чужую жизнь. Слишком соблазнительно.

В аудитории стало тихо.

— Но мы не будем об этом, — резко оборвала она. — Записываем: классификация источников...

Я записывал, но краем глаза заметил, что Звенигора снова на меня посмотрела. Коротко, но цепко. Будто проверяла, что я чувствую.

Ничего я не чувствовал. Только холод.

После обеда было фехтование. Его вёл господин Ломов — он оказался универсальным инструктором.

— Оружие — продолжение руки, — вещал он, расхаживая с деревянным мечом. — Если вы не чувствуете меч, вы не воин. Если вы воин, но не чувствуете меч — вы труп. Всё просто.

Мы стояли парами с деревянными клинками. Мне достался Остап.

— Ты только не бей сильно, — попросил он. — Я вообще в первый раз.

— Не бойся, — ответил я. — Делай как я.

Ломов дал команду, и мы начали. Остап махал мечом как цепом, я легко уходил от ударов и парировал, стараясь не задеть его сильно.

— Свет! — заорал Ломов. — Ты что, нянчишься с ним? Бей как следует! Он не научится, если ты будешь поддаваться!

Я вздохнул и провёл быструю атаку — выбил меч Остапа, подставил клинок к горлу.

— Ой, — сказал Остап, глядя на деревяшку у кадыка.

— Умер, — констатировал Ломов. — В следующий раз держи меч крепче и не отвлекайся. А ты, — он повернулся ко мне, — откуда такие навыки?

— В армии, — ответил я.

— Где служил?

— Каменный Брод.

Ломов присвистнул.

— Та самая осада? И выжил?

— Выжил.

Он посмотрел на меня с уважением.

— Понятно. Тогда ты будешь помогать отстающим. Вон, Жердяй совсем рукой не владеет, занимайся с ним.

— Есть, — ответил я.

Жердяй, услышав это, побледнел.

— Свет, ты только не убивай меня, как Остапа, ладно?

— Постараюсь, — пообещал я.

После фехтования я шёл через главный корпус в библиотеку. И вдруг остановился.

Она стояла у окна в конце коридора, спиной ко мне. Светлые волосы, собранные в небрежный пучок, знакомая тонкая фигура. Сердце пропустило удар.

Я подошёл ближе. Она обернулась.

Это была Эллен.

Пять лет изменили её. Она стала взрослее, строже, в глазах появилась усталость, которой не было раньше. Но это была она.

— Свет? — спросила она, и голос её дрогнул. — Ты?

— Я, — ответил я.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Вокруг сновали студенты, кто-то смеялся, кто-то спорил, но для нас время остановилось.

— Ты... поступил? — спросила она наконец.

— Да. На первый курс.

— Я не знала. Думала, ты...

— Погиб? — усмехнулся я. — Многие думали.

Она покачала головой.

— Я искала тебя после войны. Писала в деревню, но мне ответили, что ты уехал и не вернулся. А потом...

— Потом была академия, — закончил я. — Я знаю.

— Ты всё знаешь, — она грустно улыбнулась. — Всегда знал.

Повисла пауза. Я хотел сказать так много, но слова застревали в горле. Что я мог ей рассказать? Про тундру, про некромантию, про мёртвых слуг, про то, как убивал разбойников, которые её похитили? Нет. Это останется со мной.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал я вместо этого.

— А ты... — она посмотрела на меня, и в глазах её блеснули слёзы. — Ты изменился.

— Война, — ответил я.

— Война, — эхом отозвалась она. — Она всех меняет.

Мы помолчали.

— Слушай, — сказала она вдруг, — я сейчас на лекцию опаздываю. Но... может, встретимся вечером? В парке, у фонтана? Мне нужно... я хочу... просто поговорить.

Я кивнул.

— Встретимся.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую я помнил с детства, — и убежала. А я остался стоять, глядя ей вслед.

Вечером у фонтана. Интересно, о чём мы будем говорить? О том, как я стал монстром? О том, как она вышла замуж за герцогского сына? О том, что между нами никогда ничего не было и не будет?

Но я приду. Потому что не могу не прийти.

Я пошёл в библиотеку. Учёба продолжалась. А вместе с ней — жизнь.

Глава 34. Чужой свет

Вечер опустился на Белозёрск внезапно, как это бывает только осенью — только что светило солнце, и вот уже тьма выползает из всех щелей, заливает улицы, прячет дома. Я шёл через парк, и листья шуршали под ногами, как шепотки мёртвых.

Фонтан в центре парка давно не работал. Вода застыла в чашах, покрылась ледяной коркой, и в сумерках казалось, что это не лёд, а мутное стекло, сквозь которое смотрят на мир утопленники. Статуи вокруг — какие-то древние маги, герои, боги — стояли чёрными силуэтами, и мне чудилось, что они следят за мной.

Я пришёл первым. Сел на скамью, закутался в плащ. Холодно. Но я привык.

Она появилась через несколько минут. Шла быстро, кутаясь в тёплую накидку, и пар изо рта вырывался белыми облачками.

— Свет, — сказала она, садясь рядом. — Извини, что заставила ждать. Пришлось отпроситься у куратора.

— Ничего, — ответил я. — Я привык ждать.

Она посмотрела на меня. В темноте её глаза казались огромными, почти чёрными.

— Ты совсем не изменился, — сказала она тихо. — Нет, врy. Изменился. Стал... другим.

— Все меняются, Эллен. Ты тоже.

— Да, — она вздохнула. — Я теперь не та девочка, что потерялась в лесу.

— А я не тот мальчик, что тебя спас.

Повисла пауза. Где-то вдалеке прокричала ночная птица.

— Ты знаешь, что я вышла замуж? — спросила она вдруг.

— Слышал.

— За герцогского сына. Альбрехта фон Эйзена. Хороший человек. Добрый. Любит меня. — Она говорила это так, будто перечисляла товары на ярмарке. — Я должна быть счастлива.

— А ты не счастлива?

Она долго молчала. Потом повернулась ко мне, и я увидел в её глазах то, чего не ожидал — боль. Настоящую, живую боль.

— Ты не представляешь, Свет, как это — жить в золотой клетке. Когда все вокруг говорят, какая ты счастливая, какая удачливая, а ты просыпаешься по ночам и смотришь в потолок, и думаешь: зачем? Зачем всё это? Зачем я здесь?

Я молчал. Что я мог ответить? Я тоже просыпался по ночам. Только смотрел не в потолок, а в глаза тех, кого убил.

— А ты? — спросила она. — Ты... что с тобой было? После войны? Где ты пропадал?

— На севере, — ответил я. — В Диких землях.

— Зачем?

Я посмотрел на неё. Сказать правду? Всю правду? Она не готова. Никто не готов.

— Учился, — сказал я. — Там есть... свои учителя.

— Магии? — она прищурилась. — Ты стал магом?

— Некромантом, — ответил я.

Слово упало между нами, как камень в воду. Эллен замерла. Я видел, как расширились её зрачки, как побелели губы.

— Ты шутишь? — прошептала она.

— Нет.

Она отодвинулась. Самую малость, но я заметил.

— Это же... это же запрещено. За это жгут на кострах.

— Знаю.

— И ты... ты учился этому? Ты поднимаешь мёртвых?

— Да.

Она смотрела на меня, и в глазах её боролись ужас и что-то ещё. Любопытство? Понимание?

— Зачем? — спросила она наконец.

— Затем, что я уже был мёртв, — ответил я. — После войны. После того, как погибли все, кого я знал. После того, как я остался один. Во мне ничего не осталось, Эллен. Пустота. А некромантия... она заполняет эту пустоту. Смерть становится другом. И слугой.

Она молчала долго. Так долго, что я уже решил — сейчас встанет и уйдёт. И правильно сделает. Кому нужен монстр?

Но она не ушла.

— Ты помнишь тот день? — спросила она тихо. — В лесу. Когда ты нёс меня на спине.

— Помню.

— Я тогда думала: вот человек, который спасёт меня от всего. От разбойников, от отца, от этого мира. — Она усмехнулась горько. — Глупая девчонка.

— Не глупая.

— Глупая, — повторила она. — Потому что потом я выросла и поняла: никто никого не спасёт. Каждый сам за себя. А тебя... тебя я потеряла. Думала, ты погиб.

— Я и погиб, — сказал я. — Только воскрес. По-своему.

Она вдруг протянула руку и коснулась моего лица. Холодные пальцы, нежные, как у той девочки из леса.

— Ты живой, — сказала она. — Я чувствую. Ты живой, Свет. Что бы ты ни сделал, кем бы ни стал — ты живой.

Я смотрел на неё, и внутри что-то дрогнуло. То, что я считал мёртвым, зашевелилось, заныло.

— Эллен...

— Нет, — перебила она. — Не говори ничего. Я знаю, что между нами ничего не может быть. Я замужем. Ты... ты другой. Но я хочу, чтобы ты знал: ты не один. Я здесь. Если будет совсем темно — приходи. Я выслушаю. Я не испугаюсь.

Она встала. Посмотрела на меня сверху вниз, и в лунном свете лицо её казалось высеченным из мрамора.

— Прощай, Свет. Или до встречи. Не знаю.

Она ушла. Я остался сидеть на скамье, слушая, как затихают шаги. Холод пробирался под плащ, но я не двигался.

Смотрел на фонтан. На лёд. На отражение луны в мёртвой воде.

И вдруг понял: я всё ещё жив. Несмотря ни на что.

Во мне ещё теплится тот мальчишка, который нёс её на спине через лес.

Теплится. И не гаснет. Может, это была надежда. Самая страшная из всех иллюзий.

Глава 35. Странная девушка

Утро началось с того, что Остап пролил на меня чай.

— Свет, прости! — заорал он, размахивая пустой кружкой. — Я не хотел! Это Жердяй меня толкнул!

— Я только чихнул! — возмутился Жердяй, сидевший напротив.

— Чихать надо в сторону, а не на людей, — назидательно заметил Тишка, доедая уже третий пирожок.

Я посмотрел на мокрое пятно на мундире. Чай был горячий, но я привык к худшему.

— Ничего, — сказал я, вставая. — Высохнет.

— Ты куда? — спохватился Остап. — Сейчас же алхимия!

— В уборную, — ответил я. — Приведу себя в порядок.

Я вышел в коридор и направился к умывальникам. Академия уже гудела — студенты сновали туда-сюда, опаздывающие бежали, счастливчики, у которых окно, торчали у стен с книгами.

Я уже подходил к двери, когда из-за угла вылетело нечто.

Это «нечто» неслось на всех парах, сжимая в руках стопку книг высотой с самого себя. Я едва успел отскочить, но книги всё равно посыпались на пол, а их обладательница — это оказалась девушка — врезалась в стену и осела на пол с тихим «ой».

— Простите! — выпалила она, поднимая на меня глаза. — Я не нарочно! Я просто опаздываю, а книги такие скользкие, и вообще я вечно всё роняю...

Я смотрел на неё. Лет семнадцать, русые волосы, выбившиеся из небрежной косы, огромные серые глаза и улыбка, которая, кажется, никогда не сходила с лица. Форма сидела на ней чуть мешковато, на воротнике примостилась какая-то нитка, а на рукаве — явное чернильное пятно.

— Вы в порядке? — спросил я, протягивая руку.

— Я? — она ухватилась за мою руку и вскочила так резво, что едва не упала снова. — Да, да, конечно! Я всегда в порядке! Ну, почти всегда. Иногда не совсем, но это редко. Ой, книги!

Она кинулась собирать рассыпавшиеся фолианты. Я присел помочь.

— Спасибо вам огромное! — тараторила она. — Вы меня спасли! Я бы тут до вечера провозилась, а у меня сейчас практикум по зоологии, а профессор Сковородников терпеть не может опозданий, он говорит, что если ты не уважаешь животных, то ты не уважаешь его, а я очень уважаю животных, честное слово!

Я подал ей последнюю книгу. На обложке значилось: «Полный определитель северной фауны. Том III. Грызуны и насекомоядные».

— Вы зоолог? — спросил я.

— Я? — она засмеялась. Звонко, как колокольчик. — Нет, я целительница. Ну, будущая. А зоология — это же основы! Как лечить зверя, если не знаешь, как он устроен? Вот, например, вы знаете, чем отличается соня-полчок от сони-орешницы?

— Не знаю, — признался я.

— И правильно, — кивнула она. — Обычным людям это ни к чему. А вот мне надо. Я вообще всех животных люблю. Даже мышей. Особенно мышей. У меня дома живёт трёхлапая крыса, я её нашла на улице, она была такая несчастная, ну как можно было пройти мимо?

Она говорила и говорила, а я слушал и чувствовал, как внутри оттаивает что-то, замёрзшее давным-давно. Она была такая живая, такая настоящая, что рядом с ней даже тьма отступала.

— Кстати, — спохватилась она, — я же не представилась! Милана. Милана Крошкина. Можно просто Мила. Я с первого курса, группа восемь. А вы?

— Седьмая группа, — ответил я. — Свет.

— Свет? — она удивилась. — Просто Свет? Без имени?

— Просто Свет.

— Здорово, — она улыбнулась. — Коротко и ясно. А то у некоторых имена как вывески — пока выговоришь, уже всё забудешь.

Из-за угла донёсся звон колокола.

— Ой! — всплеснула она руками. — Опоздала! Спасибо за помощь, Свет! Увидимся!

Она рванула по коридору, снова чудом не уронив книги, и скрылась за поворотом. Я смотрел ей вслед и думал: странная. Но хорошая странная.

— Свет! — заорал Остап, высовываясь из аудитории. — Ты где ходишь? Алхимия началась!

Я пошёл на алхимию. На губах почему-то играла улыбка. Давно такого не было.

На алхимии мы варили укрепляющее зелье. Эразм Викентьевич летал по лаборатории, как встревоженный воробей, и заглядывал в каждый котёл.

— Тише, тише, не лейте сразу всю настойку! — верещал он. — Сначала три капли, потом помешать, потом ещё две! А вы, молодой человек, — это он Тишке, — не ешьте ингредиенты! Это мухомор, а не пирожок!

— А на вкус как пирожок, — обиженно пробормотал Тишка, выплёвывая что-то в ведро.

Я работал спокойно, методично. Остап рядом суетился, но старался не отставать.

— Свет, — зашептал он, — а кто та девушка, с которой ты в коридоре разговаривал?

— Милана, — ответил я. — Из восьмой группы.

— Красивая, — мечтательно сказал Остап. — И весёлая. Я её видел на физподготовке, она такая забавная — всё время спотыкается, но бегает быстро.

— Не отвлекайся, — оборвал я. — Зелье убежит.

Он схватился за котёл, но было поздно — пена полезла через край. Эразм Викентьевич подлетел, всплеснул руками и начал оттирать стол.

— Эх, молодёжь, — вздыхал он. — Никакой сосредоточенности. Всё бы вам о девицах думать.

— А вы, профессор, тоже о девицах думали? — хихикнул Жердяй.

— Я? — Эразм Викентьевич покраснел до корней волос. — Я... ну... в молодости... Это не ваше дело! Варите зелье!

Мы засмеялись. Даже я улыбнулся.

После обеда была история магии. Профессор Ставрогин сегодня был в ударе — рассказывал о Древних школах, о том, как магию делили на «чистую» и «нечистую», о великих магах, которые пытались объединить все направления.

— ...но был среди них один, — говорил он, понижая голос, — которого боялись даже самые смелые. Имя его стёрто из летописей, но легенды сохранили прозвище — Тот, Кто Говорит с Мёртвыми.

В аудитории стало тихо.

— Он не просто поднимал мертвецов, — продолжал Ставрогин. — Он возвращал им память. Они помнили свои имена, своих близких, свою смерть. И служили ему не за страх, а за то, что он давал им возможность снова говорить с живыми.

— Это же... это же некромантия? — спросила Любава.

— Да, — кивнул профессор. — Но некромантия высшего порядка. Не та, что запрещена сейчас. Та, что считалась искусством. Пока один из его слуг не взбунтовался и не убил его. Говорят, перед смертью маг смеялся и сказал: «Ты освободил меня. Спасибо».

— А что стало с тем слугой? — спросил кто-то.

— Никто не знает. Одни говорят, он ушёл в северные земли. Другие — что стал первым вампиром. Третьи — что до сих пор бродит среди нас, ищет нового хозяина.

Ставрогин обвёл нас взглядом и усмехнулся.

— Но это всё легенды. А мы изучаем факты. Откройте конспекты.

Я открыл. Но думал о другом. О том, что мёртвые, которых я поднимал, не помнили ничего. Просто оболочки. А если бы они помнили? Если бы могли говорить?

Странная мысль. И страшная.

На фехтовании Ломов гонял нас до седьмого пота.

— Быстрее! — орал он. — Ты, Крошкина, не спи на ходу!

Я обернулся. Милана, та самая, из восьмой группы, стояла в паре с какой-то девицей и действительно выглядела сонной. Но при этом она ловко уходила от ударов, хоть и спотыкалась на каждом шагу.

— Свет! — рявкнул Ломов. — Не отвлекайся! Твой противник — Жердяй, а не девушки!

Жердяй, воспользовавшись моим замешательством, попытался ткнуть меня мечом в бок. Я легко отбил, крутанулся и приставил клинок к его горлу.

— Опять, — вздохнул он. — Свет, ну ты хоть раз дай мне выиграть.

— На войне не дают выигрывать, — ответил я. — Там или ты, или тебя.

— Ну мы не на войне, — возразил он, но без обиды.

После тренировки я сидел на скамье, пил воду. Милана подошла сама.

— Привет, — сказала она, присаживаясь рядом. — Ты здорово фехтуешь. Прям как заправский воин.

— Спасибо, — ответил я. — Ты тоже неплохо двигаешься.

— Я? — она засмеялась. — Да я всё время падаю. Ломов говорит, что я похожа на сороконожку с эпилепсией. Но он добрый, на самом деле. Просто прикидывается злым.

Я усмехнулся.

— А ты откуда, Свет? — спросила она, болтая ногами. — Я из-под Мурома. Там такие леса, такие звери! У меня дома целый зверинец был — белки, ежи, одна лиса ручная, пока не сбежала. А ты?

— Из баронства фон Рутгара, — ответил я. — Деревня у мельницы.

— Здорово, — она улыбнулась. — У вас там тоже звери есть?

— Есть. Волки, лисы, зайцы.

— А медведи?

— Бывают.

— Ой, как интересно! — захлопала она в ладоши. — Я мечтаю увидеть медведя. Настоящего. Но чтобы не в лесу, а в клетке. Или чтоб он был ручной. А можно медведя приручить?

— Не знаю, — честно ответил я. — Наверное, можно.

— Я бы приручила, — мечтательно сказала она. — Мы бы с ним ходили, он бы меня охранял. А то я вечно попадаю в какие-то истории. То в лужу упаду, то дверью прищемит, то книги уроню...

Она говорила и говорила, и я слушал. Это было странно — сидеть рядом с таким солнечным человеком и чувствовать, как тьма внутри становится чуть менее плотной.

— Слушай, — вдруг сказала она, — а пойдём после занятий в город? Я хочу купить семечек для своей крысы. Она их обожает. А заодно и поужинаем где-нибудь. Я угощаю!

Я хотел отказаться. У меня были дела, конспекты, подготовка к семинарам. Но вместо этого я сказал:

— Хорошо. Пойдём.

Она просияла.

— Отлично! Тогда после последней пары у входа. Договорились?

— Договорились.

Она убежала, чуть не споткнувшись о скамью, и я снова улыбнулся.

Странная девушка. Хорошая.

Глава 36. Чужая звезда

После последней пары я стоял у главного входа и чувствовал себя мальчишкой, который впервые в жизни собрался на свидание. Глупо. Смешно. Я, прошедший войну, убивавший людей и поднимавший мертвецов, стоял и нервно теребил край мундира, потому что через минуту должна была прийти девушка.

Она прибежала запыхавшаяся, с растрёпанными волосами и огромной сумкой, из которой торчал какой-то пучок травы.

— Свет! Прости! — выпалила она, хватая ртом воздух. — Я забежала в лабораторию на минуточку, а там крыса профессора Сковородникова родила, и я помогала принимать роды, представляешь? Одиннадцать штук! Все такие маленькие, розовенькие, пищат...

— Ничего, — ответил я. — Я недолго ждал.

— Ну пойдём, пойдём, — она подхватила меня под руку, и мы пошли по вечернему городу.

Осень уже вступила в свои права. Листья шуршали под ногами, фонари зажигались один за другим, и в их свете город казался почти уютным. Милана щебетала без умолку, показывала на витрины, рассказывала про свои любимые лавки.

— А вот здесь продают самый лучший мёд во всём Белозёрске! Я покупаю для своей крысы, она обожает мёд. Только немного, а то у неё диатез. У крыс бывает диатез, ты знал?

— Нет, — ответил я. — Не знал.

— Ещё как бывает! Я вообще много чего про животных знаю. Вот, например, знаешь ли ты, что бобры строят плотины не просто так, а чтобы регулировать уровень воды? А ёжики на самом деле не носят яблоки на спине, это миф. А волки воют на луну, потому что...

Она говорила и говорила, а я слушал. Смотрел, как она размахивает руками, как смеётся своим же шуткам, как ветер играет её волосами. И внутри разливалось тепло. То самое, которого я не чувствовал годами.

Мы зашли в маленькую харчевню, где пахло пирогами и травами. Милана заказала чай с мятой и пирожок с капустой, я — просто хлеб и воду.

— Ты что, не голоден? — удивилась она. — Бери пирожок, я угощаю. У них тут ещё с вишней есть, объеденье!

— Не люблю сладкое, — ответил я.

— Как можно не любить сладкое? — она округлила глаза. — Сладкое — это же счастье. Вот съешь пирожок с вишней — и сразу жить легче.

— Не уверен, — усмехнулся я.

Она засмеялась.

— Ты странный, Свет. Но в хорошем смысле.

Мы пили чай, и разговор лился легко, как ручей. Она рассказывала о своей семье — об отце-лесничем, о матери, которая умерла, когда Милана была маленькой, о старшем брате, который служит в страже.

— А ты? — спросила она, откусывая пирожок. — Расскажи о себе.

Я замялся. Что я мог рассказать? Про войну, про смерть, про некромантию? Нет.

— Я вырос в деревне, — начал я осторожно. — У мельника. Приёмные родители. Они умерли.

— Ой, — она посмотрела на меня с сочувствием. — Прости. Я не хотела...

— Ничего. Давно было.

— А потом? — спросила она, осторожно, как трогают больное место.

— Потом была война. Каменный Брод. Плен. Потом... потом я ушёл на север. Работал.

— На севере? — оживилась она. — Там же, говорят, такие звери водятся! Песец, песец! Ты видел песца? А оленей? А белых медведей?

— Видел, — ответил я. — И песца, и оленей. Медведей только издалека.

— Ой, как здорово! — она захлопала в ладоши. — Я бы всё отдала, чтобы увидеть белого медведя. Они такие красивые! И опасные, конечно, но красивые.

— Опасные, — согласился я. — Очень.

Она посмотрела на меня, и вдруг спросила:

— А ты убивал, Свет? На войне?

Прямой вопрос. Я не ожидал.

— Да, — ответил я. — Приходилось.

Она не отшатнулась, не испугалась. Только кивнула.

— Тяжело, наверное. Я вот даже курицу не могу зарезать. У нас соседка просила помочь, так я полчаса стояла с ножом, а курица смотрела на меня, и я её отпустила. До сих пор бегает, наглая такая.

Она засмеялась, и я невольно улыбнулся.

— Ты добрая, — сказал я.

— Добрая? — она задумалась. — Не знаю. Просто я люблю всё живое. Даже комаров, когда они не кусаются. А они кусаются, заразы.

После ужина мы пошли обратно, через парк. Луна уже поднялась, и фонари гасли один за другим — город готовился ко сну.

— Свет, — вдруг сказала Милана, останавливаясь. — Можно тебя спросить?

— Да.

— Ты... ты счастлив?

Вопрос застал врасплох. Я смотрел на неё, на её открытое, доверчивое лицо, и не знал, что ответить.

— Я не знаю, — сказал я честно. — А что такое счастье?

Она задумалась.

— Ну... когда утром просыпаешься и хочется жить. Когда есть ради кого вставать. Когда вокруг хорошие люди. Когда солнце светит. Когда пирожок с вишней.

— Для меня это сложно, — ответил я.

— Почему?

— Потому что я видел слишком много смерти. Она меняет человека.

Милана подошла ближе, взяла меня за руку. Её ладонь была тёплой и маленькой, совсем не такой, как мои мозолистые руки.

— Ты хороший, Свет, — сказала она тихо. — Я это чувствую. Не знаю, что с тобой было, но ты хороший. И я рада, что мы познакомились.

Я смотрел на неё, и в голове рисовались картинки. Вот мы идём по городу, она смеётся, вот я провожаю её до дома, вот встречаемся снова, вот... вот я, может быть, становлюсь другим. Светлым. Живым.

— Милана, — начал я, и голос дрогнул. — Я хотел спросить...

— А знаешь, — перебила она, вдруг отпуская мою руку и глядя куда-то в сторону, — мне сегодня Остап такое смешное рассказал! Про то, как Жердяй на алхимии вместо зелья растворитель сварил. Представляешь, у него весь стол дымился, а Эразм Викентьевич бегал и кричал...

Она засмеялась, а я замер. Остап. Она говорит об Остапе. О моём друге.

— Вы с Остапом часто общаетесь? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Да, — кивнула она. — Он такой забавный. Мы в библиотеке часто сидим рядом, он помогает мне с историей. А я ему с естественными науками. Хороший парень. Мы подружились.

Я кивнул. Внутри что-то оборвалось. То, что я строил в своей голове несколько часов, оказалось воздушным замком. Для неё я был просто другом. Ещё одним хорошим знакомым. Как Остап. Как Жердяй. Как все.

— Ты чего задумался? — спросила она, заглядывая мне в лицо.

— Ничего, — ответил я. — Просто устал.

— Ой, бедненький, — она участливо коснулась моего плеча. — Тогда давай быстрее в академию, спать. Завтра опять фехтование, Ломов нас загоняет.

Мы пошли дальше. Я слушал её щебетанье, смотрел, как она спотыкается на ровном месте и смеётся, и чувствовал, как внутри разрастается пустота.

Она была другой. Светлой, тёплой, живой. А я — тёмным, холодным, мёртвым. Мы были из разных миров.

Иллюзия разбилась.

У ворот академии она остановилась, чмокнула меня в щёку (легко, по-дружески) и убежала в своё крыло. А я остался стоять, глядя, как гаснет свет в окнах.

— Спокойной ночи, Свет! — донеслось уже из темноты.

— Спокойной ночи, Милана, — ответил я.

Картины, которые я рисовал в голове, рассыпались пеплом. Но, может, так и надо. Может, я и не заслуживал ничего другого.

В конце концов, некроманты не ходят на свидания. Они ходят только за смертью.

Глава 37. Первая проверка

Месяц пролетел как один день. Лекции, семинары, библиотека, тренировки — всё смешалось в бесконечную череду событий, которые я запоминал, но не чувствовал. Только иногда, проходя мимо восьмой группы, я видел Милану. Она всегда улыбалась, махала рукой, а если была не одна — весело щебетала с сокурсниками.

— Свет! — кричала она издалека. — Ты почему не заходишь? Мы с Остапом вчера в харчевне были, пирожки с вишней ели! Тебя не дождались!

— Был занят, — отвечал я.

— Вечно ты занят! — смеялась она и убегала.

Остап как-то сказал за ужином:

— Свет, а чего ты Милану избегаешь? Она хорошая девчонка. Мы с ней часто видимся, она всегда про тебя спрашивает.

— Я не избегаю, — ответил я. — Просто учёба.

— Учёба учёбой, а друзья — друзьями, — назидательно заметил Тишка, жуя пирожок. — Вот я со всеми дружу, и мне хорошо.

— Ты со всеми дружишь, потому что всех угощаешь, — хмыкнул Жердяй.

— И что? Доброта она и есть доброта.

Я молчал. Друзья... Странное слово. У меня их никогда не было. Только Игнат и Агафья, да и те умерли. А теперь... теперь я сам не знал, кто мне нужен.

Милана нравилась всем. Её любили за лёгкий нрав, за вечный смех, за то, что она никогда не унывала. Она могла заговорить с кем угодно, подбодрить, рассмешить. И при этом она была одна. Совсем одна, как и я. Только она справлялась с этим иначе — не пряталась в тень, а светила всем.

Я боялся её. Боялся, что если подойду ближе, то испорчу этот свет. Или сам обожгусь. Или... не знаю.

Но месяц прошёл, и грянули контрольные.

Первой была история магии. Профессор Ставрогин вошёл в аудиторию с кипой листов и разложил их на кафедре.

— Ну-с, молодые люди, — сказал он, протирая очки. — Посмотрим, что вы усвоили за это время. Контрольная работа. Пять вопросов. Время — два часа. Пользоваться можно только собственной головой. Шпаргалки замечу — выгоню без права пересдачи.

В аудитории пронёсся вздох ужаса.

— Тишина! — рявкнул Ставрогин, и стало тихо.

Листы раздали. Я пробежал глазами по вопросам: «Эпохи развития магии», «Влияние Катаклизма на магические школы», «Основные направления древней магии», «Магические династии Белозёрья», «Роль жречества в до-магический период».

Всё это я учил. Всё это я знал. Я начал писать, и перо летало по бумаге. Мысли текли ровно, спокойно. Странно, но учёба давалась мне легко — может, потому, что я привык запоминать детали, выживая в лесах и на войне.

Рядом Остап мучительно скрёб затылок и что-то строчил. Жердяй замер, уставившись в потолок. Тишка, кажется, уснул, но вовремя очнулся и продолжил писать.

Через час я закончил. Поднял руку.

— Сдаю.

Ставрогин удивлённо поднял бровь.

— Уже? Не торопитесь, молодой человек. Ошибки будут стоить дорого.

— Я проверил, — ответил я.

Он взял лист, надел очки, начал читать. В аудитории стало тихо — все смотрели на нас. Ставрогин читал долго, морщил лоб, иногда останавливался и перечитывал абзацы.

— Хм, — сказал он наконец. — Любопытно. Весьма любопытно. Вы, Свет, оказывается, не только руками махать умеете. Пять.

— Пять? — ахнул кто-то с задней парты.

— Пять, — подтвердил профессор. — И можете идти. Остальные — работать.

Я вышел в коридор. Сердце билось ровно. Пять. Первая победа.

Через два дня была теория магии. Клавдия Петровна Звенигора устроила настоящий допрос.

— Свет, — вызвала она меня к доске. — Расскажите о классификации магических потоков.

Я вышел. Доска, мел, взгляды сокурсников.

— Магические потоки делятся по источнику, — начал я. — Естественные потоки исходят из стихий — огня, воды, земли, воздуха. Искусственные создаются самим магом за счёт внутренней энергии. Жизненные потоки берут силу из живых существ. И...

— И? — Звенигора прищурилась.

— И тёмные потоки, — закончил я. — Из смерти.

В аудитории стало тихо.

— Продолжайте, — сказала она спокойно.

— Тёмные потоки запрещены, потому что используют энергию умирания или уже мёртвой материи. Они наиболее мощные, но разрушительные для самого мага. История знает случаи, когда маги, увлекавшиеся тёмными потоками, сходили с ума или погибали.

— Примеры?

Я назвал три имени из учебника. Звенигора кивнула.

— Хорошо. А теперь расскажите о резонансе потоков.

Я рассказал. Она задавала ещё вопросы, и я отвечал. Когда я закончил, в аудитории повисла тишина.

— Садитесь, — сказала Звенигора. — Пять. И рекомендую вам подумать о специализации. У вас аналитический склад ума.

Я сел. Остап толкнул меня локтем:

— Ты чего, всё знаешь? Я половины не понял из того, что ты говорил.

— Учил, — ответил я.

— Ну ты монстр, — восхитился он.

Я усмехнулся. Монстр. Если бы он знал, насколько это правда.

Алхимия была практической. Эразм Викентьевич суетился между столами, подбадривая и пугая одновременно.

— Сегодня варим зелье ясновидения, — объявил он. — Очень сложный состав. Тридцать семь ингредиентов, строгая последовательность, ни одной ошибки. Кто сварит правильно — получит зачёт автоматом. Кто ошибётся — будет пересдавать.

Мы с Остапом работали в паре. Он мешал, я отмерял и добавлял.

— Три капли настойки белладонны, — командовал я. — Теперь щепотка сушёной крапивы. Жди. Теперь корень мандрагоры, мелко натёртый.

— Свет, — жаловался Остап, — у меня руки трясутся. Я всё просыплю.

— Не просыплешь. Дыши глубже.

Рядом Тишка что-то варил в одиночку, напевая под нос. Жердяй с соседом спорили до хрипоты, сколько варить отвар.

— Пять минут! — кричал Жердяй.

— Семь! — орал его напарник.

— Пять! Я учебник читал!

— А я у профессора спрашивал!

Эразм Викентьевич подлетел к ним, заглянул в котёл и всплеснул руками.

— Да вы же всё сожгли! Это не зелье, это угли! Вы что, огонь не регулировали?

— Регулировали, — виновато сказал Жердяй.

— Плохо регулировали. Начинайте сначала. Ингредиенты за свой счёт.

Жердяй простонал.

Мы закончили первыми. Зелье получилось прозрачным, с лёгким зеленоватым отливом. Эразм Викентьевич понюхал, покачал головой, потом попробовал на вкус (я даже вздрогнул — мало ли что) и объявил:

— Идеально. Зачёт. Оба.

Остап подпрыгнул от радости.

— Свет, ты гений! Я бы без тебя пропал!

— Ты мешал хорошо, — ответил я.

Он засмеялся.

Фехтование Ломов превратил в экзамен.

— Бой с тенью, — объявил он. — Каждый показывает, чему научился. Оцениваю я. Критерий один: выживете вы или нет.

Мы выходили по очереди. Ломов стоял с деревянным мечом и атаковал, а мы защищались. Большинство провалились — Ломов был быстр и беспощаден. Остап продержался минуту, потом получил по рукам и выронил меч.

— Три, — сказал Ломов. — Мог бы и лучше.

Жердяй упал на втором ударе — споткнулся о собственные ноги. Тишка просто зажмурился и замахал мечом как цепом, чем рассмешил даже Ломова.

— Два, — сказал инструктор. — За смелость.

Когда подошла моя очередь, я вышел спокойно. Ломов посмотрел на меня, и в глазах его появился азарт.

— Ну, воин, покажи, чему научился.

Он атаковал сразу, без разминки. Удар сверху, удар слева, удар справа. Я парировал, уходил, контратаковал. Мы кружили по залу, и деревянные мечи стучали, как кастаньеты.

— Хорошо, — рычал Ломов. — Очень хорошо. А так?

Он сделал ложный выпад и рубанул с другой стороны. Я уклонился, подставил меч, и вдруг понял, что могу его достать. Одно движение — и мой клинок упёрся ему в горло.

В зале стало тихо.

Ломов замер. Потом улыбнулся. Впервые за всё время.

— Пять, — сказал он. — С плюсом. Ты, парень, прирождённый воин. Жаль, что не остался в армии.

— Я остался, — ответил я. — Просто в другой.

Он кивнул, понимающе.

В коридоре после экзаменов меня догнала Милана.

— Свет! — запыхалась она. — Я слышала, ты все контрольные на пять сдал! Ты молодец! Я тоже старалась, но историю еле на три натянула. Ставрогин такой строгий, я аж вспотела, пока отвечала.

— У тебя всё получится, — ответил я.

— Надеюсь, — она улыбнулась. — Слушай, а пойдём сегодня отмечать? Остап, Жердяй, Тишка идут в харчевню, я тоже обещала. Ты с нами?

Я посмотрел на неё. На её открытое лицо, на улыбку, которая не гасла, несмотря ни на что. И вдруг понял: она не ждёт от меня ничего особенного. Она просто хочет, чтобы все были вместе. Чтобы никто не оставался один.

— Извини, — сказал я. — Мне нужно в библиотеку. Готовиться к следующей неделе.

— Опять занят? — она покачала головой, но без обиды. — Ну ладно. В следующий раз обязательно. Я напомню!

Она убежала, а я остался стоять. В библиотеку я не пошёл. Просто сидел в коридоре на подоконнике, смотрел в окно на темнеющее небо и думал.

Думал о том, что я никогда не буду частью их мира. Что моя тьма всегда будет отделять меня от этого света. И что, может быть, это и к лучшему.

Она будет счастлива. С Остапом, с Жердяем, с кем угодно. А я... я буду просто Светом, который всегда занят.

Так проще. Для всех.

Глава 38. Последний рывок

Второй месяц пролетел как один миг. Лекции сменялись семинарами, семинары — тренировками, тренировки — бессонными ночами в библиотеке. Я вгрызался в книги, как голодный пёс в кость, но чем дальше, тем больше понимал: не всё мне дано.

Остап, например, схватывал историю на лету, но плавал в арифметике. Жердяй блестяще знал теорию, но на практике терялся. Тишка... Тишка просто ел и как-то умудрялся получать четвёрки, сам не понимая как. А я... у меня были предметы, которые вызывали глухое раздражение.

Литература. Профессор Сладкопевцев требовал не просто знания текстов, а умения чувствовать, переживать, восхищаться. А я после всего, что видел, не мог восхищаться стихами о любви. Они казались мне фальшивыми, ненужными, как кружева на саване.

— Свет, — говорил Сладкопевцев, качая головой, — вы механически заучиваете строфы, но в них нет души. Что вы чувствуете, читая «Осеннюю элегию»?

— Ничего, — честно отвечал я.

— Совсем ничего?

— Осень — это время умирания. Листья падают, трава сохнет, звери готовятся к зиме. Это естественно. Зачем об этом писать стихи?

Сладкопевцев вздыхал и ставил в журнале очередную тройку.

Экзамены начались с литературы.

Билеты тянули из барабана. Мне попался вопрос: «Творчество поэта-романтика Всеволода Миловидова. Анализ цикла «Слёзы зари»».

Я знал биографию: родился, учился, писал, умер от чахотки в двадцать три года. Знал названия стихов. Но когда Сладкопевцев попросил прочесть любимое стихотворение и объяснить, чем оно его тронуло, я замер.

— Любимого нет, — сказал я. — Могу прочесть любое.

— Читайте первое, что придёт в голову.

Я открыл сборник и прочёл:

«О, если б ты могла понять,

Как сердце ноет и тоскует,

Когда в разлуке жду опять

Твой взгляд, что душу мне врачует...»

Голос мой звучал ровно, без выражения. Я закончил и поднял глаза.

— И что вы чувствуете? — спросил Сладкопевцев.

— Ничего, — ответил я. — Это просто слова. Он ждал девушку, она не пришла, он тосковал. Такое бывает.

— Но почему это стихи? Почему не просто сказать: «Я скучаю»?

— Потому что скучают все, а стихи пишут единицы, — ответил я. — Чтобы выделиться.

В аудитории кто-то хихикнул. Сладкопевцев покачал головой.

— Вы циник, молодой человек. Вам не хватает романтики. Тройка. Могли бы получить четыре, если бы хоть немного прониклись.

Я кивнул и вышел. Остап встретил меня в коридоре:

— Ну как?

— Тройка.

— Ого, а я четыре! Сладкопевцев сказал, что у меня душа поэта. Представляешь?

— Представляю, — усмехнулся я.

Теория магии оказалась письменной. Клавдия Петровна раздала листы с вопросами, и я уставился на них, как баран на новые ворота.

«Выведите формулу резонанса для трёх взаимодействующих потоков».

«Опишите механизм преобразования жизненной энергии в магическую».

«Дайте классификацию артефактов по типу накопления».

Я знал теорию, но формулы... В армии нас не учили формулам. Я выучил, что смог, но сейчас, глядя на эти символы, чувствовал, как голова идёт кругом.

Писал долго, мучительно. Выводил, стирал, снова выводил. Время истекало.

Когда сдал лист, Звенигора пробежала глазами и поджала губы.

— Свет, у вас отличное понимание сути, но с формулами беда. Вы путаете индексы, неправильно ставите знаки. Четвёрку поставлю, но только потому, что описательная часть хороша. В следующий раз подтяните математику.

— Спасибо, — сказал я.

Четвёрка по теории была для меня почти пятёркой.

Следующий экзамен — естественные науки. Профессор Сковородников, сухой старик с вечно недовольным лицом, любил дотошные вопросы.

— Свет, — начал он, листая мою работу. — Вы хорошо описали классификацию млекопитающих, но вот здесь, — он ткнул пальцем, — вы написали, что у ежа иглы ядовиты. Это откуда?

— В народе говорят, — ответил я.

— В народе много чего говорят. Ежовые иглы не ядовиты. Это заблуждение. И где вы видели, чтобы у насекомоядных был яд? Только у утконоса, но он не в наших широтах. Садитесь, три.

— Но я же...

— Три, — отрезал Сковородников. — Факты надо проверять, а не верить слухам.

Я сел. Остап шепнул:

— Бывает. Я тоже напутал с земноводными. Сказал, что жабы ядовиты, а они просто бородавчатые.

— Жабы ядовиты, — возразил я.

— Нет, это лягушки некоторые, а жабы — нет. Сковородников объяснял.

Я вздохнул. Оказывается, я многого не знаю.

Алхимия была практической. Эразм Викентьевич поставил задачу: сварить зелье от кашля.

— Всё по рецепту, — напутствовал он. — Никакой самодеятельности. Кто отступит — пересдача.

Я работал спокойно, методично. Руки помнили, как обращаться с травами, как следить за огнём. Зелье получилось мутноватым, но пахло правильно. Эразм Викентьевич попробовал (он всегда пробовал, рискуя жизнью) и кивнул.

— Четыре. Хорошо, но можно лучше. Вы слишком торопились в конце, из-за этого осадок.

Я взял четвёрку. Рядом Остап ликовал — у него тоже четыре.

— Свет, мы молодцы! — орал он. — Пошли отмечать?

— Потом, — ответил я. — Ещё фехтование.

Фехтование было моим звёздным часом.

Ломов устроил настоящий турнир. Мы бились парами, потом полуфиналы, потом финал. Я прошёл всех, даже не запыхавшись. В финале встретился с парнем с четвёртого курса, которого все называли Витязь. Он был здоровенный, опытный, но медлительный. Я использовал скорость и технику.

Бой длился минуту. Я выбил у него меч и приставил клинок к горлу.

— Пять, — сказал Ломов. — С плюсом. Ты, Свет, мог бы инструктором работать. Остальные — учитесь.

Витязь пожал мне руку:

— Хорош. Где так научился?

— В армии, — ответил я.

— Уважаю.

Последним был экзамен по истории. Ставрогин принимал строго, но справедливо.

— Свет, — сказал он, глядя в мою работу. — У вас отличное знание фактов, дат, имён. Но... — он сделал паузу, — вы совершенно не видите причинно-следственных связей. Вот здесь вы пишете, что Катаклизм произошёл из-за злоупотребления магией. А почему именно тогда? Что предшествовало?

— Источники расходятся, — ответил я.

— Источники всегда расходятся. Но историк должен уметь анализировать, сопоставлять, делать выводы. Вы просто перечислили факты. Четыре. Хорошая твёрдая четвёрка, но до пятёрки не дотянули.

Я кивнул. Четвёрка по истории меня устроила.

Когда объявили результаты, я оказался в середине списка. Не отличник, не двоечник. Середняк. Остап был чуть выше, Жердяй чуть ниже, Тишка — загадочно где-то рядом.

— Ну что, — сказал Остап, когда мы собрались в коридоре. — Каникулы! Две недели свободы! Я еду домой, к отцу. А вы?

— Я тоже, — кивнул Жердяй. — Мать заждалась.

— А я в деревню к бабушке, — объявил Тишка. — Там пирожки, сметана, мёд... Эх, отъемся!

Все посмотрели на меня.

— А ты, Свет? — спросила Милана, подходя. — Поедешь куда-то?

Я покачал головой.

— Некуда.

— Как это — некуда? — удивилась она. — А родные?

— Нет родных.

Она посмотрела на меня с той особенной жалостью, от которой мне становилось неловко.

— Слушай, — сказала она вдруг. — А поехали с нами? Ну, с Остапом? Или ко мне? У нас в лесу так красиво осенью! Грибы, ягоды... Правда, ягоды уже отошли, но грибы есть!

— Спасибо, — ответил я. — Я останусь здесь. В библиотеке.

— На каникулах? — изумился Остап. — Ты ненормальный?

— Возможно, — усмехнулся я. — Мне нужно подтянуть формулы.

Они ушли, шумные, весёлые, полные планов. А я остался один в опустевшей академии.

Каникулы начались. Для меня — время одиночества и книг. Как всегда.

Глава 39. Чужак

Город жил своей жизнью, но я чувствовал её. Тонкую, едва уловимую нить чужой силы, протянувшуюся над крышами и улицами. Магия душ. Моя магия. Только чужая, грубая, неосторожная, как топор вместо скальпеля.

Первая пропажа случилась две недели назад. Какой-то босяк из бараков не вернулся с работы в порту. Кому какое дело до босяка? Подумаешь, спился, утонул, сгинул. Потом ещё один. Потом трое за одну ночь.

Я сидел в своей комнате, разложив на столе заметки из «Ведомостей» и собственные наблюдения. Три человека из бараков. Два портовых грузчика. Ещё один — сторож с лесопилки. Все бедняки, все незаметные. Никто не поднимет шум из-за таких. Но я знал: это не случайность.

В воздухе висело что-то липкое, тяжёлое. Та же сила, что текла в моих жилах, только дикая, необузданная. Кто-то черпал из смерти, не умея контролировать поток. Или умея, но нагло, не прячась.

Это было опасно. Церковь имела длинные руки. Если святые отцы пронюхают о некроманте в городе, они перероют все подвалы, все закоулки. И могли выйти на меня. А мне светиться перед инквизицией совсем не хотелось.

Надо было найти этого чужака. Договориться, припугнуть, убить — не важно. Главное — убрать с дороги, пока не поздно.

Я начал с расспросов. Бараки на окраине, где ютились грузчики и нищие, встретили меня привычной вонью и настороженными взглядами. За несколько медяков местные рассказали: да, пропадали. В основном по ночам, когда шли с работы или в кабак. Исчезали бесследно, словно сквозь землю проваливались.

— А где чаще? — спросил я у старого нищего, греющегося у костра из мусора.

— Да тут, у порта, — прошамкал он. — Там переулки тёмные, склады старые. Кто туда сунется — назад не ворочается.

Я поблагодарил и пошёл в порт.

Район старых складов был лабиринтом из ржавых дверей, гнилых ящиков и вечной сырости. Днём здесь ещё шастали грузчики, а ночью — только крысы да лихие люди. Я обошёл место, принюхался. Магия чувствовалась отчётливее, но расплывчато, как запах тухлятины в ветреную погоду. Где-то рядом, но где?

Три ночи я бродил по переулкам, вжимаясь в стены, слушая тишину. Никого. Только пару раз натыкался на шайки ночных грабителей. Они думали, что лёгкая добыча идёт.

Первый раз их было четверо. Выскочили из-за угла, засмеялись, замахали ножами.

— Слышь, парень, гони монету, — осклабился главарь, тощий, с гнилыми зубами.

Я остановился. Посмотрел на них. В темноте они не видели моего лица, но что-то в моём спокойствии их смутило.

— Ты глухой, что ли? — шагнул вперёд второй.

— Нет, — ответил я. — Просто считаю, сколько вас.

— Чего?

Я поднял руку. Проклятие сорвалось с губ легко, как выдох:

— Костяная гниль.

Первый разбойник замер. Его лицо исказилось ужасом, когда он почувствовал, как кости под кожей начинают крошиться, превращаясь в труху. Он закричал, схватился за руку, но крик захлебнулся хрипом — челюсть развалилась прямо на глазах. Тело осело, ломаясь под собственной тяжестью, и через минуту на земле лежал бесформенный мешок кожи и лохмотьев, из которого сочилась тёмная жижа.

Остальные попятились, но я не дал им уйти.

— Крик души, — прошептал я.

Второй взвыл, схватившись за голову. Его душа, разрываемая изнутри невидимой силой, билась в черепной коробке, пытаясь вырваться. Глаза лопнули, из ушей хлынула кровь, и он рухнул, дёргаясь в предсмертных судорогах.

Третий побежал. Я не стал его догонять — просто послал вдогонку шёпот, и он упал лицом в грязь, не добежав до угла.

Четвёртый стоял на коленях, трясясь и крестясь.

— Пощади, — бормотал он. — Пощади, нечистый...

— Живи, — сказал я. — Но если кому расскажешь — вернусь и заберу твою душу. Понял?

Он кивнул и пополз в темноту, оставляя за собой мокрый след.

Я постоял над телами. Трое мертвецов — лишнее доказательство. Придётся заметать следы. Я подошёл к каждому, сосредоточился. Проклятие тления — и через час от них останется только жирное пятно на земле.

На четвёртую ночь я наткнулся на пятёрку. Эти были позлее, с мечами, и сразу кинулись. Пришлось использовать «Кровавую баню» — проклятие, которое заставляет кровь закипать в жилах. Двое умерли сразу, заорали и захлебнулись пеной. Трое успели ранить меня, но я добил их «Ледяной хваткой» — сердца остановились, превратившись в куски льда.

Я сидел на ящике, перевязывая порезанную руку, и понимал: так дальше нельзя. Некромант не находился, а я только привлекал внимание. Надо менять тактику.

Наутро я пошёл в трактир «Тихая пристань» — место, где собирались охотники за головами, наёмники и прочий лихой люд. Заказал пиво, сел в углу и стал ждать.

Ко мне подошёл он сам. Высокий, сухой, с лицом, изрезанным морщинами и шрамами. Одет в потёртую кожаную куртку, на поясе — меч и кинжал, за спиной — арбалет. Глаза светлые, холодные, как у рыси. Сел напротив, не спрашивая разрешения.

— Слышал, ты ищешь охотника, — сказал он глухо. — Я Григорий. Григорий Седой. Чего надо?

Я посмотрел на него. Такой не будет болтать лишнего.

— Нужно найти одно место, — ответил я. — Люди пропадают в порту. Я хочу знать, куда.

Он усмехнулся.

— Стража не справляется?

— Стража не ищет. Им плевать на босяков.

— А тебе не плевать?

Я выдержал его взгляд.

— Мне есть дело.

Григорий помолчал, потом кивнул.

— Десять золотых. Найду, где они пропадают. Если надо будет разобраться с тем, кто это делает — цена другая.

— Сколько?

— Узнаю кто — скажу. Тогда и договоримся.

Я достал кошель, отсчитал десять монет. Он взял, спрятал за пазуху.

— Через пять дней приходи сюда же. К вечеру. Если что найду — скажу.

Он встал и вышел, даже не попрощавшись.

Пять дней тянулись бесконечно. Я продолжал ночные вылазки, но безрезультатно. Чужак словно почуял опасность и затаился. Или просто сменил место.

На пятый день я пришёл в «Тихую пристань». Григорий уже сидел за столом, перед ним стояла кружка пива.

— Нашёл, — сказал он без предисловий. — Старый склад купца Морозова, у самой воды. Вход с переулка, дверь заколочена, но есть подвал. Туда и таскают.

— Откуда знаешь?

— Две ночи следил. Видел, как двое притащили тело. В подвал ушли, назад не вышли. А утром из подвала вышел человек. Один. В плаще с капюшоном. Я не пошёл за ним — опасно.

Я кивнул.

— Держи. — Я протянул ему десять золотых. — Уговор выполнен.

Он взял деньги, посмотрел на меня.

— Там сила, парень. Нечистая. Я чую такие вещи. Ты уверен, что хочешь соваться один?

— Уверен.

— Дело твоё. — Он допил пиво и встал. — Бывай.

Я остался один. В голове уже складывался план.

Склад купца Морозова стоял в самом гиблом месте порта, у заросшей ряской заводи. Дверь и впрямь была заколочена, но доски гнили — я без труда оторвал две. Внутри пахло сыростью, крысами и смертью. И магией. Очень много магии душ.

Я призвал слуг. Двое поднялись из тени, куда я их спрятал ещё утром. Молчаливые, страшные, с пустыми глазами. Они вошли первыми.

Склад был пуст. Ржавые крюки, полусгнившие ящики, кучи мусора. Но воздух дрожал, и я чувствовал: здесь есть проход. Я обошёл помещение, водя рукой по стенам. И вдруг пальцы провалились в пустоту.

Иллюзия. Искусная, магическая. За ней открывалась лестница вниз, в подвал. Ступени уходили во тьму, и оттуда тянуло холодом и смертью.

Я спустился. Слуги сзади. Шаг, другой, третий. И вдруг меня ударило.

Проклятие. Сильное, грубое, но не смертельное — предупреждение. Оно впилось в кожу, пытаясь парализовать, но я стряхнул его, как надоедливую муху. Некроманта таким не взять.

— Кто ты? — раздалось из темноты.

Голос был низкий, скрежещущий, словно говорили сразу несколько ртов.

— Тот, кто искал тебя, — ответил я. — Ты мешаешь. Слишком много шума. Церковь скоро начнёт рыть, и могут выйти на меня. Уходи. Или мы договоримся.

Из темноты вышел ОН.

Я видел многое. Мёртвых слуг, разлагающиеся тела, проклятые места. Но такого не видел никогда.

На нём была броня. Живая броня. Кости и плоть сплелись в причудливый доспех, который двигался сам по себе. На плечах, на груди, на руках — черепа, и в глазницах каждого горел тусклый огонь. Руки некроманта, покрытые этой бронёй, двигались хаотично, не слушаясь хозяина — или слушаясь, но иначе, чем обычные конечности. Из-под шлема, тоже костяного, горели два глаза — человеческие, живые, но полные безумия.

— Уйти? — переспросил он, и голос его отразился эхом от стен. — Я здесь провожу исследование. Великое исследование. Ты не понимаешь, червь. Я на пороге открытия. И никуда не уйду.

— Тогда мне придётся тебя остановить, — сказал я и махнул рукой слугам.

Они бросились вперёд. Мёртвые кулаки обрушились на броню. Удары, от которых камень крошится, — а броня даже не дрогнула. Черепа на плечах засмеялись — сухим, костяным смехом. Из их глазниц вырвались чёрные щупальца, обвили руки моих слуг, и те замерли.

— Слабые, — сказал некромант. — Ты слабый.

Он щёлкнул пальцами. Связь с моими слугами оборвалась, словно кто-то перерезал нить. Они рухнули на пол, став просто мёртвыми телами.

Я выхватил меч и бросился сам. Удар — клинок скользнул по костяной броне, не оставив даже царапины. Второй — в щель между пластинами, но броня сдвинулась, закрывая уязвимость. Черепа хохотали, их глаза горели всё ярче.

— Глупец, — прошептал некромант. — Ты не знаешь, с кем связался.

Из темноты выступили фигуры. Много. Десятки. Те, кого он украл, превращённые в безмозглых слуг. Они окружили меня, схватили за руки, за ноги.

Я рванулся, но их было слишком много. Проклятия срывались с губ, но некромант отводил их с лёгкостью, будто играючи.

— Спать, — сказал он.

Удар по голове — и мир погас.

Глава 39. Плен

Сознание возвращалось медленно, как вода сквозь песок. Голова гудела, во рту был привкус крови и земли. Я открыл глаза — и ничего не увидел. Темнота. Абсолютная, непроницаемая, как в могиле.

Я привык к темноте. За годы скитаний она стала почти другом. Но здесь была другая тьма — густая, тяжёлая, пропитанная смертью. Я прислушался. Где-то капала вода. Кто-то тихо стонал. И пахло... пахло разложением, сыростью и чем-то ещё, сладковатым, тошнотворным.

Руки нащупали прутья. Клетка. Я сидел в клетке, на холодном каменном полу. Металл был старым, но крепким. Я потянулся к магии, чтобы поднять ближайший труп, — и ничего не произошло. Пустота. Связь не отвечала. Что-то блокировало мою силу.

— Очнулся, — раздалось из темноты.

Голос был тот же — скрежещущий, многоголосый. Вспыхнул свет — факел на стене, и я увидел комнату.

Это был не подвал. Это был ад.

Вдоль стен стояли столы, на которых лежали части тел. Руки, ноги, головы — аккуратно разложенные, словно экспонаты. В стеклянных банках плавали внутренности. На крюках висели туши, но это были не животные — люди. В углах, прикованные цепями, сидели живые. Безрукие, безногие, они раскачивались и тихо мычали. Кто-то смотрел пустыми глазами, кто-то спал, кто-то грыз собственные пальцы.

А в центре, на троне из черепов, сидел ОН.

Его броня теперь не двигалась — замерла, как живой панцирь. Но глаза в черепах горели, следя за мной. Сам некромант снял шлем, и я увидел лицо. Молодое, почти красивое, но изуродованное шрамами и какой-то чёрной сыпью, пульсирующей под кожей. Глаза — безумные, горящие фанатичным огнём.

— Меня зовут Креон, — сказал он, улыбаясь. — И ты, я вижу, тоже некромант. Слабый, но некромант. Явился диктовать мне условия?

— Если ты такой сильный, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — зачем прячешься в этой дыре? Зачем крадёшь босяков?

Он рассмеялся — жутким, каркающим смехом, от которого черепа на броне захохотали следом.

— Прячусь? Ты называешь это прятками? Я, Креон, великий исследователь жизни и смерти, прячусь? — Он встал, подошёл к клетке. Броня двигалась с ним, как живая, черепа поворачивались, глядя на меня. — А ты попробуй вести исследование, когда на хвосте эти псы инквизиции. Они назойливы. Их много. Но я умнее. Я тише. Я беру только тех, кого не хватятся. А ты... ты сам пришёл ко мне. Подарок судьбы.

— Что ты исследуешь? — спросил я, пытаясь выиграть время.

— Слияние, — глаза его загорелись. — Я хочу соединить множество душ в одном теле. Создать идеального слугу, который будет помнить всё, что помнили они, уметь всё, что умели они. Но души не хотят сливаться — они воюют, пожирают друг друга. Я пробовал на животных, на трупах, на живых. — Он кивнул в сторону безруких калек. — Они были неудачными. А ты — ты некромант. Твоя душа крепче, гибче. Я буду испытывать на тебе. Это безопаснее, чем на себе.

— Думаешь, я позволю?

— Ты уже позволил, — усмехнулся он. — Отдыхай, гость. Завтра начнём.

Он ушёл, унося факел. Тьма снова сомкнулась.

Я сидел в клетке, сжимая прутья. Сила не работала. Поднять мёртвых не получалось — видимо, комната была пропитана его магией, подавляющей чужую волю. Бежать? Куда? Дверь заперта, вокруг его слуги.

Часы тянулись бесконечно. Я слушал стоны, капель, шорохи. Думал о том, что это конец. Что я зашёл слишком далеко и попался. Что Игнат с Агафьей ждут меня там, за гранью.

Скрип.

Я напрягся. Шаги. Лёгкие, крадущиеся, не похожие на тяжёлую поступь Креона. Факел вспыхнул, и я увидел его.

Григорий Седой. Охотник. Он стоял у двери с отмычкой в руке, оглядывая комнату с брезгливым ужасом.

— Ну и хлев у тебя, — сказал он, подходя к клетке. — Дорого же ты мне обошёлся. Пришлось за тобой идти, когда ты не вернулся. Еле нашёл этот склеп.

— Как ты... — начал я.

— Отмычки, — он показал инструмент. — И немного везения. Хозяин ушёл по делам, слуги тупые. Ну что, сколько заплатишь, чтобы выйти отсюда?

Я усмехнулся, несмотря на положение.

— Ещё десять хватит?

— Десять? — он поднял бровь. — Ты в клетке, вокруг расчленёнка, а я рисковал жизнью. Десять — это смешно.

— Двадцать.

— Сто.

— Сто?! У меня нет ста.

— Тогда я пошёл, — он развернулся. — Как-нибудь увидимся.

— Стой! — крикнул я. — Ладно. Сто. Есть у меня.

Он обернулся, довольно кивнул и принялся взламывать замок. Через минуту дверца открылась. Я вывалился наружу, разминая затёкшие ноги.

— Валим, — сказал он. — Хозяин скоро вернётся.

Мы побежали. Коридоры, лестница, склад, ночь. Свежий воздух ударил в лицо, и я понял, как глубоко дышал этой вонью. Григорий тащил меня за руку, не давая остановиться.

В трактире «Тихая пристань» мы сидели в углу, пили обжигающий самогон и молчали. Я пришёл в себя, достал кошель — сто золотых, почти всё, что оставалось. Григорий пересчитал, спрятал.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. Работа такая. — Он помолчал. — Но теперь у нас проблема. Тот, в подвале, — он тебя не оставит. Найдёт, будь уверен. Такие, как он, не прощают.

— Знаю.

— Надо его прикончить.

— Знаю.

— Давай сдадим его инквизиции, и делов-то.

Я покачал головой.

— Нельзя.

— Почему?

Я посмотрел ему в глаза.

— Инквизиторы сожгут и нас. Им доверия нет. Если они узнают, что я тоже... что я некромант, — я запнулся, — мне конец.

Григорий присвистнул.

— Так вот оно что. — Он откинулся на спинку стула. — Ладно. Тогда нам нужны люди. Ты знаешь кого-то, кто сможет помочь?

Я задумался. В голове всплыли имена, лица. Не друзья — скорее знакомые, полезные знакомые.

— Есть несколько, — сказал я. — Но с ними надо говорить. Уговаривать.

— Тогда идём, — Григорий допил самогон. — Времени мало.

Первый, к кому мы пошли, был старый вояка по имени Тарас. Он держал оружейную лавку на окраине, торговал мечами и топорами. В прошлом — десятник в королевской армии, потерял руку под Каменным Бродом, теперь воевал только языком. Но опыт у него был, и связей.

— Тарас, — начал я, когда мы зашли в лавку. — Дело есть.

— Свет, — узнал он. — Слышал, ты в академию поступил. Молодец. А это кто? — кивнул на Григория.

— Охотник. Надо зачистить одно место. Некромант объявился, людей ворует, пытает. Нам нужна помощь.

Тарас присвистнул.

— Некромант? Это серьёзно. А почему не инквизиция?

— Не можем, — коротко ответил я. — Сами справимся.

Он посмотрел на свою деревянную культю.

— Я бы помог, парень, но сам видишь — калека. В бою от меня толку мало. Могу дать оружие со скидкой и пару советов. Но в деле — уволь.

— Спасибо и на том, — кивнул я.

Мы взяли пару метательных ножей и пошли дальше.

Вторым была ведьма. Не настоящая, конечно, но знахарка и травница, которую все в округе боялись и уважали. Звали её Меланья. Жила в лесу, в избушке, лечила травами и заговорами. Говорили, что знается с нечистой силой, но я знал: просто умеет то, чего не умеют другие.

— Меланья, — позвал я, постучав в дверь.

— Кто там? — раздался скрипучий голос.

— Свет. Помнишь, я у тебя травы покупал?

Дверь приоткрылась. Старуха с лицом, похожим на печёное яблоко, вгляделась в меня.

— А, студент. Заходи. Чего надо?

Мы вошли. В избе пахло сушёными грибами и полынью. Я кратко рассказал.

— Некромант, значит, — покачала головой Меланья. — Страшное дело. Такие, как он, всю округу отравят. Чем я могу помочь?

— Нам нужно что-то, что может его ослабить. Или защитить нас от его магии.

Она подумала.

— Есть одно средство. Корень живокости, смешанный с кровью чёрного петуха и пеплом осины. Если натереть им оружие, оно будет ранить даже нежить. А если выпить отвар — некоторое время не поддашься проклятиям. Но готовить надо три дня.

— Три дня у нас есть? — спросил Григорий.

— Должны быть, — ответил я. — Готовь, Меланья. Сколько возьмёшь?

— Пять золотых. И ещё пять за риск.

Я отсчитал десять. Она спрятала монеты.

— Приходите через три дня. И будьте осторожны. Такой враг не прощает ошибок.

Третий был вор. Настоящий вор, из гильдии. Звали его Шустрик, хотя настоящее имя давно забыто. Молодой, лет двадцати, вертлявый, с острым носом и быстрыми глазами. Он работал на воровском рынке, скупал краденое, но иногда брал заказы на «сложные проникновения».

Я нашёл его в притоне, где играли в кости.

— Шустрик, — позвал я. — Дело есть.

Он обернулся, узнал.

— Свет? Ты чего здесь? В академию поступил, а по притонам шастаешь?

— Нужна помощь.

Мы отошли в угол. Я рассказал.

— Некромант? — Шустрик побледнел. — Ты с дуба рухнул? Я с такой нечистью не связываюсь.

— Хорошо заплачу.

— Сколько?

— Двадцать золотых.

Он задумался. Двадцать золотых — целое состояние для вора.

— А что делать надо?

— Провести нас в его логово. Ты знаешь ходы, подкопы, тайные двери. Откроешь замки, если понадобится. В бой можешь не лезть.

— Только провести?

— Только провести.

Он почесал затылок.

— Ладно. Но если запахнет жареным — я сваливаю. Договорились?

— Договорились.

Я дал ему пять золотых задатка.

Четвёртый был монах. Расстрига, изгнанный из монастыря за вольнодумство, но сохранивший веру и знание обрядов. Звали его отец Никодим (тёзка попа, но другой). Жил при церкви на окраине, помогал бедным, ночевал в сторожке. Я знал, что он умеет изгонять нечисть и его молитвы иногда работают — не магия, а вера.

— Отец Никодим, — обратился я, найдя его за чтением псалтыри. — Нужна ваша помощь.

Он поднял глаза. Худой, седой, с глубокими морщинами, но взгляд ясный, пронзительный.

— Свет? Что случилось?

Я рассказал. Он выслушал, не перебивая.

— Некромант, — сказал он тихо. — Мерзость перед Господом. Вы хотите его убить?

— Или остановить. Он мучает людей, пытает, убивает.

Никодим встал, прошёлся по комнате.

— Я не убийца. Но если надо защитить невинных — я пойду. Смогу читать молитвы, освящать оружие. Может, Господь даст мне силу.

— Спасибо, отец.

— Не благодари. Это мой долг. Когда выступаем?

— Через три дня. Ночью.

— Приду.

Мы вышли от Никодима уже затемно. Григорий посмотрел на меня.

— Трое. Плюс мы двое — пятеро. Должно хватить.

— Должно, — ответил я. — Надо только пережить эти три дня.

— Ты где остановишься?

— У себя. Не думаю, что он найдёт меня быстро.

— Надейся, — усмехнулся Григорий. — Я буду в «Тихой пристани». Если что — дай знать.

Мы разошлись. Я шёл по пустынным улицам и думал о том, что заварил кашу. Некромант, сильнее меня, с армией мёртвых слуг. И мы, кучка наёмников, вора, старухи и расстриги.

Но выбора не было. Он сам пришёл в мой город. Он угрожал моей жизни. Значит, он должен умереть.

Глава 40. Пепел и слово

Три дня пролетели как одно мгновение. Мы встретились у склада в полночь. Луна спряталась за тучи, и только редкие фонари освещали грязные переулки порта. В руках у каждого было оружие, обработанное зельем Меланьи. От нас самих пахло полынью и кровью чёрного петуха — защитный отвар делал своё дело, притупляя магическое чутьё.

Шустрик нервничал. Он то и дело оглядывался, крутил в руках отмычки, облизывал губы.

— Не нравится мне это, — шептал он. — Место гиблое. И тишина какая-то... мёртвая.

— Так и есть, мёртвая, — усмехнулся Григорий, проверяя арбалет. — Тут трупов больше, чем живых.

— Ты меня успокаиваешь или пугаешь? — огрызнулся вор.

— Правду говорю. Чтобы ты знал, куда идёшь.

Отец Никодим молчал, перебирая чётки. Губы его шевелились в беззвучной молитве. На груди у него висел большой серебряный крест, а в руках он сжимал короткий меч, который я ему дал.

Я стоял чуть в стороне, вглядываясь в темноту. Сила Креона чувствовалась даже сквозь отвар — тяжёлая, липкая, как паутина. Где-то там, внизу, он ждал. Или не ждал. Может, уже знал, что мы здесь.

— Пора, — сказал я.

Мы вошли.

Внутри склада ничего не изменилось. Всё те же ящики, та же вонь. Но магия висела в воздухе такой густой, что её можно было резать ножом. Отец Никодим перекрестился и начал читать псалом тихо, почти про себя.

— Сюда, — Шустрик указал на стену с иллюзией. Он провёл рукой, и проход открылся. — Лестница вниз. Там... там очень плохо пахнет.

— Ты оставайся здесь, — сказал я. — Если кто пойдёт — свистни.

— Ладно, — кивнул он, но в глазах его читался страх.

Мы спустились.

Подвал встретил нас тем же кошмаром. Части тел, банки, стоны. Отец Никодим побледнел, но не остановился. Григорий выругался сквозь зубы и взвёл арбалет.

— Живые есть? — спросил он.

— Не все, — ответил я, глядя на безрукие фигуры в углах. Они не обращали на нас внимания — сидели, раскачивались, мычали. Безнадёжные.

— Креон! — крикнул я. — Выходи!

Тишина. Потом смех. Тот самый, многоголосый, костяной.

— Пришёл с друзьями, — из темноты вышел он. Броня его переливалась в свете факелов, черепа горели глазами. — Думаешь, это поможет?

— Поможет, — Григорий выстрелил.

Болт вонзился в грудь Креона. Тот даже не покачнулся. Броня сомкнулась вокруг болта, вытолкнула его наружу. Черепа захохотали.

— Обычное оружие меня не возьмёт, — усмехнулся он. — Я же говорил.

Отец Никодим шагнул вперёд, подняв крест.

— Изыди, нечисть! — голос его звенел. — Именем Господа нашего, приказываю тебе!

Крест вспыхнул слабым светом. Креон отшатнулся, броня зашипела, черепа заверещали.

— Что это? — прошипел он. — Святость? Здесь?

— Здесь, — ответил я и рубанул мечом, смазанным зельем.

Лезвие вошло в броню, как в масло. Креон закричал — впервые по-настоящему, человеческим голосом. Чёрная кровь брызнула на пол.

— Бейте его! — крикнул я.

Мы навалились втроём. Григорий бил ножом, я мечом, отец Никодим жёг крестом. Броня трещала, черепа лопались, из них вытекала какая-то слизь. Креон отбивался, призывал мертвецов, но зелье Меланьи защищало нас — слуги не могли нас коснуться, их руки проходили сквозь, не причиняя вреда.

— Не может быть! — орал Креон. — Вы не можете!

Вдруг сзади раздался крик. Шустрик. Мы обернулись — его тащили двое мертвецов. Он отбивался, но силы были неравны.

— Помогите! — заорал он.

Григорий рванул к нему, но было поздно. Один из мертвецов вонзил ему нож в спину. Шустрик захрипел, обмяк. Вор умер.

— Сука! — заорал Григорий и изрубил мертвецов в куски.

Креон, пользуясь моментом, попытался сбежать. Я догнал его, рубанул по ногам. Он упал, броня разваливалась на куски. Черепа на ней гасли один за другим.

— Не убивай, — прохрипел он. — Я научу тебя... всему... ты даже не представляешь, что я знаю...

— Не надо, — ответил я и вонзил меч ему в горло.

Он захрипел, подёргался и затих. Броня рассыпалась в прах. Черепа покатились по полу, тусклые, мёртвые.

Мы стояли над ним, тяжело дыша. Отец Никодим перекрестился и прочитал молитву. Григорий вытер нож и посмотрел на тело Шустрика.

— Жалко парня, — сказал он. — Зря погиб.

— Зря, — согласился я. — Надо уходить. Поджигай.

Мы облили подвал маслом из найденных бочек. Григорий поднёс факел. Огонь взметнулся, жадно пожирая дерево, тряпки, тела. Живые в углах даже не шевелились — они уже не были живыми. Только оболочки.

— Выходим, — скомандовал я.

Наверху, у склада, мы оглянулись. Пламя уже вырывалось наружу. Скоро сбежится народ, но нам будет всё равно.

— Прощай, Креон, — сказал я.

Мы пошли прочь. Григорий молчал, отец Никодим шептал молитвы. А я сжимал под курткой то, что успел схватить, пока они не видели.

Дневник. Креон вёл записи. Все свои исследования, все открытия, все ошибки. Там было то, чего не было ни в одной книге академии. Настоящая, живая некромантия, без цензуры и запретов.

Я не знал, зачем взял его. Наверное, чтобы понять. Чтобы стать сильнее. Чтобы никогда больше не попадать в клетку.

Мы шли в ночь, и за спиной полыхало зарево пожара. Город просыпался, где-то завыли колокола, закричали люди.

А я думал о том, что сегодня умер не только Креон. Сегодня умерла ещё одна часть меня. Та, которая ещё верила, что можно оставаться чистым в этом мире.

В трактире мы расстались с отцом Никодимом. Он благословил нас и ушёл в свою церковь — молиться за упокой душ убитых. Григорий получил свои деньги и молча кивнул на прощание.

— Если будут ещё дела — зови, — сказал он. — Но лучше без таких, как этот.

— Постараюсь, — ответил я.

Я вернулся в свою комнату, запер дверь и при свете свечи раскрыл дневник. Страницы были исписаны мелким, убористым почерком. Схемы, формулы, заметки на полях. Имена тех, кто стал жертвами. Их последние слова, их страхи, их боль.

Креон был безумен. Но он был гениален. И теперь его знания принадлежали мне.

Я закрыл дневник и спрятал его под половицу. Завтра начнётся новый день. Академия, лекции, друзья. Но кое-что изменилось.

Глава 41. Возвращение

Каникулы кончились. Белозёрск встретил меня привычным шумом и суетой, но в воздухе уже чувствовалось дыхание осени — листья желтели, небо хмурилось, ветер гнал по улицам бумажный мусор. Я шёл в академию, и внутри было странное чувство: словно я возвращался домой. Хотя дома у меня не было.

В коридорах уже толпились студенты. Кто-то обнимался после разлуки, кто-то громко делился впечатлениями, кто-то тащил тяжёлые сумки с книгами. Я пробирался сквозь эту толпу, и вдруг меня схватили за руку.

— Свет! — заорал Остап, повиснув на мне. — Ты жив! А мы уж думали, ты тут без нас с голоду помер!

Сзади маячили Жердяй и Тишка. Жердяй, как всегда, был тощий и длинный, а Тишка... Тишка заметно округлился.

— Вы чего, сговорились? — улыбнулся я, высвобождаясь из объятий.

— А ты как думал? — Остап сиял. — Мы же теперь одна банда! Пошли в столовую, расскажем всё!

В столовой было шумно и людно. Мы заняли стол в углу, и Остап начал разливать чай, параллельно тараторя:

— Ты не представляешь, что я привёз! Отец дал целый мешок сала! Настоящего, домашнего, с чесночком! И пирожков с капустой! Мать напекла, говорит, чтобы друзей угощал. Так что теперь мы обеспечены на месяц вперёд!

— А я грибов привёз, — вставил Жердяй. — Целую корзину сушёных. Бабушка собирала. И ещё варенья из морошки — это вообще редкость.

— Грибы — это хорошо, — одобрил Тишка, жуя пирожок (откуда он его взял — загадка). — А у меня — мёд. Три банки. Дядя пасечник, представляете? Мы с ним чуть не переругались, когда он меня учил рамки ставить. Я все руки искусал пчёлами, но зато теперь мёд свой.

— А ты, Свет? — спросил Остап. — Чем занимался?

Я замялся. Рассказывать про охоту на некроманта, про плен, про смерть вора? Нет.

— Да так, — ответил я уклончиво. — В библиотеке сидел. Немного по городу бродил. Дела.

— Ну ты книжный червь! — засмеялся Жердяй. — Мы тут отдыхаем, а он учится!

— А я в деревне с белкой подружилась! — раздался звонкий голос.

Мы обернулись. Милана стояла у стола, сияя улыбкой. На плече у неё сидел рыжий зверёк с пушистым хвостом и подозрительно косился на Тишкин пирожок.

— Это что? — выпучил глаза Остап.

— Белка! — гордо объявила Милана. — Я её нашла в лесу, она была раненая. Вылечила, приручила. Её Пушистик зовут. Правда, он замечательный?

Белка — Пушистик — спрыгнула с плеча, перебежала по столу и цапнула пирожок прямо из рук Тишки. Тот охнул, но зверёк уже сидел под потолком на люстре и деловито грыз добычу.

— Милана! — завопил Тишка. — Твоя белка — воровка!

— Она просто голодная, — ничуть не смутилась Милана. — Пушистик, нельзя брать чужое! Хотя пирожок и правда вкусный, да?

— Ты её кормила? — спросил Жердяй.

— Конечно! Но она всё равно хулиганит. Зато какая красивая!

Мы засмеялись. Белка на люстре доела пирожок и принялась вылизывать лапки.

— Ладно, — сказал Остап. — Садись, Милана, рассказывай, как съездила.

Она присела на краешек скамьи и начала щебетать про свои каникулы: как собирала грибы, как чуть не утонула в болоте, как лечила ежа, как к ним в деревню приезжал бродячий цирк. Мы слушали, смеялись, подкалывали. И на душе становилось тепло.

Я смотрел на них — живых, шумных, настоящих — и чувствовал, как тьма внутри отступает. Хотя бы на время.

Первый учебный день начался с построения во дворе. Ректор академии, седовласый маг по имени Вельямин Степанович, вышел на крыльцо и поднял руку, призывая к тишине.

— Дорогие студенты! — начал он зычным голосом. — Поздравляю вас с началом нового семестра. Надеюсь, вы хорошо отдохнули и готовы к новым свершениям.

Толпа одобрительно загудела.

— Но прежде чем мы приступим к занятиям, я должен объявить важную новость. Через месяц в академии состоится ежегодный Турнир Стихий. Соревнование между студентами на звание сильнейшего мага года.

В толпе пронёсся взволнованный шёпот.

— Участвовать могут все, независимо от курса и факультета. Победитель получит не только почёт и славу, но и ценный приз — магический артефакт из хранилища академии и годовой запас редких ингредиентов для алхимии. Кроме того, лучшие будут рекомендованы для прохождения практики в королевской страже и других элитных учреждениях.

— Ого! — выдохнул Остап. — Это круто!

— Турнир будет проходить в три этапа, — продолжал ректор. — Первый — отборочные испытания на знание теории. Второй — практическая магия. Третий — поединки. Правила и условия можете узнать у своих кураторов. Запись на участие открыта до конца недели.

Он закончил речь, и толпа загудела, обсуждая новость.

— Вы будете участвовать? — спросила Милана, поворачиваясь к нам. Белка на её плече согласно кивнула.

— Я? — удивился Остап. — Да я ж не маг. У меня и дара-то нет.

— А теория? — возразил Жердяй. — Первый этап — теоретический. Там любой может отличиться.

— Ага, и вылететь сразу же, — хмыкнул Тишка. — Я, наверное, не буду. Мне и так хорошо.

— А ты, Свет? — Милана посмотрела на меня.

Я задумался. Турнир — это возможность показать себя, завести полезные знакомства. Но и риск — слишком ярко светиться. С другой стороны, если я буду прятаться всю жизнь...

— Наверное, попробую, — ответил я. — Посмотрим, на что способен.

— О, тогда я тоже! — воскликнул Остап. — Вместе веселее!

— И я, — неожиданно сказал Жердяй. — Вдруг повезёт?

— Ну вы даёте, — покачал головой Тишка. — Ладно, может, и я запишусь, но только из-за приза — ингредиенты для алхимии мне бы пригодились.

Милана захлопала в ладоши, спугнув белку.

— Вот здорово! Мы все вместе! Пушистик, ты тоже будешь болеть за нас?

Белка, сидевшая на люстре, что-то проворчала и отвернулась.

— Кажется, она не одобряет, — заметил Остап.

Мы засмеялись. Впереди был новый семестр, полный надежд, страхов и неизвестности. Турнир обещал быть интересным.

А пока — лекции, семинары, алхимия и фехтование. Обычная студенческая жизнь. Которая, как я начинал понимать, может быть не менее захватывающей, чем охота на некромантов.

Прозвенел колокол. Мы разошлись по аудиториям. Первый учебный день начался.

Глава 42. Искры

Турнир Стихий гремел в коридорах академии, как набат. Все только о нём и говорили. Старшекурсники хвастались прошлыми победами, первокурсники с ужасом листали учебники, а преподаватели многозначительно улыбались, предвкушая зрелище.

Я сидел в библиотеке, уткнувшись в книгу «Основы пиромантии для начинающих». Рядом лежали ещё три тома: «Теория возгорания», «Практикум управления пламенем» и «Безопасность при работе с огнём». За окном смеркалось, а я не прочёл и трети.

Проблема была проста и ужасна. Я — некромант. Магия душ — моя стихия, моя сила, моё проклятие. Но использовать её на турнире нельзя. Любой мало-мальски опытный маг сразу распознает запретную школу. А инквизиторы, которые наверняка будут среди зрителей, быстро сопоставят факты.

Значит, надо учиться другому. За месяц. С нуля.

— Свет, ты тут? — Остап влетел в библиотеку, запыхавшийся, с растрёпанными волосами. — Я тебя обыскался! Пошли в лабораторию, Эразм Викентьевич обещал показать фокусы с огнём!

— Я читаю, — буркнул я.

— Читать будешь потом! Там практика! Пошли!

Он схватил меня за руку и потащил. Я не сопротивлялся. Может, это знак.

В лаборатории собралось человек десять — в основном первокурсники, жаждущие зрелищ. Эразм Викентьевич стоял у стола, заваленного склянками, и довольно потирал руки.

— Итак, молодые люди, — начал он, — сегодня я покажу вам несколько простейших заклинаний огненной школы. Не для того, чтобы вы сразу научились — на это уходят годы, — а чтобы вы поняли, как это работает в принципе.

Он поднял руку, сосредоточился, и на кончиках его пальцев вспыхнул маленький огонёк. Синеватый, дрожащий, но настоящий.

— Это базовое заклинание «Искра». Требует минимум энергии, максимум концентрации. Суть в том, чтобы представить огонь внутри себя, а потом вытолкнуть его наружу. Кто хочет попробовать?

Желающих не нашлось. Огонь — штука опасная, а первокурсники были осторожны.

— Давайте я, — сказал я.

Эразм Викентьевич удивился, но кивнул. Я подошёл к столу, поднял руку. Внутри — пустота. Я никогда не работал со стихиями. Только со смертью.

— Закройте глаза, — посоветовал преподаватель. — Представьте огонь. Маленький, тёплый, живой. Он у вас в груди, в руке, в кончиках пальцев.

Я закрыл глаза. Представил. Ничего.

— Попробуйте разозлиться, — шепнул Остап. — Ты же умеешь.

Я попробовал. Вспомнил Креона, его подвал, его броню. Гнев вскипел внутри, но вместо огня из пальцев вырвалось нечто иное — тёмная, холодная струя. Проклятие. Я вовремя отдёрнул руку.

— Осторожнее! — воскликнул Эразм Викентьевич, отшатываясь. — Что это было?

— Ничего, — сказал я, стараясь говорить ровно. — Просто не получается.

— Ничего страшного, — успокоил он. — С первого раза редко у кого выходит. Тренируйтесь. Главное — не злитесь слишком сильно. Магия огня любит спокойствие и уверенность, а не ярость.

Я кивнул, но про себя отметил: злость даёт не огонь, а тьму. Значит, надо искать другой подход.

Следующие две недели я тренировался как одержимый. Каждую свободную минуту — в пустующих аудиториях, в лесу за городом, даже ночью в своей комнате (соседи жаловались на запах гари). Друзья сначала подбадривали, потом начали беспокоиться.

— Свет, ты себя в гроб вгонишь, — говорил Остап, глядя, как я тупо пялюсь на свечу, пытаясь зажечь её силой мысли. — Отдохни, поешь, вон Тишка пирожками угощает.

— Потом, — отмахивался я.

— У него глаза красные, — шепталась Милана с Жердяем. — Он спит вообще?

— Не знаю, — вздыхал Жердяй. — Но если так пойдёт, он на турнир выйдет в состоянии овоща.

Я слышал их, но не останавливался. Потому что огонь не поддавался.

Я перечитал все книги, какие нашёл. Перепробовал все методики. Представлял огонь внутри — не получалось. Пытался разозлиться — вырывалась тьма. Пытался успокоиться — засыпал.

— Свет, — однажды ко мне подошёл профессор Ставрогин после лекции. — Я вижу, вы бьётесь над огненной школой. Позвольте совет?

— Конечно, — удивился я.

— Огонь — это не только разрушение. Это жизнь. Тепло очага, свет в темноте, страсть. Попробуйте представить не пламя, а что-то тёплое, родное. То, что вас грело в детстве.

Я задумался. Детство... Мельница. Лампа Игната. Та, что горела каждую ночь, ожидая сына. Я вспомнил этот свет — жёлтый, тёплый, живой.

В тот вечер я зажёг свечу. С первого раза.

Огонёк был крошечный, дрожащий, но мой. Я смотрел на него, и внутри что-то оттаивало. Лампа Игната... она всё ещё горела. Во мне.

К концу третьей недели я научился зажигать не только свечи, но и небольшие костры. Правда, на это уходило много сил, и после каждого упражнения я чувствовал себя выжатым как лимон. Но прогресс был.

Остап, который тоже готовился к турниру (по теории), подбадривал:

— Свет, ты молодец! Ещё немного — и ты сможешь поджечь врага на арене!

— Сначала надо не сгореть самому, — отвечал я.

— Это детали.

Жердяй ходил с учебником по истории магии и бормотал даты под нос. Тишка... Тишка как-то незаметно для всех выучил несколько полезных заклинаний и теперь гордо демонстрировал нам ледяные шарики.

— Это чтобы охлаждать пирожки, — объяснял он. — А если надо — и врага можно.

Милана приносила нам настойки из своей лаборатории, которые обещали прибавить сил и ясности ума. Белка Пушистик воровала эти настойки и потом носилась по коридорам как угорелая, что всех очень веселило.

А я тренировался. Каждый день, каждый час. И постепенно огонь начинал слушаться.

За неделю до турнира я решился на эксперимент. Вышел в лес, набрал хвороста, сложил костёр. Сосредоточился. Вспомнил лампу, тепло мельницы, руки Агафьи, когда она гладила меня по голове.

Огонь вспыхнул мгновенно. И не погас.

Я смотрел на пламя и улыбался. Впервые за долгое время — искренне, по-настоящему.

— Получилось, — сказал я вслух. — Спасибо, Игнат.

Ветка в костре треснула, выбросив сноп искр в ночное небо. Мне показалось, или это был ответ?

В академию я вернулся поздно. Остап уже спал, Жердяй бормотал во сне исторические даты, Тишка мирно похрапывал, обняв подушку. А на моём столе лежала записка от Миланы:

«Свет, завтра последний день регистрации на турнир. Я записала тебя, Остапа, Жердяя и себя. Тишка тоже обещал. Не подведи! Твоя любимая белка (шучу) Милана».

Я усмехнулся и лёг спать. Впервые за месяц — спокойно.

Завтра будет новый день. А послезавтра — турнир.

Посмотрим, чего стоит мой огонь против чужой магии.

Глава 43. Пламя, которое гаснет

Турнир Стихий гремел на всю академию. В главном зале, где обычно проходили торжественные собрания, установили арену — круглый помост, огороженный защитным барьером. Вокруг ярусами поднимались скамьи для зрителей. Здесь были все: студенты, преподаватели, городские чиновники, даже несколько важных гостей в дорогих одеждах.

Я стоял в коридоре среди других участников и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Вокруг шумели, смеялись, нервничали. Кто-то повторял заклинания, кто-то проверял амулеты, кто-то просто трясся от страха.

— Свет! — Остап подлетел ко мне, сияя. — Ты видел, сколько народу? Тут, наверное, человек двести!

— Больше, — ответил я, глядя на толпу.

— А я первый этап прошёл! — похвастался он. — По теории! Представляешь? Я ответил на все вопросы про историю магии! Ставрогин даже похвалил!

— Молодец, — искренне сказал я. — А дальше?

— А дальше практика. Тут я, наверное, вылечу. Но уже не обидно. Главное — не опозориться.

Жердяй тоже прошёл теорию, но выглядел зелёным от волнения. Тишка — прошёл, и теперь жевал пирожок, успокаивая нервы. Милана сидела на скамье с белкой на плече и махала нам рукой.

— Давай, Свет! — крикнула она. — Мы в тебя верим!

Я кивнул. Верить — хорошо. Но вера не заменит умения.

Первый этап — теория — прошёл для меня легко. Вопросы по истории магии, по классификации стихий, по этике использования сил — всё это я знал. Даже слишком хорошо. Я получил высший балл и вышел в следующий круг.

Второй этап — практическая магия. Здесь надо было показать владение стихией. Мы выходили по очереди, и каждый демонстрировал то, что умел. Огненные шары, ледяные стрелы, воздушные вихри — старшекурсники творили чудеса. Первокурсники в основном позорились: у кого-то искра не зажглась, у кого-то вода полилась не туда.

Когда подошла моя очередь, я вышел на помост и встал перед комиссией. Ректор, профессора, приглашённые маги — все смотрели на меня.

— Студент Свет, — объявил распорядитель. — Школа огня. Прошу продемонстрировать заклинание.

Я закрыл глаза. Вспомнил лампу Игната. Тепло. Свет. Жизнь.

Огонь вспыхнул на ладони — яркий, жёлтый, живой. Я подкинул его, заставил кружиться вокруг руки, потом разделил на несколько маленьких огоньков. Они плясали в воздухе, как светлячки.

В зале зааплодировали. Кто-то свистнул. Я открыл глаза и поймал взгляд профессора Звенигоры — она удивлённо подняла бровь. Ещё месяц назад я не умел ничего.

— Достаточно, — сказал ректор. — Проходите.

Я вышел с помоста, и Остап налетел на меня с объятиями.

— Ты видел? Ты видел? Это было круто! Откуда ты научился?

— Тренировался, — ответил я.

Третий этап — поединки. Жеребьёвка определила мне в соперники студента четвёртого курса по имени Ратибор. Я слышал о нём — он был известен как сильный пиромант, фаворит турнира. Высокий, широкоплечий, с рыжей бородой и уверенной улыбкой. В прошлом году он занял второе место.

— Ну, малыш, — усмехнулся он, когда мы встретились перед боем. — Долго не продержишься. Но я постараюсь не сильно обжечь.

Я промолчал. Слова тут не помогут.

Мы вышли на арену. Защитный барьер вспыхнул, отделяя нас от зрителей. Распорядитель поднял руку.

— Начали!

Ратибор не стал мешкать. Он выбросил руку вперёд, и огненный шар размером с мою голову полетел в меня. Я едва успел уйти в сторону — жар обжёг щёку.

— Быстро, — похвалил он. — А так?

Следом летели ещё два шара. Я уклонялся, ставил щиты (те самые, которым научился на фехтовании, только магические), но силы были неравны. Ратибор атаковал непрерывно, заставляя меня только защищаться.

— Ты так и будешь бегать? — крикнул он. — Покажи, на что способен!

Я собрался. Вспомнил лампу, тепло, свет. Ударил.

Огненная струя вырвалась из моих рук — слабая, жидкая, но настоящая. Ратибор легко отбил её и рассмеялся.

— Это всё? Ну, тогда держи!

Он сложил руки, и перед ним возник огромный огненный шар — втрое больше предыдущих. Я понял: это конец. Шар полетел в меня, и я даже не пытался уклониться — понял, что не успею.

Удар. Жар. Боль.

Защитный барьер смягчил удар, но меня всё равно отбросило к краю арены. Я упал, чувствуя, как горит одежда, как плавится кожа на руках.

— Хватит! — крикнул распорядитель. — Поединок окончен! Победитель — Ратибор!

Зал взорвался аплодисментами. Кто-то кричал, кто-то свистел. А я лежал на холодном камне, глядя в потолок, и думал о том, что проиграл. Закономерно, честно, но обидно.

Ко мне подбежали Остап и Милана. Белка прыгала вокруг, тревожно стрекоча.

— Свет! Ты как? — Остап помог мне сесть.

— Жив, — ответил я, рассматривая обожжённые руки.

— Надо в лазарет, — сказала Милана. — Это серьёзно.

— Ничего, — я поднялся, пошатываясь. — Бывало и хуже.

Я посмотрел на арену. Ратибор стоял в центре, подняв руки, принимая овации. Он даже не запыхался. Для него этот бой был разминкой.

А я... я понял, как далёк ещё от настоящих магов. Огонь, который я зажигал с таким трудом, для них — детская забава. И чтобы сравняться, нужны годы.

Или другая сила. Та, что я прячу.

Я отогнал эту мысль. Не сейчас. Потом.

В лазарете мне перевязали руки, смазали ожоги целебной мазью. Пришёл Жердяй, принёс пирожок от Тишки (тот сам не мог — плакал от переживаний за меня). Пришёл и Тишка, красный, с опухшими глазами.

— Свет, прости, — бормотал он. — Я так за тебя боялся...

— Глупый, — сказал я. — Я жив. Это главное.

— Ты был крут, — серьёзно заявил Остап. — Месяц тренировок — и против четвёртого курса! Это чего-то стоит.

— Месяц, — повторил я. — Маловато.

— Ничего, — улыбнулась Милана, поправляя повязку. — В следующем году покажешь им всем.

Я посмотрел на свои обожжённые руки. Может, и покажу. Только уже другой магией.

Глава 44. Искушение знанием

Руки мои ещё горели огнём, когда я вернулся в свою комнату. Ожоги пульсировали болью, напоминая о позорном поражении. Весь турнир, все надежды — и что? Я проиграл в первом же бою, даже не сумев нанести достойного удара. Ратибор смеялся. Зрители аплодировали ему. А я лежал на камнях, как побитая собака.

Остап с Миланой хотели остаться, утешать, но я отправил их прочь. Сказал, что хочу побыть один. Они ушли, оставив меня с моими мыслями и с одной маленькой, но очень тяжёлой вещью.

Дневник Креона.

Я достал его из-под половицы, где спрятал после того пожара. Кожаный переплёт, обгоревший по краям, страницы, исписанные мелким, почти бисерным почерком. Я открыл наугад и начал читать.

Первые записи были бессвязными, почти бредовыми. Креон описывал свои опыты на животных, на трупах, на живых. Он искал, экспериментировал, ошибался. Но чем дальше, тем чётче становились его мысли, тем страшнее открытия.

«Душа — это не просто эфемерная сущность, уходящая в иной мир. Это сила. Чистая, концентрированная энергия, которая может быть использована. Но одну душу мало. Одна душа — это свеча. Десять душ — это факел. Сто — это пожар, сжигающий всё на своём пути».

Я перевернул страницу. Дальше шли схемы, формулы, расчёты. Креон пытался соединять души, вливать их в мёртвые тела, создавать не просто слуг, а нечто большее. Он писал о прорывах и о катастрофах.

«Сегодня соединил две души в теле крысы. Результат превзошёл ожидания: крыса стала втрое быстрее, сильнее, агрессивнее. Но через час она взорвалась, разбрызгав гниль по всей лаборатории. Души не хотели жить вместе. Они дрались. Надо искать способ их успокоить».

И дальше:

«Три души. Результат — семикратное увеличение силы. Но носитель сошёл с ума через минуту. Он пытался убить сам себя, разорвать на части. Пришлось уничтожить».

«Пять душ. Носитель продержался десять минут. Его сила была чудовищна — он крушил каменные стены голыми руками. Но потом его тело начало распадаться. Души пожирали друг друга, а вместе с ними и плоть».

«Десять душ. Это был предел. Носитель прожил целый час. Он был неуязвим, быстр, как ветер, силён, как демон. Я назвал его Абсолютом. Но когда он умер, его смерть была так страшна, что я три дня не мог работать. Он кричал. Все десять душ кричали внутри него, пока он не превратился в горсть пепла».

Я отложил дневник, чувствуя, как по спине бежит холод. Креон был безумен. Но он был прав — сила растёт кратно с каждой новой душой. Десять душ — и ты почти бог. Но цена... цена — безумие, распад, смерть.

Я перелистнул дальше. Следующий раздел был о живой броне.

«Мясо и кость могут быть не только мёртвыми. Они могут жить, если вдохнуть в них душу. Не целую — достаточно осколка. Я экспериментировал с фрагментами душ, вшивая их в доспехи. Результат поразил даже меня. Броня оживает. Она защищает сама себя, двигается, атакует. Черепа на плечах — это не украшение. В каждом — осколок души, который видит, слышит, ненавидит. Моя броня — это я, но умноженный на десять».

Я вспомнил ту ночь в подвале. Костяной доспех, черепа с горящими глазами, руки, двигающиеся хаотично. Это было жутко. Но это было эффективно. Мои мечи не брали его, мои слуги падали, а он смеялся.

«Для создания брони нужны свежие трупы. Лучше всего — насильственная смерть, тогда душа злая, цепкая, легко дробится на осколки. Я использую тех, кто умер с ненавистью в сердце. Их осколки лучше всего служат».

Я закрыл дневник. Руки дрожали. Передо мной лежала сила, о которой я даже не мечтал. Живая броня, неуязвимость, мощь. И слияние душ — возможность создавать слуг, в десятки раз сильнее обычных.

Но цена... трупы. Человеческие трупы. И души, обречённые на вечные муки в осколках.

Я вспомнил Ратибора, его снисходительную улыбку, его огненные шары. Вспомнил, как лежал на арене, сгорая от стыда и боли. Если бы у меня была такая броня... если бы я мог создать хотя бы одного слугу из десяти душ...

Нет.

Я встал, подошёл к окну. Ночь была тёмной, безлунной. Где-то в городе горели фонари, люди жили своей жизнью, не зная, какая тьма таится в моей комнате.

Я смотрел на своё отражение в стекле. Обожжённые руки, усталые глаза. И внутри — борьба. Между тем, кем я был, и тем, кем мог стать.

Дневник лежал на столе, притягивая взгляд. Я знал, что открою его снова. Что буду читать, изучать, пробовать. Не сегодня, не завтра. Но когда-нибудь.

Потому что сила нужна. Потому что без неё я никто. Потому что мир жесток, и выживают только сильные.

Я закрыл глаза. Передо мной стояла лампа Игната. Тёплая, живая, родная. А рядом — черепа из дневника Креона, с горящими глазами, хохочущие, зовущие.

— Прости, отец, — прошептал я. — Я не знаю, смогу ли устоять.

Ответа не было. Только ветер стучал в окно, да где-то вдалеке выла собака. Или не собака.

Я лёг на кровать, укрылся одеялом и долго смотрел в потолок, прежде чем сон сморил меня.

А дневник остался лежать на столе. Открытый на странице о слиянии душ. Ждущий.

Глава 45. Жатва

Банда называлась «Лесные». Почему — никто точно не знал, но поговаривали, что первые их атаманы прятались в лесах за городом, откуда и совершали налёты. Теперь они обосновались в Белозёрске, держали в кулаке весь теневой рынок. Торговцы платили дань, ремесленники отстёгивали процент, проститутки отдавали половину заработка, игорные дома делились выручкой, а воры — добычей. Кто не платил — тех находили в канавах с перерезанным горлом.

Стража получала от «Лесных» регулярные взятки и закрывала глаза на всё. Даже на убийства. В городе об этом знали, но молчали — себе дороже.

Мне нужны были души. Души людей, о которых никто не будет плакать. Преступников, убийц, насильников. Тех, кто заслужил смерть, но почему-то всё ещё ходил по земле.

Я сидел в портовом кабаке «Волна» и цедил дешёвое пиво. За соседним столиком местный пьянчуга, которого я угощал уже третьей кружкой, размяк и стал разговорчивым.

— Лесные, говоришь? — он икнул. — А кому они нужны, эти Лесные? Я тебе так скажу: сам туда не суйся. Себе дороже.

— Мне не вступать, — ответил я, подливая ему. — Просто интересно, где они обитают. Чтобы обходить стороной.

— Ну, это другое дело, — он оглянулся, понизил голос. — Вон, видишь двоих у стойки?

Я посмотрел. У бара стояли двое — крепкие, наглые, в кожаных куртках. Один чесал бороду, другой громко ржал над шуткой бармена. Бармен, старый, лысый, наливал им бесплатно и улыбался так, будто они его лучшие друзья.

— Это они, — кивнул пьянчуга. — Рядовые шестёрки. Пьют тут каждый вечер задарма. А база их — особняк купца Заболоцкого, что на Кривой улице. Купец год назад помер, а особняк они отжали. Теперь там их логово.

— Охрана есть?

— Два лба у ворот. А внутри — кто знает? Человек пятнадцать, наверное. Атаман у них — Мясник. Прозвали так за то, что любит людей ножичком резать. Не дай бог к нему попасть.

Я допил пиво, кинул монету на стол и вышел. Нужно было подготовиться.

Морг при больнице для бедных стоял на отшибе, заросший бурьяном. Охраны не было — кто пойдёт воровать трупы? Я проник внутрь без труда. В нос ударил запах формалина и разложения. На каменных столах лежали тела — нищие, бродяги, неопознанные. Те, кого некому хоронить.

Я выбрал двоих. Мужчины, лет по тридцать, крепкие, без видимых увечий. Один, судя по наколкам, бывший каторжник. Другой — просто босяк, умерший от голода. Я поднял их.

Связь установилась легко. Они открыли глаза — мёртвые, пустые, но послушные. Проблема была в одежде: на них не было ничего. Пришлось содрать тряпки с соседних трупов и кое-как облачить своих новых слуг. Выглядели они жутковато, но для ночного дела сойдут.

— За мной, — приказал я.

Мы вышли в ночь. Луна спряталась за тучи — удача. Особняк на Кривой улице чернел массивным силуэтом в конце переулка. У ворот скучали двое с дубинами.

— Сделайте тихо, — шепнул я слугам.

Они двинулись вперёд, бесшумно, как тени. Часовые заметили их слишком поздно. Первый даже не успел вскрикнуть — слуга схватил его за голову и свернул шею с сухим хрустом. Второй дёрнулся за ножом, но второй слуга уже вцепился ему в горло. Брызнула кровь, тело обмякло.

Я подошёл, оглядел убитых. Чисто. Тела затащили во двор, спрятали за кустами. Ворота остались открытыми.

Внутри особняка горел свет. Слышались голоса, смех, звон посуды. Кто-то играл на гуслях. Они не ждали гостей.

Я вошёл первым, слуги — за мной.

— Эй, вы кто? — удивился здоровяк, сидевший в прихожей за столом с кружкой пива.

Ответом был удар. Слуга проломил ему голову одним движением кулака. Шум привлёк внимание. Из зала высыпали люди.

— Тревога! — заорал кто-то.

Началось.

Я отправил слуг вперёд, а сам встал в дверях, наблюдая. Мёртвые не чувствуют боли, не знают страха. Они рубили и крушили всё, что двигалось. Бандиты пытались отбиваться ножами, дубинами, но их удары не причиняли вреда. Слуги просто шли вперёд, ломая кости, вырывая глотки.

Кровь заливала пол, брызгала на стены, на потолок. Крики смешивались с хрустом и бульканьем. Через пять минут всё было кончено.

Я насчитал тринадцать тел. Вместе с двумя у ворот — пятнадцать. В зале остался только один — высокий, жилистый, с окровавленным ножом в руке. Он пятился к стене, глядя на меня безумными глазами.

— Ты... ты кто? — прохрипел он. — Что тебе надо?

— Мясник? — спросил я.

Он кивнул.

— Мне нужны были вы. Все вы.

Я подошёл ближе. Он рванулся с ножом, но слуга перехватил его руку, сломал с хрустом. Мясник заорал, упал на колени.

— Не убивай! — закричал он. — Деньги! У меня деньги! Всё отдам! Золото, в подвале, целый сундук! Возьми и уходи!

Я усмехнулся.

— Деньги? Зачем мне деньги?

— Но ты же... ты за этим пришёл? — не понял он.

— Нет, — ответил я. — Я пришёл за вашими душами.

Я кивнул слуге. Тот рванул голову Мясника одним движением. Тело рухнуло на пол, заливая кровью паркет.

Я постоял минуту, глядя на бойню. Пятнадцать трупов. Пятнадцать душ, которые никто не будет искать. Пятнадцать жизней, оборванных моей рукой.

И ни капли жалости.

Я собрал тела в главном зале. Сложил их в круг, как учил дневник Креона. Зажёг свечи. Достал нож.

Ритуал слияния душ требовал концентрации и крови. Я резал ладонь, капал на тела, шептал слова, выученные наизусть. Души поднимались над трупами — серые, полупрозрачные, злые. Я пытался соединить их, влить в одно тело.

Первые две не слушались. Они дрались, вырывались, шипели. Я потратил час, пока не понял: их надо усмирять по очереди. Сначала одну, потом вторую, впускать в тело постепенно.

К утру у меня получилось. Три души в одном теле — того самого каторжника, что я взял из морга. Он открыл глаза. Они горели тусклым светом — не так, как у обычных слуг. В них было что-то живое, осознающее.

— Ты... — прошептал он. Голос звучал странно, будто говорили трое сразу.

— Ты теперь мой, — ответил я. — Имя тебе будет... Трион.

Он кивнул. Встал. Осмотрел свои руки. На лице его не было страха — только пустота и странное любопытство.

— Служи, — приказал я.

Он подчинился.

Я посмотрел на остальные тела. Четырнадцать трупов, которые надо было спрятать. Но сил на это уже не оставалось.

— Сожги всё, — сказал я Триону. — И возвращайся ко мне.

Он снова кивнул и взял в руки свечу. Я вышел из особняка, когда огонь уже лизал стены.

Утром город узнает, что банда «Лесных» сгорела в собственном логове. Никто не будет искать виновных. Стража получит взятку от кого-нибудь другого и закроет дело.

А я буду сидеть в академии с чистыми руками и спокойной совестью.

Потому что убил я не людей. Я убил зверей.

И создал нечто новое. То, что поможет мне выжить в этом мире.

Трион ждал меня в тени у ворот. Мой первый настоящий слуга. С тремя душами внутри.

Глава 46. Бремя двух жизней

Деньги «Лесных» — целое состояние — лежали в тайнике под полом. Тысяч пять золотых, не меньше. Я мог бы не работать всю жизнь, купить дом, открыть лавку, да что угодно. Но мне нужно было другое. Сила. Знания. И время, чтобы их осваивать.

Проблема была в том, что ночные похождения отнимали не только силы, но и сон. Третью ночь подряд я возвращался под утро, падал на кровать и проваливался в забытьё. А утром — колокол, подъём, лекции.

Первой была история магии у профессора Ставрогина.

Я сидел за партой, пытаясь не закрывать глаза. Веки наливались свинцом, голова клонилась вперёд. Ставрогин вещал о древних династиях, но его голос звучал как колыбельная.

— Свет! — вдруг рявкнул он.

Я дёрнулся, едва не свалившись со стула.

— Извольте повторить, что я только что сказал.

Я лихорадочно соображал. Уловил обрывок фразы про династию Рюриковичей.

— Э-э... Рюриковичи правили с девятого века?

— Блестяще, — саркастически похвалил Ставрогин. — Только мы говорим о династии Меровингов, которые к Рюриковичам не имеют никакого отношения. Вы спали, Свет. Не на моей лекции. В следующий раз буду ставить в угол.

— Простите, профессор, — пробормотал я.

Остап сзади толкнул меня в спину и зашептал:

— Ты чего, Свет? Совсем квелый? Всю ночь не спал?

— Потом объясню, — отмахнулся я.

Теория магии у Звенигоры прошла не лучше. Клавдия Петровна вызвала меня к доске решать задачу по резонансу потоков. Я стоял, смотрел на формулы и не видел ничего. Буквы плыли, цифры танцевали.

— Свет, — голос Звенигоры звенел льдом. — Вы издеваетесь? Это задача для первого курса, а вы стоите как пень.

— Я... не выспался, — честно признался я.

— Невыспанность — не оправдание. Садитесь, два. И чтобы завтра я видела вас бодрым, иначе отправитесь на пересдачу.

Я сел, чувствуя, как горят уши. Жердяй обернулся и показал мне кулак — типа, держись.

На алхимии Эразм Викентьевич, обычно мягкий и добрый, тоже вышел из себя.

Я замешивал ингредиенты для зелья бодрости (ирония судьбы) и чуть не уснул, стоя у котла. Рука дрогнула, и вместо трёх капель настойки валериана я вылил полпузырька.

— Свет! — заверещал профессор, подлетая. — Вы что творите? Это же зелье, а не отрава! Вы нам тут всех перетравите!

— Простите, — сказал я в сотый раз за день.

— Вон из лаборатории! Идите проспитесь! Зачёт не поставлю, пока не пересдадите!

Я вышел в коридор и прислонился к стене. Глаза закрывались сами собой.

— Свет! — Милана выскочила следом. Белка на её плече тревожно стрекотала. — Ты чего такой? Заболел?

— Не сплю третьи сутки, — признался я.

— Так и убиться можно! — всплеснула она руками. — Пошли, я тебя настоем напою. У меня есть специальный, от бессонницы и усталости. Правда, он на спирту, но тебе сейчас главное — взбодриться.

— Спасибо, Мила. Ты настоящий друг.

— А то! — улыбнулась она. — Белка, скажи Свету, что он дурак, если не выспится.

Белка фыркнула и спряталась за её плечом.

После обеда было фехтование. Ломов гонял нас как сидоровых коз. Я еле стоял на ногах, меч казался неподъёмным.

— Свет! — орал Ломов. — Ты что, мешком с картошкой прикинулся? Где твоя хвалёная скорость? Где реакция? Ты сегодня как сонная муха!

— Простите, господин Ломов, — выдохнул я, отражая его удар.

— Не прощу! Бегом три круга! Чтобы кровь разогналась!

Я побежал. Ноги заплетались, в глазах темнело. Остап, Жердяй и Тишка, сидевшие на скамье, подбадривали меня кто как мог.

— Давай, Свет! — кричал Остап. — Ещё немного!

— Ты как та сонная муха, которую Ломов прибить хочет! — ржал Жердяй.

— Держись, брат! — орал Тишка, жуя пирожок. — Скоро ужин!

Я добежал, упал на скамью и закрыл глаза. Мир качался.

— Ты чего, правда не спал? — спросил Остап, присаживаясь рядом.

— Правда, — выдохнул я.

— А чего?

— Дела.

— Тайны, значит, — усмехнулся он. — Ну-ну. Только не умирай. Ты нам нужен живой.

После фехтования я плёлся по коридору, мечтая только об одном — добраться до кровати и рухнуть. Но судьба решила иначе.

— Свет!

Я обернулся. Эллен стояла в конце коридора, у окна, и смотрела на меня. Она была в простом платье, без обычных украшений, и выглядела усталой, но очень красивой.

Я подошёл. Сердце почему-то забилось чаще.

— Привет, — сказал я.

— Привет. — Она улыбнулась. — Ты выглядишь... как будто не спал неделю.

— Третьи сутки, — признался я. — Но кто считает?

— Я считаю. — Она помолчала. — Я видела турнир. Твой бой.

У меня внутри что-то ёкнуло.

— И как тебе? — спросил я с горькой усмешкой. — Зрелище было жалкое?

— Вовсе нет, — серьёзно ответила она. — Ты держался против Ратибора. Он четвёртый курс, сильнейший пиромант академии. А ты — месяц назад не умел зажечь свечу. И ты продержался почти минуту. Это... это впечатляет.

Я посмотрел на неё. В её глазах не было жалости — только искреннее уважение.

— Спасибо, — сказал я. — Приятно слышать.

— Я серьёзно. Ты изменился, Свет. Стал... другим. Сильнее. — Она отвела взгляд. — Я иногда думаю, что было бы, если бы...

— Что?

— Ничего, — она тряхнула головой. — Прости. Я замужем. У меня своя жизнь. Но я рада, что ты здесь. В академии. Что ты учишься, стараешься. Ты заслуживаешь этого.

— Спасибо, — повторил я.

Мы помолчали. В коридоре было тихо — занятия кончились, студенты разошлись. За окном темнело, фонари зажигались один за другим.

— Береги себя, Свет, — сказала Эллен. — Не убивайся так. Сон — это важно.

— Постараюсь.

— И ещё... — она замялась. — Если будет трудно — ты знаешь, где меня найти. Я не та девочка, что потерялась в лесу. Я многое понимаю. Может, не всё, но многое.

Я посмотрел в её глаза. В них было что-то тёплое, родное. То, что я не видел ни у кого другого.

— Спасибо, Эллен.

— Пока, Свет.

Она ушла, а я остался стоять у окна, глядя на фонари. Внутри было странно — и тепло, и больно одновременно. Она была рядом, но недосягаема. Как та лампа Игната, что горела в ночи, но не для меня.

Я пошёл в свою комнату. Спать. Завтра будет новый день. И новая ночь. И новые жертвы.

Трион ждал в тени за воротами. Мой слуга, моя сила, моё проклятие.

Я лёг на кровать и закрыл глаза. Передо мной стояли два лица — Эллен, с её тёплой улыбкой, и Трион, с его пустыми глазами, в которых горели три души.

Две жизни. Две правды. И одна ноша, которую я нёс один.

Глава 47. Око господне

Он въехал в Белозёрск на сером коне, под стать осеннему небу. Одет был в чёрную сутану поверх лёгкого доспеха, на груди — серебряный восьмиконечный крест, на поясе — меч и кинжал. Лицо — узкое, бледное, с глубоко посаженными глазами, в которых горел холодный, неугасимый огонь. За ним следовали четверо — такие же мрачные, в чёрном, с короткими мечами и арбалетами.

Городской голова, толстый и потный, выбежал навстречу, кланяясь и заискивая.

— Ваше преосвященство! Какая честь! Мы не ждали...

— Я знаю, что не ждали, — голос у инквизитора был тихий, но в нём чувствовалась сталь. — Мне нужна информация о преступлениях последних месяцев. Убийства, пропажи, поджоги. Всё, что кажется вам необычным.

— Но... у нас всё спокойно, ваше преосвященство...

— Спокойно? — инквизитор усмехнулся. — Спокойно там, где за месяц сгорела банда «Лесных», а стража получает взятки? Спокойно там, где по ночам пропадают люди? Не лгите мне. Я этого не люблю.

Голова побледнел и закивал.

Инквизитора звали отец Севастьян. Родом он был из простой крестьянской семьи, но с детства проявлял необычайные способности — видел то, чего не видели другие. В семнадцать лет он поступил в духовную семинарию, но быстро понял, что простая вера — не его путь. Его призванием стала борьба. Борьба с тьмой, с ересью, с нечистью.

Говорили, что в молодости он раскрыл культ демонопоклонников в трёх губерниях, сжёг двенадцать ведьм, изгнал беса из дочери герцога. Говорили, что он сам однажды чуть не погиб от руки некроманта и с тех пор ненавидит их лютой ненавистью. Говорили, что он никогда не ошибается.

Правда была проще и страшнее. Когда-то у него была семья — жена и маленькая дочь. Они жили в деревне на окраине, и он служил простым священником. Однажды в деревню пришёл некромант. Не такой, как Креон, — мелкий, слабый, но жестокий. Он убил всех, кто попался под руку, а из тел создал нежить. Жена и дочь отца Севастьяна были среди них. Он нашёл их уже мёртвыми, но ещё двигающимися. Ему пришлось сжечь их своими руками.

С тех пор он не знал покоя. Вступил в инквизицию, прошёл обучение, стал лучшим. И теперь каждый некромант для него — личный враг.

В академию отец Севастьян пришёл на третий день. Ректор принял его с почтением и тревогой.

— Чем обязаны, святой отец?

— Мне нужны списки студентов. Всех. И возможность поговорить с некоторыми.

— Но... это нарушение устава...

— Я представляю церковь, — тихо сказал инквизитор. — Устав академии меня не волнует. Если вы не хотите проблем, дайте мне то, что я прошу.

Ректор сдался.

Я узнал об этом от Остапа. Он влетел в столовую, где мы обедали, и зашептал, озираясь:

— Свет, там инквизитор! Настоящий! В академии! Говорят, ищет некроманта!

У меня внутри всё оборвалось.

— Откуда знаешь? — спросил я, стараясь говорить ровно.

— Жердяй видел! Он мимо канцелярии проходил, а там этот, в чёрном, с ректором разговаривал! И листал какие-то бумаги!

Милана побледнела, прижала белку к груди.

— Некроманта? Здесь? В академии? Это же ужасно!

— Ужасно, — согласился я. — Но нам-то чего бояться?

— А вдруг они начнут всех подряд проверять? — заволновался Тишка. — У меня в детстве бородавка была, меня бабка заговором лечила. Вдруг это сочтут колдовством?

— Тишка, ты идиот, — сказал Остап. — Бородавки — не колдовство.

— А вдруг?

Мы засмеялись, но смех был нервный. Я чувствовал, как холод ползёт по спине.

Отец Севастьян начал с порта. Он допрашивал грузчиков, торговцев, проституток. Спрашивал о пропавших, о странных ночных происшествиях, о пожаре в особняке «Лесных». Кто-то молчал из страха, кто-то говорил — инквизитор умел развязывать языки.

На пятый день он пришёл к баракам, где жили бедняки. Старик, которому я когда-то заплатил за информацию, не выдержал давления и рассказал о странном парне, что расспрашивал о бандитах. Описал меня.

Я узнал об этом от своего человека — одного из нищих, которым я иногда помогал деньгами. Он прибежал ночью, постучал в окно.

— Свет, беда, — прошептал он. — Инквизитор тобой интересуется. Старик Никодим раскололся. Теперь они знают, что ты искал «Лесных».

Я замер. Значит, скоро они придут в академию. Будут спрашивать, копать. И если найдут Триона...

— Спасибо, — сказал я, сунув ему монету. — Держи язык за зубами.

Он кивнул и исчез в темноте.

Я сидел в комнате, глядя на дневник Креона. Выход был один — уничтожить все улики. Но дневник... в нём была сила. Знания. Без него я снова стану слабым.

А за окном, в тени, ждал Трион. Мой слуга, моё проклятие, моё спасение.

Что делать? Бежать? Но куда? Оставить академию, друзей, Эллен?

Или остаться и рискнуть?

Я не знал ответа. Но знал одно: отец Севастьян не отстанет. Он будет искать, пока не найдёт. Или пока не умрёт.

А умирать он явно не собирался.

Глава 48. Заметая следы

Ночь опустилась на Белозёрск внезапно, как топор палача. Я сидел в своей комнате, глядя на пляшущее пламя свечи, и думал. Инквизитор уже имел моё описание. Семнадцать лет, худощавый, тёмные волосы, светлые глаза. Таких в городе сотни, но если начнут проверять всех подряд — обязательно выйдут на меня. Старик Никодим — единственная ниточка, ведущая от меня к «Лесным». Если инквизитор снова допросит его, тот под давлением вспомнит детали, которые меня выдадут. Значит, Никодим должен замолчать. Навсегда.

Я надел тёмный плащ, сунул за пояс нож. Трион ждал в тени за воротами академии. Мой трёхдушный слуга стоял неподвижно, как статуя, только глаза тускло светились в темноте.

— Трион, — сказал я тихо. — Ты должен уйти из города. Сегодня же. Инквизитор ищет нас. Если найдут тебя — найдут и меня. Иди в лес, к старому кладбищу за рекой. Спрячься там. Я приду, когда всё утихнет.

Он кивнул. В его глазах мелькнуло что-то — то ли понимание, то ли тень той тройной души, что жила внутри.

— А ты? — спросил он. Голос звучал странно, будто трое говорили вразнобой.

— Я справлюсь. Иди.

Он исчез в темноте, бесшумно, как и подобает мёртвому. Я остался один.

Бараки, где жил Никодим, находились на окраине, за портовыми складами. Район грязный, вонючий, опасный. Ночью сюда даже стража не совалась. Но мне бояться было нечего.

Я нашёл нужную лачугу по запаху — старик держал коз, и воняло от него соответственно. Дверь не запиралась — кому нужно грабить нищего? Я вошёл.

Никодим спал на куче тряпья, прикрывшись рваным тулупом. Я зажёг свечу, присел рядом. Он заворочался, открыл мутные глаза, и вдруг узнал меня. Ужас исказил его морщинистое лицо.

— Ты... — прохрипел он. — Не убивай! Я ничего не сказал!

— Ты уже сказал, — ответил я спокойно. — Инквизитор знает про меня. Спасибо тебе, Никодим.

— Я не хотел! Он пытал! Не огнём, так словом! Я не выдержал! Пощади, Христом Богом прошу!

Он встал на колени, трясясь, протягивая ко мне скрюченные пальцы. Я смотрел на него и не чувствовал ничего. Только холодную пустоту.

— Ты понимаешь, что из-за тебя я могу погибнуть? Что из-за твоего языка сожгут не только меня, но и моих друзей, которые ничего не знают?

— Я не хотел! — завыл он.

— Знаю. Но это ничего не меняет.

Я вытащил нож. Никодим закричал, но я зажал ему рот рукой. Один удар — и всё кончилось. Тело обмякло, тёплая кровь залила мои пальцы.

Я вытер нож о его же одежду, поднялся. Посмотрел на труп. Ничего. Ни сожаления, ни страха. Только усталость.

Надо было сделать так, чтобы смерть выглядела естественно. Я обшарил лачугу, нашёл пустую бутылку из-под самогона, разлил остатки по полу. Поджёг. Огонь лизнул тряпки, побежал по стенам. Я вышел, закрыл дверь и растворился в темноте.

Сзади занималось зарево. Скоро соседи спохватятся, но найдут только обгоревший труп. Пьяный старик угорел в пожаре. Никто не свяжет это с инквизицией.

Я шёл обратно и думал о том, как легко убивать, когда внутри пустота. И как тяжело будет жить с этим дальше.

Утром в академии было неспокойно. Слухи об инквизиторе разрослись до невероятных размеров. Говорили, что он уже арестовал троих, что нашёл подвал с трупами, что завтра начнутся казни. Остап метался по коридору, собирая новости.

— Свет, ты слышал? — заорал он, увидев меня. — Ночью сгорел какой-то старик в порту! Инквизитор думает, что это связано!

— С чего бы? — спросил я равнодушно.

— Не знаю! Но все говорят, что это подозрительно!

Я пожал плечами. Внутри было пусто.

Милана подошла, обеспокоенная, белка на плече нервничала.

— Свет, ты сегодня какой-то бледный. Случилось что?

— Нет. Просто не выспался.

Она посмотрела на меня с сомнением, но ничего не сказала.

А я думал о том, что инквизитор теперь потерял свидетеля. Но не потерял интерес. Он будет копать дальше. И мне нужно быть готовым ко всему.

Трион ждал в лесу. Дневник лежал под половицей. А в груди стучало сердце, которое, казалось, с каждым убийством билось всё тише.

Сколько ещё? Сколько душ нужно принести в жертву, чтобы остаться в живых? И когда это кончится?

Ответа не было. Только холодный ветер за окном да тени, что прятались в углах.

Глава 49. Крысолов

Смерть Никодима стала для отца Севастьяна не потерей, а подтверждением. Если старика убили сразу после его допроса — значит, боялись. Значит, некромант здесь, в городе, и он достаточно умён, чтобы заметать следы. Инквизитор не спал третью ночь, сидел в своей каморке при церкви, разложив карту Белозёрска и записи с показаниями.

— Он не уйдёт, — шептал он, глядя на пламя свечи. — Рано или поздно он ошибётся. Надо только заставить его ошибиться.

Утром он призвал своих людей.

— Пустите слух. По городу, по трактирам, по рынкам. Скажите, что нашлись новые свидетели. Что двое грузчиков видели, как странный парень выходил из особняка «Лесных» в ночь пожара. Что они готовы дать показания. Пусть об этом говорят везде.

— А если некромант не поверит? — спросил один из помощников.

— Поверит, — усмехнулся Севастьян. — Такие, как он, не могут не верить. Они всегда боятся, что кто-то видел, кто-то знает, кто-то выдаст. Он придёт. А мы будем ждать.

Слух разлетелся по городу со скоростью чумы. В портовых кабаках только и говорили, что о двух грузчиках, которые видели убийцу. На рынке торговки судачили, пересказывая небылицы. Даже в академии студенты обсуждали новость.

— Слышал, Свет? — Остап подлетел ко мне после лекции. — Говорят, того некроманта, что банду сжёг, видели! Два свидетеля нашлись! Их инквизитор под охрану взял, будут судить!

У меня внутри всё оборвалось.

— Откуда знаешь?

— Все говорят! В порту только об этом и треплются. Скоро его поймают, вот увидишь!

Я кивнул, стараясь сохранить спокойствие. Но внутри бушевала буря. Новые свидетели? Этого не может быть. Я был осторожен. Я никого не оставлял в живых. Кроме... кроме того разбойника, которого отпустил тогда, в самом начале? Нет, он не мог. Он же видел, что я сделал с его друзьями, он должен был бежать без оглядки.

Но если кто-то действительно видел? Если я ошибся?

Мысль жгла, как калёное железо. Я не мог рисковать. Если эти двое действительно существуют, их надо заставить молчать. Но если это ловушка...

Весь день я ходил сам не свой. На алхимии перепутал ингредиенты, Эразм Викентьевич выгнал из лаборатории. На фехтовании Ломов орал, что я как сонная муха. Друзья переглядывались, шептались, но не лезли с вопросами.

А я думал. Думал, как узнать правду. И решил: пойду ночью в порт. Сам посмотрю, есть ли там эти свидетели. Если есть — уберу. Если нет — значит, это ловушка, и надо быть вдвойне осторожным.

Трион ждал в лесу. Я мог бы взять его, но риск был велик — если инквизитор устроил засаду, мёртвый слуга станет неоспоримым доказательством. Нет, пойду один.

Ночь выдалась тёмной, безлунной. Я крался по портовым переулкам, прижимаясь к стенам. Сердце колотилось, но не от страха — от предвкушения. Где-то здесь, по слухам, держали свидетелей.

Я вышел к старому складу, где, по словам местных, инквизитор устроил временный штаб. Окна светились, у входа стояли двое стражников. Я затаился в тени, наблюдая. Внутри мелькали силуэты. Кто-то ходил, разговаривал.

Вдруг дверь открылась, и вышел он. Отец Севастьян. В чёрной сутане, с крестом на груди. Он остановился на пороге, вдохнул холодный воздух и вдруг посмотрел прямо в мою сторону.

— Выходи, — сказал он негромко. — Я знаю, что ты здесь.

Я замер. Неужели заметил? Нет, не мог. Я был слишком осторожен.

— Я никого не вижу, — ответил я, не двигаясь.

— Но ты здесь, — он усмехнулся. — Я чувствую тебя. Смертью пахнет. Тьмой. Ты думал, я поверю, что ты не придёшь? Я знаю вашу породу. Вы не можете оставить свидетелей. Это ваша слабость.

Он сделал шаг вперёд. Я отступил в тень, готовясь бежать.

— Беги, — сказал инквизитор. — Беги, некромант. Но я всё равно найду тебя. Ты уже сделал ошибку, придя сюда. Теперь я знаю, что ты близко. И ты не уйдёшь.

Я рванул прочь, петляя по переулкам. Сзади засвистели, закричали. Стража бросилась в погоню, но я знал эти лабиринты лучше них. Я ушёл.

Но сердце колотилось уже не от предвкушения — от страха. Он не видел меня, но чувствовал. Он знал, что я здесь. И он прав: я ошибся. Пришёл в ловушку, не убедившись, что она существует.

Теперь инквизитор знает, что некромант в городе и что он действует. И он не успокоится, пока не найдёт меня.

Я сидел в своей комнате, глядя на дневник Креона. Выход один — уходить из города. Бросить академию, друзей, Эллен. Начать всё заново, где-нибудь далеко, где меня не найдут.

Но внутри что-то сопротивлялось. Я не хотел бежать. Я хотел остаться. Хотел доказать, что я сильнее. Что я не позволю какому-то святоше загнать меня в угол.

За окном занимался рассвет. Новый день начинался. И новая охота.

На этот раз охота на меня.

Глава 50. Исповедь

Утро встретило меня серым, тяжёлым небом и противным мелким дождём, который моросил без остановки, пробирая до костей. Я не спал всю ночь. Сидел в комнате, глядя на стену, и прокручивал в голове свой идиотский поступок. Зачем я пошёл туда? Знал же, что ловушка. Знал, а всё равно пошёл, как мотылёк на пламя. Страх. Проклятый страх, что кто-то видел, кто-то выдаст, заставил меня потерять голову.

Теперь инквизитор знает, что я существую. Что я рядом. И он не остановится.

В дверь постучали. Я вздрогнул.

— Свет! — голос Остапа. — Ты там? Вставай, там это... инквизитор в академии. Всех по одному вызывают. Нашу группу после завтрака.

Я выдохнул. Не сразу. Значит, ещё есть время.

— Иду.

В коридорах академии было непривычно тихо. Студенты жались по углам, перешёптывались, косились на чёрные фигуры, стоящие у дверей. Инквизиторы. Их было четверо, они охраняли вход в зал, где вёл допрос отец Севастьян.

Мы сидели на скамье, ожидая очереди. Остап трясся мелкой дрожью, Жердяй побелел, Тишка жевал пирожок без всякого аппетита, что было верным признаком сильнейшего стресса. Милана прижимала к себе белку и шептала молитвы.

— Свет, — прошептала она, — мне страшно. А вдруг они меня ведьмой сочтут? Я же травы собираю, лечу...

— Не сочтут, — ответил я как можно увереннее. — Ты никого не убивала.

— А ты? — вдруг спросила она, глядя мне прямо в глаза.

Я замер. В её взгляде не было подозрения, только странная, щемящая тревога.

— На войне, — сказал я.

Она кивнула, но в глазах осталось что-то... невысказанное.

— Свет! — вызвал помощник инквизитора. — Заходи.

Я встал. Ноги были ватными, но я заставил себя идти ровно. Дверь закрылась за мной с тяжёлым стуком.

В зале было полутемно. Окна завешены плотной тканью, горели только свечи на длинном столе, за которым сидел отец Севастьян. Рядом с ним — писарь с пером и бумагой. В углу стояли двое стражников с арбалетами на изготовку.

— Садитесь, — инквизитор указал на стул напротив.

Я сел. Он смотрел на меня долго, изучающе. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и, казалось, видели насквозь.

— Свет, — произнёс он, заглядывая в бумаги. — Без фамилии. Студент первого курса. Из баронства фон Рутгара. Участвовал в войне, Каменный Брод. Потом север, наёмник. Поступил в академию месяц назад. — Он поднял глаза. — Интересная биография. Очень интересная.

Я молчал.

— Что скажете? — спросил он.

— Всё верно, — ответил я.

— Верно, — кивнул он. — Но неполно. Где вы были три ночи назад? С восьмого на девятое число?

— В академии. Спал.

— Кто может подтвердить?

— Соседи по комнате. Остап Мельников, Никодим Жердяй...

— Они спали, — перебил он. — Могли не заметить, что вы уходили.

— Я не уходил.

— А позавчера? В ночь, когда сгорел старик Никодим в портовых бараках?

Внутри всё похолодело. Но я заставил лицо оставаться спокойным.

— Спал.

— Опять спал, — усмехнулся Севастьян. — Вы много спите, Свет. А между тем в городе происходит столько интересного. Убийства, поджоги, исчезновения. И все ночью.

— Я студент, — ответил я. — Учёба отнимает силы. Я не слежу за ночной жизнью.

— Не следите, — повторил он. — А что вы делали вечером третьего дня, когда в порту видели странного человека, похожего на вас по описанию?

— Не знаю, о ком вы. Меня там не было.

Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.

— Знаете, Свет, у меня нюх на таких, как вы. Я чую ложь. И вы врёте. Не сильно, умело, но врёте. Ваше сердце бьётся чуть быстрее, зрачки чуть расширены, голос чуть напряжён. Обычный человек не заметит. А я замечаю.

Я молчал. Что я мог сказать?

— Скажите, — вдруг мягко спросил он, — вы верите в Бога?

Вопрос был неожиданным.

— Верю, — ответил я.

— Хорошо. А в дьявола?

— Верить не обязательно. Я его видел.

Он прищурился.

— Где?

— На войне. В глазах людей, которые убивали друг друга. В глазах мародёров, насильников. Дьявол не всегда ходит с рогами. Иногда он носит человеческое лицо.

Севастьян долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— С этим я согласен. — Он встал, подошёл к окну, отдёрнул ткань, выглянул на улицу. — Я тоже видел дьявола. В глазах некроманта, который убил мою семью. Мою жену, мою маленькую дочь. — Он обернулся. — Они были мёртвы, но двигались. Шли на меня, протягивая руки. Я сжёг их. Своими руками. Чтобы они обрели покой.

В его голосе не было боли. Только холодная, ледяная решимость.

— С тех пор я ищу таких, как он. И я найду того, кто орудует в этом городе. Даже если мне придётся перевернуть каждый камень, допросить каждого студента, сжечь каждую подозрительную лачугу. Он не уйдёт.

Он снова сел напротив меня.

— Вы мне не нравитесь, Свет. Не знаю почему. Может, потому что вы слишком спокойны для парня, который прошёл войну. Слишком ровно отвечаете. Слишком мало эмоций. Это подозрительно.

— Я просто устал, — ответил я. — Война отнимает эмоции.

— Устал, — повторил он. — Возможно. Но я буду за вами следить. Я буду следить за всеми. И если вы хоть раз ошибётесь — я узнаю. И тогда никакие соседи по комнате вас не спасут.

Он кивнул писару, тот перестал записывать.

— Можете идти.

Я встал, чувствуя, как дрожат колени. У двери обернулся.

— Отец Севастьян, — сказал я. — Вы правда думаете, что все некроманты — чудовища?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Все, кого я встречал, — ответил он. — Потому что некромантия — это путь, на котором человек теряет человечность. Сначала он убивает врагов, потом тех, кто мешает, потом тех, кто просто есть. И в конце остаётся только пустота. Я видел это сотни раз.

— А если некромант убивает только убийц? Тех, кто заслужил?

— Смерть — не наша забота, — жёстко ответил он. — Бог даёт жизнь, Бог забирает. Кто дал человеку право решать, кто заслужил, а кто нет? Это гордыня. А гордыня — первый шаг к падению.

Я кивнул и вышел.

В коридоре меня ждали. Остап подскочил, заглядывая в глаза.

— Ну что? Что он спрашивал?

— Обычное, — ответил я. — Где был, что делал. Сказал, что будет следить.

— Следить? За всеми? — ужаснулся Тишка.

— За всеми.

Милана подошла, взяла меня за руку. Её ладонь была тёплой и живой.

— Ты бледный, — сказала она. — Идём, я налью чаю.

Я дал себя увести. Но краем глаза заметил, как из зала вышел помощник инквизитора и направился к ректору. Докладывать.

Отец Севастьян отметил меня. Теперь я под колпаком.

Один неверный шаг — и всё.

Глава 51. Козёл отпущения

Допрос отца Севастьяна оставил во мне холод, который не проходил даже после кружки горячего чая, который Милана впихнула мне в руки. Я сидел в столовой, смотрел, как друзья обсуждают пережитое, и думал только об одном: инквизитор будет следить. Каждый мой шаг, каждый взгляд — всё под колпаком. Одна ошибка, и меня сожгут.

Но я не мог уйти. Не мог бросить всё, что с таким трудом построил. Академию, друзей, Эллен. И самое главное — доступ к знаниям. Дневник Креона открыл мне глаза на то, какой силы я могу достичь. Бросать это сейчас — значит признать поражение.

Значит, надо дать инквизитору то, что он ищет. Некроманта. Только не меня.

План родился не сразу. Я перебирал варианты, отбрасывал, снова возвращался. Должно быть идеально. Ни одной зацепки, которая вела бы ко мне.

Первое: нужно логово. Место, где якобы проводились ритуалы. Заброшенное, но не слишком далеко от города, чтобы инквизитор поверил, что некромант мог скрываться там.

Второе: трупы. Свежие, чтобы следы магии читались отчётливо. Но не слишком много — десяток, не больше. И такие, о которых никто не будет спрашивать. Бродяги, босяки, нищие. Те, кого не хватятся.

Третье: улики. Дневник Креона — настоящий, с его почерком, его схемами. Я уже выучил его почти наизусть, могу расстаться. Но надо добавить что-то личное, что привяжет дневник к ложному некроманту. Какие-то записи, сделанные его рукой? Или вещи, принадлежащие ему?

Четвёртое: сам «некромант». Живой человек, которого можно обвинить. Он должен быть похож на меня по описанию — молодой, худощавый, тёмные волосы. Чтобы инквизитор, найдя его, успокоился и закрыл дело. Но как заставить его молчать? Если он начнёт кричать, что невиновен, могут начаться проверки. Значит, он должен быть мёртв. Или в таком состоянии, что не сможет говорить.

И последнее: наводка. Некромант должен быть обнаружен не случайно. Нужен свидетель, который видел его в логове. И этот свидетель должен быть убедительным.

У меня был Трион. Три души в одном теле делали его почти разумным. Он мог говорить, пусть и странно, словно трое сразу. Если создать слугу с двумя душами, он будет проще, примитивнее, но сможет выполнить простую задачу: прийти в город, сообщить страже, что видел некроманта, и указать место.

План вырисовывался. Осталось только исполнить.

Три ночи я работал. Днём — лекции, семинары, улыбки друзьям. Ночью — поиски.

Трупы нашёл быстро. В портовых трущобах смерть была обычным делом. Бродяги, замёрзшие насмерть, утопленники, убитые в пьяных драках. Я собирал их, как грибы, относил в заброшенный склад на окраине, который присмотрел для логова. Там же, в подвале, подготовил место для ритуалов — начертил символы, расставил свечи, разложил кости. Всё как в дневнике Креона.

Жертву искал дольше. Нужен был человек примерно моего возраста и сложения, чтобы сходство с описанием сработало. Я бродил по городу, вглядывался в лица. Нищий? Слишком стар. Бродяга? Слишком грязен, инквизитор может не поверить, что такой мог учиться некромантии. Нужен кто-то, кто не вызовет подозрений.

На пятый день я нашёл его. Он сидел в портовом кабаке, один, пил дешёвое пойло. Лет восемнадцать, худой, тёмные волосы, одет бедно, но чисто. Судя по разговорам, приехал из деревни искать счастья, но не нашёл. Никто по нему не плакал, никто не искал.

Я проследил за ним до ночлежки. Дождался, пока уснёт. Вошёл, как тень. Тихо, чтобы не разбудить соседей. В руке — тряпка с усыпляющим зельем, которое дала когда-то Меланья. Прижал к лицу, подождал, пока перестанет дышать ровно. Вынес через окно. Никто не проснулся.

Он лежал на моём складе, связанный, ещё живой. Я смотрел на него и чувствовал... ничего. Только пустоту. Он умрёт. Не сразу, но умрёт. Инквизитор найдёт его в логове, окружённого трупами и уликами, и решит, что это тот, кого он искал. Моя жизнь будет спасена.

— Прости, — сказал я вслух. — Ты просто не в то время оказался не в том месте.

Ответа не было. Только его ровное дыхание.

Слугу с двумя душами я создал из трупа, который нашёл на кладбище. Свёл две души — бродяги и утопленника. Получилось криво, он двигался рывками, говорил отдельными фразами, но цель выполнить мог.

— Иди в город, — приказал я. — Найди стражу. Скажи, что видел некроманта. Веди их к складу. Понял?

— Понял, — прохрипел он.

Я отпустил его. Он побрёл в темноту, спотыкаясь, но упрямо двигаясь к цели.

Дневник Креона я положил в углу логова, рядом с телом связанного парня. На видном месте, чтобы инквизитор сразу нашёл. Рядом — несколько листов, исписанных моим почерком, но якобы принадлежащих жертве. Я подделал его подпись на первом листе — научился за годы скитаний копировать чужие росчерки.

Всё готово.

Я вышел из склада и зашагал прочь, не оглядываясь. Сзади занимался рассвет. Скоро мой слуга приведёт стражу. Скоро отец Севастьян получит своего некроманта.

Скоро я буду в безопасности.

Но внутри не было радости. Только усталость и холод.

Я возвращался в академию. К лекциям, друзьям, Эллен. К жизни, которую спас ценой чужой.

Наверное, это и есть путь некроманта. Шаг за шагом, труп за трупом, и в конце — только пустота.

Как и говорил инквизитор.

Глава 52. Чужая казнь

Логово встретило отца Севастьяна запахом смерти и ладана. Его люди обыскали каждый угол, прежде чем впустить его внутрь. Четверо арбалетчиков держали на прицеле спящее тело в центре круга, выложенного из черепов и костей. В свете факелов символы на полу казались кровавыми, свечи догорали, оплывая воском на каменные плиты.

Инквизитор вошёл медленно, оглядываясь. Дневник на столе, свежие трупы в углу, алтарь с ножом. Всё как полагается. Всё слишком правильно.

— Буди, — приказал он.

Один из стражников пнул спящего. Тот заворочался, открыл мутные глаза, заморгал, пытаясь понять, где он и что происходит. Увидел чёрные сутаны, арбалеты, черепа — и закричал. Тонко, по-звериному.

— Тише, — сказал Севастьян, присаживаясь на корточки рядом. — Не кричи. От этого зависит, как быстро ты умрёшь.

Парень — совсем молодой, лет восемнадцати, худой, тёмные волосы, в грязной одежде — смотрел на него безумными глазами.

— Где я? — прохрипел он. — Что происходит? Кто вы?

— Я тот, кто задаёт вопросы, — спокойно ответил инквизитор. — Ты знаешь, где ты?

— Нет! Я... я в кабаке был, пил... потом темнота... я ничего не помню!

— Не помнишь, — повторил Севастьян. — А это? — он кивнул на трупы в углу. — Тоже не помнишь?

Парень посмотрел туда, и его вырвало. Прямо на пол, на символы. Стражники брезгливо отшатнулись.

— Я не... я не убивал! — закричал он, забился в чьих-то руках. — Я вообще никого не убивал! Я из деревни, я работать приехал! Я не знаю, как я здесь!

— Работать, — усмехнулся Севастьян. — Хорошая работа. Трупник, наверное? Или помощник палача?

— Нет! Я плотник! Я просто хотел денег заработать!

Инквизитор поднялся, подошёл к столу, взял дневник. Полистал, вчитался в знакомые строки. Потом перевёл взгляд на парня.

— Это твой дневник?

— Какой дневник? Я читать не умею! Я вообще букв не знаю!

— Не умеешь, — кивнул Севастьян. — А почему тогда в дневнике твоим почерком написано твоё имя на первой странице?

Парень побелел.

— Не было там моего имени! Я ничего не писал!

— Не писал, — инквизитор вздохнул. — Послушай, сынок. Я вижу, что ты не тот, кого я искал. Ты слишком туп для некроманта. Слишком испуган. Слишком... живой. Но здесь твои вещи, здесь твой дневник, здесь твои жертвы. По закону ты должен умереть.

— Нет! — заорал парень, дёргаясь. — Это не моё! Меня подставили! Кто-то притащил меня сюда!

— Кто?

— Я не знаю! Я спал! Я ничего не видел!

— Удобно, — усмехнулся Севастьян. — Все некроманты так говорят. «Это не я, меня подставили, я просто мимо проходил». Знаешь, сколько я таких сжёг?

— Я не некромант! — парень рыдал уже в голос. — Я просто хотел жить! Я просто приехал в город!

Инквизитор смотрел на него долго. Очень долго. В голове его боролись два голоса. Один говорил: «Он невиновен. Слишком слаб, слишком глуп, слишком напуган. Настоящий некромант так не ведёт себя». Второй отвечал: «Улики есть. Дневник, трупы, место. Закон есть закон. Ты не можешь отпустить его, даже если сомневаешься. А если это маска? Если он притворяется?»

Он вспомнил свою жену, свою дочь. Их мёртвые лица, идущие на него. Вспомнил, как сжигал их, чтобы упокоить.

— Увести, — приказал он. — Костёр готовить.

Парень закричал так, что стражники вздрогнули. Его потащили, он бился, вырывался, но куда там — четверо здоровых мужиков держали крепко.

Севастьян остался один в логове. Он обвёл взглядом круги, черепа, догорающие свечи. Что-то было не так. Что-то царапало изнутри. Но улики... улики были неоспоримы.

— Прости, сынок, — прошептал он. — Если ты невиновен, встретимся в раю. Я попрошу у тебя прощения.

Костёр сложили на пустыре за городом. Собралась толпа — всегда находятся любители зрелищ. Парня привязали к столбу, обложили хворостом. Он уже не кричал — только всхлипывал и бормотал молитвы, которым научила мать в детстве.

Отец Севастьян поднёс факел. Зачитал приговор. И поджёг.

Пламя взметнулось, жадно пожирая сухое дерево. Парень закричал в последний раз — и затих. Запахло палёным мясом. Толпа ахнула и начала расходиться.

Севастьян стоял и смотрел, как огонь пожирает тело. Внутри было пусто. Ни удовлетворения, ни радости. Только тяжёлый, холодный камень.

— Сворачиваемся, — приказал он помощникам. — Утром уезжаем.

— Ваше преосвященство, а если это не тот?

— Если не тот — значит, настоящий ещё здесь, — ответил инквизитор. — Но мы сделали всё, что могли. Я оставлю людей в городе. Пусть слушают, смотрят. Если появится что-то подозрительное — сообщат. А я вернусь.

Он посмотрел на догорающий костёр. Пепел взметнулся в небо и унёсся ветром.

— Я вернусь, — повторил он тихо. — И найду тебя, настоящий. Даже если придётся сжечь полгорода.

В академии в тот вечер было тихо. Остап, Жердяй и Тишка сидели в комнате, обсуждая казнь. Милана плакала, уткнувшись в подушку, белка сидела рядом и грустно стрекотала.

— Говорят, совсем молодой был, — шептал Остап. — Наш ровесник. Как подумаю, что могли бы любого из нас...

— Не каркай, — оборвал Жердяй. — Мы некромантии не учили.

— А если бы подставили? — вдруг спросил Тишка. — Если бы кто-то захотел?

Все замолчали. Я сидел в углу, глядя в стену. Внутри было пусто. Холодно. Мёртво.

Я убил невиновного. Спас свою шкуру ценой чужой жизни. И не чувствовал ничего.

Только слабый, едва уловимый голос где-то глубоко внутри повторял: «Ты чудовище. Ты стал тем, кого ненавидел».

Но другой голос, сильнее, отвечал: «Я выжил. Я остался. Это главное».

Инквизитор уехал утром. Но его люди остались. И я знал: он вернётся, если что-то пойдёт не так.

Значит, надо быть осторожнее. Ещё осторожнее.

Глава 53. Экзамены

Месяц пролетел как один день. Или как одна бессонная ночь — я уже перестал различать. Инквизитор уехал, но его люди остались в городе. Я чувствовал их присутствие, как чувствуют занозу — вроде не больно, но помнишь о ней каждую минуту. Приходилось быть осторожным. Трион так и сидел в лесу, я навещал его раз в несколько дней, приносил... не еду, конечно. Просто проверял, что он не разлагается слишком сильно. Две души держались крепко, тело почти не портилось.

А в академии началась экзаменационная горячка. Последняя неделя перед летними каникулами. Все носились как угорелые, зубрили, переписывали конспекты, молились всем богам сразу. Наша компания не была исключением.

— Свет, ты спать сегодня будешь? — спросил Остап, когда я в четвёртый раз за ночь перечитывал конспект по теории магии.

— Посплю после экзаменов, — буркнул я, не отрываясь от книги.

— После экзаменов можно и не проснуться, — философски заметил Жердяй, протирая очки. — Я вот уже третий раз читаю про резонанс потоков и ничего не понимаю.

— А ты не читай, ты пойми, — посоветовал Тишка, жуя пирожок. — Я вот вообще не читаю, а как-то само запоминается.

— Тебе хорошо, — вздохнул Остап. — У тебя память как у слона. А я как вспомню формулы, так сразу спать хочется.

— Так поспи, — резонно заметил Тишка. — Завтра всё равно экзамен. Выспишься — может, хоть что-то в голове останется.

— Логично, — Остап зевнул и рухнул на кровать. — Будите, если что.

Мы с Жердяем переглянулись и продолжили зубрить.

Первым был экзамен по истории магии. Профессор Ставрогин сидел за столом, поправляя очки, и смотрел на студентов с лёгкой усмешкой. Он знал, что мы знаем мало, и, кажется, получал от этого удовольствие.

— Свет, — вызвал он меня. — Расскажите о влиянии Катаклизма на развитие магических школ.

Я вышел к доске. Вопрос я знал, но волнение мешало. Начал бодро, но к середине сбился, перепутал даты, потом поправился. Ставрогин слушал, не перебивая, только иногда кивал.

— Хватит, — остановил он меня через пять минут. — Тройка. Твёрдая. Факты знаете, но хронология хромает. Если бы вы не путали века, могла быть четвёрка. Садитесь.

Я сел, выдохнув. Тройка — не смертельно. Остап получил четвёрку и сиял. Жердяй — тройку, чуть не плакал. Тишка — четвёрку, потому что "интуитивно чувствовал историю". Милана вышла с пятёркой, чем всех удивила.

— Я просто люблю слушать стариков, — объяснила она. — А Ставрогин рассказывает интересно, если не бояться.

На следующий день была теория магии. Клавдия Петровна Звенигора принимала строго, без скидок.

— Свет, — вызвала она. — Задача у доски. Рассчитайте резонанс для двух потоков: огонь и воздух. Исходные данные на листе.

Я подошёл, посмотрел на цифры. В голове сразу поплыло. Формулы, которые я учил всю ночь, перемешались, как каша.

— Я... — начал я.

— Пишите, — отрезала Звенигора. — Не думайте, пишите что знаете.

Я написал. Написал всё, что вспомнил. Получилось криво, но вроде логично. Звенигора смотрела, хмурилась, потом вздохнула.

— Тройка. С натяжкой. Вы понимаете суть, но с математикой у вас беда. Если бы вы не ошиблись в третьем действии, могла быть четвёрка. Идите.

Я пошёл. Остап получил четвёрку — он в математике был силён. Жердяй — тройку, Тишка — три с минусом, зато Милана — четыре, потому что "девушки интуитивно чувствуют потоки".

Алхимия была практической. Эразм Викентьевич носился по лаборатории, подбадривая и пугая одновременно.

— Свет, сегодня варите зелье от кашля, — объявил он. — Всё по рецепту, никакой самодеятельности.

Я варил. Руки помнили, что делать, даже когда голова не соображала. Зелье получилось мутноватым, но пахло правильно. Эразм Викентьевич попробовал, покряхтел.

— Четыре, — сказал он. — Могло быть пять, но вы перестарались с корнем солодки. Горечь чувствуется.

Я взял четвёрку. Остап — четыре, Жердяй — три (у него зелье взорвалось), Тишка — пять (у него всегда получалось вкусно). Милана — четыре с плюсом, потому что добавила мёд для сладости.

— Мёд не по рецепту, — строго сказал профессор, — но зелье отличное. Зачёт.

Фехтование принимал Ломов. Мы выходили по одному, он атаковал, мы защищались. Я продержался почти минуту, получил четвёрку.

— Свет, ты мог бы получить пять, — сказал Ломов, — но ты сегодня какой-то вялый. Не выспался?

— Не выспался, — согласился я.

— У всех недосып, — отрезал он. — Но четвёрка — тоже хорошо.

Остап получил три — пропустил удар. Жердяй — два, упал. Тишка — три с плюсом за "оригинальную тактику" (он просто закрыл глаза и замахал мечом, но случайно попал по Ломову). Милана — четыре, хотя споткнулась три раза.

— Зато ты быстро встаёшь, — похвалил Ломов. — Это важно.

И вот настал последний день. Остались только результаты и прощание до осени. Мы сидели в столовой, пили чай с пирожками (Тишка расщедрился), и обсуждали итоги.

— У меня три четвёрки и две тройки, — подвёл итог Остап. — Средненько, но на стипендию хватит.

— У меня две четвёрки и три тройки, — вздохнул Жердяй. — Мать расстроится.

— А у меня четыре четвёрки и одна пятёрка! — похвастался Тишка. — По алхимии!

— Потому что ты всё время ешь, — засмеялась Милана. — У тебя вкусовые рецепторы натренированы.

— А у тебя? — спросил Остап.

— Четыре и пять, — улыбнулась она. — По истории пять. Ставрогин сказал, что у меня душа летописца.

Все посмотрели на меня.

— У меня три тройки и две четвёрки, — признался я. — Середняк.

— Ну и нормально, — махнул рукой Остап. — Главное — не выгнали. А ты, Свет, если бы не эти ночные бдения, может, лучше бы сдал. Чего ты не спал-то?

— Бессонница, — ответил я. — После войны бывает.

Они понимающе закивали. Милана посмотрела на меня с той странной тревогой, которая появлялась у неё в последнее время, но ничего не сказала.

За окном светило солнце, начиналось лето. Впереди были каникулы. Друзья разъезжались кто куда. А я... я оставался в городе. Снова.

Но теперь у меня был Трион. И дневник Креона, который я выучил почти наизусть. И целое лето впереди, чтобы стать сильнее.

Инквизитор уехал, но не навсегда. Его люди остались. И я должен быть готов.

— Ну что, — сказал Остап, поднимая кружку. — За нас, середняков! За то, чтобы выжить до следующего семестра!

— За нас! — подхватили все.

Я поднял кружку и улыбнулся. Внутри было тепло. Рядом были друзья. А тьма подождёт.

Хотя бы до ночи.

Глава 54. Голод с запада

Лето только началось, а Белозёрск уже задыхался от жары. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, и даже по ночам не приносил облегчения. Я сидел в своей комнате, раскрыв окно, но ветра не было. Только тишина. Гнетущая, неестественная тишина.

Первые слухи пришли через неделю после отъезда студентов. Торговцы, прибывшие с западного тракта, рассказывали странные вещи. Говорили о мёртвых деревнях, где не осталось ни одного живого существа. Ни людей, ни скота, ни птиц. Даже насекомые исчезли. Дома стояли нетронутыми, вещи лежали на местах, но жизнь ушла. Всё, до последней травинки.

— Пустота, — сказал один купец, трясущимися руками сжимая кружку с вином. — Там пустота. Идёшь по деревне — ни звука. Даже ветер не шумит. А в воздухе... в воздухе такое чувство, будто за тобой кто-то следит. Или ждёт.

Ему не поверили сначала. Решили, что спятил от жары. Но через три дня пришёл второй обоз. Из пяти телег вернулась одна. Возница был седой, хотя уезжал тёмным. Он не говорил ничего, только трясся и крестился. Его увели в церковь, и больше я его не видел.

На десятый день в городе началась паника. Западный тракт опустел. Никто не решался ехать в ту сторону. А те, кто жил на западе, в пригородах, начали собирать вещи и перебираться в центр.

Я сидел в портовом кабаке, слушая разговоры. Народ гадал: мор? Проклятие? Гнев богов? Кто-то шептал про некроманта, но быстро замолкал — инквизиторские люди ещё были в городе.

— Говорят, это нежить, — шептал пьяный грузчик соседу. — Мёртвые встают и пьют жизнь из живых.

— Да какая нежить, — отмахивался другой. — Там даже мёртвых нет. Просто... пусто. Как будто всё живое высосали до капли.

Я слушал, и внутри нарастал холод. Я чувствовал это. Там, на западе, что-то было. Что-то, связанное со смертью, с магией, с той силой, которой я учился. Но это было другое. Грубее, сильнее, древнее.

В ту ночь я не спал. Сидел у окна, смотрел на запад, где небо было чернее обычного. И вдруг понял: это идёт сюда. Медленно, но неумолимо. И никто не знает, как это остановить.

Даже я. Особенно я.

На следующее утро я пошёл к ректору. Вельямин Степанович выглядел постаревшим лет на десять. Под глазами мешки, руки дрожат.

— Свет, — сказал он, увидев меня. — Ты тоже хочешь уехать? Я никого не держу.

— Нет, — ответил я. — Я хочу знать, что это.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Никто не знает. Маги из академии пытались подойти ближе. Вернулись только двое. Они бредят, говорят о тьме, о голоде, о пустоте. Мы отправили гонца в столицу, но ответа пока нет.

— А что говорят маги?

Ректор вздохнул.

— Говорят, что это не магия в нашем понимании. Это... голод. Что-то, что поглощает жизнь. Как огонь поглощает дерево. Оно не выбирает, не различает. Просто жрёт.

Я вышел от ректора с тяжёлым сердцем. Голод. Пустота. Это было страшнее любого некроманта. Потому что некромант — человек. С ним можно договориться, его можно убить. А это... это было как стихия.

Вечером я отправился в лес, к Триону. Мой слуга сидел под старым дубом, неподвижный, как статуя. Две души в одном теле смотрели на меня пустыми глазами.

— Трион, — сказал я. — Ты чувствуешь это?

— Да, — ответил он странным, двойным голосом. — Голод. Он зовёт нас.

— Нас? Некромантов?

— Всё мёртвое, — прошелестел он. — Он хочет поглотить всё мёртвое. И живое. Всё.

Я похолодел.

— Ты знаешь, как его остановить?

— Нет. — Трион покачал головой. — Это древнее. Сильнее нас. Сильнее всех.

Я смотрел на запад. Там, за горизонтом, умирал мир. И это шло сюда. К моим друзьям, к Эллен, к городу, который стал мне домом.

Я должен был что-то сделать. Но что?

Ответа не было. Только ветер, несущий запах смерти.

Конец первого тома.