Свет Севера

Глава 1

Свежий снег хрустел под копытами коней и полозьями саней. Отряд новгородцев — десятка два конных воев в кожаных куртках и стёганках да два десятка возов с воинским припасом — тянулся по узкой лесной дороге к Торжку. Возглавлял отряд боярич Иван, пятнадцати лет от роду, статный юноша в стёганке с меховой оторочкой. Меч на поясе, щит за спиной. Он ехал впереди на гнедом жеребце и обсуждал дорогу со старшим воем Ондрием. Отец, Варфоломей Юрьевич, ждал в Торжке — вести оттуда были недобрые: тверской князь Михаил Ярославич, согнанный с новгородского стола, перекрыл торговые пути и грозился набегом.

Вдруг спереди, от передового отряда, послышался крик во всю мочь: — Засада!

Предупреждение опоздало. Тверичи выскочили из леса с обеих сторон — около сотни, в серых стёганых тулупах, с копьями и луками. Зазвенели тетивы, первые стрелы вонзились в новгородцев, и снег окрасился кровью. Новгородские вои и возницы падали один за другим сраженные стрелами. Лишь около Ивана, сплотились наиболее защищенные и опытные воины, молодой боярич рубанул саблей тверича, сунувшегося к нему, но тут стрела вонзилась в плечо, другая задела ногу, пришпилив ее к коню, жеребец взвился и опрокинулся, получив еще пару стрел. Слетевший с коня Иван от падения потерял сознания. Бой меж тем продолжался, вскоре спереди к тверичам пришел на помощь конный отряд, который и завершил разгром новгородского обоза. Тверичи уже собрались было праздновать победу, но тут земля вдруг глухо дрогнула и невдалеке возник гигантский шар, сотен пять шагов в поперечине, и столь же возвышаясь над лесом— слои света и тьмы кружились внутри, как вихрь. Тверские вои испугано закрестились, заржали кони. Внезапно шар словно исчез и тут же все вокруг словно потянулось туда, где был шар, ветер был столь силен что помимо снега потянул даже мелкие предметы с возов. Воздух сжался, втянулся к шару, затем рванул волной наружу, сбивая тверичей с ног, раздался гул ломающихся деревьев, склонившихся от ударной волны. Тверичи, вопя от страха, бросились прочь, оставив разбитый обоз.

Ярослав, или просто Ярик, шел вместе с друзьями-шестиклашками после школы, обсуждали новые игры и свежие видео в тиктоке, показывающие якобы НЛО, парящие над Питером. Попрощавшись, он, свернул к себе во двор. Мальчик мечтал как можно скорее вернуться домой, скинуть набитый рюкзак и зимние вещи. Ярик остановился в изумлении, ибо словно из-под земли возникли пару слепящих глаза шаров, от более крупного в несколько метров диаметром к маленькому шару протянулись ярко-синие молнии и внезапно все вокруг исчезло. Секунду спустя Ярик почувствовал себя словно в невесомости, вокруг виднелись сильные вспышки, он не мог дышать, открывая рот как рыба на воздухе. Однако это не продолжалось долго — через несколько секунд он уже летел вниз. Он пришел в себя тут же, упав лицом в воду, закашлялся. Вокруг несмотря на зиму было пыльно, много воды, а также зеленые ветви деревьев, что-то вроде водорослей что видел, когда летал на курорт, вместе с мамой на ее отпуск. Ярик скривился, ощущая вкус соленой воды и еще что-то мерзкое на языке. Вода быстро уходила, растекаясь во все стороны. Оставались кучи мусора, камней и грязи. Мальчик поднялся и огляделся, в грязи рядом он увидел свой рюкзак, на автомате он взял его, и пошел далее, пробираясь через массу деревьев, веток и листвы. Тут он увидел ящера, размером с теленка, который раздирал рыбу и проглатывал куски. Он замер, но ящер его все равно заметил и развернулся к нему заурчав. Ярик, не помня себя от страха, бросился бежать. Он спотыкался, падал в грязь, цеплялся за ветки, перелезая через груды бурелома. К счастью, ящерица не отличалась резвостью, и вскоре переключилась на что-то еще, однако мальчик продолжал бежать и вскоре, перепрыгнув кучу камней оказался на снегу, и побежал через зимний лес, который придавило ударной волной. Было морозно, мокрое тело стянуло холодом, но бег и впрыснутый адреналин, не давал мальчику замерзнуть, к тому же теплая куртка не успела промокнуть, и согревала.

Лес быстро и внезапно расступился, и он увидел лесную дорогу полную следов. На радости он помчался по дороге. По дороге он пытался найти сигнал, но новенький айфон упорно молчал. Запыхавшись, Ярик перешел на шаг, но услышал конское ржание и вновь помчался встречать людей. Однако за поворотом остановился как вкопанный. Впереди было что-то ужасное, Ярик еле пересилил себя и все же подошел поближе.

Картина боя напоминала сцену из какого-нить фильма, он даже подумал, что тут снимают кино – вот только его мама была хирургом и он неплохо себе представлял, что все тела, кровь и кишки что он видит реальны, да еще и запах. Его замутило и он еле унял позывы тела.

Он пошел вдоль саней, натыкаясь на тела, кое-где лошади утянули сани в разные стороны, тут он услышал слабые стоны впереди и пройдя еще чуть-чуть увидел среди людских и конских трупов, еле шевелящегося человека. На удивление это оказался молодой парень, весь в крови. Не отдавая себе отчета – Ярик отстегнул ремень, перетянув окровавленную ногу юноши, как учила мама. Затем, порывшись в рюкзаке, он достал пачку медикаментов, которую когда-то положила она ему, и вытащил бинт и несколько пачек лекарств. К сожалению, маминых врачебных наставлений не хватало, чтобы оказать более квалифицированную помощь. Поэтому он просто перемотал раны, раскрошил таблетки и скормил их юноше. Все это время тот был в беспамятстве, лишь однажды осмысленно оглянув его и что-то пробормотав. Но Ярик так и не понял, что именно.

Затем мальчик, начал осматриваться. И тут его взгляд остановился на том, что окружающий мир больше походил на фэнтези или средневековье, чем на знакомое ему время. Вспомнив ящерицу-дракона, он решил, что попал в фэнтезийный мир, как в аниме. Это снова вызвало у него с одной стороны страх, а с другой — непонятный азарт. Это сочетание привело к детской истерике, пока он шатался среди трупов

Шмыгая носом, Ярик пришел в себя и принялся действовать. Он решил, что на санях легче всего добраться куда-то. Нашел неокровавленные сани с целой лошадью, он принялся тянуть коня с санями к дороге. Вероятно, самым тяжелым было втащить в сани раненого юношу, пока втаскивал – с Ярика сошло семь потов, к тому же он пару раз неслабо приложил раненого головой о сани. Затем он принялся разбираться, как ему ехать, ведь он не умел управлять санями. Однако размышления Ярика были прерваны конским ржанием и волчьим воем сзади. Лошадь, запряженная в сани, рванула вперед так, что Ярик еле удержался в санях.

Вскоре место боя осталось позади, но попытки поймать сигнал с телефона были безуспешными, да еще и батарея почти села — ведь до этого Ярик играл в школе. Спустя час пути по лесной дороге он увидел впереди скачущих конных воинов. Они окружили его сани, остановив загнанную лошадь. Воинский отряд оказался новгородским и был послан боярином Варфоломеем Юрьевичем навстречу отряду его сына Ивана, после того как в Торжке почувствовали ударную волну. Вои быстро разобрались, кто лежит в санях. Однако Ярик успел здорово натерпеться: его чуть не прибили как чертенка, который тащит боярича в ад. Крики и разговоры окружающих были непонятны, а затрещина по голове, когда попытался вырваться, была обидной — вот тебе и благодарность спасителю.

Вскоре в сани перепрягли другую лошадь, на сани залезли еще пару человек. Один сторожил Ярика, второй правил санями. Им в помощь дали десяток воинов, и их отправили в Торжок, а остальные поспешили к месту боя.

Все произошедшее сморило Ярика, и он крепко уснул, несмотря на опасность. Он не проснулся даже ночью, когда его и молодого боярича выгружали в Торжке.

Проснулся Ярик уже на кровати от зверского урчания в животе. Сквозь мутное, закрытое непонятно чем окно пробивался солнечный свет. Ярик вспомнил, что не ел почти сутки, пообедав только в школьной столовой. Из соседней комнаты доносились тихий говор и смешки, вроде мужчины и женщины. Его копошение услышал воин, сидевший в соседней комнате, войдя он окинул его взглядом, а Ярик всхлипнул и заплакал, осознав, что все еще в непонятном фэнтезийном мире, но абсолютно реальном, где много крови и ужасов.

Молодой воин затем крикнул кому-то в другой комнате. Этот кто-то, очевидно, побежала, топоча по лестнице, звать заинтересованные лица. Кои вскоре не замедлили явиться — в небольшую комнату набилось аж с два десятка человек. Несколько представительно и богато выглядящих человек, это были бояре, в том числе как потом разобрался Ярик — боярин Варфоломей Юрьевич, а также его отец, старый боярин и посадник Юрий Мишинич, кто в кафтанах, а кто-то и в доспехах, еще с десяток простых воинов с оружием, а также пару священников.

Начались расспросы, на которые Ярик не мог ответить. Он пытался говорить на русском, но окружающие не понимали. Из него удалось выудить лишь имя, которое смутило как бояр, так и священников. Затем один из бояр начал поочередно спрашивать его на других языках, пытаясь наладить контакт, но Ярик отрицательно помотал головой. Священники прочитали пару молитв, принесли икону, обрызгали его святой водой — но, видя, что у Ярика не выросли рога, оставили его в покое. Допрос тянулся уже с полчаса. Ярик ёрзал, теребил край куртки и чувствовал, что ещё немного — и он разревётся. Но все отвлеклись на известие, что в другом крыле терема очнулся боярич Иван, и все поспешили туда, лишь боярин Варфоломей Юрьевич, уходя, кратко распорядился накормить мальчишку. Вскоре служанка принесла ему поднос, на котором стояла деревянная посуда с кашей, мясом и грибами, ломтем хлеба, а также напитком, похожим на ягодный морс. Голодный Ярик быстро съел все, что ему дали, хотя поначалу кусок не лез в горло из-за любопытных взглядов стражников и служанок. Но, увидев, что он ест как обычный голодный мальчик, все ушли, заперев дверь. После того как он утолил жажду и голод, он понял, что пришло время позаботиться о других потребностях организма, и не найдя в комнате уютного унитаза, постучал в дверь, знаками объяснив стражникам что ему надо, вскоре ему принесли деревянное ведро. Утомленный допросом, но более-менее успокоившийся после перекуса, Ярик попытался включить свой телефон, который так и лежал в кармане. Увы, он окончательно разрядился. Ярик лег на кровать, решив подумать о дальнейших шагах, в этом, как он считал фэнтезийном мире, но сон скоро одолел его.

Тем временем юный боярич Иван очнулся в тереме в Торжке. Богатейшая семья Мишиничей, главная семья Неревского конца Новгорода, могла себе позволить содержать усадьбы не только в Новгороде, но и в других крупных городах Новгородской республики. Вскоре к нему пришли его дед Юрий Мишинич и отец, а также брат его мамы – священник и иконописец Григорий, бывший настоятелем их личной церкви во имя Космы и Дамиана на Неревском конце.

Отец Ивана кратко расспросил знахарку, сидевшую в углу, которая указала что в целом раны не смертельные, но есть большая кровопотеря. Затем он и дед начали расспрашивать Ивана о засаде и бое с тверичами. Также они спросили о мальчике, который вез его.

— Отец, я не помню всего. Помню только, что я лежал, а затем рядом появился ангел в чудном одеянии. Он меня и спас, а дальше… ничего не помню, — сказал Иван.

Юрий Мишинич вышел и кликнул остальных бояр, сидевших в горнице внизу. Затем вошли глава Торжской церкви отец Авраамий, и бояре, Иван узнал многих – тут был, и Петр Синица который ведал отрядами послухов новгородских в низовых княжествах, и новгородский тысяцкий Андреан Елферьевич, который с конным ополчением прибыл под Торжок ранее его обоза.

Дед также вызвал десятников, побывавших на месте боя, и расспросив о засаде, он попросил воев описать увиденное колдовство – ведь новгородцы поймали около обоза замерзшего ящера, а также видели последствия злого колдовства – привезя разнообразный хлам и кучу невиданных веток с листьями.

Общим сбором решили, что это проказы тверичей, снюхавшихся с дьяволом. Варфоломей и Юрий Мишиничи переглянулись, а отец Григорий с подвел итог:

— Отрок сей не от мира сего, но и зла в нем нет, раз он спас Ивана. То, что случилось, есть промысел божий, и дабы злое колдовство разрушить что тверичи вызвали на наши земли. С вниманием отнесусь я к сему отроку.

Сами же святые отцы отбыли в церковь, дабы противостоять козням тверичей святой молитвой, да заодно взглянуть на "дьявольскую животину", которую новгородцы словили, и притащили в Торжок, заперев в холодном подвале рядом с церковью. Правда там все свершилось быстро – бедный молодой постозух из теплого триасса, как и иные вторженцы на русские земли – не вынес русской зимы и обращения местных жителей, и просто околел от холода, будучи связанным. Так что святые отцы с чистым сердцем могли праздновать победу над древним динозавром. Набитое чучело доисторической рептилии затем еще два столетия изображало дракона пораженного копьем Георгия Победоносца, пока не сгинуло в пожаре.

— Юрий, как ты можешь толковать о мире с Тверью, когда они наш обоз разорили, чуть внука твоего не убили? — Андреан Елферьевич, старый тысяцкий Новгорода, доблестный полководец республики, не раз бивший шведов и ливонцев, стоял у окна, сжимая серебряные бляхи на поясе, пока пальцы не побелели. — Без боя, без войны, тверской князь погосты наши колдовством опутывает, да хлебный путь затворил! Михайло Тверской — твой внук, Юрий, твой грех гордыни! Ты растил его, дал силу, на новгородский стол посадил, а он вольности наши попрал, как и его папаша! Мишиничи возгордились родством с Рюриковичами, а ныне ваши семейные дела Новгороду вредят! — голос тысяцкого звенел, как сталь.

За столом, укрытым красным сукном, Юрий Мишинич, старейшина Неревского конца и бывший посадник Новгородской земли, сидел, глядя в опустевшую чарку, будто истина крылась на ее дне. Стены, обитые расписной тканью, глушили слова тысяцкого, но не их тяжесть.

Юрий поднял взгляд — Андреан, ты знаешь, что я ждал князя, плоть от плоти Новгорода, Рюриковича, что сплавит наше серебро и сталь мечей с правом великого князя, — голос его дрогнул. — Мечтал я, Русь возродить, от Ладоги до Киева. Михаил был моею надеждой. И всё ж не верю я, что он столь низко пал, чтоб колдовством да предательством против нас идти. Может, иные силы Тверь с Новгородом стравить хотят.

Андреан шагнул к столу, тень его легла на Юрия. — Надежда? — выдохнул он с горькой усмешкой. — Твоя надежда, Юрий, Новгород в пропасть тянет! Михаил к Орде ластится, как и прочие княжата, волости наши обдирает ради княжеского ярлыка. Новгородский рай нашел, понимаешь! — тысяцкий ярился.

Юрий Мишинич поднялся с лавки, встав напротив тысяцкого. Годы брали своё, клоня спину, но тело старого посадника ещё дышало былой мощью.

— Вина моя, но не измена, Андрейко, — сказал он твёрдо, произнеся детское прозвище своего товарища. — Войны да усобицы не я зачал, но коли вече решит за меч взяться, я за Новгород встану. Однако ж, торопить кровь не стану — вдруг Михаил не сам в том повинен. Собери бояр, друже. Пусть люд на вече решает, но я всё ещё за мир, пока правда не ясна.

Андреан сжал кулаки, в глазах его полыхнула досада на старого товарища. — Правда? Твоя правда, Юрий, всему Новгороду дорого встанет, — бросил он, отворачиваясь. — Но вече я соберу.

Андреан хоть и с неохотой, но согласился на мир. Оба они, титаны минувших лет, знали: Русь, о которой мечтали, висела на волоске.

Юрий позвал своего сына Варфоломея и Пётра Синицу — худощавого мужика с острым взглядом, ведавшего послухами Новгорода. Тысяцкий Андреан тем временем разлил вино по чаркам, но никто к ним не притронулся, кроме него. Воздух был тяжёл после препирательств.

Пётр Синица, потирая руки, словно отгоняя холод, заговорил первым, голос его был тих, но ясен:

— Вести от наших разведчиков, — Синица говорил, глядя на Юрия. — Рядом с Торжком переняли тверской отрядец, да парочку людей взяли. Они бают, князь Михаил двинул дружину на Бежецк, а в Твери оставил боярина Осипа Ляшского за себя. Те тверичи клянутся — колдовство на обоз не их рук дело, хоть и признались под огнём, что нападали на отряд Ивана. Будто тёмные силы Новгород с Тверью стравить хотят. А отрок тот, Ярослав, что Ивана вёз, — не то бес, не то ангел, в речах его смысла не сыскать, но одежку странную на нём мы все видали, да котомку его я осмотрел, там книги очень диковинные.

Варфоломей, стоя у очага, резко повернулся. — Что за книги? — заинтересовался он.

Юрий поднял руку, требуя тишины.

— Два вопроса тебе, Пётр, — сказал он. — Чья воля тверичей подбила караваны наши грабить без войны? Да узнай кто мог сотворить злое колдовство, кто в том силен, да выгодно тому было? Вызнай скорее. Чую я, тут дело нечисто.

Пётр Синица кивнул, глаза его блеснули, как у лиса, почуявшего добычу.

— Сделаю, Юрий Михайлович. Седмица — и, возможно, ответы будут.

Андреан хмыкнул и заметил на спешные заявления Синицы, которого он недолюбливал:

— Если б торопливость да угодливость решали всё, самым страшным зверем в лесу был бы заяц.

Мишиничи и Синица зло смотрели на тысяцкого Андреана, но тот, невозмутимо выдержав их взгляды, прошёл к двери, поправляя пышный пояс с мечом. — Дружину пора поднимать, — сказал он, уходя. — Если князь Михаил и вправду на Бежецк пошёл, нам тоже не след сидеть тут.

Ярик проснулся и несмотря на то, что обстановка вокруг была все та же, он уже лишь вздохнул, и принялся изучать комнату. Его удивила узкая кровать с резным орнаментом и пара совсем уж узких лавок. Он также рассмотрел лари у стен, в которых лежали куча шапок и тряпья, пересыпанного травами. Разочарованный, он попробовал надеть несколько вещей, надеясь, что они обладают магическими свойствами, и что вот-вот что-то произойдет. Однако бормотание заклинаний из Гарри Поттера и Наруто не привели к результату, а запах трав только раздражал его нос, и он чихнул. Осмотрел деревянные стены, и пыльный потолок. Затем он попробовал открыть окно, как оказалось – оно было затянуто бычьим пузырем, и от тычка пальцем чуть расползлось. В открывшуюся щелочку мальчик с интересом рассматривал подворье терема. На площадке стояли два десятка коней и много народа — Варфоломей и Юрий Мишиничи провожали бояр. Далее за ними виднелись хозпостройки и стена усадьбы. Под окном стояли кадки с какими-то деревцами, а также большая бочка с водою, там девица-служанка набирала воду в ведра.

Пока Ярик не заметил ничего фэнтезийного — ни орков, ни эльфов. Даже лошади были обычными. В этот момент дверь открылась, и вошел тот самый боярин, что был помоложе. Ярик отпрянул от окна и попытался сесть. Пока он суетился, боярин молча разглядывал его, в глазах мелькнула искорка веселья. Он что-то спросил, затем повторил помедленнее, и тут Ярик удивился — в длинном вопросе послышались знакомые слова, и он осознал, что речь здешних была похожа на ту, что он слышал на церковной службе, когда пару раз бывал на Пасху в церкви, притащенный бабушкой. Однако общий смысл слов ускользал от него, поэтому Ярик извинился и отрицательно покачал головой. Боярин вышел и вскоре вернулся, принося его рюкзак. Он протянул его Ярику и стал наблюдать, что тот будет делать.

Ярик обрадовался — как же он сразу не догадался! Фэнтезийные вещи — они же в его рюкзаке! Однако, вытащив книги и тетради, он понял, что это просто школьные принадлежности. Тем не менее, он продолжил разбирать вещи: карандаши, ручки и, особенно, маленький пакетик аптечки.

Настоящий восторг вызвала у него зарядка для телефона, но объяснить, что именно ему нужно, оказалось невозможно. Варфоломей лишь с любопытством наблюдал за мальчиком, не понимая его слов и жестов. И тут Ярик вдруг осознал: в этом мире, похоже, нет электричества. Ни розеток, ни лампочек, ни какой-либо техники он так и не заметил.

Затем он разложил на лавке учебники и тетради. Они немного намокли на уголках, но сохранились. "История России. Часть вторая", "Общая география мира", "Математика", "Литература", контурные карты и атлас — Ярик расставлял их, еще не осознавая, что в эпохе, куда он попал, эти книги были бесценным сокровищем.

Варфоломей с интересом разглядывал учебники. В библиотеке Мишиничей хранились богатые рукописные книги, украшенные золотом и миниатюрами — Евангелия, святые жития, светские книги. Но то, что он увидел сейчас, поражало. Особенно удивили его четкие, детализированные изображения. Он знаками и словами попросил мальчика дать ему книгу, впервые обратившись к нему по имени.

Ярик подал боярину учебник по истории России. Варфоломей медленно пролистывал страницы, вглядываясь в иллюстрации. Тексты оставались для него загадкой — лишь отдельные буквы казались знакомыми. Многие изображения и портреты ничего ему не говорили: они были либо слишком древними, либо принадлежали далекому будущему. Но вот незнакомые, еще не построенные церкви и виды городов заставили его задуматься.

Особенно его впечатлил вид будущего московского Кремля — мощные оборонительные башни и стены. Боярин задержался на этом изображении, вспоминая разговоры с отцом. Они уже не раз обсуждали необходимость укрепления защитных стен Новгорода. Но большинство новгородцев не тревожилось: за всю историю города иноземный враг ни разу не осаждал его, а угрозу представляли лишь усобицы.

Карты, столь точные и подробные, его не особо заинтересовали — в то время во всем мире, они еще не были в ходу. Закончив просмотр учебника истории, боярин с вежливым кивком вернул книгу Ярику.

Он присел рядом и попытался вновь заговорить с Яриком. Продвижение было — по крайней мере, он понял, что мальчик изучал то, что записано в этих книгах, и что тетради принадлежат ему. Еще яснее стало: отрок пытается донести нечто важное.

Боярин задумался. Ясно, что без языка толку не выйдет. Значит, начинать надо с самого простого. Варфоломей поднялся, подозвал девку, ожидавшую в соседней комнате, и велел:

— Объясняй ему, как что называется, учи, как малое дитя! Да поживее!

Девица замялась, было попыталась отговориться, мол, не умеет... но резкий взгляд боярина оборвал все возражения.

Выйдя из комнаты, он распорядился пригласить к нему к вечеру, своего шурина, отца Григория. Пока же он направился на собрание — новоторы и новгородцы должны были обсудить мирные предложения тверичан.

Прибыв в сопровождении охраны к небольшой площади, с которой в ожидании осады убрали торговые лавки, он прошел сквозь толпу горожан и воев к группе бояр и посадников — вятшим людям Новгородской республики.

Семен Власьевич, посадник Торжка, шагнул к Варфоломею Юрьевичу от местных бояр и заговорил зычно и часто:

— Серьезно дело, Варфоломей! Будь Ксения жива, за кем бы вы, Мишиничи, стояли — за Новгород или за племянника тверского как о прошлом годе? Михаил пути торговые перекрыл, Торжок страдает, а ныне и бесовщина — дракон да незнамое колдовство рядом со стенами и кровь наших пролилась!?

Варфоломей, потемнев лицом, но с ровным голосом, отвечал:

— Не попрекай сестрой, Семен. Мишиничи за Новгород стоят крепко. Князь Михаил — родич, но не государь для Новгородской земли.

Семен продолжал напирать, лишь понизил голос:

— Складно глаголешь, боярин, да Торжку от того не легче. Неужто наш град с округой, отдадите в княжье кормление, как того Михаил требует?

Варфоломей, стиснув кулаки, отрезал:

— Торжок не оставим. Мир обсудим на вече, но на такое идти не будем. Пойдем ко всем, тамо речи вести.

Семен кивнул, и оба двинулись к помосту, где ждали бояре, а толпа загудела, чуя перемены.

Вскоре прибыл посольский дьяк из Твери. Сломав печати на грамоте, он негромко зачитал требования великого князя Михаила Ярославича, до этого правившего в Новгороде. Теперь же новгородцы хотели на новгородский стол — другого князя.

Новгородцы до сего дня уже обсудили меж собой предыдущие мирные предложения Михаила и решили отправить к нему архиепископа Давида, чтобы тот утвердил докончание. Однако история уже изменилась. В нашей реальности тверичи, разгромив обоз и перебив новгородских воев, включая сына Варфоломея, юного Ивана, сумели скрыть свою причастность. Теперь же всё сложилось иначе.

Во-первых, новгородцы не просто знали о нападении тверичан — воины, осматривавшие место боя и темпорального взрыва, не стали молчать. Они красочно, и беззастенчиво привирая, описывали как сражались с дьявольской зверюгой и огромными волкодлаками, в которых обратились тверичи Окоченевшую тушу ящера видели и горожане Торжка, и новгородцы, как и тела павших — друзей и врагов, брошенных тверичами в панике.

Варфоломей аккуратно забрал грамоту из рук тверского посланника, затем передал её биричу-глашатаю. Над площадью разнесся зычный голос, зачитывавший условия тверского князя. Возможно, еще вчера новгородцы со скрипом, но признали бы их. Но теперь ответ был однозначен:

— Нет.

Глава 2

Ночью был сильный февральский мороз. Тонкий слой инея покрывал деревянные стены у окна горницы, где спал Ярик. Свет раннего утра, тусклый и холодный, пробивался сквозь бычий пузырь в окне, но к этому мальчик уже привык за последние недели. Он лежал на лавке, укрытый шерстяным одеялом, и смотрел в потолок. Ярик потёр глаза, сел и потянулся. Рюкзак — его единственная ниточка к дому — лежал рядом, прижатый к лавке, будто он боялся, что его утащат ночью.

Прошел почти месяц, как он оказался здесь. Сначала всё казалось сном — страшным, странным, но всё же сном, из которого он вот-вот проснётся. Но дни шли, а знакомый двор за школой, голос мамы и тарахтение машин под окном не возвращались. Он скучал. По маме, по бабушкиным котлетам, по дурацким шуткам друзей, по будущему. Иногда, засыпая, он видел свою комнату — мягкий свет лампы, компьютер и тарахтение машин за окном, — и надеялся, что лес, кровь, и эта седая древность вокруг просто привиделись. Но каждое утро его будил скрип половиц и запах дровяного дыма.

Ярик вздохнул и поднялся. Он натянул рубаху и портки, выданные тёткой-ключницей, а сверху — стёганку и сапоги от воинского дядьки Сушко. Стёганка пахла овчиной и дымом, но грела лучше городской одежды. Куртку, что мама купила перед школой, и прочие вещи выстирала дворовая челядь, и теперь они лежали в одном из ларей — чистые, но такие далёкие.

Из-за открытой двери, доносились голоса. Ярик прислушался: это были Васька и Стан, два молодых воя, что сторожили его с первого дня. Обоим лет по семнадцать, долговязые, с белобрысыми чубами и привычкой хохотать до слёз. Сначала они косились на него, будто он и вправда чертёнок, но потом разговорились. Васька вырезал ему ложку из липы, а Стан учил драться и немного ездить верхом. Ярик улыбнулся, вспомнив, как неделю назад впервые вышел с ними в город. Тогда он то и дело попадал в переплёт: чуть не угодил под копыта боярского выезда, свалился с кобылы в кадь для поения коней. А они ржали, как те же кони, вытаскивая его за шиворот.

— Яр, вставай, лежебока! — крикнул Васька из-за двери. — Отец Григорий скоро придёт, заругает, что молитву пропускаешь!

Ярик буркнул что-то и прошёл с рюкзаком в большую горницу на первом этаже. Живот урчал — вчера, по случаю постного дня, он съел только кашу с грибами, а запах жареного мяса из горницы снизу, дразнил его с самого пробуждения. На столе ждали миска с кашей, кувшин кваса и горка жареного мяса — похоже, птицы. Стан точил нож о камень, сидя на лавке, а Васька возился с украшением конской сбруи.

— Опять каша? — Ярик скривился, но сел, достал свою ложку и принялся есть. За три недели он привык: хлеб жёсткий, зато сытный, мясо— чаще дичь с душком, да и то не каждый день, а каша — всегда. Мама бы сказала, что полезно, но он всё равно мечтал о пицце.

— Не ворчи, — хмыкнул Стан, не отрываясь от ножа. — Вчера дважды добавки просил.

Ярик фыркнул, но промолчал. Он и правда стал есть больше. Уроки с воями, прогулки по городу, учёба языку и письму, разговоры с отцом Григорием выматывали так, что к вечеру он валился с ног.

Отец Григорий, священник с длинной бородой и спокойными глазами, приходил почти каждый день. Сначала Ярик его боялся — вдруг решит, что он бес, и прогонит, а то и сожжёт? Но Григорий оказался другим. Он садился рядом, расспрашивал: откуда Ярик, что видел, что знает. Поначалу мальчик молчал — слов не хватало, — но потом разговорился. Григорий слушал, кивал и записывал что-то на вощёных дощечках. Называл его «чудом Господним» и говорил, что такие, как он, приходят не зря. Ярик не знал, шутит тот или нет, но священник был единственным, кто не смотрел на него как на чужака.

За эти недели Ярик начал разбирать их речь. Сначала всё звучало как каша из знакомых слов и странных фраз, но теперь он понимал многое, хоть говорил медленно и мало. Новгородцы же были говорливые, с резкими жестами. Васька со Станом учили его ругаться по-ихнему, а отец Григорий — молиться. Получалось плохо и там, и там, но он старался.

Ярик ел, и заодно смотрел, как ключница ухаживала за молодыми деревцами в кадках — их занесли в теплый терем, чтоб те не померзли, и на русский новый год, что празднуется в марте, русичи от Новгорода до Владимира и Киева, готовили не елки, а заботливо растили саженцы вишни, чьи нежные цветки должны скрасить горницу и стол, а затем будут высажены в саду-вишняке. Эдакий русский бонсай, смешанный с садоводчеством.

Скрипнула дверь, и в горницу вошёл отец Григорий. Ярик поднял глаза, ожидая очередной беседы — о буквах или картинках из учебников. Но священник, поправив рясу, сказал коротко: — Собирайся, Ярослав. Едем.

Ярик замер с ложкой в руке. Едем? Куда? Он хотел спросить, но тут по лестнице, опираясь на резную палку, спустился боярич Иван. Лицо его было бледным, но уже не таким, как в тот день на дороге, когда Ярик тащил его в сани. Иван кивнул ему, будто старому знакомому, и добавил: — В Новгород. Скоро выезжаем.

Ярик моргнул, пытаясь уложить новости в голове. За три недели в Торжке он привык к усадьбе, к Стану с Васькой, к дядьке Сушко, к вопросам отца Григория. А теперь — Новгород? Он слышал от воев: большой город, торг, корабли. Но почему сейчас?

Отец Григорий присел на лавку, глянул на разложенные тетради Ярика и пояснил: — Новгородцы отвергли мир с князем Михаилом Тверским. В Торжке собрали рать, да боёв не затевали — ни мы, ни тверичи. Зато языками молоть не ленятся.

Ярик знал местные новости: после засады новгородцы через церковь обвинили Тверь в колдовстве. Мол, тверичи накликали «дьявольский шар» и ящера, что замёрз под стенами Торжка. Васька умудрявшийся поспевать везде, хвастался, как помогал тащить чучело твари в церковь, будто трофей, и говорил, что новгородский архиепископ Давид грозился отлучить тверского князя от веры, если тот не покается.

— Потом войско двинулось к Бежецку, — продолжал Григорий. — Слухи были, что там тверичи копья точат. Три дня стояли друг против друга, стенка на стенку, да разошлись. Князь Михаил отступился от обидок, что требовал. Переговоры ещё тянутся, но новгородская рать домой идёт.

— А я? — вырвалось у Ярика.

— А ты с нами — тоже домой, в Новгород — вступил Иван

— Рать мимо Торжка не пойдёт, так что сами поедем. С обозом торговым. Отец мой, Варфоломей Юрьевич, конницу дал в охрану. Тебя, чудо-отрока, беречь велел.

Ярик чуть не поперхнулся квасом. Чудо-отрок? Он слышал, как вои шептались про него. Одни звали его ангелом, что спас боярича. Другие — бесёнком из дьявольского шара. Третьи клялись, что он взглядом волков от обоза отогнал. Ярик только фыркал — волков он не видел, а в санях тогда стучал зубами от холода и страха так, что Васька везший его тогда, хохотал вспоминая. Но слухи росли, один чуднее другого, и даже Иван смотрел на него с непонятным прищуром.

— Собирайтесь все поживее, — завершил отец Григорий, поднимаясь. — Обоз ждать не будет.

— Стан, Вассиан, вы же с нами поедете? — спросил Ярик, глядя на парней с надеждой.

Оба дружно закивали.

— А то! Кто ж тебя спасёт, ежели опять в кади утопнешь? — заржал Васька, хлопнув себя по колену. — В Новгороде-то река да озеро — дюже глубокие! Эх-ха, Ярик, тебе повезло. Новгород — город огромный, Торжок супротив него — что землянка охотника перед теремом.

— Да что вы знаете, — буркнул Ярик. Ему вдруг стало грустно. — Мой Питер куда круче любого города…

Он замолчал, уставившись в пол. Перед глазами встали высокие дома, шум Невского, огни мостов над Невой. Здесь же — только дерево, снег да дым над крышами. Васька и Стан переглянулись, но промолчали.

— Ладно, доедай и пошли, — махнул рукой Васька. — Собирать тебя надо, чудо-отрок.

Ярик поднялся наверх. Васька пошёл следом, а вскоре подоспела ключница Фросинья — сухая и старая, как вяленая рыба тетка, но шустрая. Она притащила несколько рубах и портов, сшитых по его мерке, и принялась укладывать их в ларь, где уже покоились вещи из будущего — куртка, штаны, рюкзак. Получился целый сундук. Васька взялся тащить его вниз, к саням, пыхтя и перехватывая ларь на лестнице. Ярик топтался рядом, пытаясь хоть чем-то помочь.

Глядя на мучения Васьки, он ляпнул: — Эх, сюда бы колёсики, как на мамином чемодане…

Васька замер, вытаращился на него и протянул: — Чемудун? Это что за диво такое? Ты, Яр, точно с неба свалился.

— Да не с неба, а… — Ярик осёкся. Как объяснить простому средневековому парню про чемоданы, аэропорты и туризм? Он махнул рукой и побрёл к саням, где уже суетились челядь и вои.

Сборы прошли быстро. Не прошло и получаса, как с подворья выехали трое саней. За оградой к ним присоединились ещё двое, но настоящий размах каравана Ярик оценил, только выбравшись из города. Более двух сотен саней растянулись по дороге — скрипели полозья, ржали кони, суетились купцы. Вокруг гарцевали отряды всадников: охранники торговых обозов да конница Варфоломея Юрьевича — крепкие вои в стёганках и кольчугах, с копьями и щитами. Ярик, до этого видевший лишь малый круг людей, смотрел на все это, как на исторический сериал — разинув рот, пока Васька, ухмыляясь, не ткнул его локтем: «Гляди, не свались!» Из Торжка всё тянулись новые сани, будто город выплёвывал их без конца.

Ярик ехал в санях с Иваном. Бояричу было всего пятнадцать. Иван очень хотел вновь на коня, но он ещё хромал после ран — лекарка строго-настрого запретила садиться в седло, напугав, что иначе тот останется калекой на всю жизнь. Они устроились на мягкой подстилке, укрывшись одной меховой накидкой на двоих — от ветра да мороза. Перед самым выездом отец Григорий подошёл к саням и сказал, что догонит позже: видно, церковные дела опять закрутились. Васька правил санями, насвистывая что-то своё, а Стана рядом не было — дядька Сушко отрядил его в передовой отряд проверять дорогу.

К обеду караван приблизился к тому месту, где Ярик попал в этот мир. Возницы притихли, кони зафыркали, и без понуканий обоз ускорил шаг, словно все стремились скорее миновать недоброе место. Ярик заметил, как Васька сжал вожжи и перекрестился, глядя куда-то в сторону леса.

Но Ярик с Иваном, за пару часов пути успевшие разговориться, решили иначе. Иван, хоть и бледный еще, любопытствовал не меньше Ярика, который надеялся найти путь домой. — Покажи, где ты явился, — попросил он.

Ярик кивнул, и Васька нехотя свернул с головы колонны, чуть отстав от каравана. Вскоре к ним присоединилось полсотни всадников — охрана от Варфоломея. Стан, бывавший на месте появления Ярика, выехал вперёд и указал на приметное нагромождение вдали. Даже с расстояния оно выделялось: груды бурелома, камней и веток торчали из-под снега, словно остров посреди белого моря.

Несмотря на мороз и снегопады, под снегом виднелись остатки зелёных деревьев — странных, не похожих на местные сосны и берёзы. Ярик вылез из саней и пошёл к холму, что возвышался над полем. Сердце колотилось: вдруг тут осталось что-то, что вернёт его домой? Он надеялся найти хоть намёк — кусок шара, портал, что угодно. Но чем дальше он шёл, тем меньше видел знакомого. Всё вокруг было необычным: деревья с широкими листьями, каких он не знал, хоть и любил естествознание, биологию и географию. На «Ютубе» он пересмотрел кучу научпопа — от динозавров до космоса, — но эти растения ставили его в тупик.

Он нагнулся и подобрал пару странных камней, потом заметил большущую раковину — свежую, с замерзшим моллюском внутри. Ярик пригляделся, и вдруг его осенило. — Аммонит! — вырвалось у него.

Он вспомнил ролик про древние моря, где показывали такие спиральные раковины. Всё сложилось: тот огромный шар, молнии, взрыв — это не просто случайность. Время перемешалось, и он угодил в эту кашу. Но где тогда портал обратно? Ярик полез по кучам бурелома и камней, цепляясь за ветки, но ничего похожего на инопланетный корабль или машину времени не нашёл. Морозная земля не поддавалась — ни копнуть, ни расковырять. Руки опустились. Только теперь он понял: домой вернуться, скорее всего, не выйдет.

К нему подошёл Стан — единственный, кто отважился лезть следом. В руках он держал находки: ещё одну раковину и здоровенного таракана, застывшего в куске льда. — Пойдём, Ярик, — тихо сказал он, глядя на мёрзлый хаос вокруг. — Гиблое тут место.

Вернувшись к саням, Ярик молчал. Аммонита он отдал Ивану, а Стан показал свои находки — листья странных деревьев, ещё одну раковину и таракана во льду. Сани тронулись, догоняя караван. Иван, Васька со Станом затеяли разговор, гадая, что это за диво такое. Ярик их не слышал — слёзы застилали глаза, а мысли унеслись: к маме, к дому. Голоса парней затихли. Перебрав версии, они глянули на Ярика, заметив его состояние. Васька попробовал заговорить, потом Стан — но тщетно. Ярик только кивнул, мол, всё в порядке, хотя сам еле сдерживался. Находки убрали в сундук, и все замолчали. Лишь Васька впереди тихонько обсуждал со Станом, ехавшим рядом, дорогу вперёд. Иван задремал, убаюканный скрипом саней, а вскоре дрёма сморила и Ярика.

К вечеру караван остановился на ночлег на широком заснеженном поле. Сани расставили кругом. Обоз был большой — татям вряд ли хватило бы смелости напасть, — но тверская граница маячила неподалёку, и вои держали ухо востро. Костры запылали, запахло дымом и варевом. Ярик машинально похлебал густую кашу с мясом из здоровенного котла, что варили для всех, и побрёл к саням. — Устал, спать хочу, — буркнул он, не глядя на Ваську с Иваном.

Но Иван, подойдя к саням, услышал приглушённые всхлипы и обрывки бормотания. Ярик лежал, свернувшись под накидкой, и что-то шептал — то ли про маму, то ли про дом. Иван сел рядом, помолчал, а потом заговорил — тихо, будто сам с собой, но следя за Яриком уголком глаза.

— Спасибо тебе ещё раз, что спас меня, — начал он. — Ежели б не ты, лежал бы я там, под снегом. Ты мне теперь что названый брат, младший. А моя семья — твоя. Мишиничи своих не бросают, запомни.

Ярик шмыгнул носом, но промолчал. Иван продолжал: — У меня брат старший есть, Матвей, ему осьмнадцать лет, воин ладный. И младший, Лука, почти твой ровесник — двенадцать ему. Шустрый, как белка, вечно везде лазает. А сестрёнка наша, Машка, самая маленькая — шесть лет ей. Мама наша, Марфа, как узнает, что ты меня вытащил, в ноги тебе поклонится.

Ярик слегка повернулся, слушая. Иван улыбнулся краем губ и добавил: — А сюда мы ещё вернёмся, Ярослав. Как потеплеет, попрошу отца — даст холопов да воев. Пороешься в этих кучах, сколько влезет. Может, найдём твоё «небо», откуда ты свалился.

Ярик вытер глаза рукавом и тихо кивнул. Впервые за день в груди шевельнулось что-то тёплое — не надежда, но её слабый отголосок.

Глава 3

Новгородцы торопились домой. Караван лишь на один день задержался у какого-то камня. Ждали пока утихнет снег.

— Иван, — Ярик обратился во время обеда к бояричу— Почему стоим? Шли же даже в метель, а тут у камня какого-то торчим.

Боярич Иван было начал разговор, но рядом раздался лязг кинжала, и дядька Сушко необычно серьезно молвил:

— Язык обрежу!

Иван закруглил разговор – сказав, мол, Ярик – позднее узнаешь, коли, возможно, станет.

Как оказалось – Ярик спросил тогда про величайшую военную тайну Великого Новгорода – Игнач Крест. Конечно, знали о этом месте все новгородцы, но как все устроено разбирались лишь считанные люди, служившие дому Святой Софии. Ярик спустя много времени узнал хитрость этого места. Русичи всегда умели в лесные засеки, но новгородцы в XII веке, испытавшие несколько вторжений княжеский армий с юга, под руководством иерея Игнатия создали инженерное чудо. Математик и архитектор, тот создал не просто стену из засек, болот, озер, рек и прочих неудобий, а целый лабиринт.

В моменты опасности, новгородцы изменяли пути, убирали путевые камни, и вражеская армия попадала в невидимые сети, начиная блуждать по лесам и болотам, как это случилось с туменами Батыя, а затем походами Михаила Тверского, Симеона Гордого и иных.

После захвата Новгорода Иваном III, секрет этих мест был утерян, а рассказы новгородцев, расселенных Иваном III по всему Русскому царству, за столетия превратились в красивые легенды о богатом Китеж-граде и Беловодье, который святой молитвой прятались от врагов то в лесу, то в озере.

Но саму идею – князь Иван III, претворил уже для всей Руси, создав первую засечную черту – пояс Богородицы по реке Оке.

Обоз отправился путь, держась больших камней и особых деревянных вех, и спустя пару дней миновал огромный деревянный крест и большую церковь, куда новгородские купцы снесли богатые дары. Далее обозу оставалось всего один-два пути до Новгорода.

Через пару дней начнётся Масленица — проводы зимы, и дыхание весны уже витало в воздухе, несмотря на мороз.

Отец Григорий с еще одним священником, в котором угадывались южные, греческие черты, догнавшие обоз, бурчали меж собой, глядя на веселье новгородцев. Купцы и вои шумели, предвкушая праздник, — кто-то даже распечатал кувшин стоялого мёда, чтобы отметить прямо в пути. Священник-грек хмурился: Масленица, хоть и осталась у всех русов, в Новгороде всё ещё пахла язычеством. Эта русская республика, богатая и вольная, стояла особняком от остальной Руси. Если там церковь, после вторжения Батыя осталась единственной значимой силой и властью, и за последние сто лет крепко взяла людей в руки, то тут старые обычаи держались крепко. Иван рассказывал Ярику, что после Масленицы новгородцы празднуют Новый год, а заодно выбирают нового посадника — на вече.

За дни пути Ярик с Иваном здорово сдружились. Боярич болтал без умолку: про Новгород, про усадьбу Мишиничей, про свои мечты. Ярик узнал уйму всего нового — и про то, как город торгует и воюет с немецкими городами и свеями, и про то, как на вече чуть не до драк доходит между степенными боярами и купцами, и даже про зазнобу Ивана — юную дочку ключницы, что ждёт его в усадьбе. Иван краснел, но всё равно хвастался: «Глаза у неё — что озеро в ясный день!» Ярику оставалось только улыбаться да слушать.

Иван разговорился о планах на будущее. Рассказал, как его старший брат Матвей прошлым летом впервые сам повёл отряд за данью в Заволочье, в Печорский край. Глаза у него загорелись, когда он добавил: — А я скоро поведу повольников на Камень-Урал. Сговорились уже с Димкой Мирошкиничем, молодым бояричем с Неревского конца. Славно будет!

Эти весенне-летние походы на обширные земли от Карелии до Югры и Перми были делом привычным и очень прибыльным.

Право на сбор оброка или дани с окрестных племен выкупалось за фиксированную сумму боярином или купцом у Софийской казны, таких людей звали даньщиками а их воинов – называли повольниками: по воле Новгорода и Святой Софии. Затем отряд повольников отправлялся в земли, где должно было собрать оброк. Отряды собирали с племён куда больше, чем платили Новгороду, да ещё находили неучтённые деревни, облагая их в свою пользу. Попутно торговали, охотились, промышляли. Помимо новгородцев – ранее и отряды князей, сидевших на новгородском столе, ходили в подобные походы, для прокорма княжеского двора и войска.

Ярик узнал, что для боярских и купеческих сыновей, это также было своего рода выпускным экзаменом во взрослую жизнь, так они учились управлять, торговать, после чего их женили. Обычно лет с семнадцати, они шли в первые походы под надзором опытных родственников, или воинских дядек. В общем - мир видели, себя показывали.

Однако много новых знатных и амбициозных родов появилось в пригородах новгородских, особенно на востоке – в Двинских и Печорских краях, Перми и Югре – новгородцы те края называли собирательно – Заволочьем. Такие рода обоснованно считали, что стольный град тянет соки с их земель и вызывают восстания местных, и стремились все доступные земли занять, покупая или захватывая земли у местных племен, ставя погосты и деревни. Далее такие бояре уже сами отвечали за выплаты перед Софийской казной, почти безвылазно сидя в этих дальних землях.

Мишиничи занимали промежуточное положение – в прошлом веке, дед Ивана, Юрий Мишинич и его отец боярин Миша, один из героев Невской битвы, стали кроме сбора дани, делать купли земель у местных старост, или захваты – если местные жители оказывались несговорчивыми, и ставя затем на этих землях погосты и городки, привлекая свободный люд из Новгородчины.

Теперь им в Заволочье принадлежали несколько городков, больше двадцати погостов и свыше пятисот деревенек в 1-3 двора. Доход с этих земель был огромен, и делал их, поди, богатейшей семьёй Новгорода, вызывая зависть соседей.

Но Мишиничи не почивали на лаврах: опираясь на основанные ими Важский и Усть-Вымские городки, они пытались уже второе десятилетие пробиться в Пермь дальнюю, к Каме, где по слухам, заслуживающим доверия - земля родила серебром.

Ярик слушал, поджав ноги под накидку, и кивал. Иван увлёкся и перескакнул в разговоре, расписывая, как они с Димкой шутили над своими злейшими врагами — Семёном и Пашкой Гюрятичами, ровесниками с Славенского конца. — В монастырской школе такие проказы устраивали! — хохотнул он. — То соль им в кашу подсыпем, то письма дурака подкинем. Злющие они были, как псы, зато мы с Димкой всегда ухитрялись их обставить.

Ярик замечал, что за несколько дней пути его знание языка здорово улучшилось. Особенно помогло общение с парнями — Васькой, Станом, Иваном. Они говорили просто, с шутками и прибаутками, не то, что отец Григорий, чья речь текла складно и торжественно, полная замысловатых оборотов. Новгородцы вообще отличались от россиян, каких Ярик знал из своего времени. Торговая жизнь сделала их общительнее, экспрессивнее — даже те, кто с торгом не связан, болтали так, будто торговались на рынке. Сам он в будущем тоже был не из молчаливых —за словом в карман не лез. Вот и тут влился в компанию, будто всю жизнь с парнями мотался. Только с некоторых пор стал осторожнее — поменьше говорил о себе и будущем.

Началось это на одном из ночных привалов. Караван встал на лесной опушке, костры затрещали, и Ярик, увлёкшись, рассказывал друзьям о далёком будущем. Описывал автомобили — «железные возки без коней», — и Питер с его яркими огнями, мостами и архитектурой. Парни слушали, разинув рты, а Васька даже присвистнул: «Ну ты выдумщик, Яр!» Но оказалось, не все такие весёлые. Один купец, что грелся рядом у костра, прислушивался вроде с интересом, но глаза блестели а борода дёргалась. Ярик не придал значения, пока все не разошлись спать.

Ночью этот купец, суеверный до дрожи, пробрался к саням с ножом и серебряным распятием в руках. Видно, решил, что Ярик — не «чудо Господне», а бесовский отрок, и задумал недоброе. Хорошо, у дядьки Сушко сон был чуткий, как у сторожевого пса. Он перехватил купца в двух шагах от саней — схватил за руку, вывернул нож, повалил в снег. Тот завыл, мол, «бесов прогнать надо», но дядька рявкнул так, что половина лагеря проснулась. Купца скрутили верёвками, и теперь он ехал под стражей — в Новгород, под суд.

В Новгород въехали на следующий день, попав прям на начало Масленницы. Ярик слышал от окружающих о богатстве и многолюдности города, но всё оказалось куда интереснее. Столетия мирной жизни раздули Новгород далеко за старые стены. По пути им встречались монастыри — Ярик насчитал одиннадцать, но отец Григорий, ехавший рядом, поправил: — В городской волости их больше сорока, отрок.

А кроме монастырей вдоль дороги тянулись многочисленные сёла и веси, ближе к Новгороду сливаясь в сплошные городские посады. В низинах дома стояли на сваях, будто избушки Бабы Яги из сказок. Иван пояснил, ткнув пальцем: — Это чтоб весной половодье не затопило. Волхов разливается — не остановишь.

Обоз миновал слободки мастеров — кузнецов, а затем и кожевников. Оттуда доносился звон молотов и резкий запах дублёной кожи. Иван, заметив, как Ярик морщит нос, хмыкнул: — Кузнецов за стены выгнали — печи жаркие, огонь разнести может от их работы. А кожевники с красильщиками сами сбежали от обозленных соседей, вонь у них такая — хоть нос затыкай!

От тракта то и дело отходили колеи к деревянным усадьбам — настоящим маленьким замкам с высокими заборами и башнями богато украшенных резьбой теремов. Иван кивнул на один такой: — Бояре да купцы богатые живут. В городе пожар — первый враг, вот и строятся за стенами. Но подворье в Новгороде всё равно держат, хоть малое. Иначе права голосовать на вече лишишься — там только городские голоса имеют вес. Дорога к Новгороду за километр до ворот кипела шумом — крики возниц, ржание коней, скрип саней в обе стороны мешались в сплошной гомон. Всадники и пешие, не уместившись на дороге, топали прямо по широкой обочине, утаптывая толстый снег по колено. Ярик смотрел на этот хаос и пробормотал: — И тут пробки…

Иван с Григорием переглянулись, не поняв, но Васька, сидевший впереди, заржал: — Это ты ещё торг не видал, Яр! Там и вовсе не протолкнёшься!

Обоз наконец подкатил к городским воротам. Высокие, из толстых брёвен, они поднимались над дорогой, словно страж — с большой остроконечной башней над ними, крытой тёсом. Сверху в проёме виднелась кованая решётка, сейчас поднятая. Стражники в стёганках и шлемах с копьями лениво покрикивали на возниц, пропуская сани внутрь. Ярик задрал голову, разглядывая башню.

За воротами Новгород загудел, как улей. Улицы — широкие, мощёные с краев деревянными плахами для пешеходов — гудели от топота, криков и смеха. По бокам тянулись дома, от кучи приземистых изб у стен до двух-трехэтажных теремов с резными наличниками, ближе к центру. У каждого второго дома новгородцы устроили лавки прямо на улице — доски, накрытые холстиной, ломились от всякой снеди: блины с разнообразными начинками, мясо, горки речной рыбы, овощи и фрукты, крынки с горячим сбитнем. Запахи кружили голову, а хозяева орали наперебой: «Бери, добрый человек, к Масленице свежак!». Ярик аж сглотнул слюнки — бабушка бы удивилась, услышав бесчисленный перечень видов пирогов, что таскали в заплечных коробах местные торговцы.

Гомон стоял не только от торговцев. Люди сновали туда-сюда: бабы с корзинами и кувшинами, мужики с топорами за поясом, ребятня, швыряющаяся снежками. Сани обоза вливались в этот поток, но двигались медленно — улица кишела возами, что тянулись через город к Великому мосту и дальше, за Волхов, где на другом берегу раскинулся торг. Иван, приодевшийся и форсу ради пересевший на коня, чуть нагнулся через борт и пояснил: — Торг за рекой, на Торговой стороне. А тут все через Детинец и Мост прутся — вот и толчея.

Отряд сопровождения помогал, но не сильно, потому Васька, управляя санями ругался и кричал, аж сбив голос.

Справа и слева мелькали церкви — деревянные и каменные, с крестами и маленькими белыми или золотыми куполами, простые, но ладные. Их звонкие колокола, сзывающие на обедню, вплетались в шум, будто подгоняя суету. А справа виднелся Детинец — высокие стены деревянного Кремля, с башнями, что торчали через каждые сто шагов. Камня почти не видать — всё дерево, только часть башен еще строившихся — были каменными.

Обоз свернул с главной улицы, и вскоре впереди показалось подворье Мишиничей. Оно занимало целый квартал — куча теремов, больших и малых, соединялась крытыми переходами, будто паутина. Высокий забор из бревен окружал усадьбу, а над ним торчали островерхие крыши, кое-где с дымящими трубами. Внутри, между теремами, Ярик разглядел маленький сад — голые ветки яблонь и грядки под снегом.

Сани остановились у высокого крыльца главного терема, резного потемневшего от времени и непогоды, но еще крепкого. У дверей уже ждали. Иван, поморщившись от боли в ноге, спрыгнул с коня и передал поводья Стану, что крутился рядом. Ярик тем временем слез с саней, и Иван толкнул его локтем: — Вот оно, наше гнездо! Пошли, братец, мамка и тетка Агафья небось блинов напекли.

И потянул за рукав наверх, на крыльцо.

Там стояла Марфа — мать Ивана, дородная женщина в тёплом платке-убрусе, красивой меховой шапке, усыпанной жемчугом и богатой шубейке. За ней стояла девочка лет шести - Машка, с русыми косичками, что выбивались из-под шапки, а рядом переминался с ноги на ногу Лука — худощавый парень, с любопытными глазами, чуть младше Ярика. Марфа ахнула, бросилась к сыну и обняла его так, что тот крякнул, чуть не задохнувшись в её объятиях. — Сыночек мой, живой! — всхлипнула она, прижимая его к себе.

Машка вцепилась в ногу брата, будто боялась, что он исчезнет, а Лука, сдержанно кивнув, всё же не выдержал и обняв, хлопнул Ивана по плечу: — Долго ж ты, лежебока!

Марфа отступила, вытерла глаза краем платка и приняла из рук дворовой девицы деревянный ковш, полный кваса. Сначала она протянула его отцу Григорию, что стоял чуть в стороне. Тот отпил, пробормотав молитву, и вернул ковш. Марфа передала его Ивану — тот жадно глотнул, вытер губы рукавом и протянул ковш Ярику. — Пей, брат, — улыбнулся он.

Ярик взял ковш, чувствуя прохладу дерева, и отпил — квас был кислый, с лёгким привкусом ржи и меда, но бодрил после дороги.

— Это Ярослав, — представил Ярика Иван, глядя на мать. — Меня спас. Теперь брат названный нам.

Марфа кивнула, вытирая слёзы платком, а Лука с любопытством уставился на Ярика. — Слыхали уже, — сказала она тихо. — Отец приехал раньше, всё рассказал.

Семья направилась в горницу, где уже накрывали стол. Не успели сесть, как с лестницы спустились Варфоломей Юрьевич — высокий, в тёмном кафтане с серебряной застёжкой, с усталым, но цепким взглядом. За ним шагал Юрий Мишинич — седой, но все еще статный и жилистый старикан. — Сынок воротился, — коротко сказал Варфоломей, оглядев Ивана и обнял, затем взглянул на Ярика — И отрока привёл. Добро.

Юрий хлопнул в ладоши и прогудел: — Чего ждём? Пир готовьте, внук живой домой воротился!

Вскоре на подворье Мишиничей прибыли соседи и другие родственники, молодежи прибавилось, как и шума за столом. Ярик, в будущем мог только позавидовать той куче друзей, которые слетелись к Ивану, порадоваться его приключениям и подвигам – да, приключениям, ибо вся собравшаяся молодежь жаждала того момента, когда сорвавшись с цепей патриархов родов, они отрядами отправятся во все стороны – торговать и воевать.

Столы в горнице гнулись от яств, словно боясь не угодить гостям. На широких расписных блюдах высились горы блинов — золотистых, пышных, смазанных маслом, рядом стояли миски с густой сметаной и янтарным мёдом. В центре красовалась жареная щука — огромная, с хрустящей чешуёй, усыпанная укропом и печёным луком, а по сторонам дымились котлы с кашей и кусками мяса, что таяли во рту. Пироги — с капустой, грибами, зайчатиной — лежали стопками на подносах. На краю стола теснились вяленая корюшка и солёная сельдь, а между ними — блюда с жареными куропатками, приправленными можжевельником, от которых шёл дразнящий дух. Кувшины с медовухой, тёмной и пряной, соседствовали с горячим сбитнем — тот шипел в глиняных чашах, пуская пар с ароматом трав и ягод. Были тут и разные соления — мочёные яблоки, квашеная репа и капуста с клюквой. Да ломти пшеничного хлеба с хрустящей коркой, что резал длинным ножом прямо за столом мужик в простой рубахе.

Челядь сновала без устали — кто подбрасывал дрова в печь, что пылала в углу, кто подливал медовухи в опустевшие кружки. От жара и запахов кружилась голова — масло, рыба, мёд, дымок от куропаток мешались в густом облаке, а гомон голосов, стук и звон посуды только усиливали веселье. Марфа, раскрасневшаяся, подкладывала Ивану лучшие куски: — Ешь, сынок, тощий с дороги воротился!

Ярик смотрел на этот пир, как на ожившую сказку.

Стан с Васькой, едва оставив возы во дворе, испарились, будто снег на солнце. Ярик заметил, как они, перемигнувшись, шмыгнули за терем, пока челядь разбирала обоз. Иван на вопрос Ярика о них хмыкнул вполголоса: — К зазнобам рванули, черти.

В разгар пира из боковой двери мелькнула светловолосая и высокая девушка, неся кувшин сбитня. Иван глянул на неё, тут же уткнулся в миску и покраснел до ушей, чуть не опрокинув ложку в медовуху. Лука прыснул, ткнув брата локтем: — Ой, Ваня, опять глаза прячешь!

Марфа, занятая гостями, ничего не заметила, а Юрий только хмыкнул в усы.

Пошли витиеватые тосты, в которых новгородцы знали толк, отметились старшие, пошли короткие здравицы молодежи — Ярик бы принял это со смущением, но Ивана так легко не пронять, привыкший к славе и богатству рода, он знал истинную цену витиеватым славословиям.

После пира Марфа скомандовала: — В баньку идите, отроки! С дороги-то пропотели, да и праздник завтра!

Иван, Ярик и Лука, наевшиеся до отвала, поплелись к баньке у дальнего края подворья. По пути их окликнули — с коня спрыгнул Матвей, старший брат Ивана. Рослый, широкоплечий с усами и тонкой бородкой клинышком, делавшей его похожим на мушкетера, он только что прискакал из пригородного терема, где жил с молодой женой. — Ну, герой! — гаркнул он, сгребая Ивана в объятия — Слыхал, ты самого дракона зарубил, да против целой армии оборотней-тверичей стоял! - улыбаясь продолжил он.

Иван отмахнулся, а Лука подскочил: — А Ярик его спас!

Матвей смерил Ярика взглядом, кивнул: — Добро, отрок. Пошли париться, там разберёмся.

Банька была жаркой, пар стелился густыми облаками. Иван с Лукой плескались, хохотали, а Ярик, разомлев, слушал их болтовню. Матвей, зайдя последним, только фыркнул: — Мелюзга, угомонитесь!

В горнице, где пылал очаг, было тепло и светло, но воздух звенел от напряжения. Отец Григорий, Варфоломей и Юрий Мишиничи сидели за тяжёлым дубовым столом, заваленным вощёными дощечками и берестяными свитками, что привез Григорий. На столе и над ним в бронзовых подсвечниках горело множество свечей — Юрий был стар, а потому не любил читать и работать при слабом свете. Скрипели половицы под шагами челяди, что сновала за дверью, убирая остатки пира. Вскоре дверь отворилась, и вошла Марфа — в тёмном платье, с платком, стянутым потуже, будто готовясь к спору. Она молча присела на лавку у стены, не садясь за мужской стол, и принялась ладить янтарный бисер на рубашку.

Отец Григорий, теребя бороду, говорил негромко, но твёрдо: — Отрок Ярослав — чудо Господне. Но имя его, хоть и княжье, язычеством отдаёт. Крестик на нём — добро, да мало того. Окрестить надобно заново, дабы в вере утвердить и от суесловий людских уберечь. Новгородцы остры на язык, сами знаете.

Варфоломей, хмыкнул, постукивая пальцами по столу: — Окрестить? Дело доброе, Григорий, да не первейшее. Народ вон что в Торжке мелет — то ангел он, то бес из шара дьявольского. А мы пока не ведаем, что с ним дальше. Время терпит, до Пасхи управимся.

Юрий, сидевший ближе к огню, кивнул, но взгляд его был тяжёл. Он развернул свиток, где отец Григорий записал то немногое что Ярик знал о будущем Новгорода, и пробежал глазами строчки. — Отрок сей знает немного, но вот темное будущее нашего града. — сказал он, понизив голос. — Книги его, диковины… Не простые то вещи. Ежели правда, что он с неба иного времени свалился, то промысел Божий тут велик. Сказки его — что будь истиной, что будь бесовским наваждением, все одно опасны. А коли истина, значит Божий знак нам, вот только как истолковать его… — Он замолк, глядя в огонь.

Марфа, до того молчавшая, подалась вперёд: — Истину или наваждение, то Бог разберёт. А я, мать, вижу: отрок нашему Ивану жизнь спас, и сам душою светел, злого умысла нет в нем. Один он аки перст в этом мире! Согласна я с Григорием, да только пусть сперва язык наш освоит да в семье приживётся, мы сами с Варфоломеем крестными будем.

Варфоломей кивнул жене, видно они уже ранее меж собой решили это. Григорий вздохнул, но спорить не стал. Юрий меж сложил восковые дощечки в ларец и сменил разговор:

— То дело отложим. Но есть иное, поважнее. Новый год на носу, а с ним вече выборное. Неревский кипит, доколе посадники-славенцы будут с князьями ратиться, нам ущерб — не можем лодьи в Сарай и Сурож выслать, да и простой люд высокими ценами на еду недоволен.

Варфоломей выпрямился за столом: — Пора, да. Сыновья, Матвей так точно, уже готовы к тому, чтобы делами семьи заняться, покуда мне посадником быть. Неревский конец за нами пойдёт. Вопрос токмо — в сём году посадником попробовать избраться али погодить до следующего?

Юрий потёр подбородок, глядя на свиток, где значилось расписание вечевых дел и вопросов. — В сём году вече жарким будет, внучек тверской, нам зубы показал и думаю и далее не уймется, а немецкие купцы, что в Ганзу вошли, опять пошлины задрали на рыбу и соль.

Григорий, добавив: — А коли не в сём году? Время есть у Матвея с Иваном силу набрать. Лука подрастёт, да и Ярослав, коль в семье останется, не лишним будет. Отрок он чудной, но смышлёный. Книги его… — Он замялась, вспомнив как Ярик читал ему книгу по истории России. — Ежели то истина, то с ним Новгород дальше видит.

Варфоломей свернул свиток и глянул на отца. Юрий, прищурившись, прогудел: — В сём году поглядим, кто силу на вече покажет. А там, к следующей Масленице, наш черёд настанет. Матвей с Иваном к тому времени твёрже встанут, да и Лука подтянется. Ну а отрок… — Он глянул на Марфу. — Пусть живёт, коль побратим Ивану. Но глаз с него не спускать.

Марфа кивнула, а Григорий перекрестился.

Вечером, сытая и распаренная, молодежь Мишиничей собралась в горнице одного из теремов. Иван, развалившись на лавке рассказывал, как чучело дракона увез архиепископ Давид, дабы показать синоду и митрополиту, созвав большой церковный собор в Ростове.

Лука вытаращил глаза: — А дракон взаправду был?

— Был, — кивнул Иван. — Кстати, Ярик, где твой сундук с диковинами?

Ярик почесал затылок: — В санях остался. Стан с Васькой смылись к девкам, не вытащили.

Матвей лишь хохотнул, но Лука подскочил: — Пойдём, достанем!

Парни выскочили во двор, еле откопали сундук под грудой мехов в санях Вернувшись, Ярик вытащил рюкзак и разложил книги — учебник истории России, географию мира, атлас. Лука после объяснений Ярика о картах, вцепился в атлас: — Это вся земля? А Новгород где?

Ярик ткнул пальцем в карту: — Вот тут мы. А это Москва, её пока почти нет. А это синее - тут море, за ним другие земли…

Матвей листал историю, бормоча: — Сколько всего учите… А это что за человек?

— Иван, третий, — ответил Ярик. — В Москве потом будет князь такой.

Лука, увидевший картинки с фауной Африки и человечком рядом присвистнул: — Здоровенный! Что за зверюга?

— Слон, далеко на юге живет.

Дверь скрипнула, и в горницу заглянула Машка с тряпичной куклой. — А картинки волшебные? — робко спросила она.

Ярик улыбнулся: — Не волшебные, просто… из другого времени.

Но тут в комнату ворвалась Марфа: — А ну, спать по лавкам! Завтра Масленица, силёнки нужны!

Братья загудели, но разошлись.

Ярик лёг на лавку, устеленную перинами и одеялами, глядя в потолок. Он подумал о маме, о Питере, о том, как далеко всё это осталось. Но здесь, в тепле терема, среди этих людей, которые теперь звались его братьями и сестрой, которых там никогда не было так как он рос один, что-то тёплое шевельнулось в груди — не дом, но уже похоже. Завтра будет новый день, и, может, он найдёт в нём своё место. С этой мыслью Ярик закрыл глаза и провалился в сон.

Глава 4

Прошел месяц с той шумной Масленицы, и Новгород преобразился. Снег растаял, обнажив чёрную землю и деревянные мостовые, что теперь гудели от телег и шагов. Волхов разлился, затопив низины, и в воздухе пахло сыростью и весенним теплом, а в город поживиться слетелись вороны и грачи. Ярик стоял у окна терема Мишиничей, глядя на маленький сад, где на маленьких кормушках суетились разнообразные птицы. Во дворе суетились не меньше люди и стоял грохот словно шёл ремонт.

Ярик сидел вспоминал события прошедших месяцев, и обдумывал скорую поездку под Торжок, как обещал Иван. За это время он стал почти своим — Марфа звала его «Ярушка», Иван таскал за собой как тень, а Машка то и дело сбегала от нянек и требовала новых историй, и он вновь пересказывал сказки или диснеевские мультики, вспоминал сюжеты аниме.

Язык дался ему практически окончательно — новгородская речь, резкая и живая, теперь звучала в голове так же естественно, как питерская – вот она, сила языкового погружения. Он даже ругаться выучился по-местному, чем несказанно радовал Ваську со Станом, что вернулись к службе после масленичных похождений — оба с синяками и ухмылками, будто герои войны.

Масленица прошла великолепно: костры до небес, горы блинов, что ели до отвала, катание на деревянных прото-коньках на льду Волхова. Шли кулачные бои стенка на стенку разом на сотни участников, и кулачные бои в кругах — на двух или четырёх бойцов, где Стан сшиб двух здоровяков, а Васька хоть и ушёл с подбитым носом, но довольный, сопровождаемый красивой девицей. Масленица плавно перетекла в Новый год — по старому обычаю, когда зима уступала весне. Улицы заполонил настоящий маскарад. Куча народу в разнообразных одеяниях, в накидках леших или медведей, с берестяными и кожаными личинами колядовала, праздновала и танцевала. Ярик с изумлением узнал в одном из медведей-чертей, игравших на свирели, дядьку Сушко. Затем поразился ещё раз — недалеко от Софийского собора шёл настоящий уличный театр, причём на церковную тему. Шла постановка Благовещения, которое скоро будет. На взгляд Ярика, актёры театра играли средне, с Голливудом не сравнить, но вскоре он сам залип на зрелище. Когда же Лука и Машка, бывшие с ним, притащили медовые пряники, то и вовсе преисполнился понимания фразы «хлеба и зрелищ». Под конец новогодних гуляний Иван с Матвеем упросили Варфоломея взять их на вече, и Ярика прихватили с собой. Ярик уже разобрался, в какое время его занесло, — спасибо урокам с отцом Григорием, что терпеливо растолковывал даты и имена.

Учебник истории он перечитал заново, теперь внимательнее, и понял: в школе всё было проще некуда, а то и вовсе халтурно. Он мог смело сказать это после того, как сам побывал на вече. Какое там «общегородское», с шумом и драками при выборе посадника, как рисовали в книжке? Ничего подобного. Наоборот — оказалось, что всё в целом культурно: бояре, купцы, артельные старосты и старосты улиц, общим числом под три сотни человек, собирались на небольшом внутреннем дворе Ярославова двора, рассаживались на скамейках. Каждый такой начальный человек носил воинский пояс с золоченной бляшкой, а потому – звался «золотым поясом», собрание таких «золотых поясов» — было главным вече республики. Каждый указывал специальным дьякам у помоста, сколько душ мужского пола, способных держать оружие, было под его началом — дьяки ему давали камешек, написав там это число. Затем проводилось вечевое собрание, где выступали «кандидаты от партий-концов» с так сказать «программой кандидата», кандидаты спорили меж собой или ответствовали на вопросы «из зала». После люди шли и бросали камешки в мешки кандидатов, кто больше набрал — тот и выиграл. Потом таким же образом выбирался тысяцкий — он обычно шёл не от бояр, а из купечества или ремесла. Часто ими выбирались артельные старосты.

Драки и споры хоть и бывали — но редко когда непосредственно на Ярославовом дворе. Они кипели за пределами, когда пять концов Новгорода — Неревский, Славенский, Плотницкий, Загородский да Людин — выставляли своих кандидатов в посадники на локальных вечевых собраниях. Вот тут страсти бурлили! Горластым и чересчур амбициозным частенько пересчитывали рёбра или проверяли крепость черепа — кулаками или дубиной, смотря по настроению толпы.

Бывали и массовые побоища на мосту, в случае если голоса по какому-либо кандидату или вопросу делились поровну и ни одна из сторон не желала уступать. А вообще вече и собрания в Новгороде прям любили – хлебом не корми, дай устроить сборище, по любому поводу - которое начавшись с ремонта канализации и дороги, могло плавно перейти к изгнанию князя из города, или скидывания проворовавшегося посадника с моста в Волхов.

Ярик смотрел на это с открытым ртом, когда увидел потасовку на Неревском конце, пока Иван не шепнул: — У нас так: кто громче орёт, тот быстрее падает. Пойдём, Ярослав, всё равно в этом году от нашего конца на посадника кликнут либо отца, либо Михайлу Павшинича.

— С чего так решил? — удивился Ярик.

— А, потом разберёшься. Если кратко — большинство этих горлодёров через седмицу сами побегут к деду, просить снять с них ответственность за судьбы людей. Сложно это, Яр, особенно с новгородцами, от управления нашими людьми даже князья убегают в ужасе! – всхохотнул Иван.

Он замолчал, потом продолжил другим тоном.

— Я вот до сих пор корю себя — не доглядел, поторопился в пути. Из-за меня пять десятков добрых людей там на дороге полегло. И Ондрий, десятник наш, знаешь… Его сын, конюх, теперь на меня волком глядит. Думаешь, свечи, что я каждый день в церкви ставлю, вернут семьям их отцов? Вот то-то…

Ярик промолчал, глядя, как Иван сгорбился, будто груз на плечи навалился.

На вече новым посадником на 1312 год выбрали Семёна Климовича — боярина с Прусской улицы. Мишиничи с соратниками поддержали его: он был условно своим, с Софийской стороны. К тому же, как сказал Матвей, — Мишиничи кое-что потребовали с Климовича за свою поддержку.

Пока в Новгороде кипела эта «избирательная кампания», отроки вернулись к занятиям. Отец Григорий продолжил обучать ребят — каждый день они ездили к нему в церковь. Помимо молитв, чтения и письма на бересте, он учил их счёту, рассказывал о летописях, давал азы философии и даже искусства — сам ведь был знатным иконописцем. Многие иконы и росписи в храме с ликами святых вышли из-под его руки. Ярик частенько болтал с Григорием и вне уроков — тот расспрашивал о «другом времени», слушал, много записывал, видно, сам учился. Особенно когда дошло до математики и геометрии. Древнерусские числа, меры веса и длины сбивали Ярика с толку, но в остальном он легко обставлял и ребят, и даже отца Григория — складывал, вычитал, делил в уме быстрее всех.

Но кроме Григория были и другие учителя. Дядька Сушко, суровый воин лет сорока, с бритым лицом и усами, и чертами лица будто топором высеченными, и живыми глазами, отмечающими любой просчёт. Каждое утро приезжал из посада за стеной, где жил с семьёй. Часами гонял бояричей — учил бою пешим и конным, ставил в стойку, заставлял держать тяжеленный щит, пока руки не отнимались. Спарринги устраивал то между отроками, то ставил отроков против воев из охраны усадьбы — здоровыми мужиками. Ярик с Лукой махали деревянными мечами, пыхтели и раз за разом получали от воев по хребту деревяшкой. А Иван, как постарше и поопытнее, бился с самим Сушко. Тут Ярик понял, что лучше огребать от воев, чем от дядьки Сушко, который, находя ошибки, мутузил Ивана так, что тот потом на занятиях с Григорием просто не мог пошевельнуться, не простонав. Сушко же говорил, что лучше лить пот — чем кровь.

А потом в Новгород пожаловал Ставр — лучший торговый приказчик Мишиничей, точнее, как сказал Иван — Ставр не был их работником, а скорее младшим партнером в сей боярской фирме «Мишинич, Мишинич и сыновья». Средних лет, с щегольской бородкой и усами, всегда опрятно одетый и выглящий, тот умел увлечь любого собеседника разговором.

Ярик чуть не уверовал в существование универсального человека. Ставр знал десяток языков — от монгольского и греческого до свейского, держал в голове города, пути, цены, меры, пошлины и законы всех земель от Ганзы до ордынского Сарая. С отцом Григорием он спорил о вере до хрипоты, а с дядькой Сушко дрался так, что любо-дорого посмотреть. Ставр махал мечом, топором, копьём — всё одинаково ловко, меняя оружие на ходу, будто танцевал. Сушко, что под орех разделывал и бояричей, и боярина Варфоломея, и всех воев в дружине Мишиничей, пыхтел, но улыбался — наконец-то нашёлся достойный противник. Ярик смотрел на это с лавки, потирал синяки и думал: «Вот бы мне так…». Ставр принялся учить ребят языкам, торговле и в целом всему, что знал сам.

— Торговля, отроки, — говорил Ставр, разложив узелок холстины, где лежали берестяные свитки — дело хитрое. Вот скажем в Новгороде обычай неписаный, но крепкий. Не блюдешь — без мошны останешься. Для примера я везу воск на торг. Торговые гости с Немецкого да Готского дворов приходят, смотрят. Один говорит: «три гривны за пуд, али двадцать восемь с половиной гривен за берковец, то есть десять пудов». Я киваю, но сделку не бьем. Три дня жду.

— Зачем? — буркнул Иван, растирая руку.

— Затем, что другой немец может больше дать, — хмыкнул Ставр. — Четыре гривны, а то и пять. Они меж собой грызутся, кто цену выше задерет. Так в Новгороде торг держится. А ежели я воск в первый день отдам — вира немцу десять марок серебром, вира и мне — от Ивановской сотни. Был ганзейский купец, поторопился, думал улизнуть. Купеческие сотенные его у пристани накрыли — штраф влепили, лодью чуть не отобрали.

Иван кивнул, Ярик спросил: — А потом как сделку бить?

— Рукобитие, — отрезал Ставр. — Три дня прошло, выбрал я немца, что больше дал. На торгу, при свидетелях — купец, дьяк, староста сотни, а то и поп — бьём по рукам. Слово дал — держи. Обманешь — вира, а то и с торга выгонят. Бересту дьяки пишут, ежели тяжба пойдёт, но рукобитие — закон.

Ярик спросил: — А ежели обман?

— Суд, — ответил Ставр. — Тысяцкий разберёт, али посадник. Немцы раз сукно привезли – подделку под более дорогое, и клейма на них фальшивые, их на полгода в узилище заперли, когда те заупрямились.

Лука хихикнул:

— А ты как с немцами торгуешься?

— По-своему, везу товар до немецких земель — ответил Ставр. — У меня договора на много лет, на бересте писанные. Ну и кое-что еще применяю, но это торговая тайна — Он свернул один свиток и открыл другой. — Думаю это разобрали, отроки. Далее разберем вопрос — почему немчинские да ливонские города один за другим в новую Ганзу-союз входят, в чем выгода им, и горесть Новгороду грядет.

Купца, напавшего на Ярика во время ночлега, судил новый посадник — это было уже после выборов. Дело Ярика с купцом оказалось меж двух судов — посадского и церковного: купец хотел убить его, считая бесом. Звали купца Одинко — он был из купеческой сотни, что торговала с Сурожем и Сараем. Юрий Мишинич ездил на переговоры к голове купеческой сотни, вернулся не в духе. Мишиничи не хотели, чтобы Ярика, ставшего уже родным, тащили на церковный суд как диковину и расспрашивали о происхождении — настаивали на посадническом. Купцы же, послушав Одинко, считали, что церковь его оправдает: крови на нём нет, а бесов прогнать — дело правое.

Но прежде суда Ярика ждало событие, о котором он и думать не смел. Чтобы уберечь Ярика от церковных расспросов, отец Григорий повторно собрал Мишиничей. «Суд близко, а Ярослав — имя языческое, окрестим отрока, усыновим как сына Мишиничей. На нашего никто не попрёт, пусть хоть торговая сотня!». Все согласились: сын боярского рода — броня покрепче доспехов.

Крещение прошло скромно, в церкви Космы и Дамиана, что стояла на Неревском конце, недалеко от подворья Мишиничей, и считалась их «придворной», недаром и настоятелем церкви стал шурин Варфоломея, отец Григорий. Ярик, смущённый и растерянный, стоял перед купелью, пока отец Григорий читал молитвы. Вода в купели оказалась ледяной — Ярик аж зубами клацнул, когда его окунули.

Ох! Сколько Ярик убеждал отца Григория – дать ему другое имя нежели чем Каллист или Еввул бывшие в месяцеслове священника, и тот, вспомнив, хлопнув по голове себя – нарек того Аркадием — в честь святого Аркадия Кипрского, чей образ был написан на стене храма. Крестными стали Варфоломей и Марфа, и таким образом Ярика окончательно приняли в семью, на правах одного из сыновей.

«Крепкое имя, — прогудел Юрий, хлопнув Ярика по плечу. — Теперь ты наш во Христе, и такой же мой внук». Ярик, или теперь Аркадий, только кивнул, пытаясь уложить в голове новое имя. Дома по случаю сделали небольшой семейный пир, а Лука, ухмыляясь, шепнул: «Аркашка, звучит! Но я всё равно Яриком звать буду».

Всё решилось просто: архиепископ сидел в Ростове на церковном съезде, разбирая колдовство тверичей, держать купца под арестом не стали, и дело передали посаднику.

Ярику суды были в новинку и в его мире, и здесь, хотя он видел пару сериалов вроде «Форс-мажоров». Само заседание его и удивило, и разочаровало. Рано утром отправились на судилище, все не потащились, поехали только Юрий, Ставр, Григорий и, собственно, сам Ярик. Ставр ехавший рядом, охотно рассказывал Ярику: — В Новгороде четыре суда: княжеский, он же посадский, если князя нет на месте; тысяцкий — там в основном торговые тяжбы разбирают; церковный — под управлением архиепископского легата; и вечевой — для самых тяжёлых дел, даже если князь, посадник или тысяцкий провинится.

Затем уныло добавил: — А також суды: тиунский — ежели что не доплатил из сборов в Новгороде, таможенный — ежели на границе недоплата, порубежный — когда две торговые стороны из разных стран, наши со датчанами нарвскими судятся, к примеру, и проезжий суд, ежели…

Юрий, что ехал впереди, кратко окончил его импровизированный урок: — Приехали!

Суд оказался деревянным сооружением, кое-как приспособленным, с небольшим помостом внутри, а небольшая по причине раннего утра, кучка зрителей и заинтересованных делилась на две части.

Несмотря на сбор, суд как таковой не состоялся. Долгие шушуканья перед заседанием — между Ставром и головой купеческой сотни — дали результат. Когда судный дьяк поднялся на помост и зачитал вину купца, всё свелось к простому: Одинко, будучи в подпитии, напал на мальца, что не проявил к нему вежества, не зная о его боярском статусе.

Посадник Семён Климович, не желавший начинать год правления с долгих разборок, назначил купцу виру. Тут же, глядя на толпу, он уменьшил её в пять раз, прогудев: — Старших уважать должно, пусть даже оне пьяны и из сословия ниже!

Одинко кивнул, толпа загудела, и всё закончилось. Ярик, выходя из сарая, воскликнул: — А быстро тут!

Юрий, шагавший рядом, протянул с нерадостной интонацией и сплюнул с досады: — Да нет, Ярослав, у нас с полсотни дел тянется годами— и торговые, и иные.

Поход на место переноса, запланирован был на лето, но событие случившееся пару недель назад – ускорило его, сдвинув на начало апреля. Замерзший таракан, или термит что притащил Стан, и про которого все забыли, оставив в ларе, оказался невероятно живуч и деятелен. В тепле терема он оттаял, изгрыз толстенный сундук, а затем понеслось. Челядь, конечно, прикончила первого «мега-термита» быстро — размозжили кочергой, — но поздно: тварь успела отложить яйца. И теперь по всей усадьбе Мишиничей шла война с мелкими, но прожорливыми потомками иновременной напасти. Термиты жрали все – тряпье, сундуки, полы, лавки, деревянную посуду и что было в ней. Собственно, и сам терем они жрали не меньше. Молитвы отче Григория, на термитов не действовали, как, впрочем, и святая вода. Окуривание их ладаном, дало забавный результат – термиты, попавшие под дым – замирали, словно принюхиваясь, а затем начинали бегать с удвоенной силой. Ярик смог предложить решение, которое как видно, временно притормозило победное шествие тварей. Терем теперь стоял нараспашку. Вялых, примороженных термитов находили под лавками, в углах, затем давили сапогами или сжигали в печи. Сама борьба с термитами велась по всем правилам военной науки и охоты – проблему удалось локализовать – основной очаг термитов был в главном тереме. Переходы между домами разобрали, перебрали и убрали всё тряпьё и мебель, а теперь ломали сам терем по бревнам и доскам, осматривая каждую щепку. Люди торопились — ночи ещё держали холод, но скоро потеплеет, и тогда тварей не остановить.

Варфоломей, багровый от ярости, ходил по двору, пиная погрызенные щепки. Увидев, во что превратился его дом, он пришёл в ужас: если такие твари остались на месте переноса, что они сотворят с лесами, деревнями, Новгородом? Он созвал сыновей — Матвея, Ивана, и Ярика — и рявкнул: — Собирайтесь! Едем туда, где всё началось. Надо выжечь всё дотла, пока не поздно!

В поход, к удивлению, Ярика, выступили не на лошадях или телегах, а на лодьях. Ярик, сидевший со Ставром в горнице, при обсуждении, спросил: — А почему не на телегах?

Ставра вопрос рассмешил: — Дорог весной и осенью нет, Ярослав, одна грязь. А летом проще и быстрее по рекам на лодьях, чем тащиться в дальний путь на возах.

Вместе с братьями и Варфоломеем отправились около сотни воинов. Мишиничи, справедливо рассудив, что в Торжке вряд ли найдутся охотники не только побывать на «гиблом месте», но и раскопать его, наняли в Новгороде через крикуна-бирича пару артелей землекопов. Божественную поддержку должен был оказать отец Григорий. Семь лодей набили людьми под завязку. Этого показалось мало: Ставр и другие торговые приказчики воспользовались случаем и загрузили лодьи идущие до Торжка, попутным товаром для низовских земель.

Поутру Ярик с братьями — Иваном и Матвеем — и Варфоломеем прибыл к огромным лодейным сараям за городом. Корабли переживали зиму и непогоду в них, как в ангарах. Ярик замер, пораженный размерами. Вдоль притока Волхова — речки Ускуя — тянулись на сколько хватал взгляд десятки сараев, громоздившихся на высоких берегах. Вперемешку с сараями, виднелись верфи с кораблями в разной степени готовности: маленькие лодчонки речных рыбаков, крупные купеческие лодьи, бравшие по паре тысяч пудов груза, да скоростные ушкуи-кнарры повольников, что ходили по бурным и мелким рекам за Камень в Югру. Где-то звенели молоты в кузницах, где ковали снасти и якоря для корабелов.

Несмотря на ещё не закончившийся разлив, отряд выступил и пошёл краем озера Ильмень, на нем кое-где белели льдины. Варфоломей, охваченный жаждой мести, подгонял отряд.

Лодьи, потяжелевшие от людей и груза, шли тем не менее быстро: миновав Ильмень, вошли в реку Мсту. По берегам, кроме зеленеющего леса, виднелись села и деревеньки и много пашен. Ставр, стоя у руля, объяснял маршрут, перекрикивая ветер: — По Мсте дойдём до её притока — мелкой речки, но проходимой. Потом волок. Перетащим лодьи на Тверцу, спустимся до Торжка, а оттуда рукой подать до «гиблого места».

Ярик кивнул, но пока не представлял, что их ждёт. Весенняя Мста распухла от талой воды. Но гребцов на лодьях было много, работали сменами: одни налегали на вёсла, другие отдыхали, лежа, как и Ярик на тюках. Через пару дней река сузилась до ручья — лодьи еле ползли, гребцы то и дело цеплялись за что-то веслами. Ставр радовался раннему пути, говоря, что летом тут дно лодей царапает о камни и коряги, а люди часто тянут лодью идя по берегу.

К обеду отряд остановился у странного сооружения из брёвен — оно зигзагом тянулось в лесистые холмы, словно дорога, но было подмыто половодьем. Ставр пояснил: — Волок. Вода его подмыла, придется помахать топорами.

Из деревни неподалёку пришли несколько мужиков, обслуживающих волок, которые были удивлены столь ранним гостям. Одеты они в отличие от других виденных Яриком деревенских, весьма хорошо, скорее как купцы. Они переговорили с Варфоломеем и Ставром, ударили по рукам, и вскоре притащили волов с повозками. Товар из лодий — мешки с солью, бочки вина и кипы ткани — перегрузили и увезли с частью отряда вперёд. Оставшиеся, вместе с десятком деревенских, принялись чинить нижнюю часть волока: забивали колья, укладывали брёвна, чтобы укрепить путь. Потом вытащили лодьи на берег и установили их на салазки — грубо сколоченные из свежесрубленных сосен. Тут Ярик понял, что перед ним картина Репина «Бурлаки на Волге», только наяву. Тащили лодьи все — пыхтя и скользя в раскисшей грязи. Ярик пыхтел с краю, рядом с отцом Григорием, стараясь не упасть, пока ноги разъезжались в липкой жиже меж бревен.

К вечеру вымотались, пройдя всего ничего. Все падали, где стояли, едва перекусив похлёбкой из котла, что сварили несколько воинов, заранее разбивших лагерь. Утром всё началось снова: канаты скрипели, люди кряхтели, салазки цеплялись. К вечеру, как сказал Ставр, прошли самую тяжёлую часть — подъём на холмы. Далее - спускать лодьи по волоку было проще, смотри только следи чтобы салазки с лодьей не укатились вниз и не зашибли кого.

Уже к обеду отряд добрался до притока Тверцы. Лодьи спустили на воду, загрузили обратно, и путь стал легче — вниз по течению. Природа, словно извиняясь за волоки, подарила попутный северо-западный ветер. Воины поставили мачты, распустили паруса — грубые полотна хлопали над головой, и лодьи помчались к Торжку.

Глава 5

Отряд причалил к Торжку, лодьи встали у причала около городских стен. Вскорости из города привели коней и повозки.

Варфоломей с Матвеем уехали наносить визиты вежливости местному бомонду, а Ставр с парой помощников распоряжались грузом. Часть предстояло выгрузить в подклети терема Мишиничей, остальное решили сбыть в низовых княжествах, перейдя тверские земли через посредников: это у князя Михаила Тверского — торговые санкции, а остальные хотят вкусно есть, сладко пить и красиво наряжаться.

Иван и Ярик, прихватив сопровождение, отправились прогуляться по городу, предупредив что заночуют уже в городе, на своем подворье. Ставр сказал, что одним из первых — отправят их сундуки в терем.

Ярик для себя вынес: ехать бояричем на коне, со свитой — куда лучше, чем быть средневековой версией городского придурка. Он уже не тот перепуганный пацан, что несколько месяцев назад барахтался в снегу, не понимая, где очутился. За это время он более освоился — и с речью, и с людьми, и с тем, как тут всё устроено.

Вспоминался один из разговоров — уже после того, как более-менее освоил речь.

Рассказал Ваське, что из будущего. Тот сразу выпалил: — Ну как там? Милица за меня выйдет? Повольником скоро стану?

Ярик ответил, что не знает, он ведь жил на семьсот лет вперёд. Васька уточнил: — И как там?

Ярик расписал: большой город, высокие дома, люди летают в небе и в космосе. Хотел ещё добавить, но Васька перебил: — Летают? Крылья отросли, как у ангелов? Царство Божие наступило?

Ярик замялся, начал про самолёты, перешел на современный русский, Васька не понял. На сбивчивые объяснения про железных птиц, которые вертят вот-такие штуковины, а люди внутри, лишь посмеялся: — Хорошо выдумываешь!

Так почти все и относились к его рассказам. Ну, кроме отца Григория, да ещё Варфоломея с сыновьями.

В Новгороде Ярик окончательно убедился: никто всерьёз не воспримет двенадцатилетнего пацана, что треплется про чудо-зеркальце со значком яблочка, которое знает и может почти всё, но ничего полезного для здешних. Тут взрослые сорокалетние приказчики под присягой в суде клялись, что не они толкнули ливонским контрабандистам бочки с мёдом — это царь-леший дань требовал, вот и вылили мёд где-то в лесу. А в корчмах таких баек да былин со всего света — на любой вкус и цвет.

Наоборот, когда купец всё же поверил Ярику, это плохо обернулось — чуть не прирезал его на привале. Потому Ярик больше никому не говорил, откуда он. Иногда если его все-таки пытался разговорить на эту тему кто-то кроме Григория и Мишиничей, отшучивался или отмалчивался: береженого - бог бережет.

Ребята посетили местный торг, который зимой был закрыт из-за ожидания осады, потолкались меж лавками. Иван потянул Ярика в один короткий ряд, около которого стояла пара стражников – тут торговали довольно редкой на Руси вещью – одеждой с золотым и серебряным шитьем, которым славился именно Торжок. Местные мастера и мастерицы выставляли напоказ своё искусство: головные уборы, платки, сумы и рубахи сверкали золотой вышивкой, серебряной бахромой, а где-то — даже жемчужной отделкой. Были как готовые вещи, так могли сделать и на заказ. Иван приглядывал подарки для дома. Матушке с сестрёнкой он уже что-то выбрал, но глаза его загорелись, когда он заметил красный платок — яркий, с золотой бахромой. На нём золотыми нитями была вышита Жар-птица, окружённая цветами. Ярик также восхитился великолепию и искусности работы, а затем ухмыльнулся: уж он-то знал, кому этот платок достанется, и явно не Марфе с Машкой.

Иван подтолкнул Ярика к прилавку — Яр, ты чего! Домой подарки не захватишь?

Тут Ярика будто кипятком обдало — стыдно стало до чёртиков. Хотелось купить что-то своё, на свои деньги, а не брать каждый раз у Ивана, Марфы или ключницы Агафьи. Тем более речь ведь шла не о мальчишеских тратах на снедь и сладости, а что-то более серьезное. Мысль мелькнула: надо придумать, как заработать, да не только для себя, но и для семьи Мишиничей — что-то полезное, выгодное. Иван, верно угадав его заминку, хлопнул его по плечу: — Ярик, ты ж ещё юн совсем, не переживай! Вскорости отец даст тебе дело какое-нибудь семейное тянуть. И не думай об этом!

Ярик посомневался, но всё же решился. Прикупил кое-что — скромное, но от души. Вместе с Иваном они двинулись обратно к подворью, но на полпути боярич вдруг кивнул в сторону: — А давай заглянем в корчму у башни?

Судя по одобрительному гулу их свитских воев – место было намоленное.

Корчма у башни стояла там, где ей и положено быть, — у крайней башни торжицкой крепости, где бревенчатые стены упирались в реку, а дорога ныряла в тень оборонительного вала. Снаружи она выглядела скромно: длинный сруб из потемневшего дерева, крыша соломенная, местами подлатанная свежими пучками. Над входом болталась вывеска —нарисованная башня да надпись «у Башни». Словом, хозяин оригинальностью не блистал.

Ярика удивила не вывеска, а суета вокруг: у входа толпились люди, вдоль улицы тянулась длинная коновязь с двух сторон. Тем не менее еле нашли места, чтобы припарковать своих коней. Над улицей висел дразнящий дух жареного мяса, специй и чего-то ещё - от чего слюнки текли сами собой.

Внутри корчма встретила гомоном и теплом, несмотря на распахнутые ставни. Оказалось, она куда просторнее, чем казалась снаружи: от дороги уходила вглубь и чуть заглублялась в землю, так что при входе пришлось спускаться по ступенькам.

Прислушавшись – Ярик замер в восхищении - из глубины доносилась музыка, да такая, что сердце заколотилось. Словно из фэнтезийной игры, что он проходил с друзьями в Питере. В дальнем углу, у стены, он разглядел троих: один бренчал на лютне, второй выводил мелодию на свирели, а третий — на каком-то диковинном инструменте с трубками, похожем на волынку, но поменьше. Звук лился тягучий, живой, вплетаясь в шум голосов. Все длинное помещение было заставлено столами, они, как в тетрисе, составлены были по-разному — где на двоих, где на целую компанию, — и за ними гудели самые разные люди: возницы и ремесленники в рубахах, купцы с расстёгнутыми воротами, вои в пропотевших стеганках, с кружками в руках. Меж столов сновали парни — молодые, шустрые, Ярик пригляделся и удивился снова - все в одинаковых серых рубахах с поясами. Каждый был при оружии — у кого кинжал на боку, у кого шестопёр. Один из них, долговязый, скептически окинул Ярика взглядом — мол, что за мелюзга явилась? — но, заметив Ивана и воев за их спинами кивнул и сказал, чтобы они присаживались далее. Как оказалось место прям недалеко от местной фолк-бэнд. Стол перед ними только что освободился — парнишка в рубахе еще убирал миски, затем смахнул со стола крошки веником, и вся компания уселась. Ярик тем временем разглядывал стойку в другом углу зала: за ней высились бочки, большие и малые, а вокруг ловко орудовал одноглазый, грузный, седой мужик. По его виду – а Ярик уже научился в Новгороде отличать разные народы, он был не местным, а скандинавом.

Иван, проследив его взгляд, пояснил: — Это Гисли, из нурманов. А ещё тут Феодосий есть, грек — он, видать, на кухне сейчас орудует. Вместе эту корчму держат, лет пятнадцать, поди.

— А что мы выберем?

— Выберем? – Иван улыбнулся, — это не про это место! Сейчас все будет.

Через минут десять, несколько парней подошли, неся деревянные подносы. На них громоздились миски и кувшины. Первыми на стол плюхнулись глиняные миски с мясом, тушёная баранина, щедро приправленная чесноком и тимьяном. Кусочки мяса плавали в густом соусе из красного вина и мёда. Рядом положили стопки тонких лепешек, как показал Иван - чтобы макать в соус. Запах бил в нос — терпкий, пряный, вызывающий желание тут же это съесть.

Следом парни поставили ещё миски с супом, полным кусков рыбы и мяса, напоследок – поставили поднос с горкой кусков жаренной дичи.

Напитки принесли в больших кувшинах. Первый был с медовухой — тёмной, с каким-то непонятным ароматом.

Второй кувшин — оказался чем-то вроде ячменного кваса. Светлый, но мутноватый, он пах травами — мятой и еще чем-то, — а на вкус был лёгким, с едва заметной кислинкой.

Иван тут же потянулся к медовухе, плеснул себе, Ярик в чарку налил квас, а вои, не чинясь, разлили остатки.

Иван, ухмыльнувшись, пояснил: — Это Гисли варит, по-своему. Мёд с можжевельником и южными травами мешает, попробуй — горло греет.

Ярик чуть отхлебнул из кружки, протянутой Иваном – вкус меда пряный с горчинкой и как будто туда добавили шоколад.

Ярик и не думал, что сможет умять всё, но еда исчезла с мисок быстрее, чем он успел моргнуть. За столом сидели осоловевшие ребята и вои, лениво потягивая квас и медовуху из кружек. Жар, дополнительные кувшины с медовухой и сытная баранина разморили всех. Ярик уже собрался сказать, что пора бы на подворье, но Иван, откинувшись на лавку, перебил: — Погоди, Яр, сейчас самое интересное начнётся.

Оказалось, в корчме ждали выступлений бардов и гусляров. Музыканты в углу — те, с лютней и свирелью, — убрали инструменты, уступив место новым лицам. Сначала вышел худой мужик с гуслями, косматый и в черном одеянии, как рок-музыкант, голос звонкий, как колокол. Запел о Ваське Буслаеве — как тот кулаками махал да Новгород прославлял, будучи лихим повольником. Следом другой гусляр, постарше, затянул сказание о князе Федоре Чермном, то есть чарующе красивом, князе Ярославском — про его военные победы, и любовь к тому двух ордынских царевен и русской княжны. Ярик разомлев от еды и медовухи и подперев подбородок, слушал прям шекспировские семейные страсти русского принца Чарминга.

Но тут началось такое, что он аж подскочил на месте. Третий гусляр — ударил по струнам и повёл былину о недавних событиях, тех самых, что недавно закинули Ярика в этот мир. Только в его исполнении всё перевернулось с ног на голову. Теперь Торжок осадили дьявольские силы под началом Змея Горыныча — трёхглавого, огнедышащего, что сжёг пол-леса своим дыханием. Торжане все как один пошли против сил зла, им против Змея сам Святой Георгий спустился с небес помогать, с копьём наперевес, да с ангелами в подмоге, чтобы славный город спасти. Гусляр пел складно, с присвистом, а народ за столами подтягивал, стуча кружками: «Ой, то не ветер, то не гром — то Георгий Змея бьёт!»

Ярик моргал, не веря ушам. За короткий срок история обросла такими красками, что о нём самом — о мальчишке, что вытащил Ивана из-под стрел, — и следа не осталось. Ни слова про явление, закинувшее его сюда, ни намёка на то, откуда он явился. Вместо этого — Змей да ангелы. Он покосился на Ивана, тот ухмыльнулся: — Слыхал? Ты небось один из тех ангелов был, а я и не заметил!

Ярик только фыркнул, скрывая неловкость. Былина гудела дальше, гусляр уже расписывал, как Георгий Змея одолел, а Торжок пировал три дня и три ночи. Корчма гудела в ответ — кто подпевал, кто орал здравицы. Ярик сидел, потягивая остатки кваса, и думал: вот так его след в этом мире растворился в сказке.

На подворье они явились глубокой ночью — и, что хуже, позже самого Варфоломея, который тоже загулялся на чьих-то именинах, но вернулся раньше. Боярин встретил их в горнице, с тросточкой в руках, и влетело им по первое число. Иван попытался оправдаться, кивая на покупки — мол, подарки для дома выбирали, — но это только подлило масла в огонь. Варфоломей, рассвирепев рявкнул: — Подарки, говоришь? Их что, под бочонком с медовухой выискивают, сопляки-гуляки?!

Иван засопел, понурив голову, а Ярик почувствовал себя совсем не в своей тарелке. Он отца не знал, а мама в его времени строгой не была — наоборот, вечно извинялась, что мало с ним проводила времени из-за работы. Да и рос он под присмотром бабушки, которая больше баловала, чем ругала. Здесь же, под взглядом Варфоломея, он впервые ощутил, что такое боярский и отчий гнев. Итог разноса был суров: мало того, что влетело, дак с этой ночи и всю седмицу им с Иваном стоять в ночных караулах — мёрзнуть у ворот, вместо того чтобы спать в тёплой горнице.

Рядом с ними в караулах маялись и вои из свиты — те самые трое, что таскались за ними в корчму. Их Варфоломей тоже не пощадил, дав караулы вне очереди, несмотря на то что командовал им боярич.

Утром Григорий сверху добавил им епитимью — седмицу молитв и поста. А следом Матвей, по праву старшего брата, нагрузил их работой: таскать мешки с припасами в возы. Отряд скоро выдвинулся к тому месту, где Ярик очутился в этом мире. Суеверные жители уже накатали другую дорогу, подальше от «гиблого места», —на старой дороге в колее пробивалась трава, а народ обходил её стороной, крестясь на ходу.

Прибыв, Ярик присвистнул. Шар, что перенёс его сюда, явно поменял что-то с рельефом: большая часть поля теперь стояла под водой, выше колена. Лишь нагромождения бурелома и камней торчали над ней островком. Отряд быстро осмотрел холм: спугнули стайку кабанов — вполне обычных, без всякой дьявольщины. Вои тут же кинулись за ними с копьями, обрадовавшись охоте. Ярик заметил следы рубки деревьев и раскопов — видать, не все окрестные жители были такими уж суеверными.

В первый же день землекопы, нанятые в Новгороде, начали ворчать. Наслушавшись баек в Торжке про Змея Горыныча и ангелов, они косились на затопленное поле с опаской. На второй день терпение лопнуло: устроили сборище, заявив, что не согласны «копать логово Горыныча». Варфоломей ходил бранился, но драки не вышло — поторговались. Он пообещал приплачивать сверх уговора, и землекопы, почесав бороды, нехотя согласились. К тому же вои привели местных крестьян — тех, что рубили тут деревья на дрова да собирали раковины на продажу в Торжке. Те, увидев священника и перепугавшись что их обвинят в бесовстве, клялись, что никакой дьявольщины не видели, да и народ за пару дней тоже поуспокоился, не видя угроз.

Варфоломей расспросил местных, показывая им дохлого термита, не видели ли они таких странных насекомых на холме, или в окрестном лесу, но те уверяли что никаких насекомых не видали, но Варфоломей, раз уж пришёл, решил довести дело до конца.

Землекопы и вои разметили участки и взялись за работу. Перерывали всё подряд — откидывали камни, мокрую почву и песок, собирали горючий хлам в кучи и сжигали. Отдельно складывали редкости: спиральные раковины, иногда кости и черепа доисторических чудищ, да смолу — её тут оказалось навалом. Смола была разных цветов, и запахов – некоторые кусочки смолы пахли ну прям изумительно.

На Руси в те времена свежую смолу жевали вместо жвачки — она чистила зубы и прогоняла скуку. Так что вскоре землекопы, вои, а за ними и Ярик с Иваном начали жевать куски смолы, найденные тут. Кто-то брал одну, а иные мешали всё подряд, хвалясь, чья «жвачка» лучше на вкус или запах.

К Варфоломею пришел один из воев, Анастасий. В руках он держал кусок тёмной древесины, пахнущей так сильно, что приятный запах оставался на руках еще долго. Вой пояснил, что дерево ценное — плотное, тяжёлое, с глубоким ароматом, — и попросил откладывать такие бревна в сторону, а не кидать в костры. Анастасий был из семьи резчиков по дереву и втолковал боярину, что эта древесина не уступает благородному сандалу из далёких стран. Мол, ладанки, вырезанные из неё, пойдут нарасхват, да и за сам материал купцы дадут хорошую цену.

Варфоломей к тому времени уже остыл от своей святой миссии — защищать Новгород от жуков и прочей нечисти. В голове он прикидывал расходы на экспедицию: оплата воям и землекопам, возы, припасы — всё тянуло серебро из мошны. Услышав про дерево, он приободрился: хоть чем-то можно оправдать поход.

Ярик тем временем мучился — его вновь одолела тоска по дому. Глядя на мокрые завалы и серое небо, он представлял Питер: маму, бабушку, друзей и школу, шум машин за окном. Хандра сжала грудь так, что руки опускались. Лишь беседа с отцом Григорием вернула его к жизни — священник говорил тихо, но твёрдо, о терпении и Божьем промысле, и Ярик, шмыгнув носом, снова взялся помогать разбирать нагромождения.

День шёл за днём, но ничего, ни намёка на портал ни чего-то технологичного так и не нашли. Месяц адовой работы почти сравнял островок с окружающим полем: кучи бурелома и камней растащили, а вода, что стояла по колено, теперь мешала копать. Мостки, что смастерили через затопленное поле к острову, износились. Варфоломей, оглядев это месиво, отдал приказ: — Сворачиваемся. Хватит.

Ярик умолял дать ещё пару дней — вдруг что-то пропустили? — но боярин только махнул рукой. Сил спорить уже не было ни у кого.

Итог экспедиции оказался не таким, как ждали: ни эпичных сражений с иновременными тварями, ни борьбы с неведомым. Вместо этого семь лодей доверху забили добычей — самыми красивыми раковинами, смолой да тёмной древесиной, что пахла лучше сандала. А самой ценной стала находка в одной из раковин: внутри моллюска лежал жемчуг — нежно-кремовый, размером с перепелиное яйцо, гладкий, будто светился изнутри.

В Средние века крупный, не речной, жемчуг ценился баснословно, дороже всех драгоценных камней. Оно и понятно: огранки тогда почти не знали, камни оставались грубыми, а идеальный крупный жемчуг из южных морей был редкостью, за которую короли и купцы выкладывали целые состояния. Варфоломей, разглядывая находку, уже прикидывал, как это окупит весь поход.

Лодьи шли обратно в Новгород, а Ярик сидел на носу лодьи в одиночестве и всхлипывал, последняя надежда на путь домой оборвалась.

Глава 6

Ставр и Варфоломей после прибытия в Торжок весенней экспедиции к месту, где Ярик попал в этот мир, смогли договориться со своими тверскими партнерами–купцами. Еще в Новгороде Ставр, узнавший историю Ярика предложил Мишиничам план, как проверить те знания что дали книги Ярика, да и Новгороду послужить к вящей славе рода.

Теперь же Ставр – чуть ли не наизусть выучивший скупые строчки из книжки Ярика, отправился в свою миссию в Сарай – где должен был до осени сыскать Узбек–хана, да поддержать того. Дабы после того, как тот станет ханом Золотой орды, хан Узбек смог помочь против интриг тверского князя Михаила Ярославича.

Вскоре контрабандой перегрузив на небольшой речке новгородские и ганзейские товары на тверские лодьи, Ставр в сопровождении охраны повел караван судов вниз по Волге.

Река встретила их широкими просторами и обманчивым спокойствием. Весенний ветер гнал мелкую рябь по воде, а берега, поросшие соснами и берёзами, медленно проплывали мимо. Лодьи скользили легко, подгоняемые течением и парусами. Временами тишину разрывал крики птиц или плеск рыбы, выпрыгивающей из глубины. Ставр стоял у кормового весла головного судна, вглядываясь в повороты, где Волга изгибалась, словно живая змея.

В Ярославле караван причалил к шумному берегу. Ставр отправился на поклон к юному князю Давиду и его матери–регенту Анне, правившей Ярославским княжеством после смерти мужа, князя Федора Чермного. Князь— полководец Федор, что по ханскому призыву водил русские рати — разбил армию литовского князя Тройдена в Галиции, ходил на Дунай против болгар и византийцев, на юг против войск персидского Ильхана и штурмовал черкесскую столицу Дедяков, еще при жизни стал героем былинного эпоса, чего удостаивается далеко не каждый князь.

Анна же, ордынская принцесса, дочь хана Менгу–Темура, была женщиной примечательной, выйдя совсем еще юной девушкой за пожилого князя Федора. От матери она унаследовала тонкую восточную красоту, что держится долго, и гаснет в одночасье — миндалевидные чёрные глаза и острые черты лица, а от отца — хватку и любовь к торговым делам. Её владения простирались далеко за пределы Ярославля: в приданое от Менгу–Темура она получила земли в Булгарии и более тридцати городов, что делало её одной из самых богатых правителей на Руси.

Ставр, не раз бывавший при ярославском дворе и как купец, и как новгородский посланник, знал её вкусы. Он поднёс дары, предусмотрительно взятые с запасом: дорогое венецианское зеркало, нити янтаря и речного жемчуга, образы святых, вырезанные из кости морского зверя, и отборные меха — шкурки соболя и горностая, мягкие, как шёлк. Анна приняла подарки с лёгкой улыбкой, но глаза её оставались внимательными, будто оценивали не только дары, но и самого гостя.

Вечером его пригласили на пир в княжеские палаты. Зала была устлана шкурами – трофеями князя Федора, страстного охотника, вдоль стен горели факелы, отбрасывая пляшущие тени на резные столбы. В центре стоял длинный стол, ломившийся от яств и кувшинов с питьем. Анна восседала во главе, окружённая сыновьями — молодым Давидом, унаследовавшим стать отца, его рыжие вьющиеся волосы и тонкие черты матери, и юным Константином, худощавым книгочеем с любопытными глазами. Ниже сидели некоторые ярославские бояре да княжеские советники, там же сидел и княжеский наставник Прокша.

Разговор тек неспешно, как река за стенами терема. Заговорили о погоде, о торговле, о слухах — о том, что спустя века назовут великосветским трёпом. Вдруг Анна, зная, что Ставр владеет монгольским, перешла на родной язык. Глаза её загорелись живым огнём: — Что там под Торжком прошлой зимой стряслось? Святые отцы в Ростове гудят, как осиный рой, а толком ничего не знают.

Ставр, собрался с мыслями и заговорил, стараясь увлечь слушателей. Он рассказал, как изгнали тверского князя со стола, как новгородцы бились с силами зла, а потом получили божественную подмогу. Про Ярика, юного умника с его книгами о дальних странах и диковинных зверях, он упомянул вскользь, лишь намекнув на его знания — этого хватило, чтобы Константин подался вперёд, горя глазами.

— Слыхала я про то, да люди разное плетут, — сказала Анна, пригубив мёд из резной чаши. Её голос на монгольском звучал мягче, но с ноткой властности. — Рада, что услышала от человека, что сам там был.

Анна, понимая, что далее пойдет разговор о том, зачем, собственно, и явился Ставр, вышла вместе со старшим сыном в соседнюю горницу, и Ставр последовал за ними. В горнице была привычная ей обстановка – помост, с низким столом, где лежали фрукты, сладости и стояла пара кувшинов, с вином и пряным, ледяным морсом. Усевшись на мягкой тахте, Анна спросила:

— А теперь скажи, что привело тебя к моему двору, новгородец?

Ставр отхлебнул вина, вытер губы рукавом, глянул ей в глаза: — В Сарай еду, княгиня. К хану Тохте, вашему брату. Иду от Новгорода поклониться да просить рассудить спор наш с тверским и владимирским князем Михаилом Ярославичем, и утвердить князя, который Новгороду люб. В том и помощи вашей и вашего сына прошу при дворе хана. Как встарь, когда князь Василий Костромской мирил Новгород и князя Ярослава на ханском суде Менгу–Тимура, вашего отца.

Анна откинулась на подушки. Чёрные глаза блеснули хитринкой: — А мне что с вашей свары? — спросила она, вертя в тонких пальцах янтарные четки с вырезанными на янтаре святыми.

— Великая княгиня, ведомо вам, что брату вашему наследовать некому.

Анна горько усмехнулась:

— Сам Тохта виноват, своих же детей годами убивал, дабы только первенец взошел на белую кошму, да по грехам его, тот помер первей его.

— А если я скажу, кто будет следующим царем в Орде, будет ли столь малая плата достаточной за ваше внимание к вопросам Новгорода?

— Провидцем сделался?

Ставр не обратил внимание на колкости, он видел – беседа и торг увлекли княгиню. Юный Давид, сидя за другим краем стола, разлил себе и зашедшему вслед боярину Прокше вина. Они внимательно слушали торг меж княгиней и новгородцем, а Прокша так и вовсе буравил взглядом Ставра .

— А хотя бы и так!

— ?! — княгиня вопросительно подняла бровь.

— Ханом будет Узбек, сын вашего брата Тогрула.

Анна, услышав это, надолго задумалась.

Ставр продолжил, выделив последние слова:

— Новгород издревле сам князя на стол зовёт. Тверскому Михаилу на нашем столе не бывать более. Юрия Даниловича мы новгородцы не хотим, потому – мы другого князя кликнем.

Анна улыбнулась краешком губ, уловив интонацию Ставра, постучала пальцами по столу: — Неужто Новгород старину ломать собрался? Только тот, кто во Владимире великокняжеский стол держит, у вас правит.

Ставр пожал плечами, не отводя взгляда: — А ранее традиция была иной, старший сын князя Киевского сидел на Новгородском столе. Все течет, меняется как речные потоки.

Княгиня расхохоталась:

— Значит думаешь, что мне и детям война нужна с великим князем Михайло, да вероломными и жадными до великокняжеской власти Даниловичами? Эвон Юрий с братьями все в пожар междоусобицы Москвы и Твери бросает княжество за княжеством.

Ставр до этого был убежден, что стоит только поманить княгиню идеей что один из ее сыновей станет во главе богатого и могущественного Новгорода, оказался чуть обескуражен ее реакцией.

— Знаешь, ведь мой отец предлагал Федору ярлык на великое княжение, вон – в ларце пылится, — продолжила Анна — на что он ответил, что не надобно чужое, но свое по праву он завсегда возьмет.

Она отложила четки и закончила: — Ладно, подумаю, чем помочь. Дары твои хороши, слова гладки. Посмотрим, что Тохта скажет.

Ставр выдохнул — первый шаг был сделан. Теперь главное — до Сарая добраться.

Утром он прошёлся по ярославскому торгу. Берег Волги гудел, как улей: купцы расхваливали рыбу, меха и глиняные горшки, а над всем этим плыл запах свежей древесины и свежевыпеченного хлеба. Ставр обошёл ряды, переговариваясь то с одним знакомцем, то с другим, и выгодно пристроил часть товара. Ставр собрал и свежие слухи – его особенно интересовало все о княжьей семье. Его знакомые купцы рассказали о княжиче Давиде, что тому сватали одну из дочерей Арган–бия, одного из важнейших нойонов Золотой Орды – властителя Булгарского улуса, ярого сторонника христианства среди степняков.

— Ставр, погоди–ка!

Ставр гуляя по торжищу с парой приказчиков, остановился и кивнув своим спутникам, отошел к возам с сеном.

Голос, холодный, как февральский лёд, принадлежал Петру Синице, главе тайной службы Новгорода. Среднего роста, среднего вида — из разряда увидел — забыл, с острым взглядом и бородкой, клинышком торчащей из–под скуфьи, он стоял у телеги с сеном, будто невзначай. Но Ставр знал: Синица ничего не делает случайно.

— Пётр Гаврилыч ! — Ставр за улыбкой, скрыл свою настороженность — Какими ветрами в Ярославле?

— Ветрами новгородскими, — отрезал Синица, шагнув ближе. Глаза его, серые и цепкие, будто гвозди вбивали. — А ты, что тут крутишься? И почему я не удивлен, что из всех новгородцев, первым на волжском пути оказался ты! Опять тёмные делишки?

Ставр стиснул зубы, но ответил ровно: — Торговлишка, Пётр Гаврилыч. Меха, да товар немецкий. Всё чисто, как слеза девичья.

Синица ухмыльнулся, явно не поверив. Он недолюбливал Ставра — то ли за прошлое, то ли за ум, что позволял тому выкручиваться из любой передряги. Но вслух Пётр лишь буркнул:

— Умён да хитер ты, Ставр, спору нет. Только смотри не перемудри да не перехитри себя. Юрий Мишинич мне поведал про то, что ты отправился к новому хану тропинку мостить. Дому Святой Софии вести нужны с ордынских земель, да скорее! Понял?

— Понял, — кивнул Ставр, хотя внутри всё кипело. Синица, как всегда вызнав подробности, пробовал давить будто боярин на холопа. — Всё, что увижу, перескажу, все ж одно дело для Новгорода делаем.

Пётр кивнул удовлетворенно, но глаза его остались холодными, и он продолжил.

— Буду я в Ростове, донесения отсылай мне, на двор архиепископа. — чуть помедлив, он продолжил, смягчившись — Ставр, ты это, если надо помощь тоже пиши, чую я, в Орде сейчас все непросто.

Развернувшись, он исчез в толпе торга, а Ставр почесал свою аккуратную бородку и пробормотал: — Тоже мне, сыскной господин. Сам бы в Сарай и ехал, коль такой умный.

Ярославль рос на глазах: в Рубленном граде на Стрелке высились строительные леса у башен, а в городе поднимались золотые купола новых деревянных и каменных церквей, которые строила княгиня в память о своем почившем муже, закрепляя тем самым ярославский стол за новой династией. Княгиня была богата, а потому не обирала народ княжества, наоборот всячески способствуя включению волжских земель в обширную торговлю с южными, ордынскими землями и богатыми новгородскими землями севера. Множество беженцев, а то и пленников, приведенных из походов Федора осело здесь, и их труд теперь кормил не только Ярославль, но и новгородские земли на Двине хлебом, что уходил на север в обмен на соль и меха.

Через пару дней Ставра вновь позвали в княжеские палаты. Горница Анны встретила его теплом очага и запахом ладана. Стены здесь также украшали охотничьи трофеи ее мужа, а в углу потрескивал огонь лампадки перед иконами, и соломенным торсом с доспехами ее мужа. Княгиня сидела на резном стуле, в тёмном платье, с чуть сбившимся платком — видно, только что распекала сенных девок. Она махнула рукой, отпустив прислугу, и кивнула немолодой женщине, что принесла ларец. Не тратя слов, Анна вытащила два пергамента, перевязанных шнуром и печатями: — В Сарае отдашь. Это — для Дарыя–хатун, жены нойона Куйлука, а это — даруге Толую, они помогут.

Ставр взял грамоты, еле сдержав гримасу при имени Толуя — этот ханский чиновник, отвечавший за пошлины и налоги с русских торговцев, неутомимый труженник на ниве коррупции, не раз пил ему нервы. — Когда путь держать? — спросил он.

Анна глянула на него: — Сейчас собрался? Обожди. Давид в Сарай с тобою пойдет, надо немного времени. Берет большой отряд.

Ставр замер, а она, не дав вставить слова, продолжила: — Тохта третий год Каффу взять не может, генуэзцы флотом город держат. Давид путь им перекроет.

— Благодарю, княгиня, — кивнул Ставр, склонив голову.

Внутри же закрутились мысли: «Княгиня – хитрая лиса». Анна всё просчитала — Давид перекроет генуэзцам путь, выслужится перед Тохтой, а тот, хворый и без взрослого наследника — старшие сыновья раньше его померли, только рад будет поднять племянника, и порадовать сестру. Новгородский стол — лакомый кусок для ордынцев, да ещё родная кровь станет во главе. Ставр усмехнулся про себя: «Всё под сыночка мостит, ну и баба — огонь! А уж как отыграла на переговорах – истинно мимикус италийский!»

Караван лодей тронулся вниз по Волге через несколько дней. Давид, а точнее его воинский дядька и наставник Прокша, попросил взять на борт три десятка ярославских воев — Ставр согласился с радостью: бесплатные гребцы и защитники, что может быть лучше?

Река несла их ходко, мимо Костромы и земель лесных черемисов. Берега здесь становились глуше, пашни и пастбища окраин русских земель, сменялись дремучими чащами, а из глубины лесов по Унже–реке на Волгу выползали речные пираты — булгары, черемисы и русичи, сбившиеся в ватаги. Ставр держал охрану наготове, но нападений избежали.

Затем прошли Городец – Давид, побывавший в Городецком кремле, озадаченный прибыл к лодьям, – местного князя, который был братом князя московского, на месте не было. Как оказалось – далее вниз по течению Волги, в Новгороде Волжском, который русичи все чаще именовали Новгородом Нижним, стояли с войсками все восемь московских князей–Даниловичей.

В Нижнем Новгороде пришлось задержаться – москвичи пригласили на пир. Отмечали удачный перехват у тверичей контроля аж над тремя княжествами – Костромским, Городецким и Нижегородским.

И если Ставр – удачно отбрехался от вопросов москвичей тем, что просто занимается торговлей, и идет с товаром в Сарай. То вот на Давида – молодые москвичи насели как волки на олененка, с расспросами – куда это тот собрался, и не грозит ли его турпоездка на юг их планам. Ставр следивший за тем столом, где пировали князья, заметил, как после краткого рассказа Давида, старшие Юрий и Иван Даниловичи потемнели лицами и переглянулись меж собой. Глядя на них – Ставр, знавший от Ярика и его книг, кое–какие подробности будущего, понимал внезапный взлет дотоле слабой Москвы. Даниловичи не в пример другим княжеским семейкам – были дружны меж собой. Они не грызлись – дробя и без того крохотный удел, а молодой хищной стаей во главе амбициознейшего Юрия Даниловича и его младшего брата, интригана Ивана Калиты, занимали все новые и новые княжества, идя против старины, великого князя, всех и всего – закладывая основы будущего царства.

В прошлом году городецкий и нижегородский князь умер, и княжества стали выморочными – по закону, они должны было перейти во владение великого князя, коим был князь Тверской, Михаил Ярославич. Но Даниловичи решили иначе – им удалось убедить, точнее купить митрополита всея Руси Петра, и тот уговорил юного Дмитрия, сына Михаила Тверского развернуть тверские полки ведомые им к Нижнему Новгороду. Молодой княжич, на тот момент ему даже не исполнилось четырнадцати лет, не смог противиться решению церковного владыки и вернулся в Тверь, а москвичи Даниловичи тем временем переманили местную знать на свою сторону. Сейчас же – они получили ханский ярлык на эти княжества для двух из братьев – Бориса и Михаила, и теперь бурно отмечали этот успех.

Зала в детинце гудела от голосов и звона чаш. Столы ломились от яств. Там же стояли и бочонки с вином, которыми удачно отдарился Ставр. Среди бояр московских князей, сидевших за столами, виднелось множество татарских мурз и биев – наследство их отца, князя Даниила Московского и дяди, князя Дмитрия Переяславского. Когда хан Тохта в 1300 году разбил своего соперника, Ногая, бывшего до того властителем всех земель Орды от Дона до Дуная, то остатки войск и знати ногаева улуса по зову Даниила прибыли из днепровских степей к московскому двору.

Сыновья Александра Невского — Даниил и Дмитрий были женаты на ордынских принцессах и были гурганами, знатными зятьями Чингизидов, а потому татарская знать легко пошла к Даниилу на службу, не терпя урона чести.

Пир затянулся до ночи. Ставр, отойдя от стола, вышел подышать на свежий воздух, и смотрел на Волгу, чернеющую за стенами детинца. Путь впереди был долог, а интриги — всё гуще.

Но цель его оставалась простой и ясной: найти Узбека и заручиться его поддержкой для Новгорода.

Лодьи новгородцев и ярославцев покинули Нижний Новгород на следующий день, когда солнце едва пробилось сквозь серую пелену облаков. Ставр стоял у руля своей лодьи, крепко сжимая отполированное дерево. Свежий ветер хлестал по лицу, разгоняя остатки похмельной мути, а необходимость следить за коварным течением Волги, несущей в свой разлив разнообразный хлам и деревья, заставляла его держаться. Он окинул взором растянувшийся караван судов. Ставр стиснул зубы, бросая хмурые взгляды на княжича Давида. Тот, весёлый и беспечный, устроил гонки между своими лодьями, горделиво стоя на носу одной из них. Ставр только вздохнул про себя: «Эх, юность… Где ты моя удаль, где дурачество? Теперь и выпить–то — одно страдание».

К вечеру пристали к берегу. Выбрали правый — высокий и отвесный, где половодье не разливалось по прибрежным лугам. Лодьи вытащили на песок, палубы накрыли шатрами из плотной ткани парусов, соорудив укрытие от мелкой мороси, что накрапывала с низкого неба. У костра, потрескивающего сырыми ветками, Ставр подсел к Давиду, надеясь выведать, о чём тот болтал с московскими Даниловичами на пиру. В памяти всё ещё крутился тот момент — внимательные взгляды князей, слушавших ярославского юнца. Но Давид, видно, решил, что купчишка–новгородец, да ещё чужак, недостоин его откровений. Обрезал резко, с княжеским гонором: — Не твоего ума дело, Ставр, князя поучать!

Ставр проводил его взглядом, и пробормотал под нос: «Балбес молодой». Дым щипал глаза, но усталость вскоре сморила его, и он поднявшись на лодью, провалился в сладкий сон под шорох дождя по шатру.

Глухой стук и возня у лодьи вырвали его из забытья. Ставр напряг слух — и сердце ёкнуло. Этот звук он узнавал с первого раза: предсмертный хрип. Мигом проснувшись, он нашарил рядом короткое копьецо, пальцы стиснули древко. Тьма внутри шатра стала его союзником: двое неизвестных воев запрыгнули на лодью, но не разглядели его сразу. Первому Ставр, ещё сомневаясь, двинул тупым концом в лицо — тот рухнул, как подкошенный. Второй, выругавшись по–татарски, кинулся с саблей наперевес. В тесноте копьё против клинка — не лучший выбор, но тут проснулись товарищи Ставра. Один из них ловко сунул копьё в ноги нападавшему — тот споткнулся, растянулся среди тюков товара, и Ставр, не мешкая, пригвоздил его к лодье, точно бабочку на булавке.

Его товарищ заорал: «Тревога!». Берег ожил — звон стали, вопли, отборный мат. Караван растянулся вдоль кромки воды, и нападавшие не смогли охватить его целиком. Ставр, по старой привычке, поставил новгородские лодьи в центр — и это спасло их от первого удара. Фланговые удары приняли на себя ярославцы, и там гудела основная схватка.

Новгородцы рванули к носу лодьи, лучники вглядывались в темноту, пытаясь выцелить врагов. Но тут с высокого берега полетели огненные стрелы. С шипением они вонзались в просмоленные борта, поджигая дерево. Пламя вспыхнуло, слепя защитников и превращая их в мишени для вражеских стрелков. Ставр рявкнул: — Отходить от берега!

Голос, спросонья сорвался, но он проорал ещё раз, перекрикивая шум, пока приказ не подхватили на других лодьях. Судно за судном отталкивались от берега, уходя в спасительную тень реки.

Рассвет пришёл медленно, окрасив небо в холодный серый свет. Караван собрался на середине Волги, и Ставр, сплёвывая от горечи, подсчитывал потери. Уцелело от всего каравана меньше половины лодей, людей — ещё меньше. Две его лодьи так и остались на берегу, вместе со всеми, кто был на борту. Разозленный Ставр подошел к татарину, которого вырубил первым. Лицо показалось знакомым — где–то он его видел, мельком, в Нижнем. Ставр несколько перестарался, челюсть пленника была выбита, говорить он не мог, да и не нужно — и без того ясно, чья это работа. Москвичи.

С борта ярославской лодьи раздался зычный окрик — юный княжич Давид звал на разговор. Ставр шумно выдохнул, смачно пнул связанного пленника под рёбра — тот только крякнул — и, нехотя ступая, направился к сходням. Перепрыгнув с борта на борт, он окинул взглядом ярославцев. Вид у них был жалкий: потери немалые, лежачие раненые стонали, перевязанные кое–как тряпьём. Давид, ещё недавно пылавший спесью, теперь выглядел иначе — растерянность и страх видны были в его глазах, а от прежнего гонора не осталось и следа. В ночном нападении погиб его наставник – боярин Прокша. Ставр чувствовал, как ярость сжимала грудь, как тугой узел. Оба они, не сговариваясь, смекнули, кто и зачем устроил ночную резню. Но разговор об этом решили отложить — сначала надо было выжить.

Караван перестроили на скорую руку. Команды на лодьях перетрясли, распределяя гребцов так, чтобы корабли держали равный ход. Погоня на лодьях наверняка уже шла по их следу — москвичи не из тех, кто оставляет дело на полпути. Течение Волги помогало, но Ставр велел не надеяться на удачу: гребцы налегли на вёсла, паруса подняли, хоть ветер был слабым, и от полотнищ толку почти не было. Лодьи рванули вперёд, рассекая мутные воды с упрямой решимостью.

Двигались быстро, насколько могли. Ночёвки устраивали в укромных протоках, прячась среди речных островков. Там же, под скупым светом звёзд, хоронили умерших от ран — ямы рыли неглубокие, торопливые, засыпали землёй и шептали короткие молитвы.

На одном из таких ночных привалов, когда костёр, скрытый в выкопанной яме, чадил, а тьма обступала плотным кольцом, Ставр подсел к Давиду. Пора было вытрясти из княжича правду — что тот наболтал москвичам в Нижнем? Давид, глядя в огонь, нехотя заговорил. Сказал, что плывёт на юг, в Сарай, передать поклон от матери своему дяде, хану Тохте. Ставр хмыкнул — за такое не режут целый караван. Давид, помявшись, добавил: Юрий Данилович выспрашивал, зачем он идёт с новгородцами. А он, ляпнул, что те были на приеме у него с матерью в Ярославле, вот и решили плыть вместе.

Ставр хлопнул себя ладонью по лбу, сдерживая мат. Молодость — она глупость. Всё же ясно как день: новгородцы приезжали в Ярославль не просто так, о чём–то договаривались с Анной, а потом всей оравой рванули в Сарай, к хану. Москвичи сложили один и два — и увидели угрозу своим планам. Новый союз, да ещё с ярославской княгиней, дочерью Менгу–Тимура, мог спутать им все карты — ведь послы Юрия Даниловича уже приезжали в Новгород, узнать, не хотят ли новгородцы москвича на своем столе? Благодаря Мишиничам и новым знаниям о будущем — еле отбились от сей чести.

А смерть Давида — приятный бонус: на престоле богатого Ярославского княжества остался бы его младший брат Константин, юнец, больше годный в монахи–переписчики, чем в князья. Защитить свой стол он бы не смог — и Даниловичи, владевшие теперь княжествами вкруг Ярославля, проглотили бы княжество, как волк поросенка.

Спустя несколько дней утомительного пути лодьи наконец вошли в пределы Булгарского улуса. Княжич Давид, до того мрачный и молчаливый, приободрился — недалеко от Булгара начинались земли, что принадлежали его матери, Анне, а значит, и ему по праву крови. Глаза его, потускневшие после ночной резни, вновь загорелись — то ли от предвкушения, то ли от облегчения.

Пристав к берегу близ Булгара, Давид, не теряя времени, собрал людей и отправился на свои земли. Хотел проверить хозяйство, да заодно пополнить потрёпанный отряд свежими воями — после московского удара, ярославский отряд выглядел как стая ободранных воробьёв. Ставр же, как и в Ярославле, подался на торг. Ноги сами несли его к знакомым купцам — проведать, поспрошать, да и торговля его успокаивала.

Глава 7

Ставр сидел за столом, и мучительно подбирал слова для краткого донесения в Новгород. Он и княжич Давид Ярославский встретились в Булгаре с Арган-бием, властителем Булгарского улуса, тот прибыл с востока, из-за реки Яик.

Арган рассказал, что ныне все только и ждут смерти хана Тохты, чтоб поддержать своего претендента на место хана. Он же решил поддержать Баян-хана, что правил бескрайними степями от Яика до Иртыша, и под его бунчуками стояло пять туменов. Баян-хан намеревался сразу после смерти Тохты двинуть силы с востока на Сарай. Теперь же он получил поддержку и с севера.

Арган знал, что Ставр — не просто купец, а человек с выходом на верхушку Новгорода.

— Эх, погода прекрасная, в саду сейчас легко дышится молодым — хитро улыбнувшись, он кивнул своей дочери, юной красавице в шёлковом платье, и та, взяв под руку Давида Ярославского, увела княжича в сад, где уже цвели сирень и степные желтые тюльпаны.

Сам же Арган-бий с напором насел на Ставра.

— Ставр, послушай, — начал он, стукнув кулаком по колену. — Орда на краю смуты. Тохта еле дышит, а после него — кровь и сталь. Есть шанс, новгородец, шанс для нас! Баян-хан, сын славного Орда-хана, несторианец, с пятью туменами кыпчаков и кереитов и мои тумены — вот сила! Христианская партия, принцесса Мария и епископ Измаил поддерживают нас в Сарае. Новгород, богатейший на Руси, может его поддержать. Не войском, нет — гривнами! Я перекуплю беев и мурз, что колеблются, как трава на ветру. А уж мы дадим такие торговые привилегии новгородцам на всей нашей бескрайней державе, что Новгород многократно вернет все!

Ставр, потягивая вино, прищурился. Арган говорил складно, но в голове у купца рос ком противоречий. Он молчал, а нойон, почуяв сомнение, напирал, будто конница на пеший строй:

— Пойми, Ставр, время уходит! Беклярбек Кадак, этот пёс, с подручными своими уже обрабатывает мурз и беев, он верит, что сможет на курултае избрать ханом не взрослого чингизида-батыра как заповедают наши степные законы, а младенца Тохты по мусульманским законам, чтобы быть всевластным визирем при молокососе. Мусульманские купцы дали ему денег и проповедников чтобы переманить ордынскую знать. Ещё пять лет, и Сарай их будет! А мурзы татарских родов, что по старине жить хотят, мечутся меж нами и Кадаком. Они — ключ, Ставр! Чем скорее Новгород даст денег, и я их к Баяну приведу, тем проще победа. Христианская Орда! Разве не это хотели сам великий новгородский князь Александр и хан Сартак.

Ставр впервые засомневался тогда, в том, что неизвестный Узбек, о котором не слуху ни духу с момента рождения того, сможет стать ханом в Орде. Он, не желая разом кидаться в омут столь тяжкого дела, выдохнул и ответил, тщась выиграть время:

— Складно глаголишь, Арган-бий. Весть твою я в Новгород отправлю, люди мои споро доставят. Но решать не мне — Новгород нынче сам в огненном кольце. Свеи да даны с севера, литва с немцами с запада, тверичи с юга — все зубы точат. Гривны нам самим ох как нужны.

Арган, не моргнув, откинулся на подушки, его глаза сверкнули, как клинок на солнце. Он махнул рукой, будто отгоняя мух:

— Тверь? Похожу на неё, коли надо, не впервой. Но не в том суть, Ставр. Великие дела — на века, а то и на тысячелетия — нынче вершатся не в Твери, не в Новгороде, а в Сарае, на тихой волжской излучине. Там, в Орде, судьба Руси решается в том числе!

Сияющий княжич Давид и хохочущая дочка Аргана тем временем вновь вошли в залу, и Ставр, погруженный в мысли, криво улыбнулся и поднимая кубок с вином, подвел итог:

— Делай что должен и будь что будет!

Арган-бий лишь кивнул этой фразе из монашеской притчи про римского цесаря.

После того как миновали Булгар, раскинувшийся вольготно на волжском берегу, Ставр наконец выдохнул с облегчением. Началась сердцевина земли Орды — края, где, что бы ни судачили, царила тишь да гладь, освящённая заветами Ясы Чингисхана. Ордынцы творили бесчисленное зло на своих окраинах, но здесь, в бескрайней степи, впервые за сотни лет, порядок был железным — и торговцы, ценили это превыше всего.

Волга текла широко и лениво, раскинув свои воды меж берегов, что тонули в тени густых дубрав. Река, словно живая, вбирала в себя всё новые притоки, что стекались к ней, точно дети к матери. Вскоре вдоль берегов замелькали летники-кочевья — становища татарских родов, что проводили здесь лето со своими бесчисленными стадами. Кони, овцы и верблюды паслись в высокой траве, а дым от костров поднимался к небу тонкими струйками. Осенью эти кочевники уйдут южнее, а по их натоптанным шляхам, спустя годы, на Русь хлынут разбойничьи ватаги и армии — осколки некогда единой Орды. Но пока степь дышала покоем, и Ставр невольно проникся её суровой красотой.

Сарай встретил их без стен — город, чья слава была столь грозной, что в укреплениях он не нуждался. Вытянувшись вдоль Ахтубы, протоки Волги в её низовьях, он казался живым лабиринтом, слепленным из разношёрстных кусков. Кварталы здесь росли, как грибы после дождя: восточный, где жили чужестранцы из Чины с их смешными шапочками и шёлковыми халатами; генуэзский, точнее италийский – полный не только купцов, но и католических монахов; греческий – что радовал глаз обилием приятных таверн, с ласковыми женщинами, жидовинский – тихие улочки, где жили златокузнецы, ростовщики и работорговцы; арабский, где в воздухе витали ароматы специй. Самый большой — русский — гудел родными голосами, стуком топоров и звоном кузниц. Каждый квартал был обнесён лёгкой стенкой из глины и обсажен зеленью — кустами шиповника и тонкими тополями, что давали тень, и хоть немного скрашивали унылый вид глинобитных домов, сложенных из самана. По краям некоторых улиц текли арыки, где была мутная вода с реки – для полива зелени. Впрочем, попадались в городе и деревянные избы, и даже каменные строения — особенно у басурман, что не жалели средств на показную роскошь.

Татарские же кварталы раскинулись широко. Здесь теснились мазанки из глины — приземистые, с плоскими крышами, где бок о бок жили люди и скот. Рядом высились юрты, а меж ними пестрели палатки, увешанные овчинами и сушёным мясом. Всё это вместе создавало путаницу улиц, где можно было блуждать часами.

В центре Сарая – Золотом сердце, у самой реки, возвышались многочисленные дворцы хана и его знати — с резными арками и куполами, что сверкали золотом и медью в лучах солнца. В этом городе звон колоколов заутренней службы сливался с пронзительными криками муэдзинов. А по утоптанным до каменного состояния улицам, бродили люди со всего света: смуглые персы и арабы в чалмах, светлобородые русичи в кафтанах, генуэзцы и франки в тёмных плащах, гости из далёких Чины и Индии. Изредка попадались даже черные как деготь, гаремные эфиопы-кастраты из блаженных стран далеко на юге. Ставр знал: за этим аляповатым, неказистым фасадом таилось сказочное богатство пересечения двух путей: Шелкового пути и из Варяг в Персы — золото, меха, шелк и пряности текли сюда рекой, оседая в сундуках ханской казны и купеческих амбаров.

Караван лодей причалил к длинной пристани у русского квартала, где пахло смолой и свежесрубленным деревом – из русских княжеств и Булгара, сюда приходило много огромных плотов с древесиной. Ставр ступил на берег, чуть размял затёкшие ноги и направился к своему дому — небольшому, но уютному убежищу, что он обустроил в Сарае за годы частых наездов. Двухэтажный, сложенный из дерева и самана, домик стоял чуть в стороне от шумных улиц. На плоской крыше зеленел огородик — пучки трав и лук, что сажали его люди, а у входа раскинули ветви две кривобокие яблони, усыпанные мелкими плодами. Окна дома выходили на улицу, а двор был обнесен глухой стеной, с парой калиток, выходящих сразу на две улицы. Во дворе, у крытой коновязи, фыркал осёл, навьюченный парой деревянных бочек для воды, и несколько коней.

В доме хозяйничали несколько русичей — верные помощники, что следили за очагом и домом, и выполняли мелкие поручения, в том числе не всегда законные.

Сарайский торг гудел, как улей на десятки ладов: крики торговцев, ржание коней и вопли ослов и верблюдов сплетались в один гул. Бродя меж торговых рядов Сарая с подручными, Ставр разглядывал товар и людей, он равнодушно посмотрел на пару кочевников и прошел дальше — его вдруг окликнули сзади, а затем на него буквально налетела та пара кочевников — дочерна загорелых, в монгольских халатах-малахаях и лисьих шапках. Один — низкий, бородатый, второй — высокий, тоже бородатый, но с долговязостью жерди. Ставр уже потянул кинжал на поясе, готовый ткнуть кого-нить из них в бок, как вдруг замер, будто громом поражённый. Кочевники, вместо того чтобы схватиться за сабли, загомонили радостно, да ещё и на новгородском ладу: — А-а, Ставрида! Ты ли это, старый чёрт? Да как же так вышло! Неужто скоро дома будем? Вот удача-то! Не зря свечки Николе Чудотворцу ставили!

Ставр вгляделся — и с трудом признал в этих обветренных рожах своих старых знакомцев, компаньонов по былым делам. Радость их, его не тронула — наоборот, рука на кинжале задрожала от желания пырнуть обоих, да посильнее. «Вот уж свезло», — подумал он с горькой усмешкой. Эти двое — причина, по которой он когда-то угодил в долговую яму, из которой еле выбрался лишь благодаря Юрию Мишиничу. А теперь они тут, живёхоньки, и лыбятся, как ни в чём не бывало.

— Ну, Ставрюшка, вот теперь-то мы домой путь держим! — прогундосил бородатый пониже, хлопнув его по плечу.

Ставр скривился от такого панибратства, но смолчал — что с этих взять? В корчме, куда они зашли, заказал еду на всех: лепёшки, жареную баранину, кувшин кислого кумыса. Знакомцы набросились на угощение, точно голодные псы, давясь кусками и попутно вываливая свою одиссею. Сбежали они из Новгорода от кредиторов — тех самых, что потом Ставра за их долги чуть не придушили. Попали в плен где-то на Волге, проданы были в Булгаре, потом перепроданы в Хорезм. Воевали против египетских мамлюков, видели Святую Землю, тащились охранниками с караваном от Персии до Каракорума. Опять воевали, опять в плену оказались, бежали — и вот уже второй год плетутся на Русь, аж от самой Чины и Корё.

Ставр слушал, хмуро жуя лепёшку. Их болтовня гудела в ушах, как назойливые мухи, а в голове крутилась одна мысль: «И откуда такие живучие берутся?» Но вслух он лишь буркнул: — Доплелись почти, значит.

А сам уже прикидывал, как бы их пристроить — то ли продать сызнова, то ли прирезать. Всё ж таки старые долги сами себя не закроют.

Дело было давнее, случилось сразу после Туданова погрома — или, как иные звали, Дюденевой рати, кому что привычнее. Низовские княжества, что кормили Новгород хлебом, лежали в разоре: поля выжжены, земли разорены, а народ что уцелел, бежал кто куда. Тогда ещё совсем юный Ставр, только-только начинающий повольник и купец, почуял в этом шанс. Хлеб в Новгороде вот-вот взлетит в цене до небес — знать нечего, надо везти зерно из Литвы или днепровских земель, пока не поздно.

Денег у самого Ставра было кот наплакал — не размахнуться. Вот и решил он позвать в дело знакомцев-повольников: Проню, что за рост прозвали Оглоблей, долговязого, как жердь, и Акинфия, друга детства и бойца лихого. Скинулись они, закрутили торговлишку — и пошла прибыль, да такая, что глаза радовались. Но Ставру всё было мало. Душа просила размаха, большого куша, чтоб не просто жить, а греметь на торгу.

Тут он и задумал рискнуть — взять взаймы. Обивал пороги купцов, просил, умолял — да где там! Никто не дал ни гривны: молод, мол, Ставр, имени не нажил, а суммы просит несусветные. Родни богатой за спиной не стояло — сам он от сохи, умом да хваткой пробивался. А вот у Акинфия, его компаньона, был родственник подходящий. Звали его Степан, а в народе кличка прилипла — Хват. Мужик тёмный, спорный: промышлял контрабандой, торговал краденым, да и сам не брезговал караваны грабить, наводя на них разбойничьи ватаги.

Втроём они и заявились к Степану — Ставр, Акинфий да Оглобля. Выложили всё как есть: мол, хотим зерном торговать по-крупному, вложись, помоги. Степан выслушал, прищурился, Ставра отдельно в сторонку отвёл. Говорит: — Акиньше я б и рубленой гривны не дал — у того деньги что вода в решете, утекут вмиг. А тебе, Ставр, верю. Ладно ты всё просчитал, башка варит. Но гляди в оба! Просрёте мои серебрушки — шкуру спущу с каждого, мне без разницы, кто больше виноват.

Вечером того же дня троица катила воз, с парой бочонков доверху набитыми серебряными гривнами. Много их было — ох, как много! С такими деньжищами они в один миг взлетели вровень с богатейшими купцами Ивановской сотни. Да только деньги те были не простые — тёмные, с душком. Светить их на торгу было бы верхом глупости, но Ставр уже был далеко в будущем – где ему в рот смотрели все купцы Новгорода. Дело закрутилось, как вихрь. Он нанял лодьи — целую флотилию, но этого показалось мало. Жадный до размаха, Ставр заказал ещё несколько лодей на верфях Ускуя, нанимал приказчиков что скупали зерно в днепровских землях, да тех, что торговали на зерновых рядах в Новгороде и его пригородах

Акинфий взялся за формирование охраны: набирал воев-охранников, суровых мужиков, знающих с какой стороны браться за меч. Ставр же, окрылённый успехом, рванул в Смоленск и Чернигов, торговля шла в гору. Он уже прикидывал, где и чем торговать, в голове родились идеи, как даже зимой не сидеть без дела, а делать большую торговлю в теплых краях, вслед птицам нестись на юг, а затем обратно прибывать к Новгороду и вновь и вновь оборачивать гривны.

Оглобля помогал, чем мог, но больше слонялся без дела. Скука его грызла, и вот он, не найдя занятия получше, прихватил горсть серебра из кубышки да закатил пирушку. Вино полилось рекой, появились и гулящие девки. Вскоре к гулянкам присоединился Акинфий, а за ним и часть охранников — те, что должны были стеречь добро, а не чокаться братиной.

Ставр же только косился на них, увещевал как мог – но все силы отнимали торговля, да появившаяся прекрасная зазноба, красавица с глазами цвета васильков и голосом, что слаще мёда, дочь богатейшего купца-сурожанина. Дело шло к свадьбе, и молодой Ставр, опьянённый мечтами и любовью, летел вперёд, не замечая, как компаньоны тянут его в пропасть.

В одну из ночей он вернулся домой под утро, проплясав и промиловавшись до рассвета с возлюбленной у лесных костров на Ивана Купалу. Волосы и одежда пахли дымом и запахом его любимой, в ушах звенели песни, а сердце билось в такт её смеху. В избе царила тишина — друзья бражничали допоздна и теперь спали прямо за столом, уронив головы в лужицы пролитого. Но в доме царил непривычный беспорядок. Чувствуя неладное – Ставр отправился в подпол, осветив себе путь свечой. От увиденного – у него опустились руки, а сердце замерло. Земля, где был их тайник – была перекопана, и бочонки с серебром пропали.

Деньги пропали. Ставр, бледный как полотно, растолкал друзей. Те, продрав мутные от бражки глаза, только рты разинули, когда до них дошло: серебро ушло, да не одно — вместе с ним испарились и охранники, что должны были стеречь добро пуще зеницы ока. Акинфий выругался, Оглобля схватился за голову, но Ставр уже не слушал их причитаний. Вскоре стало ясно: воры не только утащили бочонки, но и угнали лодьи — те самые, что качались на волнах у причала ещё вчера. Собрав оставшихся воев, они кинулись по следам, обшарили берега, расспрашивали рыбаков и перевозчиков, но те лишь пожимали плечами. След оборвался, будто в воду канул — что, впрочем, было недалеко от правды.

А время шло. Настала пора расплачиваться: за зерно, что уже собрано, за корабли, что строились на верфях Ускуя, за воев, что требовали жалованья, за приказчиков, что ворчали всё громче. Ставр метался, как зверь в клетке, но денег не хватало.

Степан же был в ярости. Он схватил Ставра за грудки и прошипел, что даст им срок до первого снега — а потом распотрошит, как зайцев, если долг не вернут. «И не думайте скрыться, — добавил он, оскалившись, — найду хоть под землёй». Оглобля и Акинфий, не дожидаясь расправы, той же ночью сбежали — растворились в предрассветной мгле, будто их и не было. Ставр остался один. Возлюбленная, узнав о крахе, бросила его без лишних слов — её отец, багровый от гнева, спустил Ставра с крыльца, точно шелудивого пса. А вскоре его повязали владельцы верфей: корабли строятся, а платить нечем.

Суд в Новгороде был скорым и беспощадным. Все — от купцов до приказчиков — ополчились на него. «Мерзавец, тёмные деньги брал, всех обманул, девок совращал, — кричали они, — отпусти его, и сбежит к дружкам, что серебро уволокли!» Ставр отбивался, как мог: рассказывал, как всё было, клялся, что не крал, что сам обманут, — но кто его слушал? Тысяцкий, что судил его по новгородским законам, приговорил к холопству: все долги отработать, имущество — в возмещение. А потом привезли родителей Ставра и младшую сестрёнку — их тоже, за его грехи, ждала кабала. Ставр рухнул на колени, рыдая, пока стража не оттащила его прочь.

Его швырнули в тюрьму Детинца, в сырой подвал Новгородского кремля, где пахло плесенью и безнадёгой. Лёжа на соломе, он размышлял: что хуже — сгнить в рабстве или пасть под ножом Степана? Горше было что его семья тоже попала в холопство. Ставр молил Бога, чтоб тот свершил чудо.

И чудо свершилось, его вызвали к самому посаднику, которым в ту пору был Юрий Мишинич. Тому которому понравилось ранее как вел дела Ставр, да и защита того в суде. Юрий глядя на юного Ставра холодно, сделал предложение, от которого не отказываются. Ставр стал его холопом и приказчиком, а Мишинич выплатил долги — все, кроме долга Степану. С тем он должен разобраться сам.

Ставр пошёл к Хвату с пустыми руками, но с полной головой. Выложил всё: как друзья его кинули, как серебро ушло, как жизнь рухнула. «Единственное, что у меня есть, — сказал он, — мозги да смекалка, дозволь ими тебе отработать долг». Степан хмыкнул: «Умный, да дурак еще по молодости». Но дал шанс отработать — не из жалости, а из расчёта — что ему мертвый должник. Так к Ставру перешла от Степана-Хвата сеть контрабандных путей, что опутала Русь и окрестные земли, от Риги до Сарая. Уши и глаза его были повсюду — он ужом выворачивался, служа сразу всем: Степану — серебром, Юрию Мишиничу — верностью и опять-таки серебром, а за тёмные дела его прибрал к рукам Пётр Синица, глава тайной службы Новгорода и послухов Святой Софии. Ставр выкупился у Юрия, ибо не мог себя и семью видеть в неволе, но так и остался верным помощником семьи Мишиничей.

Пропавшие деньги он искал, как и бывших дружков, чтоб придушить голыми руками, — но те сгинули без следа. Серебро ушло с охранниками в Литву, да только подосланные Ставром убийцы опоздали: воров зарубили другие, а добычу поделили. Ставр плюнул на прошлое и взялся за то, что умел лучше всего — торговать. Зазноба его выскочила за другого, богатого да знатного, а Ставр ещё долго мечтал придушить несостоявшегося тестя, представляя, как сжимает его жирную шею. Но время шло, раны сердечные зарубцевались, и он остался один — только торг да хитрость, что держали его на плаву в этом суровом мире.

Однако одной цели в жизни он достиг – пусть он был незнатного роду, без семьи – но в этом мире его знали многие: кто уважал, кто-то даже любил. Много было и тех, кто его ненавидел, боялся или заискивал перед ним.

Ставр сидел, хмуро глядя на своих старых компаньонов, и в груди его ворочалось тяжёлое, как мельничный жёрнов, чувство. Прирезать бы их, думал он, да и покончить с этим раз и навсегда — рука так и чесалась потянуться к кинжалу. Но жизнь, похоже, и без того их потрепала: обветренные лица, шрамы, что бороздили кожу, как старые речные русла, — всё это было красноречивее слов. Не зря он, бывая в Новгороде, частенько засиживался у святых отцов, ведя душеспасительные беседы.

— Акиньша, Оглобля, — проговорил он — всё думаю, не пырнуть ли вас прямо тут. Лет-то сколько прошло, а злость не ушла. Представляю, как Хват обрадуется — старый пёс, хоть и седой весь, а шкуру с вас снимет, как с барашков, да ещё и напоследок потешится.

Оба одиссея, только что гудевшие, как майские жуки, разом притихли. Лица их, обожжённые солнцем дальних земель, поникли, будто выцветшие знамёна. Оглобля, кашлянул и выдавил, глядя в пол: — Ну и пусть. Зато дома помрём, в родном городе. Может, хоть на жальник к родителям пустят напоследок, да свечку поставить в храме…

— Да живы твои родители ещё! — выпалил Ставр, не сдержавшись, и сам удивился, как резко это вырвалось.

Оглобля замер, а потом лицо его, словно подсохшая глина под дождём, вдруг расцвело. Глаза заблестели, и по щекам, изрезанным ветром и временем, потекли слёзы — крупные, как горошины. Он шмыгнул носом, пытаясь утереться рукавом, но только размазал грязь по бороде.

Ставр смотрел на него, и в душе его смешались гнев, жалость и что-то ещё, чему он не знал названия. Наконец, коротко бросил:

— В Новгород я не иду, у меня иная цель. Денег дам — помощник мой принесёт. Езжайте туда сами. А коли за старые грехи вас там прикончат — ну, туда вам и дорога.

Он поднялся, отряхнув полы кафтана, и уже шагнул к выходу из корчмы, но Акинфий, быстрый, как ястреб, перехватил его у порога. Положил тяжёлую руку на плечо и, глядя прямо в глаза, выдавил те слова, что Ставр, сам того не сознавая, ждал все эти годы:

— Прости нас, Ставр. Подвели мы тебя, друг…

— Не друзья мы больше, и не были никогда. — отрезал Ставр, и голос его дрогнул, как натянутая тетива. — Я же вас простил.

Он вырвался и шагнул за порог, в гомон торга, где крики торговцев и ржание коней заглушили эхо сказанного. Думал, что больше их не увидит — и ошибся.

Глава 8

Позже, решив пополнить команды своих лодей перед непростым делом, Ставр велел подручному приказчику разузнать, нет ли в Сарае справных воев или охранников. Ярославцев, что были с ним, княжич Давид забрал на свои суда, оставив его с горсткой людей, коих и на одну лодью не хватит. И вот, к удивлению, оказалось, что таких воев тут полно — сотни русских, только что вернувшихся с востока. Ещё юнцами их угнали в плен, после Дюденевой рати, сделав пехотинцами-черигами в монгольских туменах, а теперь, обстрелянные и закалённые, они искали нанимателя. Денег у них не было, и они резонно решили, что с новгородским купеческим караваном рано или поздно доберутся до Руси.

Ставр сплюнул в пыль, когда среди этой толпы русских черигов мелькнули две знакомые рожи — обветренные, бородатые, но всё те же. Оглобля и Акинфий. Как выяснилось, деньги, что он дал им на дорогу, они не взяли — гордо отказались, решив, что мечами отработают старый долг. Ставр только хмыкнул: «Живучие черти, сгодитесь».

Княжич Давид так и не смог толком пополнить свой отряд — в лодейную рать, конные булгары и татары не особо хотели идти. Ставр же, напротив, решил выжать из судьбы всё, что она подкинула. Раз уж жизнь сунула ему кислые яблоки в виде Оглобли и Акинфия, он сварит из него освежающий взвар. Эти двое, как оказалось, были не просто бродягами с Востока, а одними из главарей целой ватаги русских воев — закалённых, обветренных, прошедших через полмира с монгольскими армиями. За сносную цену они уговорили своих товарищей, и вместо пяти-шести десятков воев на свои лодьи, как планировал Ставр, он навербовал больше двух сотен отборных головорезов. Эти люди видели Хорезм и Каракорум, сражались в песках Персии и Туркестана и под небом Чины, потели в джунглях Вьетнама, и карабкались по горным долинам Кавказа и Тянь-Шаня.

Ставр, оглядывая новоприбывших, невольно задрал голову вверх — среди привычных русичей торчал великан, будто вырубленный из камня каким-то заморским мастером. Ростом он возвышался над всеми на две головы, а доспехи на нём были такие, что ни один кузнец с Новгородчины и не видывал. Лицо — квадратное, суровое, без намёка на бороду или усы, что для русича вообще диковина. Длинная седая коса аккуратно лежала на плече, а морщины, глубокие, как борозды на пашне, выдавали, что мужику уже много лет. Звали его Никифор. И был он не один — под его началом была полусотня воев, вооружённых не только топорами да щитами, но и невиданными самострелами. С ним явились и трое сыновей-полукровок — не такие громадины, как отец, но тоже крепкие бойцы. Вся полусотня была одета в схожие с великаном доспехи.

Ставр наблюдал, как новички сноровисто разгружают лодьи и вытаскивают их на верфь. Доски на бортах чернели подпалинами, полученными в ночном бою — подлатать бы их, да поскорее. Подойдя к Никифору, он замешкался на секунду о том, что спросить у того.

Никифор повернул голову, окинул Ставра взглядом, и буркнул: — По делу пришёл или языком почесать?

Ставр аж поперхнулся от такой прямоты, слов на ответ не нашёл.

Он кашлянул и выдал: — Откуда ты, Никифор?

Великан, выдержав паузу, будто проверяя его на крепость, всё же добавил: — Из Волыни я.

— А-а, — протянул Ставр, всё ещё переваривая.

— Не сомневайся, в бою не подведём, — бросил Никифор, уже разворачиваясь, и пошёл раздавать увесистые тумаки своим воям, что, по его мнению, что-то делали не так.

— Не смотри на манеры батюшки, — раздался вдруг голос сзади, с легким акцентом. — Его только мать моя да синее море могли разговорить.

Ставр обернулся. Перед ним стоял один из сыновей Никифора, улыбчивый, с хитринкой в глазах. — Я Дон Хи… эм, то есть Патрикей, во Христе имя моё, — представился он, чуть запнувшись.

Ставр приметил, что о матери парень говорил в прошедшем времени, и, чтобы сгладить разговор, кивнул: — Ну, море я вам обеспечу, да только б понимать кто вы, да откуда.

Патрикей, оказавшийся на редкость словоохотливым, видимо пошел в мать, тут же пустился в рассказ, да так бойко, что его братья, такие же говорливые, подтянулись поддакивать. Выходило, что их отец, Никифор, ещё малым дитём, угодил в далёкую Чину — в те времена, когда нойон Куремса гнал свои тумены, зловещей волной опустошая южнорусские земли. Рос он там при дворце, прислужником в семье знатного адмирала, Чжан Хунфаня — то ли монгола, то ли китайца, кто их разберёт. А когда великий хан Хубилай задумал покорить Ниппон, собрал со всех концов державы тех, кто умел воевать на воде. Русичи, ясное дело, в этом деле были не последние — лодьи им как родные. Вот и Никифор, с другими пленными русичами, помогал монголам громить флот империи Сун, вторгался во Вьетнам — или Тямпу, как её звали, — да чуть не сгинул в тайфуне, что разметал тысячи кораблей армии вторжения в Ниппон, у берегов той страны. Огромный флот, сотни тысяч душ — всё в одночасье унесло в пучину. Никифор, тогда уже командующий одной из эскадр, предвидя беду, увел корабли своей эскадры обратно в Чину. Однако у берегов Корё, эскадра все-же попала под удар стихии. Он выкарабкался на берег с горсткой уцелевших, да там и осел, в Корё.

Женился он на дочке местного вана, воевал в море с пиратами-вокоу из Ниппона, строил новый флот для монголов. Но третий поход на Ниппон так и не случился, а после смерти жены Никифор решил, что помирать надо на родной земле. Собрал сыновей и верных товарищей да двинул на запад, к своим.

— Так что, — закончил Патрикей — батя у нас суровый, но дело корабельное да военное знает. А море… море у него в крови, как и у нас.

Патрикей и его братья выросли не просто с мечами в руках — их отец и знатная мать отдали их в особое учреждение, навроде монастыря при дворе монгольского императора Юань, в Ханбалыке, или на китайский манер Пекине, где суровые учителя вдолбили им всё, что знали на Востоке. Они разбирались в деле: строили города и крепости, рыли каналы, умели строить различные машины. Или, наоборот, мастерили штуки для осад — громыхающие орудия, что швыряли камни и огненные шары. Знали про порох, звёздные карты, компас, про лапшу и про всякие хитрости, о которых в Европе и не ведали — итальянский купец Марко Поло, тоже только-только вернулся из Китая и его рассказы ещё не успели записать и поведать западному миру.

Ставр слушал рассказы сыновей Никифора, уже за обеденным столом, пока ветер с Волги трепал его волосы, а в голове медленно складывалась картина. Этот Никифор и его сыновья — не просто воины, а люди, пропитанные опытом дальних земель, где Русь была лишь смутным отголоском, настоящая находка для Новгорода, вместе с Яриком. Он невольно проникся уважением к старику-великану, хоть тот и встретил его колючим взглядом да грубым словом. Такие, как Никифор, не болтают попусту — их дела говорят сами за себя.

— Значит, моряки добрые, — повторил Ставр задумчиво, глядя на Патрикея. — Ну, поглядим, возможно и тут придется в море идти.

Патрикей усмехнулся, сверкнув зубами, и кивнул:

— Справимся, купец. Нам не впервой.

Ставр же надеялся, что привлеченных сил будет достаточно, ведь жизнь в Сарае сейчас представляло собой раскаленный котел, вот-вот должна произойти смута.

Только в Сарае, Ставр узнал, что Узбек-хан, о котором ему прочел в своей книжке Ярик, и впрямь жив. Дарыя-хатун, поведала ему новость, принимая весточку от подруги, княгини Анны. Еще до приезда Ставра, Узбек, явившись в Сарай из кавказского убежища, где скрывался, был принят тепло своим дядей, ханом Тохтой, и назначен командующим гвардейским туменом, вместе с еще одним чингизидом, Ильбасмышем. Поговаривают что около Сарая не просто так собираются многочисленные кочевья ордынцев. Все ждут возможность поддержать своего претендента на место хана.

Книжка Ярика, выходит, не лгала, и сердце Ставра забилось чаще: а ну как Узбек и впрямь хан?

Через несколько дней, Ставр, прибыл к дворцу, где остановился княжич Давид – дворец сей, был ханским подарком его отцу, князю Федору Ярославскому. Рядом с дворцом стоял самый большой православный храм в Сарае, выстроенный на деньги князя Федора, выбившего разрешение у хана на стройку. Там на подворье обитал и епископ Ордынский и Сарайский, отче Измаил.

Ставр с юным Давидом Ярославским, облачённые в парадные одежды, отправились во дворец хана, сопровождаемые отрядом ярославцев и несколькими воями Ставра. Видно было, что Давид нервничал, вспоминая как в прошлый раз его неосторожные слова чуть его не погубили.

В отличии от летней кочевой ставки, дворец Тохты раскинулся на холме в центре города, точно сказочный зверь, расправивший крылья. Его стены, облицованные красивыми глиняными узорами, и синяя лазурь, сверкали под солнцем, а крыши, изогнутые в китайском стиле, с загнутыми краями, покрывала красная черепица. Арки и колонны, украшенные арабесками в мусульманском духе, переплетались с резными драконами и фениксами, что намекали на далёкий Китай. Над главным входом реяли сотни красных и белых шёлковых стягов с тамгой Тохты, а вокруг дворца раскинулся тенистый сад, полный цветущих розалий и фонтанов и искусственных ручьев, чьи струи звенели, как серебро, давая прохладу. В саду гуляли чудные жар-птицы, клекоча и распушая свои длинные хвосты.

Вдали, за садом, был зверинец: оттуда доносился рёв льва и уханье испуганных обезьян, привезённых из земель индийских.

Во дворце толпилась татарская знать — чинские чиновники в шёлковых халатах, увешанных самоцветами, хорезмские беи в чалмах, и татарские нойоны, чьи скуластые загорелые лица хранили степную суровость. Их жёны, кто в легких покрывалах, расшитых жемчугом, кто в легких степных сарафанах, шептались, поглядывая на чужаков. Ставр, шагая с Давидом, чувствовал на себе их взгляды — любопытные, настороженные, а порой и враждебные.

У входа в главный зал стояли рынды в белых, как ханская кошма одеяниях — ханские стражи, сыновья правителей покорённых народов, отданные в заложники, чтоб их отцы не бунтовали. Среди них Ставр узнал юных русских княжичей — с русыми бородками, в татарских кафтанах, но с тоской в глазах. Рядом — черкесы и грузины, чьи тёмные кудри выбивались из-под высоких шапок. Ставр и Давид прошли мимо них в большой зал для приемов.

Зал поражал: мраморный пол, инкрустированный бирюзой, отражал свет сотен ламп, подвешенных на цепях. Стены украшали поистинне бесценные шелковые полотна с рисунками, а в центре, под шёлковым красным балдахином, стоял белый шатёр — символ ханской власти. В нём, на груде подушек, еле сидел Тохта, хоть он и был нестарым, но хворый, с лицом, похожим на смятую кожу выглядел сущим стариком. Ниже него, но также на кошме сидели его жены-хатуни, и ближние родственники, а у уха хана верной тенью был беклярбек Кадак.

Давид, шагнул меж двух костров, горевших в больших медных чанах, и под взглядами знати, направился к шатру, чтобы поприветствовать хана, как велела княгиня Анна. Его алый кафтан мелькнул среди татарских вельмож, что обступили шатёр, шепчась о будущем Сарая.

Ставр же, не теряя времени, двинулся к Толую, что стоял в углу зала, окружённый уже своей счетоводческой свитой. Толуй, сухощавый монгол с жиденькой бородкой, был даругой — чиновником, что ведал сбором налогов и пошлин с земель Орды. Его власть над Русью делала его фигурой грозной: каждая гривна проходила через его счёты. Рядом с Толуем суетились чинские и жидовинские чиновники, генуэзские и ломбардские счетники. Их пальцы листали свитки, где значился учёт дани и сборов с русских княжеств.

Ставр, подойдя, кивнул Толую:

— Здрав будь, даруга.

Толуй, прищурив тёмные глаза, ответил на русском, с легким акцентом, не скрывая смешок:

— Ха, купец, выкладывай! Что Новгород? Дань и пошлины в срок будут? Или опять тверичи вам жить мешают?

Ставр, не моргнув, подыграл, сверкнув глазами:

— Не поверишь, Толуй, дракон на новгородские земли напал! А призвали его, ясное дело, тверичи.

Толуй расхохотался, хлопнув себя по колену, и его смех эхом разнёсся под сводом. Его помощники, не поняв шутки, переглянулись.

— Так и знал, — отсмеявшись, сказал даруга. — У новгородца завсегда гривны на торг найдутся, а на подати и налоги — шиш. Ну, серьёзно, что там?

Ставр кивнул, понизив голос:

— Скоро караван от Святой Софии прибудет, они и дань привезут. Слово новгородское. Весть от Новгорода привёз, а от Анны Ярославской — поклон.

Но едва он договорил, как Толуй, сбросив маску веселья, нахмурился. Взгляд его стал острым. Он крепко ухватил Ставра под руку и бросил:

— Не тут!

И потащил из зала. Ставр, не сопротивляясь, успел бросить своему воину, что маячил у колонны:

— Будь с Давидом.

Толуй вёл Ставра через сад, в тесный кабинет, пропахший воском и чернилами. Даруга, усевшись за низкий стол, сверил печати княгини и затем развернул свиток, что Ставр сунул ему. Пробежал глазами строчки, нахмурился и, не говоря ни слова, поднёс бумагу к пламени. Свиток вспыхнул, и пепел осыпался на пол.

Толуй откинулся на подушки, потирая виски, и прогундосил, будто сам с собой:

— Ох-хо-хо, да уж… Благодетельница моя, Анна, многого просит. — Толуй усмехнулся, и продолжил, — лучше бы ты Ставр у меня освобождение от пошлин попросил, чем такое!

Ставр скромненько так:

— А можно?

— Нет конечно!

Их смех чуть разрядил обстановку, Толуй видно собираясь с мыслями, сходил за кувшином с вином, и разлив вино по кубкам, приступил к рассказу.

Со слов Толуя выходило что на ожидаемом курултае будут больше десятка претендентов на ханский престол.

В Сарае, около ханского престола сложилось несколько противоборствующих лагерей. Христианский лагерь готовился к перехвату власти в Орде, их здорово напрягли события, охватившие ранее южный монгольский улус Хулагу — Ильханат, расположенный на месте Персии, где мусульмане устроили резню несториан и огнепоклонников.

Во главе заговора стояли правитель правого крыла Орды – несторианец Баян-хан, и жена Тохты, греческая принцесса Мария, на монгольский лад взявшая имя Баялун-хатун.

Поддержали его Сарайский православный епископ Измаил, и Арган-бий. Арган стремился обеспечить спокойный тыл своему Булгарскому улусу, и активно пытался вовлечь в будущее противостояние русские княжества, то же Ярославское, для чего выдавал за княжича Давида свою дочь.

За христианскую сторону также стояли и многочисленные генуэзские, венецианские и караимские торговцы и чиновники в Золотой Орде, а также население городов Орды. Проблемой христианского лагеря – становились противоречия меж католиками, православными и несторианами – борясь с Кадаком порознь, они одновременно не стеснялись подставлять друг другу подножки.

Второй же лагерь был более монолитным и столь же многочисленным – мусульманские чиновники, нойоны и купцы поддерживали беклербека Кадака, который ввиду слабости хана Тохты, взял в свои руки все нити управления государством. Кадак не раз заявлял, что Орде, как и ранее монгольскому Ильханату, что лежал на месте Персии, нужен ислам как государственная религия. Он, мнивший себя всевластным визирем при младшем сыне хана Тохты - Иксаре, активно зазывал в Сарай многочисленных исламских проповедников.

После разговора с Толуем, Ставр понял, что время для манёвров истекает: Орда стояла на пороге смуты, и каждый шаг мог стать последним. Ставр, однако, не привык отступать — он знал, что удача любит упрямых.

Толуй, как и обещал, устроил встречу. Даруга, несмотря на свою репутацию взяточника, был человеком слова — по крайней мере, когда дело касалось старых знакомцев вроде Ставра. Вместе с несколькими воинами, Ставр отправился во дворец эмира Кутлуг-Тимура, где Толуй обещал встречу с Узбеком.

Узбек оказался молодым — лет двадцати, не больше. Среднего роста, но с широкими плечами и обветренным лицом и пронзительным взглядом, он выглядел так, словно степь вылепила его из ветра и солнца. Его глаза, тёмные и внимательные, сразу впились в Ставра, оценивая его с ног до головы. Кутлуг-Тимур, его друг и эмир, — крепкий, с короткой бородой и шрамом через бровь, бывалый воин, сидел рядом и потягивал кальян с гашишем.

Это тот новгородец, о котором ты говорил? — Узбек склонил голову, глядя на Толуя, но вопрос явно был адресован Ставру.

— Он самый, — отозвался Толуй, ухмыльнувшись. — Ставр, купец, но не простой, устами его говорит и Новгород.

Ставр шагнул вперёд, склонил голову, как требовал обычай, но без лишнего подобострастия. Он знал, что перед ним человек, который, по книге Ярика, станет ханом, и это знание придавало ему уверенности. Он подал знак, и его подручные внесли в дворцовую залу дары – связки великолепных мехов, ткани и главное – серебро!

Глаза молодого чингизида загорелись.

— От Новгорода поклон, — начал Ставр, тщательно подбирая слова. — Город наш живет торговлею меж Востоком и Западом, и мы платим много торговых пошлин в ханскую казну, но неспокойно нынче на Руси. Князь Михаил Тверской, что на великом столе во Владимире, чинит нам препоны, хочет Новгород под себя подмять. А мы, новгородцы, старину чтим — сами князя на стол зовём. Просим тебя, Узбек, сын Тогрула, рассудить вскоре наш спор, по справедливости, как подобает будущему великому хану.

Сказать, что Узбек удивился, не сказать ничего – ошеломление сквозило во всем его виде.

- Великий хан, говоришь? — Узбек рассмеялся, и в его смехе было что-то мальчишеское, но с хищным отголоском. — Откуда ж ты, купец, знаешь, что мне на белую кошму садиться?

Ставр выдержал паузу, чувствуя, как пот холодит спину. Он не мог выдать Ярика и его книги — слишком опасно. Но и промолчать было нельзя. — В Новгороде, — начал он, — есть люди, что видят дальше других. Слыхали мы пророчество, что звезда твоя, Узбек, ярко горит, и вскоре взойдет на небосводе. И коли сбудется воля небес, Новгород просит лишь малого: чтоб ты, став ханом, помнил наш город и его вольности. Мы не воевать хотим, а торговать. Но также мы понимаем, что для того, чтобы подняться на белой кошме нужны деньги и верные люди, которых великий правитель жалует дарами. А потому прими от Новгорода сии дары.

Кутлуг-Тимур хлопнул в ладоши, расхохотавшись. — Слышал, Узбек? — Он подмигнул другу. — Дела идут, брат! Первые не просто просители, но союзники, да какие — сам Новгород!

Узбек кивнул, его лицо светилось самодовольством. Он был молод, горяч, и слова Ставра, похоже, задели нужные струны. Он махнул рукой, приглашая всех к низкому столу, где уже стояли кувшины с вином и пиршественные блюда. Разговор потёк легче: Узбек расспрашивал о новгородских товарах, о торговых путях, о том, как обстоят дела с Тверью и Москвой, что еще желают получить новгородцы в Орде. Ставр отвечал уверенно, но в голове держал мысль: этот парень, хоть и молод, уже чувствует себя ханом, Ставру стало ясно – Узбек и так готовился к захвату власти. К тому же Кутлуг-Тимур тоже был не простым темником и нойоном – а властителем Ургенча и Хорезма.

Тем временем в Сарай прибыл князь Михаил Тверской. Его приезд не остался незамеченным: татарская знать шепталась, а русские в квартале переглядывались, гадая, что задумал великий князь. Михаил был средних лет, с суровым лицом, ехал во главе отряда через русский квартал к своему терему, вспоминая как вместе с матерью, он долгие годы провел в Сарае, почетным пленником-рындой. В тереме его ждал сын, Александр, — юноша лет четырнадцати, с усталыми глазами и осунувшимся лицом, будто тяготы заложничества выжали из него всю юность. Отец и сын обнялись крепко и уселись трапезничать. Александр, едва сдерживая эмоции, заговорил первым:

— Отец, как мать, Дима и молодшие браты мои? А Тверь? Я уж думал, не увижу вас больше. Здесь… — он запнулся, подыскивая слова — несладко. Казарма ханская, как клетка. Хочу домой.

Князь Михаил положил тяжёлую руку на плечо сына, его взгляд смягчился, но голос остался твёрдым:

— Мужайся, Александр. Ты уже не мальчик, взрослый воин. Скоро вернёшься на Русь, невесту вот подыскиваем с матерью тебе!

Александр чуть смутился, но все же ответил:

— Отец, я все понимаю, брак будет политическим, но хочу чтоб девица была благонравна да красива, не хочу медведицу свирепую в постели!

Михаил улыбнулся: — Ну, это можно! А пока терпи — ради Твери, ради нашего дела. Я здесь, чтоб просить у хана тумены. Новгородцы своевольничают, а Даниловичи, эти московские псы, лезут на великокняжеский стол, будто он их по праву, но потеряли они его, ведь отец их не был великим князем.

Александр нахмурился, в его глазах мелькнула тревога.

— Слыхал я, отец, что в Новгороде болтают, будто вы колдовством их стращаете. Мол, дракона какого-то накликали, да армию чертей.

Князь Михаил расхохотался.

— Новгородские сороки! — бросил он, отсмеявшись. — Пусть треплются. Их россказни — что ветер в поле. Главное — Новгород взять под руку. А колдовство… — он усмехнулся. — Это их страх говорит, не нами сотворено сие.

Александр помялся, но всё же спросил:

— А что Дима? Почему он тверские полки от Нижнего Новгорода и Костромы повернул? Москвичи там всё захватили.

Лицо князя Михаила потемнело, он стиснул кулаки.

— Дела митрополита Пётра, будь он неладен, — прорычал он. — Убедил твоего брата, а тот, не посмел перечить. Пётр — подручник Даниловичей, мало ему было обвинения в прошлом году на Переяславском соборе в симонии и продажности. Я еще до размолвки с Новгородом, вместе с новгородским архиепископом отправил в Царь-град монахов с сим вопросом к патриарху веры православной. Даром не пройдёт что ему, что Даниловичам, клянусь.

Они сидели в горнице, за обедом. Александр, смакуя привезенные с Твери угощения, спросил:

— Отец, зачем нам Новгород так важен? У нас Владимирский и Тверской столы, прочие княжества под рукой. Чего ещё?

Михаил выпрямился, его глаза загорелись.

— Новгород — это сердце Руси, сын. Деньги там, сила там. Кто княжит в Новгороде, тот всю Русь собирает – так было со времен князей Владимира и Ярослава Мудрого. Вспомни Андрея Боголюбского — пять великих княжеств под ним было, Киев он с ними взял все за один день, но пойдя на Новгород, войска сих княжеств у Новгорода и полегли, а затем и Андрей Боголюбский был убит своими же ближниками, думаю по новгородскому слову, и на новгородское серебро. И сейчас, когда Тверь и Москва —всего лишь осколки былого, новгородский стол еще более важен. Москвичи смуту сеют, но их можно сломить — властью по праву и серебром. Власть у нас есть, а деньги… деньги мы возьмем в Новгороде. Потому я иду на них. Затворил им пути, хлеб перекрыл, пусть голодают. А потом с татарскими туменами подойду — и примут меня на княжение.

Александр кивнул, но в его взгляде мелькнула тревога.

— Здесь, в Сарае, тоже неспокойно, — сказал он. — Слухи ходят, да я и сам вижу, стоя в страже, что Тохта скоро помрёт. А у него только два сына, малолетки. По законам Чингисхана, ханом должен стать взрослый багатур. И все чингизиды уже точат мечи.

Михаил улыбнулся.

— Ты молодец, сын. Видишь, как власть работает. Кстати, о мечах. — Он вытащил из-под лавки свёрток, развернул его, и в руках блеснул булатный меч в ножнах, украшенных серебряной чеканкой. — К именинам твоим. Лучший кузнец Твери ковал несколько недель. Носи с честью.

Александр взял меч, его пальцы дрожали от восторга. Он вынул клинок, и лезвие сверкнуло, отражая свет факелов.

— Спасибо, отец, — выдохнул он. — Я не подведу.

Глава 8.2

Через несколько дней Ставр вновь явился к Толую, вскоре отправлять нового гонца в Новгород с отчетом, а потому он хотел его сделать как можно подробным. Даруга сидел в своём кабинете, заваленном свитками и счётами, и выглядел так, будто не спал несколько дней.

— Опять ты, новгородец, — буркнул он, но в голосе сквозила усталость, а не раздражение. — Что на этот раз? Ещё одно пророчество?

Ставр усмехнулся, усаживаясь напротив. — Пророчества оставим. Я по другому делу. Новгородские лодейные караваны уже прибыли, но есть ещё вопросы. — Он понизил голос. — Слыхал, Кадак с баскаком Кавгадыем замышляют что–то. Не знаешь, что?

Толуй нахмурился, постучал пальцами по столу. Его взгляд скользнул к двери, будто проверяя, не подслушивают ли.

— Кадак — хитрый лис, — наконец сказал он. — А ты, Ставр, влез в эту паутину по самые уши. Узбек, говоришь, хан? Может, и так, да только не один он хочет взять власть.

Толуй вкратце поведал свежие вести из дворца, смутные слухи про новый военный поход. Куда? Никто пока не знает. Да Кадаку это и не важно, ему позарез нужно убрать все ордынские тумены из столицы, чтоб его замысел удался.

Ставр кивнул, запоминая каждое слово. Толуй, хоть и был даругой, знал больше, чем говорил, и его намёки стоили дороже серебра. Они ещё немного потолковали о пошлинах, о ценах на меха и немецкие ткани, но Ставр чувствовал, что Толуй чего–то недоговаривает. Попрощавшись, он вышел в ханский сад, где вечерний воздух был пропитан ароматом роз, а мысли его кружились вокруг слов даруги. Он решил сократить путь, пройдя по темным лужайкам и посидеть в беседке.

Он думал о Новгороде, о Ярике, о том, как удержать равновесие в этом котле интриг, когда вдруг услышал приглушённые голоса. Шагнув за густой куст шиповника, он замер: в беседке, укрытой виноградными лозами, стояли двое — Узбек и Баялун–хатун, жена хана Тохты. Баялун, точнее греческая принцесса Мария, была ослепительной девушкой. Её тёмные волосы, уложенные в сложную косу, сияли в свете луны, а пронзительные глаза гречанки, смотрели на Узбека с такой нежностью, что Ставр невольно почувствовал себя чужаком, подглядывающим за чем–то запретным. Узбек держал её руку, его голос был тих, но полон силы.

— Я защищу тебя, Баялун, — говорил он, наклоняясь ближе. — И твоего сына, Исана. Смута близко, но я не дам Кадаку или другим псам трон. Ты будешь со мной, как моя жена, по законам ислама. Мы построим новую Орду — сильную, справедливую.

Баялун улыбнулась, её пальцы скользнули по щеке Узбека.

— Ты смел, мой лев, — прошептала она. — А Тохта… он слабеет с каждым днём, сегодня уже ничего не ел и не пил, лишь кивал этому мерзкому Кадаку. Но осторожность не помешает. Кадак следит, его люди повсюду, и я боюсь каждой нашей встречи, несмотря на все мое желание вновь увидеть тебя.

Узбек прижал Баялун к себе и поцеловал, а Ставр же, затаив дыхание, отступил назад, стараясь не шуметь. Его сердце колотилось, а мысли путались. Баялун–хатун, опора христианства в Орде, в тайной связи с Узбеком? И этот разговор о браке по исламским законам? Это был удар грома. Если христиане узнают, что их главная союзница во дворце, готова предать их ради любви и власти, весь их заговор рухнет, как глиняная стена под ливнем.

Ставр, не теряя времени, направился к подворью епископа Измаила. Но, к его досаде, стража у ворот сообщила, что святой отец уехал в греческий монастырь к Тмутаракани, или Таматархе на греческий манер и вернётся нескоро. Ставр выругался про себя — время утекало, как песок.

Тем временем Узбек, окрылённый пророчеством и своей растущей славой, начал терять осторожность. Его друг и союзник Кутлуг–Тимур старался удержать его от необдуманных действий, но отправился за войском в родной Хорезм. Убеждал он уехать и Узбека, но тот отказался, решив что вожделенный трон близок, пророчество ведь не может врать, да? К тому же он увлекся романом с Баялун, и не хотел, чтоб та посчитала его трусом, сбежавшим от грядущих потрясений.

Самонадеянность сыграла злую шутку с Узбеком: в одном из залов дворца он затеял ссору с Тук–Тимуром, своим двоюродным братом. Тук–Тимур, чингизид и властитель Крымского улуса, горячий, как степной пожар, и сам метивший на трон, не стерпел дерзости. Слово за слово, и их спор перерос в яростную схватку меж ними и их людьми. Клинки сверкнули, стража кинулась разнимать, но зал уже гудел от криков.

Кадак, беклярбек, и Кавгадый, главный баскак на Руси, в это время вели переговоры с Михаилом Тверским. Тверской князь, умело играя на обидах, и алчности, убедил их, что Новгород и князья Даниловичи — угроза Орде. Кадак и Кавгадый до этого благоволили Даниловичам, выдав тем ярлыки на несколько княжеств. Однако Кадак, чьё влияние росло с каждым днём слабости Тохты, увидел в этом шанс завершить свой госпереворот. Но ссора Узбека и Тук–Тимура прервала его.

Кадак, ворвавшись в зал, где братья всё ещё обменивались ударами, рявкнул:

— Хватит! Обоих взять!

Ханская стража, верная беклярбеку, скрутила Узбека, окруженного лишь малым числом сторонников, но многочисленные охранники Тук–Тимура принялись отбиваться от ханской стражи, отступая из дворца. Тук–Тимур, отошедший к вратам же, воскликнул:

— Да будет мир меж нами! Не я первый начал, но я первый вкладываю меч в ножны, и уезжаю из Сарая!

Кадак не желая ссориться на пустом месте с могущественным чингизидом, лишь отдал приказ ханским стражникам выпустить того из дворца.

Узбек, спутанный арканами, багровый от ярости, выкрикивал угрозы, но Кадак лишь ухмылялся, уверенный в своей силе и отправил того в темницу.

Через несколько дней Ставр наконец добрался до епископа Измаила. Святой отец, встретил его в своей келье при храме. Комната была скромной: иконы в углу, лампада, стол с вощёными дощечками–триптихами. Измаил, с выслушал Ставра молча, лишь изредка кивая.

— Мария , Мария, ох уж эти греческие царевны, каждая словно взялась подражать Елене Троянской… — молвил он, когда Ставр закончил. — Это предательство. Она — наша надежда, опора христиан в Орде. Если она с ним. — Он осёкся, сжал кулаки. — И пророчество из Новгорода, о хане Узбеке, это многое меняет.

Ставр кивнул, чувствуя, как тяжесть на плечах становится неподъёмной.

— Что делать, отче? Если христиане узнают, всё рухнет. Баян не выступит в одиночку.

Измаил поднялся, прошёлся по келье, его ряса шелестела по каменному полу.

— Надо остановить Кадака, — сказал он наконец. — Но как? Кадак силён, а Тохта… — Он замолчал, будто не решаясь продолжить. В этот момент послышался топот, в келью влетел Оглобля, запыхавшийся, с горящими глазами.

— Ставр! — выпалил он. — Кадак от имени Тохты поход объявил! Тумены собирает, на север идут — на Новгород и Москву!

Ставр побледнел. Он с Измаилом бросились в русский квартал. Улицы гудели от слухов, народ сбивался в кучки, шепчась о надвигающейся войне. Ставр, стиснув зубы, понимал: если тумены пойдут на Новгород, его город может не устоять. Блокада, грядущий голод, а теперь ещё и татарская рать — это конец. Он решился на отчаянный шаг.

— Надо остановить Кадака, — сказал он Измаилу, когда они остались наедине в его доме. — И Тохту. Если их убрать, будут выборы нового хана, а вы сами знаете – новым ханом будет Узбек, пора исполнить пророчество самому!

Измаил посмотрел на него, как на безумца.

— Убить хана? Это безумие, Ставр. Ты погубишь себя, а то и всех нас.

— А что ещё делать? — рявкнул Ставр. — Ждать, пока Новгород в пепел обратят, а здесь всех перережут?

Измаил покачал головой, но все–же подсказал кое–что: слабости и потайные ходы в обороне дворца, который когда–то строили русские пленники, и знания, о которых, собирал епископ – так, на всякий случай, вроде своего собственного госпереворота.

Ставр собрал своих воев. На зов откликнулись Акинфий и Оглобля. Никифор, молча кивнул, его сыновья — Патрикей и двое других — встали рядом. Ещё пару десятков воев Никифора, закалённые в дальних походах, вызвались без лишних слов. Они знали, что идут на смерть, но в их глазах горела решимость отомстить ордынцам за порушенные жизни и семьи.

Ночью, когда Сарай затих, а факелы в городе горели реже, они прокрались к ханскому дворцу, точно тени. Никифор подал знак нескольким своим воям, и те, с головы до пят, укутанные в материю, сливавшуюся с цветом стены, аки ящерки малые, юрко начали взбираться по стене, держась в тени. Вскоре со стены спустились веревки.

Никифор и его люди, обученные хитростям Востока, двигались бесшумно, как кошки. Их доспехи, непривычные для Руси, не звенели, а самострелы, заряженные короткими болтами, были готовы к бою.

Ставр, сжимая саблю, чувствовал, как сердце колотится в груди. На стене, лежали мертвые ханские стражники.

Потайной ход, о котором шепнул епископ Измаил, вывел их к главным залам, где гудели голоса. Они искали Кадака и Тохту, но дворец, точно лабиринт, путал их, кидая из одного коридора в другой.

В одном из залов, Ставр наконец увидел Тохту. Хан, бледный, как полотно, но с искрой жизни в глазах, сидел на подушках, окружённый стражей. Перед ним, скованный, стоял Узбек, его лицо пылало гневом. Кадак, беклярбек, с камчой в руке, стоял подбоченившись рядом.

— Я решаю, что Узбек должен быть наказан! Великий хан, зря вы воздали почести сему юнцу!

— Не тебе, песье отродье, решать судьбу потомка Чингизхана! – плюнул Узбек.

Ссора между ними заполыхала, как степной пожар.

— Ты… предал меня, Кадак! — внезапно прохрипел Тохта, молчавший до этого, его голос дрожал от слабости. — Ты травил меня, пёс, с твоими лекарями и их зельями! Стража!

Но стража, верная беклярбеку, стояла недвижно, точно каменные идолы. Кадак оскалился.

— Ты слаб, Тохта! — рявкнул он. — Орда гибнет под твоей рукой, а я её спасу!

Ставр, затаившись за колонной, сжал рукоять сабли, готовый броситься в бой. Его люди подходили из бокового прохода, накапливаясь для финального удара. Но в этот миг дворец содрогнулся от нового шума. Через распахнутые кем–то ворота дворца, точно буря, ворвалась конница эмира Кутлуг–Тимура.

Эмир получил письмо от Баялун–хатун, и вернулся с полпути, чтобы выручить друга, скакал во главе своих воев размахивая саблей, а глаза горели яростью.

Кадак, объятый ужасом, заорал:

— Убить Узбека! Сейчас же!

Стражники, верные беклярбеку, кинулись к пленнику. Один из них, с кинжалом в руке, полоснул Узбека по горлу, и тот, захрипев, рухнул на мраморный пол, заливая его кровью. Кадак, не теряя времени, бросился к Тохте. Его сабля, сверкнула над ханом, и через мгновение Тохта обмяк, его глаза остекленели. Кадак, отбросив тело пинком тело, самодовольно потёр руки, будто стряхивая пыль.

— Вызвать всех мурз на курултай! — гаркнул он. — Выбить Кутлуг–Тимура из дворца! Всем сказать: Узбек и Кутлуг–Тимур убили хана! Измена!

Но его голос дрогнул, когда он понял, что стражи во дворце поубавилось. Ставр и его люди, хорошо постарались и вырезали добрую часть ханских стражников в дворцовых переходах. Кадак, почуяв неладное, рванул к боковому выходу, окружённый воинами.

Ставр скрипнул зубами — они опоздали самую малость! Пробиться к Кадаку через толпу стражников и дворцовой челяди не вышло, хоть они и рубились, как черти. Самострелы Никифора и его людей, плевались болтами, выбивая врагов, но толпа росла, точно река в половодье. Акинфий и Оглобля с частью отряда, прикрывая отход, орудовали копьями, сдерживая всадников, скакавших прям по мраморным коридорам дворца

Чтобы не попасть под удар конницы, Ставр и его люди накинули поверх доспехов женские покрывала и балахоны, стащенные в дворцовых покоях, и смешались с толпой, хлынувшей из дворца под натиском конницы Кутлуг–Тимура.

Вырвавшись за стены, Ставр, задыхаясь от беспрерывного боя и побега, разделился с Никифором и его воями, которые растворились в тёмных улочках, уводя за собой погоню. Сам он, матерясь так, что даже кони шарахались, помчался к дворцу княжича Давида. Ворвавшись внутрь, он застал юношу в окружении ярославских воев, уже облачённых в кольчуги и с мечами наголо.

— Давид, время уходит! — рявкнул Ставр, хватая княжича за плечо. — К русскому кварталу, быстро! И епископа Измаила надо забрать!

Давид кивнул, хоть и не до конца понимал, во что вляпался. Его отряд двинулся за Ставром.

Ставр и Давид с воями ворвались в подворье епископа Измаила. Святой отец, стоял у иконы, шепча молитву. Увидев Ставра, он перекрестился.

— Что сотворили мы, сын мой? — спросил он, дрожащим голосом.

— Смута, отче! — выпалил Ставр. — Тохта мёртв, Узбек тоже. Кадак бежал, над городом и страною нет власти. Надо уходить, пока нас не порубили!

Измаил, стиснув нагрудный крест, кивнул.

Они вывели епископа, окружив его, точно щитом, и двинулись к русскому кварталу. Они пробирались через узкие улочки Сарая, где уже царил хаос: люди метались, не то обороняя дома, не то готовясь их грабить. Женщины кричали, уводя детей, татары седлали коней, а по воздуху летели искры от факелов. Колокола храма в центре города ударили в набат, их гул, точно предвестие бури, разнёсся над Сараем.

Добравшись до своего дома в русском квартале, Ставр взобрался на плоскую крышу. Оттуда открывался вид на ханский дворец: языки пламени лизали его стены, чёрный дым клубился к звёздам, а над городом раздавались крики, разбойничий свист и ржание коней, сливаясь в дикий хор. Неизвестные всадники с факелами и саблями неслись к центру города, их тени мелькали в отблесках начавшихся в городе пожаров.

Ставр стиснул кулаки, глядя на этот хаос. Он хотел спасти Новгород, затем остановить Кадака, но вместо этого поджёг Орду. Первая же попытка обратить знания из будущего себе на пользу обернулись не просчитываемыми изменениями.

Слова Петра Синицы, главы тайной службы Новгорода, эхом звучали в голове: «Перехитришь себя же, Ставр». И вот сбылось. Гнев, досада и страх неизвестности мешались в груди, Ставр теперь только понял, что погнался за двумя зайцами. Но отступать было некуда — сейчас надо было думать, как поступить дальше.

Сарай и вся Золотая Орда всполохнули в одночасье. Великая замятня началась.